/
Автор: Бессмертный Ю.Л. Бойцов М.А.
Теги: всемирная история философия история историческая память поведение человека
ISBN: 5-94282-057-0
Год: 2002
Текст
У нас свой взгляд на историю.
Он различает в ней не столько общее, сколько индивидуальное.
Не столько массовое, сколько уникальное.
Не столько типичное, сколько особенное.
Не столько необходимое, сколько случайное.
Не столько привычное, сколько неожиданное.
Не столько описываемое историком, сколько создаваемое им.
Взгляните на историю вместе с нами.
Российская академия наук
Институт всеобщей истории
Russian Academy of Science
Institute of General History
CASUS
2002
The individual and unique in history
Нс I i ted by
Yu. L. Bessmertny
and M. A. Boitsov
Managing editor
О. 1. Togoeva
Moscow
2002
КАЗУС
2002
Индивидуальное и уникальное
в истории
Под редакцией
Ю. Л. Бессмертного
и М. А. Бойцова
Ответственный секретарь
О. И. Тогоева
Москва
2002
ББК 63.3(0)
К14
Издание осуществлено при поддержке Российского гуманитарного научного
фонда (грант N° 01-01-16041)
Казус 2002. Индивидуальное и уникальное в истории. Вып. 4 / Под
К14 ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. — М.: ОГИ, 2002. — 368 с.
ISBN 5-94282-057-0
Новый «Казус» продолжает разговор об отдельном, «частном» человеке в ис¬
тории. На этот раз — о его счастье и несчастье, его радости и боли, его любви и не¬
нависти. В первой части альманаха эта тема рассмотрена на материале Древней
Греции, Древней Руси, Франции и Германии эпохи средневековья, России
XVIII-XIX веков. Второй и третий разделы альманаха, обращаясь к проблеме
индивидуального и уникального, ставят перед читателями новые и неожидан¬
ные вопросы. При каких условиях давний обычай превращается в казус? Как
заурядная ссора переходит в конфликт государственного масштаба? Каким
образом исторический персонаж вмешивается в жизнь историка, заставляя пи¬
сать о себе? Где проходит грань между заурядной биографией героя и неожи¬
данным поворотом его судьбы? Завершает альманах теоретический раздел.
Проблема исторической памяти, уникальность и неоднозначность «опыта про¬
шлого», наша способность понять и описать его — таковы вопросы, волнующие
авторов «Казуса 2002».
ББК 63.3(0)
ISBN 5-94282-057-0
© Коллектив авторов, 2001
© Российская академия наук. 2001
© ОГИ, оформление, 2001
С нами больше нет Юрия Львовича...
Когда он собрался в больницу, мы прощались с ним как-то бегло
и легкомысленно: подумаешь, какая-то хворь — да мало ли их у каж¬
дого... И хотя он иногда все же напоминал нам о своем немалом воз¬
расте, мы не хотели воспринимать его слова всерьез: время, каза¬
лось, не обладало властью над этим человеком. Жизнь в нем била
через край, так что самым молодым из нас нелегко было за ним уг¬
наться — и когда он куда-нибудь стремительно шагал, и когда вы¬
ступал перед публикой, а главное — когда он рассуждал и спорил.
Он увлекался новыми замыслами и новыми людьми с энтузиазмом
воистину юношеским. Его способность загораться казалась с высо¬
ты нашей «жизненной умудренности» порой просто ребяческой.
Мы старались остудить его пыл, трезво перечисляя препятствия на
пути воплощения его планов. А он верил в очередную свою необыч¬
ную идею — и, вопреки разумно-скептическим прогнозам, все полу¬
чалось на удивление здорово.
Однажды между делом он вдруг сказал: «А не попробовать ли нам
издавать журнал об особом, неповторимом и случайном в истории?
Вот и название есть — „Казус". Что вы об этом думаете?» В ту мину¬
ту и родился этот альманах, хотя мы тогда не заметили его рожде¬
ния, разумно сочтя, что еще неизвестно, доведется ли подержать
в руках хоть один его выпуск...
С Ю. Л. всегда было просто — он отличался предельной честнос¬
тью и щепетильностью в большом и малом, он судил о людях по их
делам, а не по чужим сплетням, он горой стоял за своих. С ним все¬
гда было тяжело, потому что он требовал многого не только от себя,
но и от каждого, кто оказывался рядом.
Он все всегда помнил. Его пухлый черный ежедневник был по¬
хож на книгу судеб — там было записано все и про всех, и когда он
раскрывался, трепет охватывал слабые души: невыполненные
просьбы и задания Ю. Л. жгли, как неискупленные грехи. Над по¬
винными головами не гремели громы и не сверкали карающие мол¬
нии, но на лице Ю. Л. столь явно выражалось огорчение от ненадеж¬
ности соратников, что этого бывало достаточно для пробуждения
в сердцах искреннего раскаяния и желания начать-таки новую, пра¬
ведную жизнь... Он умел требовать от людей, но делал это в какой-
то особой располагающей манере: человек, к которому он обращал¬
ся, и сам не замечал, как оказывался прочно и безвозвратно втянут
в очередной невероятный проект Ю. Л., и только спустя какое-то
время с удивлением ловил себя на том, что всерьез боится не выпол¬
нить непонятно когда и как принятые обязательства.
Сам Ю. Л. трудился неустанно — не ради хлеба насущного, не из
чувства долга, не из тщеславия, не по выработавшейся годами изну¬
рительной привычке, но из искреннего и неуемного, совершенно
бескорыстного любопытства. Его не интересовали тараканьи бега за
званиями, титулами и прочими академическими лычками — ему
просто совершенно необходимо было понять нечто очень важное:
хоть немного разобраться в том, как устроена жизнь человеческая
и зачем она кем-то придумана.
Это был человек мудрый, но, вопреки Екклезиасту, при этом еще
и очень веселый. Он был настоящий...
Содержание
От редакции
9
Contents
From the Editorial Board
9
О счастье и несчастье
во все времена
Happiness and Unhappiness
from the beginning of the Time
Ю. Л. Бессмертный
Заметки о счастье
и несчастье
13
Yu. L. Bessmertny
On the Happiness
and the unhappiness
13
И. С. Свенцицкая
Счастье и горе
у древних греков
16
I. S. Sventzitzkaya
Happiness and Grief
of Ancient Greeks
16
П. Ш. Габдрахманов
Имя и счастье
в средневековой Фландрии
26
P. Sh. Gabdrakhmanov
Name and Happiness
in Mediaeval Flanders
26
£. £. Савицкий
Народная культура
и размышляющие крестьяне
(Реплика в дискуссии по статье
£. £. Savitsky
Folk Culture and
Intellectual Peasants
Notes on the article
П. Ш. Габдрахманова)
45
of P. Sh. Gabdrakhmanov
45
Ю. Л. Бессмертный
Странное счастье рыцаря
53
Yu. L. Bessmertny
A Strange Happiness of a Knight 53
М. А. Бойцов
Неутешный вдовец,
или Тяжба со Смертью
73
M. A. Boitsov
Inconsolable Widower,
or Lawsuit with Death
73
И. Н. Данилевский
Холопское счастье
Даниила Заточника
94
I. N. Danilevsky
The Slave’s Happiness
of Daniel Zatochnik
94
О. £. Кошелева
Ракурсы «щастья»
в России XVII-XVIII веков
108
0. £. Kosheleva
Perspectives on Happiness
in 17-18 c. Russia
108
А. И. Куприянов
«Не знатность нас
счастливыми творит...»
118
A. I. Kupriyanov
«It’s not an eminence which
makes us happy...»
118
О беспокойных подданных The Revolting Subjects
и обеспокоенных властях and the Worried Authorities
M. А. Бойцов
М. A. Boitsov
Ограбление мертвых
The Dead Rulers’ Despoliation
государей как
всеобщее увлечение
137
as a General Craze
137
Л. А. Пименова
L. A. Pimenova
О том, как поссорились
The Story of a Quarrel l>etwcen
его светлость герцог л'Эпоийон
Monseigneur the Duke d’Aiguillon
с мессиром Лашалоте
202
and Messire La Chalotais
202
А. В. Аптощепко
A. V. Antoschenko
История одной
The History of One Professor
профессорской отставки
234
Resignation
234
О людях,
People Squeezing into History
попадающих в истории
А/. Л. Абрамсон
M. L. Abramson
Четыре истории,
The Stories of Four
рассказанные
Florentine
флорентийскими купцами
о самих себе
275
Merchant-Writers
275
0. Е. Кошелева
0. E. Kosheleva
Один из Иванов в эпоху Петра
One of the Ivans’
(опыт персональной
истории)
305
from Petrine Epoch
305
Об исторической памяти
The Historical Memory
0. В. Гавришина
0. V. Gavrishina
«Опыт прошлого»: понятие
«Historical experience»: Towards
«уникальное»
the Definition of «the Unique»
в современной теории
in Contemporary Historical
истории
329
Theory
329
Summaries
351
Summaries
351
От редакции
О счастье мечтает каждый, и каждый желает отвратить от себя бе¬
ду. Однако у авторов нового — уже четвертого — выпуска нашего
альманаха их мечты и опасения приняли не вполне обычный вид —
выступлений на конференции о «счастье и несчастье в прошлом»,
состоявшейся в Институте всеобщей истории РАН. «Что за тема для
научного собрания?» — с недоумением пожимали плечами некото¬
рые весьма достойные коллеги. — «Стоит ли заниматься столь ту¬
манными грезами наших предков? Да и дано ли нам проникнуть
в материю до такой степени субтильную и эфемерную?»
Издатели «Казуса» искренне надеются при помощи статей перво¬
го раздела альманаха — сладких плодов той самой конференции —
убедить читателя по крайней мере в одном: переживание людьми
прошлого минут счастья и несчастья — достойный предмет внима¬
ния историка. Однако предмет сей, действительно, весьма непрост
для изучения — и осознание этой сложности — тоже плод состояв¬
шегося обсуждения, хотя плод скорее кислый. Похоже, что при опи¬
сании своих и чужих чувств человек еще больше зависит от «куль¬
турных клише», чем при рассказе о своих и чужих поступках.
Оттого-то так сложно оказалось для нас пробиваться к индивидуаль-
От редакции
ним переживаниям людей минувших эпох, оттого-то разговор по¬
стоянно соскальзывал на общепринятые в ту или иную пору пред¬
ставления о счастье и беде. «Споры о счастье» в стенах ИВИ вновь
отчетливо показали: нам сложно «рассмотреть» человека прошлого
без его любезной помощи. Он должен сделать хоть один шаг нам
навстречу и хоть в чем-то выйти за пределы существующей в его
время нормы — в поступке, слове или хотя бы в жесте. Впрочем, чи¬
татель наверняка сделает и собственные (возможно, совсем иные?)
выводы из этих статей.
Второй раздел посвящен власти — теме благодарной и неисчер¬
паемой, к которой мы еще, наверное, не раз вернемся. Здесь она
обернулась довольно неожиданной (даже для нас самих) стороной
и вдруг приблизилась к нашему первому большому сюжету —
о счастье, или, вернее, о несчастье. «Что за несчастье — править
такими людьми!» — веками вздыхали правители по всему свету.
Действительно, подданные, о которых пойдет у нас речь, таковы,
что поневоле посочувствуешь властям, вынужденным иметь с ни¬
ми дело. Да и о характере самих властей тоже попутно выясняется
много интересного.
Герои третьего раздела — люди тоже беспокойные и власть иму¬
щим не всегда приятные. Оказывается однако, что их главная забота
состоит в конечном счете в том, чтобы попасть в историческое сочи¬
нение. Те, что повоспитаннее и пообразованнее — сами пишут свои
мемуары, а те, что погрубей да характером неистовы — преследуют
историка и через столетия после своей смерти, чтобы заставить-таки
его замолвить за них словечко. Помните, в прошлом выпуске велись
споры о том, не состоит ли основной инстинкт историка в тяге к вос¬
крешению людей минувших эпох? Похоже, «люди прошлого» услы¬
шали нашу дискуссию — они теперь и сами рвутся воскресать, на¬
стырно требуя нашего профессионального вспоможения. Ну что ж,
встань и иди, Иван Алексеев сын Рыбников!
Однако закончим мы на этот раз не опытом успешного апокатас-
тасиса (слово это загадочное читателю опять-таки из прошлого вы¬
пуска хорошо известно), а теоретическим разделом, в котором речь
пойдет, как всегда, о вечном — о смысле исторического творчества.
к
О
счастье
и
несчастье
во все времена
Ю. Л. Бессмертный
ЗАМЕТКИ О СЧАСТЬЕ И НЕСЧАСТЬЕ
Один из неизбежных вопросов, встающих при обсуждении этой
темы, — что именно является главным ее предметом. Иначе гово¬
ря, что именно подразумевается под счастьем и несчастьем.
Я бы предложил использовать на данном этапе обсуждения са¬
мое общее определение: счастье — это психологическое состояние
наибольшего внутреннего удовлетворения человека, состояние,
когда человек испытывает сильнейшие положительные эмоции,
связанные как с самооценкой, так и с оценкой окружающих. (При
этом речь идет, естественно, только о нормальном и здоровом че¬
ловеке; эйфория, связанная с любой психотропной провокацией
экстаза, заведомо исключается из рассмотрения.)
При таком определении нет необходимости «привязывать»
явление счастья к каким бы то ни было строго определенным
словам источника или фигурирующим в нем понятиям. Ведь
слова могут быть высказаны или не высказаны; понятия могут
быть сформулированы или не сформулированы, а сформулиро¬
ванные некогда понятия могут отстоять от привычных нам на
большую или меньшую дистанцию. Важно лишь то, что человек,
находясь в здравом уме и полной памяти, испытывает глубокое
| О счастье и несчастье во все времена
внутреннее удовлетворение и неоспоримые положительные пе¬
реживания.
Проблема исследователя — как именно таковое состояние диа¬
гностировать, как обнаружить его в памятниках прошлого, как по¬
дойти к его осмыслению. Но это уже вопрос методики.
Цель же исследователя при обращении к этому сюжету более или
менее ясна: хотелось бы использовать анализ ощущения счастья
(или несчастья), чтобы узнать, как в разные времена человек пред¬
ставлял себе свои жизненные приоритеты, свои эмоциональные
предпочтения.
Мало того. Используя тексты разных авторов, можно пытаться
уяснить, в чем такие предпочтения и приоритеты совпадают, а в чем
нет. Иначе говоря, можно пытаться искать и групповые, и индиви¬
дуальные интерпретации ощущения счастья, т. е. варианты нестан¬
дартных подходов внутри каждой социокультурной группы. Ведь
критерии счастья менялись в разные времена и в разных группах.
14 К числу таких критериев люди прошлого могли относить и матери¬
альное благополучие, и нравственную удовлетворенность, и состоя¬
ние эмоционального экстаза — восторга или радости. Возможны
также любые комбинации этих критериев и, естественно, разные ва¬
рианты их конкретного наполнения.
Изменчивость этих критериев счастья, с одной стороны, затруд¬
няет анализ, но с другой — она же позволяет уяснять различия меж¬
ду разными социокультурными группами и разными индивидами
в их составе. Выбор критериев счастья людьми прошлого оказыва¬
ется в этом смысле важнейшим индикатором жизненных приорите¬
тов и эмоциональных предпочтений.
В самом деле. Разве не поучительно уяснить, достаточно ли для
счастья того или иного человека простой сытости, или же ему необ¬
ходимо еще и ощущение чистой совести? Не менее важно понять,
всегда ли и все ли люди знали в том или ином обществе счастье как
эмоциональный восторг, или же существовали (и существуют)
социокультурные группы, обреченные видеть счастье лишь в воз¬
можности материального благополучия, лишь в возможности вы¬
живания? Когда, где и при каких обстоятельствах рождается спо-
собность человека пожертвовать сытой жизнью ради мятежного
или же мгновенного счастья любви, счастья творческого наслажде¬
ния, счастья самореализации?
Отправляясь от форм переживания и истолкования счастья,
можно, следовательно, уяснить глубинные мотивы и обыденного,
и экстраординарного поведения индивида. Изучение переживаний
счастья превращается в метод исторического познания.
Заметки о счастье и несчастье
И. С. Свснцицкая
СЧАСТЬЕ И ГОРЕ У ДРЕВНИХ ГРЕКОВ
Представления эллинов о счастье — eutychia (буквально — доб¬
рая судьба, удача) и eudaimonia (благополучие) — имеют глубокие
религиозные корни. Слово «судьба» — tyche — означает также акт
божества, a «daimon» — божественную силу, определяющую назна¬
чение человека.
Олимпийская религия не была догматической, мифы о богах су¬
ществовали во многих вариантах, они не систематизировались. Гре¬
ческие писатели, поэты, ораторы, в изложении которых мы знаем
эти мифы, отбирали и пересказывали их, начиная с Гомера, как пра¬
вило, в дидактических, а иногда и в политических целях. Поэтому
нам приходится, по существу, анализировать не столько первона¬
чальные представления, отраженные в мифах, сколько интерпрета¬
цию мифов и легенд. Однако именно интерпретация отражает вос¬
приятие как самого автора, так и его читателей (слушателей,
зрителей), которым то или иное произведение было адресовано.
Можно полагать, что греки — во всяком случае, в архаический пе¬
риод — верили в предопределенность судьбы как для людей, так
и для богов, хотя последние, согласно некоторым мифам, могли ее
избежать (так, по одному из вариантов мифа о Прометее, последний
знал тайну о том, что Зевс погибнет в случае, если женится на Фе¬
тиде. Узнав эту тайну, Зевс устроил свадьбу Фетиды со смертным
Пелеем — и тем самым спасся от гибели).
В архаический период сложилось и представление о недостижи¬
мом идеале счастья, который был навеян мифологическими образами
жизни богов там, где нет ни ветров, ни зимы (Одиссея, VI, 41-46), где
боги не знают ни горя, ни трудов, ни болезней, ни мук, — как об этом
сказано у Гесиода («Работы и Дни», 112 сл.) и Пиндара («Пифийская
ода», X, 41 сл.). Такова жизнь и на островах блаженных, где обитают
герои, и такой она была у людей в давно прошедшем Золотом веке1.
Это типичное фольклорное представление об идеальной природной
среде, об отсутствии тяжелого труда, свойственное и другим народам
древности2. Но основная масса греков не питала надежды попасть
в мир богов, эллины были ориентированы на жизнь на земле3. В по¬
лисе классического времени восхваления блаженной жизни в покое
стали, по существу, литературно-художественной формой, столь же
не определявшей нормы существования греков, как и вера в неизбеж- 17
ность Судьбы. В повседневной деятельности граждане эллинских по¬
лисов активно боролись за свои права, защищали родину от полчищ
персов и своеобразным образом торговались с оракулами, выпраши¬
вая у них возможно более благоприятные предсказания. Что действи¬
тельно вызывало у них суеверный страх, так это нарушение опреде¬
ленного равновесия между счастьем и несчастьем в жизни людей:
постоянное везение может привести к трагическому концу. Наиболее
последовательно это выражено в легенде о перстне Поликрата — ис¬
ключительно удачливого правителя острова Самос, который, чтобы
понести хоть какой-нибудь урон, бросил в море драгоценный пер¬
стень, а тот вернулся к нему в желудке пойманной рыбы. Конец жиз¬
ни Поликрата был ужасен — его хитростью заманил к себе персид¬
ский сатрап и подверг такой страшной казни, что Геродот, как он сам
признался, даже нс решился описать ее (III, 125).
В то же время эллины верили, что боги могут вмешиваться
в жизнь человека — и не всегда с добрыми намерениями. Греки счи¬
тали своих богов ревнивыми и завистливыми — это отражено в сло¬
вах Солона у Геродота: «Всякое божество завистливо и вызывает
2 К.и\т 2<Н>2
Счастье и горе у древних греков |
О счастье и несчастье во все времена
18
у людей тревоги» (1,32). Такие боги не любили выдающихся и удач¬
ливых людей, они наказывали тех, кто отличался высокомерием (не
совсем точная передача слова hybris), подобно молнии, которая по¬
ражает самые высокие деревья (сравнение Геродота).
В классический период пережитки этой архаической веры в сочета¬
нии с особенностями социальной психологии основной массы демоса,
ненавидевшего образ жизни аристократии, сформировали идеал счас¬
тья отдельного человека, приближенный к реальной жизни. Основой
этого идеала был принцип, который можно передать греческой пого¬
воркой «Ничего слишком». Насколько важен был этот принцип (во
всяком случае, для афинских граждан), можно судить по словам Эс¬
хина, который говорит в речи против Тимарха в надежде расположить
к себе судей: «Я не нуждаюсь во многом и не хочу большего» (I, 119).
К сожалению, в нашем распоряжении находятся главным образом
литературные источники, которые передают именно нормативную
концепцию и очень редко говорят о переживаниях реальных людей.
Наиболее подробно греческий
идеал счастья классического вре¬
мени описан у Геродота в его рас¬
сказе о Крезе и Солоне. Лидий¬
ский царь Крез славился своим
богатством (через его столицу
Сарды протекала река с золотым
песком). Когда Солон приехал к
нему в гости, Крез показал ему
свои сокровища и спросил, встре¬
чал ли Солон самого счастливого
человека в мире (Крез надеялся,
что Солон назовет его). Солон
ответил, что самым счастливым
человеком был афинянин Тслл:
он был зажиточным, имел сыно¬
вей и внуков и погиб, доблестно
сражаясь за свой город. В качест¬
ве посмертной почести его нохо-
Ггродот
ронили за общественный счет. Следующими Солон назвал двух
юношей, победителей в спортивных играх. Их мать была жрицей
богини Геры. Когда во время общегородского празднества ее нужно
было, согласно ритуалу, привезти на повозке к храму, они впряг¬
лись в повозку вместо быков (быки были далеко в поле) и отвезли
мать. А когда мать попросила богиню наградить их, юноши заснули
в храме богини и больше не проснулись, город же оказал им по¬
смертные почести.
Итак, мы можем сказать, что идеалом счастливой жизни было нали¬
чие семьи, определенной собственности (но не чрезмерного богатства),
служба родному полису, легкая смерть и общественные почести. Такая
жизнь не должна была вызывать зависти богов. Эта концепция была
«мужской» по существу: для любви в ней не было места, и мужчины,
насколько можно судить по выступлениям ораторов, адресованным
достаточно широкой аудитории, не относили любовь к счастью. Так,
софист, учитель красноречия Горгий (конец V в. до н. э.) произнес речь
в защиту Елены, виновницы Троянской войны. Говоря о любви как од- 19
ной из возможных причин бегства Елены с Парисом, он так называет
любовь — «болезней людских лишь страданье, чувств душевных затме¬
ние...», ее нужно не порицать, но считать несчастьем4, и поэтому Елену
нельзя осуждать (правда, в этом случае речь шла о любви внебрачной).
Брачный союз в Греции определялся социальным положением,
богатством, потребностями в рабочих руках (деревенское общест¬
во!): для эмоций здесь вроде бы не было места. Тем не менее глубо¬
кие чувства между супругами могли существовать, хотя они и не
декларировались. Сократ в «Пире» Ксенофонта (VIII, 3) говорит:
«Никерат, как мне говорили, действительно любит свою жену, и она
любит его тоже». Характерно, однако, что Сократ не сам наблюдал
их привязанность, он знал о ней только с чужих слов. В классичес¬
кий период человек, любящий свою жену, не демонстрировал, как
правило, этого публично, хотя в произведениях эллинских писате¬
лей содержатся свидетельства об эмоциональной и сексуальной
привязанности мужей к своим женам. Может быть, еще важнее тот
факт, что похвалу женам можно встретить в эпитафиях на надгро¬
биях, поставленных мужьями своим женам5.
Счастье и горе у древних греков |
CTJ
X
£
<u
CL
CD
<U
О
CD
О
CD
QJ
JQ
Ь
О
а
у
8
О
20
Греческая, главным образом архаическая, концепция романтиче¬
ской любви была гомосексуальной. В поэзии VI — начала V в. до н. э.
мы можем найти выражения ревности, идеализации возлюбленно¬
го, важности ухаживаний и т. п. — все это часто относилось к юно¬
шам (яркий пример — стихи Феогнида, обращенные к мальчику,
которого поэт обвиняет в измене6). Трудно сказать с определеннос¬
тью, выражало ли все это подлинные индивидуальные чувства или
же только было связано с ритуалом пиров и аристократической тра¬
дицией выстраивания отношений внутри мужских групп.
Реальный случай сильного чувства гомосексуального свойства,
о котором мы знаем, — это обстоятельства, приведшие к убийству
Гармодием и Аристогитоном Гиппарха, брата афинского тирана
Гиппия в 514 г. до н. э. Как рассказывает Фукидид (VI, 54-58), Гип¬
парх был убит двумя любовниками из аристократических семей.
Гиппарх хотел соблазнить Гармодия, но был отвергнут. Чтобы ото¬
мстить, он оскорбил сестру Гармодия. В ответ любовники публично
убили Гиппарха и сами были убиты. Для Гармодия убийство было
актом отмщения, но Аристогитон был движим любовью и предан¬
ностью, — я полагаю, таков был идеал поведения для мужчин-лю-
бовников и апофеоз мужской любви. Но к середине V в. ценности
культуры уже не определялись аристократическими нормами и го¬
мосексуальная любовь перестала быть в порядке вещей — прежде
всего для демоса7. Фукидид рисует этот эпизод явно без сочувствия,
хотя в Афинах Гармодию и Аристогитону был воздвигнут памятник
по политическим соображениям — как тираноубийцам.
Новелла Геродота о Солоне и Крезе показывает читателям рацио¬
нальную норму поведения для граждан полиса. Эта норма отражает
принцип разумности, лежавший в основе идеологии полиса, который
английский историк О. Маррей назвал «City of Reason»8. Эмоции,
связанные со счастьем и с горем, можно увидеть в трагедиях класси¬
ческого времени, поскольку греческая трагедия была выражением
гражданского самосознания. Характер сюжетов и тот способ, кото¬
рым эти сюжеты интерпретировались, отражали конфликты между
политическими проблемами и проблемами, связанными с семьей, ре¬
лигией или претензиями индивида. В этих конфликтах видно, какую
ценность для афинян представляли семейные связи. Так, Антигона,
героиня одноименной трагедии Софокла, предала погребению тело
своего брата, невзирая на строжайший запрет царя Креонта, ибо, со¬
гласно греческим верованиям, непогребенное тело не дает возмож¬
ность душе обрести покой в царстве мертвых. Брат Антигоны высту¬
пил против родного города, за что, по мнению царя, и должен быть
наказан даже мертвым — однако древние семейные традиции оказа¬
лись сильнее его приказа. В этой трагедии у Антигоны есть жених, но
любовь в трагедии не играет роли — выполнение долга было нормой,
ради которой Антигона шла на смерть. Характерно, что в трагедии
жители Фив поддерживают Антигону: ведь она действует в соответ¬
ствии с групповыми ценностями, — так, как и следовало согласно
норме (Софокл, по словам Аристотеля в «Поэтике», показывал лю¬
дей такими, какими они должны быть).
Греки не боялись смерти как таковой, ибо смерть для них означа¬
ла отсутствие страданий (и вообще чувств), как об этом говорит ге¬
рой трагедии Еврипида «Алкестида», скорбя о смерти жены: «По- 21
чившая — счастливей, чем муж ее. Что Солнце? Что Аид? Уж
никогда и никакое горе Алкесты не коснется...» (ст. 940). Величай¬
шим несчастьем была для эллинов потеря родных и сородичей —
жизнь в одиночестве. Медея убила не Ясона, предавшего ее, но их
общих сыновей и невесту Ясона, так что тот обречен был жить
в полном одиночестве всю свою жизнь («Больше нет детей, и ты бу¬
дешь страдать [всегда]», — говорит Медея в трагедии Еврипида.
В трагедии Софокла «Терей», дошедшей только во фрагментах, ге¬
рой соблазнил сестру жены, и жена, чтобы наказать мужа, хочет
убить их сына. Креонт после неправой — с точки зрения граждан
Фив — казни Антигоны потерял и сына, и жену, которые покончи¬
ли жизнь самоубийством. Так был он, по существу, наказан за жес¬
токость и пренебрежение групповыми нормами — не смертью, но
одиночеством. И Креонт восклицал: «О смерть, я зову тебя!»
Когда мы говорим о восприятии смерти греками, то следует обра¬
тить внимание на появление эпитафий — надписей над могилами,
а не внутри их — в отличие, например, от Древнего Египта. Эпита¬
фии, как и изображения на памятниках, по существу, были созданы
Счастье и горе у древних греков |
О счастье и несчастье во все времена
для живых как память об умерших, как выражение чувств остав¬
шихся в живых, их горя, их любви. Недаром на надгробных стелах
классического периода часто изображалась сцена прощания живого
с умершим: живые как бы стремились сохранить свою связь с близ¬
ким человеком. Это должно было смягчить их горе.
Было ли «счастье» у женщин связано с какими-то особыми нор¬
мами и эмоциональными переживаниями? В трагедиях Еврипида
и в так называемой новой комедии, возникшей в IV в. до н. э., мож¬
но услышать голоса женщин и узнать об их чувствах (правда, в ин¬
терпретации авторов-мужчин). Для них счастьем была любовь,
а несчастьем — жизнь с нелюбимым мужем. Медея, узнав, что муж
собирается бросить ее, выступает с монологом, описывающим
судьбу женщин: «Да, между тех, кто дышит и кто мыслит, нас,
женщин, нет несчастней. За мужей мы платим — и недешево, а ку¬
пишь — так он тебе хозяин, а не раб... И завиден удел жены, коли
супруг ярмо свое несет покорно. Смерть иначе. Ведь муж, когда
22 очаг ему постыл, на стороне любовью сердце тешит...» (ст. 230-
251). Женщина несчастна, когда муж ее не любит. Однако при всех
тяготах брака замужество было для женщины (во всяком случае,
женщины-гражданки) основной ценностью. В эпитафиях на
смерть девушек говорится как о несчастье в их короткой жизни,
что они не познали брака, причем некоторые из таких эпитафий
были созданы женщинами9. Для женщин любовь представлялась
счастьем более важным, чем богатство. В одном фрагменте коме¬
дии IV в. до н. э. дочь старается убедить своего отца, чтобы тот не
заставлял ее бросить мужа и выйти замуж за другого, более состо¬
ятельного. Она говорит, что нынешний муж для нее — это все, че¬
го она желает. «Мое наслаждение — его наслаждение. И сколько
нужно денег, чтобы они дали мне такое же наслаждение, какое да¬
ет мне мой муж?»10 С ее точки зрения, будет несправедливо, если
она не разделит с ним любую участь, включая бедность.
Я полагаю, что противопоставление богатства счастью стало ти¬
пичным для людей, живших во времена войн и грабежей, столь час¬
тых во второй половине IV в. до н. э. В тот период, когда политиче¬
ская жизнь в греческих государствах зависела от произвола
полководцев, чувства индивида становились все более и более зна¬
чимыми. В комедиях Менандра главная тема — любовь и ревность;
молодые люди любят не только гетер, но и своих жен, а счастливый
конец в подобных комедиях был правилом — и это, конечно, соот¬
ветствовало настроениям аудитории.
Можно полагать, что рядовые граждане в обыденной жизни клас¬
сического периода также ценили прежде всего семью и благососто¬
яние. Во многих посвятительных надписях, адресованных божест¬
вам, посвящение ставится ради сохранения имущества и родных
(oikeioi — дословно те, кто в доме). Правда, формулы таких надпи¬
сей стереотипны и, вероятно, не всегда отражают реальные чувства,
но само складывание подобного стереотипа отражает групповые
представления о ценностях.
В нашем распоряжении есть несколько примеров сильных эмо¬
ций не персонажей трагедий, а реальных людей. Эти эмоции бы¬
ли связаны с опасностью, угрожавшей любимым людям, или же
с утратой любимых. Плутарх говорит в своей биографии Пери¬
кла, что привязанность Перикла
к Аспасии была эротической и что
Перикл очень ее любил. Когда
против Аспасии было возбуждено
судебное преследование по обви¬
нению в непочитании богов, Пе¬
рикл спас ее, проливая — по выра¬
жению Плутарха — потоки слез
перед судьями, — и умолил их-га¬
ки освободить Аснасию. Чтобы
спасти любимую женщину, пер¬
вый человек в афинском прави¬
тельстве пошел на унижение,
упрашивая судей, избранных жре¬
бием из простолюдинов, многие
из которых наверняка испытыва¬
ли удовлетворение, видя его уни¬
жение.
Аспасии
Счастье и горе у древних греков | ?
о.
CD
<3J
О
CD
0>
JD
H
О
я
У
и
о
24
В некоторых надгробных надписях мы можем прочесть о горе мате¬
рей, потерявших своих детей. В одной эпитафии с острова Аморгос,
вырезанной на статуе молодой женщины, сказано, что эта статуя явля¬
ется памятником горю ее матери. Некая Ксеноклея из Пирея умерла
от горя, когда ее сын утонул в море восьми лет от роду (нужно заме¬
тить, что у нее остались дочери). В эпитафии приводится интересная
фраза: «Нет никого, настолько не знавшего страданий, кто бы не посо¬
чувствовал твоей судьбе»11. Может быть, такие сильные эмоции, что
порой приводили к смерти, и не были частым явлением, но сочувст¬
вие, если судить по приведенной фразе, было нормой.
То, что сострадать необходимо, отражено и в трагедиях: у Еври¬
пида в «Геракле» Тесей, помогая Гераклу, говорит: «Делить несчас¬
тье друга не боюсь я» (ст. 1220); в свою очередь Геракл в другой тра¬
гедии Еврипида «Алкестида», тронутый горем друга, спасает
героиню от смерти. Горе и сострадание были эмоционально связаны
и относились прежде всего к событиям в частной жизни человека.
Можно думать, что в греческом полисе V-IV вв. до н. э. группо¬
вой идеал правильной (счастливой) жизни граждан и индивидуаль¬
ные эмоциональные переживания не всегда совпадали, хотя и долж¬
ны были оказывать друг на друга взаимное влияние.
Поведение Перикла по отношению к Аспасии было для своего
времени уникальным. Но в эллинистический период большую по¬
пулярность приобрели любовные новеллы, вроде тех, что основаны
на истории Антиоха, сына царя Сслевка, полюбившего свою маче¬
ху и с согласия отца женившегося на ней, или же история о Гиппар-
хик, ушедшей из дома с философом Кратетом. Обе истории не
были вымышлены: Гиппархия действительно ушла со своим воз¬
любленным и стала философом, а Антиох в честь любимой жены
основал города и побудил греков обожествить ее1'2. В литературе
эти подлинные истории были приукрашены рассказами о страда¬
ниях и усилиях влюбленных (в первом случае — принца Антиоха,
заболевшего от любви, во втором — что особо значимо — самой
Гиппархии, которую уговаривал отступиться от планов бегства да¬
же сам ее возлюбленный). Страдание от любви стало главной те¬
мой эллинистических новелл и стихов.
Сама концепция счастья менялась во времени: в эллинистичес¬
кий и раннеримский периоды она не была уже связана с полисными
ценностями и семейными традициями, как они отражены у Геро¬
дота и в трагедиях. В поэзии авторов-мужчин ценностями провоз¬
глашаются прежде всего любовь (правда, как правило, к гетерам,
которые не столько дарят счастье, сколько мучают капризами и не¬
верностью) и дружба. В женской поэзии любовь — основа счастья
(«Слаще любви ничего. Остальные все радости жизни второстепен¬
ны», — сказано у Носсиды, поэтессы конца IV в. до н. э.13). В фило¬
софии вместо eutychia идеалом становятся apatheia (свобода от
страсти, отсутствие страданий) и ataraksia (невозмутимость, спо¬
койствие). Эта концепция отражает чувства индивида, замкнутого
на самом себе или — точнее — на своей группе, а не гражданина.
1 Как пишет А.-Ж. Фестюжьер: «...Видя,
что земная жизнь человека далека от
блаженства, греки отодвинули счастье
в отдаленные земли или далекие време¬
на» (Фестюжьер А.-Ж. Личная религия
греков. СПб., 2000. С. 39.
2 Например, в царстве Осириса, куда,
согласно верованиям египтян, попадали
оправданные на суде Осириса умершие,
росла пшеница выше человеческого
роста, поля были прорезаны полновод¬
ными каналами.
1 Это видно уже в поэмах Гомера: тень
Ахилла говорит Одиссею, попавшему
в Аид: «Я б на земле предпочел батра¬
ком за ничтожную плату / У бедняка,
мужика безнадельного вечно работать, /
Нежели быть здесь царем мертвецов...»
(Одиссея, XVIII, 489-491).
* Речь в русском переводе приведена
в книге: Ораторы Греции. М., 1985.
5 Lefkowitz М. Women in Greek Myth.
Baltimore, 1986. P. 68.
6Древнегреческая элегия. СПб., 1996.
С. 148-155.
7 Подробный разбор отношения к гомо¬
сексуализму в Древней Греции дан
в книге: Cohen D. Low, Sexuality and So¬
ciety. The Enforcement of Moral in Classi¬
cal Athens. Cambridge, 1998. P. 198-202.
H Murray O. City of Reason // The Greek
City from Homer to Alexander / Ed.
O. Murray and S. Price. Oxford, 1991.
9 Lefkowitz M. R., Fant M. B. Women’s Life in
Greece and Rome. Baltimore, 1992. P. 6-7.
wPageD.L. Selected Papyri III. Cam¬
bridge (Mass.). 1941. P. 185-187.
11 Hansen P. A. Carmina epigraphica grae-
ca. B., 1983. № 586.
vlRoberL. Etudes Anatoliennes. Amster¬
dam, 1970. P. 15.
1 * Древняя греческая элегия. СПб., 1996.
С. 183.
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а).
Счастье и горе у древних греков |
П. Ш. Габдрахманов
ИМЯ И СЧАСТЬЕ
В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ФЛАНДРИИ
Постановка столь новой и необычной для исторической науки
проблемы, как проблема восприятия счастья и несчастья людьми
прошлого, сразу же ставит исследователя перед другой, едва ли ме¬
нее сложной, проблемой поиска адекватных ей источников и мето¬
дик их анализа. Совершенно очевидно, что подавляющее большин¬
ство исторических текстов не содержит вообще никаких прямых
и эксплицитно выраженных представлений людей прошлого о счас¬
тье и несчастье. В них обычно нет ни развернутых рассуждений
о счастье и несчастье, ни даже подробных описаний переживания
чувства счастья и горя, и самих слов «счастье» и «несчастье» в них
вообще найти не удается.
И было бы наивным ожидать от текстов, отражающих повседнев¬
ную деятельность людей — а таких текстов, разумеется, большин¬
ство, — чего-либо иного: ведь обыкновенный человек в обычной
жизни редко задумывается на тему счастья или горя. Это не означа¬
ет, что люди не придают никакого значения счастью или редко
встречаются со злом и переживают чувство горя. Простые (не по со¬
циальному статусу, а по умонастроению) люди, как правило, не уме¬
ют рассуждать о счастье и не слишком любят вспоминать о перене-
сенных ими горестях, но это не значит, что в своей каждодневной
жизни они — пусть и подспудно — не руководствуются собствен¬
ными — пусть не всегда даже самому себе высказанными — пред¬
ставлениями о том, что есть благо, а что есть зло.
Если это так — а это, по-видимому, так оно и есть, — то оказыва¬
ется, что ключ к открытию массовых, равно как и индивидуальных
представлений индивидов о счастье и несчастье, следует искать не
столько в их прямых высказываниях на эту тему, сколько в их по¬
вседневном поведении. И поскольку людям свойственно желание
блага и нежелание зла, конкретный вопрос можно было бы сформу¬
лировать таким образом: что в самом поведении людей прошлого
проявлялось как ими желаемое, а что как нежелаемое. Иными сло¬
вами, что в ходе реализации своих повседневных желаний пережи¬
валось и рассматривалось ими как благо, как ценность, как некий
идеал, к достижению которого следует стремиться, а что как явле¬
ние, не имеющее никакой ценности, либо сугубо как зло, которое
нужно пытаться избегнуть. 27
• Таким образом, проблема представлений о счастье и несчастье
вполне вписывается в проблематику истории чувствований (или пе¬
реживаний) и в проблематику истории желаний (ши ценностных
устремлений), о необходимости разработки которой писал еще Лю¬
сьен Февр1 и которая уже разрабатывается его учениками, в частно¬
сти такими, как Жак Ле Гофф2.
Нетрудно заметить, что предлагаемый «разворот» проблемы рез¬
ко расширяет круг возможных источников, могущих быть привле¬
ченными для ее решения. Действительно, раз любая форма деятель¬
ности человека немыслима без эмоций и влечений, по сути, любой
исторический текст представляется небезнадежным. Даже те, с ко¬
торыми приходится работать мне самому.
Речь идет о различного рода средневековых поименных списках
и описях. Казалось бы, что можно извлечь, например, вот из такого,
плохо сохранившегося и никак не озаглавленного фрагмента доку¬
мента (то ли какой-то чиншевой описи, то ли какого-то счета), отно¬
сящегося, вероятнее всего — по предположению его издателя3, —
к монастырю св. Бавона в Генте и записанного в три колонки каро-
Имя и счастье в средневековой Фландрии |
О счастье н несчастье во все времена
лингским минускулом во второй половине IX в. на форзаце одного
раннесредневекового кодекса4. Данный документ дает всего-то (да
и то лишь частично сохранившийся) перечень имен каких-то людей
с причитавшимися с них (или им) денежными выплатами за (или
вместо) натуральные поставки браги (или нива), сена и т. п.:
1 col.
pro cervisa dr.VI,
pro erba dr.II.
pro cervisa dr.VI,
pro erba dr.I|I|.
[pro cer)visa dr.VI,
pro erba dr.II.
[pro cervis|a dr.VI,
pro erba dr.II.
[pro cervijsa dr.VI,
pro erba dr.II,
[pro cervijsa |dr.]VI,
pro erba dr.II.
pro erba dr.II.
[erjba dr.II.
VI,
pro erba dr.II.
VI,
pro erba dr.II.
VI.
pro erba dr.II.
2 col.
...zio
Uualda
(Jr.IIlI.
Hildliof
dr.IIII.
Uuinemund
sol.I.
Regenfret
dr.XV.
sol.I et dim.
Uuigbertus
sol.V.
Uuigfret
sol.I et dim.
Lantfret
sol.IHI...
Frouuine
... dr...
Richelm
dr.VIll.
Uuigfret
Ansfret
Hunzio
Item Ansfret
Aid rad
Item Ansfrid.
Megenfret
Gildfret
3 col.
...of
d. sol.I et dim.
sol.IIII.
dr.VI.
sol.VI.
sol.IIII.
pro pastura d. sol.XXX.
sol.I.
dr.II.
sol....
candala.
fern...
dr.VI.
Где в этом случайно сохранившемся, неясном по происхождению 29
и по природе, сухом по форме и бедном по содержанию документе
выражены желания и чувства людей раннего средневековья?
В стремлении монахов быть рачительными хозяевами и с помощью
подобных документов навести порядок в своем хозяйстве? Или на
эти чувства и желания намекает раннесредневековый обычай запи¬
вать большим количеством вина, браги или пива не слишком аппе¬
титную и состоявшую в основном из овощной или злаковой похлеб¬
ки, приправленной душистыми травами, луком и чесноком,
повседневную пищу крестьян и монахов того времени5?
Думается, однако, что основная интересующая нас информация
скрыта в именах упоминаемых здесь людей. Именно в них, пожа¬
луй, и запечатлены те желания и чувства, те представления о благе,
те пристрастия, те чаяния и те идеалы, которые проявляются (даже
сейчас!) при выборе имени для новорожденного ребенка. Ведь вы¬
бор имени — это не что иное, как предпочтение желаемых имен не-
желаемым. Мотивы его могут быть самыми разными. Одни родите¬
ли выбирают имена «как у всех», другие — напротив — «не как
у всех». Эти отдают предпочтение «красивым», «благозвучным»
Имя и счастье в средневековой Фландрии |
О счастье и несчастье во все времена
именам, те — именам «в память» или «в честь» кого-то или чего-то.
Некоторые, кстати, различают даже «счастливые» и «несчастли¬
вые» имена. Есть, наконец, просто «модные» имена6.
Для нас неважно, что такой выбор имени не всегда делается осо¬
знанно и может быть ассоциативным (почему-то нравится именно
это, а не другое имя, а почему — часто объяснить не могут). Важно
другое: в основе его всегда лежит — пусть и не всегда осознаваемое —
представление о том — говоря словами известного поэта, — «что
такое хорошо» и «что такое плохо», или, иными словами, представ¬
ление о благе, о ценности, об идеале1.
В развитых, так называемых демифологизированных обществах
имя — это только этикетка, лишенная значения и служащая лишь
для идентификации индивида. У имени осталась в основном функ¬
ция выделения индивида из социальной группы и одновременно
интеграции его в нее8. Остальные функции имени приглушены, со¬
храняются лишь их отголоски. В архаических же обществах, ориен-
30 тированных на мифологическое сознание, для которого номина¬
ция — вообще способ познания, имя собственное играет несравнимо
более важную роль9. Имя здесь представляет собой своеобразный
«паспорт» индивида, содержащий в себе информацию о его проис¬
хождении, предназначении и внутренней сущности10. С именем бы¬
ли связаны различные верования. Имени придавались магические
сила и свойства. Верили в возможность через него влиять на судьбу
и саму жизнь имяносителя. Отсюда — различные запретительные
обряды, касающиеся имен, и существование так называемых имен-
оберегов11.
Немаловажное значение имело и средневековое имя. В подтверж¬
дение ограничусь лишь двумя, но достаточно красноречивыми при¬
мерами, ярко демонстрирующими отношение самих средневековых
людей к имени. Оба позаимствованы мной из сборников средневе¬
ковых назидательных «примеров» (exempla), использовавшихся
проповедниками для иллюстрации основных положений своих про¬
поведей. В одном из них говорится об одном клирике, который за¬
был свое имя. И этот случай автор «примера» называет «страшным»
(terrible) и «ужасным» (horrible): ведь потеря имени этим клириком
была равнозначна потере им самого себя и всякой надежды на спа¬
сение своей души. Другой «пример» рассказывает об одной «знат¬
ной» (domicella) и «красивой» (pulcherrima) девушке, но с «постыд¬
нейшим» (turpissimum) именем Sussy, из-за которого она не могла
выйти замуж до тех пор, пока не поменяла его на другое, благозвуч¬
ное имя Rosa12.
К сказанному следует добавить, что понимание, а следовательно,
и отношение к имени не было единообразным на протяжении всего
средневековья. Так, для Исидора Севильского, автора одного из
первых компендиумов средневековья, этимология слова «потеп»
(имя) связано с глаголом «nosco» (знаю): «называть — это значит
познавать». Для него и других раннесредневековых писателей
(Гинкмара, Рабана Мавра, Валафрида Страбона, Смарагда и пр.)
имена — значимы, «вящи» и «говорящи», они способны предвещать
судьбу своих носителей и говорить об их сущности.
Переосмысление этих взглядов происходит на рубеже XI—XII вв.
в работах Ансельма Кентерберийского и Абеляра. Для них и осо- 31
бенно для Петра Гелийского «называть — это значит классифици¬
ровать». Они возвращаются к этимологии слова «потеп» (имя),
предложенной позднеантичным грамматиком Присцианом, возво¬
дившим ее к греческому глаголу «vfpu)» (распределять, разделять),
и отделяют имя (appelatio) от его значения (significatio). Имя, по их
мнению, всего лишь указывает на человека, который его носит,
и обозначает семью, к которой он принадлежит13.
За этим, казалось бы, чисто лингвистическим переломом в средне¬
вековом понимании природы имени скрыта «глубокая эволюция»
(некоторые исследователи говорят даже о «революции»), которая
произошла в антропонимической системе Западной Европы между
X и XIII вв. Суть ее заключается в переходе от антропонимов, состо¬
ящих из одного имени (по происхождению галло-римского или —
что чаще — древнегерманского), к антропонимам, состоящим уже
из двух элементов: собственно имени собственного (praenomen)
и прозвища (cognomen). Этот переход сопровождался резким суже¬
нием именника и распространением одноименности, постепенным
вытеснением «варварских» имен библейскими именами и именами
Имя и счастье в средневековой Фландрии |
О счастье и несчастье во все времена
святых. Ясно, что столь фундаментальные изменения в имянарече¬
нии были связаны с не менее глубокими переменами в умонастрое¬
ниях, чувствованиях, внутренних переживаниях и ценностных
устремлениях людей того времени, проявлявшихся как в их повсе¬
дневном поведении, так и в их дискурсе, одной из форм которого
и являются имена14.
Обращаясь теперь вновь к уже, вероятно, несколько подзабытому
читателем (после несколько затянутого, но совершенно необходимо¬
го отступления) раннесредневековому документу из монастыря
св. Бавона в Генте, мы с большим основанием вправе ожидать от со¬
держащихся в нем имен ответы хотя бы на некоторые из поставлен¬
ных нами вопросов. Вглядимся в те имена, которые дошли до нас
полностью (табл. 1). Всего упоминаются 14 имен: 10 мужских (т)
и 4 женских (0- Все они по своему происхождению — древнегерман¬
ские, так называемые двучленные имена-композиты, состоящие из
двух отдельных лексем-основ. Каждая из лексем значима и выражает
32 какое-нибудь понятие: Frouuine (Frod-win) (мудрый-друг)15.
Таблица 1
Aldrad
m
Aid
старый
rad
совет
Ansfret
m
Ans
бог
frid
мир, защита
Item
Ansfret
m
Ans
бог
frid
мир, защита
Item
Ansfrid
m
Ans
бог
frid
мир, защита
Frouuine
m
Frod
мудрый
win
ДРУГ
Gildfret
f
Hild
борьба
frid
мир, защита
Hildliof
f
Hild
борьба
Hub
любимая,
желанная
Hunzio
m
Hund
собака
Lantfret
m
Land
земля
frid
мир, защита
Megenfret
m
Magan
сила,
могущество
frid
мир, защита
Regenfret
m
Ragan
властный
frid
мир, защита
Richelm
m
Ric
могучий
helm
шлем
Uualda
f
Wald
управлять
Продолжение табл. 1
Uuigbertus
m
Wig
борьба,
война
bert
знаменитый
Uuigfret
m
Wig
борьб*,
война
frid
мир, защита
Uuigfret
m
Wig
борьба,
война
frid
мир, защита
Uninemund
f
Wini
ДРУГ
munt
защита
Число таких лексем было ограниченным. Имена составляются из
них как бы из «кубиков». Сложение последних по парам может обра¬
зовывать различные комбинации, которые редко повторяются и со¬
здают таким образом самые разнообразные имена-композиты. Тем не
менее одинаковые имена изредка встречаются. Вот и в данной описи
сразу двое мужчин носили одно и то же имя Uuigfret и трижды повто¬
ряется имя Ansfret (Ansfrid). Впрочем, в последнем случае речь мог¬
ла идти как об одноименности, так и о тройном упоминании одного
и того же человека, на что указывает наречие item (также, тоже, рав¬
ным образом). Однако пять человек с одинаковыми именами для
столь небольшой группы, состоящей из 17 человек, — это много.
Дело в том, что сочетание лексем в именах не было случайным
и зависело от определенных традиций, среди которых главными
были сеМейные обычаи имянаречения. Обычно дети наследовали
одну из семейных лексем из имен своих родителей или более отда¬
ленных предков16. Соответственно наличие одинаковых лексем
в именах могло указывать на родство между теми, кто их носил. Ви¬
димо, и в нашей описи вторая лексема -frid не случайно повторяет¬
ся в именах у 9 из 17, т. е. более чем у половины в ней описанных,
и имеются повторы также и некоторых первых лексем: Ans- (бог),
Hild- (борьба), Wig- (борьба, война). И даже есть уже целые повто¬
ряющиеся имена. Вероятно, перед нами — описание какой-то род¬
ственной группы.
Это немаловажное обстоятельство следует всегда иметь в виду
при семантическом анализе значений лексем и той частоты, с ко¬
торой они встречаются в том или ином документе. В частности,
3 Ka.jvc 2002
Имя и счастье в средневековой Фландрии | $
H I О счастье и несчастье во все времена
тот факт, что в рассматриваемом нами именнике наиболее часто
употребляется именно лексема -frid (мир, защита), еще не означа¬
ет, что данное понятие представляло тогда вообще наибольшую
ценность и что именно с ним связывалось представление о «счас¬
тье». Самое большее, на что мы можем рассчитывать, так это на то,
что оно могло быть таковым лишь в данной семье, что, впрочем, то¬
же не лишено интереса, если мы действительно имеем дело с опи¬
санием родственной группы, а ее членам был понятен смысл этой
и других лексем. Так или иначе нетрудно заметить, что наиболее
престижные понятия в данном именнике группировались вокруг
следующих значений: «защита», «мир», «борьба», «война», «бог»,
«сила», «могущество», «власть», «дружба», «слава». Однако на¬
сколько данный набор престижных понятий из отдельно рассмот¬
ренного именника соответствовал общераспространенной шкале
ценностей того времени?
Для того чтобы можно было выявить по именам самые «расхо¬
жие» и общепринятые в том или ином социуме ценностные пред¬
ставления, необходимо аккумулировать как можно большее число
имен из типологически, хронологически и регионально близких
описей в единую антропонимическую базу данных. Мне удалось со¬
здать относительно представительную выборку имен простолюди¬
нов для графства Фландрия конца IX — начала X в., объединив
в ней, помимо только что рассмотренного именника из документа
аббатства св. Бавона в Генте, имен ники из трех других описей того
же времени из архива соседнего с ним аббатства св. Петра в Генте17.
Данная выборка насчитывает 119 имен, в том числе 81 мужское
и 38 женских. Почти все имена оказались древнегерманского проис¬
хождения. Исключение составляют два женских имени: латинское
имя Benedicta (благословенная) и имя неясного происхождения
Murina, возможно, искаженное и тоже латинское имя Marina (мор¬
ская). Среди остальных 117 древнегерманских имен очень редко
встречаются одинаковые имена. К уже известным нам именам
Ansfret (Ansfrid) и Wigfret — несмотря на многократное увеличе¬
ние числа имен — добавились еще два-три имени: Arnulfus,
Hrotherius и, возможно, Adhelbertus (Etelbertus) (табл. 2).
Таблица 2
Ada
f
Ad <
*Adal
родовитая
Etelbertus
m
Adal
родовитый
bert
именитый
Adhelbertus
m
Adal
родовитый
bert
именитый
Abbo
m
Adal
родовитый
Adelmarus
m
Adal
родовитый
mari
именитый
Alafridus
m
Ala
весь, целый
frid
мир, защита
Albelenda
f
Alb
эльф, таинственная
lind
нежная, щит
Aldrad
m
Aid
старый
rad
совет
Amalfredus
m
Amal
трудолюбивый
frid
мир, защита
Amoltmd
f
Amal
работящая
trud
любимая,
доверительная
Engelscuin
m
Angil
англ
scuin
?
Hengelsenda
f
Angil
англ
sind
путешествие
Ansfret
m
Ans
бог
frid
мир, защита
Ansfret
m
Ans
бог
frid
мир, защита
Ansfrid
m
Ans
бог
frid
мир, защита
Arnulfus
m
Arn
орел
ulf
волк
Arnulfus
m
Arn
орел
ulf
волк
Arnulfus
m
Arn
орел
ulf
волк
Odlenda
f
Aud
богатство,
процветание, счастье
lind
нежная, щит
Oduuinus
m
Aud
богатство, процветание,
счастье
win
друг
Balgerus
m
Bald
отважный, смелый
gari
готовый,
собранный
Brodherin
m
Brod
кипящий, бурлящий
hari
вооруженный
Thrudger
m
Drut
сильный
gari
готовый,
собранный
Benedicta
f
лат.
благословенная
Everwinus
m
Ebur
кабан, вепрь
win
друг
Emecin
m
Ermen
необъятный, громадный
Himmo
m
Ermen
необъятный, громадный
Имя и счастье в средневековой Фландрии
О счастье и несчастье во все времена
Продолжение табл. 2
Fesgems
m
Fast
крепкий, твердый,
непреклонный
gari
готовый,
собранный
Fridesuenda
f
Frid
мир, защита
swind
сильная,
энергичная
Frithelinda
f
Frid
мир, защита
lind
нежная, щит
Fresbertus
m
Fris
фриз
bert
именитый
Frouuine
Ш
Frod
мудрая
win
ДРУГ
Folclinda
f
Fulc
народ
lind
нежная, щит
Folgarda
f
Fulc
народ
gard
дом, ограда
Folcardus
m
Fulc
народ
hard
твердый,
отважный
Folbertus
m
Fulc
народ
bert
именитый
Folcricus
m
Fulc
народ
ric
могучий
Gerlebus
m
Gair
копье
leib
наследство
Geruuara
f
Gair
копье
war
защита,
осторожная,
внимательная
Gerbold
m
Gair
копье
bald
отважный, смелый
Gemuol
m
Gair
копье
wald?
управлять
Gerlent
f
Gair
копье
lind
нежная, щит
Giseluuinus
m
Gisal
залог, стрела
win
друг
Guodbelda
f
God
бог
hild
битва
Godelinda
f
God
бог
lind
нежная, щит
Gothuuera
f
God
бог
war?
защита, осторожная,
внимательная
Godecin
m
God
бог
Gontso
m
Gund
борьба, битва
Gunterus
m
Gund
борьба, битва
bari
вооруженный
Henbin
m
Han
петух
Hardolfus
m
Hard
твердый, жесткий,
суровый, неустрашимый,
отважный
ulf
волк
Harduinus
m
Hard
твердый, жесткий,
суровый, неустрашимый,
отважный
win
друг
П
родолжение табл. 2
Herefredus
m
Hari
вооруженный
frid
мир, защита
Herbor
m
Hari
вооруженный
burg
защита, охрана
"Herefolc
Ш
Hari
вооруженный
fulc
народ
Hildemunda
f
Hild
битва
munt
защита
"Heldeburga
f
Hild
битва
burg
защита, охрана
"Hildelandus
m
Hild
борьба
land
земля
Hildrecus
m
Hild
борьба
ric
могучий
*Hildliof
f
Hild
борьба
Hub
любимая, желанная
*Gildfret
m
Hild
борьба
frid
мир, защита
Rotbertus
m
Hrod
слава, хвала
bert
именитый
*Rodgot
m
Hrod
слава, хвала
got
гот
"Hrotherius
m
Hrod
слава, хвала
hari
вооруженный
Hrotherius
(Rotherius)
m
Hrod
слава, хвала
hari
вооруженный
Hugebertus
m
Hug
ум, мысль, дух
bert
именитый
"Hunzio
m
Hund
собака
Lantbertus
m
Land
земля
bert
именитый
Lantfret
m
Land
земля
frid
мир, защита
~Murina
f
лат.?
Marina?
Lieuuara
f
Leut
народ, семья
war
защита, осторожная,
внимательная
Liedrada
f
Leut
народ, семья
rad
совет
Letardus
m
Leut
народ, семья
hard
твердый, отважный
Lioduualdus
m
Leut
народ, семья
wald
управлять
Liaueld
f
Leut?
народ, семья
wald?
управлять
Metbdin
m
Mad
<Madal
совет, собрание
Madhalberta
f
Madal
совет, собрание
bert
именитая
Megenlioba
f
Magan
сила, могущество
Hub
любимая, желанная
Megenhelda
f
Magan
сила, могущество
hild
битва
Mainardus
m
Magan
сила, могущество
hard
твердый, отважный
Meinsent
f
Magan
сила, могущество
sind
путешествие
Megenfret
m
Magan
сила, могущество
frid
мир, защита
Mannin
m
Man
человек, мужчина
Marcolfus
m
Marc
граница
ulf
волк
Имя и счастье в средневековой Фландрии |
О счастье и несчастье во все времена
Продолжение табл. 2
Nordingus
m
Nord
север
ing
ингвеон
Radin
m
Rad
совет
Radmannus
m
Rad
совет
man
человек, мужчина
Regenbaldus
m
Ragan
властный
bald
отважный, смелый
wRegneuuig
f
Ragan
властная
wic
битва
Regenelda
f
Ragan
властный
hild
битва
'Reinsuent
f
Ragan
властный
swind
сильный, энергичный
’Regenuuinus
m
Ragan
властный
win
ДРУГ
Regenfret
m
Ragan
властный
frid
мир, защита
Ricsuinda
f
Ric
могучая
swind
сильная, энергичная
Richelda
f
Ric
могучая
hild
битва
Richelm
m
Ric
могучий
helm
шлем
Sigethrod
f
Sigi
победа
trud
любимая,
доверительная
Sigefridus
m
Sigi
победа
frid
мир, защита
Stillemann
m
Stille
спокойный, тихий
man
человек
Sustuin
m
Sust?
win?
друг
Tegehere
m
Tegan
воин
hari
вооруженный
'Tegenbertus
m
Tegan
воин
bert
именитый
Thingbertus
m
Thing
тинг
bert
именитый
*Tiedulfus
m
Thiot
народ
ulf
волк
Tietlenda
f
Thiot
народ
lind
нежная, щит
"Tietgerus
m
Thiot
народ
gari
готовый, собранный
'Thiodere
m
Thiot
народ
ric?
могучий
Vbilin
m
V?
bili?
нежный, любимый
Vulfardus
m
Vulf
волк
hard
твердый, отважный
Vulgerus
m
Vulf
волк
gari
готовый, собранный
Waldethruda
f
Wald
управлять
trud
любимая,
доверительная
Walborgus
(Walbertus)
m
Wald
управлять
burg
(bert)
защита, охрана
(именитый)
Uualda
f
Wald
управлять
Wivechin
f
Wifa
женщина
Uuigbertus
m
Wig
борьба, война
bert
именитый
Uuigfret
m
Wig
борьба, война
frid
мир, защита
Продолжение табл. 2
Uuigfret
m
Wig
борьба, война
frid
мир, защита
Windborog
f
Wind
<Wini
ДРУГ
burg
защита, охрана
Uuinemund
f
Wini
ДРУГ
munt
защита
Одноименность, таким образом, охватывала всего 7 из 119 чело¬
век, или менее 1% имяносителей. Для сравнения замечу, что через
два столетия на территории Фландрии не единожды встречающие¬
ся имена, по данным генеалогий и описей трибутариев, имели уже
более 2/з мужчин и 3/4 женщин, а три наиболее популярных муж¬
ских (Arnulfus, Walterus, Willelmus) и женских (Ava, Heila,
Margareta) имени носили уже свыше трети мужчин и женщин18.
Все это свидетельствует о том, что процесс концентрации древне¬
германских имен, достигший своего пика во Фландрии на рубеже
XII—XIII вв., в конце IX — начале X в. находился только в самом
своем начале. В частности, на это указывает наличие в рассматрива¬
емых описях лишь трех мужчин с именем Arnulfus. Спустя два сто- 39
летия этим именем нарекали уже каждого десятого мальчика.
Почти полное отсутствие одноименности среди жителей сильно
германизированной раннесредневековой Фландрии означает, что
древнегерманские имена сохраняли там еще свою архаическую «ин¬
дивидуальность»: каждый жил как бы со «своим* именем19. А этот
факт позволяет предполагать, что, возможно, для живших на ее зем¬
ле потомков германских племен франков, фризов и саксов не ушли
в прошлое и некоторые другие древние обычаи имянаречения. Для
нас особенно важной является вероятность того, что ими при имя¬
наречении, видимо, еще могли осознаваться и смысловые значения
двуосновных древнегерманских имен20.
Оказалось, что смысловая палитра наиболее распространенных
лексем-понятий, несмотря на резкое увеличение антропонимической
выборки, не претерпела существенных изменений по сравнению с ра¬
нее изученным документом монастыря св. Бавона: превалируют все
те же значения: «мир», «защита», «охрана», «щит», «ограда» (burg,
frid, gard, lind, munt, war) (всего 31 случай использования данных
лексем); «родовитый», «знаменитый», «известный» (adal, bert, mari)
Имя и счастье в средневековой Фландрии |
О счастье и несчастье во все времена
(всего 17 случаев употребления); «слава», «победа» (hrod, sigi)
(6 случаев); «борьба», «битва», «война» (gund, hild, wig) (16 случаев);
«сила», «могущество» (drut, magan, ric, swind) (15 случаев); «власт¬
ный», «управлять» (ragan, wald) (12 случаев); «друг» (wini) (10 слу¬
чаев); «бог» (ans, god) (7 случаев); «совет», «собрание», «тинг»
(madal, rad, thing) (7 случаев), с которыми мы уже встречались.
Правда, к ним добавились и некоторые другие: «народ» (fulc, leut,
thiot) (16 случаев); имена-тотемы «волк», «орел», «вепрь», «петух»
(vulf, am, ebur, han) (11 случаев); а также такие понятия, как «твер¬
дый», «крепкий», «отважный», «смелый» (bald, fast, hard) (10 слу¬
чаев). Проявилось даже — хотя и не среди самых престижных —
и самое понятие +счастъе*у связываемое с «богатством», «процве¬
танием» (aud) (всего 2 раза). Очевидно, для простого раннесредне¬
векового фламандского крестьянина так же, как для германца-«вар-
вара» эпохи «военной демократии», высшими жизненными
ценностями (настоящим «счастьем») продолжали оставаться слава
40 и удача, сила и неустрашимость, благородство и дружба, а отнюдь
не богатство и процветание21.
Несколько выпадает из этой цепи звено самых валентных поня¬
тий: «мир», «защита», «охрана», «ограда», «щит». Ситуация, однако,
сразу же разъясняется, стоит только рассмотреть мужские и жен¬
ские имена раздельно друг от друга. Выясняется, что именно в жен¬
ских именах данные понятия играли первостепенную роль. В муж¬
ских же именах они все же отдавали первенство понятиям «борьба»,
«битва», «война» и т. п., которые в женских именах занимали по
важности лишь четвертое место. Тем не менее не ясно, почему такие
прямо противоположные понятия, как «мир» и «война», странным
образом соседствуют среди наиболее престижных.
Ряд понятий был характерен только для женских имен и был свя¬
зан с такими ценимыми женскими качествами, как «нежная», «люби¬
мая», «доверительная», «желанная» (Hub, lind, trud). Их валентность
в женских именах была довольно высокой (мной зафиксировано
12 случаев их использования в женских именах из 74, что составляет
более 16%). По степени распространенности в женских именах они
уступали лишь таким, как выяснилось, присущим преимущественно
женским именам понятиям, как «мир», «защита», «охрана», «ограда»,
«щит». Существовали также типично «женские» лексемы: -hild (бит¬
ва), -lind (нежная, щит) -trad (любимая, доверительная) и другие, ни¬
когда не использовавшиеся в качестве второго члена в мужских име¬
нах, и, наоборот, типично «мужские» вторые лексемы: -hard
(твердый, отважный), -hari (вооруженный) и многие другие, невоз¬
можные в качестве второго члена в женских именах22. Таким образом,
судя по смысловым значениям имен, к типично мужским достоинст¬
вам относили «готовность к борьбе, битве, войне», «способность быть
защитой, щитом», «родовитость», «известность», «власть», «силу»,
«могущество», «отвагу», «смелость», «твердость», «непреклонность»,
т. е. обычный набор качеств благородного воина. К наиболее цени¬
мым женским достоинствам принадлежала способность быть «защи¬
той», «оградой дома», т. е. берегиней, и одновременно быть «нежной»,
«любимой», «желанной», «доверительной»23.
Полученные мной выводы могут показаться тривиальными24.
Тем не менее в мою задачу входило не столько получение каких-ли- 41
6о значимых конкретных результатов, сколько желание показать
возможности, которые предоставляет нам антропонимический ана¬
лиз для изучения массовых, равно как и индивидуальных, ценност¬
ных устремлений и желаний простых людей, живших в далеком
прошлом и от которых ничего, кроме их имен, не осталось.
1 ФеврЛ. Бои за историю / Пер. А. А. Бо-
бовича и др. М., 1991. С. 108; 125 и др.
2 Ле Гэфф Ж. С небес на землю (Переме¬
ны в системе ценностных ориентаций
на христианском Западе XII—XIII вв. //
Одиссей. Человек в истории. М., 1991.
С. 25-47.
1 Gasnault Р. Un document comptable du
IXe siecle provenant sans doute de Saint-
Bavon de Gand // Bulletin de la Societe
nationale des Antiquaires de France, Sean¬
ce du 25 novembre. P.f 1970. P. 316-317.
1 B. N. ms. lat. 11379 (IX-X ss.). Данный
манускрипт из Национальной библио¬
теки в Париже был сформирован в сво¬
ем нынешнем виде, скорее всего, в Лане
из отдельных рукописей и в основном
содержит письма Эгингарда, Гинкмара,
ряд проповедей и так называемые Лан¬
ские формулы.
5 Даже печеный хлеб (не говоря уже
о мясе) был редкостью на обеденном
столе в те времена. Иное дело — пиры
знати, на которых съедалось большое
количество жареной дичи. Принципи¬
ально иными были рационы питания
и раннесредневековых отшельников.
u Подробнее об именах и о выборе имен
см.: Нифонтов В. А. Имя и общество.
М., 1974; Ивашко В. А. Как выбирают
имена. Минск, 1980. Мотивы выбора
имен у тюркоязычных народов нозво-
Имя и счастье в средневековой Фландрии |
| О счастье и несчастье во все времена
лили В. А. Нифонтову разделить имена
на три больших класса но их семантиче¬
скому значению: на имена-описания
(дескриитивы), имена-пожелания (дези-
деративы) и имена-посвящения (мемо-
ративы): Нифонтов В. А. Указ. соч.
С. 96-102.
7 В этой связи, поскольку имена отно¬
сятся к знаковым системам, существен¬
ным для пас является и известное по¬
ложение М. М. Бахтина о единстве
семиотического (знакового) и аксиоло¬
гического (ценностного) подхода, ибо
значение знака формируется его оцен¬
кой. См.: Иванов В. В. Значение идей
М. М. Бахтина о знаке, высказывании
и диалоге для современной семиоти¬
ки // Труды по знаковым системам.
Тарту, 1973. Т. 6. С. 6. Важным также
представляется введенное Ф. Солмсен
понимание имени «как зеркала культу¬
ры»: Solmsen F. Indogcrmanische Eigen-
namen als Spiegel der Kulturgeschichte.
j\2 Heidelberg, 1922.
н Имя «не только разделяет, но и вводит
в ряд»: Нифонтов В. А. Указ. соч. С. 14.
иСм. об этом: Лотман Ю. М., Успен¬
ский Б. А. Мнф — имя — культура //Тру¬
ды по знаковым системам. Т. 6. С. 283-303.
10 Наречение новорожденного именем
имело тогда форму включения его
в свою семью и род, пожелания ему (за¬
клинания!) определенной судьбы и от¬
гадывания его сущности. Не случайно
само слово «имя» («п-men») в индогер-
мапском языке означает «в, внутри».
См.: Топоров В. //. Имена //Мифы наро¬
дов мира. М., 1980. Т. 1. С. 510. О много¬
образии индивидуальных «воплощен¬
ных» имен, рождающихся и умирающих
вместе с их имяпосителями, на матери¬
але Исландских саг писал М. И. Стеб¬
лин-Каменский (Мир саги. М., 1984.
С. 57-59). Длинные перечисления ми¬
фологических имен, лишь утомляющие
современного читателя «Старшей Эд-
ды», по «где за каждым именем скрыва¬
ется целый комплекс историй и собы¬
тий и где каждое имя неизбежно
вызывало поток ншроких ассоциаций
и соответствующих эмоций», говорили
древнескандинавским слушателям го¬
раздо больше, чем нам. См.: Гуревич А. Я.
Норвежское общество в раннее Средне¬
вековье. М., 1977. С. 261-262.
" См.: Нифонтов В. А. Указ. соч. С. 28-31.
12 Polo de Beaulieu М.-А. La denomination
dans recueils d’exempla // Genese inedie-
vale de I’anthroponymie moderne. T. IV:
Discours sur nom: normes, usages, imagi-
naire (Vle-XVIe siecles). Etudes reunies
par Patrice Beck. Tours, 1997. P. 45-47.
I * TillietteJ.-Y. Seinantique du nom de per-
sonne dans le Haut Moyen Age (Xle-
XIIe siecle) // Ibid. P. 3-22. См. также:
Г]юшева А. В. Грамматические учения
занадноевропейскош С|к*дневековья //
История лингвистических учений: Сред¬
невековая Европа. Л., 1985. С. 208-242;
Перельмутер И. А. Грамматическое уче¬
ние модистов // История лингвистичес¬
ких учений: Позднее Средневековье.
СПб., 1991. С. 9-10.
II См. об этом: Beck Р. Pour une etude des
discours sur le nom //Genese mvdievale...
P. 1-2.
,s О древпегерманских составных име¬
нах собственных и расшифровке их
смысловых значений см.: Топорова Т В.
Культура в зеркале языка: древнегер¬
манские двучленные имена собствен¬
ные. М., 1996, а также известные слова¬
ри Эрнста Вильгельма Фёрстемана
и Мари-Терез Морле: Forstemann Е. W.
Altdeutsches Namenbuch. Bd. I: Perso-
nennamen. Munchen, 1966; Morlet M.-Th.
Les noms de personne sur le territoire de
I’ancienne Gaule du Vie au Xlle siecles. P,
1968-1972. Vol. I-II.
,й Антропопимический анализ данных
ряда каролингских поместных описей
(гак называемых полиптиков) и осо¬
бенно полиптика аббата Ирминопа на¬
чала IX в., который содержит описания
около 2 тыс. крестьянских семей с ука¬
занием имен (как правило, древпегер-
манских) у двух-трех поколений вхо¬
дивших в них членов, проведенный
К). Л. Бессмертным и его учениками,
показал, что эти дрсинсгсрманские се-
мейные традиции имянаречения полно¬
стью сохраняли свою силу даже в то
время на относительно слабо германи¬
зированной территории Северной
Франции. См.: Бессмертный Ю.Л. Струк¬
тура крестьянской семьи во франкской
деревне IX века: Данные антропоними-
ческого анализа Сен-Жерменского по¬
литика //Средние века. М., 1980. Вып.
43. С. 32 и др.; Он же. К вопросу о поло¬
жении женщины во франкской деревне
IX века // Там же. М., 1981. Вып. 44.
С. 111; Он же. К демографическому
изучению французской деревни IX века
(Люди и имена) // Советская этногра¬
фия. М., 1981. № 2. С. 56; Он же. Об изу¬
чении массовых социально-культурных
представлений каролингского време¬
ни // Культура и искусство западноев¬
ропейского Средневековья. Материалы
научной конференции (1980). М., 1981.
С. 54; Блонин В. А. К изучению динами¬
ки численности населения на террито¬
рии Франции IX в. /^Средние века. М.,
1984. Вып.47. С. 120.
17 Речь идет о так называемом иолипти-
ке монастыря св. Петра в Генте (4 Ratio
de villa Hattingem») и о двух описях
трибутариев этого монастыря («Noticia
de [h|omnibus et feminas qui censum
debent dare ad mensa fratrum» и «Item
nomina de familia Sancti Petri qui censum
debenl dare festivitate Santi Martini ad
mensa fratrum») из фрагмента X в. мона¬
стырского картулярия (Liber tradition-
urn): GysselingM., Koch A. C. F. Het «frag¬
ment» van het Liber traditionum van de
Sint-Pietesabdij te Gent // Bulletin de la
Commission Royale de l'Histoire. Bruxel¬
les, 1948. T. ИЗ. P. 281-282, 295-299.
,e См. об этом подробнее в моих статьях:
Габдрахманов П. Ш. Средневековый за¬
висимый в кругу своих предков и по¬
томков // Человек и его близкие на
Западе и Востоке Европы до начала но¬
вого времени / Под общ. ред. Ю. Л. Бес¬
смертного и О. Г. Эксле. М., 2000. С. 45;
Он же. «Что в имени тебе моем?..» Се¬
мья и имя во Фландрии XII—XIII ве¬
ков //Человек в мире чувств: Очерки но
истории частной жизни в Европе и не¬
которых странах Азии до начала нового
времени. М., 2000. С. 77.
19 О «многообразии» и «индивидуаль¬
ности» древнегерманских имен в Сен-
Жерменском нолинтике неоднократно
писал Ю. Л. Бессмертный. Ни одно из
шести самых распространенных здесь
древнегерманских имен не носили бо¬
лее 0,3-0,4% человек: Бессмертный Ю. Л.
Структура... С. 32; Он же. Об изучении
массовых... С. 55.
20Такая возможность напрочь оспари¬
вается М.-Т. Морле (Op. cit. Р.7) для
раннесредневековой Северной Фран¬
ции, где древнегерманские имена были
одинаково популярны как среди фран¬
ков, так и среди численно преобладав¬
ших там галло-римляи, которые, по ее
мнению, не зная франкского языка, не
могли понимать и значений лексем
древнегерманских имеГГ, комбинируя из
них имена «искусственно» и «произ¬
вольно». С этим тезисом М.-Т. Морле 43
не согласен Ю. Л. Бессмертный. По его
мнению, «в рассматриваемом регионе
слабое знание германской лексики не
мешало потомкам галло-римлян созна¬
вать и особую престижность ряда лек¬
сем, и их приблизительное значение».
«В пользу этого предположения гово¬
рят различия в содержании и структуре
имен, которые крестьяне давали детям
разного пола и социального статуса,
и неодинаковая частота использования
в именах материнских и отцовских лек¬
сем. Подобные закономерности в наре¬
чении детей вряд ли могли соблюдать¬
ся, если бы имядатели не понимали
и содержательного смысла используе¬
мых лексем» (Бессмертный Ю. Л. Об
изучении массовых... С. 72, 60-61). Со
своей стороны, В. А. Блонин, проанали¬
зировав степень сходства имен у роди¬
телей и детей в Сен-Жерменском,
Реймском и Марсельском полиптиках,
пришел к выводу, что выбор лексем при
имянаречении осуществлялся родителя¬
ми не но «фонетическому», а по «смыс¬
ловому» принципу; отсюда следует, что
Имя и счастье в средневековой Фландрии |
О счастье и несчастье во все времена
смысловые значения лексем ими осозна¬
вались (Блонин R А. Указ. соч. С. 120).
71 Примерно к таким же выводам при¬
шел и Ю. Л. Бессмертный по результа¬
там семантического анализа лексем
10 наиболее распространенных имен
в Сен-Жерменском и Реймском поли¬
тиках. (Бессмертный Ю. Л. Об изуче¬
нии массовых... С. 56-59). Смысловое
значение имен простолюдинов «эпохи
викингов» из «Старшей Эдды» также
говорит о том, что они были «преиспол¬
нены достоинства». См.: Сванидзе А. А.
Смерть, убийство и цареубийство в кон¬
тексте общественных конфликтов и со¬
знания раннеклассового общества Се¬
верной Европы // Средние века. М.,
1994. Вып. 57. С. 19.
22 В женских именах в качестве второй
основы имени никогда не использова¬
лись также лексемы, означавшие оружие
и другое снаряжение воина. Подробнее
о различиях мужских и женских герман¬
ских имен см.: Bach A. Deutsche Namen-
kunde. Bd. I: Die deutschen Personenna-
men. Abt. 1. Heidelberg, 1952. S. 90,
92-95,128-129 u.a.
23 Те же результаты были получены
Ю. Л. Бессмертным по антропонимиче-
ским данным Сен-Жерменского
и Реймского ноли птиков: Бессмертный
Ю. JI. К вопросу о положении женщи¬
ны... С. 112; Он же. Об изучении массо¬
вых... С. 56.
24 Получив сходные выводы по анализу
мужских и женских имен в вышеука¬
занных политиках, об их тривиальнос¬
ти писал еще 20 лет назад и Ю. Л. Бес¬
смертный: Там же.
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а)
Е. Е. Савицкий
НАРОДНАЯ КУЛЬТУРА
И РАЗМЫШЛЯЮЩИЕ КРЕСТЬЯНЕ
(Реплика в дискуссии по статье П. Ш. Габдрахманова*)
Гипотеза об осмысленности выбора имени в крестьянской среде
IX в., поддерживаемая в статье П. Ш. Габдрахманова, кажется мне
вполне обоснованной, тем более, что о понимании крестьянами это¬
го времени значений их имен и сохранении знаковости имянарече¬
ния писал также и Ю. Л. Бессмертный1. Принимая эту точку зре¬
ния, я хотел бы обратить внимание на некоторые специфические
черты представлений о счастье, которые обнаруживает исследова¬
ние П. Ш. Габдрахманова, а также на изучаемое в ней взаимодейст¬
вие индивидуального и коллективного. Начну с последнего.
Приводимый в статье перечень наиболее престижных значений,
присутствующих в именах людей, которые упоминаются в записи
из монастыря св. Бавона и других документах, может быть, на мой
взгляд, соотнесен с той индоевропейской триадой ценностей, кото¬
рую в свое время реконструировал Жорж Дюмезиль. Я здесь имею
в виду не интерпретацию этой схемы в работах Жоржа Дюби2 и его
учеников3, которые исследовали эксплицитное выражение и осмыс¬
ление теории трехфункциональности в средневековых богословских
и литургических текстах, а исследование самим Ж. Дюмезилем в пер¬
вом томе работы «Миф и эпос»4 имплицитного присутствия этой
О счастье и несчастье во все времена
классификационной схемы в самых разных средневековых повество¬
ваниях, а также результаты работы учеников Дюмезиля: Жоэля Гри-
свара5, изучающего средневековый эпос, Даниэля Бутэ° и других.
Предлагаемое мной сопоставление может быть оправдано, во-
первых, тем, что Т. В. Топорова в своей книге «Культура в зеркале
языка», которую цитирует П. Ш. Габдрахманов, указывает на тес¬
ную связь германской ономастики с индоевропейскими ономасти¬
ческими системами7. Об этом же пишет и другой упоминаемый
в статье П. Ш. Габдрахманова автор — Ф. Солмсен8. Во вторых, как
показывает ряд недавних исследований, о которых пишет Ю. С. Сте¬
панов9, изучение семантических ассоциаций в индоевропейских
языках позволяет увидеть некоторые особенности конкретного упо¬
требления терминов, в том числе и в раннесредневековых текстах.
Три социальные функции, три основных индоевропейских цен¬
ностных ориентира в теории Ж. Дюмезиля10 заключены, напомню,
в понятиях: «мудрость», которая связана с установлением законов
46 и осуществлением правосудия, «воинская доблесть» и «богатство»,
изобилие. С первой категорией, мудростью, правосудием и справед¬
ливостью, связаны, на мой взгляд, присутствующие в именах по¬
нятия «бог», «власть», «могущество», «слава», «мир». Со вторым
понятием, воинскими доблестями, в реконструируемой индоевро¬
пейской системе ценностей ассоциируются присутствующие в име¬
нах термины «защита», «война», «борьба», «сила». Наконец, с изо¬
билием связано понятие «дружба». Это, возможно, объясняет
отмечаемую П. Ш. Габдрахмановым редкость использования при
имянаречении фландрскими крестьянами IX в. самого термина «бо¬
гатство» или «благополучие». В индоевропейской мифологии, к ко¬
торой восходит германская, богатство определяется через образ ца¬
ря (князя, конунга, предводителя и т. п.), пирующего в кругу своих
друзей, приближенных. Это можно сопоставить с тем, что писал
о собственно средневековых культурных категориях А. Я. Гуревич:
богатство служит правителю для раздаривания своим друзьям, при¬
ближенным, и этот неадекватный обмен дарами связывает участву¬
ющих в нем людей взаимными обязательствам и". А. Я. Гуревич пи¬
сал и о значении трапезы, пира для демонстрации своего
благополучия и образования общностей12. Таким образом, дружба,
так часто встречающаяся в именах, выступает как бы означающей
изобилие, передает его смысл, включает его во вторичную мифоло¬
гическую систему. Но тем самым богатство, благополучие, изоби¬
лие не исключается, на мой взгляд, из системы ценностей средневе¬
кового человека, хотя играет в ней и инструментальную роль.
Имена, таким образом, как на это обращает внимание в своей ста¬
тье П. Ш. Габдрахманов, действительно включают человека в систе¬
му ценностных классификаций, в некоторый ряд, порядок и, я бы
даже сказал, космический и сакральный порядок. Они определяют
место человека в некотором единстве. Как пишет уже упоминав¬
шаяся Т. В. Топорова, изучавшая ситуации имянаречения в сканди¬
навских эпических текстах, «в архаическом обществе ситуация на¬
зывания вещей рассматривается как заключительный этап
демиургического акта. Изреченное имя материализуется, мгновен¬
но превращаясь в элемент структуры мира»13.
В этой всеобщности мне кажется заслуживающим особого внима- 47
ния прослеживаемое П. Ш. Габдрахмановым разделение мужских
и женских ценностей и функций, их историческая специфика.
К женским ценностям принадлежит, судя по именам, охрана, за¬
щита — подразумевается защита дома, очага — символа приготовле¬
ния пищи и поддержания жизни, а также функция продолжения
жизни, связанная с целым рядом эротических эпитетов, такими, как
«любимая», «нежная», «желанная» и т. п. Женской, таким образом,
является, можно сказать, онтологическая сфера — сфера, связанная
с поддержанием устоев мирового порядка. Здесь я также хотел бы
заметить, что этот странный образ женщины как «защитницы», «ох¬
раны», «щита» обладал большой временной длительностью и цир¬
кулировал не только в пределах Фландрии и крестьянской среды.
К примеру, он встречается в эпитафии графини Мабилии Беллем-
ской, сочиненной в конце 1070-х годов монахами Троарнского аб¬
батства, расположенного на границе Анжу и Нормандии14.
Мужские ценности и связанные с ними представления о счастье
определяются в именах при помощи понятий «отважный», «воору¬
женный», «готовый к битве», «смелый», «непреклонный» и т. п.
Народная культура и размышляющие крестьяне |
оо I О счастье и несчастье во все времена
Мужской оказывается сфера операциональная, связанная с наруше¬
нием мирового порядка, его изменением, совершением над ним наси¬
лия — главным образом военным путем.
(В скобках замечу, что, может быть, именно с этим связана извест¬
ная редкость упоминания о женщинах в средневековых источни¬
ках — ведь их роль оказывается как бы трансисторичной и внеисто-
ричной, в отличие от доли мужчин, вечно творящих историю.)
Обнаруживаемое при анализе имянаречения в среде фландрских
крестьян IX в. взаимодополнительное разделение мужских и жен¬
ских функций заслуживает особого внимания потому, что это оно
оказывается здесь частью целого, единства — мирового, космическо¬
го, но главное единого устройства15. И это разделение функций
в единстве, как мне кажется, опровергает попытки найти в истории
извечную борьбу полов, победу фаллоса и вечное подпольное со¬
противление, оказываемое ему противной стороной, известной своей
«злокозненностью». Говоря прямо, феминистские теории оказыва¬
ются анахроничными16, так же как и «история женщин» в своей ос¬
нове17. Средневековые тексты требуют от нас отказаться от стерео¬
типов, задаваемых культурой новейшего времени, и рассматривать
средневековые мужские и женские представления о счастье как не¬
что принципиально инаковое, «другое».
Такая стройная картина мироздания, возникающая вследствие
проведенного П. Ш. Габдрахмановым количественного анализа
встречающихся в источниках крестьянских имен, представляет со¬
бой некоторое преобладающее видение мира, нормативную систему
ценностей.
Однако если исследовать не серии имен, а отдельные имена, то, как
показывают результаты исследований П. Ш. Габдрахманова, устрой¬
ство мира, его образ получается гораздо менее стройным и цельным.
Так, мужчина в рассматриваемом крестьянском сообществе может
носить принадлежащее скорее к сфере «онтологического» имя
Амальфред — «трудолюбивый» и «мир, защита». Женщина же может
называться Регневик — «властная» и «битва». Можно упомянуть
и некоторые другие имена, довольно странные с точки зрения преоб¬
ладающих представлений о мужских и женских качествах, например,
Штиллеман — «спокойный, тихий человек»; Гуодхельда — «бог»
и «битва»; Ландфред — «земля» и «мирный»; Гилфред — «борьба» и
«мир, защита». Не перечисляя все возможные вариации составных
частей имени, приводимые в составленной П. Ш. Габдрахмановым
таблице, я хотел бы отметить, что выбор имени здесь, вероятно, ока¬
зывается в значительной мере предопределен не только преобладаю¬
щей в крестьянской среде этого времени картиной мира, но и индиви¬
дуальными ценностными суждениями отдельных крестьян. Причем
эти суждения, как следует из семантики имен, касались понятий,
имевших для крестьянина IX в. космическое значение.
Эта индивидуальность в имянаречении указывает, по моему мне¬
нию, на то, что в среде крестьянства были возможны отклонения от
принятых стереотипов, может быть, не всегда осознаваемые. Воз¬
можность индивидуальной интерпретации крестьянами принятых
норм сближает устройство их культуры с «высокой» культурой ин¬
теллектуалов и аристократов, возможность индивидуального пове¬
дения в рамках которой благодаря большему количеству сохранив- 49
шихся источников исследовалась более подробно18.
Таким образом, основываясь на результатах исследования
П. Ш. Габдрахманова, можно сказать, что в IX в. не существовало не¬
кой единой «народной культуры». «Характерные черты» культурной
истории не исчерпывают всего многообразия бытующих вереде
крестьянства представлений. Ранее безмолвствовавшее большинство
больше не представляется нам как нечто косное, единомыслящее, ес¬
ли мыслящее вообще. Перед нами предстают живые и говорящие лю¬
ди, в поведении которых были возможны ценностные предпочтения
и даже своего рода инакомыслие (в отсутствие органов контроля
и подавления, фиксирующих его как таковое). И если сочетание вос¬
ходящей к индоевропейским корням культурной преемственности
(как временной, так и пространственной) с ее индивидуальной ин¬
терпретацией, с размышлениями крестьянина над устройством мира
и проблемами счастья и несчастья было возможно во времена мель¬
ника Меноккио19, то это, как мне кажется, могло иметь место и в жиз¬
ни какого-нибудь Мейнхарда, Ансфрида или Рихельды, упоминае¬
мых в документах фландрских монастырей IX в.
i К.uve 2002
Народная культура и размышляющие крестьяне |
О счастье и несчастье во все времена
То, что восприятие счастья и несчастья фландрскими крестьяна¬
ми предстает перед нами как нечто общее, единое и одновременно
как отсутствие этой общности во множестве индивидуальных ос¬
мыслений счастья и его противоположности20, выглядит довольно
парадоксально21. Это, однако, оправдывает и даже делает необходи¬
мым использование в равной мере макро- и микроисторических
подходов в изучении прошлого, а также вновь напоминает нам
о сложной проблеме их соотношения22.
* Дискуссия состоялась 28 апреля 2001 г.
и Институте всеобщей истории РАН на
заседании семинара 4История новсед-
невного: Стереотипное и индивидуаль¬
ное» иод руководством И. Н. Данилев¬
ского.
1 Бессмертный Ю. Л. Структура кресть¬
янской семьи во франкской деревне
IX в.: Данные антрононимического ана-
50 лиза Сен-Жерменского полиптика//
Средние века. Вып. 43. М., 1980. С. 32-
52; Он же. К демографическому изуче¬
нию французской деревни в IX в. (Лю¬
ди и имена) // Советская этнография.
1981. №2. С. 51-G6.
2 Дюби Ж. Трехчастиая модель или
представления средневекового общест¬
ва о самом себе. М.р 2000. См. также: Ле
Гофф Ж. Замечание о трехчленном
обществе, монархической идеологии
и экономическом пробуждении в хрис¬
тианстве IX—XII вв. // Ле Гофф Ж. Дру¬
гое средневековье. Время, труд и куль¬
тура Запада. Екатеринбург, 2000.
С. 58-62.
1 Флори Ж. Идеология меча. Предысто¬
рия рыцарства. СПб., 1999; FloriJ. Lessor
de la chevalerie, XI-XII s. / Pref. de L. Ce¬
il icot. Geneve, 1986; Barthelemy D. La mu¬
tation de Tan mil a-t-clle eu lieu? Servage
et chevalerie dans la France des X et XI siec-
les. P., 1997. О средневековых воззрениях
па справедливое и несправедливое уст¬
ройство мира недавно писал также Пол
Фридман. См.: Freedman Р. Images of the
Medieval Peasant. Stanford, 1999.
A Dumezil C. Mythe et epopee. Vol. 1.
L’ideologie des trois functions dans les
epopees des peuples indo-europeens. 2-cmc
ed. corrigee. P, 1986.
s Grisward J. H. Archcologic de lepopee
inedievale: Structures trifonctionellcs et
mythes indo-europeens dans le cycle des
Narbonnais / Pref. de G. Dumezil. P,
1981.
6 Daniel Boulet. Formes litteraires et con¬
science historique: Aux origines de la litte-
rature fran<;aise, 1100-1250. P, 1999.
(Moyen Age.); Idem. La pusillanimite de
Louis dans Aliscans: Ideologic ou topos de
cycle? Topique, structure et historicite //
Le Moyen Age: Revue d’histoire el de
philologie. 1997; Idem. Formes litteraires
et conscience historique: Aux origines de
la litteraturc frantjaise, 1100-1250. P,
1999. (Moyen Age.); Idem. Moyen Age. P,
1993. (Ecriture.)
7 Топорова T. В. Культура в зеркале язы¬
ка: Древнегерманские двучленные име¬
на собственные. М., 1996. С. 4.
н Solmsen F. Indogcrinanischc Eigennamen
als Spiegel der Kulturgeschichte. Heidel-
k*rg, 1922.
Степанов Ю. С. «Слова», «Понятия»,
«Вещи». К новому синтезу в науке о куль¬
туре // Эмиль Веивепист. Словарь ин¬
доевропейских социальных терминов.
М., 1995. С. 5-25.
10 Дюмелиль Ж. Верховные боги индоев¬
ропейцев / Пер. с фр. М., 1986.
11 Гуревич А. Я. Категории средневеко¬
вой культуры // Гуревич А. Я. Избран-
i
иые труды. Т. 2. Средневековый мир.
М.; СПб., 1999. С. 172-222. О значении
взаимных даров для установления дру¬
жеских отношений между монахами
и рыцарями см. книгу Констанс Бушар:
Bouchard С. В. Holy Enterpreneurs:
Cisterians, Knights and Economic
Exchange in Twelfth-Century Burgundy.
Ithaca, 1991. В повседневной практике
обмены дарами могли приобретать са¬
мые различные значения в зависимости
от внутренних стремлений дарителя
(помощь нищим, приобретение друзей,
покровительства и пр.), обстоятельств
дарения (дарения на праздники, свадь¬
бы и пр.), социального статуса дарителя
и получателя (дарения сеньоров друг
другу, приближенным, крестьянам, кре¬
стьян сеньорам) и т. д. См.: Natalie Ze-
топ Davis. The Gift in Sixteenth-Century
France. Oxford, 2000.
12 Гуревич А. Я. От пира к лену // Одис¬
сей. Человек в истории. 1999. Трапеза /
Отв. ред А. Я. Гуревич. М., 1999. С. 7-13.
13 Топорова Т. В. Указ. соч. С. 8. О воз¬
действии данного при рождении имени
на самовосприятие человека, на выбор
им социальной роли, вплоть до иденти¬
фикации себя с мужчиной или женщи¬
ной, в иных культурах см.: Vom Bruck G.
Le nom comme signe corporel. L’exemple
des femmes de la noblesse yemenite // An-
nales: Histoire, Sciences Sociales, mars-
avril 2001. №2. P. 283-311.
м Текст этой эпитафии приводится в:
The Ecclesiastical History of Orderic Vi-
talis / Ed. by M. Chibnall. Vol. 3. Oxford,
1971. P. 136-138.
,r' Такое разделение не было специфиче¬
ски средневековым или фландрским.
О схожем разделении мужских и жен¬
ских функций и об их взаимном усиле¬
нии в рамках единого общечеловеческо¬
го хозяйства в иных архаических
культурах см.: Cassirer Е. The Myth of
the State. New Haven, 1946. P. 38.
Mi По мнению И. П. Смирнова, борьба
полов возникает как следствие возник¬
новения феминистской теории. ♦Впро¬
чем, все, что интеллектуально осеняет
нас, имеет тенденцию стать реальнос¬
тью. ...Нынешнее феминистское движе¬
ние старается сдвинуть женщину из ее
онтологической области в операцио¬
нальное царство мужчин, в сферу субъ-
ектности. Тем самым традиционная
культура завершается и действительно
преобразуется в ранее несвойственную
ей войну полов». См.: Смирнов И. П.
Homo homini philosophus... СПб., 1999.
С. 130-132.
17 О феминистских корнях ♦истории
женщин» см., например: Репина Л. П.
История женщин сегодня. Историогра¬
фические заметки //Человек в кругу се¬
мьи: Очерки по истории частной жизни
в Европе до начала нового времени /
Под ред. Ю. Л. Бессмертного. М., 1996.
С. 35-73.
,нО странности, необычности, нестан¬
дартности рыцарского поведения писал
Ю. Л. Бессмертный. См.: Бессмерт¬
ный Ю. Л. Это странное ограбление... //
Казус. Индивидуальное и уникальное 51
в истории. 1996 / Под ред. Ю. Л. Бес¬
смертного и М. А. Бойцова. М., 1997.
С. 29-40; Он же. Казус Бертрана де Бор¬
на, или «Хотят ли рыцари войны?» //Ка¬
зус. Индивидуальное и уникальное
в истории. 1999 / Под ред. Ю. Л. Бес¬
смертного и М. А. Бойцова. М., 1999.
С. 131-147; Он же. Странное счастье
рыцаря // Казус. Индивидуальное
и уникальное в истории. 2001 / Под ред.
Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. М.,
2001.
19 Об архаических, индоевропейских
корнях народной культуры нового вре¬
мени и ее индивидуальных осмыслени¬
ях см.: Гинзбург К. Сыр и черви: Картина
мира одного мельника, жившего в XVI в.
М., 2000. См. также: Гинзбур/ К. Образ
шабаша ведьм и его истоки // Одиссей:
Человек в истории. Личность и общест¬
во / Отв. ред. А. Я. Гуревич. М., 1990.
С. 132-146; Он же. Опыт истории
культуры: философ и ведьмы //Споры
о главном: Дискуссии о настоящем
и будущем исторической науки вокруг
французской школы «Анналов» / Отв.
Народная культура и размышляющие крестьяне |
О счастье и несчастье во все времена
ред. Ю. Л. Бессмертный. М., 1993.
С. 29-40; Он же. Германская мифоло¬
гия и нацизм: Об одной старой книге
Жоржа Дюмезиля // Новое литератур¬
ное обозрение. № 31 (3/1998). С. 73-93.
20 О ситуативности и индивидуальности
использования языка, эмоций см.:
Rosenwein В. (ed.) Anger’s Past: The Social
Uses of an Emotion in the Middle Ages.
Cornell University Press, 1998. The Social
History of Language / Ed. by Peter Burke
and Roy Porter. Cambridge, 1988. (Cam¬
bridge studies in oral and literate culture;
12.) Питер Берк. Язык и идентичность
в Италии раннего нового времени // Но¬
вое литературное обозрение. № 36
(2/1999). С. 5- 25; Бессмертный Ю. Л.
Идеи и подходы: Проблема // Человек
в мире чувств: Очерки по истории част¬
ной жизни в Европе и некоторых странах
Азии до начала нового времени / Под
ред. Ю. Л. Бессмертного. М., 2000. С. 10.
21 Проблема того, как возможно одно¬
временно и говорить только на одном,
родном, языке, и отрицать существова¬
ние какого-либо единого языка, рассма¬
тривается в кн.: Derrida J. Le monolin-
guisme de I’autre. R, 1996.
22 См.: Бессмертный Ю. Л. Многоликая
история (Проблема интеграции микро-
и макроподходов) // Казус. Индивиду¬
альное и уникальное в истории. 2000 /
Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бой¬
цова. М., 2000. С. 52-61. См. также: Ис¬
торик в поиске: Микро- и макроподхо¬
ды в изучении прошлого / Отв. ред.
Ю. Л. Бессмертный. М., 1999. Mikroge-
schichte - Makrogeschichte, komplemen-
tar oder incommensurabel? Gottingen,
1998.
Ю. Л. Бессмертный
СТРАННОЕ СЧАСТЬЕ РЫЦАРЯ
Пытаясь осмыслить жизненные приоритеты людей прошлого —
того далекого прошлого, от которого не сохранилось прямых выска¬
зываний о высших ценностях человека, — историки вполне справед¬
ливо сосредоточивают внимание на обсуждении современниками пе¬
реломных моментов их собственной жизни, таких, как смерть,
неожиданная болезнь, утрата близких. В такую годину человек, сам
того подчас не замечая, формулирует то сокровенное, что в обычных
обстоятельствах не вербализуется и что, так или иначе, выражает его
главные устремления. Именно поэтому в современной историогра¬
фии столь часто анализируются упомянутые только что сюжеты1.
Но в человеческой жизни бывают «переломные моменты» и совсем
иного плана, те, о которых в наше время говорят: «счастье привали¬
ло...» Высказывания по этому поводу могли бы быть не менее — если
не более — интересны. Ведь у «человека счастливого» время не «отме¬
рено», его эмоции не сковывает, как у умирающего, предчувствие кон¬
чины, а поводов поделиться своими радостными переживаниями
и вербализовать свои жизненные приоритеты, казалось бы, в избытке.
Вправе ли мы, однако, думать, что эти наши представления о спо¬
собности высказываться о счастье, о связи таких высказываний
О счастье и несчастье во все времена
с жизненными приоритетами применимы к отдаленному прошло¬
му? Оправданно ли предполагать, что истоком позитивных эмоций
раньше могло быть то же, что и теперь, например, материальное
благополучие, успех, удача, наслаждение? Ведь такое предположе¬
ние исходит из достаточно самонадеянной позиции, в основе кото¬
рой уверенность, что люди прошлого были подобны нам по своему
внутреннему миру и восприятию.
Новейшая историография побуждает отнестись к этой позиции
настороженно. Отказываясь от упрощенных концепций прогрес¬
сивно-поступательного развития, современные исследователи пре¬
достерегают против попыток видеть в человеке прошлого лишь
нашего «недоразвитого» предшественника2. Вместо этого предлага¬
ется новая гипотеза, согласно которой человек прошлого не просто
«кое в чем отличался» от нас по своему восприятию, по своим реак¬
циям и эмоциям, но мог быть и принципиально иным по своему внут¬
реннему миру, так что в ряде случаев иод вопросом оказывается са-
54 мая его сопоставимость с современным человеком3.
Анализ эмоций радости, который я хотел бы использовать для ос¬
мысления жизненных приоритетов людей прошлого, мог бы парал¬
лельно стать одной из форм про¬
верки этой гипотезы. Тогда для
начала оказывается необходи¬
мым уяснить, встречались ли
вообще в прошлом эмоции, ана¬
логичные — или хотя бы сопос¬
тавимые — с известными нам пе¬
реживаниями радости. Только
после этого, вникая в риторику
подобных переживаний в отда¬
ленном прошлом, мы сможем
вдуматься в то, какие культур¬
ные идеалы она подразумевала.
Ближайшая задача этого очер¬
ка — проверить перспективность
намеченного подхода на материа-
Дама и рыцарь
t
ле поэзии средневековых трубадуров и труверов. Говоря конкретнее,
я хотел бы уяснить, как, чему (или отчего) радовался средневековый
поэт и как он представлял себе, чему и как может радоваться
в XII—XIII вв. его читатель — средневековый рыцарь. Не позволит ли
это осмыслить, в чем видел такой рыцарь свое счастье и удачу, и на¬
сколько высказывания этого рода могут помочь осмыслению своеоб¬
разия человека этого времени?
Осведомленный читатель мог бы сразу же выразить недоумение.
Разве в специальной литературе, посвященной поэзии трубадуров
и труверов, не содержатся ответы на все эти вопросы? Разве в ней не
было многократно показано, что трубадуры и труверы ассоциирова¬
ли рыцарские радости с понятием «joi» и его синонимами, что самое
это понятие включало широкий комплекс позитивных эмоций, что
одной из главных таких эмоций была куртуазная любовь к Даме и что
внутренний мир трубадуров (как и их читателей) именно тогда обо¬
гатился душевными движениями, которые в ходе последующей мно¬
говековой эволюции превратились в ценности нового времени?.. 55
Действительно, исследования по этой тематике многочисленны
и весьма содержательны4. Но, может быть, самая главная их цен¬
ность в том, что они позволяют пойти в изучении всех этих сюжетов
дальше и затронуть, в частности, ту проблему, о которой уже было
упомянуто и которая касается возможности — или невозможнос¬
ти! — видеть в новоевропейских явлениях результат эволюционно¬
го преобразования средневековых феноменов.
Я хотел бы, следовательно, вникнуть в смысл и контекст употреб¬
ляемых поэтами слов и понятий с точки зрения того, насколько свое¬
образно осмысливаются в них позитивные эмоции героев, насколь¬
ко отличается это осмысление от привычного для нас, насколько
оно «странное», чуждое4а, инакое. Такой поиск «слов», в которых
«обретает голос» самая искомая «вещь» (Гадамер), равнозначен
в данном случае осмыслению душевных устремлений героев курту¬
азной поаэии. Анализ этих устремлений важен не только сам по се¬
бе, но и как средство проверить широко принятую посылку, соглас¬
но которой куртуазные ценности могут быть истолкованы как
предвестие соответствующих новоевропейских ориентаций.
Странное счастье рыцаря |
$ | О счастье и несчастье во все времена
Рассматривая данный очерк как предварительный зондаж источ¬
ников, я ограничиваюсь в нем анализом лишь некоторых текстов.
Наиболее полно я исследую корпус песен знаменитого Бернарта де
Вентадорна (1150-1180) — классика ранней провансальской по¬
эзии, особенно четко воплотившего все ее топосы, — а для сравне¬
ния привлекаю тексты нескольких других трубадуров и труверов.
Обращаясь к риторике Вентадорна, я, естественно, не ищу в ней
какой бы то ни было сколок с действительности. Как и у всякого по¬
эта, образ мира Вентадорна — это некая «виртуальная» реальность.
Отличие «виртуальной реальности» трубадуров состоит, однако,
в том, что она особенно жестко регламентирована совокупностью
формул, задающих ее «скелет»5. Это и затрудняет, и облегчает про¬
никновение в подтекст высказываний того или иного автора. За¬
трудняет, поскольку заслоняет заданной стандартностью «лица не
общее выраженье». Но и облегчает, так как знание принятого стан¬
дарта открывает путь к поиску индивидуальных черт данного авто¬
ра. Всматриваясь в лексику и грамматику Вентадорна, я хотел бы
выявить в них то, что позволило бы приоткрыть завесу над своеоб¬
разием виртуальной реальности этого поэта. Это тем более оправ¬
данно, что, как справедливо отмечено специалистами, Вентадорн —
в отличие от ряда других трубадуров — поэт «ясного стиля», при¬
верженный обычной провансальской поэтике6. Многие из его песен
сохранились в десятках рукописей. Его (или его жонглера) «разго¬
вор» с публикой не мог хоть как-то не отвечать ее вкусам и интере¬
сам, ее идеалам и переживаниям. Позволяет ли риторика этого раз¬
говора — в той части, которая затрагивает аспект «счастья», — хоть
немного прояснить намеченные выше вопросы?
Первое впечатление — обескураживающее.
Вслушаемся в некоторые типичные пассажи Вентадорна7.
«...Ночью, засыпая, // я просыпаюсь, ошеломленный радостью
(joi), /^радостью (joi) любви, заполоняющей мои мечты и заботы; //
это и есть самое дорогое для меня занятие, //ведь я всегда готов для
радости (joi), и именно от радости (joi) я пою...»н.
«Тому, кому ведома радость (joi), что дана мне, //(если только та¬
кими радостями (jois) можно вдоволь наглядеться и наслушать-
ся), // тому всякие другие радости (jois) покажутся малыми // по
сравнению с теми, что я владею; так велики мои радости (jois) //...от
чудной любви (de fin’amor)...»9
«Ничто так не выражает человека, //как его умение любить и слу¬
жить дамам, // именно это мне хотелось бы воспевать и этим на¬
слаждаться, // и все это и составляет геройство. // Тот же, кто не
влюблен, ничего не стоит, ^так же как ничего не стоили бы // все
блага мира, //если бы не дано было мне радости (joi)»10.
«Скажи ей, [мой посланец], что мне хорошо уже от того, // что
я жду от нее, моей утехи, // еще и радости, и награды, и удачи
(bon’aventura)»11.
В цитированных текстах легко увидеть нечто вполне для нас триви¬
альное. Примерно так же мог бы сказать и автор нового времени (как
и его типичный читатель): полнота любви — это и есть выражение сча¬
стья и блаженства12; синонимы счастья — это и есть удача, успех, на¬
града судьбы13; «счастье — это когда мне хорошо и тебе хорошо»14.
Заметим, однако, что это наше первое впечатление формируется 57
на базе предельно обобщенных критериев, в основе которых — со¬
знаем это мы или нет — лежит нечто воистину всеобщее, общечело¬
веческое, более того, свойственное вообще всему живому на нашей
земле15. При использовании таких критериев речь идет об инстинк¬
тивном удовлетворении благом, об инстинктивном эмоциональном
позитиве, т. е. о том инстинктивном уровне оценок, на котором все
равно самому себе.
Проблема в том, как в каждом конкретном случае таковые ин¬
стинктивные ощущения вербализуются в разных культурах и раз¬
ными людьми, как эти оценки вписываются в данный культурный
универсум. Ведь в различных культурных контекстах под благом
могли подразумеваться даже противоположные вещи — от благой
смерти16 до всем известных эпикурейских наслаждений. Истолко¬
вание человеческого блага составляет предмет фел и цитологии как
раздела этики, и именно своеобразие этого истолкования в разные
времена и разными людьми может быть использовано историком
для понимания и этих времен, и этих людей. В чем своеобразие по¬
нимания блага у Вентадорна?
Странное счастье рыцаря |
52 | О счастье и несчастье во все времена
Начиная с простейшего замечу прежде всего, что сюжет земного
блага выступает у Вентадорна как центральный, если не единствен¬
ный, предмет обсуждения. Собственно, во всех его канцонах речь
только и идет о том, как достичь земных радости, удачи и успеха. Не
нуждается в доказательствах и сосредоточенность Вентадорна на
достижении блага здесь и сейчас. Поэт озабочен никак не мыслями
о горнем мире или душевном спасении. Земное блаженство — вот
его главная тема. При всей естественности такого ракурса у труба¬
дура об этом приходится вспомнить постольку, поскольку далеко не
для всех певцов рыцарства того же времени это было нормой17.
Присмотримся теперь ближе к тому, чем характеризуется это
земное благо в риторике Вентадорна. И joi, и любовь как ее важней¬
ший составной элемент, несмотря на их центральное место в куль¬
турном универсуме рыцарства (а в известном смысле, именно бла¬
годаря этой их роли), выступают не как всечеловеческие категории,
но, наоборот, как исключительное достояние только этой социаль¬
но-культурной категории. Иными словами, «благо», «радость»,
«счастье» обсуждаются как формулы, заведомо касающиеся людей
избранных. Ничего общего с общекультурным осмыслением этих
эмоций здесь нет и в помине.
Почти столь же, казалось бы, очевидно, что в центре внимания
Вентадорна сугубо приватные переживания двух влюбленных. Эта
приватность определена и освящена тайностью их чувства. Едва ли
не главная их забота, чтобы об этих чувствах никто не прознал.
Больше всего это страшит Донну, в качестве которой всегда высту¬
пает замужняя благородная дама. Иной раз она не смеет даже
взгляд бросить на своего избранника, опасаясь обесчестить себя:
ведь повсюду за ней следят глаза завистников, соглядатаев, донос¬
чиков, врунов и злыдней (lauzenger, mesonger1**, enoyos, desliau19).
Но и сам поклонник признается, что сделает все, чтобы обмануть
соглядатаев: ведь всякая любовная joi обречена, если ее надежно не
сокрыть20. Ясно, что речь всегда идет о любви запретной, опасной
для обоих. Донна скована обетом брака, ее поклонник — нормами
субординации по отношению к сеньору — мужу Донны. Влюблен¬
ности лирического героя в свободную от брачных уз благородную
девицу наш автор просто не представляет. Иначе говоря, вся ра¬
дость, все счастье и успех сокрыты, согласно риторике Вентадорна
(как и других трубадуров), в любви адюльтерной.
Почему только она и манит21? Почему — как это отмечал один из
младших современников Вентадорна Андрей Капеллан — супруже¬
ская любовь (как и любовь, предшествующая законному браку) не
может быть даже сопоставлена с любовью куртуазной22? Только ли
дело в том, что браки в рыцарской среде заключались исходя преж¬
де всего из интересов линьяжа (а не личных склонностей врачую¬
щихся)? Можно ли ограничиться суждением, согласно которому
куртуазная любовь символизировала своего рода бунт «молодых»
рыцарей — рыцарей-холостяков — против «устроенных», женатых,
против «навязываемой» рыцарству ортодоксально-церковной мо¬
дели брачных отношений23? Неужели душевные порывы, столь кра¬
сочно воспетые, в частности, Вентадорном, вдохновлялись лишь
идеями социальной конкуренции молодых с более преуспевшими
собратьями и вовсе не находили иной мотивации? Нельзя ли про- 59
никнуть в сферу этой мотивации и уяснить субъективные импульсы
рыцарского увлечения культом дамы? Чтобы прояснить эти (и дру¬
гие) вопросы, всмотримся внимательнее в некоторые особенности
описания куртуазной любви у Вентадорна.
Одна из этих особенностей — вроде бы абсолютное господство
в любовном дуэте дамы; мужчина выступает как сугубо подчинен¬
ная сторона. Процитирую такой, например, пассаж: «Не сравнить
никакую другую радость (jois) //С той, которую я испытываю, ког¬
да моя дама поглядит на меня. // Когда ее чудные и сладостные
взгляды проникают // Мне в душу, умиротворяя и вдохновляя ме¬
ня. //И если эта радость длится сколько-нибудь долго, //Я готов по¬
клясться всеми святыми, // Что в мире нет большей радости...»24
Примерно те же выражения звучат и в других канцонах Вентадор¬
на: «Моей даме я и слуга и друг. // И я не прошу от нее никаких дру¬
гих проявлений дружбы (amistatz), //Кроме как чтобы она незамет¬
но бросила на меня взор своих прекрасных глаз, // Что представит
для меня великое благо (gran be), особенно, когда я в печали, //И на
что я отвечу восхвалением, признательностью и благодарностью, //
Странное счастье рыцаря |
О счастье и несчастье во все времена
Ибо нет в мире для меня более ценимого друга (amic)»25. «О, доро¬
гая дама, милостивая и высокочтимая, //Смилуйтесь надо мной, ра¬
ди Бога, //И не сомневайтесь же в Вашем друге (amic), искреннем и
сердечном. // Вы можете сделать мне и доброе (ben) и недоброе
(таи); //Я в Вашей власти; //Я же готов любым образом //Делать
все, что Вам понравится*26. «Есть радость (joie), которую дает мне
пенье соловья или аромат цветов, //Я получаю, однако, несравнен¬
но большую радость от моей Донны и от себя [с ней]; //Это радость,
в которую я погружен весь и целиком, //И это та самая радость, ко¬
торая превосходит любые другие радости (joies)»27.
Здесь все говорится всерьез, нигде нет и намека на иносказание
или, тем более, на «подвох*. Донна — госпожа, ее поклонник-поэт —
слуга или в лучшем случае покорный и верный друг. Радость люб¬
ви выступает как высшая награда со стороны дамы, мужчина готов
жертвовать собой и всеми благами мира ради Донны и ее любви.
Порою эта готовность поклонника к жертвам описывается особенно
60 смелыми метафорами. «Я предпочел бы лишиться моих глаз, //Чем
сделать что-нибудь, что не понравилось бы моей Донне. //Даже ес¬
ли бы Господь сделал меня королем, //Я бы предпочел этому не сде¬
лать что-нибудь, //Что могло бы ей не понравиться»26. «Признаюсь
вам, что если бы она смогла [быть верной], //Я был бы королем
Франции...»29 «Все золото мира и все деньги, // Какие я только мог
бы иметь, я бы отдал, //Лишь бы моя дама поняла, // Как я возвы¬
шенно ее люблю»10. «Так как я ищу //Прекраснейшей любви, //Да¬
ющей надежду на высочайшую честь, //Я предпочитаю ее // Богат¬
ствам самой Пизы»31. «Я никогда ей не откроюсь //И никому о ней
не скажу. // В этом страдании не может помочь никакой друг. //
И пусть Господь погубит того, кто в это вмешается. //Я не признаю
в этом прав ни за моими родными, ни за моими кузенами, //Ибо это
для меня самая главная куртуазность (grans cortezia). // Пусть же
моя любовь к Донне убьет меня...»32
Эти гиперболические образы любопытны, в частности, тем, что
рисуют, чем именно готов жертвовать лирический герой Вентадор-
на ради любви Донны. Ее любовь выступает как наивысшая цен¬
ность куртуазного мира, превосходящая все остальные. (Так же как
и по отношению к уже упоминавшимся выше воззрениям, Вента-
дорн и в этом своем взгляде на приоритетную роль любви в курту¬
азном универсуме не отличается от своих современников и ближай¬
ших преемников.)33 И потому там, где любовь Донны не ценится
должным образом, там, где она профанируется, — там мир, по сло¬
вам Вентадорна, ущербен, порочен. В таком мире нет и не может
быть счастья и благополучия34.
Чем, по мысли Вентадорна, оправдывается эта первейшая роль
адюльтерной любви в достижении счастья? Чем превосходит она
«все блага мира», все «другие радости», всех друзей и родных, все
другие почести и даже самую жизнь? В текстах Вентадорна не най¬
ти ни эксплицитного ответа на эти вопросы, ни даже намека на ин¬
терес к ним со стороны лирического героя поэта и его читателей.
Всем им и так как бы все ясно. Ясно ли это, однако, современному
читателю? Вправе ли он отождествлять смысл и подтекст знакомых
ему по новоевропейской риторике поэтических метафор любовного
страдания с тем, о чем писал Вентадорн?.. 61
Как и все его собратья, Вентадорн во многих случаях именует лю¬
бовь к Донне специфическим термином fin’amor — «прекрасная»
или «возвышенная» любовь. Любовная страсть к Донне как бы про¬
тивопоставляется любым иным аналогам любви. Чем именно отли¬
чается эта иная любовь?
Уже отмечалось, что одним из ее составных элементов выступает
радость лирического героя от самого факта благосклонности Дон¬
ны, от ее согласия обернуть на него свой взгляд, от готовности счи¬
тать рыцаря своим другом35.
Есть, однако, и другой, не менее важный элемент этой страсти, про¬
тивоположный платонической любви. «Плохо бы поступила Донна,
если бы не позвала меня // Прийти туда, где она раздевается, //Что¬
бы я был по ее волеизъявлению //Около ее постели, около ее края, //
Чтобы снять с нее аккуратно прилаженные башмачки, //Смиренно
стоя на коленях // И лаская ее стопы, если ей это понравится»36.
«Я понимаю, что вижу самую прекрасную //С ее восхитительными
глазами и свежайшим цветом лица. //Я бы так целовал эти уста, //
Чтобы и через месяц оставался на них след. //Я хотел бы застать ее
Странное счастье рыцаря |
О счастье и несчастье во все времена
одну, //Когда она спит или кажется что спит, //Чтобы украсть слад¬
кий поцелуй, //Ведь я не решаюсь просить ее об этом. //О, Господи!
Донна, поговорим же немного о любви! // Ведь уходит лучшее вре¬
мя!»37. «Мне кажется теперь, что я умру // От желания, которое ко
мне пришло, // Если только моя прекрасная // Не доставит мне ра¬
дость быть около нее там, где ей приятно, // Чтобы я мог ее ласкать
и обнимать // И сжимать в своих объятиях // Ее белое, пухленькое,
атласное тело»38. «Своим телом она свежа, стройна и весела, // Нет
других, столь грациозных. // По своей замечательное™ и красоте, по
достойности и уму//Она выше, чем все, о чем я мог бы сказать. //Все,
что есть хорошего, можно было бы про нее сказать, //За исключени¬
ем того, что не хватило у нее смелости, // Чтобы однажды ночью
провела бы она меня туда, где она раздевается, //В то приятное мес¬
то, // И обняла бы там мою шею своими руками. // Почему же не от¬
ведет она меня туда, где ей приятно, //Чтобы я мог созерцать ее пре¬
красное и грациозное тело, //Почему же не делает она этого? //Увы,
62 я умираю от желания! //Не хочет ли моя Донна убить меня //За то,
что я ее люблю? Почему она не обратит на меня внимания?»39
Самое простое — увидеть в приведенных текстах вербализацию
обыкновенной мужской похоти40. Присмотримся, однако, внима¬
тельнее к словам Вентадорна. Поэт акцентирует в них не столько
реализацию чувственных желаний мужчины, сколько сексуальную
игру. Его лирический герой поглощен прежде всего чувственно-со¬
зерцательными элементами этой игры. Желание обладать возлюб¬
ленной выступает как самоценность41.0 самом соитии ни в одной из
канцон Вентадорна вообще нет речи, несмотря на то, что наш автор,
как это видно из уже цитированных текстов, не стесняется затраги¬
вать самые интимные стороны взаимоотношений с Донной. Лишь
в так называемых Разо (комментариях современников к канцонам
Вентадорна) подразумевается однажды половой акт, но выглядит
он там как нечто едва ли не шокирующее42. Самое слово «femme»
(«женщина») — в его чувственных коннотациях — Вентадорн вооб¬
ще не употребляет, хотя оно использовалось в поэтической литера¬
туре со времен «Песни о Роланде» (1080 г.)43. Вместо «femme» Вен¬
тадорн использует термин «donna», имеющий гораздо более
возвышенный смысл. Даже в самых чувственно насыщенных текс¬
тах Вентадорна это не столько женщина, телом которой мужчина
стремится овладеть, сколько партнер в куртуазной игре.
Это игра по правилам, признанным и воспетым мужчиной-по-
этом. В ней принято будоражить плоть, кружить вокруг сексуаль¬
ных желаний. Но, судя по контексту, самое существенное в этой
игре — необходимость все время балансировать на грани между
сексуальным соблазном и воздержанностью44. Минули времена,
когда, как в знаменитых Жестах, благородные мужи не ухаживали
за женщинами, но овладевали ими. Новые песни обыгрывают
иные нормы. Замужняя Донна, особенно если это супруга сюзере¬
на, по определению неприкосновенна; во всяком случае, насилие
над ней исключено45. Тем желаннее эта запретная Женщина как
объект плотских притязаний, притязаний, для которых, однако,
заранее установлен жесткий предел.
Суметь не перейти этот предел, и в то же время насладиться все¬
ми прелестями дозволенной игры — вот ближайшая цель куртуаз- 63
ного поклонника. Эта игра сулит плотские утехи, но не только их.
В ней можно и обрести удовлетворение собой — от умения соблюс¬
ти установленные нормы, — и утвердить себя в глазах окружаю¬
щих — благодаря своему личному успеху, достигнутому вопреки
и в пику соперникам. Никакой иной вариант любовной интриги
этот не заменит. Ухаживание за девицей на выданье вряд ли нужно:
та, что избрана в законные супруги, станет ею и без этого. К чему
здесь ухищряться!46 Игра же с Донной может и прославить, и возвы¬
сить, и порадовать. В ней сокрыты истоки успеха, в ней выражают¬
ся удача, радость, рыцарское счастье47.
Речь, как видим, об успехах и радостях мужчины, а вовсе не жен¬
щины, господство которой в любовном дуэте акцентируется фор-
мойг канцон Вентадорна. Конечно, самое появление женщины
в качестве лирической героини немаловажно. Тем более что мужчи¬
на-поэт позволяет ей иной раз взять слово48, признает за ней фор¬
мальное право судить о его достоинствах, награждать его своей бла¬
госклонностью, разрешать (или не разрешать) играть с собою. Но
все это остается в рамках большой мужской игры. Женщина высту-
Странное счастье рыцаря |
О счастье и несчастье во все времена
пает здесь — вопреки формальным поэтическим фигурам — не субъ¬
ектом, но объектом этой игры49.
Я говорил выше, что в центре внимания Вентадорна приватные
переживания рыцаря и дамы. На первый взгляд, эта приватность
кажется очевидной. Внимательнее присмотревшись к взаимоотно¬
шениям двух лирических героев в канцонах Вентадорна, можно
констатировать ее существенное своеобразие. Оказывается, тайна
куртуазной любви лишь игровая. Формально — о fin’amor никто не
должен знать. Фактически — она существует («играет») лишь при
условии, что о ней знают все. Только в этом случае поклонение Дон¬
не может принести рыцарю искомое удовлетворение и успех, а заод¬
но и удовлетворить самолюбие самой Донны.
Иначе говоря, приватное здесь выступает как нечто не вполне
приватное. Разграничение частного и публичного не имеет ничего
общего с их новоевропейским обособлением. Две эти сферы не
только не имеют между собой четкой границы, они как бы инкорпо-
64 рированы друг в друга. Соединяясь в некое размытое целое, они в то
же время парадоксальным образом разъединены. Граница между
ними, знакомая по новоевропейским меркам, не могла бы рассмат¬
риваться как результат эволюционного нарастания их различий,
как бы закладывавшихся в XII в. Перед нами — странное «частное»
и не менее странное, инакое «публичное».
И тем не менее кое-что заставляет говорить о появлении у извест¬
ной для средневековья размытости этих граней50 некоего нового
элемента. Хотя бы словесное признание возможности для поклон¬
ника и его дамы скрывать свои отношения многого стоит. Окружа¬
ющие как бы допускают право этих двоих на тайну. Тут же «экс¬
проприируя» его, они тем не менее невольно открывают дорогу
становлению некоего не существовавшего до этого в риторике
отождествления частного с чем-то личным, интимным.
Было бы, однако, неоправданным видеть в этом свидетельство
сближения с новоевропейскими представлениями. В риторике Вен¬
тадорна куртуазную страсть питает стремление соединиться с лю¬
бимым существом скорее в грезах, чем в реальности, и заведомо на
время, а не навсегда, на время игры, а не всерьез и надолго. Любов-
ное чувство переполняет и душу, и тело влюбленного. Но его само¬
отверженность в любви питается столько же надеждой на взаим¬
ность, сколько престижностью затеянной игры. Он всеми силами
стремится к возлюбленной, но форма поклонения ей рисуется ему
столь же важной, сколь и самое поклонение. Использующееся в спе¬
циальной литературе понятие «культ дамы* оправдано, пожалуй,
здесь в самом тесном смысле этого понятия (и даже только в таком
смысле). Речь идет о некоем ритуальном культе, в котором, однако,
нет знакомых нам по меркам новоевропейской любви ни раскован¬
ности, ни подлинной интимности. В этом смысле куртуазная лю¬
бовь — вопреки часто высказывавшимся мнениям — коренным об¬
разом отлична от новоевропейской и не может быть поставлена
в общий с ней семантический ряд, не может рассматриваться как
этап в ее эволюционном становлении.
Лишь один элемент в риторике Вентадорна требовал бы иного
осмысления — идея взаимности любовного чувства. В Жестах, да
и в других жанрах средневековой литературы XI—XII вв. любое- 65
ной лихорадкой болели обычно женщины. Мужчины либо «зара¬
жались* этой страстью-болезнью, либо нет. У трубадуров и, в част¬
ности, у Вентадорна — это чувство захватывает мужчину и —
в том странном варианте, в котором оно реализуется, — перено¬
сится на женщину, позволяя ей испытывать любовь в не меньшей
мере, чем мужчине.
Вернемся теперь к вопросу, поставленному в начале этого этюда.
Что открывает риторика Вентадорна исследователю, стремяще¬
муся осмыслить понимание поэтом радости и счастья и — шире —
уяснить жизненные приоритеты его самого и его читателей?
Вентадорн не раз упоминает имя Господа. Его высшая власть не
вызывает сомнений. Но Он так далек от всего, что волнует лириче¬
ских героев поэта... Их жизнь и судьба в их собственных руках.
И именно земные дела, земные успехи и горести земных людей
только и волнуют нашего автора. Мир горний просто не вмещается
в его виртуальное пространство. Себя любимого, своих возлюблен¬
ных Донн, своих собратьев по «трубадурекому цеху» Вентадорн ри¬
сует полностью погруженными в мирскую жизнь с ее радостями
5 K.'uvc 2002
Странное счастье рыцаря |
| О счастье и несчастье во все времена
или огорчениями. Только на этом мирском счастье зиждется и вир¬
туальный мир, и сама жизнь.
Господь может «сделать меня королем», пишет Вентадорн51. Но
поэту не это нужно: важней «понравиться ей». Хорошо бы Господь
«погубил тех, кто вмешивается» в дела влюбленных52. Но главную
награду трубадур ждет не от Него, а от нее. «Она» может смиловаться
над поклонником «ради Бога»53. Но добиться ласкового взгляда
Донны или тем более ее поцелуя герой может только сам. Иными
словами, все признаваемые поэтом блага мира (и самое его совер¬
шенство или, наоборот, ущербность54) зависят не от предвечных
установлений, но от действий куртуазных героев, от их поступков,
от решений, которые они сами выбирают.
Этот выбор, однако, не беспределен. Он ограничен кодексом пра¬
вил, преступать которые непозволительно. Не из-за каких бы то ни
было юридических санкций, но в силу внутренних запретов, четко
обозначающих дозволенное и недозволенное. Этот кодекс правил
66 нигде прямо не прописан55. Но судя по тому, что уже с конца XI в.
упоминание более или менее сходных достоинств, необходимых для
истинного рыцаря, можно встретить и в литературных текстах,
и в ученых трактатах56, он прочно укоренен в сознании (или даже
в подсознании). Его своеобразие, однако, не только в этом. Непо¬
стижимым для нас образом он соединяет (а не противопоставляет)
ориентированность на «норму» (т. е. на «правильное поведение»)
и на ее нарушение57 (вне так называемых правильных нарушений),
т. е. на необычность, оригинальность, индивидуальность или даже
чудачество в поступках конкретного человека. Именно поэтому не¬
писаный кодекс чести рыцаря предполагает, что, следуя принятым
нормам поведения, он в то же время может и должен искать им не¬
тривиальное воплощение58. Только найдя таковое, рыцарь сможет
обратить на себя внимание и утвердить себя и в собственных глазах,
и в глазах окружающих.
Отсюда кажущаяся нам «театральность» рыцарского поведения
в целом, и в частности — в поклонении Донне. Каждый шаг лириче¬
ского героя Вентадорна совершается как бы напоказ, имеет знако¬
вый смысл и по идее представляет результат индивидуального вы-
бора данного героя59. Соединяя верность тому, что в это время при¬
нято, и параллельно нестандартность в реализации принятого, этот
герой больше всего озабочен своим реноме. Ради этого реноме —
и ради того счастья, которое оно сулит, — можно забыть обо всем на
свете, включая не только богатство, королевские милости и распо¬
ложение родных, но даже и потустороннюю судьбу.
Мне кажется, есть немало оснований назвать странным это пред¬
ставление лирического героя Вентадорна о счастье. Что вкладываю
я в это слово? Что вообще вправе мы именовать странным, инаким?
Очевидно, исходным для таких определений выступает наш собст¬
венный исследовательский и человеческий опыт: мы относим к стран¬
ному и инакому то, что в этот опыт так или иначе не умещается.
При этом «не умещаться» подобные феномены могут по-разному.
В одних случаях дело идет о чем-то отличном лишь в более или менее
важных чертах, но согласующемся со знакомой нам логикой. В других
случаях может подразумеваться нечто вовсе ей чуждое. Странным
и инаким именуется тогда то, что вовсе выпадает из всех наших мыс- 67
лимых представлений о данном сюжете, т. е. речь идет об инаком, ко¬
торое никоим образом не поддается включению в известный нам се¬
мантический ряд представлений. Такого рода казусы в принципе не
встраиваются в знакомое нам логическое поле рассмотрения данного
сюжета, они полностью выпадают из привычного эволюционного его
рассмотрения. Это — крайняя форма инакости и странности.
Как мне кажется, в риторике Вентадорна, касающейся рыцарского
счастья, есть обе упомянутые формы инакости и странности. Пер¬
вая — простейшая ее форма — представлена там, где речь идет о соот¬
ношении земных и горних ценностей, о приоритете мужчины или
женщины в их любовных взаимоотношениях, об игровом характере
этих взаимоотношений, о нарастании их интимности. Рыцарское сча¬
стье выступает здесь как состояние, которое, отличаясь от известного
по новоевропейскому опыту, все же так или иначе подобно ему и мо¬
жет рассматриваться в эволюционной ретроспективе.
Другое дело, когда критерии счастья рыцаря оказываются связан¬
ными с вовсе чуждым новоевропейскому человеку погружением
в куртуазный культ Донны или в поиск личного успеха в неподдаю-
Странное счастье рыцаря |
| О счастье и несчастье во все времена
щейся никакому разграничению частно-публичной сфере. Анало¬
гичным образом оказывается вовсе чуждым и странным представ¬
ление рыцаря о возможности достичь успеха, соединяя соблюдение
принятой нормы поведения с ее нарушением. В этих случаях мож¬
но было бы называть представления рыцарей инакими и странными
в самом полном (и крайнем) смысле этих слов. Здесь уместно было
бы говорить о подлинно странном, очень странном счастье...
Вправе ли мы судить об этих странностях, опираясь на слова поэта?
Слова, слова, слова... Но разве не в них ответ на вопрос о том, какие
слова употреблялись в рыцарском мире, чтобы потешить душу, чтоб
высказать наболевшее или же чтобы утаить нечто иное. В этих словах
причудливо преображены внутренние побуждения людей иного ми¬
ра и иной закваски. Но это они — люди другого мира — спровоциро¬
вали эти слова, над разгадкой которых суждено нам биться.
68 1 После классической работы Филиппа
Арьеса «Человек перед лицом смерти»
(М., 1992; 1-е фр. изд. — 1977) эту тему
разрабатывали десятки специалистов,
включая таких известных авторов, как
Ж. Ле Гофф, М. Вовель, Р. Шартье,
Ж. Шифоло, А. Я. Гуревич и ми. др.
Специально о восприятии смерти в ры¬
царской среде см. мою работу: Бес¬
смертный Ю. Л. Риторика рыцарской
скорби по данным англо-французской
литературы XII—XI11 вв. // Человек
и его близкие на Западе и Востоке Ев¬
ропы. М., 2000. С. 64-83.
2 Фридман П., Спигел Г. Иное Средневе¬
ковье в новейшей американской медие¬
вистике // Казус 2000. М., 2000. С. 125—
164; Goetz Н. W. Interdisziplinaritat im
Rah men eines Perspektivenwandels lieu-
tiger Geschichtswissenschaft // Das Mit-
telalter. 1999. Bd. 4. S. 49-51.
3 См.: Бессмертный. Ю. Л. Это странное,
странное прошлое... //Диалог со време¬
нем. М., 2000. №3. С. 34-46.
* См.: Мейлах М. Б. Язык трубадуров.
М., 1975. С. 72—111; Он же. Средневеко¬
вые провансальские жизнеописания
и куртуазная культура трубадуров //
Жизнеописания трубадуров. М., 1993.
С. 507-549; Гаспаров М. Л. Любовный
учебник и любовный письмовник... //
Там же. С. 571-572; Блонин В. А. Лю¬
бовные связи и их литературное пре¬
ломление во Франции XII в. //Человек
в кругу семьи. Очерки но истории част¬
ной жизни в Европе до начала нового
времени. М., 1996. С. 157-179; Bfvnel-
Lobrichon G., Duhamel-Amado Cl. Au
temps des troubadours. XII—XIII s. P.,
1997. P. 35-54, 231-233; Bloch R. //. Me¬
dieval Misogyny and the Invention of
Western Romantic Love. Chicago, 1991;
BaldwinJ. W. Les langages de I’amour dans
la France de Philippe Auguste. P., 1997.
P. 181-280; Lajont R. Le chevalier et son
desir. P., 1992; Paterson L. The World of
the Troubadours. Cambridge, 1993; llu-
chet J.-Ch. L’amour discourtois. Toulouse,
1987; etc.
u В поправках к рукописи публикуемой
статьи (впрочем, лишь намеченных) за¬
метно стремление Ю. Л. по возможнос¬
ти ограничить использование слова
«чуждое*: в некоторых случаях оно бы-
ло вычеркнуто им в компьютерной рас¬
печатке. Можно предположить, что это
было связано с его последними размы¬
шлениями о «странном прошлом» (по¬
мимо самой публикуемой статьи, см.
в частности: Это странное, странное
прошлое // Диалог со временем. 2000.
Вып. 3; Тенденции переосмысления про¬
шлого в современной зарубежной исто¬
риографии // Вопросы истории. 2000.
№ 9; Иная история // Казус 2000; К изу¬
чению разрывов в интеллектуальной
истории западноевропейского средне¬
вековья // Материалы конференции
«Преемственность и разрывы в интел¬
лектуальной истории». М., 2000; The
Individual and the Notion of Private Life
in the Middle Ages: In Quest of a New
Approach — рукопись доклада, отправ¬
ленного Ю. Л. на исторический кон¬
гресс в Осло). Эти размышления каса¬
лись, в частности, и разграничения
самих терминов, обозначающих разные
степени или, точнее, разные способы
нашего осмысления «странности»,
«инакости», «другости» людей про¬
шлого: «Понятие „Другой" оказывается
в известном смысле градуированным.
Оно может подразумевать некоторое
более или менее заметное своеобразие,
не требующее для своего осмысления
иных, чем в сопоставляемых случаях
(в сопоставлении „Другого" с собой. —
О. />.), логических оснований. А может
подразумевать нечто совершенно чуж¬
дое таковым основаниям. В первом слу¬
чае мы остаемся в рамках некоторого
общего семантического ряда понятий
и представлений. Во втором — встро¬
иться в этот ряд и в логическое поле, из¬
вестное нам по знакомым аналогам, не¬
мыслимо. Стоило бы задуматься над
номенклатурным разграничением двух
описанных дискурсов. В первом случае
я бы считал оправданным использовать
более скромный термин, например
„Иной". Во втором случае, там где идет
речь о крайней форме инакости рассма¬
триваемого феномена, исключающей его
осмысление в рамках общего с извест¬
ным нам эволюционного ряда, было бы
уместнее использовать термин „Другой".
Термин „Чужой" в рассматриваемых
ракурсах кажется мне не слишком под¬
ходящим: в нем явно чувствуется конта¬
минация с этническим или конфессио¬
нальным „чужаком"». (Из доклада
О понятиях «Другой», «Чужой», «Иной»
в современной социальной истории. Ру¬
копись. Архив Ю. Л. Бессмертного). По-
видимому, ища большей строгости в обо¬
значении разных форм инакости, Ю.Л.
стремился использовать понятие «чуж¬
дое» скорее как критерий их различия,
чем как одно из таких обозначений. Он
не успел завершить редактирование ру¬
кописи публикуемой статьи. Мы сочли
необходимым последовать его беглой ка¬
рандашной правке, сохранив «чуждый»,
«чуждое» там, где он оставил их — наме¬
ренно ли, не заметив ли. (Примем.
О. Ю. Бессмертной.)
5 Мейлах М. Б. Язык трубадуров. С. 88-89.
6 Дынник В. А. Бернарт де Вентадорн. 69
Песни. М., 1979. С. 209,194, 218.
7 Я цитирую тексты Вентадорна в пере¬
водах со старопровансальского но изда¬
нию: Billet L. Bernard de Ventadour, trou¬
badour du XII-е siecle, promoteur de
l’amour courtois, sa vie, ses chansons
d’amour. Tulle, 1974. (Далее: Billet). При
этом я использую лишь те канцоны Вен¬
тадорна, которые бесспорно ему атри¬
бутированы (см.: Михайлов А. Д. Обос¬
нование текста /Дынник В. А. Указ. соч.
С. 234-239). Я был вынужден отказаться
от использования стихотворных пере¬
водов песен Вентадорна, выполненных
В. А. Дынник, вследствие их частого не¬
соответствия оригиналу (вплоть до
привнесения в текст отсутствующих
в нем высказываний, см. ниже). Нуме¬
рация канцон Вентадорна указывается
по изданию Бийе.
м Billet. XXIX, 1.
9 Ibid. 2.
10 Ibid. XIX, 4.
11 Ibid. XXVI, 8. Словосочетание bon’aven-
tura принадлежит к числу наиболее
близких по смыслу к слову bonheur, воз-
Странное счастье рыцаря |
| О счастье и несчастье во все времена
никшсму в северофранцузском ланг-
д’ойль в том же XII в., что и песни Вен-
тадорна.
12 Номерами, Г. Подлинное и призрачное
счастье //Континент. 1998. № 4. С. 309.
“Там же. С. 310-317.
м Самиздат века / Сост.: А. Стрелянный,
Г. Сапгир, В. Бахтин. Минск; Москва,
1998. Рис. 1 после с. 848.
15 Не случайно Веитадорн то и дело
сопоставляет joi влюбленного с joi жа¬
воронка или соловья или вообще с ли¬
кованием всякой живой твари: Billet.
XVIII, 1: Can lo dous terns comensa //
Е pareis la verdura // E’l mons s’esclair* e
gensa // Et tot cant es, melhura // Chas-
cuna creatura // S’alegra per natura...;
ibid., XVI, 1: Can vei la lauseta mover //
De joi sas alas cotra’l rai //...
16 См., например: Юрганов А. Л. Катего¬
рии русской средневековой культуры.
М., 1998. С. 411 исл.
17 См.: Бессмертный Ю. Л. Рыцарское
70 счастье, рыцарское несчастье по тракта¬
там Филиппа Новарского // Готовится
к печати.
'« Billet. XLVII, 7.
19 Ibid. XIV, 6.
70 Ibid. XLVI, 7.
21 Как отмечалось в специальных иссле¬
дованиях, отношение к адюльтеру у раз¬
ных французских писателей XII в. было
различным. В стихотворной версии
«Тристана и Изольды» адюльтер сурово
осуждается не только церковью, но
и придворной элитой. Кретьену де Труа
ближе идея совмещения высокой любви
и брака, совмещения, исключающего са¬
мую необходимость адюльтера. В проза¬
ических романах более позднего времени
любовь к даме прославляется как само¬
достаточная ценность. Труверы и труба¬
дуры (как и Андрей Капеллан) воспевают
любовь поклонника именно к замужней
Донне (Payen J. Ch. Le Roman. Turnhot-
Bclgium, 1975. P. 40-43; Lazar M. Amour
courtois et fin’amors dans la litterature du
XII siecle. P., 1964). Я стремлюсь вник¬
нуть в мотивы этой трактовки адюльтер¬
ной любви у Вентадорна.
22 Andreae Capellani de Amore libri tres /
Ed. S. Battaglia. Roma, 1947, II, 7:9: «суп¬
ружеская привязанность и солюбовни-
ческая истинная нежность должны по¬
читаться различными, и начало они
берут от порывов весьма несхожих. Са¬
мо слово, их обозначающее | Ашог|, дву¬
смысленно и посему воспрещает всякое
сравнение между ними, разнося их по
разным родам: невозможно совершить
сравнение через „меньше*1 и „больше*1
между предметами, лишь по названию
одинаковыми» (пер. М. Л. Гаспарова //
Жизнеописания трубадуров. С. 391-392).
п Duby G. A propos de I'amour que Гоп dit
courtois // Duby G. Male Moycn Age. P.,
1988. P. 78-79; Kohler E. Trobadorlirique
und hofichcr Roman. B., 1962.
21 Billet. XXIII, 6
2Г‘ Ibid. XLVI, 3.
2C Ibid. XIX, 6.
27 Ibid. V, 1.
2M Ibid. XLV, 4.
29 Ibid. XXV, 6.
w Ibid. II, 5
n Ibid. XXXI, 2. Аналогично: II, 5: «Tot
Гог del mon e tot I'argen // I volgr/aver
dat, s’cu I'agues //Sol que ma domna cono-
gues // Aissi com cu Cam finamen» (Bee
золото мира и все серебро // я рад был
бы отдать ради того, //чтобы моя Донна
узнала, // насколько чиста и прекрасна
моя любовь к ней). Как не раз подчер¬
кивает Вентадорн, любовь не зависит от
богатства или бедности рыцаря, она
всех уравнивает (L, 5; XXXVIII, 3; I, 4).
1,2 Ibid. XXIII, 4; любопытно, что тот же
мотив встречается и у трубадуров сле¬
дующего, XIII века. Так, Бонифаций де
Кастеляно пишет: «Mauri, us joys me co-
norta, //Qu’ieu sai be que la plus valenz //
Me vol mais que totz sos parenz» (Bonifa-
zio di Caste! I ana // Romania. 1920. № 2).
:a Thibaut de Champagne: «Рог conforter
ma pesance:... Melz aim de li I'acointance //
Et le douz non // Que le Roiaume de Fran¬
ce» (Мне дороже ее присутствие и ее ми¬
лое имя, чем все королевство Франции)
(Anthologie de la poesie lyrique fran<;aise
des XII-XIII s. P, 1989. P. 169); Blacasset:
«Pois rendels comtes no’m chal // Ni lurgu-
erra venarzal /'Non voil, sol qe ab vos sia»
(Ради того, чтобы остаться наедине
с Вами [Донна], я готов забыть обо всех
графах вместе с их пошлыми войнами).
Любопытно, что вся основная часть
этой сирвенты посвящена, наоборот,
прославлению боя, военных стычек
и щедрых графов. См.: Aurell М. La vielle
et 1’ёрее: Troubadours et politique en
Provence au XII siccle. P., 1989. P. 263.
M Billet. XIX, 1: «Ges de chantar no’m
pren talans, /^Tan me peza de so que vel, //
...Per que pretz e cortezia // E solatz
tom’en по-chaler» (Нет больше охоты
петь,/'Так мне все опротивело,/'...Ибо
пет больше ни доблести и куртуазнос-
ти,// Ни отрады душе...); аналогично:
XLIII, 3.
:й См. примеч. 25-26.
«Billet. XXXII, 5
17 Ibid. V, 5-6. Дынник добавляет здесь
от себя: «...покров с нее откинуть в ти¬
шине» (см. С. 90). Аналогично в канцо¬
не XVIII, 7 Дынник добавляет «...дверь
вашего покоя // открыть ночной по¬
рою //и вас обнять нагую» (С. 46).
:w Ibid. XXIV, 4. Дынник вставляет
здесь: «Коль с Донны сняв покров, во
мраке я 6 дерзал...» (С. 48).
:ю Ibid. X, 5-6. Дынник вводит здесь
«ложе ночных наслаждений» и «без¬
молвные нагие объятия» (С. 19).
40 Ни один из текстов Вентадорна не да¬
ет ни малейших оснований говорить
о том, что под fin’amours можно было
бы подразумевать гомосексуальную
любовь молодого рыцаря по отноше¬
нию к сеньору — мужу Донны. Ср.:
Marchello-Nizia Ch. Amour courtois, so-
ciete masculine et figures du pouvoir Ц
Annales. 1981. № 6. P. 969-983.
41 Эту особенность сексуальной игры
в риторике Вентадорна можно обнару¬
жить и в ряде других литературных тек¬
стов конца XII в. См. об этом: ВаШ-
winj. W. Les langages de I’amour... P.,
1997. P. 242-256: «Suprematie du desir :
la sexualite sans colt et le desir de Dieu»,
особенно p. 246-247.
12 «Бернарт звал ее [свою возлюблен¬
ную Донну] «Жаворонок» из-за ее люб¬
ой к одному рыцарю; тот тоже любил ее,
и она называла его «Луч». И однажды
этот рыцарь пришел к герцогине и во¬
шел в спальню. Увидев его, донна под¬
няла полу платья, вскинула до самой
шеи и упала на кровать. А Бернарт все
это видел, так как девица, приставлен¬
ная к донне, тайно все ему показала...»
(Пер. Дынник В. А. Указ. соч. С. 103).
В сочиненной по этому поводу канцоне
Вентадорн клянет свою судьбу, возлюб¬
ленную, женщин вообще и решает бе¬
жать куда глаза глядят (Billet. XVI, 8).
АЛ Dubois J. et al. Dictionnairc Etymo-
logiqueet Historiquedu franqais. P., 1994.
P. 294.
AA Жан Фрапье писал в связи с этим
о «дисциплине страсти», регулирую¬
щей эротическое желание и приукра¬
шивающей его (FrappierJ. Amour cour¬
tois et Table ronde. Geneve, 1973. P. 3).
Я не вижу оснований полагать, что, как 71
считают некоторые специалисты, Дон¬
на «должна была в конце концов пасть»
но самому «закону жанра» (см., в част¬
ности: Duby G., Geremek В. Passions com¬
munes. Р., 1992. Р. 87; сходных позиций
по этому вопросу придерживаются:
Jacquart D., Thomasset Cl. Sexualite et
savoir medicate au Moyen Age. R, 1985;
Nelli R. L’Erotique des troubadours. P.,
1974. T. 1. P. 381-382; эту же точку зре¬
ния разделяет Р. А. Фридман, одна из
первых исследовательниц лирики тру¬
бадуров в нашей стране (см.: Фрид¬
ман Р. А. Любовная лирика трубадуров
и ее истолкование // Учен. зап. Рязан¬
ского гос. пед. ин-та. М., 1965. Т. 34),
а также В. А. Дынник, переводчица кан¬
цон Вентадорна, которая, как уже отме¬
чалось выше, привносит в ряд перево¬
димых ею текстов соответствующие
этой трактовке выражения). Во всяком
случае, в риторике Вентадорна этот ис¬
ход не предопределен.
45 Весьма поучительны строки Тибо
Шампанского (начало XIII в.), вложен¬
ные в уста одной из Донн: «Я - запрет-
Странное счастье рыцаря |
О счастье и несчастье во все времена
на, ибо являюсь супругой сеньора.
Тишина вокруг меня исключает при¬
знания в любви. Немой контроль свы¬
ше заставляет любого опустить взгляд,
брошенный на меня... Я — сокровищни¬
ца святынь, святая святых, зачаровыва¬
ющая мужчину, который может лишь
застыть на моем пороге...» (Цит. но:
Faure М. «Aussi com Punicome sui», ou le
desir d’amour... // Poetes du XIII s. Revue
des langues romanes. 1984. T. 88. P. 18-19.
46 Лишь на рубеже XII—XIII вв. в лите¬
ратуре появляется описание рыцарских
подвигов как прелюдии к законному
браку (Duby G., Geremek В. Op. cit. Р. 89).
Возможно, это отражало тенденцию пе¬
реосмыслить куртуазные ценности в мо¬
мент, когда брак становится одним из
признанных христианских таинств.
47 Достаточно ли, как это делает Жорж
Дюби, видеть в куртуазной любви ((юр-
му «обучающей игры» (Duby G. Male
Moyen Age. P., 1988. P. 75: «La fine amour
est un jeu. Ed u cat if. C’est 1’exact pendant
du tournoi...»), т. e. своего рода процесс
аккультурации? Не заслуживают ли
специального внимания субъективные
импульсы, руководившие рыцарем
в этой игре? Это позволило бы лучше
понять широкое увлечение поэтов и пи¬
сателей описанием fin’amour и зарази¬
тельный интерес к ней со стороны сред¬
невековой (и не только средневековой)
публики. Именно в специфике этих
субъективных импульсов вижу я одно
из выражений своеобразия куртуазной
любви, позволяющее увидеть ее глу¬
бинную инакость по сравнению с ново-
европейской любовью.
48 Billet. XIX, 3: «Сап eu remire so cors
gai /^...sa cortezi’ e sos bels ditz, //Ja mos
lauzare no m’er avans...»; аналогично:
XXXIX, 8.
49 Отмечая эту особенность куртуазной
любви, Дюби, как уже творилось вы¬
ше, ограничивается характеристикой ее
объективного смысла, см.: Dubu G. Op.
cit. Р. 76.
50 См.: Бессмертный Ю. Л. Частная жизнь
и индивид Человек в кругу семьи. М.,
1996. С. 348-349.
51 Billet. XLV, 4.
52 Ibid. XXIII, 4.
53 Ibid. XIX, 6.
54 См. примеч. 34.
55 Самое использование в данном слу¬
чае термина «кодекс» более чем услов¬
но (см.: Pastoureau М. Les Chevaliers. Р.,
1992. Р. 10).
“Одно из первых таких упоминаний
см.: Boni2on de Sutri. Liber de vita Christia¬
na/ Ed. E. Perels. B., 1930. L VII. Ch. 28.
57 Как известно, Ю. M. Лотман рассмат¬
ривал (вполне обоснованно) эти две ори¬
ентации как характерные в целом для
разных типов культуры (Лотман Ю. М.
Декабрист в повседневной жизни. Быто¬
вое повеление как историко-психологи¬
ческая категория // Литературное на¬
следие декабристов. Л., 1975. С. 26).
58 Своеобразие рыцарского кодекса чес¬
ти — тема, заслуживающая специально¬
го внимания, и я лишь попутно касаюсь
ее в этом очерке.
59 Ср.: Лотман Ю. М. Указ. соч. С. 56:
«Знаковое поведение — всегда результат
выбора и, следовательно, включает сво¬
бодную активность субъекта поведения».
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а).
М. А. Бойцов
НЕУТЕШНЫЙ ВДОВЕЦ,
ИЛИ ТЯЖБА СО СМЕРТЬЮ
Первого августа 1400 г. при родах скончалась некая Маргарета,
супруга нотария городка Заац в Чешском королевстве. Это событие,
само по себе безусловно прискорбное, тотчас же без следа кануло бы
в Лету, не реши вдруг супруг покойной выразить свою тоску в весь¬
ма причудливой форме.
Ко времени смерти своей жены Йоханнес был уже далеко не юно¬
ша — судя по некоторым косвенным данным, его возраст то ли при¬
ближался к пятидесяти годам, то ли уже переступил этот рубеж.
О жизни его нам мало что известно. Скорее всего, Йоханнес не был
уроженцем Зааца. В одном письме он сам себя называет Йоханнесом
из Тепля, правда, неясным остается, что именно связывало его с Теп-
лем — городком на севере Чехии: родился ли в нем Йоханнес, учился
ли он там в детстве или же, скажем, служил в годы молодости.
Образование Йоханнеса не ограничилось провинциальной город¬
ской школой — в Тепле или где бы то ни было еще. У него за плеча¬
ми были годы учебы в университете, принесшие Йоханнесу в конце
концов звание магистра. Легко догадаться, что изучал он право, но
вот в каком университете — сказать трудно. Некоторые историки
склонны видеть в нем выпускника не ближайшей, юной и самой
| О счастье и несчастье во все времена
доступной «Каролины» — Пражского университета, — а далекой
и солидной Сорбонны. Где бы ни находилась его alma mater, ясно,
что за обучение самому Йоханнесу или его семье пришлось запла¬
тить немало. Так что предположение о происхождении его из состо¬
ятельной верхушки какого-либо небольшого города напрашивается
само собой. В роскоши Йоханнес, похоже, не купался, но его долж¬
ность городского нотария должна была приносить приличный до¬
ход. Кроме того, власти Зааца разрешили ему вести собственную
торговлю и предоставили особое право взимать небольшую пошли¬
ну с мясников на городском рынке. Одно время Йоханнес руково¬
дил в Зааце латинской школой — косвенное подтверждение того,
что он не зря провел годы в университете и обзавелся немалой (по
крайней мере, по масштабам чешской провинции) ученостью.
Спустя И лет после кончины Маргареты Йоханнес покинет Заац
и переберется не куда-нибудь, а в Прагу, где станет городским пис¬
цом в Новом Месте, купит себе участок земли и дом. Вряд ли такая
74 перемена жизненных обстоятельств была бы возможна, не пользуй¬
ся Йоханнес определенной известностью за пределами Зааца,
а главное, не располагай он полезными связями в столице. Как раз
то самое письмо, в котором Йоханнес назвал свою «родину», он от¬
правил земляку — Петеру из Тепля, — очевидно, другу, который как
раз недавно стал пражанином. Возможно, что такая земляческая
близость сыграла какую-то роль и при переезде Йоханнеса в глав¬
ный город королевства.
Жизнь в Праге тех лет трудно назвать спокойной: хотя в 1412 г.
Ян Гус и был изгнан из города, число его сторонников день ото дня
росло, попытки продажи папских индульгенций вызывали серьез¬
ные волнения, и все предвещало приближение по-настоящему гроз¬
ных событий. Какой политической партии в этих условиях симпа¬
тизировал Йоханнес — остается не ясным уже хотя бы потому, что
мы не знаем наверняка, был ли он по рождению немцем или чехом.
Впрочем, вряд ли он испытывал особую симпатию к гусизму: во-
первых, в новоместской ратуше, куда Йоханнеса приняли на служ¬
бу, господствовали «консерваторы» — иначе бы гуситское восста¬
ние 1419 г. не началось с дефенестрации коншелов именно Нового
Места. Во-вторых, Йоханнес называет «нашим негибким языком»1
немецкий, так что даже если он и чех по национальности, то пред¬
стает настолько германизированным в культурном плане, что вряд
ли он испытывал глубокое сочувствие к патриотическим лозунгам
радикалов, собиравшихся вокруг Яна Гуса. Наконец, в-третьих,
Йоханнес в одном месте сетует: «...все вещи перевернулись: заднее
вышло вперед, а переднее ушло назад, низшее пошло в гору, а выс¬
шее спускается вниз, и очень много народа злое превратили в пра¬
вильное, а правильное — в злое»2, — но изрекать такого рода сентен¬
ции как раз тогда, когда в обществе явно зреет мятежный дух,
свойственно скорее защитникам основ, нежели их ниспровергате¬
лям. Впрочем, до настоящего взрыва гуситской «революции», со¬
вершенно преобразившей Чехию, Йоханнесу дожить не довелось:
он скончался примерно в 65-летнем возрасте между 1413 и 1415 гг.
Вернемся примерно на полтора десятка лет вспять от этой неточ¬
ной даты — в то тяжелое для Йоханнеса время, когда он потерял
свою жену Маргарету. Ее внезапная кончина стала причиной жесто- 75
кого спора, затеянного Йоханнесом из Тепля не с кем-нибудь...
а с самой Смертью. Дело в том, что горе нотария выразилось в нео¬
бычном произведении, вышедшем из-под его пера, вероятнее всего,
в 1401 г. или, может быть, годом или двумя позже, — сочинении,
в котором он осмелился призвать Смерть к ответу за совершенное
ею злодеяние — убийство его жены.
Этот текст построен как весьма эмоциональный диалог между
персонифицированной Смертью и литературным воплощением ав¬
тора — «Пахарем, живущим в богемских землях». «Плуг» этого
«Пахаря» сделан, впрочем, как он сам говорит, «из птичьего одея¬
ния», т. е. он «пашет» не настоящим плугом, а пером. Автор хочет
сказать, что он — труженик, в поте лица зарабатывающий нелегкий
хлеб, но трудом отнюдь не грубым, а, как мы бы сейчас сказали, «ин¬
теллектуальным».
Открывается трактат Йоханнеса из Тепля громогласным, гнев¬
ным и многословным проклятием Смерти. Самая первая строка
своим грозным чеканным ритмом удивительно напоминает мелоди¬
ку древнегерманского аллитерационного стиха: «Grimmiger tilger
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
| О счастье и несчастье во все времена
aller leute, schedlicher echter aller werlte, freissamer morder aller men-
schen, ir Tot, euch sei verfluchtet!» (Свирепый губитель всех людей,
гнусный ненавистник всего мира, преступный убийца всех челове¬
ков будьте вы, Смерть, прокляты!) «Пахарь» призывает небо, зем¬
лю, солнце, луну, звезды, море, воды, горы, поля, долины, лощины,
пучину преиспсйшей, — короче, все, что только обладает жизнью
и бытием, навечно проклясть Смерть. Пускай она утонет в злобе, пу¬
скай исчезнет в жалчайшей нищете и да пребудет она на все будущие
времена в самой тяжкой и несмягчаемой опале у Бога, всех людей
и всякой твари... «И я, и весь род человеческий крикнем, заламывая
руки: „Схватить ее!м». Последнее восклицание — по-немецки «Ze-
ter!» — имеет вполне определенное правовое значение. Им открыва¬
ется преследование преступника, застигнутого с поличным. Крик¬
нувший «Zeter!» взывает к властям и правосудию и, по сути дела,
начинает формальный процесс обвинения. Наказание, требуемое
истцом, собственно, уже сформулировано чуть выше, хотя и несколь-
76 ко туманно. Это та самая «тяжелейшая опала» (schwerste acht), кото¬
рая ставит подвергнутое ей лицо вне закона — на самую грань сущест¬
вования. На последующих страницах «Пахарь» грозит Смерти
и другими наказаниями: требует то заковать ее в кандалы, то стереть
в порошок, то предать в руки палачу, то заточить в Преисподней, где
убитые ею некогда души смогут сами свести с ней счеты, то попросту
ее уничтожить... В сущности, он ищет смерти для Смерти.
Столь яростное обвинение и страстный призыв к правосудию не
оставляет Смерть безразличной — она откликается тотчас же, но
с холодным презрением и без соблюдения юридических формули¬
ровок: «Послушайте, послушайте, послушайте, что за новое диво!
Жестокие и неслыханные жалобы обрушены на нас3. Только откуда
они идут, остается нам пока непонятно. Впрочем, угрозы, прокля¬
тия, крики „Схватить!**, ломания рук и любые иные нападки до сих
пор нисколько не вредили нам». Тем не менее Смерть склонна вы¬
слушать жалобщика. «И все же, сын, кто ты? Объявись и огласи, что
за горе мы тебе причинили, отчего ты обращаешься к нам образом
столь непристойным, к каковому мы до сих пор не были привыч¬
ны...»4 (Позже Смерть признается, что никто и никогда не нападал
на нее столь яростно: ни тогда, когда она лишила Александра влас¬
ти над миром, ни когда отняла у Трои Париса, а у Греции — Елену,
ни когда забрала императора Карла и Дитриха Бернского или даже
Аристотеля и Авиценну, о которых столь сожалеют нынче; что же
до царей Давида и Соломона, то за их кончину Смерть якобы даже
скорее хвалили, нежели поносили.)5
Зато Смерть грозно предупреждает своего обвинителя, как бы
ему ни пришлось каяться в своей дерзости. «И не грезь о том, чтобы
тебе когда-либо удалось ослабить нашу великую и могущественную
власть!»6 Тем не менее пусть обвинитель назовет себя и объяснит,
«в каком это деле тебе от нас было причинено столь ужасное злоде¬
яние?! Мы желаем оправдаться перед тобой... мы не знаем, из-за че¬
го ты нас столь нагло очерняешь»7.
Здесь самое время несколько прояснить отношения между споря¬
щими сторонами. Прежде всего, даже на уровне речевых формул вид¬
на разница в их положении. -«Пахарь» говорит о себе в единственном
числе — «я», а Смерть — во множественном: «мы». «Пахарь», даже 77
проклиная, обращается к смерти только на «вы», зато она к нему
только свысока — на «ты». Ответчик, очевидно, куда более «общест¬
венно весомая» фигура: он обладает властью, а истец — нет.
И еще одна очень существенная деталь, которую трудно передать
в переводе: в немецком языке слово «смерть» (Tod) — мужского ро¬
да, оттого и иконографический, и литературный облик смерти в не¬
мецкой культуре существенно отличается от образа смерти в куль-
туре русской, притом уже на уровне базовых метафор и ассоциаций.
Например, частый в немецкой графике сюжет «Смерть и девушка»
немецким зрителем «прочитывается» с коннотациями эротического
свойства, которые вряд ли возникнут у зрителя русского.
Итак, «лирический герой» Йоханнеса из Тепля отчаянно бросает¬
ся в спор с лицом, стоящим неизмеримо выше его, — с «господином
Смертью» (Herr Tod), а точнее говоря, с князем Смертью. Однажды
Смерть даже называет свой титул: «Мы, Смерть, государь и прави¬
тель на земле, в воздухе и в морских потоках»8. Но, как и положено
при «развитом феодализме», над всяким государем есть еще выс¬
ший государь, и при необходимости к его заступничеству может
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
| О счастье и несчастье во все времена
попытаться прибегнуть обиженный. По сути дела, именно такую
апелляцию и приносит «Пахарь», взывая к высшему сеньору — «не¬
бесному графу» (himelgrave)9; «могущественному герцогу всего
мира» (mechtig aller werlte herzog)10, «князю небесной свиты»11, «го¬
сударю выси и князю многого блаженства»12 и даже — очень по-не¬
мецки — «курфюрсту»13. В «феодальном» сознании автора Смерть
предстает ленником Бога (как, впрочем, и сам «Пахарь»). Смерть
также, в свою очередь, не отрицает «ленного» характера своей влас¬
ти. И соответственно, хотя на протяжении почти всего произведе¬
ния мы слышим голоса только самих участников тяжбы, между
строк подразумевается, что стороны состязаются под пристальным
взором судии, пускай и невидимого. К нему то и дело взывает «Па¬
харь», требуя отмщения за ущерб, нанесенный Смертью. Смерть,
напротив, на протяжении всего спора обращается только к истцу, но
все же в самой последней своей фразе не только тоже призывает Бо¬
га в свидетели своей правоты, более того, предлагает «Пахарю» дей-
78 ствительно предстать перед Ним: «И поскольку я дал тебе правиль¬
ный совет, отправимся с тобой к Богу, Вечному, Великому
и Могучему»14.
Смерть, похоже, — князь не из худших. При всем сознании своего
величия Смерть не игнорирует жалкого в своей ярости истца, но со¬
глашается принять участие если и не в настоящем процессе по всем
правилам, то в неформализованном разбирательстве с тем, чтобы оп¬
равдаться от обвинений, пускай и кажущихся ей (ему) беспочвенны¬
ми. Омерть вообще-то даже не припомнит, чтобы ей приходилось за
последнее время совершать «что-либо окончательное» в чешских
землях, из-за чего могли возникнуть столь страшные обвинения. Вот
разве что она оказала свою милость одной честной и благословенной
дщери — чистосердечной, услужливой, верной, правдивой и доброй
ко всем людям. Та была порядочной и беспорочной. Смерть знает ее
хорошо, потому что присутствовала еще при ее рождении (намек на
то, что мать Маргареты умерла при родах, как впоследствии и сама
Маргарета?). «Столь кроткие и постоянные |женщины| воистину
редко попадали к нам в руки. Должно быть, ото она — та, которую ты
имеешь в виду, — других мы не ведаем»15.
Упоминание Смертью Маргареты в столь лестной тональности
вызывает подлинный взрыв чувств у вдовца. Он без остановки
именует свою возлюбленную (атуе) «щитом мира от бедствий»
(frideschilt vor vngemach), «вещей лозой»16 (warsagende wunschel-
rute), «светлой звездой на небе» (и особо еще «сияющей утренней
звездой»), «солнцем блага», «гордым знаменем радости», «твер¬
дым бриллиантом», «посохом странника, указывающим путь
к омолаживающему источнику юности». Звезда исчезла, солнце
навсегда закатилось, бриллиант разбит, посох безжалостно вырван
из рук, знамя поникло. Ничто не сможет впредь доставить «Паха¬
рю» истинной радости, перед его глазами — темная ночь, нет у не¬
го лекарства от скорби, заказана ему дорога к источнику молодос¬
ти. Из самой глубины своего сердца вновь взывает «Пахарь»:
«Схватить! К оружию!» И потом кричит уже самой Смерти: «Ум¬
рите, вы, запятнанный пороками, гнусный, недостойный, скреже¬
щущий зубами, — и воняйте в преисподней. Да заберет Бог вашу
власть и да рассеет вас в пыль!» 79
Эти страстные речи не производят на Смерть никакого впечатле¬
ния. Смерть хочет доказать Пахарю, что «слуга останется слугой,
а господин — господином». Смерть справедлива. Как солнце, равно
светящее над добрым и злым, смерть держит в своей власти и добро
и зло. Все подчиняются Смерти — даже колдуны и врачи, вроде бы
способные продлевать жизнь. «Или, может быть, мы должны остав¬
лять людей жить, руководствуясь чувствами вражды, любви или со¬
страдания? Тогда все мировое царство было бы нашим: все короли
возложили бы короны на нашу голову, а свои скипетры отдали в на¬
шу руку, в нашей власти оказался бы и престол папы вместе с его
трижды коронованной митрой»17.
От смерти не может защитить ни знание семи свободных ис¬
кусств (каждое названо особо), ни владение еще дюжиной дисцип¬
лин, большинство среди которых Смерть отводит разным способам
предвидения (астрология, геомантия, гидромантия, хиромантия,
нигромантия, экзотические иедомантия и орномантия, а также
ауспиции и «знаковое искусство»). В этом списке, выдающем начи¬
танность Йоханнеса из Тепля в античной литературе, есть, правда,
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
| О счастье и несчастье во все времена
и более привычные науки: философия, физика и юриспруденция.
Физика, впрочем, трактуется, кажется, скорее как фармакология
(«физика, с ее порой помогающими напитками»18). Обращает на се¬
бя внимание не слишком почтительная оценка Смертью юриста —
типажа, который должен был быть Йоханнесу ближе всего:
«И юрист — христианин без совести — тут не поможет со своими до¬
водами права и бесправия, со своими кривыми приговорами»19.
Первая часть этого суждения построена в рифму (Juriste, der gewis-
senlos criste) и, судя по всему, взята из народного языка. (Кстати го¬
воря, таких «неофициальных» выражений в диалоге немало.)
Если Смерть утверждает, что поступает справедливо, то «Па¬
харь» как раз в этом-то в первую очередь и сомневается.
«Вы говорите, что ваша коса срезает ровно. Почему же получает¬
ся, что она оставляет нетронутыми куда больше чертополоха, чем
добрых цветов, больше куриной слепоты, чем ромашек, больше
злых людей, чем добрых? Назовите мне, покажите мне пальцем, где
80 те порядочные, достойные уважения люди, что были в прошлые
времена? Я рыдаю: вы взяли их. Среди них также и моя любовь —
только прах и остался. Куда они делись — те, кто жили на земле, но
беседовали с Богом, получая от него благосклонность, милость и бо¬
гатство? Куда они делись — те, что сидели на земле, но парили сре¬
ди звезд и определяли ход планет? Куда они делись — умные, уме¬
лые, справедливые, крепкие люди, о которых так много говорится
в хрониках? Вы их всех поубивали — и мою нежную тоже. Но зато
все подлецы всё еще здесь. Кто в этом виноват? Если вы осмелитесь
признать правду, господин Смерть, вам придется указать на самого
себя». И далее в доказательство «кривосудия» Смерти «Пахарь» пе¬
ресказывает сцену, свидетелем которой Йоханнес, возможно, был
на самом деле. Два «огромных» войска (всего-то но три тысячи че¬
ловек с небольшим каждое) сошлись на зеленом лугу и бились так,
что крови было по щиколотку. Смерть лютовала везде. Она кого-то
сражала, а кого-то щадила. И что же оказалось в итоге? «Я увидел,
что убитыми лежало куда больше господ, чем слуг. Так отбирали вы
одного из многих, словно мягкие груши. И это правильно скоше¬
но? И это справедливый суд? И вот так-то ровно взмахивает ваша
коса?»20 Вывод ясен — Смерть неправильно распоряжается судеб¬
ными полномочиями, полученными ею от Бога. Следовательно,
полномочия следует у нее отнять, а ей самой отомстить. «Осуди,
Господь, по справедливости неправедного судию!»21
Насколько речь «Пахаря» (особенно на первых порах) воспроиз¬
водит сплошной поток возмущенного сознания, настолько же
Смерть рассуждает с презрением, издевкой и холодной логикой, то
и дело упрекая своего собеседника в неразумии. Смерть говорит то
несколько высокопарно, что ее собеседник «не пил из источника
мудрости»22, а то, снижая стилевой регистр почти до площадного,
что он — «умный осел»23, «бестолковый щенок»24, болван (Тог),
«мудрый парень из Ослиной деревни»25, «тупой прыщ»26 и столь же
способен постичь истину, как осел — сыграть на лире27.
Смерть отвергает все обвинения в том, что забирает не тех, кого
следовало бы: она по справедливости разит всех подряд. Слушать
жалобы Пахаря о юности Маргареты Смерть не желает. «С ней обо¬
шлись по добру и с милосердием: в радостной молодости, в цвету- 81
щем теле, в лучшие дни жизни, при наибольшем уважении, в луч¬
шее время, при незапятнанной чести, оказали мы ей нашу
милость»28. «Горе и беда тому, кто перегружен бременем возраста.
При всем своем богатстве он остается беден!»29 Ведь дожить до пре¬
клонного возраста — вовсе не подарок: перезревшие яблоки часто
падают в навоз, перезревшие груши часто шлепаются в лужу.
Смерть — последовательный скептик, проникнутый духом хрис¬
тианского стоицизма. Все, что восхваляет в своих взволнованных
речах «Пахарь», Смерть холодно отрицает.
Молодость — призрачна: как только человек начинает жить — он
уже достаточно стар, чтобы умереть30.
Оплакивать погибшую красоту — пустое ребячество. «...Красу
любого человека погубит либо возраст, либо смерть. Всем розовым
ротикам придется стать пепельного цвета, всем красным щечкам
придется побледнеть, всем светлым глазкам придется потемнеть»31.
Смерть ссылается почему-то на Гермеса Мудрого (Трисмегиста),
учившего, что мужчина должен опасаться красивых женщин. В са¬
мом деле, прекрасное трудно удержать за собой среди повседневных
6 Ka.wr 2(Х)2
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
О счастье и несчастье во все времена
забот, поскольку все кругом стремятся им овладеть. (Впрочем, и об¬
ладать уродливым нет никакого удовольствия, поскольку оно всех
отпугивает.)
Женская красота — особенно эфемерна. «Сними с самой краси¬
вой женщины украшения портного, и ты увидишь постыдную
куклу, быстро вянущий цветок, недолговечный блеск и быстро
распадающийся комок земли. Если ты мне покажешь хоть при¬
горшню красоты всех красивых женщин, которые жили сто лет
назад (за исключением того, что изображено на стене), ты будешь
достоин императорской короны!.. Позволь Рейну течь, как текут
прочие реки...»32
Вообще к женщине стоит относиться прохладней: если бы «Па¬
харь» поменьше любил свою Маргарету, он теперь меньше бы испы¬
тывал мучений. «Женщина, ребенок, богатство и все земные блага
могут принести больше радости в начале и больше страдания в кон¬
це; всей земной любви предстоит обернуться страданием: страда-
82 ние — это конец любви »33.
Брак является тяжкой обузой. «...Как только мужчина берет жен¬
щину, они тотчас же оказываются в нашем плену. В тот же момент
он [мужчина] приобретает обязанность, обузу ... ярмо, заботу, бре¬
мя, тяжкую поклажу, мучение, ежедневное пиление ржавым на¬
пильником, от которого он, в соответствии с правом, никогда не
сможет избавиться, покуда мы не окажем ему нашу милость. Жена¬
тый мужчина имеет каждый день в своем доме грозу и град, держит
там лис и змей. Женщина все дни грезит о том, чтобы стать мужчи¬
ной: если он тянет вверх — она тянет вниз; если он хочет это — она
хочет то, если он хочет сюда — она хочет туда: все дни приходится
ему до упаду играть в эту игру без выигрыша. Обманывать, хитрить,
льстить, говорить небылицы, ласкать, ворчать, смеяться, плакать
она может в один и тот же миг — у нее это врожденное. Больная для
работы, здоровая для наслаждений, а к тому же ручная или дикая,
когда ей понадобится»34. Женившись, мужчина должен нести тяж¬
кое бремя каждый день, каждую неделю, каждый месяц и каждый
год. «И это еще не говоря о ночных хлопотах, поминать которые мы
стыдимся в силу нашего возраста»35.
На очернение Смертью прекрасного пола «Пахарь» отвечает
длинной сентенцией во славу «порядочных женщин», ссылаясь на
каких-то «мудрых магистров». «Иметь жену и детей — отнюдь не
самая малая часть земного счастья», «не может быть мужской вос¬
питанности, если она не направляется воспитанностью женской»,
«воспитанная, красивая, целомудренная женщина, с незапятнанной
честью — превыше всех иных земных прелестей». Дальнейшие по¬
хвалы женщинам автор черпает уже из миннезанга, и соответствен¬
но его «Пахарь пером» вдруг начинает тоном знатока и ценителя го¬
ворить о княжеских дворах, турнирах и походах, где женщины —
лучше всего. Следуют весьма куртуазные суждения, как, например,
«тот, кто на службе у дамы, должен воздерживаться от всех недо¬
стойных деяний» или «грозя пальцем, чистая дама наказывает
и воспитывает добродетельного мужчину больше, чем все оружие
на свете». Короче, «весь мир держится, множится и укрепляется
благородными женщинами»36. Но, конечно, бывают и иные женщи¬
ны, подобно тому, как рядом с золотом есть свинец, рядом с пшени- 83
цей — сорный куколь, а среди монет встречаются поддельные. Тем
не менее добрые не должны платить за злых...
Однако скептицизм Смерти распространяется вовсе не на одну
лишь прекрасную половину человечества — он куда шире. Ведь что
это такое вообще — человек? «Человек зачинается в грехе, питаем
в материнском теле грязными и омерзительными нечистотами,
рождается нагим и перепачканным, как улей; он весь — отбросы, боч¬
ка с калом, корм для червей, сосуд зловония, отвратительная лохань
с грязной водой, гнилая падаль, заплесневевшая кубышка, бездонный
мешок, дырявый карман, пустой мех, жадная глотка, воняющий кув¬
шин с мочой, тошнотворное ведро, обманчивая кукла, глиняная хиба¬
ра, ненасытное корыто и нарисованный погребальный портрет. Изо
всех девяти отверстий его тела истекают такие нечистые и отврати¬
тельные помои, что более нечистого вообще ничего быть не может»37.
Последняя сентенция (стилем предвосхищающая Рабле) тоже
вызывает бурный протест «Пахаря». «Фу, вы, злой срамник! Как вы
уничтожаете, унижаете, бесчестите благородного человека, люби-
мейшее творение Бога — и этим самым срамите самого Бога!» Далее
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
2 | О счастье и несчастье во все времена
следует прославление человека, призванного править зверями на
суше, птицами на небе, рыбами в море и даже плодами на земле.
Особенно проникновенные слова находит «Пахарь» для человечес¬
кой головы — этого «столь искусного маленького шара»38. Йоханнес
по отдельности описывает достоинства ушей, носа, зубов, языка...
Из глубины сердца в голову приходят мысли, которые могут про¬
стираться так далеко, как только человек захочет — вплоть до Бога
«и даже сверх того»39.
Дискуссия между «Пахарем» и Смертью по вопросу «о достоин¬
стве человека» естественно отзывается в уже весьма многочислен¬
ных исследованиях о произведении Йоханнеса из Тепля рассужде¬
ниями о дуновениях гуманизма, вроде бы уже достигших холмов
Северной Чехии. Ученый соблазн представить Смерть выразителем
«средневекового церковного мировидения» в противовес новому
«ренессансному» пониманию человека, воплощаемому «Пахарем»,
весьма велик. При этом мало обращается внимания на то, что «по¬
зитивная» оценка человеческого естества является отнюдь не менее
«средневековой» по своему происхождению, чем оценка «негатив¬
ная». «Оптимистический» взгляд на человека укоренен в Библии
и основывается, в первую очередь, на тезисе о сотворении его «по
образу и подобию Божию». Соответственно усматривать в человеке
отсвет божественного величия было отнюдь не менее, а, пожалуй,
более канонично, чем видеть в нем только мешок с костями и нечи¬
стотами. Немало примеров позитивного отношения к человеку
и его предназначению можно встретить у вполне церковных авто¬
ров задолго до первых проблесков «зари Возрождения».
В этой «мировоззренческой» части диалога спорщики столь же
малооригинальны, как и в своих оценках брака, семейной жизни
и женщин. Йоханнес из Тепля явно многое заимствовал из попу¬
лярной литературы своего времени: «диалогов» между Жизнью
и Смертью, «судебных процессов», затевавшихся Сатаной против
Бога из-за «похищения» души, вроде бы заведомо предназначенной
для ада, полушутливых (но и полусерьезных) споров о радостях
или тягостях брака и прочей литературной продукции такого рода.
И тем не менее сквозь многочисленные клише и общие места про-
сматриваются некоторые личные установки автора, его собственная
оценка ситуации, в которой он оказался, и своего возможного обра¬
за действий далее.
И в самом деле, теперь «Пахаря» из-за внезапной утраты супруги
«гонит ветер» — его «несет через стремительный морской поток»,
и его «якорю не за что зацепиться». Злой поступок Смерти отнял у не¬
го все. Чему ему теперь радоваться? Где искать утешения? Где найти
прибежище? Где найти исцеление? Где получить верный совет?40
Однако что мы можем узнать из скорбных выкриков и ученых
рассуждений «Пахаря» о безвременно почившей Маргарете, поми¬
мо того, что она была «светлым летним цветком» на лугу его серд¬
ца41, избранной горлинкой42, загляденьем43 и даже «честным соко¬
лом»44? Вообще-то очень мало. Маргарета — особа «благородного
рождения»45 (что еще вовсе не означает принадлежности к дворян¬
скому роду), «очень честная, красивая, порядочная и превосходя¬
щая всех подруг, правдивая и порядочная в словах, невинная телом,
добрая и веселая в обращении»46. «Пахарь» слишком слаб, чтобы 85
перечислять далее добродетели покойной, тем более что Смерть
и так о них все знает. Нет никаких подробностей о внешности Мар-
гареты. Автор даже мельком не упоминает ни пухленьких ярких
губ, ни белокурых волос, ни сияющего взора голубых глаз, ни цве¬
тущих щек, ни стройного стана, ни высокой груди, ни белой кожи,
ни изящных рук, — а между тем поэзия миннезанга (явно неплохо
известная Йоханнесу из Тепля) уже успела выработать длинный
каталог стереотипных приемов для описания красавиц. Не при¬
бегая к таким клише, Йоханнес, тем более, не предлагает ничего
собственного, оригинального. Он хранит полное молчание о голосе
и манере разговаривать своей жены, о ее привычках и забавах, о ее
суждениях и шутках. Короче — ни единой внешней особенности, ни
«подлинно индивидуальной» (т. е. сознательно «изобретенной» для
описания именно этого существа), ни «псевдоиндивидуальной»
(выраженной посредством «чужих» штампов).
Но вот о нраве Маргареты из ламентаций «Пахаря» можно полу¬
чить некоторое впечатление. Судя по его высказываниям, она отли¬
чалась покладистостью, послушанием и достойным выполнением
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
| О счастье и несчастье во все времена
всех видов супружеского долга. С ней были коротки и веселы как
дни, так и ночи — в равной степени исполненные радости и удоволь¬
ствий47. И все же более всего в своей Маргарете автор ценит поря¬
дочность и супружескую верность. С ней не нужно было испыты¬
вать никакого беспокойства, она была чиста и целомудренна, честь
ее ничем не была запятнана, даже в малейшей степени! Последний
мотив звучит во всем сочинении с такой назойливостью, что иску¬
шенный в источниковедческой критике историк может даже нев¬
значай усомниться в добродетельности Маргареты — не стремится
ли автор оправдать ее посмертно, защитить от каких-либо наветов
или порочащих слухов? Однако такое профессиональное недоверие
в данном случае скорее всего излишне — вполне логично, что дале¬
ко уже не юный, хотя и крепкий бюргер, занимающий видное место
в городской общине, хвалит свою существенно более молодую жену
за скромность нрава более, нежели за многое иное.
Тем не менее сама такая оценочная установка наводит на неко-
86 торые размышления. Во всех описаниях «Пахаря» Маргарета
предстает не «сама по себе», а только в связи с рассказчиком. Это
его покой и его счастье она так удачно поддерживала и создавала,
ему доставляла радость, его честь хранила, будучи скромной и це¬
ломудренной. Пройдясь по всем описаниям качеств Маргареты,
мы убедимся, что ее личность представлена автором — прямо и
простодушно — только как производная от его собственной лично¬
сти. Ведь и страдание «Пахаря» заключается именно в том, что он
утратил свое весьма комфортное и ранее столь его устраивавшее
состояние. Конечно, трудно утверждать, что его «подлинные» эмо¬
ции действительно были столь «эгоистичны», как они могут пока¬
заться с позиций нынешней морали. Однако форма их словесного
выражения (индивидуальная или стандартная — в данном случае
не так важно) была настроена именно на такую передачу горя. Ка¬
кую ценность представляла для «Пахаря» личность Маргареты,
сказать на основании разбираемого сочинения трудно, но вот
горько оплакивает он, но сути дела, не что иное, как исчезнувшие
оптимальные условия для собственного существования, создавав¬
шиеся ему ранее Маргаретой.
Ощущение потери доброй супруги как ухудшения собственного
статуса угадывается во многих местах диалога — например там, где
автор сожалеет, что он теперь — вдовец, а дети его — сироты. Другой
сочинитель из иной эпохи не преминул бы, наверное, ярко распи¬
сать, как детям, вынужденным расти без матери, будет недоставать
ласки и эмоционального общения. Для «Пахаря» психологические
проблемы в данном случае либо малозначимы, либо же всецело под¬
чинены проблемам социальным. Всего дважды упоминает он о де¬
тях и оба раза совершенно не склонен жаловаться на ущерб, нане¬
сенный Смертью их внутреннему миру. Он привлекает Смерть
к ответу лишь за «неполноценную социальность» его детей, за то
что они теперь — сироты, точно так же, как и сам «Пахарь» отныне
не глава «полного» семейства, а вдовец.
Кстати, сколько осталось сирот? У Йоханнеса из Тепля детей бы¬
ло вроде бы пятеро. Если они все от Маргареты, то его описание мо¬
лодой жены, превосходящей качествами «подруг по играм», не¬
сколько настораживает. Или же Маргарета была не первой женой 87
«Пахаря», что вполне возможно, учитывая немолодой возраст
Йоханнеса? Стоит лишь допустить последнее предположение, как
юная Маргарета окажется мачехой; правда, если довериться харак¬
теристикам, выданным ей «Пахарем», покойная не должна была по¬
ходить на злую мачеху из сказок.
Упоминание «источника молодости», как, впрочем, и ожидающе¬
гося теперь одиночества (несмотря на наличие пятерых детей), за¬
ставляет думать, что размышления по поводу собственного возрас¬
та и соответствующей корректировки жизненной и семейной
стратегии также значили весьма много в той картине личной траге¬
дии, что рисуется нам в строках богемского «Пахаря». «Пахарь»
задает себе вопрос: «Каким образом строить мне теперь жизнь?»48 —
и видит два возможных пути — «оба они мне открыты»49. Первый —
продолжать жить в миру, а второй — принять духовное звание. «Па¬
харь» колеблется: рассматривая образ жизни известных ему людей
как мирских, так и духовных, он полагает, что и у тех, и у других он
несовершенен, ущербен и исполнен греха™. Последующие рассуж¬
дения «Пахаря» оставляют впечатление, что выбор между светским
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
| О счастье и несчастье во все времена
и духовным статусом для него сводится только к одному противо¬
поставлению: жизни в браке или в безбрачии. Во всяком случае,
единственно эти особенности того или другого «пути» всерьез зани¬
мают «Пахаря». Очевидно, что жизнь «мирская» для него синони¬
мична жизни в браке. Оставаясь мирянином, он должен вскоре сно¬
ва жениться. «Если бы я знал, что в будущем браке мне так же
повезет, как в предыдущем, то я хотел бы жить в нем, пока жива моя
жизнь»51. Иначе говоря, если бы «Пахарь» был уверен, что житей¬
ские условия в новом браке будут для него столь же комфортны, как
были после женитьбы на Маргарете, он бы тотчас подыскал себе но¬
вую супругу. Автор очень хвалит брак — при условии, конечно, что
Господь пошлет «чистую подругу по постели» (reine Bettgenossin).
Тот, кому так повезло с женитьбой, должен день за днем, вздымая
очи к небу, благодарить с поднятыми руками» Всевышнего52.
Однако «Пахаря» мучают опасения, и притом настолько сильные,
что он даже готов оставить мирское существование. У него есть,
88 очевидно, серьезные основания воспринимать то состояние ком¬
форта, которое принесла ему Маргарета в качестве счастливого ис¬
ключения. Намеки на «норму» разбросаны по всему тексту — она
состоит прежде всего в неверности жены (надо полагать, молодой)
своему мужу (надо полагать, немолодому, но очень уважаемому
в обществе). Такая «норма» должна особенно беспокоить именно
такого человека, как Йоханнес, для которого собственный общест¬
венный статус значил слишком много, чтобы делать его игрушкой
в руках юной и легкомысленной жены.
«Инструментальный» подход «Пахаря» к спутнице жизни был
замечен, собственно, и Смертью. Бесконечные ламентации «Паха¬
ря» на тему, что все его счастье заключалось в Маргарете и теперь
навеки потеряно, Смерть понимает на свой лад: «Если, но твоему
мнению, все счастье в женщинах, то мы советуем тебе и впредь
испытывать счастье». Ведь вопрос заключается лишь в том, нашел
ли «Пахарь» свою жену уже изначально полной всяческих до¬
стоинств или же он сам сделал ее таковой? Если нашел, то пусть по¬
ищет снова и, возможно, вновь будет успешен, а если сам ее воспи¬
тал, то пусть радуется: он — настоящий мастер, которому ничто не
мешает и впредь воспитывать достойных жен53. Разумеется, Йохан-
нес из Тепля стремится представить здесь Смерть особенно цинич¬
ной, но, по сути дела, он лишь окрашивает цинизмом установку,
разделяемую и «Пахарем»: важна не столько индивидуальность по¬
койной, сколько образцовость выполнения ею социальных обязан¬
ностей. Оплакивается, собственно говоря, не личность, а социаль¬
ный образец, который вроде бы уже был достигнут и вдруг
совершенно неожиданно исчез.
Наверное, такая установка должна способствовать быстрому за¬
живлению душевных ран или, по крайней мере, некоторых из них.
Во всяком случае, автор с немалой психологической достовернос¬
тью показывает, как в ходе дискуссии со Смертью постепенно сни¬
жается тон «Пахаря». Разумеется, Йоханнес хочет намекнуть, что
«Пахарь» как истинный христианин должен обуздать свои эмоции,
осознав, что все вершится по воле Господа, а Его решения следует
принимать со смирением. Однако дело не только в требованиях жан¬
ра и композиции: сам выбор их, сам общий замысел произведения 89
позволяет ощутить характер собственного психологического опыта
автора, его личного пути от протеста к примирению с потерей.
Под воздействием холодных аргументов Смерти «Пахарь» начина¬
ет сбиваться со своего неистового обличительного тона. Требование
смерти для Смерти постепенно сменяется более умеренными претен¬
зиями. Теперь «Пахарь» желает... компенсации за причиненный
ущерб. Обвинитель даже спрашивает у Смерти, как вассал у сеньора,
не провинился ли он чем-либо, не совершил ли чего-либо недостой¬
ного против Смерти. Если да, то пусть Смерть скажет об этом, и «Па¬
харь» предоставит возмещение, а если же нет, то пусть возмещение
«Пахарю» и его детям, наоборот, дает Смерть54. О какого рода ком¬
пенсации говорит «Пахарь»? Он желает воскресить умершую?
На эти перепевы ленного права Смерть отвечает не без вполне
обоснованного скепсиса: «Если ты можешь вернуть прошедшие го¬
ды, сказанные слова и утраченную девственность, то ты сможешь
вернуть назад и мать твоим детям»55.
В конце концов от обвинений и требований «Пахарь» приходит
к тому, что начинает просить у Смерти совета и даже утешения. «По-
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
| О счастье и несчастье во все времена
советуйте, помогите и укажите, как я могу прекратить столь сильное
страдание моего сердца и как я могу заменить моим детям столь чис¬
тую мать? Ведь Вы должны мне оказать помощь, дать совет и воспол¬
нить ущерб, ведь Вы же нанесли мне ущерб*56. И хотя приступы горя
и возмущения порой снова накатывают на «Пахаря», его психологи¬
ческое скольжение от бурного гнева к тихой печали очевидно.
При внимательном чтении текста можно догадаться, какой имен¬
но «компенсации» требует себе «Пахарь». Из сопоставления рас-
суждений о пользе и вреде брака, из похвал Маргарете и осуждении
неких иных женщин, из раздумий на развилке, откуда один путь ве¬
дет в жизнь мирскую, а другой — в монастырь, вырисовывается об¬
щая картина. Если бы получилось так, что «Пахарю» вскоре удалось
жениться на столь же добродетельной даме, какой была Маргарета,
он бы, похоже, сумел утешиться... Стоит лишь проникнуться этой
мыслью и перечитать заново труд Йоханнеса из Тепля, как его про¬
изведение сразу же приобретет новый смысл. Вместо горя по почив-
90 шей супруге на первый план выйдет хорошо замаскированное моле¬
ние о ниспослании супруги новой, но не первой попавшейся, а столь
же добродетельной, как и умершая.
В конце концов Смерть собственноручно приводит «Пахаря» пред
лик Господа, и тот действительно произносит свой приговор, также
несущий на себе заметный отпечаток ленного права: «Истец оплаки¬
вает свою потерю, как будто это его наследственное владение, он не
думает, что получил его в лен от нас. Смерть славит свою власть, ко¬
торую, однако, только от нас и держит. Один оплакивает не свое, дру¬
гой прославляет власть, которой он обладает не сам от себя. Но вы
славно спорили: одного его страдание заставило жаловаться, другого
же натиск истца заставил говорить правду. А потому истец — тебе
честь! А тебе, Смерть, — победа! Всякий человек обязан отдать Смер¬
ти свою жизнь, свое тело — земле, а душу — Нам».
Итак, Смерть — победитель в судебном процессе. Но ведь холод¬
ный и порой просто циничный голос Смерти — это тоже не что иное,
как голос Йоханнеса из Тепля. Мысли, вложенные в уста Смерти, —
это мысли, приходившие и в его голову, — будь то соображения о не¬
избежной справедливости приговора, о грязном ничтожестве челове-
ческого существования, о презренности женщин или о бессмыслен¬
ных тяготах брака. Всем этим позициям было отведено свое место
в сознании автора, хотя он вполне мог противопоставить им и иные
суждения. Однако самое главное — -«проигрыш» процесса был с само¬
го начала запланирован, чему полностью соответствует и очевидная
во многих местах слабость аргументации истца, и, естественно, изна¬
чально победно-высокомерный тон Смерти. Попытка привлечь
Смерть к ответу даже в литературном пространстве с самого начала
не могла иметь шансов на успех — и сочинитель был с этим в глуби¬
не души с первой же минуты всецело согласен.
Последняя — 34-я — глава сочинения Йоханнеса из Тепля — это
молитва «Пахаря» о душе его покойной супруги. Больше двух ее
страниц заполнены сплошной чередой обращений к Господу, где ав¬
тор, кажется, стремился исчерпать все известные ему образы и срав¬
нения, подходящие для обращения к Богу. Суть его моления выраже¬
на несколькими проникновенными строками: «Прими милостиво ее
дух, прими с добротой душу моей возлюбленнейшей супруги! Дай ей 91
вечный покой, укрепи ее своим милосердием, возьми ее в тень своего
крыла!.. Позволь, Господи, — тот, от кого она пришла, — пребывать
в царствии Твоем среди вечных, блаженных духов!
Я страдаю о Маргарете, моей избраннейшей супруге. Позволь ей,
милостивый Господь, вечно лицезреть себя в могущественнейшем и
вечном зерцале Твоей божественности, из которого получают свой
свет все ангельские хоры — и радоваться!»57
Мы не знаем, утихли ли со временем страдания «Пахаря», или он
испытывал их до конца дней своих: «Если большая сердечная лю¬
бовь превратилась в большую сердечную муку, кто может это так
быстро позабыть? Злые люди могут такое. Добрые же друзья всегда
думают друг о друге: далекие дороги и долгие годы не разделяют до¬
брых друзей. Если она мертва во плоти, то в моей памяти она все
еще жива»58. Еще менее мы знаем, было ли выполнено обещание
Смерти вновь соединить со временем души «Пахаря» и Маргареты.
Но одно мы знаем вполне достоверно. Йоханнес из Тепля, умирая,
оставил после себя вдову — некую Клару. Возможно, «Пахарь» все-
таки добился своей компенсации...
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
О счастье и несчастье во все времена
1 Johannes von Tepl. Der Ackermann und
der Tod. Text und Ubertragung / Hg. von
Felix Genzmer. Stuttgart, 1991. S. 72 (Да¬
лее сноски на это издание специально
не оговариваются.)
2 «...allc dinge haben sich verkeret: das hin¬
der hervur, das voder hin hinder, das vnder
gen bergc, das ober gen tale, das ebich an
das rechte, das rechte an das ebich hat die
meist menige volkes gekeret». — S. 60.
«Horet, horet, horet ncwe wunder! Grau-
sam vnd vngehorte tcidinge fechten vns an».
4 «Dannoch, sun, werdu bist, meldcdich vnd
lautmere, was dir leides von vns widerfaren
sei, darvinb du vns so vnzimlich handelst, des
wir vonnals vngewonet sein...» — S. 4.
5 S. 30.
b «Wene nicht, das du vnser herliche vnd
gewaltige macht iininer mugest geswe-
chcn». - S. 6.
7 «Dannoch ncnne dich vnd verswcig
nicht, welcherlei sachen dir sei von vns so
twenglicher gewalt begegent. Rechtfertig
wellen wir werden, rechtfertig ist vnser
gefertc. Wir wissen nicht, wes du vns so
frevelich zeihest». — S. 6.
M «Wir Tot, herre vnd gcwaltigcrauf erden,
in der luft vnd meres strame». — S. 28.
9S. 16.
10 S. 12.
11 «Furste hiinelirischer masscnie» — S. 22.
12 «Herre von oberlanden, furste von vil
scldcn» — S. 52.
11S. 67.
14 «Vnd das wir dir rechte geraten haben,
des komen».
,r’ «Werlich so stete vnd so geheure kam vns
zu handcn selten. Es sei dann die selbe die du
meinest: anders wissen wir keinc». - S. 8.
10 Можно перевести и как «волшебная
палочка», но здесь, скорее всего, подра¬
зумевается «лоза» рудознатцев, указы¬
вающая на наличие ценных руд.
17 «Oder solten wir durch alfantzes, durch
liebe oder durch leides willcn die leute
lassen leben, aller der werlte keisertum
weren nu vnser, alle kunige helten ir krone
auf vnser haubet gesetzel, ir zepter in
vnser hant geantwurt, des babstes stul mil
seiner dreigekronten infel weren wir nu
gewaltig». — S. 10-12.
,H «Physica mit iren mancherlei steuren-
den trenken» — S. 48.
19 «Juriste, der gewissenlos criste, hilfet da
nicht mit rechtes vnd vnrechtes vur-
sprechung, mit seinen krummen vrtei-
len». — S. 50.
20 «Мег knechte dann herren sach ich tot
ligen. Da klaubtet ir cincn aus den ande-
ren als die tcigen biren. Ist das rechte ge-
meet? Ist das rechte gerichtet? Geet so
ewer sense haw vur sich?»
21 «Richte, herre, rechte vberden falschen
richter!» — S. 26.
22 «Du hast nicht aus der weisheit brunnen
getrunken» — S. 16.
n «Ein kluger Esel» — S. 32.
24 «ein vnuerrstendig welf bistu» — S. 16.
2Г’ «Von Eseldorf weiser gotling» — S. 44.
M «stuinpfer picket» — S. 40.
27 «als vil als ein esel leiren kan, als vil
kanstu die warheit vernemen». — S. 58.
w «Ir ist gutlich vnd genediglieh geschehen:
bei frolicher jugent, l>ei stolzem leibe, in
l)esten lebetagen, in beslen wirden, an bes-
ter zeit, mit vngekrenklen eren haben wir
sie in vnser genade empfangen». — S. 22.
29 «Wee vnd vngeinach im, wer mit alters
burden wirt vberladen: l)ei allem reichtum
mu В er arm wesen!» — S. 22.
:w «als schierc ein mensche lebendig wirt, als
schicre ist es alt genug zu sterben» — S. 36.
:n «eines ieglichen menschen schone muB
eintweder das alter oder der tot vernicht-
en. Alle rosenfarbe mundlein mussen
ascherfarb werden, alle rote wenglein
mussen bleich werden, alle lichte euglein
mussen tunkel werden». — S. 36.
12 « Weise mirein hanlvol schone frawen, die
vor hundert jaren hal>en gelel>el, aus genu-
men der gemallen an der wencle, vnd halx.»
dir des keisers krone zu eigen!... LaB rinnen
den Rein als ander wasser...» - S. 44.
:n «Weib, kint, schatz vnd alles irdisch gut
muB etwas freuden am anfang vnd mere
leides am ende bringen; alle irdische liebe
mu В zu leide werden: leit ist liebes en¬
de...» - S. 20.
34 «...als balde ein man ein weib nimpt, als
balde ist er selbandcr in vnser gefengnuB.
Zuhant hat er einen hantslag, einen anhang,
eincn hantsliten, ein joch, ein kumat, ein
burde, einen sweren last, einen fegeteufel,
ein tegeliche rostfeile, der er mit rechte
nicht enberen mag, die weile wir im nicht
tun vnser genade. Ein beweibter mat hat
doner, schawer, fuchse, slangen alle tage in
seinem hause. Ein weib stellet alle tage dar-
nach, das sie man werde: zeuchet er auf, so
zeuchet sie nieder, wil er so, so wil sie sust;
wil er dahin, so wil er dorthin — solches
spiles wirt er sat vnd sigelos alle tage.
Triegen, listen, smeichen, spinnen, liebko-
sen, widcrburrcn, lachen, weinen kan sie
wol in einem augenblicke; angeboren ist es
sie. Siech zu arbeit, gesunt zu wollust, darzu
zam vnd wilde ist sie, wann sie des be-
darf». - S. 52.
:tr' <Der nacht gebrechen sei aller vergessen;
von alters wegen schemen wir vns». — S. 54.
36 «Wann weibes vnd kinder habe ist nicht
das minste teil der irdischen selden»; «kein
mannes zucht kan wesen, sie sei dann
gemeistert mit frawen zuchte»; «ein zuchti-
ges, schones, keusches vnd an eren vnuer-
rucktes weib ist vor aller irdischer augel-
weide»; «wcr in frawen dienste ist, der muB
sich aller inissetat ancn»; «einer reincn
frawen fingerdrowen strafet vnd zuchtiget
vur alle waffen einen frumcn man»; «aller
werlte aufhaltung, festung vnd merunge
sint die werden frawen». — S. 54—56.
37 «Ein mensche wirt in sunden empfangen,
mit vnreinem, vngenantem vnflat in muter-
lichen leibe generet, nacket geboren vnd ist
ein besmiret binstock, ein ganzer vnlust, ein
vnreiner mit, ein kotfaB, ein wurmspeise,
ein stankhaus, ein vnlustiger spulzuber, ein
faules as, ein schimelkaste, ein bodenloser
sack, ein locherete tasche, ein blasebalk, ein
geitiger slunt, ein stinkender leimtigel, ein
vbelriechender hamkrug, ein vbelsmeck-
ender eimer, ein betriegender tockenschein,
ein lei men raubhaus, ein vnsetig leschtrog
vnd ein gemalte begrebnuB. Es merke wer
da welle: ein iegliches ganz gewurktes men¬
sche hat neun locher in seinem leibe, aus
den alien fleusset so vnlustiger vnd vnrein¬
er vnflat, das nicht vnreineres gewesen
mag». — S. 44.
M «so werkberlichen kleinen kloB» — S. 46.
39 «in diegotheit vnd darvber gar» — S. 46.
40 «Wes sol ich mich nu frewen? Wo sol ich
trost suchen? Wohin sol ich zuflucht
haben? Wo sol ich heilstet finden? Wo sol
ich getrewen rat holen?» — S. 20.
41 «lichtesumerblumen» — S. 6. (подразу¬
мевается, очевидно, цветок маргаритки).
42 «mein auserwelte turteltauben» — S. 6.
43 «mein durchlustige augelweide» — S. 8.
44 «mein crcnreicher falke» — S. 12.
45 «edel dergeburte» — S. 12.
46 «reich der eren, schon, frutig vnd vber
alle ire gespilen gewachsener persone,
warhaftig vnd zuchtig der worte, keusche
des leibes, gutter vnd frolicher mitwo-
nung». — S. 12.
47 «...kurz vnd lustsam war mir alle weile
tag vnd nacht, in gleicher masse freuden-
reich, geudenreich sie beide» — S. 6.
48 «in was wesens sol ich nu mein leben
richten?» — S. 50.
49 «die sint mir beide offen» — S. 50.
50 «...vnuolkumen, bruchig vnd ctwe vil
mit sunden fant ich sie alle» — S. 50.
51 «Wcstc ich, das mir in der ее gelingen
solte als ее, in der wolte ich leben, die
weile lebend were mein leben» — S. 52.
52 «Er sol den himel ansehen, dir mit auf-
gerackten henden danken alle tage».
53 «Sage vns, do du am ersten dein lobelich
weib namest, fandestu sie frum odcr mach-
testu sie frum? Hastu sie frum gefunden,
so suche vermunftigliehen! Du findest
noch viele tuchtigen, reincn Frauen auf
Erden, deren cine dir zur Ehe mag wer¬
den...» и так далее.
54 S. 34.
55 S. 40.
58 S. 38.
57 S. 70.
“ S. 42.
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а).
Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью |
И. Н. Данилевский
ХОЛОПСКОЕ СЧАСТЬЕ
ДАНИИЛА ЗАТОЧНИКА
Тема счастья и несчастья в древнерусских текстах трудноулови¬
ма. Причин тому, как мне представляется, две — субъективная
и объективная.
Во-первых, даже в «актуальной» жизни переживание состояния
счастья редко рефлексируется в сам момент переживания. Гораздо
чаще это происходит «задним числом». Тогда, правда, бывает
трудно определить, с чем же, собственно, было связано чувство,
которое ты испытывал (а может быть, и не испытывал — во всяком
случае, в такой остроте, как это тебе теперь кажется?) тогда и ко¬
торое только начинаешь осмысливать сейчас (когда его уже нет)...
Другое дело — переживание несчастья. Осознание того, что ты
пребываешь именно в этом состоянии, как правило, не заставляет
себя ждать.
К тому же сколько-нибудь точно и «научно» определить счастье,
полагаю, вообще чрезвычайно трудно. Зато на интуитивном уровне
у нас с пониманием счастья и несчастья — полный порядок...
К тому же человек, видимо, даже формулируя свои представле¬
ния о счастье и его противоположности, далеко не всегда может
описать само переживание состояния того или другого...
Но это лишь, так сказать, субъективная сторона дела. А ведь есть
еще и объективная... Обратимся теперь к ней.
Так вот, во-вторых, это как раз тот самый случай, когда мы втор¬
гаемся в источник с чуждым ему словарем. Как узнать, сохранились
ли древнерусские источники, фиксирующие интересующие нас
представления? Такой вопрос тем более правомерен, что ориги¬
нальные тексты, создававшиеся в Древней Руси, имели довольно
специфический характер. Они чаще всего закрыты для индивиду¬
альных переживаний. В них мало определений (для их авторов ос¬
нова познания — интуитивное постижение, тем более в столь дели¬
катной и неопределенной сфере). К тому же древнерусские авторы,
пожалуй, никогда не увлекались саморефлексией...
Однако еще важнее для нас в данном случае то, что до конца XIV в.
само слово счастье (<сьчастие, в значении удача) в источниках не
встречается1. Более или менее широко слова сьчастие, сьчастли-
выи начинают употребляться лишь с середины XVI в. Мало того,
лексикологам не удается даже установить слова, которые имели хотя 95
бы приблизительно такое значение. Во всяком случае, скажем,
в Старославянском словаре, в котором учтены все случаи словоупо¬
требления во всех известных на сей день 18 старославянских и цер¬
ковнославянских памятниках X-XI вв., слов с такими значениями
найти не удается. Естественно, это нельзя расценивать как свиде¬
тельство того, что в Древней Руси люди не имели переживаний, со¬
поставимых с нашими состояниями счастья или несчастья. Пола¬
гаю, что в данном случае можно вполне согласиться с Йоханом
Хейзингой, который, констатируя отсутствие до XVIII-XIX вв.
слов и формулировок для патриотизма и национализма (так же, как
и для государства — до эпохи Возрождения), подчеркивал, что су¬
ществует не только то, что имеет имя.
Конечно, можно «поиграть» с этимологией самих слов. Скажем, на
основании анализа самих слов сьчастие и удача сделать вывод, буд¬
то для древнерусского человека представление о счастье ассоцииро¬
валось с передачей части чего-то (кстати, заключение, не лишенное
оснований!)... Однако подобные выводы довольно опасны. К тому же
не вполне ясно, к какому времени они могут быть отнесены.
Холопское счастье Даниила Заточника |
О счастье и несчастье во все времена
Во всяком случае, мы можем с достаточным основанием гово¬
рить о том, что в Древней Руси до XV в. интересующие нас поня¬
тия явно не выделялись; представления о них не были более или
менее определенно сформулированы, — что само по себе, согласи¬
тесь, показательно.
Так что в источнике мы, в лучшем случае, можем рассчитывать
найти прямое (или косвенное) описание представлений о том, что
люди того или иного времени, той или иной культуры, той или иной
социальной группы понимали под счастьем или, напротив, несчас¬
тьем... При этом, естественно, вряд ли можно ожидать, что точка
зрения автора одного источника может быть признана достаточно
репрезентативной для всего сообщества, в которое он входил (или
нам кажется, что входил).
Тем не менее практически любой историк, знакомый с древнерус¬
ской литературой, почти сразу назовет произведение, в котором
речь, несомненно, идет о счастье и несчастье. Это, конечно, «Слово»
96 (и/или «Моление») Даниила Заточника. В то же время показатель¬
но, что в специальных исследованиях, опирающихся на тексты, при¬
писываемые этому персонажу, мы не найдем даже упоминаний сло¬
ва «счастье»2.
* * *
Даниил Заточник — одна из самых загадочных фигур древнерус¬
ской культуры. Кто он? Почему называет себя Заточником? В чем
смысл его произведения? Ни на один из этих вопросов пока нет бо¬
лее или менее ясного ответа. Даже жанр созданного им сочинения
(или — для историка — вид этого письменного источника) трудно
определить. Недаром Д. С. Лихачев отнес текст, связанный с име¬
нем Даниила Заточника, к «памятникам, стоявшим вне жанровых
систем XI—XIII вв.»\
Загадки подстерегают читателя «Слова» буквально на каждом
шагу. Вряд ли можно сомневаться, что само прозвище Даниила —
первая из них. Возможно, ключ к ее разгадке кроется в том, что ча¬
ще всего Даниил «пародирует» притчи Соломоновы. А как известно,
в Древней Руси Соломона называли /7/тточником. Отсюда один
шаг до Заточника.
Если продолжить эту параллель, то она создаст довольно любопыт¬
ный фон для восприятия всего произведения Даниила. Древнерус¬
ское слово «притча» означало «несчастный случай» и восходило
к *pritbca «случай», образованному от pritbknoti (ср.: современное
приткнуть)4. Соответственно интересующий нас «неологизм» «эти¬
мологически» отсылает к форме заткнуть — со всеми вытекающими
отсюда смысловыми последствиями... Соотношения между формами
Приточник и Заточник примерно такое же, как между приключением
и заключением. Вместе с тем это вовсе не исключает и более или ме¬
нее традиционного понимания прозвища Даниила. Скажем, как про¬
изводного от заточение в значении «изгнание»5 (т. е. Изгнанник).
Повторяю, это лишь первая из загадок.
Дело не ограничивается прозвищем Даниила. Текст «Слова» до¬
статочно сложен по своей структуре и — самое главное — по семан¬
тике. Тем не менее даже «поверхностное» его чтение дает, на мой 97
взгляд, довольно ясную картину того, что же в глазах его автора
(персонажа?) — при всей условности использования этих терминов
по отношению к произведению, которое имело довольно бурную
и долгую историю, — и потенциальных читателей могло представ¬
ляться тем, что мы привыкли называть счастьем и несчастьем, а они
именовали, скорее всего, — «участью» и «долей».
Прежде всего ясно, что автор прямо оценивает свое нынешнее
положение как «нищету» и, возможно (если учитывать любовь соз¬
дателя «Слова» к каламбурам), «художество»6. Судя по контексту
уже первых строк7, Даниил сетует на то, что «ест пепел, как хлеб»,
питье его «растворено слезами», он «низвержен». К нему — «как
разбойник» — пришли бедность и нужда. Создается впечатление,
что из-за какого-то конфликта, в котором он сам был повинен
(возможно, по собственному нерадению) и в котором раскаивает¬
ся, Даниил был изгнан и теперь вынужден скитаться из дома в дом
в «земле чужой».
При этом Даниил довольно четко описывает, что именно в своей
жизни он считает несчастьем:
Холопское счастье Даниила Заточника |
| О счастье и несчастье во все времена
— прежде всего это то, что характеризуется словом нищета («во¬
пию к тобе, одержимъ нищетою»8, «княже мои, господине! избави
мя от нищеты сея»9, «лепше смерть, ниже продолженъ животъ
в нищети»10);
— что он понимает под нищетою, можно «реконструировать»
(точнее, догадываться) на основании некоторых образов, которы¬
ми оперирует автор: «егда веселишися многими брашны, а мене
помяни, суххлебъ ядуща; или пиеши слаткое питие, а мене помя¬
ни, теплу воду пиюще, праха пападша от места незаветрена; егда
ляжеши на мягъкыхъ постелях под собольими одеялы, а мене по¬
мяни, под единым платом лежаща и зимою умирающа, и каплями
дождевыми яко стрелами сердце пронизающе»и, — картина, согла¬
ситесь, довольно впечатляющая;
— следствием и составной частью нищеты является то, что наш
персонаж вынужден терпеть многие обиды: «азъ бо есмь, княже
господине, аки трава блещена, растяще на застении, на тоже ни
98 солнце сиаеть, ни дождь идет; тако и азъ всеми обидимъ есмь»12,
«азъ бо есмь, княже, аки древо при пути: мнозии бо посекають его
и на огнь мечють: тако и азъ всем обидимъ есмь»13, — причем, ви¬
димо, наибольшие нравственные страдания доставляют ему оби¬
ды, исходящие от близких людей («Друзи же мои и ближнии мои
и тии отвръгошася мене, зане не поставих пред ними тренезы
многоразличных брашенъ. Мнози бо дружатся со мною, погнета-
юще руку со мною в солило, а при напасти аки врази обретаются
и паки помагающе подразити нози мои; очима бо плачются со
мною, а сердцемъ смеютъ ми ся»), — из этого следовал горький
вывод: «темъ же не ими другу веры, ни надейся па брата»14;
— при ближайшем рассмотрении оказывается, что, по мнению
Даниила, источник всех этих несчастий — один: отсутствие кня¬
жеской грозы, направленной против тех, кто сегодня обижает Да¬
ниила («зане оградим есмь страхом грозы твоеа, аки оградомъ
твердымъ»1Г\ «зане огражепъ есмь страхом грозы твоеа»,(i); это —
главная милость, которую может оказать князь нашему нищему;
ее тот, видимо, по своей вине лишился и теперь во что бы то ни
стало хочет получить вновь («помилуй мя, сыне великаго царя
Владимера, да не восплачюся рыдая, аки Адамъ рая; пусти тучю
на землю художества моего»17).
* * *
Остро переживая состояние несчастья, Даниил формулирует соб¬
ственные представления о счастье. В основу рассуждений на эту те¬
му он, видимо, кладет общепринятые «стратегические» сценарии
счастливой жизни. Их оказывается не так уж много, поначалу всего
два: 1) служба у князя; 2) счастливая женитьба — «у богата тестя
чти деля: а ту пей и яжь»18. Чуть позже (в первой половине XIII в.,
в так называемом «Молении») к ним добавляются еще два: 3) уход
в монастырь и, наконец, 4) служба у боярина. Однако все они — за
исключением первого — для Даниила суть несчастье. Собственно,
едва ли не все «Слово» сводится к своеобразному объяснению, по¬
чему это так.
* * *
По мнению Даниила, «счастливая» женитьба может легко пре¬
вратиться в несчастье — стоит лишь заполучить в качестве «прило¬
жения» к богатому тестю злую или злообразную жену. В чем, собст¬
венно, состоит первое качество, определить довольно трудно.
Гораздо проще, кажется, уяснить, почему «дивее дива, иже кто жену
поимаеть злобразну прибытка ради»19. Тем не менее злость жены
тоже находит свое определение:
«лепше ми воль буръ весчи в дом свои, неже зла жена поняти:
воль бо ни молвить, ни зла мыслить; а зла жена бьема бесеться,
а кротима высится, въ богатестве гордость приемлеть, а в убоже¬
стве иных осужаеть»20. Она «ни учениа слушаеть, ни церковника
чтить, ни Бога ся боить, ни людей ся стыдить, но вся укоряет
и вся осужаеть»21.
Вывод: «несть на земли лютей женской злобы»22. Ясное дело, что
наделенная такими качествами злая жена — «гостинница неупова-
сма2\ кощунница бесовская», «мирскии мятежь, ослепление уму,
Холопское счастье Даниила Заточника |
О счастье и несчастье во все времена
началница всякой злобе, въ церкви бесовская мытница, поборница
греху»24, «лютая печаль, истощение дому»25 и, наконец, «засада от
спасениа»26 — последнее, возможно, самое важное.
Несомненно, все это заставляет Даниила с опаской относиться
даже к супруге, внешний вид которой его вполне устраивает: «аще
который муж смотрити на красоту жены своея и на ея ласковая сло¬
веса, а делъ ея не испытаеть, то дай Богъ ему трясцею болети, да бу-
деть проклят»27.
Жена же «злообразная» (образ которой постепенно вытесняет
«злую» жену) усугубляет все эти качества своей внешностью: «ви-
дех жену злообразну, приничюще к зерцалу и мажущися румян-
цемъ, и рех ей: не зри в зерцало, видевше бо нелепоту лица своего,
зане болшую печаль приимеши»28.
В поздней редакции (собственно, в «Молении») этот образ обре¬
тает новые черты: «Паки видехъ стару жену злообразну, кривозор-
ку, подобна черту, ртасту, челюстасту, злоязычну, приничюще в зер-
100 цало, и рекох ей: не позору и в зерцало, но зри в коросту; жене бо
злообразне не достоит в зерцало приницати да не в болшую печал
владеть, ввозревше на нелепотьство лица своего»29.
Пожалуй, следует отметить, что все «внешние» характеристики
«злообразной» жены здесь имеют характерологические признаки:
«кривозоркость» — не просто «косоглазость»30, как нас пытаются
уверить лингвисты, но еще, видимо, и неискоренимая способность
на все смотреть косо; «челюстастость» — не просто обладание
«большой челюстью», но и привычка периодически выдвигать эту
самую челюсть вперед, «ртастость» — не просто «большеротость»31,
но и стремление достаточно часто этот рот открывать, ну а о «зло¬
язычии» уже и говорить не приходится...
Да, «не борзо обрести добры жены»32...
* * *
Не менее любопытны и отрицательные характеристики монашес¬
кой жизни — еще один поздний вариант потенциально счастливой
жизни («или речсши, княже: пострижися в чернцы»33). И в этом
случае то, что ассоциируется в данном произведении с «нищетой»,
исключено: «иде же брацы и пирове, ту черньцы и черницы, и беза-
коннии»34. Такое представление — о безбедной жизни монахов — про¬
слеживается по многим древнерусским источникам XI—XIII вв. Так,
можно вспомнить историю с возницей князя Изяслава, который дол¬
жен был отвезти Феодосия Печерского на телеге (чтобы тот мог но¬
чью поспать) в монастырь, но заставил игумена ехать верхом, объяс¬
нив это так: «Чьрноризьче! Се бо ты по вься дьни пороздьнъ ecu, азъ
же трудьнъ сыи. Се не могу на кони ехати»35. Вспоминаются и доста¬
точно показательные « вопрошай ия» и канонические ответы по пово¬
ду того, как следует поступать монахам в случае, «иже в пирехъ пити
целующеся съ женами бе-смотрения», да еще и начинаются «игранья
и бесовьскаго пенья и блуднаго глумленья»36. Вопросы не праздные,
поскольку известно, что «в монастырехъ часто пиры творять, съзыва-
ють мужа вкупе и жены, и в техъ пирехъ другъ другу преспеваеть, кто
лучей створить пиръ» — «си ревность не о Бозе, но от лукаваго быва-
еть ревность си»37. С последней сентенцией вполне согласен Да- 101
ниил — в этом состоит «беззаконие: ангелскии имея на себе образ,
аблядной нрав; святителскии имея на себе санъ, а обычаем поха-
бенъ»38. Именно в этом противоречии кроется «несчастье» для Дани¬
ила: «луче ми есть тако скончати живот свои, нежели, восприимши
ангелскии образ, Богу солгати»: «Богу нелзее солгати, ни вышним иг-
рати»39. Несомненно, нечистая совесть здесь — несчастье.
* * *
Наиболее краток Даниил в определении того, почему служба
у боярина для него — тоже несчастье: «лучше бы ми нога своя виде-
ти в лыченицы в дому твоемъ, нежели в черлене сапозе в боярстем
дворе; лучше бы ми в дерюзе служити тебе, нежели в багрянице
в боярстемъ дворе»40; «лучше бы ми вода пити в дому твоем, неже¬
ли пити мед в боярстем дворе; луче бы ми воробей испечен приима-
ти от руки твоея, нежели плеча борания от руки злых государь»41.
Точнее, он даже не пытается этого объяснить. Видимо, для него
и для потенциального читателя «Моления» и так все ясно. Разгадка,
Холопское счастье Даниила Заточника
кажется, кроется в том, что у боярина явно недостает «грозы», коей
в избытке владеет князь: «Кормникъ глава кораблю, а ты, княже,
людемъ своимъ. Видех полцы без добра князя и рекох: велик звер,
а главы не имеегь. Мужи глава женамъ, а мужем князь, а князю
Богъ»42; «Вода мати рыбам, а ты, княже, людем своимъ»43.
Показательно и то, что во всех пассажах о князе, «пародирую¬
щих»44 Священное Писание, слово «князь» обычно замещает перво¬
начальные «Господь», «Бог». Видимо, за такой заменой стоит как раз
та самая «мысль об отцовской власти царя» (в нашем случае — кня¬
зя), которая, по мнению А. Л. Юрганова, воплотила в себе «радикаль¬
ный поворот в развитии сознания» на рубеже русского средневековья
и нового времени: «державная власть обретала субъективную сферу
переживания вне себя, становясь «теплой», «своей»»45. Однако, судя
по нашим текстам, она обрела внешнюю «субъективную сферу пере¬
живания» несколько раньше, чем полагает автор «Категорий русской
средневековой культуры». Во всяком случае, Даниил еще домонголь¬
ского нашествия, обращаясь к князю, сравнивал того с матерью и от¬
цом: «князь щедръ отець есть всем: слузи бо мнози отца и матери ли¬
шаются и к нему прибегаютъ»46. Даже с учетом всей доли иронии,
которую можно уловить в подобных строках, создается впечатление,
что «тепло» державной власти ощущалось подданными, по крайней
мере, за полтысячелетия до Феофана Прокоповича, на которого ссы¬
лается для обоснования своей точки зрения А. Л. Юрганов. Собст¬
венно, в таком отношении — средоточие того, что принято называть
холопской преданностью (особенно если вспомнить, что исходное
значение слова «холоп» — ‘мальчик’, ‘ребенок’)47.
Что же касается статуса «боярина», который явно не удовлетво¬
ряет Даниила, то он, видимо, косвенно определяется следующими
словами: «Глаголет бо ся в мирскых притчах: „ни птица во птицах
сычь; не скот въ скотех коза; ни в зверех зверь еж; ни рыба в рыбах
ракъ; не холоп в холопех, кто у холопа работает; не муж в мужехъ,
который жены слушает**»48...
Боярин — для времени и места, где и когда создается «Моле¬
ние», — сам является княжеским холопом. Прогнав еще в 1162 г. из
Владимиро-Суздальской земли всех отцовских «передних мужей»,
бояр, Андрей Боголюбский променял личную преданность дружи¬
ны, где он был «первым среди равных», на рабскую преданность
«милостников», «подручников», холопов, которые полностью зави¬
сели от господина. «Нынешний» боярин — это уже не боярин Киев¬
ской Руси, не старший дружинник. Он — высокопоставленный
представитель княжеского «двора», «служебной организации». Как
определяют В. Б. Кобрин и А. Л. Юрганов, «слуга мог приобретать
большую власть и собственные владения, но по отношению к слуге
господин имел всегда принципиально больше прав, чем к васса¬
лу. [...] Министериалы [слуги] пользовались но закону правом
иметь собственность, но это право было ограниченным. „Закон рас¬
сматривал их не как государственных подданных или вассалов,
а как людей, принадлежавших частному лицу и составляющих
предмет его владения"49»50.
И именно с ценностными структурами, которые формируются
в этом социальном слое, мы сталкиваемся в «Молении» (а в какой-
то мере — и в «Слове») Даниила Заточника.
* * *
Принципиально важным для нашей темы является то, что состави¬
тель «Слова» вполне определенно указывает потенциальные источ¬
ники счастья и несчастья. В этом отношении, пожалуй, самое удиви¬
тельное заключается в том, что практически единственным
источником счастья, если строго следовать тексту, может являться
только князь (если, конечно, исключить Стоящего над ним). Только
он — гарант того, что (со всей условностью) Даниил мог бы назвать
счастьем. Отсюда следует вывод: единственное счастливое состояние,
которое может представить себе создатель «Слова» и тем более «Мо¬
ления», — состояние холопское. При этом не стоит забывать, что речь
в этих произведениях идет о человеке, который явно не относит себя
к «низам» общества. Он говорит о себе как о «потенциальном» — хо¬
тя и не очень храбром — княжеском воине: «Умен муж не велми на
рати хороборъ бывает, но крепок в замыслех»51 и (чуть раньше):
«Аще ти есмъ на рати не хороборъ, но на словех ти есмь крепок»52.
Холопское счастье Даниила Заточника | 2
О счастье и несчастье во все времена
Естественно, было бы неверно полагать, будто в данном случае
речь идет о холопах-рабах Русской Правды. Сам статус холопа кон¬
ца XIII в. принципиально отличен — в глазах современников — от
обельных холопов начала XII в. Уже к тому времени, по словам
А. Л. Юрганова, «в слове «холоп» для русского средневекового че¬
ловека не было ничего оскорбительного. В нем звучала даже благо¬
честивая нота: все мы рабы Божьи, а значит, и холопы государя,
власть которого от Бога! В том не было унижения достоинства, но
формулой «Яз, холоп твой», тем не менее, фиксировалась история
становления в средневековой Руси особого типа взаимоотношений
верховной власти и подданных, влиявшего на умонастроение людей
и их ценностную ориентацию. Холопами были все, кто не входил
в великокняжескую семью»53.
Видимо, именно такое — сугубо положительное — восприятие да¬
же крайних форм личной зависимости от князя и послужило осно¬
ванием для создания панегирика холопскому состоянию, в которое
104 «автор» этого произведения так жаждет попасть.
Тем не менее, как говорит «сам» Даниил Заточник, «аще бы кот¬
лу золоты колца во ушию, но дну его не избыти черности и жжения
его. Тако же и холопу: аще бо паче меры горделивъ былъ и буявъ, но
укору ему своего не избыти — холопья имени»54.
И в этом тоже есть своя логика...
В связи со всем вышесказанным можно сделать вывод, что перед
нами вовсе не пародия, как это часто утверждают литературоведы.
Перед нами — гимн. Гимн холопскому состоянию... Вот оно — счас¬
тье для человека «среднего сословия» (точнее, социальной про¬
слойки, живущей за счет князя и ничем, кроме службы ему, не зани¬
мающейся, — милостников55) Древней Руси... О том, что эта мысль
была близка и дорога многим современникам и ближайшим потом¬
кам «Заточника», свидетельствует многовековая жизнь «Слова»
(«Моления»!) в культуре Древней Руси.
Длительное и, видимо, достаточно широкое хождение «Моле¬
ния» («Слова») Даниила — скорее всего в придворной княжеской
среде — дает достаточные основания, с одной стороны, для распро¬
странения полученных выводов на весь период бытования текста,
с другой — позволяет вносить временные коррективы на основании
изменений исходного текста. Привлечение других источников —
прежде всего агиографических произведений, памятников канониче¬
ского права, всякого рода изборников и тому подобных текстов —
позволит уточнить и развить (а может быть, в чем-то и опровергнуть)
изложенные здесь наблюдения. Впрочем, это — дело будущего. Пока
можно лишь высказать некоторые соображения по поводу перспек¬
тив изучения данной тематики на древнерусском материале.
1 Одно из первых упоминаний — в Псков¬
ской I летописи (протограф датируется
80-ми гг. XV в.!) под 6982/1374 г.
2 Показательна в этом отношении рабо¬
та Б. А. Романова «Люди и нравы Древ¬
ней Руси: Историко-бытовые очерки
XI—XIII вв> (2-е изд. Л., 1966), основы¬
вающаяся преимущественно на текстах
«Слова» и «Моления». В ней лишь од¬
нажды речь заходит — да и то в сослага¬
тельном наклонении — о возможном
счастье Даниила: «Если действительно
Заточнику пришлось бы искать прибе¬
жища в закупничестве и удалось бы
найти его тотчас после изгнания за
недостаток в храбрости из княжой дру¬
жины, еще не распродавшись, — это
явилось бы хорошим пояснением к за¬
мучившей исследователей ст. 57 «Уста¬
ва» с ее не то «войским», не то «свой¬
ским» конем, за погубление которого не
отвечает перед господином «ролейный»
закуп. Тогда «войский» (боевой) конь
оказался бы и «свойским» (своим) для
Заточника-закупа. Тогда понятно, что
ему, счастливому обладателю самого
ценного живого инвентаря (необычного
для разоренного смерда), приходится
брать у господина плуг и борону (кото¬
рые у смерда скорее могли быть свои,
чем даже кляча): он, Заточник, не толь¬
ко их, может быть, никогда не имел, но
и в руках-то никогда не держал по-на¬
стоящему. Нужда заставила его пойти
даже на пашенную («ролейную») стра¬
ду именно по тому случаю, что цел еще
был его походный четвероногий спут¬
ник, ради которого и господин мог
взять его к себе именно на пашню»
(С. 191; курсив мой. — И.Д.).
3 Истоки русской беллетристики: Воз¬
никновение жанров сюжетного повест¬
вования в древнерусской литературе.
Л., 1970. С. 204-207.
А Фасмер М. Этимологический словарь
русского языка: В 4 т. 2-е изд. М., 1987.
Т. 3. Муза - Сят. С. 368.
5 СлДРЯ (X1-X1V вв.): В 10 т. М., 1988.
Т. 3. С. 353.
6 В исторических словарях русского
языка это слово определяется как по¬
ступки, действия (Лексика и фразеоло¬
гия «Моления» Даниила Заточника. Л.,
1981. С 218-219); худые дела (Срезнев¬
ский И. И. Материалы для словаря древ¬
нерусского языка по письменным па¬
мятникам. СПб., 1903. Т. 3. Стб. 1416);
искусная, убедительная речь, ловкое
обольщение, искусство, мастерство, ре¬
месло', знание, искусство, умение-, хит¬
рость, обман (Дьяченко Г. Полный цер¬
ковнославянский словарь. М., 1998.
Т. 2. С. 797).
7 Этот контекст можно «вычитать» из
библейских цитат, составляющих фак¬
тически всю вводную часть «Моления».
8 А: 12. В соответствии с существующей
традицией цитаты приводятся по изда¬
нию: Зарубин Н.Н. Слово Даниила За¬
точника по редакциям XII и XIII вв.
и их переделкам. Л., 1932; «Слово» XII в.
дается по спискам Академическому (А)
Холопское счастье Даниила Заточника | 2
О счастье и несчастье во все времена
и Толстовскому (Т), «Моление» XIII в. —
но спискам Чудовскому (Ч), Соловец¬
кому (Сл), У идольскому (У) и Пого¬
динскому (П); цифра обозначает стро¬
фу (параграф).
9 А: 14.
10 А: 11.
11 А: 20 (исправлено по Т; курсив мой. —
И. Д). Ср.: «Седящю ти надъ мъпого-
различъною тряпезою, помяни соухъ
хлебъ ядоуштааго... Насышяя ся много-
сластьнааго пития, помяни пиюштааго
теплоу водоу, отъ слъньца въстоиевъ-
шю и тоу же пороха нападъшю, опъ мес¬
та не заветръна» (Изборник 1076 года.
М., 1965. С. 229-230, 231); а также:
«Вот, Царь будет царствовать по прав¬
де, и князья будут править по закону;
и каждый ш них будет как защита от
ветра и покров от непогоды, как источ¬
ники вод в степи, как тень от высокой
скалы в земле жаждущей» (Ис 32 1-2);
«так говорит Господь: не увидите ветра
]06 и ие уиидите дождя, а долина сия на¬
полнится водою, которую будете пить
вы» (4 Цар 3 17).
12 А: 7.
13 А: 15.
м А: 10 (исправлено по Т).
15 У: 12.
16 Ч: 12.
17 А: 12. Ср.: «Посему изреки пророчест¬
во, сын человеческий, и скажи Гогу: так
говорит Господь Бог не так ли? в тот
день, когда народ Мой Израиль будет
жить безопасно, ты узнаешь это; и пой¬
дешь с места твоего, от пределов севера,
ты и многие народы с тобою, все сидя¬
щие на конях, сборище великое и вой¬
ско многочисленное. И поднимешься на
народ Мой, на Израиля, как туча, чтобы
покрыть землю: это будет в последние
дни, и Я приведу тебя на землю Мою,
чтобы народы узнали Меня, когда Я над
тобою, Гог, явлю святость Мою пред
глазами их» (Иез 38 14-16).
,м А: 37 (исправлено по Т).
19 Т: 35.
20 А: 37.
31 А: 43.
22 А: 44.
23 Ср.: «гостинница несъпасы1ая» — Из¬
борник 1073 г. (л. 174).
21 А: 38 (исправлено но Т).
2Г‘ А: 42.
26 А: 38.
27 А: 39 (исправлено по Т).
2Н А: 36.
29 4:71.
•’"Лексика и фразеология «Моления»
Даниила Заточника. С. 95.
31 Там же. С. 173.
32 А: 41. Ср.: «Можно перенести всякую
рапу, только не рану сердечную, и вся¬
кую злость, только не злость женскую...
Соглашусь лучше жить со львом и дра¬
коном, нежели жить со злою женою.
Злость жены изменяет взгляд ее и дела¬
ет лице ее мрачным, как у медведя. Ся¬
дет муж ее среди друзей своих и, услы¬
шав о ней, горько вздохнет. Всякая
злость мала в сравнении со злостью же¬
ны; жребий грешника да надет на нее.
Что восхождение по песку для ног ста¬
рика, то сварливая жена для тихого му¬
жа. Не засматривайся на красоту жен¬
скую и не похотствуй на жену. Досада,
стыд и большой срам, когда жена будет
преобладать над своим мужем. Сердце
унылое и лице печальное и рана сердеч¬
ная — злая жена. Опущенные руки
и расслабленные колени — жена, кото¬
рая не счастливит своего мужа. От же¬
ны начало греха и чрез нее все мы уми¬
раем. Не давай воде выхода, ни злой
жене — власти; если она не ходит под
рукою твоею, то отсеки ее от плоти тво¬
ей» (Сир 25 15-29).
33 У: 74.
34 Там же.
г* Житие Феодосия Печерского // Па¬
мятники литературы Древней Руси: XI —
начало XII века. М., 1978. С. 344 (кур¬
сив мой. — И.Д.).
:Mi Канонические ответы митрополита
Иоанна II //Памятники древнерусского
канонического нрава. 2-е изд. СПб., 1908.
Ч. 1. Памятники X1-XV вв. Стб. 13-14.
37 Там же. 16.
w Ч: 74.
39 У: 73 (исправлено по Ч).
10 Ч: 36.
41 У: 29.
« У: 20.
43 У: 24.
44 Не уверен, что ставшее уже традици¬
онным определение подобных текстов
как пародийных правомочно. Несо¬
мненно, автор-герой-редактор «Слова»
(«Моления») относится к числу людей,
«нреизлиха насытьшемъся сладости
кънижьныя» (Илариоп. Слово о Законе
и Благодати. М., 1994. С. 32), для которо¬
го тексты Священного Писания — сак¬
ральные, а потому не подлежащие осме¬
янию, «глумлению». Видимо, принятое
в отечественном литературоведении
и историографии решение проблемы
«смеховой культуры» в данном случае
неприменимо. Недаром Д. С. Лихачев,
говоря о «смеховом мире Заточника»,
отмечает, что в нем отсутствует сатири¬
ческое начало {Лихачев Д. С., Панчен¬
ко А. М. «Смеховой мир» Древней Руси.
Л., 1976. С. 60).
4Г> Юргапов А. Л. Категории русской сред¬
невековой культуры. М., 1998. С. 294
(курсив мой. — И.Д.).
46 Т: 25.
47 Впрочем, с таким же успехом здесь
можно было бы говорить и о рабской
преданности (если вспомнить, что древ¬
нерусское робъ восходит к праславян-
скому *огЬъ, близкому к лат. orbus —
‘осиротевший’, а также др.-инд. arbhas —
‘маленький, мальчик’), если бы слово
роба в древнерусском языке не было бы
жестко закреплено за зависимыми жен¬
щинами (ср.: упоминания робы — в про¬
тивоположность холопу — в Русской
Правде).
4К У: 66 (выделено мною. — И.Д.).
49 Колесницкий Н. Ф. К вопросу о гер¬
манском министериалитете Х-ХИ вв. //
Средние века. М., 1961. Вын. 20. С. 42
|иримсч. В. Б. Кобрина и А. Л. Курга¬
нова].
50 Кобрин В. Б., Юрганов А. Л. Станов¬
ление деспотического самодержавия
в средневековой Руси: К постановке
проблемы // История СССР. 1991. № 4.
С. 54-55.
г" У: 36.
52 У: 19. Быть может, это отсутствие
храбрости «на рати» и стало причиной
удаления прототипа Даниила от князя?
53 Юрганов А. Л. Категории русской сред¬
невековой культуры. С. 216.
54 Ч: 37.
55 Ср.: «Кем бы Даниил ни был — холо¬
пом или «дворянином» (в значении,
свойственном XII—XIII векам), он во
всяком случае вышел из низших слоев
общества, принадлежал к тем предста¬
вителям, которые могут быть названы
княжескими «милостниками». Если ав¬
тор «Слова о полку Игореве» мог быть
дружинником или боярином, выражая
тем не менее народную точку зрения, то
Даниил ни тем, ни другим быть не мог»
{Лихачев Д.С. Великое наследие: Клас¬
сические произведения литературы
Древней Руси. 2-е изд., доп. М., 1980.
С. 256-257; курсив мой. — И.Д.).
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а).
Холопское счастье Даниила Заточника |
О. Е. Кошелева
РАКУРСЫ «ЩАСТЬЯ»
В РОССИИ XVII-XVIII ВЕКОВ
Проблема счастья отнюдь не стоит в центре’ внимания русских
средневековых источников. Причина заключается, возможно, в том,
что на тему человеческого, земного счастья рефлектирует в основ¬
ном светская, а не религиозная культура, хотя и у последней имеет¬
ся своя точка зрения на этот счет. В соответствии с ней земное сча¬
стье призрачно и мимолетно, погоня за ним в забвении о спасении
души может обернуться Вечным несчастьем. Истинное счастье —
в служении и угождении Богу, в восхищении святостью и в надеж¬
де на вечное спасение. Однако в обыденной жизни было и свое по¬
нимание счастья, хотя оно редко находило отражение в письменных
текстах. Философствования на тему счастья — роскошь, которую
могли позволить себе те слои населения, которым не надо было все
свои жизненные силы концентрировать на выживании, на борьбе за
пропитание. Счастье для большинства малосостоятельных людей
древнерусского общества оставалось близким к понятию «благопо¬
лучие», оно выражалось в достижении хозяйственного изобилия
и в избавлении от непосильных трудов. Отражение таких утопичес¬
ких представлений о счастье можно найти в светском сочинении
XVII в., названном «Сказание о роскошном житии и веселии». В нем
рассказывается о далекой стране, где царят беззаботность и полней¬
шее изобилие, где можно ничего не делать, только веселиться1.
Более близкие к реальной жизни представления о счастье/благо-
получии находят выражение в благопожеланиях родителей детям,
поскольку что еще могут им пожелать родители, кроме счастливой
жизни? Такие пожелания родителями обычно делались устно перед
кончиной во время прощания с близкими. Однако в некоторых слу¬
чаях, когда умирающий оказывался вдали от дома, подобные поже¬
лания приходилось помещать в письменный текст завещания (ду¬
ховной грамоты). Такова обширная духовная Ивана Головы
Соловцова, дворянина, жившего в конце XVI — начале XVII в. Вот
какие жизненные блага он молит Бога даровать его сыновьям:
1) в первую очередь, как самое главное — «душевное спасение»
и «телесное здравие»;
2) «в царских светлостях (т. е. покоях. — О. К.) водворитися, к цар¬
скому лицу предстояти и от царя быть в велицей милости». Слу¬
жить непосредственно царю во дворце, быть рядом с ним, при его 109
милостях — апогей карьеры дворянина, а Соловцовы были мелки¬
ми дворянами, и до царя им было очень далеко. Тем не менее
достижение более высокого и престижного социального статуса,
имеющего ценность в глазах общества, человеку, находящемуся
в более низкой социальной позиции, представлялось счастьем;
3) «возвеличь, Господи, имя их, и сыны их, и сыны сынов их,
и возвыси, Господи, род их в роде и род до века». Иначе говоря,
продолжение рода, но не простое, а в лице великих и славных по¬
томков желается отцом сыновьям;
4) «на бранях противу иноверных мужество, и храбрость, и кре¬
пость и в воинстве — одоление врага». Здесь речь идет, так ска¬
зать, о профессиональных качествах дворянина-воина, которые
помогут снискать славу;
5) «умножи, Господи, им и распространи села их, да разбогатеют
домы их рабы и рабынями и скоты всякими». Комментарии, ду¬
мается, здесь излишни;
6) «дай же им, Господи, в живот (т. е. жизнь. — О. К.) их вся крас¬
ная (т. е. прекрасное. — О. К.) мира сего восприяти». Примеча¬
Ракурсы «щастья» в России XVII—XVIII веков
О счастье и несчастье во все времена
тельно это пожелание, говорящее о восприимчивости к красоте
мира как к необходимой компоненте счастливой жизни;
7) отец желает сыновьям иметь в дни скорби «душеполезный ра¬
зум и терпение», чтобы не впали они в отчаяние — в один из са¬
мых тяжелых грехов;
8) последнее пожелание — успеть перед смертью принять покая¬
ние2. Одно из божьих наказаний — внезапная смерть, при которой
человек не успевает покаяться перед духовным отцом, и его душа
вступает в новую жизнь с грузом земных грехов.
Иван Соловцов отнюдь не объединяет все сказанное в понятие
«счастья» — такого слова он даже не употребляет, но, на мой взгляд,
он очерчивает круг тех основных компонентов, которые представ¬
ляют собой вместе взятые благополучную судьбу дворянина, та¬
кую судьбу, о которой каждый может лишь мечтать. Однако речь
идет об удачной судьбе дворянина вообще, всякого русского дворя¬
нина, вто время как понятие «счастье» имеет еще и индивидуаль¬
но ный аспект, основанный на личностном понимании счастья. Один
находит счастье в семье, другой — на поле брани, третий — в цар¬
ских хоромах, четвертый — в монашеской келье. Но этот личност¬
ный аспект счастья в древнерусских источниках мне уловить не
удается. Возможно лишь предположить, что и для двух сыновей
Ивана Соловцова счастье в нашем современном понимании заклю¬
чалось в разном, тем не менее в индивидуальном подходе к счастью
они видели лишь «суетное похотение», стремились к общеприня¬
тым, отмеченным их отцом нормам благополучия.
Пожелание сыну счастья также в обобщенной форме и тоже про¬
изнесенное на смертном одре, но полтора века спустя находим
в воспоминаниях дворянина Андрея Болотова. Он «завещал» сыну
знание определенного «модуля» счастья, при использовании кото¬
рого все остальное приложится само собой: «Старайся во всю жизнь
твою и всего паче бояться, любить и почитать сего всемогущего Бо¬
га и Творца нашего, и во всем на него полагаться. Никогда ты в том
не раскаешься... и всегда возлагай надежду и упование свое на пего.
Ты счастлив будешь, ежели сие исполнишь»''*. Похожий по смыслу
текст есть и в записках детям Ивана Михайловича Долгорукого1,
они отражают широко распространенное в свое время мнение, что
счастье человека — в руке Божьей и искренне верующему и полага¬
ющемуся на Бога человеку не о чем беспокоиться.
Следует отметить, что само родительское благословение — не
просто слова и благие пожелания, они воспринимались как некий
сакральный акт, который уберегает детей от несчастий и способ¬
ствует их удачам. Родительское благословение — это проводник Бо¬
жьей милости, и без него удачной судьбы можно не ожидать. Имен¬
но его утратил молодец — герой повести о Горе-Злочастии —
и ничем уже не мог оборониться от преследующего его Горя. «Доб¬
рые люди» советуют молодцу помириться с родителями и взять их
благословение, что он и пытается сделать, а Горе всячески мешает
дойти ему до родителей, видимо, боясь утратить свою власть5.
Уповать на милость Божию и следовать родительскому благосло¬
вению — это благой путь обеспечить себе в жизни счастье. Другие
пути — как то: гадание, обращение к разным магическим средствам
и, наконец, прямо к нечистой силе — осуждаемые, но тем не менее 111
практикуемые средства6. Таких людей, которые пытались самостоя¬
тельно склонить счастье на свою сторону, показывает посадская ли¬
тература XVII в., например повести о Савве Грудцине или об Орди-
не-Нащокине.
В XVIII в. размышления о том, что же такое человеческое счастье,
заняли постоянное место в светской культуре на уровне как обы¬
денном, так и философском. Понятие «счастье» с неизбежностью
возникало при написании автобиографических текстов, так как оно
давало возможность определенным образом оценить свою жизнь
или один из ее этапов7, при сочинении романов, где счастливая лю¬
бовь и удача стали непременными сюжетными линиями, при созда¬
нии философских трактатов с размышлениями о действиях форту¬
ны и проч. Теперь не столько счастье как благополучие, сколько
счастье как удача стало занимать внимание сочинителей: человек
«щастливый» для XVIII в. — это в первую очередь человек удачли¬
вый. Людей, гоняющихся за счастьем, олицетворяли делающие
в жизни ставку на удачный случай и использующие его авантюрис¬
ты, которыми был так богат XVIII век8.
Ракурсы «щастья» в России XVII-XVIII веков
О счастье и несчастье во все времена
Но в то же время в XVIII в. сохраняется и прежнее понимание не¬
постижимости человеческим разумом того, что является для челове¬
ка счастьем, а что — нет. Может ли человек самостоятельно строить
собственное счастье или он — игрушка в руках непознаваемых сил?
Один из ответов в русле христианского и православного сознания
сводился к тому, что стоит соблюдать меру в выражении радости по
поводу собственной удачливости, поскольку человек не в силах по¬
нимать истинного значения происходящего с ним; сегодняшнее счас¬
тье может таить в себе завтрашнюю беду. Человек также не должен
самостоятельно пытаться изменить свою судьбу в лучшую сторону,
так как неизвестно, к чему это может его привести.
В Кадетском корпусе времен Екатерины Великой, вспоминал смо¬
ленский дворянин, герой войны 1812 г. Сергей Николаевич Глинка,
кадетам преподавался Закон Божий. Инспектор корпуса рекомендо¬
вал батюшке использовать на занятиях произведение Вольтера «За-
диг», в котором, по словам инспектора, «Вольтер разительно предста-
112 вил пути Провидения». Суть рассказа состоит в том, что Задиг
и Пустынник вместе отправляются путешествовать, и Пустынник
берет с Зад и га слово, что он будет молчать, какие бы действия ни
предпринимал Пустынник. И он действительно ведет себя самым
странным образом: обижает встречающихся им хороших людей и на¬
граждает плохих. В конце повести Пустынник объясняет свои по¬
ступки Задигу. «Ты застал меня за чтением книги, — говорит Пус¬
тынник, — и спросил о заглавии ее. Я отвечал, что это Книга судеб. Ты
любопытствовал заглянуть в нее, но признался, что не понимаешь
в ней ни буквы. Поэтому я просил тебя молчать, что бы я ни делал».
И далее он объясняет, что каждый из его поступков исходил из зна¬
ния дальнейшей судьбы каждого из встретившихся им людей, и он ее
как бы корректировал. «Но кто открыл тебе все это?» — спросил За¬
диг. «Книга Судеб, — ответил Пустынник, — в которой ты не понял
ни буквы! Мало ли чего вы не понимаете, а по легкомыслию своему
отваживаетесь порицать пути того Провидения, которое вопреки ва¬
шей безрассудности, везде и всегда заботится о вас».
«Провидение» в данном рассказе оказывается не слепой фортуной,
а некоей нравственной силой, поощряющей хорошее и наказующей
злое. Поэтому наставник кадетов смог сделать для них из прочитан¬
ного рассказа нравственный вывод, он сказал им: «Господа, не забы¬
вайте никогда нынешней повести. Во всем и всегда покоряйтесь
Провидению. Оно лучше знает, к чему и куда нас ведет. Храните
честь, честность и благородство души, и Вы будете счастливы внут¬
ренним убеждением своей совести»9. Видимо, С. Н. Глинка, уже
в преклонном возрасте вспоминавший об этом уроке, руководство¬
вался им в своей жизни.
Как и в наставлении Болотова сыну о возможности достигнуть
счастья, так и в наставлении кадетам речь идет о некоем «нравст¬
венном императиве», только выраженном в разных понятиях: в пер¬
вом случае — «бояться, любить и почитать сего всемогущего Бога»,
во втором — «хранить честь, честность и благородство души»; в пер¬
вом случае нравственный контроль осуществляет Бог, во втором —
Провидение. «Внутреннее убеждение совести», или «страх Божий»
в человеке — непременное условие счастья, и, как мы видим, и рядо¬
вой, не искушенный в педагогических науках дворянин Болотов, ИЗ
и профессиональный наставник одного из лучших учебных заведе¬
ний России считают необходимым внушать эту мысль уже с детс¬
тва. Здесь проблема счастья, поставленная в нравственном аспекте,
сводится к тому, что не может быть человек счастлив ни в матери¬
альном благополучии, ни в удачах, ни в любви, ни в любимом деле,
если его мучают совесть и стыд.
Несколькими годами раньше урока, проходившего в Кадетском
корпусе, на котором присутствовал Глинка, в Московском универ¬
ситете шел другой урок, на котором также говорилось о понимании
счастья. 10 января 1756 г. в университете начался новый учебный
год, и молодой профессор философии Н. Н. Поповский произнес
речь, открывавшую его курс. Умерший совсем молодым, Н. Н. По¬
повский сжег перед смертью все свои рукописи. Случайно сохра¬
нились и были до сих пор известны всего лишь две его универси¬
тетские речи. Лекция, о которой здесь следует рассказать, —
третья. Она напрямую ставила перед юными слушателями пробле¬
му счастья, которая возникала в связи с темой лекции по филосо¬
фии, посвященной причинно-следственным связям. Речь профес-
Ракурсы «щастья» в России XVII—XVIII веков
О счастье и несчастье во все времена
сора Поповского построена согласно законам риторики, и ее по¬
сылкой является изречение: «Рассматривай конец всякого пред¬
принимаемого дела». Поповский говорил о том, что люди по не¬
знанию, от невежества часто не видят истинных причин многих
явлений. Например, понятия «счастье» и «несчастье» есть некото¬
рые «фатальные» понятия, используемые людьми, которые в силу
своей необразованности не могут осмыслить причинно-следствен¬
ные связи, приводящие к тому, что люди называют «счастьем» или
«несчастьем». Вот что он говорил: «Мы обыкновенно складываем
вину на пустое имя, то есть счастие или несчастие. Сим заблужде¬
нием люди ослеплены еще от самой древности; они щастию посвя¬
тили храм, как некоторому Богу, который жребием судеб наших
располагает. Но сию всеобщую ошибку довольно усмотрел тот, ко¬
торый сказал, что всяк счастия и несчастия своего сам причиною;
то есть ежели мы всегда рассматривали, какое действие какие за
собой окончания и перемены произвесть может, то бы все наши
114 предприятия были нам удачны, или бы никогда не начинали того,
что напоследок может служить нашему неблагополучию»10. Таким
образом, Поповский совершенно иначе смотрит на проблему счас¬
тья, чем мы это видели в двух вышеприведенных примерах. Не выш¬
ние силы, а сам человек при помощи разума и образованности мо¬
жет строить собственное счастье. Судьба человека изымается из
рук Божьих и передается в человеческие — таковым становится
взгляд на счастье, закономерно порожденный веком рационализма
и Просвещения. Тот тип авантюрной личности, который появля¬
ется в XVIII в., как кажется, руководствовался подобными же со¬
ображениями, — и размышления Поповского, таким образом, не
являлись чисто академическими.
Подобным же образом на счастье смотрела и сама императрица
Екатерина, о чем свидетельствуют ее собственные «Записки»:
«Счастие не так слепо, как обыкновенно думают. Часто оно есть
ни что иное как следствие верных и твердых мер, не замеченных
толпою, но, тем не менее, подготовивших известное событие.
Еще чаще оно бывает результатом личных качеств, характера
и поведения.
Чтобы лучше доказать это, я построю следующий силлогизм:
первая посылка: качества и характер,
вторая ” — поведение,
вывод " — счастие или несчастие.
И вот тому два разительных примера:
Петр III — Екатерина II»11.
Вернемся, однако, к лекции Поповского, который все же не был
склонен наивно полагать, что с помощью разума возможно просчи¬
тать все повороты судьбы. Он не обходит полным молчанием и Бо¬
жественное Провидение и считает его вторжение в жизнь случаем
возможным, но чрезвычайно редким. То, что ранее считалось нормой,
теперь он относит к исключению: «Впротчем, — говорит он, — я не
сумневаюсь, что иногда случающиеся с нами перемены нимало от нас
не зависят, которые приписаны быть должны особливому промыслу
всевышнего существа. Но таковые случаи почитаются между редкос¬
тями. Сверх того особенные приключения не должны быть противны
общему и повсеместному опыту и приключению, что наше щастие 115
и несчастие по большей части от нас самих зависит»12.
Во второй части речи Поповский говорит о том, «что всякое дело
с похвальным намерением предпринимать должно». Вот мы с вами
приступаем к учению, разъяснял он студентам, давайте и рассмот¬
рим его с вышеуказанных позиций, к чему оно нас приведет. И здесь
Поповский также обращается к проблемам нравственности. Он раз¬
вивает мысль о том, что наука без добродетели невозможна и приве¬
дет к дурным результатам, в то время как добродетель может пре¬
красно обойтись и без науки. «Ибо, — говорит он, — все наше
щастие состоит или в одной добродетели, или в учении, соединен¬
ном с добродетелию, а отечество первое свое удовольствие и благо¬
получие полагает в нашем собственном благополучии. Оно выше
почитает добродетель без науки, нежели науку без добродетели.
Есть ли две сии вещи вместе соединятся, то сего блаженства ни на
какие сокровища не променяют»13.
И если до этого момента мысль Поповского явно расходилась
с общепринятым мнением о том, что человек не властен над своей
судьбой, то в отношении «нравственного императива», именуемого
Ракурсы «щастья» в России XVII-XVIII веков
| О счастье и несчастье во все времена
им «добродетелью», как необходимого для счастья условия, он мыс¬
лил солидарно со своими современниками.
Таким образом, в России в XVIII в. проблема счастья оказыва¬
лась включенной в воспитательный и образовательный процессы
и начинала обсуждаться с детского и юношеского возраста. Сама
цель образования, как полагала Екатерина Великая, заключается
в достижении человеком счастья.
В данной статье мы затронули лишь незначительный комплекс
отечественных источников, говорящих о счастьи, но тем не менее
и он показывает всю многогранность проблемы. За скобками оста¬
лись многие иные варианты понимания счастья: счастье как вос¬
торг, душевный взлет, необычайный эмоциональный подъем, кото¬
рый не длится долго. Это определенное состояние души, которое
приносят человеку, в первую очередь, любовь и творчество. Подоб¬
ное состояние, которое можно назвать «минутой восторга», описы¬
валось и в религиозном дискурсе как Божественное просветление,
16 и позднее в светской литературе, особенно в поэзии. Счастье как
момент восторженного состояния бывает, к сожалению, редко,
и к его повторению люди стремятся как к наркотику. Его отсутствие
приводит их к поиску замены счастья другими положительными со¬
стояниями, его суррогатами. Стоит в этой связи вспомнить строки
из стихов Пушкина:
и
На свете счастья нет, а есть покой и воля...
Привычка свыше нам дана,
Заменой счастию она.
Различное понимание счастья формируют разные жизненные
стратегии людей, причем последние в сильнейшей мере зависят от
первых. В широком социальном контексте ориентация людей на
разные «виды» счастья зависит от различий в общих ценностных
ориентациях: например, сытая жизнь (счастье как благополучие)
может быть принесена в жертву мятежному и мгновенному счастью
как восторгу (любви, творчеству, самореализации в борьбе и проч.).
Понимание индивидом счастья может расходиться с пониманием,
общепринятым в его социальной группе, и стимулировать отклоня¬
ющееся поведение. Важность анализа этих социальных аспектов
проблемы счастья в их исторической ретроспективе и объясняет,
почему историки вмешиваются в столь нетрадиционную для их ис¬
следований материю, как счастье.
1 Сказание о роскошном житии и весе¬
лии / Подгот. текста А. М. Панченко //
Памятники литературы Древней Руси.
XVII век. Кн. 2. М., 1989.
2 Духовная грамота Ивана Головы Со¬
ловцова 1594/95 // Сборник докумен¬
тов по истории СССР. Вып. 3 (XVI в.).
М., 1972. С. 113. Впервые проанализи¬
рована В. Д. Назаровым.
•Жизнь и приключения Андрея Боло¬
това, описанные им самим: В 3 т. М.,
1993. Т. 1. Стб. 119.
А Автобиография отца моего князя Ива¬
на Михайловича Долгорукого // Моск¬
витянин. 1844. Кн. 1; 1845. Кн. 2.
г> Повесть о Горе-Злочастии / Подгот.
текста Е. И. Ванеевой // Памятники ли¬
тературы Древней Руси. XVII век. Кн. 1.
М., 1988.
6 См.: Журавель О. Д. Сюжет о договоре
человека с дьяволом в древнерусской
литературе. Новосибирск, 1996.
7 См.: Нуркова В. В. Свершенное про¬
должается: психология автобиографи¬
ческой памяти личности. М., 2000.
нСм.: Строев А. «Те, кто поправляет
Фортуну*. Авантюристы просвещения.
М., 1998; Экштут С. А. Случай как
судьба, или Авантюрист: адмирал Осип
де Рибас /^Экштут С. А. На службе рос¬
сийскому Левиафану. М., 1998.
9 Глинка С. Н. Записки // Золотой век
Екатерины Великой. Воспоминания /
Сост. В. М. Бокова и Н. И. Цимбаев. М.,
1991. С. 57-58.
10 Кошелева О. Е., Морозов Б. М. Неизвест¬
ная речь Николая Поповского // Исто¬
рия СССР. 1980. № 3. С. 158-159.
11 Записки императрицы Екатерины И.
London, 1859. С. 1 //Россия XVIII сто¬
летия в изданиях Вольной русской
типографии А. И. Герцена и Н. П. Ога¬
рева. Записки императрицы Екатери¬
ны II. Репринтное воспроизведение.
М., 1990. (Благодарю С. А. Экштута за
указание на эти строки.)
12 Там же. С. 159.
13 Там же. С. 161.
Ракурсы «щастья* в России XVII—XVIII веков |
А. И. Куприянов
«НЕ ЗНАТНОСТЬ
НАС СЧАСТЛИВЫМИ ТВОРИТ...»
В данной статье представления о счастье рассматриваются на ма¬
териалах четырех дневников русских горожан. Эти дневники были
созданы лицами, принадлежавшими к основным и наиболее много¬
численным из слоев городского населения: чиновничеству и «го¬
родскому гражданству» (купечеству и мещанству). Первых пред¬
ставляют А. И. Дружинин (около 1797-го — умер между 1845-1849 гг.)
и Ф. В. Чижов (1811-1877), вторых — И. И. Лапин (1799-1859)
и П. В. Медведев (около 1820-го — после 1864-го). Эти люди — со¬
временники, принадлежавшие к двум «соседним» поколениям.
А. И. Дружинин и И. И. Ланин — провинциалы, П. В. Медведев
и Ф. В. Чижов — столичные жители. Таким образом, избранные для
исследования авторы дневников интересны с различных точек зре¬
ния, но прежде всего их представления сопоставимы в социальном
и ролевом (а возможно, и возрастном?) аспектах.
И все же возникает вопрос, почему я остановился именно на иссле¬
довании представлений о счастье на материалах четырех дневников,
а не избрал для анализа более многочисленную группу источников
личного происхождения? Во втором случае, используя, например, ме¬
тоды контент-анализа, можно было бы выявить некие более общие,
массовые, типичные представления о счастье. Однако при таком под¬
ходе индивидуальное осмысление и переживание человеком счастья
остается вне поля зрения исследования. Казус же (понимаемый в дан¬
ном случае как явление несоответствия жизненной практики инди¬
вида его ценностной ориентации) позволяет сконцентрировать вни¬
мание именно на внутреннем мире человека, на его интимных
переживаниях. Основное внимание в этих парах фокусируется на
Ф. В. Чижове и П. В. Медведеве именно потому, что в их жизненной
судьбе «казусность» проявилась вполне отчетливо. Два других персо¬
нажа — люди более благополучные в своей личной жизни.
Выбор среди сохранившихся относительно многочисленных
дневников чиновников дневника Федора Васильевича Чижова свя¬
зан с целым рядом причин. В его биографии много интересных со¬
циальных сплетений: принадлежа по происхождению и социально¬
му статусу к средним служилым слоям горожан, он стал крупным
предпринимателем; будучи провинциалом по рождению, окончил
Петербургский университет и много путешествовал за границей; 119
математик по образованию — стал автором искусствоведческих тру¬
дов. Уже эти особенности его социального портрета указывают на
него как на человека, чье мировосприятие и мироощущение заслу¬
живают внимания исследователей, изучающих историю неочевид¬
ного. Этот интерес к Чижову определяется тем, что на материалах
его дневника можно проследить, как господствовавшие в средних
городских слоях социокультурные идеалы и стереотипные пред¬
ставления о счастье традиционного общества были осмыслены
и интерпретированы незаурядной личностью. Знакомство с содер¬
жанием дневников Федора Васильевича также подтвердило обос¬
нованность сделанного выбора.
Дневник другого героя данного исследования — Петра Васильеви¬
ча Медведева — неоднократно привлекался мной для исследования
представлений средних необразованных городских слоев, а также
проблем городской идентичности и самоидентификации низших
буржуазных страт русского общества середины XIX в.1 В 2000 г. часть
дневников П. В. Медведева, с купюрами, была опубликована2. Одна¬
ко, подходя к данной теме, я вынужден был вновь прибегнуть к этому
«Не знатность нас счастливыми творит.
О счастье и несчастье во все времена
источнику. Причина в том, что другого столь плотного по описанию,
насыщенного рефлексией дневника русского купца того времени я не
знаю. «Памятная книга» московского купца — это голос того самого
большинства, которое, как правило, не оставляло после себя непо¬
средственных развернутых свидетельств своих чувств и настроений.
Сопоставление представлений о счастье Чижова и Медведева мо¬
жет быть плодотворным и в связи с их семейным статусом: первый
остался холостяком, второй был несчастливо женат.
ИНТЕЛЛЕКТУАЛ И СЧАСТЬЕ
Для молодого Федора Васильевича Чижова счастье — категория,
применимая лишь к сфере частной жизни, к интимным переживани-
120 ям, связанным исключительно с восприятием семейных отношений,
любви и секса. Само понимание счастья в его дневнике предстает как
бы на двух уровнях: эмпирическом и абстрактном (философском).
В первом случае он рассматривает знакомых девушек и дам на пред¬
мет того, могла ли оказаться счастливой его семейная жизнь с кем-
нибудь из них. При этом он анализирует не только какие-то потенци¬
ально возможные варианты, но примеряет свои требования ко всем
приглянувшимся женщинам подряд. Следует отметить, что Чижов
пытался посмотреть на гипотетическое супружество и как бы глаза¬
ми своих избранниц. Так, он писал, что одна знакомая замужняя да¬
ма была бы счастливее, если бы стала его женой.
Особенно любопытны для понимания условий семейного счастья
в представлениях молодого человека с университетским образова¬
нием его рассуждения но этому предмету, связанные с женой свое¬
го близкого приятеля Гебгардта. «Какая миленькая у него Юлинь-
ка, какая прекрасная у нее грудь. Гебгардт щастлив: он имеет Елену,
а я бедный — Марья Ивановна давно меня любит, а я не могу ее ви¬
деть»3. Однако если его друг счастлив с женой, а молодая женщина
кажется ему привлекательной и в общении, и эротически, то это еще
не означает, что молодой Чижов был бы так же счастлив с нею, как
и его друг: «Что, если я бы женился на Юлиньке Гебгардт — темное
рождение — с моими аристократическими понятиями, стыдно при¬
знаться даже самому себе. Нет, и без того она никогда не могла бы
быть моею женою, одно уже то, что у них в семействе никакой се¬
мейной привязанности, а как мила эта Юлинька. В ней недостает
образования, она не глупа, но очень мало читает; нет, я не мог бы
быть с нею щастлив»4.
Итак, попробуем разобраться в этой аргументации: девушка не
подошла молодому человеку из-за «темного рождения». Каким же
оно было? Едва ли мы ошибемся, предполагая, что она — законно¬
рожденный ребенок, так как далее упоминается ее семейство. Точ¬
ных данных о ее родителях нет. Можно предполагать, что Юлия из
разночинной среды, скорее всего, дочь мелкого чиновника, вероят¬
но, выслужившегося лишь до личного дворянства. О том, что она не
из мещанства, свидетельствует прилагательное «темное», а не «под¬
лое» происхождение. Впрочем, высокий уровень рефлексии способ- 121
ствовал тому, что автор тут же раскритиковал себя за «глупости
аристократизма». Правда, не ясно, о каком аристократизме может
идти речь, если его отец (учитель гимназии) выслужил потомствен¬
ное дворянство, когда Федор уже учился в гимназии? Шестью года¬
ми ранее, в 1828 г., Чижов записал в своем дневнике: «Я был тогда
уже в 3-м классе, когда мой папинька сделан был коллежским асес¬
сором с старшинством от 1810 г., и тогда мысль, что я уже дворянин,
поселила во мне гордость, которую, впрочем, я никогда не выказы¬
вал, и никогда не позволял ей выходить за границу»5. Вот уж поис¬
тине, «стыдно признаться даже самому себе». Поэтому неприятие
«темного рождения» уместнее интерпретировать не как «глупости
аристократизма», а как комплексы, связанные с происхождением из
«крапивного семени», а отсюда и стремление составить брачную
партию с девушкой хороших дворянских кровей.
Второе препятствие, которое не позволяет автору полагать, что
с этой девушкой он мог бы быть счастлив, — это отсутствие в ее
семействе «семейной привязанности». В 24-летнем возрасте, задумы¬
ваясь об одном из своих сердечных увлечений, Чижов писал:
«Не знатность нас счастливыми творит.
О счастье и несчастье во все времена
«Constance сама мне не столько нравится, но ее семейство, я буду бра¬
том Казимиры, братом Маргариты... если я когда-нибудь женюсь, это
самое главное, чего бы я желал, найти прекрасное семейство»6. Тут,
видимо, ощущается не только тяга провинциала к патриархальности
домашнего уклада и стремление обрести комфортную социальную
среду посредством родственных связей, но и более общие стереотип¬
ные представления того времени о семейно-родственных отношени¬
ях. В данном случае принятые в обществе стереотипы совпали с лич¬
ной потребностью автора. Что же касается третьего «условия»
семейного счастья по Чижову — интеллектуальной близости супру¬
гов, то оно, несомненно, свидетельство его собственного — как челове¬
ка пауки — переосмысления распространенных в обществе представ¬
лений о том, что только равный брак может быть удачным.
У А. И. Дружинина (выпускника Павловского кадетского корпу¬
са) близкое к Чижову понимание равного брака. Так, рассуждая
о новом «круге родства», он писал: «...со стороны матери довольно
122 знатен, со стороны отца довольно низок, нет середины, нет круга по
моему характеру, по моему образованию и понятиям. Любя и ува¬
жая Н., раскаиваюсь даже, что решался составить партию, хотя уве¬
рен, что она мне ровная лично, но побочные обстоятельства много
меня тревожат...»7.
Дружинин больше, чем Чижов, уделял в своем дневнике место
размышлениям о семье своей избранницы. Общий его вывод из сде¬
ланных наблюдений был благоприятен: «Вообще все семейство доб¬
рое, но с чудными, разнообразными слабостями и более для себя
вредными, нежели для других»8. Однако его постоянно терзали раз¬
ного рода сомнения по поводу отца и особенно сестер избранницы:
«кокетство, гордость, самонадеянность», «ветреность», пренебреже¬
ние «мнением людей». Эти сомнения в правильности выбора семей¬
ства невесты постоянно присутствуют в дневнике: «...отец упрямого
характера, родственные связи в Устюге самые неприятные, самое
приданое может навлечь и уже отчасти навлекло неприятность, сест¬
ры испорченной нравственности и доброй души, брат, по слухам,
также и к тому мот, родственники с матерней стороны по худой
жизни с М. М. не могут быть расположены, как бы следовало»9.
Малейшее отступление от правил «благопристойности» одной из
сестер вызывает у Дружинина бурю переживаний: «Воображал, что
ежели Н., столь мною много любимая, подобна К. хотя в малой сте¬
пени и ежели совершится преднамеренный брак, то в будущности
одни неприятности, одно несчастье предстоят мне, может, и поги¬
бель моя неизбежна. Зная свой характер, могу ли равнодушно пе¬
ренести пренебрежение к святой, скромной благопристойности це¬
ломудрия. По некоторым темным догадкам замечаю оттенку
ветрености, но многие другие поступки показывают невинность ха¬
рактеров и затмевают первые невыгодные мысли»10.
Для Чижова целомудрие невесты — также непременное условие
счастливого брака. Казалось бы, это весьма традиционное и баналь¬
ное представление, но рассуждения Чижова достаточно информа¬
тивны для понимания проблем секса и семьи русским интеллектуа¬
лом середины XIX в. В наиболее развернутом виде они предстают
в итальянском дневнике за 1845 г., где Федор Васильевич, начав
с описания своего знакомства у художника Иванова с девочкой Ро- 123
зальбой, за которой он тут же начал бесцеремонно ухаживать, в мо¬
рализаторском духе («это сильно мерзко») осудил себя за намере¬
ние «в случае возможности попробовать ее, когда она выйдет
замуж»11. И далее он рассуждает по поводу внутренней коллизии
между сексуальным влечением и нравственными переживаниями
но поводу своего желания «воспользоваться случаем» по отноше¬
нию к невинной девушке. «К тому же, говоря совершенно чистосер¬
дечно сам с собою, я никак не вижу безнравственного поступка
иметь ее, если это не повлечет последствий. Вся тут безнравствен¬
ность в том, что можно уничтожить щастие бедного ее мужа. Как все
это мерзко и подло...», — продолжает рассуждать русский путешест¬
венник, переходя уже на абстрактный уровень. Чижов, пытаясь ра¬
зобраться в своих чувствах, замечает, «что общественные понятия,
а не нравственность против этого»12.
Следует заметить, что разрешить возникшую коллизию, по его
собственному мнению, он не в состоянии: «...либо мы развратились
донельзя, либо эти формы до того устарели, что их пора со двора».
Однако, испытывая влияние либертинских идей, довольно распро-
«Не знатность нас счастливыми творит.
О счастье и несчастье во все времена
страненных в богемных кругах Европы, он, сравнивая консерватив¬
ные и модернистские представления о браке и сексе, все же остает¬
ся на традиционных позициях, утверждая, что «без супружества
всякая жизнь безнравственна, кроме той, когда сама природа отка¬
зывается от обязанностей супружеских». Чижов отдает браку явное
предпочтение перед постоянным сожительством любовников,
прежде всего из-за проблем, которые связаны с осуждением в общест¬
ве несанкционированного церковью союза мужчины и женщины.
Особенно неприемлемы для него подобные отношения в связи
с тем, что ребенок, рожденный вне брака, общественным мнением
ставится «ступенью ниже законнорожденного». Полагая, что со вре¬
менем нравы изменятся, он и в этом случае не может принять идею
свободы расторжения брачных уз, ибо тогда «страдает ребенок»13.
По дневникам Чижова можно реконструировать еще одно условие
семейного счастья — полное равенство между супругами, уважение
личности другого. В 1845 г. он писал: «...мне кажется, что главное не-
124 щастие в супружестве происходит от того, что всегда муж сильно де-
спотствует, никак не хочет допустить полного нравственного равен¬
ства между собою и женою; жена в свою очередь, не будучи вполне
уважаема, старается другими путями наполнить те промежутки, ка¬
кие остаются в ее неудовлетворенном и неполном существовании»14.
Сама счастливая жизнь ему видится в том, чтобы «сделать щаст-
ливым мое семейство — эта идея обладает мною, потом — жить вда¬
ли от политического шума, жить с Ньютоном, Лагранжем, Эйлером,
Декартом, Платоном, Сократом, Христом, Байроном, Шекспиром
и другими». Далее он завидует Руссо за его способность к жизни
вдали от света15.
Земский исправник Дружинин понимает тот же вопрос несколь¬
ко иначе: «Не великолепные чертоги, не богатство, не громкая сла¬
ва делают человека счастливым, но добрая наша совесть, желание
быть полезным ближнему и Отечеству. Ограниченность в суетных
желаниях ведет к сему благу... Всевышний, сотворивший все, дово¬
дит смертного разными путями к оному». Эта проблема постоянно
волнует Дружинина, он даже облекает свои взгляды на счастье
в стихотворную форму:
Не знатность нас счастливыми творит,
Не пышность, слава и богатство —
Так истина всечасно говорит —
Союз любви и дружбы братство16.
Впрочем, эта стихотворная форма скорее затемняет проблему, чем
проясняет. По дневнику видно, что тема дружбы занимает его несрав¬
ненно меньше, чем любовь, семья, служебные занятия. Можно кон¬
статировать, что у него вообще не было друзей в современном пони¬
мании этого слова. Как нет в дневнике и слов «друг», «дружба».
«Братство» в этом четверостишии не более чем рифма к «богатству»
и одновременно — дань поэтической традиции русской литературы.
В этих индивидуальных интерпретациях путей достижения счас¬
тья и самого смыслового содержания счастья у Чижова нет места ни
промыслу Божьему, ни общественной компоненте счастливой жиз¬
ни. Как можно объяснить эти различия? Жизненный путь Чижова
и Дружинина, пройденный ими к моменту фиксации на бумаге своих 125
размышлений о счастье, был далеко не одинаков. Первый — ученый,
отсюда и представления о счастливой жизни как жизни, наполненной
радостью интеллектуального труда и заботой о жене и детях. Вто¬
рой — бывший офицер, участник Отечественной войны 1812 г., чи¬
новник. Не отсюда ли размышления о желании быть полезным Оте¬
честву? Весьма вероятно, что именно прошлая и настоящая
государственная служба вологодского дворянина продиктовали эти
строки. Однако, как повлияли его представления о счастье и счастли¬
вой жизни на его же жизненную практику чиновника? Оказывается,
земский исправник, вопреки своим благим намерениям, брал взятки,
пользовался и небезгрешными доходами от казны. Совестливого
Дружинина эта сторона его служения, безусловно, тяготила, чему
в дневнике имеются несомненные свидетельства. Но свою порочную
практику он, из-за отсутствия других удовлетворяющих его потреб¬
ности источников доходов, не прекратил. Интеллектуал Чижов, кото¬
рый о высоких материях службы Отечеству не рассуждал, оказался
человеком действительно послужившим на дело процветания роди¬
ны. Он всегда жил трудами рук своих, точнее — своего интеллекта.
«Не знатность нас счастливыми творит...
О счастье и несчастье во все времена
Успешно реализовав свой первый новаторский предприниматель¬
ский проект, Федор Васильевич совершенно бескорыстно стремился
помочь окрестным крестьянам пойти по его стопам17.
На абстрактном уровне счастье для молодого Чижова — это фи¬
зическая любовь. «Неужели в раю будет выше этого счастья! Не¬
ужели лицезрение Бога заменит эти мгновения, нет рай магоме¬
тан — вот истинное блаженство. Гурии — вечно юные гурии — вот
чем можно наградить добродетель. Но мне не надобно целомудрен¬
ных гурий... мне дайте женщину... женщину роскошную — пышу¬
щую негою, дышащую сладострастием»18. Повзрослев, Чижов стал
отдавать приоритет не сексу и чувственным наслаждениям, но ти¬
хим радостям семейной жизни. Семейная гармония и для Дружини¬
на — высшая ценность земной жизни. Став отцом семейства, он пи¬
сал: «Покорствуя безмолвно Всевышнему во всех переворотах
бренной жизни нашей, человек наконец-то достигнет счастья, кото¬
рым только предоставлено наслаждаться в юдоли горестей... Он до-
126 стигнет истинно счастливой умеренности во всем и тогда останется
покоен духом, доволен собою, уважаем и любим близкими и, ежели
судьбою наградится, нежным другом, верною и кроткою супругой,
тогда верх счастья его увенчается истинным благополучием. Вот
единственная награда в жизни сей добродетели и терпению»19.
Дневник Алексея Ивановича Дружинина в целом и по отноше¬
нию к пониманию им счастья более обработан, более «литерату-
рен», наполнен штампами, расхожими клише и, следовательно,
менее информативен для проникновения во внутренний мир чело¬
века, чем дневник Федора Васильевича Чижова. Однако и у Дру¬
жинина самые эмоциональные страницы дневника посвящены пе¬
реживаниям за близких людей (родителей, жену и ребенка),
мучительным раздумьям накануне свадьбы, которая рассматрива¬
ется как поворотный пункт всей его жизни. Действительно, отка¬
заться от семьи, как Чижов, перешагнуть через социокультурный
стереотип счастья, имевший всеобщее распространение (и разде¬
лявшийся самим Чижовым), могли в XIX в. лишь избранные, не¬
ординарные личности. Не случайно он вошел в историю как «муж
сильного духа».
МЕЩАНСКОЕ СЧАСТЬЕ
Как понимали и переживали счастье русские купцы и мещане?
Были ли счастье и чувство моральной удовлетворенности у них
связаны более с публичной сферой общества или же они оказались
связаны прежде всего со сферой приватного?
Петр Васильевич Медведев в своем дневнике неоднократно обра¬
щался к проблеме счастья. 14 мая 1854 г. он, отметив прекрасную
погоду и красоту расцветающей весенней природы, с горечью кон¬
статировал, что нет счастья — «недостает мира семейного и любви
сердечной; чудное дело, мое, кажется, сердце готово изливаться во
всех оттенках любви родственной, и мое семейство... не умеет или
не хочет жить согласно: капризы, требования излишнего, ни распо¬
ложения, ни любви согласия, все иногда доводит до сильной раздра¬
жительности, от чего жизнь делается адом». «Немного бы мне на¬
добно для земного моего счастия. Не было бы крайней нужды, 127
простой стол, комната, книги, приятель или друг. Но о женщине лю¬
бимой и женщине любящей я и мечтать не смею», — писал Медве¬
дев спустя семь лет20. Итак, счастье для него связано с благополучи¬
ем его большой семьи, с миром и согласием в доме, с возможностью
общения с другом и книгой.
Наряду с этими материальными и внутрисемейными компонен¬
тами для него важна и другая сторона счастья, которая связана
с внутренним миром человека, с чувствами и переживаниями, кото¬
рые не ограничиваются лишь семейным благополучием: «Тридцать
с лишком лет прожил на белом свете, а еще полной, спокойной, про¬
должительной радости не ощущал. Что же меня далее ожидает?
В мои лета (33 или 34. — А. К.) не те стали чувства, мысли, желания,
грубеет сердце, грубеет мысли выражение, пошлее жизнь, черствее
лицо и способности»21.
В дневнике старшего современника Медведева — купеческого сы¬
на Лапина из Опочки Псковской губернии нет отвлеченных рас-
суждений на тему «Что такое счастье?». Формула «имел счастье»
употребляется им как для описания христианских чувств: «Имел
«Не знатность нас счастливыми творит...
О счастье и несчастье во все времена
счастие приобщиться Св. Тайн в день Ангела», так и для передачи
переживаний, связанных с мирскими событиями, например радости
от встречи с поэтом: «Имел счастие видеть Александра Сергеевича
г. Пушкина»22. Однако внимательное чтение дневника молодого
и холостого Лапина позволяет утверждать, что его эмоции концент¬
рируются вокруг интимных чувств, связанных с объектом (объекта¬
ми) его любви. Поэтому для него счастье переживается как часы,
проведенные наедине с любимой девушкой: «День прекрасный
и пресчастливый»; «...и мы... столь были счастливы, стольдовольны
и восхищены, что больше уж не надо»; «новое счастье, приятнейшее
благополучие»23. Полноте его ощущения счастья препятствовали
лишь некоторые нравственные нормы, переступить через которые
он не мог, отсюда его стихийный руссоизм, навеянный беззаботным
поведением птиц во время его свидания с подругой: «И мы здесь
предположили, что оные стократно нас счастливее... законом ника¬
ким не ограничиваются и, не стыдясь... (многоточие в тексте. — А. К.),
128 словом пресчастливы»24.
По мнению Медведева, чтобы супружеская жизнь была счастли¬
вой, необходимо взаимное влечение мужа и жены. Другим непремен¬
ным условием счастливого брака являются здоровье и физическая
привлекательность супругов. Медведев осуждающе писал о своем
тесте, который устраивал браки своих детей, руководствуясь лишь
собственными интересами: «Так погиб и Сергей, так гибла и дочь
его Марья, за первым своим мужем, дело его эгоизма и ращета, ко¬
торую он выдал замуж за больного физически мужа. Она, полная
красоты и жизни, не видала супружеских полных наслаждений, вы¬
нуждена была искать, в чем легко успела, обожателей, и поклонни¬
ков было без конца. Словом, отец семейства, какового я видел на
сцене в пиэсе „Отец семейства44... почти точь в точь это мой любез¬
ный тестюшка»25. Он эмоционально реагирует не только на матри¬
мониальную политику тестя, с которым у него были напряженные
отношения, но и на другие подобные факты. Так, 20 мая 1854 г. по
случаю помолвки свояченицы Медведев писал: «...молодой свежий
цветок, шестнадцати лет, за сорокалетнего, какое неравенство бра¬
ка, живая, резвая, и с надеждами на радости и удовольствие, долж-
на соединить свою судьбу с положительным и отжившим челове¬
ком...». 6 июня в связи с их венчанием эта же тема вновь становится
предметом вначале обсуждения на самой свадьбе с одним из знако¬
мых, а затем и рефлексии в дневнике: «...он тоже выразился моим
мнением о неравенстве брака, следовательно, я не один чувствую
подобную неуместность»26.
Подобные браки в то время были не редки. В купеческой среде на
них смотрели, судя по последней фразе, иначе, чем Медведев.
И здесь заметен очевидный парадокс: в России к середине XIX в.
большая часть девушек вступала в брак до 21 года, а мужчин до
23-24 лет (при этом вступавшие в первый брак женихи были лишь
на три года старше невест)27, но Медведев знает о существовании
в своей среде стереотипа, который индифферентен к большой воз¬
растной разнице в пользу мужа. Какова же была демографическая
ситуация в центре России и что представлял собой связанный с нею
вышеупомянутый стереотип? На 1850 г. в городах Ярославской гу¬
бернии среди всех типов семей одинокие люди составили 39,6%. Та- 129
кая ситуация принципиально отличалась от демографического по¬
ведения крестьянства — в той же губернии в деревне одинокие
среди всех семей составляли лишь 5% всех семей,28 поэтому можно
говорить если не о существовании в середине XIX в. особой город¬
ской демографической ментальности, заметно отличавшейся от
крестьянской, то, по крайней мере, о распространении среди муж-
чин-горожан «среднего класса» стереотипа, в котором доминирова¬
ли не возрастные, психологические и эмоциональные факторы, но
материальные (способность обеспечить семью), властные и сексу¬
альные. Во главу угла ставится не достижение гармонии между су¬
пругами, но создание устойчивой патриархальной семьи, где слово
мужчины — закон. Подобные социокультурные стереотипы были
распространены не только среди купцов и мещан, но и в чинов¬
ничьей среде. С предельным откровением их выразил автор книги
«Наука жизни, или Как молодому человеку жить на свете» Е. Дым-
ман, который наставлял: «Женись никак не моложе тридцати пяти
лет; это наилучший для женитьбы возраст», иначе жена, нарожав до
полутора десятков детей, может состариться, утратить привлека-
«Не знатность нас счастливыми творит.
о I О счастье и несчастье во все времена
тельность, а муж останется еще «крепок», что приведет к кризису
в семейных отношениях. Наряду с тем, что поздняя женитьба вы¬
годнее в сексуальном плане, Дымман отмечал, что «невозможно ра¬
нее этих лет честным образом приобрести достаточно обеспечиваю¬
щего для целого семейства состояния»29.
Медведев же, вполне разделяя представления о главенстве в се¬
мье мужа (в первые годы своей супружеской жизни он даже практи¬
ковал рукоприкладство), не мог принять брака, в котором муж на¬
много старше жены. При этом он, осознавая «несходство» взглядов,
пристрастий, темперамента супругов в подобных браках, преодолел
мужской шовинизм и пытался смотреть на проблемы межличност¬
ных отношений в браке и с позиций женщины.
В отличие от современных историков малообразованный москов¬
ский купец не мог оценить вероятности того, что женщина, вступая
в брак с мужчиной, который старше ее на 10 лет, имеет вдвое боль¬
ше шансов овдоветь к 40-50 годам по сравнению с той, которая вы¬
шла замуж за своего ровесника. Ему эти демографические тонкости
были недоступны. Личный же опыт подсказывал другое: человече¬
ская жизнь в руках Бога. И кто овдовеет раньше — юная жена или
ее немолодой муж, предвидеть невозможно.
Для Лапина представление о равенстве вступающих в брак су¬
пругов как условии семейного счастья принимает не столько со¬
циальный, сколько возрастной характер. В 1818 г. девятнадцатилет¬
ний Иван Лапин неодобрительно писал о женитьбах без взаимной
склонности, осуждая родителей, принуждающих детей вступать
в такой брак. Мезальянсом для него является каждый брак, в кото¬
ром между супругами большая разница в возрасте: невесте 17, а же¬
ниху 40; жениху 18, а невесте 30. В последнем случае не только Ла¬
пин, но и «все» сожалели, «что брал не по себе, т. е. разноглазую
и 30-ти, сказывают, лет, а он 18-ти» ш.
Родственные связи, которые в купеческом мире играли немало¬
важную роль, рассматривались Медведевым в контексте представ¬
лений о счастливой семейной жизни. Московский купец начал вес¬
ти свой дневник спустя три года после женитьбы, поэтому мы
обнаруживаем не терзания по тому поводу, хороши ли окажутся но-
вые родственники, но недовольство уже сложившимися с ними от¬
ношениями: «ее отец кажется такой злодей до меня, хуже всякого
злого татарина»; «одно только в нем дурно и семействе, что нет
у них любви и расположительности»31.
МЕЧТЫ И ЖИЗНЬ
При сопоставлении представлений о счастье в русском дорефор¬
менном городе двух представителей образованной публики (т. е.
привилегированного сословия) и двух индивидов из необразован¬
ной части горожан (так называемого городского гражданства — куп¬
цов и мещан) можно констатировать, что у всех авторов дневников
счастье расположилось почти исключительно в сфере частной жиз¬
ни. Семейное благополучие — общее место для всех персонажей ис- 131
следования. Любовь, доверительные отношения между супругами,
дети — вот несомненные ценности, разделяемые ими. Представле¬
ния о счастье у разных горожан оказались значительно ближе друг
к другу, чем можно было ожидать исходя из их социального стату¬
са, образования и жизненного опыта.
Представления людей и их жизненная практика — каким образом
они связаны между собой? Известный ученый, добившийся позже
больших успехов и на стезе предпринимательства, Ф. В. Чижов во¬
преки своим установкам, что счастливым человек может быть толь¬
ко в семье, так и остался холост. В чем же здесь дело? Совсем не
просто ответить на этот вопрос. Определенно можно констатиро¬
вать, что он, Чижов, был человеком традиционной сексуальной ори¬
ентации (контакт с молодым красивым испанским юношей вызвал
у него отвращение и остался, вероятно, его единственным гомосек¬
суальным экспериментом). Он пережил сильные любовные увлече¬
ния, которые, однако же, не увенчались, да и не могли увенчаться
браком. Причина состояла в том, что его любимые были замужними
дамами. Один из его биографов даже утверждает, что женщина,
я*
«Не знатность нас счастливыми творит.
О счастье и несчастье во все времена
к которой он испытал наиболее глубокое чувство — Екатерина Ва¬
сильевна Галаган, — была старше его на 26 лет12. Но было бы оши¬
бочно вслед за В. Шпанченко на этом основании зачислять Чижова
в разряд, пользуясь его терминологией, «старушечников». Из днев¬
ника видно, что он испытывал самые нежные чувства и к очень
юным девушкам. Речь идет не только о предпочтении, которое он
отдавал своим молоденьким итальянским подружкам перед любов¬
ницами бальзаковского возраста, но и о девушках из общества. Ув¬
лечения последними, разумеется, также отразились в дневнике.
Однако все эти влюбленности завершились ничем. Очевидно,
в молодости материальная неустроенность Чижова не позволила
ему обзавестись семьей. Жениться на овдовевшей Е. В. Галаган он
не мог из-за большой разницы в возрасте. Возможно, это Екатери¬
на Васильевна не решилась на этот союз, который в глазах общест¬
ва выглядел бы откровенным мезальянсом: богатая, родовитая
(племянница фельдмаршала И. В. Гудовича) вдова, мать семейст-
132 ва — и бедный молодой гувернер ее детей. Внешне этот союз вы¬
глядел бы довольно пошлой сделкой со стороны молодого челове¬
ка. Учитывая, что Федор Васильевич по молодости придавал
большое значение тому, что о нем подумают другие, едва ли он мог
решиться на такой шаг.
Когда же Чижов разбогател, укоренившиеся привычки старого
холостяка не способствовали устройству его семейной жизни.
К этому времени и любовная страсть уже уступила свое место
в сердце Федора Васильевича другим страстям, главной из которых
стало предпринимательство.
Таким образом, социальные условия жизни русского интеллекту¬
ала в дореформенной России, традиционные представления чинов¬
ного мира о счастливом браке, который немыслим без создания
прочной материальной базы для обеспечения независимости семьи,
особенности психического облика молодого Чижова и роковая лю¬
бовь к Е. В. Галаган привели к тому, что он даже не попытался обре¬
сти свое счастье в семье. Внушив себе, что он не рожден для этого
мира, Федор Васильевич, не обсуждая в своем дневнике специаль¬
но сущность счастья, смог обрести его через реализацию своих
амбициозных предпринимательских проектов, хотя на этом пути
его ждали не только розы, но и шипы.
У Петра Васильевича Медведева, как и у Федора Васильевича
Чижова, представления о счастье и линия жизни не совпали. Как
он пережил то, что его мечты, связанные с обретением семейного
счастья, не были реализованы? «Ежели не суждено мне наслаж¬
даться семейным счастием, благосостоянием, оседлою граждан¬
скою жизнию, как мои товарищи, то может быть с посохом стран¬
ника я найду покой сердечный и утешительную страну для моей
горькой жизни», — писал в июне 1855 г. Медведев, раздумывая
над путями выхода из жизненного кризиса33. Неудовлетворен¬
ность несложившейся семейной жизнью, отсутствием детей,
сложными отношениями с родственниками, неудачным предпри¬
нимательством вели московского купца к сублимации в виде
пьянства и сексуальных девиаций. Но наряду с девиантными спо¬
собами преодоления кризиса Медведев сохранил и способность
радоваться простым вещам: прогулкам по окрестностям Москвы 133
или чтению книг. Главным же способом преодоления душевного
кризиса, вызванного крахом надежд на счастье, стал уход во внут¬
ренний мир, интимизация сознания. И на этом пути огромную
роль сыграл его дневник, который и стал тем пристанищем, где
разочарованная душа сентиментального русского купца находила
себе утешение.
1 Куприянов А. И. «Пагубная страсть»
московского купца Ц Казус: Индивиду¬
альное и уникальное в истории. 1996. Мм
1997. С. 87-106; Он же. Русский горожа¬
нин в поисках социальной идентичности
(первая половина XIX в.) // Одиссей.
Человек в истории. 1998. М., 1999.
С. 56-72; Он же. Русский горожанин
конца XVIII — первой половины XIX
века (по материалам дневников) // Че¬
ловек в мире чувств. Очерки по исто¬
рии частной жизни в Европе и некото¬
рых странах Азии до начала нового
времени / Нод рсд. Ю. Л. Бессмертного.
М., 2000. С. 120-146.
2 Из дневника купца П. В. Медведева за
1854-1861 гг. / Публ. О. П. Костюко¬
вой, М. К. Кустовой, В. А. Мемеловой Ц
Московский архив. Историко-крае¬
ведческий альманах. М., 2000. Вып. 2.
С. 12-46.
3 Рукописный отдел Российской государ¬
ственной библиотеки (далее: РО РГБ).
Ф. 322. К. 1. № 3. Л. 114 об.
А Там же. Л. 118 об.
5 Там же. Л. 4 об.
6 Там же. Л. 116.
7 Дневник и записки А. И. Дружини¬
на //Вологда. Краеведческий альманах.
Вологда, 2000. Вып. 3. С. 625.
«Не знатность нас счастливыми творит.
О счастье и несчастье во все времена
"Там же. С 619.
9 Там же. С. 622.
10 Там же. С. 621.
РО РГБ. Ф. 322. К. 2. № 2. Л. 25 об.
12 Там же. Л. 25 об.-26.
13 Там же. Л. 26 об.
14 Там же. Л. 39 об.
15 Там же. К. 1.№З.Л. 170.
16 Дневник и записки А. И. Дружинина.
С. 641, 649.
17 О предпринимательской деятельнос¬
ти и общественно-политических взгля¬
дах Ф. В. Чижова см.: Симонова И. В.
С. Печерин и Ф. В. Чижов// Общест¬
венное движение в России XIX века. М.,
1986. С. 56-82; Она же. «Муж сильного
духа и деятельного сердца» // Предпри¬
нимательство. 1992. № 1. С. 102-119.
,Kt>0 РГБ. Ф. 322. К. 1. № 3. Л. 126-
126 об. В 1836 г. Чижов занес в дневник
близкие по смыслу мысли о наслажде¬
нии: «Люди, люди!.. Пейте наслажде¬
ние, живите наслаждением. Вы любите
вино — пейте его, пейте полною чашей,
но я вам не товарищ, — мне дайте жен¬
щину, еще женщину, 100 женщин, дайте
1000 и этого мне мало, дайте всех краса¬
виц в мире, чтоб в одно мгновение я мог
обнять всех их, мог впиться во всех
в одну минуту, Боже-Боже — еще 10 лет
наслаждения!.. На что наука! На что по¬
литическая жизнь — мне ничего не нуж¬
но, мне нужны женщины». — Там же.
К. 1. № 4. Л. 29.
19 Дневник и записки А. И. Дружинина.
С. 633-634.
20 Центральный Государственный ис¬
торический архив г. Москвы (далее:
ЦГИАМ).‘Ф. 2330. Он. 1. Д. 984. Л. 10.
21 Там же. Л. 24.
22 Дневник Ивана Игнатьевича Лапина //
Труды Псковского археологического об¬
щества. Псков, 1915. Вын. 11. С. 23,35.
23 Там же. С. 38, 40, 53.
24 Там же. С. 39.
25 ЦГИАМ. Ф. 2330. Он. 1. Д. 986. Л. 40.
* Там же. Д. 984. Л. 11, 12.
27 См.: Миронов Б. Н. Социальная исто¬
рия России периода империи (XVIII —
начало XX в.). СПб., 1999. Т. 1. С. 167-169.
28 О составе и движении населения но
губерниям Нижегородской и Ярослав¬
ской. СПб., 1861.
мДымман Е. Наука жизни, или Как мо¬
лодому человеку жить на свете. СПб.,
1859. С. 306.
29 Дневник Ивана Игнатьевича Лапина.
С. 46-48, 63.
30 ЦГИАМ. Ф. 2330. Он. 1. Д. 984. Л. 22,
23.
31 Шпанченко В. Дедушка русской Нор¬
вегии/^ Костромская народная газета.
2000. 8 ноября.
32 ЦГИАМ. Ф. 2330. Он. 1. Д. 984. Л. 19.
33 Там же.
к
беспокойных
подданных
и
обеспокоенных
властях
М. А. Бойцов
ОГРАБЛЕНИЕ МЕРТВЫХ ГОСУДАРЕЙ
КАК ВСЕОБЩЕЕ УВЛЕЧЕНИЕ
КАЗУС В ПЕРУДЖЕ
Как это часто бывает, вначале было удивление. Его испытал немец¬
кий историк Райнхард Эльце, впервые прочитав «много лет назад»
одно место из письма известного проповедника начала XIII в. Якоба
Витрийского. Поставленный епископом в далекую Акру, Якоб отпра¬
вился принимать свое назначение к папе — едва ли не самому могу¬
щественному и знаменитому из преемников св. Петра — Иннокентию
III, державшему свой двор тогда в Перудже. Однако, прибыв на мес¬
то 16 июля 1216 г., Якоб уже не застал папу в живых — викарий Хрис¬
тов расстался со скорбной юдолью земного существования как раз
в тот самый день. «Я отправился в город Перуджу, в котором нашел
папу Иннокентия мертвым, но еще не погребенным. Какие-то [люди]
ночью растащили воровским образом драгоценные одеяния, в кото¬
рых его надлежало похоронить. Тело же его, почти нагое (fere nudum)
и уже начавшее испускать запах тления (fetidum), они оставили ле¬
жать в церкви. Я все же вошел в храм и собственными глазами уви¬
дел, насколько кратка и тщетна обманчивая слава мира сего»1.
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Озадаченность Р. Эльце понять несложно. Печальная зарисовка
Якоба Витрийского явно не согласуется с блистательным образом
Иннокентия III, сложившимся в европейской исторической тради¬
ции: бездыханное тело едва ли не величайшего из римских пап, ка¬
залось, заслуживало куда более почтительного обращения. Раздра¬
жающее несовпадение двух образов, за одним из которых стоял
опыт многих поколений историков, а за другим — единственная
фраза проезжего проповедника, стало отправной точкой для поиска,
результаты которого Р. Эльце изложил в получившей широкую из¬
вестность статье 1977 г. под вполне отвечавшим ее содержанию ме¬
ланхолическим названием «Так проходит слава мирская»2.
Предшественники Р. Эльце, комментировавшие упомянутое место
в письме Якоба Витрийского, склонны были видеть в нем не бесхит¬
ростное показание простодушного свидетеля, а художественно-мора¬
лизаторский пассаж, сочиненный известным мастером гомилетики,
чтобы лишний раз в духе трактата самого Иннокентия III «De miseria
138 conditionis humanae» указать с истинно христианским смирением
и не менее христианским назиданием на преходящий характер всяко¬
го земного могущества. Однако Р. Эльце решился поверить Якобу
Витрийскому на слово и начал поиск исторических параллелей той
жалкой сцене, что вроде бы имела место в Перудже. И действитель¬
но, ему удалось обнаружить в источниках несколько сходных исто¬
рий, относящихся к весьма различным временам.
Папский церемониймейстер Парис де Грасси передает свой разго¬
вор с папой Юлием II в 1513 г. Понтифик, предчувствуя приближе¬
ние смерти, молвил, что у него свеж в памяти облик многих пап, ли¬
шенных при своей кончине всего необходимого и брошенных
приближенными и родственниками в совершенно недостойном ви¬
де — нагими. Их неприкрытый срам позорил величие папской влас¬
ти. Юлий II просил не допустить после своей кончины такого же бес¬
честья по отношению к его телу и даже предусмотрительно заплатил
церемониймейстеру, чтобы тот ответственно отнесся к поручению3.
Примерно за четверть века до той беседы — в 1484 г. — не успели
еще вынести тело только что преставившегося Сикста IV, как из его
покоев в мгновение ока исчезло все без остатка, так, что нельзя бы-
ло найти ни тазика с кувшином, чтобы налить вина и воды с благо¬
уханными травами для омовения тела усопшего, ни куска полотна,
чтобы обтереть покойного (для этого пришлось рвать напополам
рубаху, что была на трупе), ни штанов и чистой сорочки, в которые
можно было бы после обмывания его обрядить4.
Еще на двести с лишним лет ранее — в 1254 г. — два немецких ми¬
норита, по рассказу хрониста Салимбене, несколько месяцев дожи¬
дались приема у папы Иннокентия IV, но куриалы не допускали их
к понтифику, вообще-то не слишком благоволившему последовате¬
лям Франциска из Ассизи. В результате францисканцы смогли при¬
близиться к папе только в тот момент, когда он уже лежал на смертном
одре. Им удалось еще расслышать последние слова Иннокентия:
«Я исчезаю от поражающей руки Твоей. Обличениями наказыва¬
ешь Ты человека за прегрешения...» Не успел еще умирающий
закончить этот стих из 38-го псалма, как с последним выдохом отле¬
тела его душа. И тогда папа «остался лежать на соломе5 нагой и бро¬
шенный всеми, как это в обычае у римских понтификов, когда при- 139
ходит их последний день». Обращаясь к мертвому папе, минориты
осудили его приближенных: «Теперь их не беспокоит забота о вас,
потому что они уже не ожидают более от вас ничего получить. Мы
же омоем тело ваше...»6.
Отсчитав назад по шкале времени еще ровно два века, мы ока¬
жемся в 1054 г. В апреле того года папа Лев IX, чувствуя близость
кончины, повелел отнести себя из Латеранского дворца в храм
св. Петра, чтобы ожидать последнего часа у гробницы князя апосто¬
лов. В соответствии с желанием исполненного смирения понтифи¬
ка вместе с ним от стен дворца в базилику понесли и античный мра¬
морный саркофаг, давно уже заготовленный папой для упокоения
собственных останков. Однако когда жители Рима увидели эту про¬
цессию с саркофагом и недвижно простертым на ложе папой, они,
естественно, решили, что понтифик уже мертв, и в едином порыве
бросились к Латерану, чтобы разграбить дворец, «как они имели
обыкновение делать»7. Рассказчик упомянул здесь это раздражаю¬
щее его «обыкновение» только потому, что благодаря особой свято¬
сти папы Льва чернь не смогла переступить порог дворца. Более того,
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
папа якобы даже нашел в себе силы приподняться на ложе и торжест¬
венно провозгласить запрет на всякие подобные действия римского
народа, а слово столь авторитетного главы церкви, как Лев IX, да
еще произнесенное на пороге смерти, должно было обладать осо¬
бым весом. Потому-то этот эпизод и стоило подробно описать к све¬
дению потомков и для их поучения.
Автор жития папы Льва IX не был, однако, первым, кто осудил
столь неподобающее поведение римской черни. Еще за полтора ве¬
ка до него участники Римского собора 898 г. заклеймили «позорней¬
шее обыкновение» (scelestissima consuetudo) грабить после смерти
папы папскую резиденцию и покушаться на все прочее имущество
папы как в Вечном городе, так и в его округе8.
Впрочем, и еще за триста лет до этого осуждения — в июле 595 г. —
на другом римском синоде, возглавлявшемся папой Григорием I Ве¬
ликим, шла речь о том, что «раньше» было принято умершего папу не¬
сти к месту погребения в богатых литургических одеяниях. «Теперь»
140 же это обыкновение стало представляться слишком расточительным,
поскольку народ из почтения к святости покойного раздирал его по¬
кровы на клочки. По этому случаю собравшиеся в Риме епископы под
угрозой анафемы запретили впредь покрывать драгоценными тканя¬
ми тело умершего папы по дороге к его последнему пристанищу9.
Самый же первый намек на интересующие нас обстоятельства об¬
наруживается, кажется, в 22-м правиле Халкидонского собора 451 г.,
где со ссылкой на некие ранние постановления клирикам запреща¬
лось растаскивать имущество умершего епископа (к чьей персоне
они, очевидно, должны были стоять достаточно близко, чтобы иметь
возможность ее успешно ограбить)10. Впоследствии сходные запреты
повторялись в постановлениях западных синодов довольно часто,
что, естественно, позволяет усомниться в их эффективности. К тому
же если первоначально среди потенциальных «грабителей» называ¬
лись только клирики, то со временем к ним стали добавляться еще
«родители и родственники» умершего (Валенсийский собор 546 г.п,
Толедский собор 655 г.12) и вообще какие-то никак не описываемые
светские лица. Помимо угроз лишать братского общения тех, кто
вступает во владение имуществом умерших клириков (например,
Парижский синод 615 г.13), соборы предложили только одно правовое
средство: имущество умершего епископа должно перейти под покро¬
вительство соседнего епископа — того, кому надлежит поспешно
явиться для организации похорон. У такого решения, очевидно, тот¬
час выявились свои слабые стороны, потому что соборные отцы нача¬
ли указывать, что епископу-местоблюстителю негоже забирать из
имущества умершего и его церкви за свои труды более того, что ему
подобает (одного фунта золота, например).
ИСТОК В РАВЕННЕ?
Пытаясь объяснить все эти явления, Р. Эльце обращается к ста¬
рой историко-юридической проблеме — так называемому праву
сполий — jus spolii. Стержнем, вокруг которого завязался этот пра- 141
вовой узел, был вопрос о том, кому должно доставаться имущество
умершего епископа, по определению не оставляющего «законных
наследников». Делится ли это имущество между всеми членами
церковной общины, достается ли оно каким-то конкретным лицам,
сохраняется ли нетронутым до введения в должность следующего
предстоятеля? Судя по старой литературе, «правом сполий» боль¬
ше всего пользовались сначала клирики диоцеза, позже — светские
«покровители» епископства, а еще позже на него выдвинула претен¬
зии папская власть.
Р. Эльце склоняется к тому, что права (как общепризнанной нор¬
мы) сполий все же никогда не существовало, зато на протяжении
многих веков сохранял силу удивительно живучий обычай, осно¬
ванный на том принципе, что имущество, оставшееся без владельца,
должно подвергаться разделу. Р. Эльце считает, что в отличие от го¬
сударей Франции и Англии, выработавших со временем теорию
«неумирающего короля14», которая защищала государевы права
и имущество в моменты междуцарствий, римским епископам не
удалось создать сходного правового механизма. Если у королей по-
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
степенно появились «два тела» — одно смертное и одно бессмерт¬
ное, — то папам на протяжении всего средневековья пришлось до¬
вольствоваться одним-единственным телом, и притом вполне
смертным. У папы римского в минуту кончины нет «законного»
преемника — ни как у епископа города Рима, ни как у государя, ни
как у главы церкви, — а потому оставленное им имущество не име¬
ет владельца и может быть подвергнуто разделу.
Р. Эльце мог усилить свою позицию, если бы упомянул об одной
важной фикции канонического права: всякий папа наследует не
предыдущему понтифику, а непосредственно апостолу Петру. По¬
ложение о том, что папа — это heres Petri (наследник Петра), прино¬
сило немалые политические выгоды, однако если его проводить по¬
следовательно, то окажется, что даже новый папа не может
«унаследовать» собственное имущество папы умершего. Такие не¬
большие неудобства, впрочем, вряд ли можно поставить рядом
с преимуществами легитимации власти каждого нового папы через
142 прямое наследование ее от князя апостолов...
Статья Р. Эльце стала тихой научной сенсацией, и к открытой им
теме обратились другие историки — прежде всего итальянцы Карло
Гинцбург, Серджо Бертелли и Агостино Паравичини Бальяни15.
В Германии отклик оказался почему-то намного слабее, но и здесь
Михаэль Боргольте указал на один весьма важный, хотя не замечен¬
ный Р. Эльце эпизод16. В 526 г. в Равенне умер впавший в немилость
у Теодориха Великого папа Иоанн I. Когда тело покойного несли по
улицам Равенны, в толпе перед похоронными носилками упал ка¬
кой-то одержимый бесом. Стоило носилкам с телом папы прибли¬
зиться к нему, как бесноватый исцелился от своего недуга. Увидев
это, «народ и сенаторы» ринулись разбирать покровы с мертвого те¬
ла в качестве реликвий. И так «с великой радостью» толпа вынесла
останки Иоанна I из города, чтобы отправить их в Рим17.
Эта история заслуживает самого пристального внимания. Во-пер¬
вых, она представляет собой, судя по всему, вообще самое первое упо¬
минание об «ограблении» тела умершего папы. Во-вторых, здесь ясно
указан мотив этого действия — он вытекает не из права или обычая,
а из спонтанного приступа благочестия, усиленного вполне эгоисти-
ческим стремлением обзавестись «сильнодействующей» реликвией.
В-третьих, создается впечатление, что здесь-то и может быть самый
исток всей будущей традиции сполиирования мертвого папы, кото¬
рую, по сути дела, заложил какой-то одержимый. Сообщение 525 г. из
Равенны как нельзя лучше согласуется с цитировавшимся выше по¬
становлением римского синода 595 г., которое также указывает на
«эгоистическое благочестие» «грабителей». И все же не стоит спе¬
шить с выводом о том, что странный на нынешний взгляд обычай «ог¬
рабления» мертвого папы появился в VI в. из жажды обладания его
реликвиями. Настораживает прежде всего один эпизод, на который
новейшие историки почему-то не обращали внимания.
Григорий Турский рассказывает в «Истории франков» о мытар¬
ствах, пережитых в 581 г. марсельским епископом Теодором, кото¬
рого, в частности, подверг аресту король франков Гунтрамн (561 —
592/593): «Узнав об этом, клирики Марселя, исполнившись
большой радостью, подумали, что Теодора уже схватили, уже осу¬
дили на изгнание и что дело уже в таком положении, что он никог- 143
да не вернется в Марсель. Они захватили церковные дома, описали
церковную утварь, открыли казну, разграбили кладовые и унесли
все церковные вещи, словно епископ был уже мертв, обвиняя его
в различных преступлениях...»18.
Итак, выходит, что если бы марсельский епископ действительно
умер, то поведение толпы, захватившей церковные дома, описавшей
церковную утварь, открывшей казну, разграбившей кладовую
и унесшей «все церковные вещи», могло, похоже, не вызвать особо¬
го протеста со стороны автора — также епископа — и, скорее всего,
не было бы им даже упомянуто. В любом случае, решительные ша¬
ги марсельцев здесь никак нельзя объяснить благоговейным отно¬
шением к своему пастырю и благочестивым, хотя и себялюбивым,
стремлением к обзаведению реликвиями. В своих действиях мар¬
сельцы явно опираются на некоторый обычай, связанный, очевид¬
но, с кончиной любого (а не только особо заслуженного) епископа.
Возможно, правда, что обвинения «как бы умершего» Теодора
«в различных преступлениях» придавали некоторые особенности
буйству толпы — например, усиливали жестокость разграбления.
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Но неужели традиция, заложенная, как уже было показалось, в Ра¬
венне в 526 г. и выражающая на свой лад почтение к тому, кого «гра¬
бят», успела всего за шестьдесят лет не только распространиться на
другие диоцезы (что само по себе не столь удивительно), но, глав¬
ное, так радикально изменить свой исходный смысл — ведь в Мар¬
селе она скорее выражает поношение недостойного?
Разумнее, наверное, предположить, что к VI в. обычай сполии-
рования мертвого предстоятеля все-таки уже имеет некоторую
историю, известен не только в Равенне или Риме, но и в других
епископских резиденциях и может практиковаться как бы с разны¬
ми смысловыми оттенками. При таком допущении равеннское раз¬
грабление папы-мученика Иоанна I предстает в качестве, так ска¬
зать, «особо благочестивого» варианта его выполнения. Однако
стоит учесть еще одно существенное обстоятельство: ограбление ог¬
раблению рознь, и разворовывание покровов с тела покойного все-
таки не совсем то же самое, что разгром епископского дворца. По-
144 дробнее об этом чуть ниже.
БРЕННОСТЬ ПАПЫ
Если М. Боргольте лишь мельком коснулся темы «ограбления»
мертвого тела папы, хотя и указал при этом на очень важный ра¬
веннский эпизод, то лозаннский историк Агостино Паравичини Ба-
льяни в книге «Тело папы», посвященной «теологии бренности»
римских понтификов, уделил весьма много внимания сполиирова-
нию мертвых преемников апостола Петра.
В книге, по сути дела, разворачивается тезис Р. Эльце о том, что
римский папа (в отличие, например, от французского короля) «смер¬
тен» не только на практике, но, что куда интереснее, и в политико-
правовой теории. Традиция «ограбления» умершего папы очень
удачно вписалась в комплекс представлений средневековых римлян
об особой бренности их епископа. Хотя А. Паравичини пользуется
преимущественно примерами ♦сполиирования», уже указанными
у Эльце, он приводит и некоторые новые интересные эпизоды.
Так, по его наблюдению, первое сохранившееся свидетельство
о разграблении папской резиденции на Латеране относится еще
к 885 г. Тогда папа Стефан V сразу после своего избрания отправил¬
ся в окружении епископов, императорских посланцев и римских
♦сенаторов» из базилики св. Петра на Латеранский холм, чтобы
вступить во владение дворцом, уступленным римским епископам,
если верить традиции, еще императором Константином. Но там
Стефан V с возмущением обнаружил, что из дворцовой сокровищ¬
ницы похищены дорогие литургические предметы и облачения,
а также прочие драгоценности, включая даже знаменитый крест, не¬
когда подаренный ♦святому Петру» полководцем Велизарием. Бо¬
лее того, пустыми оказались винные погреба и зерновые амбары19.
Дворец был, очевидно, разграблен после смерти предыдущего пон¬
тифика. В присутствии всех сопровождавших его на Латеран папа
торжественно поклялся начать розыск всего пропавшего имущест- 145
ва — дабы никому впредь неповадно было повторять такое. Тем не
менее чтобы как-то начать править, Стефану V пришлось взывать
к щедрости своих родственников.
Примечательным образом этот эпизод весьма похож на описан¬
ную выше сцену из жития Льва IX. И в том и в другом случае сооб¬
щение о разграблении Латеранского дворца (или же о попытке та¬
кого разграбления) попало в текст источника не само по себе,
а только в связи с провозглашением запрета на такие буйства.
И в том и в другом случае запрет этот произносится папой в торже¬
ственной обстановке и при большом стечении народа. Более того,
и в 885-м, и в 1054 гг. запрещение оглашается в особых — погранич¬
ных — ситуациях: при ♦переходе» папы из одного ♦социального со¬
стояния» в другое. В первом случае — это вступление папы во
власть, а во втором — его прощание и с властью, и с жизнью.
Давно известно (хотя, может быть, и недостаточно описано иссле¬
дователями), что действия, которые государь предпринимает во вре¬
мя ♦ритуала перехода», могут именно в контексте рубежной ситуа¬
ции приобрести ♦дополнительную» легитимность20. Столь сильное
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
средство, избранное двумя понтификами для пресечения разграбле¬
ний Латеранского дворца (или же средневековыми историками,
возможно, вложившими в их уста слова осуждения грабителей),
свидетельствует, как представляется, в пользу укорененности среди
римлян «дурной привычки» кидаться к Латерану при первом же из¬
вестии о смерти их предстоятеля и государя. Общее сходство меж¬
ду двумя этими запретами позволяет, во-первых, лучше понять вну¬
треннюю логику источников: они, видимо, ничего не желают
сообщать о «будничных» разграблениях папской резиденции, но за¬
то фиксируют попытки пресечь такие эксцессы. Во-вторых, исходя
из всего сказанного, можно позволить себе осторожное предполо¬
жение, что и в 885 г. сполиирование Латерана не было ни сюрпри¬
зом для Стефана V, ни новшеством для римской черни — вероятнее
всего, дело это и тогда представало не менее привычным, чем в 1054 г.
Источники позволяют добавить еще несколько штрихов к ранней
истории грабежей в папском дворце.
146 А. Паравичини не рассматривает вовсе, а Р. Эльце лишь вскользь
упоминает один, как представляется, весьма существенный эпизод,
случившийся намного раньше 885 г., — еще в те времена, когда Рим
подчинялся власти константинопольского императора, представ¬
ленного в Италии экзархом. В 640 г. после смерти папы Гонория I
римляне избрали ему на смену некоего Северина. Однако византий¬
ский военачальник картулярий Маврикий решил, видимо, извлечь
пользу из смены лиц на престоле св. Петра. Он заявил, что в Лате-
ранском дворце хранятся без всякой пользы большие ценности, в то
время как они могли бы послужить во благо его войску21. Маврикий
со своими солдатами вошел во дворец с явным намерением испра¬
вить такую несправедливость. Тогда отовсюду собрались сторонни¬
ки новоизбранного (но еще не утвержденного императором) папы
Северина; тут были все — «от мальчика до старца». Вероятно, это
удержало Маврикия от простого изъятия сокровищ, оставленных
папой Гонорием I. Он привел во дворец трех гражданских судей,
с которыми и наложил печати на все кладовые с облачениями, сосу¬
дами и казной, о чем и отписал патрикию Исаакию, равеннскому эк¬
зарху. Получив это донесение, Исаакий немедленно отправился
в Рим. Надо полагать, что такое развитие событий стало результа¬
том переговоров Маврикия с партией папы Северина: немедленная
экспроприация была заменена опечатыванием сокровищ до прибы¬
тия наместника императора в Италии.
Римляне, вероятно, надеялись, что экзарх осудит действия грубого
полководца. Они сильно ошибались. Исаакий первым делом выслал
из города многих прелатов, чтобы римский клир более не мог оказы¬
вать сопротивление имперским властям. «И через несколько дней па-
трикий Исаакий вошел в Латеранский дворец и был там восемь дней,
пока они не разграбили все, что там хранилось. Тогда же часть из это¬
го он отправил в столицу императору Ираклию»22. Теперь-то Севе¬
рин был утвержден в своем сане (очевидно, тем же патрикием от име¬
ни василевса), и экзарх отбыл назад в Равенну.
Связь между «разграблением» дворца и утверждением нового па¬
пы очевидна — сполиирование осуществляется в «промежуточное
время», когда один папа умер, а полноправного преемника у него
нет. И полководец, и экзарх действуют последовательно и уверен- 147
но — очевидно, в полном убеждении, что поступают по закону, и ме¬
нее всего опасаясь заслужить гнев василевса. Историки права мо¬
гут, вероятно, определить, что за jus spolii здесь применяется,
а антропологи приведут множество примеров поборов, всегда взи¬
мавшихся властью за допущение преемника или наследника
к должности и имуществу его предшественника. Мы же ограничим¬
ся напоминанием о наблюдении, сделанном примерно через триста
лет в Греции Лиутпрандом Кремонским. Будучи в Левках, он силь¬
но удивлялся, что местный епископ должен ежегодно выплачивать
в императорскую казну сто золотых монет, как и другие епископы,
чьи взносы, однако, могли быть выше или ниже в зависимости от
достатка их кафедр23. Конечно, в латеранских кладовых Исаакий за¬
брал существенно больше ста номисм, но дело здесь не в сумме,
а в общем принципе: в Константинополе были, очевидно, свято уве¬
рены, что митрополии обязаны из своих средств помогать империи
нести тяжкое бремя ее расходов. Между прочим, автор папской
(а значит, и пропапской) хроники, похоже, преувеличивает опусто¬
шение, проведенное экзархом в Латеранском дворце: тот явно изъял
10*
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
не все скопившиеся там сокровища, а только часть из них — ведь, по
крайней мере, «крест Велизария» оставался в Латеране еще вплоть
до грабежа 885 г.
Конечно, если представитель василевса был уверен в своем праве
сполиировать «кафедру св. Петра» после смерти очередного папы,
это еще вовсе не означает, что такие сполиирования проводились
систематически — иначе случай 640 г. не описывался бы в Liber роп-
tificalis с таким возмущением. Но верно и противоположное: из то¬
го, что василевсы не всегда могли или считали нужным «грабить»
свои осиротевшие митрополии, еще не следует, что они не знали за
собой такого права. Здесь естественно возникает вопрос, на кото¬
рый пока ответить сколько-нибудь вразумительно не представляется
возможным: была ли какая-нибудь связь между таким гипотетичес¬
ким императорским «правом сполий», с одной стороны, и «народ¬
ным» обычаем сполиирования, столь ярко представленным в не¬
скольких приведенных выше эпизодах? Может быть, император
148 забрал себе некогда наряду с прочими прерогативами, «доброволь¬
но уступленными» ему римским народом, и некое право последнего
распорядиться «ничейным» имуществом? Может быть, народ рим¬
ский научился подражать имперским властям после того, как ви¬
зантийское владычество на большей части Апеннинского полуост¬
рова ушло в прошлое?
Рассказ Liber pontificalis о прискорбном событии 640 г. вполне ре¬
зонно понять в том смысле, что оно-то и было первым случаем раз¬
грабления Латерана. Один намек на это можно усмотреть в поведе¬
нии римлян, стремившихся не столько опередить воинов Маврикия
в грабеже, сколько, напротив, защитить дворец. Другой содержится
в ламентации хрониста: злой Маврикий наложил печати на «храни¬
лища церковных облачений» и на «сокровища епископства», которые
разные христианнейшие императоры или же патриции и консулы пе¬
редали св. апостолу Петру ради спасения их душ»21. Получается, что
Латеранский дворец, по мнению рассказчика, до тех пор опустошал¬
ся либо очень редко, либо же, скорее, вообще не подвергался «экспро¬
приациям» — ведь «сокровища епископства» должны были склады¬
ваться на протяжении длительного времени без существенных помех.
Похоже, совсем иную картину рисует римский капитулярий, со¬
ставленный каролингским императором Лотарем через сто восемь¬
десят лет — в ноябре 824 г. — вследствие беспорядков, случивших¬
ся в начале того года при кончине папы Пасхалия I и избрании его
преемника Евгения И. Однако, по крайней мере, в одном пункте ка¬
питулярий говорит о неустройствах, скорее всего, не разового свойст¬
ва. «Мы запрещаем грабежи, которые имели до сих пор обыкнове¬
ние быть, — пусть их более не будет ни при живом понтифике, ни
при мертвом»25. «Живой понтифик» упомянут ради юридической
корректности формулировки: законодателя здесь в первую очередь
беспокоят грабежи, случавшиеся именно при мертвых папах, — ина¬
че такой экзотический сюжет не попал бы в немногословные строки
капитулярия.
Спустя еще несколько лет — в 832 г. — в новом капитулярии, те¬
перь уже относящемся ко всей Италии, император запрещает грабе¬
жи церковного имущества, которые случаются, когда умирают епи¬
скопы. Здесь ограбление покойных прелатов рисуется как 149
новшество «недавних времен»26, хотя неясно, следует ли понимать
эту «датировку» буквально или же видеть в ней обычный риториче¬
ский оборот — ведь «древние» установления всегда хороши, а «нов¬
шества» всегда сомнительны и по большей части неприемлемы.
В посягательствах на имущество покойного епископа, столь
осуждаемых Лотарем, принимают участие, очевидно, не только кли¬
рики, но и люди светские — первых церковь могла бы преследовать
собственными средствами, не обращаясь к помощи императора. Хо¬
тя характер грабежей капитулярии и не конкретизируют, допусти¬
мо предположить, что разграбление епископского дворца тут тоже
подразумевается — то ли в качестве центрального или даже единст¬
венного сюжета, то ли наряду с другими безобразиями.
Таких гипотетических фактов на предшествующих страницах на¬
бралось уже достаточно много, чтобы задаться вопросом, как же их
можно объединить в единую картину? В Марселе епископский дво¬
рец с энтузиазмом грабят уже в 581 г. В Риме же это случается впер¬
вые, возможно, только в 640 г., да и то по инициативе имперской
власти. Зато в начале IX в. и в Риме, и в других городах Италии
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
ограбления покойных епископов — дело вроде бы распространен¬
ное, хотя, возможно, и не такое уж давнее.
Если следовать за этой цепочкой реконструируемых обстоятельств
(хорошо осознавая, что со временем могут выявиться и факты, начи¬
сто опровергающие предлагаемые здесь построения), получается, что
практика «народного» ограбления мертвого епископа распространя¬
ется с «периферии» в сторону «центра» и только сравнительно позд¬
но — примерно во второй половине VIII — начале IX в. — захватыва¬
ет Рим. Попробовать объяснить это явление можно формулой:
«народное» сполиирование становится возможным там, откуда ухо¬
дят имперские власти. Марсель уже в 476 г. был захвачен вестготами
и с тех пор находился на окраине сначала готского, а потом франкско¬
го королевств — аморфных образований, которым катастрофически
не хватало легитимации. Рим со второй половины VI в., напротив,
был возвращен под управление империи. Если для жителей Марселя
смерть их епископа означала наступление «периода безвластия», то
150 в Риме рядом с властью епископской постоянно ощущалась (притом
долго и во вполне реальных административных формах) власть кон¬
стантинопольского императора. Пока василевс «присутствовал»
в Вечном городе хотя бы символически, кончина папы не означала
подлинного «разрыва во власти». Перемена должна была наступить
на протяжении второй половины VIII в. Во-первых, в 751 г. лангобар¬
ды захватили Равенну, экзархат перестал существовать и последний
императорский наместник покинул свою римскую резиденцию на
Палатине. Во-вторых, коронация папой Львом III франкского коро¬
ля императором в 800 г. означала, с позиции имперского права, изме¬
ну и мятеж — так что город (кстати, вместе с имуществом умершего
понтифика) не мог уже даже чисто символически быть ни в «прост¬
ранстве» власти василевса, ни под его покровительством.
Поскольку новоиспеченные каролингские императоры не могли
обладать необходимой легитимностью в глазах жителей Италии, то
единственным «подлинным» носителем власти в каждом диоцезе
оставался епископ. И теперь его кончина с неизбежностью должна
была означать перерыв в «нормальном» существовании возглавля¬
емого им общества. Объяснение происхождения любых сполип,
в том числе и тех, о которых здесь идет речь, не следует разыскивать
исключительно в сфере права...
Как бы то ни было, но историю «латеранских разграблений» вряд
ли стоит начинать только с 885 г.
Следующее после эпизодов 885-го и 1054 гг. упоминание о «по¬
зорном обыкновении» доносит Матвей Парижский в рассказе
о последних днях преемника Иннокентия III, папы Гонория III
(1216-1227). По словам хрониста, приближенным пришлось подво¬
дить «изможденного и полуживого» Гонория за десять дней до кон¬
чины к «высокому окну» в Латеранском дворце, чтобы показать его
римскому народу. Необходимость срочно предъявить плебсу пон¬
тифика была вызвана, конечно же, тем, что жители Рима решили,
будто Гонорий уже скончался, и начали «посягать на имущество па¬
пы»27. Зато после этого случая источники ничего не сообщают на
интересующую нас тему вплоть до конца XV в.
По мнению А. Паравичини, такое молчание свидетельствует о том,
что папам удалось переломить ситуацию в свою пользу. В этом пе- 151
реломе решающую роль сыграли длительное (порой на протяжении
нескольких десятилетий) отсутствие пап в Вечном городе, измене¬
ние характера их власти (они превращаются не только в теории, но
и на практике из епископов города Рима в государей всей церкви)
и — может быть, самое главное — укрепление ее институционного
основания, проявившееся в данном случае в более надежной охране
папских резиденций. (Впрочем, полноты ради приходится отме¬
тить, что и в чине папского погребения, составленном Франческо де
Концие — камерленгом в 1383-1431 гг., — предписывается тотчас
после смерти папы запереть все входы во дворец28, — что вносит тре¬
вожную ноту в образ хорошо к тому времени защищенной папской
резиденции, рисуемый А. Паравичини.)
Смерть Сикста IV в 1484 г. вновь привела к серьезным волнени¬
ям в Риме: тогда какие-то молодцы (вероятно, не имея теперь уже
возможности пробиться к папской резиденции) разгромили дворец
его племянника и загородное поместье супруги последнего. Во
дворце не осталось ни одного целого окна или неповрежденной две¬
ри, а из поместья смутьяны угнали всех коз, сотни коров, много сви-
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
ней, ослов, гусей и кур, не говоря уже о том, что они унесли немало
солонины и голов пармезанского сыра. В 1492 г. после смерти папы
Иннокентия VIII также случились волнения, приведшие к ранени¬
ям и гибели людей. При известии о кончине Павла VI в 1559 г. люд¬
ские толпы штурмовали тюрьмы, а в 1590 г. в Риме на пьяцца Наво-
на евреи, по свидетельству очевидца, начали спешно сворачивать
торговлю, как только прошел слух (оказавшийся ложным) о смерти
паны. Очевидно, у них хватало горького опыта, чтобы ожидать ско¬
рого грабежа. И действительно, когда в этом же году смерть все-та-
ки настигла понтифика, начались еврейские погромы — по крайней
мере, в Болонье29.
В русле рассуждений А. Паравичини следует предположить, что
римская чернь, потеряв возможность посягать на папский дворец,
стала искать себе добычи либо во владениях его ближайших родст¬
венников, либо у лиц, находящихся под папским покровительством.
Историю смут в городе Риме при известии о смерти папы можно
152 продолжать и далее. Еще в XVIII в. анонимный автор (возможно, пе¬
реписывая более ранний трактат) сообщает о чрезвычайных мерах
предосторожности, принимаемых в Риме при объявлении о смерти
папы. Каждая семья в городе (за исключением дворян и иностранцев)
должна выделить человека для охраны общественного порядка. Ведь
было более чем достаточно случаев убедиться, — продолжает рассказ¬
чик, — что многие откладывали осуществление своих черных замыс¬
лов или мести именно на то время, когда Римский престол вакантен.
Такие люди надеялись, что, совершив свое злодейство, они смогут тот¬
час скрыться из города, а после избрания нового папы благополучно
вернуться, — когда он при вступлении в должность объявит прощение
за все настроения, что случились sede vacante. В отдельной сноске ав¬
тор говорит, что практика таких прощений была прекращена только
Сикстом V (1585-1590) и «некоторыми другими» папами-**0.
Когда Р. Эльце начинал описывать сполиирование мертвых пап,
он не проводил различия между двумя разными видами «ограбле¬
ния»: одно дело, когда мертвое тело обирают приближенные, и сов¬
сем другое — когда толпы парода штурмуют папскую резиденцию.
Похоже, что сполиированию «снаружи» оказалось проще положить
предел, чем сполиированию «изнутри». Столь удививший некогда
Р. Эльце обычай оставлять покойного понтифика на какое-то время
в одиночестве нагим или «почти нагим»31 практиковался еще, по
меньшей мере, вплоть до смерти Александра VI в 1503 г. Эту тради¬
цию А. Паравичини связывает со своеобразием природы самой пап¬
ской власти. «Унижение», которое претерпевали тела самых влия¬
тельных пап средневековья, представляло собой, с его точки зрения,
демонстрацию того, что папа — викарий Христов — после кончины
снова превращается в обычного, смертного и жалкого в этой смерт¬
ности человека. Тем самым еще раз подчеркивался исключитель¬
ный, «надчеловеческий» статус живого понтифика, поставленного
самим Христом во главе и города, и церкви, и мира.
Объяснение это вряд ли стоит считать единственно возможным
и окончательным. Разве нельзя допустить, что мышление папских
приближенных было не столь диалектично: в «ограблении» они
могли усматривать, например, «простую» параллель между папой
и Христом — не были ли и ризы Спасителя тоже поделены между при- 153
сутствовавшими при его смерти32? Возможна и другая — менее оче¬
видная — параллель со Священным Писанием: когда первосвященник
Аарон умирал, Господь повелел Моисею снять с него одежды — прав¬
да, чтобы тотчас же возложить их на сына Аарона Елеазара33. Можно
усмотреть в сполиировании и «живую иллюстрацию» сентенции «Наг
я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Нагими рождаемся,
нагими и должны уйти34...» Впрочем, какие толкования ни приводили
бы сами средневековые куриалы, имей мы возможность их расспро¬
сить, и в их словах не надо ожидать услышать «верный» ответ на во¬
прос о происхождении и содержании обычая: любой ритуал может со
временем и менять свое значение, и приобретать новые смыслы. Поле¬
мизируя с общепринятой точкой зрения, можно даже решиться вы¬
сказать тезис: нет ничего более изменчивого, чем ритуал.
Как бы то ни было, но обычай «обнажения и оставления» тела па¬
пы должен был, согласно А. Паравичини, практиковаться более или
менее систематически для того, чтобы, скажем, францисканцы со¬
чли нужным именно на его основе выстраивать свое исключитель¬
ное право заботиться об останках понтифика тогда, когда его бросили
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
все остальные. Орденская традиция указывает на ряд прецедентов,
первый (но наименее достоверный) из которых создал еще св.
Франциск, якобы обмывший и подготовивший к погребению тело
Иннокентия III (надо полагать, уже после визита Якоба Витрийско-
го). О миноритах у смертного одра Иннокентия IV в 1254 г. речь вы¬
ше уже шла. Если доверять орденским преданиям, то сходную мис¬
сию они выполняли также при кончине Гонория III в 1227 г.
и Григория IX в 1241 г.
Рассказам францисканцев об «одиночестве» умершего папы мож¬
но было бы и не доверять, но ведь есть свидетельства и совсем ино¬
го рода. Так, в 1314 г. выставленное в церкви тело Климента V за
ночь наполовину обгорело, потому что на него случайно опрокину¬
лась свеча. Такого, конечно же, не могло бы случиться, останься на
бдениях рядом с папой хоть один-единственный человек35.
Есть дополнительные источники, подтверждающие и практику
«легального отчуждения» имущества покойного понтифика. В са-
154 мом раннем из сохранившихся папских погребальных чинов (конец
XIV в.) говорится, что после смерти понтифика нельзя отдавать
папским булочникам скатерти, на которых папа ел в последний раз,
а виночерпиям — бочки с вином, из которых ему в последний раз на¬
ливали, потому что и булочники, и виночерпии получают денежное
содержание30.
Здесь интереса заслуживает как сама норма, так и ее мотивировка.
Итак, во-первых, фиксируется устойчивое право (или, по крайней
мере, устойчивая претензия) двух корпоративных групп при папском
дворе на свои определенные и закрепленные обычаем доли папского
«наследства». (Кстати, еще Александр III на латеранском синоде
1179 г. объявлял, что не видит ничего дурного в том, чтобы верные
слуги покойного епископа забрали себе после его смерти кое-что из
оставленного имущества37.) Во-вторых, эта доля прямо «связана»
с личностью умершего, с одной стороны, и с профессиональными за¬
нятиями «наследующей» группы, с другой. В-третьих, получение
этой доли понимается современниками как своего рода компенсация
за выполнение служебных обязанностей, которую можно заменить
иной — чисто денежной. В-четвертых, такая замена представляется
составителю чина правильной, хотя, кажется, и не вызывает восторга
у «наследующих» групп. Соответственно, в-пятых, чтобы подавить
возможное недовольство, куриалы должны были либо располагать
достаточными возможностями оказать насилие над противящимися,
либо же предложить такие размеры денежной компенсации, чтобы
она оказалась привлекательнее скатертей и вина покойного папы.
Нетрудно догадаться, что и возникновение «права» папских булоч¬
ников, и его отмена — отражение разных стадий развития папского
двора как социального института.
То, что при определенном уровне институциализации своей вла¬
сти папы, очевидно, начали стараться откупиться от неудобного
обычая сполиирования, кажется А. Паравичини вполне вероятным,
тем более, можно добавить, что выкуп — это самый обычный в сред¬
ние века способ избавления от обременительных обязательств.
На свои «законные доли» рассчитывали, однако, не только булоч¬
ники и виночерпии. Папский церемониймейстер Йоханнес Буркхард
выразил в своем сочинении недовольство тем, что не успел папа 155
Сикст IV скончаться, как сакристан папской капеллы, аббат монас¬
тыря св. Себастьяна, забрал себе кровать умершего папы вместе со
всем ее убранством, хотя она по праву принадлежала самому Бурк-
харду — в соответствии с его рангом38. Таким образом, и в конце XV в.
действуют довольно четкие правила «раздела» имущества покойного
папы, причем они распространяются и на высших куриалов.
Мирок обитателей папского дворца выстраивался на основе лич¬
ных отношений, которые разрывались всякий раз со смертью их го¬
сударя. Именно в этой особенности связи всего «штата» курии
с личностью понтифика и усматривает А. Паравичини причину ог¬
рабления тела и растаскивания личного имущества умершего. Ана¬
хронистически используя современные аналогии, можно сказать,
что путем сполиирования каждый из высших или низших обитате¬
лей дворца старался обеспечить себя «выходным пособием». Конец
этой практике положило, согласно А. Паравичини, только введение
профессионального чиновничества.
Для завершения картины стоит сказать, что и сейчас при кончине
папы римского служащие Ватикана получают внеочередной оклад39...
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
ЛИШЬ ПРЕЕМНИКИ ПЕТРА?
Пока что непроясненным остается вопрос о том, только ли рим¬
ские епископы обзавелись «привилегией» подвергаться после смер¬
ти сполиированию, или же они делили ее с другими церковными ие¬
рархами? Выше уже описывался печальный случай с марсельским
епископом Теодором — но, может быть, Марсель представлял собой
какое-то исключение? Приведем еще один эпизод, мельком упоми¬
навшийся как Р. Эльце, так и К. Гинцбургом и подробно (но не в ин¬
тересующем нас здесь плане) разбиравшийся А. Паравичини40.
Около 1049 г. жители городка Осимо в Анконской марке, узнав
о смерти своего епископа, ворвались в епископскую резиденцию, до
основания разграбили ее, сожгли стоявшие вокруг нее постройки
и даже вырвали из земли лозы в винограднике и ягодные кусты в са¬
ду41. Не сохранилось никаких свидетельств того, что епископ чем-
156 либо особенно провинился перед своей паствой и заслужил ее нена¬
висть или же что он попал в немилость у высших властей, как это
случилось когда-то с Теодором Марсельским. Как бы то ни было,
папа Лев IX в первый же год своего понтификата поручил Петру
Дамиани составить послание с осуждением «извращенного обыкно¬
вения» (perversa consuetudo).
Письмо Петра Дамиани от имени папы к клиру и народу осим-
ского диоцеза 1050 г., действительно, представляет собой подроб¬
ное обоснование вредности и незаконности этого обычая. Оно
строится на противопоставлении смертности прелата бессмертию
Иисуса Христа — «епископа [всех] наших душ», «бессмертного
жениха церкви», «вечного понтифика»42. При помощи такой аргу¬
ментации Петр Дамиани пытается внушить не вполне привычную,
очевидно, в его времена мысль о наличии вечного института влас¬
ти, который может существовать и помимо конкретной смертной
персоны ее носителя41.
О том, что Лев IX при помощи Петра Дамиани не слишком пре¬
успел в распространении такого представления, нам уже известно:
ведь именно этот папа вынужден был со смертного одра урезони-
вать римлян, рвавшихся в Латеранский дворец, и объявлять запрет
на его разграбление.
Случай в провинциальном Осимо мог привлечь особое внимание
высших церковных властей, скорее всего, масштабами и жестокос¬
тью разграбления, а не исключительностью самого сполиирования
как такового. Во всяком случае, при знакомстве с таким источником,
как «Liber provincialise (официальный сборник формул из папской
канцелярии), трудно отделаться от впечатления, что даже в относи¬
тельно «спокойном» для пап (по характеристике А. Паравичини)
Х111 в. опасность разграбления резиденций умерших епископов
в провинциальных диоцезах ощущалась как вполне реальная44.
Можно почти с уверенностью предсказать, что при дальнейших
усилиях историкам удастся выявить все новые и новые случаи по¬
смертного сполиирования епископов. Пожалуй, некоторые из них
и так уже известны, только вот описывались до сих пор исключи¬
тельно как вспышки социального протеста или проявления раннего
коммунального движения45. 157
Итак, есть основания допустить, что «дурной обычай» грабить
мертвого пастыря был распространен и за пределами Вечного горо¬
да. В том ли дело, что провинциалы подражали нравам римской
«метрополии»? Скорее все-таки совсем в ином — в специфическом
отношении членов церковной общины (будь то в Риме, будь то
в центрах иных диоцезов или провинций) к личному имуществу их
покойного пастыря. Епископ умирает, не оставляя никаких иных
наследников, кроме своей осиротевшей паствы, а значит, именно
она и должна получить всю его личную собственность46. Между
прочим, знаменитая метафора брака, заключаемого при возведении
епископа на кафедру между ним и его церковью, тоже должна была
способствовать возникновению у «вдовы» — общины — претензий
на наследство покойного.
Проиллюстрируем этот общий принцип одним эпизодом из Фо¬
мы Сплитского, ранее никем в дискуссиях о сполиях не привлекав¬
шимся. Епископ Райнерий, поставленный в город Сплит, вез с со¬
бой к месту нового служения «немало серебряных сосудов, денег
и драгоценных епископских облачений»47. Опасаясь пиратов, Рай-
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
нерий перед отплытием в Далмацию прямо в равеннском порту
спрятал свои сокровища в бочку и сдал ее на хранение в монастырь
св. Марии. Там они и пролежали все пять лет, пока Райнерий пас-
тырствовал в Сплите. Но когда он в 1180 г. скончался, «сплитчане
попросили его слугу пойти в Равенну и оставленное архиепископом
доставить в Сплитскую церковь». Этот человек вместе с еще одним
посланцем отправился в Равенну. Там они «предъявили храните¬
лям некоторые архиепископские знаки... И, получив все, они воз¬
вратились домой. Некоторые из этих вещей были переданы церкви,
а оставшимися коммуна распорядилась по своему усмотрению»48.
Итак, коммуна считает себя в полном праве распоряжаться той
долей «наследства» своего епископа, которая не передается церкви.
Описанный сплитский случай отличается от красочных сцен по¬
смертного сполиирования, по сути дела, лишь большей степенью
организованности в овладении «освободившимся имуществом».
Так или иначе, но вопрос об «истоках» сполий смещается, похо-
158 же, из сферы собственно права (где искал разгадку «ограблений»
Р. Эльце) или же истории институтов (которая больше занимала
К. Гинцбурга и А. Паравичини) в несколько иную плоскость: полу¬
чается, что сполии практикуются столь упорно, потому что отвеча¬
ют каким-то специфическим культурно-психологическим установ¬
кам, распространенным в определенное время и в определенной
среде. (Разумеется, такой настрой не возникает сам по себе в безвоз¬
душном пространстве: массовые настроения могут и сами испыты¬
вать влияние права или иных социальных институтов и оказывать
на них обратное, порой весьма ощутимое, воздействие — так что мы
здесь лишь акцентируем сильнее других одну из множества линий,
слитых воедино в общем континиуме бытия.)
Сопоставив приведенные материалы, стоит, пожалуй, предполо¬
жить, что мертвого понтифика сполиировали не столько как папу
римского — главу католической церкви, — сколько в его более
скромном качестве епископа города Рима — так же, как и других
епископов (или же, по крайней мере, некоторых из них). Для полно¬
ты картины осталось присмотреться еще к одной особой категории
высших прелатов — кардиналам.
О том, что покойных кардиналов время от времени тоже грабили,
Р. Эльце упоминает, но, к сожалению, лишь мельком49, зато А. Па-
равичини приводит один выразительный пример. Когда в 1253 г.
кардинал-епископ Альбанский Пьетро ди Коллемеццо разбился на¬
смерть, упав с плоской крыши своего дома в Ассизи, его фамилиары
меньше всего обеспокоились заботами о теле погибшего иерарха.
Они немедленно кинулись растаскивать посуду, домашнюю обста¬
новку и разбирать коней. Один из этих людей на глазах у свидете¬
лей сорвал с мертвого кардинала митру и сутану и оставил его тело
лежать на земле нагим50.
Итак, даже в шоке от внезапной кончины патрона его слуги дей¬
ствовали безо всяких колебаний — на основании какой-то бесспор¬
ной для них матрицы поведения. Была ли эта норма производной от
правового принципа «кардиналы являются частями тела папы»,
или покойного грабили «просто» как епископа Альбанского, оста¬
вившего имущество «по обычаю» своей пастве?
Стоит обратить внимание на слегка иную, но явно «родствен- 159
ную» традицию сполиирования кардиналов, тем более что она свя¬
зана (уже хотя бы формально) с развитием представлений о пап¬
ской власти. Оказывается, кардиналов, в отличие от пап, грабили
и не дожидаясь их физической смерти. Для того чтобы подвергнуть¬
ся сполиированию, кардиналу достаточно было... стать римским
понтификом.
Энеа Сильвио Пикколомини, избранный в 1458 г. папой под име¬
нем Пия II, позже с омерзением вспоминал, что слуги кардиналов,
участвовавших в конклаве, «следуя позорному обыкновению», пол¬
ностью разграбили его келью, едва только закончились выборы.
Тотчас же был разгромлен и римский дом Энеа Сильвио, причем
нападавшие, очевидно, стремились сравнять его с землей, посколь¬
ку они выламывали и уносили даже камни, из которых здание было
сложено51. Все это произошло, несмотря на специальный декрет
(принятый еще на Констанцском соборе 8 ноября 1417 г.) «О не [до¬
пущении] сполиирования избираемого папой» (Decretum de non
spoliandi eligendum in papatu). Надо сказать, что текст этого декрета
не только рисует впечатляющую картину ожесточенного растаски-
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
вания имущества новоизбранного папы, но и передает мотивировку
♦грабителей»: став папой, человек добился вершины всяческих бо¬
гатств (а потому, видимо, не нуждается в своем прошлом — таком
обыкновенном — добре)52.
Занятно, что Энеа Сильвио пострадал не один. Ограблению под¬
верглись и некоторые другие кардиналы — просто потому, что еще
до окончания конклава в городе возникали слухи о якобы уже со¬
стоявшемся избрании то одного, то другого из них. Молва оказыва¬
лась ложной, но тем горше должно было быть ♦зазря сполиирован-
ным». Такие ♦неправомерные грабежи» повторялись при папских
выборах на протяжении как XV, так и XVI вв. (например, в 1555
и 1559 гг.53) с такой методичностью, что нетрудно заподозрить
именно желающих поживиться кардинальским добром в распрост¬
ранении сомнительных известий об исходе выборов.
В Констанце в 1417 г. папа и соборные отцы грозили посягающим
на имущество кардиналов, как водится, всяческими карами, вплоть
160 до объявления интердикта над городом, в котором допустят такие бе¬
зобразия54. Однако на протяжении веков не слышно ни о каких пре¬
следованиях тех, кто ♦грабил» как кардиналов, так и епископов или
пап. Потерпевшие — даже став полновластными наместниками Хри¬
ста, способными обрушить на злодеев всю мощь как духовного меча,
так и светского, — если что и предпринимали, так только смиренно
выкупали — и за немалые суммы! — вещи, им же самим принадлежав¬
шие, но у них украденные55. Констанцский собор тоже, очевидно, ни¬
чего не сумел переменить в злосчастном обыкновении, потому что
16 марта 1516 г. папе Льву X пришлось вновь повторять тот же самый
запрет в своей булле, которая на следующий год была подтверждена
Латеранским собором (ровно через сто лет после собора Констанц-
ского) в виде постановления с характерным названием ♦Contra
offendentes aliquem ex S.R.E. Cardinalibus, vel ejus domum invadentes,
etiam tempore Conclavis, aut bona ejusdem diripientes» — «Против на¬
падающих на кого-либо из кардиналов Святой Римской церкви или
вторгающихся в его дом, особенно во время конклава, и разворовыва¬
ющих его имущество»56. Куриалу Паоло Кортези в книге «De cardi-
nalatu» (1511 г.) пришлось специально рассказывать о том, как надо
охранять и укреплять дом кардинала, чтобы не допустить его разграб¬
ления толпой57. (При этом он-то в данном случае имеет в виду ограб¬
ление в связи именно со смертью кардинала, а не по случаю его избра¬
ния папой!) Но пройдет еще почти полтора века, а Франческо
Либерати в своем «Руководстве для совершенного домоправителя»
(1658 г.) все еще будет искренне критиковать досадное обыкновение
подвергать разграблению дома кардиналов58. (Правда, тут же он по¬
дробно разъяснит, что именно из имущества умершего кардинала по¬
лагается забрать себе каждому из слуг покойного.)
В этой вакханалии ограблений есть одна неброская, но, как пред¬
ставляется, недостаточно оцененная до сих пор исследователями
деталь — посягательства на имущество новоизбранного понтифика
не ограничивались пределами города Рима: они с легкостью распро¬
странялись на те города, в которых избранные кардиналы ранее бы¬
ли епископами, — во всяком случае, так было в 1522,1590,1621 и да¬
же 1740 гг.59 Получается, что, по крайней мере, в провинции
кардиналы страдали именно в качестве епископов. Ведь после заня- 161
тия римской кафедры они «умирали» для своего диоцеза: и хотя
римская церковь в целом переставала вдовствовать, какая-то из ее
епархий навсегда теряла своего былого предстоятеля.
Что же до римской черни, то она, во-первых, похоже, не делала
различий между кардиналами-епископами, с одной стороны, и кар-
диналами-дьяконами или кардиналами-пресвитерами, с другой,
и грабила всех подряд, а во-вторых, не относилась к «осиротевшей»
пастве. Напротив, избрание папы означало появление главы у рим¬
ского диоцеза. Римские ограбления кардиналов должны быть поняты,
вероятно, примерно так, как их объясняли сами грабители: сполии-
рование — это своеобразная «плата за превращение в наместника
Христова». (Тем самым римский папа мог подвергнуться сполииро-
ванию дважды: в первый раз при самом начале своего понтификата,
а во второй — сразу после его завершения.) Представление о том,
что переход на более высокую социальную ступень должен сопро¬
вождаться обязательными пожертвованиями в пользу «общества»,
исключительно широко распространено в культурах как традици¬
онных, так, отчасти, и вполне современных — достаточно вспомнить
II Кл.А'с 2002
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
о банкете, устраиваемом для ученых коллег успешно защитившим¬
ся диссертантом. Но здесь мы уже вступаем во владения этнологии
и антропологии с ее знаменитыми, столь ярко описанными и клас¬
сифицированными еще А. ван Геннепом «обрядами перехода» —
rites de passages.
Как раз антропологический подход преобладает в книге итальян¬
ского историка Серджо Бертелли «Тело короля». Вся ее вторая гла¬
ва посвящена «ритуалам насилия», отмечающим в разных общест¬
вах кончину правителя, а порой и некоторые другие вехи в истории
локальной власти (например, коронации)00. На фоне богатого мате¬
риала, собранного им, по примеру К. Гинцбурга, в глубинах Афри¬
ки, на острове Фиджи, у маори, на Гвинее или Бали и проинтерпре¬
тированного с опорой на Клиффорда Гирца, сполиирование
римских епископов и кардиналов — приходится с горечью при¬
знаться — несколько блекнет и теряет оригинальность.
162
ЛИШЬ ЕПИСКОПЫ?
Все описанное выше могло создать у читателя твердое убеждение,
будто сполиирование после смерти (реальной или символической) —
удел исключительно духовных иерархов. Что спорить, подавляющее
большинство эпизодов, приведенных сначала у Р. Эльце, а затем
у А. Паравичини и в «европейской части» примеров С. Бертелли,
действительно касаются людей церкви. Однако возникает подо¬
зрение, что причина тому кроется, во-первых, в своеобразии
источников, а во-вторых, в некоторых особенностях сложившейся
историографической традиции. Дело в том, что сюжет с «ограбле¬
нием прелатов» сохранял и в новое время свою сугубо прагматиче¬
скую актуальность в связи с упоминавшейся выше церковно-право¬
вой проблемой jus spolii. Соответственно эрудиты XVI-XVII вв.
должны были в той или иной форме ввести в оборот немалое число
старых документов по истории «церковных ограблений». В том, что
это им удалось, можно убедиться, открыв, например, одну книгу по
истории Беневента, изданную еще в XVIII в.61 В ней упоминавший¬
ся выше эпизод из жития папы Льва IX с предсмертным запретом
на разграбление Латеранского дворца прокомментирован в прост¬
ранной сноске, где перечислены едва ли не все те соборы, осуждав¬
шие «дурной обычай» ограбления мертвых, что называются позже
в работах Р. Эльце и А. Паравичини.
Тема сполиирования светских государей, напротив, утратила
к началу нового времени всякую правовую и политическую злобо¬
дневность и соответственно выпала из поля зрения исследователей,
интересовавшихся совсем другими сюжетами. Здесь сама собой на¬
прашивается гипотеза: казалось бы, очевидная (если судить по ра¬
ботам последних лет) диспропорция между случаями ограбления
церковных государей, с одной стороны, и светских, с другой, пред¬
ставляет собой (по крайней мере, отчасти) результат некоторой
оптической иллюзии у историка, естественно зависящего от уже
сложившейся традиции рассмотрения и описания прошлого. Эта 163
гипотеза может быть противопоставлена другой, уже высказывав¬
шейся в литературе (хотя, пожалуй, и не в столь отчетливой форму¬
лировке): светским князьям раньше и лучше, чем церковным, уда¬
лось развить общие теории, выработать конкретные принципы
(например, относящиеся к наследованию) и создать институцио¬
нальные механизмы, которые обеспечивали бы преемственность
власти. Впрочем, вполне возможно, что две эти гипотезы не столько
противостоят, сколько дополняют друг друга. Итак, что известно
о посмертном ограблении светских князей?
Едва ли не единственный хорошо описанный случай, упомяну¬
тый еще Р. Эльце, относится к королю Англии и герцогу Норман¬
дии Вильгельму Завоевателю. Он умер неподалеку от Руана 9 сен¬
тября 1087 г. Ордерик Виталий с сочувствием описывает поведение
короля перед кончиной: Вильгельм, в его изложении, расстается
с этим светом как благочестивый христианский государь. Тем не
менее смерть его оказалась для присутствующих до того неожидан¬
ной, что они были потрясены «и словно утратили разум». «Могущест¬
венные» среди них тотчас же вскочили на коней и изо всех сил
и»
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
помчались прочь, чтобы защищать свои имения. Очевидно, в числе
этих беглецов были и духовные лица, «утешавшие» государя, кото¬
рых Ордерик называет чуть выше — епископ Лизьё, аббат Жюмьеж-
ский и другие епископы и аббаты, не говоря уже о баронах. «Низ¬
шие» же, увидев, как стремительно исчезли их господа и сеньоры,
стали расхватывать оружие, посуду, наряды, ткани и все иные коро¬
левские пожитки — каждый, что мог, — и потом тоже бежали, оста¬
вив тело короля лежать почти нагим — репе nudo — на полу62.
Естественно, эта сцена понадобилась Ордерику Виталию точно
для тех же назидательных целей, что и Якобу Витрийскому картина
«почти нагого» тела Иннокентия III в Перудже — Ордерик Виталий
и выражается в весьма сходном ключе: «О, светское величие, сколь
достойно ты жалости, ведь ты столь суетно и преходяще! Тебя мож¬
но сравнить с пузырями на воде: ты на мгновение сильно вспучива¬
ешься, а потом тотчас же превращаешься в ничто. Вот могуществен¬
ный герой, которому некогда ревностно служили более ста тысяч
164 рыцарей и которого в ужасе опасались многие племена, — теперь
позорно ограблен своими же в чужом доме и оставлен на голой зем¬
ле с первого часа и до третьего»63. И далее: «Воистину, и братья его,
и близкие бежали от него, и все слуги его позорно бросили его, слов¬
но варвара. И не нашлось ни одного из его людей, кто бы позаботил¬
ся о погребении его тела. Тогда Херлуин, некий местный рыцарь,
сподвигнутый своей природной добротой, решительно взял на себя
заботу о погребении из любви к богу и ради чести рода своего. Он
доставил людей, чтобы обработать и перенести тело, и похоронную
повозку, оплатив все из своих средств. Он отвез тело короля до при¬
стани на Сене, поместил его на корабль и доставил по воде и суше
до Каэна»64. Только после этого начались приготовления к торжест¬
венному погребению (куда, кстати, явились и некоторые ранее
столь поспешно бежавшие прелаты), но и оно, впрочем, тоже не обо¬
шлось без досадных и многозначительных происшествий.
Другой столь же живописный эпизод найти в источниках, дейст¬
вительно, трудно, но тем не менее кое-какие параллели все же обна¬
руживаются. Первая из них часто упоминается историками, но
обычно в другом (хотя и весьма существенном для нас) контексте —
когда речь заходит о складывании абстрактного надперсонального
представления о власти, не связанного только с конкретной лично¬
стью того или иного государя65. Как рассказывает придворный
капеллан Випо, в Павии был дворец, выстроенный некогда Теодо-
рихом Великим, а позже украшенный императором Оттоном III.
Однако в 1025 г., узнав о кончине императора Генриха II, жители
Павии бросились ко дворцу и разнесли его до самого фундамента,
чтобы ни один король больше не устраивал дворцов в их городе66.
Когда из-за этой их дерзости у павийцев началась долгая ссора с но¬
вым государем, Конрадом II, они следующим образом отводили об¬
винения в измене: Павия нерушимо хранила верность императору,
пока тот был жив. Когда же он умер, у них не было больше короля,
а потому их нельзя обвинять в том, будто бы они разрушили дом
своего короля. На эту казуистику Конрад И, в изложении Випо,
якобы отвечал: «Знаю, что вы не разрушали дома короля вашего,
потому что в то время его у вас не было, но вы уничтожили дом ко¬
ролевства...». И дальше следует знаменитая фраза, навеянная ан- 165
тичными авторами: «Если умирает король, остается королевская
власть, как остается корабль, чей кормчий погиб»67. Чисто «полити¬
ческое» обоснование поступка павийцев, приведенное Випо («что¬
бы ни один король больше не устраивал дворцов в их городе»), не
позволяло историкам и в этом случае усмотреть факт сполиирова-
ния усопшего государя. Между тем аналогии с ситуациями, уже
приведенными выше, и теми, что будут описаны далее, настолько
велики, что позволяют если и не отбросить «обоснование Випо» как
неаутентичное, то, по крайней мере, рассматривать его лишь как мо¬
тив, усиливающий или же дополнительно провоцирующий тради¬
ционное сполиирование. Кстати, интересно, случилась бы ссора
между императором Конрадом и Павией, если бы жители послед¬
ней ограничились только ограблением дворца, а не уничтожили бы
его? Собственно, судя по Випо, гнев государя вызвало именно по¬
следнее деяние как таковое...
Высказывания «Кёльнской королевской хроники» относительно
неурядиц, вызванных в 1197 г. ложным слухом о смерти императора
Генриха VI, не столь конкретны, как сообщения Випо об уничтоже-
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
нии дворца в Павии. Здесь говорится в самом общем виде о том, что
новость побудила «злобных и вредоносных людей» к захватам и гра¬
бежам, что они начали зверствовать, аки волки алчущие в оказавшей¬
ся без охраны овчарне, ничего не оставляя тем, на кого нападали,
и лишь сообщение о том, что император жив, смогло заставить их от¬
казаться от «seviendi licentia» — свободы зверствования...68 Ни о спо-
лиировании тела государя (пребывавшего в это время, как известно,
в Италии), ни о разграблении принадлежавшего ему имущества
здесь, конечно, речи не идет. Однако этот отрывок передает (пускай
и при помощи цитаты из Евангелия от Матфея) ощущение вседозво¬
ленности, которое в дни «междуцарствий» возникало, очевидно, не
у одних лишь граждан Павии69. Со смертью государя распадаются со¬
циальные связи не только при дворе, но и во всей его державе: «нор¬
мальное» право если и не отменяется вовсе, то ставится под сомнение
и может в течение какого-то времени безнаказанно нарушаться
«дерзкими людьми». Об этом хорошо знали и приближенные Виль-
166 гельма Завоевателя: ведь они ринулись, забыв о своем короле и бла¬
годетеле, на защиту собственных имений — очевидно, опасаясь, что
кто-то начнет посягать на них, как только станет известно о смерти
государя. Это явление уже давно и хорошо описано этнологами.
Несколько характерных средневековых примеров можно найти
у С. Бертелли — и не только из Каира, где в 1496 г. после смерти сул¬
тана толпы словно обезумевшего народа громили город. Так, скажем,
кончина короля Генриха I в 1135 г. повергла Англию в состояние пол¬
ного беззакония, когда насилия, грабежи и жестокости происходили
на каждом шагу70. Сюда же Бертелли относит и еврейские погромы,
которые в Англии случались, правда, не столько после смерти ко¬
роля, сколько при другом рубежном событии — коронации, как, на¬
пример, в 1189 г. во время помазания Ричарда I71. В более поздние
времена еще одним проявлением разрыва «политических связей»
в обществе, утратившем своего главу, становился досрочный отпуск
заключенных из темницы при известии о кончине государя.
С. Бертелли указал и на два характерных примера «символичес¬
кой смерти», сопровождаемой сполиированием. Первый относится
к 1507 г., когда папа Юлий И экскоммуницировал род Бснтивольи,
правителей Болоньи. На следующий день разгрому был подвергнут их
дворец — одно из замечательных архитектурных творений итальян¬
ского Ренессанса. Нападавшие не просто грабили — они выламы¬
вали окна и двери, уничтожали фрески, срывали листы с крыши,
выкорчевывали деревья в саду и выволакивали оттуда статуи72...
Еще более интересный случай произошел во Флоренции. В 1537 г.
сразу после убийства герцога Алессандро Медичи в городе стало из¬
вестно, что Совет Сорока восьми избрал правителем Флоренции
Козимо Медичи. Тотчас же по секретному приказанию Алессандро
Вителли — кондотьера, направленного императором Карлом V во
Флоренцию для поддержания там порядка, — его солдаты, за которы¬
ми последовали и некоторые плебеи, кричавшие, согласно обычаю,
«Palle! Palle!» и «Duca! Ducal», бросились грабить. Объектом споли-
ирования стал не только дом убийцы, что легко объяснимо, но —
главное — и дом нового государя Флоренции! Из палаццо Козимо
толпа тащила ровным счетом все, вплоть до иголок, и ни мать нового
герцога, ни его родственники и друзья не могли ни молениями, ни уг- 167
розами удержать толпу от буйства. Один хронист очень печалился
о судьбе редких рукописных книг на греческом и латыни, большого
числа античных статуй из мрамора и бронзы, мебели и прочих ценно¬
стей, накопленных в этих двух древних и очень богатых домах71. Дру¬
гой с осуждением воспроизвел и мотивировку сполиирования нового
герцога: Вителли приказал разграбить дом Козимо, сказав, что тот
«получил дворец и власть в обмен на дом и частное владение» —
aveva acquistato ип Palazzo, ed ип imperio in cambio d’una casa, e d’una
privata possessione74. А ведь это обоснование нам уже знакомо: карди¬
нала, ставшего папой, сполиируют именно потому, что он достиг
наивысшего богатства, какое только возможно.
В эпизоде 1537 г. новый государь совершенно приравнен к пре¬
ступнику, которого ждет неминуемая смерть: их грабят с одинако¬
вой жестокостью. Они оба оказываются «символически умерши¬
ми», хотя каждый и на свой лад: один поставил себя вне общества
своим деянием, другой — оказался над обществом (а следовательно,
также вне его) в результате превращения в правителя. И то и другое
приводит к разрыву старых социальных связей, «вписывавших» ин-
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
дивида в общество и получавших «материальное воплощение»
в его имуществе и особенно в доме как основе всякой социальной
полноценности. Разворовывание имущества, разорение или унич¬
тожение дома как раз и знаменуют собой не что иное, как «рассо-
циаливание» человека.
Толпа стремится не только ограбить имение, но и полностью его
уничтожить — этот мотив уже несколько раз встречался на преды¬
дущих страницах. В одних случаях (дворец в Павии) разрушители
полностью добиваются своего, в других — они изо всех сил старают¬
ся хотя бы «обозначить» радикальность своих намерений, вырывая
окна и двери, выламывая камни из стен, уничтожая статуи, выкор¬
чевывая виноградники и деревья. Откуда такое рвение?
Историческая параллель напрашивается сама собой, хотя никто
из историков ее, кажется, пока не замечал. В Древнем Риме сущест¬
вовал обычай обращения с собственностью преступника, известный
как consecratio bonorum75. Это было «посвящение» его богам, кото-
168 рое представляло собой попросту уничтожение собственности того,
кто так нарушил закон, что при этом жестоко оскорбил богов. Пере¬
дачу имущества богам, в частности Церере, сначала правильнее все¬
го было осуществлять при помощи огня, но позже возникло более
экономное обыкновение предоставлять его в распоряжение храма
соответствующего божества. Именно так якобы поступил с владе¬
нием бывшего консула Кассия, обвиненного в стремлении к цар¬
ской власти, его родной отец76.
Историки римского права считают, что со временем из consecra¬
tio bonorum развилось publicatio bonorum — «обобществление»
имущества: теперь собственность врагов республики стала «публи¬
коваться», т. е. отдаваться на поток и разграбление77. Однако оче¬
видно, что недвижимость с трудом поддавалась «публикации», а по¬
тому в рамках «нового» обычая publicatio вполне естественно могло
продолжать жить и древнее «посвящение богам» (г. е. уничтоже¬
ние) в отношении того, что не могло быть поделено гражданами.
Согласно «Дигестам», «обобществление» должно осуществляться
немедленно после вынесения приговора, еще до казни преступника.
Принимать участие в «обобществлении имущества» было и правом,
и долгом каждого гражданина. Римские историки особо отмечали те
случаи, когда народ отказывался участвовать в таком «законном
разграблении». «Когда Марий и Цинна предоставили богатые дома
проскрибированных граждан на разграбление римской черни, то на¬
род, относившийся, несмотря на свою грубость, с состраданием
к чужим невзгодам, пощадил имущество, приобретенное чужими
трудами, и не нашлось никого, будь то бедняк или человек самого
низкого положения, кто бы захотел поживиться от общественного
бедствия, хотя это и было позволено»78.
Некоторые формы consecratio сохранялись, очевидно (в несколь¬
ко переосмысленном виде), и в средневековье. Так, когда флорен¬
тийские статуты требовали сносить дома, где содержались тайные
бордели или же где кто-нибудь предавался содомскому греху79, они
явно имели в виду воздаяние не за «обычное» преступление, а за
святотатство. (К счастью, эта жестокая норма не выполнялась, ина¬
че от города на Арно мало бы что осталось.) Так что и в случае со
сполиями вряд ли стоит сомневаться в их преемственности по отно- 169
шению к римским consecratio и publicatio bonorum. (Сохранивший¬
ся в средневековом сполиировании элемент consecratio и здесь, воз¬
можно, указывает на какие-то отношения сполиируемого с силами
неземными — получение власти само по себе могло ощущаться как
выход за пределы «обычного» человеческого естества.) Проследить
эту преемственность в деталях и показать, каким образом шло пере¬
осмысление древнего обычая, пока не представляется возможным.
И все же стоит попытаться наметить хотя бы одну связующую ли¬
нию. При publicatio bonorum каждый член общины рассматривает
себя в качестве законного собственника «освободившегося» имуще¬
ства, и свою «долю» в нем он может и должен получить всецело по
собственной инициативе. То же видно и на средневековом материа¬
ле, приводившемся выше.
После этого отступления следует вернуться к представлению но¬
вых примеров сполиирования светских правителей, которые в дис¬
куссиях о сполиях, кажется, пока еще не приводились. Продолжим
итальянскую тему. Когда в 1321 г. скончался один из венецианских
дожей, снискавший еще при жизни славу святого, властям при-
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
шлось скрывать место его погребения из опасения, что народ захо¬
чет выкопать тело и разорвать на куски погребальные покровы, что¬
бы обзавестись реликвиями80. Конечно, далеко не каждому дожу
удавалось добиться такой народной любви, однако похоже, что
смерть всякого из них давала повод для разграбления чернью двор¬
ца дожей, пока этому наконец не был положен предел в 1328 г.81
Однако и «при нарастании институционализации» в Венеции, веро¬
ятно, точно так же, как и в Риме, у властей долго не хватало сил на
то, чтобы обезопасить не только дворец, но и все прочие возможные
объекты посягательств жаждущей сполий толпы. Это было бы са¬
мым простым объяснением того обстоятельства, что, по крайней
мере, вплоть до 1400 г. венецианские простолюдины успешно осу¬
ществляли разграбление частного палаццо только что избранного
нового дожа82 — руководствуясь, очевидно, той же самой логикой,
что и их «братья по классу» в Риме и Флоренции. В Венеции
и в XVI в. память о погромах дворца умершего дожа, похоже, оста-
170 валась свежа. Во всяком случае, после кончины очередного главы
республики синьория первым делом приказывала Адмиралу арсе¬
нала охранять с его людьми дворец дожей во все время «междуцар¬
ствия», чтобы не допустить его разграбления.
Установить, насколько древен обычай «ограбления» умершего
дожа в Венеции, не удается. Применительно к XIII в. известно спо-
лиирование при другом rite de passage: во время коронации дожа
толпа пополанов срывала с его плеч одеяние83. Историко-культур¬
ное истолкование этой традиции не вызывает сложностей — так же,
как и обнаружение параллелей к ней. Смена платья во многих куль¬
турах символизирует и сопровождает перемену социального стату¬
са. «Старое платье», как и старый статус, должны быть отчуждены
от владельца, поднявшегося на новую ступень. К такому сполииро-
ванию венецианского дожа очень близко стоят, например, «ограбле¬
ния» государей в Германии: плащ «крали» и у короля сразу после
его избрания, и у епископа при нервом официальном въезде в город,
где ему предстояло занять кафедру84.
Известия из средневековой Венеции о посягательствах на иму¬
щество (в частности, и одеяния) покойного дожа любопытны сами
по себе, хорошо дополняют ту картину, которая начала уже посте¬
пенно вырисовываться, расширяют круг используемых эпизодов —
прежде всего «итальянских* — и вновь показывают, что далеко не
только папы, епископы и кардиналы должны были опасаться по¬
смертных «ограблений*. Однако следующий отрывок из источника
намного ценнее: он позволяет не только умножить число примеров
сполий, но, возможно, поставить по-новому и вопрос об их проис¬
хождении. Далеко не каждый исследователь, занимающийся исто¬
рией стран Средиземноморья, сочтет нужным обратиться к сканди¬
навским сагам. А в них иногда можно обнаружить совершенно
неожиданные сведения.
Снорри Стурлусон в «Круге Земном» (составлен между 1220-м
и 1230 гг.), в саге о Харальде Суровом, рассказывает, между прочим,
о том, как норвежский викинг, скальд и будущий конунг Харальд
служил со своей дружиной византийским императорам (прежде все¬
го императрице Зое). Константинопольские государи охотно нанима¬
ли себе телохранителей из скандинавов (как и других варварских на- 171
родов, в частности славян) и высоко ценили их услуги. Среди прочих
византийских приключений Харальда Снорри Стурлусон считает
нужным отметить и следующее: «Харальд трижды ходил в обход па¬
лат (polutasvarf), пока находился в Миклагарде [т. е. Константинопо¬
ле]. Там было в обычае, что всякий раз, когда умирал конунг греков,
веринги имели право обходить все палаты (polutir) конунга, где нахо¬
дились его сокровища, и каждый был волен присвоить себе то, на что
сумеет наложить руку»85. Именно из полученных таким образом со¬
кровищ и составилось якобы богатство Харальда.
Это место в русском издании Снорри Стурлусона никак не про¬
комментировано — и не случайно: несколько поколений скандина¬
вистов не в состоянии ни убедительно объяснить его на основе зна¬
комого им «северного» материала, ни привести какие бы то ни было
параллели такому «своеобразному обычаю»86. Византинисты же, по
понятным причинам, вообще не относят саги, записанные в Ислан¬
дии, к числу «своих» источников87.
Ключевое слово в сообщении Снорри — polutasvarf88 — представ¬
ляет серьезную лингвистическую проблему. Его вторая часть,
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
кажется, получила наконец убедительное объяснение и довольно
ясна — это древненорвежское svarf — скорее всего, в значении «об¬
ход* (возможно, такой «обход*, при котором приходится приме¬
нять насилие)89. Но зато первая — загадочна. Как видно из перево¬
да, А. Я. Гуревич (в соответствии с уже довольно давней
традицией) сближает ее с palatium — naXaxiov или же с производ¬
ным отсюда славянским «палаты», тем более что соседнее polutir
уже по контексту очень похоже на «дворцы»90. Однако А. Стендер-
Петерсен видел здесь другое славянское слово — «полюдье», и polu-
tasvarf представало у него странной в своей тавтологияности сла¬
вянско-норвежской билингвой («полюдье» — «обход/объезд»)91.
Опираясь на это толкование, оксфордский византинист и русист
Й. Шепард вслед за А. Стендер-Петерсеном создает очень слож¬
ную гипотезу, заставляя анонимного редактора саги перепутать
все со всем: оказывается, изначально речь должна была идти о том,
что Харальд после своего появления летом 1031 г. в Киеве у Яро-
172 слава Мудрого три раза ходил в полюдье (а значит, пробыл на Ру¬
си три года подряд), после чего отправился в Константинополь,
где и служил трем императорам92.
В этом построении легко можно согласиться только с недоверием
Й. Шепарда к свидетельству Кекавмена, впервые «заметившего»
Харальда только во время византийской экспедиции на Сицилию
в 1037 г. Вроде бы становясь на сторону саги в ее заочном споре
с византийским автором, Й. Шепард, однако, не до конца последо¬
вателен: он с доверием относится к словам Кекавмена о том, что бу¬
дущий конунг появился в Константинополе при Михаиле IV, на¬
чавшем править, как известно, в апреле 1034 г. Соответственно, по
Й. Шепарду, Харальд приплыл в Царьград после гипотетических
«трех полюдий» на Руси летом 1034 г. и служил трем императорам:
Михаилу IV, Михаилу V и Константину IX. Здесь историк «изме¬
няет» саге: ведь она говорит не о «службе» Харальда трем импера¬
торам, а о том, что при нем скончались три императора — а это пред¬
полагает иную хронологию.
Иногда самое наивное прочтение может оказаться самым близ¬
ким к истине. Стоит только поверить саге на слово (в переводе-
интерпретации этого слова А. Я. Гуревичем), как многое становится
на свои места. Во-первых, «три императорские смерти» датируются
довольно легко: 11 или 12 апреля 1034 г., 10 декабря 1041 г. и вско¬
ре после 21-22 апреля 1042 г. Соответственно Харальд должен был
прибыть в Царьград не при Михаиле IV, как писал Кекавмен, а за
несколько месяцев до гибели его предшественника Романа III —
скорее всего летом 1033 г., как, собственно, и считал еще В. Г. Васи¬
льевский93. Во-вторых, приведенные выше эпизоды из Перуджи,
Рима, Венеции и иных мест позволяют отнестись серьезно и к сооб¬
щению о «своеобразном обычае» при константинопольском дворе.
В его описании легко узнать сполиирование дворца умершего госу¬
даря «изнутри» — приближенными покойного. Разумеется, истори¬
ческий контекст не заменяет письменных свидетельств — а у грече¬
ских авторов пока что, кажется, не обнаружено ни единой строки
о разграблении мертвого василевса или его дворца (хотя вряд ли
кто-либо специально занимался поиском таких сообщений). Тщет¬
но стали бы мы обращаться, например, к Михаилу Пселлу, знавше- 173
му, как никто, придворные распорядки, чтобы узнать подробности
того, как и почему Харальд со своими людьми «налагал руку» на
ценности Большого Дворца. Но ведь и латинские авторы не очень
стремятся рассказывать об ограблении мертвых пап. Может, все де¬
ло в том, что в Костантинополе, в отличие от Рима, никто не прила¬
гал усилий к тому, чтобы запретить обычай разграбления?
Помимо молчания византийских текстов, есть трудность и иного
рода. Две кончины из трех, нас интересующих, были «экстраординар¬
ными»: василевс умирал не своей смертью, а становился жертвой
дворцового заговора, как Роман III в 1034 г., или же восстания, как
Михаил V в 1042 г. Поэтому, если скандинавско-славянская дружи¬
на и грабила в этих случаях дворец, она могла поступать так не в си¬
лу «обычая», а в порядке импровизации, воспользовавшись случив¬
шейся смутой.
Однако Михаил Пселл подробно рассказывает об умерщвлении
Романа III, и даже если он неточен в каких-то деталях, вряд ли сто¬
ит не верить главному: василевс был убит тихо, близкими людьми,
и мало кто за пределами этого узкого круга мог сомневаться в есте-
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
ственных причинах его смерти. Отнюдь не «революционного* свой¬
ства был и третий эпизод: император Михаил IV спокойно угас
10 декабря 1041 г. Новый василевс был провозглашен три дня спус¬
тя, так что период «официального безвластия*, когда, собственно,
сполии и могут осуществляться, фиксируется вполне ясно. Даже
властолюбивая императрица Зоя не смогла бы обуздать грабителей,
если они считали себя вправе по традиции забрать часть «вымороч¬
ного» имущества.
Списать предполагаемые опустошения императорского дворца
на необузданное своеволие диких «северных людей», готовых на все
ради грабежа, тоже вряд ли удастся — тому мешают суждения столь
близких к описываемым событиям авторов, как Михаил Пселл
и Анна Комнина, единодушно писавших об исключительной надеж¬
ности и преданности императорам их норманских телохранителей94.
Да и сага ясно говорит именно об «обычае», который рассказчику,
судя по его интонации, представляется «чужим» — т. е. укоренен-
174 ным не на севере, а в Константинополе95.
Кстати, и в считающихся классическими памятниках германско¬
го права — варварских правдах — трудно найти указания на интере¬
сующее нас обыкновение. Несмотря на изобилие титулов об «ограб¬
лении трупов» и сходных тем (а таковые отсутствуют лишь
в правдах хамавов, тюрингов и саксов), составителей судебников
интересовали грабежи при совершенно иных обстоятельствах: по
большей части когда «некто» не только убил человека, но и ограбил
его бездыханное тело или же когда раскапывают могилу, чтобы за¬
брать вещи с уже погребенного трупа90. Да к тому же в последние го¬
ды в «правдах» все более склонны видеть памятники не столько гер¬
манского, сколько римского провинциального нрава...
Возвращаясь к Снорри, можно сказать в заключение, что его от¬
рывочное свидетельство из константинопольского Большого Двор¬
ца, не подкрепленное пока никакими иными источниками, как раз
и подкупает именно своей исключительностью. Из текста и контек¬
ста саги трудно вывести прагматическую причину, которая могла
бы повлечь чистый выплеск фантазии в столь неожиданном направ¬
лении у редактора саги97.
Стоит лишь допустить, что сага передает отзвук подлинных собы¬
тий, как немедленно следует вопрос, могут ли быть общие корни
у обычаев сполиирования, которые затрагивали бы как римского па¬
пу и иных епископов на западе, так и константинопольского импера¬
тора на востоке? Предположительных ответов может быть, вероятно,
три: «антропологический*, «институциональный* и «генетический»
(хотя не стоит исключать и сочетания их между собой). Суть «антро¬
пологического» ответа ясна и без дополнительных разъяснений: спо-
лиирование мертвого правителя в принципе может встречаться в са¬
мых разных и не связанных между собой культурах. (Кто знает, вдруг
и в современном обществе обнаружатся какие-то — естественно,
сильно трансформированные — реликты этого обыкновения?)
«Институциональный» ответ будет сводиться к тому, что сход¬
ные практики обращения с государем при жизни и после смерти
возникают при сходном развитии институтов власти: власть и епи¬
скопов, и василевсов по сути своей — выборная. Традиция перехода
власти в результате избрания, а не на основе четких правил (динас- 175
тической) преемственности заведомо должна создавать «паузы»
в осуществлении власти, когда сполиирование оказывается вполне
естественным делом.
«Генетический» подход предполагает попросту наличие единого
исторического корня у всех названных выше видов сполиирования.
Если такой единый корень действительно прорастал, то разыски¬
вать его следует, естественно, при императорских дворах в Древнем
Риме. Именно отсюда линии преемственности могут вести в равной
мере как в Константинополь, так и в папский Рим. Здесь требуется
специальное изучение источников, хотя какие-то намеки на интере¬
сующую нас тему можно обнаружить уже и при беглом их просмотре.
Так, скажем, согласно Светонию, император Оттон перед смертью
«деньги, какие были, разделил между слугами»98. Если «прощаль¬
ная» раздача ценностей являлась сколько-нибудь устойчивым
обыкновением (как, скорее всего, и было), то отсюда вполне могло
возникнуть и представление, что, по крайней мере, низшие при¬
дворные чины имеют право при смерти государя забрать себе до¬
ступную им часть его собственности99.
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
ДВА НЕСЧАСТНЫХ КНЯЗЯ И СЛУГИ ИХ ВЕРНЫЕ
29 июня 1174 г. от рук заговорщиков погиб владимирский князь
Андрей Боголюбский. То, как убийцы обошлись с телом своего го¬
сударя и с его казной, вряд ли имеет отношение к какой бы то ни бы¬
ло традиции сполиирования: ключник Амбал и его присные «про¬
сто» мстили Андрею и грабили его имущество. После удавшегося
покушения заговорщики первым делом пошли «на сени», «выима-
ша золото и каменье дорогое и жемчюгъ и всяко оузорочье», погру¬
зили сокровище «на коне» и «послаша до света прочь»100. В это вре¬
мя нагой труп князя лежал «выволочен в огородъ», и Амбал
грозился «выверечи» его псам, пока некий Кузмище Киянин не
умолил его «сверзнуть» (очевидно, с верхнего — жилого — этажа
княжеских хором) «ковер и корзно», в которые Кузмище и завернул
тело Андрея. Он оттащил мертвого к дворцовой церкви, но ее ему не
176 открыли, велев оставить князя лежать в притворе. Причт не хотел
себе лишних забот, тем более что «оуже бо пьиани бяхуть» (дело
происходило утром в воскресенье). Так князь пролежал два дня
и две ночи. На третий день пришел игумен Арсений, решившийся
провести отпевание, не дожидаясь указания «старейших игуменов».
Он заставил открыть храм, вместе с клирошанами из Боголюбова
отпел Андрея и уложил его тело в «гробъ каменъ».
Что же до заговорщиков, то они, убив князя и распорядившись
его казной, во-первых, стали собирать княжескую дружину, а во-
вторых, попытались вступить в переговоры с «владимирцами», дру¬
жину которых они серьезно побаивались. Последние от «думы»
с Амбалом и товарищами отказались («да кто с вами в думе то буди
вам, а нам не надобе»), «разиидошася» (очевидно, с вече) — «и вьле-
гоша грабить, страшно зрети».
Вот с этого места рассказ становится интересным для нас. Влади¬
мирцы, очевидно, «отказали в легитимности», как сказал бы после¬
дователь Макса Вебера, заговорщикам, и оказались без всякой леги¬
тимной власти вообще. Первое, что они стали делать при этом
безвластии, — кинулись грабить. От владимирцев не отставали
и «боголюбцы» — «горожане же Боголюбьци розграбиша домъ
княжь и делатели (т. е. строителей. — М. £.), иже бяху пришли к де¬
лу, — золото и серебро, порты и паволоки, имение, емуже не бе чис¬
ла; и много зла створися в волости его: посадниковъ и тивуновъ до-
мы пограбиша, а самехъ и деские его и мечникы избита, а до мы их
пограбиша... Грабители же и ись сель приходяче грябяху. Тако же
и Володимери, оли же поча ходити Микулиця со святою Богороди¬
цею в ризахъ по городу, тожь почаша не грабити». (Интересно, ког¬
да именно Микулица «поча ходити» — не на тот ли же третий день,
когда игумен Арсений явился в Боголюбово отпевать князя?)
Зато уже в пятницу «владимирцы» побуждают игумена Феодула
(или Феодора) ехать вместе с Лукой из Успенского собора забирать
тело князя из Боголюбова, а Микулицу «со всеми попами» в ризах —
встречать тело князя перед Серебряными воротами Владимира. Ос¬
танки князя были привезены «со честью и съ плачем великымъ»,
«и людье не могоша ся ни мало оудержати, но вси вопьияхуть, от
слез же не можаху прозрити, и вопль далече бяже слышати... и тако 177
плакася по нем всь градъ».
Получается, что одни и те же владимирцы сначала избили и огра¬
били людей князя, очевидно, выражая тем самым протест против
тирании Андрея (так трактуется этот эпизод обычно), а спустя все¬
го несколько дней с честью и великим плачем встречали останки
своего тирана и угнетателя? Может быть, летописец описывает во
второй части своего рассказа поведение «прокняжеской» партии во
Владимире, в то время как в первой он говорил о действиях партии
«антикняжеской»? Это маловероятно — и не потому только, что
Владимир XII в. не стоит представлять себе по образцу средневеко¬
вых итальянских городов с их историческими гвельфами и гибелли¬
нами, Колонна и Орсини, или литературными (хотя, кажется, тоже
историческими) Монтекки и Капулетти. Главное, что гипотетичес¬
кая «прокняжеская» партия не смогла бы организовать торжествен¬
ную встречу тела князя Андрея после того погрома, который устро¬
ила в городе «антикняжеская» партия, буде таковая имела место.
Вероятнее всего, никаких «факций» в городе не было, и те же самые
люди, что с энтузиазмом грабили княжеских тиунов, спустя пару
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
дней и рыдали в голос, едва только завидев вдалеке скорбную про¬
цессию, движущуюся от Боголюбова.
В «выступлении народных масс» при известии о смерти князя не
стоит усматривать негативную оценку ими «качества» его правле¬
ния — они нападали на «детских и мечников» скорее всего не из «со¬
циального протеста» или же, по крайней мере, не только из него.
И горожане, и деревенские жители отправляются грабить палаты
князя в Боголюбове, его двор и дворы его людей во Владимире, как
только осознают, что «власти нет». Жертвами оказываются «люди
князя», не включенные в местные, укорененные сообщества: его
личнозависимые «министериалы», но также и «иноземцы», нахо¬
дившиеся под прямым покровительством Андрея. В данном случае
пострадали западноевропейские мастера, возводившие резиденцию
в Боголюбове и знаменитые владимирские белокаменные храмы101.
Точно так же английские и итальянские простолюдины в перелом¬
ные для власти моменты стремились разграбить евреев. Впрочем,
178 в число «чужаков» могли попасть не только иноверцы или совсем
уж экзотические иноземцы: когда в 1484 г. скончался папа Сикст IV,
родом из Генуи, римский плебс начал громить оказавшихся в городе
генуэзских купцов102. Конечно, вятичам (а может, и финно-уграм) из
владимирского Ополья не были известны такого рода авторитетные
международные образцы — они действовали по собственному разу¬
мению. Однако похоже, что и в муромских лесах имел силу принцип,
прослеживаемый этнологами на многих примерах из самых разных
краев — чуть ли не от Бали до Саскачевана: смерть правителя ставит
вне закона те группы в обществе, чье «социальное существование»
основывается всецело на его личном покровительстве.
В рассказе летописи есть одна психологическая деталь, на кото¬
рую стоит обратить внимание: грабители-«владимирцы» считали
себя, очевидно, вправе поступать так, как они поступали. Но с дру¬
гой стороны, они должны были ощущать греховность своего поведе¬
ния, иначе Микулице с его иконой в руках не удалось бы добиться
успеха там, где княжеская администрация оказалась совершенно
недееспособной. Удивительная беспомощность властей перед угро¬
зой «законного» сполиирования видна на этом примере столь же
хорошо, как и во многих иных случаях в других странах. Всякая «го¬
сударственность» мгновенно распадается при смерти одного-един-
ственного человека, и общество оказывается ввергнутым (по край¬
ней мере, дня на три) назад в гоббсовское «естественное состояние».
Разграбление имущества Андрея Боголюбского приведено здесь
как яркий пример «стихийного» или, если угодно, «дикого» споли-
ирования умершего светского государя. Для контраста обратимся
к иной истории, которая, как представляется, показывает сполииро-
вание совсем иного рода — почтительное, умеренное, осуществляе¬
мое по определенным правилам. Оно случилось далеко от лесисто¬
го Северо-Востока Руси и примерно на три века позже печальной
кончины гордого князя Андрея Юрьевича.
Когда 2 декабря 1463 г. в Венском замке при загадочных обстоя¬
тельствах скончался австрийский эрцгерцог Альбрехт VI103, его
ближайший слуга — привратник Ханс Хиршман среди первых же
дел позаботился о том, чтобы собрать по частным покоям герцога
вещи умершего и отнести их в кладовую104. Ключи он отдал герцог- 179
ским советникам, а те стали ее запирать и опечатывать. Когда же
Хиршман хотел донести туда еще и герцогский доспех (надо пола¬
гать, достаточно ценный), один из советников ему сказал: «Мой
Ханс, унеси его вниз и возьми себе — ты заслужил это в память о мо¬
ем господине». Хиршман, однако, не пожелал забирать доспех и по¬
ложил его на кровать (вероятно, герцогскую), откуда тот потом бес¬
следно исчез105.
Чуть погодя советники стали запирать и спальню. Они предло¬
жили Хиршману и камергеру Найдекеру, спавшим обычно в одной
комнате с герцогом, вынести оттуда то, «что их». «Тогда я взял, —
рассказывает Хиршман, — венгерский войлочный кафтан, малень¬
кую соболью шапку, шелковый ночной колпак и красный бархат¬
ный пояс с кошельком... Эти четыре вещи предъявил я советникам
и сказал: „Кафтан и шелковый ночной колпак отдал мне мой мило¬
стивый покойный господин. Если вы оставите мне еще и остальные
две вещи, это будет очень любезно*1... Итак я вынес эти четыре вещи
совершенно открыто, потому что они мне разрешили. А мое по¬
стельное белье осталось в комнате и оказалось там заперто»106.
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Сочинение Хиршмана — это своего рода самооправдание: ведь из-
за слухов о том, что герцог был отравлен, став жертвой коварного
заговора, привратник попал под серьезное подозрение. Отсюда
и главный мотив этого, на первый взгляд, совершенно объективно¬
го рассказа: более преданного слуги, чем Ханс Хиршман, у герцога
никогда не было и быть не могло. В своем повествовании Хиршман
всегда ведет себя образцово — во всех делах вообще и в отношении
к оставленному герцогом имуществу, в частности. Однако сама де¬
тальность описания собственных поступков после кончины Аль¬
брехта косвенно указывает на то, что Хиршман мог выбрать для се¬
бя и иные модели поведения — будь он, конечно же, другим — более
эгоистичным — человеком. Личные «сполии» привратника скром¬
ны и законны — они, возможно, даже не восполнят ему утраты соб¬
ственного постельного белья, ведь Хиршман заботился отнюдь не
о материальной выгоде: он просто хотел сохранить что-нибудь на
память о безвременно умершем господине. Но если Хиршман был
180 безупречен в каждом своем шаге, это еще вовсе не означает, что все
остальные придворные вели себя столь же образцово — и ведь дей¬
ствительно дорогой доспех исчез-таки и притом прямо из герцог¬
ской спальни!
Но пропал не один лишь доспех. Как выясняется впоследствии,
в чужих руках оказались даже те вещи, что были на герцоге, когда
он умирал, и в которых его тело лежало некоторое время уже по¬
сле того, как душа с ним рассталась. Более того, эти одеяния стали
предметом настойчивого вожделения со стороны высокопоставлен¬
ных и состоятельных лиц, которые за большие деньги откупили их
у тех людей, что стояли ближе к персоне усопшего. Так, жакет
(rock) Альбрехта забрал себе герцогский стольник (tischrichter)
и хотел его оставить себе. Однако некий господин Эрхард Тосс за¬
ставил этого стольника продать жакет ему — за много гульденов.
Халат, в котором тело герцога лежало три дня, на четвертый за¬
брал себе церковный служка. Но и халат был выкуплен у служки
«за пятнадцать дукатов» знатным дворянином — Мартином Най-
декером. Похоже, что все владельцы этих предметов с большим
удовольствием носили их, как и сам Хиршман, который часто
надевал «сполиированный» им шелковый ночной колпак герцога,
в котором тот умирал и который даже запачкался, когда Альбрех¬
та в последний раз рвало107...
Этнологи дают нам много примеров (и притом не только с Но¬
вой Гвинеи, но и из Центральной Европы) того, что люди часто ус¬
матривали какие-то особенные качества (иногда опасные, иногда,
напротив, благодетельные) в предметах, принадлежавших умер¬
шему человеку и в особенности в тех, что касались тела покойни¬
ка. В одних случаях специально предписывалось оберегать тело от
разграбления, поскольку вещи с него обладают магической си¬
лой108. В других же, напротив, вырабатывались правила, по кото¬
рым некоторые участники похоронного обряда получали свои до¬
ли из «наследства» покойного. (Служка, забравший себе халат
герцога Альбрехта, действовал, вероятно, именно на основании од¬
ного из правил такого рода.) Так, например, в XVI—XVII вв. са¬
мым обычным делом считалось отдавать одежду покойного мо¬
гильщикам — очевидно, в качестве оплаты их трудов. В Генуе во 181
время чумы 1656 г. слуги и могильщики якобы даже заключили
соглашение о том, что если господин умирает нагим, то его одежда
остается слугам, а если одетым, — то ее отдают могильщикам109. Во
Флоренции в 1311 г. каноники городского собора и доминиканцы
из Санкта Мариа Новелла устроили форменный процесс, споря
о том, кому должен доставаться подбитый мехом костюм богатого
покойного, который по дороге в церковь обычно несли перед гро¬
бом надетым на распорку, и кому — то златотканое покрывало, что
лежало на мертвеце110.
Вообще очень во многих культурах со смертью человека распы¬
лялся и весь «предметный мир», окружавший его при жизни. Доста¬
точно вспомнить об обычае раздавать вещи покойника беднякам
или же членам той общины, к которой он принадлежал. Точно так
же во многих свадебных обрядах принято раздаривать одежду,
украшения и игрушки невесты, потому что с заключением брака де¬
вушка «умирала» для общества в одном своем социальном качестве
(тем более если покидала родную деревню, уходя в семью мужа)
и рождалась заново в совершенно ином.
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
БЫЛ ЛИ ОГРАБЛЕН КАРЛ ВЕЛИКИЙ?
Среди средневековых императоров девушек, как известно, не бы¬
ло, что, впрочем, не спасало их от ритуальных «ограблений» —
прежде всего при вступлении на престол. Тогда «Римскому» госуда¬
рю следовало готовиться к утрате не только плаща, но еще коня
(а может быть, и нескольких), драгоценной посуды или просто из¬
рядных сумм денег111. О том, что и смерть императора могла вызы¬
вать эксцессы с ограблением и разрушением дворца, видно благода¬
ря случаю в Павии. Однако, оставаясь единственным в своем роде,
он может толковаться как исключение, порожденное особой экс¬
пансивностью (или же исключительным свободолюбием?) жителей
Ломбардии. Не удастся ли найти следов «посмертного снолиирова-
ния» в других столетиях и в других краях? Вдруг что-нибудь подхо¬
дящее обнаружится, скажем, в начале IX в. и к тому же, например,
182 в Ахене?
Стоит историку начать задавать своим источникам какие-нибудь
новые вопросы, как порой даже самые хрестоматийные тексты от¬
крывают что-то неожиданное. Трудно назвать сочинение, изучен¬
ное бесчисленными поколениями исследователей с большей скру¬
пулезностью, чем «Жизнь Карла Великого» Эйнгарда. Казалось бы,
каждая буква в этом произведении рассмотрена уже со всех мысли¬
мых сторон и истолкована так, что ни малейших открытий в связи
с ним ожидать не приходится. Тем не менее еще раз вчитаемся в так
называемое «Завещание» Карла Великого, которое Эйнгард приво¬
дит в самом конце своего знаменитого жизнеописания. Подлин¬
ность этого документа никем серьезно нс оспаривалась, и он не раз
становился предметом изучения историков112. «Завещание» (или
же, точнее, «Распоряжение о разделе имущества») было составлено
в канцелярии Карла в начале 811 г., т. е. примерно за три года до
кончины императора.
Две трети своих сокровищ Карл решил потратить на заботы
о своей душе и завещал их церкви. Он сам заранее разделил эти цен¬
ности на двадцать одну долю — по числу архиепискоиств в империи
«минус одно» (о причине такого исключения — чуть ниже). Каждая
из долей была сложена в отдельное repositorium — особое «отделе¬
ние» в сокровищнице, а может быть, и попросту сундук, — его опе¬
чатали и снабдили надписью — для какой митрополии предназнача¬
ется содержимое.
Оставшейся третью император предполагал пользоваться
вплоть до смерти или же ухода от мирской суеты в монастырь. Как
в том, так и в другом случае эту треть следовало разделить еще на
четыре доли.
Первая четверть присоединялась к тем сокровищам, что уже
ранее были отписаны митрополиям. Конечно, было бы крайне не¬
практично вскрывать все два десятка заботливо запечатанных «сун¬
дуков» ради того, чтобы распределить между ними эту «дополни¬
тельную» долю поровну. Скорее всего ее следовало отложить
в новый «сундук», предназначавшийся, очевидно, для двадцать вто¬
рого архиепископства — Нарбонна, — «обойденного» Карлом в пер¬
вой части его завещания113. 183
Вторую четверть необходимо было «но справедливости» разде¬
лить между детьми и внуками Карла. Что справедливо, а что нет,
должен был, очевидно, решать единолично главный наследник —
Людовик. Карл же не счел нужным вникать в такие детали.
Третья и четвертая части должны были опять-таки послужить во
спасение грешной души императора — они предназначались на ми¬
лостыню. «Третья четверть» шла бедным, а «четвертую» надо было
раздать «таким же образом во имя благостыни на пользу слугам
и служанкам дворца для поддержания их хозяйств».
Вообще пафос всего «завещания» Карла кажется, на современный
взгляд, несколько странным: вместо того чтобы передать основную
часть казны наследнику, Карл, похоже, целенаправленно распыляет
свое богатство. (Источники, кстати, специально подчеркивают, что
Карл разделил именно все свои сокровища, без остатка114). В «рас¬
пыл» идут и «королевский убор», и книги: знаменитую (по крайней
мере, у историков «каролингского возрождения») дворцовую биб¬
лиотеку следует распродать по хорошей цене, а вырученные день¬
ги — раздать бедным.
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
2 | О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Кроющаяся здесь логика, вероятно, очень близка той, что рекон¬
струировал А. Я. Гуревич в связи с кладами, в изобилии зарывавши¬
мися в землю скандинавами в эпоху викингов. Сокровище — это
продолжение личности его обладателя. Для своего хозяина оно име¬
ет не столько материальную или «политическую» ценность, сколь¬
ко, так сказать, ценность витальную. Зарывая свое серебро, викинг
лишает себя, конечно, удовольствия «плотски» насладиться всем
тем, что дают деньги. Однако отношение скандинава к жизни на¬
много серьезнее — скрытое им надежным образом сокровище может
сверхъестественным образом обеспечивать его heil — душевное и те¬
лесное благополучие, удачу и славную судьбу как в здешнем мире,
так и за его пределами. Похоже, что и в «Тестаменте» Карла Вели¬
кого мы имеем дело не с чем иным, как с христианизированным ва¬
риантом заботы о heil, т. е. теперь о бессмертной душе: разве не на
это расходует Карл одиннадцать двенадцатых своих сокровищ? Да
и действительно более выгодное вложение средств трудно себе
представить...
Та же гипотеза об «интимной» связи между человеком и его богат¬
ством позволяет объяснить и очевидное стремление Карла «распы¬
лить» накопленное как можно шире. Ведь сложившийся за многие
годы комплекс ценностей является своего рода отражением и кон¬
центрацией пережитого — былых походов, сражений, побед... Сокро¬
вище в качестве складывавшегося годами «собрания» столь же инди¬
видуально, как и его собиратель, более того: и индивидуальность их
одна и та же — ведь они вместе прошли весь путь земной. Естествен¬
но, что со смертью человека должно исчезать и это его «материальное
продолжение». Однако «исчезнуть» сокровище может не в своей фи¬
зической сущности (благородные металлы тлению не подвластны),
а в качестве «комплексной индивидуальности» — путем рассредото¬
чения составлявших его единиц. Что же до наследника, то ему клад
отца не нужен (а может, и опасен, как клад Нибелунгов каждому но¬
вому его обладателю) — ведь ему предначертана своя судьба, а зна¬
чит, он должен собрать и свое собственное сокровище.
Впрочем, вернемся к деталям спланированного Карлом раздела.
Самое интересное для нас состоит в том, что к той трети сокровищ,
что не передавалась церкви, хотя и «состояла, как и две остальные,
из золота и серебра», Карл «пожелал присоединить все сосуды из
меди, железа и других металлов, а также предметы обихода, вместе
с оружием, одеждой и прочим убранством, частью ценным, частью
совсем простым, предназначенным для различных целей, а именно:
занавесями, покрывалами, коврами, изделиями из шерсти и кожи,
вьючными седлами и всем [прочим]», что будет «в тот день найдено
(ео die fuisset inventum) в камере и в хранилище для одежды, —
с тем, чтобы доставить милостыню большему числу людей»и5.
О каком, собственно, «дне» идет речь? Язык Эйнгарда не отлича¬
ется прозрачностью, но в данном случае из контекста ясно, что под¬
разумевается день смерти императора116. Итак, Карл вместе со сво¬
ими канцеляристами исходит из того, что уже в самый день его
смерти, когда, естественно, предстоит множество хлопот по органи¬
зации достойного славного императора погребения, кто-то будет об¬
следовать «камеру», гардероб (можно перевести и как «лари для
одежды») и все прочие помещения пфальца и как-то распределять 185
обнаруженные там «предметы обихода», как ценные, так и бросо¬
вые. Вряд ли Карл мог предполагать, что такой дележ будет про¬
водить его наследник, ведь Людовик обычно пребывал в своем
аквитанском королевстве и лишь при благоприятном стечении об¬
стоятельств мог оказаться в Ахене в самый день смерти отца.
(И в действительности, Людовик прибыл только через тридцать
дней после кончины Карла.) Тут стоит задать наивный вопрос: как
именно (чисто технически) должно было осуществляться это самое
распределение дворцового имущества «для поддержания хозяйств»
слуг и служанок в самый день смерти государя?
Воображение отказывается рисовать сцену организованного
и упорядоченного дележа, при котором «ответственные лица» зани¬
маются составлением инвентарей, а заплаканные «слуги и служан¬
ки» дисциплинированно выстраиваются в очереди за назначенной
каждому долей. Да и как определять эти доли: кому отдать празд¬
ничный наряд из ларя в спальне, кому ковер со стены в коридоре,
а кому — котелки с дворцовой кухни? Нет, все-таки куда естествен¬
нее предположить, что Карл, будучи, как известно, мудрым госуда-
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
рем, заранее санкционировал то, что считал наиболее вероятным,
а именно стихийное разграбление всей обстановки дворца и всех ос¬
тавленных им личных вещей челядью, чувствующей себя в полном
праве таким образом получить доступную ей часть «наследства»
Карла — «для поддержания своих хозяйств». Именно поэтому Карл
мог рассматривать всю обстановку своего дворца в качестве «мило¬
стыни», даруемой им после смерти «бедным» людям. Здесь неслож¬
но, кстати, узнать и уже встречавшийся нам ранее мотив воздаяния
верным слугам — вспомним смиренное суждение о том папы Алек¬
сандра III...
Карл Великий скончался в субботу 28 января 814 г. Благодаря че¬
тырем авторам — Эйнгарду, Тегану, Нитхарду и так называемому
Астроному мы неплохо осведомлены о деталях перехода власти
к Людовику Благочестивому. Правда, в связи с погребением Карла
остаются, к сожалению, два не до конца проясненных момента.
Во-первых, Карл был похоронен сразу же после смерти. Чем 6ы-
186 ла вызвана такая поспешность — остается только догадываться, но
в серьезности причин сомневаться не приходится. Ведь явившись,
наконец, в Ахен, Людовик не только не осудил организаторов погре¬
бения, но, напротив, выразил им особую благодарность117.
Во-вторых, до сих пор точно неизвестно, как захоронили Карла
и в каком именно месте воздвигнутого им в Ахене храма св. Девы
Марии. Специалисты после долгих дискуссий118 склоняются к тому,
что тело Карла в мраморном античном саркофаге было опущено под
плиты пола в притворе церкви, к западу от входа в знаменитый «ок-
тогон». Тем не менее то и дело выдвигаются новые, порой просто
фантастические, гипотезы о возможной гробнице Карла119. В посто¬
янном умножении их числа виноваты прежде всего слухи, упорно
ходившие в средневековье (но, похоже, все-таки беспочвенные), что
император был похоронен в весьма необычной позе — сидящим на
троне во всем торжественном облачении. Таким его якобы увидели
открывавшие гробницу в Ахене Оттон III в 1000 г. и Фридрих I Бар¬
баросса в 1165 г.
Однако судьбу имущества Карла Великого после его смерти со¬
временники описали достаточно подробно для того, чтобы можно
было с изрядной степенью уверенности утверждать: ожидавшееся
Карлом Великим «неорганизованное» разграбление так и не состо¬
ялось. Не исключено, что свою роль тут сыграло именно поспешное
захоронение бренных останков императора. Ведь, судя по приведен¬
ным выше эпизодам, для сполиирований лучше всего «подходит»
время как раз от смерти государя до его погребения. Сама погре¬
бальная служба предстает как своего рода завершение анархическо¬
го периода licentiae seviandi и начало восстановления порядка. Так
было и в случае с Андреем Боголюбским, и в случае с Вильгельмом
Завоевателем. Да и римских пап хоронили отнюдь не в «почти на¬
гом» состоянии. Сохранились и перечень понтификалий, которые
должны быть надеты на мертвое и забальзамированное тело папы,
и описание, как папу в полном облачении следует опускать в кипа¬
рисовый гроб... Скорее всего и Иннокентий III в Перудже оставал¬
ся в жалком состоянии, описанном Якобом Витрийским, не более
одной ночи — вряд ли после ее истечения ему было отказано в тор¬
жественном отпевании. «Естественное состояние» не могло длиться 187
долго — порядок восстанавливался, и несколько часов или дней хаоса
только оттеняли «нормальное» состояние вещей. Р. Гизи и Э. Канто¬
рович показали, как ряд ухищрений королевского погребального об¬
ряда во Франции должен был внушать зрителям идею «бессмертной
власти» — сохраняющей силу и после кончины государя120. Но крити¬
ческий период, в который такие демонстрации были действительно
необходимы, завершался над могилой, куда был опущен гроб. Знаме¬
нитый «конституционный» возглас герольда: «Король умер!.. Да
здравствует король!», сводивший продолжительность междуцарст¬
вия ко времени, необходимому, чтобы набрать в грудь воздуха, был
и возгласом облегчения: «опасное время» благополучно преодолено.
Погребение снимает неопределенность.
Однако, по крайней мере, в 814 г. даже проведение погребения
с должным поспешанием вряд ли удалось бы организовать, отсутст¬
вуй главная, как думается, предпосылка к недопущению всякого
сполиировапия. Кончина государя не должна влечь за собой дейст¬
вительного перерыва в осуществлении власти. Это значит, что у его
смертного одра надо стоять человеку, этой властью уже какое-то
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
время успешно распоряжающемуся. Но ведь именно так и было
в Ахене. В последние годы жизни император весьма возвысил одно¬
го своего родственника — некоего Валу, получившего должность
ахенского пфальцграфа121. Вала стал настолько могуществен, что
его не шутя побаивался даже Людовик — наследник явно опасался,
что Вала попробует овладеть короной — причем получит при этом
поддержку многих знатных лиц122. Если реальная власть в Ахене
и округе заранее сосредоточилась в руках этого «сильного челове¬
ка», то всецело от него и зависело, что случится и что не случится во
дворце после кончины Карла. (Кстати, аналогичную причину сле¬
дует, видимо, искать и в каждом ином случае недопущения сполии-
рования светского или церковного государя — только могуществен¬
ная персона могла поддержать пошатнувшийся порядок — по
крайней мере, в эпоху, когда еще не было ни системы «правительст¬
венных» должностей, ни «безличностного» бюрократического аппа¬
рата, ни прочих «новоевропейских» институтов власти.)
188 Людовик прибыл в Ахен через месяц после кончины отца. Вос¬
сев на трон в Ахенском пфальце, наследник, по сообщению Тегана,
первым делом приказал предъявить все сокровища покойного от¬
ца — в золоте, серебре, драгоценных геммах и всяком ином виде123.
Он явно очень беспокоился о судьбе оставленного отцом имуще¬
ства — так же, как о лояльности Валы. Вообще само это нарочитое
расследование выглядит несколько необычно и походит на поиск
повода для обвинения пфальцграфа Ахена в серьезных упущени¬
ях. Если это действительно Вала предотвратил снолиирование
Карла, то он тем самым поступил весьма предусмотрительно.
Впрочем, и предусмотрительность его не спасла. Людовик позже
нашел другой повод для того, чтобы наложить на Валу опалу и от¬
править его в ссылку.
Завещание своего отца Людовик выполнил: отделив из получен¬
ного наследства законную часть своих сестер, остальное Людовик
употребил на благо душе покойного: основную часть он отправил
в Рим, а оставшееся разделил между священниками, бедными,
странниками, вдовами и сиротами124 — и «личное сокровище» Кар¬
ла Великого перестало существовать,2Г\ Были ли при этом «офици-
ально» розданы дворцовым слугам «для поддержания их хозяйств»
ценные и дешевые предметы из обстановки дворца — источники
умалчивают. На вопрос, поставленный в заголовке этого раздела
статьи, можно дать следующий ответ: «Нет, Карл Великий ограблен
не был, но вполне мог бы».
*
*
Один-единственный, но очень «странный» эпизод со смертью Ин¬
нокентия III заставил начать исследование, в ходе которого несколь¬
ким историкам из разных стран удалось вскрыть в источниках, уже
изучавшихся их предшественниками множество раз, такой неожи¬
данный пласт «исторической реальности», о котором ранее никто, ка¬
жется, и не подозревал. Куда дальше поведет изучение темы «ограб¬
ления мертвого правителя» — остается только догадываться, ведь ее
можно рассматривать и интерпретировать с очень различных точек 189
зрения (и притом в логике нескольких научных дисциплин одновре¬
менно), так что предложенные выше объяснения отнюдь не могут
считаться исчерпывающими и окончательными.
Нельзя ли, скажем, вольно используя образы Э. Канторовича, по¬
пробовать описать разворовывание предметов, окружавших прави¬
теля, в качестве «мистического обнажения», т. е. срывания с его фи¬
зического тела сверхъестественного тела власти? А может, здесь
можно усмотреть — скорее в стилистике М. Вебера — разрывание на
клочки харизмы усопшего, также «материализующейся» в его лич¬
ных вещах? Ведь политическое тело прошлого государя (еще «не
научившееся» «переходить» с одного правящего лица на другое
и потому сугубо «индивидуальное») в состоянии изрядно помешать
самоутверждению нового правителя — точно так же, как и остатки
харизмы усопшего. Тогда сполиирование может пониматься как
символическая «расчистка» места для нового государя, облегчаю¬
щая ему первые шаги во власти...
Какие бы еще объяснения ни предлагались, все они, вероятно,
в той или иной мере будут затрагивать самую суть природы власти —
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
как в прошлые столетия, так и ныне. Необходимо снова заняться
анализом ее оснований, и едва ли не самых главных из них — сим¬
волических.
Вот к чему в конце концов привело удивление Райнхарда Эльце
одним казусом, случившимся в 1216 г. в городе Перудже.
1 «Post hoc veni in civitatem quandam quo
Peru si um nuncupatur, in qua papain
Innoccntium inveni inortuum, scd nun-
dum sepultum, quern dc nocte quidain
furtive vestiinentis prcciosis, cum quihus
scilicet sepeliendus erat, spoliaverunt; cor¬
pus autein eius fere nudum et fetidum in
ecclcsia relinquerunt. Egoautem ecclesiam
intravi et oculata fide cognovi quam brevis
sit et vana huius seculi fallax gloria». —
Lettres de Jacques de Vitry / Ed. R.B.C.
Huygens. Leiden, 1960. Nr. 1. P. 73—74.
Письмо написано в первые дни октября
тот же года в Генуе, па борту корабля,
отправлявшегося в Святую Землю.
2 Elze R. «Sic transit gloria mundi»: la
morte del papa nel medioevo // Annali
dell’lstituto storico italo-germanico in
Trento. 3. 1977. P. 23—41. Далее ссылки
даются па немецкий вариант статьи:
Elze R. Sic transit gloria mundi. Zum Tode
des Ibpstes im Mittelalter // Deutsches
Archiv fur Erforschung des Mittelalters.
Bd. 34. 1978. S. 1-18.
3 «Dicebat enim, se recordari vidisse multos
pontifices in obitu eorum a propriis
affinibus et suis necessariis derelict os sic
fuisse, ut indicenter, nudi etiain. Detectis
pudibundis jacuerint, quod profecto in
dedecus tantae majestatis cessit». — Gmssis
P. de. Auszug aus dem Tagebuch (Dies
Pontificat Julius’ II.) /^Beitrage zur politis-
chen, kirchlichen und Cultur-Geschichle
der sechs letzten Jahrhunderte / Hg. von
J.J.I. Dollinger. Wien, 1882. Bd. 3. S. 428.
A «Alia omnia, quamprimum defunctus ex
camera portatus est, unico moinento, ut
ita dicam, sublata sunt; nain ah hora vi
usque ad illain horain, oinni diligentia per
me facta, non potui habere ununi basilem,
unum linteum vel aliquod vas, in quo
vinum et aqua cum herbis odoriferis pro
lavando defuncto ordinaretur, neque bra-
cas et camisiain nuindam pro defuncto
induendo...» — BurckardJ. Liber notarum.
Vol. 1 // Rerum ltalicarum Scriptures.
Citta di Castclla, 1906. T. 32. Pars 1. P. 15.
г’ P. Эльце не укалывает, что укладывание
умирающею на солому — вообще очень
распространенный в средневековой За¬
падной Европе и, в частности, в Италии
«жест смирения» перед лицом смерти.
6 «Et ita erat gravatus papa Innocentius
quartus, quod nihil aliud sciebat dicere nisi
unum versum Ps., videlicet istum: A fortitu-
dine manus tue ego defeci in increpation-
ibus propter iniquitatein corripuisti
hominein. Istam ultimam clausulam tamdiu
dixit, quosque expiravit et spiritum emisit;
et remansit super paleas nudus et derelictus
ab omnibus, sicut inos est Romanoruin pon-
tificuin, quando ultiinum diem claudunt...
Modo non curant de custodia vestra, quia
amplius a vobis nihil habere expectant.
Verumtamen nos lavabiinus corpus vest-
rum». — Cronica fratris SaJimbene de Adam
ordinis Minorum / Ed. O. Holder-Egger.
Hannover, Leipzig, 1905-1913 (Monu-
inenta Germaniae Historica |далее: MGH|,
Scriptures. Bd. 32). P. 420.
7 Vie et miracles du Pape S. Leon IX / Ed.
A. Poncelet//Analecta Bollandiana. 1906.
T. 25. P. 290: «Malutino autem tempore
venerunt omnes clems in aecclesia beati
Petri apostoli, sicut mos erat, et mane
facto precepit ut tuuuiluin eius mar-
moreuin in aecclesia duserunt. Romani
vero videntes tuinuluin eius portantes in
aecclesia, irruerunt omnes unanimiter
Laterani pergentes, ut palatiuin expoliar-
ent, sicut solebant faccre. Sed tanta fuit
merita ct virtutcm beatissimi presulis, ut
nec unus valeret introire in circuitu
palatii. Videntes autem omnes Romani
timore perterriti cum grande verecundia
reversi sunt». — См. также в иной редак¬
ции: Vita Leonis IX //Borgia S. Memorie
istoriche della pontificia Citta di Bene-
vento dal secolo VIII. al secolo XVIII.
Roma, 1764. Parte II. P. 327: «Mane
autem facto; convenientibus cunctis; vir
venerabilis sarcofagum quod sibi prepar-
averat, se quoque in lecto in ecclesiam
beati Petri deferri precepit. Quod videntes
Romani, estimantes ilium mortuuin esse,
Lateranense adeunt palatium, quatinus
more solito omnem illius diriperent suppel-
lectilem. Sed tanta fuerunt sancti merita, ut
nulli quidem intrandi permitteretur facul-
tas». Указание на другие источники
с описанием того же эпизода см.: Borgol-
(е М. Petrusnachfolge und Kaiserimitation.
Gottingen, 1995. S. 143. Anm. 110.
м «Сар. XI — De patriarchio cxpilando
prava consuetudo. Quia scelestissima con-
suetudo inolevit, ut obeunte Sanctae
Romanae ecclesiae sed is pontifice ipsum
patriarchium depraedari soleat: et non
solum in ipso sancto patriarchio, sed etiam
per totam civitatem, et suburbana eius
talis bacchatur praesumptio: nec non quia
et id inultum hactenus est, adeo ut omnia
episcopi eadein patiantur uniuscuiusque
ecclesiae obeunte pontifice: quod ne
ulterius praesumatur, omnimodis inter-
dicimus. Quod qui faccre praesumpserit,
non solum ccclesiastica censura, sed etiam
imperiali indignatione feriatur». —
Sacrorum conciliorum nova et amplissima
collectio/ Ed. J. D. Mansi (далее: Mansi).
Graz, 1960 Vol. 18a. Col. 226.
9 «Ex ainore quippe fidelium huius sedis
rectoribus mos ultra meritum erupit, ut,
cum eorum corpora humi mandanda defer-
untur, haec dalmaticis contegant eas-
dcinque dalinaticas pro sancti tat is rever-
enlia sibimet partiendas populus scindat:
et cum adsinl multa a sacris corporibus
apostolorun: martyruinque velamina,
a peccatoruin corpore suniitur, quod pro
magna reverentia reservetur. De qua re
praesenti decreto constituo, ut feretrum
quo Romani pontificis corpus ad sepelien-
dum ducitur, nullo tegmine veletur». —
Gregorii I papae Registrum epistolaruin.
B., 1891. T. 1. (MGH, Epistolae. Bd. 1).
N. V, 57a. (IV) P. 364. Обращает на себя
внимание обоснование запрета: свя¬
щенные покровы понтифика не должны
после их «разворовывания» касаться
тел забравших их грешников.
10 «Non licere clericis post mortem episcopi
sui rape re pertinentes ad eum res, sicut jam
praecedentibus regulis statutuin habetur. Si
vero haec fecerint, periclitari se noverint in
proprio gradu» — Mansi, 7. Col. 390.
11 «II. Hoc etiam placuit, ut episcopo ab
hoc saeculo, jubente domino, accersito,
clerici ab omni omnino supcllectili, vel
quaecumque sunt in domo ecclesiae, vel
episcopi, in libris, in speciebus, uten-
silibus, vasculis, frugibus, gregibus, ani-
inalibus, vel omni omnino re rapaces
manus abstineant, et nihil latronum more 191
diripiant... III. Simuli quoque modo, par-
entibus et propinquis decedent is episcopi,
si intestatus obierit, denuncietur, ut...
nihil de rebus defuncti occupare perten-
tent...» — Mansi, 8. Col. 620-621.
1:4 Mansi, 11. Col. 28-29.
i:> «X... De quibus rebus si quis aniinae suae
contemptor aliquid alienare praesumpserit,
usque ad emendationis suae, vel restitutio-
nis rei ablatac teinpus, a consortio ecclesi-
astico, vel a Christianoruin convivie habea-
tur alienus». — Mansi, 10. Col. 542.
м Автором знаменитой формулы «ко¬
роль не умирает никогда» считается
Ж. Боден, он, однако, в очень большой
степени опирается на труды легистов
более раннего времени.
15 Ginzburg С. Saccheggi rituali: premesse
a una ricerca in corso //Quaderni storici.
1987. Anno 22. NS 65. P. 615-636; Ber-
telli S. II Corpo del re. Sacral ita del potere
nell'Europa medievale e moderna. Firenze,
1995 (первое издание - 1991 г.);
Paraificini Bagliani A. II Corpo del Papa.
Torino, 1994. Реферат последней книги,
подготовленный О. Воскобойниковым,
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
см. в: Одиссей. Человек в истории. М.,
1999. С. 319-328.
16 Borgolte М. Op. cit. S. 72. Anm. 143; S. 77.
17 «Revertens Iohannes papa a Iustino,
quern Theodericus cum dolo susccpit et in
offensa sua eum esse iubet. Qui post pau-
cos dies defunctum est. Ergo euntes populi
ante corpusculum eius, subito unus de tur-
ba adeptus daemonio cecidit et dum per-
venisset cum lectulo ubi latus erat usque
ad hominem, subito sanus surrexit et prae-
cedebat in exsequias. Quod videntes pop¬
uli et senatores cocperunt reliquias de
veste eius tollere. Sic cum summo gaudio
populi deductus est corpus eius foris civi-
tatem». — Anonymi Valesiani pars posteri¬
or // Chronica minora. B., 1892 (MGH,
Auctores Antiquissimi. T. 9). P. 328.
18 Григорий Турский. История франков.
М.( 1987. С. 166 (VI, 11) (перевод
В. Д. Савуковой, курсив мой. — М. Б.).
«Quod audientes Massiliensis clerici, gau¬
dio magno repleti, quod iam detineretur,
]92 iam deputaretur exilio, quod iam in hoc
res perstitisset, ut numquam Massilia
reverteretur, domos ecclesiae adprehen-
dunt, ministeria describunt, regesturia
reserant, promptuaria expoliant omnesque
res ecclesiae, tamquam si iam mortuus
esset episcopus, pervadunt, diversa crimi-
na de pontifice proloquentes, que falsa
Christo auspice deprehenduntur*. —
Gregorii Episcopi Turonensis libri histori-
arum X / Ed. B. Krusch, W. Lcvison.
Hannover, 1885 (MGH, Scriptores rerum
Merovingicarum. T. 1). P. 255.
19 «Deinde cum venerabilibus episcopis et
augustali legato ac honorabili senatu per
omnia sacri palatii perrexit vestaria, quae
in tantum devastata repperit ut de sacratis
vasis quibus mensas tenere festis diebus
pontifices consueverant paucissima inve-
nirentur, de reliquis vero opibus nichil
omnino. Sed quid mirum si vestariorum
gazas ablatas repperit, qui sacraria perqui-
rens de pluribus donariis et aecclesiarum
ornamentis репе nichil invenit? Crux
ctiam a urea ilia famosissima quam Bela-
esarius patricius ad honorem beati Petri
principis apostolorum instituit et plurime
sacratissimorum altarium auree vestes
cum reliquis prctiosis ornamentis defue-
runt*. — Le liber pontificalis / Ed. L Du¬
chesne. P., 1955. T. 2. P. 192.
20 Хорошо известен пример из русской
истории: о перемене основ установлен¬
ного Петром I и ставшего уже привыч¬
ным порядка престолонаследия Павел I
объявил при своей коронации.
21 «Quid prodest quod tantae pecuniae
congregatae sunt in episcopio Lateranense
ab Honorio papa, et ini lex iste nihil exinde
subventum habent?» — Le Liber pontifi¬
calis... P., 1955. T. 1. P. 328.
22 «Et post dies aliquantes ingressus est
Isacius patricius in episcopio Lateranense
et fuit ibi per dies VIII, usque dum omnem
substantiam illam depraedarent. Eodem
tempore direxit exinde parte ex ipsa sub¬
stantia in civitate regia ad Heraclium
imperatorem* — Ibid. P. 328-329.
23 «Leucatensis mihi iuravit episcopus,
quotannis ecclesiam suam debere Nice-
phoro aureos centum persolvere, similiter
et caeteras plus ininusve secundum vires
suas» — Liutprandi relatio de legatione
Constantinopolitana // Liutprandi epis¬
copi Cremonensis opera omnia / recogn.
E.Duemmler. 1877. (MGH, Scriptures
rerum Germanicarum in usum scholarum
sc pa rat im editi | далее: SSrGus), [411).
P. 165 (cap. 63).
24 «...omnem vestiarium ecclesiae, seu
cyinilia episcopii quas diversi christianis-
simi imperatores seu patricii et consules
pro redemptione aniinaruina suarum beato
Petro apostolo derilinquerunt..> — Le
Liber pontificalis... T. 1. P. 328.
25 «2. ut depraedationes quae hactenus
fieri solebant prohibemus ne fiant, neque
vivente pontifice, neque defuncto; si quis
vero ullerius hoc fecerit, sciat se legali sen-
tentia esse condemnanduin» — Capitu-
laria regum Francorum / ed. A. Boretius.
Hannover, 1883. T. I. (MGH, Leges 2,
Capitularia regum Francorum). P. 323.
20 «De depraedetionibus quoque, quae mod-
erno tempore defunctis episcopis a diversis
hominibus factae sunt in rebus ccclesiasti-
cis, ut, qui eas fecerunt, legaliter emendent
cum eraunitate nostra».— Ibid Hannover,
1897. T. 1L S. 64. На оба капитулярия об¬
ратил внимание А. Паравичини, хотя он
н не подвергал их подробному анализу.
27 «De quo Honorio X* die ante mortem
ejus, cum roortuus crederetur nee erat, et
exhaust us et semivivus populo Romano in
res papales debacchanti, quod viveret, per
altam fenestram monstraretur, ait quidam
vcrsificator,
О pater Honori, multorum nate dolori,
Est tibi dedecori vivere, vade mori>. —
Matthaei Parisitnsis Historia Anglo rum /
Ed. F. Madden. L, 1866. Vol. 2. P. 294-295.
28 Paravkmi Bagfiani A. Op. cit. P. 167.
29 Ginzburg C. Op. cit. P. 622; BertelH S.
Op. cit. P. 51-52.
30 Grundliche Nachricht von den Merkwur-
digkeiten, wekrhe nach dem Absterben eines
Pabstes auBer und in dem Conclave und bey
Erwahlung und Kronung eines Metes vor-
fallen. Wien. s. а. (экземпляр из Австрий¬
ской Национальной библиотеки). S. 9:
«Diese General pardon ist nicht nothig: denn
Pabst Sixtus V. und einige andere wollten
lx;y Anting ihrer Regierung davon niebts
wissen, sondem liefien alle diejenigen beym
Kopf nehmen, welche sicb strafwurdig
gemachet, und sich gleichwohJ wieder in
Rom eingefiinden haben. Diese alle empfin-
gen ihren verdienten Lohn».
Jl Последнее А. Паравичини толкует (мо¬
жет быть, излишне смело) в том смысле,
что папа лежит в одной лишь белой руба¬
хе —Panmicmi Bagfiani A. Opi cit. Р. 184.
"Иоанн, 19,23-24.
33 Числа, 20, 26-28.
и Иов, 1,21.
35 Eize R. Op. cit. S. 4-5.
36 «Item si paneterii et buticularii petunt
tobaleas vel bottas, nihil detur eis, quia
habent gagia sua. Quod si non darentur eis,
rationem haberent petendi in tobaleis in
quibus papa ultimo comedit, et in bottis de
quibus tunc ultimo bibebat vinum». — Dyk-
mans M. Le ceremonial papal de la fin du
Moyen Age a la Renaissance. Bruxelles,
Roma, 1985. T. 4. P. 227, Nr. 1043.
В Nr. 1042 не разрешается папскому
брадобрею забирать после смерти папы
свои принад лежности и какой-то сереб¬
ряный «жеэлик» (bacilum), которые
должны всегда оставаться в папских по¬
коях. За это новый папа д олжен велеть
выдать брадобрею «10 или 12 флори¬
нов». В Nr. 1044 папским камергерам раз¬
решается «просить» ваять себе но одному
одеянию покойного: «Item cubicularii
possunt pet ere cuilibet unam vestem
papam. Однако, если на то будет их воля,
все эти одеяния они могут отдать (подра¬
зумевается, бедным), ради поминовения
души папы: «Si volunt tamen, omnes con-
sueverunt dari amore Die pro amma eius».
37 Mansi, 22, CoL 226.
38 BurckardJ. Op. cit. P. 15. «Abbas Sancti
Sebastian!, sacrista, habuit lectum сшп
fornimentis, licet ad officium nostrum
pot ins pertineret».
39 По сообщению в личной беседе самого
А. Паравичини Бальяни, в прошлом —
скриптора в Ватиканской библиотеке.
40 Paravicini Bagfiani A. Op. cit. Р. 147.
41 «Perversam autem et prorsus execrabi- 193
lem quarundam plebium consuctudmem
fama vulgante cognovimus, ut videlicet suo
defuncto episcopo domum episcopt hostili¬
ter imunpentes invadant, facultates eius
praedonum more diriptant, praediorum
domes incendant, vites insuper et arbusta
bestiali inmaniores feritate succtdanL
Quod nimirum nisi aecclesiastici vigoris
fuerit censura correctum, baud dubram
quin regjonibus illis repentim furoris imi-
neat gladius». — Die Briefe des Petrus
Damiani / Hg. v. K. Reindef. Munchen,
1983. Teil 1. (MGH, Die Briefe der deu-
tschen Kaiserzeit, IV, IX N. 35. S.337.
12 «Etsi enim sacerdos quilibet ex debito
humanae conditionis obiit, sed Christus,
qur animarum nostrarum episcupus est, ex
virtute divinitatis in aeternum viviu.
defuncto autem eo, ad iniuriain Christi, qui
in mortal is aecclesiae sponsus est, vel odii et
virus malitiae, quod eatenus occultabat,
effudit. Et fortassis episcopus in vita sua
aliquem laesit; sed Christus, qui aecclesiae
custos reLictus est, quid peccavit? Si ergo
illi, qui nocuit, malum pro malo non reddi-
tur, cur acterno pontifici, qui nobis bona
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
pro malis reddidit, reverentia non habetur?
Verumtamen si aecdesiae predo Dei filium
inmortalem proculdubio pontiffcem cred-
eret, si eum ubique praesentcm omnia nossc
ac posse considered coram eius oculis
admittcre tam impium tam sacrilcgum (aci¬
nus non auderet». — Ibid. S. 338.
43 О проблеме в целом см.: Kantoro-
wicz Е. Н. The King's Two Bodies. Prince¬
ton, 1957. Гл. 6-7. Автор, впрочем, счи¬
тает, что «абстрактное» представление
о власти начинает складываться в XII—
XIII вв., а потому почти не уделяет вни¬
мания более ранним суждениям о «бес¬
смертии» власти.
44 «Illam quoque abusivam consuetudincm
vel potius abhominabilem comiptelam,
quod cives tales, episcopo deccdente bona
mobilia episcopatus, tamquam ad cos ill re
successions pertincant, rapiunt et aspor-
tant, inhibentes electo, ne ingrediatur
episcopale palatium, nisi prius iurct se illo-
rum eonsuetudines servaturum, penilus
\ 94 abolemus, sub interminalione anatheinatis
prohibentes, ne talia de cetero attempten-
tw>. — Die papstlichen Kanzletordnun-
gen von 1200-1500 / Hg. von M. Tangl.
Insbruck, 1894. N. X. S.251.
45 Конечно, с порога отказывать «восста¬
ниям» после кончины епископа в каких
бы то ни было элементах как социально¬
го протеста вообще, так и коммунально¬
го движения, н частности, было бы
и теперь вряд ли разумно. Однако воз¬
можная роль того и другого должна
быть «в свете открывшихся обстоя¬
тельств» рассмотрена заново.
4в Важность этого элемента правовой)
сознания паствы А. Паравичини вслед
за Р. Эльце полностью признает.
47 Фома Сплитский. История архиепис¬
копов Салоны и Сплита. М., 1997. С. 61,
259 (XXI) (Перевод О. А. Акимовой,
курсив мой. — А4. Б.): «...habebat... uasa
argentea non modica, pecuniam el indu¬
menta pontificalia pretiosa».
4НТам же. С. 64, 261 (XXI): «...de rebus
itaque i 11 is quedam ecclesie daU* sunt, de
aliis fecil comunitas uolunlalem suam». —
(Курсив мой. — M. Б.)
49 ElzeR. Op.cit. S. 7.
50 Paravicini Bagfiani A. Op. cit. P. n 187.
Кстати, и этот эпизод оказался записан
не любопытства, а назидания ради: ав¬
тор-минорит усмотрел в такой жалкой,
но его мнению, смерти кардинала боже¬
ственную кару за его недоброжелатель¬
ство к францисканцам. См. подробный
анализ данной сцены в: Paravicini Bag-
liani A. Die Polemik der Bettelorden um
den Tod des Kardinals Peter von Colo-
mezzo (1253) // Aus К ire he und Reich.
Studien zu Theolpgie, Politik und Recht
iin Mittclalter. Festschrift fur Friedrich
Kcmpf / Hg. von Hubert Mordek. Sigma-
ringen, 1983. S. 355-362.
r>l «Turn qui erant in conclavi ministri car-
dinalium cellulam eius spoliavere atque
argentum, quamvis erat modicum, et
libros et vestes, turpi more, diripuere et
domus eius in Urbe vilissima plebs atque
infamis, non expilavit tatnum, sed dis-
rupuit, etiam marmoribus asportatis».
52 «... quod electo Roinano Pontifice, non-
nulli sub practcxtu cujusdam abusivae
licentiae, res et bona sic electi, quasi cul-
mine divitiarum adepto, falso prae-
tendentes occupanti concedi; nedum illius
sic electi, immo aliquando nonnullorum,
quos electus esse mendaciter confingunt,
domos, res et bona illoruin, necnon et ali¬
quando bona cardinalium aut electorum
Romani Pontificis et alioruin in loco con-
clavis existentium, etiam violenter inva-
dunt, recipiunt, occupant et transportant,
lucrifacta existemantes: ex quibus (si per-
mitterentur) plura perihoinicidia sequere-
tur». — Mansi, 27. Col. 1170.
M Ginzburg C Op. cit. P. 614-616, 621;
BerteUiS. Op cit. P. 54-55.
M «civitas vero quae in praemissis culpa-
bilis fuerit, ecclesiastico subjaceat inter-
dicto». — Mansi, 27. Col. 1170.
r,r* Примеры см.: Elzc R. Op. cit. S. 8 со
ссылкой, в частности, на архивное сви¬
детельство о том, как Пий II выкупал
свое вино «и некоторые другие вещи,
унесенные из указанного дома, в кото¬
ром жил наш святейший государь, ког¬
да был кардиналом».
r’6 «Sane ab aliquibus citra temporibus dam-
nalibus quidam in Urbe inolevit abusus ct
licentia delinquendi, quo dum Apostolica
Scde vacante per Card. In Conclavi exis-
tentes de futuri Romani Pontificis elec-
tione tractatur, si qua de uno ex cisdem
Card., quod in Pontificem sit electus vox
prodeat etiam non vera, illius domum vul-
gus arm is aggreditur, et super ea diripienda
cum ipsius Card. Conclave nondum egressi
familiaribus earn custodientibus vi con-
Lendit; et si etiam effractis foribus, aut pari-
etc effosso aditus pateat in praedam omni¬
um bonorum, qui ibi extant, hostiliter
corruit, nisi armatorum praesidio defen-
datur, nonnullique quandoque reperiuntur
ita temerarii et audaces, ut aliis etiam tem¬
poribus praetextu rixarum domos Cardi-
nalium host I iter ct cum armis aggredi non
verentur, in eaque morantes, offenderc, vul-
nerare, ex quibus Cardinalatus honori,
quibus sacrosancta militans Ecclesia tam-
quam purpureo tota decoratur amictu, non
parum detrahitur, et eorum generator con-
tmptus et homicidiorum et aliorum scan-
da lorn m occasio exhibetur». — Bullarum
privilegiorum ac diplomatum Romanorum
Pontificum amplissima collectio / opera et
studio Caroli Cocquelines. Romae, 1743.
(Graz, 1964). T. 3. Pars 3. P. 423-424.
Указывается, что этот декрет «обновля¬
ет» ранние постановления Гонория III
и Бонифация VIII.
г'7 Bertelli S. Op. cit. Р. 55.
5,1 Ibid. Р. 57.
59 Ginzburg С. Op. cit. P. 620.
60 Эта глава напечатана также отдельно
с расширенным аппаратом по-английски:
Bertelli S. Rituals of violance surrounding
the king’s body // Der Tod des Machtigen.
Kult und Kultur des Todes spatmitte-
lalterlicher Herrscher / Hg. v. L. Kolmer.
Paderborn etc., 1997. P. 263-280.
(i1 Borgia S. Memorie istoriche della ponti-
ficia Citta di Benevento dal secolo VIII. al
secolo XVIII. Roma, 1764. Parte II.
02 «Archiatri autem ct ceteri coessentes ...
uehementer attoniti et uelut amentes effec-
li sunt. Poiro ditiores ex his ilico ascensis
equis recesserunt ac ad sua tutanda proper-
i:r
auerunt. Inferiores uero clientuli ut mag-
istros suos sic manicasse perspexerunt;
arma uasa uestes et linteamina omnemque
regiam supellectilem rapuerunt, et relicto
regis cadauere репе nudo in area domus
aufugerunt... Vnusquisque quod potuit, de
apparatu regio et miluus rapuit; et confes-
tim cum preda sua aufugit. I m pi etas itaque
iusticiario labente imprudenter prodiit; et
rapacitatcm circa ipsum ultorem rapiпае
primitus exercuit». — The Ecclesiastic
History of Orderic Vitalis / Ed. M. Chib-
nall. Oxford, 1973. Vol. 4. P. 100-103.
ю «О secularis pom pa quain despicabilis
es, quia nimis uana et labilis esi Recte plu-
uialibus bullis eqanda diceris, quae in
momento ualde tuigida erigeris, subitoque
in nichilum redigeris. Ecce potentissimus
herns cui nuper plus quam centum milia
militum auide seruiebant, et quern multae
gentes cum tremore metuebant, nunc a suis
turpiter in domo non sua spoliatus est. Et
aprima usque ad terciam supra nudam
huinum derelictus est». — Ibid. P. 102. 195
ы «Verum fratres eius et cognati iam ab eo
recesserunt, et omnes ministri eius eum ut
barbarum nequiter deseruerunt. Vnde nec
unus de regiis satellitibus est inuentus, qui
curaret de exequiis corporis ipsius. Tunc
Herluinus quidam pagensis cques naturali
bonitate compunctus est, ct curarn exe-
quiaruum pro ainore Die et honore gentis
suae uiriliter amplexatus est. Pollinctores
itaque et uispilliones ac uehiculum mer-
cede de propriis sumptibus conduxit,
cadauer regis ad port urn Sequanae deuex-
it, impositumque naui usque Cadomum
per aquam et aridam perduxit». — Ibid.
P. 102-104.
^ И только К. Гинцбург поставил этот
эпизод в один ряд с иными случаями
сполиирования правителя — Ginzburg С.
Op. cit. Р. 619-620.
66 «Cognito autem obitu imperatoris
Heinrici... statim Papienses inconsulto ad
imbellem aulam ruentes... totumque
palatium usque ad imuin fundamenti lapi-
dem eruebant, ne quisquam regum ulterius
infra civitatem illam palatium ponere
decrevisset». — Die Werke Wipos / Hg. v.
Ограбление мертвых государей
как всеобщее увлечение
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Н. Bresslau. Hannover, Leipzig, 1915
(MGH, SsrGus, [611). P. 30.
67 «Si rex periit, regnum remansit, sicut
navis remanet, cuius gubernator cadit». —
Ibid.
•* «Rumor falsus subitodeobitu imperatoris
emergens homines pravos et pestilentes ad
predam et direptionem quaquaversum insti-
gavit, qui tamquam lupi rapaces in destituta
ovilia sevientes, his quos opprimere poter-
ant nichil reliqui fecerunt, donee, cqgnito
quod adhuc viveret imperator, a seviendi
licentia repressi sunt». — Chronica Regia
Coloniensis / ed. G. Waitz. Hannover, 1978
(MGH, SSrGus, 118|). S. 160.
К. Хаук даже придает выражению
хрониста licentia seviendi квазиправо-
вое значение. Интересна его попытка
увидеть связь между загадочным появ¬
лением на Мозеле «Дитриха Бернско¬
го» верхом на черном коне (в интерпре¬
тации Хаука — не призрака, а вполне
реального рыцаря, недовольного импс-
196 ратором и «в знак протеста» надевшего
маску легендарного героя, которому
суждено явиться для преодоления неуст-
ройств в империи), заговором против
Генриха VI и безумствами, вызванными
слухами о его смерти: Hauck К. Helden-
dichtung und Heldensage als Geschichts-
bewutttsein // Alteuropa und die moderne
Gesellschaft. Festschrift fur Otto Brun¬
ner. Gottingen, 1963. S. 118-169, особен¬
но S. 137-155.
70 Cm.: Chronicles of the Reigns of Stephen,
Henry II., and Richard I. / Ed. By R. Hew¬
lett. L, 1857. Vol. 3. (Rerum Britannica-
rum medii aevi Scriptores, 82). P. 3-4,
139-140. («Gesta Stephani regis Anglo-
rum» и Хроника Ричарда Хсксхэмскош).
71 «Eodein coronal ion is die... inceptum est
in ciuitate Londonie immolare ludeos
patri suo diabolo. Tantaque fuit huius
Celebris mora misterii ut uix altera die
compleri poluerit holocaustum. Emulate
sunt alie ciuitatcs region is et urbes fidem
Londoniensium et pari deuotione suos
sanguisugas cum sanguine transmiserunl
ad inferos. Aliquid sed inequaliter ea tem-
pestale contra perditos patratum est
ubique per regnum». — Cronicon Richardi
Divisensis De Tempore Regis Richardi
Primi. / Ed. J. T. Appleby. Lnd. etc., 1963.
P. 3-4. Сравни: Bertelli S. Op. cit. P. 40.
Однако, судя по сообщению Роджера
Вендоверского, погромы начались не на
основе некоего «коронационного» обы¬
чая, а вследствие случайности, давшей
сильный резонанс в настроенном про¬
тив евреев обществе. Ричард якобы
запретил «евреям и женщинам» прихо¬
дить на его коронацию «из-за некото¬
рых магических песнопений, которые
обычно бывают при короновании коро¬
лей» (propter inagicas incantantiones,
quae fieri solent in coronationibus regis).
Когда же евреи тайно явились, при¬
дворные начали их грабить, бить,
выталкивать из храма и гнать от его
дверей, в результате чего несколько че¬
ловек погибли, а другие еле спаслись
полуживыми. Когда же городская чернь
услыхала, что придворные избивают ев¬
реев, она поняла это, очевидно, па свой
лад — как сигнал к действиям — и рину¬
лась па еврейские кварталы. В Лондоне
начались страшные погромы, которые
быстро перекинулись и на другие горо¬
да. — см.: Roger de Wendover. The Flo¬
wers of History / Ed. H. G. Hewlett. L.,
1886. Vol. l.(Reruin Britannicarum medii
aevi Scriptores, 84). P. 166.
72 Bertelli 5. Op. cit. P. 52-53.
7:1 Ibid, со ссылкой па: Varchi B. Storia
fiorentina // Opere ora per la prima volta
raccolte. Trieste, 1858. T. I. P. 417-418:
„|Cosimo| fu salutato come principc da
infinita moltitudine di cittadini con gran-
dissima frequenza, ilia non con quell* alle-
grezza che mostravano i soldati, i quali
subitamentc per ordine segreto del signore
Alessandro, secondo che confessarono poi
essi medesimi, corsero alia casa del signor
Cosimo, e seguitandogli alcuni plebei,
i quali sccondo il consueto gridavano Palle
Palle, e Duca, Duca, la saccheggiarono,
insieme con con quclla di Lorenzo, tutta
quanta, portandosene inlino agli aguti,
senza che la inadrc e i parenti e gli amici
potossono пн colic luione, nn colic catlive,
ora pregando ed or minacciando, raffrenar-
gli in parte alcuna. Erano in queste due
antichissime e ricchissime case, oltra una
gran moltitudine di rarissimi libri in penna,
cosi greci come latini, e un numero grand is-
simo di statue antiche, parte di marmo e
parte di bronzo, tanti mobili e cosm preziosi,
che la valuta loro ascendava a un prezzo che
non si sarebbe cosm agevolmente potuto
stimare; e tutto le migliori cose, come si
vide allora e come s’ intese poi, furono por-
tate quali palesemente, e quali di nascoso,
in casa il signor Alessandro Vitelli». — Cp.:
Bertelli S. Op. cit. P. 52-53.
74 См. весь соответствующий отрывок,
причем внимания заслуживает и захват
Вителли на следующий день «гардеро¬
ба» убитого герцога: Segni В. Storie
Florentine. Augusta, 1723. Р. 216; Firenze,
1857. Р. 329: «Comparve quivi allora
subito Cosimo, e fu saluto da tutti i Qua-
rantotto, e da Alessandro Vitelli, che di gia
nella strada ormato con cinquecento fanti
faceva gridare Palle, Palle\ per onor del
quale nuovo Signore, e per vendetta del
morto Duca, e piu per soddisfare alia sua
infinita voglia dell’oro, fece mettere a sacco
la casa di Cosimo, dicendo, che egli aveva
acquistato un Palazzo, ed un imperio in
cambio d’una casa, e d’una privata posses-
sione, c quella altresi di Lorenzo, che gli e
contigua, e succesivamente la villa sua,
delle quali ritrasse masserizie di gran valu¬
ta, che ascesono alia somma di diecimila
scudi. Fece ancora stracciare uno spazio
della casa di Lorenzo dal tetto infino alia
strada con tanta apertura, con quanta
teneva la camera, nella quale era da lui
stato morto il Duca. L’altro giomo, che fu
il mercoledi, non contento il Vitello di aver
fatto i! nuovo Signore senza saputa d’al-
cuno, messe I’animo ad impadronirsi della
fortezza, pel cui mezzo stimo di poter trarre
grandissima preda della guardaroba del
Duco morto ridotta in quel luogo, la somma
de’ denari, e la signoria di quella fortezza,
acquisito atto a farlo ricchissimo, e di piu
potenza». — Cp.: Bertelli S. Op. cit. P. 54.
7:’Дальнейшее излагается в основном на
основании: Publicatio bonorum // Paulys
Realenzyklopadie der Classischen Alter-
tumwissenschaft. Stuttgart, 1959. Bd. 23.
Sp. 2484-2515.
76Тит Ливий пересказывает историю
о том, что отец высек Кассия и умерт¬
вил, «а имущество сына посвятил Цере¬
ре, на эти-де средства была сделана ста¬
туя с надписью «дар из Кассиева дома».
Самому Титу Ливию, впрочем, кажется
более правдоподобной другая версия:
«Народ приговорил его к смерти, а дом
его был по решению народа разрушен».
(Тит Ливий. История Рима от основа¬
ния города, II, 41, 11-12) (перевод
H. А. Поздняковой).
77 Об этом развитии см.: Salerno F. Dalla
«consecratio» alia «publicatio bonorum».
Forme giuridiche e uso politico dalle orig-
ini a Cesare. Napoli, 1990.
19 Аммиан Марцеллин. Римская исто¬
рия. СПб., 1996. С. 484 (30, 8, 9) (пере¬
вод Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни).
79 Davidsohn R. Geschichte von Florenz.
В., 1927. Bd. 4. Teil 3. S. 321, 323.
I, 0 Mosto A. da. I dogi di Venezia con parti-
colare riguardo alle loro tombe. Venezia,
1939. P. 74.
Hl Muir E. Civic Ritual in Renaissance
Venice. Princeton, 1981. P. 269, not. 56 со
ссылкой на Mosto A. da. 1 dogi di Venezia
nella vita publica e privata. Milano, 1960.
P. XXXVII.
Hi Ibid. P. 283, not. 97 со ссылкой на:
Mosto A. da. I dogi di Venezia nella vita ...
P. XXXVII.
10 Muir E. Op. cit. P. 282.
ы Подробнее см.: Бойцов M. А. Накану¬
не. Ахенские коронационные въезды
под разными углами зрения /'Одиссей.
Человек в истории. 1997. М., 1998. С. 176.
85 Снорри Стурлусон. Круг Земной. М.,
1980. С. 411 (перевод А. Я. Гуревича).
Snorri Sturluson. Heimskringla. Noregs
Konunga sogur / udgivet af F.Jonsson.
Kobenhavn, 1911. S. 457: «Haraldr Imfdi
brisvar komit i polutasvarf, inedan hann
var \ Miklagardi. Pat eru bar log, at hvert
sinn er Grikkja-konungr deyr, |ш skulu
Varingjar hafa polutasvarf; |кчг skulu pa
ganga urn allar polutir konungs, bar sem
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
fehirzlur bans era, ok skal hverr pa eignask
at fijalsu, er hondum komr а». (Написа¬
ние слегка упрощено — вслед за издани¬
ем: Snorri Sturluson. Heimskringla. Siрага
bindi / Ritstjym B. S. Kristjansdottir et
al. Reykjavik, 1991. S. 614.)
116 См., например: « Представление о та¬
ком своеобразном обычае могло сло¬
житься под влиянием частых дворцовых
переворотов в Византии, во время кото¬
рых военная дружина, конечно, захва¬
тывала свою долю». — Рыдзевская Е. А.
Древняя Русь и Скандинавия в IX-
XIV вв. (Материалы и исследования).
М., 1978. С. 157. Обзор некоторых пере¬
водов-интерпретаций этого места см.:
Stender-Petersen A. Le mot varegue Polu-
tasvarf //Idem. Varangica. Aarhus, 1953.
P. 151-164, здесь 160-161.
87 «Круг Земной» и другие саги даже не
упоминаются в очень широкой по охва¬
ту «стандартной» работе по византий¬
скому источниковедению: Кагауап-
198 nopulosj., Weiss G. Quellenkunde zur
Geschichtc von Byzanz (1324-1453).
Wiesbaden, 1982.
88 Поскольку это слово в том же самом
контексте встречается и в более ранней
версии саги о Харальде, дошедшей в сбор¬
нике «Гнилая кожа», то оно (вместе со
всей историей) не могло быть выдумано
Снорри, а присутствовало в той рукописи,
что послужила общим источником и для
«Гнилой кожи», и для «Круга Земного».
89 Stender-Petersen A. Op. cit. Р. 163 — во¬
преки мнению С. Блёндаля, видевшего
здесь славянское слово «съборъ» —
«сбор». Интересующее нас слово в целом
получало у него значение «палатный
сбор» или же «получать сбор» — Blondal
S. The Last Exploits of Harald Sigurdsson in
Greek Service. A Chapter from the History
of the Varangians /^Classica et Mediaevalia.
2. 1939. P. 1-26, здесь P. 9-10. См. также
Appendix к этой статье: Ibid. P. 165-167.
90 См. сходное объяснение с указанием
некоторой литературы и одной парал¬
лели в «Красивой коже»: Blondal S. Op.
cit. Р. 9. Тут же и о версии, что в основе
лежит русское слово «платье».
91 Stender-Petersen A. Op. cit. Le mot
varegue Polutasvarf/^Varangica. Aarhus,
1953. P. 151 — 164. В качестве примера
сходной славяно-скандинавской тавто¬
логии автор приводит слово «топор»:
tapar-yx.
92 ShepardJ. A Note on Harald Hardraada:
The Date of his Arrival at Byzantium //
Jahrbuch der osterreichischen Byzantini-
stik.Jg. 22. 1973. S. 145-150.
ua Васильевский В. Г. Варя го-русс кая
и варяго-английская дружина в Кон¬
стантинополе // Васильевский В. Г. Тру¬
ды. СПб., 1908. Т. 1. С. 263-266.
91 Этому не противо|)ечит утверждение,
повторяющееся во «многах песнях» нор¬
маннов (как пишет Снорри Стурлусон),
что Харальд ослепил византийского им¬
ператора. Просто действовать при этом
он должен был, «защищая» императрицу
Зою. Снорри явно допускает неточности,
на свой лад объясняя этот мотив в «пес¬
нях» и неловко соединяя несколько сю¬
жетов в один: Константин IX не мог стать
жертвой Харальда, поскольку вообще
никогда не терял зрения. Зато его пред¬
шественник — Михаил V, — пытавшийся
устранить Зою и стоявшую за ней могу¬
щественную партию, был действительно
свергнут в ходе широкош восстания и ос¬
леплен. О том, что, но крайней мере,
часть наемников, охранявших императо-
|xi (в рядах которых и должен был, оче¬
видно, служить Харальд), сочувствовала
свергнутой было императрице, прямо
пишет Михаил Псслл («Хронография»
5, 30). Он же как очевидец описывает
и ослепление Михаила V (5, 47- 50), не
называя, впрочем, имени того, кто его
осуществил. Роль палача вполне могла
достаться спафарокандидату (согласно
Кекавмеиу) Харальду. Этот же мнения
придерживается и С. Блсндаль: BlondalS.
Op. cit. P.21.
9Г’ Из относительно повой литературы
о Снорри Стурлусоне как авторе «Круга
Земного» и источниках его сведений
(а также о возражениях в литературе по¬
следних десятилетий против столь при¬
вычного нам взгляда М. Стеблина-Ка¬
менского на сагу) см.: Bagge 5. Society and
Politics in Snorri Sturluson’s Heimskringla.
Berkeley etc., 1991, а также Whaley D.
Heimskringla: an Introduction. Lnd., 1991.
96 Обзор этой тематики в «правдах* см.:
Nehlsen Н. Der Grabfrevel in den german-
ischen Rechtsaufeeichnungen — zugleich
cin Beitrag zur Diskussion urn Todesstrafe
und Fried losigkeit bei den Germanen //
Zum Grabfrevel in vor- und fruhge-
schichtlicher Zeit. Untersuchungen zu
Grabraub und «haugbrot* in Mittel- und
Nordeuropa / Hg. von H. Jankuhn et al.
Gottingen, 1978. (Abhandlungen der
Akademie der Wissenschaften in Gottin¬
gen. Philologisch-historische Klasse. 3.
Folge. Nr. 115). S. 107-168.
97 По А. Стендер-Петерсену (с. 160), ав¬
тор или редактор саги просто не понял
разъяснения его устных источников
о происхождении богатств Харальда:
тот собрал их потому, что трижды хо¬
дил в polutasvarf. Это незнакомое слово
редактор связал с дворцом в Констан¬
тинополе и сочинил свою легенду.
!W Гай Светоний Транквилл. Жизнь две¬
надцати цезарей. (Оттон, 10) (перевод
М. Л. Гаспарова).
99 Можно привести и немало средневе¬
ковых примеров того, как умирающий
государь раздает свое имущество (пред¬
восхищая сполиирование?). Именно
гак поступил, например, архиепископ
Кёльнский Хериберт в 1021 г. — Die
Regesten der Erzbischofe von Koln im
Mittelalter/ Bearb. v. F. W. Oediger. Bonn,
1954-1961. Bd. 1. N. 682, 1.
100 Дальнейший рассказ следует Ипать¬
евской летописи (Полное собрание
русских летописей). СПб., 1908. Т. 2.
Стб. 589- 593.
101 Их артель, впрочем, не покинет Вла¬
димирскую землю и продолжит свою
работу после погрома.
m Infessura S. Diario della citta di Roma /
Ed. O.Tommasini. Roma, 1890. P. 161.
,,M Подробнее см.: Бойцов M. А. Герцог,
его слуга и смерть // Человек в мире
чувств. Очерки по истории частной
жизни в Европе и некоторых странах
Азии до начала нового времени / Под
ред. Ю. Л. Бессмертного. М., 2000.
С. 303-338.
104 Он обратился со следующими слова¬
ми к другому придворному: «Lieber, lat
vns luogen, das als ding in die kamer kome
vnd nichtz verlom wird. Vnd schliest zuo,
vnd lat den schlussel nit von ew, oder gebt
in den raeten*. — Harms Hierszmanns,
TurhGters Herzog Albrechts VI. von
Osterreich, Bericht Gber Krankheit und
Tod seines Herren. 1463 und 1464 / Hg. v.
Th. G. von Karajan // Kleinere Quellen
zur Geschichte Osterreichs / Hg. v. Th. G.
von Karajan. Wien, 1859. S. 25-51, здесь
S. 44. Публикация T. Караяна была све¬
рена автором этих строк с оригиналом,
хранящимся в Haus,- Hof,- und Staat-
sarchiv в Вене (Das Habsburg-Loth-
ringische Familienarchiv. Familienakten
60, Konv. 1.)
lur> «Also nam ich den harnasch vnd wolt in
auch hinein getan haben, do sprach der
Fronhofer „Mein Hanns, trag in hinab
vnd hab dir ir. Du hast in wol verdient
vmb meinen herren salig*. Also wolt ich in
nit nehmen, vnd leit in auf das bett.
Damach hab ich nit gewest, wa er hin
komen ist*. — Ibid.
,06«Lieben Gesellen, was ewer sey das
tragt hinausz, dann man wirt zuschliessen.
Da nam ich ainen weissen vnngrischen fil-
czrock, ain clains zoblis heubli, ain seidi-
nen nachthawben vnd ain roten samatin
seckel... Die vier stuck huob ich den raeten
fur vnd sprach: „Den rock vnd die seidinen
hauben hat mier mein gnaediger herr
saliger geben. Wolt ir mier dann das ander
laussen, mugt ir wol tuon... Also han ich
die vier stuck offenlich hinweg get rage n,
die si mier erlaubten. Also belieb mier
mein bettgwand in der stuben vnd ward
darinn beschlossen*. — Ibid. S. 44-45.
107 «Vnd ich hab sein schlauffhauben sey-
dcr oft auch tragen, die er im todbett auf
hct. Die sell) haub was auch in die vnsu-
berkeit gcuallen, als er am letsten geun-
douwt hat*. — Ibid. S. 51.
Geiger P. Leichenfetisch // Handwor-
terbuch des deutschen Aberglaubens.
7t
7t
О
X
n
X
X
о
199
Ограбление мертвых государей
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Bd. 5. Berlin; Leipzig, 1932-1933.
Sp. 1063-1067.
109 Bertelli S. Op. cit. P. 56.
1,0 Davidsohn R. Op. cit. P. 373.
111 См.: Бойцов M. А. Накануне...
1,2 См.: Schultze A. Das Testament Karls
des GroBen // Aus Sozial- und Wirt-
schaftsgeschichte. Gedachtnisschrift fGr
Georg von Below. Stuttgart, 1928. S. 46-81.
m В этом вряд ли стоит усматривать ка¬
кую-то особую симпатию Карла к Нар-
бон ну. Список одариваемых архиепис-
конств показывает, что «главными» для
него были Рим и Равенна. Дело, видимо,
в том, что Карл собирался тратить
«свою» треть, и потому Нарбонну в кон¬
це концов должна была достаться не одна
двенадцатая от сокровищ Карла, а доля,
сходная с теми, что получили и другие
митрополии, или даже еще меньшая.
|М См., например: Astronomus. Vita Hlu-
dovici imperatoris // Theganus. Gesta
Hludovici imperatoris, Astronomus. Vita
200 Hludovici imperatoris / ed. E. Trcmp.
Hannover, 1975 (MGH, SsrGus, |64|).
S. 350 (22, 12-14).
I,s «...quarta simili mod о nomine
cleimosinae in servorum et ancillarum
usibus palatii famulantium sustentan-
tionein distributa veniret. Ad hanc terti-
am totius summae portionem, quae
similiter ut ceterae ex auro et argento
constat, adiungi voluit omnia ex acre et
ferro aliisque metallis vasa atque utensil-
ia cum armis et vestibus alioque aut pre-
tioso aut vili ad varios usus facto suppcl-
lectili, ut sunt cortinas, stragula, tapetia,
filtra, coria, sagmata, et quidquid in cam¬
era atque vestiario eius eo die fuisset
inventum, ut ex hoc maiores illius partis
divisiones fierent et erogatio eleimosinae
ad plures pervenire potuisset». —
Einhardi Vita Caroli Magni / Hg. von
O. Holder-Egger. Hannover, 1911 (MGH,
SsrGus, |25|). P. 39-40.
,,сТак же понимает eo die и А. Шульце:
Schultze A. Op. cit. S. 49.
1,7 «...studiosis sepulture gratias aegit
paternae...» — Astronomus. Op. cit. S. 350
(22,9-10).
iiN Последний по времени их обзор см.:
Kemer М. Karl dcr Grotte: Entschleie-
rung eines Mythos. Koln etc., 2000.
S. 251-255.
119 Одна из самых свежих заключается
в том, что погребальная камера находи¬
лась на галерее внутри возвышения, где
стоял трон. Изначально к его подножию
вели якобы не 6, а 12 ступеней, так что
места для «склепа» было достаточно.
Трон, который можно видеть на этом
месте сейчас — на самом деле «погре¬
бальный», — на нем-то и сидел мертвый
император, спрятанный в подножии
своего же «правительственного» трона
из дерева, который не сохранился. —
Hausmann A. «...Inque pares numeros
omnia conveniunt...». Dcr Bauplan dcr
Aachener Palastkapellc // Karl dcr GroBc
und scin Nachwirken: 1200 Jahre Kultur
und Wissenschaft in Europa. / Hg. von
P. Butzer et al. Tumhout, 1997. Bd. 1.
S. 321-366, о погребении см.: S. 340-
341,362-364.
120 Giesey R. E. The Royal Funeral Cere¬
mony in Renaissance France. Geneve,
1960; Kantorowicz E. //. The King’s Two
Bodies. Princeton, 1957. Гл. 7, разд. 3.
121 О нем см.: Weinrich L. Wala, Graf,
Monch und Rebell. Die Biographie eines
Karolingers. Lubek; Hamburg, 1963 (Hi-
storische Studien, 386)
122 Astronomus. Op. cit. S. 346 (21,14-20).
m «Scdit in supradicto palatio et inprimis
cum maxima festinatione iussit ostendere
sibi omnes thesaurus patris, in auro, in
argento, in gemmis preciosissimis et in
omni supellectili. — Theganus. Gesta
Hludowici Imperatoris //Theganus. Gesta
Hludovici imperatoris, Astronomus. Vita
Hludovici imperatoris. P. 188—190.
124 Поскольку в некоторых источниках
звучат нотки сомнения относительно
того, действительно ли Людовик во
всем последовал воле своего отца,
А. Шульце проанализировал его распо¬
ряжения с историко-правовой точки
зрения и подтвердил верность молодого
императора пожеланиям Карла Вели¬
кого. — Schulze A. Op. cit. S. 79.
125 «Dedit sororibus suis partem earum lega-
Icm, et quicquid remanserat, dedit pro ani-
ma paths: Maximam partem thesauri misit
Romanu. et quicquid super hoc remanserat.
saccrdotibus et pauperibus, advenis, viduis,
orfanis omnia distribuit, nihil sibi rescrvans
praeter mensam unam argentcam...» —
Tegamts. Op. cit. P. 188—190.
Статья подготовлена при поддержке Фонда им. Александра
Гумбольдта.
Ограбление мертвых государей
Л. А. Пименова
О ТОМ, КАК ПОССОРИЛИСЬ ЕГО СВЕТЛОСТЬ
ГЕРЦОГ Д’ЭГЮИЙОН С МЕССИРОМ ЛАШАЛОТЕ
Завязка этого казуса в изложении современников и многих исто¬
риков своей анекдотичностью напоминает ссору Ивана Ивановича
с Иваном Никифоровичем из-за гусака. Он, однако, не канул в Лету
и оставил следы во множестве судебных, административных, дипло¬
матических, публицистических, мемуарных, эпистолярных и иных
документов XVIII в. Это и неудивительно. Ведь его герои были
людьми не маленькими. С одной стороны — Эмманюэль Арман де
Виньеро Дюплесси де Ришелье герцог д’Эгюийон (1720-1788),
в 1753-1768 гг. — главнокомандующий (commandant en chef) в про¬
винции Бретань, в 1771-1774 гг. — один из влиятельнейших людей
в стране, занимавший сначала пост государственного секретаря (ми¬
нистра) иностранных дел, а впоследствии еще и военного министра.
С другой стороны — генеральный прокурор парламента (суда) про¬
винции Бретань Луи Рене де Карадек де Лашалоте (1701-1785),
в свое время популярный публицист и лидер оппозиции. Конфликт
между такими людьми нс остался их частным делом и быстро перерос
в политическое событие сначала провинциального, а затем и нацио¬
нального масштаба и основательно потряс величественное здание
французской монархии. «Дело д’Эпоийона — Лашалоте» произвело
столь сильное впечатление на общественное мнение и так резко его
поляризовало, что, по словам историка, «его резонанс можно бы срав¬
нить, mutatis mutandis, с резонансом «дела Дрейфуса» в начале XX в.»1.
* * *
Назначенный 20 апреля 1753 г. главнокомандующим в Бретани
герцог д’Эпоийон принадлежал к влиятельному аристократическому
клану. Правнучатый племянник великого кардинала Ришелье, пле¬
мянник маршала Франции Л. Ф. А. де Ришелье, женатый на Луизе
Фелисите де Бреан де Плело, племяннице министра королевского
двора Луи Фелипо, графа де Сен-Флорантена, быстро делал блестя¬
щую военную карьеру. Но все же его появление в Бретани в качестве
главнокомандующего выглядело весьма неожиданным, так как он
был еще слишком молод (ему исполнилось 33 года), чтобы занять
столь ответственный пост, на котором ему предстояло не только ко¬
мандовать вооруженными силами, но и управлять многими граждан- 203
скими делами местной администрации. Главнокомандующий, наряду
с интендантом, считался представителем короля в провинции. По
всем вопросам, касающимся управления провинцией, он сносился
напрямую с соответствующим министром2. Сложность его положе¬
ния в Бретани состояла в том, что эта самобытная провинция в зна¬
чительной мере сохранила самоуправление и привилегии, прежде
всего в области налогообложения. Бретань и по сей день отличается
культурным и языковым своеобразием, и там существует автоно¬
мистское движение. При старом порядке на страже бретонских воль¬
ностей стояли провинциальные штаты (собрание представителей ду¬
ховенства, дворянства и третьего сословия провинции) и парламент
Бретани, заседавший в г. Ренне. Для сбора налогов на территории
провинции требовалось согласие провинциальных штатов, а коро¬
левские эдикты обретали там законную силу после регистрации их
в местном парламенте. В XVIII в. Реннский парламент, в котором,
как и во всех других парламентах Франции, судьи являлись собст¬
венниками своих должностей, неизменно был активным участником
политических конфликтов с королевской властью. Попытки цент-
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эпоийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
ральной администрации урезать налоговые привилегии Бретани не¬
изменно вызывали сопротивление местных органов власти.
Молодой главнокомандующий был человеком честолюбивым
и целеустремленным. Современники по-разному оценивали его спо¬
собности: одни считали его талантливым администратором, другие —
малосведущим в государственных делах ничтожным интриганом3.
Оценки историков также резко расходятся. Одни авторы осуждали
деятельность д’Эгюийона в Бретани за произвол, беззакония и неже¬
лание считаться с провинциальными вольностями и превозносили
Реннский парламент, стойко защищавший интересы своей провин¬
ции4. Другие, напротив, утверждали, что главнокомандующий про¬
водил в Бретани политику, отвечавшую общенациональным
интересам, и обвиняли магистратов парламента в том, что под пред¬
логом защиты жителей провинции они пеклись лишь о собствен¬
ных привилегиях5. Третьи же заявляли об «объективной позиции»,
т. е. считали своим долгом отметить достоинства и недостатки у той
204 и другой стороны. Возникновение противоречий между ними объяс¬
нялось, в частности, приверженностью разным концепциям монар¬
хии: судебной, с опорой на парламенты у магистратов, и админист¬
ративной монархии у д’Эгюийона6. Справедливости ради следует
сказать, что многие уничижительные оценки его деятельности,
впоследствии перекочевавшие в труды историков, принадлежали
австрийскому послу Ф. Мерси-Аржанто, чья неприязнь к д’Эгюий-
ону — противнику франко-австрийского союза — очевидна7.
Оказавшись в Бретани, д’Эгюийон в целом трезво оценивал об¬
становку, в которой ему предстояло действовать, и отдавал себе
отчет в необходимости искать компромисс между общегосударст¬
венными и местными, провинциальными интересами. Он призна¬
вал, что Бретань «невозможно полностью уподобить другим про¬
винциям и не потворствовать ее предрассудкам относительно своих
привилегий, прав и вольностей... Бретань... заслуживает... чтобы ми¬
нистерство соблаговолило иметь снисхождение к ее предрассудкам
и особое внимание к ее обычаям и привилегиям»8. Однако ему и бре¬
тонской политической элите, заседавшей в провинциальных штатах
и парламенте, местные интересы виделись по-разному; то, что ему
казалось «предрассудками», в ее глазах представало «законными
правами». На этой почве постепенно выросло взаимное недовольст¬
во, а затем и открытое противостояние.
Поначалу его встретили хорошо: молодой, небольшого роста, но
изящный и приятной наружности герцог умел нравиться и пользо¬
вался успехом у женщин. На новом месте ему помогали родствен¬
ные связи со многими бретонскими семьями дворянства шпаги
и мантии, которые он имел по линии жены. К своим обязанностям
он отнесся исключительно добросовестно. Далеко не каждый на
этом посту проявлял такую активность и трудолюбие. В отличие от
многих других главнокомандующих, живших больше в Версале
и Париже, чем в своей провинции, д’Эгюийон постоянно находился
в Бретани. Он много ездил по провинции, ежедневно посылая инст¬
рукции интенданту; его деловая корреспонденция насчитывает сот¬
ни подробных и толковых писем9.
Во время поездок по городам и портам Бретани герцог сразу об¬
ратил внимание на плохое состояние дорог, препятствовавшее раз- 205
витию торговли и укреплению обороны этой прибрежной, погра¬
ничной провинции. Исправить положение оказалось непросто, так
как состояние дорог входило в компетенцию провинциальных шта¬
тов: они выделяли на это деньги, назначали комиссию, которая
следила за их расходованием, определяли размеры дорожной по¬
винности. Энергичный главнокомандующий попытался взять руко¬
водство дорожными работами в свои руки, сам определял место,
размеры и способы строительства дорог и лично наблюдал за ходом
работ. В результате между ним и провинциальными штатами воз¬
ник спор по поводу разграничения полномочий, который удалось
уладить путем взаимных уступок10. Главнокомандующий дотошно
вникал и в другие провинциальные дела: занимался благоустройст¬
вом городов, организацией общественных работ, строительством
каналов и портов. Все это требовало немалых средств и вызывало
разногласия между д’Эгюийоном и комиссией провинциальных
штатов, ведавшей расходованием денег на местные нужды.
Д’Эгюийон по мере сил старался избегать столкновений с бретон¬
скими органами власти — провинциальными штатами и парламентом,
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эгюийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
играя на противоречиях между ними. Весной 1759 г. он писал гене¬
ральному контролеру финансов: «Во все времена существовала непри¬
миримая зависть между парламентом и штатами... Парламентские су¬
дьи, привыкшие, что дворяне, низшие судьи и мэры обращаются к ним
с просьбами, а значит, боятся их и уважают, болезненно переживали
необходимость унижаться перед этими людьми, чтобы получить сни¬
жение налогов, а те не упускали случая воздать им сторицей за все гру¬
бости, которые приходилось сносить во время судебных тяжб. Такое
отсутствие согласия между двумя корпорациями зачастую могло со¬
служить добрую службу королю». Но в последнее время, с прискорби¬
ем отмечал д’Эпоийон, неповиновение со стороны тех и других стало
нарастать, во многом из-за того что парламенты в разных провинциях
Франции начали действовать согласованно. Провинциальные штаты
теперь «возомнили, что могут найти в лице парламента сильную под¬
держку, потому что он связан со всеми другими парламентами коро¬
левства, и необычайно с ним сблизились»11. Д’Эпоийон тем не менее
206 считал, что проводить политику в интересах короля в Бретани можно,
опираясь только на провинциальные штаты, но никак не на парламент.
От штатов можно надеяться различными способами получить согла¬
сие на взимание налогов, тогда как парламенты осмелели и будут по¬
стоянно находиться в непримиримой оппозиции. Как писал д’Эгюий-
он одному из служащих финансового ведомства, «конечно, штаты
крайне безрассудны и неуправляемы, но все же с ними можно спра¬
виться благодаря терпению и ловкости; я не знаю никаких способов
уговорить или обуздать парламент Бретани, хотя там у меня больше
друзей и верных людей, чем в собрании штатов, но чтобы их уговорить,
потребовалось бы уничтожить все имеющиеся у них предрассудки, в то
время как я уговариваю штаты при помощи их предрассудков»12.
Д’Эпоийон пытался — и на первых порах ему это удавалось — играть
в Бретани роль арбитра между интендантом, требовавшим энергичных
мер и авторитарных действий, и провинциальными штатами.
Вскоре после того, как д’Эгюийон прибыл в Бретань, финансовые
трудности, типичные для французской монархии XVIII в., возросли
в связи с Семилетней войной (1756-1763). Правительство было вы¬
нуждено увеличивать налоги, что, естественно, вызывало недоволь-
ство провинциальных штатов. По словам д’Эгюийона, «в 1754,1756,
1758 гг. от ассамблеи к ассамблее (провинциальные штаты собира¬
лись каждые два года. — Л. П.) их дерзость, независимый дух и не¬
пристойная смелость все нарастали, поощряемые безнаказаннос¬
тью, и к ассамблее 1760 г. достигли крайней точки». Для покрытия
военных расходов были введены новые чрезвычайные налоги, с не¬
малыми трудностями получившие одобрение провинциальных
штатов. Правительство обещало отменить их после заключения ми¬
ра, а между тем казна была пуста. В апреле 1763 г. появились коро¬
левские эдикты, предписывавшие снова увеличить налоги и соста¬
вить земельный кадастр — точную перепись всех без исключения
земельных владений в королевстве для обеспечения полного сбора
налогов. Эти меры вызвали волнения во многих провинциях. По
всей стране оживилась парламентская оппозиция. Ей противостоя¬
ли главнокомандующие, насильно (с применением военной силы)
заставлявшие парламенты регистрировать королевские эдикты. Од¬
нако парламенты продолжали протестовать, и в конце концов перед 207
лицом их дружной оппозиции король отступил. К концу 1763 г. он
отправил в отставку наиболее ненавистных парламентам минист¬
ров и отозвал апрельские эдикты. Декларацией 21 ноября 1763 г.
король отменил часть нововведенных налогов, вынес вопрос о зе¬
мельном кадастре на рассмотрение парламентов и предложил им
изложить свои мнения относительно способов улучшения состоя¬
ния финансов и взимания налогов. Реннский парламент отчасти
стоял в стороне от общего брожения, так как королевские эдикты
о налогах рассматривал не он, а провинциальные штаты Бретани.
Но его отношения с главнокомандующим становились все более на¬
пряженными. Разногласия между сторонами то и дело вспыхивали
но самым разным вопросам: из-за отношения к деятельности ордена
иезуитов; из-за королевского приказа от 12 октября 1762 г., соглас¬
но которому на заседаниях провинциальных штатов налоги должны
были впредь приниматься большинством в два голоса против одно¬
го (до этого для утверждения налогов требовалось единогласное
одобрение трех сословий). Парламент начал обвинять д’Эгюийона
в произволе и нарушении конституционных обычаев провинции.
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эпоийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
208
По словам мемуариста, повторявшего расхожие мнения о д’Эпоий-
оне, «он вскоре обнаружил непримиримый, властолюбивый, злоб¬
ный и особенно мстительный характер»14.
Олицетворением оппозиции д’Эпоийону в Бретани стал генераль¬
ный прокурор Реннского парламента Луи Рене де Карадек де Лашало-
те. Этот человек, принадлежавший к старой бретонской парламент¬
ской семье, был довольно известен и заслужил у части современников
репутацию борца против тирании и произвола. Он прославился как
автор экономического трактата, в котором отстаивал идеи физио¬
кратов о необходимости ввести свободную торговлю зерном, и осо¬
бенно как активный участник развернувшейся во Франции в нача¬
ле 1760-х годов дискуссии вокруг деятельности ордена иезуитов.
В этой дискуссии д’Эпоийон и Лашалоте волей судьбы оказались
по разные стороны баррикад. Лашалоте происходил из семьи, извест¬
ной своей приверженностью янсенизму, и поначалу поддерживал се¬
мейную традицию, но со временем заразился вольнодумством века
Генеральный прокурор короля
при бретонском парламенте
Л. Рене де Карадек де Лашалоте
Просвещения15. Реннский пар¬
ламент уполномочил его пред¬
ставить доклады о моральной
доктрине Общества Иисуса
и обучении в иезуитских колле¬
жах. Лашалоте охотно отклик¬
нулся, обличил учение иезуитов
как вредоносное и опасное для
государства, а устав и привиле¬
гии ордена как противоречащие
французским законам и вольнос¬
тям галликанской церкви и пред¬
ложил парламенту принять по¬
становление о его роспуске.
Представленные в декабри? 1761
и в мае 1762 г. доклады Лашало¬
те получили широкую огласку.
Они заслужили благожелатель¬
ный отзыв Вольтера, назвавшего
один из этих докладов «единственным философским сочинением,
когда-либо произведенным на свет судейским сословием»16. Реннский
парламент одобрил доклады генерального прокурора, приняв все его
выводы, и 27 мая 1762 г., через неделю после второго доклада, вслед за
Парижским парламентом постановил распустить Общество Иисуса.
27 ноября 1762 г. последовало еще одно постановление Реннского
парламента, запрещавшее деятельность ордена иезуитов17. Окрылен¬
ный Лашалоте сочинил и опубликовал в марте 1763 г. «Очерк нацио¬
нального воспитания, или План образования для молодежи», в кото¬
ром критиковал образование в иезуитских коллежах и предлагал
изучать в первую очередь не древние языки, а историю отечества, гео¬
графию, естественную историю, физику и математику. Сочинение Ла¬
шалоте, в котором он одним из первых употребил и ввел в обиход тер¬
мин «национальное воспитание», пользовалось успехом и было
переведено, в частности, на русский и немецкий языки18.
Д’Эпоийон обратил внимание на развернутую Реннским парла¬
ментом анти иезуитскую кампанию, тон в которой задавал Лашало- 209
те. По мнению главнокомандующего, деятельность генерального
прокурора провоцировала в Бретани неповиновение королевской
власти. Осенью 1762 г. в письме генеральному контролеру финан¬
сов он обвинял Лашалоте «в неподобающем и странном поведе¬
нии»19. Недовольство главнокомандующего вызывало и то, что пар¬
ламент упорно отказывался зарегистрировать королевскую
декларацию от 21 ноября 1763 г., заявляя, что Бретань и так уже
чрезмерно обременена налогами.
Начало открытого противостояния главнокомандующего и гене¬
рального прокурора относится ко времени работы провинциальных
штатов 1762 г. Лашалоте опасался, что они могут не поддержать ре¬
шения парламента и высказаться за сохранение иезуитских колле¬
жей, а это явилось бы политическим и моральным поражением лич¬
но для него и всего Реннского парламента. Основания для таких
соображений были, так как мнения депутатов провинциальных
штатов разделились. Лашалоте подозревал д’Эгюийона в тайных
попытках склонить депутатов в пользу иезуитов и решил поделиться
своими опасениями с всесильным в ту пору министром герцогом
11 Кл.пс 2002
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эпоийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Этьеном Франсуа де Шуазелем. Впоследствии Лашалоте заявлял:
«Он [д’Эгюийон] сначала казался вполне нейтральным, но к концу
заседаний штатов открыто поддерживал все происки этой партии
(иезуитов. — Л. Я.)»20. В одном из сочинений в свою защиту Лаша¬
лоте писал о том, что д’Эгюийон поддерживал иезуитов «сначала
исподтишка, а затем совершенно открыто... Я боялся последствий
этого раскола (между депутатами провинциальных штатов. — Л. Я.),
так как стало совершенно очевидно, что г-н д’Эгюийон поддержива¬
ет партию, способную усилить распри; я говорил с ним об этом три
или четыре раза, и в конце концов известил о положении дел г-на
герцога де Шуазеля... он ответил, что мои опасения вполне обосно¬
ванны и что он полностью со мной согласен*21.
Вряд ли д’Эгюийон мог простить ему этот донос. В первой поло¬
вине 1760-х годов Шуазель занимал посты военного и морского ми¬
нистра и, таким образом, являлся непосредственным начальником
бретонского главнокомандующего. За внешне благожелательными
210 отношениями Шуазеля и д’Эгюийона скрывалось непримиримое
соперничество. Д’Эгюийон, как и дядя его супруги граф де Сен-
Флорантен, принадлежал к придворно-министерской фракции,
враждебной Шуазелю. Последний был рад любыми способами оста¬
новить возвышение того, в ком видел возможного конкурента. Не¬
удивительно, что известный своими связями с парламентскими
кругами Шуазель поначалу поддержал Лашалоте, о далеко идущих
планах которого он пока не догадывался.
Среди основных мотивов обозначившегося конфликта современ¬
ники выделяли идейные разногласия между другом энциклопедис¬
тов и физиократов Лашалоте и сторонником «иезуитской партии*
д’Эгюийоном22. Парижский парламент в своих ремонстрациях
1760-х годов приписывал «бретонское дело* махинациям иезуитов23.
Но был ли д’Эгюийон сторонником иезуитов? Такую репутацию уси¬
ленно создавали его противники, но каких-либо доказательств ни
у кого из них мы не находим. Историки, специально интересовавши¬
еся религиозными воззрениями д’Эгюийона, склонялись к тому, что
он был равнодушен к идейным спорам как таковым и оказался вовле¬
ченным в них лишь логикой политического конфликта21.
Не прослеживается никаких связей д’Эгюийона с орденом иезуи¬
тов. В недрах Реннского парламента появился на свет «Список частых
секретных собраний иезуитов в Ренне и их участников». По заявле¬
нию составителей списка, он неопровержимо доказывает существова¬
ние некоего иезуитского заговора, направленного против магистратов
Реннского парламента, в первую очередь против Лашалоте: сторонни¬
ки иезуитов на своих тайных сборищах «готовили секретные сведения
против арестованных магистратов (документ был составлен после
ареста Лашалоте, о котором речь пойдет ниже. — Л. Я.) и особенно
против господ генеральных прокуроров, сочиняли и составляли так
называемые статьи обвинений в злоупотреблении властью и т. д.»25.
За таким многообещающим предисловием следует перечень мест, где
собирались сторонники иезуитов, и имен участников их собраний.
В списке нет имен ни герцога д’Эгюийона, ни кого-либо из его близ¬
ких. Очевидно, составителям было необходимо бросить хоть какую-
нибудь «иезуитскую тень» на главнокомандующего, и поэтому в са¬
мом конце списка появились некие «жены служащих и секретарей
герцога д’Эгюийона»26. О ком конкретно идет речь, не уточняется, хо¬
тя все остальные лица в пятистраничном списке названы поименно.
Впоследствии, в 1770-е годы, став министром, д’Эпоийон не пред¬
принял никаких шагов в поддержку иезуитов и, напротив, твердо сто¬
ял за исполнение королевского эдикта 1764 г. об их изгнании. Заня¬
тая им позиция засвидетельствована, в частности, в письмах
Д’Аламбера к Вольтеру: «Хотя государи и папа и разогнали этот
сброд (речь идет об ордене иезуитов. — Л. Я.), но он пытается вновь
объединиться и не оставляет надежды в этом преуспеть. Существует
план восстановить их во Франции под другим именем... С этой целью
де Брои сейчас изо всех сил плетут интриги; но я надеюсь, что на их
пути в единодушном порыве встанут герцог д’Эпоийон и все честные
люди королевства... Они хотят лишь приоткрыть маленькую дверцу,
которая вскоре превратится в широкие ворота... Эти грубияны созда¬
дут в государстве еще большую смуту, чем раньше... королю они ни¬
когда не простят, что он согласился их уничтожить, а самым предан¬
ным королю министрам, таким, как герцог д’Эгюийон, придется
раскаяться в том, что, находясь у власти, они уничтожили Орден»27.
ta
о;
8
S
Sc
О
2
8
о
S
о
2
03
Е
211
и*
О том, как поссорились его светлость герцог
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Такая позиция д’Эпоийона по отношению к иезуитам неудивитель¬
на, так как его блестящая карьера в то время зависела от покровитель¬
ства фаворитки Людовика XV мадам Дюбарри, к которой проиезуит-
ская «партия святош» относилась с непримиримой враждебностью.
По-видимому, иезуиты сами по себе были ему глубоко безразлич¬
ны. При всех обстоятельствах и на всех занимаемых постах герцог
д’Эгюийон старался делать то, что способствовало укреплению коро¬
левской власти и поддержанию порядка в государстве, не забывая
при этом о своих личных интересах. Оказавшись у власти, он ничего
не предпринял, чтобы вернуть иезуитов, так как подобный шаг мог
поднять в королевстве новую смуту, тем более что в своей карьере он
уже сделал ставку на Дюбарри. Прежде, в период бретонских собы¬
тий 1760-х годов, он сблизился с проиезуитскими «святошами» не
столько по идейно-религиозным соображениям, сколько из враждеб¬
ности к общему противнику — парламентам, политические претен¬
зии которых возросли в результате победы над иезуитами. Натяну-
212 тые отношения с Реннским парламентом побуждали сто агитировать
в пользу ордена среди депутатов провинциальных штатов.
Сами по себе идейные разногласия между д’Эгюийоном и Лаша-
лоте были вторичными и конъюнктурными. Им принадлежала важ¬
ная роль в пространстве дискурса, но не реальной политики, где
д’Эгюийон в разные годы свободно занимал позицию то за, то про¬
тив иезуитов. Тем не менее в идейных баталиях «века Просвеще¬
ния» д’Эгюийон и Лашалоте выглядели противниками. Оживлен¬
ные публичные дискуссии между защитниками устоев абсолютной
монархии, парламентскими идеологами и «фнлософами»-вольно-
думцами, на фоне которых развивалось противоборство д’Эгюийо-
на и Лашалоте, наполняли его идеологическим содержанием.
Конфликт в Бретани между представлявшим королевскую
власть главнокомандующим и лидером парламентской оппозиции
обострялся их личной неприязнью друг к другу. По всей очевидно¬
сти, она исходила в первую очередь от герцога. Лашалоте поначалу
доверял д’Эгюийону и рассчитывал на его поддержку, посвящая
в свои разногласия с другими магистратами парламента. Он посы¬
лал герцогу экземпляры своих антииезуитских докладов. Во всех
сохранившихся письмах вплоть до начала 1760-х годов включи¬
тельно Лашалоте отзывался о д’Эгюийоне с большим почтением28.
Главнокомандующий же еще в 1759 г. дал крайне нелестную и весь¬
ма предвзятую оценку генеральному прокурору: «Кажется, я не раз
уже говорил вам, что г-н де Лашалоте — самый глупый и дурной че¬
ловек из всех, кого я знаю; он не имеет ни малейшего веса ни у себя
в парламенте, ни в провинции, но хочет выглядеть влиятельной
персоной и для этого бросается очертя голову в круговерть всевоз¬
можных интриг, собирает у себя всех фрондеров и держит самые
абсурдные и неблаговидные речи. Но он смел лишь на словах, и его
легко смутить и привести в замешательство, как никого другого»29.
В XVIII в. широкую известность получил анекдот, объяснявший
эту неприязнь и вообще происхождение конфликта в Бретани. Опи¬
санный в нем эпизод относится к периоду Семилетней войны. 11 сен¬
тября 1758 г. англичане попытались высадить десант на побережье
Бретани в бухте Сен-Каст возле Сен-Мало. Французский главноко¬
мандующий в провинции герцог д’Эгюийон, как говорили злые язы- 213
ки, не проявил никаких полководческих талантов и попросту стру¬
сил. Вместо того чтобы командовать войсками, он якобы издалека
наблюдал за сражением, прячась на мельнице и не теряя времени да¬
ром с прекрасной мельничихой. Между тем один из его офицеров
смело атаковал и отбросил вражеский десант. Эта вымышленная ис¬
тория о трусости д’Эпоийона дала повод для остроты, приписанной
Лашалоте. У нее как у типичного образца устного творчества есть не¬
сколько версий. По одной из них, когда кто-то в присутствии Лаша¬
лоте заметил, что в сражении при Сен-Касте д’Эгюийон покрыл себя
славой, тот парировал: «Да, сла¬
вой и мукой» (или: «Да, наши
солдаты покрыли себя славой,
а маленький герцог — мукой!»).
По другой версии, Лашалоте на¬
писал в письме, содержание ко¬
торого стало известно д’Эпоийо-
ну: «Наш командующий видел
сражение с мельницы, где был Битва при Сен-Касте 1758 г.
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эгюийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
осыпан мукой вместо лавров»30. Неосторожно брошенная фраза по¬
ложила будто бы начало многолетней вражде.
В мемуарах современников подчас все «бретонское дело» вырас¬
тает из одной остроты Лашалоте. Д’Эгюийон, которому не премину¬
ли ее сообщить, возмутился и если раньше покровительствовал
Лашалоте, то теперь стал его заклятым врагом. Оскорбленный гер¬
цог «поклялся погубить Лашалоте и с этого момента был озабочен
лишь тем, чтобы найти подходящий случай»31. Такой случай пред¬
ставился, когда Реннский парламент начал противодействовать ис¬
полнению королевских указов. Выдвигая против Лашалоте обвине¬
ния в тяжких проступках и подстрекательстве к неповиновению
королю, д’Эгюийон якобы в первую очередь сводил личные счеты.
Примечательно, что ни один из самих протагонистов драмы — ни
д’Эгюийон, ни Лашалоте, — насколько можно судить по известным
нам документам, не упоминал анекдота «про муку». Он, несомнен¬
но, представляет собой чистый вымысел, за исключением одной де-
214 тали: в ходе сражения при Сен-Касте наблюдательные пункты гер¬
цога д’Эгюийона действительно располагались на двух мельницах.
После одержанной победы главнокомандующего с триумфом встре¬
тили в Сен-Мало, а затем в Ренне. Тогда никто не подвергал сомне¬
нию личное мужество, проявленное им во время сражения. Первые
упоминания о его недостойном поведении и об остроте Лашалоте
в памфлетах и записках относятся к середине 1760-х годов, т. е. к то¬
му времени, когда началась открытая борьба д’Эгюийона с Ренн¬
ским парламентом, и дискредитация противника в общественном
мнении стала одним из важных средств в этой борьбе32.
«Истории с мукой» не было, но неприязнь д’Эгюийона к Лашалоте
почему-то все же возникла. Она могла появиться хотя бы вследствие
того, что последний отличался крайней несдержанностью и вел себя,
сточки зрения придворного аристократа, совершенно неприлично.
В 1752 и 1755 гг., т.е. накануне и вскоре после приезда д’Эгюийона в
Бретань, генеральный прокурор имел две скандальные судебные тяж¬
бы с младшим братом из-за раздела наследства. В ходе процесса бра¬
тья обвиняли друг друга во всех смертных грехах и не скупились на
оскорбления. По словам очевидца, они ругались, «как грузчики»13.
Причем закон явно был на стороне младшего брата, о чем юрист Ла-
шалоте, конечно же, не мог не знать, но тем не менее изо всех сил пы¬
тался заполучить лишнюю долю наследства, на которую не имел ни¬
каких прав. Кое-кто из современников отзывался о нем как о
«человеке с некрасивой и отталкивающей внешностью и с самой пош¬
лой манерой говорить». По словам недоброжелателей, «он напивался
допьяна почти ежедневно и под воздействием винных паров в сочета¬
нии со своим природным легкомыслием держал самые неосторожные
речи. Его многословные и заурядные высказывания породили сомне¬
ния в том, что он сам написал свои сочинения, и их приписывали
Д’Аламберу»34. Поведение грубого провинциального мужлана не мог¬
ло не покоробить изысканного вкуса герцога д’Эгюийона. Разделяв¬
ший двух наших героев культурный барьер был достаточно велик.
Между тем в зените славы бретонский прокурор приехал в Па¬
риж (он находился там с ноября 1763 по май 1764 г.), где был благо¬
склонно принят литераторами, энциклопедистами и физиократами.
Он заручился поддержкой влиятельных лиц при дворе. Художники 215
наперебой предлагали написать его портрет. Надменного и властно¬
го герцога д’Эгюийона беспокоила растущая популярность Лашало-
те в провинции и в парижских салонах, тем более что как раз в это
время престиж самого главнокомандующего упал вследствие ряда
неудачных операций против англичан в ходе Семилетней войны35.
Окрыленный успехом, Лашалоте ничего не боялся, «презрительно
отзывался о министрах, давая им смешные прозвища, и не щадил
главнокомандующего в провинции герцога д’Эгюийона»36. Основной
целью поездки Лашалоте в Париж были хлопоты с целью осущест¬
вить давно вынашиваемую им операцию: передать сыну должность
генерального прокурора, сохранив за собой право ее наследования.
Д’Эгюийон пытался воспрепятствовать его планам, но безуспешно.
В конце 1763 г. Лашалоте при поддержке влиятельных покровите¬
лей, в число которых входил и Шуазель, удалось добиться своего.
Передав должность сыну, он освободился от обременявших его слу¬
жебных обязанностей, сохранив при этом влияние в Реннском пар¬
ламенте. Благодаря этому успеху радость победы оппозиции в 1763 г.
для Реннского парламента была особенно велика.
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эгюийон с месс и ром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Герцог д’Эгюийон ввязался в борьбу, которая свела на нет все его
усилия по поддержанию политической стабильности в Бретани.
В результате конфликта между представлявшим короля в провин¬
ции главнокомандующим и органами, выражавшими местные инте¬
ресы (парламентом и провинциальными штатами), оказался сло¬
манным прежний механизм связи и равновесия властей. Д’Эгюийон
утратил роль арбитра, и теперь четко обозначилось противостояние
главнокомандующего и интенданта, с одной стороны, и провинци¬
альных штатов и парламента — с другой.
Явно враждебным выпадом со стороны Реннского парламента
стали ремонстрации, косвенным образом обличавшие политику
д’Эгюийона. Для прямых обвинений в его адрес не было оснований,
так как во время всплеска парламентской оппозиции в 1763 г. он
действовал осторожно и в отличие от главнокомандующих в других
провинциях не допускал насилия против парламента. Поэтому
Реннский парламент в январе-феврале 1764 г. направил королю ре-
216 монстрации с осуждением насилия, примененного главнокоманду¬
ющими в Дофине, Лангедоке и Нормандии. В ремонстрации 1 фев¬
раля 1764 г. главнокомандующие в этих провинциях обвинялись
в «личном деспотизме», д’Эпоийону же ставилось в вину то, что
в 1762 г. он, не считаясь со священными привилегиями Бретани
и традиционным устройством ее провинциальных штатов, изменил
порядок голосования (хотя в данном случае д’Эгюийон лишь испол¬
нил королевский приказ)37. Разгневанный герцог во всем видел руку
Лашалоте и стоящего за его спиной Шуазеля. На этот счет сохрани¬
лась его собственноручная конфиденциальная записка, составленная
в феврале 1764 г.: «Парламент, несмотря на свои дерзкие ремонстра¬
ции, проявляет полное почтение. Сегодня утром на аудиенцию
к главнокомандующему явились 32 магистрата и, не переставая,
льстили ему и восхваляли его старания на благо провинции. На сей
счет язвительный первый президент шепнул ему на ухо: „Вот люди,
те, кто теперь громче всех Вас хвалят, больше всех суетились, состав¬
ляя против Вас ремонстрации44. — Доказано, что Лашалоте из Пари¬
жа подстрекал смутьянов, чтобы понравиться г-ну Шуазслю»38.
Впрочем, никаких фактов, подтверждающих, что находившийся в то
время в Париже Лашалоте каким-то образом инспирировал ремонст¬
рации Реннского парламента, д’Эпоийон не приводит.
5 июня 1764 г. Реннский парламент наконец зарегистрировал
королевскую декларацию от 21 ноября 1763 г., но при этом в тексте
постановления о регистрации в красках живописал печальное поло¬
жение Бретани под деспотическим правлением д’Эгюийона: главно¬
командующему ставили в вину обременительную обязанность кре¬
стьян отрабатывать повинность на строительстве дорог, наборы
в ополчение без согласия провинциальных штатов и регистрации
в парламенте, разорительные поборы и займы на благоустройство
городов (которые, впрочем, взимались с одобрения провинциаль¬
ных штатов), «насильственные действия» (les coups d’autorite)
и «проявления деспотизма» (les actes de despotisme). Парламент
просил короля уважать права и привилегии Бретани и отменить
свой приказ от 12 октября 1762 г. об изменении порядка голосова¬
ния в провинциальных штатах39. В ответ пришло повеление короля
направить к нему депутацию Реннского парламента. В начале июля 217
депутаты, в число которых вошел и Лашалоте, прибыли ко двору
короля в Компьень. На аудиенции монарх заявил, что вполне дово¬
лен деятельностью д’Эгюийона в Бретани и ожидает со стороны пар¬
ламента «свидетельств его усердия и признательности», а в конце
добавил: «Возвращайтесь без промедления и скажите моему парла¬
менту, что я не желаю, чтобы это дело имело продолжение». Когда
депутация уже вышла, король подозвал Лашалоте и сказал: «Гово¬
рю вам: ведите себя сдержаннее или вы раскаетесь»40.
Продолжение, однако, последовало: Реннский парламент напра¬
вил королю новую ремонстрацию против д’Эгюийона с теми же са¬
мыми обвинениями и постановил прервать всякие отношения с глав¬
нокомандующим, кроме исключительных случаев. В дальнейшем
были и другие ремонстрации аналогичного содержания. В ответ на
множащиеся обвинения в его адрес в сентябре 1764 г. д’Эгюийон об¬
ратился к королю и дофину с просьбой провести высочайшее рассле¬
дование его деятельности на посту главнокомандующего в Бретани.
В письме королю он писал: «Сир, Ваш Бретонский парламент, под¬
стрекаемый и побуждаемый врагами Вашей власти, которая сейчас
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эгюийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
подвергается нападкам со всех сторон и которую я буду защищать до
последнего вздоха, только что опубликовал те ложные обвинения
в мой адрес, что он осмелился высказать Вашему Величеству, и возоб¬
новил их с еще большей, чем обычно, дерзостью в новых ремонстра¬
циях; он постановил представить Вам их, несмотря на неоднократно
высказанные Вами строгие запреты говорить о делах, которые его ни¬
как не касаются»41. В ответ д’Эгюийон получил слова одобрения и за¬
верения в поддержке, но никаких мер по расследованию положения в
Бретани король не предпринял. Парламентские ремонстрации он не¬
изменно отвергал, и в конце концов 22 мая 1765 г. Реннский парла¬
мент в большинстве своем — 72 магистрата из 84 — подал в отставку.
Мотивом отставки послужило нарушение центральной властью
«конституционного пакта» провинции Бретань: взимание налогов
согласно королевской декларации 21 ноября 1763 г., вопреки протес¬
там провинциальных штатов. В результате заседания суда прекрати¬
лись, и на год с лишним судопроизводство в Бретани оказалось пара-
218 лизованным. «Бретонское дело» всколыхнуло всю страну. В защиту
бретонских вольностей выступили парламенты Гренобля, Тулузы,
Бордо, По, Меца, Перпиньяна, Руана.
Прежние разногласия вылились в открытую конфронтацию между
представителями королевской власти и защитниками бретонских про¬
винциальных вольностей. Споры между противниками разгорались
в салонах, шла война памфлетов, эпиграмм и сатир. Вся Бретань раз¬
делилась на два лагеря: друзья д’Эпоийона, связанные с ним чиновни¬
ки и министерская клиентела оказались в меньшинстве; общественное
мнение было на стороне непокорного парламента. Его пропаганда ока¬
залась эффективнее, и в борьбе за умы он одержал бесспорную победу,
показав себя защитником местного населения от беззаконий и расту¬
щего налогового гнета42. Сторонники герцога д’Эгюийона не сумели
доказать бретонцам, что строительство дорог и благоустройство горо¬
дов было не капризом дсспота-главнокомандующего, а необходимым
условием их будущего процветания, и запрашиваемые правительст¬
вом средства тратились на общественные нужды.
В накалившейся обстановке министр королевского двора граф
де Сен-Флорантен (дядя герцогини д’Эгюийон) стал получать ано-
нимные письма, полные грубых оскорблений. Автора одного из них
быстро удалось установить: им оказался некий молодой человек из
окружения Лашалоте. В составлении двух других обвиняли самого
Лашалоте. В ночь с 10 на 11 ноября 1765 г. по подозрению в составле¬
нии этих писем генеральный прокурор, его сын и с ними три магист¬
рата Реннского парламента были арестованы и заточены в крепости;
позднее, в феврале 1766 г., арестовали еще одного советника Реннско¬
го парламента. Им предъявили обвинения в заговоре, подстрекатель¬
стве к неповиновению королевской воле, злоупотреблении властью и
служебным положением, сочинении и распространении подрывной
литературы, памфлетов и карикатур, оскорбительных для лиц, состо¬
ящих на королевской службе, и т. д.43 В изъятых у Лашалоте бумагах
нашлись подтверждения того, что он подстрекал парламент к непови¬
новению. В тюрьме пламенный оппозиционер не умолк. В начале
1766 г. он сочинил и подпольно издал один за другим три памфлета,
в которых опровергал все обвинения в свой адрес. Если верить Лаша¬
лоте, то обстоятельства появления на свет этих сочинений похожи на
авантюрный роман. Узник крепости Сен-Мало, лишенный письмен¬
ных принадлежностей, написал их на обертках от сахара и шоколада
при помощи зубочистки и самодельных чернил из сажи, уксуса и са¬
хара, а затем тайно переправил верным друзьям и издателям. Все эти
перипетии Лашалоте описал в конце первого из опубликованных им
оправдательных сочинений44. При всей неправдоподобности этого
рассказа вполне возможно, что так оно и было на самом деле: в янва¬
ре 1766 г., когда появились памфлеты Лашалоте, заключенным кре¬
пости Сен-Мало действительно
не разрешалось писать45.
Арест шести магистратов Ренн¬
ского парламента вызвал во
Франции очередной всплеск
парламентской оппозиции. В ре¬
монстрациях обличались «абсо¬
лютная власть, ниспровержение
законов и открытое нарушение
самых священных прав государ- провинциальных штатов
Ьретани в Найте в 1764 г.
219
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эпоийон с мессиром Лашалоте
X
ос
н
о
СО
5
X
3
X
X
8
X
О
с
о
$
X
3
X
X
СО
§
о
X
X
3
X
9Х
о
X
о
с
220
ства»46. Судьи других провинций выражали солидарность со свои¬
ми бретонскими коллегами и заявляли, что случившееся касается
и их, так как все провинциальные парламенты представляют собой
«классы» одного национального парламента. Парижский парла¬
мент в ремонстрации, составленной 6 сентября 1765 г., писал коро¬
лю о «братстве, существовавшем во все времена между различными
классами Вашего парламента»47.
Для рассмотрения накопившихся после отставки парламента су¬
дебных дел король назначил специальную комиссию, состоявшую
из советников и докладчиков прошений королевского совета. В ян¬
варе 1766 г. ей на помощь пришел заново воссозданный парламент
Бретани, состоявший из тех немногочисленных магистратов, ко¬
торые не пожелали уйти в отставку. Оппозиционно настроенные
местные жители прозвали его «бальяжем д’Эгюийона». Так как
штрейкбрехеры не хотели компрометировать себя в глазах общест¬
венного мнения судом над бывшими собратьями, то процессом Ла-
шалоте, его сына и других арестованных советников Реннского пар¬
ламента занялась королевская комиссия48.
В ноябре 1766 г. Людовик XV постановил передать дело Лашало-
те на рассмотрение в королевский совет, а арестованных заключить
в Бастилию. Это распоряжение, нарушавшее обычный порядок су¬
дебной процедуры, возмутило и Реннский, и Парижский парламен¬
ты. Они не замедлили представить свои ремонстрации, на которые
король ответил, что «иногда в делах такого рода обнаруживаются
особые обстоятельства, с коими монаршая воля вынуждена счи¬
таться и, учитывая их связь с интересами государства, с сожалени¬
ем отступать от обычных правил. В деле, о коем идет речь, сплелось
такое множество подобных обстоятельств, что я не могу не передать
его на рассмотрение моего Совета»49. Такой ответ короля лишь обост¬
рил его отношения с парламентами, которые продолжали выражать
недовольство и составлять ремонстрации. Процесс Лашалоте так
и не был доведен до конца. В декабре Людовик XV призвал в Вер¬
саль магистратов Парижского парламента и объявил им о своем на¬
мерении прекратить разбирательство. «Я не хочу искать виновных, —
заявил король. — Своей властью я отдам приказ положить конец
всем обвинениям по этому делу и требую впредь хранить о нем пол¬
ное молчание»50.
Упомянутый королем приказ был издан в тот же день, однако об¬
виняемых при этом не освободили и отправили в ссылку в разные
города. Лашалоте с сыном сослали под строгий надзор в г. Сент на
юго-западе Франции. Король решил положить конец делу и при¬
звал Реннский парламент вернуться к исполнению своих обязанно¬
стей в прежнем составе, заявив, что прошлое надо забыть. В июле
1769 г. королевский совет постановил вернуть из ссылки четырех
магистратов Реннского парламента (кроме Лашалоте с сыном),
и парламент в Бретани был восстановлен. Если Людовик XV рас¬
считывал, вернув парламент, покончить с «бретонским делом», то
он просчитался. Бретонский парламент не был удовлетворен таким
исходом и требовал вернуть знаменитых ссыльных. Протесты бре¬
тонских магистратов находили отклик со стороны других парла¬
ментов Франции, заявлявших, что все они составляют единое целое
и выступают от имени закона, который стоит выше воли короля51. 221
Лашалоте с сыном оставались в ссылке вплоть до 1774 г., когда
умер Людовик XV, и взошедший на престол Людовик XVI одним из
первых своих указов вернул их из Сента, восстановил в прежних
должностях, наградил Лашалоте щедрым денежным пожалованием,
рентой и наследственной должностью президента парламента, а по¬
зднее и титулом маркиза, но при этом тот должен был заявить, что
со своей стороны отказывается от всех обвинений и ни к кому не
имеет претензий. Такой исход громкого дела следует признать сво¬
его рода утешительным призом для честолюбивого прокурора, не¬
когда претендовавшего на высокий государственный пост. Он полу¬
чил компенсацию, но карьера его закончилась.
История ареста Лашалоте и суда над ним вызывала немало вопро¬
сов у современников и историков. По какой причине была нарушена
обычная юридическая процедура? Почему сам король проявил жи¬
вую заинтересованность в этом деле? Какие «особые обстоятельства»
он имел в виду? Почему процесс был прекращен, едва начавшись?
Почему, заявив о нежелании искать виновных, король все-таки от¬
правил обвиняемых в ссылку, т. е. фактически признал их виновны-
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эгюийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
ми? Рассуждения о том, что все это произошло «вследствие легко¬
мыслия и непоследовательности, подчас характерных для правления
в то время»52, при всей их малоубедительности долго оставались
единственным объяснением. Лишь двести лет спустя французскому
историку М. Антуану удалось обнаружить неизвестные доселе тай¬
ные пружины интриги. Его находка — сама по себе казус, в результа¬
те которого история, казалось бы, давно и хорошо известная во всех
деталях, предстала в совершенно новом, неожиданном свете.
В муниципальной библиотеке г. Орлеана хранятся рукописи
Ж. Ш. П. Ленуара, который при Людовике XVI стал генерал-лейте¬
нантом парижской полиции, а в интересующее нас время в должно¬
сти докладчика прошений королевского совета входил в состав
комиссии, разбиравшей дело Лашалоте. Внимательно изучая его за¬
писки, историк узнал о доселе неизвестном эпизоде дела. В ходе
расследования в феврале 1766 г. был арестован слуга, входивший
в придворный штат королевской кухни, по фамилии Дерен53, с кото-
222 рым Лашалоте поддерживал отношения. У Дерена изъяли не что
иное, как письма короля к его фаворитке мадемуазель де Роман54.
Знакомство Лашалоте с Дереном состоялось в доме Франсуа Кенэ,
королевского медика и известного экономиста-физиократа. Лаша¬
лоте был убежденным сторонником учения физиократов, дружил
с Кенэ, проводил в своих владениях агрономические эксперименты
и состоял в Бретонском королевском обществе сельского хозяйства,
торговли и промыслов. Дерен также увлекался экономическими
прожектами55. В окружении короля возникло подозрение, что Ла¬
шалоте и стоявшая за его спиной «партия физиократов» рассчиты¬
вали использовать хранящиеся у Дерена любовные письма короля,
чтобы путем шантажа получить для бретонского прокурора пост ге¬
нерального контролера финансов. Положение усугублялось тем,
что правительство давно уже беспокоил нарастающий поток под¬
польно издаваемой порнографической литературы, посвященной
личной жизни Людовика XV56. Сам факт, что Лашалоте располагал
компрометирующими документами и не заявил об этом, делал его
виновным в глазах короля. Все это легко объясняет личное вмеша¬
тельство монарха, перенос судебного разбирательства в королев-
ский совет, быстрое прекращение дела и ссылку Лашалоте. Людо¬
вик XV был возмущен поведением генерального прокурора и в то
же время хотел избежать публичного скандала. Кенэ хотя тогда и не
подвергся опале, но, видимо, именно с этого инцидента началось ох¬
лаждение в отношениях короля с его придворным медиком57.
Таким образом, записки Ленуара помогли прояснить позицию
правительства в «бретонском деле». Но поведение Лашалоте по-
прежнему трудно понять. Сам М. Антуан, анализируя значение своей
находки, восклицает: «Какой бы жаждой власти ни был одержим
Лашалоте, разве позволил бы себе он, человек короля в верховном
суде, забыть свой долг и сплести такую подлую интригу, если бы он
не был заражен всеми этими химерами, которые тогда кружили го¬
ловы всей магистратуре?»58 Вряд ли эти суровые обвинения можно
признать основательными, так как роль Лашалоте в интриге и моти¬
вы его поведения остаются неясными. Какие цели он преследовал?
Действительно ли он собирался получить министерский пост лю¬
быми средствами, даже шантажируя короля, или оказался прине- 223
сенной в жертву пешкой в большой игре, смысла которой сам он до
конца не понимал? Известные в настоящее время историкам доку¬
менты не дают убедительных ответов на эти вопросы.
Каким же оказался исход дела для д’Эгюийона? Тюремное заточе¬
ние и последовавшая ссылка Лашалоте не принесли ему победы. В ав¬
густе 1768 г. дискредитированный главнокомандующий подал в от¬
ставку, что было воспринято современниками как его поражение.
В Бретани и в Париже распространялись памфлеты, посвященные
«бретонскому делу». Главнокомандующего обвиняли во всех грехах,
вплоть до подкупа свидетелей и попытки отравить Лашалоте, и требо¬
вали суда над ним59. Д’Эпоийон счел делом чести обратиться к коро¬
лю с просьбой начать судебный процесс, чтобы защитить свое доброе
имя. Сама его просьба свидетельствует о том, насколько эффективной
была парламентская пропаганда, сумевшая создать в общественном
мнении крайне негативный образ бывшего бретонского главнокоман¬
дующего. С трудом д’Эгюийон все же добился рассмотрения своего
дела Парижским парламентом. Людовик XV с нелегким сердцем дал
согласие на этот процесс; когда в конце марта 1770 г. королевский со-
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эпоийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
вет постановил разрешить его, монарх будто бы воскликнул: «Раз хо¬
тите, я согласен, но вы увидите, к чему это приведет! »60 Король поже¬
лал, чтобы все происходило в его присутствии, поэтому начавшиеся
в апреле заседания парламента были перенесены в Версаль. Впрочем,
их состоялось всего два, после чего король повелел закрыть дело. Са¬
мые худшие его опасения подтвердились: на процессе неизбежно речь
зашла о том, что д’Эпоийон исполнял волю короля. Сенсационные по¬
казания дал один из советников Реннского парламента. Он пересказал
содержание конфиденциального разговора, состоявшегося в январе
1766 г. между д’Эгюийоном и двумя докладчиками прошений коро¬
левского совета, Калонном и Ленуаром, и подслушанного некой да¬
мой. Из разговора следовало, что король требовал головы Лашало-
те. Далее последовали не менее взрывоопасные показания других
лиц, касавшиеся различных королевских распоряжений и lettres de
cachet61. Таким образом, секретные приказы короля получили оглас¬
ку и стали предметом судебного разбирательства. Как сказал позд-
224 нее секретарь канцлера Р. Н. Мону, «суд шел не над д’Эгюийоном,
а над самим правительством»62.
Процесс д’Эгюийона приобретал угрожающие масштабы, в него
оказался втянут сам король, и дело было закрыто. Примерно в нача¬
ле июня разочарованный д’Эгюийон писал своему адвокату
С. Н. А. Ленге: «Король решил запретить продолжать мой процесс,
и я вынужден признать, что у него есть на то основания. Я бы тщетно
пытался убедить его изменить мнение»63. На заседании Парижского
парламента 27 июня 1770 г., положившем конец процессу д’Эгюийо¬
на, канцлер Мопу заявил: «Его Величество изменил бы самому себе,
если бы вынес на судебное разбирательство детали управления коро¬
левством. Со стороны герцога д’Эгюийона он видел лишь усердную
службу; он уверен, что тот всегда законным образом применял вве¬
ренную ему власть. Но хотя Его Величество и считает долгом предо¬
ставить тому возможность публично доказать свою невиновность
и опровергнуть все, что могло бы затронуть его честь, он не может
позволить проникнуть в святая святых своей администрации»61.
Судьи, оскорбленные прекращением процесса и настроенные
против д’Эгюийона, в отместку ему приняли постановление, соглас-
но которому репутация герцога объявлялась запятнанной, и на этом
основании ему запрещалось участвовать в заседаниях парламента
в качестве пэра до тех пор, пока он в законном порядке не очистит
себя от бесчестящих подозрений65. Это решение поддержали парла¬
менты Бордо, Тулузы, Меца, Руана и Ренна. Но не все современники
разделяли парламентскую точку зрения. Некоторые сочли доводы
д’Эгюийона убедительными. По мнению Вольтера, стало совершенно
ясно, <что г-н герцог д’Эгюийон прекрасно служил государству
и королю как на военном, так и на гражданском поприще. Он в кон¬
це концов восторжествовал, несмотря на происки многочисленных
врагов и самую отвратительную клевету»66.
Действительно, пережив хулу, отставку и двусмысленный исход
судебного процесса, д’Эгюийон вскоре восторжествовал, достигнув
пика своей карьеры. После опалы Шуазеля он благодаря располо¬
жению короля и поддержке мадам Дюбарри получил пост государ¬
ственного секретаря иностранных дел (1771 г.), а затем и военного
министра (1774 г.). Наряду с канцлером Мопу и генеральным кон- 225
тролером финансов аббатом Терре он стал членом «триумвирата»,
управлявшего Францией в последние годы царствования Людовика
XV67. Критики д’Эгюийона, которых было немало среди современ¬
ников и историков, обычно ставили ему в вину то, что он не сумел
тогда воспрепятствовать первому разделу Польши.
В то время как д’Эгюийон достиг вершин власти, перед его колле¬
гой по «триумвирату» канцлером Мопу встала серьезная проблема,
порожденная не в последнюю очередь «бретонским делом». Закрыв
процесс д’Эгюийона, Людовик XV тем самым спровоцировал парла¬
мент на резкие оппозиционные выступления. В результате Мопу, не
сумевший усмирить непокорный Парижский парламент, отважился
на радикальную реформу: была ликвидирована система продажи
должностей, коренным образом изменен состав парламента и урезаны
его полномочия, он лишился права контроля над законодательством
и превратился в чисто судебный орган. Реформа Мопу стала этапным
событием политической жизни Франции XVIII в.; она снискала прог
тиворечивые оценки современников и исследователей (Вольтер, на¬
пример, называл ее «революцией»); одни видели в ней необходимую
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эгюийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
модернизацию государственного аппарата, другие — акт деспотизма68.
Таким громким эхом откликнулось по всей стране «бретонское дело».
За смертью Людовика XV вскоре последовали падение «триумвира¬
та» и отмена реформы Мопу. Д’Эпоийона даже сослали в его имение
по настоянию супруги Людовика XVI Марии Антуанетты. Королева
не могла простить ему антиавстрийскую политику, которую тот не¬
уклонно проводил в пику своему предшественнику Шуазелю.
Как отметил в записках упомянутый выше генерал-лейтенант па¬
рижской полиции Ленуар, «примечательно, что все внутренние со¬
бытия, случившиеся во Франции до смерти Людовика XV, были так
или иначе связаны с этим делом, возникшим в 1764 г.». Ленуар на¬
звал «бретонское дело» наряду с другим громким делом об ожере¬
лье королевы69 «в числе основных причин Революции»70.
* * *
226 Среди множества поступков, ситуаций и противоречий, из кото¬
рых соткано «бретонское дело», одни вечны и стары как мир (по¬
пытки государства разрешить финансовые трудности, недовольство
налогоплательщиков ростом налогов, конфликт различных ветвей
власти из-за полномочий, личное соперничество политических
лидеров), другие типичны для Франции старого порядка (те же
финансовые проблемы, сложные взаимоотношения королевской
власти с парламентами), третьи отличаются новыми чертами, по¬
явившимися именно в середине XVIII в. (публичность как самого
политического конфликта, так и дискуссии вокруг него).
Середина XVIII в. во Франции отмечена подъемом парламент¬
ской оппозиции, так что с этой точки зрения «бретонское дело»
вполне вписывалось в контекст своего времени. Так в чем же состо¬
ит казус? В чем уникальность развернувшихся в Бретани событий
на фоне почти повсеместных тогда выступлений парламентской оп¬
позиции? Обычный для Франции середины XVIII в. конфликт про¬
винциального парламента с представителями королевской власти
здесь выглядел как противоборство двух личностей: главнокоман¬
дующего и генерального прокурора. Этот конфликт отличали не-
обычайная острота, повлекшая за собой тягостные для его участни¬
ков последствия, и четкая персонификация противоборствующих
сил. Королевский абсолютизм олицетворял герцог д’Эгюийон,
а оппозиционный провинциальный парламент — его генеральный
прокурор Лашалоте. «Бретонское дело» в глазах современников
представало как «дело д’Эгюийона — Лашалоте». Объяснения ему
давались различные, подчас явно неправдоподобные.
С точки зрения д’Эгюийона, случившееся было результатом сво¬
еволия Реннского парламента, не желавшего подчиняться королев¬
ской воле и главнокомандующему как ее представителю. Публично
он повсюду объявлял себя жертвой парламентской оппозиции. Но
за открытой оппозицией парламентов и нападками сочинителей
памфлетов скрывались, как считал д’Эгюийон, интриги его врагов
при дворе и в министерстве, а именно «партии Шуазеля». В памф¬
лете в защиту д’Эгюийона, написанном его адвокатом Ленге и рас¬
пространявшемся в Париже в июне 1770 г., полно намеков на некие
происки и «настоящие заговоры», жертвой которых стал герцог71. 227
Лашалоте в оправдательных записках, сочиненных в тюрьме, изо¬
бражал историю своего ареста местью со стороны иезуитов и их
приверженцев, а д’Эгюийона главным мстителем. Избранная им ли¬
ния защиты понятна и логична: ко времени его ареста иезуитов уже
изгнали из Франции, поэтому Лашалоте было выгодно показать
д’Эгюийона их приверженцем, а себя — жертвой иезуитских козней.
Подобно д’Эгюийону, Лашалоте и его сторонники также видели во¬
круг нити сплетенного против него заговора72.
Структура конфликта в изображении как самих его участников,
так и современников и многих историков предстает весьма простой.
С одной стороны — боровшиеся против усиления абсолютизма Ла¬
шалоте и парламенты, которых поддерживал герцог Шуазель, имев¬
ший репутацию друга магистратов и «философов». Лашалоте при
такой схеме выглядит человеком «партии Шуазеля», служившим ее
интересам в Бретани. С другой стороны, все те, кто содействовал
усилению административной монархии: д’Эгюийон, Сен-Флоран-
теи и другие противники Шуазеля среди министров73. Этот бипо¬
лярный конфликт изображается одновременно политическим (сто-
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эгюийон с месс и ром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
228
ронники административной монархии против парламентов), идео¬
логическим («святоши» против «философов») и межличностным
(д’Эгюийон против Лашалоте).
Постепенно, по мере углубления в детали конфликта и обнаруже¬
ния новых его обстоятельств, в частности, после находки, сделанной
М. Антуаном, структура противостояния начинает выглядеть более
сложной, не двух-, а многополюсной. Стали очевидными политиче¬
ская роль и амбиции «партии физиократов», с которой был связан
Лашалоте. Физиократы стремились к власти и намечали своих лю¬
дей на министерские посты, они могли составить опасную конку¬
ренцию герцогу де Шуазелю. Шуазель, таким образом, являлся со¬
перником не только д’Эгюийона, но и «партии физиократов».
Лашалоте пользовался поддержкой Шуазеля, когда оба они добива¬
лись изгнания иезуитов, но борьба придворных группировок за
власть сделала их противниками. Политическая интрига, в которой
участвовал Лашалоте, была направлена в первую очередь против
Шуазеля. Более того, если Шуазель выступал на стороне парламен¬
тов и пользовался их поддержкой, то физиократы были их неприми¬
римыми противниками. Сложи¬
лась парадоксальная ситуация:
известный парламентский лидер
Лашалоте, едва вступив в неве¬
домый ему мир придворно-ми¬
нистерских интриг, примкнул
к антипарламентской «партии
физиократов». Но об этих заку¬
лисных интригах никому не бы¬
ло известно, о Лашалоте судили
по его публичным выступлени¬
ям, докладам и сочинениям, по¬
этому в глазах современников он
оставался парламентским чело¬
веком и его опала привела в дей¬
ствие механизм парламентской
оппозиции.
Карикатура на герцога д’Эгюийона
Стоит обратить внимание еще на две особенности данного казуса,
передающие специфику исторического момента, в который он слу¬
чился: на роль суда и роль общественного мнения. Правосудие про¬
явило себя одновременно бессильным и всесильным. С одной
стороны, как показывает судьба Лашалоте, возможен полный про¬
извол, свобода личности не защищена. С другой стороны, авторитет
закона исключительно высок, и пользующийся расположением ко¬
роля вельможа герцог д’Эпоийон добивается разрешения на судеб¬
ный процесс, чтобы опровергнуть порочащие его слухи. Герцогу не¬
достаточно поддержки со стороны короля; он хочет, чтобы суд
вынес законное решение в его пользу. Стоит подчеркнуть, что ника¬
ких официальных обвинений герцогу никто не предъявлял: речь
шла о содержании анонимных памфлетов. Судебный процесс, та¬
ким образом, преследовал цель защитить репутацию д’Эгюийона,
причем не в глазах высшего света, а перед широким кругом возмож¬
ных читателей этих памфлетов, т. е. перед общественным мнением.
С самого начала и на всем протяжении дела д’Эгюийона-Лашало-
те общественное мнение и его рупор — печатное слово — были полно¬
правными действующими лицами событий. Сама фигура Лашалоте
выросла и обрела значимость в сфере публичных дискуссий. По сло¬
вам современника, он «занимался больше литературой, нежели слу¬
жебными обязанностями»74. Сочинения, принесшие ему славу, были
посвящены сюжетам, весьма далеким от юриспруденции, и сама его
слава вышла далеко за пределы круга профессионалов-судейских. Не
только возвышение, но и падение Лашалоте произошло так, как оно
могло произойти только в «век Просвещения». Лашалоте никак не
использовал попавшие к нему письма короля, и еще неизвестно, со¬
бирался ли он вообще их публиковать. Постигшая его кара объясня¬
ется не только тяжестью самого проступка, но и историческим кон¬
текстом, в который он был вписан. В середине XVIII в. правительство
было обеспокоено нарастающим потоком подпольно издаваемой за¬
прещенной литературы, «плохих книг». Немалую долю их составля¬
ли сочинения сатирического характера, посвященные бурной личной
жизни короля75. Беспрецедентный поток подобных изданий и заинте¬
ресованный отклик, который они находили у читающей публики,
Ci5
s
Sc
О
s
z
8
о
s
•8
z
b
w
В
§
229
О том, как поссорились его светлость герцог
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
всерьез тревожили короля и министров. В этих обстоятельствах сам
факт обладания компрометирующими короля документами заслужи¬
вал сурового наказания, тем более что виновным был не кто иной, как
известный парламентский оппозиционер.
«Бретонское дело» позволяет проанализировать особенности по¬
литической борьбы во Франции конца старого порядка. В настоя¬
щее время среди историков идут споры о том, что лежало в основе
политических конфликтов того времени: идейные разногласия или
борьба придворно-министерских группировок, преследующих лич¬
ные интересы76. Рассмотренный нами казус демонстрирует, на¬
сколько тесно было переплетено одно с другим. Соперничающие
«партии» Сен-Флорантена — д’Эгюийона, Шуазеля, физиократов
притягивали единомышленников. В них объединялись на основе
не только семейных, дружеских и деловых связей и интересов, но
и идейной близости. Так, Лашалоте с физиократами связывала
прежде всего общность взглядов на экономику. Борьба группиро-
230 вок являлась в то же время и борьбой политических курсов, т. е.
идеологический компонент в ней был отчетливо выражен77.
«Дело д’Эгюийона — Лашалоте» наглядно показывает выход при¬
дворно-министерских «партий» в «публичное пространство». Оно
дает возможность проследить связь придворных интриг с широки¬
ми общественными дискуссиями, «частного пространства» двора
и «публичного пространства». В данном случае эта связь осуществ¬
лялась через личные отношения Дерена с Кенэ и Лашалоте. Двое из
них были людьми из придворного мира — знаменитый Кенэ и ма¬
ленький, незаметный Дерен. Лашалоте был человеком из «публич¬
ного пространства», который через мелкую сошку Дерена и влия¬
тельного Кенэ оказался связан с двором и придворными интригами.
В «бретонском деле» отчетливо проявились симптомы кризиса
политических институтов старого порядка (среди которых в пер¬
вую очередь следует назвать острый конфликт парламентов с цент¬
ральной властью и ее представителями на местах), растущей соци¬
альной напряженности и интеллектуального брожения. Он выявил
также серьезные идейно-культурные различия внутри дворянской
элиты. На основе казуса можно было уже поставить диагноз: фран-
цузская монархия серьезно больна, но исход болезни пока оставал¬
ся неясным.
Таким образом, «дело д’Эпоийона — Лашалоте» может представ¬
лять двоякий интерес. С одной стороны, оно выявляет ряд черт, ха¬
рактеризующих политическую ситуацию и умонастроения во Фран¬
ции середины - второй половины XVIII в. С другой стороны, данный
казус стал начальным звеном в цепи событий и обстоятельств, побу¬
дивших канцлера Мопу предпринять широкомасштабную парла¬
ментскую реформу, в результате которой расстановка политических
сил и идейная атмосфера во Франции существенно изменились.
1 Antoine М. En marge ou au соей г de
P“affaire de Bretagne”? Intrigues et caba-
les de M. de La Chalotais //Antoine M. Le
dur metier de roi. P., 1986.
2 О полномочиях главнокомандующего
u провинции см.: Ардашев П. И. Про¬
винциальная администрация во Фран¬
ции в последнюю пору старого порядка.
1774-1789. СПб., 1900. Т. 1. С. 414-428.
‘ О д’Эгюийоне как человеке и государ¬
ственном деятеле см.: Laugier L. Le due
d'Aiguillon. P., 1984.
4 Larousse P. Grand dictionnaire universel
du XIXe siecle. T. 10. P. 28 (статья «La
Chalotais»); Saulnier de La Pinelais G. Le
barreau du Parlement de Bretagne, 1553-
1790. Les procureurs — Les avocats. Ren¬
nes; P., 1896; Idem. Les Gens du roi au
Parlement de Bretagne, 1553-1790. Paris;
Rennes, 1902; Le Moy A. Le Parlement de
Bretagne et le pouvoir royal au XVIHe
siecle. Angers, 1909.
r* Marion M. La Bretagne et le due d’Aigu-
illon, 1753-1770. P., 1898; Carre H. La
Chalotais et le due d’Aiguillon: correspon-
dance du chevalier de Fontette. P., 1893.
K Pocquet B. Le Pouvoir absolu et I'esprit
provincial: le due d'Aiguillon et La Chalo¬
tais. 3 vol. P., 1900-1901; Freville H.
L’intendance de Bretagne, 1689-1790:
essai sur I’histoire d’une intendance en
pays d’etats au XVIHe siecle. 3 vol. Ren¬
nes, 1953. T. 2. P. 93-116.
7 См., например, письмо Мерси-Аржан-
то императрице Марии Терезии от 19 де¬
кабря 1771 г.: Marie-Antoinette: Corres-
pondance secrete entre Marie-Therese et
le comte de Mercy-Argenteau. 3 vol. P.,
1875. T. l.P. 256-259.
H Lettre de d’Aiguillon au marechal de Bel¬
le-Isle. 8 aout 1759 //Marion M. Op. cit.
Appendice. P. 600-601.
4 Pocquet B. Op. cit. T. 1. P. 10.
10 Ibid. P. 26-29.
" Цит. по: Marion M. Op. cit. P. 123-124.
17 Ibid. P. 206.
13 Цит. по: Pocquet В. Op. cit. T. 1. P. 101.
M Memoires du baron de Besenval. P.,
1846. P. 193.
15 MeyerJ. La Noblesse bretonne au XVIIIe
siecle. T. 1-2. P., 1966. T. 2. P. 994-996.
16 Oeuvres completes de Voltaire. T. XLII.
Corrcspondance. T. X. P. 105. Цит. no:
Pocquet B. Op. cit. T. 1. P. 218-219. О пе¬
реписке Лашалоте с Вольтером см.:
Rothney J. The Brittany Affair and the
Crisis of the Ancien Regime. New York;
London; Toronto, 1969. P. 85-96.
17 Об аптииезуитских докладах Лаша-
лоте и откликах на них см.: Memoires
secrets pour servir a I’histoire de la
republit|iie des lettres en France, depuis
MDCCLXII jusqu’a nos jours; ou Journal
d’un observateur. Par feu M. de Васhau-
mont. A Londrcs, 1777-1789. T. l.P. 50,
72, 113; Pocquet B. Op. cit. T. 1. P. 209-
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эгтоийон с мессиром Лашалоте
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
211, 283-286; Rothney J. Op. cit.
Р. 65-68.
18 Essai d’Education nationale ou Plan d’e-
tudes pour la jeuncsse, depose au Greffe du
ftirlement de Bretagne par Messire Louis-
Rene de Caradeuc de la Chalotais, Procu-
reur-General du Roi au ftu*lement de Bre¬
tagne. 1763; рус. пер.: Опыт народнаш
воспитания или чертеж наук, в пользу
юношества. Соч. Людовиком-Ренатом де
Карадюк де Ла Шалотом / Пер. с фр.
Р. Гвоздиковской. СПб., 1770; нем. пер.:
Ludwig Rcnatus de Caradeuc de la Cha¬
lotais. Vcrsuch iiber den Kinder-Unterricht,
mit Uninerkungen und einer Vorrede, die
Unbrauchbarkeit und Schadlichkeit der
Basedowschen Erziehungs-Projecte betref-
fend. Gottingen; Gotha, 1771.
19 Цит. па Racquet В. Op. cit T. 1. P. 286-287.
20 Le proces des La Chalotais. 3 vol. P.,
1767. T. 2. P. 55.
21 Memoires de Lachalotais, procureur-
general au parlement de Bretagne; pre-
232 cedes d’une introduction par M. Gilbert
de Voisins, et suivis de documents ex-
traits des registres du parlement. P, 1826.
P. 20, 29-32.
22 Senac de Meilhan. Le gouvemeinent, les
moeurs et les conditions en France avant
la Revolution, avec le caracterc des princi-
paux personnages du regne de Louis XVI.
P, 1862. P. 399-406.
23 Rothney J. Op. cit. P. 168.
24 Marion M. Op. cit. P. 173-180.
25 Tableau des assemblees secretes et frequ-
entes des jesuites, et leurs affilies a Rennes //
Memoires de Lachalotais... P. 242-243.
26 Ibid. P. 249.
27 Письма Д’Аламбера Вольтеру 26 фев¬
раля и 22 марта 1774 г. Цит. по: Ma¬
rion М. Op. cit. Р. 175.
28 Pocquet В. Op. cit. Т. 1. Р. 287-289.
29 Цит. по: Pocquet В. Op. cit. Т. 1. Р. 92;
Freville Н. Op. cit. Т. 2. Р. 95.
10 Memoires du baron de Besenval. P. 194;
Senac de Meilhan. Op. cit. P. 401; Larous-
se P. Grand dictionnaire universel du
XIXe siecle. T. 10. P. 28; Pocquet B. Op.
cit. T. 1. P.77-81.
31 Memoires du baron de Besenval. P. 194.
12 См. об этом: Pocquet В. Op. cit. T. 1.
P. 75-81.
33 MeyerJ. La noblesse bretonne au
XVIIIe siecle. T. 2. P. 995-998.
34 Senac de Meilhan. Op. cit. P. 406. Вер¬
сия, что подлинным автором сочинений
Лашалоте является Д’Аламбер, появи¬
лась сразу же после их выхода в свет.
См. об этом запись, сделанную Л. де Ба-
шомоном 13 апреля 1762 г. (Memoires
secrets pour servir a I’hisloire de la repub-
lique des lettres en France... T. 1. P. 72).
35 Freville H. Op. cit. T. II. P. 96.
36 Senac de Meilhan. Op. cit. P. 400.
17 Marion M. Op. cit. P. 215-216.
38 Цит. no: Pocquet B. Op. cit. T. 1. P. 321 —
322.
39 Le Moy A. Remontrances du Parlement
de Bretagne au XVIIIe siecle. Textes ine¬
dits. Angers, 1909. P. 81-85.
40 Marion M. Op. cit. P. 242-243; Pocqu¬
et B. Op. cit. T. 1. P. 345.
41 Цит. no: Marion M. Op. cit. P. 248-249.
42 Cm.: Pocquet B. Op. cit. T. 2. P. 2-3.
43 Ibid. P. 139-140.
44 Memoires de Lachalotais... P. 96.
45 Pocquet B. Op. cit. T. 2. P. 188-193.
46 Remontranccs du Parlement de Paris au
XVIIIe siecle / Publ. parj. Flaminermont
et M. Toumeux. P, 1895. T. 2. P. 534-535.
47 Ibid. P. 501.
48 Изложение событий см.: Saulnierde La
Pinelais G. Le barreau du Parlement de Bre¬
tagne... P. 75-76, 284-285; Marion M. Op.
cit.; Pocquet B. Op. cit. T. 1. P. 506-515.
49 Remontrances du Parlement de Paris au
XVIIIe siecle. T. 2. P. 673.
r" Ibid. P. 678.
r’1 Подробнее о развитии событий см.:
Freville Н. Op. cit. Т. 2. Р. 312-313.
32 Senac de Meilhan. Op. cit. P. 403.
г,‘ Должность Дерена в придворном
штате называлась «lavandier de pan-
neterie-bouche de la cuisine-commun du
Roi», т. e. он отвечал за чистоту скатер¬
тей и салфеток.
Гй Antoine М. Op. cit. (впервые эта статья
была опубликована в км.: Bibliotheque
de PEcoledes Charles. T. CXXVIII (1970).
Vt Antoine M. Op. cit. P. 262-263.
56 MeyerJ. A propos de La Chalotais: faut-
il re voir I’affaire de Bretagne? //Missions
et demarches de la critique / Melanges
offerts au Professcur J. A. Vier. Rennes,
1973. P 59-61.
57 Antoine M. Op. cit. P. 271-272.
“ Ibid. P. 274.
59 Memo ires secrets pour servir a I’histoire
de la rcpublique des lettres en France... T. 5.
P. 95-96; Memoires du baron de Besenval.
P. 194; Marion M. Op. cit. P. 557-558.
® Marion M. Op. cit P. 566.
61 Ibid. P. 571-573.
62 Lebrun Ch. F. Opinions, rapports, et
choix d ecrits politiques. P, 1829. P. 32.
Цит. no: Le Moy A. Le I^rlement de
Bretagne et le pouvoir royal au XVI He
siecle. P. 409.
w Цит. но: Marion M. Op. cit. P. 575.
® Memoires du baron de Besenval. P. 195.
“ Цит. no: Pocquet B. Op. cit. T. 1. P. 221.
67 О реформаторской деятельности это¬
го правительства см.: LaugierL. Un min-
1в1ёге reformateur sous Louis XV, le tri-
umvirat (1770-1774). P., 1975.
68 Cm.: Rothney J. Op. cit. P. 229-234,
259-266, 290-322; Echeverria D. The
Maupeou Revolution. A Study in the His¬
tory of Libertarianism. France, 1770-
1774. Baton Rouge; London, 1985; SwarmJ.
Politics and the Parlement of Paris under
Louis XV, 1754-1774. Cambridge, 1995.
®См. об этом: Казус. 1996. M., 1997.
С. 137-164.
70 Цит. по: Antoine М. Op. cit. Р. 255, 257.
71 Linguet S. N. Н. Mcmoire pour le due
d'Aiguillon. P., 1770; Memoires secrets
pour servir a I’histoire de la rcpublique des
lettres en France... T. 5. P. 154-160.
72 Memoires secrets pour servir a I’histoire
de la rcpublique des lettres en France...
T.4. P.217-218.
73 Marion M. Op. cit. P. 179-180, 209;
Pocquet B. Op. cit. T. 1. P. 291-293,317-
323; FreviUeH. Op. cit. T. 2. P. 94-99,291.
74 Senac de Meilhan. Op. cit. P. 399.
75 См. об этом: Damton R. Boheme lit-
teraire et revolution. Le monde des livres
au XVIIIe siecle. P, 1983.
76 RogisterJ. Louis XV and the PBrlement
of I^ris, 1737-1755. N. Y. 1995; Swann J.
Op. cit.; Hardman J. French Politics,
1774-1789: From the Accession of Louis
XVI to the Fall of the Bastille. L, 1995;
Campbell P. Power and Politics in Old
Regime France, 1720- 1745. L, 1996
77 MeyerJ. A propos de La Chalotais: faut-
il re voir I’affaire de Bretagne? P. 57-67.
О том, как поссорились его светлость герцог
д’Эпоийон с месс и ром Лашалоте
А. В. Антощенко
ИСТОРИЯ
ОДНОЙ ПРОФЕССОРСКОЙ ОТСТАВКИ
Диавол же, искони враг человеком, иже и Адама и Еву погубивый,
вниде в сердце некиих от учителей вселенстиих; и поидоша ко блюс¬
тителю, иже над училищи; умом же аки сосущий младенец, и рейха
ему: О премудре, тебе уже сими юноши не управити; но егда изволи-
ши, то учредим вече юношам учем навеки нерушимо и избавим тя от
страстей. Он же, краток сын духом и плотию, устрашися. И быша
избрани от учителей дванадесятъ; и созываша вече и глаголаше ко
юношем. И бысть утро, и бысть вечер — день вторый.
И бе во святого Петра граде первоначальник, имя ему Петр, сын
Симеонов, по реклу же якобы от некоея ванны происходяй. И вниде
слух первоначальнику, яко уже воцарися Антихрист во святем граде
Москве, во училище вселенском. И ужасеся и притече во град той,
и позва дванадесять, и глагола им: столбники сатанины, егда аще
воспомянете ли о душах ваших?! или уже возмнисти во лукавстии
сердца вашего, яко не суть уже власти, начальства и все силы ангельс-
тии?! егда уже позабыли есте во малоумии вашем, како присноб¬
лаженные памяти всея Руси царь, государь и великий князь Иван Ва¬
сильевич то всепагубное и многомятежное вече ниспроверг и навсегда
истребил есть?! И через того царя и государя самодержавие на Руси
непоколебимо бысть; и тому царю вечу на страх имя Грозного в дее-
писаниях приложися. Онии же крамольники (даже до конца ими враг
обладая) реша: то не мы; то есть блюститель над училищи, иже ве¬
че учредить соизволили. Умудривляяй же господь младенцы, рече
устнем того блюстителя: уа/ уа! И паки возопи первоначальник: не
видите ли, окаяннии, яко невинен есть младенец сей?1Да идете во ге-
ену огненную, иде же плач и скрежет зубовный... Павел же Гаврилов
сын восприим смысл буй и словеса величавы; и из того собрания изы-
де, глаголя, яко не невинен есть сердцем и разумом младенец той, но
токмо личину на ся приял есть. И изшед, в дому своем затворися.
Первоначальник же разрушенная паки возстави, и дванадесять от¬
мени, и учреди паки над юноши воинов доблих их же «педели» зовут
иновернии. Но не до конца прогневася на учителей тех, и утиши зем¬
лю их, и даре им милость: да будут еже аще восхощут, со воины уте-
ми над юноши надзирая. Юношем же повеле играти орудиями муси-
кийстими, им же имя «балалайка»: и да будут от того дня, играя
и скача, славя царей земного и небесного и иже с ними. 23
Учители же (тако обуя их бес) того не восхотеша и воинов доблих
отвергоша, и паки возопиша: вече, о вече! И тако вопиють даже до
сего днеК
Так в шутливой форме подражания летописцу студент-историк
обрисовал случившееся в стенах Московского университета в ок¬
тябре-декабре 1901 г., о чем он считал своим долгом сообщить
редактору еженедельника «Освобождение* П. Б. Струве. Что за
события произошли в университете в эти три месяца, которые
привели к отставке одного из популярнейших его профессоров
Павла Гавриловича Виноградова, уехавшего после отставки за
границу и вступившего вскоре в переписку со Струве, в журнале
которого историк опубликовал несколько статей? Ответ на этот
вопрос содержит данный очерк, посвященный казусу профессор¬
ской отставки. Думается, что его освещение поможет лучше по¬
нять перипетии студенческого движения, особенности поисков ре¬
шения университетского вопроса в России в начале XX столетия,
позицию профессуры в данном вопросе.
История одной профессорской отставки |
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
* * *
Вспоминая студенческие годы, пришедшиеся на рубеж XIX-XX вв.,
И. Херасков писал в юбилейном сборнике «Московский универси¬
тет», вышедшем в 1930 г. в Париже:
«Осенью 1901-го года занятия в университете возобновились
в обычном порядке, но необычное из жизни его уже не уходило. На¬
строение студентов было таково, что каждый день можно было
ждать нового взрыва. Брожение проявлялось по самым различным
поводам, а иногда и без повода. В октябре неожиданно выплыл ло¬
зунг „свистать Герье!" Почему? Оказывается в качестве директора
Женских Курсов он должен был сугубо протестовать против выход¬
ки князя Мещерского, но долга своего не исполнил, а кроме того
и сам по отношению к курсисткам вел себя „как сатир". Откуда по¬
ползла эта последняя, явно нелепая, сплетня, не знаю, но в листках
и в устных выступлениях против Герье она играла большую роль»2.
О происхождении сплетни лучше знал другой студент Москов-
236 ского университета той поры С. П. Мельгунов, будущая жена кото¬
рого была одним из лидеров курсовой оппозиции на Высших жен¬
ских курсах в Москве: «...во время курсовых волнений Герье
позволил себе бестактную выходку, хотя и чисто отеческую... Ка¬
кую-то протестующую курсистку он взял за подбородок и сказал
что-то вроде цыпочка. На другой день в московском радикальном
„Курьере" появился громовой фельетон против Герье, где осмеивал¬
ся и обливался грязью старый ловелас с лошадиной физиономией.
Фельетон отличался исключительной пошлостью, хотя автор его,
как оказалось впоследствии, был никто иной, как Леонид Андреев,
женатый на курсистке и очевидно с ее слов выступивший в защиту
прав и чести курсисток. Мы все до крайности были возмущены
этим фельетоном. Герье можно было обвинять Is чем угодно, но
только не в пошлости»3.
Так думал и Херасков, который вместе с другими филологами
старших курсов, близко знавшими Герье, буквально «ринулся в бой».
«Это была первая, общеуниверситетская схватка политиков
и академистов, в процессе которой сложилась и организация этих
„партий". Не Герье интересовал, конечно, политиков: им нужно было
будить революционные страсти. Не одного Герье защищали и мы:
мы вступались за университетскую корпорацию. Форменных „бес¬
порядков" в университете еще не было, но порохом уже пахло»4.
Запах пороха был вызван взрывом негодования среди московского
студенчества, который породила статья князя В. П. Мещерского, поме¬
щенная в его газете-журнале «Гражданин» 11 октября. В ней извест¬
ный консерватор и противник женского образования с ехидцей вы¬
смеивал позицию сторонников допущения женщин в университет.
Указывая на недостаток мест в университетских аудиториях, он в ёр¬
ническом духе замечал, что если в них «прибавится еще тысченка
представительниц прекрасного пола, то им будет очень удобно слу¬
шать лекции, сидя на коленях студентов, и от этого удобства будет ве¬
село и тем, и другим». Возвращаясь к излюбленной теме о вреде на¬
уки для русских женщин, он замечал, что ученость ведет к тому, что
у них не остается и следа женственности. Если там, кивал он в сторо¬
ну Запада, ученая женщина «ничем не отличается от всякой скром¬
ной, порядочной женщины», то «у нас вы из 10 ученых женщин или 237
курсисток девять сейчас же узнаете но гадкому отсутствию женствен¬
ности, по гадкому выражению лица, по гадким манерам, по распу¬
щенности». Если там не встретишь фамильярности в отношении
слушательниц к студентам, то «у нас сборища, где сходятся студенты
с курсистками, очень нередко напоминают нравами притоны развра¬
та... И если, чего не дай Бог, примутся и за этот вид упорядочения
университетов посредством слияния полов в аудиториях, то разуме¬
ется, ничего, кроме разврата, не выйдет», — подводил итог остроум.
Вскоре ему пришлось пожалеть об этих опрометчивых высказы¬
ваниях, когда в Московском университете стали появляться негоду¬
ющие листовки с призывом выразить свой протест на общей сходке
27 октября. «Речи консерватора», помещенные в выпуске 28 октяб¬
ря, содержали, казалось бы, успокоительный пассаж: «Хотя шум из-
за моей статьи от 11 октября замолк, — писал Мещерский, — но на
мне лежит долг совести поведать: 1) насколько я жалею, что два-три
выкинутых слова и смягченных выражения не предупредили этот
печальный инцидент, и 2) что мне никогда в голову не приходило
позволять себе оскорбительный огульный приговор».
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Однако расплачиваться за «опрометчивость» петербургского
консерватора пришлось московским профессорам. Сходка, перво¬
начально намечавшаяся на 27 октября, не отменялась, а лишь пере¬
носилась на более поздний срок — 30 октября. Чтобы придать выра¬
жению студенческого протеста легальный характер, ректор
университета А. А. Тихомиров с согласия попечителя Московского
учебного округа П. А. Некрасова (также бывшего в свое время рек¬
тором Московского университета) разрешил курсовые собрания,
руководимые профессорами, для обсуждения отношения к статье
«Гражданина». На следующий день на заседании профессорского
совета университета с участием попечителя была утверждена ко¬
миссия для руководства курсовыми совещаниями и выработки об¬
щего мнения студентов по поводу статьи. В докладе министру
народного просвещения П. С. Ванновскому попечитель писал, мо¬
тивируя свое согласие на создание комиссии: «К сему считаю дол¬
гом присоединить, что вся надежда у меня в настоящее время лишь
238 на профессоров, и, если этот ресурс будет исчерпан, то не вижу
в своем распоряжении никаких других способов воздействия, кроме
обращения к более мощному содействию Правительства нежели то,
каким располагают местные органы учебного ведомства»5.
Чтобы понять, почему профессорская комиссия, выбранная сове¬
том университета, а не его правление, которое имело администра¬
тивную власть, стала последней надеждой на предотвращение воз¬
можных беспорядков, необходимо обратиться к предыстории ее
создания. Это тем более важно, что именно различное понимание
роли данной комиссии профессорами и учебным «начальством»
привело в конечном счете к отставке П. Г. Виноградова.
Обычно в литературе о студенческом движении отмечаются ре¬
прессивные меры, принятые царским правительством после бес¬
порядков начала 1899 г. Однако думается, что власти отдавали се¬
бе отчет, что только принятием «Временных правил об отбывании
воинской повинности воспитанниками высших учебных заведе¬
ний, удаляемых из сих заведений за учинение скопом беспоряд¬
ков» невозможно предотвратить студенческие волнения. Поэтому
почти одновременно с «Правилами» появился циркуляр министра
народного просвещения от 21 июля 1899 г. Им предусматривались
следующие меры, которые должны были содействовать «установ¬
лению желательного общения между студентами, профессорами
и учебным начальством»: во-первых, расширение практических
занятий; во-вторых, создание научных и литературных студенчес¬
ких кружков «под непременным ответственным руководством
профессоров», а также хоров и оркестров; наконец, в-третьих, «уст¬
ройство правильно поставленных общежитий»6. В отношении
предложений о «курсовых или иных студенческих организациях,
с выборными представителями, депутатами или старостами» ми¬
нистр народного просвещения Н. П. Боголепов выразил свое мне¬
ние в циркуляре вполне определенно, заявив: «...я признаю их не
только излишними, но и вредными для спокойного течения акаде¬
мической жизни, составляющего необходимое условие успешного
хода учебных занятий»7.
Именно этим двум противоречивым мерам, имевшим целью за¬
пугать «Временными правилами» радикально настроенных студен- 239
тов, но и приободрить и сплотить под руководством профессоров их
законопослушных товарищей, а также пассивных в общественной
жизни учащихся, суждено было сыграть решающую роль в событи¬
ях начала 1901 г. в Московском университете.
Еще в декабре 1900 г. группой студентов университета была
предпринята первая попытка продемонстрировать недовольство
существующими порядками, которая была легко ликвидирована
простым «допущением» студентов в актовый зал, где они вволю вы¬
сказались, после чего и разошлись. Данный эпизод довольно пока¬
зателен для понимания психологии такого массового действия сту¬
дентов, как сходка. Возникая по какому-либо конкретному поводу,
она не могла внести немедленного изменения в существующее
положение дел, так как обсуждение одного частного конкретного
случая приобретало сразу же обобщенный характер, выливалось
в критику системы университетского управления или даже полити¬
ческого устройства России в целом. Этим создавалась почва для ра¬
зочарования и усталости слушателей от пускай решительных, но не
имеющих реального значения речей ораторов. Уже упоминавшийся
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Мельгунов очень точно подметил это в своих воспоминаниях о сту¬
денческих годах: «Сходка, как всегда, происходила бесконечно дол¬
го. Хотя оппозиция была до крайности слаба, шли бесконечные спо¬
ры, или вернее бесконечные разговоры, которые должны были
наэлектризовать собравшихся и создать соответствующую атмо¬
сферу, может быть, необходимую для возбуждения инертной, как
всегда, массы. Было скучно. Проходили часы, но никаких властей,
а тем более вооруженной силы не появлялось. Можно было думать,
что сходка закончится ничем, т. е. что начальство не будет вызывать
солдат и полицию, а ограничится, как и в предшествующий год, пе¬
репиской участников сходки и отдачей их университетскому суду»8.
Сходка приобретала реальный смысл в глазах ее участников лишь
тогда, когда к ним применялись репрессивные меры, свидетельству¬
ющие о справедливости того, против чего протестовали принимав¬
шие в ней участие студенты. Поэтому отчасти были правы те предста¬
вители профессуры, которые считали, что нельзя жесткими мерами
240 бороться со студенческими выступлениями, придавая тем самым
мальчишеской дерзости характер поступков «героев», ратующих за
политические свободы9. Правда, в воспитательном плане такой под¬
ход привел бы к апатии и безразличию к общественным делам в сре¬
де студенчества, к чему стремились консерваторы. Применение же
«Временных правил» об отдаче провинившихся студентов в солдаты,
предусматривавших наказание, неадекватное проступкам, напротив,
«гарантировало» придание смысла всем студенческим выступлени¬
ям. Неудивительно поэтому, что, после того как среди московского
студенчества в январе 1901 г. распространилось известие о решении
отдать в солдаты 183 студента Киевского университета, такие меры
начальства, как простое предоставление возможности выговориться
в стенах университета, были уже не эффективны.
29 января более 300 студентов уже с применением силы ворвались
в актовый зал университета, сорвав там лекцию, что вызвало немед¬
ленную реакцию правления, приступившего к выявлению виновнос¬
ти каждого из участников беспорядка. Угрозой новых выступлений
диктовалось то, что вместе с призывом к учащимся продолжить ис¬
полнение их «истинно университетских занятий» ректор А. А. Тихо-
миров, по указанию попечителя Московского учебного округа
П. А. Некрасова, должен был обратиться к профессорам с просьбой
«стать в близкие отношения к студентам» с тем, чтобы ободрить
«робких студентов» опровержением ложных слухов10.
Однако предпочтение все же было отдано в это время ужесточению
инспекционного надзора. Представленная ее руководством записка
с указанием мест расположения педелей для контроля за входящими
в университетские здания, с предложением ввести дополнительные
к цветным входным студенческим билетам новые — двухцветные —
на посещение лишь отдельных корпусов11 и, конечно же, с просьбой
о найме новых служителей инспекции и увеличении им жалованья
напоминала дислокацию сил накануне боя с противником. Перед ин¬
спекцией ставились задачи усилить надзор в аудиториях и вне их,
предотвратить свободное перемещение по зданиям агитаторов
и сходки студентов разных курсов и факультетов во дворе и в здании
университета, а также воспрепятствовать проникновению на универ¬
ситетскую территорию посторонних лиц, исключенных студентов 241
и «легатов других университетов». Решение этих задач могло приве¬
сти к «умиротворению» лишь в университетских стенах, вытолкнув
студентов на улицу, где кончалась компетенция университетских
властей. Так и произошло в феврале, когда выступления студентов
Московского университета, начавшись в годовщину «избиения на¬
гайками петербургских товарищей» в знак солидарности с пострадав¬
шими студентами, вышли за пределы университетской территории.
Прошедшая 23 февраля манифестация студентов возле Манежа
с требованиями отмены «Временных правил», возвращения «постра¬
давших за беспорядки товарищей: киевских, харьковских, петербург¬
ских», проведения реформы «в духе устава 1863 г.» встревожила не
только власти, принявшие традиционные меры к их пресечению, т. е.
проведя массовые аресты, но и профессоров, которые обратились
к студентам с увещеванием прекратить акции протеста.
«Университет находится в осаде. Как же выйти из этого положе¬
ния? Забудем слово „забастовка** и никогда не применим его в сте¬
нах университета. Выйдем из тяжелого положения путем точного
исследования фактов — единственно верным путем. Но для этого
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
необходимо, чтобы жизнь университета не прерывалась и занятия
шли ненарушимыми; только при этом условии и при полном дове¬
рии с Вашей стороны профессора получат возможность содейство¬
вать приведению в порядок столь осложненного университетского
дела. Мы просим Вас, продолжайте Ваши занятия».
Обращение профессоров, растиражированное в листовках и опуб¬
ликованное в «Русских ведомостях», не было подписано П. Г. Вино¬
градовым12. Однако когда 28 февраля на заседании совета была из¬
брана специальная комиссия под председательством профессора
Д. Н. Зернова для выяснения причин студенческих волнений, Вино¬
градов согласился на участие в ней, чтобы вместе со своими коллега¬
ми предотвратить погром университета. Первым шагом на этом пути
стали беседы членов комиссии с участниками беспорядков (порой
даже в тюремных камерах) и ходатайство о том, чтобы к ним не были
применены «Временные правила». Принятие просьбы начальством
позволило правлению четко разобраться в степени виновности каж-
242 дого студента, задержанного во время январских и февральских вы¬
ступлений. Из 495 студентов, наказанных решениями правления,
утвержденными попечителем, 110 человек были уволены из универ¬
ситета (87 из них — по прошению) с указанием на нежелательность
их нахождения в Москве13. Подписавшие текст заявления, гласивше¬
го: «Обязуюсь исполнять университетские правила, не прибегая ни
к каким толкованиям, дающим возможность обходить добросовест¬
ное исполнение этого обязательства», вместо увольнения получили
выговор с предупреждением (223 человека). Другие же отделались
выговорами от правления или от инспекции. Впрочем, уже 16 марта
попечитель разрешил ректору Московского университета не лишать
льгот студентов, «присужденных к выговору с предупреждением».
Казалось, начиналась пора либерализации в университетах.
Надежды либеральной общественности на изменение к лучшему
в сфере образования усилились в связи с назначением 24 марта 1901 г.
министром народного просвещения генерал-адъютанта П. С. Банков¬
ского, известного своим беспристрастным расследованием студенчес¬
ких волнений 1899 г. в Петербургском университете14. Уже через не¬
делю «Правительственный вестник» опубликовал распоряжение
нового министра, в котором он проявил беспокойство в связи с воз¬
можными негативными последствиями студенческих беспорядков,
которые могли «тягостно отозваться на судьбе учащихся, а для многих
из них, по личному и семейному их положению, были бы истинным
бедствием»15. Для предотвращения такового Ванновский предлагал:
возобновить в учебных заведениях занятия или приступить к испыта¬
ниям; при недостатке времени для изучения предметов продолжить
учебу и экзамены «на летних вакациях»; допустить в виде исключе¬
ния в текущем году осенние экзамены и переэкзаменовки «в особо
уважительных случаях для отдельных лиц, по ходатайству сих по¬
следних, разрешаемом подлежащим начальством»16.
В министерском приказе № 2 от 2 апреля 1901 г., напечатанном
в типографии Санкт-Петербургской тюрьмы, в духе высочайшего
рескрипта о назначении министра им определялись важнейшие за¬
дачи ведомства: «коренной пересмотр и исправление нашего учеб¬
ного строя, обновление и устроительство русской школы и внесе¬
ние в дело воспитания русского юношества разума и сердечного 243
о нем попечения»17.
Об искренности заявлений министра свидетельствовала его шиф¬
рованная телеграмма от 6 апреля, препровожденная попечителем
ректору, с просьбой «немедленно пересмотреть списки студентов,
удаленных из вверенного Вам учебного заведения и высланных из
города»18. Хотя правление первоначально отказывалось сделать это,
ссылаясь на тщательность расследования и безусловную нежела¬
тельность возвращения вновь в университет «уволенных без про¬
шения» студентов, оно вынуждено было вернуть «уволенных по
прошению»19.
Через месяц после вступления в должность министр посетил Мос¬
ковский университет. Сообщение ректора об этом, разнесенное курье¬
ром накануне визита членам совета, гласило: «Имею честь уведомить
г.г. профессоров, что завтра, 25 апреля, г. Министр Народного Про¬
свещения, Генерал-Адъютант Ванновский посетит Университет
и прибудет в Актовый зал в 3 часа дня, а по сему покорнейше прошу
всех профессоров прибыть в Актовый зал к 2х/2 часам для представ¬
ления г. Министру. Одежда: мундир, у неимеющих оного — виц-
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
мундир (при орденах)». На листе уведомления Павел Гаврилович
отметил: «Не могу быть, так как уезжаю в Харьков»20. Так обязан¬
ности по проведению государственных экзаменационных испыта¬
ний не позволили ординарному профессору, статскому советнику
П. Г. Виноградову встретиться с новым министром21. Профессор¬
ский вицмундир с орденами св. Станислава 2-й степени, св. Анны
2-й степени и св. Владимира 4-й степени остался висеть в шкафу.
Церемония встречи с министром в Московском университете
прошла, как обычно, торжественно. После представления ему про¬
фессоров Ванновский обратился к ним с речью, в которой подчерк¬
нул, что университет вышел победителем из «потрясений, охватив¬
ших высшие учебные заведения», и отметил:
«Прошу вас, господа, продолжать действовать так же достойно
и в деле учебных исследований, и в деле руководства молодежью,
с такой же энергией, как это вы обнаруживали до сих пор, относить¬
ся к вверенному вам молодому поколению, к его научным и нравст-
244 венным нуждам — с той же сердечностью, которую вы проявили
в последнее трудное для высших учебных заведений время»22.
Ободренные высокой оценкой министра члены комиссии по во¬
просу о причинах студенческих волнений по окончании заключи¬
тельных прений ровно через три месяца после начала работы при¬
знали возможным изменить формулировку основного вывода,
который теперь выглядел так: «Главной из лежащих в университет¬
ском быту причин беспорядков последних лет нужно признать уси¬
ливающуюся среди студентов потребность в товарищеском обще¬
нии, которая имела своим последствием развитие неразрешенных
студенческих организаций»21. Тем самым указывалось на необходи¬
мость их разрешения как на эффективную меру, которая могла бы
устранить причину волнений студентов в будущем. Среди форм
организации назывались курсовые совещания, которые действова¬
ли в военных учебных заведениях.
Последние месяцы весны 1901 г. были заняты у профессуры Мос¬
ковского университета обсуждением итогов работы комиссии Зер¬
нова и подготовкой ответов на вопросы министра относительно не¬
обходимых изменений в устройстве университетов. При этом
многие профессора и во время летних вакаций продолжили работу
но составлению записок, выражавших их мнение по последней про¬
блеме. Как в докладе комиссии, так и в большинстве записок про¬
фессоров и их ответах на министерские вопросы выражалась убеж¬
денность в необходимости проведения мер по восстановлению
престижа профессорской корпорации. Причем многие профессора
указывали на прямую зависимость эффективности этих мер от вос¬
становления и расширения университетской автономии24.
По возвращении к занятиям в августе они вновь были поставлены
перед необходимостью отреагировать на идущее из министерства
предложение. На этот раз — о создании профессорской комиссии для
попечения о нуждах студентов. Принципы формирования комиссии,
определенные «на точном основании» циркуляра от 21 июля 1899 г.
об «установлении желательного общения между студентами, профес¬
сорами и учебным начальством», были представлены 27 августа рек¬
тору Московского университета «с ведома господина министра
народного просвещения генерал-адъютанта П. С. Ванновского» попе- 245
чителем учебного округа Некрасовым. Ими предполагалось создание
комиссии под председательством ректора, в состав которой войдут
выбираемые советом профессора в количестве, пропорциональном
числу курсов, и инспектор «для объединения действий»25.
Однако это предложение встретило довольно настороженное от¬
ношение, несмотря на очевидную для большинства профессоров не¬
обходимость создания такого рода органа. Наиболее точно причины
опасения профессуры были сформулированы в представлении
юридического факультета на имя ректора 28 августа, в котором от¬
мечалась невыясненность функций и степени власти комиссии,
а также «отношения ее к другим органам университетского управ¬
ления», что не позволило факультету приступить к выбору членов
в ее состав26. В этой связи совет университета своим постановлени¬
ем 29 августа определил: «Суждение отложить до предоставления
отзывов других факультетов»27. Поскольку они оказались довольно
близки по смыслу к положениям, сформулированным юристами, то
3 сентября ректор в своем ответе попечителю, признавая важность
скорейшего создания комиссии, вынужден был признать, что в ее
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
организации «произойдет нежелательное промедление», и просил
указаний28.
13 сентября попечитель московского учебного округа бывший рек¬
тор Московского университета Некрасов лично явился в универси¬
тетский совет, чтобы ускорить создание комиссии, так как, по его
заявлению, «г. министр, возлагая на нее большие надежды, очень ин¬
тересуется этим вопросом и просит возможно чаще сообщать о ходе
дел». При этом он указал, что «при добрых пожеланиях» такая ко¬
миссия может рассчитывать «на самую широкую поддержку» как
с его стороны, так и со стороны министра народного просвещения.
В развернувшейся в совете дискуссии главными вновь оказались
вопросы о полномочиях комиссии и ее положении в системе уни¬
верситетского управления. В выступлениях попечителя последова¬
тельно проводилась линия министра на создание комиссии, которая
своим авторитетом поддержала бы власть ректора и правления
в университете, что вызвало противодействие большинства совета.
246 Наиболее последовательно отстаивал позицию профессоров Вино¬
градов, в ряде выступлений которого было выражено диаметрально
противоположное попечительскому мнение. С точки зрения Вино¬
градова, комиссия могла успешно выполнять свои функции лишь
при законодательном определении ее полномочий и положения в си¬
стеме управления университетом. В противном случае ее деятель¬
ность могла оказаться не только неэффективной, но и опасной. Опас¬
ность для чиновников в деле университетского просвещения
заключалась в разрушении целостности бюрократического управле¬
ния университетом в результате деятельности независимой профес¬
сорской комиссии. Для профессоров же опасностью утратить
моральный авторитет в глазах студентов было сотрудничество с уни¬
верситетской администрацией в деле «умиротворения» студенчества.
Тем самым прояснялась невозможность при существующем положе¬
нии нормальной деятельности профессорской комиссии.
Виноградов, как и большинство его коллег, считал, что профессо¬
ра смогут оказывать благотворное влияние на студентов и работа
комиссии может стать эффективной только при восстановлении
университетской автономии. Последнее предполагало возрождение
и развитие принципов, существовавших до принятия реакционного
устава 1884 г. Такими основополагающими принципами, как пока¬
зал доклад комиссии Зернова и ответы московских профессоров на
вопросы министра, являлись: выборность ректора, проректора и де¬
канов; самопополнение профессорской корпорации, а также выбор¬
ное замещение кафедр и вакансий преподавателей по отдельным
предметам; участие коллегиальных органов «в общем направлении
администрации», в надзоре за хозяйством, в руководстве инспекци¬
ей, в решении студенческих проблем, в формировании университет¬
ского суда, в организации учебной работы при четком разделении
этих органов на совещательные и исполнительные; создание уни¬
верситетского суда, составленного из избираемых советом предста¬
вителей судебной корпорации и профессоров, для рассмотрения
случаев серьезного нарушения университетских порядков и выне¬
сения взысканий, которые не повлекут за собой дополнительных
административных мер; устранение полицейских функций инспек¬
ции университетов и подчинение ее инспектору или проректору 247
и его помощникам, избираемым советом; наконец, контроль со сто¬
роны правительства только за законностью действий университет¬
ских властей и воздействие общественного мнения, которые долж¬
ны были предотвратить проявления партийности, присущие
выборному самоуправлению.
За таким подходом явно угадывалась не только неудовлетворен¬
ность сохраняющим силу закона уставом 1884 г., уничтожившим
университетскую автономию и «унизившим» профессоров, но и со¬
вершенно иное понимание соотношения власти и права. Если для
попечителя воля его начальника являлась законом, то для Виногра¬
дова важным было определение правовой основы, которая бы сде¬
лала действия комиссии свободными от произвола начальства, сего¬
дня поддерживающего ее, а завтра, при изменившейся конъюнктуре,
отказывающегося от такой поддержки. Принцип, лежащий в осно¬
ве такого подхода, предполагал подчинение закону не одних рядо¬
вых граждан, но и чиновников, включая высших представителей
власти. Неудивительно, что Виноградов был в числе тех, кто вы¬
ступал против придания комиссии статуса совещательного органа
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
при попечителе, и поддерживал идею создания ее при совете уни¬
верситета и предложение о выборности ее председателя, выдвину¬
тое его учителем В. И. Герье. Попечитель мог согласиться лишь
с первым пунктом, второй же пункт, по его мнению, не мог быть
предметом обсуждения потому, что «это взгляд г. министра, кото¬
рый не может быть изменен*29. Председателем комиссии должен
был быть ректор, а инспектор непременно должен был входить в ее
состав. В рамках этого противоречия между желанием администра¬
ции использовать профессорский авторитет для укрепления своих
позиций в отношениях со студенчеством и стремлением профессо¬
ров восстановить права их корпорации с тем, чтобы играть само¬
стоятельную роль в решении университетских дел, и развивался
дальнейший ход событий.
На следующий день после заседания совета попечителю было на¬
правлено его постановление от 13 сентября, в котором сообщалось:
«Совет с благодарностью принимает почин господина министра
248 народного просвещения в организации комиссии попечения о сту¬
дентах на тех основаниях, кои указаны в предложении господина
попечителя учебного округа от 11 сентября за № 17879, и просит
разрешения приступить к организации сей комиссии по определе¬
нию советом отношения ее к органам университетского управления
и по выработке в совете подробной инструкции деятельности ко¬
миссии на сказанных основаниях»30.
Через месяц совет заслушал сообщение о том, что в соответствии
со своим обещанием 15 сентября попечитель послал на имя ректора
предложение за № 18261 об изменении пункта 1, в котором слова
«комиссия имеет значение совещательного органа, состоящего при
попечителе учебного округа» были заменены словами «комиссия
состоит при совете университета, пользуется содействием власти
попечителя учебного округа»31. Так была достигнута первая победа
либерально настроенных профессоров в борьбе за восстановление
авторитета профессорской корпорации, сделан небольшой шаг
к воссозданию университетской автономии, который, закрепившись
как обычай, мог стать в будущем основой правового положения
о самоуправлении университета и сокращении роли попечителя до
контроля за законностью действий выбранных университетским
советом должностных лиц.
Канцелярская переписка и уточнение деталей инструкции для
комиссии длились бы, по-видимому, еще не один месяц, если бы не
злополучная статья в «Гражданине» и резкая реакция на нее мос¬
ковского студенчества. В ответ на «недостойное» поведение Герье
группа студентов в своей листовке призывала устроить ему «обст¬
рукцию» на лекции, которая, однако, не состоялась из-за неявки
профессора. Раздосадованные «политики» стали призывать к об¬
щей сходке. Но «академисты» обратились к декану юридического
факультета с просьбой разрешить курсовые совещания с профессо¬
рами, чтобы избежать беспорядков. Разногласия между «политика¬
ми» и «академистами» в это время были довольно существенны, что
очень точно подметил принадлежавший к лагерю «академистов»
Херасков: «К борьбе готовились все, но лозунги были разные:
у них — „долой самодержавие!44, у нас — „долой инспекцию!44, у них —
„демократическая конституция44, у нас — „автономия университета44. 249
Агитация с обеих сторон началась решительная»32.
В условиях, когда необходимо было срочно принимать меры по
«тушению пожара», ректор, «во исполнение словесного предложе¬
ния» попечителя, разрешил 27 октября «в виде исключения» курсо¬
вые совещания (запрещавшиеся циркуляром 21 июля 1899 г.) для
обсуждения вопроса, как отнестись к статье Мещерского, о чем объ¬
являлось в специальной афише33. В качестве обязательных выдви¬
гались следующие условия их проведения: заблаговременное объ¬
явление студентам данного курса о разрешенных совещаниях;
присутствие на них профессора или инспектора, обязанностью ко¬
торых было следить за тем, «чтобы совещание не выходило из кру¬
га назначенных к обсуждению вопросов; в противном случае, а рав¬
но в случае возникновения беспорядка, совещание закрывается»;
наконец, передача ректору решений проведенных по правилам со¬
браний «для представления попечителю учебного округа»34.
Реакция «политиков» была мгновенной. В этот же день, когда стало
известно решение ректора35, появилась листовка, в которой от имени
группы, призывавшей к сходке, заявлялось: «В виду разрешенных
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
в субботу курсовых совещаний день общей сходки мы считаем отме¬
ненным — его назначат сами участники совещаний». Вместе с тем аги¬
таторы призывали использовать курсовые организации как средство
для сплочения студенчества, «чтобы, если нужно, силе противопоста¬
вить сплоченную, сознательную силу и дать понять правительству,
что оно имеет дело не с разрозненными группами студенчества, а со
всем студенчеством, сплоченным воедино общей идеей, сознанием сво¬
ей правоты и законности своих требований»36. «В единстве сила!» —
с таким призывом обращались к студенческим массам «политики».
Таким образом, вместо общей сходки студентов 27 октября про¬
шли первые студенческие собеседования под руководством профес¬
соров П. Г. Виноградова, А. А. Мануйлова, И. X. Озерова, К. А. Ти¬
мирязева и др. В ходе собраний вновь раздавались призывы
«политиков» к общей сходке, что означало не только угрозу властям,
но и вызов той части профессоров, которые считали, что их влияние
на студентов не ограничивается только сферой академических заня-
250 тий, но и служит формированию жизненной позиции будущих граж¬
дан. На этой основе возникала возможность общих действий универ¬
ситетских властей и профессуры против устремлений радикальной
части студенчества. Однако для этого требовалось не только техниче¬
ское решение проблемы в виде создания (для координации усилий
профессоров и администрации) специальной комиссии по руковод¬
ству курсовыми совещаниями, но и принципиальное признание са¬
мостоятельной роли профессуры в формировании общественного
мнения студенчества. Пойти на это, как показало дальнейшее разви¬
тие событий, правительство не желало.
Уже при проведении первых собеседований выяснилось, что ус¬
пешное решение профессорско-преподавательским составом задачи
«составить ядро для руководства студенчеством в единственно же¬
лательном направлении свободного обсуждения их интересов на за¬
конной почве» требовало объединения усилий. Поскольку мотивом
к созыву общей сходки ее сторонниками выставлялась потребность
«сделать свод курсовых резолюций для их объединения», постоль¬
ку, как казалось администрации, предотвратить ее можно было пре¬
доставлением возможности делегатам от курсов совместно с руко-
водителями собеседований выработать ♦объединенную резолюцию».
Помимо этого, проведение собраний «врозь» профессорами с раз¬
личными взглядами создавало условия для «критического сопо¬
ставления» студентами и различных толкований решений этих
собраний. Профессора должны были выступить как единая корпо¬
рация, что отчетливо обнаружилось в ходе экстренного заседания
совета университета в воскресенье 28 октября, на котором присут¬
ствовал попечитель. Правда, понимание роли профессуры было
разным у ее представителей и у администрации.
В своем выступлении ректор призывал профессоров сплотиться
«перед лицом беспорядков», которые могут произойти, «если про¬
фессорская коллегия и вся администрация не противопоставит
сплоченной группе беспокойных элементов студенчества свою так¬
же сплоченную во имя спасения юношества и чести старейшего
Русского Университета нравственную силу»37. Конкретным средст¬
вом такого сплочения могла служить разрешенная министром про¬
фессорская комиссия попечения о студентах, которая получила бы 251
временно особые полномочия, отчасти уже действовавшие на суб¬
ботних совещаниях 27 октября.
Однако большинство профессоров высказались за создание само¬
стоятельной комиссии по руководству курсовыми совещаниями, ко¬
торая должна была организовать проведение выборов делегатов от
курсов, чтобы на их собрании совместно с руководителями предвари¬
тельных обсуждений выработать объединенное решение студентов
Московского университета. Утвержденные советом «руководящие
основания» деятельности комиссии явно выражали недоверие про¬
фессуры к инспекции, а ход их обсуждения показал такое же отно¬
шение некоторых профессоров к университетской администрации
вообще. Соглашаясь с мнением ректора и попечителя о том, что про¬
ведение собеседований не должно нарушать «правильности хода ака¬
демических занятий», профессора отдавали предпочтение в руковод¬
стве ими приват-доцентам перед представителями инспекции,
которых предлагалось приглашать на студенческие совещания толь¬
ко в том случае, если не смогут присутствовать профессора или при¬
ват-доценты. Все присутствующие на собеседованиях (т. е. и предста-
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
вители инспекции) должны были давать отчет комиссии, даже если
они не являлись ее членами. При этом за комиссией закреплялось
♦право предлагать инспектору указания о порядке надзора во время
курсовых совещаний и требовать от него всех необходимых справок
по делам, входящим в круг деятельности инспекции»38. Роль инспек¬
ции ограничивалась контролем за тем, чтобы собеседования не посе¬
щались студентами других курсов и посторонними лицами. В отно¬
шении студентов предполагалось, что они ♦должны платить за
доверие» отказом от проведения ♦бесед при закрытых дверях»39.
Ощущая взрывоопасность ситуации в связи с возможностью об¬
щей сходки студентов, попечитель вынужден был согласиться с со¬
зданием комиссии по руководству курсовыми совещаниями на дан¬
ных основаниях, хотя такие меры, по сути, выводили инспекцию из
его подчинения и утверждали руководство ею по многим вопросам
со стороны созданной при университетском совете комиссии. Правда,
он попытался сохранить в неприкосновенности систему админист-
252 ративного подчинения, указав, что комиссия должна была возглав¬
ляться ректором. Однако после заявления Виноградова ♦о жела¬
тельности выбранного комиссией председателя» он пошел на
уступку и в этом вопросе. Выдвинув в качестве безусловного лишь
требование, «чтобы ректор был в самом тесном личном общении
(sic!) с ходом дел комиссии и входил в ее состав непременным чле¬
ном по своей должности и присутствовал при решении всех ее дел»,
Некрасов согласился на избрание председателя ♦в крайнем случае,
если угодно совету». Но это был последний рубеж, далее которого
он не собирался отступать. Когда А. А. Бобров обратился к совету
с вопросом, который он, по-видимому, считал риторическим, — «со¬
брались ли присутствующие лишь для того, чтобы выслушивать по¬
добные предложения начальства [?]», — ответ попечителя был жест¬
ким: «Если же не приемлема комиссия на этих условиях и нужна
комиссия, не состоящая в тесной связи с администрацией и желаю¬
щая порвать с университетской администрацией, направляющей
всю остальную университетскую жизнь, то такой комиссии разре¬
шить нельзя, так как это означало бы, что дезорганизация универси¬
тета более серьезная, чем студенческие недоразумения, и что при
такой дезорганизации придется обойтись без содействия профес¬
сорской комиссии, и если затем университет окажется охваченным
беспорядками, то в крайнем случае закрыть учебное заведение»40.
Угроза подействовала, и совет согласился на создание комиссии
с непременным включением в ее состав ректора. Состоявшиеся выбо¬
ры определили ее остальных членов. В поданных каждым членом со¬
вета записках указывалось 12 фамилий кандидатов. Виноградов на¬
брал больше всех — 38 голосов. Объявление за подписью ректора
о состоявшихся выборах и с перечнем выбранных в комиссию профес¬
соров было отпечатано в виде афиши в этот же день. На следующий
день — от имени ректора членам комиссии было разослано приглаше¬
ние «пожаловать в заседание, имеющее быть в понедельник, 29 сего ок¬
тября, в Iх/2 часов вечера в круглой зале правления университета»41.
На заседании комиссии большинством голосов ее председателем
был избран П. Г. Виноградов. Комиссия «санкционировала» резуль¬
таты выборов делегатов на собраниях 27 октября и разработала ус¬
ловия дальнейших выборов, которые должны были завершиться 253
в течение трех дней. Члены комиссии полагали, что ее функции не
ограничиваются «делом о „Гражданине"» и что «она призвана руко¬
водить совещаниями и по другим вопросам впредь до отмены ее
полномочий советом или подлежащей властью, или опубликования
постоянных правил о студенческих организациях». Об этом свиде¬
тельствовало объявление «От комиссии по руководству курсовыми
совещаниями» от 29 октября за подписью ее председателя, текст ко¬
торого Виноградов согласовал с попечителем42.
В объявлении определялись условия выборов курсовых делегатов
(одного или трех с правом на один голос от каждого курса), время про¬
ведения собраний (внелекционное) и перечислялись члены комиссии.
Имени ректора в их числе не было. Это отнюдь не являлось злым
умыслом Виноградова, составлявшего текст объявления. Просто, ви¬
димо, для экономии времени он взял за основу список из объявления
ректора, вычеркнул в нем свою фамилию и вместо отказавшегося уча¬
ствовать в работе из-за «загруженности другими делами» Д. Н. Зерно¬
ва вписал кооптированного в комиссию В. К. Рота. Фамилия ректора,
стоявшая внизу афиши, попросту выпала из его поля зрения43.
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Ожидания радикальной частью студентов того, что делегаты от
курсов сами назначат день общей сходки, не сбылись. Намеченный
порядок, предусматривавший совместное обсуждение проблемы
профессорами и выборными представителями студенчества, значи¬
тельно понижал шансы на успех пропагандистских усилий ♦полити¬
ков» и угрожал их авторитету ♦лидеров» студенческого движения.
Угроза окончательно потерять лидерство стала толчком к активиза¬
ции ♦политиками» агитации за сходку, что в условиях общего воз¬
буждения студентов дало ожидаемый радикалами результат. 30 ок¬
тября в первом часу дня во дворе старого университета стали
собираться толпы студентов. Вскоре в ректорский кабинет к Тихо¬
мирову явилась депутация из 5 человек с просьбой разрешить со¬
бравшимся студентам (♦по их словам, до 500 человек») легальную
сходку. Понятно, что ответ ректора был отрицательным. Мотиви¬
руя свой отказ, Тихомиров, во-первых, указал не только на то, что
ни он, ни попечитель не имеют соответствующих полномочий, но
254 и на нецелесообразность такой сходки как с его точки зрения, так
и с точки зрения совета университета, ♦избравшего 28 октября
особую комиссию для руководства курсовыми собеседованиями».
Во-вторых, он заметил, что этот шаг может вызвать недоразуме¬
ния между студентами, ибо многие курсы уже выбрали делегатов
для обсуждения и выработки общего мнения. Наконец, в-третьих,
ректор вполне логично заключил, что ♦ввиду численного состава
Московского университета, с одной стороны, ограниченности
помещений, с другой, никакая общая сходка действительно общей
быть не может»44.
Предложив делегатам передать собравшимся во дворе студентам
просьбу не толпиться ♦на глазах улицы», а пройти в свободный от
занятий актовый зал, Тихомиров заявил, что сходка будет считать¬
ся незаконной. Однако при этом он пообещал ♦во избежание нару¬
шения спокойного течения университетской жизни» ♦ходатайст¬
вовать, чтобы участникам сходки не был поставлен в вину
совершенный ими проступок»4'’.
О прошедшем без каких-либо эксцессов собрании ректор в этот же
день сообщил попечителю, а вечером на заседании комиссии но руко-
водству курсовыми совещаниями — ее членам. Поскольку выборы де¬
легатов уже прошли на большинстве курсов, комиссия приняла реше¬
ние провести 3 ноября собрание делегатов от курсов. При этом было
решено, что правом участия в прениях на нем будут пользоваться «на
равных началах» как профессора, так и студенты, но «решающий го¬
лос будет принадлежать делегатам, так как целью собрания является
общестуденческая резолюция по делу о статье „Гражданина44»46.
31 октября в перерыве между лекциями группой студентов ректо¬
ру была доставлена резолюция состоявшейся накануне сходки в ак¬
товом зале. В ней говорилось:
«Московское студенчество в общем собрании 30 октября 1901 го¬
да единогласно постановило протестовать против гнусной клеветы
кн. Мещерского на русскую учащуюся молодежь — клеветы, являю¬
щейся одной из реакционных попыток темных сил русской общест¬
венности.
Опровергать эту клевету по существу оно считает унизительным
для себя и выражает глубокую уверенность, что подобного рода на- 255
падки не отсрочат скорейшего разрешения вопроса о допущении
женщин в университет»47.
Направляя резолюцию ректору, собрание просило довести ее со¬
держание «до сведения общества путем печатного оглашения в пе¬
риодических органах, не исключая и „Правительственного вестни¬
ка44, испросив на это надлежащее разрешение». При этом студенты
призывали профессуру присоединиться к их протесту. На что рек¬
тор вновь подтвердил, что считает сходку в актовом зале незакон¬
ной и сообщит начальству о резолюции «лишь как о факте, имев¬
шем место в стенах университета», что он и сделал в тот же день.
В ответ на устные заявления студентов о том, что для спокойного
течения университетской жизни необходимо отказаться от ограни¬
чений («прием по округам, уменьшение еврейского комплекта»48)
и скорее провести университетскую реформу, Тихомиров заметил,
что «студенты не могут считать себя в праве делать подобные указа¬
ния» и нарушением «действующих законоположений» («примером
такого нарушения является несомненно и сходка 30 октября») они
лишь мешают проведению реформ.
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
Донесения о событиях в Московском университете, получаемые
практически ежедневно министром от попечителя, вызвали в ко¬
нечном итоге его желание лично разобраться в происходящем. Из¬
вестие о его приезде заставило перенести дату делегатского собра¬
ния на воскресенье 4 ноября, о чем сообщалось в специальном
объявлении, подписанном Виноградовым и расклеенном утром
3 ноября. Этим же утром два курьера собирали подписи членов
правления и комиссии, подтверждающие, что они уведомлены
о приглашении ♦пожаловать в экстренное заседание, имеющее быть
сегодня, 3 ноября, в 8 часов вечера в круглой зале правления уни¬
верситета», к которому внизу карандашом было приписано: ♦Пред¬
полагается присутствие г. министра народного просвещения». На
этот раз было не до парадных мундиров и орденов, так как положе¬
ние казалось взрывоопасным.
Сам же министр, как о том сообщили на следующий день ♦Рус¬
ские ведомости»49, по прибытии ♦скорым поездом Николаевской
256 железной дороги» в Москву 3 ноября разместился в гостинице ♦Ло¬
скутной» и в 12 часов посетил университет, где ♦присутствовал на
лекциях профессоров А. П. Соколова по физике, В. О. Ключевского
по русской истории, П. Е. Соколовского по римскому праву
и Л. А. Кассо по гражданскому праву, а затем осматривал повое зда¬
ние университетской библиотеки» и посетил студенческое общежи¬
тие имени Николая II. Понятно, что ни лекции, ни тем более библи¬
отека или общежитие, где министр был всего лишь полгода назад
и оставил примерно те же записи в книгах почетных посетителей об
♦отрадном впечатлении от обзора библиотеки» и ♦радушном госте¬
приимстве студентов», не были главной целью экстренного визита.
Важнейшие события развернулись вечером, когда в круглой зале
правления под председательством министра Ванновского и в при¬
сутствии попечителя учебного округа Некрасова состоялось заседа¬
ние правления и комиссии.
Открыв заседание, Ванновский ♦благосклонно высказал бла¬
годарность» членам комиссии «за их труды и одобрил действия
профессоров на курсовых совещаниях». Однако при этом он неод¬
нократно подчеркивал, что данная комиссия должна была рассмат-
риваться как осуществление внесенного 13 сентября предложения
о комиссии для попечения о студентах. Во всяком случае, во избе-
жание недоразумений и пререканий между комиссией и универси¬
тетскими властями было бы лучше, если бы ее возглавил ректор.
Хотя министр и соглашался признать как осуществившийся факт
деятельность комиссии с выборным председателем, он считал, что
появление в университете объявлений за подписью председателя
комиссии является признаком «своего рода двоевластия». Поэтому
считал необходимым, чтобы на объявлениях было обозначено, по
крайней мере, что они публикуются «с ведома ректора».
Тонко чувствуя настроение начальства, попечитель также указал
на ненормальное положение комиссии в системе университетского
управления, забыв, что именно он разрешил ее создание. В подкреп¬
ление своей новой позиции он сослался особо на тот факт, что объ¬
явления подписывались выборным председателем комиссии, опять
же упустив из виду, что сам согласился на выборный характер его
должности, а текст первого объявления был согласован с ним. 257
Понятно, что именно председателю и членам комиссии (в том
числе и ректору) пришлось объяснять министру, что данная комис¬
сия не является реализацией идеи комиссии для попечения о сту¬
дентах под председательством ректора и что последний, являясь
членом данной комиссии, присутствовал на всех ее заседаниях и со¬
гласен со всеми ее действиями. И если в данном вопросе недоразу¬
мение было хотя бы временно разрешено, то значительно сложнее
оказалось решить проблему формы выражения протеста студентов
против статьи Мещерского. Ванновский считал наиболее приемле¬
мым, чтобы студенты постановили «не обращать внимания на упо¬
мянутую статью, выразив тем самым полное презрение» автору, по¬
скольку привлечение его к суду за клевету по российским законам
было невозможным. В то же время министр не мог согласиться на
публичное оглашение протеста в печати. Сообщить суть «изложен¬
ного по делу о протесте против статьи „Гражданина44» министр
«уполномочил» Виноградова как председателя комиссии, который
получил также разрешение объявить, что в декабре будут опублико¬
ваны «Правила о студенческих организациях». Тем самым предсе-
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
датель комиссии оказывался в весьма щекотливом положении, так
как вынужден был представлять министерский взгляд на проблему,
который к тому же он сам не разделял. Более того, министр решил
встретиться с частью делегатов утром 4 ноября до проведения об¬
щего собрания, чтобы выслушать их мнение, поставив этим шагом
под сомнение вообще целесообразность его проведения.
В официальном отделе ♦Русских ведомостей» любезный прием
и более чем часовая беседа со студентами была представлена следу¬
ющим образом:
«Первый вопрос был предложен студентами о возвращении в уни¬
верситет товарищей, высланных в провинцию за предыдущие студен¬
ческие беспорядки. Министр народного просвещения ответил на это,
что те студенты, которые были высланы исключительно из-за студен¬
ческих дел, уже возвращены. Затем представители студентов проси¬
ли министра о предоставлении права окончившим гимназию посту¬
пать в какой угодно университет, а не только в тот, который
258 принадлежит к одному с гимназией учебному округу. Министр отве¬
тил, что если установить такое положение, то, с одной стороны, в сто¬
личные университеты, которые материально лучше обеспечены,
будет непомерный наплыв студентов, с другой стороны, провинци¬
альные университеты сильно опустеют. На третий вопрос — о предо¬
ставлении евреям более свободного доступа в высшие учебные заве¬
дения — министр ответил, что этот вопрос, как и вопрос о допущении
женщин в университеты, есть уже чисто государственный и не имеет
отношения к вопросам, решаемым министерством народного просве¬
щения. По вопросу об учреждении товарищеского суда студентов
министр высказался отрицательно, считая студентов неподготовлен¬
ными для этого. Что же касается замены суда университетской ин¬
спекции коллегиальным судом профессоров, то вопрос об этом рас¬
сматривается в министерстве народного просвещения. Также
отрицательно министр отнесся к общим студенческим сходкам, счи¬
тая вполне возможными курсовые собрания студентов под руковод¬
ством избираемого ими профессора; вообще же вопрос о правильной
постановке студенческих организаций разрабатывается в настоящее
время и в следующем месяце, вероятно, будет решен».
Вполне естественная для старого боевого генерала, воспитанного
на суворовских традициях, привычка узнавать о нуждах рядовых от
них самих обернулась шагом «вредным и ложным», несмотря на
внешне благоприятное течение беседы, как ее представила газета.
Вредной она оказалась для студенческих делегатов, которым было
показано, что есть вопросы просвещения, которые не могут быть ре¬
шены даже высшим в этой области начальством — министром. Это
могло породить, с одной стороны, ироническое отношение к «эре
сердечного попечения», как называли в студенческой среде период
министерства Ванновского, с другой — убеждение в том, что студен¬
чество не может добиться выполнения всех своих пожеланий путем
обращения к начальству, что создавало благоприятную основу для
пропаганды «политиками» лозунгов изменения политического
и общественного устройства. В отношении профессуры шаг был то¬
же ложным, так как личной встречей с делегатами студентов и озна¬
комлением их с деятельностью министерства, направленной на бо¬
лее полное удовлетворение интересов и потребностей студентов, 259
министр как бы подчеркивал подчиненное положение профессоров,
которые очень ревниво оберегали свою независимость в отношени¬
ях со студентами и не могли примириться со взглядом на них как на
«чиновников», находящихся на службе. В глазах профессуры ми¬
нистр мог выглядеть человеком, который пожал урожай, выращен¬
ный их усилиями на земле, ими взрыхленной, и из семян, ими засе¬
янных, что особенно остро должно было задеть членов комиссии по
руководству курсовыми совещаниями и ее председателя, бывшего
к тому же человеком весьма самолюбивым.
В воскресенье вечером 4 ноября в аудитории второго курса юри¬
дического факультета прошло заседание комиссии с делегатами от
курсов. Виноградов ознакомил собравшихся со взглядами минист¬
ра, после чего была сообщена справка, данная председателем Мос¬
ковского окружного суда Н. В. Давыдовым о том, что в публикации
статьи Мещерского пет состава преступления. Предложение ряда
делегатов приступить к обсуждению протеста по существу не встре¬
тило поддержки: за него высказалось лишь 3 курса, в то время как
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
против высказались 12 курсов при одном воздержавшемся от голо¬
сования. Однако в принятой резолюции было отмечено, что «пути
к оглашению протеста делегатского собрания оказались закрыты¬
ми», а делегаты четвертого курса историко-филологического фа¬
культета выразили особое мнение. Они просили комиссию довести
до сведения совета университета постановление общего факультет¬
ского собрания студентов-филологов о желательности «выразить
протест против инсинуации кн. Мещерского от имени Московского
университета». Понятно, что последнее предполагало независи¬
мость университета в данном вопросе от мнения начальства.
Не трудно заметить, что ход заседания комиссии с делегатами со¬
ответствовал парламентским процедурам, начиная тайными выбо¬
рами представителей от курсов и открытым обсуждением вопроса
под руководством председателя собрания и заканчивая обязатель¬
ностью для всех решения большинства при уважении особого мне¬
ния меньшинства. Не случайно участник событий Херасков назвал
260 эти собрания «студенческим парламентом». К тому же студенчес¬
кие делегаты обращались не к правлению, а к совету профессоров,
давая понять, с чьим авторитетом они готовы считаться. Если бы
студенты имели возможность публично выразить свой протест, то
умеренное направление получило бы перевес над радикальными
элементами, а течение и результат совещания «наглядно показали
бы студенчеству преимущество курсовой организации перед общи¬
ми сходками» — так считал Виноградов и члены комиссии, зафик¬
сировавшие это мнение в докладе.
Комиссией были сделаны следующие выводы о своем положении
и роли. Во-первых, «ныне действующая комиссия, составленная со¬
вершенно независимо от предполагаемой ранее комиссии для попе¬
чения о студентах и состоящая под председательством профессора,
оказывается не отвечающей видам г. министра». Во-вторых, выска¬
занное попечителем в присутствии министра мнение о вносимом
данной комиссией двоевластии в управление университетом не поз¬
воляет рассчитывать на его поддержку, «что делает само существо¬
вание комиссии фактически немыслимым». Наконец, в-третьих,
двусмысленность положения членов комиссии, когда «неясно к ка-
ким практическим результатам» приведет ее деятельность (так про¬
зрачно доклад намекал на навязанный министром отказ от публич¬
ного выражения протеста), могла породить «роковое для авторите¬
та и репутации профессоров подозрение, что все делается лишь, как
говорится, для отвода глаз».
Выводы комиссии, сформулированные на основе подробного
анализа развития событий в университете с 25 октября по 4 ноября,
были представлены совету университета 6 ноября. В заключении
доклада комиссия просила совет: 1) представить резолюцию деле¬
гатского собрания «на усмотрение высшего начальства» и объявить
эту резолюцию и постановление совета по ее поводу «во сведение
студентам»; 2) признать задачу комиссии по делу о протесте против
статьи «Гражданина» разрешенной; 3) «сложить с нее данные ей
поручения». Таким образом, комиссия сознательно подчеркнула ог¬
раниченность своей задачи конкретным случаем протеста против
статьи Мещерского и сложила с себя какие-либо полномочия, выхо¬
дящие за его рамки. 261
Советом просьба комиссии о прекращении ее деятельности была
удовлетворена в тот день, когда из канцелярии попечителя пришло
официальное разрешение ее деятельности. О постановлении совета
было сообщено в специальной афише за подписью ректора. Однако
собственного мнения совета по поводу резолюции совещания кур¬
совых делегатов в ней не содержалось, а была выражена «глубочай¬
шая благодарность» комиссии и сообщено об издании в скором вре¬
мени общих правил о студенческих организациях. Высказать
публично неповиновение воле «начальства» и тем самым начать
разрушение существующего порядка московская профессура была
не готова. Умудренные жизненным опытом профессора полагали,
что результат достигается не только «забастовочным» эпатажем об¬
щественного мнения, но и планомерной осадой чиновничьих басти¬
онов при опоре на него.
Об этом свидетельствовало решение опубликовать доклад комис¬
сии, направленное попечителю 10 ноября вместе с его текстом. Для
Виноградова и его коллег оно означало не только реализацию опи¬
рающегося на традицию права, но и возможность обратиться к об-
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
ществу за поддержкой, показав ему неприглядность поведения
попечителя. К тому же по городу стали распространяться слухи
о конфликте между попечителем и профессорами. 13 ноября мос¬
ковский голова кн. В. М. Голицын записал в своем дневнике: «Что-
то неладное происходит в университете. Поводом к этому послужи¬
ло посещение Ванновского. Профессора страшно недовольны
Некрасовым — что ничуть не удивительно, — и некоторые из них,
между прочим Виноградов, собираются уходить. Конечно, это обе¬
щает большие волнения в будущем»50.
В этот же день попечитель направил письмо в совет университе¬
та, в котором просил «пополнить текст» доклада комиссии в «той
его части», которая касалась его «лично» и которая «вследствие
сжатости» «недостаточно» характеризовала его отношение к ко¬
миссии. Опираясь на собственную интерпретацию событий, Не¬
красов подчеркивал свою заинтересованность в ней и поддержку
ее работы. О совещании в присутствии министра он писал: «О мо-
262 ем отношении к совещанию 3 ноября я должен еще сказать, что
моей задачей здесь было вовсе не проявление моего личного
взгляда, заранее известного обеим сторонам (и министру и при¬
сутствовавшим членам комиссии и правления); на этом совеща¬
нии я имел стремление вызвать непосредственный обмен мнений
министра с профессорами, не выступая со своими мнениями
слишком настойчиво. Эту непосредственность обмена мнений ми¬
нистра и профессоров ценил я потому, что мне, как посреднику
(курсив мой. — А. А.) по моей должности, такой обмен обещал об¬
легчение будущих попечительских задач. Настоятельные же мои
ходатайства за комиссию, ранее имевшие место, были даже моей
личной потребностью уже по тому одному, что неутверждение ми¬
нистром комиссии подвергало бы меня лично порицанию моего
начальника за ее допущение *по ст. 8 университетского устава, т. е.
за личной моей ответственностью*»51.
Однако совет университета не нашел возможным изменить текст
представленного доклада, хотя и выразил готовность напечатать
в дополнение к нему «подлинные слова» попечителя, как они были
представлены в его записке 13 ноября.
В ответ на такое «мягкое давление» попечитель вновь обратился
в совет с письмом, в котором предлагалось отменить печатание до¬
клада комиссии из-за неточностей и «несоответствующих действи¬
тельности» выводов. В противоположность последним Некрасов
заявил не только о своей поддержке деятельности комиссии, но
и о ее «санкции со стороны г. министра»*"’2.
Препровожденное Виноградову как председателю комиссии
письмо попечителя вызвало двойственную реакцию. С одной сторо¬
ны, Виноградов жестко заявлял: «Комиссия не ходатайствовала пе¬
ред советом или г. попечителем о разрешении напечатать свой до¬
клад, а предоставила его для напечатания, пользуясь правом
(курсив мой. — А. А.) всех комиссий доводить до сведения совета
в точной и удобной для справок форме о результатах их работ по
возложенным на них советом поручениям»53.
С другой — указание на министерское одобрение и на желатель¬
ность работы комиссии до конца года давало ему основания наде¬
яться, что могут быть приняты в качестве правил основания, на ко- 263
торых она работала. Поэтому вслед за запиской от 18 ноября с таким
предложением, подписанной большинством членов комиссии, Ви¬
ноградовым была составлена и представлена в совет 25 ноября соб¬
ственная записка. В ней отмечалась, во-первых, необходимость про¬
ведения курсовых совещаний по вопросам, «выходящим из ряда
обыкновенных студенческих потребностей», под председатель¬
ством «избранных по соглашению со студентами профессоров или
приват-доцентов, читающих основные курсы». Такой порядок обос¬
новывался невозможностью как «предоставлять студенчество самому
себе», так и «ставить профессоров в положение простых наблюдате¬
лей и блюстителей формального порядка». Во-вторых, подтвержда¬
лась важность организации комиссии для руководства курсовыми
совещаниями с выборным председателем и с участием ректора в ее
работе и обсуждением ее дел. Обоснованием такого порядка служи¬
ло представление о посреднической между студентами и учебными
властями роли комиссии, опирающейся «исключительно на нравст¬
венный авторитет» и отстраненной «от всякой принудительной
власти». Этим обеспечивалась, по мысли Виноградова, свобода лей-
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
ствий властным учреждениям в университете «по отношению
к подведомственным им лицам всякого рода и правильное положе¬
ние при осуществлении возложенных на них законом обязаннос¬
тей». В-третьих, подчеркивалась обязательность предоставления
окончательной выработки постановлений от имени всего студенче¬
ства собранию выборных на совещании с комиссией. Основанием
для этого положения служило убеждение, что сходки приводят
к искажению мнения студентов «в пользу крайних элементов». На¬
конец, в-четвертых, отмечалось общее руководство совета, которо¬
му комиссия докладывает «о всех важнейших решениях, постанов¬
ленных на совещаниях курсов и собрании выборных»54.
Надежда на успех была подкреплена представленным попечите¬
лем в совет университета 1 декабря благодарственным письмом ми¬
нистра в адрес членов комиссии, в котором выражалась «призна¬
тельность за благотворную, соединенную с самопожертвованием,
их деятельность». Зафиксировав в статье 1 это представление попе-
264 чителя, совет в статье 2 принял решение напечатать доклад комис¬
сии с разрешения попечителя и с его дополнениями от 13 и 17 ноя¬
бря, в которых говорилось о министерском и попечительском
одобрении работы комиссии и желательности продолжить ее до
конца года. Неудивительно поэтому, что в статье 4 был зафиксиро¬
ван отказ совета организовать комиссию для попечения студентов
на основании предложений г. попечителя от 27 августа и И сентяб¬
ря и в дополнительном предложении 15 сентября (т. е. под предсе¬
дательством ректора и с обязательным включением в ее состав ин¬
спектора). Для составления мотивированного ответа была создана
комиссия в составе В. О. Ключевского, А. А. Боброва, В. И. Вернад¬
ского и А. А. Мануйлова.
Однако еще раньше, 27 ноября, в совет университета было на¬
правлено секретное письмо министра, в котором говорилось:
«...мне было бы очень желательно учреждение при императорском
Московском университете профессорской комиссии по руковод¬
ству курсовыми совещаниями, но непременно под председательст¬
вом ректора. Полагаю, что это и войдет в правила об организации
студенческой жизни. Я в этом держусь уже неоднократно выска-
занных мною моих направлений и взглядов и держусь сентябрь¬
ского постановления совета Московского университета, с готовно¬
стью принявшего тогда же указанные мной основания. Считаю
долгом присовокупить, что могут быть разные взгляды на сущест¬
во этих комиссий, но является вопрос, что делала временная ко¬
миссия под председательством Виноградова? Она руководила
курсами для выборов старост и увещевала их держаться порядка.
Разве это не попечение о студентах и разве она не имела ту же
цель, как и комиссия, предложенная мной в сентябре месяце?»55
(курсив везде мой. — А. А.).
У Виноградова был другой ответ на поставленный о смысле дея¬
тельности его комиссии вопрос: она содействовала легальному вы¬
ражению общественного мнения студенчества. Однако в устах ми¬
нистра вопрос звучал риторически, т. е. не требовал ответа за его
очевидностью для высшего начальства, не желавшего считаться
с неугодным мнением подчиненных. Поняв это после ознакомления 265
членов совета с содержанием письма56, 12 декабря 1901 г. Виногра¬
дов подал в отставку57. Доставленное ему лично, как и другим быв¬
шим членам комиссии, 15 декабря благодарственное письмо с выра¬
жением признательности министра «за благотворную, соединенную
с самопожертвованием, их деятельность» и с прибавлением фор¬
мальных заверений ректора в «уважении и преданности» ничего не
меняло. Напротив, вслед за отставкой Виноградов принял решение
покинуть Россию.
Вопреки утвердившемуся мнению о его космополитизме Виногра¬
дов покидал родину отнюдь не с легким сердцем. Мельгунов, бывший
членом одной из многочисленных делегаций, приходивших к Вино¬
градову в последние дни перед отъездом, чтобы выразить призна¬
тельность профессору, вспоминал позже: «Помню, что на меня про¬
извел сильное впечатление прием, оказанный Виноградовым. Этот
холодный, как мне казалось всегда, человек плакал настоящими сле¬
зами. Как-то было не по себе видеть в таком положении человека,
державшего себя всегда с олимпийским видом великого ученого,
свысока разговаривавшего со студентами и в сущности так же дер-
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
жавшего себя на семинариях. Очевидно, Виноградову действительно
тяжело было уезжать из России, оставлять Московский Универси¬
тет, с которым он связан был столькими узами»58.
Горечь расставания с родиной была смягчена теплыми проводами
21 декабря, устроенными ему студентами и его учениками на вокза¬
ле, о чем вспоминал другой ученик Виноградова М. М. Богослов¬
ский: «Проводы его были, действительно, внушительными. Вся
длинная платформа Брестского вокзала была полна студентов,
и студенческие фуражки синели околышами, как васильки в поле.
Павел Гаврилович с супругой были торжественно встречены и про¬
ведены к международному вагону. М-me Виноградовой был подне¬
сен роскошный букет. Затем был прочитан... адрес от учеников, ко¬
торый Павел Гаврилович слушал с площадки вагона. На адрес он
ответил с той же площадки вагона небольшой, обращенной к сту¬
дентам речью, в которой говорил о том, что в науке — сила, и убеж¬
дал их заниматься наукой»59.
266 На следующий день, 22 декабря, Ванновский подписал «Времен¬
ные правила организации студенческих учреждений в высших
учебных заведениях Министерства Народного Просвещения», в ко¬
торых определялось, что их «начальству... предоставляется, по хода¬
тайству студентов, разрешать открытие студенческих кружков для
научно-литературных занятий, кружков для занятий искусствами,
ремеслами и разного рода физическими упражнениями, а равно
студенческих столовых, чайных, касс (взаимопомощи, ссудно-сбе¬
регательных, вспомоществования), попечительств для приискания
занятий для недостаточных студентов, библиотек и читален». Сту¬
денческие собрания для обсуждения вопросов, касающихся этих
учреждений и выбора курсовых старост, могли иметь место «с осо¬
бого на каждый раз разрешения начальника учебного заведения,
в указанное им время, в час, свободный от учебных занятий, в на¬
значенном месте для обсуждения вопросов, заранее письменно со¬
общенных начальнику учебного заведения и им разрешенных,
и в присутствии командированного начальством заведения лица из
преподавательского или административного персонала»'10.
Так для Виноградова закончились события октября-декабря
1901 г. в Московском университете, определившие решительный
поворот в его личной судьбе. Уехав из России, он вскоре стал про¬
фессором кафедры сравнительного правоведения в Оксфордском
университете. Здесь продолжилась его педагогическая и научная
деятельность вплоть до смерти в 1925 г., за исключением короткого
периода 1908-1911 гг., когда, оставаясь штатным профессором
в Оксфорде, он приезжал на один семестр для преподавания
в Москву.
Однако этот факт личной биографии известного историка не стал
бы казусом, если бы в нем, пользуясь словами самого героя очерка,
как во «всяком осколке прошедшего», не запечатлелся «историчес¬
кий микрокосм, в котором соединяются и отражаются великие...
исторические силы». Подобно яркой вспышке, отставка Виноградо¬
ва высветила сложные взаимоотношения между властями, профес¬
сорами и студенчеством в конце XIX — начале XX в., которые опре- 267
делились нерешенностью «университетского вопроса» в России.
Каждая из участвовавших в борьбе сил видела ситуацию по-своему
и действовала в соответствии со своими убеждениями. Для либе¬
рально настроенной профессуры университет представлял собой
просветительский институт, чья деятельность должна основывать¬
ся на принципах самоуправления. Такой образ университета впол¬
не вписывался и в предлагаемую Виноградовым либеральную про¬
грамму переустройства России, важнейшими составляющими
которой являлись народное просвещение, децентрализация управ¬
ления в результате развития самодеятельности общества, а также
утверждение господства права. Под этими положениями подписа¬
лись бы многие из его коллег. Однако воплощение этого образа мог¬
ло осуществиться только в рамках общего процесса последователь¬
ной трансформации самодержавно-бюрократического правления
в конституционную монархию с законодательным представитель¬
ным органом. Реализация отдельных элементов университетского
самоуправления в условиях сохранения централизованной власти
бюрократии выявляла слабости основания, на котором строился та-
История одной профессорской отставки
§о | О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
кой образ, прежде всего — двойственность положения профессоров
в университете в отношении как к властям, так и к студентам. Оду¬
хотворяющее идею коллегиального самоуправления чувство неза¬
висимости профессуры вырастало из ее представления о своем сво¬
бодном служении науке и добровольно взятом на себя долге
готовить молодежь к работе на благо общества, формировать из
юношества будущих граждан. Именно успехи в научном творчестве
и развитии образования, которые рассматривались как важное ус¬
ловие могущества государства, должны были заставить правитель¬
ство, по мнению профессоров, считаться с ними. Этим обусловлива¬
лась независимость позиции профессуры в отношении к властям,
которая импонировала студентам и делала ее мнение морально зна¬
чимым для них.
Однако положение профессоров как чиновников, находящихся
на службе у государства и имеющих довольно высокий статус
в чиновной иерархии, определяемый «Табелью о рангах», порож¬
дало у властей желание использовать профессуру в качестве про¬
водника правительственной политики, что при реакционном ха¬
рактере этой политики подрывало профессорский авторитет среди
студенчества. Это вполне осознавалось Виноградовым, который
предпочел подать в отставку и уехать за границу61. Чего недооце¬
нил историк, так это двойственность положения профессоров
в отношении к студентам, состав которых значительно изменился
к началу XX в. Демократизация состава студенчества, распростра¬
нение в его среде устойчивого негативного отношения к существу¬
ющим порядкам, во многом инициированного самими же профес¬
сорами, привели к тому, что для многих студентов университет
стал привлекателен не столько как «просветительный орган»,
сколько как место, где есть возможность заявить свой «обществен¬
ный протест» и получить поддержку товарищей. Несомненный ав¬
торитет профессуры, основанный на ее независимом служении на¬
уке, признавался лишь той частью студенчества, которая была
известна под именем «академистов». Для студентов-«политиков»
мнение профессоров было авторитетным лишь до тех пор, пока
профессора выступали с оппозицией правительству62. Для таких
студентов курсовые совещания, проведением которых руководила
возглавленная Виноградовым комиссия, представлялись не «пар¬
ламентом», а «вечем»63, на котором верх одержит тот, кто пусть на
короткое время, но подчинит своему влиянию аудиторию, поведет
за собой массу. Поэтому для профессоров эта часть студентов, ор¬
ганизовывавшаяся во всероссийском масштабе и смыкавшаяся
с радикальными партиями, становилась так же, как и правительст¬
во, противником в борьбе за влияние на учащихся. Причем про¬
тивником более опасным, так как в отличие от чуждых студентам
властей «политики» находились непосредственно в студенческой
среде. В итоге, лишившись своего лидера из числа профессоров,
«академисты» через некоторое время утратили свои позиции
в противостоянии с «политиками»64.
Отставка Виноградова была демонстративным жестом. Своим
добровольным уходом с профессорской должности он хотел восста¬
новить былое значение этого действия как протеста, выражающего
несогласие с правительственной политикой в области образования, 269
тогда как в условиях наступления реакции с 80-х годов XIX в. пра¬
вительство хотело показать, что прежде всего ему принадлежит пра¬
во отставки, т. е. попросту увольнения «неугодных профессоров».
Предпринимая такой решительный шаг, Виноградов надеялся на
то, что его примеру последуют другие. Не случайно, обескуражен¬
ный отсутствием поддержки действием со стороны профессоров
Московского университета, он выдвинул условием своего возвра¬
щения на кафедру их обязательную просьбу об этом65. Однако разо¬
чарование в реформаторских возможностях правительства и осо¬
знание двойственности собственного положения, а по сути
бесправия перед властями, не достигли среди большинства москов¬
ских профессоров еще такой степени, чтобы они последовали при¬
меру своего коллеги. К тому же им казалось, что тактика постепен¬
ного давления на власть принесет свои плоды. Эту надежду
укрепляли уступки правительства, приведшие к известному высо¬
чайшему повелению 27 августа 1905 г., воспринятому профессурой
как обещание царя восстановить в полном объеме университетское
самоуправление. И только при наступлении реакции в области об-
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
разования в период министерства Л. А. Кассо, когда выбранный
ректор Московского университета А. А. Мануйлов и два его помощ¬
ника после подачи прошений об отставке в знак протеста против
университетской политики правительства были уволены минист¬
ром с кафедр, московские профессора поддержали их своей массо¬
вой отставкой. Среди подавших в отставку был и сверхштатный
профессор кафедры всеобщей истории Виноградов™. Правда, те¬
перь его поступок не стал чем-то необычным и уникальным, как это
было десятью годами ранее.
270
1 Российский государстиснный архив
социально-политической истории (да¬
лее - Р ГАС ПИ). Ф. 279. Он. 2. Д. 147.
Л. 67-69.
2 Херасков И. Из истории студенческого
движения в Московском Университете
(Воспоминания участника. 1897-1903)//
Московский университет 1755-1930.
Юбилейный сборник. Париж, 1930. С. 440.
Мелыупов С. П. Воспоминания и днев¬
ники. Вьш. 1. Ч. 1, 2. Париж, 1964. С. 67.
4 Херасков И. Укав. соч. С. 440-441.
Центральный исторический архив
г. Москвы (далее — ЦИАМ). Ф. 418.
Он. 70. Д. 508. Л. 95.
Там же. Д. 586. Л. 23.
7 Там же. Л. 23 об.
N Мелыупов С. II. Укав. соч. С. 70.
а См.: Трубецкая О. II. Княвь С. Н. Тру¬
бецкой: Воспоминания сестры. Нью-
Йорк, 1953. С. 204-207.
10 ЦИАМ.Ф.418.Он.70.Д. 122.Л. 1-1 об.
" Студенты каждого факультета имели
входные билеты в вдапия университета
особого цвета: медики — зеленые, мате¬
матики — роаовые, естественники -
желтые, юристы — голубые и т. д. По
предложению инспекции следовало
ввести новые билеты с у киванием кур¬
сов и двухцветные (например, бело¬
голубые для юристов и филологов,
ааннмающихся полном вдаппи). Пред¬
полагалось, что студенты с билетами
«песоотнетп вующего цвета» не могли
входить в здание, где у них не было на¬
планировано занятий.
12 ЦИАМ. Ф. 418. Он. 70. Д. 122. Л. 42,
43-43 об. См. также: Русские ведомос¬
ти. 1901. 26 февр.
1 * ЦИАМ. Ф. 418. Он. 70. Д. 122. Л. 113-
114, 148.
м См.: Доклад П. С. Вапновского о сту¬
денческих беспорядках 1899 г. СПб.,
1906.
,г‘ ЦИАМ. Ф. 418. Он. 70. Д. 122. Л. 152.
Правительственный вестник. 1901.
1 аир.
,ьТам же. Администрация Московского
университета не сочла необходимым
изменять сроки зкзамепов.
17 Там же. Д.420.Л.З.
,м Там же. Д. 122. Л. 141.
|и Там же. Л. 142-142 об., 153.
20 Там же. Д. 420. Л. 13.
21 Однако Виноградов очень интересо¬
вался результатами посещения минист¬
ром университета и просил своего
коллегу но университету и единомыш¬
ленника В. И. Вернадского сообщить
о них. Сообщение Вернадского, а также
отчеты в печати привели историка
к весьма скептическому заключению
в отношении поведения некоторых его
коллег и возможных итогов визига:
«Люди, умеющие плясать перед властя¬
ми, и впредь будут заниматься :>тим вы¬
годным делом, а сумеют ли власти раз¬
личии», что дело .по не ecu, главное
в управлении университетами, это Бог
весть». — Письмо П. Г. Виноградова
В. И. Вернадскому от 4 мая 1901 г. //
Архив РАН. Ф. 518. Он. 3. Л. 19-19 об.
22 Русские ведомости. 1901. 27 апр. См.
освещение визита министра также в но¬
мерах от 25 и 28 апреля.
2;* ЦИАМ. Ф. 418. Он. 70. Д. 182. Л. 91.
24 См.: Московский университет. Совет.
Мотивированные ответы на поставлен¬
ные господином министром народного
просвещения вопросы, касающиеся уст-
|юйства университетов, и мнения от¬
дельных членов Совета по этому пред¬
мету. М., 1901.
21 ЦИАМ. Ф. 418. Он. 70. Д. 508. Л. 1-
2 об.
"Там же. Л. 4.
27 Там же. Л. 4 об.
м Там же. Л. 5-6 об.
"Там же. Л. 16 об.
10 Там же. Л. 22-22 об.
“ Там же. Л. 23-23 об.
12 Херасков И. У каз соч. С. 441.
■“ ЦИАМ. Ф. 418. Он. 70. Д. 508. Л. 27,
30-31,92.
и Там же. Л. 31.
г’Приводимая ниже листовка датиро¬
вана 25 октября, а официальное объяв¬
ление о разрешении совещаний в виде
афиши датировано 27 октября. Это за¬
ставляет предположить то, что первона¬
чально решение ректора было доведено
через деканов и преподавателей до сту¬
дентов устно. В пользу такого предпо¬
ложения свидетельствует и тот факт,
что в соответствии с условиями прове¬
дения совещаний необходимо заблагов¬
ременно проводить оповещение студен¬
тов, что было невозможно, если учесть,
что первые совещания прошли 27 октя¬
бря. т. е. в день, первоначально намечен¬
ный «группой студентов* для общей
сходки.
Mi ЦИАМ. Ф. 418. Он. 70. Д. 508. Л. 26.
,7 Там же. Л. 32 об.-32а.
w Там же. Л. 32а-32а об.
w Там же. Л. 32а об.
10 Там же. Л. 33.
11 Там же. Л. 39.
12 Там же. Л. 43. Комиссия просила рек¬
тора 30 октября, чтобы текст объявле¬
ния был отпечатан в 300 экземплярах
и немедленно разослан всем профессо¬
рам и приват-доцентам. Ректор в этот
же день направил текст попечителю,
с прибавлением своего письма, в кото¬
ром он, отметив, что не видит «препят¬
ствия к приведению в исполнение же¬
лания комиссии», ходатайствовал об
утверждении означенного распоряже¬
ния. В свою очередь, попечитель сооб¬
щил министру, что согласен с ректором,
и просил министерского одобрения его
распоряжения, «которое основано на
17 статье университетского устава». —
См.: Там же. Л. 44-47.
41 См.: Там же. Л. 42 (конверт. Л. 1-2).
44 Там же. Л. 52-52 об.
1Г’ Там же. Л. 52 об.
4<5Там же. Л. 93 об.
47 Там же. Л. 71.
4К 17 мая 1901 г. был подтвержден мини¬
стерский циркуляр от 5 июля 1899 г., 271
предлагавший попечителям учебных
округов направлять молодых людей,
получивших аттестаты зрелости, в уни¬
верситеты тех округов, где они окончи¬
ли гимназии. 22 июля была сокращена
норма приема евреев в университеты. —
См.: Рождественский С. В. Историчес¬
кий обзор деятельности Министерства
Народного Просвещения 1802-1902.
СПб., 1902. С. 708.
4!) См. официальный отдел: Русские ве¬
домости. 1901. 4 ноября.
гм Рукописный отдел Российской госу¬
дарственной библиотеки. Ф. 75. № 23.
Дневник кн. Голицына Владимира Ми¬
хайловича. Л. 64 - 64 об. (Л. 127-128
оригинальной нумерации). Голицын
хорошо знал Виноградова, бывшего
с 1897 г. гласным Московской город¬
ской думы и возглавлявшего училищ¬
ную комиссию в ней.
’• ЦИАМ. Ф. 418. Он. 70. Д. 508. Л. 81 об.-
82. Отмеченная звездочками часть фразы
вписана рукой Некрасова. Выделенное
курсивом положение соответствовало
роли попечителя но университетскому
История одной профессорской отставки
О беспокойных подданных и обеспокоенных властях
уставу 1804 г., с которым большинство
профессоров Московского университе¬
та связывали начало «русской тра¬
диции» автономии профессорской кор¬
порации. Однако такая ссылка на
традицию едва ли могла быть убеди¬
тельной в условиях, когда они отчетли¬
во понимали, что по действующему ус¬
таву 1884 г. попечитель призван играть
роль не посредника, а начальника над
университетом.
52 Там же. Л. 83-84 об.
5:1 Там же. Л. 101.
54 См.: Там же. Л. 103 (конверт. Л. 4-
11), 133-133 об.
“Там же. Л. 142.
56 Это произошло 10 декабря.
57 ЦИАМ. Ф. 418. Он. 70. Д. 563. Л. 1.
58 Мелъгупов С. П. Указ. соч. С. 72.
50 Богословский М. М. Историография,
мемуаристика, эпистолярия. М., 1987.
С. 93.
“ ЦИАМ. Ф. 418. Он. 232. Д. 49. Л. 35-
35 об. Такое подчинение начальству
в делах надзора над студентами Вино¬
градов определил как выполнение обя¬
занностей «полицейских комиссаров за
одно с „членами административного
персонала*4». — См.: абв [Виногра¬
дов П. Г.). Что делается и что делать
в русских университетах? // Освобож¬
дение. 1902. № 3. С. 39.
(il Позже, в 1904 г., находясь в Англии,
Виноградов писал в наброске статьи
о российских студентах: «... они (препо¬
даватели. — А. А.) учат науке и гуманно¬
сти и они связаны как чиновники с го¬
сударством, которое не соответствует
никаким рациональным стандартам по¬
литической науки или человеческой
морали». Когда ученики избиваются на
улицах, ссылаются в административ¬
ном порядке, компромиссы или устные
протесты «трестируются», профессора
«вынуждены делать выбор между кафе¬
дрой и их репутацией как люди созна¬
ния и чести». — Russian Student //
Harvard Law School Library. Special Col¬
lections. Vinogradoffs Papers. Box 21.
Folder 2. P. 68-69.
li2Cp.: Херасков И. Указ. соч. С. 437-
439.
6:1 См.: «Русская жизнь». Статья неизвест¬
ного автора для «Освобождения» //
РГАСПИ. Ф. 179. Он. 2. Д. 147. Л. 60- 69.
м Херасков И. Указ. соч. С. 442-449.
1Й В письме С. Н. Трубецкому Виногра¬
дов писал: «Притом, уезжая, я поста¬
вил и условие своего возвращения,
быть может неосторожно, но поставил.
Я говорил, что вернусь, если вы меня
позовете, когда университет выйдет из
своего жалкого подчинения министер¬
ской канцелярии и Попечителю. Этого
я и буду держаться в конце концов». —
Государственный архив Российской
Федерации. Ф. 102. Он. 231. Д. 196.
Л. 1 об.
'* См.: Российский государственный исто¬
рический архив. Ф. 740. Он. 17. Д. 445.
Статья написана при поддержке Института «Открытое Общество»
(грант № 81/1998).
к
О
людях,
попадающих
в истории
М. Л. Абрамсон
ЧЕТЫРЕ ИСТОРИИ,
РАССКАЗАННЫЕ ФЛОРЕНТИЙСКИМИ
КУПЦАМИ О САМИХ СЕБЕ
Купцы-писатели ренессансной Флоренции оставили ценнейшие
документы — Памятные записки (Ricordi), в которых запечатлели
не только собственную торговлю и предпринимательскую деятель¬
ность (имущественные и кредитные сделки, арендные договоры
и пр.), но отчасти и семейную жизнь, а местами — и политические
события. Некоторые авторы почти полностью посвятили записки
истории собственной жизни в своей семье. Таким образом, их сочи¬
нения дают в той или иной степени возможность не только увидеть,
как эти деловые люди жили, но и оценить их эмоциональный мир,
отношение к женам, детям, родичам, соседям, обществу, их систему
нравственных координат1.
Разумеется, у этих людей были предшественники: особый слой
купцов сложился в европейском городе в период Высокого средне¬
вековья, а в Италии — еще раньше. Такие черты, как стремление
к наживе, бережливость, предприимчивость, расчетливость, были
присущи каждому человеку, занимавшемуся торговлей, особенно
крупной. Однако сознание полезности для социума их труда плохо
уживалось с общепринятыми религиозно-этическими нормами.
Вначале церковь гневно порицала саму профессию купца. Лишь по-
О людях, попадающих в истории
степенно и с трудом меняя свою позицию, она даже в XIII в. относи¬
лась к торговой деятельности в целом с подозрением. Только
в Средней и Северной Италии, опередившей всю остальную Европу
по своему экономическому развитию и уровню урбанизации, и осо¬
бенно во Флоренции купец становится одним из главных действу¬
ющих лиц исторического процесса, выдвигается на авансцену и об¬
ретает иную социальную и политическую роль. Соответственно он
нуждается в самоутверждении, обосновании своей жизненной
практики и нового места в обществе, систематизации присущих ему
нравственных ориентиров2.
Переходная от средневекового к новому времени эпоха была про¬
тиворечива и в то же время по-своему цельна. Трансформация уна¬
следованных взглядов происходила медленно, порой мучительно.
Несмотря на то что авторы всеми силами стараются приспособить¬
ся к своему суровому времени, психологически им это удается
с трудом. Мешает, в частности, инерция бытующих в их сознании
276 представлений, идущих из далекого прошлого. Эту инерцию им
удается преодолеть — в той или иной степени — далеко не сразу и не
полностью; формирующаяся новая этика остается, в известной ме¬
ре, слитой с традиционной. Нередко многих из них терзает смятен¬
ность чувств. Иногда в их записях содержатся утверждения, несо¬
вместимые между собой, но сами они не замечают этого.
Рассматривать этот сплав традиционных и новых мыслей, взгля¬
дов, чаяний непросто. Выводы, сделанные на основе данных текс¬
тов, далеко не всегда можно считать бесспорными.
Личностные черты купцов и всевозможные объективные обсто¬
ятельства порождали многообразие несхожих друг с другом инди¬
видов. Однако они составляли единую страту, ибо их роднили не¬
кие основополагающие экзистенциальные черты. Дихотомия
личностного начала и начала корпоративного еще не была преодо¬
лена, но ростки индивидуального пробивались через толщу обще¬
го, стереотипного.
Перед нами встает такая проблема. С одной стороны, уже сам
по себе основной комплекс взглядов и поступков, который отли¬
чает «новых» деловых людей как страту от средневековых бюрге-
ров, стоит и оценивать как неординарный. Но, с другой стороны,
крайне важно различать в деятельности и менталитете отдельных д
авторов необычное, девиантное именно для этой эпохи и этой g
среды. ^
Трудности связаны и с анализом источников. Что можно по- н
черпнуть в самохарактеристиках, которые в большей или меньшей s
мере, в открытом или латентном виде содержатся в этих книгах? ^
Наиболее ценная для нас часть записок была в значительной мере о
продиктована стремлением выразить себя, рассказать о своих по¬
мыслах и действиях, о том, в каких обстоятельствах и с помощью
каких средств автор преодолевал враждебную фортуну и добивал¬
ся успеха на своем поприще. Такими людьми двигало желание ос¬
мыслить свою жизнь — и вместе с тем оставить память о себе. При¬
том не просто память — обычно они ставили перед собой задачу
назидательного характера: дать сыновьям, внукам и более отда¬
ленным потомкам возможность извлечь из изложенного урока,
как преуспеть в жизни, оставаясь «добрым человеком», «добрым 277
купцом».
Впрочем, даже в том случае, когда записки предназначались
только для узкого семейного круга, автор мог, разумеется, утаить
и подлинные мотивы принятых решений, и собственные пережи¬
вания. Более того, он подчас намеренно искажал свой образ, чтобы
предстать перед читателем достойным примером для подража¬
ния — в том, что касается чести и порядочности. Иными словами,
у каждого из них, если можно так выразиться, был свой «порог иск¬
ренности».
Те авторы, которые составляли домашние хроники, а не просто
спорадически включали какие-либо сведения о себе в деловые кни¬
ги, намеревались увековечить свой род, показать, каким древним
и славным он был, как высоко сам автор ценит свой клан и как
должны гордиться своей принадлежностью к нему его потомки.
В характере оценок отдельных членов рода тоже просматривается
жизненная позиция купца.
К тому же купцы-писатели охотно используют выражения, ус¬
лышанные от проповедников (в церкви или при личном обще-
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
нии), а более образованные из них — и риторические обороты, за¬
имствованные из литературы, что тоже осложняет анализ текстов:
зачастую эти обороты используются просто потому, что так при¬
нято, однако они могут отражать и подлинные чувства, так как
к ним порой прибегают из-за неумения выразить эмоции иначе,
по-своему.
Самыми интересными являются те записки, которые составляют¬
ся для «своих» — детей и более отдаленных потомков: предполагая,
что они будут скрыты от чужого взгляда, автор пишет и о потаен¬
ном, в частности о том, что никоим образом не укладывается в рам¬
ки общепринятых норм.
При характеристике купцов-писателей мы не соблюдаем хроно¬
логической последовательности, поскольку по своему мировоззре¬
нию некоторые из них, жившие в XV столетии, были архаичнее от¬
дельных авторов, принадлежавших к более раннему времени.
Цель статьи — рассмотреть на материале оставленных ими запи-
278 сок четыре разнотипных персонажа. Воспоминания Лаио Сири-
гатти и Бернардо Макьявелли носят казуальный характер: они
фрагментарны. Авторы погружены в свои профессиональные за¬
нятия и лишь иногда считают нужным внести в деловые книги
описания событий, сыгравших определенную роль в их жизни, ка¬
зусы, в которых они чем-то отличились, показали себя в выгодном
(по их представлению) свете. О мироощущении Паоло да Чер-
тальдо можно судить по написанной им книге наставлений и прак¬
тических рекомендаций. Мемуары, которые оставил Джованни
Морелли, позволяют получить представление не только о чертах,
которые были свойственны основной массе купцов его времени,
но и о серьезных душевных переживаниях, отличающих только са¬
мого автора.
Все эти записи таят в себе много белых пятен и загадок. Попыта¬
емся но возможности обнаружить, что же представляли собой их
персонажи, и сопоставить их между собой с тем, чтобы пристальнее
вглядеться во флорентийское общество ренессансной эпохи, попро¬
бовав через частное приблизиться к общему.
ЛАПО СИРИГАТТИ
Флорентийский купец среднего достатка Лапо ди Джованни
Никколини да’Сиригатти (1356-1430) написал «Книгу о делах соб¬
ственных»3. Основную ее часть составляют тексты, фиксирующие
его хозяйственные сделки. Постараемся выявить в ней материал,
свидетельствующий о некоторых сторонах менталитета и поведе¬
ния Сиригатти.
В самом начале книги говорится о тех, кто послужил «истоками
нас и нашего рода» (р. 56). При описании своих предков автор не все¬
гда пользуется достоверными сведениями. К примеру, по его словам,
некий Руцца «...жил около 130 лет» (р. 56). Фактографическое изло¬
жение иногда прерывается замечаниями, проливающими свет на его
мировосприятие. Лапо с одобрением пишет о Биаджо Никколини:
«Он был первым из них, кто начал вести торговлю» (р. 57). Далее сле¬
дует характеристика сыновей Биаджо: «Все они были людьми очень 279
печальными». Это звучит как осуждение. Дело в том, что в семье, кро¬
ме трех замужних дочерей (отделившихся, таким образом, от клана),
имелось три сына. «Все они преступили сорокалетний возраст, и ни¬
кто из них не имел жены, кроме одного. И родился (у этого сына)
один сын, который умер в тринадцатилетнем возрасте. Так завершил¬
ся их род (sciatta), и нет никого из них, кто бы жил на этом свете», —
горестно заключает он (р. 57). Тот же мотив подчас звучит и в даль¬
нейшем. У Биаджо имелся брат — Лапо, у которого от двух жен было
много сыновей и дочерей, но из детей мужского пола уцелело лишь
двое. Один из них во время эпидемии чумы 1348 г. «закончил свою
жизнь в двадцатипятилетием возрасте, не имея детей и жены» (р. 57).
Зато удачно сложилась судьба второго — Джованни, отца автора (за¬
нимавшего во Флоренции сравнительно высокое положение): от
двух браков он имел восемь детей. «Четвертым был я, Лапо, описыва¬
ющий эти дела» (р. 58). Противопоставляя себя брату Филиппо, ко¬
торому «шестьдесят лет или около того», а у него «нет детей и не
знаю, будут ли, — на то воля Божья» (р. 58), Лапо горделиво отмеча¬
ет, что у него к началу записи уже имеется восемь детей.
Четыре истории, рассказанные флорентийскими
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
При этом записи о смерти даже самых близких родственников сви¬
детельствуют об удивительной эмоциональной скудости, свойствен¬
ной Сиригатти. 412 июля 1381 г. угодно было Всемогущему Богу
призвать к себе благословенную душу моего отца Джованни ди Лапо
Никколини, чьей душе Бог по своей милости и состраданию даровал
величайшее прощение. Это произошло в 3 часа вечера» (р. 60). Та же
формула приводится после смерти брата Никколо (р. 69), дочери Эр-
мелины (р. 72), родственницы Джилетты — с характерным добавле¬
нием: 4И не оставила никакого ребенка, ни женского, ни мужского
пола» (р. 72-73), дочери Лены (р. 140) и др. Только в нескольких слу¬
чаях он изменяет этим стереотипам. Когда умерла мать Лаппо Барто-
ломеа, к привычным словам Сиригатти добавляет: 40на была уме¬
лая, добрая и хорошая женщина» и сообщает, что мать оставалась
в их доме 67 лет, 2 месяца и 26 дней (1416 г., р. 134).
Дважды, упоминая о смерти близких, он не может сдержать своего
негодования. Так, о своем племяннике Джованни ди Никколо автор
280 пишет: 4И от него не осталось ничего, кроме долгов... а пять детей он
оставил на соломе (т. е. в крайней нищете. — М. Л.)» (р. 134-135). Са¬
мый сильный гнев обрушивается на родного сына, умершего в декаб¬
ре 1417 г. тридцати одного года от роду: 4И не имел он ни жены, ни де¬
тей... и не владел никаким имуществом и растратил и расточил моего
(состояния) намного больше, чем составляло его долю... Он был...
слишком большой расточитель своего и чужого, мало заботился о чем-
либо, кроме утоления своих желаний и охоты. Он доставил мне много
тягот, покуда жил в этом несчастном мире» (р. 137). Понятно, что не¬
померное мотовство Никколо непосредственно затрагивало собствен¬
ные интересы Лапо, но его негодование было вызвано также самим
фактом попрания купеческих нормативов: нежелание иметь потомст¬
во и приумножать имущество. Налицо обыденное сознание человека,
полностью принадлежавшего своей страте и своему времени.
Ничем не выделяется и описание им собственного брака. В марте
1383 г. Лапо пишет: «Я взял в жены Эрмелину, дочь мессера Дзано-
би ди Джованни...» И всегда вслед за обязательным упоминанием
размеров приданого (немалого для конца XIV в. — 700 флоринов4)
следует напутствие: «Да будет доброй, великой и долгой наша
жизнь, и с ее окончанием пусть обретем мы рай» (р. 71). Пожелания,
которыми автор сопровождает описание устроенных им в качестве
опекуна браков племянниц и племянников, тоже звучат однотипно:
«Во имя Бога, доброй удачи и долгой мирной жизни» (р. 89);
«Пусть Бог дарует им долгую и счастливую жизнь с приращением
всей нашей семьи» (р. 99); «Во имя Бога, доброй удачи и долгой
мирной жизни обоих и с любовью» (р. 114) — это единственный раз,
когда встречается слово «любовь», но звучит оно в данном контекс¬
те вполне формализированно.
В феврале 1399 г. супруга автора Эрмелина умерла, оставив шес¬
терых детей, но ничего, кроме привычных слов, в связи с этим Лапо
не находит (р. 72), не ощущая, по всей вероятности, сколько-нибудь
глубокой скорби. Через два с половиной года он женится на вдове
Антонио ди мессере Ринальдо — Катерине, получив хорошее прида¬
ное — боттегу5 за 750 флоринов и сверх того 250 флоринов. «Да пре¬
будет мир и покой в моем доме и в моей семье, да будет обильной
и долгой наша жизнь и согласие между нами» (р. 92), — клиширо-
ванно пишет он. Потом начинают рождаться дети. Дочерям от пер¬
вой жены и племянницам он находит мужей. Однообразная деловая
жизнь, прерываемая браками, рождениями, смертями. Не так уж
редко между родными из-за имущества вспыхивают ссоры. «Затем
монна Антония (сестра его умершего двоюродного брата. — М. Л.)
начала неправую тяжбу со мною... что нанесло вред ее душе», — на¬
зидательно заявляет он (р. 136). По его разумению, покойный, хотя
и не оставил завещания, желал, чтобы дом остался в семье Сиригат-
ти. Дом достался Лапо. Споры возникали у него с овдовевшей сест¬
рой Монной — по поводу ее приданого (р. 59-60,61), с дочерью Фи-
ей и ее сыном (р. 132-133). Тяжбы завершались соглашениями, не
без прибыли для Лапо. Скорее всего, автор пристрастен в изложе¬
нии столкновений — он далеко не всегда имел законные основания
для своих притязаний. Суд с братом Филиппо закончился разделом
их совместного имущества (р. 77-78).
В целом же Лапо традиционно ощущает себя главой дома Сири-
гатти: опекает малолетних сыновей и дочерей своих покойных ро¬
дичей, принимает к себе лишившихся мужей сестер (еще его отец
X
3
е
Ъ
о
•о
5
35
т*
о
о
ж
в
из
X
X
Е
(D
5 ■©•
О
1?
X
н
5
5е
О
X
X
2
5
281
О людях, попадающих в истории
завещал предоставить Монне и Фие в случае нужды кров в отчем
доме и все необходимое) (р. 61-62). Наличие огромной семьи по¬
буждает Лапо выделить в 1418 г. своего ставшего к тому времени
старшим сына Джованни. При «освобождении» он дает, как было
принято, причитающуюся ему часть имущества «и даже немного
больше». При этом он заявляет: «...Джованни около двадцати шести
лет, и я, Лапо, хочу дать ему жену» (р. 143). Итак, Лапо, у которого
в силу сложившихся обстоятельств чрезмерно разрослась семья, ре¬
шает не только выделить сына, но и женить его по собственному ус¬
мотрению. Точно такое же юридическое соглашение он собирался
ранее (в 1416 г.) заключить с Никколо (р. 134), но не успел: его пер¬
венец, как мы видели, вскоре умер. Таким способом он дважды
дополнял часто практиковавшийся во Флоренции акт «освобожде¬
ния» необычным условием, которое было продиктовано стремлени¬
ем приобрести уверенность в продолжении рода.
Лапо, очевидно, даже способен, хотя и редко, на бескорыстные
282 поступки, чем непомерно гордится. После длительных пререканий
он дает в долг Антонио ди Николайо, которого Лапо называет сво¬
им благодетелем, на один год 400 флоринов для покупки дома, про¬
данного дедом и отцом Антонио за долги. Сиригатти подчеркивает,
что даег деньги «по любви и но благоволению, поелику желаю ему
добра, и без какой-либо выгоды или прибыли» (р. 130-131, 1416 г.).
Лапо Сиригатти стремится предстать перед читателем образцом
добропорядочного и деятельного купца. Он успешно умножает, су¬
дя по сделкам, число своих домов, проявляет заботу не только
о ближайших, но и о более отдаленных родственниках.
БЕРНАРДО МАКЬЯВЕЛЛИ
Почти полным воплощением купеческих добродетелей изобра¬
жает себя и Бернардо Макьявелли (1428-1500) в своей «Книге па¬
мятных записок»**.
Бернардо (отец Никколо Макьявелли) изучал право, некоторое
время был юрисконсультом и изредка давал за скромное вознаграж¬
дение правовые советы. Он торговал книгами — сочинениями Арис¬
тотеля, Тита Ливия, Цицерона, Птолемея, Боэция и др. Но главны¬
ми его занятиями были сдача в испольную аренду земельных
участков и скота, продажа полотен, красного и белого вина, оливко¬
вого масла и даже поношенного платья. В хозяйственных трудах
ему активно помогала жена Бартоломеа (будучи вдовой, она в 1458 г.
вышла за него замуж). Книга представляет собой запись актов,
оформлявших его торговые сделки и арендные договоры. Она начи¬
нается с фиксации передачи в аренду рыжеватой ослицы, подкован¬
ной на все четыре ноги (октябрь 1474 г., р. 1), и кончается грамота¬
ми о сбыте красного вина (май 1487 г., р. 226) и продаже молодого
черного мула с седлом (в этом акте Макьявелли, очевидно, являлся
поручителем) (январь 1487 г., р. 229).
Перечень актов изредка прерывается детальным изложением от¬
дельных эпизодов из его жизни, которые и представляют для нас ин- 283
терес. В первом из них Макьявелли рассказывает, как в мае 1475 г.,
вернувшись из своей загородной виллы во Флоренцию, он узнал от
жены о том, что их служанка Ненча (Лоренца) беременна. Начинает¬
ся долгое и дотошное расследование, к которому он привлекает двух
братьев жены. Ненча была вынуждена признаться, что долгое время
ночами тайно встречалась с Никколо д’Алессандро Макьявелли (пле¬
мянником и соседом Бернардо), то пробираясь по крыше в era дом, то
поджидая его у себя. Никколо соблазнил ее, пообещав плащ и платье.
Допрошенный Никколо неожиданно выдвинул свою версию
случившегося: по его словам, любовником служанки был некий
Франческо Ренци по прозвищу Агата, долго гостивший у него,
а единственная вина Никколо заключается в том, что он утаивал
происходившее от Бернардо. Объяснил Никколо свое пособничест¬
во Агате весьма своеобразно: в доме друга живет красивая девушка.
«Я, — говорит он, — хотел поиметь ее для своего удовольствия»,
а Агата потают ему. Никколо явно изворачивался: призвать друга
к ответу, как требовал Бернардо, он не собирался, мотивируя это
следующим образом: Агата — человек легкомысленный и, узнав
Четыре истории, рассказанные флорентийскими
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
о том, что он изобличен, «стал как дьявол». В конце концов было ре¬
шено отправить Ненчу жить у повивальной бабки, а после родов —
выдать замуж, заплатив небольшое приданое (100 лир, т. е. около
17 больших флоринов). В нотариально оформленном акте идет речь
о том, что все расходы и приданое уплатит именно Никколо.
Бернардо уделил расследованию и улаживанию этой вполне ба¬
нальной истории много сил и времени. Этот эпизод (р. 15-23),
представлявшийся ярким событием в его однообразной жизни, да¬
вал ему возможность показать свои высокие моральные качества.
В воображении разгневанного главы семейства его собственный
дом «превратился в бордель, и всю ночь мой дом оставался откры¬
тым, и люди входили и выходили из него» (р. 20).
Любопытно и следующее обстоятельство. «...Я ...сильно сокру¬
шался, — пишет Бернардо, — по поводу оскорбления, которое он
[Никколо] мне нанес: оно велико само по себе, но еще больше пото¬
му, что он — мой сосед, который имеет [со мною] общую стену, и яв-
284 ляется моим близким родственником» (р. 18). Таким образом, со¬
седские связи представляются автору не менее значимыми, чем
родственные. Сомнительно, чтобы Бернардо поверил явной лжи
племянника, но в данной ситуации главным для него было, чтобы
история не раскрылась. Впрочем, и Никколо упрашивал, «чтобы об
этом случае никто не узнал... и чтобы моя жена ничего не рассказа¬
ла его жене [т. е. жене Никколо]» (р. 21; из текста мы знаем, что же¬
на Никколо была молодой и красивой женщиной).
Следует заметить, что нетерпимость, которую проявил в этом ка¬
зусе Бернардо, была, судя по другим источникам, не слишком рас¬
пространена во флорентийском обществе того времени. Бернардо
был, несомненно, чадолюбивым отцом. Однако это относится толь¬
ко к сыновьям (особенно — к Никколо). Он позаботился дать им бо¬
лее широкое, чем было принято, образование (р. 31, 34, 45, 103, 124,
138). Что же касается дочерей, то с одной из них — Примаверой —
произошла история не совсем обычная, но характерная для прижи¬
мистого Бернардо.
22 октября 1479 г. он заносит в книгу: «Я выдал замуж (io maritai)
мою дочь Примаверу за Франческо ди Джованни д’Аньоло Верначчи,
и упомянутый дал ей кольцо», что и было оформлено нотариальным
актом (р. 99). Казалось бы, брак состоялся. Не совсем понятно лишь,
почему мать начинает шить ей нарядную одежду не до, а после этого
события (р. 127,128,129,148,149). История получает свое продолже¬
ние только через полтора года: отец жениха Джованни Верначчи
встречает Бернардо на площади и «после долгих разговоров» заявля¬
ет, что он доволен браком, но хочет, чтобы приданое было увеличено.
Со свойственным ему педантизмом Макьявелли описывает свои по¬
следующие встречи с Верначчи; неоднократно они «пожимали друг
другу руки, как родственники», но Джованни, понимая, что «нельзя
повернуть дело назад», настойчиво требовал сверх обещанного
200 флоринов и, кроме того, настаивал, чтобы Бернардо купил сво¬
ему зятю за 100 флоринов боттегу в цехе Сета [шелкоделов], тогда
тот «будет иметь хороший заработок, ежели займется этим» (р. 176).
Согласие было достигнуто летом 1483 г. (р. 176-177).
Наконец 15 июня Франческо привел Примаверу в свой дом и был
устроен торжественный ужин с родственниками с обеих сторон. 285
«Позднее в эту ночь они спали вместе и совершили брак»
(р. 177-178). После этого стали перетаскивать обширное приданое
Примаверы, оцененное в 1000 флоринов. Состоялось запоздалое
свадебное шествие Бернардо и его родичей в дом Верначчи
(р. 179-187). Таким образом, торги между главами семейств приве¬
ли к нарушению сохранившихся исстари обычаев, а главное — за¬
держали свадьбу на три с половиной года7.
С многочисленными родственниками (кроме жены и четырех де¬
тей, их насчитывалось, согласно его записям, 27 человек) Бернардо
поддерживал не слишком близкие, в основном деловые, отношения.
Отмечая смерть кого-либо из них (так, во время эпидемии 1479 г.
умерли от чумы три члена рода), он, не выказывая никаких чувств,
деловито сообщает о содержании завещания. В числе погибших был
двоюродный брат Бернардо Бонисенья ди Гвидо, который в свое
время и сам посещал больного чумой Бернардо и посылал к нему
врачей. Бонисенья оставил двух детей, но опекуном стал не Макья¬
велли (не изъявивший, очевидно, желания), а государственные чи¬
новники (р. 95-97, 116-117).
Четыре истории, рассказанные флорентийскими
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
Пожалуй, более живо, чем утрату родичей, он описывает смерть
«лучшего и более красивого... из пары быков», которых испольщик
оставил под присмотром девятилетнего мальчика, не давшего им
корма и питья (р. 227-228). Вообще в отношениях с арендаторами
Макьявелли проявляет свойственную ему скупость. Так, некий
Франческо Батини, получивший в начале 1482 г. в испольную арен¬
ду несколько земельных участков, попросил вскоре у Бернардо хле¬
ба или зерна, ибо в противном случае «он не знает, каким образом
сможет работать». Бернардо отказал ему. Однако в конечном сче¬
те Макьявелли пришлось пообещать снабдить весной зерном но¬
вых арендаторов, которые «взяли в компанию Франческо Батини»
(р. 164-166).
Это основное, что Макьявелли счел нужным рассказать о себе
своим потомкам.
286
ПАОЛО ДА ЧЕРТАЛЬДО
«Книга о добрых нравах» Паоло да Чертальдо (60-е годы XIV в.)
значительно отличается от памятных записок деловых людей8. Она
представляет собой причудливую смесь поучений (подчас весьма
тривиальных), средневековых и ренессансных поговорок и практи¬
ческих советов. Книга касается всех сторон жизни: здоровья, распо¬
рядка дня, торгового дела, отношений в семье и вне ее и пр. В ней за¬
печатлена житейская мудрость, выработанная в предыдущие
столетия и почерпнутая из купеческой практики современной ему
эпохи. Автор широко заимствует отрывки из нравоучительных
трактатов, проповедей, античных сочинений, что отнюдь не счита¬
лось зазорным. Компендиум составлен хаотично, содержит повто¬
рения, Паоло простодушен и порой наивен. Поскольку труд Паоло
да Чертальдо представляет собой не мемуары, а изложение его
взглядов, нам неизвестно, как это сочинение связано с его жизнен¬
ной практикой. Мы вообще почти ничего не знаем об авторе — кроме
того, что он был торговцем зерном. Даже название книги дано позд¬
нее ее первым издателем.
Автор обращается ко всем: «Сын, брат, друг, сосед и вообще лю¬
бой, кто прочитает эту книгу» (§378, см. также §1). Довольно боль¬
шое место занимают в книге христианские поучения. «Когда ты ис¬
пытываешь многие мучения, не вини фортуну»: причиной
являются грехи самого человека, его отца и матери, и чтобы иску¬
пить их, надобны исповедь и покаяние, милостыня, мессы и молит¬
вы (§339). Книга пестрит наставлениями: «...всегда люби своего
ближнего и почитай его...» (§38); сообщается, как одолеть грех зави¬
сти (§309), уберечься от кражи, обмана и ростовщичества (§128),
алчности (§342), гнева (§343), чревоугодия (§344), гордости (§323).
Список благочестивых поучений можно было бы продолжить. За¬
метим: дважды повторяющееся осуждение ростовщичества явно
вступало в конфликт с практикой тех же купцов, тесно связанных
со ссудными операциями. В целом подобный узкоцерковный взгляд
плохо сочетается и с началом книги, где Паоло обещает: если послу- 287
шаешься написанного и претворишь в дела, «воспоследует много
добра и чести твоей душе и телу» (§1. Курсив мой. — М. Л.). Впро¬
чем, по мнению Паоло, внешние проявления благочестия не долж¬
ны приносить вреда купеческой деятельности: он советует ходить
в церковь, помимо праздников, лишь в те дни, «когда можешь без
ущерба оставить боттегу или фондако» (§110).
Паоло да Чертальдо неуклонно стремится к накоплению капита¬
ла, прежде всего нажитого собственным трудом, «в поте лица свое-
го» (§81). «Дабы члены твоей семьи были озабочены пользой твое¬
го дома, всегда... наставляй их, чтобы они не возвращались в дом
с пустыми руками и приносили что-либо, ибо какое ни есть добро
идет дому на пользу» (§89). Следует неизменно стараться сберечь
в год четверть нажитого — на непредвиденные расходы, — «по¬
скольку семья все время растет», избегать таверн и мелких трат,
«ибо они таковы, что опустошают твой кошелек» (§142). Распола¬
гая деньгами, не бездействуй и не держи их мертвым грузом: «...да¬
же если ты не получишь прибыль, ты не оставишь торгового дела...
и не потеряешь капитала» (§356). Торговать следует честно, но ма-
Четыре истории, рассказанные флорентийскими
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
ленький обман при торговле зерном Паоло допускает (§152), оче¬
видно, здесь сказывается его собственный опыт. В целом же ♦пре¬
красная и великая наука — умение добывать деньги, но еще более
прекрасным и великим свойством является умение расходовать их
умеренно...* (§81). В самом деле, поучает Паоло, «один человек мо¬
жет возжелать больше того, что не смогли бы получить тысяча и бо¬
лее людей; посему остерегись следовать своему желанию, посколь¬
ку... так ты потеряешь время и навлечешь на себя беду...* (§314).
К примеру, не надо желать «слишком красивую жену... или слиш¬
ком красивого коня* (§208) — зависть может нарушить добрые от¬
ношения с домочадцами, деловыми партнерами, друзьями и соседя¬
ми, а от этих людей зависит спокойствие всей жизни.
О необходимости поддерживать хорошие отношения с друзьями
и соседями Паоло да Чертальдо пишет неоднократно (§267,141,109
и др.). Если ты попал в чужие края, советует он, постарайся обрести
как можно больше друзей, особенно среди священников, врачей,
288 судей, влиятельных людей. При этом весьма полезно один или два
раза в год дарить тому благородному и разумному человеку, кото¬
рый полюбит тебя, красивую шпагу или нож либо колпачок для со¬
кола, кольца, шелковые кошельки, годные для него, его жены или
сыновей (§113, ср. §261)9.
К основным постулатам поведения делового человека в обществе,
роднящим Паоло с другими купцами-писателями, относятся также
осторожность и крайняя подозрительность. «Не доверяй...» (§92),
«Всегда остерегайся...» (§333) — один из характерных мотивов книги.
«Никогда не выдавай своих секретов женщинам или молодым лю¬
дям. Тайны, которые знают три человека, знают все» (§204). Их нель¬
зя раскрывать даже друзьям. Объясняется это весьма своеобразно:
«Рассказывая о своих тайнах, ты теряешь... свою свободу и превраща¬
ешь себя в раба того, кого ты просишь, чтобы он не открыл твоего сек¬
рета...» (§370, ср. §97). «Непростительная глупость, — замечает Пао¬
ло, — довериться тому человеку, который много раз обманывал тебя...
Ежели ты не умеешь поступать разумнее, бери пример с осла, приро¬
да которого такова, что туда, где он уже упал, он не вернется второй
раз» (§337). Ежели ты все же решишься говорить кому-либо о своих
тайных делах, рассказывай «на площади либо на лугу, либо в откры¬
том поле», чтобы нельзя было подслушать (§111).
В отношении к женщине, жене видение Паоло все время двоится.
В книге широко представлен резко негативный взгляд на женщину,
столь характерный не только для людей средневековья, но и для
многих современников Паоло, в том числе Франко Саккетти и от¬
части Боккаччо. «...Почти все женщины тщеславны и легкомыслен¬
ны» (§374), — заявляет он. «Женщина ветрена и переменчива...
и поэтому постоянно держи ее в дрожи и страхе...» (§126). Отсюда
делается вывод: «И доброму коню, и дурному коню требуются шпо¬
ры, и доброй жене, и дурной жене требуется палка» (§209). Поэто¬
му настоятельно необходимо постоянно за ней присматривать и не
давать ей бездельничать (§126).
Последнее не раз тревожит автора, так как праздность грозит тя¬
желыми последствиями. «И всегда заботься о том, чтобы женщина
имела чем заниматься дома, а не пребывала в праздности, ибо когда
женщина и мужчина бездельничают, это представляет большую
опасность...» (§126). Для того чтобы подготовить девушку к заму¬
жеству, надо обучить ее печь хлеб, варить пищу, стирать, стелить
постель, прясть и ткать, вышивать и кроить, чинить обувь и пр., «да¬
бы после замужества ее не считали безмозглой» (§155). Жене долж¬
ны быть присущи, сверх того, заботливость, скромность, благочестие
и чему Паоло явно придает особое значение: «Жена должна любить
мужа своего превыше всех других мужчин на свете» (§183).
В своем нормативном трактате Паоло предъявляет женщине су¬
ровые требования: жена не должна «пребывать вне дома, слоняться
попусту там и сям, слушать вздорных людей и взирать на них и на
прочие суетности, а обязана закрываться... в уединенном и пристой¬
ном месте и предаваться молитвам» (§300). Предубеждение в отно¬
шении слабого пола заметно и в представлении о том, каким долж¬
но быть воспитание девушек: их надобно обучать грамоте только
в том случае, если собираются отдать в монастырь, ибо «если жен¬
щина сможет читать, это не принесет ей большого добра». Одевать
ее надо хорошо (тут и соображения престижа, и желание выдать
замуж), а как кормить — не имеет значения, «лишь бы хватало для
10 Калуг 2002
X
289
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
поддержания жизни» (§155). В то же время он заявляет: «Если ты
имеешь детей, люби их всех — мужского и женского пола — одина¬
ково ...как самого себя» (§359), что диссонирует с предыдущим.
«Наставляя и наказывая» свою семью (§380), автор все же ставит
любовь к жене на третье место (после любви к душе и детям) (§156).
Ниже Паоло да Чертальдо еще раз повторяет: радость — «иметь доб¬
рую жену и сильно любить ее (amarla molto)» и горе — если она ум¬
рет. Эта радость, считает он, даже выше владения богатством —
весьма примечательное для купца утверждение (§276). «Остерегись
влюбиться в какую-либо женщину, если она не является твоей же¬
ной», — предупреждает он. Правда, данная максима весьма своеоб¬
разно обосновывается тем, что все женщины «скроены на один лад»
и «причиной бесчестных и позорных дел и расходов являются
женщины», подразумевается — чужие. И все же естественным объ¬
является любовь к своей жене, и с ней «ты обретешь полное согла¬
сие» (§135). Столь несхожие, точнее, прямо противоположные точ-
290 ки зрения соседствуют в одном трактате.
Поскольку главной целью брака является обзаведение потомст¬
вом, желательно многочисленным, очень важно правильно выбрать
жену. Тут надо исходить из того, чтобы не только отец и мать неве¬
сты пользовались доброй славой, но и ее бабушка. Более того: «Ког¬
да ты берешь жену, внимательно проследи, чтобы она не происходи¬
ла из рода прокаженных или чахоточных, либо золотушных, либо
сумасшедших, либо подагриков, поскольку можно видеть, что дети,
кои рождены от таковой ...страдают от физических изъянов». Нако¬
нец, невеста должна быть «разумной и красивой лицом» (§91, ср.
§330), причем красивой по той причине, что «тогда ты будешь иметь
красивых детей» (§91).
Примерно то же пишут о браке другие купцы (см. ниже). Пожа¬
луй, несколько необычным было твердое заявление автора, что де¬
тей следует обучать тому, чего они сами пожелают, а главное —
«...никогда не давай никому |из сыновей] жены противно его воле»
(§124). Дочерей это, разумеется, не касалось.
Даже любовь к детям имела свою оборотную сторону: вечный
страх остаться в старости ими разоренным. Недаром Паоло дважды
излагает заимствованную им назидательную новеллу о некоем
Джованни Кавацце. После того как тот выдал дочерей с большим
приданым за знатных юношей и позднее роздал им все остальное
имущество, они «перестали с ним знаться». Тогда Кавацца приду¬
мал хитроумный способ обмануть их. Он взял взаймы у своего доб¬
рого друга две тысячи флоринов и позвал их на обед. Затем, зная,
что они подслушивают, Джованни стал в спальне перебирать золо¬
тые монеты, приговаривая, что все оставит зятьям и дочерям, если
они будут хорошо с ним обращаться. «И с этого самого дня они ока¬
зывали ему всевозможные почести и наилучшим образом одевали
и кормили его...» После же его смерти и устроенных ими пышных
похорон они получили по завещанию ларец, в котором был заперт
большой железный брус (§340, 378). Кавацца нашел наиболее эф¬
фектный способ мести.
Остановимся на неоднозначных отзывах Паоло да Чертальдо
о продажных женщинах. «Берегись как огня игры и продажных
женщин (femine di mondo), — решительно заявляет он. — ...Прибе- 291
гая к услугам упомянутых женщин, ты теряешь свою честь и свои
деньги». Кажется, позиция Паоло ясна. Но далее следуют оговорки,
которые сводят на нет этот призыв. «Однако если по необходимос¬
ти (per necessita) ты все же прибегнешь к их услугам, спешно закон¬
чи и беги... Поберегись, чтобы не влюбиться в одну из них ...ибо свои
ласки они оказывают не тебе, а твоим деньгам» (§247). О встречах
с продажными женщинами как об обычном явлении говорится
и в связи с предупреждением относительно опасности ходить по го¬
роду ночью: не следует идти к женщине ночью, «даже ежели она по¬
сылает за тобой». Если же она настойчива, надобно передать ей:
«Пусть придет в твой дом» (§86). Неясно, идет ли речь только о хо¬
лостяках или Паоло имеет в виду вообще всех мужчин: не забудем,
что жене не полагалось вмешиваться в дела мужа.
Заметим, что и в других вопросах суждения автора подчас взаи¬
моисключают друг друга. Так, говоря о пяти главных радостях че¬
ловека, Паоло да Чертальдо на первое место ставит «исполнять
свою вендетту (fare sua vendetta)» (§276). В то же время в книге
встречаются и следующие поучения: «Полезная вещь — забывать
Четыре истории, рассказанные флорентийскими
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
нанесенные тебе обиды» (§44); «Помни, что самое большое вели¬
кодушие и самая большая доблесть — прощать оскорбления»
(§334, ср. §119, 307).
Таков своеобразный сплав разнохарактерных идей Паоло.
ДЖОВАННИ ДИ ПАГОЛО МОРЕЛЛИ
Несравненно полнее, а главное — своеобразнее купеческое виде¬
ние мира нашло свое отражение в «Записках» состоятельного куп-
ца-шерстяника Джованни ди Паголо Морелли10 (1371-1444). Его
«Записки», составленные в 1393-1411 гг. (с кратким добавлением
в 1421 г.), посвящены преимущественно описанию жизни самого
Джованни и его семьи, а также практическим и моральным советам,
292 которые он адресует только своим потомкам.
В этих воспоминаниях Морелли пристрастен, его рассказ изоби¬
лует преувеличениями. Так, осиротев в детстве, он с братом и сест¬
рами остался в доме опекуна Маттео да Кварты, которого он назы¬
вает «нашим вторым отцом» и замечает, что Маттео и его жена
«любили нас как своих детей» (р. 166-167), и все же Джованни не
раз горько сетует на то, что опекуны разорили его. Он дает будущим
детям подробнейший совет, как избежать такой участи, ибо даже ро¬
дич или друг, который стал опекуном, «превратится во врага». Опе¬
куны будут думать только о том, как извлечь пользу из его имуще¬
ства, «как волки, которые пожирают оставшихся без пастуха
беззащитных овец» (р. 174, ср. р. 165).
Морелли не мыслит своей жизни без семьи, которая является
главной опорой во всех ситуациях. Поэтому при выборе жены ста¬
вится множество условий. Как и у Чертальдо, принимаются во вни¬
мание даже достоинства ее бабки. Любопытно, что Джованни при¬
дает размеру приданого меньше значения, чем многие другие купцы
(вспомним ожесточенный спор по этому поводу Лапо Сиригатти
с будущим свояком). По его мнению, не следует быть слишком жад-
ным в отношении приданого: оно должно соответствовать положе¬
нию как жениха, так и невесты (р. 169-170). Морелли надеется д
иметь в браке детей, особенно сыновей, «любовь к которым беско- |
нечна» (р. 173). «Без всякого основания не имел жены и детей» ^
(р. 173), — с негодованием пишет он об одном из своих предков. На- н
против, с восхищением отзывается Джованни о своем отце: «...Он я
имел каждый год по меньшей мере одного ребенка» (р. 142-143)
и об одном из своих родственников, который «...имел много детей 8
...думаю — шестнадцать или восемнадцать» (р. 150).
«Добрая жена», конечно же, должна питать любовь к своему му¬
жу (р. 171). Морелли подразумевает не только привязанность, но
и чувственную любовь мужа и жены. Так, он остерегает относитель¬
но печальных последствий, которые влекутся излишествами в су¬
пружеских отношениях, поскольку «молодость трудно обуздать».
Если в этом деле не поступать разумно, родятся хилые и чахоточ¬
ные дети, а главное — девочки! Сам же муж испортит себе желудок
и почки, может довести себя до лихорадки и подвергнуться риску 293
умереть, да и жена нанесет вред своему здоровью (р. 170).
В молодости, будучи холостяком, Джованни испытал горячее
чувство. «...Ранее я просил руки другой женщины и в надежде на
нее упустил многие прекрасные и замечательные родственные свя¬
зи, которые мог бы обрести». Но отец девушки, сначала обещавший
выдать ее за него, затем «предал меня». «Я чувствовал большое го¬
ре (grandolore), потому что очень хотел ее...» (р. 235). Морелли на¬
ходит утешение в том, что удачно женился (в 1395 г.) первым бра¬
ком на Катерине. При этом он рад не только тому, что род жены
(Альберти) знатен и приданое большое (1000 флоринов), но и дово¬
лен самой Катериной: она «давала и дает мне то благо, какого в этом
мире можно пожелать» (р. 235, ср. р. 163).
Однако, несмотря на то что его брак был вполне удачным, Джо¬
ванни и позднее возвращается к горьким воспоминаниям о своей
первой невесте: «...Ты слишком сильно влюбился в ту, которая при¬
чинила тебе много мучения и отняла у тебя много добра и чести,
и ты потерял из-за нее много времени. И в конце концов ...она была
отдана другому, и ...тебе причинили смертельное горе...» (р. 314-315).
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
Это, несомненно, искреннее признание; что же касается сетований
по поводу потери времени, снижающих накал его страстей, то у Мо-
релли — своя шкала ценностей.
Эта шкала явственно обнаруживается в его рассуждениях, как
ухаживать за красивой, благородной и богатой девушкой. Морелли
рекомендует совершать доблестные действия (но обязательно с тем
условием, чтобы девушке сообщали о них!), «...дабы она сочла тебя
благовоспитанным и образованным...». Он даже советует устраи¬
вать в ее честь серенаду, правда, скромную — с флейтистами и че¬
тырьмя трубачами, не потратив на нее более двух флоринов и не ча¬
ще одного раза в год, «чтобы тебя не сочли глупцом» (р. 194-195).
Ибо Морелли твердо придерживается принципа: «Превыше всего
соблюдай во всех вещах меру» (р. 195).
Самое сильное горе он испытал, когда в 1406 г. десятилетним
мальчиком умер его первенец Альберто. Описывая предсмертные
муки сына, длившиеся шестнадцать дней, Морелли добавляет:
294 «И не было столь жестокого сердца, которое не оплакивало бы его»
(р. 293). Выражение скорби местами перерастает в риторику: «Ут¬
рата этого сына была неоценимым горем для отца и матери, а также
явилась горем для родичей, которые его знали, и соседей, для его
учителя и школяров, крестьян и домочадцев» (р. 294). Морелли
вспоминает, как он был хорош собой, благороден, воспитан, спосо¬
бен: в четыре года сам хотел посещать школу, в восемь умел хорошо
писать, в девять знал латынь. После его смерти родители на месяц
покинули дом, позднее «из-за великой печали» отец лишь времена¬
ми заходил в комнату покойного.
Прошел год, и Джованни пишет: «И чем более я хотел забыть его
[Альберто), тем горячее я вспоминал его образ, привычки, слова, не¬
счастья, труды» (р. 317). Морелли говорит о том, как он страстно
ждал его рождения и радовался его «удивительным для младенчес¬
кого возраста ...добродетельным и благим поступкам» (р. 317). Он
терзается раскаянием: «Ты желал ему добра... и никогда не делал его
счастливым, ты обращался с ним не как с сыном, а как с чужим, ты
никогда не давал ему хотя бы часа отдыха; ты никогда не улыбался
ему, ты никогда не целовал его, дабы доставить ему удовольствие,
ты мучил его в боттеге, часто осыпая жестокими ударами»
(р. 315-316). Он вновь и вновь вспоминает «мои упреки ему, мои &
угрозы, как я редко бывал им доволен... мало или вообще не находил S
в нем утешения» (р. 317). Морелли описывает мистическое виде- Ц
ние, в котором ему явились Дева Мария и душа Альберто в виде ис- н
пускающей золотое сияние птицы, которая возвестила отцу, что его s
молитвы услышаны (р. 322). Десять лет спустя Морелли дополняет
оборванные мемуары сообщением относительно смерти другого сы- S
на — Антониотто. Однако здесь отсутствует та пронзительная го¬
речь, которой окрашены страницы, посвященные Альберто.
Не совсем обычным был и характер религиозности Морелли. Как
правило, он выражает уверенность, что в трудных обстоятельствах
он «с помощью Бога и разума» [con aiuto di Dio e della ragione] смо¬
жет добиться желаемого (p. 142). «Все проистекает от Него [Бога],
но в соответствии с нашими заслугами... Господь желает, чтобы ты
сам себе помог и достиг совершенства благодаря собственным уси¬
лиям» (р. 139). Это свойственная деловым людям прагматическая 295
религиозность. Но, по крайней мере, однажды его одолели религи¬
озные сомнения. Когда год спустя после смерти Альберто он вер¬
нулся к горестным воспоминаниям и после горячей молитвы о спа¬
сении души сына лег в постель, Джованни не смог заснуть. Он
размышлял о том, что его молитва тщетна, что после смерти «душа
либо исчезает, либо превращается в облачко пара; как некий бесчув¬
ственный предмет она не может ощущать ни добра, ни зла, не чувст¬
вует ни жары, ни холода, ни какого-либо страдания или удовольст¬
вия. Посему добро и зло существуют лишь на этом свете». А это
означает, что, поскольку его столь сильно угнетала враждебная ему
фортуна, «не существует иного средства, как воспротивиться ей
в этом мире: ...действуй, попирая любой закон и удовлетворяя лю¬
бое свое желание, и пренебрегай всем остальным» (р. 311). Эти дур¬
ные мысли заставляли его тысячу раз ворочаться в постели, пока
наконец он не понял ясно, что их внушает ему завистливый Враг ро¬
да человеческого, ввергая его в грех и заблуждение. И тогда он
вновь утвердился в достойном образе мыслей (р. 311-312)11. Заме¬
тим, что этот приступ духовного смятения наступил у него не в ста¬
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
рости как итог перенесенных на протяжении всей жизни разочаро¬
ваний: ему было в то время всего 36 лет.
Постоянный страх, не пошлет ли ему судьба в эти неспокойные
времена новых испытаний, побуждает его искать поддержки не
только в своей семье, но и у друзей, родственников, а также соседей.
По этой причине, полагает Джованни, в отношении к ним надобно
проявлять радушие, почитать их, угощать едой и вином (но умерен¬
но!), разделять их чувства: в подходящее время — веселиться с ни¬
ми, а при неблагоприятных обстоятельствах — горевать (р. 182-183,
194, 202-203). Однако и им не следует доверять. Неоднократно Мо-
релли повторяет: «...Ежели ты имеешь верного и честного родича или
друга, которого ты проверил...» (р. 175, см. и р. 172-173, 180). Подо¬
зрительность свойственна Морелли еще в большей степени, чем Чер-
тальдо. В частности, предупреждает Джованни, берегись как огня да¬
вать родичу или другу деньги, ибо, если ты попросишь у него обратно
свое, «он превратится в твоего врага» (р. 183).
296 Ярко выраженная конформная жизненная позиция неоднократно
находит свое выражение в мемуарах. «Веди себя по-родсгвенному
с каждым из своих сограждан (cittadini), люби их всех — и испытаешь
их любовь... Будь в хороших отношениях со всеми. Никогда не говори
ничего дурного против кого-либо и не допускай, чтобы при тебе отзы¬
вались плохо о ком-либо, особливо о твоем соседе» (р. 182-183).
Важнее всего сблизиться с пользующимися любовью и могущест¬
вом горожанами: «...Если не удастся породниться с ними, то хотя бы
оказывай им услуги» (р. 190-191, см. также р. 203-205). В качестве
примера Морелли приводит своего отца, который «сумел обрести
дружбу добрых людей, богатых и влиятельных. Держась их, он вы¬
казывал им большую любовь, угождая чем только мог...» (р. 138).
Чем выше место, которое занимают эти люди в государстве, тем по¬
лезнее заслужить их доброе отношение: «...Держись всегда тех, кто
владеет Палаццо и Синьорией, слушайся и подчиняйся их воле
и приказам; остерегись порицать и плохо говорить об их делах и по¬
ступках, даже ежели они худые...» (р. 201). Общаться с людьми, недо¬
вольными теми, кто стоит у власти, вообще не следует. Более того,
Морелли наставляет сыновей немедленно сообщать о таковых Синьо-
рии (правительству). «Так ты сможешь жить безукоризненным и не¬
запятнанным» (р. 201), — заключает он свои рассуждения, оценивая д
свой гражданский долг вполне в духе времени. Осторожность, расчет, g
бережливость, о необходимости которых он настойчиво твердит, ^
являются обязательными условиями для упрочения своего собствен- н
ного положения и обеспечения интересов семьи. Отсюда совет вес- я
ти себя по-родственному со всеми, не доверяя никому (р. 185). Он
настоятельно рекомендует скрывать свои истинные доходы (таким о
путем удастся уберечься от разорительных налогов, взимаемых Ком¬
муной). При этом, продолжает он, «говори неправду так, чтобы она
была схожа с истиной... и чтобы тебя не сочли лжецом» (р. 190, см.
также р. 195), ибо он постоянно озабочен мнением о нем других. И хо¬
тя он добавляет: «И берегись как огня лгать в чем-либо другому», эта
оговорка не нарушает общей этической концепции Джованни. Неда¬
ром он советует: «Если будет нужда, обращайся к самым изворотли¬
вым и сметливым в мире» (р. 184-185).
Наиболее почитаемым занятием Морелли считает торговлю. «Ес- 297
ли ты заключаешь законные [торговые] сделки ...о тебе воспоследу¬
ет добрая слава... и люди не будут называть тебя ростовщиком...
А ростовщика считают хуже купца» (р. 188), — замечает он, подоб¬
но Чертальдо. Свои поучения, основанные на собственном опыте,
он рассматривает как «средства, которые надо использовать против
фортуны...» (р. 152).
Но если у гуманистов преобладала мысль, что человек в силах одер¬
жать верх над враждебной ему судьбой, Морелли склонен смотреть на
мир пессимистически. «Если бы мы были добрыми, не было бы нуж¬
ды предостерегать кого-либо от зла, ибо его не существовало бы»
(р. 188). В сущности, это квинтэссенция его отношения к окружающе¬
му миру. Он подробнейшим образом перечисляет свои злоключения,
утрату отцовского наследства, смерть детей, предательство родных
и друзей и злобу других людей. Несомненно, Морелли сгущает крас¬
ки: «...Ты не имеешь никого, кто бы тебя утешил и помог тебе... Ты бо¬
лел шестнадцатью смертельными болезнями» (р. 315) и т. д. и т. п.
Джованни убежден, что меланхолию надо скрывать: «Прилагай
усилия, чтобы переубедить тех, кто считает, что твоя душа печаль¬
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
на» (р. 193). Он изыскивает для сыновей своеобразный способ пре¬
одолеть грозящие им беды, изучая «Вергилия, Боэция, Сенеку
и других авторов...» (р. 199). Ниже он добавляет к этому перечню
Аристотеля, Цицерона, Данте. Любопытно, какое значение этот
купец придает их чтению: «Отсюда воспоследует величайшая до¬
блесть твоему разуму (intellecto)», и последний «начнет проникать
в первопричину вещей и ощущать сладость познания. Ничто не до¬
ставит тебе такого наслаждения, такого утешения... Ни богатство,
ни сыновья, ни положение, ни наивысший почет не дадут того, что
даст наука» (р. 199-200).
Исходя преимущественно из практических соображений, Морел-
ли говорит о куртуазности (cortesia): необходимо быть воспитан¬
ным, почтительным, научиться играть на музыкальных инструмен¬
тах, петь, танцевать, фехтовать — тогда «тебя полюбят» (р. 194). Но
главное все же — благо приобщения к античной культуре, и эти раз¬
мышления не носят привычной печати прагматизма.
298 Особое место занимает в мемуарах описание двух его сестер.
С восхищением вспоминает он Меу (Бартоломеу). «Она была сред¬
него роста, с прекраснейшей кожей, белокурая, очень стройная,
изящная, грациозная ... с руками цвета слоновой кости, как бы напи¬
санными Джотто» (р. 153). Увлеченно перечисляет Джованни до¬
стоинства Меи, «соответствующие ее красоте»: она великолепно де¬
лала все, что требуется от женщин, в том числе — вела хозяйство.
«Она была красноречивая, отважная и чистосердечная женщина,
с мужской душой и великими добродетелями. Читала и писала не
хуже любого мужчины, в совершенстве пела и танцевала, замеча¬
тельно накрывала на стол...» (р. 153). А главное — поскольку в боль¬
шой семье мужа все ее любили, во время ожесточенных ссор она
«приводила всех к миру и согласию» (р. 154). Меа скончалась в воз¬
расте 21 года после четвертых родов (1387 г.), закапчивает свой па¬
негирик Морелли.
Иначе он отзывается о другой сестре — Сандре. Достаточно обра¬
зованная но меркам того времени, «как надлежит состоятельной жен¬
щине, она вышивала, читала и писала, была прекрасным рассказчи¬
ком: умела хорошо, с благородной непринужденностью говорить то,
что считала нужным» (р. 156). Однако далее Морелли упрекает Сан¬
дру в том, что «из-за страха и по причине послушания» она согласи- д
(Ь
лась по требованию разорившегося мужа заложить свое приданое. g
После его смерти вдове с единственным ребенком пришлось вернуть- Ц
ся в семью Джованни, и она «останется там и в дальнейшем, ежели н
Бог не пришлет ей другую подмогу» (р. 154-158). В характеристике s
Сандры заметно ощущается недовольство ее поступком. «о
Наконец, к описанию женских образов добавим третий — крат- о
кий рассказ о жене брата Бартоломео Лене. «Она была разумная
женщина, весьма красноречивая, умела делать собственноручно все,
что ей вздумается, читала и хорошо писала» (р. 147).
Как мы видим, Морелли достаточно высоко ценит женщин, хва¬
лит их за те качества, которые в массовом представлении считались
для них необязательными (вспомним Чертальдо, который полагал
грамотность нужной лишь для будущих монахинь). Однако он
убежден (и в этом, в частности, мог бы сказаться печальный для не¬
го опыт Сандры), что замужняя женщина должна распоряжаться 299
своим имуществом, лишь пользуясь советами близких кровных
родственников.
Морелли сам осознает пагубность для него и его семьи присущей
ему склонности все видеть в черном свете. Так, одной из опасностей,
угрожающих тем, кто злоупотребляет интимными отношениями
с женами, он считает следующее: «Ты будешь жить в скуке, позоре,
меланхолии и печали» (р. 170). Описывая чуму 1348 г., он, давая
многочисленные рекомендации, как спастись от мора, пишет между
прочим: «Избегай, насколько можешь, меланхолии и тревоги, стре¬
мись... к удовольствию и веселию и никоим образом не помышляй
о вещах, причиняющих горе... Доставляй наслаждение и радость
своей семье...» (р. 213-214). Налицо сознательное стремление по¬
высить жизненный настрой — как собственный, так и своих близ¬
ких. Он весьма здраво расценивает это как одно из средств противо¬
стоять болезни. Впрочем, весьма сомнительно, что Морелли
удавалось претворить идею на практике — подобно героям «Дека¬
мерона» (о котором он упоминает в связи с чумой — р. 209). Слиш¬
ком мрачно он смотрел на жизнь.
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Лапо Сиригатти и Бернардо Макьявелли мало отличаются друг
от друга, несмотря на то что Макьявелли жил намного позднее, чем
Сиригатти, и был образованнее его. Оба с одинаковым рвением тру¬
дятся в целях обогащения, что является главной задачей, которую
они ставят перед собой, причем состояние требуется не только для
себя, но и для семьи. У Сиригатти семейный круг не ограничивает¬
ся женой и детьми, у Макьявелли он намного уже. Лапо гневно
осуждает мотовство и порицает тех, кто не женился и не оставил на¬
следников. Однако на глубокое чувство в отношении своих близких
он не способен. Бернардо — резонер, тоже не испытывающий силь¬
ных эмоций. Он целиком погружен в мелочи повседневной жизни
и самым детальным образом сообщает о событиях, нарушивших ее
монотонное течение. В целом же подчеркнутая нормативность по-
300 ведения обоих дает нам основание отнести их к одному и тому же
типу купцов: их жизненным установкам не была свойственна сколь¬
ко-нибудь ярко выраженная девиантность. Но все же существенно
то обстоятельство, что у них появилась потребность запечатлеть
в своих хозяйственных книгах особые случаи, происшедшие в их се¬
мье или родственном кругу.
Близок к ним и Паоло да Чертальдо, сделавший попытку систе¬
матизировать идеи и нормы поведения, присущие людям из этой
среды. Впрочем, не сознавая сам того, он выказал и причудливое
смешение несходных взглядов. Его характеризует также архаич¬
ность некоторых наставлений. И все же превалирует новое: в чем-то
оно заявлено впервые и по-своему. «Тот, кто умирает, обладая доб¬
рой славой, живет в этом мире вечно» (§83), — заявляет Паоло.
В этом, а не потустороннем мире! Он убежден, что купец должен
любить разум (ragione) (§84), постоянно читать, вопрошать и по¬
знавать неведомое (§2). Перед нами — еще только складывающаяся
картина мира и шкала этических ценностей делового человека.
В «Книге о добрых нравах» Паоло да Чертальдо стремится выра¬
зить себя. В ней можно проследить многие типичные для этого вре-
мени мотивы, которые более отчетливо и последовательно прозву¬
чат в памятных записках некоторых других купцов.
В Морелли уживались два способа видения мира, что создавало
особую напряженность его сознания. В своей повседневной дея¬
тельности и оценочных критериях он во многом схож с другими
купцами-писателями — то же неукротимое стремление к прибыли,
связанная с этим расчетливость, переходящая в скаредность, подо¬
зрительность в отношении к окружающим. Морелли часто говорит
о том, что не следует верить «говорунам и хвастунам», «ханжам, ли¬
цемерам, святошам, прикрывающимся церковным одеянием»
(р. 178), и в то же время неустанно заботится о том, чтобы любой це¬
ной сохранить и упрочить добрые связи с родными, друзьями, сосе¬
дями (обычная триада) и другими людьми, особенно обладающими
властью и (или) экономическим могуществом. Однако круг близ¬
ких, представляющих собой бесспорную, безоговорочную опору, со¬
ставляют жена и дети.
Он то и дело рассуждает о чести и почете, обязательных для до¬
стойного положения в обществе, и в то же время пренебрегает теми
внешними средствами, которые помогли бы повысить его статус
в обществе, настойчиво предлагая скрывать свои доходы (для со¬
кращения налогов) и соответственно избегать пышности в одежде,
домашнем обиходе и пр.
И все же Морелли очень выделяется среди прочих удивитель¬
ных купцов — авторов записок. Его осторожность, предусмотри¬
тельность, боязнь поссориться с кем-либо доведены до предела,
и уже это обстоятельство само по себе придает ему своеобразие.
Ему свойственна особая интенсивность чувств. Как говорилось
выше, Морелли рано остался без родителей, много болел, ему не
раз грозило разорение (одно время он с семьей даже не имел собст¬
венного дома), его первенец умер ребенком. Все это плюс его жиз¬
ненные установки, личностные качества (в том числе повышенная
эмоциональность) обусловили в нем глубокий пессимизм. С мо¬
мента рождения «у меня не было ни одного часа совершенного
счастья» (р. 312), пишет он почти в конце записок. Можно предпо¬
ложить, что и в дальнейшем (ведь основные записки обрываются,
X
3
Е
тз
X
§
чэ
X
X
хз
из
п
п
ж
из
X
301
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
когда ему было сорок лет) Джованни так и не смог преодолеть
свой пессимизм. Меланхолия Морелли окрашивала, очевидно,
и климат в его семье, хотя он и говорит о необходимости поддер¬
живать в ней веселье.
У Морелли неординарное начинается с эмоционального. Одино¬
чество, обостренность чувств, страдание углубляли его внутренний
мир. Текст несколько раз как бы взрывается изнутри: потрясает си¬
ла его горя но поводу смерти Альберто, которого он долгое время не
может забыть, и, пожалуй, главное — угрызения совести, которые он
испытывает, вспоминая свое обращение с ним: они свидетельству¬
ют о его способности к самоанализу. Дважды говорит Морелли
о своих переживаниях по поводу несостоявшегося в юности брака.
Впечатляет и рассказ о посетившем его ночью сомнении в бессмер¬
тии души, а следовательно — в существовании загробного мира. Да¬
леко не каждый человек того времени поделился бы подобными
мыслями даже и в записках, не предназначенных для чужого взгля-
302 да. Характерно, что и радостные события — такие, как рождение
первенца и его таланты, проявившиеся уже в детстве, отмечаются
лишь тогда, когда сын умирает, и тем самым служат фоном, подчер¬
кивающим глубину этой утраты.
Морелли в некоторых отношениях близок гуманистам. В нем силь¬
на потребность в самоутверждении. «Пусть он [сосед| узнает, что
ты — это ты (курсив мой. — М. Л.) и что в тебе видят мужчину, а не
женщину» (р. 191). Убеждая потомков в том, как важно постоянно
читать античных авторов, он добавляет: тогда «тебя будут считать че¬
ловеком, а не животным» (р. 200). Морелли — сторонник физических
упражнений, «которые укрепляют тело юношей» (р. 193). Перед на¬
ми — отдельные принципы гуманистической педагогики. Пусть она
для Джованни — лишь идеальная модель образования (которой сам
он — во всяком случае, при жизни Альберто — никогда не придержи¬
вался, и был в семье, очевидно, нелегким человеком), но эти мысли
выявляют новый, важный аспект в его миросозерцании.
В ренессансном духе он говорит и о великом прошлом Рима
и призывает подражать «нашим отцам — римлянам, от которых мы
ведем свое происхождение» (р. 205-206). Отличен в определенной
степени от общепринятого и его взгляд на женщину. Столь близкое
сердцу гуманистов убеждение в необходимости всеми силами про¬
тивиться неблагоприятной фортуне находило отклик и у Джован¬
ни. Таков еще один пласт его сознания.
Морелли, как и Чертальдо, стремится к конформности — необхо¬
димому условию выживания. Однако, используя в своих практиче¬
ских целях других людей — родственников, друзей, компаньонов,
соседей, он в то же время отстаивает себя как индивидуальность.
Джованни, скорее всего, не осознает своей девиантности, тем более
что она выражается главным образом в сфере эмоций, а не в облас¬
ти его конкретного социального опыта. Ее формированию способст¬
вовал и сам процесс написания им мемуаров, стремление истолко¬
вать пережитое. Эта особенность показательна для наметившегося
процесса — появления индивидных черт у отдельных деловых лю¬
дей. Однако она, видимо, не могла оказывать сколько-либо заметно¬
го влияния на современников, даже общавшихся с Морелли непо¬
средственно, — тем более что он вряд ли делился с ними своими 303
переживаниями.
Саморефлексия выделяет Морелли из массы людей, с которыми
его роднит основная — прагматично-купеческая — сторона мен¬
талитета.
Эти стороны настолько плохо согласуются между собой, что
можно даже говорить об их противоборстве. Именно в результате
такого противостояния и рождается личность.
1 Ии западных ученых, исследовавших
отн вопросы, следует особо выделить
ILL Бека: Вес Ch. Les marchands
ecrivains: Affaires et humanism a Florence
(1375- 1434). P., 1967. В новой русской
литературе им частично посвящена мо¬
нография: Краснова И. А. Деловые люди
Флоренции XIV-XV вв. М.; Ставро¬
поль, 1995. Ч. I, II. Данная статья про¬
должает тематику нашей работы: Аб¬
рамсон М. Л. Алессандра Строцци и ее
семья // Человек в мире чувств. Очерки
но истории частной жнанн в Бироне
и некоторых странах Азии до начала но¬
вого в|>емсни / Под ред. Ю. Л. Бес¬
смертного. М., 2000. С. 29-69.
2 См.: Баткин Л. М. О социальных пред¬
посылках итальянского Возрождения //
Проблемы итальянской истории. М.,
1975.
1 Niccolini de Sirigatti L. II libro degli
affari proprii di Niccolini de’Sirigatti /
Fd. Ch. Вес. P., 1969. В дальнейшем все
ссылки на страницы Сиригатти, Макья¬
велли и Морелли (у Чертальдо - на па¬
раграфы) приводятся в самом тексте.
Четыре истории, рассказанные флорентийскими
купцами о самих себе
О людях, попадающих в истории
А Флорин составлял 3,53 г золота.
5 Боттега — мастерская или лавка.
6 Macchiavelli В. II libro di Ricordi /
Acuradi LOIschki. Firenze, 1954.
7 Известно, что переселение жены в дом
мужа после свадьбы могло иногда за¬
держиваться, но только на время, пока
ее семьей не будет собрано приданое.
См.: Duby G., Barthelemy D., de La Ron-
ciere. Tuscan Notables on the Eve of the
Renaissance // A History of private Life.
Vol. II. Revelations of the Medieval
World / Ed. G. Duby, Ph. Aries. Cam¬
bridge (Mass.); London, 1988. P. 293.
H Da Certaldo P. Libro di buoni costumi //
Mercanti scrittori: Riccordi nclla Firenze
tra Medioevo e Rinascimento / A cura di
V. Branca. Milano, 1986.
9 На наш взгляд, неправомерно прила¬
гать к отдельным рассуждениям и сове¬
там купцов современные ценностные
критерии, как это делает А. Д’Аддарио,
называя их циничными за присущий им
прагматизм (DAddario A. Un Fiorentino
del Tre-Quattrocento // Vita privata
a Firenze nci secoli XIV e XV. Firenze,
1966. P. 19-20). Купцам они представ¬
лялись естественными: такова одна из
граней самосознания деловых людей.
10 Morelii G. diР. Ricordi //Mercanti scrit¬
tori: Ricordi nella Firenze tra Medioevo e
Rinascimento / A cura di V. Branca. Mi¬
lano, 1986. Некоторые особенности со¬
знания Морелли освещены в статье:
Баткин Л. М. Этюд о Джованни Морел¬
ли // Вопросы истории. 1962. № 12.
11 О характере релишозпости помол а нов
н целом и Морелли и частности см.: Бат¬
кин Л. М. Итальянское Возрождение:
Проблемы и люди. М., 1995. С. 216-221.
О. Е. Кошелева
ОДИН ИЗ ИВАНОВ В ЭПОХУ ПЕТРА
(опыт персональной истории)
Текст написан и опубликован. Вот он уже в руках читателя, кото¬
рый хочет знать, что в нем сказано, о чем этот текст. Будет ли ему
интересна другая ипостась исторического текста, а именно — как,
зачем и отчего он появился на свет, как он стал таким, каким пред¬
стал перед читателем? Тем, кто ответит «да», я скажу, что этот
текст — о рождении и жизни самого текста, это попытка создать его
«биографию». Тем же, кто ответит «нет», я скажу, что для них в нем
будет совсем другое содержание — это будет текст об Иване Рыбни¬
кове, о его эпохе и немножечко обо мне — его авторе.
Когда происходят события чудесные и необычайные, их очевид¬
цы хотят скорее кому-нибудь о них рассказать, несмотря на опас¬
ность быть высмеянными. Возможно, этому же стремлению обяза¬
но появление на свет настоящей статьи, родившейся в результате
таких мистических явлений, которые принять всерьез смогут лишь
те, кто подолгу работал в архивах. Они знают, сколь много воисти¬
ну необъяснимых событий происходит во время контакта исследо¬
вателей с архивными документами. Как охотники у костра, так и ис¬
следователи за чаем или сигаретой рассказывают о них в своем
кругу, однако не считают нужным посвящать посторонних.
О людях, попадающих в истории
Но обратимся наконец к нашему герою. Посадский человек Иван
Алексеев сын Рыбников, родившийся в городе Вологде в 1696 г., во
время правления Петра I, начал меня преследовать совершенно не¬
ожиданно. Никакого намерения заниматься его биографией у меня
не было, я вообще не имела понятия о его существовании, пока он
сам не заявил о себе, вернее, это сделала его жена.
Итак, все началось с того, что, просматривая документы петер¬
бургского Надворного суда1 за 1719 г., я обратила внимание на одну
явочную челобитную (т. е. заявление), в которой жена просила
оградить себя от мужа в судебном порядке. Учитывая распростра¬
ненное мнение о бесправии русских женщин, их боязни выглянуть
за ворота своего дома (что, на мой взгляд, верно лишь отчасти), эта
челобитная показалась мне не совсем обычной, была скопирована
и использована мною для статьи о горожанках петровского време¬
ни. В челобитной петербургская жительница Прасковья Рыбникова
заявляла, что ее муж, несколько лет назад переведенный из Волог-
306 ды на жительство в Петербург Иван Алексеев сын Рыбников, «съе¬
хал» обратно к Вологде в дом свой для разделу с братом Прокофи¬
ем. «И уведомилась она от комиссарства, что де он, муж ея, де, быв
на Вологде, явился во многих воровствах и в тех воровствах пытан.
И в нынешнем 1719 году, а в котором месяце и числе о том неведо¬
ма, оной, де, муж ея послан был с Вологды в Санкт Питербурх на ка¬
торгу скован и дорогою бежал из-за караула». И теперь, — сообща¬
ла Прасковья, «оной ея муж Иван Рыбников всегда на дороге, куда
она за своими нуждами ни пойдет, встречается и грозит смертным
убивством и принуждает ее жить с собою». Она же, «опасаясь цар¬
ского величества и градских законов гнева, для помянутого его во¬
ровства и гроженья смертного жить с ним не хочет». Поэтому Пра¬
сковья просила ее челобитье «в Надворном суде записать в книгу,
чтоб ей от царского величества никакого гнева в его (мужа. — О. К.)
воровстве не принять»2.
Заявление Прасковьи Рыбниковой похоже на донос, сделанный
в скрытой форме, на попавшего в несчастье мужа, так как выследить
его через общение с нею не составило бы труда. Видимо, Прасковья
искала способ как-то освободиться от своего супруга.
Снова уже знакомая фамилия Рыбниковых привлекла мое вни¬
мание среди «сказок» санкт-петербургских жителей, собранных
с них в 1718 г. для переписи населения. В них хозяин двора пись¬
менно должен был сообщить сведения о всех лицах, проживающих
в его владении, от мала до велика. Одна из таких «сказок» была со¬
ставлена тем самым мужем Прасковьи Иваном Рыбниковым, он
собственноручно ее написал и подписал. Выяснилось, что его двор
находился на Петербургском острове в Посадской слободе, а сам
Иван имел 22 года от роду, его жена Прасковья — 24 года. У моло¬
дой пары имелась годовалая дочь Евдокия. С семьей Ивана в «сказ¬
ке» отмечен и упомянутый Прасковьей брат Прокофий 15 лег1. Ста¬
ло понятно, о каком «разделе» с братом сказано в челобитной
Прасковьи: младший Рыбников стал совершеннолетним и мог пре¬
тендовать на собственную часть семейного имущества.
Смутные черты супругов Рыбниковых, чуть приоткрывшаяся
страница их частной жизни промелькнули передо мной, лишь на
мгновенье вызвав любопытство и оторвав от другой исследователь- 307
ской работы. И именно для нее я стала пролистывать машинопис¬
ные описи документов городовых магистратов, стоящие на полке
читального зала Архива древних актов. Случайно в руки попала
опись дел вологодского магистрата, и тут-то в памяти всплыл Волог¬
жанин Иван Рыбников, совершивший некое «воровство». Возникло
искушение посмотреть, а не сохранилось ли тут дело Рыбникова,
и таким образом узнать, за что же он был осужден. Ведь Рыбников
уже стал мне слегка знаком, а к судьбе людей знакомых возникает
естественный интерес.
Именного указателя в описи документов вологодского магист¬
рата, увы, не оказалось — пришлось просматривать ее страница за
страницей. И на них в изобилии замелькала фамилия Рыбнико¬
вых: они покупали и продавали, занимали и одалживали, участво¬
вали в драках и попойках, выступали в качестве то истцов, то от¬
ветчиков. Более того, они занимались и управлением Вологды:
один из Рыбниковых был бурмистром, другой — президентом го¬
родского магистрата. Теперь стало ясно, что Иван Алексеев сын
Рыбников принадлежал к одной из старых и влиятельных купече-
Один из Иванов в эпоху Петра
О людях, попадающих в истории
ских фамилий4, члены которой владели среди многого прочего
лавками в рыбных рядах5.
Однако в архивной описи вологодского магистрата Рыбниковых
оказалось так много, что сразу определить, кто из них мой знакомый
Иван, без просмотра самих документов было невозможно, да и дела
о «воровстве» Ивана Рыбникова, похожего на искомое, в описи не
нашлось. Голос разума подсказывал мне больше не тратить время
на удовлетворение праздного любопытства, а заняться своей очень
срочной работой, ради которой я и сидела в архиве. И, послушав¬
шись его, я не стала углубляться во многие дела, связанные с Рыб¬
никовыми. Но все же сделала своему любопытству маленькую
уступку: одно-единственное дело я все же заказала принести в чи¬
тальный зал, хотя оно относилось к 1725 г., т. е. никак не могло быть
тем делом, по которому Рыбникова в 1719 г. сослали в каторжную
работу. Выбор пал на него потому, что в заголовке прямо был на¬
зван «Иван Алексеев сын»; показалось мне важным и то, что дело
308 имело целых 70 листов, т. е. должно было содержать много инфор¬
мации. Однако посвящено оно было какому-то дурацкому вопро¬
су — «воровскому зарезанию» коровы посадскими людьми Иваном
Рыбниковым и Юрием Воробьевым6.
Как только я раскрыла эту пыльную папку и увидела рукопись,
которую до меня почти 300 лет никто не брал в руки, то сразу поня¬
ла, что Иван Рыбников — тот самый, искомый «петербургский жи¬
тель», в данных документах именуемый «за воровство наказанный
Рыбников». Значит, остался жив и вернулся домой в Вологду! Дело
это, конечно же, пополнило историю Рыбникова новыми фактами.
19 сентября 1725 г. дворовый человек капитана Чернышева — по¬
стояльца, жившего на соседнем с Юрием Воробьевым дворе, —
услышал у того в амбаре сильный шум, стон и хрипы. Побежал по¬
смотреть, подергал дверь в амбар, но нашел ее запертой изнутри
и счел за благо направиться в магистрат и сообщить о непорядке.
Власти тут же прислали команду солдат, которые взломали амбар¬
ную дверь и обнаружили там корову с перерезанным горлом, рядом
валявшийся нож — орудие убийства — и сидящих в том же амбаре
Юрия и Ивана. Их арестовали и привезли в магистрат, корову так-
же взяли в качестве улики. Двое горожан тут же заявили о пропаже
своих коров7 — тот самый капитан-сосед и бобыльская жена; в ре¬
зультате опознания тушу отдали ей, а вот таинственно пропавший
у нее же «свиной вепрь» так и не нашелся8.
Начался допрос обвиняемых, в ходе которого лишь одно из их по¬
казаний совпало — то, что они являются двоюродными братьями; во
всем остальном их объяснения случившемуся были различны. Рыб¬
ников рассказал, что зашел к Воробьеву, желая купить у него двор,
не найдя его в избе, заглянул в амбар и увидел там Воробьева с но¬
жом в руках перед бездыханной тушей коровы. Воробьев запер за
ним дверь и приказал молчать. Отвечая на вопросы судей, Иван
Рыбников о себе сообщил, что он «кроме прежнего своего воровст¬
ва, за что был в публичном наказании и в каторжной работе и потом
для показанного вечного мира свобожден с пашпортом, в других ни¬
каких воровствах нигде не бывал и убивств и поджегов не чинивал
и воровских людей никово не знает»9.
Юрий же Воробьев рассказал, что действительно его двоюрод- 309
ный брат (о котором он не преминул заметить, что тот «в воровст¬
вах был пытан неоднократно и был в каторжной работе») заглянул
к нему по-родственному, потом зачем-то из избы вышел и вскоре
был обнаружен отправившимся на поиски хозяином дома в амбаре
с ножом в руках перед погибшей коровой. Увидев вошедшего
Юрия, Рыбников запер дверь и приказал ему молчать, на крики со¬
седей не откликаться10. О себе же Юрий сообщил, что он честный
горожанин, под судом и следствием никогда не находился. Каждый
из обвиняемых собственноручно подписал свои показания (Юрий
был сыном архиерейского дьяка Максима Воробьева и, естественно,
знал грамоту).
Взаимные обвинения братьев ничуть не продвинули дело к его ре¬
шению, и судьи перешли к следующему этапу дознания — к пыткам.
Рыбников получил 25 ударов кнутом, но своих показаний не изме¬
нил. Тогда его стали пытать на дыбе. Воробьев же пыток избежал.
И вот, находясь в подвешенном состоянии и, видимо, испытывая не¬
малые мучения, Рыбников сказал за собой «слово и дело» о здоровье
императорского величества и попросился в Преображенский приказ.
Один из Иванов в эпоху Петра
О людях, попадающих в истории
Сказать за собой «слово и дело» издавна в Российском государстве
означало, что этот сказавший знал нечто, имеющее первостепенную
государственную важность, и в первую очередь имел сведения о по¬
кушениях на государеву жизнь. Таким образом, сказавший за собою
«слово и дело» на время становился очень важной персоной, его ох¬
раняли и везли на допрос в особое судебное учреждение.
Так плохо, видимо, пришлось Рыбникову из-за той разнесчаст¬
ной коровы, что он, желая хоть на время избавиться от мучений, до¬
бровольно попросился в Преображенский приказ — кровавый за¬
стенок с отнюдь не более мягкими способами дознания. Возможно,
что он надеялся по дороге сбежать, ведь такой опыт у него уже был
во время первого ареста.
Услышав «слово и дело», вологодский палач тут же прекратил
Рыбникова пытать, и уже на следующий день, 20 октября, его зако¬
вали в кандалы и отправили в Москву с тремя конвоирами, так что
побег стал весьма затруднителен. Но вскоре к вологодским властям
И0 прибыл курьер из Преображенского приказа с указом срочно с кон¬
воем прислать к ним и Юрия Воробьева, который еще содержался
под караулом в магистрате. Нетрудно догадаться, что эту малопри¬
ятную «прогулку» в Москву ему обеспечил братец Иван Рыбников,
который открылся судьям в том, что его «слово и дело о здоровье го-
сударском» сводится к слышанным от Воробьева словам, сказан¬
ным о «слове и деле», а в чем собственно дело — знает лишь сам Во¬
робьев. Привезенный в Преображенский приказ Воробьев на очной
ставке не запирался, а признался, что действительно такие слова го¬
ворил, но спьяну, на самом деле ничего он не знал. Пока суд да де¬
ло, умерла императрица Екатерина Алексеевна, о здоровье которой
и шла речь, и братьев отправили назад в Вологду, видимо, поняв,
что их заявления — пустые.
Вологодский магистрат начислил на братьев штраф 2 рубля 18 ко¬
пеек за казенный проезд под конвоем туда и обратно и снова поса¬
дил их за караул, так как дело о корове в своем решении зашло в ту¬
пик. Обвиняемым, видимо, стало ясно, что их будут держать под
арестом до тех пор, пока один из них не признается, и это может
длиться очень долго, ведь с момента их задержания прошло уже
около двух лет. И один из них признался! Это был Воробьев. «Краде¬
ную корову зарезал я, Воробьев, один, а согласия Ивана Рыбникова
со мною в том не было», — заявил он и прямо отметил свой расчет
на то, что в первую очередь преступление спишут на каторжника.
И действительно, судьи склонялись к этому, применяя к Рыбникову
пытки более жестокие, чем требовало расследование «зарезания» ко¬
ровы, но без повинной они не имели оснований осудить именно его.
Увлекшись перипетиями дела, я не сразу заметила, что возглав¬
лявший судейскую комиссию и отдавший приказ «распрашивать
Рыбникова в застенке с пристрастием» президент магистрата Алек¬
сей Максимов сын Рыбников — двоюродный брат Ивана. Это он
скупил часть «огородных земель» у матери Ивана, когда ее сын ока¬
зался первый раз под судом. Но так или иначе, а Ивана Рыбникова
отпустили с миром, а Юрий Воробьев был наказан. 27 августа 1727 г.
он был нещадно бит кнутом на торговой площади с дополнительны¬
ми ударами за оговор ближнего своего.
Преступление Воробьева вполне объяснимо — говядина и коро¬
вья шкура, немало ценившаяся в сапожном деле, являлись хорошим
подспорьем в домашнем хозяйстве, и, видимо, жадность помешала
Воробьеву отказаться от чужой коровы, забредшей к нему во двор.
Но не все вологжане действовали подобным образом в такой неред¬
ко возникавшей ситуации. Например, писарь вологодского гарнизо¬
на И. Суслов сообщил городским властям о бродившей по улице
и попавшей на его двор «неведомо чьей» корове. Он оставил ее у се¬
бя «для охранения от зверей», некоторое время искал хозяев, но, не
найдя, сдал корову в земскую избу «для объявления и для запис-
ки»м, а отнюдь не пустил ее иод нож. Поскольку по розыску хозяин
коровы так и не нашелся, ее отдали в полное владение Суслову.
И честный Суслов остался с коровой, а бесчестный Воробьев —
с побоями, а без вины виноватый Рыбников провел два года под
арестом и пытками.
Пока я, переживая за Рыбникова, читала дело «о воровском заре-
зании коровы», как бы между прочим обнаружилось еще одно суд¬
ное дело, связанное с ним же, и, как и следовало ожидать, оказалось
у меня на столе. А за ним еще и еще одно, которые пролили свет на
Один из Иванов в эпоху Петра | £
О людях, попадающих в истории
то, что произошло с Иваном Рыбниковым между его амнистирова¬
нием после 30 августа 1721 г. и тем сентябрьским днем 1725 г., ког¬
да его попутал нечистый прийти на двор к Воробьеву.
Отпущенный по амнистии на свободу, Рыбников не остался жить
в Петербурге, а вместе с братом Прокофием возвратился в Вологду.
В марте 1722 г. братья пытались наладить хозяйство и хотели полу¬
чить долги с должников их покойного отца12. В мае 1722 г. Иван
пришел неизвестно зачем в ратушу и учинил там скандал, за что тут
же и был наказан: «за невежливые ево, Рыбникова, в вологоцкой Ра¬
туше перед судейским столом слова и за называние бурмистра Си¬
мона Манойлова „безделником*, учинить наказание, сняв рубаху,
бить батоги нещадно, чтоб ему, Рыбникову, и другим, на то смотря,
неповадно было так делать»13. Такое наказание, согласно Соборно¬
му Уложению, последовало за оскорбление власти в лице ее пред¬
ставителя, а как частное лицо, Мануйлов был волен жаловаться на
бесчестье в суде и там «особливо» доказывать, что он не «бездель-
312 ник». Как кажется, Мануйлов судиться не стал, но Рыбников бато¬
гов получил сполна, об этом есть помета на его приговоре14. Значит,
еще до «дела о корове» у Рыбникова были обостренные отношения
с городскими властями. В документах его уже не именовали иначе,
как Иван Рыбников, «которой за воровство свое был в каторжной
работе и для всемерной радости и вечного замирения с швецкою ко¬
роною от оной работы свобожден».
В апреле 1724 г. умерла мать Евдокия (Авдотья) Михайловна
Рыбникова, и братья, Иван да Прокофий, остались в своей семье од¬
ни. За две недели до смерти Авдотья вместе с сыновьями продала
родной двор за 60 рублей двоюродным «Николаевичам» Рыбнико¬
вым15. Возможно, вдова спешила с продажей, чтобы быть уверенной
в наличии денег на похороны и поминовение души. Однако доку¬
ментация, связанная с продажей двора, прояснила то, что при отце
Ивана, Алексее Ивановиче Рыбникове, умершем где-то между 1707
и 1712 гг., его семья жила зажиточно. Вдове с сыновьями остался
двор, на котором в 1711-1712 гг. было две избы, пять амбаров, три
из них с сеновалом наверху, а один — с горницей, два погреба, два
стойла для скота, поварня и баня. Семья имела несколько крупных
«огородов» — огороженных мест, использовавшихся как для выра¬
щивания плодов и овощей, так и для выпаса скотины. Часть этого
двора отец Рыбников получил по наследству, разделив его с брать¬
ями, а часть была им прикуплена в 1700 г. При продаже того же дво¬
ра его женой и детьми в 1724 г. на нем осталась лишь изба с сенями
и загон для скота, а по площади от прежнего сохранилась четвертая
часть (поперечник двора был 19 саженей, а стал — 5). Как же случи¬
лось, что наследники растеряли нажитое отцом?
В сентябре 1718 г. Иван с матерью продали 3. И. Рыбникову лав¬
ку в Рыбном ряду вместе с амбаром и погребом, а в мае 1719 г. — вы¬
шеупомянутому «президенту» А. М. Рыбникову огородное место на
Леонтьевском ручье16. Когда в июне Ивана забрали в тюрьму, мать
срочно продала ему же еще одно огородное место «ради своих нужд
и платежа государевых пошлин по делу сына своего Ивана Рыбни¬
кова... и ради своего пропитания»17. 26 сентября того же года Авдо¬
тья продала пять лавок18. Вдова со всей очевидностью разорялась
в отсутствие своих сыновей. По купчим видно, что дворы и лавки
клана Рыбниковых примыкали друг к другу, занимая, видимо, це¬
лый район на Дмитровском берегу реки Вологды19 — имущество Ав¬
дотьи с сыновьями из рода не выходило, его приобретали родствен¬
ники, они же — и соседи. В центре «рыбниковских» земель стояла
церковь Дмитрия Прилуцкого, ее священник Афанасий, духовный
отец Авдотьи Рыбниковой, помогал ей в ее проблемах и несчастьях.
Так биография Ивана Рыбникова обрастала все новыми фактами,
это было увлекательно, но нет! — я все еще не собиралась писать
о нем и рассматривала реконструкцию его истории просто как разга¬
дывание шарады, некстати отвлекающей меня от других более важ¬
ных архивных дел. Но Иван Рыбников опять подстерег меня в совсем
неожиданном месте, чем сломал мое сопротивление окончательно
и заставил все-таки явить его персону далеким потомкам.
Итак, это случилось в Государственной публичной Исторической
библиотеке на следующий день после знакомства в архиве с финан¬
совыми делами Рыбникова. Здесь для своей работы я намеревалась
просмотреть печатную опись документов и дел Святейшего Синода.
Толстенный том открылся наугад и, как уже догадался проница-
со
Один из Иванов в эпоху Петра £5
О людях, попадающих в истории
тельный читатель, из него опять возникло очередное дело Ивана
Рыбникова. В нем его жена Прасковья обращалась в Синод с прось¬
бой о разводе. Оказалось, что ко времени написания челобитной
в Синод беглый каторжник Иван Рыбников был властями пойман
и отправлен в галерную работу. Прасковья наивно считала, что осно¬
ванием для развода может являться согласие на него, данное ей
каторжником-мужем. Рыбникова по этому поводу допросили, и он
подтвердил, что в августе 1720 г. дал жене «свободное своеручное
письмо, дозволяющее ей вступить в брак и жить, где она пожелает»20.
Такая практика гражданского развода являлась широко распрост¬
раненной. И в XIX в. подобные коллизии, случавшиеся в результа¬
те твердого препятствования церкви разводам, оставались делом
обычным даже в верхах общества21, ибо получить от церкви офици¬
альное разрешение на развод было почти невозможно22, а необходи¬
мость расторгнуть брак могла быть очевидной и насущной. От пет¬
ровских времен сохранилось несколько текстов разводных грамот.
314 Одна из них написана в 1718 г., почти одновременно с рыбников-
ской, другим петербургским жителем: «Се аз, Кузьма Иванов сын
Колесников, дал сие письмо жене своей Агафье Елисеевой дочери,
ежели похощет она итти замуж за другого, и я, Кузьма Иванов сын
Колесников, в том сие письмо даю на все четыре стороны, и при сем
письме свидетели...»2*.
Хотя решения по делу Прасковьи Рыбниковой нет, можно предпо¬
ложить, что Синод ей в разводе отказал, а получить его Прасковья
желала, как нетрудно догадаться, для вступления во второй брак.
На этом появление передо мной документов Рыбникова времен¬
но прекратилось, но их уже было вполне достаточно, чтобы текст
стал проситься на бумагу. И в то же время многое еще оставалось
неясным, и в первую очередь — как и за что Иван попал на каторгу.
Неясным было и то, зачем вообще писать о Рыбникове — стоит ли
идти у него на поводу? — и как о нем писать. Тем не менее пробный
текст был написан и отдан друзьям-коллегам почитать. И тут с тек¬
стом случился казус — еще недоделанный, недодуманный, недоно¬
шенный — он попал в популярный исторический журнал и там был
подготовлен к печати. Читателю — сказали мне в редакции в ответ
на мои попытки забрать текст — не важно то, что Вы там собирае¬
тесь доделывать и добавлять, ему будет и так интересно, а публика¬
ция Ваша у нас выйдет быстро и с цветными картинками. Я мало¬
душно согласилась, и, казалось бы, в истории о Рыбникове была
поставлена точка24. Но нет, как я того и боялась, для меня она еще
не окончилась. Связанные с ней события и документы стали появ¬
ляться вновь — за каждым своя история, но все же я пишу не роман,
так что — изложу короче.
Теперь я знаю, за что был наказан Рыбников, — за воровство, но
виновным он себя не признавал. Дело в том, что, оказавшись в Пе¬
тербурге, я, конечно же, побежала посмотреть на подлинник дела
Прасковьи в Синоде, который до того мне был известен только но
описанию, — и не пожалела о том. Иван в «свободном письме», дан¬
ном им Прасковье «к позволению брака», написал о себе: «...во вре¬
мя бытности моей в Вологде явился по оговору (курсив мой. — О. К.)
в татьбе», т. е. он считал (или лукавил?), что его оклеветали, «огово¬
рили». «Освобождал» он жену потому, что кормить и поить ее в сво¬
ем положении был не в состоянии. Об одном он просил в письме
Прасковью — оставить лично для дочки Авдотьи «последние по¬
житки» отца — четыре образа с вызолоченными окладами25. Свиде¬
тельство, с одной стороны, явного неравнодушия Ивана к своей се¬
мье и дочери и, с другой, былого благополучия и богатства. Узнала
я также из документов Надворного суда, что Иван был под обвине¬
нием не один — брат Прокофий сидел вместе с ним на тюремном
дворе в компании других 102 колодников26. То-то мне казалось
странным, что его нет рядом с матерью после ареста Ивана.
Однако в чем конкретно состояло преступление Рыбникова, все
же до конца не ясно — его «дело» в мае 1720 г. передано из Колле¬
гии юстиции в Надворный суд (об этом в бумагах суда есть соответ¬
ствующая помета), но самого дела найти не удалось. А это, по мень¬
шей мере, странно — в записных книгах отмечены все проходившие
через суд дела. Представляется мне, что отмеченное дело некоего
Алексея Рыбникова — на самом деле дело Ивана, а Алексеем он стал
из «Алексеева сына» в результате описки подьячего. Этот Рыбни¬
ков с товарищами в апреле 1718 г. подрядился поставить к Адми-
т
Один из Иванов в эпоху Петра £5
О людях, попадающих в истории
ралтейству две тысячи сажен дров, и на поставку тех дров ему было
выдано 2254 руб. 11 алтын 4 деньги. Подряд выполнить не сумели
и смогли отчитаться только за 1259 руб. 1 алтын 2 деньги. В деле
участвовало восемь человек, им было сказано, что если они не вер¬
нут деньги к сроку, то будут отправлены в каторжную работу27.
«Колодник Алексей Рыбников» в другом документе отмечен как
присланный из Вологды28. Либо перед нами странное совпадение
и речь идет о ком-то из родственников Ивана Рыбникова, либо все
же неудачливый поставщик дров он самый и есть.
Три месяца — март, апрель и май 2000 г. — прошли с того момен¬
та, как я узнала о существовании Ивана Рыбникова, и в конце ию¬
ня — в самую замечательную светлую пору — я впервые побывала
в Вологде. Попала я туда не в погоне за Рыбниковым, но, если
честно, то и из-за этого тоже. Там на Дмитровском берегу реки Во¬
логды, на наволоке29, стоит, как и стояла при Иване, церковь Дми¬
трия Прилуцкого, построенная в 1710 г. Думается, что он подрост-
316 ком наблюдал, как она строилась, не раз в ней бывал на службах,
и исповедовался, и мать отпевал. Наверное, и его самого здесь от¬
пели. Очевидно, что воздвигнута эта церковь была на деньги кла¬
на Рыбниковых, бывших ее прихожанами. Весь XVIII в. Рыбнико¬
вы продолжали делать в этот храм богатые вклады30. Потомки
Рыбниковых петровского времени в Вологде богатели и процвета¬
ли. Они держали свечной завод, юфтяной завод и солеварницу.
Среди них есть два брата-заводчика Иван Прокофьевич и Федор
Прокофьевич31. Не дети ли это Прокофия и не племянники ли
Ивана?
По возвращении из Вологды кубики из жизни Рыбникова, кажет¬
ся, наконец сложились в какую-то законченную картину. Но закон¬
ченную ли?
Собранные документы о жизни человека еще не есть его биогра¬
фия, это сырье, из которого она создается. Когда человек самостоя¬
тельно вспоминает свою жизнь, процесс этот подчиняется законам
автобиографической памяти: из множества событий жизни она от¬
бирает и логически выстраивает те, которые в настоящий момент
важны (сознательно и подсознательно) для личности «вспоминаю-
щего»32. Отличие работы исследователя-биографа от автобиографа
в том, что он имеет в наличии случайный набор фактов и событий
жизни другого человека, столь же случайно сохранившийся в доку¬
ментах. Возможно, наиболее значимое для самого героя автобиогра¬
фии отсутствует в оставшихся от его жизни фактах и событиях, как
отсутствуют и объяснения мотивов тех или иных слов и поступков.
Их интерпретация зависит как от личности исследователя, так и от
его профессионального уровня. Наивно думать, что она более объек¬
тивна, чем интерпретация собственной жизни автобиографом.
Не вдаваясь во все тонкости современной методологии биогра¬
фических и персональных исследований, остановимся лишь на том,
что удалось узнать об Иване Рыбникове. Пока мне известно 19 до¬
кументов, связанных с ним и его братом Прокофием, — это и много,
и мало. Имеются самые разные возможности заполнить лакуны не¬
ведомого нам об Иване собственными гипотезами (если будем мыс¬
лить научно) или просто фантазиями (если пойдем путем романис¬
тов) и создать взаимоисключающие изображения его самого и его
близких.
Например, то, что Рыбникова не любила жена, представляется
несомненным, но эту их личную коллизию вполне возможно впи¬
сать в два разных повествовательных архетипа: он был «плохой»,
а Прасковья — «хорошая» и — наоборот. Есть материал для «пло¬
хой» Прасковьи, она — злая жена: в беде мужа не поддержала, «в бе¬
гах» не спрятала, с каторги не дождалась, лишила надежд на приста¬
нище в своем доме, писала кляузы, добилась фактического развода.
Есть материал и для «хорошей» Прасковьи: она — самостоятельная
женщина, сильная личность, не желающая мириться с тем, что при¬
нуждена браком жить с нелюбимым человеком, грубым и несдер¬
жанным, может быть, и жестоким. Муж оставил ее в чужом городе
одну, без средств, с малым ребенком на руках. Прасковья достаточ¬
но цивилизованно стремилась решить свои проблемы легальным
путем, через суд, в то время как очень многие ее современницы, что¬
бы вступить во второй брак при живом муже, просто брали лжесви¬
детелей, подкупали или вводили в заблуждение священников.
Можно также предположить, что в семейных отношениях Рыбни-
Один из Иванов в эпоху Петра ^
О людях, попадающих в истории
ковых главную роль сыграло некое третье лицо, для нас оставшееся
«за кадром»: ведь просьба в Синод о разрешении на второй брак при
живом муже явно подразумевает наличие кандидата в новые супру¬
ги. Если б я писала роман, то выбрала бы на эту роль подьячего ак¬
цизной каморы Якова Кашинцева — это он подписывал прошение
вместо неграмотной Прасковьи.
Столь же неоднозначны основания судить и об отношениях само¬
го Ивана к Прасковье. При желании в том, что он стремился, буду¬
чи в бегах, с ней встречаться, «принуждал жить с собой», угрожал,
а потом пожалел и отпустил ее на все четыре стороны, возможно
увидеть неразделенную любовь к жене. А можно просто рассудить,
что, кроме своего дома и жены, беглому каторжнику в чужом Петер¬
бурге некуда было деться, что как муж он требовал от нее себе помо¬
щи и внимания.
Трудно возразить на то, что судьба Ивана Рыбникова сложилась
несчастливо. Оказались ли в этом повинны определенные черты его
318 личности, или просто его преследовали неудачи, как, например,
в «деле о корове»?
Возможно, важную роль в судьбе Ивана сыграло то, что наш ге¬
рой оказался в молодые годы «переведенным на вечное житье»
в Петербург из родного города. Посадская община, согласно указам
о заселении Петербурга, должна была выбирать в переведенцы за¬
житочные и крупные семьи. Фактически посады стремились «ски¬
нуть» в Петербург тех, кто горожанам не пришелся ко двору как
своей бедностью, так и общественным поведением. Выборы переве¬
денцев проходили сложно, на выборщиков оказывали давление,
прибегали к различным уловкам, чтоб оградить себя и своих близ¬
ких от отъезда. Избранных держали до момента отправки из города
под караулом, а потом везли в новую столицу в сопровождении кон¬
воя. Так или иначе, Ивану и Прокофию Рыбниковым пришлось пе¬
режить эту мучительную процедуру, и уже это могло их озлобить.
Многочисленная зажиточная родня не спасла их от отъезда, а может,
и поспособствовала ему. Небольшая деталь в документах Ивана до¬
статочно красноречива — его брали пару раз на поруки, но среди по¬
ручителей за него нет никого из родственников, кроме Прокофия.
Впрочем, возможно, Иван принадлежал к тем немногим, кто доб¬
ровольно пожелал переехать в Петербург, подальше от родственной
опеки. Из 24 семей переведенцев, посланных в Петербург от Архан¬
гелогородской губернии, «своими домами» жили только двое —
один из этих двоих был Иван Рыбников33. Но почему тогда он так
стремился обратно? Да потому, что немалое отцово наследство
и торговое дело оставались в Вологде, распоряжалась им его мать-
вдова, но одна она не справлялась34. Поэтому и поехали братья к ма¬
тери в Вологду «для разделу*, чтоб взять собственность в свои ру¬
ки; Иван начал с продаж — наверное, чтобы перевести капитал
в Петербург. Но, увы, вместо собственников они стали колодника¬
ми. Братья в Вологде подверглись публичному наказанию: видимо,
их прилюдно секли на площади кнутом, но младшего брата, в отли¬
чие от старшего, не приговорили к каторге. Прокофий, как и Иван,
явно не отличался спокойным нравом, о чем свидетельствуют сле¬
дующие вологодские документы.
В октябре 1723 г. в вологодском магистрате на Прокофия жало¬
вался Осип Рыбников в том, что «... шел он, Осип, из города в дом
свой и ... близ ... пустыни, брат ево двоюродной Прокопей Алексеев
сын Рыбников бил ево, Осипа, смертно и хотел ножем изрезать не¬
ведомо за что»35. Знал ли о том Прокофий или нет, но Осипа было
за что прибить, так как он занимался «блудным насилием» и его
жертва должна была вот-вот родить™.
В декабре 1724 г. Прокофий опять учинил драку. Посадский Ми¬
неев рассказал, что по поручению магистрата он вместе с «ходока¬
ми» занимался ночным обходом города «для усмотрения и поимки
всяких гулящих и воровских людей». Они обнаружили, что в одном
из дворов «поют песни и пляшут», и, войдя туда, «в ызбе усмотрели
публично наказанного Вологжанина посацкого человека Прокопья
Алексеева сына Рыбникова да иноцемок двух, в том числе одну 6а-
бу, другую девку, да из руских одну же девку». Бдительный Мине¬
ев узрел, что «в той избе у тех иноземок в бочке было пиво, напри¬
мер, та бочка ведер в пять и болше, ис которой бочки то пиво те
иноземки вылили в той избе на пол». Иначе говоря, они занимались
подпольным пивоварением, нарушая на это государеву монополию,
Один из Иванов в эпоху Петра | £5
О людях, попадающих в истории
и срочно уничтожили улики. Следует, видимо, пояснить, откуда
взялись в избе «иноземки». В Вологде жило много иностранцев,
в том числе насильственно туда переселенных из захваченных во
время Северной войны Нарвы и Дерпта. Но что же Прокофий?
Минеев потащил его в магистрат, причислив к тем «воровским
людям», которых ему было велено сыскивать. А Прокофий стал
отбиваться, «и ево, Минеева, в лицо, он, Рыбников, ударил кирпи-
чем и прошип до крови». И видя «такое Рыбникова нахальство»,
все вместе его скрутили и вместе с девками привели-таки в магист¬
рат. А «по приводе, он, Рыбников, вымышленно в том магистрате
с окна взял кирпич, и ево, Минеева, тем кирпичем ударил в голо¬
ву и прошип ему, Минееву лоп до крови, от которого удару едва
он, Минеев, не умер»37.
Не свидетельствует ли это о том, что оба брата Рыбниковы были
людьми несдержанными и даже буйными и в том причина их бед?
Но такое «нецивилизованное» поведение, при котором эмоции не
320 считали нужным сдерживать, и всякое неудовольствие своим ближ¬
ним выражали спонтанно руганью и битьем, было обычным для лю¬
дей того времени — не только для простых посадских, но и для «ца¬
редворцев», и для «господ Сената». Его можно без труда наблюдать
и сейчас в определенных слоях населения, так и не постигших науку
цивилизованного поведения в обществе38. Однако столь грубо вели
себя с равными или низшими по социальному положению. Иван же
обругал «бездельником» самого бурмистра, хотя явно использовал
не самое крепкое ругательство из своего лексикона. Его поведение
указывает на то, что он чувствовал себя ровней с людьми из верхуш¬
ки городского управления.
Во всяком случае, в текстах явственно присутствует постоянный
конфликт Рыбникова с властью и власти с Рыбниковым, сам образ
«власти» петровского времени также отчетливо проступает в доку¬
ментах. Физические мучения и лишение свободы, унижения от со¬
граждан, родственников и от собственной жены, безусловно, долж¬
ны были сделать его отличным от добропорядочных граждан. Но
вто неспокойное время попасть между лопастей карательной госу¬
дарственной машины было крайне легко, и вполне добропорядочные
и даже высокопоставленные люди запросто оказывались на дыбе.
В своих несчастьях Рыбников был очень неодинок.
Выдерживший многочисленные пытки, побои и галерные работы,
но сохранивший, судя по почерку, твердую руку, Иван имел еще
и твердый характер. Он, как мог, боролся за себя — бежал из-под
стражи, тащившей его на каторгу в Петербург, и даже на дыбе не
взял на себя чужого преступления, разработав хитроумную страте¬
гию поведения.
Словом, для романтического пера вполне есть в источниках мате¬
риал, чтобы представить Рыбникова личностью сильной, но глубо¬
ко несчастной. Взглянув на документы более реалистично, можно
увидеть за ними обыкновенного провинциального скандалиста
и грубияна. Можно вообще оставить Рыбникова в покое, счесть его
за ничтожество и не воскрешать из небытия...
Однако такое «воскрешение» умерших остается работой истори¬
ков, и они не вправе отказываться от нее. Если не они, то кто же? Но
деятельность эта рискованная, потому что под пером исследователя
могут возникнуть самые разные фантомные существа. Более того,
принимаясь за биографию человека, историк вольно или невольно
берет на себя роль судии, причем судии посмертного, и должен хо¬
рошо помнить заповедь: «не судите, да не судимы будете».
«Воскресить» Ивана Рыбникова «один к одному», конечно, не
удастся. Тут прав Л. М. Баткин, писавший, что «никому не иод си¬
лу никого „воскресить4* даже и в переносном смысле, поскольку ис¬
торик предлагает лишь свою версию личности, поведения, мотивов
того или иного из „действующих лиц44» w. И все же стремление к это¬
му «воскрешению» у историков непреодолимо, и П. Ю. Уваров его
резонно оправдывает тем, что «стремление к невозможному» —
вещь плодотворная40, только при таком стремлении в какой-то мо¬
мент «невозможное» становится «возможным».
Практикующим историкам интересен сам «процесс воскреше¬
ния» людей и событий прошлого — поэтому их за уши не вытянешь
из архива. А вот всегда ли интересен результат архивных разыска¬
ний читателю? Чтобы сделать его таковым, «практикующий исто¬
рик» вынужден стать «практикующим писателем». «Сама по себе»
Один из Иванов в эпоху Петра |
О людях, попадающих в истории
заурядная персона может не привлечь к себе внимания читателей,
если она не упакована в занимательный, или поучительный, или по¬
знавательный, или, на худой конец, узнаваемый читателем сюжет.
Читатель в общем-то нуждается в определенной генерализации
представленного ему казуса, из которой историк как знаток опреде¬
ленной эпохи исходит подсознательно.
Не знаю, придется ли по вкусу история Рыбникова широкому
кругу читателей, ведь в основном они привыкли к чтению биогра¬
фий людей знаменитых или хоть как-то заявивших о себе на воен¬
ном, политическом или культурном поприще. Рыбников же был
просто торговцем из провинциального города и никак в историчес¬
ком процессе себя положительно не проявил41.
Зачем же историку запечатлевать этого совершенно обычного че¬
ловека в тексте? Будет ли он интересен «сам но себе» или он инте¬
ресен как «типичный представитель» своей эпохи?42 Думается, что
далеко не к каждому подходит эпитет «типичный», но каждый — хо-
322 чет он того или нет — является представителем своей эпохи, и ее он
нам, потомкам, «представляет», поскольку человек и его эпоха на¬
крепко связаны друг с другом. «Казус» Рыбникова, безусловно,
примечателен как материал для «разгадывания» его личности. Но
и для истории в целом, если она не хочет остаться «безлюдной», не¬
маловажно, что когда-то жил «такой Рыбников». Сама но себе исто¬
рия жизни Ивана Рыбникова раскрывает историю России через ее
жителей и их судьбы. Именно судьбы, а не просто быт и нравы, рас¬
сказанные на основе отдельных случаев, вырванных из контекста
конкретной биографии41.
Узнавая перипетии жизни Рыбникова, знакомясь с его женой, ма¬
терью, братом, другими родственниками, прослеживая их поведе¬
ние и их отношения друг с другом, а также его отношения с властями,
побывав с Рыбниковым и в Петербурге, и в Вологде, и в подмосков¬
ном Преображенском, и в его доме, и в тюрьме, и на галерах, не по¬
явилась ли у нас редкая возможность немножко «пожить» в петров¬
ское время? Именно «пожить» в нем, а не «узнать» о нем некую
сумму сведений из области внутренней и внешней политики, эконо¬
мики, культуры и проч. Таким образом, «казус» Рыбникова дает
«иное» знание об эпохе, отражающее «сосуществование» разных ва¬
риантов исторического знания, дополняющих друг друга44.
Но обращение к вышеизложенному сюжету, как кажется, важно
не только для историка, но и для самого Ивана Алексеева сына Рыб¬
никова. Для рядового человека, может быть, даже и для каждого ря¬
дового человека (кто это может учесть?) очень значимо не исчез¬
нуть бесследно, а где-то, как-то оставить свое имя, чтоб люди знали,
говоря словами Гоголя, что «есть такой Бобчинский». Однажды мне
пришлось на личном опыте познать востребованность «маленьким
человеком» услуг историка. Отдыхая у родственников на даче в да¬
лекой деревне, расположенной в верховьях Волги, я вдруг оказалась
в центре внимания местного жителя, пожилого человека дяди Ми¬
ши. Его интерес ко мне возник именно с того момента, как он узнал,
что я — историк. Оказалось, что дядя Миша в молодости принимал
участие в раскулачивании, был комсомольским вожаком, считал се¬
бя героем, а на старости лет в связи с перестройкой его деятельность
стала оцениваться как-то сомнительно. Ему срочно требовался 323
«историк», которому он хотел рассказать «свою правду», чтобы ее
«записали в историю». Дядя Миша ежедневно мучил меня своими
рассказами и требовал их записи. Наверное, и у «наказанного за во¬
ровство» Ивана Рыбникова была своя «правда», которая не попала
в «вологодский летописец».
Итак, историк и его герой — лица, заинтересованные в создании
текста. Хочется надеяться, что к ним примкнет и читатель. Именно от
него будет зависеть, как долго проживет текст, а вместе с текстом —
и память о не заслужившем ее Иване Рыбникове. Впрочем, мне не¬
давно сказали коллеги-историки, что в процессе архивной работы им
тоже стали попадаться документы с именем Ивана Рыбникова.
1 Надворный суд — всесословное област¬
ное судебное учреждение, образованное
в 1719 г. с целью упорядочить и центра¬
лизовать судебную систему. См.: Пол¬
ное собрание Законов. Т. V собр. 1.
СПб.. 1830. № 3344, 3403; Богослов¬
ский М. М. Областная реформа Петра
Пел и кого. М.. 1902 О. 164-191.
21 *
- Российский государственный архив
древних актов. (Далее: РГЛДА.) Ф. 285.
Д. 1594. Л. 27.
‘Там же. Ф. 26. Он. 1. Ч. 3. Д. 8663-
8947. Л. 150-151 об.
1 Вуданко Иванов сын Рыбник, купец,
посадский человек значится в писцо¬
вой кише Вологды 1629 г. Видимо, он
Один из Иванов в эпоху Петра
О людях, попадающих в истории
и явился родоначальником многочис¬
ленных Рыбниковых Вологды. См.:
Чайкина Ю. И. История вологодских
фамилий. Вологда, 1989. С. 28.
5 В 1713 г. в Вологде было два рыбных
ряда — один в 9 лавок, другой — в 10 ла¬
вок. См.: Суворов Н. Вологда в начале
XVIII века. Вологда, 1861. С. 11.
«РГАДА. Ф. 717. Д. 644.
7 Одну корову хозяева оценили в 2 руб¬
ля, другую — в 3 рубля с полтиною.
н РГАДА. Ф. 717. Д. 644. Л. 3.
9 Там же. Л. 13.
10 Там же. Л. 16.
"Там же. Д. 270. Л. 31.
12 Там же. Д. 410. Посадским Петром
Кожевниковым было полюбовно воз¬
вращено занятых в 1707 г. у Алексея
Иванова сына Рыбникова 5 руб. сереб¬
ром его сыновьям.
п Там же. Д. 420.
м Там же.
,г> Там же. Д. 545. Л. 1-7.
324 '«Там же. Д. 252 и Д. 302. 29 мая Иван
лично подписал купчую (л. 2), а 27 июня
мать занималась продажами уже одна
(Там же. Д. 313).
17 Там же. Д.313.Л. 1 об.
,н Там же. Д. 327.
19 См.: Переписная книга г. Вологды
1711-1713 годов Ц Государственный ар¬
хив Вологодской области. Ф. 2 р. Д. 7847.
20 Описание документов и дел Святей¬
шего Синода. СПб., 1868. Т. 1.№ 139/244.
Стлб. 126-127.
21 См.: Экштут С. Л. На службе россий¬
скому Левиафану. М., 1998. С. 144-168.
22 О практике разводов см.: Пушкаре¬
ва И. Л. Частная жизнь русской женщины:
невеста, жена, любовница (X — начало
XIX в.). М., 1997. С. 235-349; Boskov-
ska N. Die russische Frau im 17. Jarlum-
dert. Koln, 1998 (Beitragc zur Geschichtc
Osteuropas. Bd. 24). S. 78.
2* Цит. по: Семенова Л. H. Очерки исто¬
рии быта и культурной жизни России.
Первая половина XVIII в. Л., 1982.
С. 52. Ср. также письмо, написанное
в 1722 г. в Гам боне дьячком Иваном
Выморковым: «Я, Степан, Осипов сын,
Выморков, отпутаю жену свою на во¬
лю, как похощог, хотя и замуж пойдет,
я не искатель, а я хощу так жить, а сви¬
детель тому всевидящее око» (цит. по:
Семевский М. И. Тайный сыск Петра I.
Смоленск, 2000. С. 312).
24 Кошелева О. Е. Иван Алексеев сын Рыб¬
ников. Из жизни незнаменитых людей
в эпоху Петра Ц Родина. № 8. С. 35-38.
25 Российский государственный истори¬
ческий архив. Ф. 796. Он. 1. Д. 139.
Л. 1 об.-2.
* РГАДА. Ф. 285. Он. 2. Ч. 1. Д. 1554.
Л. 67, 89.
27 Там же. Д. 1479. Л. 75, 76.
2Н Там же. Д. 1553. Л. 70.
29 Наволок — берег, на который из-за
излучины реки течением намывается
песок.
10 Суворов Н. Церковь Дмитрия При-
луцкого, что на Наволоке. Вологда,
1884.
•" Кожина Г. //. Волотдские купцы-фаб¬
рика нты и заводчики (XVIII — начало
XX века) // Вологда. Краеведческий
альманах. 1997. Вын. 2. С. 127-128.
*2 См.: Нуркова В. В. Свершенное про¬
должается: психология автобиографи¬
ческой памяти личности. М., 2000.
:и РГАДА. Ф. 210. Он. 6-ж. Д. 72. Л. 37-
45 (отчет Сенату от 27 марта 1718 г.).
и Примечательно, что и другой петер¬
бургский переведенец из Вологды —
В. М. Сычугов — также вернулся в род¬
ной город. См.: Там же. Д. 717. Л. 566,591.
г’ Там же. Д. 509. Осип Рыбников собст¬
венноручно подписал челобитную, име¬
ется в делах и роспись Прокофия Рыб¬
никова, видимо, у Рыбниковых все
члены фамилии были грамоты ми.
Mi Там же. Д. 520.
,7 Там же. Д. 590.
;w Козлова //. //., Сан<)омирская И. И.
Итак хочу назвать кино. «Наивное
письмо»: опыт лингво-социологичес¬
кого чтения. М., 1996. С. 73.
w Баткин Л. М. Заметки о современном
историческом разуме//Казус-2000. Ин¬
дивидуальное и уникальное в истории.
М., 20*00. С. 85.
40 Уваров П. Ю. О невозможном и пло¬
дотворном //Там же. С. 118.
41 О простых жителях русских городов
второй половины XVIII-XIX вв. см.:
Куприянов А. И. «Пагубная страсть»
московского купца // Казус-1996. М.,
1997. С. 87-110; Он же. Русский горо¬
жанин в поисках социальной идентич¬
ности // Одиссей. Человек в истории.
1998. М., 1999.
42 См. об этом: Уваров П. Ю. Апокатаста-
сис, или Основной инстинкт историка //
Казус-2000; Он же. О невозможном
и плодотворном //Там же; Баткин Л. М.
Заметки о современном историческом
разуме //Там же.
4 ‘ Биографический метод весьма попу¬
лярен и успешно развивается в совре¬
менной социологии, но он строится
в основном на интервью, которое исто¬
рик не может провести с человеком,
жившим столетие назад, и вынужден
использовать другие методы анализа
текстов. См.: Биографический метод
в социологии. М., 1994; Биографичес¬
кий метод в изучении постсоциалисти¬
ческих обществ. СПб., 1997.
44 См.: Бессмертный Ю. Л. Иная история
(Вместо послесловия к статье П. Фрид¬
мана и Г. Спигел) Ц Казус-2000. С. 172;
Он же. Многоликая история (Проблема
интеграции микро- и макроподходов) //
Там же. С. 58.
Статья подготовлена при поддержке гранта РГНФ 00-01-00067А.
к
Об
исторической
памяти
О. В. Гавришина
«ОПЫТ ПРОШЛОГО»:
ПОНЯТИЕ «УНИКАЛЬНОЕ»
В СОВРЕМЕННОЙ ТЕОРИИ ИСТОРИИ
Проблема роли «уникального* в историческом знании — одна из
наиболее фундаментальных в теории истории. Существует длитель¬
ная традиция специального рассмотрения этого вопроса философами
и историками. Неокантианцы на рубеже XIX-XX вв. определяли ис¬
торию как род знания, которое имеет своим предметом конкретное,
частное, уникальное1, что не исключало значимости для историков
обобщающих понятий. Неопозитивисты настаивали на общности
природы всех типов научного знания. В направлении, заданном про¬
тивопоставлением этих двух взглядов, и шли во многом дискуссии
в аналитической философии истории во второй половине XX в. на¬
чиная с работ К. Гемпеля2. Устанавливают ли историки законы, ка¬
кими объяснениями они пользуются, что такое историческое пони¬
мание, что отличает историческую интерпретацию — такого рода
вопросы адресовали текстам историков философы.
Историки задавались сходными вопросами, хотя зачастую были
более эклектичными в своих суждениях. Иногда они настаивали на
специфичности исторического знания и выделяли уникальное и не¬
повторимое. Иногда они прибегали к категориям точного знания
и тогда подчеркивали значимость повторяющегося, массового,
о I Об исторической памяти
закономерного. Историки историографии, пытаясь описать эти раз¬
личия, ввели категории индивидуализирующей и генерализирую¬
щей историографии. Иногда историки обращались к традиции ис¬
торизма, и тогда на первый план выходила категория изменчивости.
Иногда — опирались на модели социального знания и акцентирова¬
ли неподвижные структуры, противопоставляли объяснение описа¬
нию. Исходя из той же традиции историзма, они могли настаивать
на значимости преемственности в истории. Или же, опираясь на но¬
вейшие философские идеи (М. Фуко), — ее отрицать. «Индивиду¬
альное» при этом сохраняло свою значимость, хотя порой отходило
на второй план. Оно представало и в виде отдельного события, ко¬
торое кропотливо восстанавливает историк во всей его уникальнос¬
ти, и в виде индивидуума — человека прошлого, обладающего соб¬
ственными суждениями и мотивами поведения. Объединяло
философов и историков то, что в основе рассмотрения понятия
«уникальное» лежало понятие «прошлое». «Прошлое» при этом по¬
нималось как историческая реальность, лежащая вне текста истори¬
ка и ему предшествующая.
Это, безусловно, богатое и плодотворное дискурсивное поле.
Многие историки по-прежнему придают смысл своей работе и ра¬
боте своих коллег, апеллируя к понятию «прошлое» и к логическим
парам: уникальное — стереотипное, индивидуализирующее — гене¬
рализирующее и др. Обращает на себя внимание, что во всех этих
случаях они прибегают к теоретическим моделям, заимствованным
из философии. Историк при этом описывается как познающий
субъект, которому противостоит объект познания (историческая
реальность).
Другого рода теоретические построения характерны для тех исто¬
риков, которые заимствуют свой профессиональный язык описания
из литературоведения и аналитической философии истории. Цент¬
ральным для них является не понятие «прошлое», а понятие «текст
историка» («исторический нарратив»). Понятие «прошлое» при
этом не исключается совершенно, но оно оказывается следствием
текста историка, а не его причиной. Основы этого подхода изложе¬
ны в теоретических работах X. Уайта, Ф. Анкерсмита, Р. Беркхофе-
ра3. Конкретно-исторические работы, выполненные в рамках этого
направления, в основном посвящены изучению историографичес¬
кой традиции XIX в.4 Этот подход может быть обозначен как крити¬
ческая историография5, или новая интеллектуальная история*1.
Иными словами, историография оказывается вписанной в дисцип¬
линарную рамку культурной (интеллектуальной) истории.
Для современной критической теории характерно представление
о прерывности разных культурных языков. Применительно к исто¬
риографии это означает отказ от традиционного представления
о единой линии преемственности от Геродота (в других версиях от
эрудитов раннего нового времени, с одной стороны, и философов
эпохи Просвещения — с другой) до наших дней. Целостность исто¬
риографической традиции, которая и привлекает, в первую очередь,
внимание «новых интеллектуальных историков», прослеживается
только на протяжении XIX и XX вв. Отчасти такое видение было
характерно для истории историографии под влиянием социологии
науки. В этом случае, однако, целостность историографической тра- 331
диции XIX-XX вв. определялась рамками профессионализации
исторического знания: создания университетских кафедр современ¬
ного образца, профессиональных исторических журналов, институ¬
та рецензий и т. д. Несколько по-иному она обосновывается в новой
интеллектуальной истории.
Граница 1820-30-х годов рассматривается как порог качествен¬
ного скачкообразного изменения, повлекшего за собой общую сме¬
ну культурных кодов и практик. Для обозначения природы этого
изменения используется термин, заимствованный из социологии
культуры, — «проект модерна». Слом 1820-х годов влечет за собой
появление нового познающего субъекта, нового читателя, нового
зрителя, наконец, нового горожанина, окруженного огромным чис¬
лом новых вещей, приборов и механизмов.
Среди множества «вновь» изобретенных понятий оказывается
и понятие «прошлое». «Прошлое» материализуется в сочинениях
профессиональных историков и историков-любителей, а также на
страницах исторических романов, в мемуарах, музейных собраниях,
памятниках, в том, как праздновали юбилеи7. Таким образом, наря-
«Опыт прошлого»: понятие «уникальное»
в современной теории истории
Об исторической памяти
ду с пассажами, всемирными выставками, фотографией и панорама¬
ми как одна из культурных практик в проекте модерна начинает
рассматриваться и профессиональная историография.
Первоначально у «новых интеллектуалов» центральным при изу¬
чении культурного измерения исторического знания было понятие
исторического нарратива. Здесь важными оказывались теории нар¬
ратива, разработанные в других дисциплинах8. При этом нарратив
(повествование) рассматривается не как локальная культурная
форма, наиболее ярко выраженная в литературе и связанная с поня¬
тием вымысла, но как основополагающий способ структурирования
своего опыта человеком9. С этой точки зрения в рамках новой
интеллектуальной истории как исторический нарратив рассматри¬
ваются все исторические сочинения независимо от того, присутст¬
вовала ли в них собственно повествовательная форма. Нарратив
определяется, в первую очередь, через установление последователь¬
ности в передаче фактов и событий. Нечто устанавливается как це-
332 лое, у которого есть начало и конец. Принадлежность к этой целост¬
ности и придает смысл отдельным событиям. Теоретические
построения историка занимают свое место в историческом наррати¬
ве и описываются, с точки зрения риторики, в качестве метафор10.
Сходное отношение к теории проявляется очевидным образом
ив теоретических построениях «новых интеллектуальных истори¬
ков». В этом отношении они не противопоставляют себя традици¬
онному сообществу, но скорее указывают на дискурсивную приро¬
ду любого рода теории. Так, X. Уайт, комментируя теоретические
построения «новых истористов» в литературоведении, которые
очень близки новой интеллектуальной истории, замечает:
«„История как текст44 — это, конечно же, метафора, но она ничуть
не более метафорична, чем утверждение Маркса, что „вся пред¬
шествующая история была историей борьбы классов44, или ут¬
верждение Фокс-Дженовезе, что „история — по крайней мере, хо¬
рошая история — это неизбежно история структуры44... При
рассмотрении в этом ракурсе текстуализм „новых истористов44,
равно как и текстуализм структуралистов и постструктуралис¬
тов, Гирца и Мишеля Фуко, имеет то преимущество, что он обна-
жает и, соответственно, делает предметом для критики „текстуа-
листическую составляющую* во всех прочих подходах к изуче¬
нию истории»11.
Акцентирование дискурсивной природы текста историка, однако,
оставляло нерешенным вопрос о специфике исторического знания,
пусть оно и понималось как культурная форма. В связи с этим в но¬
вой интеллектуальной истории, как и в других областях историческо¬
го знания, актуальным становится понятие опыта (experience). Имен¬
но в этом ключе мы предлагаем рассмотрение понятия «уникальное».
В случае историографии речь идет о специфическом личном опыте
историка, который не связан непосредственно с его биографической
памятью. Этот опыт обозначается как «опыт прошлого»12. При этом
понятие личного опыта имеет четкие теоретические основания.
Личная субъективность (self) и субъективность историка (historian,
author) рассматриваются как культурные конструкты. Обращение
к изучению личного опыта историка, в частности его работы с ис¬
точниками, выявляет значимость невербальной составляющей 333
исторического знания. Именно с невербальным, недискурсивным
опытом оказывается связанным понятие «уникальное».
Подобная трактовка уникального выявляет актуальность эрудит-
ской традиции, которая выражается в признании самоценности ис¬
торического источника13. Он не только служит для установления
«фактов», но сам является фактом. Важным оказывается не только
содержание, но и непосредственная вещественность источника: ри¬
сунок текста — почерк, пометы на полях, зачеркивания, исправле¬
ния, фактура бумаги, запах.
В историческом тексте опыт непосредственного контакта с источ¬
ником в максимально свернутом виде представляет ссылка на ар¬
хивный фонд. Причем эта ссылка предполагает не только удостове¬
рение факта существования источника и вполне прагматическую
возможность его обнаружить, но и указание на биографический
опыт историка и историю ученого сообщества. Не случайно в сочи¬
нениях XIX, а зачастую и XX в. можно встретить рядом со ссылкой
на архивный фонд выражение благодарности хранителю этого фон¬
да. В свою очередь, документ хранит память об исследователях,
«Опыт прошлого*: понятие «уникальное*
в современной теории истории
Об исторической памяти
с ним работавших, на листе пользователей рукописи. Представле¬
ние об уникальности непосредственно связано с историей конкрет¬
ного документа с момента создания до сегодняшнего дня14.
Для работ историков последних 20 лет более, чем в предшествую¬
щие десятилетия новой исторической науки, характерно (как и для
сочинений XIX в.) именно такое отношение к источнику, когда в тек¬
сте встречаются не только обязательные сноски, но и подробные опи¬
сания архивных материалов. Показательна в этом отношении книга
Л. Шайнера «Потайное зеркало. Литературная форма и история
в „Воспоминаниях44 Токвиля». Л. Шайнер принадлежит к сообщест¬
ву «новых интеллектуальных историков». В своей книге он в полной
мере отдает должное текстуальному анализу, основанному на литера¬
туроведческих методиках. При этом для него несомненную значи¬
мость сохраняет понятие подлинности источника. Так, еще во ввод¬
ном разделе, где по традиции выражается признательность лицам
и институтам, оказавшим содействие при написании книги, он отме-
334 чает важность работы непременно с рукописным оригиналом «Вос¬
поминаний» А. Токвиля и пишет о своей поездке в замок, где была
написана большая часть исследуемого им произведения. Затем в пер¬
вой главе он специально обращается к понятию «текст». При этом
сложные теоретические рассуждения, позволяющие обосновать кон¬
струируемое им и вследствие этого весьма условное «единство» тек¬
ста (которые едва ли разделяют большинство историков), сочетают¬
ся с констатацией материального единства архивного документа:
«Рукопись сохранилась среди его (Токвиля. — О. Г.) бумаг, она
покрыта пометами, воспроизводящими варианты тех или иных
фраз, содержит заметки на полях, некоторые отрывки помечены,
что их следует опустить, встречаются напоминания, адресован¬
ные самому себе, — сократить одни куски, расширить другие. Су¬
ществует, таким образом, единственная рукопись, которую толь¬
ко и можно считать „текстом44: стопка страниц, перевязанная
шнурком, которая на момент написания данной книги лежит на
полке в башне Chateau de Tocqueville»,r\
Описание Шайнером рукописи Токвиля выдает благоговейное
к ней отношение. Это преклонение перед непередаваемой, ненос-
производимой уникальностью архивного документа знакомо и ан¬
тикварам раннего нового времени16, и современным археографам17.
В той или иной степени его разделяют все историки. Таким обра¬
зом, выделяется и подвергается рефлексии еще одно поле значений
исторического источника. Наряду с содержанием и формой (спосо¬
бом репрезентации) важной составляющей исторического знания
является невербальный опыт. Происходит переосмысление поня¬
тия «подлинность». «Подлинность» источника означает не только
(и не столько) возможность реконструкции исторической реально¬
сти, сколько возможность переживания «опыта прошлого» истори¬
ком, а затем и читателем исторического сочинения.
Однако подчеркивание значимости невербального опыта для по¬
строения исторического знания не равнозначно убеждению истори-
ков-позитивистов, что источник «говорит сам за себя», или «сам
являет себя». «Опыт прошлого» не прилагается к архивному доку¬
менту, его создает особый режим восприятия. Этот режим связан
с культурными основаниями современного исторического сознания, 335
с культурными характеристиками понятия «прошлое» в XIX-XX вв.
Закрепляется и поддерживается этот эффект в историческом сочи¬
нении. В этом отношении исследование невербальной составляю¬
щей исторического знания не отрицает, но продолжает традицию
исследования исторического нарратива. Таким образом, тезис
о том, что «прошлое» не существует вне текста историка, может
быть скорректирован следующим образом. «Прошлое» (в версии
профессионального исторического знания) не существует вне опы¬
та историка, который закрепляется в историческом нарративе.
* * *
Далее на примере фотографии мы рассмотрим, как структуриро¬
ван «опыт прошлого». Фотография бытует в разных контекстах.
Мы обратимся к ситуации, когда фотография утрачивает бытовые
функции и наделяется способностью свидетельствовать о прошлом.
Другими словами, мы рассмотрим невербальную составляющую ис¬
торического знания применительно к исторической фотографии.
«Опыт прошлого*: понятие «уникальное»
в современной теории истории
Об исторической памяти
Визуальный опыт представляет специфический случай невер¬
бального опыта. Способность фотографии являть прошлое в дан¬
ном случае не связана с представлением о том, что фотография яв¬
ляется наиболее реалистичным видом визуальной репрезентации.
Фотография — один из феноменов, характеризующих культурную
специфику модерна. «Сделанность», культурная обусловленность
фотографической реальности указывает на «сделанность», культур¬
ную обусловленность категории «прошлое». И фотография, и «про¬
шлое» рассматриваются как род воображения. Однако этому роду
воображения приписывается статус истинности18. Феномен истори¬
ческой фотографии раскрывает культурные характеристики поня¬
тия «прошлое» в культуре XIX-XX вв.
Каким образом можно описать визуальный опыт в отношении ис¬
торической фотографии? К этому вопросу обращается в своей по¬
следней книге Ролан Барт. Рассуждение о фотографии он основы¬
вает на личном опыте. Но «субъективность» Барта в этой книге
336 носит особый характер. Представленный подход предполагает мак¬
симально детальный анализ «субъективного переживания» как
культурного опыта. Особенность подхода Р. Барта состоит в том,
что объектом культурного анализа для него является его собствен¬
ная субъективность.
Проблема изучения личного опыта, понимаемого как культур¬
ный конструкт, обращает нас к истории поколений. В промежуток
с момента официального объявления об изобретении Дагерра во
Французской академии наук — 1839 г. — до наших дней укладыва¬
ется жизнь восьми-девяти поколений, визуальный опыт которых
включал фотографию, причем к фотографии они относились по-
разному.
Первое, на что необходимо обратить внимание в отношении кни¬
ги Барта, это то, что фотография для него — не историческое явле¬
ние, но визуальный опыт. Еще раз укажем на то, что это опыт, свой¬
ственный поколению, к которому принадлежал Барт (род. в 1915 г.).
Анализируя свой визуальный опыт, он выделяет два типа значений
в фотографии, которые вызывают его зрительскую реакцию. Пер¬
вый тип он называет stiicliuin. Эти значения отсылают к культурно-
му контексту — к «объективному», отчужденному знанию о време¬
ни, когда была сделана фотография. Примером studium’a может
служить знание о социальном строе, политическом режиме, кон¬
кретных событиях или лицах. Этот тип значений обладает несо¬
мненной важностью для историка, однако передача этих значений
возможна и в вербальной форме и не требует обязательной публи¬
кации снимка. Такого рода информацию можно обобщить и в этом
смысле выделить стереотипное.
Более важен для нас второй тип значений, который Барт называ¬
ет punctum. Punctum непосредственно связан с визуальным опытом
конкретного человека и вполне определенным снимком. Барт не да¬
ет единого определения punctum’a. Он вводит это понятие, противо¬
поставляя его studium’y и поясняя на конкретных примерах. Затем
в середине книги появляется одно из определений. Важно, что он
связывает его с (историческим) временем.
«Теперь мне известно, что существует еще один punctum, еще один
вид „стигмат*4... Новым punctum’oM такого рода, обладающим не 337
формой, а интенсивностью, является время. Душераздирающий
пафос ноэмы „это было*4 — ее репрезентация в чистом виде».
При этом время получает определение, с одной стороны, через
апелляцию к личной памяти, с другой — через одновременное нали¬
чие и отсутствие дистанции.
«Две девочки смотрят на примитивный аэроплан, парящий над их
деревней — они одеты так же, как моя мама в детстве, они играют
в серсо — сколько в них еще жизни! Впереди у них вся жизнь, но
вместе с тем они умерли к настоящему времени... В конце концов
нет никакой нужды предъявлять мне изображение трупа для того,
чтобы я ощутил головокружение от сплющенности Времени»19.
Барт констатирует наличие специфического невербального опы¬
та как сферы исторических значений применительно к фотографии.
Однако его рассуждение о фотографии строится на анализе отдель¬
ных снимков. Реконструируемый им визуальный опыт фрагмента¬
рен, он не включен в повествование. Детальный анализ визуально¬
го опыта фотографии в контексте знания о прошлом можно
обнаружить в рассуждениях В. В. Набокова.
22 К;н\ч- 2002
«Опыт прошлого»: понятие «уникальное»
в современной теории истории
Об исторической памяти
338
Набоков принадлежал к более старшему, по сравнению с Бартом,
поколению (род. в 1899 г.). Как и Барт, Набоков толкует фотогра¬
фию как визуальный опыт. При этом существенно, что если для
Барта не существует время «до фотографии» как личный опыт, то
для Набокова оно, напротив, существует.
Первый пример, который мы проанализируем, — пассаж о дагер-
ротипном снимке Гоголя из «Лекций по истории русской литерату¬
ры»20. В биографическом очерке Гоголя Набоков дает подробное
описание дошедшей до нас фотографии (дагерротипа) своего героя.
Сначала возникает одна деталь — трость.
«В Швейцарии он провел целый день, убивая ящериц, выползав¬
ших на солнечные горные тропки. Трость, которой он для этого
пользовался, можно разглядеть на дагерротипе, снятом в Риме
в 1845 г. Весьма элегантная вещица»21.
Набоков выбирает здесь авторскую позицию беллетриста, а не исто¬
рика, предлагая читателю наблюдать за воображаемой сценой. Однако
этот «вымысел» удостоверяется. Мы не просто знаем, что эта трость
была, мы ее можем увидеть.
Далее Набоков в деталях опи¬
сывает этот отпечаток с дагер-
ротипной группы русских
художников в Риме 1845 г.,
помещенный на форзаце тома
«Гоголь в жизни» В. Вересаева —
основного источника биографи¬
ческих сведений о Гоголе, кото¬
рым, по его собственному свиде¬
тельству, пользовался Набоков:
«На этом снимке он изобра¬
жен в три четверти и держит
в тонких пальцах правой ру¬
ки изящную трость с костя¬
ным набалдашником (словно
трость — писчее перо). Длин¬
ные, по аккуратно прпгла-
/7. В. Гоголь
Ил дагерротипной группы русских
художников в Риме. 1845
женные волосы с левой стороны разделены пробором. Неприятный
рот украшен тонкими усиками. Нос большой, острый, соответству¬
ет прочим резким чертам лица. Темные тени, вроде тех, что окружа¬
ют глаза романтических героев старого кинематографа, придают его
взгляду глубокое и несколько затравленное выражение. На нем
сюртук с широкими лацканами и франтовской жилет. И если бы
блеклый отпечаток прошлого мог расцвести красками, мы увидели
бы бутылочно-зеленый цвет жилета с оранжевыми и пурпурными
искрами, мелкими синими глазками; в сущности, он напоминает ко¬
жу какого-то заморского пресмыкающегося»22 (ил.23).
Набоков использует определенную стратегию: подробное описа¬
ние, которое дополняет биографическая деталь — «дагерротип, сня¬
тый в Риме в 1845 г.». Столь подробное описание фотографии пред¬
полагает, что важна не просто внешность человека, но именно эта
фотография: поза, положение рук, выражение лица — телесное при¬
сутствие человека.
Историческое знание, которое при этом транслируется, основы- 339
вается не на сведениях о Гоголе или его эпохе, а на визуальном опы¬
те. «Тени вокруг глаз» — результат увеличения портрета Гоголя
и воспроизведения дагерротипа на бумаге. И тем не менее эти «те¬
ни» четко читаются на снимке, и этот «опыт зрения» должен быть
отражен в комментарии. Характерно, что метафорой для описания
этого опыта Набоков избирает немой кинематограф. Он не имеет
отношения к Гоголю, но он имеет отношение к зрительному опыту
Набокова и его читателя.
Отсутствие цвета в старой фотографии, о чем пишет Набоков при
характеристике дагерротипа Гоголя, — знак дистанции, знак Вре¬
мени. Попытка Набокова преодолеть эту дистанцию, расцветив
снимок, лишний раз эту дистанцию подчеркивает. Важно при этом,
что «цвет», который стремится увидеть Набоков, никак не связан
с возможностями цветной фотографии. В этом смысле цветная фо¬
тография — более искусственная, чем черно-белая, и она только
увеличивает дистанцию. «Цвет» для Набокова связан с личной па¬
мятью, которая возводится в ранг исторической. Именно черно-бе¬
лая фотография позволяет «вспомнить» цвет.
«Опыт прошлого»: понятие «уникальное»
в современной теории истории
Об исторической памяти
Более отчетливо способность фотографии являть опыт прошлого
просматривается при сравнении с дофотографической эпохой. В кни¬
гах Набокова это сравнение несколько раз возникает в связи с Пуш¬
киным. Фотографий Пушкина нет и не могло быть, тем не менее На¬
боков пытается создать в воображении фотографические снимки
Пушкина. Описание воображаемого снимка во многом повторяет
описание дагерротипа с изображением Гоголя: рука, глаза, волосы,
костюм, установление дистанции («в то время, — то есть к 1830 г.»).
«Вот он, этот невысокий живой человек, маленькая смуглая рука
которого написала первые и самые прекрасные строки нашей по¬
эзии; вот он — взгляд голубых глаз, составляющих резкий кон¬
траст с темными кудрявыми волосами. В то время, то есть к 1830 г.,
в костюме еще отражалась необходимость пользоваться лоша¬
дью, мужчина был все еще всадник, а не похоронный агент, то
есть практический смысл одежды еще не исчез (когда со смыслом
исчезла и красота). Лошадью пользовались всерьез, и действи-
340 тельно были необходимы сапоги с отворотами и широкий плащ.
Отсюда и определенная элегантность, которой воображение на¬
деляет Пушкина...»24
Но в то же время Набокову не удается зафиксировать позу, «сни¬
мок» выходит смазанным. Некоторые воображаемые «снимки»
Пушкина, которые создает Набоков, основываются на известных
визуальных образах (Пушкин на набережной Невы), другие — на
текстах самого Пушкина и воспоминаниях о нем. И все же это «зна¬
ние» не может заменить «уникального» визуального впечатления от
фотографии. Не случайно ниже он говорит о «мелькании», невоз¬
можности зафиксировать позу и рассмотреть детали: «Эти видения
столь мимолетны, что подчас я не успеваю различить, держит ли он
в руке трость или чугунную палку...»25
В случае Гоголя, как мы видели, напротив, все предельно ясно: он
держит трость.
И тем не менее совершенно не случайно то, что Набоков пытает¬
ся создать мысленные снимки Пушкина. Он сам разъясняет это
в знаменитом рассуждении о фотографии в статье, написанной
в 1937 г. к столетию гибели Пушкина:
«Подумать только, проживи Пушкин еще 2-3 года, и у нас была
бы его фотография. Еще шаг, и он вышел бы из тьмы, богатой ню¬
ансами и полной живописных намеков, где он остается, прочно
войдя в наш тусклый день, который длится уже сто лет»2(\
Эта возможность вызывает у Набокова одновременно радость
и сожаление. Радость связана с тем, что Пушкин не пересек грани¬
цу «современности». «Современность» в данном случае принципи¬
ально противостоит историческому времени. Она связана с личным
биографическим опытом, лишенным в данном случае ореола зага¬
дочности, недоговоренности.
«Вот что я считаю достаточно важным: фотография — эти не¬
сколько квадратных сантиметров света — торжественно откроет
к 1840 г. новую эру в изображении, продолжающуюся до наших
дней, откроет так, что начиная с этой даты, до которой не дожили
ни Байрон, ни Пушкин, ни Гете, мы находимся во власти нашего
современного представления».
«Современность» предполагает совершенно иной визуальный 341
опыт. Здесь личная память, обеспечивающая искомую близость, не
позволяет установить необходимую дистанцию.
«...все знаменитости второй половины 19 в. принимают вид даль¬
них родственников, одетых во все черное, словно они носили тра¬
ур по былой радужной жизни, чьи портреты всегда стоят в углах
грустных и темных комнат, с мягкой, но отяжелевшей от ныли
драпировкой на заднем плане. Отныне этот тусклый домашний
свет ведет нас через гризайль века...»
В отношении Пушкина установление дистанции возможно. По¬
казательно, что дистанция формулируется от противного. Набоков
создает своего рода антиснимок Пушкина. Но при этом некоторые
черты описания (костюм) сохраняются:
«Но пока все еще не так, и — как же повезло нашему воображе¬
нию! — Пушкин не состарился и никогда не должен носить это
тяжелое сукно с причудливыми складками, эту мрачную одежду
наших прадедов с маленьким черным галстуком и пристегиваю¬
щимся воротником»27.
«Опыт прошлого»: понятие «уникальное»
в современной теории истории
Об исторической памяти
В этом рассуждении о фотографии Набоков выявляет свой лич¬
ный культурный опыт фотографии как привычного предмета инте¬
рьера. В таком понимании черно-белая фотография рассматривает¬
ся не как «королевская дорога к прошлому», но, напротив, как
«темница» настоящего. Отсутствие цвета рассматривается здесь не
как потенциальная возможность его вспомнить, но как невозмож¬
ность его увидеть.
Подобного рода культурный опыт, однако, даже для самого Набо¬
кова был ограничен во времени, он легко отступает, чтобы дать про¬
явиться другому опыту фотографии — опыту «сплющенности вре¬
мени», опыту прошлого.
Именно со специфическим опытом прошлого (в отношении пе¬
риода с 1839 г.), который открывает фотография, связано сожале¬
ние Набокова о том, что мы не располагаем фотографией Пушкина.
Отсутствие фотографии не позволяет создать эффекта близости,
отсутствия дистанции. Будь у нас его фотография, у нас был бы
342 иной «опыт» Пушкина28.
Это обстоятельство проясняет еще один аспект связи фотографи¬
ческого изображения и специфического представления о прошлом,
свойственного XIX-XX вв. Фотография удостоверяет не только мо¬
мент, запечатленный на снимке, но все события «до» и «после». Она
самим своим фактом предполагает встроенность в последователь¬
ность событий. Именно поэтому удается так легко вплетать в описа¬
ние фотографии детали биографии. Фотография максимально кон¬
кретна и статична и в то же время она таит потенцию движения.
Именно на это свойство фотографии обращает внимание Р. Барг
как на одну из характеристик pimetum’a:
«Когда фотографию определяют как неподвижное изображение,
это означает не только то, что фигурирующие па ней персонажи не
двигаются, но и то, что они не покидают ее пределов, как будто им
сделали анестезию и прикололи туда, как бабочек. По как только
возникает punctum, создается (угадывается) и слепое ноле...»
Так, фигура служителя, держащего поводья королевы Виктории
на фотографии, указывает Барту на возможную последователь¬
ность событий, в которую могла быть включена сцена на снимке:
«...королева Виктория изображена верхом на лошади, ее юбка
торжественными складками расходится по крупу... Что если бы
оно (животное. — О. Г.) вдруг заковыляло? Что тогда стало бы
с юбкой ее Величества королевы?»29 (ил.30).
Подобно этому животному, и люди могут вдруг стронуться с ме¬
ста и выйти за рамки кадра снимка или почти что выйти, — в том
случае, когда такого снимка нет. И в этом смысле фотографическая
эпоха начинается не в 1839 г., она целиком включает в себя биогра¬
фический опыт людей, когда-либо бывших сфотографированны¬
ми31. Именно эту ситуацию описывает Набоков в «Даре», когда пы¬
тается представить человека, не знавшего о гибели Пушкина, —
человека, который может всерьез представить, что Пушкин жив
в 1858 г. и его можно встретить в театральной ложе. Вновь читате¬
лю представлено детальное описание — лицо, руки, одежда:
«В соседней ложе сидел старик. Небольшого роста, в поношен¬
ном фраке, желтовато-смуглый, с растрепанными пепельными
баками, с проседью в жидких, взъерошенных волосах, он иреори- 343
гинально наслаждался игрою африканца: толстые губы вздраги¬
вали, ноздри были раздуты, при иных пассажах он даже подска¬
кивал и стучал от удовольствия по барьеру, сверкая перстнями».
Но впечатление этот розыгрыш оказывает не на человека, готово¬
го поверить в вероятность этой встречи, а на того, кто решил сыг¬
рать с ним шутку.
«Ч. поглядел... и через минуту заинтересовался чем-то другим. Мне
теперь смешно вспомнить, какое тогда на меня нашло странное на¬
строение: шалость, как это иной раз случается, обернулась не тем
боком, и легкомысленно вызванный дух не хотел исчезнуть; я не
в силах был оторваться от соседней ложи, я смотрел на эти резкие
морщины, на широкий нос, на большие уши... по спине пробегали
мурашки, вся отеллова ревность не могла меня отвлечь».
Именно одновременное соприсутствие близости (возможности
увидеть Пушкина) и дистанции (знания о его гибели) создает
«опыт прошлого».
«Что, если это и впрямь Пушкин, — грезилось мне, — Пушкин
в шестьдесят лет, Пушкин, пощаженный нулей рокового хлыща,
«Опыт прошлого»: понятие «уникальное»
в современной теории истории
Об исторической памяти
Пушкин, вступивший в роскошную осень своего гения... Вот это
он, вот эта желтая рука, сжимающая маленький дамский бинокль,
написала „Анчар14, „Графа Нулина44, „Египетские ночи44... Дейст¬
вие кончилось; грянули рукоплескания. Седой Пушкин порывис¬
то встал и все еще улыбаясь, со светлым блеском в молодых гла¬
зах, быстро вышел из ложи*32.
Странное настроение и есть punctum Барта. Столь живо пред¬
ставленная возможность, что Пушкина можно было бы встретить
в театре в Москве в 1858 г., является логическим продолжением си¬
туации, в которой возможна была фотография Пушкина. У Набоко¬
ва захватывает дух не от того, что Пушкин мог бы прожить дольше,
а от того, что, будь у нас его фотография, у нас был бы совершенно
иной «опыт» Пушкина.
* * *
344 В последние двадцать лет произошли существенные изменения
в историографической практике. Характерной особенностью совре¬
менной историографии является интерес к визуальным источни¬
кам, в частности к фотографии. При этом происходит смена пара¬
дигмы использования визуального материала с иллюстративной на
репрезентативную (т. е. фотография рассматривается как специфи¬
ческий род репрезентации), иными словами, внимание переносится
с изображенных объектов на способ изображения. В современной
историографической практике мы находим многие черты использо¬
вания визуального опыта для построения знания о прошлом, кото¬
рые мы проследили на примере Набокова. Рассмотрим несколько
примеров.
Два последних десятилетия жанр биографии вновь привлекает
внимание исследователей3*3. При этом внешность человека стано¬
вится неотъемлемой «чертой» биографии31. Каким образом визу¬
альная составляющая определяет знание о человеке?
В эссе «Под знаком Сатурна» Сьюзен Зонтаг строит краткий
очерк биографии Вальтера Беньямина па последовательном опи¬
сании четырех его фотографий, помещенных в хронологическом
порядке. В отличие от Барта или Набокова Зонтаг при описании
снимков никак не соотносит этот визуальный опыт со своим лич¬
ным биографическим опытом. Она занимает отстраненную по¬
зицию, говорит как историк (критик). При этом цель ее сохраняет¬
ся — максимально передать визуальный опыт (близость), установить
дистанцию, удостоверить момент времени снимка и последова¬
тельность моментов в прошлом (жизнь Беньямина), в которую он
включен:
«На большинстве фотографий он смотрит вниз, правую руку под¬
нес к лицу. На самой ранней из мне известных, 1927 года (ему здесь
тридцать пять), он — с темными курчавыми волосами над высоким
лбом, припухлая нижняя губа, усики: молодой, почти миловидный.
Низко посаженная голова утонула в обтянутых пиджаком плечах,
большой палец касается скулы, остальными, с сигаретой между ука¬
зательным и средним, полуприкрыт подбородок; опущенный
взгляд сквозь очки — мягкое, рассеянное всматривание близоруко¬
го — как бы ускользает за левый низкий край снимка» г> (ил.™). 345
«Ему здесь тридцать пять» —
след нарратива. Эта фраза встраи¬
вает момент, запечатленный па
фото, в хронологическую после¬
довательность. Здесь — трид¬
цать пять, а было... а будет...
Наличие этого снимка удостове¬
ряет столь же детально ощути¬
мую данноегь и других момен¬
тов, снимков которых не было
или не сохранилось.
Более четко это совмещение
зрения и знания представлено
в описании последнего снимка.
Центральное предложение зада¬
ет дистанцию. Обрамляющие _
Вальтер Ьеньямин
фразы дают детальное описание ф(тю/рафия 1927 /.
(ил коллекции Гари Смита)
снимка:
Опыт прошлого»: понятие «уникальное»
в современной теории истории
Об исторической памяти
«Еще на одном снимке, тридцать седьмого года, Беньямин — в Па¬
рижской национальной библиотеке. Двое мужчин — лиц не разгля¬
деть — за столом чуть поодаль. Беньямин — в самом центре, веро¬
ятно, делает выписки для книги о Бодлере и Париже XIX века,
которой занят последние десять лет. Он заглядывает в том, кото¬
рый раскрыл на столе левой рукой; глаза не видны, смотрят за
правый нижний край фото»47.
Необходимым элементом использования фотографии в истори¬
ческом сочинении становится комментарий. Зрение необходимо на¬
правлять. Фотография нуждается в комментарии, сопроводитель¬
ном тексте. Как и в случае с архивным источником, текст задает
режим восприятия снимка, который открывает нам «прошлое».
Иной вариант построения комментария к фотографии использует¬
ся в социальной истории. При рассматривании снимка расположение
людей на фото, позы, положения рук, выражение лица, костюм, анту¬
раж также важны. Однако значимость деталей определяется не толь-
346 ко тем, что они удостоверяют некоторый момент в прошлом, но и тем,
что сами эти детали историчны и культурно обусловлены. При ис¬
пользовании фотографий в социальной истории они также получают
необходимый для направления зрения комментарий, но этот коммен¬
тарий вплетает в детали снимка
не подробности биографии,
а специфику социального ста¬
туса и роли изображенных лиц.
Чрезвычайно плодотворным
для такого рода анализа являет¬
ся, например, понятие буржуаз¬
ной семьи. Показателен в данном
отношении проект по истории
частной жизни, осуществлен¬
ный французскими историками
в 1980-е годы, в частности тома
4 п 5, в которых используется
фотография. Так, в коммепта-
Фотография фраицумкои селим.pm| R. ф()Т()фафт1 ;,аж„точной
()к 1870 /.
семьи французских буржуа, позирующей перед своим домом (ок.
1870 г.), выделяется и объясняется роль мужчины в семье. Он
в меньшей степени, чем женщина, связан с домом, его отцовство не
может заслонить его общественных обязанностей:
«Семья продуманно расположена у подножья лестницы, ведущей
к представительному буржуазному дому. В композиции нет ниче¬
го случайного. Единственный мужчина в группе сидит несколько
поодаль, у него на коленях — младшая из детей, однако локоть его
покоится на открытой книге»38.
Комментарий, удерживающий конкретность визуального опыта
и в то же время устанавливающий дистанцию, сохраняет «уникаль¬
ность» фотографии, которая позволяет читателю пережить опыт
прошлого.
Выделенные характеристики невербального опыта обнаружива¬
ют близость с понятием «ауры» Вальтера Беньямина. И это возвра¬
щает нас к проблеме культурной специфики историографической
традиции XIX-XX вв. Вальтер Беньямин — один из наиболее вли¬
ятельных авторов, сформулировавших черты общества модерна.
Его работы, посвященные Парижу XIX в., Ш. Бодлеру, истории фо¬
тографии, во многом определили направление исследований куль¬
туры XIX в. в 1970-80-е годы. Беньямин вводит понятие «ауры»
для описания трансформации произведения искусства «в эпоху его
технической воспроизводимости»:
«Даже в самой совершенной репродукции отсутствует один мо¬
мент: здесь и сейчас произведения искусства — его уникальное
бытие в том месте, в котором оно находится»39.
Важно, что «аура» при всей расплывчатости термина указывает
не на смутные переживания, но на способ бытования уникального
в новых условиях универсального модернистского общества. «Ау¬
ра» маркирует присутствие «культовых корней» в культуре модер¬
на. Одна из сфер, где культовое значение проявляет себя наиболее
ярко, — ранняя фотография10:
«С появлением фотографии экспозиционное значение начинает
теснить культовое значение но всей линии. Однако культовое
значение на сдается без боя. Оно закрепляется на последнем
*
347
Опыт прошлого»: понятие «уникальное»
в современной теории истории
Об исторической памяти
рубеже, которым оказывается человеческое лицо. Совершенно не
случайно портрет занимает центральное место в ранней фотогра¬
фии. Культовая функция изображения находит свое последнее
прибежище в культе памяти об отсутствующих или умерших
близких. В схваченном на лету выражении лица на ранних фото¬
графиях аура в последний раз напоминает о себе. Именно в этом
заключается их меланхолическая прелесть»41.
Как мы пытались показать, фотографическое изображение и «со¬
временное» историческое сознание — принципиально близкие
культурные формы. Значимость уникального, иначе, определенным
образом структурированного невербального опыта в историческом
знании указывает на архаическую природу историографии. Про¬
фессиональная историография оказывается одной из культурных
практик, которая сохраняет «культовую функцию» в культуре мо¬
дерна. Возможно, однако, что природа модерна и коренится в тако¬
го рода противоречиях.
1 «Историческое в ет мыслимо наиболее
обширном значении, и котором оно совпа¬
дает с самою эмпирическою действитель¬
ностью, оказывалось границею естествен¬
нонаучного образования понятий, как
вследствие тот, что оно воззритсл ьно, так
и вследствие тот, что оно индивидуаль¬
но» (Риккерт Г. Границы естественнона¬
учного образования понятий. Логичес¬
кое введение в исторические науки. СПб.,
1997. С. 277). См. также: Tolphsen Т. R.
Historical Thinking. N. Y., 1967. Р. 1.
2 Гемпелъ К. Г. Логика объяснения. М.,
1998.
'* White Н. Metahisoty: The Historical
Imagination in Nineteenth-Century Euro¬
pe. Baltimore, 1973; Idem. The Tropics of
Discourse: Essays in Cultural Criticism.
Baltimore, 1978; Idem. The content of the
Form: Narrative Discourse and Historical
Representation. Baltimore, 1987; Idem.
Figural Realism: Studies in the Mimesis
Effect. Baltimore, 1998; Ankersmit F. R.
Narrative Logic. A Semantic Analysis of
Historians Language. The Hague, 1983;
Idem. History and Tropology: the Rise and
Fall of Metaphor. Berkeley, 1994; A New
Philosophy of History / Ed. F. R. Anker¬
smit, H. Kellner. Chicago, 1995; Berkho-
fer R. F. Beyond the Great Story: History
as Text and Discourse. Cambridge, 1995.
1 Shiner L. The Secret Mirror. Literary
Form and History in Tocqucvill's «Reco¬
llections». Ithaca; London, 1988; On L.
Headless history. Nineteenth Century
French Historiography of the Revolution.
Ithaca; London, 1990; Bartn S. The Clo¬
sing of Clio: A Study of the Represen¬
tation of History in Nineteenth-Century
Britain and France. Cambridge, 1984.
Bann S. Towards a Critical Historio¬
graphy: Recent Work in Philosophy ol
History // Philosopy. 1981. Vol. 56.
№217. P.369.
•'Зверева Г. И. Реальность и историчес¬
кий нарратив: проблемы саморефлек-
сии новой интеллектуалыюй истории/У
Одиссей. Человек в истории. 1996. М..
1996. С. 11 -24; Репина Л. II. Вызов пост¬
модернизма и перспективы повой куль¬
турной и интеллектуальной истории //
Там же. С. 25-39.
7 Далее мы будем говорить только о про¬
фессиональной историографии.
м См.: Олабарри И. 4Новая» новая исто¬
рия: структуры «большой длительнос¬
ти» // Культура и общество в Средние
пека — раннее Новое время. Методоло¬
гия и методика современных зарубеж¬
ных и отечественных исследований. М.,
1998. С. 117.
9 BrunerJ. Actual Minds, Possible Worlds.
Cambridge (Mass.); London, 1986.
10 The Rhetoric of the Human Sciences:
Language and Argument in Scholarship
and Public Affairs / Ed. J. S. Nelson, A. Me-
gill McCloskey D. N. Madison, 1987.
11 Уайт X. По поводу «нового историз¬
ма» // Новое литературное обозрение.
№42. С. 41.
и Ankersmit F. R. Historism and Postmo¬
dernism: A Phenomenology of Historical
Experience //Ankersmit F. R. History and
Tropology: the Rise and Fall of Metaphor.
1 * Слово «источник» не вполне удачно
и данном контексте, поскольку оно
предполагает отсылку к внеположен-
пому «прошлому» (это справедливо
и в отношении слова «документ»). Точ¬
нее были бы выражения «древности»,
или «предметы старины». «Древности»
не отсылают к прошлому, они сами яв¬
ляют его, равно как и дистанцию между
прошлым и настоящим. Однако эти
слова звучат архаично в современном
лексиконе, поэтому мы будем использо¬
вать слово «источник», но с оговорен¬
ной поправкой.
м В современной историографической
практике это выражает себя, в частнос¬
ти, в переосмыслении роли историогра¬
фии как субдисциплины исторического
знания в целом и функции историогра¬
фического обзора в конкретно-истори¬
ческих исследованиях.
,г’ Shiner L. Op. cit. Р.11. Далее Шайнер
приводит подробное описание рукописи.
См.: Мот'щНапо A. Ancient History and
i he Antiquarian // Momigliano A. Studies
in Historiography. L., 1966. P. 1-39.
17 «Независимо от количества источни¬
ков текста документа, их качества и со¬
отношения (и их чтений), в публикации
археографа должны быть представлены
только реально существующие, дошед¬
шие до нас тексты, которые публикатор
держал в руках» (Добрушкин Е. М. Ос¬
новы археографии. М., 1992. С. 116.
Курсив автора).
,м Здесь можно указать на работы
Н. Гудмена и Э. Гомбриха, настаивав¬
ших на конвенциональной природе «ре¬
алистического» изображения. См. так¬
же: Эко У. Отсутствующая структура.
М., 1998. С. 131-134.
19 Барт Р. Camera lucida. Комментарий
к фотографии. М., 1997. С.144, 145.
20 Набоков читал этот курс лекций в США
в 1940-50-е годы.
21 Набоков В. В. Лекции но русской ли¬
тературе / Пер. с англ. М., 1999. С. 35.
22 Там же. С. 35-36.
п Вересаев В. Гоголь в жизни. М., 1990.
(форзац). Это издание повторяет издание 349
1933 г., которым пользовался Набоков.
2А Набоков В. В. Пушкин, или Правда
и правдоподобие //Набоков В. В. Лекции
по русской литературе. М., 1997. С. 416.
25 Там же. С. 417.
2tt Там же. С. 418.
27 Там же. С. 418-419.
2М При этом чрезвычайно важно, что,
проживи Пушкин на несколько лет
дольше, могла бы быть его фотография.
В этом смысле нельзя сожалеть о том,
что у нас нет фотографии, скажем,
Г. Р. Державина.
29 Барт Р. Указ.соч. С. 87.
«•Там же. С. 88.
11 Ср.: «Однажды, довольно давно, мне
попала в руки фото|рафия самого млад¬
шего брата Наполеона, Жерома, сделан¬
ная в 1852 г. Я сказал себе тогда с изумле¬
нием, которое с голами отнюдь не стало
меньше: „Я смотрю в глаза тому, кто ви¬
дел самого Императора*4». Там же. С. 9.
*2 Набоков В. В. Дар. СПб., 1997. С. 114.
Гл. 2.
:и См.: Репина Л. П. Индивид, семья, об¬
щество: проблема синтеза в истории
«Опыт прошлого»: понятие «уникальное»
в современной теории истории
| Об исторической памяти
частной жизни и новой биографиче¬
ской истории // Репина Л. П. «Новая
историческая наука» и социальная
история. М., 1998. С. 248-282.
44 Это связано с иной степенью присут¬
ствия визуального в современной куль¬
туре в целом. В качестве примера можно
привести современные биографические
словари, которые как обязательный
элемент включают портрет: 100 худож¬
ников XX века. М., 1999; 100 компози¬
торов XX века. М., 1999; 100 писателей
XX века. М., 1999. Эти издания пред¬
ставляют собой перевод, к сожалению
некачественный, популярной немецкой
серии, выпущенной в 1995 г. При этом
наличие фотографии настолько обяза¬
тельно, что специфическим жестом мо¬
жет стать запрет на публикацию фото¬
графии. (Как в случае американского
писателя Томаса Пинчона. При этом со¬
храняется пустею «окно» для фотогра¬
фии, в котором указывается: «Сущест¬
вуют фотоснимки Пинчона только до
60-х годов нынешнего столетия. Однако
автор не разрешает публиковать их. Бо¬
лее поздние изображения отсутству¬
ют». — 100 писателей XX века. С. 149.)
Здесь можно упомянуть также распро¬
странившуюся в 90-е годы издатель¬
скую стратегию, но возможности, поме¬
щать фотографию автора книги. При
этом copyright на фотографию может
быть самостоятельным. Знание внеш¬
ности автора, таким образом, также со¬
ставляет род интеллектуальной собст¬
венности.
г' Зонтаг С. Под знаком Сатурна //Зон¬
та/ С. Мысль как страсть. М., 1997. С. 138.
Беньммин В. Московский дневник. М.,
1997. С. 14.
11 Зонтаг С. Указ. соч. С. 138.
и A History of Private Life. L, 1990. Vol. 4.
P. 112.
'M Беньямин В. Произведение искусства
в эпоху его технической воспроизводи¬
мости //Беньямин В. Произведение ис¬
кусства в эпоху его технической вос¬
производимости. Избранные эссе. М.,
1996. С. 19, 22. (Курсив автора.)
40 Здесь необходимо добавить: ранняя
фотография как визуальный опыт по¬
коления В. Бепьямипа. Этот визуаль¬
ный опыт близок опыту Набокова,
поскольку они принадлежали практи¬
чески к одному поколению. (В. Бенья¬
мин род. в 1892 г.)
41 Беньямин В. Указ. соч. С. 33.
SUMMARIES
I. S. Sventzitzkaya
HAPPINESS AND GRIEF OF ANCIENT GREEKS
The Greek conceptions of luck and happiness have deep religious
roots. Greeks believed in an inescapable fate and in a certain balance of
luck and misfortune: the permanent good luck may come to the terrible
end ( as in tale about Polycrates).
In classical times this archaic faith in combination with social psy¬
chology of polis common people formed the ideal of happiness. The main
reason of this train of thought was, as Greeks liked to say, “meden agarf
(nothing in excess).The Greek ideal of happiness is described by
Herodotus (1,30-32): king Croesus asked Solon if he knew the happiest
man in the world. Solon named as the happiest man a certain Tell, from
Athens, who was well-to-do man, had sons and grandsons, died in the
battle for his native city and was buried with public honors. So the ideal
of happiness was family (especially male children), prosperity (not great
wealth), service to one’s native polis and public honors. Such life could
Научное издание
Казус 2002
Индивидуальное и уникальное в истории
Выпускающий редактор Е. Савина
Художественное оформление: А. Ирбит
Изготовление оригинал-макета: Т.Допскова
Корректоры Л. Кропская, О. Кузьмичева
Производство: £ Кострикина
Объединенное гуманитарное издательство
Москва, Средний Кисловский иср., 3, стр. 3
Тсл./факс: (095) 229-55-48; e-mail: permPogi.ru
e-mail для заказов: tirazhPzhurnal.ru
Главный редактор издательства £. В. Пермяков
ЛР№ 065416 от 22.09.1997
Налоговая льгота — общероссийский классификатор продукции
QK-005-93, том 2, код 953000
При участии ООО «Сашко»
Подписано в печать 25.12.2001
Формат 70x100 У16. Гарнитура Petersburg. Объем 23 иеч. .1.
Бумага офсетная. Печать офсетная. Тираж 1000 зкз.
Заказ № 19
Отпечатано с готовых диапозитивов
во ФГУП И ПК «Ульяновский Дом печати»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова. 14
We have our own view of history.
We not so much view the general in it, but the individual.
Not so much the commonplace, but the unique.
Not so much the typical, but the specific.
Not so much the indispensable, but the incidental.
Not so much the usual, but the unexpected.
Not so much the documented by a historian, but the created by him.
Take a look at history together with us.