УЧРЕЖДЕНИЕ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК
Институт мировой литературы им. А. М. ГорькогоЕ. А. Ряузоваxjr ЛуЗапад и Востокв ТВОРЧЕСТВЕ
ПОРТУГАЛОЯЗЫЧНЫХ
ПИСАТЕЛЕЙ.СИНТЕЗ КУЛЬТУРМОСКВА
имли РАН
2010
ББК 83.3Рецензенты:д. и. н. Хазанов А.М. (ИВ РАН)
Власова О.А. (ИМЛИ РАН)Е.А.РяузоваЗАПАД И ВОСТОК В ТВОРЧЕСТВЕ ПОРТУГАЛОЯЗЫЧНЫХ
ПИСАТЕЛЕЙ. СИНТЕЗ КУЛЬТУР
М.: ИМЛИ РАН, 2010. - 240 с.В книге прослеживаются особенности португальской колонизаторской по¬
литики, вызванные, с одной стороны, специфическими чертами культурно¬
исторического типа португальца, а с другой - социально-географическим по¬
ложением Португалии, западной оконечности Европы. Португальская литера¬
тура ощутила на себе в процессе пятивековой колонизации мощное
воздействие культур покоренных народов, синтезировав плоды различных ци¬
вилизаций Запада и Востока. И взаимовлияние это было столь велико, что при
анализе творчества португалоязычных писателей, «очарованных Востоком»,
можно говорить подчас об их двойственной литературной принадлежности:
португальской и японской у Венсеслау де Морайса, португальской и китайской
у Камило Песаньи и Марии Ондины Браги, португальской и гоанской у Орлан¬
до да Косты.Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ).
Проект № 09-04-16214 дISBN 978-5-9208-0361-0	© Е. А. Ряузова, 2010© ИМЛИ РАН, 2010
СОДЕРЖАНИЕЛгВВЕДЕНИЕ	4Португалия и Восток. Природа контактов
ГЛАВА ПЕРВАЯ	9Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и
«португальской» Азии в XVI—XVII веках (Макао, Гоа, Вос¬
точный Тимор). Особенности португальского национальногохарактера и португальской колонизацииГЛАВА ВТОРАЯ	46От «волшебного вымысла» к правде. Фернан Мендес Пинто,
Луис де Камоэнс, Мануэл Мария Барбоза дю Бокаж. (XVI—
XVIII века)ГЛАВА ТРЕТЬЯ	109Встреча двух культур: очарованные Востоком. Эса де Кейрош,
Венсеслау де Морайс, Камило Песанья (XIX—начало XX ве¬
ка).ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ	174Современные португалоязычные писатели о Востоке: взгляд
изнутри. Алберто Озорио де Кастро, Руй Синатти, Луис Кар-
дозо, Орландо да Коста, Мария Ондина Брага, Миа Коуто,
Луандино Виейра.ЗАКЛЮЧЕНИЕ	214RESUMO	222БИБЛИОГРАФИЯ	224УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН	234
ВВЕДЕНИЕПОРТУГАЛИЯ И ВОСТОК.
ПРИРОДА КОНТАКТОВМноголикость нас опьяняет
Восхищение нас ведет.София де Мелло Брейнер,
современная португальская поэтессаВ высказывании Редьярда Киплинга: «Запад есть Запад, Восток
есть Восток» при всей его афористичности и несколько чрезмерной
популярности таится глубокий смысл. И дело не только в том, что
Запад и Восток разделены казалось бы непреодолимой «китайской
стеной» и им «не сойтись вовек», но и в том — и на наш взгляд
именно это главное,— что оба они, и Запад и Восток обладают осо¬
бым неповторимым складом, собственными характерными чертами,
собственным оригинальным обликом, представляя целый конгломе¬
рат, целый законченный мир свойственных им одним этнокультур¬
ных явлений.Тем больший интерес вызывают встречающиеся в работах ли¬
тературоведов, культурологов и социологов, изучающих западные,
преимущественно европейские материалы, и востоковедов, чей взор
обращен на азиатский континент, некие «пересечения» при анализе
«инаковости», «разности» этносов и культур, «своего» и «чужого» в
генезисе и эволюции литератур и в современном литературном про¬
цессе.В своем труде «Запад и Восток» российский исследователь Ни¬
колай Иосифович Конрад утверждает с некоторой долей полемиче¬
ского задора, что уже нет оснований для выделения востоковедения
в «особый комплекс наук», поскольку ни одна область востоковеде¬4
Португалия и Восток. Природа контактовния ни по предмету исследования, ни по методологии ничем не от¬
личается от соответствующей области «западоведения»:«Какой же особый предмет у востоковеда, изучающего исто¬
рию какого-либо народа Востока, его литературу, его экономику?
Он тот же, что и у историка, литературоведа, экономиста, изучаю¬
щего историю, литературу, экономику любого из народов Запада»
[Конрад 1972, с. 14].Диалог с Востоком начался у Португалии более пяти столетий
назад, поэтому поле исследования нам представляется грандиозным
как в географическом плане — Индия, Китай, Япония, Гоа, Макао,
Тимор,— так и во временном: знакомство с азиатскими странами
началось у португальцев в 1497 году, когда состоялось первое мор¬
ское путешествие Васко да Гамы, а закончились эти контакты в
1961 году, времени провозглашения независимости Гоа, что симво¬
лизировало конец присутствия Португальской империи в Индии.С первой половины XVI столетия восточная экзотика превра¬
тилась в одну из основных составляющих португальской литерату¬
ры. Обратимся для примера к творчеству крупнейшего драматурга
той поры Жила Висенте, создававшего на испанском ещё языке
своеобразные небольшие пьесы, «Аутос», чаще всего аллегориче¬
ского характера, где действующими лицами подчас выступают бо¬
ги, либо времена года, либо прославленные подвигами герои. В
«Ауто славы» и в «Триумфе Зимы» явственно отразилось восхище¬
ние автора деяниями португальских первопроходцев. Зима во вто¬
рой пьесе повествует, как Господь Бог вознаградил Португалию:«Господь ниспослал тебе солнечные просторы
и стали они твоими владениями.Подвластны тебе теперь цветущие благодатные земли;
яблоневые сады Востока дарят тебе свои драгоценные плоды».Что касается восприятия Португалией Востока и его культур¬
ных ценностей, то решающую роль здесь сыграли два концепта,
одновременно дополняющие и в то же время противоречащие друг
другу. Это, с одной стороны, представление Запада, прежде всего
Европы, о Востоке, а с другой — национальная имперская идея.Следует отметить, что Запад всегда воспринимал Восток как
нечто совершенно ему незнакомое, чуждое, «инаковое», и образ его
разительно отличается от того, какой Запад составил о себе самом.
Об этом свидетельствуют произведения античной литературы —
«Персы» Эсхила и «Вакханки» Еврипида, и ещё со времен Средне¬5
Введениевековья Восток, непонятный европейцам и, следовательно, полный
опасностей, ассоциировался у них с понятиями смутной угрозы и
самых дурных человеческих свойств — измены, предательства, ере¬
си, сластолюбия,В XIX веке отношение к Востоку меняется на положительное,
но и тогда за ним остается статус современного эпохе мифа, густо
окрашенного романтикой. Усилившийся интерес великих держав к
Востоку способствовал и росту количества научных исследований,
особенно в области филологии и лексикологии. Поход Наполеона
Бонапарта в Египет в 1798 году во многом содействовал более де¬
тальному ознакомлению с этой страной, тем более, что под эгидой
Института Египта, основанного самим Наполеоном, был создан ог¬
ромный труд «Описание Египта», публиковавшийся с 1809 по 1828
годы в двадцати трех увесистых томах.Склонность романтиков к экзотике, живописным подробно¬
стям, к непохожему, наряду с распространением переводной лите¬
ратуры и сведений о многочисленных географических открытиях,
разбудили повышенный интерес к Востоку. Ориентальные (восточ¬
ные) веяния воспринимаются некоторыми учеными как проявление
нового гуманизма, и Восток провозглашается ими колыбелью миро¬
вых цивилизаций. Возникает мода путешествовать по странам Вос¬
тока, что повлекло за собой публикации дневников и описаний
самых экзотических странствий. Дескриптивный реализм вскоре
был преодолен, и Восток без определенных географических очерта¬
ний становится «общим местом» для западных литераторов.Восток описывается этими литераторами согласно фантазии
каждого, и потому образ его теряет реальные очертания, становясь
таинственным, чувственным и примитивным, по сути дела он оли¬
цетворяет Другого, все, что отсутствует и что видится в мечтах. Он
превращается в некое субъективное начало, своего рода заоблачную
страну, где каждый находит то, что ищет. Естественно, подобное
увлечение восточными мотивами вскоре утратило индивидуальные
черты, превратившись в коллективное упражнение в письме.Неудивительно поэтому, что Восток стал играть роль своего
рода «театральных подмостков, воздвигнутых в Европе». Это выра¬
зительное и ёмкое, на наш взгляд, высказывание бразильского уче¬
ного Эдварда В.Саида в его книге «Ориентализм — Восток как
выдумка Запада» (1990) наглядно характеризует способность разно¬
образных восточных явлений — арабских, индийских, китайских,
японских и т.д. «превращаться в любые оригинальные западные6
Португалия и Восток. Природа контактовкультурные ценности, которые Восток затем задним числом ловко
имитирует» [Said 1990, р. 71].Таким образом создается ещё один миф о выдуманном Востоке,
«ориентализированном» Западом, если снова прибегнуть к терми¬
нологии бразильского ученого [ibidem, р. 77].В Португалии, однако, отношение к Востоку было несколько
иным, и причина этого кроется во втором концепте, о котором уже
шла речь, то есть, в национальной имперской идее. Поэтому, если и
нельзя игнорировать тот факт, что Португалия не избежала осуще¬
ствляемого Западом воображаемого сближения с Востоком, подме¬
ны его культурных ценностей своими, что впоследствии было
названо «ориентализмом», то её позиция по отношению к Востоку
была сугубо национальной, связанной с особенностями колониаль¬
ной политики, о чем более подробно пойдет речь в главе первой
данной книги.Отметим здесь только, что с конца XV столетия португальские
моряки и землепроходцы на собственном опыте познали Восток во
время морских путешествий, странствий по разным странам Азии,
Ближнего Востока и Северной Африки. Следовательно, португаль¬
ское представление о Востоке основано по большей части на под¬
линных исторических событиях, и идея построения Империи, в
которой никогда не заходит солнце, неотделима от португальского
национального менталитета.О том, какую важную роль играл Восток в мировосприятии
португальской художественной интеллигенции начала XX века, от¬
вратившей взор от постылой западной цивилизации и устремившей
его на Восток, который представлялся ей символом нового дня и
истинной веры, свидетельствует отрывок из «Оды Ночи», написан¬
ной крупнейшим поэтом Португалии Фернандо Пессоа от лица Ал-
варо де Кампоса, одного из четырех его гетеронимов, то есть
созданных воображением Пессоа близких ему по духу творческих
личностей:Один лепесток я бросаю на Север,Второй я бросаю на Юг.А третий на Запад летит...Другой же, другие, что есть у меня,Нацелены на Восток.Туда, где все начинается — вера и день.Торжественно пышный и пылкий.7
ВведениеС контрастами, коих мне не увидать.На Восток буддистов, браминов и синтоистов.Где есть все, чего нет у нас.И он воплощает все то, чем мы никогда не будем.На Восток, где — как знать? — может быть, ещё жив Христос.
Может быть, он действительно есть и всему господин.
ГЛАВА ПЕРВАЯПРЕДПОСЫЛКИ
ВЗАИМОПРОНИКНОВЕНИЯ КУЛЬТУР
ПОРТУГАЛИИ И «ПОРТУГАЛЬСКОЙ»
АЗИИ В XVI-XVII ВЕКАХ(МАКАО, ГОА, ВОСТОЧНЫЙ ТИМОР).ОСОБЕННОСТИ ПОРТУГАЛЬСКОГО
НАЦИОНАЛЬНОГО ХАРАКТЕРА
И ПОРТУГАЛЬСКОЙ КОЛОНИЗАЦИИПортугалоязычные литературы существуют, как известно, на
четырех континентах — в Европе (португальская), Латинской Аме¬
рике (бразильская), Африке и Азии. Из десяти национальных лите¬
ратур, создаваемых на португальском языке, ровно половина
обязана своим происхождением африканскому континенту. Это ли¬
тературы Анголы, Кабо Верде, Мозамбика, Гвинеи-Бисау, Сан-Томе
и Принсипе. Формируясь в середине XIX столетия под значитель¬
ным воздействием португальской и — чуть позднее — бразильской
литератур, лузоафриканские1 литературы успели и по темпам раз¬
вития, и по широте охвата действительности, и по художественному
мастерству обогнать литературы лузоазиатские, возникшие в Гоа,
Макао и Восточном Тиморе.Как бы в компенсацию, на этих территориях парадоксальным
образом расцвели поэзия и проза именно португальских авторов,
разрабатывающих местные сюжеты и темы, так что здесь можно1	Образовано от слова «Лузитания», древнего названия Португалии.9
Глава перваяговорить о своеобразном синтезе культур, приводящем — в зависи¬
мости от степени воздействия субстрата — к различным уровням
национальной самобытности. И подобный критерий применим, по
нашему мнению, даже к произведениям, безоговорочно причисляе¬
мым к классической португальской литературе, от Луиса де Камо¬
энса до Мануэла Марии Барбозы дю Бокажа, а в XIX-XX веках от
Камило Песаньи, долгое время жившего в Макао, и Венсеслау де
Морайса, переселившегося в Японию, до Алберто Озорио де Кастро
и Руя Синатти, обосновавшихся в Восточном Тиморе, а также уро¬
женца Гоа Орландо да Косты и много лет преподававшей порту¬
гальский язык в Китае португалки Марии Ондины Браги.Обретение национальной самостоятельности в португалоязыч¬
ных литературах трех континентов — латиноамериканского, афри¬
канского и азиатского — происходило в историческом плане
посредством синкретизма, а затем синтеза местного языкового и
фольклорного субстратов и привнесенных колонизацией португаль¬
ской культуры и языка при явном преобладании последних.Тем не менее, если обратиться к истории португальской коло¬
низации, станет очевидно, что говорить только о влиянии Португа¬
лии на Восток и на Африку не совсем справедливо. Едва ли не с
первых шагов колонизации происходило и обратное явление —
воздействие на португальскую литературу эстетических ценностей
завоеванных народов. Эта интереснейшая тема была разработана
португальским ученым Эрнани Сидаде в исследовании «Португаль¬
ская литература и заморская экспансия» [Cidade 1963]. Через всю
книгу Э.Сидаде проходит мысль о том, насколько полезен «диалог
между Западом и Востоком», каким благотворным явилось для
Португалии влияние цивилизации покоренных ею стран. На приме¬
рах из истории португальской литературы — с позднего Средневе¬
ковья до Возрождения — автор прослеживает, как общение с
Востоком повлияло на все без исключения жанры: исторические
хроники, сборники народных песен — кансьонейро, на театр Жила
Висенте (XVI в.), на книги о Великих географических открытиях.Другой крупный португальский ученый Жозе Виторино де Пи¬
на Мартинш придерживается сходной точки зрения:«Что касается португальского опыта контактов с другими ци¬
вилизациями, то здесь еще многое надо изучить, ведь анализируя
живые аспекты существующей культуры, убеждаешься, что Порту¬
галия не только отдавала, но и получала. И если она многое дала —
язык, обычаи, литературу, христианство, науку, то многое и полу¬10
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.чила взамен [Pina 1971, р. 282].О культурном взаимодействии Португалии и ее африканских
колоний упомянул и мозамбикский писатель Миа Коуто. В лекции
под названием «Национальная идентичность и колониализм», про¬
читанной в 1996 году в Лиссабонском университете имени Фернан¬
до Пессоа, он сказал:«Во времена колониализма никто не являлся лишь объектом
воздействия. Африка действительно была колонизирована, но бла¬
годаря ее культурным ценностям, к которым Европа смогла приоб¬
щиться, Португалия также дала Африке возможность себя
колонизировать. И сейчас это в достаточной степени африканская
страна» [Silva 1996, р. 13],Несмотря на явную склонность к парадоксу, Миа Коуто точно
подметил главное в этом историческом процессе — взаимное влия¬
ние друг на друга объекта и субъекта колонизации, длившейся в
«португальской» Африке пять столетий и оставившей после себя
особую, обусловленную генетическими и контактными связями
форму межлитературных контактов.Большинство исследователей истории португальской культуры,
в том числе Алешандре Эркулано, Эрнани Сидаде, Оскар Лопес,
Антонио Жозе Сарайва и Эдуардо Лоренсо считают неотъемлемой
частью этой культуры ее склонность к монологу, отражающую, по
их мнению, особенность национального менталитета и националь¬
ного поведения.Наиболее глубокий анализ этой константы лузитанского харак¬
тера дал в своем философском исследовании «Лабиринт тоски по
прошлому» Эдуардо Лоренсо.«Почти вся история Португалии,— утверждает он,— является
моделями “робинзонад”, повествующих о божественных приключе¬
ниях героя — одиночки во вселенской пустыне. Все происходит
так, будто у нас нет собеседника. И эта особенность поведения от¬
ражается в нашем литературном творчестве, сплошь насыщенном
монологами, что объясняет в то же время нашу давнюю глубинную
потребность в театральном и романном материалах» [Lourenqo
1978, р. 17-18].Португальский ученый полагает, что в основе национального
характера его соотечественников лежит сочетание двух противопо¬
ложностей — комплекса неполноценности и комплекса превосход¬
ства, причем в зависимости от ситуации на первый план выступает
то один, то другой из них, поскольку первый — это оборотная сто¬11
Глава перваярона второго и на протяжении всей истории ни один из них не был
преодолен. Поэтому вывод, к которому приводят Эдуардо Лоренсо
его длительные наблюдения и раздумья над отечественной жизнью,
не кажется неожиданным:«Мы были и продолжаем оставаться малой нацией, которая с
самого зарождения отказывалась быть таковой, но никогда не могла
убедить себя в том, что превратилась в великую нацию» [ibidem,
р. 16].В этом высказывании удачно подмечены основные параметры
португальского национального характера вкупе с обоими комплек¬
сами — ощущением собственной неполноценности и одновременно
превосходства над другими. И немалую роль в формировании по¬
добной ментальности сыграл, на наш взгляд, социально¬
географический фактор.Чтобы удостовериться в этом, необходимо прежде всего отре¬
шиться от принципа западноевропейского европоцентризма, ставя¬
щего литературу Европы на недосягаемую высоту и таким образом
априорно отвергающего всякое сопоставление литератур разных
континентов, а географический принцип трактовать несколько рас¬
ширительно, как пространственно-социальную локализацию иссле¬
дуемых литератур, когда природные условия и географическая
близость или отдаленность государств, наряду со сходными социо-
историческими обстоятельствами развития, влияют на судьбы куль¬
туры и литературы.Сошлемся в подтверждение этой мысли на крупнейшего знато¬
ка португальской культуры от Средневековья до Нового времени
Эрнани Сид аде. В очерке «Португалия и португальская литература
в зарубежных литературах» он писал:«Поскольку весьма ограниченная по протяженности территория
и немногочисленное население нашей метрополии не идет ни в ка¬
кое сравнение с исключительной грандиозностью нашего участия в
мировом процессе, интерес иностранцев к нашим духовным ценно¬
стям колебался от холодного равнодушия либо иронического пре¬
зрения до самой теплой дружеской симпатии. К тому же, если
исключить век XVI, когда Лиссабон превратился в крупнейший ры¬
нок, на котором торговали самыми престижными товарами с Восто¬
ка, наши международные контакты были ограничены, что
определяется нашим географическим положением (курсив мой. —
Е.Р.). В противоположность нынешней реальности, когда самолеты
совершают международные и межконтинентальные перелеты, Пор¬12
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI—XVII вв.тугалию посещали только в редких случаях; в те времена, когда пу¬
тешествовали преимущественно наземным путем, мы находились
на задворках цивилизованного мира» [Cidade 1973а, р. 854].Очевидно, что главной задачей для португальской литературы,
в силу объективных и субъективных причин «сплошь насыщенной
монологами» (повторим эти слова вслед за Эдуардо Лоренсо), стало
установление диалога с другими литературами. А так как географи¬
ческий фактор служит непреложным детерминантом развития,
включающим и генетические, и типологические связи литератур и
их культурообразующую функцию, то прежде всего диалог этот
должен был начаться с соседей, то есть, с литературы Пиренейского
полуострова — испанской и галисийской.Взаимопроникновение галисийско-португальской и испанской
народных культур относится к раннему Средневековью. Вплоть доXV	века творчество галисийско-португальских трубадуров находи¬
ло сочувственный отклик в Испании, доказательством чему служит
знаменитый сборник средневековой поэзии «Кансьонейро де Баэна»
(1440), названный так в честь его составителя Хуана Альфонсо де
Баэна.Два столетия спустя автор всемирно известных «аутос» Жил
Висенте создавал свои первые театральные опусы под влиянием
драматических эклог испанца Хуана дель Энсины и — что было
характерно для того времени — на испанском языке. Луис де Камо¬
энс восхищался испанскими поэтами Гарсиласо де ла Вегой и Бос-
каном и в начале творческого пути даже пытался им подражать.В XVII столетии ощущается гегемония испанской культуры в
ведущих литературных жанрах. В Португалии дает представление
испанский театр, ставятся пьесы на испанском языке в традициях
Лопе де Веги и Кальдерона. Испанские поэты Гонгора, Алонсо де
Ледесма, Кеведо прививают культовость и концептуализм совре¬
менным им португальским поэтам, многие из которых пишут уже
на двух языках, испанском и португальском.В XVIII, а особенно в XIX и XX веках влияние соседней пире¬
нейской державы в области культуры сводится в Португалии к ми¬
нимуму, если, конечно, не принимать в расчет удивительную
жизнеспособность двух вечных тем и двух поведенческих стереоти¬
пов — донжуанства и донкихотства. Однако и тогда в поэзии пост¬
романтиков середины XIX столетия можно без труда обнаружить
отголоски испанских поэтов Эспронседы, Труэбы и Кампоамора,
вольные переводы поэзии которых или подражание их манере13
Глава перваяписьма нередко встречаются у их португальских единомышленни¬
ков Мендеса Леала и Бульяо Пато. Романист Камило Кастело Бран-
ко также обнаруживает в своем творчестве близкое знакомство с
Сервантесом, Тирсо де Молиной, Лопе де Вегой и плутовским ро¬
маном.И все же литературное воздействие происходит теперь в обрат¬
ном направлении: португальский историк и публицист Оливейра
Мартинш становится духовным вождем поколения творческой ин¬
теллигенции Испании 90-х годов XIX века, а романист Эса де Кей¬
рош вдохновляет Валье Инклана, Габриэля Миро и многих других
испанских писателей.Что касается Галисии, северной соседки Португалии по Пире¬
нейскому полуострову, то творческие контакты с ней также восхо¬
дят ко временам Средневековья. Поэзия иберийских трубадуров
создавалась первоначально в галисийско-португальских традициях.
Так, маркиз де Сантильяна писал в своем письме инфанту дону
Педро, что «еще недавно любой импровизатор или трубадур из тех
мест, что зовутся теперь Кастильей, Андалусией или Эстремадурой,
все свои творения сочинял на галисийском или на португальском
языке» [Cidade 1973а, р. 854].Однако пика своего португальско-галисийские связи достигли в
середине XIX века, когда галисийская литература переживает рас¬
цвет. Борьба против наполеоновского нашествия сблизила Галисию
и Португалию, войска которой помогли освобождению крупнейших
галисийских городов.Установление диалога с соседними литературами Испании и
Галисии неоднократно помогало португальской литературе преодо¬
левать комплекс «малой», но обуреваемой амбициями и страстями
нации. Тем не менее, особо важную роль в процессе преодоления
изначального герметизма и кастовой замкнутости сыграли Великие
географические открытия. После четырехвековой борьбы с мавра¬
ми, завершившейся в XIV веке победой португальцев, освобожден¬
ная энергия народа обратилась к более тщательному обследованию
земного шара. Открытия новых земель и морских путей, в том числе
открытие экспедицией Васко да Гамы в 1497-1499 годах морского
пути в Индию, явившееся первым вкладом Португалии в развитие
западной цивилизации, следовали одно за другим, озаряя героев
славой и становясь для государства источником обогащения. Пор¬
тугалия владела не только золотыми и серебряными рудниками; к
ней стекались драгоценные подати: бразильский лес, индийские14
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.пряности, китайский шелк, персидские ковры. Христианский город,
уступавший по населенности лишь Парижу, Лиссабон превратился
в значительный торговый центр мирового значения. Успехи в об¬
ласти экономики, а также временное прекращение феодальных рас¬
прей внутри страны вызвали расцвет культуры и науки.В XV-XVI столетиях Португалия переживает величайший об¬
щественно-политический, культурный и экономический подъем, в
результате которого в руках небольшой страны оказалось сосредо¬
точено едва ли не полмира. За ничтожно короткий срок — какие-
нибудь два или три десятилетия Португалия стала великой морской
державой, где никогда не заходило солнце. Мореходство изменило
представление человечества о планете. Географические открытия
землепроходцев и мореплавателей обретали в народном воображе¬
нии эпические черты, давая неисчерпаемый материал летописцам и
поэтам.Недаром португальский поэт Фернандо Пессоа в своей «Книге
беспокойства», написанной в прозе от лица одного из его гетерони-
мов Бернардо Соареша, поставил мореплавание выше простого че¬
ловеческого существования на земле:«Корабль — это сооружение, цель которого — плыть. Но цель
его — не просто плыть, а прибывать в порт. Мы же находимся в
плавании, понятия не имея, куда должны прибыть. И потому повто¬
рим с известной горечью девиз странствующих аргонавтов: плыть
необходимо, а вот жить — нет» [Pessoa 1982, р. 98].Одновременно с расширением обозримого водного и земного
пространства происходило и расширение внутреннего мира челове¬
ка, возникали новые точки отсчета в оценке вселенной, да и самого
человека как личности, взаимодействующей с окружающей средой.«Золотой век» могущественной в те времена португальской
империи воспел Луис де Камоэнс. Его поэма «Лузиады» (1572),
прославившая силу человеческого разума, сделалась поэтической
энциклопедией Великих географических открытий. Той же теме —
первому путешествию Васко да Гамы в Индию — посвящена хро¬
ника его сподвижника, опытнейшего мореплавателя Алваро Вельо,
единственное сохранившееся до наших дней свидетельство очевид¬
ца и непосредственного участника этих исторических событий.Невзирая на имманентную, по мнению отечественных исследо¬
вателей, склонность португальской литературы к монологу, худо¬
жественная и документальная проза, так же как и поэзия
Португалии времен становления колониального общества (XVI век)15
Глава перваявсе более тяготеет на разных уровнях к диалогу с автохтонными
культурами завоеванных континентов.XVI столетие можно с полным правом назвать периодом наи¬
высшего рассвета португальской литературы о путешествиях. В за¬
писках мореплавателей и землепроходцев сообщались реальные, а
подчас и фантастические сведения, рассказывалось о быте, религиях
и обрядах дотоле неизвестных народов.У истоков новой традиции находились чаще всего не писа-
тели-профессионалы (Камоэнс явился блистательным исключе¬
нием), а люди, более или менее в литературе случайные —
путешественники, солдаты, моряки, миссионеры, делавшие исто¬
рию и оставившие для потомков описания своих деяний. Утверждая
на собственном примере превосходство наблюдения и опыта над
книжной премудростью, они ощущали полную свободу от жанро¬
вой иерархии и стилистических канонов.Хроника неизвестного автора об открытии Гвинеи повествует о
том, как готовилась экспедиция португальских каравелл при инфан¬
те доне Энрике Мореплавателе, как проходило плавание и первые
контакты с местным населением. В дневниках путешествий Луиса
де Кадамостро и Педро де Синтры, равно как и в «Хронике дона
Жоана И», принадлежащей перу историографа конца XV-началаXVI	веков Руй де Пины, также идет речь об открытии новых земель
и морских просторов.Первым, кто порвал с традициями описательного страноведе¬
ния, был самый неутомимый из португальских путешественниковXVI	века Фернан Мендес Пинто2. Вся Западная Европа зачитыва¬
лась в XVII и XVIII веках его необычайными приключениями. Кра¬
сочные описания экзотических стран, лежащих на краю света,
таинственных храмов Бирмы и Сиама, великолепных городов Китая
и Японии, джунглей Суматры и не в последнюю очередь увлека¬
тельный сюжет, внезапные повороты судьбы героя — рассказчика,
который попадал в бесчисленные кораблекрушения, терпел страш¬
ные бедствия, наживал и терял огромные состояния и все же неиз¬
менно выходил сухим из воды, обусловили феноменальный успех
«Странствий» Ф.Мендеса Пинто. Впервые опубликованная в 1614
году, тридцать с лишним лет спустя после смерти автора, эта книга
мгновенно разошлась. Так же велик оказался спрос на последующие
её издания — на португальском языке и в переводах на испанский,2	Подробнее о творчестве Ф.М.Пинто см. в следующей, второй главе книги.16
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.английский, французский, немецкий и голландский. С 1614 по 1964
годы в разных странах было опубликовано около ста изданий
«Странствий».Как утверждал португальский литературовед Жасинто до Пра¬
до Коэльо, «Было бы невозможно заключить португальское Возро¬
ждение в узкие рамки какой-либо школы. XVI век в Португалии
был овеян свежим дыханием обновления. Синтез Средневековья,
Возрождения и начальных признаков барокко (их уже можно встре¬
тить у Феррейры де Васконселоса, у Камоэнса...) свидетельствует
об интенсивной духовной жизни в XVI столетии, несмотря на по¬
пытки задушить источники свободной мысли... в общем, то было
время великолепных, многообещающих начал, когда романтизм,
реалистическая сатира и драматургия, повести о путешествиях рас¬
цветали одновременно, бок о бок, простирая свои ветви в будущее
[Coelho 1973а, р. 921].К сожалению, многие прекрасные ростки нового в культуре
Португалии, едва проклюнувшись в эпоху Возрождения, вскоре
увяли, ибо расцвет империи был недолговечен. Томимый жаждой
славы и приключений, молодой король Себастьян решился пред¬
принять завоевание Марокко, однако встретил там сильнейшее со¬
противление. В 1578 году вблизи марокканского поселения Аль-
Ксар-аль-Кебир состоялась битва португальского войска с марок¬
канским, вошедшая в историю под названием «битва трех королей».
Дон Себастьян потерпел в этом сражении сокрушительное пораже¬
ние. По одним сведениям король утонул, по другим «умер от двух
ранений в голову и одного в руку». Согласно португальским источ¬
никам, «Останки юного короля были позднее привезены в Лиссабон
и если верить в их подлинность, покоятся с 1582 года в монастыре
Баталья» [Barros 1948, р. 85].Причин разгрома Португалии в «битве трех королей» было не¬
сколько. Прежде всего, армия дона Себастьяна, многочисленная и
отлично вооруженная, состояла в основном из наемников, подчас не
понимающих даже приказов командира. Дон Себастьян, не имев¬
ший достаточного опыта в ведении боевых действий, сам допустил
ряд тактических ошибок, что сыграло роковую роль при выборе
диспозиции его войска.Однако есть основания предполагать, что существовала еще
одна, более веская причина поражения португальцев в «битве трех
королей». Дело в том, что главнокомандующему марокканского
войска Абд-аль-Малику оказывала поддержку одна из могущест¬17
Глава перваявенных европейских держав — Англия. И сделано это было потому,
что, как полагает российский историк А.М. Хазанов, «английские
дипломаты стремились обеспечить Англии определенные торговые
преимущества в Марокко, которое рассматривалось как незамени¬
мый поставщик пшеницы и превосходный рынок сбыта английских
хлопчатобумажных тканей» [Хазанов 2003, с. 266].Каковы бы ни были причины поражения португальцев при Аль-
Ксар-аль-Кебире и гибели двадцатичетырехлетнего короля, не ус¬
певшего еще обзавестись наследником, корона Португалии доста¬
лась испанскому королю Филиппу И. С приходом испанских
завоевателей окончился «золотой век» португальской культуры. Вот
почему пророческими оказались слова Камоэнса, написанные им
незадолго до смерти, а умер он в черном для Португалии 1580 году,
когда она утратила независимость, сделавшись испанской провин¬
цией:«Я умираю вместе с моим отечеством».После гибели короля Себастьяна вся Португалия оплакивала
крушение честолюбивых надежд, порожденных Великими геогра¬
фическими открытиями и созданием грандиозной империи. И под
влиянием сохранившихся в народной памяти легенд о рыцарях
Круглого стола и короле Артуре возникло, как своего рода защит¬
ная реакция, поверье о том, что король Себастьян не погиб, что он
вернется и освободит страну от угнетателей, возвратив ей былое
величие.И хотя в 1640 году Португалия вновь обрела независимость, ве¬
ра в приход мессии Себастьяна в народе не угасла, она разжигала в
нем надежду на возрождение прежней империи.«Себастьянизм укоренился в национальном сознании как ха¬
рактерная черта, как мощный фермент, вызывающий соответст¬
вующую реакцию в острые моменты кризиса» — считает Жасинто
до Прадо Коэльо [Coelho 1973а, р. 1011].Ж. до Прадо Коэльо вторит бразильский социолог Жилберто
Фрейре. В своем фундаментальном труде «Мир, который создал
португалец» он утверждает:«Самое удачное проявление португальской души — народная
музыка, ностальгическое фадо с его бесконечной тоской — отража¬
ет эту жажду утраченных дорог, эти вечные поиски точки опоры,
главной линии и идеала, коих никто никогда не находит» [Freyre
1940, р. 55].Португальский историк и культуролог Жоржи Диаз в книге18
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI—XVII вв.«Основные элементы португальской культуры» так определяет
влияние «себастьянизма» на менталитет народа:«Португалец любит возводить воздушные замки или создавать
пустые прожекты, которые и не думает осуществлять. В глубине
души он питает надежду, что все произойдет само собой, по мано¬
вению волшебной палочки. Эта сильнейшая вера в чудо... подчас
кажется забавной, и особенно выделяется в этом плане себастья-
низм. Все ждут, что король дон Себастьян, погибший в Африке, од¬
нажды туманным утром вдруг появится на своем боевом коне»
[Dias 1986, р. 51].Поражение дона Себастьяна нанесло смертельный удар мифу о
крестовых походах и подействовало это не только на ментальном
уровне, но и явилось активнейшей мотивацией для последующих
военных действий.Исследователь португальской культуры Антонио Жозе Сарайва
попытался следующим образом определить влияние «себастьяниз¬
ма» на ход португальской истории:«Очевидно, португальцев вдохновлял дон Себастьян, чье безу¬
мие, подобно безумию дона Кихота, состояло в том, что сущности,
порожденные разумом, он принимал за реальные существа. Смерть
короля не положила конец мифу о его возвращении. Напротив, он
стал как бы гарантией независимости и, следовательно, реставрации
королевства... Живой или мертвый, король должен вернуться, чтобы
выполнить свою провидческую миссию» [Saraiva 1982,
р. 105].Культ короля Себастьяна из общественно- политической сферы
со временем переходит в область литературы и культурологии. Чес¬
толюбивые замыслы дона Себастьяна, его гибель в бою, легенда о
его возвращении и химерические надежды на создание Пятой импе¬
рии вдохновили немало поэтов и писателей, недаром историк Оли¬
вейра Мартинш видел в «себастьянизме» «основополагающий
элемент для понимания португальской истории».Поэт Тейшейра де Паскоайш связывает понятие «себастьяниз¬
ма» с типично португальскими настроениями «саудозизма»» (от
слова «saudade» — ностальгия, тоска по прошлому). От ностальги¬
ческого настроения, вызванного воспоминаниями, Тейшейра де
Паскоайш перекидывает мостик к грядущему возрождению родины.Трагедия дона Себастьяна, преодолев национальные границы,
нашла свое воплощение и в других европейских литературах, в том
числе в английской литературе (драматургия) и особенно в испан¬19
Глава перваяской, вызвав интерес у таких писателей, как Фернандо де Эррера,
Фрай Луис де Леон, Лопе де Вега, Соррилья.Как предмет идеологической дискуссии, точнее, как своеобраз¬
ная форма португальской ментальности «себастьянизм» вызвал к
себе двойственное отношение. Если одна часть отечественных фи¬
лософов и историков, в том числе крупнейший из них Антонио
Сержио, полагала, что концепция, согласно которой «себастьянизм»—	это «естественное проявление скрытой гениальности нации», не
соответствует действительности, что её можно расценивать скорее
как симптом декадентства, который необходимо преодолеть, то
другая часть творческой интеллигенции, и среди них поэт Фернандо
Пессоа и писатель и философ Афонсо Лопес Виейра, ратовали за
сознательный «себастьянизм», ведущий, по их мнению, к нацио¬
нальному возрождению. Они утверждали, что некая пророческая
интуиция, идущая из глубины прошлого, предвещает создание Пя¬
той империи и гегемонию португальцев (шире — лузитанства) сре¬
ди других народов, как в области философской мысли, так и в
формах цивилизации.Таким образом, обе константы, лежащие, по мнению Эдуардо
Лоренсо, в основе португальского национального характера,— ком¬
плекс неполноценности и комплекс превосходства над остальными—	постоянно, на всем протяжении истории обнаруживали свое при¬
сутствие, активно взаимодействуя друг с другом. И, тем не менее,
невзирая на имманентную, по словам отечественных исследовате¬
лей, склонность к монологу, португальская литература в течение
многих веков (с XVI до XXI вв.) создает и поддерживает диалог с
литературами не только Европы, но и других континентов — Азии,
Африки, Латинской Америки.В эпоху Возрождения происходит общеевропейский процесс
гуманизации литературы, отразившейся, в частности, в изменении
жанровых функций, разрушении канонов, сближении и взаимопро¬
никновении казалось бы далеких друг от друга пластов. Со време¬
нем, воспетый Камоэнсом этноцентрический идеал европейского
мира рушится, и это приводит к кризису ренессансного идеала че¬
ловека.Приспосабливаясь к новым условиям, европейские традиции
вступают в Африке, Азии и Латинской Америке в контакты с мест¬
ными культурными проявлениями и в результате таких контактов
сами видоизменяются. Возникает многовековой, крупнейший в ми¬
ровой истории процесс этнокультурного синтеза, причем специфика20
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.его определяется, с одной стороны, особенностями общественно¬
исторической, экономической и культурной жизни Португалии, а с
другой стороны — огромным разрывом в социальном и историче¬
ском развитии двух миров. Исторический разрыв между ними и оп¬
ределил то явление, что на следующем этапе португальского
диалога с латиноамериканскими, азиатскими и африканскими лите¬
ратурами главным направлением эволюции сделался не их естест¬
венный и закономерный синтез, а преобразование европейских
традиций в интересах взаимодействующей с ними принимающей
литературы, использующей лишь наиболее доступные ей отдельные
элементы чужеземной культуры и литературной стилистики.Важнейшей особенностью португальской культуры со времен
географических открытий была её обращенность вовне страны, да¬
же вовне Европы к культурным достижениям других континентов.
Культура Португалии склонна по преимуществу к экспансии, что
отчасти определяется географическим положением, предопреде¬
лившим ее предназначение укреплять связи между континентами.
Однако в противоположность испанской, португальская экспансия
преследует скорее исследовательские цели, чем стремление к новым
завоеваниям.Если географическое положение и в самом деле способствовало
экспансионистскому характеру португальской культуры, одного
этого фактора тем не менее недостаточно, чтобы объяснить ее осо¬
бенности. Необходимо учитывать издавна сложившийся культурно¬
психологический облик португальца, его манеру реагировать на со¬
бытия, на власть обстоятельств. Недаром Антонио Жозе Сарайва, не
один десяток лет посвятивший исследованию португальской куль¬
туры с ее многочисленными контактами, утверждает:«...изучение национальной культуры, при котором не прини¬
маются в расчет специфические особенности народа, ее творящего,
представляется работой абсолютно бессмысленной» [Saraiva 1982,
р. 54].Вот почему крупнейшие португальские и бразильские истори¬
ки, культурологи, социологи и этнографы считали своей первооче¬
редной задачей исследовать национально-культурный стереотип
португальского народа, подчеркивая его характерные черты, спо¬
собствующие экспансии по всему миру. Остановимся на концепци¬
ях трех ученых — португальцев Жоржи Диаза и Антонио Жозе
Сарайвы и бразильского социолога Жилберто Фрейре, создавших
при всем несходстве в деталях обобщенный социо-культурный21
Глава перваяпортрет португальца в его историческом развитии.Жоржи Диаз («Основные элементы португальской культуры») с
ностальгией вспоминает о том, что «История Португалии пережила
в высшей степени славный период, который безвозвратно прошел.
Одна из самых маленьких наций в Европе создала одну из круп¬
нейших империй всех времен и обладала крупнейшей флотилией
своего времени... Теперь же все мы знаем, что судьбы мира давно
уже выскользнули из ее рук» [Dias 1986, р. 22-23].Тем не менее, Ж. Диаз трезво и объективно определяет «куль¬
турные константы» португальского народа, сопоставляя культурные
характеристики наших дней с теми, что сохранила история как ба¬
зовую основу личности.«Португалец — это смесь мечтателя и человека действия, точ¬
нее, активный мечтатель, которому не занимать практицизма и реа¬
листичности... Как и испанец, он презирает мелочные интересы,
чистый утилитаризм и комфорт, хотя — парадоксально — любит
хвастать богатством и роскошью. Однако, в отличие от испанца, не
обладает ни ярко выраженным абстрактным идеалом, ни подчерк¬
нуто мистическими настроениями»,— утверждает Жоржи Диаз
[ibidem, р. 24-25].Ученый подчеркивает особенности португальской религиозно¬
сти: «У нее нет абстрактного, мистического или трагического от¬
тенка, свойственного испанцам, зато португалец обладает сильной
верой в чудо и в чудесный выход из самого трудного положения»
[ibid, р. 25].По мнению Диаза, у португальца огромная способность адап¬
тироваться ко всему, к идеям и живым существам, хотя это и не оз¬
начает бесхарактерности. Эта черта позволяла ему всегда проявлять
терпимость и она же придала португальской колонизации «особый,
единственный в своем роде характер: ассимиляцию через адапта¬
цию» [ibid, р. 25].У португальца живое ощущение природы и поэтическая, созер¬
цательно-статическая натура, отличающая его от других латинских
народов, считает Ж.Диаз. У него отсутствует избыток шумной вне¬
запной радости, свойственный средиземноморским народам. Он
более скован, чем другие южане, из-за чувства смешного и боязни
чужого мнения. Как и испанцы, португалец прирожденный индиви¬
дуалист, однако ему не чужда человеческая солидарность.Сложный менталитет, состоящий из комбинации различных,
порой противоречивых факторов, приводит к особому состоянию22
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII ввдуши, которое португалец называет «saudade» (ностальгия, тоска по
прошлому), полагает Жоржи Диаз. Это странное чувство происхо¬
дит от сочетания трех разных ментальных типов: лирического меч¬
тателя, обладающего похожим на кельтский темпераментом,
преуспевающего реалиста германского обличья и фаталиста вос¬
точного склада,— развивает он свою мысль, поэтому saudade ино¬
гда выражается как поэтическое чувство с любовной и религиозной
подоплекой, которая может принимать пантеистическую окраску,
растворяясь в природе.В других случаях — это постоянная жажда дальних расстояний,
иных миров, иной жизни. Тогда подобное чувство становится ак¬
тивной силой, ведущей к осуществлению величайших стремле¬
ний... «В периоды упадка и несчастий saudade принимает особую
форму, когда дух подпитывается прошедшей славой и мрачно уда¬
ряется в фатализм восточного типа, великолепным выражением
коего является городской романс, фадо, название которого проис¬
ходит от латинского fátum (судьба, рок, фатальность)» [Dias 1986,
р. 26-27].Подобный парадоксальный темперамент объясняется, согласно
Жоржи Диазу, самим ходом португальской истории, в который пе¬
риоды великих достижений чередуются с грандиозными провалами.Обрисованный Ж. Диазом национально-культурный стереотип
португальца обретает дополнительные, обусловленные историче¬
ским прошлым конкретные черты в исследовании Антонио Жозе
Сарайвы «Культура в Португалии». Автор утверждает, что в конце
XIV — начале XV веков Португалия оказалась перед жизненно не¬
обходимым выбором: или интегрироваться с Кастильей, то есть
войти в состав Испании, или предпринять завоевание чужих земель
за пределами Пиренеев. Поскольку Португалия предпочла незави¬
симость от Кастильи, это не могло не сказаться на протяжении ве¬
ков не только на политической ситуации, но и на ситуации
культурной и на психологическом состоянии народа.Результатом этой ситуации и её последствий явилось, по мне¬
нию А.Ж. Сарайвы, «некое чувство изоляции, возникшее у порту¬
гальцев потому, что Кастилья, находящаяся между Европой и
Португалией, функционировала не как резонирующее и коммуника¬
тивное пространство, а скорее как изолирующая пустыня. И таким
образом Португалия превратилась в оазис или остров, в зависимо¬
сти от точки зрения, ибо с одной стороны её окружала пустыня, а с23
Глава перваядругой море. И люди на этом замкнутом пространстве обрели ком¬
плекс островитян, колеблясь между выбором: авантюрные приклю¬
чения вне родины или пассивное прозябание на её территории.
Оставался ещё третий путь — пережить всевозможные авантюры в
воображении, не уезжая из родных мест» [Saraiva, 1982, р. 86].В области эмоциональной португальцы люди очень своеобраз¬
ные, доказательством чему служит в первую очередь отношение их
к религии, к культу Иисуса Христа.Хотя религиозная история у португальцев и испанцев весьма
схожая, по крайней мере в её внешних проявлениях: борьба с му¬
сульманами, изгнание мавров, введение инквизиции, участие в кре¬
стовых походах с целью внедрения на Востоке католической веры,
внутреннее религиозное чувство у этих народов совсем разное. На
это обстоятельство обратил внимание испанский философ и литера¬
тор Мигель де Унамуно. В своей книге путешествий «По землям
Португалии и Испании» он цитирует любопытное высказывание
португальского поэта и публициста Герры Жункейро:«Испанский Христос родился в Танжере, это африканский Хри¬
стос, и он никогда не сходит со своего залитого кровью креста.
Португальский Христос играет в полях с крестьянами, обедает с
ними, и только в определенные часы, когда ему надо выполнять
свой долг, берется за свой крест».И ещё одним глобальным вопросом задается А.Ж. Сарайва, ха¬
рактеризуя португальский национально-культурный стереотип, —
можно ли считать португальцев воинственным народом, как об этом
говорится в школьных учебниках? На многочисленных примерах из
истории ученый доказывает, что только на своей территории, когда
война носила освободительный характер, например, война с Кас-
тильей и Францией, португальцы выигрывали; видимо, им придава¬
ла силы привязанность к родной земле, потому что вдали от родины
они все сражения проигрывали [ibidem, р. 109].Что касается непосредственно культуры, А.Ж. Сарайва отмеча¬
ет такую черту португальцев, как «отсутствие предрассудков в об¬
ласти культуры и отсутствие чувства превосходства в этой области,
как правило свойственного людям западной цивилизации» [ibidem,
р. 109].Историк и социолог Жилберто Фрейре, которого автор введе¬
ния к его книге «Мир, который создал португалец» (1940) Антонио
Сержио назвал «бразильским писателем, лингвистическим поддан¬
ным короля Камоэнса» [Sérgio 1940, р. 12], отмечает в этом иссле¬24
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.довании, что «Некие неотъемлемые внутренние качества порту¬
гальца помогли ему лучше приспособиться к тропикам, чем осталь¬
ным жителям Европы. Но эти же качества помешали ему достичь
большего прогресса и преуспеяния в европейском обществе» [Freyre
1940, р. 34].Та же мысль проходит и в более ранней книге Жилберто Фрей-
ре «Господский дом и хижина» (1934):«Особая предрасположенность Португалии к гибридной и ра¬
бовладельческой колонизации объясняется по большей части тем,
что этнографическое, или скорее культурное прошлое этой страны
принадлежало народу, находящемуся как бы между Европой и Аф¬
рикой... воздух Африки, горячий, насыщенный благовонными мас¬
лами смягчал в учреждениях и различных формах культуры
германскую жесткость, подрывая доктринерство и моральные твер¬
дыни средневековой церкви, придавая некоторую пластичность
христианству, феодализму, готической архитектуре, вестготскому
праву и законам, латыни, самому характеру народа. Европа царст¬
вовала, но не управляла. Правила, скорее, Африка» [Freyre 1934,
р. 49].Жилберто Фрейре подчеркивает, что неустойчивость политиче¬
ских, социальных и моральных идеалов португальцев, отсутствие у
них твердых принципов и жестких норм поведения вызвали провал
этой нации в Европе, «но в них же состоял секрет её победы в за¬
морских колониях» [Freyre 1934, р. 55].Еще один «секрет» португальской победы в тропиках бразиль¬
ский социолог видит в мобильности;«Мобильность была одним из секретов португальской победы.
Без нее необъясним тот факт, что Португалия с таким малочислен¬
ным населением, не говоря уже о бесчисленных эпидемиях, голоде
и особенно войнах, потрясших Пиренеи в средние века, сумела по¬
корить столь различные и столь удаленные друг от друга народы в
Азии, Африке, Америке, на многочисленных островах и архипела¬
гах» [цит. по: Reis 1969, р. 16].Могучая «проникающая способность» (термин, введенный в
научный обиход А.М.Хазановым, российским исследователем исто¬
рии португалоязычного мира) португальской колониальной систе¬
мы была обусловлена не столько пятисотлетним пребыванием
португальцев в Африке, сколько особым их отношением к своей
колониальной деятельности.По контрасту с усилиями других европейцев португальцы поч¬25
Глава перваяти всегда умели предвидеть в своих деяниях будущий результат,
как, например, дон Энрике Мореплаватель, положивший начало
методическому освоению завоеванных земель. Он сознавал, что его
христианская миссия состоит не только в том, чтобы проповедовать
по воскресным дням, осеняя себя крестным знамением, но и в том,
чтобы осуществлять ее повседневно на практике. К тому же он соз¬
навал, что эта миссия не означает подавления культурных ценно¬
стей и населения тропиков с целью поставить над ними, хотя бы
чисто внешне, людей и культурные ценности Империи. Требовалась
гораздо более сложная работа самого широкого диапазона — от ин¬
теграции культурных ценностей до всегда происходившего смеше¬
ния рас, и заключалась эта работа в умении приспособиться,
приноровиться, притрафиться, проявляя терпимость и уступчи¬
вость.В книге «Португалец и тропики» (1961) Жилберто Фрейре с
присущей ему эмоциональностью и силой убеждения утверждал:«Португальцы быстро рассеяли ложную предпосылку, миф о
деградации европейца в тропиках своими усилиями любовно ото¬
ждествиться с тропической средой, в чем не последнюю роль сыг¬
рала также наука, включающая сельскохозяйственную...Отсюда победа португальцев в тех зонах их деятельности в
тропиках, где остальные европейцы терпели неудачу.Не столько разум, сколь наука, не столько здравый смысл,
сколь некое парасоциологическое чутье вкупе с усилиями европей¬
ской колонизации жарких стран были присущи отнюдь не надмен¬
ным британцам с их униформой, сапогами и колониальными
шлемами, хотя и менее благородным в душе и по крови, чем лузи-
тане, а оклеветанным, оболганным, жестоко раскритикованным
португальцам» [Freyre 1961, р. 34-45].Причину успеха португальской колонизации Жилберто Фрейре
видит в первую очередь в способности португальцев приспосабли¬
ваться к новым условиям, к новой, непривычной для них африкан¬
ской цивилизации.Дело в том, что первые контакты с темнокожими выходцами из
Северной Африки у лузитан возникли давно, еще в Средние века, со
времен мавританского нашествия, и поэтому жители Португалии
привыкли к тому, что внешне непохожие на них люди, приняв хри¬
стианство, также становились по своему статусу португальцами.
Вот почему португальцы эпохи Великих географических открытий
ощущали себя в большей мере христианами, чем европейцами, что26
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.и помогало им с легкостью адаптироваться за пределами Европы к
любым условиям.Бразильский исследователь добавляет еще один существенный
фактор, способствовавший успеху португальцев, — особое, эмо¬
ционально окрашенное отношение их к завоеванным территориям:«Здесь, пожалуй, следует подчеркнуть особый аспект порту¬
гальской колонизации тропиков — стремление лузитан оставаться
на этих землях не только по экономическим, корыстным соображе¬
ниям, а из-за самой искренней любви к ним, отсюда забота прави¬
тельства и церкви о заключении браков между людьми разных рас»
[ibidem, р. 73].Столь неравнодушное отношение португальцев к казалось бы
абсолютно чуждым для них землям другого континента представля¬
ется, на первый взгляд, почти необъяснимым, ведь с древних вре¬
мен лузитане, подобно легендарному Улиссу, странствовали по
свету, занимаясь мореходством и торговлей. Тем не менее сущест¬
вует и иная разновидность португальского национального характе¬
ра, своего рода «Анти-Улисс», что было еще в XVI веке подмечено
великим поэтом Луисом де Камоэнсом, а в наши дни подобная тема
находит свое отражение как в трудах португальских историков —
Луиса Филипе Томаса, Антонио Жозе Сарайвы, Жоржи Диаза, так и
художественной литературе, приведем для примера романы «Доли¬
на страстей» португалки Лидии Жоржи и «Два брата» кабовердиан-
ца Жермано Алмейды.В конце четвертой песни «Лузиад» (1572) Луиса де Камоэнса,
когда жители Лиссабона собрались в пригороде Рестело на приста¬
ни, чтобы проводить участников первой экспедиции Васко да Гамы,
внезапно появляется умудренный жизненным опытом старик, во¬
шедший в историю португальской словесности как «Старец из Рес¬
тело» со своим знаменитым девизом «Saber de experiencia feito»
(Знание, дарованное опытом). Презрев торжественность момента,
старец из Рестело обращается к отплывающим с гневными словами,
осуждая их за то, что они покидают родину в поисках неведомых
сокровищ и новых земель, и проклинает создателей каравелл. Ста¬
рец из Четвертой песни «Лузиад» как бы представляет вторую по¬
ловину лузитанского этноса с его особым социопсихологическим
комплексом, символизируя укорененность человека в родное отече¬
ство, привязанность его к земле, к религиозным традициям, к сель¬
ским праздникам, к повседневной рутине существования, к
оливковым деревьям и виноградникам, к пастбищам для коров и27
Глава перваяовец.Вот эта любовь к земле, притягивающей к себе, как магнит, до
сих пор остается одной из характернейших черт национального об¬
лика португальцев, что и заставляет их «врастать корнями» в куль¬
тивируемые ими кофейные плантации на острове Сан-Томе или
отвоеванные у сельвы участки плодородной земли в Анголе и Мо¬
замбике. И если уж люди прилепились душой к Африке, то и созда¬
ваемая ими литература вольно или невольно обретает африканскую
окраску, примером чему служит творчество многих португалоязыч¬
ных писателей, хотя и переселившихся во второй половине жизни в
Лиссабон, но не забывших о своем длительном пребывании на аф¬
риканском континенте: Мануэла Лопеса, Энрике Тейшейры де Со¬
узы, Жермано Алмейды (Кабо Верде), Фернандо Рейса, Сума Марки
(псевдоним Жозе Маркеса Феррейры) и Алберто Брагансы (Сан-
Томе), Миа Коуто (Мозамбик).Романист и общественный деятель Жозе Родригес Жуниор,
португалец по рождению, много лет проживший в Мозамбике в пе¬
риод колониализма и знавший не понаслышке о тяжелом труде ко¬
лонистов на африканской земле, так отзывается об этом труде:«Португальский народ, где бы он ни копал землю, чтобы сеять
хлеб, выращенный затем собственными руками, обнаруживает ге¬
роизм и исключительное самопожертвование, редкие у других на¬
родов» [Rodrigues Júnior 1959, p. 59].Способность к адаптации португальские историки и культуро¬
логи считают «ключом к португальской колонизации»:«Португалец ассимилировал, адаптируясь, — утверждает
Ж.Диаз, — португалец адаптируется к климату, профессии, культу¬
рам, языкам и людям поистине чрезвычайным образом. Португалец
всегда был полиглотом. Уже наши классики почти все писали на
нескольких языках, и даже люди мало образованные изучают ино¬
странные языки и говорят на них» [Dias 1986, р. 52-53].Этнограф, фольклорист и писатель Фернандо Рейс видит одно
из убедительных доказательств лузитанской аккультурации в так
называемых «аутос», драматургических произведениях лубочной
литературы, получивших в португалоговорящих странах широкое
распространение. С юных лет связавший свою судьбу с островом
Сан-Томе, Ф.Рейс выделяет среди них местное ауто «Тшилоли»,
называемое в народе «Трагедия маркиза Мантуанского и императо¬
ра Карлоте Великого» и «Сан Лоренсо» или «Ауто о Флорипес»,
традиционно представляемое на острове Принципе в августе в день28
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.именин святого Томе.Оба этих ауто принадлежат к циклу историй о Карле Великом,
привезенных португальскими мореплавателями на Мадейру, Азор¬
ские острова, Сан-Томе и Принсипе, а также в Бразилию. Автором
«Тшилоли» считается слепой писатель с острова Мадейра Балтазар
Диаз, современник Жила Висенте (XVI век), «Ауто о Флорипес»
представляется Фернандо Рейсу «совершенным образцом мавритан¬
ского хореографического и драматического искусства». В нем отра¬
зились, по его мнению, «мотивы битвы мавров и христиан, и
заканчивается оно пленением неверных и вознесением хвалы Пре¬
святой Богородице» [Reis 1969, р. 127].Пытаясь спасти фольклор Сан-Томе и Принсипе от неизбежно¬
го разрушительного действия времени, Фернандо Рейс напоминает
в комментариях к своей книге «Póvó Flogá», что «не в городе учим¬
ся мы узнавать местный народ. Необходимо для этого искать с ним
контакты, сосуществовать с ним “всерьез”, под зеленым пологом
леса, чтобы завоевать его дружбу и доверие. Пить с ним пальмовое
вино... есть его пищу, бананы с рыбой, но прежде всего надо вы¬
учить его имена, понять, принять и начать уважать его обычаи, за¬
вязав с ним откровенный дружеский диалог... Иначе говоря,
распахнуть настежь двери и сердца. В противном случае ничего не
получится» [ibidem, р. 227].Общественное сознание Бразилии, португалоязычных стран
Тропической Африки (напомним, что к ним относятся Ангола, Мо¬
замбик, Кабо Верде, Гвинея-Бисау, Сан-Томе и Принсипе), равно
как и владений португальцев на Востоке (Макао, Гоа, Восточный
Тимор) едва ли не с самого их зарождения как полиэтнических объ¬
единений было озабочено проблемой самоидентификации. Впро¬
чем, это не кажется удивительным, если учесть, что земли эти почти
пять веков составляли заморские территории Португалии — О Ul¬
tramar Portugués.Задачи португальской колонизации были достаточно полно и
откровенно сформулированы в Правительственном декрете от 18
августа 1881 года, поскольку именно в конце XIX века, особенно
после проведения Берлинской конференции (1884-1885 годы) нача¬
лась интенсивная оккупация африканского континента.«...Надлежит как можно более эффективными и оперативными
средствами осуществить воздействие европейской, в данном случае
португальской цивилизации на обширные африканские территории,
заставив их обитателей изменить варварские и бесчеловечные обы¬29
Глава перваячаи местных племен и искоренить у них тягу к гнусной работоргов¬
ле, привлекая и постепенно развивая их обучением, примером и за¬
интересованностью в лучшем моральном и социальном положении,
для чего необходимо более близко ознакомиться с этими террито¬
риями и их населением» [Silva Rego 1969, p. 187-188].Уже по этой цитате можно судить о том, что португальская ко¬
лонизация в некоторых отношениях отличалась и от английской
системы «косвенного управления», и от французских и голландских
методов освоения Африки. Отличие это состояло не столько в го¬
раздо более длительном, чем у других колониальных держав, при¬
сутствии Португалии на этом континенте, сколько в интенсивности
и особом характере ее внедрения и укоренения в местную почву,
причем не только в социальном и культурном аспектах, но и в плане
биологическом, недаром распространенная в португалоязычном
мире поговорка гласит, что «Бог создал человека, а португалец му¬
лата».Российский историк-африканист А.М.Хазанов подчеркивает в
своей книге «История Анголы в Новое и Новейшее время» тот факт,
что различия между различными типами колонизации существуют
и что необходимо их выделять и анализировать:«В исследованиях многих советских и российских авторов сма¬
зываются различия между отдельными разновидностями колониа¬
лизма. Между тем объективный анализ заставляет прийти к выводу,
что имелись серьезные различия между различными моделями ко¬
лониализма. Так англичане и африканеры были колонизаторами-
расистами, в то время как для французских и португальских коло¬
низаторов была характерна известная расовая терпимость. В этой
связи необходимо отметить, что пока еще слабо изучается влияние
религиозно-конфессионального фактора на различные разновидно¬
сти колониализма. А без этого невозможно понять их многие осо¬
бенности и различия. Например, нельзя понять, почему африканеры
создали столь жестокий расистский режим с идеологией апартеида,
в то время как соседние с ними португальские колонизаторы не бы¬
ли в строгом смысле слова расистами, если не принять во внимание,
что португальцы — католики (а в католицизме силен эгалитарный
элемент: “Все равны перед богом”), а африканеры — кальвинисты
(кальвинизм проповедует догмат избранничества и отличается
крайней нетерпимостью)». [Хазанов 1999, с. 85-86].Таким образом, колониальная политика Португалии отличается
известной гибкостью. Стремясь укрепить свою власть на завоеван¬30
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.ных территориях, португальцы не только сохранили институт вож¬
дей племени и родовых старейшин, но и включили их в аппарат ко¬
лониальной администрации, чтобы опираясь на них, осуществлять с
их помощью воздействие на колонизируемые территории. С этой
целью португальское правительство постоянно заботилось о том,
чтобы лояльные к нему вожди сохраняли свои привилегии и час¬
тично прежние функции, а также могли оставлять себе часть взи¬
маемых с населения податей, утверждает в своем исследовании
1999 года А.М.Хазанов.Общественные и политические деятели Португалии любили
подчеркивать в своих трудах специфические черты проводимой их
страной колонизации.«Наша политика в отношении местного населения сильно от¬
личается от той, что проводят другие колониальные державы», при¬
знавался доктор Оливейра Болео, автор обстоятельной монографии
«Мозамбик» [Boleo 1951, р. 309]. В доказательство своих слов д-р
Болео ссылается на высказывание признанного авторитета в вопро¬
сах колониальной политики Антонио Мендеса Коррейи о том, что
эта политика «традиционно базируется на проповедуемом христи¬
анством всеобщем братстве и цель ее — ассимиляция, не разру¬
шающая должного уважения к местным традициям и обычаям, если
они не вступают в противоречие с португальской верховной вла¬
стью и с принципами гуманности» [Correa 1949, р. 550].«Для нас, португальцев, — утверждал в своем исследовании
«Администрация и социальная политика в Мозамбике» Нунес де
Оливейра, — колонизировать означает привлекать местное населе¬
ние наших заморских провинций к практике наших обычаев и при¬
вычек, моделируя их души, приспосабливая, насколько возможно,
наши институты к их особым условиям. Мы избегаем антагонизма с
местными сообществами и политики сегрегации, которая затормо¬
зила бы духовное формирование португальской паствы» [Oliveira
Nunes 1941, p. 941].Отмечая особенности португальской колонизации, профессор
высшего института заморских исследований А. да Силва Рего зая¬
вил, что «У Португалии не было “колониальных плантаций” в соб¬
ственном смысле слова, созданных по французским, английским
или голландским моделям. <....> И, что необходимо подчеркнуть, у
неё также не было в этом веке (речь идет о XIX столетии. — Е.Р.)
колониальных поселений в собственном смысле слова. Эмиграция
устремилась в ином направлении. Португальские колонии были,31
Глава перваятаким образом, колониями, продолжающими национальные тради¬
ции, колониями-преемницами, словом, провинциями, рассеянными
по разным широтам земного шара.Следовательно, португальская цивилизация служит доказатель¬
ством могущества многорасовой нации. Национальный флаг под¬
держивают, защищают и приветствуют белые, черные, желтые. Он
принадлежит им всем, а не только жителям метрополии. Все счита¬
ют себя португальцами» [Silva Rego 1969, p. 400-401].Доктор Оливейра Болео не придерживался столь оптимистиче¬
ских взглядов на результаты колонизации, поскольку он был иссле-
дователем-практиком, много повидавшим на своем веку и воочию
убедившимся в трудностях внедрения чуждой африканцам культу¬
ры. В книге «Мозамбик» он неоднократно призывает к терпеливо¬
сти, к постепенной и вдумчивой интеграции европейских
культурных ценностей в новую среду:«Итак, в контакте находятся две различные культуры — наша,
западноевропейская и христианская, и местная культура банту. Не
военным путем сможем мы навязать местному жителю нашу циви¬
лизацию, а заставив его признать превосходство нашего морального
облика. Таким образом можно достигнуть многого, однако повеле¬
вает закон больших чисел. Нас мало по сравнению с туземцами и
потому работа должна вестись кропотливо, длительное время, по¬
средством незначительных изменений <...>Мы находимся в фазе представления нашей культуры африкан¬
цу, прогресс же наступит, когда он её примет. Необходимо, чтобы
её новые элементы были интегрированы в местную культуру и что¬
бы не возникало опасности возврата к прошлому. Дело пойдет бы¬
стрее, если мы вместо того, чтобы противопоставлять наши
нововведения существующему порядку вещей, сумеем вписать их в
него» [Boleo 1951, р. 229].Призывы к патернализму, к бережному и осторожному отно¬
шению к духовному наследию негроафриканца встречаются на мно¬
гих страницах исследования доктора Оливейры Болео:«Видя глубокое различие между этническим субстратом евро¬
пейца и африканца, надо стремиться к тому, чтобы отстающий в
культурном отношении уверенно и твердо поднимался по ступеням
той лестницы, что ведет в социальном плане на уровень, где нахо¬
дятся его “белые” братья, то есть надлежит вести негроафриканца к
более высокой цивилизации постепенно, помогая ему физически,
интеллектуально и духовно» [ibidem, р. 309].32
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII ввРассматривая вопрос о том, благотворно ли воздействие куль¬
турной ассимиляции на сознание африканца, искусствовед и этно¬
граф Антонио де Оливейра настроен более скептически. В
исследовательском труде «Махамба. Попытка художественной и
психологической интерпретации документов, связанных с искусст¬
вом негроафриканцев» А. де Оливейра, один из немногих совре¬
менных О.Болео ученых, подчеркивает то обстоятельство, что
чужеродные влияния лишают творения африканских мастеров ин¬
дивидуальных черт, непосредственности выражения и простоты.Поэтому Антонио де Оливейра призывает прежде всего счи¬
таться с творческой индивидуальностью местного уроженца, обра¬
тившись к недоступным пока европейцам тайнам, окутывающим
его духовную жизнь:«В поле зрения исследователей находится тайна происхожде¬
ния африканского искусства, и они сталкиваются со значительными
трудностями, вызванными тем, что нелегко приблизиться к основ¬
ным источникам, определяющим душевный настрой обитателей
Африки.Культовое наследие этих народов требует, чтобы, анализируя
их художественные и культурные достижения, мы неизменно вы¬
двигали на первый план все эти тайны, пытаясь проникнуть сквозь
плотную завесу, которая защищает их от любопытства всех тех, кто
интересуется такой отраслью знания.Если каждая культура обладает свойственным ей историко¬
географическим горизонтом, коему не чужды внешние отношения с
носителями другой культуры, то еще более необходимо, чтобы мы
не повернулись спиной к этим тайнам, ибо, раскрыв их, мы сумеем
освободиться от ошибочных концепций и надуманных интерпрета¬
ций» [Oliveira Antonio 1959, p. 129].Несмотря на различие точек зрения в вопросе о результатах ко¬
лонизации, ее теоретики и практики сходятся в одном: в основу
португальской колонизации Азии, Африки и Латинской Америки
(Бразилия) был положен принцип социокультурной ассимиляции
местных жителей. Однако осуществлялась эта ассимиляция на раз¬
ных континентах несколько различными способами.Пожалуй, наиболее оригинальный симбиоз западного мира с
миром восточным или, точнее, мира христианского с миром брах¬
манов представляет Гоа. Этот остров вблизи Индийского побережья
и одноименный город с великолепным портом, был завоеван порту¬
гальским военачальником Афонсо де Албукерке в 1510 году. По33
Глава перваямнению Марии Терезы Амадо, преподавательницы университета в
Эворе, «Начиная с этого времени (то есть окончательного завоева¬
ния Гоа. — Е.Р.) город значительно увеличился и его значение воз¬
росло. Он сделался точкой соприкосновения индо-мусульманской и
португальской цивилизаций, и в нем зародилось типичное для того
времени и места общество — лузо-индийское». [Descobrimentos vol. 1.
1994, p. 463].В XVI веке город превратился в могущественный центр порту¬
гальской экспансии, не только экономической и политической, но и
также культурной, общественной и религиозной. С точки зрения
культуры, Коллеж Сан-Пауло, который на самом деле был первым
университетом на Востоке и его посещали ученики из разных ре¬
гионов Азии и Африки, явился наивысшим выражением педагоги¬
ческой и идеологической деятельности португальской колонизации.Сходной позиции придерживается португальский ученый-
ориенталист Луис Филипе Томас. В докладе «Христианство и язы¬
ческие традиции в Португальской Индии», произнесенном на Меж¬
дународном конгрессе по этнографии, Луис Филипе Томас
утверждает, что «Португальская ассимиляция не ограничилась тем,
чтобы придать гоанцу западную лакировку, как это сделали британ¬
цы в Индии; эта ассимиляция глубоко изменила его душу, хотя и
сохраняла иногда лакировку восточную» [Thomaz 1965, р. 2].И еще очень важную особенность культурной политики Порту¬
галии в Гоа подчеркивает ученый:«Как отмечает профессор Орландо Рибейро, в противополож¬
ность тому, что происходило в Африке и Бразилии, ассимиляция в
Гоа происходила без метисации: проникновению португальской
крови препятствовал кастовый барьер» [ibidem, р. 3].В заключение Филипе Томас приходит к выводу, что «Проти¬
вопоставляя себя языческим традициям, которые Гоа унаследовал
от своих предков индусов, лузо — христианство сделало из Гоа,
являющегося Индией по климату, по пейзажу, по расе и по соци¬
альной структуре, Португальскую Индию по культуре, религии и по
духовным ценностям» [ibidem, р. 10].Несколько иная точка зрения на португальские методы «евро¬
пеизации» Востока у бразильского социолога Жилберто Фрейре. В
книге «Португалец и тропики» он утверждает, что «португалец на
Востоке был, посредством инквизиции (Инквизиция была учрежде¬
на в Гоа в 1560 году. — Е.Р.), угнетателем восточного населения и
культур» [Freyre 1961, р. 44].34
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.Тем не менее, несмотря на «инквизиторские» методы католиче¬
ской экспансии и внедрения европейских эталонов культуры и быта,
у португальцев, по словам Жилберто Фрейре, была двойственная
позиция по отношению к автохтонным жителям и их культуре —
разделяя их на просто людей и на католиков, они «применили на
практике политику интеграции, полностью неизвестную в Европе
того времени» [Freyre 1961, р. 48].В примечании к своей книге Ж.Фрейре замечает:«Такая же политическая программа уже была использована
Александром Великим (Македонским. — Е.Р.) во время его завое¬
ваний. Прочность его обширной империи зиждилась на солдате —
колонисте, женатом на местной женщине» [Freyre 1961, р. 48].Бразильский социолог рассказывает о подобной же политике
завоевателя Гоа Афонсо де Албукерке:«Можно сказать, что Афонсо де Албукерке, который осущест¬
вил первые бракосочетания португальцев с восточными женщина¬
ми, чтобы создать стабильные христианские семьи, действовал в
соответствии с программой, уже намеченной Инфантом (имеется в
виду Инфанте дон Энрике Мореплаватель, конкистадор Восточных
земель и создатель португальского флота и школы морепроходцев в
Сагресе. — Е.Р.) для контактов португальцев с отличающимся от
европейского населением, встреченным на землях вне Европы и
воплощающим культуры и цивилизации, также отличные от евро¬
пейских...» [Freyre 1961, р. 49].Католическая религия, внедряемая в Тиморе с 1556 года, также
способствовала укоренению там португальского влияния: местные
царьки, обратившись в католическую веру, перешли в португаль¬
ское подданство. Однако говорить о единой гомогенной тиморской
культуре нет основания, поскольку в Тиморе существует несколько
этнических групп, и у каждой из них собственное культурное на¬
следие. К этому изначальному различию следует добавить и раз¬
личный уровень ассимиляции элементов португальской культуры:
влияние ее сильно в городских кругах, среди традиционной знати,
на побережье, и гораздо слабее у простого народа во внутренних
районах страны.Католицизм с его принципами эгалитарности, равно как и
«тривиальная экономическая бедность Португалии» способствова¬
ли, по выражению португальского литературоведа и социолога Ма¬
нуэла Феррейры, «ослаблению барьеров расового существования».
Отсюда проистекает, по его мнению, любопытнейшее явление в35
Глава перваясоциальных структурах Кабо Верде — «ведь там и мулаты, и чер¬
ные становятся “белыми людьми64 по мере того, как они поднима¬
ются по общественной лестнице, приобщаясь к буржуазным
кругам» [Ferreira 1973, р. 18, 20-21].М.Феррейра приводит интереснейший факт из истории острова
Сантьяго на Кабо Верде: в XVII веке на этом острове, где часто
происходили столкновения на социальной почве, вызванные грабе¬
жами и несправедливыми поборами местной администрации, поя¬
вилась банда грабителей, во главе которой стояли Домингос
Родригес Вьегас и его брат Белхиор Монтейро де Кейрош, мулаты, а
состояла эта банда из двухсот белых и многочисленных негров. По¬
ражает в этом случае, — комментирует исторические данные
М.Феррейра, — как было возможно при колониальном режиме,
около трехсот лет назад, чтобы два мулата возглавили крупную
банду, состоявшую в большинстве своем из белых.Причем удивляет не только то, как рано мулат на Кабо Верде
сумел (или смог) стать человеком, не страдающим от комплекса
неполноценности, но также и то, что «существовал такой общест¬
венный климат, когда белый оказывался в подчинении у мулата»
[Ferreira 1973, р. 22-23].Итак, из всего сказанного выше можно сделать вывод о том,
что португальская экспансия в Азии, Африке и Латинской Америке,
будучи частью общеевропейской экспансии, — явление неоднород¬
ное, сложное и подчас противоречивое. Ее нельзя рассматривать
однопланово, однозначно, и уж тем более в зависимости от полити¬
ческой конъюнктуры. Если в 40-50-е годы XX столетия португаль¬
ская колонизация представала явлением сугубо положительным
(речь идет, разумеется, об официальной пропаганде метрополии), то
в 60-х и особенно 70-х годах, после провозглашения независимости
африканских и азиатских (Гоа) колоний, в колониализме видели
одно лишь зло, что также не было справедливо.Поэтому глубоко справедливыми, выстраданными кажутся сло¬
ва Луиса Филипе Томаса о том, что «история европейской экспан¬
сии, в которой <...> составляет особую главу экспансия
португальская, чрезмерно страдает от того, что ее постоянно пере¬
писывают на потребу власти. Прежде, в эпоху колониализма, ее
рассматривали как источник всех благ и облекали в видимость ле¬
генды розового цвета. Увиденная в контексте так называемой деко¬
лонизации как источник всех зол, она была поспешно переписана
уже в виде черной легенды. И в том и в другом случае люди были36
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.меньше всего озабочены тем, чтобы понять прошлое, их волновало
одно — оправдать настоящее» [Thomaz 1994, р. XV].Важную роль для возникновения и развития предпосылок
взаимодействия и взаимопроникновения культуры Португалии и
культурного наследия других континентов, прежде всего, в нашем
случае, культурного и языкового субстрата Гоа, Макао и Восточно¬
го Тимора, составлявших, начиная с XVI столетия, так называемую
«португальскую» Азию, сыграла теория лузотропикализма. Осно¬
воположником ее стал Жилберто Фрейре. Одной из наиболее глубо¬
ких и значительных своих книг «Португалец и тропики»
бразильский социолог и культуролог предпослал следующий подза¬
головок: «Мысли относительно португальских методов интеграции
автохтонных народов и культур, отличных от европейских, в новый
комплекс цивилизации — лузотропический».Суть концепции Жилберто Фрейре состоит в том, что Португа¬
лия, ее африканские и азиатские владения, а также Бразилия, сло¬
вом, завоеванные или открытые и колонизированные
португальскими море- и землепроходцами территории представля¬
ют единое лузотропическое сообщество, единый в своем многооб¬
разии организм, синтез культур. Причем объединяющая и
организующая роль в создании португалоязычного сообщества
принадлежит португальской культуре и португальскому языку, спа¬
явшим воедино отдельные элементы этого конгломерата.Рассмотрев ряд социоэкономических факторов, которые по¬
служили основой сложившихся в лузофонных странах обществен¬
ных и культурных отношений, бразильский ученый сосре¬
дотачивает внимание на биологических и психологических
особенностях португальцев. Столь раннее появление в Африке пор¬
тугальских мореплавателей, солдат, а затем торговцев, миссионеров
и колонистов он объясняет их природными качествами, способно¬
стью приспосабливаться к любой обстановке, даже к гибельному
для европейцев тропическому климату, а также особыми историче¬
скими условиями их существования. В уже упоминавшемся иссле¬
довании «Португалец и тропики» он приходит к следующему
выводу:«Португальцы еще в Европе сумели адаптироваться к маврам,
научившись у них обрабатывать землю, чего другие европейцы не
смогли перенять» [Freyre 1961, р. 53].По мнению Жилберто Фрейре, «Лузотропический симбиоз ка¬
жется в высшей степени выразительной иллюстрацией победы со¬37
Глава перваяциологического фактора над биологическим, хотя эта победа и осу¬
ществлялась в полной гармонии... Смешение рас сопровождалось
взаимопроникновением культур. Интеграцией в самом широком
смысле» [ibidem, р. 54].Двойственный характер португальской колониальной политики —
биологический процесс ассимиляции и социологический процесс
симбиоза культур — Ж.Фрейре объясняет необычайной пластично¬
стью социопсихологического стереотипа португальцев, что придало
их колонизации, в отличие от колонизации англичан, голландцев,
французов, способность «к образованию вместе с народами и куль¬
турами тропиков новых народов и новых культур, которые некото¬
рые из нас называют лузотропическими» [ibidem, р. 106].Бразильская модель лузотропической цивилизации представля¬
ется при этом Жилберто Фрейре наиболее гармоничным слиянием
португальской и автохтонных культур. Он даже выдвигает идею
«мессианского предназначения» Бразилии в качестве прообраза но¬
вой «космической расы» человечества, призванной стать «естест¬
венным посредником между Западом и Востоком».Вряд ли во всем португалоязычном мире найдется еще одна
концепция или теория глобального масштаба, которая вызвала бы
столь различное, порой диаметрально противоположное к себе от¬
ношение, как лузотропикализм. Официальная пропаганда Португа¬
лии, разумеется, приняла новую теорию «на ура», поскольку
надеялась с ее помощью укрепить пошатнувшееся господство мет¬
рополии в Азии и Африке. Вклад бразильского ученого был высоко
оценен: 18 ноября 1962 года на торжественной церемонии, специаль¬
но устроенной в Коимбском университете в честь Жилберто Фрейре,
ему был вручен диплом доктора социологии «гонорис кауза».В то же время общественность португальских колоний отне¬
слась к теории лузотропикализма гораздо прохладнее, если не ска¬
зать, с известной долей враждебности. По предложению Салазара
Жилберто Фрейре посетил португальские колонии в Азии и Афри¬
ке. Однако не все эти поездки и отчеты о них оказались удачными.
В частности, посещение Кабо Верде и отзыв маститого социолога о
его жителях и его культурных достижениях вызвали гневный отпор
крупнейшего поэта, прозаика и лингвиста архипелага Кабо Верде
Балтазара Лопеса.Точка зрения Балтазара Лопеса выражена в его работе «Кабо
Верде, увиденный Жилберто Фрейре» (1956). Поскольку бразиль¬38
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI—XVII вв.ский мэтр «наскоком посетил три наиболее характерных острова»
Кабо Верде, он не успел заметить их специфики, — утверждает ка-
бовердинский писатель. «У Жилберто Фрейре сложилось впечатле¬
ние, будто этот регион лишен характерных черт <...> Он увлекся
этническим компонентом, не заметив более глубоких и значимых
результатов пятисотлетней колонизации, чем цвет кожи обитателей
архипелага <...>. Меня удивило это отсутствие углубленного ана¬
лиза у такого социолога, как Жилберто Фрейре» — откровенно при¬
знается Б. Лопес [Lopes Baltasar 1956, p. 20].Процитировав слова знаменитого бразильца относительно ме¬
стной кулинарии — «Я не обнаружил здесь ни одного регионально¬
го блюда, которое показалось бы мне “вкладом” в копилку
человечества», — Балтазар Лопес с возмущением констатирует:
«...в таком случае нам, жителям Кабо Верде, остается только роль
жалкого попрошайки на углу, отрекшегося раз и навсегда от победы
в каждодневной борьбе и добровольно отказавшегося от своей об¬
щественной ценности.К счастью это не так. Тело у нас более крепкое и душа более
распахнута и восприимчива к жизни, чем многие думают. То, что я
говорю, — не пустая риторика, не переоценка наших потенциаль¬
ных возможностей; это простое свидетельское показание обыкно¬
венного человека, задетого за живое несправедливостью...» [Lopes
Baltasar, 1956, p. 52].Португалец Мануэл Феррейра в своем «Креольском путешест¬
вии» (1973) также не скрывает отрицательного отношения к оцен¬
кам бразильского ученого:«После посещения Кабо Верде Жилберто Фрейре отразил свои
впечатления в книгах “Авантюра и рутина” и “Бразилец на порту¬
гальских землях”. Утверждения его были весьма противоречивыми.
Так жадно ожидаемое свидетельство его об архипелаге вызвало не¬
доумение. “Почему не сказать прямо? Мэтр разочаровал нас”, —
утверждал Балтазар Лопес» [Ferreira 1973, р. 23].Весьма противоречивым было и отношение интеллектуалов
португалоязычного мира к концепции Жилберто Фрейре. Лузотро-
пикализм снискал большое количество приверженцев среди теоре¬
тиков лузо-афро-азиатского единства. Рациональное зерно этой
теории — существование единого лузотропического сообщества,
единого в своем многообразии организма, синтез европейской, ази¬
атской и африканской культур признает подавляющее большинство
исследователей португалоязычных стран. Слабое место концепции39
Глава перваяв том, что в ней уделяется недостаточное внимание местным на¬
ционально-характерным особенностям жизни и культурным дости¬
жениям народов Азии и Африки.И тем не менее, ценность теории Жилберто Фрейре признается
и сейчас, после падения колониального режима и провозглашения
независимости от метрополии как в азиатских колониях (Гоа в 1961,
Макао в 2002), так и в африканских (Гвинея-Бисау в 1973, Ангола,
Мозамбик, Кабо Верде, Сан-Томе и Принсипе в 1975). Свидетельст¬
вом тому служат слова премьер-министра, а затем президента Пор¬
тугальской республики Марио Соареша, произнесенные им 23
марта 1987 года в Ресифе, штат Пернамбуко, по случаю инаугура¬
ции Бразильского географического общества:«...мое присутствие здесь прежде всего означает признатель¬
ность, которую Португалия, независимо от режима, независимо от
политических взглядов выражает Жилберто Фрейре, понимая гран¬
диозность его труда и его важность для Португалии, для Бразилии и
для того, что мы можем назвать нашим афро-лузо-бразильским лин¬
гвистическим единством.Он всегда был другом Португалии, ему обязана своим проис¬
хождением теория лузотропикализма. Эта теория была плохо ис¬
пользована во времена прежнего режима, но я со всей
ответственностью утверждаю, что книгами Жилберто Фрейре в
Португалии восхищаются не только те, что были сторонниками ко¬
лониализма, но и население свободной, демократической современ¬
ной Португалии, которую я представляю» [Chacon 1994, р. 6].В начале 60-х годов XX столетия возникла еще одна теория,
связанная с симбиозом культур. Автор ее ангольский поэт, культу¬
ролог и социолог Марио Антонио Фернандес де Оливейра.Контактные связи Португалии с ее колониями, а затем и с осво¬
бодившимися от колониализма странами всегда были обширны и
многообразны, что обусловливалось самим характером политики
ассимиляции, осуществлявшейся португальцами в Африке и Азии в
плане биологическом (активная метисация), религиозном, психоло¬
гическом и социальном. Существование тесных контактных связей
послужило основой для создания Марио Антонио теории так назы¬
ваемых креольских «островов».Основываясь на примерах сходства и взаимопроникновения от¬
дельных элементов африканского и португальского фольклора, му¬
зыки, письменной литературы, создатель этой теории в книге
«Луанда. Креольский “остров”» пытался доказать, что в результате40
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.многовекового контакта португальской культуры с культурами на¬
родов самого различного этнического происхождения в Луанде и
некоторых других городах Анголы возникла смешанная, «креоль¬
ская», по его терминологии, культура, ставшая типичной для на¬
циональной традиции. Этот контакт оказался, по мнению
ангольского социолога, настолько плодотворным, что некоторые
культурные явления у себя на родине он предлагает рассматривать
«в перспективе креолизации», подразумевая под словом «креолиза-
ция» достигший известного равновесия глубинный процесс смеше¬
ния африканской и европейской культур. «Креольские “острова”, по
определению Марио Антонио Фернандеса де Оливейры — это цен¬
тры или районы (крупнейшим из них исследователь считает Луан¬
ду), культура которых существенно отличается от непосредственно
окружающей их более распространенной культуры» [Antonio 1968,
р. 17].Пафос концепции «креольских “островов”» (Марио Антонио
именует ее гипотезой) состоит в том, чтобы доказать, как прочны и
глубоки корни португальского присутствия в Анголе. В статье
М.Антонио «Луанда, креольский “остров”», давшей название всей
книге, содержатся многочисленные примеры контактных связей в
различных областях культурной и общественной жизни страны,
приведшие в итоге к «культурному гибридизму, или метисации».В доктрине Марио Антонио Фернандеса де Оливейры отрази¬
лись новые тенденции, характерные в 60-е годы XX века для теоре¬
тиков португальского колониализма. Ангольский социолог не
подчеркивает более превосходства португальской культуры над аф¬
риканской, как это иногда проскальзывало у португальских литера¬
туроведов предшествующего десятилетия, — Луиса Форжаза
Тригейроса, Жозе Озорио де Оливейры, Эрнани Сидаде. Автор тео¬
рии «креольских “островов”» воспринял новую ориентацию правя¬
щих кругов метрополии в отношении африканских и азиатских
колоний и потому несравненно больше внимания уделил роли ме¬
стного субстрата в создании синтеза, «симбиоза», по выражению
Жилберто Фрейре, культур. М. Антонио неоднократно упоминает о
взаимовлиянии и взаимопроникновении африканских и европей¬
ских элементов в письменной литературе, фольклоре, музыке, под¬
черкивая «взаимное приятие разнородных культурных ценностей»
[Antonio 1968, р. 45].Некоторые примеры, приводимые им в качестве доказательст¬
ва, чрезвычайно любопытны и проливают новый свет на историю41
Глава перваявзаимоотношений португальской и африканской культур в Анголе.
Так, по мнению М.Антонио, читатели «Всеобщей истории анголь¬
ских войн» Оливейры Кадорнеги (XVII век) или «Истории Анголы»
Элиаса Алешандре да Силва Коррейа (XVIII век), сравнивая язык
этих произведений с языком ангольских писателей XIX или XX
столетий, не могут не заменить, что в португальском языке АнголыXVII	или XVIII веков встречалось гораздо больше заимствований из
языка кимбунду (язык народности группы банту, коренных жителей
Анголы), чем в современном. В комментариях к «Всеобщей истории
ангольских войн» Мануэл Алвес да Кунья тоже утверждает, что
язык этого памятника XVII века почти креольский, поскольку в нем
«много слов из местных или опортугализированных диалектов, не
говоря уж об устаревших или испанских словах».Марио Антонио Фернандес де Оливейра полагает, что уже вXVII	столетии «сыновья земли», то есть мулаты и «цивилизован¬
ные» (ассимилированные) африканцы были носителями двух куль¬
тур, «культурной бивалентности», по его определению. Приобщаясь
к португальской цивилизации, они, тем не менее, не утрачивали
корней, связывающих их по рождению с определенными этниче¬
скими группами. Все сколько-нибудь значительные произведения
ангольской культуры — с XVII века до настоящего времени — бы¬
ли созданы, по мнению Марио Антонио, либо приобщенными к
португальской культуре «сыновьями земли», либо португальскими
колонистами, акклиматизировавшимися в луандской среде. Как до¬
казательство главенствующей роли креольского начала в литерату¬
ре, автор концепции рассматривает «роман нравов» «Африканские
сцены» (1880, 2-е изд. 1882) уроженца Луанды Педро Феликса Ма-
шадо и роман «Нга Мутури» (1882) португальского адвоката Ал-
фредо Трони, переселившегося в Анголу. Оба они воссоздают
сцены из жизни ангольской столицы. Но чисто внешнее сходство
вряд ли дает основание для далеко идущих выводов Марио Антонио
Фернандеса де Оливейры о сходстве идейных и художественных
принципов этих двух писателей.Помимо Луанды, креольская литература, возникшая в результа¬
те «схождения двух оригинальных культур», появилась и в других
местах. Определение «креольские “острова”» можно отнести к го¬
родам Бенгела, Амбака и некоторым другим зонам интенсивной
ассимиляции в Анголе. Во внутренних районах страны, менее за¬
тронутых «окультуриванием», таких ареалов, естественно, насчи¬
тываются единицы [Antonio 1968, р. 197].42
Предпосылки взаимопроникновения кулыпур Португалии и «португальской» Азии в XVI-XVII вв.Итак, каковы же были основные предпосылки для контактов и
взаимодействия культур — с одной стороны лузофонной, и с другой
азиатской при появлении, начиная с XVI-XVII веков, а затем и уко¬
ренении в местную почву португальских землепроходцев и море¬
плавателей, миссионеров, торговцев и солдат в Гоа, Макао и
Восточном Тиморе?Прежде всего, плодотворным оказался диалог между Западом и
Востоком как для европейцев, так и для жителей других континен¬
тов, поскольку Португалия не только «отдавала» — язык, литерату¬
ру, христианство, обычаи и обряды, но и многое получала взамен:
влияние цивилизаций завоеванных ею стран благотворно сказыва¬
лось на культуре и литературе метрополии.Особенности этого диалога во многом обусловлены, на наш
взгляд, спецификой национально-культурного стереотипа порту¬
гальца с его ощущением собственной неполноценности и одновре¬
менно превосходства над другими, причем немалую роль в
формировании подобной ментальности сыграл социо-гео-
графический фактор — окраинное положение Португалии, западной
оконечности Европы.Установление диалога с культурами других континентов неод¬
нократно помогало португальской культуре изживать комплекс
«малой», но обуреваемой амбициями и страстями нации. Преодо¬
леть изначальный герметизм и кастовую замкнутость помогли ей в
первую очередь Великие географические открытия. XVI век — вре¬
мя рассвета португальской литературы о путешествиях. У истоков
новой традиции находились чаще всего люди в литературе случай¬
ные — путешественники, солдаты, миссионеры, торговцы, делав¬
шие историю и оставившие описание своих деяний. Утверждая на
собственном примере превосходство наблюдения и опыта над
книжной премудростью, они ощущали полную свободу от литера¬
турных условностей разного толка.Важнейшей особенностью португальской культуры со времен
географических открытий была ее обращенность вне страны, шире —
вне Европы, к культурным ценностям других континентов. Подоб¬
ной склонности к экспансии в португальской культуре способство¬
вало в немалой степени географическое положение страны. Однако
необходимо учитывать и издавна сложившийся культурно¬
психологический облик португальца, его манеру реагировать на со¬
бытия. Поэтому многие и португальские, и бразильские ученые по¬43
Глава перваясвятили свои труды изучению национально-культурного стереотипа
португальского народа, подчеркивая его характерные черты, спо¬
собствующие экспансии по всему миру. И Жоржи Диаз, и Антонио
Жозе Сарайва, и Жилберто Фрейре отмечают некоторые неотъем¬
лемые внутренние качества португальцев, которые помогли им лег¬
че, чем другим европейцам, приспособиться к тропикам. Но эти же
качества, по единодушному мнению исследователей, помешали жи¬
телям Португалии достичь в европейском сообществе большего
преуспеяния.Еще один «секрет» португальской победы в тропиках — это
мобильность. Без нее просто необъясним тот факт, что Португалия,
несмотря на малочисленность своего населения, сумела покорить
столь удаленные друг от друга народы — ив Азии, и в Африке, и в
Америке.С древних времен лузитане, подобно легендарному Улиссу,
странствовали по свету, однако существует и другая разновидность
португальского национального характера, воплощенная Камоэнсом
в образе «Старца из Рестело» (Песнь четвертая «Лузиад»). Старец
проклинает тех, кто хочет покинуть родину ради неведомых сокро¬
вищ и новых земель. Родная земля притягивает его с неодолимой
силой, и эта любовь к отечеству, к религиозным обрядам и народ¬
ным праздникам, к обыденной повседневности до сих пор остается
одной из характернейших черт национального облика португальцев.
Привязанность к матушке-земле, к природе, к растениям, диким и
окультуренным, заставляет их врастать корнями также и в культи¬
вируемые ими плантации где-нибудь в Африке или на другом краю
света.В основу португальской колонизации Азии, Африки и Латин¬
ской Америки (Бразилия) был положен принцип социокультурной
ассимиляции местного населения, хотя осуществлялась эта ассими¬
ляция по-разному и с разным успехом. Так, например, в Гоа порту¬
гальская ассимиляция не ограничилась тем, что придала гоанцу
внешнюю поверхностную лакировку, она сумела затронуть и его
душу. Изначальное различие этнических групп Тимора усугубляет¬
ся там неодинаковым уровнем ассимиляции португальской культу¬
ры в городе и во внутренних районах страны.Несмотря на различную степень интеграции автохтонных наро¬
дов и культур в европейскую (португальскую) цивилизацию, в сере¬
дине XX столетия возникла теория лузотропикализма. Суть ее, по
словам создателя этой теории Жилберто Фрейре, состоит в том, что44
Предпосылки взаимопроникновения культур Португалии и «португальской» Азии в XVI—XVII вв.колонизированные португальскими солдатами и землепроходцами
территории представляют собой единое лузотропическое сообщест¬
во, синтез культур при несомненном приоритете португальской
культуры и языка. Это рациональное зерно концепции бразильского
социолога признано большинством исследователей португалоязыч¬
ного мира. Вне всякого сомнения она сыграла большую роль в ак¬
тивизации контактов и взаимовлияния культур Португалии и других
континентов, испытавших на себе ее воздействие.Несколько позднее, в 60-х годах XX века возникла теория «кре¬
ольских “островов”», уделяющая уже большее внимание местным,
специфически характерным чертам культуры автохтонных народов
Азии и Африки. Эта теория, автором которой был анголец Марио
Антонио Фернандес де Оливейра, также внесла свой весомый вклад
в развитие взаимодействия и взаимопроникновения культурных и
литературных явлений в пределах государств и отдельных террито¬
рий, составлявших в прошлом, XX веке, португалоязычное сообще¬
ство.45
ГЛАВА ВТОРАЯОТ «ВОЛШЕБНОГО ВЫМЫСЛА»К ПРАВДЕФЕРНАН МЕНДЕС ПИНТО, ЛУИС ДЕ КАМОЭНС,
МАНУЭЛ МАРИЯ БАРБОЗА ДЮ БОКАЖ
(XVI-XVIII ВЕКА)Лишь подвиг португальцев на Востоке
Откроет миру новые дороги.Луис де Камоэнс, «Лузиады», песнь
вторая, строфа сорок пятая.Расположенная на «задворках Европы», как нередко называют
Пиренейский полуостров, Португалия, подобно Испании, отличает¬
ся в социогеографическом плане странной, если не сказать удиви¬
тельной особенностью, впрочем, исторически обусловленной,—
находясь на европейском континенте, Европой она, в сущности, не
является. Неслучайно поэтому жителям её присущи чувства нос¬
тальгии, неудовлетворенности, смутного недовольства. Крупней¬
ший португальский историк-медиевист Жозе Озорио де Оливейра в
своем очерке «Тщетная мечта» откровенно признается в этом ощу¬
щении маргинальное™, инаковости соотечественников:«Мы живем некоторым образом дистанцированными; так ска¬
зать, вне себя. И это потому, что история удалила нас от Европы, а
география удерживает далеко от неё, хотя мы и не являемся другой
частью света» [Oliveira José 1957, p. 91].Начиная с XVI столетия в Португалии противоборствовали две
тенденции — изоляционистская и проевропейская. К последней,46
От «волшебного вымысла» к правдехотя и не имевшей большого числа сторонников, относились, тем не
менее, выдающиеся деятели португальской культуры, например,
гуманист-просветитель XVI века Дамиан де Гойе или писатель-
романтик уже XIX века Афонсо Лопес Виейра, призывавший «ре-
португализировать Португалию, сделав её европейской». Эту пара¬
доксальную идею защищал также современник Лопеса Виейры
талантливый поэт Фернандо Пессоа, утверждавший, что в Европе
только португальцев можно считать подлинными европейцами. Ещё
один поэт XIX века Сезарио Верде восторженно восклицал: «Мад¬
рид, Париж, Берлин, Санкт-Петербург, вот это настоящий мир!»И все же дух крестовых походов, инквизиция, схоластика и ри¬
торика средневековой культуры пустили глубокие корни в порту¬
гальском национальном сознании. Вот почему защитников
тотальной и окончательной европеизации, мечтающих о крупных
центрах мировой цивилизации, было в Португалии весьма ограни¬
ченное количество. Традиционалисты же всячески сторонились
привозимых из Европы новинок, опасаясь их воздействия на умы со¬
временников, зато к зарубежному опыту из других частей света отно¬
сились не только терпимо, но и с нескрываемым любопытством.Поэтому с полным на то основанием можно согласиться с ут¬
верждением современника Сезарио Верде и тоже поэта Алберто
Озорио де Кастро, кстати сказать, крупнейшего специалиста своего
времени по истории, культуре и этнографии Тимора (монография
«Зеленый и красный остров Тимор») о том, что «португальская ду¬
ша странствует ныне, разочарованная и опечаленная, но такая вос¬
приимчивая, такая отзывчивая на всё, по бесконечным дорогам
мира, вбирая в себя душу всех народов и всех стран... Португалия
повсюду, во всем мире». [Oliveira José 1957, p. 15-16].Для присутствия португальцев «повсюду, во всем мире» требо¬
вались не только необычайная мобильность и самозабвенная, жерт¬
венная любовь к далеким странствиям, к возможности открыть и
узнать новые земли, проливы и океаны, но и практический опыт
навигации, а его можно было почерпнуть из многочисленных сви¬
детельств участников и очевидцев удивительных странствий на су¬
ше и на море, порой передававшихся в устной традиции, от
поколения к поколению, подобно сказаниям и легендам, но чаще
записанных «от первого лица» теми, кто сумел уцелеть во время
морских походов, нередко заканчивавшихся кораблекрушениями,
или во время наземных экспедиций по неведомым доселе странам и
континентам.47
Глава втораяНередко и годы жизни, и сами имена этих отважных людей ос¬
тавались для современников и потомков неизвестными. Так, в хро¬
нике середины XVI века под названием «Гибель большого галеона
св. Жоана» речь идет о крушении этого галеона и горестной участи
его капитана с женой и детьми. Хроника эта представляет интерес¬
ный документ как с точки зрения исторической, так и с точки зре¬
ния общечеловеческой. Правдивость описаний, несмотря на всю
экзотичность новых впечатлений, неожиданные и опасные ситуа¬
ции, в которых оказывается главный герой, язык повествования,
обогащенный метафорами и морской терминологией, представляют
интерес и для современного читателя. Имени автора «Гибели боль¬
шого галеона св. Жоана» до нас не дошло, известно лишь, что он
жил в XVI столетии и что рассказ о кораблекрушении записан со
слов боцмана судна Алваро Фернандеса, который чудом уцелел, как
говорится в прологе к хронике.Неудивительно, что в XV-XVI веках, в начале Великих геогра¬
фических открытий, когда португальцы бороздили моря и океаны
на утлых суденышках-каравеллах или на галеонах, нередко проис¬
ходили кораблекрушения и гибли моряки. В последующие столетия
в Португалии было опубликовано несколько сборников из серии
«История морских трагедий», посвященных подобным бедствиям.Об одном из крупнейших кораблекрушений повествует вы¬
дающийся картограф и путешественник Мануэл де Мескита Пере-
стрело, живший во второй половине XVI века. Точные годы его
жизни неизвестны, сохранилось лишь упоминание о том, что он ро¬
дился и умер в португальском городке Аленкере. За свою жизнь
Перестрело переменил множество профессий, сражался в Индии,
командовал галеонами, в 1575 году обследовал восточный берег
Африки и тогда же разработал подробный перечень морских путей,
портов, глубин, зондов прибрежной полосы, начиная от Мыса Доб¬
рой Надежды.Мануэл де Мескита Перестрело — автор увлекательного пове¬
ствования о плавании в Индию в 1553 году. По возвращении из это¬
го путешествия в 1554 году у Мыса Доброй Надежды и случилось
описываемое им кораблекрушение. Мескита Перестрело был непо¬
средственным участником экспедиции и находился на борту кораб¬
ля св. Бенто, ему чудом удалось спастись. Столь опытный
мореплаватель, как М.Перестрело, проливает новый свет на круго¬
светные путешествия, предпринимаемые португальцами в те време¬
на, показывая оборотную сторону европейской экспансии, в48
От «волшебного вымысла» к правдечастности, в отношении торговли в далекой Индии, манившей куп¬
цов и матросов возможностью обогащения и одновременно экзоти¬
кой приключений. Впервые хроника Мануэла де Мескиты
Перестрело «Гибель корабля св. Бенто» была напечатана в Коимбре в
1564 году.Произведения самих первооткрывателей новых земель занима¬
ют большое место в так называемой литературе путешествий конца
XV-XVI веков. Среди авторов подобных книг выдающийся море¬
плаватель и землепроходец Луис де Кадамостро, генуэзец по проис¬
хождению. Ему, по одной из версий, приписывают открытие
островов в Атлантическом океане, названных впоследствии Кабо
Верде (Острова Зеленого Мыса).Среди них и создатель знаменитой «Хроники дона Жоана II»
Руй де Пина, также живший в конце XV — начале XVI веков (точ¬
ные годы жизни неизвестны). Он был современником и участником
описываемых событий, в частности, открытия африканского коро¬
левства Маниконго на территории современной Анголы.Это и анонимный автор хроники об открытии Гвинеи, имя ко¬
торого установить не удалось. Предположительно то был один из
участников экспедиции на африканское побережье, в Гвинею, кото¬
рая была предпринята в конце XV столетия во времена правления
Инфанта дона Энрике, прозванного Мореплавателем. Осведомлен¬
ность во всех деталях о ходе экспедиции и явная причастность хро¬
ниста к её делам, а также несколько архаический язык
свидетельствуют о том, что эти записки действительно принадлежат
к эпохе географических открытий.Это, наконец, солдат и мореплаватель Алваро Вельо (вторая
половина XVI века), сопровождавший Васко да Гаму в его первом
путешествии (1497-1499), во время которого был открыт морской
путь в Индию. Алваро Вельо стал хронистом этого плавания, напи¬
сав свой «Отчет о путешествии: открытие Индии». Отчет Алваро
Вельо неожиданно обрывается на том месте, где путешественники
достигли низовья Рио Гранде, и тем не менее записки Алваро Вельо
представляют несомненный интерес прежде всего тем, что это
единственное дошедшее до наших дней свидетельство непосредст¬
венного участника событий, и только из «Отчета о путешествии»
можно почерпнуть, так сказать, «из первоисточника» подробности
исторической экспедиции Васко да Гамы, и потому хроника эта,
отличающаяся к тому же живостью и увлекательностью повество¬
вания, считается одним из лучших образцов художественной прозы,49
Глава втораяпосвященных Великим географическим открытиям португальцев
XV-XVI веков.Неслучайно поэтому многие португальские исследователи это¬
го периода отечественной истории любят цитировать сделавшийся
знаменитым отрывок из хроники А. Вельо, где он устами порту¬
гальского командора провозглашает две главные цели, приведшие
португальцев на Восток: «обращение местных жителей в христиан¬
ство и поиски пряностей» [Cidade 1963, р. 62].Вот в каком контексте высказаны эти мысли у самого Алваро
Вельо:«Наш командор отправил одного человека в город, там же его
привели к двум маврам из Туниса, говорившим и по-кастильски, и
по-генуэзски. И первым делом они осведомились: “Что вам здесь
надо?” И спросили, что ищем мы так далеко от родины. А наш ко¬
мандор ответил: “Мы приехали в поисках христиан и пряностей”.
«Странно, — удивились тогда мавры, — почему король кастиль¬
ский не послал сюда своих солдат, или король французский, или
правители Венеции?» И командор ответил: “Потому что король
португальский этого бы не потерпел”. И тогда они заметили: “В
общем-то он прав”. И стоило только одному из мавров взойти на
корабль, как он воскликнул: “Добро пожаловать к нам! Добро по¬
жаловать! У нас много рубинов, много смарагдов! Благодарите ко¬
ленопреклоненно Господа Бога за то, что он привел вас в столь
богатую сокровищами страну!...”»Вернувшись из Индии, Алваро Вельо направился в Гвинею, где
и остался из-за непредвиденных обстоятельств. Впоследствии в ис¬
торических хрониках встречаются упоминания о некоем Алваро
Вельо, встреченном на берегу Сьерра Леоне, где он якобы пробыл
восемь лет.«Отчет о путешествии: открытие Индии» был впервые опубли¬
кован в Португалии только в 1838 году и вскоре появился в перево¬
дах на французский, английский и немецкий языки. Помимо
заметок о плавании Васко да Гамы, Алваро Вельо принадлежат:
«Описание южного берега реки Гамбия», «Рассказ о королевствах,
расположенных к югу от Калькутты» и словарь малайского языка.Географическое положение страны, этнические и социальные
особенности её обитателей, сам ход истории и политика государства—	все это не могло не способствовать на протяжении веков тому,
что тема путешествий, странствий по своей и чужим землям состав¬
ляла и до сих пор составляет в португальской литературе одну из50
От «волшебного вымысла» к правдеважных констант.Окраинное положение на морском берегу, скромные возможно¬
сти для занятия сельским хозяйством — чему же удивляться, что у
португальцев с давних пор возникла и развилась потребность в от¬
крытии новых горизонтов, как впоследствии, в процессе колониза¬
ции, потребность в обработке открытых и завоеванных территорий.
Но в плане чисто литературном подобный прагматизм приводил к
относительной ограниченности столь своеобразной и многообе¬
щающей темы. Вот почему книги о путешествиях, или «отчеты»
(roteiros), «Судовые журналы» (Diários de bordo) при всех своих не¬
отъемлемых достоинствах ценны в первую очередь как справочни¬
ки по навигации, судовождению и т. д., а не как памятники
литературы, обладающие высокими художественными достоинст¬
вами.Уже в книге Дуарте Пашеко Перейры «Изумруд в разных мес¬
тах земли» (Esmeraldo de Situ Orbis), 1505, сообщения о результатах
первых экспедиций сопровождаются резкой критикой военных дей¬
ствий и жестокого обращения с местными жителями, что было ха¬
рактерно для португальских мореплавателей и землепроходцев
всего XVI столетия. Отчеты о плаваниях и материковых экспедици¬
ях способствовали также обогащению португальского языка, мало-по-
малу включавшего в себя экзотические названия растений и
животных. Также было заимствовано много географических и исто¬
рических реалий, упоминавшихся в «Судовых журналах».Сама эпопея Великих географических открытий способствова¬
ла возникновению литературы, отразившей португальскую одиссею
во всех её ипостасях и в то же время многоликость и непохожесть
новых, только что открытых территорий.К подобной литературе относятся многочисленные дневники
путешествий, содержащие описание людей и пейзажей, рассказы о
миссионерской деятельности параллельно с действиями военными и
морскими сражениями. Стоит упомянуть здесь «Краткие очерки о
реках Гвинеи и Кабо Верде», «Информацию об Эфиопии», маршру¬
ты путешествий в Индию, отчет о морском пути из Азии в Европу.
Эти и некоторые другие произведения, принадлежащие перу хрони¬
стов, миссионеров, мореплавателей, неравноценны, разумеется, по
своему художественному уровню.Тем не менее, творения эти отражают основные черты порту¬
гальской литературы эпохи географических открытий, а именно:
обостренное внимание к деталям как поясняющим элементам обще¬51
Глава втораяго, реалистическое описание, подчас весьма эмоционально окра¬
шенное, тоску по далекой и незабвенной родной земле. Важную
роль играет описание характерных черт самого португальца в его
общении с другими народами — способность к взаимной ассимиля¬
ции, интерес к незнакомым людям, облегчавший сосуществование.Во второй половине XV и первой четверти XVI веков мораль¬
ный облик португальца формировался под влиянием средневековых
представлений и приоритетов. Это обстоятельство всячески подчер¬
кивал в своем труде «Португальская литература и заморская экс¬
пансия. Идеи — факты — формы искусства» Эрнани Сидаде. Он
писал:«Борьба с маврами, сперва на собственной территории, затем на
севере Африки и, наконец, на далеком Востоке послужила мощным
фактором моделирования нашего духа на путях истории. И по¬
скольку борьба велась с приверженцами ислама, эта ситуация заро¬
дила и поддерживала среди нас средневековый дух крестовых
походов. Во всех географических точках мы занимали первую ли¬
нию в борьбе с врагами Христовыми» [Cidade 1963, р. 25].Первым хронистом заморских завоеваний и контактов с мест¬
ным населением был Гомес Занес де Зурара (1420-1474). В «Хро¬
нике взятия Сеуты королем доном Жоаном I» Зурара не сочувствует
своим соотечественникам — христианам, одержавшим победу, но с
большим состраданием говорит о «великом плаче» мавров, поте¬
рявших свой город. В то же время, повествуя о разграблении Сеуты,
он не может удержаться от панегирика Инфанту дону Энрике, кото¬
рый «полон рыцарских добродетелей».Другой впечатляющий аспект хроники Гомеса Эанеса де Зура-
ры, нередко встречающийся и в других книгах о путешествиях,—
это выражаемая постоянно мысль о единстве человеческого рода и о
нерушимом братстве, его объединяющем. Вот как трактует эту осо¬
бенность мировоззрения португальского хрониста Эрнани Сидаде:«Все это, однако, остатки духа средневекового рыцарства, про¬
являемого на земле неверных. Правда, к середине XV века при дво¬
ре уже появились первые зарницы Возрождения. Зурара, один из
крупнейших эрудитов своего времени, знает и постоянно цитирует
классиков. Хотя и делает это излишне часто, любуясь собой, точно
нувориш от культуры» [Cidade 1963, р. 32].Даже в XVI столетии португальский возрожденческий гума¬
низм во многом опирался на литературные и научные документы
Великих географических открытий, что помогло расширить и углу¬52
От «волшебного вымысла» к правдебить прежде ограниченное видение Вселенной и человеческой лич¬
ности.В XVII и XVIII веках наконец появляются рассказы о поездках
в Европу, чаще всего именуемые «Отчетами» или «Воспоминания¬
ми». Как, например, «Отчет о путешествии, которое совершили во
Францию Франсиско де Мело и доктор Антонио Коэльо де Карва¬
льо в качестве послов <...> к французскому королю Людовику XIII».
Лиссабон, 1642, Жоана Франко Баррето; «Воспоминания об истори¬
ческих, географических и политических событиях, случившихся по
пути из Парижа в Лиссабон», Лиссабон, 1746, Педро Норберто
д’Окура и Падильи; или же «Отчет о путешествии, которое из Лис¬
сабонского порта совершили в Индию <...> маркизы де Táeopa»,
Лиссабон, 1752, Франсиско Морайса Перейры.Наиболее значительным произведением художественной про¬
зы, относящимся к жанру «книг о путешествиях», являются «Стран¬
ствия» Фернана Мендеса Пинто, написанные в 1578 году, но
получившие доступ к читателю лишь в следующем столетии. Это
многоцветная фреска, запечатлевшая страны Востока, в ней содер¬
жится описание приключений героя-повествователя во время его
пребывания в Малабаре, Абиссинии, Индии, Сиаме, Камбодже, в
Тонкине, Малакке, Японии и т.д.Эпопея Фернана Мендеса Пинто отличается от подавляющего
большинства хроник и отчетов о путешествиях неуемной творче¬
ской фантазией своего создателя. Хотя Фернану Мендесу в избытке
хватало «знания, дарованного опытом» (напомним это изречение
Луиса де Камоэнса в «Лузиадах»), книга этого искателя приключе¬
ний, в ранней юности убежавшего из дома, покинув «маленький
лузитанский дом» ради любви к странствиям, к свободе и свежему
ветру перемен, ради желания лицезреть новых людей и новые пей¬
зажи, книга его наряду с этим конкретным, живым знанием, полу¬
ченным ценою многочисленных проб и ошибок, выделяется
удивительной непосредственностью и искренностью выражения,
что подчас вызывало у тех, кто знакомился с приключениями Мен¬
деса Пинто, недоверие, упреки в безграничном полете фантазии,
вымысле, далеком от достоверности и жизненной правды.По мнению бразильского историка и социолога Жилберто
Фрейре, испытанные Фернаном Мендесом Пинто на Востоке труд¬
ности, равно как и сильная жара заставили его «безумствовать»
(delirar): «Безумствовать, закручивать интригу, лгать». Ж.Фрейре53
Глава втораяприводит распространенную в португалоязычном мире поговорку:
«Feman, mentes? Minto». (Фернан, ты лжешь? Лгу), в которой ис¬
пользуется созвучие слов «mentes» (лжешь) и Мендес и «minto»
(лгу) и Pinto [Freyre 1961, p. 146].Фернан Мендес Пинто был одновременно хронистом, путеше¬
ственником, мореплавателем, географом, историком, этнографом и
социологом. Чаще всего в основу его повествования ложатся непо¬
средственные наблюдения окружающей действительности, и автор¬
ская индивидуальность остается при этом почти нераскрытой, на
втором плане, как бы сливаясь с другими действующими лицами
или описываемыми предметами.По мнению Жилберто Фрейре, при анализе творчества Мендеса
Пинто следует постоянно иметь в виду «кажущийся парадокс», за¬
ключающийся в том, что контакты лузитан с «раскаленными земля¬
ми» Востока и Тропиков, которые «несправедливо пользуются
дурной славой ’развивающих в людях одну лишь склонность к сло¬
весным преувеличениям, к чрезмерной патетике и литературной
риторике», в результате породили в португальской литературе «вы¬
сокого качества реализм» [Freyre 1961, р. 49].У португальцев, живописующих Тропики либо Восток,— пояс¬
няет свою мысль Ж.Фрейре, — небольшое количество риторики
уравновешивается любовью к наблюдениям жизни и людей и точ¬
ному описанию, предельно выразительному, как у Мендеса Пинто,
человеческих типов и характерных особенностей разных стран.Бразильский социолог утверждает, что «Необычайное знание
цветов и красок, позаимствованное вероятно у мавров или арабов,
дало, как нам кажется, Фернану Мендесу Пинто и другим порту¬
гальским путешественникам по Востоку и Тропикам эпохи Великих
географических открытий явное превосходство над другими евро¬
пейцами XVI века при описании пейзажей, характеристике персо¬
нажей и оценке событий» [ibidem, р. 151].Португальцы, сходные с Фернаном Мендесом Пинто, с их лю¬
бовью к «раскаленным землям» и пылающим краскам обрели в про¬
странстве — тропическом и азиатском пространстве — своего рода
компенсацию трагического поражения во времени; поражения ко¬
роля дона Себастьяна, который не вернулся назад. Так расценивает
Жилберто Фрейре результаты португальской экспансии на Восток:
«Мессианские земли вместо мессианской веры» [ibid,
р. 52].Высоко оценивает значение книги Ф. Мендеса Пинто и круп¬54
От «волшебного вымысла» к правденейший португальский исследователь и историк отечественной ли¬
тературы Жасинто до Прадо Коэльо. В очерке «Ориентализм в Пор¬
тугалии», опубликованном в третьем томе «Литературного
словаря», он относит Мендеса Пинто к предшественникам Конрада,
Жюдит Готье, Лафкадио Хёрна и португальца Венсеслау де Морай¬
са, посвятившего свою жизнь изучению Востока, в первую очередь
Японии. Основную заслугу Фернана Мендеса Пинто Ж. до Прадо
Коэльо видит в том, что автор «Странствий» «раскрыл психологи¬
ческий экзотизм, помимо экзотизма словарного и образного»
[Coelho 1973а, р. 771].Португальский медиевист Антонио Жозе Сарайва следующим
образом определяет место Ф.Мендеса Пинто в истории литературы:«...“Странствия” — это прежде всего творение искусства высо¬
чайшего класса, один из важнейших образцов романного жанра,
созданных на Иберийском полуострове. И как мне кажется, это тво¬
рение искусства, точнее, выражение человеческого сознания и объ¬
ективной реальности посредством беллетристики, следует
расценивать, определив его место и значение в истории романисти¬
ки всего Пиренейского полуострова и в истории всей европейской
литературы» [Saraiva 1961, р. XII].Чтобы убедиться, соответствует ли действительности столь вы¬
сокая оценка, данная бразильским и португальскими учеными, рас¬
смотрим теперь подробнее творчество Фернана Мендеса Пинто и,
соответственно, его биографию, тем более, что книга «Странствия»
и служит основным источником сведений о нем.Родился Фернан Мендес Пинто предположительно в 1510 году
(точная дата его рождения неизвестна) на севере Португалии в го¬
родке Монтемор-о-Вельо недалеко от Коимбры. Происходя из небо¬
гатой семьи, детство он провел в нужде и лишениях. Когда же ему
исполнилось десять лет, дядя привез его в Лиссабон, где отдал в
услужение некоей знатной даме благородного происхождения.Через полтора года слуга знатной дамы по неизвестной причи¬
не убежал от своей благодетельницы и укрылся на корабле, уверяя,
что жизни его угрожает опасность. Корабль направлялся в Север¬
ную Африку, но в море на него напали французские корсары, и
мальчика-слугу высадили в Алентежо (юг Португалии). Оттуда он
попадает в центральную Португалию, в Сетубал, и поступает там на
службу к богатому фидалго (дворянину) Франсиско де Фариа, по¬
бочному сыну короля дона Жоана II.Пять лет Фернан пробыл у Фариа в услужении и полтора года в55
Глава втораякачестве камердинера у другого знатного вельможи, дона Жоржи,
что значительно повысило социальный статус юного Мендеса. Впо¬
следствии годы, проведенные на службе у Франсиско де Фариа и
дона Жоржи, помогли ему и в повседневной жизни, и при написа¬
нии книги: он освоил язык дипломатии, к которой ему нередко при¬
ходилось прибегать впоследствии во время странствий по Востоку.
Убедившись, что роль домашнего слуги его не устраивает, Мендес
Пинто решает изменить свою жизнь, и в 1537 году отплывает на
каравелле на Восток, в «португальскую» Индию.Следует отметить, что португальское присутствие на Востоке в
те времена имело два аспекта. Во-первых, оно было прежде всего
военным: в Гоа находилось многочисленное войско во главе с вице-
королем, и целью его пребывания было сохранить в руках порту¬
гальского короля монополию на морскую торговлю между Восто¬
ком и Европой. Во-вторых, что было куда менее заметно, отнюдь не
бросаясь в глаза, португальские купцы потихоньку занимались на
Востоке торговлей, и деятельность их носила частный и в основном
мирный характер. Многие ухитрялись избежать контроля прави¬
тельства Гоа и эмигрировали за пределы мыса Коморин и Малакки,
покупая и продавая на свой страх и риск и адаптируясь к обычаям, а
подчас и к религии тех областей, где они селились. Колонии порту¬
гальцев обосновались, таким образом, на восточном побережье Ин¬
дии, на побережье Сиама и Китая, на индонезийских островах. В
торговле между этими островами важнейшую роль играли Китай и
Япония, сделавшиеся основными посредниками в регионе.Два португальских города на Востоке подтверждали этот двой¬
ной статус присутствия метрополии: Гоа, который руинами своих
храмов и дворцов и поныне напоминает о былом величии военной,
административной и религиозной столицы, и Макао, основанный на
пустынном месте португальскими торговцами-авантюристами в
середине XVI столетия как свободный город и только в XIX веке
вошедший в состав империи.Разумеется, среди торговцев-авантюристов встречались и та¬
кие, что предпочитали мирной торговле пиратские набеги. В тече¬
ние многих веков торговля и пиратские набеги были почти
неотъемлемы друг от друга, и по меткому выражению Антонио Жо¬
зе Сарайвы, «Ещё в XVI веке можно было сказать, прибегнув к ал¬
легории, что в некоторых регионах мира Меркурий одновременно и
бог торговли, и бог пиратского разбоя [Saraiva, 1961, р. XV].Двадцать один год Мендес Пинто странствовал по Востоку. Он56
От «волшебного вымысла» к правдепобывал слугой дворянина, солдатом, моряком, торговым агентом,
пиратом в Китайском море, миссионером, лекарем, пользовавшим
короля Бунго, бродягой, послом, дипломатом, наживал огромные
состояния и разорялся; по его собственному признанию, он «трина¬
дцать раз попадал в плен и семнадцать раз был продан в рабство в
разных частях Индии, Эфиопии, Счастливой Аравии, Китая, Сумат¬
ры и многих других провинциях этого западного архипелага в пре¬
делах Азии, которую китайские, сиамские и другие писатели
называют в своих книгах по географии “Ресницей мира”» [Pinto. V.3,	1961, р. 215].Фернан Мендес Пинто начал свою одиссею, завербовавшись
солдатом в боевую эскадру португальского короля. Он участвует в
морских сражениях в водах между Гоа и Красным морем, то побеж¬
дая, то проигрывая битвы. В конце концов Фернан попадает в плен
к мусульманам и его продают в рабство в Мокку сначала греку, за¬
тем еврею, который привозит его в Ормуз, где земляки его выкупа¬
ют и дают деньги на проезд в Гоа.Понимая, что оставаясь простым солдатом и матросом, ему не
разбогатеть, Мендес Пинто отправился на поклон к губернатору
Малакки Педро де Фариа, вероятней всего родственнику его сету-
бальского покровителя Франсиско де Фариа, и предложил ему свои
услуги. На службе у этого фидалго он исполнял должность дипло¬
матического агента, вел переговоры на острове Суматра и на Ма¬
лайском полуострове. Несколько раз каравеллы, на которых он
плыл, терпели кораблекрушение и ему приходилось пробираться к
людям сквозь заросли и непроходимые дебри, голодая по нескольку
дней. Случилось однажды, что спасая жизнь, он сам продался в раб¬
ство.Выполняя порученную ему миссию, Мендес Пинто отправился
в город Патане, порт на восточном побережье Малайского полуост¬
рова, омываемый Сиамским заливом. Колония португальцев вела
там торговлю с Сиамом (ныне Таиланд). В эту страну он отправился
на торговом судне, которое снарядил некто Антонио де Фариа. Едва
корабль бросил якорь в порту, он был атакован пиратом Кожа Асе-
ном и пошел ко дну. Антонио де Фариа поклялся отомстить пирату
и тотчас отправился на его поиски, захватив с собой в составе эки¬
пажа и Фернана Мендеса Пинто. Это было сказочное морское при¬
ключение у побережья Сиама, Кохинхина, Тонкина и юга Китая.
Сражаясь с пиратами и штормами, капитан Фариа сумел сколотить
в битвах три состояния и три эскадры. Ему удалось напасть на след57
Глава втораяпирата Кожа Асена и победить его в честном бою, в результате чего
ему достались несметные сокровища, награбленные этим пиратом.После всех трудов Антонио де Фариа некоторое время отдыхал
в Лиампо в португальской колонии на границе с Китаем, где он был
принят с триумфом. Однако вскоре Фариа предпринимает новую
попытку разбогатеть, и вместе с ним отправляется Фернан Мендес.
На сей раз их путь лежал на остров Каленплуй (название, вероятней
всего, вымышленное), где находились шестнадцать гробниц китай¬
ских императоров, наполненных несметными сокровищами. Они
подплыли к острову по Нанкинскому заливу, но хранители гробниц
подняли тревогу, и грабителям пришлось убраться восвояси несо¬
лоно хлебавши.Во время бури у берегов Китая их каравелла пошла ко дну. Об
Антонио де Фариа не было никаких известий, и Мендес Пинто вме¬
сте с восемью товарищами оказался на китайской территории без
средств к существованию, им пришлось просить милостыню на до¬
рогах. Их схватили как бездомных бродяг и отправили через Нан¬
кин, а затем Пекин на север страны на принудительные работы по
постройке Великой китайской стены. Во время переезда Фернан
Мендес Пинто не переставал изумляться окружающему: толпе на
улицах, городам, пышному празднеству на реке, храмам и прежде
всего поразительному, непонятному для европейца явлению — не¬
подкупному и гуманному правосудию, вершившемуся к тому же
быстро и без препон. Однако его пребывание в этой чудесной стра¬
не было прервано вторжением иноземцев.Португальцы избавились от китайского плена, чтобы попасть в
рабство к новому военачальнику. Вместе с войсками захватчиков
они пересекли Азию вплоть до Монголии, где тогда находилась их
столица, наблюдая самых разнообразных людей. Им удалось до¬
биться милостей от военачальника, который отпустил их на свободу
и снабдил средствами передвижения, так, что они смогли попасть
на побережье Китая, где нашли парусник, чтобы на нем отправиться
в португальскую колонию. Но из-за неблагоприятного ветра они
потеряли ориентацию, парусник разбился о скалы, и путешествен¬
ники очутились на чужой земле. То был Танишума, один из остро¬
вов принадлежащего Японии архипелага, и нога европейца до тех
пор ещё на него не ступала.По словам Ф.Мендеса Пинто, это был удивительный остров,
изобилующий золотом и другими сокровищами, населенный благо¬
родными и воспитанными людьми. Португальцы сообщили в Лиам-58
От «волшебного вымысла» к правдепо эти сенсационные новости. И не успели они прийти в себя от
перенесенных трудностей и собраться с силами, как охваченные
жаждой наживы жители Лиампо вздумали устроить набег на остров
Танишума. Но по пути их настигла страшная буря, судно разбилось
в щепы, и безжизненные тела матросов прилив выбросил на берег.
Немногие уцелевшие во время кораблекрушения сумели избежать
смерти и даже тюремного заключения благодаря доброте короля и
местных женщин.Фернану Мендесу Пинто ничего не оставалось, как вернуться в
Малакку и вновь поступить на службу к губернатору Педро де Фа¬
риа. И тогда для него начались новые приключения. Губернатор
послал его в город Мартаван в Бенгальском заливе, где Мендес
Пинто со своими товарищами был схвачен и обращен в рабство не¬
ким военачальником короля Бирмы. Они сопровождали этого вое¬
начальника, поднявшись по течению Ганга и Брамапутры до
столицы Каламиньяна (Тибет). Там они стали очевидцами необыч¬
ных религиозных обрядов. Пленники принимали участие в сраже¬
ниях, осадах городов, переброске войска, насчитывающего, как
утверждает любящий обращаться к гиперболе автор-по-
вествователь, сотни тысяч солдат, были свидетелями их бесчинств в
разоренной войной стране. Пока в один прекрасный день, восполь¬
зовавшись суматохой на поле брани, пленники сумели убежать. И
спустились на плоту по рекам, впадающим в Бенгальский залив.
Там они нашли способ добраться до Гоа.Фернан Мендес сразу же вернулся в Малакку и отправился с
торговой миссией на остров Яву, где велись нескончаемые войны,
так что ему пришлось записаться в солдаты-наемники. Затем он со¬
вершил путешествие в Китай. На обратном пути буря разбила его
корабль о прибрежные скалы. Уцелевшие португальцы отправились
дальше на плоту, отдаваясь на волю волн. Голод заставил их съесть
труп чернокожего. Выброшенные на берег одного из Целебесских
островов, они добровольно отдали себя в рабство местным жителям
и, переходя от хозяина к хозяину, достигли Сунды, где встретили
португальцев. Оттуда Мендес Пинто направился в Сиам, чтобы по¬
пытаться снова нажить состояние, но попытки его не увенчались
успехом.Опять возвратившись в Малакку, он решил предпринять дело¬
вую поездку в Японию. Это путешествие оказалось весьма удач¬
ным, и он вернулся обратно с огромным капиталом, поскольку во
время шторма пошли ко дну суда торговцев-конкурентов, и это по¬59
Глава втораязволило ему продать товары по монопольной цене. Вскоре он пред¬
принял третье путешествие в Японию, так же выехав туда из Ма¬
лакки. Во время этого путешествия он встретился с миссионером
падре Франсиско Шавьером. Фернана впечатлила яркая индивиду¬
альность иезуита-проповедника, и они сделались друзьями.По возвращении Мендес Пинто сопровождал падре Шавьера до
Малакки, откуда он сам решил последовать в Гоа с намерением от¬
плыть, наконец, в Португалию, считая себя достаточно богатым,
чтобы уйти на покой. Однако, когда он уже поджидал корабль, на¬
правляющийся в метрополию, в Гоа доставили тело падре Шавьера,
скоропостижно скончавшегося в Китае, так и не успев начать обра¬
щение в католичество его жителей.Следующий этап своей биографии Фернан Мендес Пинто в
«Странствиях» опускает, ни словом не обмолвившись о том, что
ему принадлежала инициатива создания миссии иезуитов в Япониии,	что ещё важнее, он эту акцию почти полностью финансировал.
Также не упоминает он и о том, что был членом Ордена иезуитов.Единственным объективным свидетельством о существовании
самого Мендеса Пинто как реальной исторической личности, а не
как героя-повествователя «Странствий», и о его взаимоотношениях
с Орденом иезуитов служат документы, оставленные миссионера-
ми-иезуитами, подвизавшимися на Востоке. Из переписки их с
братьями по Ордену в Португалии и с главой Ордена (в то время им
был падре Игнатий Лойола) вытекает, что Фернан Мендес Пинто,
уроженец Монтемора, в 1554 году был торговцем, нажившим огром¬
ное состояние во время многочисленных плаваний в Японию, Китай
и Пегу. В одной из таких поездок в Японию он познакомился с пад¬
ре Франсиско Шавьером и снабдил его деньгами на сооружение
церкви. В том же 1554 году, находясь в Гоа накануне отплытия в
Португалию, он стал свидетелем прибытия тела усопшего миссио¬
нера, и это зрелище разбудило в нем желание проявить себя обра¬
щению японцев в католичество. Он убедил иезуитов учредить
миссию в Японии и отдал большую часть своего состояния на фи¬
нансирование этого проекта. Иезуиты восхваляли его религиозный
пыл, проявившийся, например, во время путешествия из Малакки в
Японию, где все знали его как богатого и влиятельного негоцианта.
Однажды он появился бедно одетый, вымаливая у прохожих мило¬
стыню на оборудование больницы. Падре Белхиор писал о нем гла¬
ве Ордена:«Это человек смиренный, и мы надеемся, что Господь ниспош¬60
От «волшебного вымысла» к правделет ему много милостей и благодати».В этой миссии целью Фернана Мендеса Пинто было облегчить
с помощью его знаний проникновение иезуитов в Японию. Для это¬
го он возглавил посольство вице-короля Гоа к властителю Бунго,
перед которым должен был предстать, рассказывает в том же пись¬
ме падре Белхиор, «в богатом одеянии, чего требует должность по¬
сла» и прибегнуть «ко всей придворной вежливости, необходимой
для общения со столь знатными господами». Эти слова свидетель¬
ствуют о том, что Фернан Мендес Пинто, несмотря на скромность и
смирение, которое ему приписывает святой отец, был человеком
искушенным и поднаторевшим в светском обращении,О том, что Мендес Пинто выполнил свою задачу, также можно
узнать из переписки иезуитов: именно ему они были обязаны не¬
многими достигнутыми результатами, в частности, разрешением на
постройку церкви. В остальном миссия иезуитов провалилась, и не
последнюю роль в этом сыграло то обстоятельство, что страна была
охвачена гражданской войной.Из документов иезуитов следует, что в конце этой миссии Фер¬
нан Мендес Пинто сумел освободиться от обета и обрести свободу,
сохранив, однако, дружеские отношения с иезуитами. Имя его от¬
сутствует во всех публикациях Ордена после 1556 года и то ли по
его собственному желанию, то ли потому, что книга подверглась
цензуре иезуитов, в «Странствиях» нет даже упоминания о контак¬
тах автора с Орденом.Вернувшись из Японии в Гоа, а оттуда в Лиссабон, Мендес
Пинто в 1558 году селится неподалеку от провинциального городка
Алмады в небольшом имении в деревушке Прагал. Там в семидеся¬
тых годах он начинает писать «Странствия». Последние годы Фер¬
нан Мендес Пинто жил отнюдь не богато. Правда, в 1583 году ему
была назначена пенсия в виде компенсации за его заслуги на Восто¬
ке. Об этом сообщалось в официальном письме, датированном ян¬
варем 1583 года. Но 8 июля этого же года великого
путешественника и писателя не стало. Книга его была впервые
опубликована в 1614 году, тридцать один год спустя после кончины
автора.Красочные описания экзотических стран Востока, лежащих на
краю земли, волшебные картины джунглей Суматры, таинственные
храмы Бирмы и Сиама, чудесные города Китая и Японии, острый
сюжет, внезапные повороты судьбы героя-рассказчика, который
терпел немыслимые бедствия, тонул в бесчисленных кораблекру¬61
Глава втораяшениях, наживал и терял огромные состояния и повсюду неизменно
выходил сухим из воды — все это привело к тому, что в XVII-XVIII
столетиях вся Западная Европа зачитывалась необыкновенными
приключениями героя «Странствий».В наше время эта книга приобрела особое значение, поскольку
её создатель был одним из первых европейцев, решившихся бросить
вызов колониальной системе, показав, что португальская империя
была не только оплотом христианской цивилизации на Востоке, но
и огромным полуторговым, полуразбойничьим предприятием.Вопрос о соотношении правды и «волшебного вымысла» в ро¬
мане «Странствия» ставили перед собой многие исследователи
творчества Фернана Мендеса Пинто, отмечая «преувеличенную те¬
атральную драматизацию событий», «путаницу с географическими
названиями и хронологией» [Cidade 1973а, р. 829]. Некоторые из
них утверждали, что он не раз приписывал себе участие или присут¬
ствие в исторических эпизодах, которые хронисты описывают по-
другому, например, в дворцовом перевороте, когда погиб король
Бунго. В статье Эрнани Сидаде «Странствия», посвященной книге
Ф.Мендеса Пинто и опубликованной в третьем томе «Литературно¬
го словаря», португальский ученый с полным основанием утвер¬
ждает:«Мы можем сомневаться во многих эпизодах, где увлечение
мифотворчеством и живая фантазия художника слова неоднократно
подталкивали к романтическим мотивам его ошеломленную память
и волю творца» [Cidade 1973а, р. 812].Более того, заявляет далее Э. Сидаде, «Если Ф.Мендес Пинто и
был озабочен тем, чтобы отразить правду, это касалось только жи¬
вописной или психологической правды Востока... Свободен полет
его фантазии, наряду с доверчивым отношением к устной информа¬
ции как в отношении фактов, официальных учреждений и обычаев,
так и в отношении географических названий, флоры и фауны. Фан¬
тазия создает также имена людей, названия поселений, обществен¬
ных должностей, и плодом воображения являются фразы на
местных языках, с помощью которых писатель стремится оживить
восточную экзотику» [Cidade 1973а, р. 814].Эрнани Сидаде вторит другой португальский литературовед
Антонио Жозе Сарайва. В предисловии к одиннадцатому порту¬
гальскому изданию «Странствий» (издательство Са-да-Кошта, Лис¬
сабон, 1961) он пишет:«Нет в португальской литературе сокровища фантазии, сравни¬62
От «волшебного вымысла» к правдемого с этими джунглями приключений, событий, описаний, неожи¬
данностей, преувеличений; волны морского прибоя, следующие од¬
на за другой,— вот образы, сменяющие друг друга, чтобы
охарактеризовать изобилие и творческую мощь этой книги» [Pinto
1961. Prefácio, р. XXII].И тем не менее, признавая главенствующую роль «волшебного
вымысла» в творчестве Фернана Мендеса Пинто, исследователи его
единодушны в том, что правда где-то неподалеку, что в жизни
«происходит нечто подобное, и он недалек от истины» [Cidade
1973а, р. 814].И если даже писатель дает волю своей фантазии, как это случи¬
лось при описании Бирмы, поразившей его воображение скрытой
таинственностью, в повествовании все равно сохраняется некая ос¬
нова правдивости, пусть даже смещенной во времени и пространст¬
ве и деформированной художественными преувеличениями. При
этом никак нельзя игнорировать этнографическую достоверность в
описании жителей многочисленных стран Востока, где побывал в
XVI столетии португальский путешественник.Неискушенному читателю XXI века сложно ориентироваться в
повествовании Мендеса Пинто, насыщенном описаниями неведо¬
мых земель, невероятными приключениями на суше и на море, не¬
ожиданными сюжетными ходами. А «нитью Ариадны», без которой
выход из этого запутанного лабиринта попросту невозможен, слу¬
жит герой-повествователь, связывающий в единое целое отдельные
фрагменты книги.Следует прежде всего отметить, что хотя роман и написан от
первого лица, Фернан Мендес из «Странствий» далеко не тождест¬
венен реальному Фернану Мендесу Пинто, о котором, как уже гово¬
рилось, сохранились лишь документы, связанные с Орденом
иезуитов.Герой-рассказчик «Странствий» — персонаж романа, также по¬
рожденный фантазией автора, он обладает совершенно иными чер¬
тами характера, чем его создатель, о чем далее будет сказано более
подробно.Выбор подобного персонажа в качестве героя автобиографиче¬
ского романа представляется забавным и неожиданным. Он откро¬
венно, со всей прямотой заявляет, что его единственная цель —
нажить состояние. Фернан делится с читателями своими трудностя¬
ми, горестями, приступами страха. «Я дрожал с головы до пят», —
часто повторяет он. Чтобы сохранить свою драгоценную жизнь, он63
Глава втораяспособен не только броситься бежать со всех ног, но и валяться в
пыли, оклеветать друга, целовать ноги палача, словом, совершить
любую подлость ради собственного спасения.В книге нет ни одного эпизода, где бы герой проявил благород¬
ство или добился своего. Он всегда жертва, всегда несчастен, неда¬
ром постоянно называет себя «беднягой». Характерен эпизод, когда
Фернан рассказывает, как был рабом у жалких малайских рыбаков,
которым сам себя продал, умирая от голода после кораблекруше¬
ния. Через какое-то время рыбаки убедились, что раб ни на что не
пригоден и даже не стоит обещанной ему еды. Его выгнали, и он,
оставшись неприкаянным, «как осёл без хозяина», стал побираться
на дорогах. Ему повстречался купец, решивший выгодно продать
раба в Малакке, и приобрел его за гроши.Сам Фернан Мендес Пинто никогда не был таким убогим ни¬
чтожеством, каким он представляет своего героя. Богатый и влия¬
тельный коммерсант, он занимал ответственные должности, в
частности был посланником вице-короля Гоа при властителе Бунго
в Японии.К тому же иезуиты, столь требовательные в выборе членов Ор¬
дена, охотно приняли его в свои ряды. Но даже когда автор расска¬
зывает о счастливых и радостных моментах жизни своего
персонажа, он и тут старается его принизить.Во время последнего путешествия в Японию, когда Фернан
Мендес был во главе посольства, он с сотоварищи поразил короля
Бунго тем, что, как и большинство европейцев той поры, все они
ели руками. Король был так потрясен, что даже попросил посла,
чтобы тот продемонстрировал свое умение перед королевой и
принцессами, дабы их развлечь, и Фернан с радостью согласился,
сыграв роль придворного шута.Таким образом, центральный персонаж «Странствий», пред¬
ставленный то рабом, то жалким бродягой, то шутом, является ти¬
пичным антигероем, наподобие испанских антигероев Гусмана де
Альфараче, Ласарильо с Тормеса или Санчо Пансы. У него нет ни
капельки гордости или чувства собственного достоинства, понятие
чести ему абсолютно неведомо. Возникает впечатление, что
Ф.Мендес Пинто решил создать антипод героев, покорителей мор¬
ских просторов, воспетых Камоэнсом и прославленных хронистами
XVI века Жоаном де Барросом (1490-1570), Фернаном Лопесом де
Кастаньедой (1500-1559) или Дамианом де Гойсом (1501-1576).В «Странствиях» есть другой персонаж, претендующий на роль64
От «волшебного вымысла» к правдеподлинного героя. Это капитан Антонио де Фариа, разгромивший
флот пирата Кожа Асена и многих других недругов португальцев,
так что португальское население города Лиампо, встретившее его с
почетом после победы над пиратом, сравнивает Фариа с Ганниба¬
лом, Александром Македонским, Юлием Цезарем и Сципионом
Африканским. В самом деле, шпага его разит без промаха, громо¬
подобный голос воодушевляет солдат на битву. Он не поддается
панике, когда все бегут. Но каковы при этом его устремления, его
амбиции?На острове Каленплуй целью Антонио де Фариа было ограбле¬
ние священных гробниц, охраняемых престарелыми, немощными
жрецами. Банда грабителей во главе с Антонио де Фариа проникает
в саркофаг, вскрывает захоронения, вытряхивает на землю кости
умерших и при этом ещё и плюёт на них, а затем забирает себе зо¬
лото и серебро. Китайский жрец, почти столетний старец, присутст¬
вовавший при этой сцене, не в состоянии помешать святотатству.
Он решил, что гробницы подверглись нападению жутко гогочущих
дьяволов. Анализируя этот эпизод, Антонио Жозе Сарайва остро¬
умно заметил:«И напрасно пытался он, служитель языческой богини, обра¬
тить этих варваров к цивилизации, научив их бояться гнева Божия,
уважать мертвецов и не обкрадывать гробницы» [Pinto 1961. Prefácio,
р. XXVII].Если повествователь «Странствий» откровенно представлен как
антигерой, то Антонио де Фариа — портрет героя-завоевателя, ка¬
ким он виделся автору, изображен в явно сатирических тонах. Один—	слабый телом и духом человек, покоряющийся воле обстоя¬
тельств, другой — победитель, сеющий вокруг смерть и разруше¬
ние. Единственное что он умеет,— это разрушать. По мнению
Фернана Мендеса Пинто, именно такие варвары сделали самое имя
португальцев ненавистным в некоторых регионах Востока и в част¬
ности в Китае.Вполне возможно, что автор «Странствий», создавая образ ка¬
питана Антонио де Фариа, вдохновлялся реальным историческим
персонажем, потому что разбойничий набег на остров Каленплуй
живо напоминает нечто подобное, совершенное вице-королем Гоа
Мартином Афонсо де Соузой, который прославился не только как
отчаянный предводитель вооруженных отрядов, но и как алчный, не
знающий угрызений совести захватчик. Однако, независимо от того,
имел ли образ отважного капитана реальный прототип или нет, он65
Глава втораяносит характер символический, запечатлевший типичнейшее явле¬
ние.Суть этого явления отражена в высказывании жителей одной
деревни на побережье Китая, никогда не видевших белого человека,
пока в их порту не появились каравеллы Антонио де Фариа:«Велика новость, которую посылает нам Господь о приходе
чужеземцев! И дай-то Бог, чтобы по доброте его это не оказались те
бородатые люди, что ради пользы своей и корысти сперва разню¬
хают нашу землю как торговцы, а потом разграбят её как воры. Мы
встретим их в лесных зарослях, прежде чем искры от углей, сли¬
вающиеся с белизной пепла на их лицах, сожгут наши дома и унич¬
тожат на полях наши посевы, как они это обычно делают в чужих
краях» [Pinto 1961, V. II, р. 240].Очевидно, что как антигерой Ф.Мендеса Пинто, так и герой-за-
воеватель Антонио де Фариа являются сатирой на рыцарские идеа¬
лы. Чтобы удостовериться в этом, достаточно вспомнить сер¬
вантесовского «Дон Кихота» и испанскую пикареску, особый жанр
приключенческого повествования, ведущегося от лица главного
персонажа, пикаро — плута и мошенника.Основу пикарески составляет, как известно, автобиография пи¬
каро, безродного бродяги, который берется за любую работу, слу¬
жит любым господам и изобретает самые разнообразные хитрости с
единственной целью — насытить желудок. Он покидает отчий дом,
не имея никакой профессии, ни самого примитивного образования и
живет, прислуживая хозяевам, если попадает на службу, или мел¬
кими кражами и ловким обманом своих ближних.Он находится на самом низу социальной лестницы и полностью
игнорирует понятие «благородство», столь характерное для иберий¬
ской знати. Для пикаро все средства хороши, лишь бы утолить го¬
лод. Можно сказать, что герой пикарески — антипод героя
рыцарского романа, как Санчо Панса антипод Дон Кихота, почему
пикаро и прозвали антигероем.Самая ранняя пикареска датируется серединой XVI столетия.
Это анонимная повесть «Ласарильо с Тормеса» (1554), в которой
проявляются почти все черты плутовского романа: мемуарная, как
бы документальная форма рассказа, четкая хронологическая после¬
довательность событий, начиная с рождения героя, иронический, а
чаще сатирический тон, разоблачение общества через восприятие
слуги и, наконец, подчиненная случаю судьба рассказчика, безволь¬
но плывущего по «реке жизни», неслучайно ведь Ласарильо родил¬66
От «волшебного вымысла» к правдеся на реке Тормес.Лучшим произведением этого жанра считается «Гусман де
Альфараче» (1599) Матео Алемана. Вот как определяет значение
этой пикарески в истории мировой литературы автор предисловия к
русскому изданию «Гусмана де Альфараче» (1963) Л.Пинский:«То был, как и при появлении “Дон Кихота”, триумф всенарод¬
ный и всеевропейский. “Эту книгу читают и знать, и простолюди¬
ны”, — отмечает Бен Джонсон в похвальном стихотворении к
английскому переводу Мебби (1623)». [Пинский 1963, с. 5].Однако наиболее характерным образцом этого жанра после
«Ласарильо с Тормеса» можно, вероятней всего, считать также ано¬
нимную повесть «Жизнь и деяния Эстебанильо Гонсалеса, описан¬
ные самим Эстебанильо» (1664). У этого плута свои понятия о
чести, не позволяющие ему заниматься каким-либо ремеслом. При
этом ему «плевать и на султана, и на персидского шаха, не говоря
уже о чести дворянской». Настоящая жизнь для него — это жизнь
пикаро, полная превратностей и лишений, зато праздная и незави¬
симая. Эстебанильо рассказывает, как он был учеником брадобрея,
лекарем, слугой в трактире, бродягой, солдатом, шутом при дворах
знатных господ, и, наконец, посыльным. Во время Тридцатилетней
войны он прошел вслед за войском Европу от Лиссабона до Крако¬
ва. Голод и страх — основные его ощущения в то время.Герой-повествователь «Странствий» по своим характеристикам
близок именно к Эстебанильо Гонсалесу как по описанию от перво¬
го лица своей одиссеи, так и по невероятной раскованности и не¬
принужденности, с какой он, подобно Эстебанильо, делится с
читателем своими слабостями и прегрешениями. Некоторые детали
испанской пикарески наводят на мысль, что «Странствия» (первая
публикация в 1614 году) могли повлиять на «Жизнь и деяния Эсте¬
банильо Гонсалеса», вышедшие в свет полвека спустя.Единственным, но существенным отличием «Странствий» от
пикарески европейской (не только испанской, но и французской,
имея в виду произведения Мариво, Лессажа и Вольтера, в частности
его «Кандида») является то, что сценой для португальских «деяний»
была не Европа, а Восток. Именно там наиболее ярко проявилась
внутренняя сущность португальских конкистадоров: жажда богат¬
ства, золота и власти, тоже с целью наживы.Стоит отметить, что в пикареске, написанной от лица человека
низкого происхождения, испытывающего многочисленные лише¬
ния, изначально важную роль играла критика общественных слоев,67
Глава втораяс которыми доводилось общаться главному персонажу. В «Ласари-
льо с Тормеса» эта критика направлена прежде всего на церковные
круги, а сама повесть несколько напоминает «аутос» португальско¬
го драматурга XVI века Жила Висенте.Затем, однако, инквизиторская цензура запретила критику кле¬
рикализма, и пикарески превратились в ординарный рассказ о при¬
ключениях главного героя, а сатирическое изображение допус¬
калось лишь в трактовке людей незначительных, например, лекарей,
мелких чиновников, купцов. Тем не менее в «Странствиях» критика
социальных явлений занимает существенное место, ибо задачи ав¬
тора далеко не исчерпываются созданием двух выше названных
действующих лиц. Во время путешествий по Востоку Фернан Мен¬
дес Пинто и его спутники были свидетелями многочисленных со¬
бытий, беседовали со многими людьми, что послужило для
создателя романа мотивом к размышлению.Обычаи и религиозная практика Востока несомненно вызывали
в памяти Мендеса Пинто обряды родины — по сходству или по
контрасту, причем немалая часть зарисовок вымышленная, особен¬
но те верования и религиозные отправления, которые относятся к
Китайской империи. Некоторые из наблюдаемых или придуманных
автором обычаев и обрядов кажутся карикатурами на европейские.В романе есть захватывающее описание процессии мучеников
на холме Тинагого, больше всего напоминающей демонстрацию
человеческой глупости. Люди верят, что попадут на небо, если бу¬
дут истязать себя; что совершая механические действия или давая
деньги священникам, они получат индульгенции; что кости мерт¬
вых обрастут плотью, чтобы вознестись на небо (прозрачная алле¬
гория, ведь католики верят в телесное возрождение). Эти и
подобные им верования Фернан Мендес Пинто находит и в восточ¬
ных культурах, расценивая их как «глупости».Такая своеобразная критика по аналогии относится непосредст¬
венно к религиозной тематике. К подобному приему косвенной кри¬
тики, осуществляемой посредством скрытого сравнения
религиозных практик и верований иных народов с верой соотечест¬
венников, будут прибегать впоследствии, через два с лишним сто¬
летия европейские философы и просветители (Вольтер, Руссо и
другие).Эта критика дополнена в книге высказываниями некоторых ре¬
лигиозных деятелей Востока, являющихся, по сути, рупором идей
самого автора, выразителями его религиозной доктрины. Язычники68
От «волшебного вымысла» к правдеу Мендеса Пинто пытаются научить христиан «истинной вере и
служению Господу». Они проповедуют, что Бог един, это Бог мило¬
сердия и требует он не молитв и торжественных церемоний, а ис¬
полнения морального долга.Мудрые аборигены глубоко презирают христиан, подобных
Антонио де Фариа, бросая им в лицо упрек в том, что они много
разглагольствуют о Боге, но не выполняют на практике его законов
любви и справедливости. Об этом говорит король острова Лекиос,
когда отпускает с миром португальцев, потерпевших кораблекру¬
шение, хотя и убежден, что они пираты. Об этом говорит и почтен¬
ный жрец на острове Каленплуй, подвергшемся набегу Антонио де
Фариа. Но лучше всех выражает свои чувства китайский мальчик,
украденный бандой Фариа:«Чем больше вы будете красть и убивать, а это два самых серь¬
езных греха, тем сильнее накажет вас после смерти Господь своим
божественным правосудием!»Вызывает удивление и то, что в решении социальных и истори¬
ческих проблем жители Востока всегда оказываются у Фернана
Мендеса Пинто разумнее его соотечественников. Китайцы у него
благовоспитанны, мудры, справедливы, благоразумны, а законы их
так совершенны, что, как утверждает Пинто, их хотел довести до
сведения своего монарха падре Франсиско Шавьер, чтобы взять на
вооружение. Люди племени лекиос бесконечно добры и сострада¬
тельны. И перечень этот можно продолжить. В то же время все они
поражаются грубости белых бородачей, которые едят руками, гром¬
ко спорят, из-за пустяков хватаются за оружие.Фернан Мендес Пинто использует этот контраст, снова с иро¬
нией изобразив преувеличенные представления иберийцев о чести.
В эпизоде, повествующем о португальцах, осужденных за бродяж¬
ничество на принудительные работы по строительству Великой ки¬
тайской стены, они дерутся и пыряют друг друга ножами, выясняя,
кто же благороднее по происхождению, семья Мадурейрос или се¬
мья Фонсека.В критике земляков писатель идет гораздо дальше, когда он
приписывает своим восточным персонажам исторические суждения
о португальской миссии в Азии. Некий высокопоставленный чи¬
новник на острове Лекиос, человек справедливый и добрый, прямо
высказывает потерпевшим кораблекрушение португальцам свое
мнение о завоевании Малакки военачальником Афонсо де Албукер-
ке, повсюду сеющим смерть и разрушение. Кстати сказать, выска¬69
Глава втораязывание его противоречит утверждениям португальских хронистов,
восхвалявшим эту военную эпопею.Любопытно, что упоминание об Афонсо де Албукерке и завое¬
вании Малакки появляется и в другом месте романа, когда писатель
приводит надгробную надпись:«Здесь покоится Транно сем Муделиер, дядя короля Малакки,
которого смерть унесла раньше, чем Господь отомстил за него ка¬
питану Албукерке, льву морских разбоев».Очевидно, что Фернан Мендес Пинто солидаризировался с точ¬
кой зрения жертв завоевания, а не своих соотечественников конки¬
стадоров.В другом эпизоде азиатский король, узнав о долгом пути, кото¬
рый проделали португальцы, чтобы попасть в Китай, так проком¬
ментировал их рассказ:—	Завоевание этими людьми земель, столь отдаленных от их
родины, ясно дает понять, что в душе у них много алчности и мало
справедливости.На что старый его приближенный отвечает:—	Верно, да иначе и быть не может, потому что люди, которые
с помощью хитрости и изобретательности научились передвигаться
по воде, как по суше, чтобы добыть то, чего им Господь не дал, или
так бедны, что нищета заставляет их забыть о родине, или, обуре¬
ваемые алчностью, так тщеславны и слепы, что отвергают Бога и
родину.Подводя итог, можно прийти к заключению, что Мендес Пинто
явно не разделяет точку зрения своего современника Жоана де Бар-
роса, прославлявшего в своих «Декадах» португальскую экспансию
на Восток и пытавшегося доказать на конкретных примерах, что его
соотечественники несут туда цивилизацию и истинную веру. Сле¬
дует отметить, что Фернан Мендес Пинто был не одинок в критике
иберийской (испано-португальской) заморской экспансии в целом,
поскольку другой его современник испанец Бартоломеу Лас Касас
яростно осудил жестокие методы завоевания Латинской Америки.Тем не менее, было бы ошибкой анализировать «Странствия»
только в идеологическом аспекте. Восток отнюдь не служит для
писателя лишь предлогом для критики предрассудков его земляков.
Он сам по себе привлекает его внимание, его разум и чувства, спо¬
собность воспринимать красоту и волшебную многоликость окру¬
жающего мира.Глаза и ум путешественника прикованы в Китае к огромным70
От «волшебного вымысла» к правдескоплениям людей, лодок, огней, цветов; к ужасным процессиям
безумцев и самоубийц, которые он наблюдал в Каламиньяне; к изы¬
сканной, чуть ироничной вежливости прохожих в Японии; к сочно¬
му языку, который он попытался воспроизвести, впрочем, в
фантастической манере, к формулам приветствия, к цветущим
юным девушкам, хрупким, точно драгоценные изделия из фарфора.Всё это романист запечатлел на страницах своей книги, стара¬
ясь тщательно воспроизвести пышный восточный стиль как непо¬
средственно в описаниях, так и с помощью писем и дневников. Он
нашел великолепные образы, чтобы выразить «величие Бога, царст¬
вующего на Востоке с высоты усеянного звездами неба», и нашел
слова, чтобы передать трепетную нежность влюбленных и безгра¬
ничную любовь матерей, опасающихся за жизнь своих детей. И по¬
тому ему удалось воссоздать удивительно человечный Восток.
Отличающийся своим особым стилем, своей неповторимой красо¬
той и притягательностью, Восток в изображении португальского
путешественника XVI века, прекрасен не только своими городами,
храмами и скульптурами, но и повседневной будничной жизнью, в
которой так явственно проявляется, по мнению Мендеса Пинто,
превосходство его населения над европейцами, будь то отношения
между людьми, правила этикета или эмоциональная сфера, понятие
о морали, долге и справедливости.В подобной трактовке Востока Ф.Мендес Пинто также опере¬
дил своих современников. Он стал предшественником не только
ориенталистов XVIII столетия, восхищавшихся Востоком и стре¬
мившихся понять его мудрость через книги, прежде всего через со¬
чинения Конфуция, но и склонных к экзотике писателей и поэтов
века XIX, поскольку три века назад уже пробовал передать доступ¬
ными ему способами специфически восточный колорит жизни и
особенности психосоматического склада местных уроженцев.Однако между экзотикой Фернана Мендеса Пинто и экзотикойXIX	столетия существует большое различие. В XIX веке книги пу¬
тешествий приобретают несколько туристический оттенок: писа¬
тель эгоистически наслаждается привлекательными зрелищами, он
всего-навсего любопытствующий зритель, непоколебимо уверен¬
ный в своем превосходстве.У Мендеса Пинто, напротив, мы находим искреннее, насыщен¬
ное эмоциями приобщение к удивительному миру, который ему
удалось лицезреть. Он не праздный турист, а словно бы соучастник
происходящего вокруг и без устали впитывает в себя различные71
Глава втораявпечатления и глазами, и ушами, и мозгом. Жители восточных го¬
сударств, с которыми он общается, кажутся ему иными, не похожи¬
ми на привычных европейцев, но он не считает их ниже себя и не
чурается их. Во многих случаях они даже становятся его учителями.
Именно благодаря этим контактам, он понял, что такое ограничен¬
ность не только территории, но также ограниченность и узость
идеологии и властных структур его родной страны. Неоднократно
романист предостерегает читателя от подозрительности и недове¬
рия, «потому что люди, мало видевшие в жизни, именно оттого, что
мало видели, обычно мало верят другим, тем, кто видел много».
Отношение ограниченных и недоверчивых европейцев к его собст¬
венной книге в последующие века, к сожалению, подтверждает ис¬
тинность этого утверждения Ф.Мендеса Пинто.Между тем, «Странствия» отнюдь не отличаются резкостью
или сухостью стиля, ядовитым сарказмом, следствием разочарова¬
ний и неприязни к сильным мира сего, что характеризует испано¬
португальскую повесть пикареску.Напротив, в книге Мендеса Пинто мы встречаем самые различ¬
ные тональности прозы: наряду с иронией добродушный юмор, вос¬
торженность, сентиментальность, умиление до слез. А наряду с
отрицанием идеалов рыцарского романа мы встречаем утверждение
иной концепции жизни, концепции универсальной, преодолеваю¬
щей религиозные и цивилизационные ограничения, попытки дос¬
тичь общего согласия в государстве.Сарказм писателя направлен на то, что разделяет людей, на их
предрассудки, на странное понимание слова «честь», оправдываю¬
щее варварство, и на особую религиозную концепцию, претендую¬
щую сделать из Бога защитника банды пиратов и торговцев
людьми.Если пикареска отражает негативное отношение к жизни, то
«Странствия» Ф.Мендеса Пинто утверждают позитивное начало,
исполненное оптимизма. В западной и мировой культуре это первое
осознание единства мира через многообразие — осознание встречи
цивилизаций, происшедшее в результате Великих географических
открытий XV-XVI веков.В предисловии к португальскому изданию «Странствий» Анто¬
нио Жозе Сарайра сравнивает эту книгу с поэмой Камоэнса «Лузиа-
ды». Он полагает, что благодаря «Лузиадам», наиболее известному
во всем мире произведению португальской литературы, создалось
впечатление, что для этой литературы, наравне с лиризмом, харак¬72
От «волшебного вымысла» к правдетерен «некий дух отсталого рыцарства прежних времен, некий дон¬
кихотский дух крестовых походов» [Pinto 1961. Prefácio, p. XLV].Однако подобная точка зрения, считает португальский иссле¬
дователь, страдает односторонностью. Достаточно вспомнить хро¬
ники Фернана Лопеса де Кастаньеды, современника Ф.Мендеса
Пинто: Фернан Лопес создал «Историю открытий и завоеваний Ин¬
дии», проникнутую реалистическими и антирыцарскими настрое¬
ниями. Или привести в пример «аутос» Жила Висенте, не
увлекающегося иллюзиями и многое высмеивающего, но всегда
готового к пониманию и симпатии по отношению к людям и приро¬
де. В подобном ключе создана и повесть крупнейшего романистаXIX	столетия Эсы де Кейроша «Мандарин», фантастическая притча,
сочетающая иронию, юмор и сочувствие к угнетенным.«Есть в португальской литературе традиция толерантности, по¬
нимания и отсутствия предрассудков, человеческой симпатии, от¬
крытости миру... — заключает А.Ж.Сарайва.— В этой традиции
Фернан Мендес Пинто занимает выдающееся место. Он так же не¬
обходим, как Камоэнс, для понимания португальской литературы, в
особенности XVI столетия» [Pinto 1961. Prefácio, p. XLVI].Хотя Фернан Мендес Пинто (1510-1583) и Луис де Камоэнс
(1524-1580) были современниками, в сознании тех, кто увлекается
мировой литературой, творчество их разделено тридцатилетним
барьером. Причина тому — поздняя публикация «Странствий»
(1614), в то время как «Лузиады» были изданы еще при жизни авто¬
ра в 1572 году.Тем не менее, оба эти произведения привлекают нас, людей
XXI века, не только мощью своего гения, но и гуманизмом, качест¬
вом не слишком характерным для эпохи яростного религиозного
фанатизма и владычества иезуитов.В нашем исследовании акцент также будет сделан на соотно¬
шение у Луиса де Камоэнса «волшебного вымысла» и правды, при¬
чем, отметим сразу, в этом биноме у него, в отличие от Фернана
Мендеса Пинто, явно преобладает правда, точнее, одна из её граней,
а именно: героизация и романтизация «грубых и мускулистых» со¬
временников поэта, первооткрывателей новых морей и континен¬
тов, их деяний и подвигов. Заметим, чтобы не погрешить против
истины, что и у самого Камоэнса, и у других португальских поэтов
и писателей, в частности у Мануэла Марии Барбозы дю Бокажа,
жившего двумя столетиями позднее (речь о нем пойдет в конце этой73
Глава втораяглавы), отношение к Великим географическим открытиям не было
однозначно положительным.Жизнь Камоэнса почти целиком совпала с блестящим, хотя и
кратковременным расцветом его отчизны. После четырехвековой
борьбы с маврами, завершившейся в XIV столетии победой порту¬
гальцев, взоры их обратились к неизвестным доселе неведомым
просторам. Открытия новых морских путей, и прежде всего морско¬
го пути в Индию (1497-1499 годы), а вместе с ними и открытия но¬
вых земель и островов быстро следовали одно за другим, обогащая
героев-первооткрывателей и в первую очередь само государство.
Португалия владела не только золотыми и серебряными рудниками,
к ней стекались драгоценные подати со всех концов света: бразиль¬
ский лес, индийские пряности, китайский шелк, персидские ковры.
Мореходство изменило представления человечества о планете. Гео¬
графические открытия волновали умы современников, подвиги ге¬
роев, различные эпизоды их плавания принимали в народном
воображении эпические черты, давая благодатный материал поэтам
и летописцам. Выразителем этого важнейшего в истории Португа¬
лии момента и стал Луис де Камоэнс.Поэт родился в 1524 году, в год смерти мореплавателя Васко да
Гамы, приходящегося ему, кстати сказать, родственником с мате¬
ринской стороны, а умер в 1580 году, в том самом году, когда Пор¬
тугалия утратила независимость, войдя в состав испанского
королевства. Томимый жаждой завоеваний молодой король Себа¬
стьян погиб в бою с марокканцами, не оставив наследника, и порту¬
гальская корона досталась Филиппу II, восторженно встреченному
местной аристократией. Вот так закончился «золотой век» порту¬
гальской культуры.Камоэнс жил достаточно долго, чтобы убедиться в том, на¬
сколько действительность противоречит его творениям, прослав¬
ляющим могущество португальской империи. Ему выпала
печальная доля самому увидеть, как поработители впрягают в ярмо
прежде свободный народ.И тем не менее, Луис де Камоэнс дорог соотечественникам
именно как символ национальной гордости. По словам Фридриха
Шлегеля, «Ни один поэт со времен Гомера не был так почитаем и
любим своим народом, как Камоэнс, ибо все то, что этот народ, ут¬
ративший свою славу вскоре после смерти Камоэнса, сохранил от
патриотических чувств, связывается с именем единственного в сво¬
ем роде поэта, творчество которого можно с полным правом при¬74
От «волшебного вымысла» к правдеравнять к целой литературе».В годы чужеземного владычества, когда над Португалией раз¬
вивалось красно-желтое знамя Филиппа II, «Лузиады» Камоэнса
читали все те, кто мечтал о независимости родины. Любопытно, что
если сравнить количество изданий «Лузиад», этого «знамени на¬
циональной свободы», то нетрудно заметить, что частота их появ¬
ления находится в непосредственной зависимости от интенсивности
национального чувства португальцев. Так, в XVII столетии, когда
страна находилась под гнетом Испании, было опубликовано четыр¬
надцать изданий поэмы, в XVIII веке, когда произвол и деспотизм
достигли апогея, всего десять, а в XIX столетии, отмеченном ростом
национального самосознания, вышло в свет более шестидесяти из¬
даний «Лузиад».Биография Луиса де Камоэнса сама по себе могла бы послу¬
жить основой для драмы или авантюрного приключенческого рома¬
на (впрочем, пьесы и повести из жизни Камоэнса сочинялись
неоднократно, о чем речь пойдет впереди), так богата она самыми
неожиданными перипетиями и превратностями судьбы. В жизне¬
описании его до сих пор остается немало спорных мест и лакун,
мнения биографов нередко расходятся. Начать с того, что до сих
пор окончательно не установлены год и место рождения Камоэнса,
не зафиксированные ни в одном из дошедших до нас источников.
Первый биограф португальского поэта Педро Мариз, бывший его
младшим современником, написал свои воспоминания лишь три¬
дцать лет спустя после смерти Камоэнса. Все эти материалы содер¬
жат немногочисленные факты и многочисленные неясности.Несмотря на то, что начиная с 1572 года, времени выхода в свет
«Лузиад», поэт уже пользовался широкой известностью, почти не
сохранилось свидетельств о нем современников и друзей, что по¬
могло бы потомкам восстановить основные вехи его биографии. В
творениях собратьев Камоэнса по перу, считавших взаимные славо¬
словия хорошим тоном, трудно встретить хотя бы намек на сущест¬
вование Камоэнса, за исключением насыщенных ядовитой злобой
эпиграмм в его адрес. Быть может, скудость фактического материа¬
ла и привела к тому, что биографы расцветили жизненный путь
Луиса де Камоэнса множеством романтических историй, для чего,
впрочем, имеются достаточно веские основания.Четыре города — Лиссабон, Коимбра, Аленкер и Сантарен —
оспаривают честь называться родиной Камоэнса, как некогда города
Древней Греции соперничали за право слыть родиной Гомера.75
Глава втораяТолько сравнительно недавно исследователи творчества Камоэнса
пришли к единодушному выводу, что родился он в 1524 году, а не
«с 1509 по 1525», как писалось вплоть до середины XX века во мно¬
гих обстоятельных трудах, посвященных Камоэнсу.Потомок одного из знаменитых галисийских трубадуров, пере¬
селившихся в XIV веке в Португалию из-за политических неурядиц,
последний представитель угасающего дворянского рода, Камоэнс
рано остался сиротой. Отец его, офицер португальского флота, по¬
гиб во время кораблекрушения у берегов Гоа. Благородное проис¬
хождение не давало в те времена какой-либо гарантии для
материального процветания. Бедный фидалго (дворянин) — попу¬
лярный, хорошо узнаваемый герой литературы Пиренейского полу¬
острова с XIV по XIX столетия. По словам португальского поэта и
культуролога Жоржи де Сены, Камоэнс действительно был и ощу¬
щал себя «благородным, но он затерялся в огромной массе социаль¬
но не обустроенных аристократов, а чтобы содержать их, не хватило
бы ни Индии, ни пособий, ни пенсий, ни доходных мест» [Sena
1970, р. 36-37].Камоэнс был в родстве с самыми высоко поставленными ари¬
стократами, его также связывали родственные узы со знатью более
низкого ранга, и к тому же он принадлежал к многочисленной толпе
именитых людей без поместья и титула. В том же исследовании
Жоржи де Сена развивает свою мысль:«Поэт Камоэнс жил тем, что падало с неба, подобно многим
другим, равным ему по положению, и идеология, которой он при¬
держивался, являлась идеологией именно его социального субстра¬
та» [Ibidem, р. 38].Тем не менее, Луис получил блестящее по тому времени воспи¬
тание. Его детство и юность протекали в Коимбре под опекой дяди,
главы религиозного Ордена и канцлера Коимбрского университета.
Дядя определил двенадцатилетнего мальчика в коллеж Санта Круз,
где учились дети аристократов, позднее он поступил в Коимбрский
университет и, слушая там лекции знаменитых профессоров, приоб¬
рел знание классической латыни, испанского и итальянского язы¬
ков, античной литературы и юриспруденции. Камоэнс завершил
образование в первой половине XVI столетия (в 1542 году он стал
юристом), и таким образом ему посчастливилось избежать влияния
иезуитов, после 1555 года всецело завладевших образованием в
стране.С 1542 по 1553 годы Луис де Камоэнс живет в португальской76
От «волшебного вымысла» к правдестолице, принимая участие в поэтических состязаниях, которым
охотно предавалась лиссабонская знать. Благодаря этим литератур¬
ным занятиям он познакомился с дамами из высшего общества, в
том числе с доной Франсиской де Арагао (ей он посвятил стихотво¬
рение, написанное в галантном стиле) и с родовитыми дворянами, с
некоторыми из них у него завязались дружеские отношения. Имен¬
но тогда в доме одного из придворных была поставлена пьеса Камо¬
энса «Король Селевк».Подобные контакты с аристократами были, однако, всего лишь
эпизодическими в судьбе поэта, а основное её содержание в тот пе¬
риод открывается нам из писем самого Камоэнса друзьям (до нас
дошли два его письма из Лиссабона и одно из Индии). В этих пись¬
мах перед нами предстает беззаботный прожигатель жизни, не под¬
чиняющийся общепринятым правилам поведения. С одной стороны,
он увлечен любовными похождениями с дамами самого различного
социального происхождения, а с другой, обожает в компании таких
же, как и он, любителей приключений бродить по ночному Лисса¬
бону, заходя в таверны и кабачки в поисках ночных красавиц. Обо
всем этом сам поэт пишет друзьям со всеми подробностями в пись¬
мах из Лиссабона.Правда, в одном из писем, адресованном другу в его поместье
близ Комбры, где молодой человек приходил в себя после изли¬
шеств богемной жизни в столице, будущий создатель «Лузиад» так
реагирует на жалобы товарища, скучающего в деревне:«Не кажется ли тебе, дорогой мой, что эта жизнь, нагоняющая
на тебя тоску, это дремотное существование в тени деревьев и под
журчание ручья и гармоническое пение птиц, когда коротаешь вре¬
мя, перечитывая томик сонетов Петрарки или эклоги Вергилия, не¬
сравненно лучше жизни столичной с посещениями злачных мест?
Если же тебя такая жизнь не устраивает, давай поменяемся, я с удо¬
вольствием предпочту то, что хорошо» [цит. по: Cidade 1973, р. 4-5].Эрнани Сидаде, цитируя этот отрывок из письма молодого Ка¬
моэнса, так комментирует приведенные выше строки:«Это означает, что Камоэнс, даже ступая по грязному ночному
Лиссабону, ощущал в себе трепетание крыл для более высокого по¬
лета, потому что его жизненные идеалы находились на почтитель¬
ном расстоянии от того, чем ему приходилось заниматься в
компании золотой молодежи» [ibidem].Неукротимый темперамент был тем не менее причиной многих
злоключений Луиса де Камоэнса. Еще будучи лицеистом, он увлек¬77
Глава втораяся своей дальней родственницей Изабеллой де Таварес, «девушкой с
зелеными глазами», и разъяренный дядюшка, в доме которого он
жил, поторопился спровадить не в меру расторопного племянника в
Лиссабон, где тот нанялся в домашние учителя к графу Норонье.
Здесь он и повстречал (как гласит предание, в церкви) прекрасную
незнакомку, сыгравшую роковую роль в его жизни. Точно устано¬
вить её личность биографам не удалось — при дворе Жоана III было
несколько дам по имени Каталина, как звали возлюбленную Камо¬
энса, «кроткую и чистую» Натерсию его сонетов. Вероятней всего,
это была Каталина де Атаиде, девушка из богатой и родовитой се¬
мьи. Любовь послужила главным стимулом для развития таланта
Камоэнса. С присущей ему энергией поэт проникает в придворные
сферы. Младшая дочь короля дона Мария, увлекавшаяся по приме¬
ру Маргариты Наваррской литературой, любила окружать себя об¬
разованными людьми, тонкими и остроумными собеседниками. В
этот кружок и вошел Луис де Камоэнс, сразу выделившийся среди
других своими импровизациями.Привлекательная внешность сочеталась в нем с природным
обаянием человека незаурядного. Красноречие, с которым он гово¬
рил о любви, вызывало у всех изумление, незамедлившее переро¬
диться в зависть. Дарование Камоэнса встречает холодный прием со
стороны придворных поэтов. Резкий и несдержанный по натуре,
поэт наживает много врагов. Нарушения дворцового этикета, необ¬
думанные слова, компрометирующие Каталину, вызвали гнев её
родителей. Семья Каталины не могла простить «выскочке» поэту
дерзкого намерения породниться с ней. Потерявший расположение
доны Марии, Камоэнс был удален от двора. Непризнанный, всеми
гонимый, поэт хочет покинуть родину, чтобы, как он сам говорит в
письме к другу, «избавиться от несправедливой злобы завистников
и пересудов клеветников». Недовольство существующим порядком
вещей, жажда славы привели его в Африку. В битве у стен Сеуты
(1553 год) он был тяжело ранен и потерял правый глаз.Вернувшись на родину, Камоэнс попадает в тюрьму за оскорб¬
ление и увечье знатного вельможи. Во время беспорядков на лисса¬
бонской площади Россио в день процессии Тела Господня он ранил
некоего Гонсало Боржеса и на долгие месяцы был заключен в кре¬
пость Тронко, где у него впервые возникла мысль о создании «Лу-
зиад». И хотя Гонсало Боржес простил своего обидчика, Луис де
Камоэнс смог выйти на свободу, лишь обещав немедленно отпра¬
виться в Индию.78
От «волшебного вымысла» к правдеПомимо того, что эта поездка была непременным условием ос¬
вобождения, вполне вероятно, что Камоэнс, как большинство со¬
временных ему молодых португальцев, видел в подобном повороте
судьбы возможность заработать на жизнь или даже обогатиться.
Ведь то была одна из немногих попыток вырваться из нищеты, со¬
вместимая с положением аристократа, которому предрассудки того
времени запрещали заниматься другими профессиями. Как бы то ни
было, но мысль отправиться в дальние страны, по следам знамени¬
тых мореплавателей, запала ему в голову уже давно, только вот
осуществлена она была более чем скромными средствами: Камоэнс
был зачислен во флот простым матросом.После длительного плавания к берегам Индии пристал лишь
один корабль, тот самый, на котором странствовал Камоэнс, ос¬
тальные либо погибли, либо сбились с курса. В лишениях и посто¬
янной опасности, в странствиях и разъездах, в морских и
сухопутных сражениях проходит бурная, насыщенная всевозмож¬
ными перипетиями жизнь Камоэнса на Востоке.Луис де Камоэнс был солдатом и моряком и участвовал в воен¬
ных походах, о которых он сам вспоминал в элегии «Поэт
Симонидес рассказывал» (экспедиция в Малабар в ноябре 1553 го¬
да) и в песне «У подножия дикого бесплодного холма» (экспедиция
в проливе Мекка в 1553 году). Он побывал также в Гоа, Макао и
других краях восточной оконечности огромной тогда португальской
империи.Еще со времен пребывания в Гоа Камоэнс берется то за меч, то
за перо. Едкая сатира на правительственных чиновников и на гу¬
бернатора Гоа Франсиско Баррето навлекла на поэта недовольство и
гонения. Он был сослан в Макао. Путешествие Луиса де Камоэнса в
Макао и его пребывание в гроте, носящем теперь его имя, являются
наиболее известными примерами литературного присутствия пор¬
тугальцев на Дальнем Востоке. Согласно легенде, Камоэнс и напи¬
сал в этом гроте свои «Лузиады». К сожалению, подлинных
доказательств, подтверждающих эту версию, не существует, но тем
не менее легенда о гроте Камоэнса передается из уст в уста от поко¬
ления к поколению.Если обратиться к фактам, то, как утверждает первый биограф
и друг Камоэнса Педро Мариз, хотя информация эта другими био¬
графами не подтверждается, губернатор Гоа Франсиско Баррето
(1520-1573), человек жестокий и неумолимый, отправил поэта в79
Глава втораяссылку в Макао то ли, чтобы избавить его от нищеты, то ли, чтобы
наказать за совершенную ошибку. Как бы то ни было, в Макао его
определили на должность опекуна по делам о наследствах исчез¬
нувших и умерших, что позволило Камоэнсу какое-то время вести
более спокойное и размеренное существование.Однако, если сопоставить две даты — 1556, год изгнания поэта
из Гоа, и 1557, начало, согласно утверждению генерального консу¬
ла, функционирования колонии, трудно поверить, что к приезду
Камоэнса в Макао уже существовала и работала в полную силу ме¬
стная администрация. К тому же, по словам виконта да Журоменьи,
другого биографа Камоэнса, тот вообще отправился в это время в
Лампасму, в составе морской экспедиции, руководимой капитаном
Фрасиско де Фариа, чтобы сразиться с пиратами.Автор исследования «Влияние португальской культуры в Ма¬
као» профессор Рафаэл Авила де Азеведо утверждает, что «Первое
упоминание об утесе Камоэнса» встречается в середине XVIII века
(1747) в документальном отчете иезуитов о деловых контактах с
коллежем, находящимся в «местности Патанес поблизости от утеса
Камоэнса» [Azevedo 1984, р. 34].Однако ни на одной топографической карте Макао и ни в ка¬
ком-нибудь другом документе вплоть до XVIII столетия не найти ни
малейшего упоминания об этом месте или названии, ему присвоен¬
ном. С древнейших времен, считает проф. Азеведо, местоположение
грота было известно китайцам под названием PaK-Kap-tchiau, или
«гнездо голубей». И потому невозможно определить, как родилась
легенда о том, что Камоэнс там находился и сочинял стихи»
[ibidem].Место, где расположен теперь грот Камоэнса, принадлежало
сперва английской компании Восточной Индии. В 1815 году его
приобрел советник Мануэл Перейра, завещавший этот участок зем¬
ли своему зятю Лоренсо Маркесу, который велел водрузить там
гипсовый бюст поэта, замененный впоследствии другим, бронзо¬
вым, выполненным известным скульптором Мануэлом Бордало Пи-
нейро. Эта территория, превратившаяся в привлекательный
сельский уголок, была в конце концов продана государству (1866
год).В XIX столетии грот Камоэнса посещали многие выдающиеся
деятели культуры и политики разных стран. В их числе был вице-
король Кантона Ки-Иинг. Он опустился на колени перед бюстом
поэта и воздал ему почести на манер ритуалов, принятых при Кон¬80
От «волшебного вымысла» к правдефуции. Вице-король Кантона велел выстроить портал, pai loi, как
выражение признательности китайцев, который впоследствии, когда
участок земли перешел в собственность государства, был разрушен.Со временем в гроте Камоэнса появились различные надписи.
Так, на каменном пьедестале бюста поэта с одной стороны отчека¬
нены стансы 23 из Песни десятой и 79 и 80 из Песни седьмой «Лу-
зиад», а с другой стороны стансы 95 из Песни шестой, 42 из Песни
восьмой и 81 из Песни седьмой.На граните, окружающем грот, выгравированы также стихи
португальского поэта и драматурга Алмейды Гарретта, пять четве¬
ростиший другого португальского поэта Ж.Ф.Диниша, написанные
им по-латыни в 1835 году, сонет на английском языке Броунинга.Камило Песанья, португальский писатель конца Х1Х-началаXX	веков, творчество которого значительно повлияло на становле¬
ние культуры в Макао (о Песанье речь пойдет в следующей главе),
утверждал, что среди не церковных, светских храмов, посвященных
культу Родины и культу Гения, одним из наиболее почитаемых яв¬
ляется скромный сад в Макао, называемый гротом Камоэнса [цит.
по: Падре Мануэл Тейшейра. Грот Камоэнса в Макао, р. 147].Во время своего пребывания в Макао (1888-1893) другой пор¬
тугальский писатель-ориенталист Венсеслау де Морайс так отразил
свои впечатления о мемориале Камоэнса:«Громоздящиеся друг на друга камни составляют небольшой
холм, ощетинившийся поросшими мхом острыми углами; заросли
кустарника, впиваясь корнями в черную почву, словно обнимают
гранит,— вот таким предстает место, называемое в Макао гротом
Камоэнса; уже издали оно выделяется среди утомительного однооб¬
разия засушливого побережья, словно большой букет зелени».В то время, когда Венсеслау де Морайс это писал, панорама,
открывавшаяся при взгляде на грот, была куда более широкой и
разнообразной, чем в наши дни,— замечает профессор Авила де
Азеведо и в доказательство своих слов приводит еще одну цитату из
статьи В. де Морайса «Грот Камоэнса»:«Внизу виднеется город, чудесная амальгама черных домов ки¬
тайцев и извилистая линия поселков; и до нас доносится смутный
шум с базара —это продавцы зазывают покупателей, ребятишки
шумно выясняют отношения, грохочут тамтамы и взвиваются в не¬
бо праздничные фейерверки...»Венсеслау де Морайс действительно верил, что в этих местах
все еще слышится эхо камоэнсовской лиры,— заключает профессор81
Глава втораяАзеведо.«Независимо от того, историческая ли это реальность или толь¬
ко традиция без какого бы то ни было документального основания,
грот Камоэнса представляет живую и существенную реминисцен¬
цию присутствия португальцев в Макао, его олицетворяет фигура
поэта, который является символом лузитанства и нашей экспансии
во всем мире. Поэтому 10 июня — в день Португалии (10 июня день
смерти поэта. — Е.Р.) — школьники Макао отправляются на экс¬
курсию, чтобы услышать чтение “Лузиад” в знак признания их
высшей национальной ценностью» — писал Рафаэл Авила де Азе¬
ведо в 1984 году, когда Макао еще входил в состав Португальской
республики [Azevedo 1984, р. 36].Возвращаясь из Макао в Гоа, Луис де Камоэнс вез с собой зара¬
ботанные деньги, их было достаточно, чтобы обеспечить ему без¬
бедное существование в метрополии. Однако в пути поднялась
буря, корабль разбился о скалы, и Камоэнс лишился не только со¬
стояния, но и возлюбленной — китаянки Ти-Ман-Мен («Динамена»
его сонетов). Сам он едва спасся, выплыв у берегов Камбоджи в
устье реки Меконг с рукописью поэмы в руках. «Лузиады» — един¬
ственное, что удалось поэту сохранить после кораблекрушения.
Происки врагов привели к тому, что он снова угодил в тюрьму, точ¬
но даже неизвестно, что послужило причиной такой немилости. По¬
сле четырнадцатилетнего отсутствия Камоэнса потянуло на родину.На Востоке португальской империи ему не слишком везло в
плане материальном, по крайней мере известно, что несколько раз
поэт находился в заключении за долги, хотя фортуна порой улыба¬
лась ему, особенно когда вице-королем Гоа стал дон Франциско
Коутиньо, граф Редондо, которому Камоэнс посвятил несколько
стихотворений, свидетельствующих об их дружеских отношениях.
По пути в Лиссабон ему удалось добраться до Мозамбика с помо¬
щью капитана Перо Баррето Ролина, оплатившего его проезд. Од¬
нако вскоре Луис де Камоэнс поссорился с ним и оказался под
арестом за долги. Диого де Коуто, один из современников и друзей
поэта, рассказал об этом печальном эпизоде, добавив, что товарищи
Луиса, прибывшие из Индии в Мозамбик, увидав, в какой нищете
он находится, сложились и оплатили его долги, а также купили ему
одежду и билет до Лиссабона.И все же на родину Камоэнс попал только два года спустя: в
столице свирепствовала чума.Вскоре по прибытии поэта в Лиссабон (1569 год) у него была82
От «волшебного вымысла» к правдеукрадена рукопись со стихами, повествующими о любви к Натерсии
и об эпизодах его богатой приключениями жизни. Следуя традиции
итальянской литературной школы, автор назвал свою книгу «Пар¬
нас». Уличить кого-либо в краже не удалось, и только пятнадцать
лет спустя после смерти Камоэнса начали появляться первые пла¬
гиаты его произведений.«Лузиады» были изданы в 1572 году, сразу же вызвав завистли¬
вое недоброжелательство со стороны придворных поэтов. Когда в1578	году король Себастьян по наущению иезуитов пустился на бе¬
зумную авантюру, пытаясь подчинить португальской короне всю
Азию, Камоэнсу предпочли некоего Бернардеса, избрав его певцом
этой нелепой затеи.Узнав после гибели короля, что кардинал дон Энрике, слепое
орудие в руках иезуитов, готовит заговор против автономии Порту¬
галии, Камоэнс сгруппировал вокруг себя сторонников националь¬
ной независимости. Появление «Лузиад» не изменило положения
поэта в обществе, оно даже не принесло ему материального благо¬
получия. Несмотря на огромный успех поэмы и на выдачу ему еже¬
годной пенсии в 15 ООО рейс, он оставался бедняком. Возможно,
прав был его первый биограф Педро Мариз, говоря, что «поскольку
он был большим транжирой, очень щедрым и великодушным, мате¬
риальные блага сохранялись у него до тех пор, пока он не находил
возможности растратить их на свои удовольствия» [цит. по: Matos
1980, р. 12].О последних годах жизни Камоэнса, об ужасающей нищете, в
которой он умирал, сохранилось немало легенд. Как знать, быть
может, его чернокожий слуга, вывезенный им с острова Ява, и не
собирал вечерами по всему городу милостыню для господина; быть
может, Камоэнс умер и не в приюте для бедных, однако встречаю¬
щиеся в некоторых кажущихся достоверными источниках сведения
о том, что в доме, где он скончался, не нашлось даже одеяла, чтобы
прикрыть тело, и пришлось одолжить у соседей кусок холста вместо
савана, достаточно красноречивы.Умер Луис де Камоэнс 10 июня 1580 года. Некоторое время
спустя дон Гонсало Коутиньо велел выгравировать на его надгробье
слова:«Здесь покоится Луис де Камоэнс, принц поэтов своего време¬
ни. Жил в бедности и нищете и таковым скончался».Мать Луиса Камоэнса пережила сына на пять лет, она умерла в
1585 году, «очень старая и очень бедная», как говорилось в одном83
Глава втораяофициальном документе того времени.Невзгоды продолжали преследовать Камоэнса и после смерти,
Землетрясение 1755 года разрушило церковь Святой Аны, где он
был похоронен, и только через десять лет его предполагаемые ос¬
танки с почестями перенесли в церковь Святой Марии в Белене
(пригород Лиссабона), положив на могилу по горсти земли из тех
стран, где он побывал.В XVI и даже на всем протяжении XVII века книгоиздатели всё
еще продолжают публиковать вновь обнаруженные стихи и пьесы
Камоэнса, присланные из Гоа, Мозамбика... Так, в 1595 году увидел
свет сборник его стихотворений «Рифмы», а полвека спустя читаю¬
щая публика ознакомилась с драматургическим произведением Ка¬
моэнса о короле Селевке. Что касается писем, то два из них были
опубликованы в 1598 году, а два других были обнаружены уже вXX	столетии.Представитель позднего Ренессанса, ратовавший за раскрепо¬
щение и гармоническое развитие личности, Камоэнс не мог не от¬
дать дани этой эпохе с ее чисто языческой чувственностью и
преклонением перед античностью. В его характере непостижимым
образом сочетались самые несовместимые, казалось бы, качества,
полярные контрасты. Блестящий эрудит, гуманист, излюбленный
собеседник ученых и философов, галантный аристократ — и бретер,
забияка, любивший похвастаться коротким знакомством с преступ¬
ным миром; солдат-герой, не знающий себе равных по храбрости,—	и вольнодумец, не признающий никаких авторитетов. Характер и
дарования Луиса де Камоэнса вызывали недоверчивое изумление и
едва ли были оценены по достоинству даже наиболее проницатель¬
ными его современниками. Один из них, например, так описывает
поэта:«Что за странный человек! Своими растрепанными светлыми
волосами и резко выделяющимся бельмом на глазу он напоминает
фигуру, сошедшую со страниц дантовского ада. А его беспокойный
и раздражительный нрав лишь подчеркивает гротескные черты на¬
ружности, недаром его прозвали дьяволом».В то же время друг Камоэнса Эмануэл де Фариа рисует совер¬
шенно иной словесный портрет:«Глаза у Камоэнса большие, огненные, сверкающие пылом
юности, волосы русые, высокий лоб, орлиный нос... он среднего
роста, но сложен правильно и соразмерно, походка у него легкая,
грациозная, выражение лица светлое и приветливое».84
От «волшебного вымысла» к правдеЕсли уж прибегать к «божественным» аналогиям, так это ско¬
рее лик «светлого ангела», чем мрачного «исчадия ада».Сильный, широкоплечий, с энергичным волевым лицом земле¬
проходца и пытливым взглядом писателя — таким предстает Луис
де Камоэнс на дошедших до нас портретах, таков он на полотне ра¬
боты Фернандо Гомеса, написанном, как уверяют, с натуры, таков
же он на гравюре из собрания маркиза де Рио Майор и на картине
«Камоэнс в гроте Макао» кисти Франсиско Метрисса (XIX век).Камоэнс был человеком трудной судьбы; человеком фантазии,
чувственного воображения, обреченным близко к сердцу принимать
чужие страдания; он был человеком, исполненным отваги и сочув¬
ствия, попавшим в жестокий, торгашеский и безумный мир. Неис¬
черпаемой была его отвага, ослепительно ясным разум,
неистощимой эрудиция, резкими и независимыми суждения. Смут¬
ное, еще не определившееся до конца ощущение дисгармонии, хао¬
тичности мира, внутренняя тревога и неуверенность в будущем
страны пронизывают творчество Луиса де Камоэнса.Тема рока, гибельной судьбы, разрушающей изначальную гар¬
монию мирового порядка, явственно звучит уже в «Лузиадах», но с
особой силой она раскрывается в его сонетах. Мироощущение поэта
трагично. Со свойственной ему проницательностью это почувство¬
вал Пушкин, выразив в своем знаменитом стихотворении о сонете
характерную особенность камоэнсовской поэзии: «Им скорбну
мысль Камоэнс облекал». Наблюдая конфликты и противоречия
нарождающегося буржуазного строя, Луис де Камоэнс нигде не ви¬
дел слаженности и гармонии. Вот почему он ищет идеал безмятеж¬
ного счастья у нецивилизованных племен, идеализируя их жизнь в
духе легенд о «золотом веке», и с симпатией относится к «мудрой
простоте» жителей Востока.Необычайно яркая, полная драматизма судьба Камоэнса, его
многогранная личность часто служили сюжетом для литературных
сочинений. О нем написано множество драм и романов почти на
двадцати языках мира. Среди них — произведения его соотечест¬
венников — большая поэма Алмейды Гарретта «Камоэнс», пяти¬
актная историческая драма Сиприано Жардина, представленная
впервые в театре доны Марии (Лиссабон) в 1583 году, пьесы Касти¬
льо и Деланды, раскрывающие некоторые страницы биографии по¬
эта.Луису де Камоэнсу посвящена лирическая драма испанца Мар¬85
Глава втораякоса Сапаты, поставленная в 1879 году в Барселоне, итальянская
трагедия «Последние часы Камоэнса в Лиссабонской больнице»,
сочинения немецких, английских, датских драматургов. Существует
даже опера «Камоэнс», принадлежащая перу итальянца Фарини и
представленная в Париже в 1857 году.В России Камоэнсу посвящена «драматическая поэма» (опреде¬
ление автора) Василия Андреевича Жуковского «Камоэнс», напи¬
санная в 1839 году. В подзаголовке поэмы говорится: «Подражение
Гальму». Франц Гальм — это псевдоним немецкого писателя баро¬
на Франца Мюнх-Беллингаузена (1803-1871). Гальм в молодости
отличался пристрастием к театру, хорошо знал законы сцены, но, по
выражению современника, «писал свои пьесы больше умом, чем
фантазией и чувством», и потому «каждая из его пьес больше напо¬
минает диссертацию в драматургической форме».Драма «Камоэнс» (1838) принадлежит к ранним произведениям
Гальма. Она была опубликована во время путешествия Жуковского
по Европе и, вероятно, русский поэт видел ее на сцене венского
Бургтеатра. Драма эта произвела на Жуковского глубокое впечатле¬
ние, и он тотчас начал переводить ее на родной язык. Друг и био¬
граф Василия Андреевича Жуковского г-н Зейдлиц так описывает
эту пору в жизни поэта:«Мысли, высказанные в драме “Камоэнс”, и некоторые обстоя¬
тельства жизни этого знаменитого поэта побудили Жуковского вес¬
ти работу интенсивно, как знамение собственного memento mori
(помни о смерти. —Е.Р.). Он чувствовал себя не совсем здоровым и
был в очень мрачном расположении духа. Портрет, снятый с него в
то время в Венеции и присланный мне в подарок, представляет его
сидящим в скорбном раздумье у письменного стола. Он подписал
под этим портретом последние слова умирающего Камоэнса:Поэзия есть Бог — в святых мечтах земли!Далее в переводе видно, как много изменилось настроение его
души. Начало драмы — по большей части прямой перевод с немец¬
кого, но под конец Жуковский прибавил к подлиннику так много
своего, что явно намекал на самого себя»... [цит. по: Жуковский.
Полное собрание сочинений. СПб.: изд-во А.Ф. Маркса, 1902, т. 4,
с. 162].Добавим к этой характеристике переводческого искусства Жу¬
ковского, данной Зейдлицем, отзыв о нем автора биографического
очерка к Полному собранию сочинений В.А.Жуковского профессо¬86
От «волшебного вымысла» к правдера А.С.Архангельского:«Переводы Жуковского чаще всего носили... субъективный ха¬
рактер; Жуковский не столько переводил, сколько сам создавал в
том направлении, к которому принадлежало переводимое им лите¬
ратурное произведение; тем же личным субъективным настроением
часто руководствовался он и в самом выборе переводимого мате¬
риала,— из неисчерпаемых богатств иноземных литератур Жуков¬
ский чаще всего брал то, что больше подходило к его собственному
душевному чувству; тем не менее, и то, что бралось им оттуда, при
всей субъективности, заключало в себе чрезвычайно много ценного,
общекультурного, гуманизирующего содержания,— необыкновенно
расширявшего наши прежние, старые литературные рамки, могуще¬
ственно продвигая вперед дело, начатое Карамзиным» [там же, т. 1,
с. XXX].Остановимся кратко на содержании поэмы Жуковского «Камо¬
энс». Это одноактная пьеса в четырех картинах. Время действия1579	год (напомним, что Луис де Камоэнс скончался в 1580 году).
Место действия — Лиссабонский госпиталь для бедных. Дейст¬
вующих лиц четверо — «дон Людвик Камоэнс, Дон Йозе Квеведо
Кастело Бранко, его сын Васко и Смотритель госпиталя».Поэма посвящена последним часам жизни великого португаль¬
ского поэта. В темной комнате с осыпающейся штукатуркой на
«полуизломанной кровати» лежит Камоэнс, над изголовьем ее висит
на стене лютня, к кровати прислонен меч, единственное земное дос¬
тояние Камоэнса. К нему приходит друг детства Йозе Квеведо,
ставший преуспевающим торговцем и ростовщиком. На контрасте
судеб и различии жизненных устремлений и целей построен их диа¬
лог.Ты в барышах.Не спорю. Но на свете много естьВещей возвышенных, не подлежащихНи мере, ни работам торгаша,—
подводит итог беседе Камоэнс. У Квеведо есть сын Васко, пренеб¬
регающий «отцовским званьем»: «ударился в стихи, в поэты метит».
И потому Йозе Квеведо просит старинного приятеля, потерпевшего,
по его мнению, полный крах на избранной им стезе стихотворца,
отвратить Васко от этого гибельного пути:Ты славилОтечество, и чем же заплатилоОно тебе за славу? Нищетой.87
Глава втораяСломленный страданиями Камоэнс соглашается:.. .Пришли его сюда; я вылечу его
От гибельной мечты.В четвертой, заключительной картине появляется Васко, сразу
распознавший в умирающем своего кумира:Что нужды! Это он... Хотя и стар
И хил, но на лице его печать
Его великой песни.И как ни пытается Камоэнс отговорить юношу от рокового вы¬
бора,(Поверь, я дорогой купил ценой
Признание, что счастие земное
Не по пути поэта.)Васко непоколебим, он открывает своему любимому поэту, «по¬
священному», мечту всей жизни:Нет, нет! Не счастья, не славы здесь
Ищу я; быть хочу крылом могучим
Подъемлющим родные мне сердца
На высоту, зарей, победу дня
Предвозвещающей, великих дум
Воспламенителем, глаголом правды...Вот долг поэта, вот мое призванье!Камоэнс видит в Васко продолжателя своего дела, призванного
самой судьбой быть поэтом:Не своелюбие, не тщетный призрак
Тебя влекут — тебя зовет сам Бог.И его исполненная житейских треволнений и славы жизнь
предстает перед Камоэнсом в новом, истинном свете:Я чувствую, я был поэт вполне,Неправильно роптал я на страданье;Мне в душу Бог вложил его — Он прав:Страданием душа поэта зреет.Страдание — святая благодать...И здесь любил я истину святую,И голос мой был голосом ея!Истекают последние минуты жизни Камоэнса, над его головой
появляется призрак — дух в образе юной девы, увенчанной лавра¬88
От «волшебного вымысла» к правдеми, с сияющим крестом на груди. Отринув все земные побуждения,
Камоэис возрождается к новой жизни:Я чувствую, великий час мой близко...Мой дух опять живой исполнен силы.И протянув руку Васко, упавшему на колени перед умираю¬
щим, Камоэнс обращается к нему с последним напутствием:Мой сын, мой сын, будь тверд, душой не дремли!Поэзия есть Бог — в святых мечтах земли!Неясности и лакуны в биографии Луиса де Камоэнса, равно как
драматический характер некоторых эпизодов, реальных или вы¬
мышленных, — знатные любовницы, крайняя нищета, слуга-яванец,
просящий милостыню для хозяина, а также ряд событий символиче¬
ского свойства — спасение «Лузиад» после кораблекрушения,
смерть в 1580 году — все это способствовало возникновению ле¬
генды вокруг Камоэнса, сделавшегося как бы символом унижения
страны.Позднее, во время господства в португальской литературе ро¬
мантизма, был создан образ Камоэнса — проклятого судьбой поэта,
преследуемого несчастьями и непонятого современниками, изгнан¬
ника, странствующего в миру по прихоти безжалостного рока, оп¬
лакивающего любовные неудачи и умершего на родине, всеми
забытым и погрязшим в нищете.Немногие известные факты биографии поэта и многое из «ав¬
тобиографического» содержания его творчества несомненно по¬
влияли на создание именно такого образа. Однако не стоит
забывать, что в богатейшей, парадоксально противоречивой лично¬
сти Камоэнса существуют и другие, не менее значительные грани:
гуманизм, выдающийся интеллект, стремление к познанию окру¬
жающего мира, тяготение к культуре, пылкое воображение и тонкая
наблюдательность.Более точно и справедливо оценила значение Луиса де Камоэн¬
са как поэта одна из лучших и наиболее проницательных исследова¬
тельниц его творений Мария Виталина Леал де Матос (Португалия).
По ее мнению, в самом творчестве Камоэнса отчетливо проявляется
явное осознание им своей гениальности как поэта и превосходства
как человека. Порывистый, влюбчивый, бесстрашный, он ощущает
себя великим, независимо от почестей и богатств, которыми его не
наделили и которые также ничего не изменили бы во внутренней89
Глава втораяценности его творчества и его высокой гражданской миссии; вот
почему в дворянской щедрой манере он распыляет свои блага (ма¬
териальные или интеллектуальные) и обретает это прозвание «ли¬
берального и великодушного» [Matos 1980, р. 14].Непреходящее значение творчества и личности Камоэнса уда¬
лось также определить профессору-медиевисту Эрнани Сидаде. В
статье «Луис де Камоэнс — упорное учение вкупе с долгим опытом
и дарованием», посвященной четырехсотлетию первого издания
«Лузиад» (1572) португальский ученый утверждает, что не только
не встречавшийся до тех пор реализм, временами близкий к натура¬
лизму при описании физических страданий членов экипажа Васко
да Гамы («Правда, что я воспеваю, нагая и чистая, побеждает все
красноречивые обманы»), выводит Камоэнса в разряд гениев:«Все это находится в пределах исторически наблюдаемого, и
достаточно слить искусство прозаика с изобретательной мощью
такого историка, как Оливейра Мартинш, чтобы создать достойное
произведение. Нет, не в одной возможности придать красоту и жиз¬
ненность истории поэт обретает категорию гениальности. Его гений
полностью раскрывается в мире его собственного творения, в мире
мифов. Там мы находим человека, не ограничивающегося предела¬
ми национального и христианского, человека в его борьбе не для
того, чтобы расширить свою империю за счет других империй, не
для того, чтобы расширить рамки своей культуры для подчинения
других культур, но человека универсального, в постоянном стрем¬
лении реализовать свои возможности, подчинить силы природы
своему разуму, когда не может быть осуществлена его воля власте¬
лина Вселенной» [Cidade 1973, р. 7].Поэма Луиса де Камоэнса «Лузиады» сыграла значительную
роль в формировании реалистического направления в поэзии эпохи
Возрождения. Вера в безграничные возможности человеческого ра¬
зума, сочувственное изображение героизма народа, обличение по¬
роков господствующих классов делают эпопею Камоэнса одним из
самых выдающихся образцов ренессансного гуманизма.В соответствии с классическими тенденциями той поры Камо¬
энс называет «Лузиадами» сагу о португальцах, потомках легендар¬
ного Луза, основателя Португалии (Лузитании), друга, или по
другой версии, сына Вакха. Впервые в эпическом произведении
сюжет заимствован не из старинного предания, а из современной
автору жизни. Поэт повествует о первом путешествии Васко да Га¬
мы в Индию (1497-1499 годы), однако маршрут Васко заменен90
От «волшебного вымысла» к правдемаршрутом странствий самого Камоэнса, историческое путешест¬
вие португальского мореплавателя просеяно сквозь сито камоэнсов-
ского дневника.Воспроизводя историю Португалии со времен борьбы лузитан
против римских завоевателей до эпохи Великих географических
открытий, Камоэнс создает величественный эпос, славящий силу
человеческого разума, «песню песней» во славу маленькой страны,
превратившейся на глазах у изумленного мира в великую империю,
где «никогда не заходит солнце». В образах Васко да Гамы и его
спутников, а также многочисленных героев португальской истории
Камоэнс воспевает соотечественников. Настоящий эпический герой
«Лузиад» — вся португальская нация. Поэт разделил печальную
судьбу своего отечества, изведав горечь национального унижения.
Вот почему «Лузиады», поэтическая энциклопедия географических
открытий, стали памятником народного героизма.Многочисленные лирические отступления носят преимущест¬
венно автобиографический характер, они содержат гневные филип¬
пики поэта против правительственных интриг, сатирические намеки
на лиц, преследовавших его на родине. Критикуя надменных и
льстивых вельмож, изобличая власть золота, всеобщую алчность и
продажность, Камоэнс скорбит об утрате португальскими аристо¬
кратами доблестей предков. Современному ему обществу он проти¬
вопоставляет идеалы античности. Однако воспевая стремление
соотечественников к расширению горизонтов познания мира, столь
характерное для эпохи Возрождения, когда, по словам Ф.Энгельса,
люди были «овеяны... духом смелых искателей приключений», поэт
пока еще не замечает трагических последствий колонизации для
покоренных народов.Поэма Камоэнса «Лузиады» полна великолепных и чрезвычай¬
но емких описаний, где правда чередуется с вымыслом, и в реали¬
стическое повествование вплетаются легенды, старинные сказания
о подвигах героев. Редкостная острота и меткость поэтического ви¬
дения дали право Александру Гумбольдту назвать Камоэнса «пер¬
вым певцом моря и экзотических стран». Истоки «Лузиад» —
сборники рыцарских романов, хроник, описания морских приклю¬
чений и трагических событий.Вслед за Аристо, у которого он многое перенял в метрическом
строе поэмы, и вслед за Вергилием с его величавым эпическим сти¬
лем, Камоэнс облекает свое творение в пышное мифологическое
убранство. Солнце, ветер, море, небо, стихии появляются в антич¬91
Глава втораяных аллегориях Феба, Борея, Нептуна. Соперничество между Вене¬
рой, покровительствующей португальцам, и Вакхом, защитником
туземцев,— главная пружина развития действия. В произведении
XVI века это так же естественно, как наяды и сирены на картинах
Рубенса или постоянная примесь элемента чудесного у Ариосто и у
Тассо.Хотя камоэнсовский эпос и оснащен мифологическим аппара¬
том в духе классицизма, и элемент фантастического в нем отнюдь
не игнорируется, вспомним остров Любви с нимфами, лебедями,
тонкими винами и изысканными яствами, на котором отдыхают, по
приглашению Венеры, отважные путешественники (Песнь девятая),
он превосходит жизненностью описаний современные ему поэмы
Тассо и Ариосто, нисколько не уступая им в художественном отно¬
шении. Реалистическое просторечье, морская терминология сосед¬
ствуют в энергичных октавах, написанных живым и легким языком,
с условными фразеологическими оборотами и несколько причудли¬
вым орнаментальным стилем раннего португальского барокко или
маньеризма.Поскольку о Луисе де Камоэнсе и о «Лузиадах» в частности в
португальском литературоведении существует немало прекрасных
работ (упоминаем для примера труды Эрнани Сидаде [Cidade 1967,
1969, 1973], Антонио Жозе Сарайвы [Saraiva 1960, 1961, 1978],
Жоржи де Сены [Sena 1959, 1970], Антонио Сержио [Sérgio 1972],
Марии Виталины Леал де Матос [Matos 1975, 1980]), ограничимся в
конкретном анализе «Лузиад» сопоставлением этой поэмы со
«Странствиями» Фернана Мендеса Пинто, причем проведем это
сопоставление по трем основным параметрам. Во-первых, по выбо¬
ру жанра; во-вторых, по соотношению у Мендеса Пинто и Камоэнса
категорий «волшебного вымысла» и правды, и в-третьих, по подхо¬
ду обоих авторов к проблеме героизма и выбора положительного
героя и следовательно, наличию или отсутствию дидактики в их
произведениях.1.	Выбор жанраЕсли Фернан Мендес Пинто в выборе жанра руководствовался
книгами о путешествиях, зачастую граничившими с документаль¬
ной прозой, то Луис де Камоэнс обратился к жанру эпопеи по клас¬
сическому образцу. Уже в первых октавах поэмы Камоэнс говорит о
своей литературной ориентации, требующей ряда особых приемов,
обусловленных самой концепцией поэмы, ее структурой и стилем.92
От «волшебного вымысла» к правдеОткрываются «Лузиады» обращением к музам и посвящением
португальской нации. Повествование ведется не с начала, как было
принято у классиков жанра, a in medias res, т.е. непосредственно с
середины. Поэт часто прибегает к мифологии, считая это непремен¬
ным условием для развития действия, равно как и к пророчествам,
предвещающим будущее. Поэме свойственно стилистическое раз¬
нообразие, когда эпическое повествование перемежается лириче¬
скими или даже комическими эпизодами. Все это, и прежде всего
дидактический тон, вызванный воспитательно-педагогическими
целями, свидетельствует о том, что поэт избрал основной моделью
для подражания «Энеиду» Вергилия, произведение скорее нраво¬
учительное, чем развлекательное, содержащее не портрет конкрет¬
ного героя, но саму героику в целом, как человеческий идеал.Тем не менее, в отличие от своей литературной модели, автор
«Лузиад» избирает реальную историческую тему — первое путеше¬
ствие Васко да Гамы, к тому же не столь удаленную по времени:
первое путешествие да Гамы состоялось в 1497-1499 годах, а поэма
Камоэнса, написанная много раньше, была опубликована в 1572
году.2.	Соотношение «волшебного вымысла» и правдыКамоэнс не изображает фантастические подвиги, он повествует
о действительно происходящих событиях. И все же рассказанное
им превосходит подчас самый смелый вымысел:А я же без утайки и изъятья
Поведал ныне правду вам простую,Что превосходит выдумку любую!(«Лузиады», песнь пятая, строфа 89. Перевод О.Овчаренко)Нацеленная по замыслу автора на воспроизведение реального
исторического материала, поэма Камоэнса опирается на конкретные
свидетельства очевидцев, например, на «Хронику дона Афонсо Эн¬
рикеса» Дуарте Галвао, на ряд хроник Руя де Пины, на «Историю
открытия и завоевания Индии португальцами» Фернана Лопеса де
Кастаньеды и «Декады: Азии» Жоана де Барроса.Профессор Эрнани Сидаде в цитированной нами статье «Луис
Камоэнс — упорное учение вкупе с долгим опытом и дарованием» с
нескрываемым восхищением говорит о том, как широко проявляет¬
ся гуманистическая культура у Камоэнса в творчестве и письмах к93
Глава втораядрузьям, прежде всего в знании латинской, итальянской, испанской
и каталанской поэзии, и добавляет: «Если учесть, как проходила его
жизнь — странствия по трем частям света,— то абсолютно невоз¬
можно поверить, что у него была возможность узнать то, что он уз¬
нал, не обладай он поразительными способностями и надежной
памятью» [Cidade 1973, р.4].Но его «упорное учение», — добавляет португальский ученый, —
проявляется не только в том, что он с большим удовольствием дек¬
ламирует друзьям, а порой и себе самому запомнившиеся стихи, оно
проявляется прежде всего в том, как он с научной точностью и бле¬
ском литературного таланта описывает систему Птоломея в строфах
«Лузиады».Знаменитый профессор Лучано Перейра да Силва не начинал
своего курса астрономии в Коимбрском университете, не прочитав
сперва студентам этот восхитительный отрывок из поэмы, — ут¬
верждает Э.Сидаде.По его мнению, точность, с какой Камоэнс в нескольких словах
говорит о камфаре или о мускатном орехе, и особенно ясность и
выразительность, с какой он описывает смерч на море, вероятно и
порождены этим «упорным учением» и сопутствующим ему знани¬
ем, результатом опыта.Однако поэма Камоэнса выходит за рамки классической модели
эпопеи не только новизной современного сюжета, но и свободным
обращением с мифологией, которая не остается только на орнамен¬
тальном уровне, украшая и облагораживая текст в рамках классиче¬
ской латинской традиции. По удачному выражению Антонио Жозе
Сарайвы, Камоэнс создает «комедию богов». Герои его открыто
соперничают с богами, а подчас свергают некоторых из них и зани¬
мают их место.Важно отметить, что Луис де Камоэнс не пытается воспеть че¬
ловека как такового, его интересуют соотечественники, участники
Великих географических открытий, имевших также серьезные по¬
следствия в религиозном плане. Дело в том, что с середины XV сто¬
летия значительную угрозу христианству представляли турки,
захватившие уже большую часть Восточной Европы, в то время как
юго-запад Иберийского полуострова продолжал оставаться под вла¬
дычеством мавров. Турки, или если брать шире, мусульмане, были
главными соперниками португальцев в политическом и религиоз¬
ном отношениях, и потому у Камоэнса встречается также призыв к
христианским народам объединиться на религиозной почве. В этом94
От «волшебного вымысла» к правдеконтексте открытие морского пути в Индию обретает значение
серьезной стратегической победы; то была непосредственная атака
на ислам, одну из религий, внедренных в Индии, ослабившая его в
плане экономическом, ибо была разрушена торговая монополия му¬
сульман на Востоке. Основной целью португальцев там были раз¬
гром врага, исповедовавшего чуждую им религию, и евангелизация
завоеванных ими территорий.Что касается соотношения фантастического и реального в «Лу-
зиадах», то в отличие от «Странствий» Ф.Мендеса Пинто фантасти¬
ческое не переплетается у Камоэнса с реальным и в обыденной
жизни не встречается. Более того, в поэме, целью которой, по ут¬
верждению автора, является показ «простой правды», волшебный
вымысел не очень-то и вписывается в суровую действительность.
Поэтому Камоэнс развивает историческое действие и мифологиче¬
скую фабулу параллельно, в двух планах, почти не соприкасающих¬
ся. Читатель всегда может интерпретировать мифологическую часть
поэмы как искусный литературный прием и обратиться к правдиво
описываемому действию, развивающемуся в определенной после¬
довательности.3.	Проблема героизма и выбора положительного герояЕсли в «Странствиях», как мы убедились ранее, нет по сути де¬
ла положительного героя, то и в «Лузиадах» главный ее герой Васко
да Гама не представляется убедительным: в решающих моментах он
колеблется, и происходящее от него словно бы и не зависит. Основ¬
ная проблема плавания разрешается в мифологическом плане, побе¬
дой Венеры, сочувствующей португальцам, над Вакхом, их
противником, и успех Васко да Гамы кажется в результате лишь
следствием этой победы. Но хотя у Камоэнса и нет центрального
героя, на деяниях которого держалось бы все повествование, как в
«Одиссее» Гомера или в «Песне о Роланде», в поэме существует
коллективный герой, португальцы, а Васко да Гама просто один из
них, на плавании которого поэт задержался более всего, ибо этого
требует развитие сюжета. Это скорее не портрет конкретного героя,
а только модель героизма, идеал, к какому стремится человек.В конце Песни шестой (строфы 95-99) встречается целое от¬
ступление автора о героизме, свидетельствующее о его длительных
раздумьях над природой героического. Камоэнс утверждает, что
героем в принципе может стать любой человек, однако достигают95
Глава втораяэтого немногие, возвышаясь в духовном плане над другими, и по¬
тому они оказываются как бы в изоляции от других. Герой одинок,
он наглядно воплощает утверждение гуманистов о презрении тол¬
пы. Таков в поэме Нуно Алварес Перейра (Песнь четвертая, строфы
13-21), противостоящий колеблющемуся большинству и все же ув¬
лекающий людей на борьбу собственным примером.Мысль о том, что знатность рода, наследственный аристократизм
необходимы для совершения героического поступка, неоднократно
встречается в «Лузиадах». В Песне восьмой (ст. 39-42) Пауло да Га¬
ма, брат Васко, критикует португальцев за невежество, равнодушие к
искусствам. Не скрывая некоторого презрения к разбогатевшей бур¬
жуазии, поэт утверждает, что только дворянство способно понять и
оценить искусство. Поэтому благородное происхождение — необхо¬
димое условие для героизма, к тому же Камоэнс постоянно настаивает
на том, что его модель — герой образованный. Излюбленный тезис
гуманистов об «оружии и образовании» как неотъемлемых атрибутах
благородного человека проходит через всю поэму и особенно ярко вы¬
ражен в конце Песни пятой (ст. 92-100), где поэт сетует на низкую
культуру своих земляков, пророчествуя, что сама португальская храб¬
рость может иссякнуть из-за отсутствия вдохновенных писателей, ко¬
торые сумели бы обессмертить ее в своих творениях.Раз нет у нас Гомеров вдохновенных
И песни нам Вергилия невнятны,Не будет и Энеев дерзновенных,Ахиллы не свершат свой подвиг ратный.Сердца людей постигнет омертвенье,Не воссияет свет им благодатный,Их души безнадежно огрубеют,В невежестве постыдном закоснеют.(«Лузиады», Песнь пятая, ст. 98, перевод О.Овчаренко)Это колебание между возрожденческой идеологией, подчерки¬
вающей ценность отдельной индивидуальности, и средневековыми
установками, придающими огромное значение генеалогии, благо¬
родству по крови, наиболее отчетливо проявляется у Луиса де Ка¬
моэнса при создании им двух типов героев, представляющих
антагонистические этические ценности, которые соотносятся с по¬
стоянно присутствующими в «Лузиадах» символами — землей и
морем.Героя первого типа персонифицирует Эгаз Мониз (Песнь тре¬96
От «волшебного вымысла» к правдетья, ст. 36—41), воплощение феодальной этики, целого института
отношений вассала и сюзерена, важности их взаимного доверия,
верности данному слову. Эгаз Мониз — рыцарь верности, обяза¬
тельности, послушания, ценность этих качеств восхваляется в поэме
неоднократно (Песнь вторая, ст. 84-85, Песнь пятая, ст. 71-72,
Песнь десятая, ст. 148 и т. д.). Подобная ментальность, воплощаю¬
щая охранительные тенденции, ценность стабильности, защиты ее,
соотносится с архетипом, символизирующим землю.По мнению Марии Виталины Леал де Матос, «Его этический
кодекс зиждется на послушании, действующем как центростреми¬
тельная сила, собирающая различные части вокруг центра-
лизирующего ядра» [Matos 1975, р. 471].Разительный контраст Эгазу Монизу представляет по своим
воззрениям Афонсо Энрикес: он, не задумываясь, рвет связи с сюзе¬
ренами, хотя и находится с ними в родстве и по отцовской, и по ма¬
теринской линии, и именно благодаря чувству независимости, а
также презрению к норме приводит португальцев к победе. Хотя у
Камоэнса подчас и возникает ощущение греховности такого вызы¬
вающего и непочтительного поведения, тем не менее он с энтузиаз¬
мом воспевает свойственные первооткрывателям качества:
преодоление трудностей, победу над прежними страхами, приоб¬
щение к неведомому, открытие новых ценностей.Герой Великих географических открытий представляет у Камо¬
энса новую систему ценностей, символизирующих море. По словам
М.В.Леал де Матос, «Он воплощает рассредоточение по миру, тягу
к далекому неизвестному, авантюре, опасности, риску... По мере
того, как сознание уверенности превращает землю в символ ста¬
бильности, в женский полюс, море утверждается как символ муже¬
ственности. Точнее как символ призыва к мужественности»
[ibidem].Что касается соотношения правды и вымысла в поэме Камоэн¬
са, очевидно, что связанные с морем качества моряков-земле-
проходцев, их военная доблесть списаны, так сказать с натуры,
отражая конкретную реальность Португалии той поры — Камоэнс
наблюдал ее непосредственно или был знаком с ней по истории. Но
там, где речь идет о сочетании мужества и культуры, автор исполь¬
зует модель совершенного человека, не имеющую аналогов среди
современных ему людей. Поэт сурово осуждает соотечественников за
грубость и ограниченность познаний (Песнь пятая, ст. 98). И не толь¬
ко за отсутствие культуры критикует их Камоэнс. В Песне седьмой97
Глава вторая(ст. 81-82) он жалуется на неблагодарность тех, кого он воспел, и
обличает их пороки — эгоизм, амбициозность, злоупотребление вла¬
стью, лицемерие, эксплуатацию бедных. В последней, десятой, Песне
«Лузиад», почти «под занавес», отчаявшийся, исполненный разоча¬
рования поэт создает скорбный образ любимой родины:Кого мне петь среди долин подлунной,Средь душ глухих и грубых, мне постылых?Отечество скорбит под властью скверны,Стяжательством отравлено безмерным.(«Лузиады», Песнь десятая, ст. 145. Перевод О.Овчаренко).По мнению, почти единодушному, португальских исследовате¬
лей, создатель «Лузиад» не столько стремился рассказать о первой
экспедиции Васко да Гамы, сколько обучить народ, показав ему, в
чем состоит подлинный героизм и каким должен быть человек. По¬
этому он как гуманист эпохи Возрождения активно проявляет свое
отношение к происходящему в поэме: прославляет, награждает, да¬
рит бессмертие тем, кто этого достоен, и критикует тех, кто несмот¬
ря на благородное происхождение не находится на высоте
предложенного в качестве образца идеала.Камоэнс дает свое толкование действительности, его окру¬
жающей, и событий, свидетелем коих он был. «Лузиады» — попыт¬
ка понять историю Португалии на современном ему этапе (борьба
против мусульман) и интерпретировать ее роль во всеобщей исто¬
рии (защита христианства, миссия обращения язычников в католи¬
чество, географические открытия).Представляет интерес сопоставление поэмы Камоэнса и романа
китайского автора XVI века Ло Маодэна «Плаванье Чжэн Хэ по Ин¬
дийскому океану» (1597), сделанное российской исследовательни¬
цей китайской литературы Н.Е.Боревской [Боревская 1968 и
Боревская 1969].В романе Ло Маодэна речь идет о подлинных исторических со¬
бытиях — семи экспедициях крупных китайских флотилий в первой
трети XV столетия, хотя семь реальных походов сводятся в повест¬
вовании к одному, вобравшему наиболее драматические перипетии.
Жанр произведения Ло Маодэна — роман-путешествие, характер¬
ный для эпохи Возрождения, в сочетании с традиционной фанта¬
стикой. Возникает своего рода синтез художественной и
дескриптивной литературы, хотя контаминация разнообразных ма¬98
От «волшебного вымысла» к правдетериалов — документальных текстов (надписей на воздвигнутых
стеллах, императорского указа, послания местных владык), а также
сообщений очевидцев вызывает стилистический разнобой и некото¬
рую шероховатость стиля.По мнению Н.Е.Боревской, у «Лузиад» и «Плаванья Чжэн Хэ»
есть точки соприкосновения не только в жанровой структуре, но и в
традиционной обрисовке героев, хотя у Ло Маодэна в характери¬
стиках и портретах действующих лиц гиперболизирована сила и
отвага и отсутствует ярко выраженная индивидуальность. Так, один
из центральных персонажей рядовой Ван Мине воплощает все доб¬
родетели положительного героя — беззаветную храбрость, стрем¬
ление к победе и т.д.В отличие от Камоэнса, ратовавшего за героя-аристократа, че¬
ловека образованного и смелого и не очень-то жаловавшего нарож¬
дающуюся и богатеющую день ото дня буржуазию, Ло Маодэн
выступает в защиту требований третьего сословия, призывая к раз¬
витию внешней торговли со странами Южных морей.В 2000 году в небольшом лиссабонском издательстве «Фенда»,
выделяющемся среди других своим радикализмом и стремлением
публиковать произведения неординарные, тяготеющие к парадок¬
сальным выводам и заключениям, была опубликована книга Жозе
Мадейры «Камоэнс против экспансии и империи. “Лузиады” как
антиэпопея». Преподаватель второй ступени, лиценциат филосо¬
фии, Жозе Мадейра (род. в 1954 году) отразил в этой книге свое,
весьма оригинальное видение «Лузиад»:«Если бы кто-нибудь сказал читателю, что в XVI веке сущест¬
вовал человек, способный публично подвергнуть критике и предать
анафеме экспансию и империю, читатель скорее всего не поверил
бы в серьезность такого заявления. Однако положение еще больше
бы осложнилось, если бы к тому же стали утверждать, что челове¬
ком этим был не кто иной, как Камоэнс. Именно это мы и пытаемся
доказать в нашем труде» [Madeira 2000, р. 253].В своем «сочинении подрывного свойства» (composÍ9ao — sub-
ver9ao), как он сам определяет эту книгу, написанную еще в феврале
1989 года, автор ставит перед собой задачу «раскрыть другого Ка¬
моэнса, гораздо более достойного почитания, чем прежний», для
чего ему необходимо было «восстановить подлинное измерение
этого универсального поэта».Какой же метод исследования предлагает Жозе Мадейра, чтобы99
Глава втораяперевернуть с ног на голову устоявшееся мировое, а не только пор¬
тугальское мнение о Камоэнсе как о певце великой империи и экс¬
пансии на Восток? Ничего радикального, сверхъестественного он,
разумеется, предложить не может. В полном соответствии с новыми
веяниями западного, прежде всего, французского литературоведе¬
ния конца 80-х годов он предлагает все внимание перенести на
текст и интертекстуальность, осуществив таким образом «новое
прочтение» в новом контексте:«То, что мы сейчас предлагаем,— осмеливаюсь сказать это без
ложной скромности, несмотря на все ограничения, которые нам, пер¬
вым, должно быть придется признать,— более отражает текстовую
“реальность”, чем известные или другие (прочтения? — Е.Р.), какая бы
ни была эпоха, когда их осуществляли» [Madeira 2000, р. 10].Португальский исследователь пытается конкретизировать свое
утверждение, приведя наиболее понятный всем пример:«Если говорят, что Камоэнс воспевает и восхищается деяниями
португальцев, это лишь означает, что люди смогли прочесть только
часть текста и не сумели контекстуализировать (т.е. сопоставить с
остальным текстом. — Е.Р.) то, что ими цитируется, что вспомина¬
ется, а если бы это было осуществлено, то наверняка пролился бы
новый свет на восприятие всего текста и были бы сделаны новые
шаги, чтобы попытаться упорядочить прочтение» [ibidem].Если продолжить тему «неискренности, скрытой насмешки, за¬
таенной иронии» в описании подвигов португальских конкистадо¬
ров, открывателей новых земель, то среди многочисленных
обвинений поэта в сокрытии истинного его отношения к этим «бы¬
кам», «львам», «тиграм» и прочим отрицательным персонажам зве¬
риного царства, Жозе Мадейра выделяет тот факт, что Камоэнс не
первым сравнивает деяния португальцев с событиями в античном
мире, об этом писали и португальские хронисты от Зурары до Жоа¬
на де Барроса и Кастаньеды. Более того, автор упрекает Камоэнса в
том, что сопоставляя португальцев с античными героями, он всегда
подчеркивает то обстоятельство, что португальцы «хуже них», и это
усугубляется обвинением персонажей Камоэнса в идолопоклонстве,
когда объекты их поклонения идентифицируются с языческими
ценностями, впоследствии отвергнутыми христианами [Madeira
2000, р. 21].В главе под названием «Тема лжегероизма в творчестве Камо¬
энса» Жозе Мадейра высказывает интересную мысль о том, что соз¬
датель «Лузиад» не ограничивается абстрактным обличением100
От «волшебного вымысла» к правдерыцарских идеалов, авантюрного духа и мнимого героизма.«Именно поэтому мы считаем, что он во многом превосходит
Ариосто или Сервантеса. Критика и демистификация этого чистого
и идеального рыцарства проявляется в ассоциации истории Порту¬
галии и путешествия Васко да Гамы с этими авантюрными идея¬
ми..» [Madeira 2000, р 204].О том, как португальский исследователь «Лузиад» расценивает
это путешествие, говорится в следующей главе «Васко да Гама (или
пародия на путешествие И)». Соглашаясь с мнением своих соотече¬
ственников относительно того, будто критики давно уже пришли к
убеждению, что герой поэмы — коллективный, то есть вся порту¬
гальская нация, и лучшие, наиболее проницательные исследователи
поняли, что Камоэнс не отдает предпочтение Васко да Гаме, автор
книги «Камоэнс против экспансии и империи. “Лузиады” как анти¬
эпопея» задается целью показать, «как далек был Камоэнс от жела¬
ния почтить героя, открывшего морской путь в Индию и еще и
поныне официально провозглашаемого первооткрывателем, и уж
совсем не жаждал воспеть экспансию и империю... Если Камоэнс
осуждает и то, и другое, а кроме того питает неприязнь ко всему
роду Васко да Гамы, тогда он несомненно попытается жестоко уни¬
зить его всеми доступными средствами» [Madeira 2000, р. 225].Ссылаясь на хроники путешествий Бартоломео Диаза и первоот¬
крывателя Бразилии Педро Алваро Кабрала, уже прошедших на сво¬
их каравеллах этот путь, Жозе Мадейра утверждает, «что попытка
связать открытие морского пути в Индию с фигурой Васко да Гамы —
явная натяжка, поскольку он, говоря начистоту, не открыл ничего
нового, и слова да Гамы, что он открыл “моря, доселе никому неве¬
домые”, это его очевидная наглая ложь» [Madeira 2000, р. 221].К тому же упомянутые им моря были хорошо знакомы восточ¬
ным навигаторам, и Васко да Гама, как упоминается в самих «Лу-
зиадах», обратился к индийским лоцманам, оснащенным
подробными картами побережья, с тщательно нанесенными на них
меридианами и параллелями, и лоцманы эти помогли ему благопо¬
лучно провести суда через опасные места.В главе, иронически озаглавленной «Превосходный дипломат»,
Ж.Мадейра на многочисленных примерах показывает, каким «лов¬
ким дипломатом» проявлял себя Васко да Гама. В частности, он
принял мавров, которые должны были провести его каравеллы в
Индию, за турок и тут же нелестно отозвался о турках и их вероис¬
поведании, наградив их эпитетами «варвары», «неотесанные гру¬101
Глава втораябияны», «тупицы» и т.д.Любопытно, что сам Камоэнс предчувствовал: подобная лекси¬
ка явится как бы нарушением «поэтического искусства» самого
жанра эпопеи, и потому, предвосхищая возможную критику, напи¬
сал в свое оправдание:Сеньоры! Когда прочтете в книге этой дерзкойстоль разные реченья,их за ошибку не сочтите вы,ведь это только правды отраженье.После приведенных выше высказываний португальского учено¬
го о Васко да Гаме представляется справедливым его утверждение,
что Камоэнс отказался восхвалять капитана да Гаму:«Капитан не заслуживает быть воспетым в эпической поэме —
не заслуживают считаться героями ни он, ни его потомки» [Madeira
2000, р. 241].Более чем умеренны расточаемые Камоэнсом по необходимо¬
сти, как этого требовали законы жанра, похвалы португальским мо¬
нархам, в том числе дону Себастьяну, погибшему в битве с маврами
в Северной Африке (ему посвящены «Лузиады»). Эти скромные
похвалы особенно ярко контрастируют с энергичным, суровым и
яростным осуждением королевской власти, недаром критически
настроенные современники поэта призывали сжечь «Лузиады» под
тем предлогом, что «пытаясь возвысить принцев, героев и совер¬
шивших подвиги португальцев, Камоэнс выставляет напоказ их не¬
достатки» [см. Peixoto 1981, р. 108].Таковы вкратце основные положения книги Жозе Мадейры, ис¬
следования интересного, хотя подчас и вызывающего желание по¬
спорить.Перенесемся теперь на два с лишним столетия вперед, во вто¬
рую половину XVIII — начало XIX веков, когда в Португалии жил
и творил еще один замечательный поэт Мануэл Мария Барбоза дю
Бокаж (1765-1805).Превратности судьбы привели к тому, что Бокаж, этот «великий
зодчий слова», по выражению бразильского поэта Олаво Билака3,
оказался, подобно Камоэнсу, в Макао, где также провел довольно3 Эту знаменитую похвалу Олаво Билака как бы уравновешивает замечание пор¬
тугальского поэта и драматурга Алмейды Гарретта, приведенное другим поэтом
Афонсо Лопесом Виейрой: «Метрика — самое слабое место Бокажа» [см. Coelho
1973а, р. 116].102
От «волшебного вымысла» к правдемного времени и потому любил сравнивать свой удел с жизнью Луи¬
са де Камоэнса, хотя и в восприятии Востока и вообще в мироощу¬
щении эти два поэта во многом отличаются друг от друга.Сын просвещенных буржуа Мануэл Мария Барбоза дю Бокаж
родился в 1765 году в Сетубале. Отец его, Жозе Луис Соареш Бар¬
боза был известным адвокатом с явной склонностью к литератур¬
ным занятиям. Мать — дона Мария Жоакина была дочерью
адмирала, нормандца по происхождению Жилье Леду дю Бокажа,
перешедшего на службу португальской короне.На формирование юного Мануэла как поэта оказало воздейст¬
вие прежде всего литературное творчество его отца, сочинявшего то
лирические, то исполненные меланхолии стихи в духе сентимента¬
лизма и раннего романтизма и склонного ко всему загадочному и
необъяснимому. Барбоза-старший любил писать о загробной жизни,
о воскресших мертвецах, бродящих среди живых. Впоследствии и
его сын отдал щедрую дань подобной тематике. В то же время его
творческие пристрастия формировались и под влиянием литератур¬
ной деятельности его родственницы — французской писательницы
дю Бокаж, высоко ценимой Вольтером. Мануэл Мария приходился
ей внучатым племянником. Как младший сын Мануэл Мария Бар¬
боза дю Бокаж не имел права на наследство и не мог продолжать
профессиональные занятия своего отца, тем более, что получить
юридическое образование в Коимбре стоило в то время очень доро¬
го. Поэтому ему оставалось лишь одно — поступить на военную
службу. В 1783 году восемнадцатилетний Мануэл за неимением
другого выбора решает, следуя примеру деда-адмирала, записаться
во флот. Прослужив недолго на корабле, он поступает в только что
основанную в Лиссабоне Школу гардемаринов, откуда его вскоре
отчисляют за прогулы.Длительное время Бокажа, «лучшего из португальских поэтов
XVIII столетия», по мнению Жасинто до Прадо Коэльо [Coelho
1973, р. 114], ценители мировой литературы безоговорочно относи¬
ли к когорте так называемых «проклятых судьбой» поэтов — Артю¬
ра Рембо, Франсуа Вийона, Сирано де Бержерака, Лотреамона и др.,
губивших свой талант вседозволенностью, разгулом страстей и от¬
сутствием каких бы то ни было ограничений.Совсем юным Мануэл Мария влюбляется в дочь губернатора
Жертрудес (Жертрурия его сонетов). В столице он знакомится с
кружком богемной молодежи, изрядно повлиявшим на формирова¬
ние его характера, убеждений и пристрастий, в частности в нем на103
Глава втораякакое-то время возобладали антимилитаристские настроения.Тем не менее отец добился для Мануэла назначения в порту¬
гальскую Индию в статусе гардемарина. В апреле 1786 года Бокажа
посылают в Гоа, и по пути туда он несколько дней проводит в Рио-
де-Жанейро. В октябре того же года Бокаж прибывает в Гоа, где его,
как и Камоэнса, ждало большое разочарованиеПочему же оба португальских поэта встретили в Гоа столь хо¬
лодный прием? Во-первых, у них было слишком много завистников
не только в Португалии, но и за ее пределами. А во-вторых, никто
их не поддерживал, ибо никто не был заинтересован в их пребыва¬
нии в «португальской» Индии, поскольку они не обладали реальной
властью и не могли никого облагодетельствовать.Пылкий и восторженный Бокаж перед поездкой был настроен
весьма романтично; он мнил себя продолжателем великих деяний
лузитан:Я поведу бесстрашную фалангу
И глянуть на меня в мой смертный час
Еще, быть может, доведется Гангу.(Перевод Е.Витковского)Однако вместо отчаянно храбрых сподвижников, героически
преодолевающих опасности, он встретил на берегах Ганга совсем
иную публику — торговцев, миссионеров, монахов, солдат — аван¬
тюристов всех мастей, отнюдь не отличавшихся благородством.
Впечатление у поэта создается прямо-таки удручающее:Ты, Гоа, всех земель мертвей и ниже,Безлюден ты, но чванностью пропах,Которой больше на твоих тропах,Чем в Лиссабоне, в Лондоне, в Париже.(Перевод Е.Витковского)Хотя Бокаж был, можно сказать, предтечей романтизма в Пор¬
тугалии, который при его жизни делает еще первые робкие шаги, то
и свойственная этому литературному направлению увлеченность
живописным и экзотическим почти не затронула Бокажа. Азиатский
«местный колорит» его не впечатлил, и пейзажные аллюзии в его
творчестве редки. Исключение сопоставляют, пожалуй, лишь стро¬
ки известного сонета:На Мандови берегу отлогом
Проклинал судьбу напрасно злую...И бродил, стеная, по сертанам.104
От «волшебного вымысла» к правдеКаким бы необычным ни показалось это утверждение, но пор¬
тугальская литература романтического направления не была обра¬
щена к Востоку, И когда в ней появлялась ориенталистская
тематика, дальний Восток представал не как объект путешествия,
воображаемого или реального, но прежде всего как воплощение
идеи об изгнании (напомним здесь, по контрасту, красочное и мно¬
гоплановое изображение Азии в «Странствиях» Фернана Мендеса
Пинто).Камоэнса и Бокажа объединяет одинаковое отношение к Вос¬
току, свойственное в основном первому поколению романтиков —
Алмейде Гарретту и Алешандре Эркулано, но предвосхищенное
этими предшественниками романтизма благодаря их странствиям,—
это восприятие Востока как места изгнания и как возможность осоз¬
нания деградации их родины, Португалии (вспомним вещие слова
Камоэнса: «Я умираю вместе с моим отечеством»). Бокаж солидари¬
зируется с Камоэнсом в предромантическом видении мира и собст¬
венной судьбы. Об этом он говорит в одном из сонетов:Сколь, о Камоэнс, мы с тобой едины...{Перевод Е.Витковского)Бокаж намеревался продолжать в Гоа изучение мореходства, но
только благодаря заступничеству губернатора его не изгоняют из
армии, а по прошествии трех лет переводят в чине пехотного лейте¬
нанта в гарнизон в Дамане. Там он пишет письмо, в котором отка¬
зывается от военной службы, приводя самые банальные причины —
жаркий климат, слабое здоровье, тоску по родине, и дезертирует из
армии, увлеченный очередной возлюбленной, непостоянной и вет¬
реной. Из Дамана он попадает в конце 1789 года через Кантон в
Макао, причем поездка эта была вызвана не столько профессио¬
нальными обязанностями и интересами, сколько любовью к приклю¬
чениям и перемене мест.Тем не менее пребывание Мануэла Марии Барбозы дю Бокажа
на Дальнем Востоке дает нам некоторые интересные сведения, по-но¬
вому раскрывающие его личность и его отношение к заморским
территориям Португалии, хотя пребывание его в Макао и было
кратковременным (в сентябре-октябре 1789 года и в марте 1790 го¬
да).Бокаж признается в стихах, что побывал в «далеком Кантоне»,
и о своем пребывании в Китае отзывается так:105
Глава втораяБескрайний плодородный Китай,Наследник легендарной античности,Несущий в своем лоне изобилие,Привиделся ты мне жалким нищим, еле бредущим по дороге.Как и некоторые другие стихи Бокажа, эти строки, в которых он
повествует о своих китайских впечатлениях, скорее напоминают
прозу, чем вдохновенную поэзию. Тем не менее из его признаний
мы узнаем, что пробыв какое-то время в Кантоне, он направился в
Макао, где остановился у коммерсанта Жоакина Перейры де Ал¬
мейды. В посвященных ему стихах Бокаж обращается к Перейре де
Алмейде следующим образом:«О ты, мой благодетель, дорогой мой друг».В Макао Бокаж написал три оды в классическом стиле, и две из
них посвятил знатной даме доне Марии Салданье Норонье и Мене-
зес. Стихотворение с выразительным названием «Надежда» написа¬
но с несколько корыстными намерениями: зная о высоком
общественном положении упомянутой дамы, поэт умоляет ее по¬
мочь ему вернуться на родину.Третья ода была посвящена внутреннему губернатору Макао,
высшему судейскому чиновнику Лазаро да Силва Феррейре (1789—
1790), отправившему Бокажа в Лиссабон, куда тот возвратился в
августе 1790 года. В этой оде поэт выражает также и свое разочаро¬
вание жизнью в Макао:Шесть фортов без солдат, барабан,Три прихода, украшенных деревом,И викарий на всех, как чурбан.Два коллежа, один отвратительный,И сенат, высший орган нам дан.Вот и все, чем в Макао владеем мы.Вернувшись в Лиссабон с помощью влиятельных друзей из
Макао, Бокаж узнал, что его бывшая возлюбленная Жертрудес вы¬
шла замуж за его брата.По варварским сертанам я бродил, стеная,Но худшее ждало меня теперь:Жертрурия в объятиях другого.Не сделав карьеры, не скопив состояния, Мануэл Мария Барбо¬
за дю Бокаж снова окунается в богемную среду, хотя и продолжает
постоянно сочинять стихи. В 1793 году он примыкает к литератур¬
ной группе «Новая Аркадия», издававшей произведения сатириче¬106
От «волшебного вымысла» к правдеского и философского склада в традициях античности и Средневе¬
ковья. Однако непокорный и язвительный нрав приводит Бокажа к
разрыву с поэтами из «Новой Аркадии», «сворой негодяев», как он
их окрестил.Между тем у Бокажа нашлись покровители в литературных и
аристократических кругах. Это прежде всего поэт и преподаватель
латыни Филинто Элизио и его ученица Леонор де Алмейда, маркиза
де Алорна, поэтесса, отличавшаяся широтой социальных воззрений
и не побоявшаяся выступить против французской революции.Неизбывное вольнодумство, обличительные стихи, сосредото¬
ченные, следует признать, больше на частных аспектах бытия и на
отдельных личностях, богемный образ жизни приводят к аресту Бо¬
кажа. В 1797 году он три месяца проводит в политической тюрьме
Лимоэйро, откуда попадает в застенки инквизиции, а в феврале сле¬
дующего года его помещают в монастырь Сан-Бенто (Лиссабон) для
покаяния и осознания грехов. Из обители святого Филипе Нери,
куда он затем попал, Бокаж выходит тяжело больным и сломленным
физически и морально. Впереди его ожидала исполненная тяжкого
труда жизнь — оригинальное творчество и переводы с иностранных
языков, новые неудачные романы (Марилия, Марсия), болезни и
нищета.Предчувствуя скорую кончину (он умер 21 декабря 1805 года в
возрасте сорока лет) Мануэл Мария Барбоза дю Бокаж подводит в
одном из сонетов трагический итог своего существования:И в яростной борьбе моя исчезла сущность...Сумей же умереть, коль не сумел ты жить.Наиболее полную и адекватную характеристику творчества Бо¬
кажа дал португальский литературовед Жасинто до Прадо Коэльо:«В своих идеях, в своих чувствах, как и в литературной эстети¬
ке Бокаж отражает переходную эпоху... У Камоэнса он научился
искусству сонета, а с ним вместе ассимилировал и духовные пози¬
ции (интроспекция, углубленность в себя, разочарование, стенания
души...). Он не пренебрегал и мифологическим аппаратом, выраже¬
нием условным, латинизированным. И тем не менее он был преро-
мантиком по любви к одиночеству и ужасному («Хочу насытить
сердце ужасами»), по мрачности сценографии, по театральному
пристрастию к взволнованному, лирическому монологу» [Coelho
1973а, р. 115-116].107
Глава втораяИтак, тема Азии, Дальнего Востока раскрыта в португальской
литературе XVI-XVIII веков многогранно и своеобразно. У Ферна¬
на Мендеса Пинто Восток представлен и как результат «волшебного
вымысла» — яркий, осязаемый во всем его красочном многообра¬
зии, и как следствие объективных наблюдений, не лишенных кри¬
тической составляющей. У Камоэнса и особенно, два столетия
спустя, у Бокажа, Восток обрисован более однопланово, прежде
всего как место ссылки, влекущей за собой разлуку с друзьями,
близкими, любимыми, а стало быть, «волшебный вымысел» мало-
помалу уступает место суровой правде. У Камоэнса этого вымысла
еще много (мифотворчество, появление языческих богов, всевоз¬
можные чудеса), а вот у Бокажа, который тоже еще отдает дань ми¬
фологии (сюжеты, тематика, обороты речи, сравнения), правда
жизни, особенно в применении к Гоа, Кантону и Макао становится,
как мы видели, гораздо мрачнее.Опыт пребывания на Востоке сказался у обоих преромантиков
скорее в критическом отношении к ориентальным реалиям и реми¬
нисценциям. Менталитет и литературные пристрастия у них еще
полностью западноевропейские, даже не сугубо португальские, и
синтез западной и восточной культур в XVI-XVIII веках в порту¬
гальской литературе находится еще в зачаточном состоянии. Иную
картину наблюдаем мы в последующих веках — XIX и XX (творче¬
ство Венсеслау де Морайса, Камило Песаньи и отчасти Эсы де Кей-
роша). Но об этом — уже в главе третьей.108
ГЛАВА ТРЕТЬЯВСТРЕЧА ДВУХ КУЛЬТУР:
ОЧАРОВАННЫЕ ВОСТОКОМЭСА ДЕ КЕЙРОШ, ВЕНСЕСЛАУ ДЕ МОРАЙС,
КАМИЛО ПЕСАНЬЯ
(XIX-НАЧАЛО XX ВЕКА)Есть в Востоке нечто неизвестное и тонкое,
не поддающееся объяснению, что составляет
своего рода фундаментальное различие между
двумя мирами — Европой и Азией.Этот странный антагонизм представляется евро¬
пейцу непреодолимой границей, которая его при¬
влекает и отталкивает, очаровывает и вызывает
протест, и мы не находим для него лучшего опре¬
деления, чем секрет или тайна Востока.Жайме до Инзо, португальский
моряк и писатель (1880-1907)В начале XIX столетия португальские романтики первого поко¬
ления не были по сути дела ориенталистами в своих литературных
изысканиях. И это происходило прежде всего потому, что их реаль¬
ные странствия осуществлялись на Западе, во Франции или Испа¬
нии, ибо им, активным участникам политической борьбы, нередко
приходилось отправляться в изгнание.Вот почему произведения первых романтиков насыщены ощу¬
щением изгнанничества, мнимого, воображаемого или действитель¬
ного. Мнимое изгнанничество португальская исследовательница
Изабел Пирее де Лима называет «пространством между тем, чего
уже нет, и тем, что еще не существует». Подобное восприятие мира
является, по ее словам, «константой, сущностью романтического109
Глава третьясознания»:«Это и есть особый Восток романтиков, географически распо¬
ложенный на Западе» [Lima 1973, р. 148].Лишь так называемое «поколение семидесятых годов», группа
наиболее интеллектуально и творчески одаренных писателей, по¬
этов и философов, сумело придать изображению Востока в порту¬
гальской литературе XIX века оригинальные и самобытные оттенки.
Относительно самой концепции ориентализма следует отметить,
что Восток на протяжении XIX столетия превращается у португаль¬
ских писателей в субъективно осмысленную родину, где каждый
находит то, что ищет, своего рода Пазйргаду, город, где исполняют¬
ся все желания и мечты, придуманный бразильским поэтом-
классиком Мануэлом Бандейрой во время его тяжелой и длительной
болезни.Независимо от того, было ли путешествие на Восток реальным
или воображаемым, оно превращается в поиски неведомого, запре¬
дельного, того, что Шарль Бодлер в своей знаменитой маленькой
поэме в прозе «Приглашение к путешествию» назвал «L’Orient de
l’Occident» («Восток Запада»): C’est lá qu’il faut aller respirer, rever et
allonger les heures par l’infini des sensations (Там можно дышать, меч¬
тать и продлевать часы для бесконечных ощущений) [Baudelaire
1968, р. 159].И если португальскому поэту и публицисту Антеро де Кенталу
Восток казался великолепным, чарующим музеем набальзамиро¬
ванных древностей и в то же время чем-то мистическим, загадоч¬
ным и непонятным, то для другого представителя «поколения
семидесятых годов», романиста Жозе Марии Эсы де Кейроша
(1845-1900) Восток был объективной реальностью, поскольку Эса
де Кейрош имел о нем собственное представление, он путешество¬
вал по Ближнему Востоку, воспользовавшись тем, что в Египте
происходили празднества в честь открытия Суэцкого канала. Вос¬
поминания об этой поездке он собрал в томе «Египет». К тому же
важно отметить, что в творчестве португальского романиста ничто,
даже мифы — а Восток и ему казался чем-то мифическим — не из¬
бежало критического отношения. В «Семейных письмах» он рассу¬
ждает о китайцах и японцах, пророчески предсказывая массовую
эмиграцию в Европу людей желтой расы.Известна целая серия фотографий Эсы, облаченного в нацио¬
нальное китайское одеяние, подаренное ему другом и единомыш¬
ленником графом Арнозо, когда тот выполнял дипломатическую110
Встреча двух культур: очарованные Востокоммиссию в Пекине. В письме графу Арнозо, датированном 1889 го¬
дом, Эса де Кейрош благодарит друга за подарок и со свойственной
ему иронией вопрошает:«...где мне взять качества, необходимые для того, чтобы суметь
раствориться должным образом среди этих литературных шелков?
Где мне взять строгую совестливость грамматики, догмастическую
чистоту формы, солидную серьезность концепций, религиозное
уважение традиций, спокойную и дружелюбную мораль, классиче¬
ский оптимизм славного китайского ученого, плодовитого члена
Императорской Академии?» [Queirós 1983, р. 571-572].Знакомый с Ближним Востоком не понаслышке, Эса де Кейрош
остался по преимуществу португальским писателем, хотя два его
произведения и посвящены восточной тематике — «Мандарин»
(1880), действие которого происходит в Китае, и «Реликвия» (1887),
повествующая о Галилее времен распятия Иисуса Христа.Иначе происходила творческая эволюция двух других порту¬
гальских «ориенталистов» конца XIX — первой половины XX века —
Венсеслау де Морайса (1854-1929) и Камило Песаньи (1867-1926).
В их случае можно говорить уже о двойственной литературной
принадлежности — португальской и японской Венсеслау де Морай¬
са, португальской и китайской Камило Песаньи.Морской офицер, Венсеслау де Морайс много странствовал по
Востоку, сперва он посетил Макао (в 1891 году), затем Японию,
куда впоследствии окончательно переселился, женившись на мест¬
ной уроженке и приняв буддизм. Своими статьями и книгами на
зарубежные темы он заинтересовал португальских читателей, опи¬
сывая особенности жизни китайцев и в первую очередь японцев,
яркую специфику их повседневного быта и торжественных церемо¬
ний, характерные черты культуры азиатских народов. Несмотря на
полную «японизацию» (он и скончался в 1929 году в городе Току-
шима, где до сих пор существует пользующийся большой популяр¬
ностью среди японцев его музей), Венсеслау де Морайс до конца
дней не переставал интересоваться творческими и эстетическими
достижениями отечественной литературы.Увлечение всем японским было у португальского писателя сво¬
его рода реакцией на прогресс, на достижения западноевропейской
цивилизации, которая представлялась ему однозначно материали¬
стической, в то время как образ Японии, идеализированной и ли¬
шенной в его глазах недостатков и противоречий, был заимствован
писателем из древних легенд.111
Глава третьяВ 1905 году Венсеслау де Морайс публикует на японском языке
с японскими же гравюрами и на рисовой бумаге книгу «Культ чая».
Друг В. де Морайса поэт Камило Песанья, вместе с которым он не¬
сколько лет преподавал в лицее в Макао, так характеризует это про¬
изведение в предисловии к японскому изданию:«Рассказ о культуре чая и о ритуале чаепития представлен на
суд европейского сознания, депоэтизированного примитивностью и
пошлостью идеалов».Сам Камило Песанья предпочел исследовать китайскую куль¬
туру. В 1894 году он приезжает в Макао, где живет почти безвыезд¬
но тридцать два года (в 1926 году поэт умирает там от чрезмерного
употребления опиума). Длительное пребывание на Востоке способ¬
ствовало тому, что Песанье, крупнейшему представителю порту¬
гальского символизма, удалось преодолеть декоративный,
поверхностный ориентализм и перейти к ориентализму углублен¬
ному, прочувствованному и осмысленному благодаря собственному
многолетнему опыту.Наиболее важным результатом реального и одновременно во¬
ображаемого, «книжного» путешествия на Восток, в Египет и Пале¬
стину явились художественные произведения Эсы де Куйроша
«Мандарин» (1880) и «Реликвия» (1887). В повести «Мандарин»
действие происходит в далеком Китае, известном писателю больше
всего по книгам и рассказам друзей, а в романе «Реликвия» Ближ¬
ний Восток (библейская Иудея) изображен им с учетом собствен¬
ных непосредственных впечатлений, приобретенных во время
поездки в Египет и Палестину. Вот почему главный персонаж
«Мандарина» Теодоро в начале повествования не очень удивляется
увиденному в Китае, в основном в Пекине, потому что оно более
или менее соответствует сложившемуся у него стереотипному
представлению о Востоке, а герой «Реликвии» Теодорико бывает
подчас обескуражен несоответствием книжного понятия о Востоке
с Востоком реальным.Как и почему возник у португальского романиста, ставшего к
восьмидесятым годам XIX столетия признанным классиком отече¬
ственной литературы, замысел обратиться к восточной тематике,
насыщенной фантастикой и экзотическими красками, до сих пор на
его внимание не претендовавшими?Семидесятые годы XIX века, особенно вторая их половина ста¬
ли для Жозе Марии Эсы де Кейроша наиболее плодотворными за
всю его литературную карьеру. Он публикует вторую, «окончатель¬112
Встреча двух культур: очарованные Востокомную», по его словам, версию одного из лучших своих романов
«Преступление падре Амаро» (1876), издает исправленный и до¬
полненный вариант «Кузена Базилио» (1878), предлагает своему
издателю запланированную на несколько лет серию «Сцен порту¬
гальской жизни», начинает роман «Семейство Майа», прерванный
для написания повести «Мандарин». К тому же он активно сотруд¬
ничает в 1877-1878 годах с газетами «А Актуалидаде» (Порто) и с
«Газета де Нотисиас» (Рио-де-Жанейро).Появление на этом фоне повести «Мандарин», которую автор
назвал «фантастическим рассказом», а португальские литературове¬
ды и критики предпочли именовать его «китайским рассказом», — О
conto chinés (написана она была в июне 1880 года и впервые опуб¬
ликована, как это обычно практиковалось в XIX столетии, по час¬
тям в нескольких номерах газеты, с 7 по 18 июля 1880 года в
«Диарио де Португал»), было с таким интересом воспринято порту¬
гальскими читателями, что в том же 1880 году повесть вышла от¬
дельным изданием в роскошном переплете как подарочное издание,
а вскоре на прилавках книжных магазинов можно было увидеть уже
второе ее издание. Через девять лет (1889) появилось и третье.Еще в 1884 году в Париже в «Ревю Универсаль Интернасио-
наль» вышел в свет перевод «Мандарина» на французский язык.
Это издание автор предварил сопроводительным текстом: A propos
du «Mandarim». Lettre qui aurait dů etre une préface. (Относительно
«Мандарина». Письмо, которое должно бы быть предисловием).О том, какие обстоятельства предшествовали написанию этой
повести, сам романист рассказывает в письме от 21 февраля 1881
года своему другу философу Рамальо Ортигану. Речь в нем идет о
директоре газеты «Диарио де Португал» Лоренсо Малейро, с кото¬
рым Эса де Кейрош заключил контракт на издание очередного сво¬
его произведения:«По контракту с Малейро я должен был представить ему но¬
веллу от двадцати пяти до тридцати страниц за вознаграждение все¬
го в тридцать фунтов стерлингов, просто по-дружбе. Но не написав
еще и половины новеллы, я понял, что в голове у меня сложился
роскошный сюжет с интересными характерами и событиями и что
мне необходимо создать более широкое полотно. Я сообщил об
этом Малейро, он, конечно, обрадовался, и чтобы успокоить чита¬
телей, я отдал в “Диарио” повесть “Мандарин” (бесплатно!!!)»
[Queirós 1983, 1 vol. p. 186-187].Таковы внешние обстоятельства, при которых «фантастическийИЗ
Глава третьярассказ» Жозе Марии Эсы де Кейроша появился на свет. Что каса¬
ется места его в истории литературы, то «Мандарин» неопровержи¬
мо свидетельствует о творческой эволюции писателя. С 1972 года
он почти постоянно живет за границей, занимаясь дипломатической
деятельностью (он был португальским консулом в Гаване, затем в
Лондоне и наконец в Париже), и ощущает на себе воздействие нату¬
ральной школы Золя, Бальзака, Флобера, Стендаля.Перенесенные на португальскую почву основные принципы
этой школы способствовали обличению моральной деградации пра¬
вящих кругов, лицемерия католического духовенства, убогости
провинциальной жизни. Кейрош создал целую галерею социально
детерминированных персонажей, принадлежащих к различным сло¬
ям населения — от мстительной провинциальной служанки до воз¬
гордившегося своим остроумием мелкого буржуа, повторяющего
азы официальной пропаганды, или развязного деревенского дон¬
жуана, на словах радеющего за права женщин.Однако если сравнить «Преступление падре Амаро» или «Ку¬
зена Базилио» с повестью «Мандарин», нетрудно убедиться, что
описывая в ней злоключения писаря Теодоро, Эса де Кейрош ради¬
кально меняет свою творческую манеру. Отбросив «жесткое изуче¬
ние человеческой реальности» и освободившись от «неудобного
подчинения истине», романист обращается к фантастике, найдя для
нее особую, более личную и выразительную формулировку: смесь
реалистической правдивости и отголосков романтизма.В письме-предисловии, предпосланном парижскому изданию
«Мандарина», романист объясняет французским читателям, почему
в его творчестве произошли существенные перемены, почему он все
более отделяется от парадигмы произведений натуральной школы,
и почему, наконец, он отказался от намерения создать «Сцены пор¬
тугальской жизни» в какой-то мере в подражание бальзаковской
«Человеческой комедии».Дело в том, что пора влияния на него французской литературы
миновала. Писатель убедился, что натурализм и даже стендалевская
точность выражения, выверенность каждого слова чужды порту¬
гальскому национальному характеру, более склонному к фантазии,
лирическим излиянием и сатире. «Мы люди эмоциональные, а не
рассудочные»,— заключает он свое письмо.Обоснованность и выстраданность подобного мнения Эса де
Кейрош подтверждает снова в написанном два года спустя (1886)
предисловии к роману своего друга графа Арнозо «Изразцы». Скеп¬114
Встреча двух культур очарованные Востокомтицизм его в отношении способности земляков воспринимать тво¬
рения натуральной школы даже усилился, ибо он отчетливо осоз¬
нал, что в Португалии и прежде всего в Лиссабоне так называемый
экспериментальный роман не получил признания:«Как тебе известно, мой друг, в столице нашей империи утвер¬
дилось мнение, нерушимее, чем цемент, скрепляющий камни фун¬
дамента, среди невежд и среди людей образованных, что
натурализм, или, как принято говорить в столице, реализм — это
вульгарность и грязь» [Queirós. s/d, p. 101].О том, какие новые задачи поставил перед собой писатель, соз¬
давая повесть «Мандарин», можно судить по небольшому, но весь¬
ма многозначительному прологу к этой повести, служащему своего
рода предостережением от крайностей.На террасе, выходящей на море, беседуют два приятеля, веро¬
ятней всего писатели или художники. Попивая виски с содовой,
один из них призывает другого отдохнуть этим жарким летом от
«пристального изучения рода человеческого», обратившись к фан¬
тазии:«Отправимся в поля Мечты, странствовать по романтическим
голубым холмам, где возвышается пустующая башня Сверхъестест¬
венного и прохладные мхи устилают развалины Идеализма... Обра¬
тимся к фантазии!»На что его собеседник замечает:«Только осторожно, товарищ, умеренно!.. Как в мудрых и при¬
ятных Аллегориях эпохи Возрождения, примешивая к ним постоян¬
но скромную Мораль».Итак, увлечение фантастическим компенсируется осторожно¬
стью, умеренностью, сдержанностью, не говоря уж об открытом
призыве к морализаторству. Поэтому в повести есть черты, сбли¬
жающие ее и с предыдущими произведениями Кейроша, например,
с романом «Кузен Базилио». Это, прежде всего, склонность к описа-
тельности, позволяющей воссоздать обстановку, окружающую ге¬
роя в Лиссабоне (действие четырех глав — первой, второй, третьей
и последней, восьмой, происходит в португальской столице, а ос¬
тальные четыре — четвертая, пятая, шестая и седьмая — посвяще¬
ны путешествию Теодоро на Восток).Писатель живописует пансион доны Аугусты, где в начале по¬
вествования обитает скромный писарь Теодоро, и многие другие
достопримечательные места в столице — центральные улицы, кафе,
рестораны, фешенебельные особняки, в одном из которых селится115
Глава третьяразбогатевший Теодоро, словом, в повести достаточно материала,
чтобы показать повседневную жизнь и привычки лиссабонской
буржуазии, как это бывало и в прежних романах Эсы.И все же две существенные особенности отличают эту повесть
от других его произведений. Во-первых, не столь четкое и развер¬
нутое изображение социальной среды и бытовых подробностей, как
это было свойственно писателю прежде, что возможно не в послед¬
нюю очередь объясняется малой протяженностью повествования, и
во-вторых, что представляется куда более важным, отсутствие де¬
терминированности поступков и, в целом, поведения героя, по¬
скольку оно не мотивировано какими-либо жизненными
обстоятельствами. Теодоро соглашается убить Мандарина по лег¬
комыслию и безответственности, о чем будет сожалеть всю жизнь.Итак, в повседневную обыденность ничем не примечательного,
серенького и скучновато-размеренного существования писца Тео¬
доро, сотрудника Министерства Империи, вторгается неожиданное.
На сцену выступает фантастика. Сперва Теодоро читает в куплен¬
ном на Блошином рынке старинном фолианте странное объявление,
призывающее убить Мандарина, живущего в китайской провинции,
для чего достаточно позвонить в колокольчик, лежащий на книге, и
тогда позвонивший унаследует несметные богатства. «Ты, читаю¬
щий эти строки простой смертный, позвонишь ли ты в колоколь¬
чик?»Следует сразу оговориться, что само выражение «убить Манда¬
рина» было заимствовано Жозе Марией Эсой де Кейрошем из
французского языка, им пользовались французские деятели культу¬
ры — Шатобриан и Бальзак. Португальский исследователь литера¬
туры Оскар Лопес в статье «Три книги Эсы» утверждает, что
впервые заговорил об убийстве жителя далекого Китая с целью обо¬
гащения Шатобриан:«На самом деле это Шатобриан изложил такую притчу в части I
книги VI главы II ‘Тения христианства”:“Si tu pouvais рог un seul désir tuer un homme á la Chine et hériter
de sa fortune en Europe, avec la conviction supematurelle qu ‘on n’en
saurait jamais rien, consentirais-tu á former ce désir?”“Если бы ты мог одним желанием убить человека в Китае и
унаследовать его состояние в Европе, будучи убежден сверхъесте¬
ственной силой, что никогда ничего не узнают, согласился бы ты
удовлетворить это желание?”» [O.Lopes 1984, р. 74].Высказывание Шатобриана несколько раз встречается и у Баль¬116
Встреча двух культур очарованные Востокомзака, но только в «Отце Горио» он приводит это выражение в каче¬
стве пословицы — «убить Мандарина» означает совершить заведо¬
мо ненаказуемое преступление, чтобы удовлетворить свои личные
амбиции. Эту пословицу нередко использовали французские авторы
известных в середине XIX века романов, забытых теперь. В 1873
году выражение «убить Мандарина» вошло в энциклопедический
словарь JIapycca, а в 1877 году оно уже цитируется в словаре Эмиля
Литтре [см. об этом: O.Lopes 1984, р. 75].Теодоро колеблется, однако он сразу понимает, что от старин¬
ного фолианта исходит магическое воздействие, заставляющее за¬
быть обо всем. Тем не менее ирония, вообще свойственная стилю
Кейроша, сказалась и в описании зловещей, казалось бы, сцены со¬
блазнения Теодоро дьяволом.Старинная тема Фауста, продавшего душу нечистой силе, раз¬
работанная в относительно современной, конца XIX века перспек¬
тиве, служит португальскому писателю основой для аллегории, где
неоднократно разрабатывавшийся в литературе мотив — заключе¬
ние договора с сатаной — обретает иронический оттенок, чем-то
напоминая пикареску. Именно в этом плане на повесть Кейроша
оказала влияние книга немецкого прозаика Адальберта Шамиссо о
Петере Шлемиле, особенно в обрисовке нарочито обыденной фигу¬
ры дьявола.Внешность соблазнителя поражает Теодоро своей прозаично¬
стью, даже заурядностью:«Зеленый абажур свечи погружал комнату в полумрак. Весь
дрожа я снял его. И увидел спокойно сидящего в кресле полнотело¬
го господина, одетого во все черное, в цилиндре; обе руки его, об¬
лаченные в черные перчатки, плотно обхватили ручку зонта. Не
было в нем ничего фантастического. Он казался таким современ¬
ным, таким обычным, таким примелькавшимся представителем
среднего класса, словно явился из департамента, где я служил...»
[Queirós 2003, р. 33].Тем не менее одна деталь внешности незваного гостя все же
поражает впечатлительного Теодоро: «...он был мертвенно бледен,
но то тут, то там на коже его проступали кровавые прожилки, точно
на старом финикийском мраморе» [ibidem].Искуситель соблазняет Теодоро, перечисляя все, что он сможет
получить разбогатев, от марочных вин до роскошных женщин, в то
же время всячески принижая в его глазах никому ненужного «ста¬
рого подагрика» Мандарина, которому пора умирать, уверяя, что в117
Глава третьяданном случае убийца — «просто филантроп».В конце концов поддавшийся уговорам Теодоро звонит в коло¬
кольчик, и зло совершается. Мандарин в одеянии из желтого шелка,
собиравшийся запустить в небо бумажного попугая, лежит мертвый
на траве, держа в руках попугая, такого же мертвого, как и он сам.Через месяц Теодоро стал наследником китайского Мандарина
Ти-Чин-Фу, получив баснословную сумму денег. Считая себя те¬
перь воплощением Сверхъестественного, он пытается держаться
твердо, даже не позволяя себе разрыдаться от эмоционального на¬
пряжения на обширной груди владелицы пансиона доны Аугусты,
хотя этого «просила душа».Но Теодоро, разумеется, остался простым смертным со всеми
присущими ему слабостями, и полученное богатство не пошло ему
впрок. Угодничество и подхалимство окружающих, сгибающихся
перед ним в три погибели в раболепном поклоне, его только раз¬
дражают.На первых порах, еще не получив на руки денег, Теодор не раз
попадает в смешное положение, люди открываются ему с самой
неприглядной стороны, и утратив веру в «моральную красоту ми¬
ра», он горько плачет. Мечты его лопаются, как мыльные пузыри, и
все чаще сравнивает он себя с представителями животного царства:
«Великое пресыщение овладело моей душой и, чувствуя мир у сво¬
их ног, я зевнул, как насытившийся лев», или:«Я вставал на четвереньки и ревел совсем как осел».По своему темпераменту Теодоро напоминает героя-
рассказчика «Странствий» Фернана Мендеса Пинто. (Кстати пове¬
ствование в «Мандарине» тоже ведется от первого лица.) Как и
Фернан, он не обладает сильным характером и предпочитает плыть
по течению, по воле волн, смиряясь с обстоятельствами. Теодоро
уже готов скрепя сердце принять свое новое положение набоба. Но
однажды, возвратясь с очередной пирушки, он увидел на постели
призрак мертвого Мандарина в желтом одеянии с мертвым попуга¬
ем в руках.С тех пор угрызения совести не дают бывшему писарю покоя.
Роскошная жизнь не утешает его, тем более, что девушка, которую
он полюбил, предпочла ему другого. И тогда, в отместку, он «хлад¬
нокровно опустился до скотского состояния, циничного и впечат¬
ляющего», хотя подчас и тоскует о прежних временах, когда
работал в Министерстве Империи.Теодоро угнетает мысль, что он убил беззащитного старика и118
Встреча двух культур очарованные Востокомчто семья Мандарина прозябает теперь в нищете. Положение усу¬
губляется тем, что Теодоро не верит ни в Бога, ни в черта и за по¬
мощью ему обратиться не к кому. Решив путешествовать, он
посетил много стран, но это не принесло ему облегчения. В конце
концов им овладевают донкихотские мечты уехать в Китай, найти
там семью Ти-Чин-Фу, жениться на одной из его дочерей и таким
образом вернуть семье на законном основании богатство. Он соби¬
рается также устроить великолепные похороны Мандарину, чтобы
«успокоить его раздраженный дух». Самому Теодоро такая про¬
грамма действий подчас кажется детски наивной, однако мысль о
поездке в Пекин увлекает его, «как порыв ветра увлекает за собой
сухой лист».И вот Теодоро едет на Восток. Почему автор предпочел отпра¬
вить героя-рассказчика именно в Китай? Почему европейский писа¬
тель, никогда в Китае не бывавший и, следовательно,
испытывавший определенные трудности в описании его на протя¬
жении значительной части повествования, разворачивает основную
сюжетную линию «Мандарина» именно на Востоке? Дело в том, что
Теодоро после убийства Мандарина, совершенного им под воздей¬
ствием темных сил, испытывает столь сильные угрызения совести,
что способен на все, лишь бы хоть как-то загладить свою вину и
исправить зло, причиненное семье Ти-Чин-Фу. Чтобы найти ее он и
отправляется в Китай.Преподаватель университета в Эворе (Португалия) Карлос
Жоржи Фигейредо Жоржи высказывает любопытную догадку отно¬
сительно того, зачем Эсе де Кейрошу понадобилось отправлять сво¬
его героя в такую даль:«Создать подобную ситуацию в современной Европе, уже пре¬
одоленную христианством, было бы мало правдоподобно», зато
«Перенести место действия подобной истории в еще дикое, варвар¬
ское общество, вдали от влияния цивилизации, означало ввести в
рассказ важнейшие, основополагающие компоненты, делающие его
захватывающим» [Jorge 1999, р. 252].Хотя Жозе Мария Эса де Кейрош и был в молодости большим
поклонником французских поэтов-парнасцев, в своей повести
«Мандарин» он представил Китай не в идиллических тонах стансов
Бодлера как землю обетованную, где царствуют «тепло и прихотли¬
вые фантазии» (la chaude et capricieuse fantasie), а подчас как поле
сражения китайских крестьян за улучшение условий жизни, под¬
черкивая участие тех же крестьян в революции Тайпина или в мно¬119
Глава третьягочисленных войнах с Японией. Подобной настроенности Эсы де
Кейроша способствовали наблюдения его над китайскими эмигран¬
тами, живущими на грани нищеты, неприкаянными и никого не ин¬
тересующими, когда он был консулом в Гаване.Отказавшись от создания лаковой миниатюры утонченного и
несколько театрализованного Китая, Жозе Мария Эса де Кейрош
тем не менее не ставил перед собой задачи скрупулезно воссоздать
то, чего он воочию никогда не видел. Изображение Востока в его
повести и не претендует на то, что это подлинный достоверный
портрет Поднебесной империи. Показанный романистом через вос¬
приятие Теодоро Пекин — пространных описаний его странствий
по Китаю и за пределами Великой стены автор благоразумно избе¬
гает — служит не только фоном, но и сюжетообразующим элемен¬
том повествования, хотя и этим значение его в «китайской повести»
Кейроша не исчерпывается.В основе композиционной структуры «Мандарина» лежит про¬
тивопоставление двух миров. С одной стороны, современной Эсе де
Кейрошу Португалии, изображенной то сатирически, то с мягким
юмором, и даже ностальгией, с другой — широкого спектра геогра¬
фических и исторических представлений о неведомом, несколько
стилизованного под лирику с тонким насыщенным поэзией ирони¬
ческим подтекстом. Малознакомые ему жизнь и обычаи Китая Эса
де Кейрош живописует подчас с романтическим преувеличением,
ведь увлеченность восточной экзотикой — старая португальская
традиция, достаточно вспомнить «Странствия» Фернана Мендеса
Пинто или «Лузиады» Камоэнса.Другой излюбленный прием писателя в «Мандарине» — обра¬
щение к жанру путешествия, придающему повествованию динами¬
ку. Именно во время странствий героя сверхъестественное обретает
конкретные очертания, неожиданно вторгаясь в сугубо реалистиче¬
скую ткань повествования, облагораживая ее полетом фантазии.Поскольку Жозе Мария Эса де Кейрош не обладал опытом пре¬
бывания в Китае, и герой его, Теодоро, человек чуждый Востоку и
незнакомый с его культурой и общественным строем, Китай фигу¬
рирует в «Мандарине» прежде всего как метафора далекого рас¬
стояния, символизируя культурно-историческую отдаленность, не
потому что действие повести удалено во времени, а потому, что ис¬
торическая реальность китайской цивилизации абсолютно иная.По сравнению с европейцами китайцы другие, это цивилизо¬
ванные существа, не разделяющие непосредственно европейских120
Встреча двух культур очарованные Востокомценностей именно потому, что они существует на расстоянии и не
изменяют традиции, поскольку в процессе истории с европейцами
почти не смешивались.По мнению Карлоса Жоржи Фигейредо Жоржи, высказанному
им в статье «Бег от смерти и требование раскаяния в “Мытарствах
одного китайца в Китае” Жюля Верна и в “Мандарине” Эсы де Кей-
роша», сходное видение обоими писателями китайской столицы
является своего рода символом. Пекин, по их представлению, «во¬
площает идею вселенского порядка» [Jorge 1999, р. 249].У Эсы де Кейроша этот центральный и организующий порядок
особо подчеркивается тем, что он резко контрастирует с «беспоряд¬
ком, который постоянно возникает на горизонте в этом пространст¬
ве с угрожающим пейзажем пустыни и гор, где вечно клубится пыль
и беспрестанно снуют кочевники» [Queirós 2003, р. 101].Чем больше удаляется главный герой от стен Императорского
города, тем сильнее ощущается беспорядок. Это особенно бросается
в глаза за стенами города, где, по словам Теодоро, «все монголь¬
ское, жестокий и варварский мир» [Queirós 2003, р. 102].Противопоставляя «варварскому обличью» китайской провин¬
ции, в которой он пострадал от жадности и корысти обитателей,
идиллически мирный пейзаж своей родной деревушки в португаль¬
ской провинции Миньо, Теодоро не в состоянии понять различия
между привычной ему европейской реальностью и реальностью,
обычной для Китая, в ней ему видится «призрак угрозы». «Запад
есть Запад, Восток есть Восток»,— вспомним снова вещие слова
Редьярда Киплинга, и вот таким образом португальский романист
Жозе Мария Эса де Кейрош подчеркивает здесь ту пропасть, что
лежит между восприятием жизни обычным, средним западным че¬
ловеком и жителем Азии.Каким же конкретно видится Китай Теодоро, впервые оказав¬
шемуся на Востоке? Он сам признается, что приехал в такую даль
не как праздный турист, снедаемый любопытством, и хотя утвер¬
ждает, что пейзаж китайской провинции оставил его «мрачно без¬
различным» (такую оценку нетрудно объяснить его психо¬
логическим состоянием), описывает он этот пейзаж подробно и с
удовольствием, уподобляя его «фарфоровым вазам голубовато жем¬
чужного цвета» [Queirós 2003, р. 68].Во время поездки на небольшом паруснике по китайским рекам
глазам Теодоро открывается совсем иная картина: он видит «трупы
нищих, раздувшиеся и позеленевшие, плывущие по течению под121
Глава третьянизким и мрачным небом [Queirós 2003, р. 69].В Пекине Теодоро встречается с русским генералом Камиллоф
(Camilloff), героем военных кампаний в Средней Азии (у автора —
Центральной Азии) и в ту пору послом России в Китае. Он откро¬
венно рассказывает генералу о своих злоключениях и делится пла¬
нами на будущее. Камиллоф охлаждает его энтузиазм, доказывая,
что жениться ему на девице из семейства Мандарина Ти-Чин-Фу,
зная по-китайски всего два слова, «чай» и «Мандарин», затрудни¬
тельно, и уж тем более невозможно занять место усопшего Манда¬
рина: «Император, сын Солнца, никогда не допустит, чтобы
иностранец получил привилегии и почести Мандарина», стоит ему
только заикнуться об этом, как он будет немедленно обезглавлен.Отвергает Камиллоф и намерение Теодоро заняться филантро¬
пией — отдать китайцам половину своих богатств и щедро оделить
голодающих рисом. В этом случае Теодоро также грозит казнь.«Проклятие! Зачем же тогда я приехал в Китай?!» в отчаянии
восклицает он, и умудренный опытом русский дипломат советует
ему устроить пышные похороны убиенного, может быть тогда душа
его успокоится.Однако для того, чтобы представиться семье Ти-Чин-Фу, Тео¬
доро должен уподобиться китайцу хотя бы внешне, и не только
привыкнуть постоянно носить одежду образованного человека из
высшего сословия, но и приобрести соответствующие манеры, изу¬
чить правила этикета. Теодоро с упоением, самым подробным обра¬
зом описывает свое роскошное одеяние. Напомним, что у самого
писателя был комплект национальной китайской одежды, подарен¬
ный ему другом и единомышленником графом Арнозо, в котором
Эса де Кейрош любил фотографироваться. Поэтому неудивительно,
что описание одежды Теодоро в повести сделано вполне профес¬
сионально, с полным знанием дела. Удивительнее другое — ощу¬
щение главным персонажем зависимости человека от одежды, связь
одеяния и характера, вероятно испытанная также и самим романи¬
стом. Едва облачившись в новый костюм, Теодоро вдруг ощутил
себя истинным китайцем — ни дать ни взять Мандарином душой и
телом:«И благодаря таинственным корреляциям, с помощью которых
одежда влияет на характер, я уже почувствовал во мне китайские
мысли и инстинкты — любовь к тщательному соблюдению церемо¬
ниала, бюрократическое почтение к формулировкам, немного скеп¬
тицизма, свойственного ученому, а также унизительный страх перед122
Встреча двух культур: очарованные ВостокомИмператором, ненависть к иностранцам, культ предков, фанатиче¬
ское следование традициям, любовь к сладкому...» [Queirós 2003, р.
77].Теодоро наслаждается изысканными блюдами китайской кух¬
ни, присутствует при чайной церемонии, собственноручно завари¬
вая чай: «И наконец, с каким восторгом я принял мою чашу с
кипящей водой, куда бросил щепотку листьев императорского чая
первого урожая Марта, единственного сбора, отмечавшегося как
священный ритуал, — его касались только непорочные руки девст¬
венниц.» [ibidem].Послушав прекрасные старинные песни времен династии Мин,
Теодоро приходит к выводу, что «Китай обладает редкостным оча¬
рованием тонкого вкуса» [Qieirós 2003, р. 78].При описании Пекина, увиденного глазами героя-по-
вествователя, он называет целых три города — татарский, китай¬
ский и запретный, резиденцию Императора, обнесенный высокой
стеной. В татарском городе, в квартале, где селилась знать и генера¬
литет, находится жилище русского посла Камиллоф. Тут, разумеет¬
ся, царит порядок и покой, улицы «напоминают широкие
проселочные дороги, испещренные следами колес, и почти всегда
создается впечатление, что ты идешь вдоль высокой стены, которую
обрамляют почти горизонтальные ветви сикомор», делится впечат¬
лениями Теодоро.Герой-рассказчик воспроизводит забавные бытовые сценки,
действующими лицами которых становятся самые различные люди —
рикши, перевозящие богачей, юные девушки с бумажными маками
в волосах, два пожилых дородных Мандарина, церемонно усту¬
пающие друг другу дорогу. Красочно описывает Теодоро предметы
роскоши в антикварной лавке — фарфор эпохи династии Мин,
бронзу, слоновую кость, шелка, редкостные опахала и веера.В китайском городе, по рассказам Теодоро, обитает буржуазия,
торговцы и чернь (он употребляет соответствующее португальское
жаргонное словечко «рори^а»). В этой части Пекина царят вековая
грязь и запустение, и тем не менее улицы полны народа, шумная
толпа следует за полуголыми акробатами в масках, представляю¬
щими отвратительных демонов; астрологи с бумажными драконами
на спинах торгуют гороскопами, делая предсказания по звездам.«О необычайный сказочный город!» — восклицает герой-по-
вествователь. Сцены у Храма Солнца, где на площади собралось
несметное множество нищих попрошаек, трупы детей, умерших от123
Глава третьяголода, и даже головы недавно казненных, с которых еще капает
кровь, не очень-то впечатляют Теодоро:«Уф! — воскликнул я, усталый и сбитый с толку,— теперь я
хочу отдохнуть в тишине и выкурить хорошую сигару» [Queirós
2003, р. 82].Взобравшись с помощью переводчика Ca-То на высоченную
городскую стену, Теодоро долго разглядывает сверху лежащий у
его ног Пекин. «Он напоминает великолепный город, упоминаемый
в Библии, Вавилон или Ниневию, пройти через которую пророку
Ионе потребовалось целых три дня» [ibidem].Героя привлекают могучие бастионы, придающие Пекину ска¬
зочно героический вид, импозантный императорский дворец с таин¬
ственными кущами деревьев и с крышами, спорящими блестящей в
солнечных лучах желтизной с настоящим золотом. У Теодоро про¬
сыпается интерес к неведомой ему доселе многовековой культуре
Востока:«Как бы мне хотелось проникнуть в ее тайны и увидеть, как в
построенных позднее галереях воплощено варварское великолепие
этих отдаленных от нас несколькими веками династий!»Ca-То почтительно указывает ему на Храм поклонения пред¬
кам, дворец Суверенного согласия, павильон Цвета литературы и
другие достопримечательности Пекина и тем самым еще сильнее
разжигает любопытство и интерес повествователя:«Я пожирал жадным взором эти памятники Азиатской старины,
меня мучило любопытство, хотелось узнать, каковы живущие здесь
люди, недоступные обозрению, каковы принципы управления госу¬
дарством, каково значение религиозных культов, хотелось узнать,
каким духовным содержанием наполнены их иероглифы, их грам¬
матика, их догмы, какова необычная внутренняя жизнь образован¬
ных китайцев... Однако этот мир был недосягаем, как святилище»
[Queirós 2003, р. 84].Из разговоров с генералом Камиллоф Теодоро узнает много но¬
вого и неожиданного о современных ему китайцах. Эта «трудолю¬
бивая, плодовитая и многострадальная раса» обладает, по словам
генерала, «великолепным флотом, а ее войско, прежде считавшее,
что можно поразить врага бумажным драконом, якобы изрыгающим
огонь, теперь овладело тактикой пруссаков и применяет ружья со
штыками» [Queirós 2003, р. 85].Спустя много времени русский посол с огромным трудом уз¬
нал, где находится семья погибшего Мандарина — его многочис-124
Встреча двух культур очарованные Востокомденные потомки жили в глубинке, где-то на границе с Монголией, в
селении Тьен-Хо. Однако у Теодоро уже нет никакого стимула
ехать к ним на край света: призрак Мандарина больше его не беспо¬
коит, и угрызения совести перестали мучать. К тому же у него завя¬
зался роман с очаровательной супругой Камиллоф, генеральшей
Владимирой. Тем не менее решительно настроенный русский посол
неумолим, и бедняге Теодору приходится скрепя сердце ехать в
Тьен-Хо.Когда герой туда прибыл, все вокруг показалось ему ужасающе
мрачным — «убогие домишки, глинистая почва, потоки дождевой
воды, голодные псы, мерзкие попрошайки». Но все же он наивно
пытается представить себе, как назавтра обрадуется вдова Манда¬
рина, получив средства к существованию, и какой праздник устроят
в селении во время раздачи риса.Только все произошло совсем не так, как мечталось этому вос¬
торженному идеалисту. Дело в том, что среди жителей Тьен-Хо с
быстротой молнии разнесся слух о дьяволе — иностранце, который
привез с собой несметные богатства, и дом, где остановился на ноч¬
лег Теодоро с переводчиком Ca-То, был немедленно окружен.Несведущий в местных проблемах Теодоро решил обратиться
за помощью к Мандарину — губернатору, однако Ca-То, лучше не¬
го знакомый с изнанкой азиатской жизни, заверил его, что губерна¬
тор без сомнения это нападение и возглавил. Раздав ненасытной
толпе все, что было у него с собой, герой-рассказчик с трудом вы¬
брался из осажденного дома и под покровом ночной темноты сумел
скрыться от преследователей. При описании его злоключений Эса
де Кейрош не боится показать своего персонажа в невыгодном све¬
те, прибегая подчас к иронии и насмешке. Все-таки Теодоро удается
спастись: его случайно обнаруживают на кладбище монахи из като¬
лического монастыря. Придя в себя, Теодоро плачет от радости,
ведь монастырь вызвал у него в памяти далекую родину.Настоятель монастыря падре Жулио напомнил герою-по-
вествователю образованного, ученого Мандарина, поскольку «дол¬
гое пребывание среди людей желтой расы почти превратило его в
китайца»,— как утверждает Теодоро, вновь обращаясь к мысли о
возможности не только адаптации европейца на Востоке, но и его
постепенной ассимиляции с местными жителями. Называя падре
Жулио святым, атеист и насмешник Теодоро (в данном случае alter
ego самого Эсы де Кейроша) не может удержаться от иронии:«Он был святой, но исходящий от него запах чеснока отпугивал125
Глава третьянаиболее страждущих и нуждающихся в утешении души» [Queirós
2003, р. 106].Теперь Теодоро одержим лишь одним желанием — как можно
скорее покинуть Китай, миссия его провалилась и делать ему там
больше нечего:«Я не понимал языка, не знал ни обычаев, ни ритуалов, ни за¬
конов, ни философии этой страны. Так что же я приехал здесь де¬
лать, как не подвергать себя, и все это из-за богатства, нападению
народа, который на протяжении сорока четырех столетий был мор¬
ским пиратом и земли свои добывал хитростью» [Queirós 2003,
р. 107].Разочарованию героя не было предела, когда из письма генера¬
ла Камиллоф он узнал, что на самом деле семья Мандарина Ти-Чин-
Фу живет совершенно в другом месте, на юге Китая, причем непо¬
далеку находится еще одно семейство с той же фамилией.«Странная все же у меня судьба!» — восклицает Теодоро, воз¬
вращаясь на паруснике в Европу. И в самом деле, еще во время это¬
го плавания призрак Мандарина вновь появляется у него в каюте.
Так было и в Сингапуре, и на Цейлоне, а впоследствии и в Португа¬
лии.Пытаясь избавиться or неправедно нажитого богатства, он вер¬
нулся на службу в Министерство Империи и в пансион доны Аугу¬
сты. Однако решив, что «набоб» разорился, все стали над ним
издеваться, и Теодоро пришлось возвратиться в свой роскошный
особняк и зажить прежней жизнью богача, ни в чем себе не отказы¬
вающего. И тогда «Лиссабон снова склонился перед ним в раболеп¬
ном поклоне».Случайно встретив на улице господина в черном, Теодоро
взмолился:—	Освободи меня от этого богатства! Воскреси Мандарина!
Верни мне мою мирную бедность!На что господин в черном равнодушно ответствовал:—	Но это невозможно, мой дорогой сеньор, это невозможно...Чувствуя приближение смерти, Теодоро обращается ко всемлюдям с такими словами, звучащими как завещание:«Только тот хлеб идет нам на пользу, который мы день за
днем честно зарабатываем своими руками. Никогда не убивайте
Мандарина!» [Queirós 2003, р. 123].Однако Эса де Кейрош не был бы самим собой, если бы не за¬
кончил свою повесть-притчу парадоксальным, насыщенным ирони¬126
Встреча двух культур очарованные Востокомей заключением:«И все же на смертном одре меня чудесным образом утешает
мысль, что с Севера до Юга и с Запада до Востока, от Великой ки¬
тайской стены до бурного Желтого моря, во всей огромной Китай¬
ской империи ни один Мандарин не остался бы в живых, если бы
ты, читатель, с такою же легкостью, как я, смог его уничтожить и
унаследовать его миллионы. Божье создание, дурно вылепленное из
дурной глины, мое подобие и мой брат» [Queirós 2003, р. 123].Хотя Жозе Мария Эса де Кейрош и придает философский
смысл своей повести-притче, давая собственное толкование став¬
шей пословицей фразе «Убить Мандарина», повесть его ценна еще
и тем, что в ней отражаются попытки европейца, пусть не всегда
удачные, понять неизвестную и чуждую ему культуру Востока, на¬
селяющих его людей, их мировосприятие, взгляды на жизнь, их от¬
ношение к иностранцам. И предпосылки к этому пониманию у
романиста уже имеются. Это генетическая предрасположенность
португальцев к адаптации в незнакомой среде и постепенной асси¬
миляции с ней, напомним в качестве примера ощущения Теодоро в
одеянии образованного китайца или поведение «святого» падре
Жулио, сделавшегося от длительного общения с желтой расой по¬
хожим на Мандарина.И тем не менее должно пройти еще немало лет, чтобы эти еди¬
ничные примеры стали массовыми и процесс всемирной глобализа¬
ции мало-помалу перекинулся на Восток.Если Жозе Мария Эса де Кейрош снискал своим творчеством
всемирную известность и до сих пор является наиболее популярным
и наиболее переводимым за рубежом писателем Португалии второй
половины XIX столетия, то Венсеслау де Морайс, также относя¬
щийся к когорте португальских «ориенталистов», известностью на
своей первой родине до сих пор пользуется мало. Вот что с горест¬
ным недоумением писали об этом авторы книги «Любовь в жизни
Венсеслау де Морайса» Анжело Перейра и Олдемиро Сезар:«Тот <.. .> кто возьмет на себя труд обратиться к нашим энцик¬
лопедиям и библиографическим словарям, чтобы узнать о жизни и
творчестве Венсеслау де Морайса <...> испытает сильное разочаро¬
вание. Ни в одном из них он не найдет даже указания имени этого
писателя» [Pereira 1937, р. 9].В отличие от Эсы де Кейроша, избравшего местом действия
своей повести «Мандарин» Китай, Венсеслау де Морайс обратил127
Глава третьявзоры к японской культуре и цивилизации. Именно в Японии он
обрел вторую родину, душевный мир и покой. Японский литерату¬
ровед и переводчик Ж.Юмото расценил его вклад в культуру Япо¬
нии следующим образом:«Немало иностранцев изучают Японию и восхваляют ее. Одна¬
ко Морайс, в совершенстве изучивший японскую душу, жил как
настоящий японец и всемерно восхвалял Японию, глубоко ее изу¬
чая. Он разительно отличается от тех, кто хочет писать о Японии
только из любопытства, наблюдая лишь внешние, поверхностные
проявления ее сущности. Было бы уместно называть его Морайс
японский, родившийся в Португалии, вместо того, чтобы именовать
португальцем» [Pereira 1937, р. 111].Анжело Перейра и Олдемиро Сезар подчеркивают в своей кни¬
ге, что, по контрасту с Португалией, в Японии чтут память В. де Мо¬
райса:«Между тем в Японии ему воздают почести; возвели на пьеде¬
стал в городском сквере его статую, опубликовали в переводе на
японский язык полное собрание его сочинений, великолепно издан¬
ное и снабженное биографией автора, и по всей стране провели об¬
щенациональную подписку, чтобы создать и содержать в Току-
шиме дом-музей, которому будет присвоено имя Венсеслау де Мо¬
райса» [Pereira 1937, р. 10].Более, чем полвека спустя, в июле 1992 года португальский ис¬
следователь отечественной литературы Даниэл Пирее, приехав в
Японию, чтобы собрать материалы и составить фотобиографию
Венсеслау де Морайса, получил наглядное доказательство популяр¬
ности этого писателя на Дальнем Востоке:«В Токушиме, городе, где уединенно жил Морайс, я получил
возможность провести с помощью переводчика краткий опрос. Я
осведомился у десяти человек, оказавшихся в ресторане, знакомо ли
им имя Морайса. И к вящему моему удивлению пятеро японцев не¬
медленно это подтвердили» [Pires 1993, р. 11].Даниэл Пирее подробно перечисляет доказательства того, как
чествуют в Японии Венсеслау де Морайса; это и памятники писате¬
лю, воздвигнутые в Токушиме и Кобе, рассказы о его творчестве в
школьных учебниках первой ступени, посвященные ему стихи, пе¬
ревод на японский язык всех его сочинений, создание обширной
библиографии, «пирожные Морайс», ежегодное празднество в его
честь, совершаемое 1 июля, в день его кончины, туристические про¬
спекты и буклеты, посвященные музею в Токушиме, где писатель128
Встреча двух культур очарованные Востокомпровел последние годы жизни.Биография Венсеслау де Морайса, писателя абсолютно в Рос¬
сии неизвестного и никогда не переводившегося, представляет не¬
сомненный интерес, напоминая своей красочностью и
необычностью, особенно в начале, жизнеописания португальских
открывателей новых земель в эпоху Возрождения, тем более, что
первой из трех ипостасей этого незаурядного человека и была про¬
фессия морского офицера. Затем он служил консулом в городе Кобе
и, наконец, активно занялся писательским трудом, добровольно от¬
казавшись от привилегий и почестей дипломатической карьеры и
поселившись в полном уединении в провинциальном городке То-
кушиме, чтобы окончательно «японизироваться» и по образу жизни
ничем не отличаться от обычного японца. Таковы вехи жизненного
и творческого пути Венсеслау де Морайса.Венсеслау Жозе де Соуза Морайс родился 30 мая 1854 года в
португальской столице. Семнадцати лет (в 1871 году) он добро¬
вольно поступил на военную службу, а через год его принимают на
отделение мореходства в Политехническую школу, которую он за¬
канчивает в 1875 году. Уже через год, в 1876 году он создает первое
свое литературное произведение «Тайны одной мансарды (Мечты)»,
написанное в традициях современной ему французской художест¬
венной прозы, столь ценимой в те времена португальской интелли¬
генцией.Служба в Военно-морском флоте Португалии дала В. де Мо-
райсу возможность посетить все семь частей света — от Африки,
Азии до Австралии и американского континента. Своими странст¬
виями по миру он словно бы повторил маршруты другого порту¬
гальского моряка и писателя Фернана Мендеса Пинто, которым
Морайс всегда восхищался и биографию которого внимательно
изучал, посвятив ему впоследствии несколько очерков и статей,
среди них «Фернан Мендес Пинто в Японии» и «Сопоставление
литературного творчества Камоэнса и Фернана Мендеса Пинто».Постоянные морские путешествия и поездки, обусловленные
его профессией, способствовали расширению кругозора Венсеслау
де Морайса, формированию у него нового, универсального взгляда
на человечество, восприятию культурных ценностей различных на¬
родов в отличие от приверженцев европоцентризма, признававших
и ценивших исключительно западные приоритеты. Впервые он про¬
вел несколько месяцев вдали от родины в Мозамбике, бывшем в те
годы колонией Португалии. Там он пишет несколько очерков,129
Глава третьяопубликованных уже после его смерти в сборнике «Африканские
страницы» (1952).Своеобразная красота и суровая величавость африканского пей¬
зажа не затронули, как это ни покажется удивительным, сердца
Венсеслау де Морайса, возможно, так произошло из-за его эмоцио¬
нального и психического состояния, вызванного личными пережи¬
ваниями. Как бы то ни было, впоследствии он сожалел об
утраченной возможности живописать африканскую действитель¬
ность:«В Африке я почти ничего не писал, о чем теперь жалею, по¬
скольку сейчас уверен, что Африка способна вдохновлять на вели¬
колепные книги путешествий, запечатлевающие самые разные
события. Но дело еще и в том, что я всегда считал, будто тяга к со¬
чинительству может повредить моей профессиональной деятельно¬
сти, ибо на пишущую братию обычно бросают косые взгляды.
Только достигнув почти независимого положения в бытность пор¬
тугальским консулом в Японии, я дал себе волю и начал писать, не
таясь. По характеру я всегда был угрюмым, что также не способст¬
вовало усиленным занятиям литературным творчеством и даже чте¬
нию» (письмо другу в Лиссабон от 7 сентября 1885 года).В самом деле, во время пребывания в Мозамбике, Венсеслау де
Морайс занимался самой разнообразной деятельностью: проверял
слухи (оказавшиеся ложными) о продаже чернокожих рабов, при¬
нимал участие в мирной оккупации острова Иньяка, патрулировал
мозамбикское побережье, чтобы не допустить высадки работоргов¬
цев. В то же время он скучает о родине, об отчем доме, о чем свиде¬
тельствуют строки из его письма сестре Эмилии от 25 мая 1877
года: «Как там поживают мои книги? Ведь теперь у вас серьезный
ремонт. Напиши мне, что творится в моем кабинете, как расставили
мебель и сохранились ли еще мои любимые цветы».Еще в Мозамбике Морайс начинает переписку с португалкой
Марией Изабел дос Сантос, сыгравшей большую роль в его жизни.
Она была преподавательницей иностранных языков, на восемь лет
старше Венсеслау, что не помешало бурному развитию их романа
во время приезда Венсеслау де Морайса в Лиссабон и активнейше¬
му обмену корреспонденцией в бытность его в Мозамбике — он
отправлял возлюбленной по два-три письма ежедневно. Будучи на
хорошем счету у начальства, отзывавшемся о нем как об «интелли¬
гентном, в высшей степени воспитанном офицере, преданном делу
и отважном», он получает несколько повышений по службе.130
Встреча двух культур очарованные ВостокомТем не менее к тридцати годам Венсеслау де Морайс уже по¬
нимает, что полная треволнений интенсивная деятельность не для
него. В письме от 8 апреля 1885 года он пишет сестре Эмилии:«Терпение. Давно уже я понял, что не создан для счастья: есть,
пить, спать урывками на койке в каюте — вот в чем состоят удо¬
вольствия моей жизни, а это уже немало, ведь я мог бы развозить в
тележке овощи на улицах какого-нибудь городка».Посетив Тимор, Сан-Томе, Кабо Верде, Мадейру, Морайс при¬
бывает в Лиссабон, где ищет встречи с Марией Изабел. Но она пи¬
шет ему ласковое письмо, в котором настоятельно советует ему
жениться на какой-нибудь женщине, чтобы успокоиться и обрести,
наконец, счастье. Письмо, написанное по-французски (на этом язы¬
ке велась вся их корреспонденция), заканчивается словами «Та
Mere» (твоя Матушка).Огорченный разрывом с Марией Изабел дос Сантос, Венсеслау
де Морайс просит перевести его из Лиссабона на Дальний Восток, в
Макао, надеясь там залечить последствия любовного крушения.В 1888 году Морайс приезжает в Макао, все так же высоко це¬
нимый начальством и сослуживцами. Командир корабля «Рио Ли¬
ма», на котором служил в это время Морайс, считает его
«великолепным офицером, ревностно несущим службу, образцом
добрых качеств для военных и гражданских лиц». Однако комплекс
неудачника, несчастливца постоянно преследует В. де Морайса, он
даже полагает, что невезение — свойство всей его семьи:«Все Морайсы обладают чем-то, что делает их несчастными,
так же как и их близких. Я по крайней мере живу в изоляции, дале¬
ко, и разбираюсь с моими невзгодами в одиночку, никого не беспо¬
коя»,— пишет он сестре Эмилии (письмо от 23 ноября 1888 года).И хотя Морайс утверждает, что его «жизненные силы ослабли и
к сорока годам он будет совсем стариком», в том же году он знако¬
мится с юной китаянкой Ван-лок-Чан, или просто А-чан, которая
стала его женой и родила ему двух сыновей, Жозе и Жоана. После¬
дующие три года он проводит, по его собственным словам, «в заб¬
вении, разрушающем время».Семнадцатилетняя А-чан была дочерью китаянки и англичани¬
на. В книге «Заметки о Востоке» Морайс рисует нам ее выразитель¬
ный портрет. А-чан очаровывала не телесной красотой, которой не
обладала, как он сам признавал, а пленительной нежностью и ма¬
ленькими изящными руками, ее главным очарованием:«Но надо отдать справедливость — ее маленькие, прозрачные131
Глава третьякак яшма руки были удивительно красивы и женственны, такие ру¬
ки встречаются только у китаянок».Любопытно отметить, что основным внешним достоинством у
каждой приглянувшейся ему женщины Морайс считал красоту ее
конечностей:«Прекрасные руки и не менее красивые ножки, маленькие и
благородной формы — эти два атрибута женской красоты пленяли
его больше всего», — утверждают авторы книги «Любовь в жизни
Венсеслау де Морайса» Анжело Перейра и Олдемиро Сезар [Pereira
1937, р. 58].Тем не менее, семейное счастье с А-чан не состоялось. Причи¬
ной их разрыва послужила психологическая несовместимость этой
пары и патологическая ревность Морайса:«Ревнивее, чем Отелло, он дошел в своей жестокости до того,
что целиком и полностью изолировал ее от внешнего мира, лишив
какого бы то ни было общения с прежней средой. Венсеслау де Мо¬
райс <...> запирал бедняжку А-чан в своем домике на окраинной
улице, тихой и безлюдной, и запрещал навещать ее всем посторон¬
ним без исключения» [Pereira 1937, р. 57].Внешне покорная и уступчивая, А-чан в глубине души взбун¬
товалась против своего рабского положения, против вечного за¬
творничества, и когда Морайс однажды вернулся домой после
недолгой поездки на побережье, необходимой по службе, гнездыш¬
ко опустело и пленница вырвалась на волю.Бегство А-чан сильно подействовало на и так нестабильную
психику Венсеслау де Морайса, он испытал еще одно сильное по¬
трясение, что и повлияло на его решение покинуть Макао.Несмотря на довольно краткое пребывание там (1888-1898) с
частыми поездками по роду службы в Тимор, материковый Китай,
Португалию, Японию, В. де Морайс оказал большое влияние на
распространение в Макао португальской литературы и языка. В ка¬
честве офицера военно-морского флота он был послан в 1889 году с
важной миссией в Японию, заслужив благодарность губернатора
Макао Кустодио Мигела Боржеса за действенное сотрудничество и
помощь правительству.Это был его первый контакт со страной Восходящего солнца.
Симптоматично письмо Морайса, посланное сестре Эмилии из
Японии:«Я нахожусь в восхитительной стране, Японии. Здесь, в Нага¬
саки, я хотел бы провести остаток жизни под сенью деревьев, рав¬132
Встреча двух культур, очарованные Востокомных которым нет в целом свете... Покидаю с грустью эту благосло¬
венную Господом землю, полную прекрасных пейзажей, полную
цветов, полную улыбок; землю, созданную, чтобы душа отдыхала в
приятных размышлениях и чтобы, устав от жизни, она могла бы
очиститься и вознести Провидению благодарственную молитву»
[Moraes 1944, р. 30-31].Выполнив ряд поручений, связанных с его профессиональной
деятельностью, В. де Морайс принимает предложение преподавать
в Семинарии-Лицее Макао. С 1894 года он читает в только что ос¬
нованном Лицее курсы элементарной математики, португальского
языка и другие дисциплины, знакомится с поэтом Камило Песаньей,
соучредителем этого учебного заведения, и дружба двух едино¬
мышленников, отличавшихся одинаково поэтическим, чувственным
восприятием мира, одинаково тонкой ранимой душой, одинаковым
отрицанием западной, погрязшей в материализме цивилизации,
продлится всю жизнь.Хотя устои китайской жизни, литература и искусство Китая не
так сильно пленили Венсеслау де Морайса, как культура Японии, на
Дальнем Востоке остался неизгладимый след от его пребывания,
поскольку Морайс — явление исключительное: едва ли не впервые
в истории западный человек абсолютно идентифицировался с вос¬
точной религией и культурой (он принял буддизм и лучшие свои
произведения написал в Японии и о Японии).Тем не менее начал свою писательскую карьеру В. де Морайс в
Макао, и первая его книга «Заметки о Дальнем Востоке» была
опубликована в 1895 году в Макао и посвящена китайской цивили¬
зации.Хотя эта книга представляет серию очерков-заметок о совре¬
менной ему китайской действительности, увиденной глазами порту¬
гальского писателя, симпатия ко всему японскому проступает уже
здесь. Говоря о служебной командировке в Японию для закупки
оружия, нужного, чтобы дать отпор наводнившим Китайское море
пиратам, Венсеслау де Морайс в скобках, как бы между прочим
упоминает о таком курьезном факте: Португалия, познакомившая
Японию с винтовкой, три столетия спустя обращается к этой стране
с просьбой о приобретении военного снаряжения.Наблюдательность и тонкий литературный вкус, умелое владе¬
ние художественным словом характеризуют уже это произведение
начинающего автора. В зарисовке «Тзин Мин, праздник мертвых в
Макао» он пытается распознать «самую сущность набожного по¬133
Глава третьяклонения предкам». Помимо описания всех ритуалов, совершаемых
собравшимися на кладбище, Морайс упоминает о церемонии пере¬
носа останков умершего на его родину [Moraes 1895, р. 106].Улица Счастья, до сих пор еще существующая в старой части
города Макао, описана у него ярко и красочно. Писатель воспроиз¬
водит ту эпоху — конец XIX столетия, — когда китайцы еще носи¬
ли традиционную косичку. Дом, в котором он жил в Макао,
находившийся в исконно китайском квартале, также описан им во
всех подробностях как помещение, сдающееся в наем и, естествен¬
но, лишенное каких бы то ни было удобств и комфорта. Как любому
человеку, находящемуся вдали от родины, Морайсу прежде всего не
хватало «счастья, необходимого условия для жизни, которое не сда¬
ется в наем, не покупается, а нисходит с небес, если нисходит»...
[ibidem, р. 59].В другом очерке описаны небольшие суденышки с китайским
экипажем, служившие для перевозки на сушу офицеров и матросов
с военных судов, находившихся тогда в порту Макао [op. cit., р. 71-
77].В «Истории маленького Афата» речь идет о страшном ливне,
обрушившемся как стихийное бедствие на город. Ливень приносит
неисчислимые бедствия — разрушаются дома, гибнут люди. Однако
китайцы не воспринимают его как природное атмосферное явление,
по их понятиям, это ярость дракона Лон [ibidem, р. 93-103].Венсеслау де Морайс справедливо отмечает, что китайские
храмы не достигли строгой соразмерности и изящества. Они повто¬
ряют примитивную форму палатки кочевника и воздвигаются на
четырех бамбуковых столбах. Однако архитекторы искусно вписы¬
вают свои строения в окружающий пейзаж, подчеркивая его естест¬
венную красоту [ibidem, р. 130-152].В конце концов китайские впечатления начали тяготить В. де Мо¬
райса. То, что прежде его так привлекало и манило, мало-помалу
«стало растворяться в сером тумане пресыщения». Ему не удалось
до конца проникнуть в тайны китайского общества и китайского
национального характера, в сердцевину этой «страны разочарования
и тоски». Его все сильнее влечет к себе Япония с ее чудесным пей¬
зажем, ее культурой и многовековыми традициями.Результатом поездок в Японию, прежде чем Венсеслау де Мо¬
райс окончательно там поселился, стала его книга «Великая Япо¬
ния», опубликованная в 1897 году. Она повествует о различных
аспектах японской культуры, об истории, народном искусстве и ус¬134
Встреча двух культур: очарованные Востокомтоях повседневной жизни. Эту книгу нельзя еще считать зрелым,
глубоким произведением, поскольку контакты писателя с многоли¬
кой и многообразной культурой Востока, коренным образом отли¬
чающейся от западной, были кратковременны, а зарубежных
исследований о стране Восходящего солнца в то время было еще
очень мало. Морайс несомненно отдавал себе отчет о несовершен¬
ствах своей книги, потому что двадцать с лишним лет спустя не дал
согласия издательству «Сеара Нова» на ее переиздание, хотя с мне¬
нием его не посчитались, и в 1923 году вышло из печати второе из¬
дание «Великой Японии».Пребывание в Японии перевернуло всю жизнь Морайса, как он
впоследствии признавался в более позднем своем произведении «О-
Йонё и Ко-Хару»:«Я приехал в Японию. И полюбил ее как безумный. Я упивался
ей как упиваются нектаром».Это восхищение явно контрастировало с малой симпатией, с
которой он относился к бытовым проявлениям китайского строя
жизни. Возвратившись в Макао, он связался со своим другом Ви¬
сенте Алмейдой д’Эсой, влиятельным деятелем монархической пар¬
тии в Португалии, доказывая ему необходимость открыть в Японии
португальское консульство и заранее соглашаясь занять этот ди¬
пломатический пост.В начале 1898 года, недовольный сложившейся в Макао ситуа¬
цией, Венсеслау де Морайс окончательно переезжает в Японию и
селится в крупном портовом городе Кобе, занимающем выгодную
стратегическую позицию и находящемся в тесном контакте с Запа¬
дом. Там он ожидает назначения на пост консула.Между тем школьный совет в Макао высказывает свое огорче¬
ние, узнав, что В. де Морайс отказался от преподавания. Только в
мае 1899 года он занимает, наконец, должность португальского кон¬
сула в Кобе и Осаке. Начинается новая глава в его жизни, с профес¬
сией офицера военно-морского флота покончено навсегда.Венсеслау де Морайс занимается дипломатической деятельно¬
стью в консульстве Кобе и Осаке около пятнадцати лет. Он сыграл
важную роль в организации ярмарки в Осаке в 1903 году, способст¬
вуя активному участию в ней Португалии, представлявшей свою
национальную продукцию: вино, консервы, пробковое дерево,
оливковое масло. В этот период Морайс постоянно наблюдает по¬
вседневную жизнь японцев, с особым вниманием изучая древнюю
культуру и цивилизацию страны. Своими наблюдениями он делился135
Глава третьяс португальскими читателями, публикуя множество статей в газете
«Комерсио до Порто» (с 1902 по 1920) и журнале «Сероэнш» (1907—
1911).Вопрос о том, какой должна быть представлена Япония в его
книгах, волновал В. де Морайса едва ли не с самого начала его пи¬
сательской деятельности. В отличие от модных писателей Европы
конца XIX — начала XX века, показывающих преимущественно
экзотическую Японию, разительно отличающуюся от западных
стран, он стремится правдиво отразить происходящие в ней процес¬
сы, чаще всего скрытые от глаз чужеземцев, понимая, что ему, евро¬
пейцу, трудно воспринять и объяснить тысячелетнюю циви¬
лизацию, часто недоступную, герметически закрытую для
непосвященных. Ведь неслучайно в «Письмах из Японии» (вторая
серия, 1907-1908) он пишет ставшие знаменитыми строки:«Мы, белые люди, плохо знаем, плохо представляем все это
<...> (ибо следуем в направлении пылко желаемого идеала — на¬
шей гегемонии на Дальнем Востоке), потому что Япония, которая с
каждым разом всё шире распахивает перед иностранцами двери, с
каждым разом всё плотнее закрывает от них свои окна» [Moraes
1908, р. 8].Вот почему Венсеслау де Морайс во всех своих книгах такое
внимание уделяет, казалось бы, незначительным на первый взгляд
явлениям японской повседневности, подробно анализируя в то же
время историю, язык, религию, науку, литературу, искусство и обы¬
чаи народа. Он искренне сожалеет, что не родился японцем:«Все мои сожаления от того, что я не родился японцем. По сво¬
ей природе, пейзажу это самая прекрасная в мире страна, а по сво¬
ему народу — самая приятная и благоразумная. Японский народ
сумел разрешить серьезнейшие проблемы: быть красивым, быть
чистоплотным, быть счастливым; никто не сравнится с ним в этих
отношениях. Особенно очаровательны женщины, самые упоитель¬
ные из всех женщин» (письмо другу от 22 июня 1899 года).В своих первых статьях, очерках и корреспонденциях, посвя¬
щенных Дальнему Востоку, Венсеслау де Морайс представляет эпи¬
зоды из жизни азиатских народов как орнамент, украшение текста,
он еще не нашел себя, недаром его первые литературные опыты,
появлявшиеся в португальской периодической печати, были подпи¬
саны псевдонимами — А.Силва, «поэт-анархист» и Эрнесто де Азе-
ведо.Постепенно, со временем, когда мало-помалу началась «деев-136
Встреча двух культур очарованные Востокомропейзация» Морайса, «сменившего свою душу», в творчестве его
проступают новые черты, связанные с новым, углубленным воспри¬
ятием восточного менталитета, которому свойственно осознание
недетерминированности человеческих поступков, умеренность во
всем и внешнее спокойствие.Но для понимания, «расшифровки» душевного склада японцев
Венсеслау де Морайс должен был прожить с ним бок-о-бок не один
десяток лет. И началось это серьезнейшее изучение Востока с его
пребывания в Кобе, с долгих утренних прогулок по самым живо¬
писным окрестностям, любимейшей из которых было посещение
водопада Нунобики. Там, на склоне горы, сплошь засаженной саку¬
рой, находился чайный домик, в нем посетителям подавали восхи¬
тительный напиток без сахара две симпатичные девушки. В одном
из эссе под названием «Весна», посланном Морайсом в местную
португалоязычную газету «О Лузитано», а затем вошедшем в его
книгу «Пейзажи Китая и Японии», Морайс так описывает этот пер¬
вый контакт с японской повседневностью:«Почти на самой вершине горы, наверху в полумраке уединен¬
ной неширокой площадки, посреди возвышающихся к небу утесов,
поросших дикими травами, виднелся чайный домик, обычное заве¬
дение, предлагающее краткий отдых и напитки пребывающему в
экстазе чужеземцу, не говоря уже об улыбках прославленных по¬
всюду девушек, отличающихся воспитанием и тактом,— они ведут
в домике хозяйство. Мне рассказали, что несколько лет назад здесь
были три девушки, три сестры — три грации, но я застал только
двух — О-Йонё Сан (госпожа Зернышко) и О-Хару (Госпожа Вес¬
на)».Особенно очаровала Морайса О-Хару потому, что «Ее глаза
были чернее причудливых и экстравагантных вышивок на ее шел¬
ковом кимоно», и особенно потому, что «у нее были божественные
руки, руки принцессы из волшебной сказки», напоминающие, по
словам писателя, «мрамор с прожилками». Увы, бедная Весна умер¬
ла от туберкулеза как раз в то время, «когда по всей Японии начи¬
нала цвести розово-лиловая сакура».Венсеслау де Морайс подолгу разговаривал с девушками из
чайного домика. Он просил их рассказывать ему всевозможные ис¬
тории из жизни местных жителей, расспрашивал о тех краях, где
происходило рассказанное ими событие или приключение, записы¬
вая рассказы девушек, и пытался настолько скрупулезно и досто¬
верно передать их, что даже сам посещал упоминаемые города и137
Глава третьяпоселки, хотя некоторые и находились довольно далеко. В этом ска¬
зывался прирожденный литератор, мечтающий поближе узнать им¬
перию Восходящего солнца.В свободное от обязанностей консула время В. де Морайс от¬
правлялся на экскурсии, посещая самые отдаленные уголки региона
Кобе. Поистине райским местом для его одиноких прогулок стал
остров Шикоку. На восточном побережье этого острова, идилличе¬
ского кусочка суши с великолепной природой, омываемого водами
Тихого океана, приютился небольшой городок Токушима. Там Вен¬
сеслау де Морайс и провел последние годы жизни.В одном из скромных ресторанчиков на узкой улочке привлек¬
шего его живописностью квартала Кобе В. де Морайс познакомился
с юной служанкой Фукумото О-Йонё (Госпожа Рисовое Зернышко),
которая сразу ему очень понравилась. Ему было уже за сорок, ей
только что минуло двадцать дет, и она представляла совершенный,
классический тип японки, описываемый в книгах,— нежная и жен¬
ственная, с чарующими колдовскими глазами, с волосами цвета во¬
роного крыла, руки у нее были «изысканные и нежные», ноги
«очень изящные».В 1899 году Морайс женится на О-Йоне по правилам страны и
синтоистским ритуалам, и поселяется с молодой женой в комфорта¬
бельном доме на улице Капомаши. Госпожа Рисовое Зернышко из
служанки превращается в госпожу, богиню семейного очага, люби¬
мую и почитаемую европейцем. Но как и в предыдущем браке с А-чан
патологически ревнивый нрав Морайса все разрушил. Всякое обще¬
ние с внешним миром было молодой жене категорически запреще¬
но.Со стороны казалось, что жизнь О-Йоне протекала мирно и
спокойно, к ее услугам было все, что бы она ни пожелала, и она,
искренне любящая мужа, смирялась и добровольно подчинялась его
прихотям, покорная как рабыня. Однако полная изолированность от
людей не могла не сказаться на ее здоровье, и еще за десять лет до
смерти у нее появились первые угрожающие симптомы сердечного
заболевания.Находясь в одиночестве — около нее, когда она слегла в по¬
стель, не было даже преданной подруги, чтобы за ней ухаживать,—
О-Йоне в конце концов едва ли не возненавидела супруга, видя в
нем тирана, запретившего из-за своей необузданной ревности вся¬
кое ее общение с друзьями, что свело ее существование к положе¬
нию рабыни. Когда ей стало совсем плохо и она почувствовала138
Встреча двух культур: очарованные Востокомприближение смерти, О-Йоне, молитвенно сложив руки, едва
слышным шепотом умоляла Морайса спасти ее, словно он, европе¬
ец, существо из другого, далекого мира, обладал властью над ее бо¬
гами.20 августа 1912 года О-Йоне не стало. Вот как описывал Вен¬
сеслау де Морайс это трагическое событие в письме к Марии Жоа-
кине Кампос:«<...> умерла здесь, в Кобе, около меня женщина, которую я
высоко ценил; напоследок она дважды стиснула мою руку, которую
держала в своих. Все это просто ужасно! Я очень страдаю с тех пор.
Я всегда был болезненным, уже пять или шесть лет мучаюсь до¬
вольно-таки серьезно, но теперь чувствую себя совсем разбитым,
даже рассудок мой немного помутился, ибо с этого черного дня я
страдаю гораздо сильнее. Уверен, что жизнь моя долго не продлит¬
ся».Начиная с 20 августа 1912 года Венсеслау де Морайс двадцато¬
го числа каждого месяца проводил дома с помощью монахини-
буддистки религиозную церемонию, вызывая дух О-Йоне.После смерти О-Йоне Венсеслау де Морайс покидает Кобе и
переселяется в Токушиму. Этому способствовало и то печальное
обстоятельство, что правительство Макао отказалось продолжать
выплачивать ему жалование консула, ссылаясь на то, что это долж¬
ны делать в Лиссабоне. Такое положение длилось несколько меся¬
цев, так что в конце концов писатель решил подать в отставку. И 10
июня, в день Португалии (напомним, что 10 июня 1580 года скон¬
чался величайший поэт Португалии Луис де Камоэнс), отослал пре¬
зиденту Республики письмо, в котором просил об отставке с поста
консула, поскольку он «очутился в ситуации, несовместимой с офи¬
циальным положением португальского служащего, включая поло¬
жение вышедшего на пенсию, и возможно даже несовместимой с
его национальным достоинством» [Pires 1993, р. 9].Несколько дней спустя Морайс написал своему другу Себасть¬
яну Пересу Родригесу, объясняя свою позицию:«О мой друг, как я страдаю!.. Я хочу покоя, хочу мира, хочу уе¬
динения, хочу моей отставки, мне не нужны деньги и никогда не
были нужны. Я не хочу злословить ни о ком и ни о чем; я плохо от¬
зываюсь только о моей судьбе, точнее о моем темпераменте, несо¬
вместимом с остальным миром» [письмо от 14 июня 1913 года;
Moraes 1993, р. 78].Венсеслау де Морайс и прежде не слишком ценил общество се¬139
Глава третьябе подобных, особенно европейцев (с ними он, живя в Токушиме,
уже и не виделся). Неслучайно ведь еще в 1899 году, недавно же¬
нившись, он писал своему другу и бывшему коллеге по преподава¬
нию в лицее Макао Жоану Перейре Васко:«Я безгранично радуюсь тому, что вы увлеченно работаете в
своем саду: так вы на собственном опыте убедитесь, что цветы и
овощи гораздо лучшие наши товарищи, чем люди; клуб цветной
капусты, например, куда предпочтительней, чем клуб макаистов
<...> У меня все теперь спокойно, но покой меня и убивает <...> У
меня душа отравлена, и я не могу здесь радоваться; ни здесь, ни в
каком-либо другом месте. Я чувствую себя погибшим, и если вы
когда-нибудь узнаете, что меня утащил дьявол <...> поздравьте ме¬
ня» [Pires 1993, р. 26].1913 год стал переломным в жизни Венсеслау де Морайса: от¬
вергнув первые две свои ипостаси, морского офицера и консула, он
окончательно повернулся лицом к третьей и последней — все более
«японизирующегося» писателя-португальца.Морайс селится в Токушиме, маленьком городке на юге Япо¬
нии, насчитывавшем в ту пору около семидесяти тысяч жителей
Пятидесятидевятилетний писатель решил не дожидаться пенсии, до
которой ему оставалось менее года, и отказался от полагавшихся
ему по дипломатическому статусу льгот и привилегий. Тогда и на¬
чалось полное преображение «португальца Морайса» в «японца
Морайса, родившегося в Португалии». Все началось с внешнего
вида; он сменил костюм, галстук и шляпу дипломата на кимоно,
европейскую обувь на японскую, стал посещать храмы буддистов,
общаясь исключительно с местными жителями, ежедневно навещал
кладбище, где была похоронена О-Йоне, взял к себе в дом моло¬
денькую японку Ко-Хару, племянницу О-Йоне, словом, стал вести
образ жизни мало чем или ничем не отличавшийся от образа жизни
обычного японца.Венсеслау де Морайс решил сделаться полноценным японцем,
окончательно искоренив в себе все западное, являвшееся составной
частью его человеческой личности. Это была попытка вновь обрес¬
ти себя после долгого периода дезадаптации, тоски и душевного
разлада, а также средство для восстановления душевного равнове¬
сия. В Токушиме он находился почти в полном одиночестве, нару¬
шаемом только активной перепиской с многочисленными
португальскими друзьями и знакомыми, контактами с обитателями
городка и ежемесячным общением с духом О-Йоне, совершающим¬140
Встреча двух культур очарованные Востокомся каждое двадцатое число перед домашним алтарем.Едва ли не во всех своих произведениях, написанных легко и жи¬
во, в доверительном тоне, без примеси «наукообразности», В. де Мо¬
райс систематически и методично сравнивает японскую культуру и
цивилизацию с ее западными аналогами, наделяя японскую культу¬
ру такими эпитетами, как «аутентичная», «гуманная», «возвышен¬
ная», подчеркивая ее способность воспринимать наивысшие
общечеловеческие ценности, в то время как в западной культуре он
выделяет прежде всего ее «материализм», «утилитарное назначе¬
ние», бездуховность и безнравственность, враждебность к чистым и
бескорыстным порывам человеческой души.Хотя писатель большую часть жизни провел вдали от родины,
на другом краю света, о Португалии он никогда не забывал, правда
любил он ее, как многие писатели-интеллектуалы, «странною лю¬
бовью»4. Как и большинство его современников, Морайс с горечью
и болью наблюдает упадок этой некогда великой морской державы:«Нам достаточно привести наиболее близкий для всех нас при¬
мер — Португалию, открывшую для мира новые земли, научившую
Европу навигации и покорению других континентов; она револю¬
ционизировала весь земной шар, вызывая всеобщее изумление;
проходит несколько веков, и вот сейчас, забытая всеми, забывшая
себя самое, апатичная, она греется на солнышке, довольствуясь ис¬
конным клочком земли, точно старый инвалид на отдыхе в доме
престарелых» [Moraes 1902-1903, р. 129].В переписке с друзьями В. де Морайс никогда не скрывает сво¬
его пессимизма относительно событий, потрясших Португалию в
начале XX века, — серии революций, смены монархического и рес¬
публиканского режимов: ни диктатура республиканца Жоана Фран¬
ко, ни очередная победа монархистов не вызывают у него
энтузиазма. Причину упадка страны Венсеслау де Морайс видит во
всеобщей апатии и лени, в религиозном фанатизме, а также в гео¬
графических открытиях и завоевании новых земель, что принесло
«легкие» деньги. Господство иезуитов и поголовное невежество
тоже способствовали деградации государства.Еще в 1900 году, в приступе отчаяния он пишет одному из дру¬
зей:«Я не думаю и не хочу снова когда-либо увидеть португаль¬4	Уместно напомнить здесь, как нам кажется, высказывание русского философа XIX
века П Я Чаадаева «Я не умею любить Родину с закрытыми глазами»141
Глава третьяскую землю, да я и не считаю уже себя португальцем <...>» [Pires,
1993, р. 27].И все же иногда ему хочется побывать на земле предков:
«Португалия, с которой я давно расстался, весьма вероятно, что
навсегда <...> И тем не менее, хочется мне подчас посетить родные
края, обнять двух-трех друзей, увидеть улицу, где родился, и по¬
том... возвратиться сюда насовсем или выбрать себе другое место¬
жительство, смотря по обстоятельствам» [Pires 1993, р. 28].В июньском письме 1908 года к А. Диазу Бранко Морайс впер¬
вые высказывает свое пророчество о грядущем торжестве желтой
расы:«Будущее, если не ошибаюсь, принадлежит желтым, это спра¬
ведливая компенсация за долгие века страданий, когда они находи¬
лись под игом белых» [ibidem].В письме от 16 сентября 1908 года Алфредо Диазу Бранко Мо¬
райс язвительно критикует западную цивилизацию, противопостав¬
ляя ей цивилизацию Востока:«Будущее за желтой расой. Наша цивилизация все более увяза¬
ет в вульгарности, эгоизме, безвкусице. Я понимаю, что банкиры,
промышленники и особенно политики любят ее в интересах собст¬
венного кармана. Но тот, кто не относится к ним и живет чувством,
волей-неволей привяжется к примитивным цивилизациям, еще со¬
хранившим наивность, доброту и живописность, которой у нашей
родины уже нет» [Pires 1993, р. 31].С присущей ему проницательностью писатель определяет ха¬
рактерные особенности современного ему европейского общества:
«Португальское общество, как и всякое другое человеческое
общество, переживает сейчас печальнейший период упадка. У нас
был каменный век. Был век бронзовый и век железный <...>. Сей¬
час у нас век денег. Деньги и только деньги» (письмо А.Диазу Бран¬
ко от 17 июня 1910 года).Венсеслау де Морайс опасается появления в Португалии социа¬
листических и анархистских идей. Что касается его будущего в
Японии, В. де Морайс признается:«Мне было бы трудно покинуть эту страну, не давшую мне ни
капли радости. Зато душа моя вросла в нее корнями благодаря дол¬
гому пребыванию и любви, которую я испытываю к Японии, ее
природе, ее людям. В Португалии я был бы сейчас чужим, почти без
семьи, почти без друзей, не зная ничего и никого и уже отвыкший
от родных обычаев» [Pires 1993, р. 34].142
Встреча двух культур очарованные ВостокомЕще до того, как он поселился в Токушиме, Морайс с восхище¬
нием отзывался о японцах, замечая в них только хорошее. Все ос¬
тальные народы, среди которых ему довелось находиться, не шли с
ним ни в какое сравнение. В 1902 году он пишет:«Все японцы отличаются одинаковыми достоинствами: дели¬
катностью, пониманием людей, восхищением красотами природы,
художественным чутьем, проявляющимися даже в самых незначи¬
тельных из выполняемых ими работ. Легкий нрав и склонность час¬
то улыбаться делают из японцев самый счастливый, самый веселый
народ во всем мире, что является высшей добродетелью... Больно
бывает сравнивать этот народ с нашим, ибо он, насколько я знаю и
насколько мне сообщают немногочисленные мои друзья, мало-
помалу вымирает от скуки и безразличия ко всему. Бедный наш на¬
род достоин лучшей участи, но конституция и подлая политика
власть имущих влекут его, как мне кажется, к неизбежному унич¬
тожению» [Pires 1993, р. 27-28].То, что Венсеслау де Морайс называет японцев в только что
приведенной цитате «этот народ», а португальцев «наш народ» и с
таким состраданием и болью говорит о печальной участи соотече¬
ственников, свидетельствует о том, что в первых десятилетиях XX
века он все еще не может окончательно устраниться от проблем
своей первой Родины, все еще считая себя португальцем.Иначе отзывался Морайс о китайцах, так и не ставших для него
образцом для подражания. В 1906 году он пишет Алфредо Диазу
Бранко:«Китай и китайцы в подметки не годятся Японии и японцам
<...> хотя искусство китайцев представляет интерес. Например, жи¬
вопись, фарфоровая посуда, резьба по слоновой кости, китайская
литература и фольклор — это бесценное сокровище, трудно только
получить к нему доступ. И все же именно Япония вызывает наи¬
больший интерес во всем мире» [Pires 1993, р. 29].К 1921 году мнение В. де Морайса о японцах становится более
взвешенным, объективным. Он отнюдь не жалеет о том, что посе¬
лился в Токушиме:«Я очень хорошо сделал, уединившись в Токушиме и послав к
черту мои офицерские регалии, чтобы жить на оставшиеся у меня
крохи» [ibidem, р. 39].И все же, обладая проницательным умом, он не может не ви¬
деть классовой борьбы и антагонистических противоречий в «безу¬
пречном», по его мнению, японском обществе:143
Глава третья«Дела здесь идут отнюдь не блестяще, борьба между трудом и
капиталом все нарастает, и т.д., и т.п. Весь мир рушится, буквально
весь» [Pires 1993, р. 37].Таким образом, писателю не удалось избежать некоторого раз¬
очарования от его бескорыстной и безоглядной «японизации», не¬
случайно одна из наиболее полных и правдивых его биографий,
написанная бывшим послом Португалии в Японии Армандо Мар¬
тинсом Жанейрой, озаглавлена «Сад утраченного очарования»
(1956).С мнением Мартинса Жанейры солидарен португальский писа¬
тель и литературовед Урбано Таварес Родригес, утверждающий в
статье о Морайсе в «Литературном словаре» (1973), что Венсеслау
де Морайс «поставил свою жизнь на карту ради эксперимента. Пре¬
данный всеми, осыпаемый насмешками, покинутый людьми, он до
конца своего существования сохранил ослепленность мечтой и лю¬
бовь к империи Восходящего солнца» [Rodrigues 1973, р. 666].Какую же Японию так преданно полюбил В. де Морайс? Ка¬
жется мало вероятным, чтобы он так восхищался современным ему
государством, не избежавшим антагонистических противоречий,
разделивших в первой половине XX столетия весь мир. Напротив,
он всегда стремился избежать «низменности духа нашей эпохи», и
Азия, Дальний Восток тем и были любезны его сердцу, что там «ле¬
леяли легенды», «восхищались химерами», «обожествляли простые
вещи» и потому были способны «понимать жизнь наипрекрасней¬
шим образом». Такой красочно-экзотической, овеянной романтиз¬
мом Япония представлялась Морайсу в исторической перспективе,
в далеком и не столь отдаленном прошлом. Говоря о том, что Вен¬
сеслау де Морайс искренне восхищался этой страной, не стоит за¬
бывать, что восхищение это относится к эпохе императора Мейджи,
который начал модернизацию государства в 1867 году и динамично
правил им до 1912 года, когда взяли власть в свои руки военные,
что продолжилось вплоть до окончания Второй мировой войны.В своих книгах В. де Морайс открыто выступает против утраты
национальной характерности и против материалистических устрем¬
лений, проявляющихся в современном ему японском обществе, во¬
преки идеализму, чувствительности и уважению к национальной
культуре, о чем так ревностно заботился император Мейджи. В со¬
ответствии с его критическим отношением к объявленному в 1891
году Англией португальскому правительству ультиматуму и к меж¬
дународной политике Соединенных Штатов (Морайс неоднократно144
Встреча двух культур: очарованные Востокомназывал североамериканцев «страшными чудовищами человечест¬
ва») писатель проявляет себя непримиримым противником вредо¬
носных западных влияний:«Мы хотим бросить взгляд на Японию столь японскую, столь
свободную и чистую от разъединяющих адаптаций, насколько это
возможно в наши дни».Особенно яростно выступает он против Первой мировой войны,
которая не могла не затронуть Японию. Власти её даже опасались,
что друг Морайса Висенте до Коуто является немецким шпионом.
Вот как отзывался Венсеслау де Морайс о войне в письме к этому
другу от 17 ноября 1914 года:«Сообщайте мне время от времени, что думаете вы об этой
грандиозной войне, об этом кровавом безумстве, в которое жестоко,
варварски вовлечен мир, ведь и та, и другая стороны уверяют, что
сражаются за справедливость, за права слабых. Но ведь это ложь,
они заботятся исключительно о своих жалких интересах, доказывая
обществу, что человек хуже тигра, ибо у него есть наука, а у тигра
её нет» [Pires 1993, р. 35].История Японии настолько интересовала В. де Морайса, что в
начале двадцатых годов XX века он решил написать книгу «Взгляд
на историю Японии». В письме к Морейре де Са от октября 1923
года он признается:«Я работаю очень много, так что забываю обо всех других
срочных делах, об удобствах и т.д. Это мания, просто безумие ка¬
кое-то. Не обольщайся <...> моя книга, если она будет напечатана,
вопреки твоему ожиданию ничего особенного не представляет. Во
всяком случае, это занятие служит пищей для моего духа, в чем я
так нуждаюсь. Это самое главное».10 января 1924 года Морайс пишет тому же другу:«Несколько дней назад я закончил краткое эссе на историче¬
скую тему. Думаю, очерк получился хуже, чем я ожидал <.. > Жаль,
конечно, что он не оправдал моих ожиданий, просто голова меня
подвела <...> Я должен был изложить свое мнение о политике, ре¬
лигиях, социальных и прочих идеях; разумеется, книга понравится
не всем. Что ж, будь что будет. Зато в течение полугода я трениро¬
вал свой ум. А это главное».Создавая книгу по истории Японии, В. де Морайс имел под ру¬
ками мало источников информации, всего три или четыре книги на
английском языке, в том числе двухтомное исследование Мардоча,
знакомящее с японской историей вплоть до изгнания из страны пор¬145
Глава третьятугальцев. Венсеслау де Морайс пишет свою историю увлеченно и
непосредственно, словно рассказывает её внимательным слушате¬
лям — от первобытных времен до первой половины XX века, опи¬
сывая местные религии, буддизм, войны с Китаем и Россией,
знакомя читателя с выдающимися личностями, оказавшими влияние
на ход государственной истории. Он уделяет внимание прибытию в
Японию американского военно-морского флота под командованием
адмирала Перри в 1853 году, положившему начало длившейся око¬
ло столетия изоляции Японии, и намечает перспективы страны на
будущее. Завершает книгу очерк о странствиях Фернана Мендеса
Пинто по Японии с подробным описанием его маршрутов.Как повлияла на самого Венсеслау де Морайса его «робинзона¬
да» в Токушиме5, обрел ли он там, подобно бразильскому поэту
Мануэлу Бандейре свою «Пазйргаду», иными словами место, где
исполняются все желания и душа обретает покой? Почти полная
изоляция от людей, не только иностранцев, но даже и японцев, ко¬
торые за угрюмый нрав прозвали его «Осорушо» (внушающий
страх) — так протекали последние годы его жизни, которые он поч¬
ти целиком посвятил общению с природой и животным миром, об¬
рабатывая свой сад и ухаживая за животными, подобранными им в
окрестностях Токушимы,— у него жили кошки, куры, птицы и даже
саламандра (напомним слова писателя о том, что природа — луч¬
ший товарищ для человека, чем ему подобные). Сообщая в письме к
сестре Франсиске в ноябре 1927 года о смерти любимого кота, он
признается:«Я жить не могу без кошки или кота, обожаю этих животных!
После смерти моего кота я несколько дней жил один, без животных.
Это такое несчастье!» [Pires 1993, р. 443].В третьей своей ипостаси — писательской, Венсеслау де Мо¬
райс основное внимание уделяет художественному творчеству, на¬
писанию и публикации очередных произведений. Чаще всего его не
устраивает небрежное отношение к рукописям, качество набора,
многочисленные опечатки и ошибки. Так, после выхода в свет пер¬
вой серии «Писем из Японии» (1902-1903) Морайс жалуется на то,
что отбор писем производился неквалифицированно: одни письма,
написанные в спешке, кое-как вообще не должны были быть опуб¬
ликованы, другие, напротив, из-за чрезмерно острой, по мнению5	В «Письмах из Японии» он сетовал: «Токушима! Всегда она одинакова в своей постоян¬
ной дремоте, и даже при землетрясении она не содрогнется».146
Встреча двух культур: очарованные Востокомиздателей, критики не были включены, хотя вполне этого заслужи¬
вали, третьи, будучи прочитаны в спешке, появились в печати со
множеством опечаток. В результате, резюмирует автор, получилась
нестоящая книга.О вышедшей в 1905 году в Кобе книге «Культ чая» Морайс
также отзывается скептически, констатируя, что она вышла «со
многими опечатками», объясняя это прежде всего тем, что набирали
текст японцы, абсолютно не знающие португальского языка, и даже
его постоянное участие в этом процессе не смогло «окончательно
искоренить зло».Когда в 1906 году появилось первое издание книги «Пейзажи
Китая и Японии», Венсеслау де Морайс не скрывает в письмах к
друзьям своего разочарования: «Не благодарите меня и не восхва¬
ляйте достоинства моей книги, которых нет». И в другом письме:«Вы разве не заметили, что книга полна ошибок, моих и чужих,
и что статья, место которой в конце, появляется в середине книги?
И что иллюстрации самым плачевным образом перепутаны, так что
в рассказах о Китае появляются японские иллюстрации и наобо¬
рот?» [Pires 1993, р. 30].В 1916 году после публикации книги «Пляски в честь умер¬
ших» Морайс признается в письме к Жоану Гаспару Симоэнсу от 16
декабря, что в этой книге встречаются «пассажи, которые даже я,
уже забывший о том, что писал, не понимаю».После введения новых орфографических правил в португаль¬
ской словесности Морайс, бывший категорическим противником
этой реформы, откровенно высказывает в своей корреспонденции
мнение о влиянии новой орфографии на качество португальской
литературы:«Я твердо убежден, что фонетические перемены, затронувшие
нашу манеру писать после волнения умов в последние годы и, на¬
конец, война — все это вперемежку — вызвало в результате катаст¬
рофу в так называемой португальской литературе. Нескоро, а то и
никогда не воспрянет она от хаоса, в коем сейчас находится» (пись¬
мо от 13 января 1918 года).Представляют большой интерес высказывания Венсеслау де
Морайса о творческом труде и его оценки состояния современной
ему литературы. Начинающим литераторам он советует отдавать
творчеству всего себя без остатка:«Вкладывайте всю душу в то, что пишете (а я знаю, что душа у
вас есть!). Не стыдитесь того, что говорите. Писатель в процессе147
Глава третьясоздания книги должен, чтобы напитать свой дух и дух тех немно¬
гих, что могут его понять, вкладывать всю душу в то, что он пишет.
Содрогайтесь всем телом; когда пишете, заставляйте вибрировать
сердца всех тех, что читают вас. Реализма Золя, обнаженного и же¬
сткого, недостаточно. Он проиграл. Нужно большее, нужно психо¬
логическое наблюдение, нужна острая нота, острая, как кинжал,
который нас ранит и будет ранить других. Неприязнь, отвращение,
гнев, ненависть, ужас, любовь, страсть, обожание, идолопоклонст¬
во, отчаяние, тоска и т.д. и т.п. — все сгодится <...> чтобы сильнее
потрясти читателей. Чтобы писать, нам необходимо пребывать в
особом состоянии концентрации, экстаза, гипнотизма. В конце кон¬
цов требуется, чтобы писатель, как любой другой артист, был болен
духом» [Pires. 1993, р. 40].Морайс неоднократно подчеркивает, что художественное твор¬
чество — занятие только для избранных, для тех, кто «болен», ис¬
кусство требует этого. Кто не хочет быть зараженным этим
недугом, пускай не пишет, «он поступит весьма похвально, ибо ма¬
ния сочинительства влечет за собой много раздражающих факторов,
много неприятностей и даже много несчастий».Своему другу, начинающему прозаику Франсиско Шедасу он
советует:«Правьте фразу сто раз, сделайте её с подтекстом, острой,
пронзительной, чтобы она ранила читающего; добавьте ещё чуточку
психологического наблюдения. Как видите, не должно быть высо¬
копарных, напыщенных фраз» (4 декабря 1921 года) [ibidem].В другом письме этому же литератору он делился собственным
опытом: «Продолжайте писать свои статьи в надлежащее время,
чтобы они получились не просто на злобу дня, а филигранно отто¬
ченными, воспроизводящими все то, что вы видите и наблюдаете».Продолжая диалог о писательском труде с Франсиско Шеда-
сом, В. де Морайс утверждает:«Не стоит писать для просвещенной публики. Писать для себя
уже лучше и впоследствии это может принести благоприятный ре¬
зультат» (письмо от 24 октября 1926 года) [Pires 1993, р. 42].В 1926 году Венсеслау де Морайс создает свою последнюю
книгу «Взгляд на японскую душу». Первоначально очерк под таким
названием был приложением к другой книге Морайса — «Взгляд на
историю Японии», где писатель попытался отразить свое видение
этой страны, где прожил без малого тридцать лет. Морайс считал
последнюю книгу своего рода литературным завещанием, как он148
Встреча двух культур очарованные Востокомэто сам утверждал:«Не думаю, чтобы я написал другие книги, эта последняя; воз¬
можно, будут переиздания написанного прежде».Венсеслау де Морайс воссоздает обширную панораму доско¬
нально изученной и проанализированной им японской действитель¬
ности. Это и происхождение, а впоследствии формирование
японской национальной общности, и язык, религия, история, семей¬
ная жизнь, отношения между личностью и государством, это лю¬
бовь и смерть, литература и искусство. В.де Морайс решил
заглянуть в будущее. Небольшой заключительный очерк из книги
«Взгляд на японскую душу» носит многозначительное название:
«Куда стремится японская душа?»С пророческой дальновидностью Морайс предсказывает судьбу
этого «народа богов», несколько смягчая, правда, свои слова вопро¬
сительной интонацией в конце периода:«Народ, который теперь присутствует на мировой арене, вызы¬
вая впечатление энергии и силы <...> рассеется он потом по всему
миру, наводнив Европу, наводнив Африку, наводнив Америку, воз¬
родив вливанием новой крови и идей хиреющие национальности
Запада?» [Moraes 1999, р. 169].Любопытно сопоставить стилистику последних произведений
Венсеслау де Морайса с одной из первых его повестей «Тайна од¬
ной мансарды (Мечты)» (1887), героем которой является двадцати¬
двухлетний португалец Педро, начинающий художник. Автор дает
ему подробную характеристику, пространно описывая его внеш¬
ность, одежду, привычки:«Это симпатичный юноша во всем значении этого слова. Не¬
много бледный, с великолепной русой шевелюрой, прекрасными
голубыми глазами и белоснежными зубами» [Pereira 1937, р. 130].Как можно судить на основе этой цитаты, образ Педро ещё не¬
сколько условный, чуточку идеализированный, чего зрелый писа¬
тель себе уже не позволил бы. Достаточно вспомнить
немногословные, но западающие в память описания О-Йоне и Ко-
Хару из одноименной книги (1923). Так же трафаретно описан кос¬
тюм Педро:«Шляпа, перчатки, трость — всё у него как полагается и всё в
нем гармонирует между собой, придавая ему некую утонченность,
некую надменность, выделяющие его из толпы».Но наряду с шаблонными описаниями щеголя Педро с тросточ¬
кой и неизменной сигарой во рту, уже здесь проявляются черты,149
Глава третьясвойственные художественной манере Морайса и впоследствии, а
именно: персонификация природы, изображение неодушевленных
предметов как живых существ. Вот, например, как он описывает
«наступление вечера прекрасного августовского дня»:«Солнце, уже скрывающееся за горизонтом, посылало послед¬
ний поцелуй кронам высоких деревьев. Последний поцелуй этого
дня <...> Ведь солнце — верный возлюбленный всего живого и
прощаясь с ним, всегда говорит “до завтра”. Поэтому деревья хра¬
нят свою красоту и каждое утро подставляют лучам великого све¬
тила душистые лепестки своих цветов» [Pereira 1937, р. 32].Вспоминая свое деревенское детство, Педро, который подобно
самому автору ценит растения ничуть не меньше, чем людей, при¬
знается:«Я распрощался с моими горами, с моими деревьями, с моими
цветами, как будто говорил слова прощания старым друзьям. Все
они запечатлелись у меня в памяти. И я поцеловал Лауриту Апель¬
синовый цвет, самый прекрасный цветок шести окрестных дере¬
вень» [ibidem].Разумеется, молодой Морайс не мог обойти молчанием тему
любви, о которой он говорит в возвышенно ностальгических тонах:
«О любовь! Любовь — душа нашей души, жизнь нашей жизни, вос¬
хитительный цветок, украденный землей у Рая».Иногда Педро видит в окне соседнего дома очаровательную
женскую ручку («такие прозрачные, как яшма, руки должны быть у
ангелов») и по руке составляет портрет незнакомой женщины:
«черные с голубоватыми белками глаза с чуть розоватыми веками,
одновременно нежные и страстные, как у героинь Ламартина»
[Pereira 1937, р. 141].В описании этом ещё ощущается влияние французской школы
романистов, хотя восхищение красотой женских рук пройдет через
все творчество и всю жизнь Венсеслау де Морайса. Педро встречает
юную модистку, в которой «нежная восточная томность гармониру¬
ет с живостью андалузки». Странным образом она оказалась во всем
похожей на фантастический образ, нарисованный Педро в вообра¬
жении. И завершается эта повесть не «золотым ключом», как обыч¬
но завершаются сонеты, а «золотым словом — любовь», и как бы
предвосхищая обвинения в сентиментальности и нежизненности
сюжета, Морайс обращается к читателю:«И не называй меня идеалистом в эти времена прозаической
реальности, в которых ты живешь. Это произошло уже давно, когда150
Встреча двух культур: очарованные Востокомбыли художники — теперь только фотографы, и когда были моди¬
стки — теперь только швеи» [Pereira 1937, р. 148].Представляет интерес отношение Венсеслау де Морайса к двум
другим европейцам, писавшим о Японии,— французу Пьеру Лоти и
англичанину Лавкадио Хёрну. В письме к португальскому другу от
18 марта 1922 года он высказывает свое мнение о них:«Большой писатель этот Лоти, я им просто восхищаюсь, но с
Японией ему не очень-то повезло; лучше него, в тысячу раз лучше
англичанин Лафкадио Хёрн. В последнее время я провожу дни и
часы, с огромным восхищением перечитывая (в десятый раз, а то и
более!) изумительнейшие книги о Японии Лафкадио Хёрна. Никто
не писал на эту тему лучше, чем он, никто с ним не сравнится. Это
просто чудо!» [Pereira 1937, р. 159].А в письме от 19 марта того же года он так отзывается о Пьере
Лоти:«Крупный художник пера Лоти. Он теперь разбогател после
женитьбы (наверное, по чистому совпадению) и от продажи своих
книг, наводнивших весь мир. Я однажды видел Лоти в Кобе, два¬
дцать лет назад на одном офицерском собрании, но с ним не гово¬
рил. На вид он мало симпатичен; товарищи по французскому флоту
его ненавидят, но он крупный писатель. Сейчас ему семьдесят два
года» [Pereira 1937, р. 159-160).В письме от 12 апреля 1923 года Морайс сообщает;«Лафкадио Хёрн, певец японской красоты, был слеп на один
глаз и почти ничего не видел другим; но он видел Японию <...>
Книги этого автора не для всех. Чтобы немного понять Лафкадио,
абсолютно необходимо всю жизнь, как это делал я около тридцати
лет, провести в Японии, внедряясь, насколько это возможно, в
жизнь народа, живя ею, согревая себя тысячами иллюзий, очень
страдать под конец, умирая за Японию. Да, вот так: недавно, читая,
скорее, перечитывая главу из Лафкадио, я почувствовал себя поис-
тине счастливым от того, что столько выстрадал, ведь это помогло
мне воспринять идеи этого писателя» [Pereira 1937, р. 160].Узнав о смерти Лоти, В. де Морайс так откликнулся на это со¬
бытие в письме от 11 июня 1923 года:«Во Франции умер Пьер Лоти. Я нахожусь под впечатлением от
его смерти. Я обязан ему многими часами наслаждения и эмоций,
ибо много лет читаю и перечитываю почти все его книги, которые у
меня здесь есть. Он был большой, очень большой мастер слова»
[Pereira 1937, р. 163].151
Глава третьяКниги писателей Пьера Лоти («Мадам Хризантема») и Венсес¬
лау де Морайса («Великая Япония», «Письма из Японии», «О-Ионе
и Ко-Хару», «Взгляд на историю Японии», «Взгляд на японскую
душу» и др.) появились в результате пребывания их авторов в Япо¬
нии, однако в восприятии ими японской действительности и в от¬
ношении их к жителям империи Восходящего солнца наблюдаются
существенные различия.В обоих случаях, и у Лоти, и у Морайса книги вписываются в
вековую традицию дескриптивной литературы путешествий по
Востоку, воспроизводя отдельные картины японской жизни и де¬
лясь впечатлениями авторов о мире, столь разительно отличающем¬
ся от их родины. И потому внимание обоих писателей
концентрируется на подробностях пейзажа, на обычаях и укладе
жизни обитателей.Как и Лоти, В. де Морайс пишет очерки, эссе, статьи и рассказы
преимущественно мемуарного толка, выходящие из-под его пера
спонтанно, без предварительного плана, под влиянием эмоций от
непосредственного впечатления.Тем не менее восприятие Востока у них диаметрально противо¬
положное: Пьер Лоти испытал сильное разочарование, В.де Морайс
был очарован им. Пьер Лоти, романтик и эстет, занял в данном слу¬
чае позицию, близкую к стереотипному видению Востока европей¬
скими путешественниками, создававшими, по удачному выражению
Эдварда Саида, «Восток по подобию Запада». Как и французский
поэт-романтик Жерар де Нерваль, Лоти двенадцать лет спустя после
поездки Нерваля на Восток ощущает разочарование при первых же
контактах с Дальним Востоком. Он мог бы воскликнуть вслед за
поэтом романтической школы: «Еп somme Г Orient n’approche pas de
ce reve que j'en avait fait (В общем-то Восток и не приближается к
мечте, что я о нем создал)».Венсеслау де Морайс даже попытался объяснить, почему Пьер
Лоти не сумел понять и оценить особенности японской культуры.
Он считал, что французский писатель недооценил Японию потому,
что «его воображение и чувства были уже полны райской красоты
пейзажами и райской любовью Океании и <...> экзотикой Стамбу¬
ла, где он находился долгие месяцы и где он пылко полюбил жен¬
щину из гарема... Лоти обладает сердцем турка, он никогда не
станет японцем» [Moraes 1923, р. 116].Хотя Лоти и восхищался природой Японии («Quel pays de ver¬
dure et d’ombre, est ce Japon, quel Eden inattendu» [Loti 1924, p. 4-5].152
Встреча двух культур очарованные Востоком«Какая страна зелени и теней эта Япония, какой неожиданный
Эдем!»), он не ощущал никакой симпатии к её жителям. Особенно
раздражали его женщины, не заслуживающие с точки зрения этого
эстета ни одного хвалебного эпитета — «уродливые физиономии,
до смешного маленькие фигурки, точно безделушки на этажерке»
[Loti 1924, р. 25].Иное впечатление, как уже говорилось выше, создалось при
первом же посещении Японии у Венсеслау де Морайса. Япония по¬
казалась ему «райским уголком, завещанным чудесным образом
детям Евы». В книге «Великая Япония» он восклицает:«Это волшебный уголок земли, где не страдают и где не пла¬
чут!.. Как бы я желал здесь жить в легком домике из бамбука, неиз¬
менно восторгаясь пейзажем! Как бы я желал здесь жить и здесь
умереть»... [Moraes 1923, р. 302].Используя свои познания о стране Восходящего солнца, как в
области истории, так и социокультурные, писатель создает целост¬
ный образ Японии — земли обетованной, трудолюбивые жители
которой представляются ему счастливыми людьми, способными на
любое сопротивление, обладающие славной историей и вечной мо¬
лодостью, зависящей от того, что они «не устают, а наслаждаются,
не думают, а любят», чем и объясняется, по мнению В. де Морайса,
их превосходство над западными народами.В книге «Великая Япония» автор приводит своего рода путево¬
дитель для туристов, собственный дневник, запечатлевший его опыт
общения с японцами. Как утверждал Мартинс Жанейра, Морайс
был «первым, глубоко осознавшим срочную необходимость взаи¬
мопонимания Запада и Востока и плодотворного примирения их
моральных ценностей, что должно заложить основу новой, универ¬
сальной культуры» [Janeira 1993, р. 31].Одной из любимейших тем В. де Морайса были его рассужде¬
ния о женщинах. Немало страниц он посвящает в своих произведе¬
ниях описанию изящества и грации японских mussume, «оживших
химер», «самых очаровательных в Азии и в целом мире». Морайс с
наслаждением подробно обсуждает их физическое и нравственное
совершенство, называя японок «наивысшим очарованием Японии,
капризной фантазией <...> что так часто сопровождает изгнанника,
превращая его слезы в улыбку». [Moraes 1928, p. XIII-XIV].Будучи в своем отношении к японцам гораздо ближе к
Л.Хёрну, «деликатнейшему комментатору японских дел», чем к
П.Лоти, В. де Морайс не ищет в путешествии на Восток обыкно¬153
Глава третьявенной авантюры, может быть поэтому в описании своих скитаний
по свету он нередко прибегает к слову «странствия», вызывая ассо¬
циацию с книгой своего предшественника Фернана Мендеса Пинто.В. де Морайс во всем пытается подражать японцам, стремясь
наиболее полно ассимилироваться с их бытом и культурой, чтобы
постичь скрывающуюся за внешними проявлениями человеческую
сущность. Подобно японцам, он сидит и спит на циновке татами, и
как они питается рисом. Желая прожить вторую половину жизни в
добровольном уединении и созерцании природы, Морайс писал:
«Мне хотелось бы видеть меньше домов и меньше магазинов, но
больше гор и деревьев».Разочаровавшись в возможности полной «идентификации» с
другим народом, «японизированный» Морайс убедился под конец
жизни, что мало-помалу между людьми разной национальности ро¬
ждается неприязнь, из-за несовместимости общего бытования воз¬
никает изоляция; в конце концов появляется расовая ненависть,
ведь «менталитет японца, тем более жителя городских окраин, не
имеет ничего общего с менталитетом инородца, особенно того, кто
пытается “японизироваться”, и потому японец не испытывает к чу¬
жеземцу никакой симпатии и благоволения».Только через семнадцать лет после смерти В. де Морайса в го¬
роде Токушима было решено открыть музей Морайса и снять
фильм об этом писателе. В 1942 году впервые вышли в свет в пере¬
воде на японский язык, осуществленном Томизо Капапо, книги Мо¬
райса «Великая Япония» и «Культ чая». В 1969 году в Японии
публикуется полное собрание сочинений В. де Морайса в шести
томах на японском языке. А через сорок семь лет после его смерти
(в 1976 году) открылся музей Венсеслау де Морайса в Токушиме. В
1989 году в Японии издается книга Морайса «О-Йоне и Ко-Хару» в
переводе на японский язык Такико Камуры.Отношение образованных японцев конца XX столетия к Вен¬
сеслау де Морайсу выразил господин Журо Юмото из префектуры
Токушимы:«Он жил как человек, полностью ставший нашим. <...> Это нас
глубоко трогает. Морайс не был простым наблюдателем и имитато¬
ром нашей жизни. Он действительно был настоящим японцем, вер¬
ным и искренним. Морайс! Венсеслау де Морайс из Японии! Пусть
твоя душа почиет вечно в мире в нашей Японии, сакуры которой ты
так любил, вместе с твоими возлюбленными О-Йоне и Ко-Хару»
[Pereira 1937, р. 105].154
Встреча двух культур очарованные ВостокомКрупнейший португальский поэт-символист Камило Песанья
(1867-1926) также посвятил свою жизнь изучению восточной куль¬
туры, но уже не японской, как Венсеслау де Морайс, а китайской. В
Макао он исследовал особенности национально-культурного сте¬
реотипа китайцев, изучая с этой целью их язык, и сделал велико¬
лепные переводы элегий эпохи династии Мин. Художественное
творчество Песаньи, на которое большое влияние оказало его
знакомство с китайской литературой и стихосложением, является
одной из важнейших вех в диалоге Запада и Востока.Камило Песанья родился в Коимбре в 1867 году6. Он был в се¬
мье старшим сыном и унаследовал от отца-юриста профессию. По¬
скольку занятия отца вынуждали семью вести почти кочевой образ
жизни, Камило в детстве и юности побывал во многих городах и
селениях Португалии. Иногда ему приходилось даже совершать по¬
ездки по морю на Азорские острова. Он вернулся в Коимбру в сем¬
надцать лет, в 1884 году, и поступил на юридический факультет
университета, который окончил в 1891 году.Рано начав писать поэзию и прозу, Песанья уже в восемнадцать
лет опубликовал первый поэтический сборник, где живописал свое
воображаемое путешествие на Восток, в Китай. В коимбрских жур¬
налах и газетах он печатал стихи, рассказы и хроники, и в них уже
проявилась его незаурядная одаренность, чудесное воображение и
критическое отношение к окружающему.Увлечение коллекционированием экзотических предметов так¬
же пришло к Камило довольно рано. Еще студентом он стал соби¬
рать почтовые марки, причем погашенные, что не требовало
больших затрат. В Коимбре того времени можно было встретить
много любопытных вещей, привезенных из дальних стран, старин¬
ные и современные книги и журналы,— с ними можно было озна¬
комиться в библиотеке университета. Близкий друг Камило поэт
Алберто Озорно де Кастро, также большую часть жизни проведший
в португальских колониях, в частности в Тиморе, о чем речь пойдет
в главе четвертой нашей книги, создал у себя в коимбрской кварти¬
ре экзотический уголок с пальмой, бамбуком и бананами.Какое-то время Песанья успешно занимался юридической
практикой, но республиканские взгляды навлекли на молодого за¬
конника недовольство группы монархистов, считавших произвол во6	Примечательно, что он родился в год смерти французского поэта-символиста
Шарля Бодлера155
Глава третьявсех областях общественной жизни вполне нормальным явлением.
В 1893 году он испытал сильное нервное потрясение, получив отказ
от писательницы Аны де Кастро Озорио, которой письменно сделал
формальное предложение руки и сердца.Неразделенная любовь, а также экономические трудности при¬
водят Камило Песанью к решению покинуть Португалию. И вот тут
начинает сбываться, как это чаще всего случается у поэтов, сделан¬
ное им самим предсказание о непостижимости собственного выбора
и непредсказуемости собственной судьбы:Ведь я, от рожденья самого,Не знаю, куда идти.Кто мне наметил вехи
Жизненного пути?Песанья подает прошение в Министерство заморских террито¬
рий и, выдержав конкурс, получает место преподавателя в лицее
Макао, куда и направляется в 1894 году. Первое путешествие в Ма¬
као на корабле явилось для него настоящим открытием других ми¬
ров. «Внимательный и чувствительный ко всем проявлениям
красоты», по его собственным словам, он знакомится с Барселоной,
Порт-Саидом, Аденом, побережьем Индии, Цейлоном, Сингапуром
и Гонконгом. Тогда Камило и начинает покупать любопытные и
экстравагантные вещи, положившие начало его художественной
коллекции.Вместе с Венсеслау де Морайсом, променявшим, по словам
Жасинто до Прадо Коэльо, «свою душу западного человека на душу
японца», и с другими деятелями культуры, он становится основате¬
лем лицея, первого учебного заведения в Макао. В компании с Вен¬
сеслау де Морайсом, сделавшимся его преданным другом и
единомышленником, он неоднократно посещает Гонконг и Кантон,
где пополняет свою коллекцию.Камило Песанья читает в лицее Макао курсы по философии,
португальскому языку, политэкономии, торговому праву, истории
Китая, всеобщей истории и географии. Он автор регламента лицея,
выработанного в 1894 году, сразу же по прибытии его в Макао.Подобно Венсеслау де Морайсу, Песанья поддается очарова¬
нию Востока. В Макао он увлекается изучением китайской цивили¬
зации. С первых месяцев пребывания там он был поражен
окружающей действительностью, культурой и философией Под¬
небесной империи, столь не похожими на западные. В письмах на156
Встреча двух культур очарованные Востокомродину он сообщает о том, что начал всерьез изучать китайский
язык:«Я уже знаю много китайских слов, могу говорить и даже не¬
много писать по-китайски».В статье «Камило Песанья — поэт и коллекционер» современ¬
ный португальский исследователь Даниэл Пирее приводит неопуб¬
ликованное письмо Песаньи от 21 сентября 1912 года Карлосу
Амаро:«Как вам известно, я нахожусь здесь почти двадцать лет, при¬
меняя время от времени к этой среде усилия моего разума... Ясно,
что в жизни моей должна быть цель, — иначе я бы умер от тоски. И
чем еще эта цель может быть, как не изучением китайского языка,
китайских обычаев, китайского искусства? <...> Я занимался ярост¬
но, насколько позволяли мне мои слабые силы. Я научился говорить
по-китайски (бегло говорю на кантонском диалекте) и немного чи¬
тать и писать» [Pires 1999, р. 174].Вместе с выдающимся португальским синологом Жозе Висенте
Жоржи Камило Песанья создал первый учебник для португальцев,
желающих изучать китайский язык: Leituras Chinesas (Китайские
чтения), напечатанный в 1915 году. Одновременно он обращается к
переводческой деятельности, о чем сообщает в другом неизвестном
до недавних пор письме Карлосу Амаро от 8 марта 1912 года. Он
пишет, что занят завершением перевода в прозе «прекраснейшего
элегического кансьонейро династии Мин, маленькой жемчужины,
единственной в своем роде, ибо я хотел бы видеть её напечатанной
или хотя бы полностью закончить перевод в память о моей благо¬
дарности тем, кто проявил сострадательный интерес к несовершен¬
ствам моей души... моей жизни» [Pires 1999, р. 174].Даниэл Пирее дает в своей статье точную и выразительную ха¬
рактеристику поэтических переводов Камило Песаньи:«Перевод упомянутых элегий, выполненный с предельной точ¬
ностью, изобилует примечаниями и сохраняет, по мере возможно¬
сти, необходимые ритм, музыкальность и элементы просодии.
Стремление справиться с труднейшей задачей — сблизить два абсо¬
лютно различных языка — доставило писателю, по его собствен¬
ным словам, «часы приятного интеллектуального наслаждения»
[ibidem].В 1914 году на страницах журнала «О Прогрессо» (Макао) бы¬
ли опубликованы в переводе на китайский язык одна за другой «Во¬
семь китайских элегий», посвященных давнишним друзьям Камило157
Глава третьяПесаньи — Карлосу Амаро, Венсеслау де Морайсу, Антонио Пинто
де Миранда Гедесу и др. Язык переводов и способ подачи авторско¬
го материала отличаются оригинальностью, о чем свидетельствует и
самое начало Введения к переводам:«<...> Сегодня я вручаю этому журналу несколько небольших
китайских композиций, расшифровкой которых занимался в часы
досуга в течение шести лет пребывания в Макао — первые годы
моей зрелости,— получая от этих усилий <...> часы столь сладост¬
ного духовного наслаждения, что я не ожидал ничего подобного».Речь идет о китайских элегиях, относящихся ко временам дина¬
стии Мин (1368-1644) и собранных министром двора Йон-Ван-
Коном при короле Шиа-Шин (1796-1821). Поэт купил их за смехо¬
творно низкую цену — две патаки — у ростовщика в Макао.Камило Песанья перевел также три письма пиратов, требовав¬
ших большой выкуп за освобождение восемнадцати детей, похи¬
щенных в Колоане. Он сам судил их и приговорил к наказанию. Ему
принадлежит португальская версия китайских пословиц, кратких
изречений и сказок. По своей идейно-тематической направленности
все они близки к буддизму и проникнуты присущим восточной фи¬
лософии мистицизмом.Интересно отметить, что Камило Песанья был знаком с Сунь
Ятсеном, о чем говорят две фотографии 1912 года, запечатлевшие
этих двух личностей в Макао. К тому же 1912 году относится любо¬
пытное свидетельство друга поэта Алберто Озорно де Кастро о
жизни Камило Песаньи в Макао:«Я вижу его, уютно расположившегося на китайской кровати и
читающего свои удивительные переводы китайской лирики, кото¬
рые останутся редким... единственным памятником в европейской
литературе... В его комнате в Макао напротив статуи Будды из по¬
золоченной бронзы горели, чуть затемненные, два светильника,
распространяя ритуальный аромат росного ладана. Из окна можно
было видеть прекрасный кустарник, простирающий к дому цвету¬
щие ветви» [цит. по: Franco 1999, р. 284].Увлечение всем китайским сказалось и на художественных
вкусах Песаньи. В 1899 году он вместе с врачом Лоренсо Перейра
Маркесом собрал замечательную этнографическую коллекцию, по¬
даренную им впоследствии Лиссабонскому географическому обще¬
ству.Около трехсот образцов китайского искусства, любовно соб¬
ранных поэтом в течение всей жизни как в Португалии, так и на158
Встреча двух культур очарованные ВостокомВостоке (Макао, Гонконг, Кантон), были завещаны им португаль¬
скому правительству и находятся в Коимбре в Национальном музее
Машадо де Кастро. В эту коллекцию входят картины, вышивки,
каллиграфические прописи, предметы одежды, скульптура и кера¬
мика, а также китайские халаты, юбки, обувь, ожерелья, шпильки
для волос, ширмы, амфоры, прикроватные столики, барабаны, ста¬
туэтки и т.д.В Музее Макао Камило Песанья представлен следующим обра¬
зом: «Собиратель произведений искусства, исследователь китайско¬
го языка, литературы, истории и философии».К сожалению, тяготение к Востоку выразилось у Песаньи, по
его собственным словам, также и в «смешении сладострастия и же¬
лания смерти», и потому в реальной жизни его существовали и мно¬
гочисленные китайские наложницы, и курение опиума. Уже в
Коимбре восемнадцатилетний Камило с любопытством разглядывал
китайцев, курильщиков опиума. В этом плане представляет интерес
рассказ его друга юности Роши Мартинса, свидетельствующий о
«китаизации» Камило, начинающего употреблять наркотик:«Когда я его тогда увидел, Песанья уже походил на китайца
медлительностью жестов, его шляпа, небольшая и мягкая, приобре¬
ла остроконечную форму и отсутствием полей напоминала мон¬
гольские головные уборы; в его улыбке было что-то загадочное, и
даже его большие глаза португальца из провинции Трас-ос-Монтес
начинали косить, превращаясь в щелочки» [цит. по: Franco 1999,
р. 283].Большую часть своей жизни Камило Песанья прожил в Макао,
где скончался в 1926 году и был похоронен. Через четыре года по¬
сле прибытия туда, в 1898 году он занял должность хранителя рее¬
стров зданий. Позднее он возвращается в лицей, читая лекции по
дисциплинам первой категории — португальскому языку и латыни.
Однако через год отказывается от этих занятий и от должности хра¬
нителя реестров, чтобы вновь обратиться к преподаванию коимбр¬
ского права и политической экономии, а также к адвокатской
практике.Такова была внешняя канва жизни этого талантливого челове¬
ка, постоянно искавшего, но так и не нашедшего истинного «жиз¬
ненного пути», истинного призвания. Дважды поэт ездил в
метрополию. В первый раз он пробыл там с 1905 по 1909 годы, вто¬
рой приезд, особенно разочаровавший его, приходится на 1915—
1916 годы, когда он вернулся в Португалию, чтобы восстановить159
Глава третьясерьезно подорванное здоровье, а также, чтобы повидать друзей и
родные места. Китайцы, удивлявшиеся по временам странному по¬
ведению поэта, прозвали его «Pun-tiu-yan-mean», то есть «живой
мертвец».Тем не менее, Камило Песанья хоть и культивировал с вели¬
чайшей тщательностью литературный португальский язык, о чем
свидетельствуют его стихи из сборника «Клепсида» (Первое изда¬
ние: Лиссабон, 1920 год), в равной мере был увлечен китайской ци¬
вилизацией. Как мы уже упоминали, он изучал китайский язык и
занимался этим упорно и целеустремленно.Однако, впечатления его о Китае не всегда были благоприятны.
Так, в обстоятельном предисловии к книге Ж. Антонио Филипе де
Морайса Пальи «Очерк китайской цивилизации» (1912) он восстает
против судебной практики властей и особенно против проявлений
жестокости, с которой наказывались виновные. В Кантоне он при¬
сутствовал при тягостной сцене, когда вора наказывали ударами
кнута, водя по улицам; собралась целая процессия, сопровождаемая
звуками тамтама. Контрасты китайского общества — с одной сто¬
роны великолепие роскоши, с другой ужасающая нищета — вызыва¬
ли его негодование. Тем не менее достоинства китайского народа он
всегда подчеркивал:«Я никогда не забываю, что весь этот народ, как бы компенси¬
руя удручающе отрицательные качества своей жизни, обладает та¬
кими положительными чертами характера, как умеренность в
запросах, миролюбие, уважение законов, подчинение власти, упор¬
ство в достижении цели и неутомимость в работе, победа над самы¬
ми обескураживающими трудностями ценой терпения,
настойчивости и упорства» [Pessanha 1944, р. 42].Китайская литература и искусство заслужили у Камило Песа-
ньи восторженные отзывы. Литература, по его мнению, выделяется
своей оригинальностью и древними традициями; относительно ис¬
кусства он замечает, что китайцам больше свойственно художест¬
венное чутьё, чем европейцам, хотя их искусство и является скорее
коллективным творчеством, подчиняющимся общим правилам, чем
проявлением индивидуальным, которое свойственно гениям на За¬
паде. В искусстве Китая он видит «живость воображения, проница¬
тельность интуиции, уравновешенность чувства композиции в
живописном начале» [Pessanha 1944, р. 115-117].Самое пребывание в Макао рассматривается Песаньей в плане
социокультурном как затворничество, о чем он неоднократно гово¬160
Встреча двух культур очарованные Востокомрит в своей переписке, называя «во всех отношениях мизерную»,
окружающую среду «сборищем низменных и грубых сплетников и
интриганов» и сожалея о том, что «малый круг общения» ограничи¬
вает горизонт его «жалких повседневных забот».Если пренебречь этими помехами, вызванными неблагоприят¬
ными обстоятельствами, поэт в состоянии мысленно преодолеть
отделяющее восточную территорию от метрополии расстояние:«Макао — единственное среди заморских территорий Португа¬
лии место, где времена года такие же, как в метрополии, и синхрон¬
ны им. Это единственное место, где Рождественская месса
происходит в холодную зимнюю ночь, когда ликование “аллелуи”
совпадает в религиозных душах с трепетным ожиданием Весны.
Вот почему поэт (имеется в виду JI. де Камоэнс. — Е.Р.) неодно¬
кратно и всегда неожиданно вспоминает там свою родину» [Pes-
sanha 1924, p. 134].Камило Песанья несомненно любил отчизну, хотя и «странною
любовью». Язвительно критикуя её многочисленные недостатки и
слабости, он всю жизнь оставался одиноким странником, который
перемещается с места на место, переезжает из одного города в дру¬
гой, оставаясь «иностранцем в любой стране». Вспомним его собст¬
венные строки:Ведь я, от рожденья самого,Не знаю, куда идти.И это ведь Камило Песанье принадлежат слова: «Я не знаю до¬
роги. Я иностранец» [Pessanha 1973, р. 137]. Он иностранец на ро¬
дине и в стране изгнания, недаром другой поэт, француз Артюр
Рембо утверждал, что для истинного поэта «настоящая родина ле¬
жит за гранью мира».«Вознесением в изгнание» назвал португальский поэт и иссле¬
дователь отечественной литературы Жозе Аугусто Сеабра неотъем¬
лемое от поэтического состояния свойство, которое от романтиков
перешло к поэтам, предвестникам модернизма,— «след его тянется
от Виктора Гюго до бодлерианства, а у нас от Эркулано до нео-
гарретизма конца века» (имеется ввиду XIX век и португальские
романтики первого поколения Алешандре Эркулано и Алмейда
Гарретт. — Е.Р.).— Комплекс «изгнанничества» находит в симво¬
лизме свое наиболее возвышенное выражение, свободное уже от
исторической относительности и психологической субъективности,
чтобы обрести свою ипостась в самой личности, в фигуре поэта.161
Глава третьяРазве не провозглашает Рембо, что «подлинная жизнь отсутствует»,
и как раз это отсутствие определяет положение изгнанника, како¬
вым по преимуществу поэт и является. В португальской культуре
это особенно явно проявляется у Камило Песаньи: какой бы ни бы¬
ла его «утраченная родина», стихи его, созданные на Востоке, ма-
ло-помалу превращаются, как утверждает Ж.А.Сеабра, «в нос¬
тальгический стон об утрате голоса, также ставшего изгнанником и
у Антонио Нобре, воплотившего карму “изгнания” в своей поэме
“Лузитания в латинском квартале”. Тема эта достигает размеров
большого мифа, бросающего кровавый отсвет на поэзию всего этого
проклятого судьбой поколения» [Seabra 1990, р. 179].Что касается перевода китайских элегий на португальский
язык, сам Камило Песанья в предисловии к читателю говорит о
трудностях работы переводчика, которого сравнивает с моряком,
плывущим на корабле в открытом море:«Переводчик, не оснащенный серьезной синологической подго¬
товкой, плывет с постоянным риском пойти ко дну при встрече с
коварными предательскими утесами. Пусть теперь читатель соста¬
вит представление о том, как дорога мне была — в этих неисследо¬
ванных и оклеветанных морях, где странствовали моя упрямая
плохо оснащенная любознательность и интерес к восприятию мира
и эрудиции китайцев, — своевременная помощь опытного и дели¬
катного лоцмана, посланного мне фортуной» [Pessanha 1973,
р. 208-209].Продолжим эту аллегорию — «мореплаватель в безбрежном
море незнакомого текста», где неясность восточной речи, порож¬
дающая двойной смысл, двойное толкование, и составляет невиди¬
мые подводные камни, «коварные и предательские», особо ценимые
переводчиком за «интенсивность намека», что является «одним из
очарований <...> китайской поэзии», как признает сам Песанья.«Путешествие» переводчика приводит к диалогу между Запа¬
дом и Востоком, их лингвистическими и — шире — культурными
системами, между произведением и читателем-переводчиком, опре¬
деляющим содержание переводимого текста, хотя интерпретация
его обуславливается собственным опытом переводчика, что позво¬
ляет ему более широко толковать этот диалог.Если нормы зарубежной литературы не всегда такие же, как в
литературе принимающей, переводимая поэзия тем не менее не
идентифицируется как иностранная, поскольку происходит неза¬
метный процесс ассимиляции «иного и себя», приводящий к камуф¬162
Встреча двух культур очарованные Востокомляжной символистской уклончивости и многословию.И потому в исполненных лирики элегиях особое значение у Пе-
саньи обретает семантика образов («Перья бамбука, кто знает о
них» [Pessanha 1973, р. 220], ассоциация чувственного восприятия и
высказывания субъекта, с «оттенком болезненной меланхолии»,
подчеркивающим одиночество и безвременье («В Хсиан-Хсианге
уже почти осень/ Ночь, и в моей мансарде слышится шум дождя/ —
Один в городе У-Ш' Анг»/ [Op. cit. р. 216].В этих стихах выражается подспудно и тоска по родине в стра¬
не изгнания («Лишенный родины и без вестей о ней/ к местам род¬
ным всё обращаю взор») [ibidem, р. 215], и несбывшееся желание
вернуться («Заходит солнце на бескрайнем горизонте в цвету,
KnaHrá/ ...О если бы цветы могли оторваться от корней и, свобод¬
ные/ составили бы мой прощальный кортеж/ когда я буду возвра¬
щаться на родину») [ibid, р. 218].Говоря о создании Камило Песаньей новой поэтики, связы¬
вающей вечное с мимолетным, сиюминутным, португальский лите¬
ратуровед Оскар Лопес утверждает:«Песанья знает техническим, рабочим, ремесленническим зна¬
нием поэта, что поэзия не ограничивается выражением предвари¬
тельно определённой реальности; напротив, она противостоит
структурам здравого смысла, приглашая нас к освоению новых
структур понимания и оценки» [Lopes 1990, р. 136].Наряду с Камило Песаньей и другие португальские поэты-
символисты, его современники, затрагивали темы, связанные с Вос¬
током. Так, Антонио Фейжо в своих стихотворных сборниках «Ок¬
но на Запад» (1885), «Китайский кансьонейро» (1890) и «Зимнее
солнце» (1922) пытался противопоставить деградирующий и ли¬
шенный поэтического воображения Запад идеализированному, кра¬
сочному Востоку.В стихотворении «Китайская ваза» (из сборника «Китайский
кансьонейро») А.Фейжо подробно, по европейской моде, описывает
рисунок на творении великолепного мастера: «птицы и мандарины
на аметистовом фоне; эмалевая роза, распускающаяся среди при¬
чудливых цветов; на берегу озера павлины с пестрыми хвостами», и
так далее, и в то же время в стихотворении господствует типично
португальская тема — тоска по родине, поданная в лучших модер¬
нистских традициях конца XIX столетия.Это время Тоски! <.. .>163
Глава третьяИ сердце мое в немом экстазеМолчит, затаивши боль, как и древняя ваза,Одинокая и затерянная в пустом салоне.Тем не менее, лишь у Камило Песаньи португальский симво¬
лизм от декоративного поверхностного ориентализма переходит к
ориентализму углубленному, выстраданному, проистекающему от
длительного пребывания на Востоке, ведь поэт, как уже упомина¬
лось, прожил в Макао три десятилетия (с 1894 по 1926 годы), хотя и
четырежды возвращался в метрополию.В творчестве Песаньи Восток никогда или почти никогда не со¬
относится с живописным или декоративным орнаментом, не являясь
фоном либо пейзажем.По словам Изабел Пирее де Лимы, «Восток подспудно лежит в
основе его поэзии, пронизывая её, подразумеваясь в ней, прорисовы¬
ваясь в поэтике, в языке и способах художественного выражения, и
это свидетельствует, что Песанья многим обязан знаниям и опыту,
полученным им при переводе восьми элегий» [Lima 1973, р. 154].В поэзии Камило Песаньи нередко встречаются изысканные
зарисовки китайского пейзажа, как, например, в стихотворении
«Вдоль лодок с цветами»; интерес к восточным религиям пронизы¬
вает некоторые из его творений, в частности, известное стихотворе¬
ние «Белое и Красное», но, пожалуй, наиболее характерной
особенностью его поэтического стиля является поразительная му¬
зыкальность строфики7, способность выразить в образах далекие и
близкие реминисценции, нагнетая повторением эмоциональное воз¬
действие.Португальский поэт и исследователь литературы Жозе Аугусто
Сеабра удачно обозначил эту черту поэтики символизма Песаньи
как «восточную, а не западную инструментовку» [Seabra s/d,
p. 102]. «Инструментовано» на восточный лад стихотворение Ками¬
ло Песаньи «Китайская виола», посвященное его другу и спутнику
по азиатским скитаниям Венсеслау де Морайсу.В многогранной литературной деятельности К. Песаньи поэти¬
ческое творчество занимает главное место. Песанья был явлением
sui generis как в португальской литературе, так и в европейском
символизме в целом. Вот как оценивает его роль и значение в миро¬
вой культурной традиции Жасинто до Прадо Коэльо:7	Своей музыкальностью стих его напоминает Верлена, который, впрочем, и был его лю¬
бимым поэтом.164
Встреча двух культур: очарованные Востоком«Хотя поэтические произведения Камило Песаньи и не являют¬
ся большими по объему, это вне всякого сомнения зрелый плод
португальского символизма, способный выдержать сравнение с
творениями крупнейших европейских символистов и привязанный
генетически, несмотря на долгое пребывание поэта на Востоке, к
португальским корням, о чем свидетельствует его излюбленная те¬
матика — разлука с родиной, тоска по ней и покорность судьбе»
[Coelho 1973а, р. 828].Неслучайно крупнейший поэт Португалии конца XIX — первой
половины XX века Фернандо Пессоа в письме к своему другу Жоа¬
ну Гаспару Симоэнсу от 11 декабря 1931 года признавался, что ещё
в 1912 году знал наизусть все стихотворения Песаньи.Словно не осознавая своего огромного таланта, Камило Песа¬
нья на удивление мало заботился о судьбе своих творений. Он пи¬
сал стихи на отдельных листках и читал их во время литературных
вечеров в Лиссабоне, раздаривая потом друзьям и знакомым. Его
даже не особенно привлекала мысль об издании его поэзии отдель¬
ной книгой.Первый сборник стихов Песаньи, частично уже опубликован¬
ных в газетах и журналах — так, в 1899 году было напечатано его
стихотворение «Синяя птица», а в 1916 году «Кентавр»,— был под¬
готовлен к печати его другом Жоаном де Кастро. Часть неопубли¬
кованных ранее стихов была начитана самим поэтом, у которого
была поразительная память. Эта книга под названием «Клепсидра»
вышла с опозданием только в 1920 году, когда автору уже исполни¬
лось пятьдесят три года, и содержала всего тридцать стихотворений,
а второе, посмертное издание «Клепсидры» появилось в 1945 году,
и хотя оно было расширенным, насчитывал этот небольшой томик
чуть более ста страниц.Песанья создавал свои стихи преимущественно в юности и в
первые годы пребывания в Макао, приблизительно с 1894 по 1912
годы. Всю его поэзию пронизывает непреодолимый фатализм, в
«Сонете о льде» он признается в своей неспособности достичь
внутренней умиротворенности, спокойствия духа: «Напрасно ищу я
свет, всегда меня тьма окружает». Поэт создает образы полисемич¬
ные, словно бы ускользающие. Никому из современников не уда¬
лось лучше Песаньи передать тонкие, почти неуловимые ощущения
и эмоции. Он постоянно твердит о бесполезности всяких усилий в
жизни, уподобляя их следам на песке, которые смывает во время
прилива волна. «Изменчивые, непостижимые миражи несущест¬165
Глава третьявующего» ассоциируются в его сознании с уязвленностью собст¬
венной израненной души.В одном из лучших своих сонетов «Осень прошла, вновь воз¬
вращается холод» Камило Песанья обращается к образу вечно те¬
кущей речной воды. Сонет пронизывает мысль о том, что все
проходит — сменяются времена года, бесследно утекает вода. Бес¬
связные ощущения, спонтанно возникающие в подсознании, сперва
кажутся разрозненными, но с помощью таинственных аналогий они
соединяются, сливаются воедино, нагнетая общую психологиче¬
скую атмосферу.Образы-символы создают выразительную картину; холодная
зима уподобляется покрытому ледяной коркой омертвевшему серд¬
цу поэта; прошедшая осень связывается в его воображении с горе¬
стной улыбкой мертвой женщины, тело которой плывет в светлых
водах реки. И перед глазами лирического героя явственно возникает
видение Офелии — распущенные длинные волосы, открытые за¬
думчивые глаза, прозрачные руки — от тела её веет холодом, оно
обречено на исчезновение. Связано ли это повторяющееся в его со¬
нетах видение с каким-либо конкретным событием биографии Пе-
саньи, до сих пор неизвестно.Что касается прозаического наследия Камило Песаньи, то оно
столь же многопланово и столь же интересно для исследователя, как
и его поэзия. Песанья был эссеистом, литературным критиком, га¬
зетным хроникером, автором рассказов. В своих эссе он прежде все¬
го затрагивает вопросы, связанные с искусством, литературой,
языком и цивилизацией Китая. По его мнению, жизнь китайцев бо¬
лее способствует занятиям искусствами, чем жизнь европейцев,
«благодаря интуиции, живости воображения, нежной любви к при¬
роде» — эти качества португальский писатель считал неотъемлемой
принадлежностью жителей Китая.Особенно восхищается Камило Песанья китайским языком,
«самым прекрасным и заставляющим думать» из всех литературных
языков, живых или мертвых, восторженно отзываясь о его просо¬
дии, подчеркивая её высокую ценность, поэтическую и ораторскую.
Поэта поражала «величественная эстетика иероглифов и их способ¬
ность визуального напоминания», которая в его понимании превос¬
ходит возможности этимологической орфографии. Поэтому
Песанья испытывал огромное удовольствие от своих занятий китай¬
ским языком. Он даже советовал живущим в Макао португальцам
посвятить изучению китайского языка и китайской цивилизации в166
Встреча двух культур очарованные Востокомеё многочисленных аспектах часы, остающиеся свободными от
службы, ибо кроме того, что они окажут таким образом большую
услугу своей родине Португалии, «они получат от собственных
усилий невыразимое духовное наслаждение».Восхищение Камило Песаньи китайской цивилизацией отно¬
сится, впрочем, ещё ко временам его юности, задолго до приезда в
Макао. Как и других португальских писателей,— Луиса де Камоэн¬
са, Фернана Мендеса Пинто, Эсу де Кейроша, Антонио Фейжо, Ал-
берто Озорио де Кастро, его безудержно привлекала восточная
культура и цивилизация, загадочная и непонятная. Уже в восемна¬
дцать лет он вывел в своих первых, написанных в Коимбре стихах,
новых персонажей — китайцев, курильщиков опиума. И нет ничего
удивительного в том, что получив от Аны де Кастро Озорио отказ в
ответ на предложение руки и сердца, он отправляется в Макао и,
оказавшись на Дальнем Востоке, сразу берется за изучение китай¬
ского языка, признаваясь в письме к отцу, что «уже ощущает склон¬
ность написать что-нибудь о Китае» (письмо от 8 мая 1894 года,
опубликованное в книге Антонио Диаза Мигела).К.Песанья высоко ценил китайскую литературу, «таящуюся в
ней красоту, вызывающую удивление, и особенно широту перспек¬
тивы, которую открывает она духу относительно общего состояния
человечества, и интенсивный свет, которым она пытается озарить
исчезнувшие цивилизации». В особенности его привлекали сочине¬
ния Конфуция, имеющие, в его истолковании, «двойственный ха¬
рактер — энциклопедии и коллективного этнического памятника и
выражающие самоё душу китайцев».Первый дошедший до нас рассказ К.Песаньи относится к 1887
году. Следовательно, он был написан им в двадцать лет. Именно в
это время Камило пишет своему двоюродному брату Жозе Бенедито
о литературных планах на будущее:«<...> В прошедшие выходные мне пришла в голову мысль
создать две серии произведений, одну в прозе, другую в стихах, ко¬
торые бы превзошли все, написанное мною до сих пор.Прозаическая часть будет состоять из рассказов, и я назову её
“Одиночества”. Речь пойдет не обо мне, а о других, самых различ¬
ных людях; я воспроизведу разнообразные состояния души, выра¬
женные в глазах пожилой женщины, устремленных в её прошлое, в
дрожании губ старика, разглядывающего презирающую его пятна¬
дцатилетнюю девочку, невинную и бесстыдную, в том, как вспыхи¬
вает от негодования буржуазка, увидав из окна обманувшего её167
Глава третьялюбовника и т.д. Эти зарисовки будут краткими, как и большинство
моих впечатлений, и рассказы будут такими же, хотя и выполнен¬
ные в разных тональностях, без излишних эмоций и восклицаний,
потому что такой стиль негативно сказался бы на обрисовке персо¬
нажей, использованных мною: хоть они друг друга тайком и поку¬
сывают, но уважают полицию и честных людей».Большинство рассказов Камило Песаньи было написано им в
молодости, однако новеллистика эта достаточно зрелая, поскольку в
ней раскрываются уже многие особенности творческого метода пи¬
сателя. Стоит отметить, что проза его яркая, насыщенная метафора¬
ми и ассоциациями, плавно текущая и подчас ритмически
организованная, находится на грани поэзии.«Твой взгляд внезапно озарился улыбкой, а личико стало еще
печальней, точно окутывающие землю сумерки. Ведь я отлично
знал, я должен был знать: снова пришла Весна, а твой розовый куст
не расцвел» (рассказ «Это было во время Карнавала»).Тематика многих рассказов Песаньи имеет социальную направ¬
ленность, он не скрывает своих симпатий и антипатий, своих убеж¬
дений и политических взглядов. Писатель концентрирует внимание
на взаимоотношениях двух классов — буржуазии и рабочих, явно
принимая сторону отверженных. И подобно отважным республи¬
канцам конца восемнадцатого века открыто выражает свои ради¬
кальные воззрения. Вот отрывок из рассказа «Среди уличных
мальчишек», в котором его умонастроения отражены достаточно
отчетливо:«<...> Я попытался набросать миниатюры типичных предста¬
вителей господствующего класса и класса угнетенного. У господ¬
ствующего класса есть и министры, и солдаты, и палачи.Люди, составляющие его,— жертвы своего воспитания, как на¬
пример, Бето да Васкондесса, белокурый, мечтательный и анемич¬
ный.Класс угнетенных — ты знаешь, каков он и из кого состоит, не
мне тебе говорить. Взять, к примеру, хоть этого парня, что торгует
на углу газетой “Нотисиас”: здоровяк, косая сажень в плечах, безза¬
ботный и вспыльчивый, он любит августовскими вечерами отды¬
хать на скамейке в городском сквере, глядя на воробьев,
прыгающих по земле у него под ногами в поисках хлебных крошек.Время от времени в сквере появляется прохожий, идущий мимо
с таким вызывающим видом, будто он вознамерился дать подножку
монаршему трону. Случается, его забирают в полицию, угрожая168
Встреча двух культур очарованные Востокомстрого наказать. При мысли о том, что он может угодить в тюрьму,
прохожий багровеет от ярости и с грозным видом сжимает кулаки.
Но в конце концов ему ничего не остается, как смириться и с язви-
тельной усмешкой разглядывать забавных щеголей, нерасторопных
слуг, кнутом отгоняющих назойливых зевак, и трусливых господ,
давших им потихоньку этот кнут. Слава Богу, богатые не могут пока
ещё помешать простому люду наслаждаться таким зрелищем» (рас¬
сказ напечатан в «Газета де Коимбра» от 24-31 июля 1887 года).Обличение социального неравенства соседствует в беллетри¬
стике Камило Песаньи с более или менее завуалированными напад¬
ками на католическое духовенство и беспощадной, язвительной
критикой системы образования в Португалии. Эта сторона творче¬
ства начинающего литератора не попала в поле зрения исследовате¬
лей, которые в большинстве своем считают К.Песанью
аполитичным, и мнение это проистекает исключительно от анализа
его поэтического творчества.Отличительной чертой рассказов Песаньи является психологи¬
ческая глубина обрисовки характеров, что сразу же выдает в нем
поэта. Тем более, что мотивы одиночества, неприкаянности, тоски
по родине, пронизывающие, например, его рассказ «Второй любов¬
ник», так созвучны его стихам.К.Песанья никогда не был удовлетворен своими литературны¬
ми произведениями. Он много раз их переделывал, о чем стихо¬
творный сборник «Клепсидра» свидетельствует с полной
очевидностью. Вот что сам автор писал о своих творениях:«Эта хроника кажется мне теперь просто халтурой, другие рас¬
сказы как будто несколько лучше. А вот хроника... Какого черта я
сочинил такую чепуху?! Никому её не показывай!» (письмо кузену
Жозе Бенедито от октября 1888 года).Хроники, написанные Камило Песаньей, воссоздают красочную
панораму Коимбры конца XIX столетия. Перед читателем проходит
целая процессия самых разнообразных типажей Это и торговец,
«напоминавший генерала в отставке», это и служанки из богатых
домов, и студенты со своими подружками. Коимбрская богема в
период Карнавала предстает во всем своем живописном великоле¬
пии.А вот как описывает Камило Песанья наступление ночи в род¬
ном городе, делая зарисовки отдельными крупными мазками в ма¬
нере экспрессионистов:«В немногих еще освещенных домах догорают свечи; лунный169
Глава третьясвет отливает льдистой белизной; коты на крышах заводят свой
бесконечный концерт; в дверях общежития появляется любовница
пятикурсника, худенькая девушка-полуночница, и, скользнув, как
змейка, она поспешно исчезает в соседней лавчонке; проходят по¬
жилые буржуа в длинных застегнутых сверху донизу пальто; ночная
жизнь горожан повсюду оставляет свои следы; где-то поблизости
слышно, как скребут метлами дворники, нанятые муниципалитетом,
и сторож, прислонясь к фонарному столбу на углу, мрачно взирает
на редкие, уже бледнеющие звезды».Однако К.Песанья не довольствуется, подобно парнасцам, зер¬
кальным изображением окружающей среды. Тексты его не отлича¬
ются уважительным отношением к существующим порядкам. Он
никогда не упустит возможности выставить в карикатурном виде
церковников, аристократов, политиков и власть имущих:«Алта — это студенческий городок, и венчает его башня Уни¬
верситета; на башне, на самом её верху красуется древко с королев¬
ским знаменем, светлоголубым полотнищем, заплатанным или
просто рваным, которое стимулирует национальные чувства —
официальную радость и ликование, либо официальный траур в об¬
щегосударственном масштабе» («Хроника Алты», где автор, в част¬
ности, рассказывает об избрании королем дона Карлоса).Эта язвительная критика целиком совпадает с убеждениями
существовавшего тогда и мало-помалу консолидировавшегося рес¬
публиканского движения. Заметим в скобках, что Камило Песанья с
юных лет сотрудничал в португальских газетах, полностью отка¬
завшихся от монархической идеологии. Это «Газета де Коимбра»
(1887), «А Критика» (1888) «Газета Карнавал» (1891), «О Индепен-
денте» (1898), «О Лузитано» (1898), «О Эко до Пово» (1912), «О
Прогрессо» (1914), «А Воз да Либердаде» (1916), «А Колонна»
(1919), «О Либерал» (1920) и др. Поэтому неудивительно, что он
изображает в юмористических либо сатирических тонах влиятель¬
ных политиков и банкиров, власть предержащих. Однако главным
объектом его насмешек, как это было уже очевидно из рассказов,
является отечественная и зарубежная аристократия:«Важнейшим событием на неделе был визит бывшего импера¬
тора Бразилии. Он осмотрел город вместе с сеньором Епископом,
графом и своей небольшой свитой в несколько человек, в сопрово¬
ждении толпы любопытных, жаждущих его увидеть и подсмотреть
что-нибудь из его частной жизни, умиляющей своей простотой.
Всех растрогало это бедное невинное сердце, этот наивный взгляд170
Встреча двух культур очарованные Востокомшестилетнего ребенка, сохранившийся таковым и в старости, непо¬
рочной и безмятежной, такой же непорочной, как белизна его снеж¬
ной бороды, такой же безмятежной, как выражение его лица,
доброжелательное и простодушное».Издевательская интонация при описании особы королевской
крови особенно бросается в глаза, если принять во внимание, что о
представителях рабочего класса писатель отзывается в совершенно
иной манере.О господствующей в метрополии системе образования и воспи¬
тания он говорит с ядовитой иронией, подвергая её резкой критике:«И вот результат, так к чему все это? Чтобы нам получить ди¬
плом, чтобы стать взрослыми. Да, чтобы стать взрослыми. Иными
словами, стать мужчинами. Для этого, по мнению воспитателей,
необходимо прежде всего изолировать нас от нашей среды, от на¬
шей семьи, от нашей родины; нужно изменить и насколько возмож¬
но облегчить наш труд, заставив нас полюбить его; нужно сделать
так, чтобы лишить нас благословения наших отцов и поцелуев на¬
ших младших братьев и сестер, всего, что могло бы развить у буду¬
щих столпов общества губительные эмоции: критическое
отношение к родине и вредное для здоровья чувство любви.Вот что называется спартанским воспитанием. В семь лет нас
запихнули в коллеж — своего рода вертеп для маленьких бандитов,
чтобы в пятнадцать и в двадцать лет пополнить нами легион крети¬
нов. Да, все мы кретины, поскольку кретинизированы страхом пе¬
ред наказанием и страхом перед преподавателем. Кретинизация
проходила с помощью гнусного букваря — по нему нас намерева¬
лись обучать чтению, а потом приходилось зубрить наизусть тексты
из него... чтобы блеснуть на экзаменах».Хроники К.Песаньи под общим названием «Хроника Алты»
увидели свет только в 1956 году. Их опубликовал Антонио Диаз
Мигел в книге «Камило Песанья — Элементы для изучения его
биографии и творчества» [см. Miguel 1956].Перу Камило Песаньи принадлежат всего две статьи, где он вы¬
ступает как литературный критик, анализируя поэтику Антонио Фо-
гасы и Алберто Озорно де Кастро. Первая статья была написана
двадцатилетним Камило в 1888 году, вторая в 1910 году, когда он
уже достиг зрелости и «Клепсидра» была в основном уже заверше¬
на. Поэтому можно проследить эволюцию его взглядов на поэзию
как разновидность литературного творчества, на современных ему
писателей и на течения и группировки, к которым они примыкали.171
Глава третьяМнение Песаньи о поэтах, приверженцах Парнасской школы,
не отличается снисходительностью, о чем можно судить хотя бы по
тому, как он отзывается об одном из персонажей своих рассказов
Луисе Вилла Нова:«Раз в полгода он писал сонет в традициях Парнасской школы,
дерзкий и невразумительный, относящийся к салонной поэзии, ко¬
торую читаешь и ничего не можешь понять».Если Камило Песанья суров в своих суждениях о парнасцах,
столь же безжалостно критикует он творчество Антонио Фогасы,
утверждая, что в книге «Стихи о молодости» этот поэт впадает «в
наихудший декадентский романтизм, претенциозный и замаскиро¬
ванный красивыми фразами». В поэзии Фогасы Песанью отталкива¬
ет также отсутствие общего плана, путеводной нити, что делает её,
по словам Песаньи, «бессвязной и нечитабельной».Воспитанный в традициях позитивизма конца XIX века, прин¬
ципы и установки которого на политико-социальном уровне были
краеугольным камнем португальского республиканского движения,
хотя и отрицающий вульгарный материализм, Камило Песанья, в
первую очередь поэт-символист, без тени сомнения утверждал, что
поэзия и научный анализ поэтики отнюдь не противоречат друг
другу. И он доказал это на конкретном примере, анализируя поэти¬
ческое творчество Алберто Озорио де Кастро.Суждения Песаньи о книге лирики А.Озорио де Кастро «Цветы
коралла» отличаются глубиной и проницательностью, уже не напо¬
миная памфлет, как первая статья. Он сетует на недостаточное вни¬
мание литературной критики к поэзии, объясняя это крайним
субъективизмом оценок, и ратует за нерушимый союз жизни и спо¬
собности её воспевать, порождая яркие эстетические эмоции. По¬
добный процесс Камило Песанья называет способностью
«создавать красоту с помощью истины».В творчестве троих «очарованных Востоком» португальских пи¬
сателей XIX — начала XX веков — Эсы де Кейроша, Венсеслау де
Морайса и Камило Песаньи — встреча двух культур, западной и вос¬
точной, проявляется уже более явственно, чем в прежние столетия.В своей восточной повести «Мандарин» Жозе Мария Эса де
Кейрош приходит к выводу, что его соотечественникам португаль¬
цам свойственна не только способность к адаптации в новой для
них обстановке, но и стремление ассимилироваться с окружающи¬
ми, примером чему служит и центральный герой повести Теодоро,172
Встреча двух культур очарованные Востокомкогда он появляется перед людьми в одежде высокопоставленного
китайца, и католический монах падре Жулио: после многих лет,
проведенных в Китае, он сам становится похожим на Мандарина.Венсеслау де Морайс и Камило Песанья в стремлении к объе¬
динению, синтезу культур идут гораздо дальше. В. де Морайс пыта¬
ется воплотить в своих очерках и рассказах самые различные
стороны японской жизни — от повседневного быта, жизненного
уклада, обычаев и религиозных обрядов (чайная церемония в
«Культе чая», пляски в честь умерших в «Бон-Одори» и т.д.) до ис¬
тории страны, описания её природных красот, флоры и фауны («Ве¬
ликая Япония», «Взгляд на историю Японии», «Взгляд на японскую
душу»), пророчески предсказав торжество желтой расы. Более того,
он всей своей жизнью, особенно во второй её половине, доказал,
что эксперимент по превращению португальца Морайса в Морайса
японца в общем-то удался.Камило Песанья использовал китайские темы и сюжеты в по¬
эзии («Клепсидра») и в эссеистике, однако главное, что выделяет
его среди других португальских писателей, интересовавшихся Вос¬
током, это перевод на родной язык восьми китайских элегий эпохи
династии Мин.173
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯСОВРЕМЕННЫЕ ПОРТУГАЛОЯЗЫЧНЫЕ
ПИСАТЕЛИ О ВОСТОКЕ:ВЗГЛЯД ИЗНУТРИАЛБЕРТО ОЗОРИО ДЕ КАСТРО, РУЙ СИНАТТИ, ЛУИС
КАРДОЗО, ОРЛАНДО ДА КОСТА, МАРИЯ ОНДИНА БРАГА,
МИА КОУТО, ЛУАНДИНО ВИЕЙРА.Но когда авантюра закончилась, исторически
сложившаяся империя распалась, принесшая
несметные богатства торговля с Востоком
превратилась в чистой воды утопию, нам в
наследство осталась маленькая Португалия
и огромная пристань, где мы в течение веков
вспоминаем о нашей авантюре со смешанным
чувством самовозвеличивания и глубокого
ощущения деградации и тоски по прошломуЭдуардо Лоренсо Крылья Икара
Португалия между реальностью и мечтойВек XX и начало века XXI внесли свои коррективы в отноше¬
ния между Западом и Востоком. Если в прежние века европейцы, за
небольшим исключением, имели о Востоке книжное, стереотипное
представление, далекое от реальности, то идеализируя и приукра¬
шая его, то напротив, считая унылым и мрачным местом изгнания,
где белый человек лишен общения с себе подобными, лишен дру¬
жеской поддержки и участия, то с середины XX столетия предвзя¬
тое отношение к Востоку стало исчезать, поскольку все больше и
больше людей различных национальностей начали посещать азиат¬174
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутриские страны, подолгу оставаясь в новой для них среде, чтобы изу¬
чить, насколько возможно, особенности социокультурной жизни
этих государств, специфику повседневного уклада, обычаев и при¬
вычек их жителей. Полмира объездил Алберто Озорио де Кастро
(1868-1946), друг юности Камило Песаньи. Длительное время он
прожил в Гоа, на Цейлоне, в Японии, в Макао, на Тиморе, и такое
обширное знакомство с мировыми цивилизациями расширило его
кругозор, изменив коренным образом отношение к «экзотическому»
Востоку.Другой португальский поэт и прозаик Руй Синатти (1915—
1986), очарованный после первых контактов с островом Тимор не¬
обычной красотой природы, воспринял его как воплощение утопи¬
ческой мечты, как земной рай где можно начать жизнь сначала. В
стихотворении «Видение» он пишет:Во сне мне грезились сирены, морские водоросли,Светлые кораллы Проснулся я
Среди потоков ливня
Птиц, сосенПолумрака под аркадой и запаха цветовПозднее, узнав и полюбив свободолюбивый народ Восточного
Тимора, с сочувствием восприняв его тяжелую жизнь и борьбу за
освобождение от индонезийского господства, Руй Синатти меняет
тональность своей поэзии, превратившись в обличителя несправед¬
ливости и борца за независимость Восточного Тимора.Мария Ондина Брага (1935-2007), одна из лучших португаль¬
ских писательниц, первую свою книгу очерков назвала весьма мно¬
гозначительно’ «Я пришла, чтобы видеть мир». В самом деле, начав
с Европы (Англия, Франция), она объездила затем Африку (Ангола)
и Дальний Восток, прожив несколько лет как преподавательница
португальского и английского языков в Гоа, Макао, Китае (Пекин).Привлекшие её поначалу своей непохожестью на жителей За¬
пада китайцы («В них есть какая-то неразгаданная тайна, которой
уже лишены мы, европейцы», — утверждала писательница) посте¬
пенно стали ей более понятными, близкими во многих отношениях.
Недаром одно из лучших своих произведений — сборник рассказов
«Китай находится рядом» (1968, 2 изд. 1974) Мария Ондина Брага
назвала в посвящении автору этих строк «документальным свиде¬
тельством о китайской душе». А сборник её новелл и рассказов
«Тоска в Пекине» был в 1992 году издан Институтом культуры Ма¬175
Глава четвертаякао на двух языках — китайском и португальском, поскольку имен¬
но эта книга особенно высоко ценится и в Макао и в континенталь¬
ном Китае.Два других португалоязычных писателя второй половины XX
века — Орландо да Коста (1929-2006) и Луис Кардозо (р. в 1958
году), обращающиеся к восточной тематике, связаны с Дальним
Востоком ещё более тесно: Орландо да Коста детство и юность про¬
вел в Гоа, а Луис Кардозо, сын знаменитого целителя, родился и
вырос на Тиморе. Его книга «Хроника одной поездки» (1997) —
несомненное доказательство тесной близости писателя к родной
земле, её обитателям, языку, обширные цитаты из которого то и де¬
ло вкрапляются в текст повествования. Впрочем, то же явление ха¬
рактерно и для художественной манеры Марии Ондины Браги
(роман «Ноктюрн в Макао», 1991), причем нередко китайские слова
или словосочетания даются без перевода, и о значении их можно
только догадаться по контексту, и даже для более раннего по напи¬
санию произведения Алберто Озорно де Кастро «Остров Тимор зе¬
леный и красный» (1 изд. 1943). Более свободное обращение с
местными языками, вызванное, естественно, более глубоким их
знанием,— стилистическая особенность, встречающаяся в португа¬
лоязычной литературе о Востоке лишь начиная с XX столетия.
Единственным исключением служат «Странствия» Ф.Мендеса Пин¬
то, где автор для вящей достоверности «воспроизводит» речь ино¬
земцев, попросту изобретая необычные фонетические созвучия.Подобно некоторым другим португалоязычным писателям Ор¬
ландо да Коста служит примером двойственной литературной при¬
надлежности: часть его книг, в том числе первый сразу принесший
ему мировую известность роман «Знак гнева» (1961) не только по¬
священа повседневной жизни народа Гоа, будням простых крестьян
и противостоянию процветающего нувориша и бедняков, но и своей
стилистикой, употреблением особой лексики, введением слов на
гоанском диалекте конкани, даже самим ритмом фразы тяготеет к
восточной, вероятней всего, индийской поэтике. То же можно ска¬
зать и о его последних романах «Дети Нортона» (1998), в котором
речь идет о португальской колонизации Гоа, и «Последний взгляд
Ману Миранды» (2000), где автор возвращается во времена своего
детства и юности, воспроизводя картины столь близкой ему сель¬
ской жизни. В то же время второй роман Орландо да Косты «Може¬
те называть меня Эвридикой» (1964), повествующий о студенческих
волнениях в Португалии начала шестидесятых годов, с полным ос¬176
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутринованием можно причислить к произведениям португальской лите¬
ратуры.Та же константа — двойственная литературная принадлежность—	прослеживается и в творчестве Марии Ондины Браги. Такие её
книги, как «Любовь и смерть» (1970), «Лики Януса» (1973), «Мерт¬
вый сезон» (1980), «Иерихонская роза» (1992) сугубо португальские
по тематике и мировосприятию, близости к народным истокам —
преданиям, сказкам, легендам, причем писательнице свойственно
обращение к провинциальной тематике, в чем сказываются воспо¬
минания детства и юности, проведенных в небольшом городке Бра¬
га на севере Португалии.Отличительная черта португалоязычных писателей XX века,
обративших свои взоры к Востоку,— это глубокое знание описы¬
ваемого материала, знакомство с ним не понаслышке, а по личному
опыту. Главное достоинство их книг в гармоничном сочетании вос¬
точной тематики, национально характерных её особенностей — бы¬
товых реалий, реминисценций разного рода, при многочисленных
языковых вкраплениях — с эстетикой европейского романа и тра¬
дициями португальской культуры.Алберто Озорио де Кастро родился в 1868 году в Коимбре,
скончался в 1946 году в Лиссабоне. Окончил юридический факуль¬
тет Коимбрского университета и вместе с друзьями и единомыш¬
ленниками — Антонио Нобре, Алберто де Оливейрой и Эуженио де
Кастро — принял активное участие в обновлении португальской
поэзии, о чем свидетельствуют его статьи в издаваемом ими литера¬
турном журнале «Боэмия Нова» («Новая Богема»). К этому же пе¬
риоду его жизни относится начало дружбы с Камило Песаньей,
переписка с которым длилась долгие годы. Алберто Озорио де Ка¬
стро обменивается корреспонденцией также с Венсеслау де Морай-
сом и никарагуанским поэтом Рубеном Дарио, посвятившим ему
главу в одной из книг.А.Озорио де Кастро занимал ряд должностей в магистратуре
метрополии а также и в колониях — он был судьей в «португаль¬
ской» Индии, Мосамедесе, в Тиморе, в Анголе. В правительстве
Сидонио Пайса он был членом кабинета министров. Начав как поэт
регионального толка, приверженец символизма, Озорио де Кастро
во время своих странствий по дальним странам превратился в эсте-
та-ориенталиста, увлеченного восточной экзотикой, человека широ¬
ко образованного, близкого по творческой манере к представителям
Парнасской школы.177
Глава четвертаяТворческое наследие Алберто Озорио де Кастро составляют че¬
тыре книги поэзии — «Строки изгнанника» (Коимбра, 1895), «Пе¬
пел мирта» (Новый Гоа, 1906), «Цветы коралла» (Тимор, 1908),
«Знак тени» (1923), а также дневник в прозе «Остров Тимор, зеле¬
ный и красный» (1943).Поэтические сборники Озорио де Кастро неопровержимо сви¬
детельствуют о склонности автора к необычному, выделяющемуся
своей оригинальностью, «лица необщим выражением». География
его странствий обширна — из Коимбры он увлекает читателя на
остров Мальту, где делает остановку во время морского путешест¬
вия, в Египет, на гору Синай, в африканские сертаны, знакомя его с
неземной красоты пейзажами Гоа, острова Цейлон с его красными
цветами лотоса, а также Японии и Тимора.В стихах Алберто Озорио де Кастро иногда ощущается влияние
китайских элегий. Возможно, на стилистике их сказалось увлечение
поэзией Камило Песаньи, который обладал более мощной творче¬
ской индивидуальностью.Что касается единственного произведения Алберто Озорио де
Кастро, созданного в прозе (разумеется, речь идет о крупных про¬
заических формах, а не о статьях, эссе или очерках), то «Остров
Тимор, зеленый и красный» занимает особое место в португальской
литературе путешествий, являясь и одновременно не являясь днев¬
ником странствий. Впервые записки писателя о поездке на остров
Тимор в 1909 году были напечатаны в португальском журнале
«Сеара Нова» с 28 июня 1928 года (номер 123) по 27 июня 1929 года
(номер 167). Отдельным изданием книга появилась в 1943 году, а в
1996 году была переиздана лиссабонским издательством «Котовиа»
под патронажем Восточного Фонда.Самое заглавие этого сложного и подчас противоречивого про¬
изведения можно трактовать по-разному. «Зеленый и красный» Ти¬
мор для современного читателя, хорошо знакомого с героической
борьбой жителей Восточного Тимора за свои права и свободу, пре¬
жде всего может означать остров, покрытый изобильной раститель¬
ностью тропиков и красный от пролитой борцами за независимость
крови. Однако автор, отличавшийся в начале XX столетия гораздо
большим миролюбием и пропортугальскими настроениями, о чем
дальше будет рассказано подробнее, имел в виду совсем иное, а
именно, — цвета португальского флага, зеленый и красный.В отличие от многих произведений португальской «колониаль¬
ной литературы», «Остров Тимор, зеленый и красный» отнюдь не178
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутригрешит европоцентризмом. Напротив, настоятельно подчеркивая
красоты местного пейзажа, его неповторимость и особенность даже
простым перечислением самых различных аспектов тиморской
флоры и фауны, описывая местные обычаи и занятия жителей с та¬
кой подробностью и тщательностью, что исследователи творчества
Алберто Озорио де Кастро приписывают ему склонность к научной
классификации, писатель стремится доказать идентичность и само¬
достаточность этого заповедного уголка природы.Важнейшим средством для воплощения этой идеи служит не¬
сомненная художественная одаренность и эрудированность автора,
его увлеченность импрессионизмом, с одной стороны, и воздейст¬
вием на него поэтических принципов Парнасской школы, с другой.
Запоминающиеся описания раннего восхода солнца на острове [Cas¬
tro 1996, р. 39], или плантации какао в тропический полдень [Castro
1996, р. 49], свидетельствуют о том, что это проза особенная, напи¬
санная поэтом.Неоспоримые художественные и стилистические достоинства
книги Озорио де Кастро — изысканность и одновременно умест¬
ность, точность лексики, пластичность построения фразы, ее стро¬
гая завершенность контрастируют, к сожалению, с теми
фрагментами произведения Алберто Озорио де Кастро, в которых
заходит речь о предметах более возвышенных.Следуя примеру португальских писателей и философов XIX
столетия, Озорио де Кастро старается придать книге энциклопеди¬
ческий характер, снабжая ее многословными рассуждениями, под¬
крепляемыми длиннейшими цитатами эрудитов отечественных и
зарубежных, писателей и поэтов португальских, голландских (в нем
самом, по линии бабушки, была примесь голландской крови) и дру¬
гих. Словом, в подражание энциклопедистам позапрошлого века он
отмечает в своем дневнике «всё, что относится к культуре». А к
культуре в широком понимании у писателя относится очень многое.
Это и антропология, и история, и лингвистика, прежде всего изуче¬
ние местных диалектов (тетум и прочие) и влияния на их развитие
португальского языка, флора и фауна, обычаи и обряды, легенды и
мифы древних жителей.Тот факт, что «Остров Тимор, зеленый и красный» не является
дневником путешествия в обычном смысле слова, подчеркивается и
тем, что в тексте нигде нет конкретного указания на время действия,
не указаны число и месяц (поездка продолжалась с 14 по 23 апреля
1909 года), он подан сплошным массивом, хотя немалый объем его (179
Глава четвертаяв последнем издании 1996 года двести семнадцать страниц) требует,
на наш взгляд, деления на главы, фрагменты и т.п., поскольку от¬
сутствие такого деления затрудняет чтение текста.Так как сочетание отрывков, посвященных впечатлениям от по¬
ездки, и фрагментов с философскими рассуждениями, сдобренными
пространными цитатами, не представляется органичным, у читателя
создается впечатление, что Алберто Озорио де Кастро просто-
напросто не хватило материала с записями впечатлений от путешест¬
вия, чтобы создать текст определенного объема, возможно ему зака¬
занного, и поэтому он и решил дополнить его чем-то другим.Для понимания идеологической направленности книги Озорио
де Кастро важно отметить, что в поездке по Тимору в 1909 году он
сопровождал тогдашнего губернатора острова капитана Эдуардо
Маркеса. Поездка в основном проходила по тем местам, где нахо¬
дились крупные европейские плантации кофе, и потому писатель не
мог не уделить в своей книге внимания вопросу о том, как повлияла
португальская колонизация на развитие этого края. Поскольку по¬
ездка с губернатором Тимора по кофейным плантациям, представ¬
ляющим ощутимый положительный результат присутствия
португальцев на земле этого острова, требовала и положительного
отклика в книге, автору ее не оставалось ничего другого, как при¬
бегнуть к хвалебным высказываниям относительно итогов колони¬
зации.В некоторых фрагментах текста явственно проступает колониа¬
листское видение существующих на острове порядков. Это под¬
тверждает рассказ об одном эпизоде, случившемся во время
путешествия: автор проходил мимо группы тиморских сельскохо¬
зяйственных рабочих, которые пели песню, где говорилось, что до
прихода португальцев они не умели обрабатывать землю, а когда
появились португальцы, то научили их земледелию и поэтому стали
их хозяевами. Казалось, что именно это обстоятельство вызывает у
крестьян особую радость. Озорио де Кастро так описывает этот мо¬
мент:«Худющий старик еще громким голосом поет: “Мы не дети
солнца и не дети земли, мы дети губернатора. Раньше мы не хотели
и не умели работать. Но теперь нас уже научили, мы уже хотим ра¬
ботать”» [Castro 1996, р. 63].В этом отрывке подчеркиваются два важнейших обстоятельст¬
ва: с одной стороны, положительный эффект от присутствия порту¬
гальцев на тиморской земле, с другой, покорность местных180
Современные португалоязычные писатели о Востоке: взгляд изнутрижителей, которые радуются от того, что португальцы открыли им
благодатный характер труда.Тем не менее следует отметить, что Алберто Озорио де Кастро
нередко избегает прямой оценки португальского присутствия в Ти¬
море, не упоминает он и о том, как сосуществует местное население
с португальским, как конкретно управляется территория и т.д.Анализируя колонизацию с точки зрения территориального
управления, Озорио де Кастро прибегает к сравнению португаль¬
ской администрации с администрацией голландской. Он утвержда¬
ет, что голландский народ, к которому он относится с нескрываемой
симпатией, достиг гораздо больших успехов в управлении колония¬
ми. В самом деле, по словам автора, голландцы всегда развивали
коллективные усилия, основанные на экономической заинтересо¬
ванности. Ошибка португальцев в том, что они поддавались сти¬
хийным порывам, подчас не сопровождавшимся адекватным
решением:«Уже в первой половине XVII века Голландия содержала флот
из 13000 торговых судов и 150000 моряков <...> Поразительно соз¬
нательное единодушное усилие малочисленного народа и его пра¬
вителей!Личное усилие португальцев всегда было огромным, а вот уси¬
лия их правящих классов, напротив, так часто бывали несогласо¬
ванными, слабыми и неумными, да еще и узко эгоистическими»
[Castro 1996, р. 69].Как и многие другие отечественные историки и социологи, Ал¬
берто Озорио де Кастро ключевым моментом португальской исто¬
рии считает эпоху Возрождения и в соответствии с этой концепцией
рассматривает португальскую экспансию. Отход от основных прин¬
ципов международной политики писатель считает основной причи¬
ной последующих неудач Португалии в Азии и на Дальнем Востоке,
и потому его взгляд на ситуацию в Империи отличается пессимиз¬
мом:«В настоящее время процесс колонизации должен быть глубоко
научен, либо он ничего не стоит и заключается всего-навсего в жал¬
кой эксплуатации примитивных или полудиких народов».И далее писатель развивает свою мысль:«Для отдельной личности, как и для населения в целом, жиз¬
ненная проблема, на мой взгляд, состоит в том, чтобы установить
равновесие между принципом экспансии, импульса <...> и принци¬
пом торможения, обуздания <...> Для нас, португальцев, не будет181
Глава четвертаяединственным и важнейшим интересом способность вновь вклю¬
чить нашу общественную эволюцию в жизненные потоки Возрож¬
дения, сделавшие нас великими и облагородившие нас,
Возрождения великолепного, многоликого, опьяняющего свободой,
но в то же время — и это не менее важно — содержащего в себе
принцип самоограничения» [Castro 1996, р. 196].Таким образом, книга Алберто Озорио де Кастро «Остров Ти¬
мор, зеленый и красный» не только знакомит читателей с прекрас¬
нейшим тропическим островом и историей его культуры, но и
является ценным свидетельством о специфических чертах порту¬
гальской колонизации на Востоке.В отличие от своего старшего современника, Руй Синатти, так¬
же объездивший полсвета, не считает себя странником или путеше¬
ственником, и книги свои не причисляет к жанру литературы о
путешествиях, хотя сами их названия говорят о том, что он объез¬
дил едва ли не все португалоязычные страны Африки, в те времена
еще колонии: «Кабовердианская хроника» (1967), «Тиморская сек¬
венция» (1970), «Воспоминания о Сан-Томе и Принсипе» (1972,
1979), «Ангольский путеводитель в стихах» (1974), «Тимор —
Амор» («Тимор — любовь», 1974) и «Тиморские пейзажи и силу¬
эты» (1974).Руй Синатти считал себя не заезжим туристом, а равноправным
участником всего происходящего в мире, ответственным за все. Вот
почему вполне оправданными и справедливыми кажутся слова про¬
фессора Жоржи Сампайо в предисловии к сборнику поэзии и худо¬
жественной прозы португальских писателей о Тиморе, названному
«Наш долг — говорить», 1999 (цитата из стихотворения португаль¬
ского поэта Марио Сезарини: «Между нами и словами наш долг —
говорить»):«Книга эта содержит произведения португальских писателей о
Тиморе и продолжает наше движение солидарности, для которого
поэт Руй Синатти был драматически подлинным и верным символом
земли, народа и культуры Восточного Тимора» [Sampaio 1999, р. 7].Начал свою творческую деятельность Руй Синатти как чисто
португальский поэт. Вместе со своим другом и единомышленником
поэтом Томасом Кином (1915-1967) он был директором журнала
«Кадернос де Поэзия» («Поэтические тетради»), 1940-1942. Стихи
Синатти, публиковавшиеся в этом журнале, отличались тонким, с
определенной примесью герметизма лиризмом в сочетании с язви¬
тельной иронией, бичующей общественные недостатки.182
Современные португалоязычные писатели о Востоке: взгляд изнутриТакие его книги поэзии, как «Мы не от мира сего», 1941, «Ве¬
череет, жизнь начинается заново», 1942, служат ярким тому приме¬
ром. С конца пятидесятых годов прошлого века и вплоть до самой
смерти (1986) большинство своих произведений поэт посвящает
своей «второй родине» Тимору. Впервые он посетил Тимор в 1946
году, и результатом этой поездки стала «Книга кочевника, моего
друга» (1958). Агроном по образованию, этнолог и антрополог по
призванию, Руй Синатти получил образование в этой бывшей тогда
португальской колонией стране и несколько лет проработал там чи¬
новником на службе у португальского правительства.Приехав в Тимор, по собственному признанию «с потерянным
сердцем, словно кочевник, ищущий повсюду смысл жизни», Синат¬
ти обрел самого себя, свою индивидуальность и идентичность:«И тогда, в глубинах океана я вдруг увидел кочевника, он кивал
мне, приглашая взять в руки посох странника. И столь сильно было
его вдохновенное усилие и несгибаема воля, что я повернулся к ми¬
ру спиной и обрел, наконец, свое сердце, прежде утраченное» [цит.
по: Stilwell 1995, р. 216].В книгах, связанных с историей португальских колоний и со¬
временным ему положением вещей в них, Руй Синатти, независимо
от описываемого региона, наряду с упоминанием об истории страны
и выдающихся персонажах португальской истории или литературы,
не упускает возможности намекнуть на плохие условия жизни ме¬
стного населения, независимо от того, идет ли речь о Тиморе, Анго¬
ле, Кабо Верде или Сан-Томе и Принсипе.В таком контексте часто повторяется упоминание о скверном
губернаторе:Губернатор? Какое там! Он хитрыйМаленький тиранчикПритворяется наивнымА сам только и думаетКак бы увильнуть от работы <.. .>Опустошенная земля
Изголодавшиеся люди
Нарушенные законы
Ведь всем заправляет фокусник(Тиморские пейзажи и силуэты)В цикле стихотворений «Пусть свершится неизбежное» (1976)
одно из стихотворений посвящено гибели Амилкара Кабрала, одна¬
ко и там проблема управления Тимора появляется вновь, Тимор183
Глава четвертаяожидает нового правителя. Поэт обращается к Амилкару Кабралу:Мой португалец, побеждающий моря,Тимор напрасно тебя ожидал,
боролся он тщетно, но не отступился,Пусть твоя жизнь послужит примером!Пусть твою смерть прославят на все времена!(9 июня 1974)В антологии «Тимор — Амор», содержащей стихи Синатти, на¬
писанные за многие годы, но опубликованные только после 25 ап¬
реля 1974 года, когда свершилась португальская «бархатная»
революция, поэт откровенно говорит о том, что жители Тимора не
могли не взбунтоваться против тяжелейших условий существова¬
ния. Тем не менее он с горечью замечает, что после португальской
революции в Тиморе мало что изменилось, поскольку губернатор
остался все тот же, некомпетентный и неспособный управлять стра¬
ной.О независимости Тимора Р. Синатти, долгое время проживший
там и глубоко идентифицировавший себя с его жителями, почти не
упоминает даже в книге «Тимор — Амор», опубликованной уже без
оглядки на цензуру. Лишь в стихотворении «Предложение, которое
нельзя отсрочить» явственно ощущается комплекс вины португаль¬
ца перед многострадальными обитателями этого острова:Тиморцы будут только правы,
когда меня убьют.Как замечает английский исследователь литературы Питер
Стилвелл в книге «Руй Синатти, человек и поэт» (1995), знаменате¬
лен для характеристики Синатти тот факт, что в 1973 году в Лондо¬
не, когда на международном конгрессе подвергалась жесточайшей
критике португальская колониальная политика, Руй Синатти попро¬
сил слова и на великолепном английском языке произнес речь в за¬
щиту целостности португальской империи. И в дальнейшем во
взглядах его почти не произошло эволюции. В стихотворении «По¬
литический реализм» из того же сборника «Тимор — Амор» поэт,
перечисляя три пути, по которым могло бы развиваться будущее
Тимора, — интеграция с Индонезией, продолжение союза с Порту¬
галией и независимость, выбирает второй путь, союз с бывшей мет¬
рополией.Не следует упускать из виду, что Тимор для Синатти-поэта яв¬184
Современные португалоязычные писатели о Востоке’ взгляд изнутрилялся не только предметом политических и идеологических споров,
но прежде всего предметом его горячей привязанности и любви.
Особенно бросается в глаза такое неравнодушное отношение в ли¬
рическом сборнике «Тиморские пейзажи и силуэты». Р. Синатти
описывает наиболее дорогие ему места, связанные с ними события
его жизни, воспоминания молодости, любовные переживания.Ошибочно было бы считать, что обе формы присутствия Тимо¬
ра в поэзии Синатти — лирическая, глубоко личная, и подчеркнуто
политическая — существуют параллельно, в отрыве друг от друга.
Как и в жизни, они тесно сосуществуют в его поэзии:Вот как я чувствую то, что видел и слышал.Кричу в полный голос то, что думаю
в этот исторический момент, когда все мы должны
ощущать, слышать, видеть, размышлять,
чтобы суметь действовать.Все сказано словами, и это поэзия.{«Тимор — Амор», р. 51).В стихотворении «Украденное наследие» речь идет о реальном
событии из истории Тимора: в одном из селений его были украдены
многочисленные предметы народного творчества, которые затем
обнаружились в Лиссабоне, в доме у одного вернувшегося из коло¬
нии португальца. Украдены были посуда из Индии, резьба по дере¬
ву из Гоа, изделия художественных промыслов из слоновой кости,
предметы религиозного культа.Наследие нетронутое
на протяжении веков
в мгновение ока исчезло
непонятно как.О, что же вы не слышали
просьб и предупреждений!О нескрываемые, ловкие
старые приемы!Утратила их История
Заглотила их Политика!{«Тиморские пейзажи и силуэты», р. 223).Р.Синатти не только переводит тиморскую поэзию с местных
диалектов; так, например, он перевел «Стихи о кровавом пакте»
Жоржи Лаутена, но и сам создает произведения на основе фолькло¬
ра. В стихотворении «Миф о рисе» он строит повествование на ос¬185
Глава четвертаянове легенды о том, что народ, живший в засушливых степях и при¬
выкший питаться «листьями и семенами», получил возможность
сеять рис благодаря самопожертвованию короля, который оросил
своей кровью засушливые земли, и таким образом люди смогли за¬
няться земледелием.Сейчас рис стал нашей едой,Старики вспоминают,как семена риса были смоченыкровью короля.Возможно, что переводя на португальский язык именно эту ле¬
генду, Руй Синатти хотел хотя бы косвенно призвать тогдашнего
губернатора Тимора к человеколюбию и состраданию беднякам.И все же Синатти, умудренный опытом политической и идео¬
логической борьбы шестидесятых — восьмидесятых годов XX сто¬
летия, не мог не понимать, что улучшение условий жизни на
острове Тимор произойдет только в результате восстания его обита¬
телей против португальского присутствия.Третий португалоязычный писатель, посвятивший свое творче¬
ство изучению и описанию острова Тимор,— Луис Кардозо де Но-
ронья, автор «Хроники одной поездки» (1997).Творчество Луиса Кардозо разительно отличается от сочинений
его предшественников — Алберто Озорио де Кастро и Руя Синатти.
И не только в плане хронологическом (его книга издана полвека
спустя после книги Озорио де Кастро «Остров Тимор, зеленый и
красный»), но и по жанру: если прозу Озорио де Кастро можно с
полным правом причислить к эссеистике с элементами художест¬
венных зарисовок и описаний, а Руй Синатти, будучи по преимуще¬
ству поэтом, создал несколько лирических сборников, то Луису
Кардозо принадлежит первое в истории Тимора произведение ху¬
дожественной прозы крупного жанра.В предисловии к «Хронике одной поездки» ангольский прозаик
Жозе Эдуардо Агуалуза, лично знакомый с ее автором, называет
Луиса Кардозо «первым романистом Тимора» [Agualusa 1997,
р. 10]. Возможно, это определение ангольского писателя и не со¬
всем подходит в данном случае, ближе к истине оказывается сам
Кардозо, определивший жанр своей книги как «хронику». Причем
если в первой части она напоминает автобиографическую повесть,
то во второй части уже тяготеет к репортажу, поскольку речь захо¬186
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутридит об исторических событиях (борьбе тиморского народа за неза¬
висимость) и исторических личностях (лауреате Международной
премии мира Рамосе Орта, руководителе повстанцев и поэте Шана-
не Гусмане, народном герое Карраскалао и т.п.).Луис Кардозо де Норонья родился в 1958 году в селении Кай-
ласо во внутренней области Тимора. Он был сыном странствующе¬
го знахаря-чудотворца, и разговорным языком у них в доме был не
португальский, а местный диалект тетум.Л.Кардозо учился в миссионерских коллежах в Сойбаде и Фуи-
лоро и в семинарии в Даре. Когда в Португалии произошла револю¬
ция 25 апреля 1974 года, он посещал лицей доктора Франсиско
Машадо в Дили, столице Тимора, а впоследствии продолжил учение
в Португалии. Заканчивая образование за рубежом, он не принимал
участия в гражданской войне и в борьбе с индонезийскими войска¬
ми, вторгшимися на территорию Тимора.Пройдя в Лиссабоне курс лесоводства в Высшем институте аг¬
рономии, Л.Кардозо ознакомился в этом же институте с научными и
поэтическими трудами своего коллеги по агрикультуре Руя Синат-
ти, и это помогло ему вновь окунуться в полузабытый мир, повсе¬
дневный и фантастический, острова Тимор. Некоторое время он
исполнял обязанности представителя Национального совета сопро¬
тивления Маубере. Среди многочисленных его занятий стоит выде¬
лить должность рассказчика устных народных преданий Тимора,
журналиста-хроникера газеты «Студенческий форум», а также пре¬
подавателя тетума и португальского языка на курсах специального
образования для тиморцев.Отличительными чертами Луиса Кардозо как творческой лич¬
ности его друг и соученик по Высшему институту агрономии анго¬
лец Жозе Эдуардо Агуалуза считает оптимизм и несгибаемую волю,
которые помогли ему пережить ужасные времена. В предисловии к
«Хронике одной поездки» Ж.Э.Агуалуза рассказывает:«Я познакомился с Л.Кардозо в 1981 году, в Высшем институте
агрономии. В ту пору Тимор был ещё местом, изолированным от
остального мира. Партизаны Шананы Гусмана умирали в горах, и
никто об этом не знал — хуже того, никто не хотел об этом знать.
Иногда Луис говорил о будущем, словно это будущее могло суще¬
ствовать. Такая разновидность надежды, жесткая, определенная, с
точки зрения самого элементарного здравого смысла казалась мне
безумием. Он, однако, защищал свои позиции с терпеливой вежли¬
востью восточного принца, так убедительно, что мне не оставалось187
Глава четвертаяничего другого, как притвориться, что я верю ему. Прошло пятна¬
дцать лет, и время доказало истинность этой надежды. Сейчас Ти¬
мор привлекает внимание значительной части мирового
сообщества, и когда повстанец стреляет в горах из своего ружья, эхо
этого выстрела слышно в Джакарте» [Agualusa 1997, р. 9].Опубликовав книгу о стране, почти не имеющей письменной
литературы, JI. Кардозо, естественно, обратился к богатому насле¬
дию устной литературы, фольклора. Вот почему наряду с реалисти¬
ческими зарисовками, касающимися его жизни на родине и в
Лиссабоне, писатель нередко обращается к миру магии, колдунов,
сверхъестественного, ведь это столь характерно для народных пре¬
даний, легенд и мифов. Поэтому утверждения ряда португальских
исследователей литературы о том, что по своим творческим прин¬
ципам Луис Кардозо близок к латиноамериканской школе так назы¬
ваемого магического реализма, не кажутся обоснованными.К подобным же приемам прибегают многие португалоязычные
писатели, как самой Португалии (Мария Ондина Брага, Марио
Клаудио, Марио де Карвальо, Лобо Антунес), так и лузоафрикан¬
ских стран: Жозе Луандино Виейра и Мануэл Руй Монтейро (Анго¬
ла), Миа Коуто (Мозамбик), Луис Романо и Орланда Амарилис
(Кабо Верде). Возникший на основе фольклорного мышления осо¬
бый художественный метод изображения действительности, в кото¬
ром как бы стираются грани между вымыслом и реальностью,
встречается во многих литературах мира. По словам гаитянского
романиста Ж.С. Алексиса, основоположника концепции магическо¬
го реализма, «Фантастика — это оболочка, заключающая у некото¬
рых народов их мудрость и жизненный опыт» [Alexis 1956, р. 41].
Подобное сочетание реалистических тенденций с фантастикой
свойственно и художественной манере Луиса Кардозо.О том, что не под влиянием «литературных новшеств других
широт» обратился к магическому реализму Л.Кардозо, говорит в
уже цитированном выше предисловии Ж.Э. Агуалуза:«...этот первый романист Тимора никогда не давал победить
себя изгнанию. Луис Кардозо пишет, как ему пишется, потому, что
продолжает чувствовать себя истинным тиморцем, а в его стране
размыты и неопределенны границы между мечтой и жизнью»
[Agualusa 1997, р. 10].Впрочем, магический реализм вплетается даже в сугубо реали¬
стическое повествование, касающееся биографии самого автора.
Так, во время учения в тиморском лицее подросток Луис мечтает о188
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутрипоездке в Португалию и видит во сне эту поездку и железнодорож¬
ный узел, где сходятся «все поезда мира». Поезд, на котором он
якобы приехал, сгорел и лежит на путях, «словно мертвая змея».
Паренек растерян, и начальник станции бранит его:«А что же ты ожидал? Если ты явился сюда за чудесами, то
лучше уж отправляться в Фатиму. Там и впрямь случаются чудеса!
Послушай, а ты откуда?—	Из Тимора,— ответил я.—	Ах, здесь бывает много людей из твоих краев! Так как все в
мире меняется, они приезжают сюда за благословением. А потом
забредают в чужие часовни! Я никогда не был в Африке. Мой
двоюродный брат туда ездил <...> Не знаю точно, в Анголу или
Мозамбик. Какая разница! — пожал он плечами.— А теперь возвра¬
тился босой! — заключил он, смиряясь перед фатальной неизбеж¬
ностью.Начальник станции замолчал, оплакивая ботинки двоюродного
брата, потерянные в Африке. Я умолк, и в молчании растворилось
мое чудо, забытое где-то в Тиморе. Я купил обратный билет, окон¬
чательно убежденный, что мне нужно очутиться около реки. В ожи¬
дании подходящего момента, когда можно будет отправиться в
путь».Вот как описывает Луис Кардозо свое учение в лицее, когда он
постигал азы португальского языка и латыни:«Сперва меня научили читать катехизис на тетум, затем на¬
циональный гимн по-португальски, и, наконец, несколько священ¬
ных песнопений на латыни. Позднее я научился писать буквы,
считать и выучил таблицу умножения».Любопытна зарисовка школьных будней, когда учитель лицея
муштрует непонятливых учеников, обзывая их «ослами»:«В соседнем классе учитель Жайме устроил своим ученикам
настоящую камеру пыток. Мы затыкали уши, такими громкими бы¬
ли крики, жалобы и оскорбления, доносившиеся через стену. Он
вопил, что они тупые, как ослы, но никто никогда не видел осла.
Наверное, у него четыре ноги. Однако слово “осел” осталось в па¬
мяти мятежного ученика. Лишь позднее мне удалось увидеть экзем¬
пляр, достойный этого имени, на ярмарке в Лиссабоне. Но он не
был похож на учеников в Сойбаде и физиономия у него была не
такая, как у учителя Жайме».Иронически-насмешливый или сатирический тон почти исчеза¬
ет во второй половине книги, поскольку речь там идет уже о серьез¬189
Глава четвертаяных вещах или о печальных событиях, в частности о смерти отца
Луиса, обрядом похорон которого и заканчивается книга.Подобно тому, как Венсеслау де Морайса называли под конец
жизни «японцем, родившимся в Португалии», Марию Ондину Брагу
её современники считали китаянкой. В интервью, напечатанном в
газете «Независимый» от 25 декабря 1988 года под названием «Вос¬
точный секрет Ондины Браги», автор этого интервью португальская
писательница Инес Педроза уподобляет её китаянке: «Она напоми¬
нает уроженку провинции Миньо, но она китаянка», и далее: «У неё
жесты китаянки и акцент уроженки Миньо».Именно эта «двойственность» натуры, не врожденная, а так же,
как у Венсеслау Морайса благоприобретенная, вызвала двойствен¬
ную литературную принадлежность Марии Ондины, она стала не
только португальской писательницей, но и выразительницей тайн
китайской души, недаром одна из интереснейших её книг «Тоска в
Пекине» вышла в 1992 году двуязычным изданием, на китайском и
португальском языках.К творческому процессу Мария Ондина Брага всегда относи¬
лась более, чем серьезно, считая его глубоко интимным, сродни чу¬
ду, рождающемуся у неё в душе. Вот как она описывает свое
состояние во время работы над очередной книгой:«И я пишу. Роман, действие которого происходит в Макао.
Иногда мне кажется, что работа встала, но сейчас она снова продви¬
гается. Но даже так у меня уходит много времени на создание кни¬
ги, вы знаете, как это бывает. Потом я переписываю, и мне опять не
нравится, как звучит фраза... Я всегда пишу очень долго...»В том же интервью, данном ею Инес Педрозе, писательница
признается:«Я всегда ожидаю лучшего, более совершенного, и в конце
концов... Музыкальный слух также имеет большое значение. Если
фраза не звучит для меня приятно, я считаю, что она не удалась. В
ней должна ощущаться музыка. Я не люблю, когда кто-нибудь во
что-то вмешивается. Не люблю, когда мой издатель спрашивает,
готова ли рукопись... Для меня написание книги — большая тайна,
процесс в высшей степени таинственный» [Pedrosa 1988, р. 111].Впервые Мария Ондина поняла, что писать книги — её призва¬
ние, в Макао, где она преподавала английский и португальский
языки в коллеже для девочек. Она жила в Доме для преподавателей,
рядом с коллежем, в маленькой комнатушке. «Нет, я не могу точно
вам сказать, откуда у меня эта очарованность Востоком. Возможно,190
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутриона передалась мне от дяди, который никогда там не бывал, но ис¬
пытывал огромную любовь к Востоку. Этот дядя заменил мне отца,
потому что мой отец умер, когда я была совсем маленькой. Я знаю,
что отправилась в Макао, чтобы потом попасть в Китай».В двадцать четыре года Ондина Брага, прочтя объявление, по¬
ехала работать в Англию. «Я никогда не испытывала страха. Я была
первой девушкой из Браги, уехавшей вот так за границу... Затем я
даже помогала другим, чтобы они последовали моему примеру. Ко¬
нечно, в то время это почти вызвало скандал. Но никто ничего мне
не сказал».Возвратившись из Англии, она стала давать уроки английского
языка, и ей предложили устроиться в туристическую компанию в
Браге. Но М. Ондина вскоре улетела в Париж, а оттуда в Луанду,
где два года преподавала языки. Потом она побывала в Гоа, но по¬
сле прихода туда индийцев, переселилась в Макао, где и начала ли¬
тературную деятельность.«Итак, я стала писать... Также и потому, что у нас были долгие
каникулы и много свободного времени. И потом, всё там очень ма¬
ленькое, нечего особенно было делать, некуда особенно было ид¬
ти... Обычно я говорила, что самое стоящее в Макао — это
китайцы».Ондина Брага прожила в Макао четыре года. К сожалению, у
неё было мало учениц, поскольку португальцев в ту пору в Макао
приезжало немного, да и те были в основном военными.Наконец писательнице удалось приехать в Пекин, и результа¬
том её пребывания в Китае стал сборник рассказов «Тоска в Пеки¬
не». Условия жизни в Пекине были для неё крайне тяжелыми:«Я находилась в очень трудном положении. Платили мне так
мало, что я могла жить только переводами и не могла писать, пото¬
му что не оставалось времени <...> Я очень плохо перенесла все
это, ведь жизнь коренным образом изменилась. В Китае наступила
полная изоляция <...> Я не знала языка. Кантонский диалект, вы¬
ученный мною в Макао, никто здесь не понимал. Говорили ш ман¬
дарине. И потом я жила в Отеле Дружбы в тридцати километрах от
Пекина... Каждый день нас отвозил в город автобус, но рейс был
только в два часа. Мои ученики должны были брать разрешение,
чтобы меня посетить. Потом, иностранцы все жили изолированно,
почти все замыкались в своей семье... Люди одинокие оставались
полностью без контактов. Еды было мало, китайцы довольствова¬
лись так немногим... Но несмотря ни на что, я написала книгу».191
Глава четвертаяОказавшись в Китае в период «культурной революции», Онди-
на Брага с болью наблюдала горестное положение местной интел¬
лигенции, лишенной не только возможности учиться, повышать
свой культурный уровень, но и самых элементарных бытовых
удобств:«Представляете, у них нет никакой посуды, она стоит очень
дешево, но они пьют чай из банок, в которые мы кладем варенье.
Просто они, бедные, со времен культурной революции отвыкли от
посуды».Зато общение с китайской молодежью приводило её в восхи¬
щение:«Контакт с китайскими учениками в Пекине вызывал у меня
потрясающее чувство. Ум, память, интерес к занятиям... Я просто
восхищалась китайским народом. Ученики стали моими друзьями».И когда Мария Ондина Брага возвратилась в Португалию, кон¬
такты эти не заглохли. Сперва её начали навещать преподаватели,
приехавшие в Лиссабон, чтобы усовершенствоваться в португаль¬
ском языке на курсах для иностранцев на филологическом факуль¬
тете университета, затем к ней стали приезжать китайские
студенты.«Поистине, мой дом превратился в центр китайско-
португальской дружбы. Китайцы сопровождали меня на родину, на
север страны... Если я приезжала в Брагу одна, без китайцев, люди
удивлялись: “Ну и где же твои китайцы?”»Причину увлечения всем китайским сама Мария Ондина Брага
находит в особенностях своего характера:«Я всегда любила рассказывать истории людей не очень обыч¬
ных. Хотя я и говорю о простом человеке, это всегда человек, в ко¬
тором есть что-то странное. И это было одним из качеств,
привлекавших меня в китайцах. В них есть что-то загадочное. Им
присуща манера не говорить напрямую, а обходить трудные места,
и они используют в речи много пословиц... Я даже попыталась об¬
меняться пословицами с китайским профессором, находящимся
сейчас в Макао. Я люблю пословицы. И люблю таинственные, кос¬
венно выраженные понятия...»По мнению Марии Ондины Браги, людям западного склада, в
том числе португальцам, уже чужда загадочность:«Я усиленно изучала наш разговорный язык на севере. И убе¬
дилась, что прежде были речевые образы, концепции, которых те¬
перь нет и в помине...»192
Современные португалоязычные писатели о Востоке: взгляд изнутриИ как раз эта любовь к недосказанному, выраженному намека¬
ми, и отвратила писательницу в её творчестве от злоупотребления
экзотикой, поверхностной живописностью.«Я знаю, что могу и ошибаться. Но тогда это вымысел или моя
выдумка... Дело в том, что моим китайским друзьям очень понрави¬
лась книга “Тоска в Пекине”. Они сказали, что я знаю о Китае
больше, чем они. И мне это показалось очень забавным. Знаете, по¬
чему? Ведь во время “культурной революции” всё, что было связано
с легендами, богами и тайной в Китае кончилось. Они сами, более
молодые, уже ничего об этом не знали. Теперь всё начинается сна¬
чала...»В повести «Судьба странствует на борту» (1998) М.Ондина
Брага пытается показать, как трудно, но все-таки возможно найти
общий язык, прийти к взаимопониманию двум женщинам — юной
португалке и китаянке-вдове, волею судеб оказавшимся в одной
каюте во время долгого путешествия в Японию. Юная Рут, никак не
решающаяся выйти замуж и определить, нравится ей ее избранник
или нет, неоднократно сравнивает восточных людей с людьми за¬
падными, их отношение к религии, воззрения на любовь, на роль
женщины в семье. Повесть заканчивается, как и многие произведе¬
ния М. Ондины Браги, расставанием двух влюбленных, сама жизнь
разводит их в разные стороны. Ханс уезжает в далекую Австралию
заниматься сельским хозяйством, а Рут возвращается на родину, в
Португалию, к своим родным.Столь же незавершенной остается история пребывания моло¬
дой португалки Эстер, приехавшей в Макао преподавать языки (об¬
раз явно автобиографический), в романе «Ноктюрн в Макао». Слово
«ноктюрн» употреблено в заглавии романа неслучайно: писатель¬
ницу более всего интересуют не монотонные будни китаянок и пор¬
тугалки, преподающих в лицее для девочек, а жизнь души, её
тёмные и светлые стороны, никем не раскрытые тайны. Получив
письмо от понравившегося ей китайского военного, Эстер не может
и не хочет его прочесть, ибо не знает китайского языка и боится
попросить соседку по комнате перевести его. Гадать о содержании
письма кажется ей гораздо интереснее. Она не знает и какова буду¬
щая судьба её соседки китаянки — правда ли она выходит замуж
или уезжает в Кантон вести свободную жизнь «ночной бабочки».
Эстер не удается узнать, кем был юноша, покончивший самоубий¬
ством (она опасается, что это ее знакомый китаец). Ни с кем не про¬
стившись, она поспешно уезжает из Макао, хотя какая-то часть её193
Глава четвертаядуши остается там навсегда. Как и сама Мария Ондина, её героиня
Эстер приезжала в Макао, по собственному её признанию, чтобы
узнать китайцев, китайский народ. Однако одиночество, трудности
в общении с китаянками, соседками по общежитию преподавателей,
вынуждают её покинуть Макао.В 1993 году в издательстве Восточного фонда в Лиссабоне бы¬
ла опубликована книга Энрике де Сенны Фернандеса «Волшебная
коса». Эта повесть, а возможно по объему (сто восемьдесят стра¬
ниц) и роман, поскольку автор не обозначил жанровой принадлеж¬
ности своего творения, также имеет местом действия Макао. Но в
отличие от романа и рассказов Марии Ондины Браги, произведение
это, написанное легко и виртуозно на прекрасном португальском
языке и читающееся с неослабевающим интересом, посвящено бы¬
товым, поверхностным сторонам жизни персонажей. Главное дей¬
ствующее лицо повести — Красавчик Адозиньо, легкомысленный и
веселый юноша, мнящий себя дон Жуаном и в самом деле не встре¬
чающий отказа у женщин самых разных социальных слоев. Лишь
одна девушка, носившая по старинной китайской моде заплетенную
косу, сумела произвести подлинный переворот в сознании юного
сердцееда, и хотя прошло много лет и красавчик Адозиньо успел
жениться, завести детей и даже немного начать стареть, он, увидев
на улице незнакомую девицу с косой (дело происходило уже в по¬
слевоенном Макао где-то после 1945 года), счел своим долгом пре¬
достеречь автора-рассказчика, появляющегося в эпилоге под
названием «Последние слова»:«Осторожнее, юноша. Это не простая коса, это коса волшебная.
Источник желаний, обольстительная, она словно приглашает нас
погладить её, погрузить в неё наши пальцы. У неё дар привязывать
к себе, а потом мы не можем убежать. Уж я-то знаю».В книге Энрике де Сенны Фернандеса много забавных жанро¬
вых сценок, он знакомит читателей с местными реалиями, описывая
заповедные уголки старого Макао — площади, скверы, городскую
стену, старинный форт. Как и в «Ноктюрне в Макао», автор упот¬
ребляет в своей повести много китайских наименований улиц, пере¬
улков, средств передвижения, правда, в отличие от Ондины Браги,
он дает подробные ссылки и объяснения к каждой реалии.В творчестве лузоафриканских, т.е. португалоязычных афри¬
канских писателей также наблюдаются сходные явления — обра¬
щение к восточным странам — Гоа, Индии, Японии, Тимору,194
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутриКитаю, к истории этих государств, их прошлому и настоящему, ре¬
лигиозным обрядам, повседневному укладу жизни, а также к куль¬
турным традициям их мастеров.Наиболее интересными примерами подобного синкретизма
культур могут служить созданные уже в начале XXI века произве¬
дения мозамбикского писателя Миа Коуто (род. в 1955 году) «Вто¬
рая нога русалки» (2006) и ангольского прозаика Жозе Луандино
Виейры (род. в 1935 году), «О старых реках и партизанах. Книга о
реках» (2006).Художественная палитра Миа Коуто ярка и многоцветна, в ар¬
сенал его изобразительных средств наряду с контрастными тональ¬
ностями прозы и многожанровостью входят различные
разновидности реализма — от нарочито бытописательского, грани¬
чащего с натурализмом, до магического, удивительным образом
почти незаметно переходящего в традиционные для португало¬
язычных литератур неореализм и сюрреализм.Что касается языка, то одновременно с использованием языка
чернокожих жителей Мозамбика, чередующегося с классическим
португальским, которым Миа Коуто, поэт и журналист, владеет в
совершенстве, он часто прибегает к словотворчеству, соединяя два
глагола или два существительных в абсолютно новое слово и рас¬
ширяя тем самым его смысловое и эмоциональное звучание, чем
напоминает бразильского писателя Гимараэнса Розу или ангольско¬
го новеллиста Жозе Луандино Виейру.Однако даже не эти особенности писательской манеры и лин¬
гвистические изыски делают книги мозамбикского романиста явле¬
нием исключительным во всей португалоязычной, или лузофонной,
литературе, а именно его глубокое, заинтересованное внимание к
традиционным народным верованиям и обрядам, к мифам, легендам
и сказкам Мозамбика, а в последней книге «Вторая нога русалки» и
Гоа XVI века, и прежде всего восприятие романистом морально¬
психологических установок их коренных жителей, подчас иденти¬
фикация с ними.Как произошло, что Антонио Эмилио Лейте Коуто, известный в
португалоязычном мире под псевдонимом Миа Коуто, сын журна¬
листа и крупного поэта Фернандо Коуто, эмигрировавшего с семьей
из северного португальского города Порто и возглавившего на сво¬
ей второй родине элитарный кружок творческой интеллигенции, как
все-таки произошло, что этот потомственный горожанин, уроженец
Бейры, второго по значению города Мозамбика, сумел проникнуть в195
Глава четвертаявековые тайны народной мудрости, солидаризировавшись самым
естественным образом с фольклорно-мифологическими представле¬
ниями своих земляков, и воспринять их мораль и философию?Сам писатель в многочисленных статьях и интервью, опубли¬
кованных в португальской печати конца девяностых годов прошло¬
го века, в какой-то мере отвечает на этот вопрос. Город Бейра,
отличавшийся интенсивностью культурной жизни, которую ожив¬
ляло существование киноклуба, библиотек, ежедневной газеты
«Диарио де Мозамбик», был в то же время, по словам Миа Коуто,
«самым расистским в своей повседневной жизни городом колонии
Мозамбик», хотя и там существовали тесные связи между белыми и
чернокожими жителями.«Кварталы не были изолированы друг от друга, просто негры
жили на другой стороне улицы, — вспоминает писатель. — Я все¬
гда играл с детьми другой расы. Таким образом началась моя мети¬
сация» [Silva 1996, р. 12].Поэтому шестилетний Антонио Коуто говорил и на португаль¬
ском, и на шиссене, языке группы банту, преобладающем в долине
реки Замбези. Двуязычный с детства, он ассимилировал и двойную
культуру:«Дома была Португалия и Европа, на улице Африка».Когда он учился в лицее Бейры, то вновь столкнулся с расиз¬
мом:«Мне не надо было объяснять, что такое колониализм: офици¬
ально апартеид не существовал, но на моем потоке из тридцати уче¬
ников было только два негра, да и то один с Кабо-Верде» [ibidem].Уже учась в Мапуто в старших классах лицея, Миа Коуто по¬
лучает накануне португальской революции 25 апреля 1974 года ди¬
рективу от партии ФРЕЛИМО заняться журналистикой и поступает
репортером в газету «Трибуна». В двадцать лет он сделался дирек¬
тором Мозамбикского информационного агентства (квалифициро¬
ванных кадров в колониальной «португальской» Африке всегда
остро не хватало), а впоследствии директором крупнейшего журна¬
ла «Темпо» и газеты «Нотисиас де Мапуто».Лет через десять Миа Коуто разочаровался в журналистике, ус¬
тав от «бесконечной спешки и вечной нехватки времени», и обра¬
тился к литературному творчеству. В 1983 году появился первый и
пока еще единственный сборник его стихов «Истоки росы», в 1986
году — первая книга рассказов «Голоса в ночи», а девяностые годы
ознаменовались выходом в свет трех его сборников историй и но¬196
Современные португалоязычные писатели о Востоке: взгляд изнутривелл: «У каждого своя раса», «Благословенные истории — мечты» и
«Рассказы о рождении земли» и трех романов «Земля сомнамбула»
(1992), «Веранда под деревом франжипани» (1996) и «Последний
полет фламинго» (2000). В 2006 году был опубликован четвертый
его роман «Вторая нога русалки». Все произведения Миа Коуто
вышли в крупнейшем лиссабонском издательстве «Каминьо». Од¬
нако, несмотря на очевидный успех его книг, переведенных на де¬
сять европейских языков, Миа Коуто называет себя не писателем, а
сочинителем, точнее «делателем» текстов (fazedor dos textos).На родине творческие устремления Миа Коуто не всегда были
поняты должным образом. Так, виднейший мозамбикский поэт Жо¬
зе Кравейринья, с самого начала признавший и оценивший его да¬
рование, потребовал, чтобы начинающего писателя переселили в
деревню, «ознакомиться с сельской жизнью».В Ассоциации писателей Мозамбика Миа Коуто обвинили в
том, что он строит свою эстетику, используя невежество народа.
Подобно ангольскому романисту Пепетеле, автору «Поколения
утопистов», он испытал сильнейшее разочарование, видя, как раз¬
виваются события в Мозамбике после обретения независимости:«Подводя итоги тех лет, я думаю, что вождями революции на¬
зывали себя именно те, кто боялся её как огня. Революцию предали,
и она погибла, а те, кто руководил ею, вздохнули с облегчением.
Партия ФРЕЛИМО, упиваясь утопией перемен, была уничтожена
изнутри».Так же скептически отзывается писатель о послевоенном Мо¬
замбике:«Трудно объяснить, что такое Мозамбик. Трудно объяснить,
как могут уже не помнить о войне, которая закончилась всего четы¬
ре года назад и в стране с четырнадцатимиллионным населением
унесла миллион жизней» [Silva 1996, р. 13].Поэтому трудно заподозрить Миа Коуто в излишнем оптимиз¬
ме, хотя и отнести себя к пессимистам он отказывается:«Я не пессимист, просто мы учимся укрощать свои надежды,
Ведь не плохо уже и то, что установился мир и страна сохранила
единство. Что же касается остального...» [ibidem].Это выразительное многоточие говорит о многом, и прежде
всего о том, что книги Миа Коуто в идейно-тематическом плане и
по художественным своим качествам сильно отличаются от образ¬
цов литературы португалоязычного мира, создававшихся в период,
предшествующий независимости. Прославление черной расы, кос¬197
Глава четвертаямические мотивы, столь характерные для мозамбикской прозы ма¬
лых жанров и для так называемой поэзии партизанских отрядов, а
также для поэтики таких бардов революции, как Жозе Кравейринья
или Руй Ногар, уступают место проникнутым критическими на¬
строениями раздумьям об историческом прошлом и о настоящем.
Фаза героической экзальтации, отразившая — пусть фрагментарно —
некоторые черты эпического жанра, сменяется новой фазой, ставя¬
щей под сомнение прежние ценности и потому стремящейся к но¬
вым, более адекватным формам выражения.Миа Коуто волнует проблема африканской культуры и куль¬
турной идентичности, и чтобы рельефнее отразить её в своих кни¬
гах, он использует приемы устного народного творчества и
свойственное фольклору мировосприятие, выстраивая повествова¬
ние с помощью метода магического реализма, основанного на мо¬
замбикских поверьях и легендах (а в последнем романе «Вторая
нога русалки» и на фольклоре Гоа) и на народной интерпретации,
чаще всего базирующейся на постулате неизбежного и неотвратимо¬
го возмездия за нарушение вековых традиций и законов бытия, за
причиненное природе и особенно предкам того или иного клана зло.Идея возмездия за неуважение предков и их законов является
одной из незыблемых основ поэтики Миа Коуто, а традиционные
верования африканцев пронизывают все его литературные произве¬
дения.Эпиграфом к своему второму роману «Веранда под деревом
франжипани», посвященному уже послевоенной действительности
Мозамбика, писатель взял слова португальского литературоведа и
философа Эдуардо Лоренсо: «Мозамбик — это огромная веранда
над Индийским океаном». В самом деле, веранда под деревом
франжипани, видевшая столько исторических катаклизмов, симво¬
лизирует территорию Мозамбика, но если несколько расширить
подобную аллегорию, её можно распространить на все земли, неко¬
гда принадлежавшие в Африке португальцам, ибо на этой веранде
разыгрываются основные события романа, в которых участвуют и
негры, и мулаты, и белые.Проблема культурной идентичности, пожалуй, одна из главных
в романистике Миа Коуто. Утрата национальной аутентичности,
корней, связывающих с родной почвой, приводит к необратимым
последствиям, и эта мысль иллюстрируется в каждом из романов
Миа Коуто.Этого мозамбикского писателя затруднительно, пожалуй, отне¬198
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутристи к авторам двойственной литературной принадлежности: прежде
всего его творчество принадлежит Мозамбику, и с каждым новым
произведением он все более самоидентифицируется в планах на¬
циональном и культурном. Тем не менее вполне возможно говорить
о его «межкультурности», то есть, о принадлежности к двум куль¬
турам — европейской (португальской) и восточно-африканской
(мозамбикской). Такая амбивалентность позволяет ему расширить
горизонты художественного творчества. Обратившись к истории
Мозамбика, писатель не мог не затронуть проблем португальской
колонизации Востока и Африки начиная с XVI века.В 2006 году Миа Коуто опубликовал очередной, четвертый ро¬
ман под названием «Вторая нога русалки». Этот роман как бы вы¬
растает из предыдущих его книг, о чем свидетельствует постоянное
обращение к верованиям африканцев, к их морально-этическим
нормам (причем к наиболее сурово наказуемым преступлениям от¬
носится неуважение к духам предков), объяснение абсурдных явле¬
ний нынешней повседневной жизни влиянием многолетней
гражданской войны, все ещё продолжающейся в сознании людей.
Наконец, художественный метод романиста характеризуется здесь
все более частым использованием приемов магического реализма и
сюрреализма, что дает основание причислить Миа Коуто к постмо¬
дернистам.В то же время роман мозамбикского писателя является новым
словом не только в его литературном творчестве, но и во всей ху¬
дожественной прозе Мозамбика, в которой ещё не встречалось упо¬
минания, и уж тем более анализа истории этой страны. В
произведении Миа Коуто сосуществуют два плана, как будто и не
связанные друг с другом,— настоящее (Мозамбик декабря 2002 го¬
да) и прошлое, относящееся к 1560-1561 годам, когда состоялось
путешествие из Гоа в Мозамбик португальской каравеллы с мис¬
сионерами, рабами и статуей Пресвятой Девы на борту.Из девятнадцати глав романа шесть относятся к прошлому,
причем четыре повествуют о странствии каравеллы по Индийскому
океану, а две последние о трагических событиях на африканском
континенте. Поначалу создается впечатление, что обе сюжетные
линии развиваются параллельно и никогда не пересекутся. В самом
деле, что общего у миссионера-католика, главы Ордена иезуитов в
португальской Индии Гонсало де Силвейры, который гордится сво¬
ей исторической миссией — обратить в христианство императора
могущественного африканского государства Мономотапы, чтобы199
Глава четвертая«Вся Африка, восстала бы, наконец, из мертвых, и на обитателей её
пролился бы свет веры Христовой», — и обитателями скромного и
незаметного поселка Вила Лонже, почти стертого с лица земли гра¬
жданской войной:«Как согласиться с тем, что в Вила Лонже уже нет жителей, что
большинство из них умерло, а остальные ушли? Как согласиться с
тем, что война, болезни, голод, все это впилось, подобно когтистому
ястребу, в маленький поселок? Вила Лонже устал занимать место на
карте. От него в памяти остались только неясные следы,— слишком
уже много могил и ни одного уцелевшего».Лишь в середине повествования открывается, что именно в Ви¬
ла Лонже покоятся незахороненные останки падре Гонсало де Сил-
вейры, а рядом с его телом возвышается статуя Пресвятой Девы с
отпиленной ногой. Её везли из Гоа в Мономотапу. Но ещё на при¬
стани в Гоа статуя выскользнула из рук другого миссионера падре
Мануэла Антунеса и упала в илистую реку Мандови, едва не утонув
в ней. Африканец Ними Нзунди, старший среди рабов, тотчас дога¬
дался, что под оболочкой христианской святыни скрывается богиня
вод русалка Кьявдд, не желающая покидать родные края. И потому
приложил все усилия, чтобы исполнить её желание. Но когда Ними
отпиливает русалке ногу, пытаясь «выпустить её на свободу», ему
приходится поплатиться за это жизнью.Некоторые важные проблемы колониальной жизни, в частности
языковая и религиозная политика, подаются писателем в камерном,
почти обыденном, житейском ракурсе. Так, проблему языкового
общения и — шире — восприятие португальского языка как средст¬
ва этого общения и одновременно как языка колонизаторов, автор
иллюстрирует на примере контактов двух основных протагонистов
«исторической части» повествования — юного раба Ними Нзунди и
молодой гоанки Диа Кумари, чудесным образом избежавшей гибели
на костре: по индийским обычаям её как вдову должны были сжечь,
но огонь не тронул её.Отношение к языкам у этих героев абсолютно разное. Если
Ними старательно учит португальский и становится отличным пе¬
реводчиком, и никакой другой язык, даже язык родного Конго, ему
вроде бы уже не нужен, то Диа искренне считает его переводческую
деятельность «предательством» и гневно вопрошает Ними: «А ты
знаешь, для чего будет использоваться этот язык?» И когда она ин¬
тересуется, выучил ли Нзунди, прожив столько лет в Гоа, хоть одно
слово на местном диалекте, Ними удивленно спрашивает: «На ка¬200
Современные португалоязычные писатели о Востоке: взгляд изнутриком диалекте? Разве у вас есть свой язык?»Разное отношение у Ними Нзунди и Диа и к традиционным ре¬
лигиям: если Диа, по её собственному признанию, «не забыла своих
богов», то Ними, как она полагает, «стоит на задних лапках, как со¬
бачка перед богами белых». Диа ненавидит португальцев и их рели¬
гию за то, что один из португальцев убил её мужа, предварительно
перекрестившись на образ Пресвятой Девы. Только посмертное
письмо Ними, адресованное Диа, раскрывает его истинное отноше¬
ние к религии:«Нет, друг мой Диа, я не предал своей веры... Португальцы го¬
ворят, что у нас нет души. А она у нас есть. Просто они её не ви¬
дят... Наш свет, свет негров для них темное место. Поэтому они
боятся. Боятся, что наша душа превратится в ветер и он развеет по
земле цвета и запахи греха. Вот по какой причине дон Гонсало де
Силвейра хочет выбелить мою душу»Отдаленный потомок сына Диа и Ними, афро-американец Бен-
жамен в начале XXI века приезжает в Мозамбик, и именно в Вила
Лонже по прошествии четырех с лишним веков сплетаются, нако¬
нец, в единое целое разрозненные нити интриги.Эпиграфом к девятой главе своей книги «Вторая нога русалки»
Миа Коуто взял 93 октаву из десятой Песни «Лузиад» Луиса де Ка¬
моэнса:Беномотапы черную империю
Ты видишь, край страданий и сражений,Гонсалу, сокрушая суеверия,Здесь встретит смерть и тяжкие глумленья.На юге, гор неведомых в преддверии,Родится злато смертным на мученья.Вот озеро — Нил мощный и глубокий,А с ним Куама — там берут истоки.(iперевод О.Овчаренко)Такой эпиграф, где упоминается имя Гонсало де Силвейры и
его злосчастная судьба, выбран Миа Коуто, разумеется, не случай¬
но: глава построена на контрастном сопоставлении двух личностей,
двух миссионеров — главы иезуитского Ордена в Гоа дона Гонсало
де Силвейры и Мануэла Антунеса. Как утверждает автор, «истории
этих двух религиозных деятелей диаметрально противоположны».
В самом деле, Силвейра происходил из знатного и богатого рода и
сделался проповедником вопреки воле семьи, уступая своему не¬201
Глава четвертаяпреодолимому влечению. Человек всесторонне образованный, чест¬
ный и благородный, он отличался несгибаемым, железным характе¬
ром.В то же время Мануэл Антунес не мог похвастаться ни знатным
происхождением, ни выдающимися чертами характера. Родители
отдали его в семинарию, а затем отослали в Гоа, чтобы заглушить в
нем неудержимую страсть к женщинам. Поэтому М.Антунес ведет
себя во время плавания совсем по-иному, чем падре Силвейра. Как
человек порядочный и отзывчивый к чужому горю, он замечает, что
«всё на корабле продается и покупается — спальные места, прови¬
зия и вода».Мятежные настроения овладели молодым священником ещё в
Гоа, когда он увидел, что творится в столице Португальской Индии.
В споре с доном Силвейрой он ссылается на «пример поэта Камоэн¬
са», который раскритиковал коррупцию в сатире «Безрассудная Ин¬
дия»: «Пускай сеньор иезуит вспомнит, что случилось с поэтом».Дону Гонсало приходится признать, что деградация христиан¬
ских ценностей действительно имеет место в Гоа. «Именно поэтому
в Португальской Индии и была учреждена святая Инквизиция».Слабый человек, лишенный внутреннего стержня, падре Анту¬
нес сжигает «летопись чудовищных деяний», судовой журнал, ко¬
торый ему поручили вести во время плавания. Он даже сомневается
в успехе своей миссии: «Как же мы будем насаждать христианство
на других континентах, если даже на корабле не можем установить
правила Христовой веры?»И тут автор для вящей убедительности обращается к приемам
магического реализма — Мануэл, «сын и внук португальцев», с
первого дня путешествия стал превращаться в «кафра»: «сперва у
него потемнели руки, затем вся кожа, а волосы закурчавились на
африканский манер». «Я перехожу в другую расу»,— с ужасом и
ликованием признается он дону Гонсало.В этой же девятой главе речь идет и о том, какая обстановка
создалась на корабле в середине плавания. Появление во время
шторма блуждающих огоньков, так называемых огней святого Эл-
ма, о чем также упоминается в «Лузиадах» Камоэнса, суеверные
матросы сочли за вторжение душ погибших и решили устроить
языческий обряд очищения корабля. Напрасно Гонсало де Силвейра
пытался им объяснить, что это обыкновенное природное явление,
возникающее после прохождения по мачтам и реям электрических
разрядов, матросы его не слушали, шторм усиливался, и капитану202
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутрипришлось отдать приказ выбросить за борт весь груз вплоть до
клетки со слоном, предназначенным в подарок португальскому ко¬
ролю. И лишь тогда, словно в ответ на жертвоприношение, волны
утихомирились и буря улеглась.«Самое дурное в неграх не христианах не то, что они дикари. А
то, что они превращают в дикарей португальцев, которые белые и
христиане» — такими словами дона Гонсало де Силвейры в переда¬
че Мануэла Антунеса предваряет Миа Коуто двенадцатую главу
«Танец летающей рыбы», действие которой происходит в Индий¬
ском океане в январе 1560 года. Речь в ней идет о странном, никому
непонятном событии — Ними Нзунди отпилил ногу у Пресвятой
Девы, статую которой он холил и лелеял каждый день во время все¬
го путешествия. Причины столь экстравагантного поступка стано¬
вятся ясны из предсмертного письма Ними, адресованного гоанке
Диа: «Наша богиня оказалась пленницей в деревянной статуе пор¬
тугальцев. Освободить божественную русалку стало моей постоян¬
ной навязчивой идеей». Ними просит в этом письме, чтобы кто-
нибудь продолжил его дело и освободил Кьянду, отпилив и вторую
её ногу.Чтобы почтить память Ними Нзунди, африканские рабы, еду¬
щие на каравелле, с трудом добиваются разрешения устроить риту¬
альные пляски, и неожиданно для себя самого в этом обряде
принимает участие падре Антунес. Сперва ноги его не слушаются.
«Ноги у него двигались тяжело, вся Европа обрушилась на него
своей тяжестью». Но внезапно он ощущает странную легкость во
всем теле и поднимается вверх: «Он напоминал летающую рыбу,
взметнувшуюся из воды»,— утверждает писатель. Впоследствии
Антунес, окончательно утратив рассудок, селится в лесной глуши,
на берегу Замбези и превращается в настоящего колдуна.В пятнадцатой главе действие развивается уже на суше, кара¬
велла достигла африканского континента, и участники плавания
несколько недель прожили на острове Мозамбик. Увиденный гла¬
зами Диа Кумари остров этот представляет весьма неприглядную
картину: «Что могло ожидать молодую женщину, индианку, в таком
месте, как остров Мозамбик, населенный белыми дикарями и бессо¬
вестными неграми?»Дону Гонсало Африка представляется скорее всего полем бит¬
вы, и такое «военное» определение возникает в его уме после мно¬
гочисленных рассказов отца, участника экспедиции в Африку в
1513 году. Гонсало де Силвейре были неведомы ни страхи, ни коле¬203
Глава четвертаябания, однако он решил сперва собрать сведения об императоре
Мономотапы, куда намеревался отправиться, чтобы обратить его в
христианство, тем более, что до миссионера доходили страшные
истории о случаях людоедства среди туземцев. Но не это тревожит
дона Гонсало. Он сильно разочарован в португальцах, своих земля¬
ках и единоверцах, чье поведение в Мозамбике оставляет желать
много лучшего: «В последние дни Силвейра убедился, что дьявол
свил гнездо среди белых, людей его крови, его расы и происхожде¬
ния». За свою непримиримость к пороку он и поплатился жизнью.После многомесячного перехода путники достигли африкан¬
ской деревни, родом из которой был их новый переводчик Шилун-
до, заменивший погибшего Ними Нзунди. Отцом этого раба
оказался вождь деревни, сам крупный работорговец, отославший
сына в рабство в Гоа за серьезную провинность и с намерением
подготовить его себе в наследники — «побывав рабом, он выучится
обращать в рабство других».Оказавшись в столице Мономотапы, Силвейра ведет себя все
так же независимо и строго, не принимая подарков и подношений и
ни перед кем не заискивая. В полночь 16 марта 1561 года он был
задушен в своей хижине. Ему было всего тридцать шесть лет.В восемнадцатой главе под названием «Дом вечности» писа¬
тель вновь возвращается в месяц март 1561 года на берега реки
Замбези. Большой интерес представляют эпиграфы к этой главе,
свидетельствующие о его глубоком знании истории Португалии и
Мозамбика, а также колониального процесса во всем его многооб¬
разии. Миа Коуто цитирует ставшие пророческими слова падре
Гонсало де Силвейры: «Истинно говорю я вам, что более подготов¬
лен принять смерть, чем мои недруги причинить её мне». И, конеч¬
но, мозамбикский писатель не мог не привести знаменитое
высказывание падре Антонио Виейры, португальского проповедни¬
ка и хрониста XVII столетия:«Поэтому Господь дал нам так мало земли при рождении и так
много земли для могилы. Мало земли, чтобы родиться. Весь земной
шар, чтобы умереть. Португалию, чтобы родиться. Весь мир, чтобы
умереть».Переводчик Шилундо, охранявший хижину Силвейры в ту
ночь, когда его убили, чувствует себя соучастником преступления.
И чтобы подчеркнуть его отчаяние и страх перед духами из далеких
миров, романист в который раз прибегает к магическому реализму
(юноша читает оставшиеся после миссионера записи):204
Современные португалоязычные писатели о Востоке: взгляд изнутри«Крупные капли пота падали на бумагу, размазывая написан¬
ное. Неожиданно буквы превратились в темные пальцы, которые
выросли прямо из бумаги и обхватили его руки».Поскольку африканцы считали дона Гонсало де Силвейру про¬
видцем и колдуном, никто из них не поверил в его смерть. Пропо¬
ведника якобы видели живым у ограды королевского дворца, после
чего молния ударила в королевские покои.Разные версии возникали во время расследования убийства
Силвейры, и еще больше слухов рождалось в народе. Ясно вырисо¬
вывалось одно: глава иезуитов становился опасен прежде всего для
самих португальцев, обосновавшихся в Мономотапе и нашедших
общий язык с правителем, ведь дон Гонсало пришел под конец жиз¬
ни к непререкаемым выводам:«Главным врагом были уже не туземцы. И даже не мавры. Са¬
мая серьезная опасность проистекала от непристойного поведения
португальцев в тропических землях. Те, что должны были быть жи¬
вым доказательством морального превосходства христиан, предали
в конце концов столь ревностно начатое дело миссионерства».Если в прежних романах у Миа Коуто зыбкой казалась грань,
отделяющая различные стадии физического облика людей (юная
девушка оказывалась столетней колдуньей, а старая женщина к утру
превращалась в младенца), то в романе «Вторая нога русалки» поч¬
ти размытой становится грань между жизнью и смертью, недаром
автор предпосылает ему в качестве эпиграфа слова сенегальца Би-
раго Диопа:«Те, что умерли, не исчезли. Они странствуют в проточной во¬
де. Они — это спящая вода.Мертвые не умерли. Они слушают живые существа и предме¬
ты. Они слушают голоса воды».Поэтому Зеро Мадзеро, муж главной героини Мвадиа Малунга,
в начале романа предстает живым, хотя и заторможенным, молча¬
ливым человеком. Он общается с женой, пасет скот и даже хоронит
упавшую с неба «звезду», а на самом деле разбившийся безпилот-
ный самолет-шпион. Но в конце книги выясняется, что он был убит,
только вот Мвадиа никак не может этому поверить и воображает
его живым.Поэтому же португальский миссионер, Гонсало де Силвейра,
убитый по приказу местного вождя, которого он отказался крестить,
кажется африканцам бессмертным, и они панически боятся его по¬
явления. В соответствии с народным мифотворческим сознанием205
Глава четвертаяроманист утверждает, что Мвадиа, чье имя в переводе с одного из
африканских языков означает «Каноэ», принадлежит водной стихии
и покровительствует ей сама богиня вод русалка Кьянда, изображе¬
ние которой в XVI веке привез в Мозамбик Гонсало де Силвейра,
приняв его за статую Пресвятой Девы.В качестве «межкультурного» писателя, воспитанного на двух
культурах, европейской и африканской, Миа Коуто не особенно
придерживается дискурсивной традиции бывшей метрополии. Для
его лексики характерно частое вкрапление слов и отдельных фраз
на различных диалектах Мозамбика, а в исторической части он пы¬
тается приспособить синтаксис к мозамбикским, а подчас и гоан-
ским ритмам, причем это ощущается даже в его собственной,
авторской речи. Таким образом происходит его окончательная са¬
моидентификация: Миа Коуто воспринимает мир в этом романе уже
как подлинный африканец, хотя и является этническим португаль¬
цем. Более того, он настолько сроднился с описываемой им дейст¬
вительностью, что даже португальцев воспринимает как бы на
уровне народного сознания:«Белые, прибывшие на больших судах, были обитателями этих
морей. Они не приплыли издалека, а появились из морских глубин».Если мозамбикский прозаик Миа Коуто обращается к восточ¬
ной тематике, используя исторический материал (действие несколь¬
ких глав его романа «Вторая нога русалки» происходит в Гоа XVI
столетия и повествует о его обитателях), то другой португало¬
язычный «межкультурный» писатель анголец Жозе Луандино Ви¬
ейра (род. в 1935 году) испытал на себе воздействие современной
культуры Японии, в частности, ее киноискусства, отразившееся в
первую очередь на художественной манере и литературном стиле
его произведений.Увлечение новейшими приемами письма, пристальный интерес
к киноискусству, прежде всего к фильмам японского кинорежиссера
Акиро Куросавы — в пятидесятые — начале шестидесятых годов
XX века Луандино Виейра был вице-председателем киноклуба в
Луанде — повлияли на формирование его творческого метода, важ¬
нейшие черты которого — немногословность, способность выбрать
лишь действительно необходимое для характеристики героя или для
развития действия.Писатель обращается к несобственно-прямой речи, к потоку
сознания. В первом сборнике рассказов «Город и детство» (1960)206
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутриеще ощутимо подражание «телеграфному» стилю, фиксация одних
и тех же мыслей, создание системы ключевых образов, но уже к
середине шестидесятых годов (времени создания книги «Луанда») в
творчестве Жозе Луандино Виейры происходят существенные пе¬
ремены, вызванные его все растущей близостью к народу.Что бы ни писал впоследствии Жозе Луандино Виейра, он все¬
гда остается самим собой и его стиль повсюду легко узнаваем. Обо¬
стренная восприимчивость, способность отзываться на
всевозможные литературные новшества, умение подражать, иногда
намеренно пародийно, чужому стилю, что наиболее типично для
раннего периода его творчества, достаточно упомянуть скетчи или
пьесу-пародию на португальского классика-драматурга Жила Ви¬
сенте, постоянное внимание к формальной стороне никогда не зате¬
няли самобытности этой щедро одаренной натуры. О том, как
творчески, применительно к иному жизненному материалу и иным
задачам, претворяются у Виейры часто используемые в африкан¬
ских и латиноамериканских литературах приемы и методы, можно
судить по интерпретации им темы колдовства, народных верований.В рассказе «Как заколдовали предателя» Жозе Луандино Вией¬
ра также обратился к теме колдовства, народных верований и
сверхъестественного, однако фольклорные мотивы он использовал
для изображения новой ситуации в предреволюционной Анголе.
Ненавязчиво, скупыми штрихами и намеками — разумеется, нема¬
ловажную роль в этом сыграла и цензура — воссоздает Виейра
«предгрозовую» атмосферу в стране накануне революционного
взрыва. Не только люди, но и природа враждебно настроена по от¬
ношению к агенту ПИДЕ Тонето Гомесу, выдающему ангольских
патриотов охранке: «Даже маленькие листья мулемб, даже их слад¬
кие плоды отталкивали его... Даже птицы...»В то же время рассказ «Как заколдовали предателя» реалисти¬
чен. Более того, в нем явственно проступает чуть насмешливое от¬
ношение автора к слепой вере в колдовство. Представитель самой
образованной и мыслящей части ангольского общества и одновре¬
менно «рупор авторских идей» Студент прямо утверждает, что
«колдовства не существует», «все колдуны просто мошенники! Они
обманывают и дурачат народ!»Вслед за ангольскими романистами Оскаром Рибасом и
Ф.М. Кастро Сороменьо Луандино Виейра продолжает реалистиче¬
ские традиции отечественной литературы, сатирически рисуя мо-
шенников-колдунов, наживающихся на суеверии соплеменников:207
Глава четвертая«Этими делами люди занимаются, чтобы хорошо и сытно поесть в
хижинах бедняков».Студент и его единомышленник Каквижи решают проучить
предателя, воспользовавшись его суеверными страхами, и глубокой
ночью отправляются к хижине Тонето. Подготовку к обряду кол¬
довства автор описывает с улыбкой, хотя и старается придать опи¬
санию серьезность и даже некоторую торжественность. У Каквижи
в соответствии с ритуалом лицо размалевано белой краской, а в ру¬
ке большая медная кастрюля. «Барабана ему достать не удалось»,—
лаконично заявляет писатель. Но когда Каквижи приступает к со¬
вершению обряда, тон повествования неожиданно меняется, оно
обретает внутреннюю силу и убедительность, хотя чувство юмора
не изменяет Виейре: «Парень будто сошел с ума. Вытаращенные
глаза его сверкали, рот открылся... Размазанная белая краска сдела¬
ла его лицо неузнаваемым. Каквижи кричал и кричал, ударяя пал¬
кой по медной кастрюле:—	Иду из ночи, я все вижу! Я все знаю!»Достоверностью отличается описание психологического со¬
стояния «заколдованного» предателя: «Тело горело и дрожало, как в
лихорадке. Он уже не мог подняться... Ноги подламывались, он не
мог даже поднять голову... И есть уже не хотелось. Нет, это не была
лихорадка... Это все натворил колдун».Основная мысль рассказа Луандино Виейры состоит в том, что
доносчик и предатель лишается своей вредоносной силы, он уже не
страшен, а жалок и смешон. В отличие от большинства латиноаме¬
риканских приверженцев магического реализма, важную роль у Лу¬
андино Виейры играет психологический фактор, тщательное
воспроизведение душевных переживаний героев. И это относится
не только к «околдованному» доносчику, но и к другим действую¬
щим лицам. Писатель затрагивает сложные взаимоотношения Как¬
вижи и Студента. Каквижи, которому не удалось окончить школу,
завидует образованному Студенту: «В груди Каквижи бушевали
противоположные чувства. И давняя зависть, которую он тщетно
старался подавить, и внезапно вспыхнувшее желание обнять това¬
рища, сказать ему, что он полностью солидарен с ним...»Луандино Виейра обратился к широко распространенной в ли¬
тературах других стран и континентов теме «сверхъестественного»,
однако раскрыл её оригинально, в совершенно ином ракурсе. По¬
этому говорить о заимствованиях, о непосредственном влиянии за¬
рубежной литературы на творчество писателя было бы208
Современные португалоязычные писатели о Востоке взгляд изнутринеправомерно; вероятнее, сходство вызвано типологическими схо¬
ждениями. Так, в трактовке темы народных верований ангольского
прозаика объединяет с бразильскими представителями Новой баий-
ской школы близость к устной традиции, неожиданный ввод «вол¬
шебного» в повествование, контраст реалистических деталей и
«сказочного» элемента.Имя Жозе Луандино Виейры получило широкую известность в
литературных кругах Португалии еще в 1964 году, когда была
опубликована «Луанда». За эту книгу он был удостоен премии. Че¬
рез год Португальское общество писателей присудило ему Главную
премию года за новеллистику, что вызвало репрессии со стороны
салазаровского правительства, закончившиеся роспуском Порту¬
гальского общества писателей. Все эти события приковали к Луан¬
дино Виейре внимание мировой общественности, хотя интерес этот
отличался некоторой односторонностью: на первый план выдвига¬
лась общественно-политическая значимость книги, а ее художест¬
венные достоинства, незаурядный талант писателя оставались в
тени.В 1974 году лиссабонские издательства опубликовали сразу три
новые книги Жозе Луандино Виейры — «Старые истории», «Дав-
ным-давно в жизни» и «Мы из Макулузу».Эти книги Луандино Виейры вызвали многочисленные отклики
в португалоязычном мире. Вот как оценивает их значение порту¬
гальский писатель и литературовед Урбано Таварес Родригес:«После революции 25 апреля 1974 года на витринах книжных
магазинов появилось немало новых книг, которые либо только что
вышли из-под пера писателей, либо были извлечены из ящиков их
письменного стола. Однако лучшими литературными произведе¬
ниями, вышедшими в свет после революции, можно считать книги
Луандино Виейры. Разумеется, он анголец, но в то же время он пор¬
тугальский писатель и, как такового, мы считаем его своим, при¬
надлежащим к нашему лингвистическому и литературному ареалу»
[Rodrigues 1975, р. 58].Таваресу Родригесу вторит литературный критик и поэт Фер¬
нандо Ассиз Пашеко:«Сколько неоафриканских культур могут похвалиться таким
писателем, как Луандино? Разумеется, немного. По иронии судьбы
ангольский писатель создавал свою зрелую книгу (речь идет о «Мы
из Макулузу», написанной в кабовердианском концлагере Таррафал. —
Е.Р.) вдали от Анголы... Но творческой энергии ему не занимать».209
Глава четвертаяПоказательна художественная эволюция Жозе Луандино Вией¬
ры в связи с новейшими тенденциями в литературном развитии
португалоязычных стран. Если в ранних произведениях выражение
чувства национального достоинства, показ самоотверженной борь¬
бы ангольцев за независимость, равно как стремление создать на
основе разговорной речи, народно-ангольского варианта португаль¬
ского языка, новый язык, были действенной попыткой утвердить
самобытность ангольской литературы, то в «Старых историях»,
«Давным-давно в жизни» и особенно в повести «Мы из Макулузу»
писательская индивидуальность Луандино Виейры выявляется в
совершенно ином качестве, хотя и в этих книгах, как и в «Луанде»,
речь идет о столице Анголы, о жизни разных слоев населения в ее
африканских кварталах — муссеках.Теперь перед автором иная задача: чтобы представить своих ге¬
роев как можно полнее и многограннее — со всеми особенностями
их психологии, поведения, внутреннего мира, он стремится воссоз¬
дать волшебный мир детства, населенный мифическими существа¬
ми, и достигает особой эмоциональной настроенности с помощью
необычной для него усложненности композиции и все возрастаю¬
щей «анголизации» языка.В совершенно ином ключе создана первая часть трилогии
«О старых реках и партизанах» Жозе Луандино Виейры, на¬
званная «Книга о реках» (2006). Роман Луандино Виейры, с та¬
ким нетерпением ожидаемый всем португалоязычным
культурным сообществом, ибо этот крупнейший ангольский
прозаик слишком долго хранил молчание, можно с полным пра¬
вом расценить как итог многолетних раздумий писателя о чело¬
веческих судьбах, причем исходным материалом для него
послужила история Анголы — недавняя (война за независи¬
мость) и более отдаленная по времени, но насыщенная тем же
противостоянием колонизаторам: убежденный, активнейший
участник этого противостояния Жозе Луандино Виейра про¬
должает считать колониальную экспансию важнейшим событи¬
ем, определившим дальнейшие судьбы нынешней Анголы.
Только высказывает он теперь свои мысли в несколько иной, во
многом отличающейся от предшествовавшего творческого метода
манере, афористичной и подчас эзотерически замкнутой.«Люди — как реки» — трюизм, стершееся от частого употреб¬
ления сочетание слов, но вот определение «люди — реки» служит
основным постулатом первой части трилогии Виейры, и на всем ее210
Современные португалоязычные писатели о Востоке: взгляд изнутрипротяжении автор развивает и уточняет эту свою мысль. Повество¬
вание ведется преимущественно от первого лица, «негра», как он
сам себя называет, Кене Вуа, хотя в рассказ неоднократно вмешива¬
ется автор-повествователь, причем без всякого перехода, так что не
всегда понятно, кому принадлежит данная реплика. Впрочем, в се¬
редине романа центральный герой предпочитает называть себя Ка¬
пала, а затем снова «входит» без проблем в прежнее имя.Кене Вуа — ангольский партизан-националист (действие ос¬
новной сюжетной линии развивается в 1965 году, в начале освобо¬
дительной войны), и отождествляет он себя с рекой — полноводной
и капризной «нашей Кванзой», которая символизирует начало и
конец борьбы. «Только вот, — сетует Кене, — в гражданской войне
моей жизни я, негр, задумался: слишком уж много рек — одни я
видел, слышал о других, во всех этих водах искупался и не едино¬
жды».В отличие, например, от Пепетелы (роман «Майомбе», 1980)
Луандино Виейра не ставит своей задачей критиковать, так сказать,
пост-фактум партизанское движение, критика его утратила теперь
всякую актуальность. Во главе отряда, куда входит и Кене Вуа, —
умудренный опытом Команданте, португалец, готовый всегда дать
дельный совет и помочь найти выход из затруднительного положе¬
ния. Командир предостерегаает своих бойцов от излишней свободы:
«Если ты плохо соображаешь, никакие красивые слова не помогут.
Что такое свобода? Тот, кто ее любит, первым от нее и страдает».С нескрываемой ностальгией вспоминает автор-повествователь
об Агостиньо Нето, описывая свое горе после его кончины: «но я
услыхал горестное пение это мой голос раздавался над рекой Кванза
над Амазонкой моя тоска выплеснулась из Великого Нила звуки
доносились с Миссисипи в день когда Агостиньо Нето распрощался
с нами: стоял сентябрь, мои ступни распухли от слез на перекрест¬
ках жизни — но я никогда не оплакивал звезду упавшую с нашего
пурпурночерного флага» (ангольский флаг представляет собой чер-
но-красное полотнище с желтой звездой. —Е.Р.).В центре новой книги Ж.Луандино Виейры — сложные этиче¬
ские проблемы, вопросы жизни и смерти. Еще девятилетним маль¬
чуганом Кене Вуа услышал от одного капитана корабля,
португальца, сыгравшего в его жизни важную роль, что «Необхо¬
димо очень уважать жизнь, которую хочешь отнять», и слова эти
запомнились ему на всю жизнь. Поэтому, когда Кене Вуа поручили
в отряде повесить в лесу отъявленного бандита и вора (все члены211
Глава четвертаяотряда проголосовали за его смерть), он всю дорогу мучается из-за
возложенной на него миссии, хотя ему даже в голову не приходит
отпустить бандита. Выполнив свой долг, он никак не может забыть
глаза осужденного, его нескрываемую ненависть к Кене за то, что
тот был свидетелем его страха перед смертью. Однако в конце пер¬
вой части трилогии мы вдруг узнаем, что герою только предстоит
уничтожить бандита. Столь «вольное» обращение с романным вре¬
менем в общем-то уже встречалось у Луандино Виейры и во втором
периоде творчества,Еще более важную роль играет магический реализм на третьем
этапе литературного творчества Виейры. В романе не только появ¬
ляются люди, жившие в прошлом и позапрошлом веках, но даже
духи предков умудряются выступить на суде, чтобы спасти своих
правнуков. Обращение к народно-мифологическому сознанию,
умение идентифицироваться с коренными африканцами, далекими
от ассимиляции, — несомненно новая черта в романистике Жозе
Луандино Виейры, этнического португальца, прежде описывавшего
муссеки, предместья Луанды, а теперь обратившегося к африкан¬
ским поверьям о власти загробного мира над миром живых. Подоб¬
но Кене Вуа, автор-повествователь составляет единое целое с
природой Анголы — ее реками, горами, деревьями и травой, птица¬
ми и даже ветром с дождем.Если добавить к вышесказанному наличие неологизмов, и пре¬
жде встречавшихся в книгах Виейры, пренебрежение общеприня¬
тыми грамматическими (преимущественно синтаксическими)
правилами, а также такое обилие кимбундизмов, что роман с тру¬
дом можно причислить к португалоязычным (примерно треть текста
на кимбунду с подстрочным переводом, а отдельные слова, кото¬
рыми он перенасыщен, потребовали специального глоссария), мож¬
но утверждать с полным на то основанием, что в ангольской
литературе возникли новые многообещающие тенденции, ведущие
к новом художественному качеству.То обстоятельство, что, по признанию самого писателя автору
этих строк (письмо Жозе Луандино Виейры от 24 мая 2008 года), на
создание книги «О старых реках и партизанах. Книга о реках»
большое влияние оказал творческий метод прославленного япон¬
ского кинорежиссера Акиро Куросавы — замедленная съемка, по¬
вторы, способствующие нагнетанию действия, даже одинаковое
количество основных действующих лиц (вспомним «Семь самураев
Акиро Куросавы), не вызывает удивления. Такое тяготение к син¬212
Современные португалоязычные писатели о Востоке: взгляд изнутрикретизму, а кое в чем и синтезу искусства и культуры кажется у Лу¬
андино Виейры абсолютно естественным и даже закономерным,
достаточно напомнить, что, как уже говорилось выше, он в молодые
годы горячо увлекался киноискусством и теорией кино, будучи ви¬
це-председателем киноклуба в Луанде.213
ЗАКЛЮЧЕНИЕДиалог с Востоком, в результате которого в творчестве порту¬
галоязычных писателей сложился синкретизм, а впоследствии и
синтез культур Запада и Востока, продолжается более пяти столе¬
тий. Знакомство с азиатскими странами — Индией, Китаем, Япони¬
ей, а также с бывшими португальскими колониями в Азии Гоа,
Макао и Тимором началось у португальцев в 1497 году, когда со¬
стоялось первое морское путешествие Васко да Гамы, а закончи¬
лись эти контакты в 1961 году, когда была провозглашена
независимость Гоа, что и символизировало конец присутствия Пор¬
тугальской колониальной империи в Индии.Жителей Португалии издавна привлекали странствия по свету,
и прежде всего по Дальнему Востоку, манившему их своей неразга¬
данной тайной. Эту склонность португальцев к путешествиям по
неведомым просторам земли тонко подметила ещё в 1928 году то¬
гдашняя студентка филологического факультета Лиссабонского
университета Мария до Кармо Розендо Диаз в своей диссертации на
степень лиценциата литературы. Она писала:«Путешествовать, узнавать новые земли уже много веков явля¬
ется любимейшим занятием португальского народа. Может быть,
поэтому и меня так привлекают путешествия; наверное, это ата¬
визм, когда мой разум подчас бежит от реальных вещей и грезит
фантазиями странствий по белу свету. Вот так в моем сознании и
возникла эта неизъяснимая потребность видеть, наблюдать, пости¬
гать неведомое, одним словом, путешествовать.Тем не менее было бы ошибочно полагать, что за пределами
Португалии мой дух особенно привлекают крупнейшие города Ев¬
ропы и Америки, великолепие которых легко себе представить, да¬
же не покидая родной страны.Нет, влекут мой дух земли Востока, таинственные земли, такие
необычные, отличающиеся от всего, что только может нарисовать
наша фантазия; влекут мой дух древние цивилизации, возрождаю¬
щиеся сейчас, чтобы стать — кто знает? — может быть, уже в неда¬
леком будущем основой грядущих цивилизаций, когда Европа,214
Заключениеутомленная многовековым превосходством над остальным миром, в
конце концов уступит это превосходство, побежденная жизнеспо¬
собностью восточных народов, которые, столько времени отдыхая,
аккумулировали несметную энергию, что и позволит им вновь
одержать победу» [Rozendo Dias 1928, p. 1-2].Восточная экзотика превратилась в одну из основных состав¬
ляющих португальской литературы ещё в первой половине XVI
столетия. Сведения о многочисленных географических открытиях,
распространение так называемой литературы путешествий разбуди¬
ли в читающей публике повышенный интерес к Востоку. Не только
в Португалии, но и во всей Западной Европе возникла мода путеше¬
ствовать по странам Востока, «колыбели мировых цивилизаций»,
что повлекло за собой публикации дневников самых экзотических
странствий. Со временем дескриптивный, описательный реализм
был преодолен, а само понятие «Восток», лишенное четких геогра¬
фических очертаний, стало для западноевропейских литераторов
«общим местом».Иным было отношение к Востоку в Португалии, поскольку там
преобладала национальная имперская идея, заключавшаяся в том,
что пределы португальского государства не должны ограничиваться
европейскими горизонтами, владения его должны простираться по
всему свету, вбирая в себя территории других народов и континен¬
тов. Хотя нельзя игнорировать и тот факт, что Португалия не избе¬
жала осуществляемого Западом воображаемого сближения с
Востоком, подмены его культурных ценностей своими, позиция
Португалии по отношению к Востоку была сугубо национальной,
связанной с особенностями колониальной политики. Представление
португальцев о Востоке было основано на конкретных сведениях о
нём, поскольку с конца XV века португальские моряки и первопро¬
ходцы на собственном опыте узнавали страны Азии, Ближнего Вос¬
тока и Северной Африки во время странствий на суше и на море, и
идея построения империи, в которой никогда не заходит солнце,
была неотъемлема от национального менталитета.В отличие от литератур, создаваемых на португальском языке в
странах Африки — Анголе, Мозамбике, Кабо Верде, Гвинее-Бисау,
Сан-Томе и Принсипе, иными словами, литератур лузоафриканских,
достигших высокого уровня развития, собственно лузоазиатские
литературы, возникшие в Гоа, Макао и Восточном Тиморе, не¬
сколько отстали в своем формировании. Однако в бывших азиат¬
ских колониях Португалии расцвели поэзия и проза португальских215
Заключениеавторов, таких, как Алберто Озорио де Кастро, Руй Синатти, Ор¬
ландо да Коста, Мария Ондина Брага, разрабатывающих местные
сюжеты и темы в восточных традициях, так что возможно говорить
о своеобразном синтезе культур, приводящем в зависимости от сте¬
пени воздействия местного субстрата к различным уровням нацио¬
нальной самобытности.Каковы же были предпосылки для контактов и взаимодействия
культур, лузофонной, с одной стороны, и азиатской, с другой, когда
с XVI века в Гоа, Макао и Тиморе появились португальские земле¬
проходцы, мореплаватели, миссионеры, солдаты и торговцы?Прежде всего, плодотворным оказался диалог между Западом и
Востоком как для европейцев, так и для жителей других континен¬
тов, поскольку Португалия не только отдавала — язык, литературу,
науку, христианство, обычаи и обряды, но и многое получала вза¬
мен: влияние цивилизаций завоеванных ею стран благотворно ска¬
зывалось на культуре и литературе метрополии.Особенности этого диалога во многом обусловлены, на наш
взгляд, спецификой национально-культурного стереотипа порту¬
гальца с его ощущением собственной неполноценности и одновре¬
менно превосходства над другими, причем немалую роль в
формировании подобной ментальности сыграл социо-
географический фактор — окраинное положение Португалии, за¬
падной оконечности Европы.Установление диалога с культурами других континентов неод¬
нократно помогало португальской культуре изживать комплекс
«малой», но обуреваемой амбициями и страстями нации. Преодо¬
леть изначальный герметизм и кастовую замкнутость помогли ей в
первую очередь Великие географические открытия. XVI век — вре¬
мя расцвета португальской литературы о путешествиях. У истоков
новой традиции находились чаще всего люди в литературе случай¬
ные — путешественники, солдаты, миссионеры, торговцы, делав¬
шие историю и оставившие описания своих деяний. Утверждая на
собственном примере превосходство наблюдения и опыта над
книжной премудростью, они ощущали полную свободу от жанро¬
вой иерархии и стилистических ограничений.Важнейшей особенностью португальской культуры со времен
географических открытий была её обращенность вне страны, шире —
вне Европы, к культурным ценностям других континентов. Подоб¬
ной склонности к экспансии в португальской культуре способство¬
вало в немалой степени географическое положение страны. В конце216
ЗаключениеXIV — начале XV веков Португалия оказалась перед жизненно не¬
обходимым выбором: или объединиться с Кастильей, то есть войти
в состав Испании, или продолжать завоевания чужих земель за пре¬
делами Пиренеев. Поскольку Португалия предпочла независимость
от Кастильи, это не могло не сказаться на культурной ситуации и на
психологическом состоянии народа, испытавшего некое чувство
изоляции, словно он оказался на пустынном необитаемом острове.Необходимо учитывать к тому же и издавна сложившийся
культурно-психологический облик португальца, его манеру реаги¬
ровать на события. Поэтому многие и португальские, и бразильские
ученые посвятили свои труды изучению национально-культурного
стереотипа португальского народа, подчеркивая его характерные
черты, способствующие экспансии по всему миру. И Жоржи Диаз, и
Антонио Жозе Сарайва, и Жилберто Фрейре отмечают некие неотъ¬
емлемые внутренние качества португальцев, которые помогли им
легче, чем другим европейцам, приспособиться к тропикам. Но эти
же качества, по единодушному мнению исследователей, помешали
жителям Португалии достичь в европейском обществе большего
преуспеяния.Еще один «секрет» португальской победы в тропиках — это
мобильность. Без неё, утверждает Жилберто Фрейре, необъясним
тот факт, что Португалия с таким малочисленным населением суме¬
ла покорить столь удаленные друг от друга народы в Азии, Африке
и Америке.По контрасту с другими европейцами, португальцы почти все¬
гда умели предвидеть будущий результат своих действий. Они
осознавали, что их миссия отнюдь не означает подавления культур¬
ных ценностей и самого населения тропиков. Требовалась гораздо
более сложная работа самого широкого диапазона — от интерпре¬
тации культурных ценностей до всегда происходившего смешения
рас, и заключалась эта работа в умении приспосабливаться, прино¬
равливаться, проявляя терпимость и уступчивость. Причина успеха
португальской колонизации в первую очередь объясняется способ¬
ностью португальцев приспосабливаться к новым условиям, к не¬
привычной для них африканской цивилизации.Эту способность ученые приписывают тому обстоятельству,
что первые контакты с темнокожими выходцами из Северной Аф¬
рики у лузитан возникли давно, еще в Средние века, со времен мав¬
ританского нашествия, и потому жители Португалии привыкли к
тому, что, приняв христианство, непохожие на них люди также об¬217
Заключениеретали статус португальцев.Еще один существенный фактор, отличающий португальскую
колонизацию от колонизации английской или французской,— это
особое, эмоционально окрашенное отношение португальцев к за¬
воеванным территориям. Столь неравнодушное отношение к, каза¬
лось бы, абсолютно чуждым для них землям другого континента
представляется странным, ведь с древних времен лузитане, подобно
легендарному Улиссу, странствовали по свету, занимаясь мореход¬
ством и торговлей.Тем не менее существует и другая разновидность португаль¬
ского характера, своего рода «Анти-Улисс», что было подмечено
еще в XVI веке Луисом де Камоэнсом. В конце четвертой Песни
«Лузиад», когда жители Лиссабона собрались на пристани, чтобы
проводить первую экспедицию Васко да Гамы, внезапно появляется
«Старец из Рестело», проклинающий тех, кто хочет покинуть роди¬
ну ради неведомых сокровищ и новых земель. Родная земля притя¬
гивает его, как магнит, и эта любовь к отечеству, к религиозным
традициям и праздникам, к повседневному труду до сих пор остает¬
ся одной из характернейших черт национального облика португаль¬
цев, что и заставляет их врастать корнями и в культивируемые ими
плантации где-нибудь в Африке или на другом краю света.В основу португальской колонизации Африки, Азии и Латин¬
ской Америки (Бразилия) был положен принцип социокультурной
ассимиляции местного населения, хотя осуществлялась эта ассими¬
ляция по-разному. Так, по словам Луиса Филипе Томаса, в Гоа
«Португальская ассимиляция не ограничилась тем, чтобы придать
гоанцу западную лакировку... эта ассимиляция глубоко изменяла
его душу, хотя и сохраняла иногда лакировку восточную».К изначальному различию этнических групп Тимора необходи¬
мо добавить также и неодинаковый уровень ассимиляции с порту¬
гальской культурой в городе и во внутренних районах страны.Несмотря на различную степень интеграции автохтонных наро¬
дов и культур в европейскую (португальскую) цивилизацию, в сере¬
дине XX столетия возникла теория лузотропикализма. Суть ее, по
словам создателя этой теории Жилберто Фрейре, состояла в том,
что колонизированные португальскими землепроходцами и солда¬
тами территории представляют вместе с Португалией и Бразилией
единое лузотропическое сообщество, синтез культур при несомнен¬
ном приоритете португальской культуры и языка.Это рациональное зерно концепции бразильского социолога218
Заключениепризнано большинством исследователей португалоязычного мира.
Вне всякого сомнения, она сыграла большую роль в активизации
контактов и взаимовлияния культур Португалии и других стран,
испытавших на себе ее воздействие.Несколько позднее, в 60-х годах XX века возникла теория «кре¬
ольских “островов”», уделяющая уже большее внимание местным
специфически характерным чертам культуры автохтонных народов
Азии и Африки. Эта теория, автором которой был анголец Марио
Антонио Фернандес де Оливейра, также внесла свой весомый вклад
в развитие взаимодействия и взаимопроникновения культурных и
литературных явлений в пределах государств и отдельных террито¬
рий, составляющих или составлявших в прошлом XX столетии
португалоязычное сообщество.Если Фернан Мендес Пинто руководствовался в выборе жанра
книгами о путешествиях, зачастую граничившими с документаль¬
ной прозой, то Луис де Камоэнс обратился к жанру эпопеи по клас¬
сическому образцу. Однако поэма его выходит за рамки
классической эпопеи не только новизной современного ему сюжета
(первое путешествие в Индию Васко да Гамы), но и свободным об¬
ращением с мифологией: герои его открыто соперничают с богами,
а подчас свергают некоторые божества, занимая их место.Что касается соотношения фантастического и реального в «Лу-
зиадах», то, в отличие от «Странствий» Ф.Мендеса Пинто, фанта¬
стическое не переплетается у Камоэнса с реальным и в обыденной
жизни не встречается. Поэтому он развивает историческое действие
и мифологическую фабулу параллельно, в двух планах, почти не
соприкасающихся.По контрасту с красочным и многоплановым изображением
Востока в «Странствиях» Фернана Мендеса Пинто, в поэзии Камо¬
энса и Бокажа, хотя он и жил два века спустя, Азия предстает не как
объект изучения, но прежде всего как воплощение идеи об изгнании
и в то же время о деградации своей родины, что было свойственно
первому поколению португальских романтиков.Опыт пребывания на Востоке сказался у обоих поэтов скорее в
критическом отношении к ориентальным реминисценциям, ибо
менталитет и литературные пристрастия у них еще полностью за¬
падноевропейские, даже не сугубо португальские, и синтеза запад¬
ной и восточной культур в XVI-XVIII веках в португальской
культуре почти не происходит.219
ЗаключениеИную картину наблюдаем мы в последующих веках — XIX и
XX в творчестве Эсы де Кейроша, Венсеслау де Морайса и Камило
Песаньи. Группа писателей, вошедшая в историю под названием
«поколение семидесятых годов», сумела придать изображению Вос¬
тока в португальской литературе XIX века оригинальные и само¬
бытные оттенки. Если поэту и публицисту Антеро де Кенталу
Восток казался великолепным, чарующим музеем набальзамиро¬
ванных древностей, и в то же время чем-то загадочным, мистиче¬
ским и непонятным, то для другого представителя «поколения
семидесятых годов», романиста Эсы де Кейроша Восток был объек¬
тивной реальностью, поскольку писатель имел о нем собственное
представление, совершив путешествие на Ближний Восток, в Еги¬
пет.Знакомый с Ближним Востоком не понаслышке, Эса де Кейрош
тем не менее остаётся все же португальским писателем, хотя два его
произведения посвящены восточной тематике — повесть «Манда¬
рин», действие которой происходит в Китае, и повесть «Реликвия»,
знакомящая читателя с Галилеей времен распятия Иисуса Христа.Иначе происходит творческая эволюция двух других порту¬
гальских «ориенталистов» конца XIX-первой половины XX века —
Венсеслау де Морайса и Камило Песаньи. В их случае можно гово¬
рить уже о двойственной литературной принадлежности — порту¬
гальской и японской Венсеслау де Морайса и португальской и
китайской Камило Песаньи. Именно благодаря Камило Песанье
португальский символизм преодолевает поверхностный, декоратив¬
ный ориентализм и переходит к ориентализму углубленному, про¬
истекающему от длительного пребывания поэта на Востоке (с 1894
по 1926 годы). Важно, что Песанья не только изучал, глубоко и це¬
леустремленно, китайский язык и даже мог бегло говорить, по соб¬
ственному признанию, на кантонском диалекте, но и перевел на
португальский язык восемь китайских элегий «из прекрасного эле¬
гического кансьонейро династии Мин», сохранив, по утверждению
португальского критика Д.Пиреса, необходимый ритм, музыкаль¬
ность и элементы китайской просодии. Увлечение всем китайским
сказалось и на художественных вкусах Песаньи. В течение жизни
он собрал замечательную этнографическую коллекцию, подарен¬
ную им Лиссабонскому географическому обществу.Творчество «очарованных Востоком» португалоязычных писа¬
телей XX века также достаточно часто характеризуется двойствен¬
ной литературной принадлежностью. Наиболее яркие примеры220
Заключениеэтого — книги Орландо да Косты, автора и гоанских, и португаль¬
ских романов, и Марии Ондины Браги, перу которой принадлежат
как произведения о «китайской душе» с обильным использованием
ориентального (китайского) субстрата, этнического и языкового, так
и повести и романы, вписывающиеся в традиции португальской
культуры.Основное отличие «межкультурных» ориенталистов португа¬
лоязычных стран XX столетия от писателей XIX века состоит, на
наш взгляд, в более свободном обращении их с местными языками,
что сделалось возможным благодаря более тесному и продолжи¬
тельному общению литераторов с носителями этих языков.В середине XX века и в начале века XXI благодаря стремлению
народов к глобализации отношения между Западом и Востоком
претерпели серьезные изменения. Если в прежние века у европей¬
цев было в основном стереотипное, далекое от реальности пред¬
ставление о Востоке, подчас идеализированное, приукрашенное, а
подчас, напротив, преувеличивающее его отрицательные черты, то
со временем это книжное, предвзятое отношение к Востоку стало
исчезать. Всё больше людей различных национальностей посещает
азиатские страны, подолгу оставаясь в новой для них среде, чтобы
изучить, насколько возможно, особенности социально-культурного
бытования населения этих стран, специфику повседневного уклада
жизни, обычаев и религиозных обрядов их обитателей.221
R E S U М Оdo livro de Helena Riáusova“O Ocidente e o Oriente na Criasao Literária dos
Escritores de Expressáo Portuguesa.
Uma Síntese das Culturas”O tema principal deste livro é a presesa das personalidades de
cultura portuguesa, “encantadas pelo Oriente”, nos territórios orientais -
de Goa, Macau, Timor a China, Japao, Asia Central.Os problemas do livro abrangem aspectos numerosos - a partir
da natureza dos contactos entre Portugal e o Oriente (Introdugao) até
as premissas de intera?ao das culturas de Portugal e da Asia chamada
portuguesa nos séculos XVI-XVII - Macau, Goa, Timor (Capítulo
primeiro). Também examina-se neste capítulo o carácter específico
da coloniza^ao portuguesa, provocado, por um lado, pelos traijos
especiais do tipo histórico-cultural e da mentalidade portuguesa
e, por outro, pela situa9áo social-geográfica de Portugal, extremidade
ocidental da Europa. Sublinha-se a importáncia do diálogo, que a
literatura portuguesa tratava sempře de manter tanto com as
literatures vizinhas, de Espanha e Galiza, сото com as literaturas de
outros continentes, para superar o complexo da “pequena nagao” que
surgiu em Portugal depois da perda dos territórios conquistados.A cria?ao literária dos escritores lusófonos que viveram no
Oriente nos séculos XVI-XXI experimentou durante quinhentos anos
da coloniza9ao uma influencia das culturas dos povos assimilados tao
forte que pode-se falar em alguns casos de uma síntese dos frutos de
varias civilizafoes do Ocidente e do Oriente.No Capítulo segundo trata-se da imagem pitoresca e
multifacética do Oriente, recriada na Peregrinaqao de Feman Mendes222
Pinto, principalmente na tradigáo do realismo mágico. Ao contrário
deste livro da viagem, os elementos fantásticos nos Lusíadas de Luis
de Camoes nao aparecem na vida real e no quotidiano das
personagens.Sobre o encontro das duas culturas - do Ocidente e do Oriente -
relata o Capítulo terceiro que contem uma análise detalhada do
“conto chinés” O Mandarim de Ega de Queirós, da ficfáo de
Wenceslau de Moraes e da poesia de Camilo Pessanha. Os livros de
W.de Moraes, “O japonés Moraes, nascido em Portugal”, no dizer
dum literato nipónico, traduzidos para o japonés, pertencem agora
também ao espólio cultural do Japao.No século XX e na primeira década do XXI (Capítulo quarto) o
sincretismo e por vezeš a síntese das civilizaíoes do Ocidente e do
Oriente continuam a crescer, especialmente no piano etno-linguístico.
Assim, na criagao romanesca de Maria Ondina Braga encontram-se
novelas e romances, escritos completamente nas tradi?6es da cultura
portuguesa e no mesmo tempo aparecem, сото resultado da sua
vivencia demorada em Macau e em Pequim, os “documentos da alma
chinesa” сот influéncia evidente dos substratos étnicos e linguísticos
orientais.223
БИБЛИОГРАФИЯБелоусов 1978 — Белоусов Р.С. Тайна Иппокрены. М.: «Советская
Россия», 1978.Белоусов 1982 — Белоусов Р.С. Хвала Каменам. М.: «Советская
Россия», 1982.Боревская 1968 — Боревская Н.Е. «До Маодэн. Плаванье Чжэн Хэ
по Индийскому океану». Автореферат кандидатской диссертации. М.,
1968.Боревская 1969 — Боревская Н.Е. Сравнительный анализ «Дузиад»
Камоэнса и романа «Плаванье Чжэн Хэ по Индийскому океану» // На¬
роды Азии и Африки. 1969. № 4.Конрад 1972 — Конрад Н.И. Запад и Восток. Статьи. М., 1972.Пинский 1963 — Пинский Л.Е. «Гусман де Альфараче» и испан¬
ский плутовской роман // Гусман де Альфараче. М., 1963.Ряузова 1993 — Ряузова Е.А. Португалоязычные литературы Аф¬
рики: специфика межлитературного синтеза // Проблемы особых меж¬
литературных общностей. М.: «Наука», 1993.Ряузова 1980 — Ряузова Е.А. Роман в современных португало¬
язычных литературах. Проблемы типологии и взаимодействия. М.:
«Наука», 1980.Ряузова 2004 — Ряузова Е.А. Специфика инокультурных традиций
в лузоафриканских литературах // Полиэтнические общества: проблемы
культурных различий. Институт востоковедения РАН, Центр социоло¬
гического анализа, Франция. М.: ИВ РАН, 2004.Ряузова 1988 — Ряузова Е.А. Типология развития африканских
португалоязычных литератур как межлитературной общности. Доктор¬
ская диссертация. М., 1988.Хазанов 1999 — Хазанов А.М. История Анголы в Новое и Новей¬
шее время. М., ИВ РАН, 1999.Хазанов 1967 — Хазанов А.М. Политика Португалии в Африке и
Азии. М.: «Наука», 1967.Хазанов 2003 — Хазанов А.М. Португалия и мусульманский мир
(XV-XVI вв.). РАУ — Университет. М., 2003.Abranches 1980 — Abranches Henrique. Reflexóes sobre Cultura Na-
cional. Lisboa, 1980.224
БиблиографияAgualusa 1997 — Agualusa José Eduardo. Prefácio para “Crónica de
Uma Travessa” de Luis Cardoso. Lisboa: Publicagóes Dom Quixote, 1997.Alexis 1956 — Alexis J.S. Sur le realisme merveilleux haitien // Pres¬
ence Africaine. 1956. № 10.Almeida Faria 1980 — Almeida Faria В. Lusitánia (Romance). Lisboa,
1980.Almeida Santos 1970 — Almeida Santos, José de. Vinte Anos Deci-
sivos na Vida de uma Cidade. 1845-1864. Luanda, Edigao da Cámara Mu¬
nicipal. Luanda, 1970.Antonio 1968 — Antonio, Mário Fernandes de Oliveira. Luanda, “ilha”
crioula. Lisboa, 1968.Aparicio 1999 — Aparício Joáo. A Janela de Timor. Lisboa, Caminho.
Série dapoesia, 1999.Azevedo 1984 — Azevedo, Rafael Avila de. A influéncia da Cultura
Portuguesa em Macau. Lisboa: Biblioteca Breve, 1984.Barreiros 1990 — Barreiros Danilo. A Paixáo Chinesa de Wenceslau de
Moraes. Macau, Instituto Portugues do Oriente / Livros Oriente, 1990.Barros 1948 — Barros Joao de. As Décadas. Lisboa, 1948.Baudelaire 1968 — Baudelaire Ch. Petits Poěmes en Prose // Oeuvres
Complětes. Paris: Ed. Seuil. 1968.Boleo 1951 — Boleo Oliveira. Mogambique. Monografia dos Territo¬
ries do Ultramar. Agéncia Geral do Ultramar. Lisboa, 1951.Braga, 1984 — Braga, Maria Ondina. Angústia em Pequim. Lisboa:
Ulmeiro, 1984.Braga 1968 — Braga, Maria Ondina. A China Fica ao Lado. Lisboa:
Livraria Bertrand, 1968.Braga 1969 — Braga, Maria Ondina. Estátua de Sal — autobiografia
romanceada. Lisboa, 1969.Braga 1991 — Braga, Maria Ondina. Noctumo em Macau. Romance.
Lisboa: Caminho, 1991.Bruno 1984 — Bruno Sampaio. A Gera^ao Nova, Porto: Lello e Ir-
maes, 1984.Cadomega 1942 — Cadomega, Oliveira A. História Geral das Gueras
Angolanas. Lisboa, 1942.Cardoso 1997 — Cardoso Luis. Crónica de Uma Travessa, A Época do
Ai-Dik-Funam. Lisboa: Publicagoes Dom Quixote, 1997.Carvalho 1999 — Carvalho Alberto. Representagao do espago em
Peregrinagao de Feman Mendes Pinto I I A Vertigem do Oriente. Modali-
dades Discursivas no Encontro de Culturas. Lisboa Macau. Edi£0es
Cosmos, 1999.Castro 1943 — Castro, Alberto Osório de. A Ilha Verde e Vermelha de
Timor. Lisboa: Agenda Geral das Colónias, 1943.225
БиблиографияCastro 1996 — Castro, Alberto Osório de. A Ilha Verde e Vermelha de
Timor. 2 ed., Edisoes Cotovia Lda. Lisboa, 1996.Castro 1906 — Castro, Alberto Osório de. A Cinza dos Mirtos. Nova
Goa, 1906.Castro 1908 — Castro, Alberto Osorio de. Flores de Coral. Timor,
1908.Castro 1923 — Castro, Alberto Osorio de. O Sinal da Sombra. Lisboa,
1923.Chacón 1994 — Chacón Valmireh. Goa e Macau. Diário da uma
Viagem aos Confins da Luso-tropicalidade. Brasil, Recife: Editora Civili-
za<?áo Brasileira, 1994.Cidade 1963 — Cidade Hemani. A Literatura Portuguesa e a Expansáo
Ultramarina. As Ideias — os Factos — as Formas de Arte. Vol. I. Séc. XV-
XVI. Coimbra, 1963.Cidade 1973 — Cidade Hemani. Luis de Camoes — honesto estudo
misturado a longa experiéncia e engenho. Lisboa, 1973.Cidade 1969 — Cidade Hemani. Luis de Camoes, O épico. Lisboa
Livraria Bertrand, 1969.Cidade 1967 — Cidade Hemani. Luis de Camoes, O Lirico. Lisboa:
Livraria Bertrand, 1967Cidade 1973a — Cidade Hemani. Portugal e as Letras Portuguesas nas
Literaturas Estrangeiras // Dicionário de Literatura. Vol. 3. Porto, 1973.Cinatti 1958 — Cinatti Ruy. О Livro do Nómada, Meu Amigo. Lisboa,
1958.Cinatti 1967 — Cinatti Ruy. Sete Septetos. Lisboa, 1967.Cinatti 1996 — Cinatti Ruy. Timor — Amor. Antologia. Lisboa, 1996.Coelho 1961 — Coelho, Jacinto do Prado. Camoes, poeta do desengano
// Problemática da História Literária, 2 ed. Lisboa: EdÍ9óes Ática, 1961.Coelho 1973 — Coelho, Jacinto do Prado. Influencia Espanhola na Lite¬
ratura Portuguesa // Dicionário de Literatura. 3 ed., vol 2, Porto, 1973.Coelho, 1973a — Coelho, Jacinto do Prado. О Orientalismo em Portu¬
gal (Séculos XV-XX) // Dicionário de Literatura, 3 ed. Porto, 1973a.Coelho 1977 — Coelho, Jacinto do Prado. Originalidade da Literatura
Portuguesa. Lisboa: Biblioteca Breve, 1977.Correa 1949 — Correa, Antonio Mendes. Ultramar Portugues —
Sintese da Africa. Lisboa, 1949.Costa Andrade 1980 — Costa Andrade, Fernando. Literatura Angolana
(Opinioes). Lisboa, 1980.Costa 1961 — Costa, Orlando da. О Signo da Ira. Romance. Lisboa:
Editora Arcádia 1961.Costa 1964 — Costa, Orlando da. Podem chamar-me Euridice. Ro¬
mance. Lisboa: Editora Arcádia, 1964.226
БиблиографияCosta 2000 — Costa, Orlando da. O Último Olhar de Manú Miranda.
Lisboa: Áncora Editora, 2000.Couto 1996 — Couto Mia. A Varanda do Frangipani. Lisboa: Caminho,
1996.Couto 2006 — Couto Mia. O Outro Pé da Sereia. Lisboa: Caminho,
2006.Couto 2000 — Couto Mia. O Último Voo do Flamingo. Lisboa:
Caminho, 2000.Couto 1992 — Couto Mia. Terra Sonámbula. Lisboa: Caminho, 1992.Cristóvao 1987 — Cristóvao Fernando. Noticias e Problemas da Pátria
da Lingua. Lisboa: Institute de Cultura e Lingua Portuguesa, 2 ed. aumen-
tada, 1987.Cristóvao 1999 — Cristóvao Fernando. O incipit e о explicit nos diários
e relates da viagem, e as razoes da escrita e da expansáo // A Vertigem do
Oriente. Modalidades Discursivas no Encontro de Culturas. Lisboa: Edi^oes
Cosmos, 1999.Daniel 1995 — Daniel Mary L. Mia Couto: Guimaráes Rosas Newest
Literary Heir in Africa // Luso-Brazilian Review. XXXII. 1995. Vol 32. № 1.Dias 1986 — Dias Jorge. О Essencial sobre os elementos fundamentals
da cultura portuguesa. Lisboa: Livraria Arco Iris, 1986.Descobrimentos vol. I. 1994 — Dicionário de História dos Descobri-
mentos Portugueses, Caminho, 1994.Documentos 1981 — Documentos da VI Conferencia dos Escritores
Afro-Asiáticos. Vol. 1. Teses Angolanas. Lisboa, 1981.Ervedosa 1985 — Ervedosa Carlos. Roteiro da Literatura Angolana. 3
ed. Lisboa, 1985.Feldmann 1992 — Feldmann Helmut. Wenceslau de Moraes e o Japáo.
Instituto Cultural de Macau, 1992.Fernandes 1993 — Fernandes, Henrique de Senna. A Tran$a Feiticeira.
Lisboa: Funda£áo Oriente, 1993.Ferreira 1971 — Ferreira Alberto. Perspectiva do Romantismo Portu-
guěs. Lisboa, 1971.Ferreira Manuel 1973 — Ferreira Manuel. A Aventura Crioula ou Cabo
Verde, uma Sintese Cultural e Étnica. Lisboa: Plátano Editora, 1973.Ferreira Manuel 1985 — Ferreira Manuel. О Mancebo e Trovador
Campos Oliveira. Lisboa, 1985.Franco 1999 — Franco, Matilde Sousa. A Colecgao da Arte Chinesa de
Camilo Pessanha // A Vertigem do Oriente. Modalidades Discursivas no
Encontro de Culturas. Lisboa: Edi90es Cosmos, 1999.Freyre 1934 — Freyre Gilberto. Casa Grande e Sensala. Rio de Janeiro,
1934.Freyre 1961 — Freyre Gilberto. Le Portugues et le Tropique. Lisboa, 1961.227
БиблиографияFreyre 1940 — Freyre Gilberto. O Mundo que o Portugués Criou. Rio
de Janeiro, 1940.Freyre 1961a — Freyre Gilberto. Traditpóes, princípios e métodos da
coloniza^ao portuguesa. Lisboa, 1961a.Freyre 1952 — Freyre Gilberto. Um Brasileiro em Terras Portuguesas.
Lisboa, 1952.Galvao, Selvagem 1950 — 1953 — Galvao Henrique, Selvagem Car¬
los. Império Ultramarino Portugues. Monografla do Império. Vol. 1. Lisboa,
1950-1953.Janeira 1993 — Janeira, Armando Martins. Antologia de Wenceslau de
Moraes, selec£ao de textos e introdu^ao. Lisboa: Vega, 1993.Janeira 1956 — Janeira, Armando Martins. O Jardim do Encanto Per¬
dido. Lisboa, 1956.Janeira 1963 — Janeira, Armando Martins. Peregrino. Lisboa, 1963.Janeira 1966 — Janeira, Armando Martins. Um Intérprete Portugués do
Japáo — Wenceslau de Moraes. Lisboa, 1966.Jorge 1999 — Jorge, Carlos Jorge Figueiredo. A Corrida contra a morte
e demanda do arrepentimento em Les Tributations d un Chinois em Chine,
de Jules Verne, e O Mandarim, de E<?a de Queirós // A Vertigem do Oriente.
Modalidades Discursivas no Encontro de Culturas. Lisboa—Macau: Edi90es
Cosmos, 1999.Langendorff 1999 — Langendorff Mathias. Timor na poesia de Ruy
Cinatti e em A Ilha Verde e Vermelha de Timor de Alberto Osorio de Castro
// A Vertigem do Oriente. Modalidades Discursivas no Encontro de Culturas.
Lisboa-Macau, 1999.Larangeira 1985 — Larangeira Pires. Literatura Calibanesca. Porto,
1985.Lima 1973 — Lima, Isabel Pires de. O Orientalismo na Literatura Por-
tuguesa. (Séculos XIX e XX) // Dicionário de Literatura, 1973.Lobo Antunes 1988 — Lobo Antunes, Antonio. As Naus. Lisboa, 1988.Lopes Baltasar 1956 — Lopes Baltasar. Cabo Verde visto рог Gilberto
Freyre. Cabo Verde: Praia, 1956.Lopes Óscar 1990 — Lopes Óscar. О Quebrar dos Espelhos // Home-
nagem a Camilo Pessanha. Macau: Instituto Portugues do Oriente, 1990.Lopes Oscar 1987 — Lopes Óscar. Tres livros de Ефа. О Mandarim. A
Reliquia. Os Maios // Albům de familia. Lisboa: Caminho, 1987.Loti 1924 — Loti Pierre. Madam Chrysantheme. Paris: Calmana —
Levy, 1924.Louren9o 1999 — Louren^o Eduardo. A Nau de ícaro seguido de Ima-
gem e Miragem da Lusofonia. Lisboa: Gradiva, 1999.Lourengo 1983 — Louren£o Eduardo. Camoes — Actéon (para um re-
exame da mitologia cultural portuguesa) // Poesia Metafisica: Camoes,228
БиблиографияAntero, Pessoa. Lisboa: Sá-da-Costa Editora, 1983.Louren^o 1990 — Lourenso Eduardo. Identidade e memória — o caso por-
tugués, Nos e a Europa ou as Duos Razoes. Lisboa: Imprensa Nacional — Casa
da Moeda, 1990.Louren^o 1978 — Louren^o Eduardo. O Labirinto da Saudade — Psi-
canálise Mítica do Destino Portugues. Lisboa: Publica^óes Dom Quixote,
1978.Madeira 2000 — Madeira José. Camóes contra a Expansao e o Império.
Os Lusíadas сото Antiepopeia. Lisboa: Fenda, 2000.Magalhaes 1999 — Magalháes, Isabel Allegro de. Vertigem do Ori¬
ente? Notas sobre literatura pós-colonial, um caso // A Vertigem do Oriente.
Modalidades Discursivas no Encontro de Culturas. Lisboa—Macau: EdÍ9óes
Cosmos, 1999.Maira, 1999 — Maira, Maria José. Pierre Loti e Wenceslau de Moraes:
um conflito de Olhares entre o Ocidente e o Oriente // A Vertigem do Ori¬
ente. Modalidades Discursivas no Encontro de Culturas. Lisboa-Macau:
Edii^oes Cosmos, 1999.Martins 1967 — Martins, Antonio Coimbra. Ensaios Queirosianos. Lis¬
boa: Europa — América, 1967.Martins 1999 — Martins, Maria do Lourdes Cáncio. Do Ocidente ao
Oriente: ressonáncias da poética de Camilo Pessanha // A Vertigem do Ori¬
ente. Modalidades Discursivas no Encontro de Culturas. Lisboa—Macau,
Edi^oes Cosmos, 1999.Matos 1980 — Matos, Maria Vitalina Leal de. Introdu^ao á Poesia de
Luis de Camóes. Lisboa: Biblioteca Breve, 1980.Matos 1975 — Matos, Maria Vitalina Leal de. О Canto na Poesia Épica
e Lírica da Camóes. Estudo de Isotopia Enunciativa. Lisboa, 1975.Miguel 1956 — Miguel, Antonio Dias. Camilo Pessanha — Elementos
para о Estudo da sua Biografia e Obra. Lisboa, 1956.Moisés 1973 — Moisés Massaud. Influéncias Europeias na Literatura
Brasileira // Diciónario de Literatura. 3 ed. Vol 2. Porto, 1973.Moraes 1940 — Moraes, Wenceslau de. A Gruta de Camóes. Macau:
Impren9a National, 1940.Moraes 1993 — Moraes, Wenceslau de. Cartas do Extremo Oriente.
Prefácio e Notas de Daniel Pires. Lisboa: Fundasáo Oriente, 1993.Moraes 1944 — Moraes, Wenceslau de. Cartas íntimas de W. de
Moraes. Lisboa: Empresa Nacional de Publicidade, 1944.Moraes 1902-1903 — Moraes, Wenceslau de. Cartas de Japáo, 1 série,
1902-1903.Moraes 1928 — Moraes, Wenceslau de. Cartas de Japáo, vol. 3. Lisboa,
1928.Moraes 1923 — Moraes, Wenceslau de. Dai — Nippon. 2 ed. 1923.229
БиблиографияMoraes 1920 — Moraes, Wenceslau de. Feman Mendes Pinto e o Ja-
pao. Lisboa, 1920.Moraes 1993 — Moraes, Wenceslau de. Notícias do exílio nipónico,
Prefácio e organiza^áo de Jorge Dias. Lisboa, 1993.Moraes 1929 — Moraes, Wenceslau de. O Bom Odori. 2 ed. Porto:
Companhia Portuguesa Editora, 1929.Moraes 1905 — Moraes, Wenceslau de. O Culto do Chá. Kobe: EdÍ9ao
do autor, 1905.Moraes 1993 — Moraes, Wenceslau de. O Culto do Chá. 5 ed. Lisboa:
Relógio de Água. 1993.Moraes 1923a — Moraes, Wenceslau de. O-Ioné e Ko-Haru. Porto: Re-
nascen9a Portuguesa, 1923a.Moraes 1905a — Moraes, Wenceslau de. Os seróes no Japáo. Lisboa,
1905a.Moraes 1906 — Moraes, Wenceslau de. Paisagens da China e do Japao.
Lisboa, 1906.Moraes 1925 — Moraes, Wenceslau de. Relance da Alma Japonesa.
Lisboa, 1925.Moraes 1999 — Moraes, Wenceslau de. Relance da Alma Japonesa. 2
ed. Prefácio de Daniel Pires. Lisboa: Vega, 1999.Moraes 1924 — Moraes, Wenceslau de. Relance da História do Japao.
Lisboa, 1924.Moraes 1895 — Moraes, Wenceslau de. Tra^os do Extremo Oriente.
Lisboa: Livraria Antonio Maria Pereira, 1895.Moreira 1993 — Moreira М., Eunice. Almeida Garrett a Historiografia
de Literatura Brasileira // 4 Congresso da Associa^ao Intemacional de Lusi-
tanistas. Hamburg, 1-11 de Setembro de 1993.Moura s/d — Moura, Vasco Gra9a. Luis de Camoes, Alguns Desafios.
Lisboa: Vega, s/d.Oliveira Antonio 1959 — Oliveira Antonio de. Mahamba. Tentativa de
interpreta9áo artística e psicológica de documentos de arte dos negros afri-
canos. Lisboa: Junta de Investiga9áo do Ultramar, 1959.Oliveira José 1957 — Oliveira, José Osório de. O Sonho Inútil. Lisboa,
1957.Oliveira Nunes 1941 — Oliveira Nunes de. Administra9ao e Politica
Social em Mocambique. Lisboa, 1941.Pedrosa 1988 — Pedrosa Ines. О Segredo Oriental de Ondina Braga //
O Independente, 25 de Dezembro de 1988.Peixoto 1981 — Peixoto Afřánio. Camoes — Ensaios Camonianos.
Liza / in L-MEC, 1981.Pereira 1937 — Pereira Angelo e César Oldemiro. Os Amores de
Wenceslau de Moraes. Lisboa: Editorial Labor, 1937.230
БиблиографияPessanha 1944 — Pessanha Camilo. China (Estudos e Traduces).
Agenda Geral das Colónias. Lisboa, 1944.Pessanha 1924 — Pessanha Camilo. Macau e a Gruta de Camoes // A
Pátria, 10 de Junho de 1924.Pessanha 1920 — Pessanha Camilo. Clepsidra. Poemas de Camilo
Pesanha. Lisboa: Edi95es Lusitania, 1920.Pessanha 1973 — Pessanha Camilo. Clepsidra e Outros Poemas, or-
ganiza9ao e introdu^ao de Joao de Castro Osório. Lisboa: Ática, 1973.Pessanha 1931 — Pessanha Camilo. Oito Elegías Chinesas, tradu9ao e
notas. Lisboa: Edi9oes Descobrimento, 1931.Pessoa 1982 — Pessoa Fernando. Livro do Desassossego. Lisboa, 1982.Pina 1971 — Pina Martins, José Vitorino de. Cultura Italiana. Lisboa,
1971.Pinto 1961 — Pinto, Feman Mendes. Peregrina9áo. Vols. I, II, III. Lis¬
boa: Livraria Sá-da-Costa, 1961.Pires 1999 — Pires Daniel. Camilo Pessanha: o poeta e o coleccionador
// Os Fundamentos da Amizade — Cinco Séculos de Redoes Culturais e
Artisticas Luso-Chinesas. Lisboa, 1999.Pires 1991 — Pires Daniel. Camilo Pessanha. Prosador e Tradutor.
Macau: Instituto Cultural, 1991.Pires 1999 — Pires Daniel. Prefácio para Relance da Alma Japonesa.
Lisboa: Vega, 1999.Pires 1993 — Pires Daniel. Wenceslau de Moraes. Fotobiografia. Lis¬
boa: Funda9áo Oriente, 1993.Queirós 1983 — Queirós E9a de. Correspondencia. Vol. 1. Lisboa: Im-
prensa Nacional — Casa da Moeda, 1983.Queirós 1935 — Queirós E9a de. O Mandarim. 12 edÍ9ao. Porto:
Livraria Lello, 1935.Queirós 1993 — Queirós E9a de. O Mandarim. EdÍ9áo crítica, organi-
zada por Carlos Reis. Lisboa: Imprensa Nacional - Casa da Moeda, 1993.Queirós 2003 — Queirós E9a de. O Mandarim. Nota prefacial, introdu-
9áo e notas de Carlos Reis. Lisboa: Editorial Presesa, 2003.Queirós s/d — Queirós E9a de. Notas Contemporáneas, Lisboa: Livros
do Brasil, s/d.Reis 1969 — Reis Fernando. Póvó Flogá. O Póvó Brinca. Folklore de
Sáo Tomé e Principe. EdÍ9ao da Cámara Municipal de Sáo Tomé, 1969.Riáusova 1986 — Riáusova Helena. Dez anos de literatura angolana.
Ensaio sobre a moderna literatura angolana, 1975-1985. Lisboa: UEA, Edi-
9Óes 70, 1986. 2 edÍ9áo 2003.Rodrigues Júnior 1959 — Rodrigues Júnior José. A Coloniza9áo Portu¬
guesa. Louren90 Marques, 1959.Rodrigues 1975 — Rodrigues, Urbano Tavares. Diário de Auséncia.231
БиблиографияTexto da Presempa Activa. Lisboa, 1975.Rodrigues 1973 — Rodrigues, Urbano Tavares. Moraes Wenceslau de
// Dicionário de Literatura. Vol 3. Porto, 1973.Rozendo Dias 1928 — Rozendo Dias, Maria do Carmo. Pierre Loti e
Wenceslau de Moraes. Como estes escritores viram o Japáo. Disserta^ao
para exame de Licenciatura em Filologia Romana na Faculdade de Letras da
Universidade de Lisboa, 1928 (em manuscrito).Said, 1990 — Said, Edward W. Orientalismo — O Oriente сото in-
ven9áo do Ocidente. Sao Paulo: Companhia das Letras, 1990.Said 1978 — Said, Edward W. L’Orientalisme, L Orient, créé por L'O-
cident, pref. de Tzvetan Todorov. Paris: Seuil, 1978.Salgado s/d — Salgado Júnior A. Os Lusiadas e a viagem do Gama. О
Tratamento mitológico de uma realidade histórica, s/1, s/d.Sampaio 1999 — Sampaio Jorge. Prefácio para о livro О nosso Dever
Falar. Lisboa: Associa9ao Portuguesa de Escritores e Livreiros, 1999.Saraiva 1961 — Saraiva, Antonio José. As contradi^oes de Camoes ou
о humanismo impossivel e A Epopeia // História de Cultura em Portugal.
Vol III. Lisboa, 1961.Saraiva 1982 — Saraiva, Antonio José. A Cultura em Portugal. Teoria e
História. Livro 1. Introdu^áo geral á Cultura Portuguesa. Lisboa: Livraria
Bertrand, 1982.Saraiva 1960 — Saraiva, Antonio José. Luis de Camoes. Lisboa: Edi-
9áo Europa — América, 1960.Saraiva 1978 — Saraiva, Antonio José, Lopes Óscar. História da Litera¬
tura Portuguesa. 10 ed. Porto, 1978.Seabra 1990 — Seabra, José Augusto. Entre dois Exílios: de Antonio
Nobre a Mário de Sá-Cameiro // Nova Renascen9a, 1990.Seabra s/d — Seabra, José Augusto. Macau, o Oriente e a Poesia Portu¬
guesa: de Camoes a Camilo Pessanha // Poligrafías Poéticas. Porto: Lello e
Irmao Editores, s/d.Seixo 1998 — Seixo, Maria Alzira. Luis Cardoso, um escritor
timorense. A Transversalidade das Marginaliza90es // Jomal das Letras, Ar-
tes e Ideias, N 714, 25 de Fevereiro de 1998.Sena 1982 — Sena, Jorge de. A Estrutura de Os Lusiadas e Outros
Estudos Camonianos e da Poesia Peninsular do Século XVI. 2 ed. Lisboa:
EdÍ9óes 70, 1982.Sena 1970 — Sena, Jorge de. A Estrutura de Os Lusiadas e Outros
Estudos Camonianos e da Poesia Peninsular do Século XVI. Lisboa: Portu-
gália Editora, 1970.Sena 1980 — Sena, Jorge de. Camoes: o Poeta Lírico // Trinta Anos de
Camoes (1948-1978). Lisboa: EdÍ9Óes 70, 1980.Sena 1959 — Sena, Jorge de. Uma Can9ao de Camoes. Lisboa: Portu-232
Библиографияgália Editora, 1959.Sérgio 1940 — Sérgio Antonio. Prefácio para o livro O mundo que o
Portugues criou de Gilberto Freyre. Rio de Janeiro, 1940.Sérgio 1972 — Sérgio Antonio. Questáo prévia de um ignorante aos
prefaciadores da lírica de Camóes. Em torno das ideias políticas de Camóes,
Camóes panfletário // Ensaios. Lisboa: Editora Clássicos, Sá-da-Costa, torno
IV, 1972.Silva 1999 — Silva, Luis de Oliveira. A crítica da virtude heróica no
Velho do Restelo: a Liberta9ao do inconsciente diálogo (Excerto) // Ideolo-
gia, Retórica e Ironia n ’Os Lusíadas. Lisboa: Salamandra, 1999.Silva Rego 1952 — Silva Rego, Antonio de. Os Nossos Princípios da
Política Ultramarina. Lisboa, 1952.Silva Rego 1969 — Silva Rego, Antonio de. O Ultramar Portugues no
Século XIX. Lisboa: Agenda Geral do Ultramar, 1969.Silva 1996 — Silva Rodrigues da. Mia Couto. Um Escritor á Varanda
da Historia // Jomal de Letras, Artes e Ideias. № 670. 19 de Junho de 1996.Silva Aguiar 1994 — Silva, Vitor Manuel de Aguiar e. Amor e mundi-
vidéncia na lírica camoniana // Labirintos e Fascínios. Lisboa: Cotovia,
1994.Stilwell 1995 — Stilwell Peter. A CondÍ9ao humana em Ruy Cinatti.
Lisboa: Editorial Presen^a, 1995.Thomaz 1994 — Thomaz, Luis Filipe Ferreira Reis. De Ceuta a Tomar.
Lisboa: Difel, 1994.Thomaz 1965 — Thomaz, Luis Filipe Ferreira Reis. O Cristianismo e
as Tradi9oes Pagás na India Portuguesa. Lisboa: Junta das Investiga90es do
Ultramar, 1965.Vieira 1974 — Vieira, José Luandino. Nós, os de Makulusu. Luanda,
1974.Vieira 2006 — Vieira, José Luandino. De Rios Velhos e Guerrilheiros.
О Livro dos Rios. Lisboa: Caminho, 2006.233
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕНАгуалуза, Жозе Эдуардо 186, 187
Азеведо, Рафаэл Авила де 80, 81,
82Албукерке, Афонсо де 34, 35, 70
Алексис Ж.С. 188
Алеман Матео 67
Алмейда Жермано 27, 28
Алмейда, Жоакин Перейра де 106
Алмейда Леонор де(маркиза де Алорна) 107
Амадо, Мария Тереза 34
Амарилис Орланда 188
Амаро Карлос 157, 158
Антонио, Марио (Фернандес де
Оливейра) 40-42,45, 219
Антунес, Антонио Лобо 188
Антунес Мануэл 202
Арагао Франсиска де 77
Ариосто 92, 101
Арнозо, граф 110, 114, 122
Архангельский А.С. 87
Атаиде, Наталина де 78
А-чан (Ван-лок-чан) 131, 132, 138Бальзак, Оноре де 114, 116, 117
Бандейра Мануэл 110, 146
Барбоза, Жозе Луис Соареш 103
Баррето, Жоан Франко 63
Баррето Франсиско 79, 80
Баррос, Жоан де 65, 70, 94, 100
Баэна, Хуан Альфонсо де 13
Белхиор, падре 61
Бенедито Жозе 167, 169
Бержерак, Сирано де 104
Бернардес 83Билак Олаво 103
Бодлер Шарль 110, 119, 155
Бокаж, Жилье Леду дю 103
Бокаж, Мануэл Мария
Барбоза дю 10,46,74,102-108,219
Болео Оливейра 31, 32
Бонапарт Наполеон 6
Боржес Гонсало 78, 79
Боржес, Кустодио Мигел 132
Боревская Н.Е. 98, 99
Боскан 13Брага, Мария Ондина 10, 174, 175,
176,177, 188-194,216, 221
Браганса Алберто 48
Бранко, Алфредо Диаз 142, 143
Бранко, Камило Кастело 14
Брейнер, София де Мелло 4
Броунинг 81Васко, Жоан Перейра 140
Васконселос, Феррейра де 17
Вега, Гарсиласо де ла 13
Вега, Лопе де 13, 14, 20
Вельо Алваро 15, 49, 50
Вергилий 77, 92, 93, 96
Верде Сезарио 47
Верлен Поль 164
Верн Жюль 121Виейра, Афонсо Лопес 28, 47, 107
Виейра Антонио, падре 204
Вийон Франсуа 104
Висенте Жил 5, 10, 13, 29, 73, 207
ВитковскийЕ. 104, 105
Вольтер 67, 68Вьегас, Доминго Родригес 36234
Указатель именГалвао Дуарте 93
Гальм Франц, псевдоним барона
Франца Мюнх-Беллингаузена86Гама, Васко да 5,14, 15, 27,49, 50,
90,91,93,95, 98, 101, 102,214,
218Гама, Пауло да 96
Ганнибал 65Гарретт, Жоан Баптиста да Силва
Лейтан де Алмейда 81, 86, 103,
105, 162Гедес, Антонио Пинто де
Миранда 158
Гойе, Дамиан де 47, 65
Гомер 74, 76, 95, 96
Гомес Фернандо 85
Гонгора, Луис де 13
Г отье Жюдит 55
Гумбольдт Александр 91
Гусман Шанана 187
Г юго Виктор 162Дарио Рубен 172Деланда 86Джонсон Бен 87Диаз Балтазар 29Диаз Бартоломео 101Диаз Жоржи 18,21-23,27,28,44,217Диаз, Мария до Кармо Розендо214Диниш Ж.Ф. 21
Диоп Бираго 205
Дон Жоан I 52
Дон Жоан II49, 56
Дон Жоан III 84
Дона Мария 86Дон Себастьян 17-19, 54, 74, 83,
102Дон Филипп 11, 18, 74, 75
Дон Энрике 83Д 'Онур и Падилья, Педро
Норберто 53Еврипид 5Жанейра, Армандо Мартинс 144,
153Жардин Сиприано 86
Жоржи, Жозе Висенте 157
Жоржи, Карлос Жоржи Фигейре-
до 119, 121
Жоржи, Лидия 27
Жуковский В.А. 86-89
Жункейро Г ерра 24
Журоменья да, виконт 80Зейдлиц 86, 87Золя Эмиль 114, 148Зурара, Гомес Эанес де 52, 100Инзо, Жайме до 109
Инклан Валье 14Кабрал Амилькар 184
Кабрал, Педро Алваро 101
Кадамостро, Луис де 16,49
Кадорнега Оливейра 42
Кальдерон Педро 13
Камоэнс Луис де 10, 13, 15, 16, 17,
18, 20, 25, 27,44,46, 64, 72, 73-
ЮЗ, 104, 105, 107, 108, 120, 129,
139, 161, 167, 201,202,218,219
Кампоамор 13Кампос, Мария Жоакина 139
КамураТакико 154
Капапо Тамизо 154
Карамзин Н.М. 87
Карвальо, Антонио Коэльо де 53
Карвальо, Марио де 188
Кардозо Луис 174, 176, 186-189,
221235
Указатель именКарраскалао 187Кастаньеда, Фернан Лопес де 65,73,94, 100Кастро, Алберто Озорио де 10, 47,
156, 158, 167, 172, 174, 175, 176,
177-182, 186,216, 221.Кастро, Жоан де 165
Кастро, Машадо де 159
Кастро, Эуженио де 177
Кастильо 86
Кеведо Франсиско 13
Кейрош, Белхиор Монтейро де 36
Кейрош, Жозе Мария Эса де 14,73,
108,109,110-128,167,173,220
Кентал, Антеро де 110, 220
Кин Томас 182
Киплинг Редьярд 4, 121
Клаудио Марио 188
Конрад Джозеф 55
Конрад Н.И. 4
Конфуций 71, 167
Коррейа, Антонио Мендес 31
Коррейа, Элиас Алешандре да
Силва 42Коста, Орландо да 10, 174, 176,221Коутиньо Гонсало 83
Коутиньо Франциско, граф
Редондо 82
Коуто, Висенте до 145
Коуто, Диего де 82
Коуто Фернандо 195
Коуто Миа, псевдоним Антонио
Эмилио Лейте де Коуто 11, 28,174, 188, 195-206
Ко-Хару 140, 150, 152, 154, 155
Коэльо, Жасинто до Прадо 17, 18,
55, 103, 107, 156, 165
Кравейринья Жозе 197, 198
Кунья, Мануэл Алвес да 82
Куросава Акиро 206, 213Ламартин 150
Ларусс 117Лас Касас, Бартоломеу 70
Лаутен Жоржи 186
Леал Мендес 14
Ледесма, Алонсо де 13
Леон, Фрай Луис де 20
Лессаж 67Лима, Изабел Пирее де 109, 164
Литтре Эмиль 117
Лойола Игнатий 60
Лопес Балтазар 38, 39
Лопес, Мануэл дос Сантос 28
Лопес Оскар 11, 116, 163
Ло Маодэн 98, 99
Лоренсо Эдуардо 11, 12, 13, 20,
174, 198Лоти Пьер 151, 152, 154
Лотреамон 104
Луандино Виейра, псевдоним
Жозе Матеуса Виейры да Граса
174, 188, 195,206-213,221Мадейра Жозе 99-102
Македонский (Великий)
Александр 35, 65
Малейро Лоренсо 113
Мардоч 146
Мариво 167
Мариз Педро 75, 80, 83
Маркес Лоренсо 80
Маркес Эдуардо 180
Маркс А.Ф. 87
Мартинс Роша 159
Мартинш Оливейра 14, 19, 90
Матос, Мария Виталина Леал де
89, 92, 97Машадо, Педро Феликс 42
Машадо Франсиско 187
Мебби 67Мейджи, император 144, 145236
Указатель именМело, Франсиско де 53
Менезес, Мария Салданья и
Норонья 106
Метрисс Франсиско 85
Мигел, Антонио Диаз 167, 171
Миро Габриэль 14
Молино, Тирсо де 14
Мониз Эгаз 97
Монтейро, Мануэл Руй 188
Морайс, Венсеслау де 10, 55, 81,
108, 109, 111, 112. 127-157, 158,
165, 173, 177, 190, 220Наваррская Маргарита 78
Нерваль, Жерар де 152
Нето, Антонио Агостиньо 211
Нобре Антонио 162, 177
Ногар Руй 138
Норонья, Луис Кардозо
см. Кардозо ЛуисОвчаренко О.А. 93, 96, 98, 201
Озорио, Ана де Кастро 156, 167
О-Йонё 137, 138, 139, 140, 149,
152, 154, 155Оливейра, Алберто де 177
Оливейра, Антонио де 33
Оливейра, Жозе Озорио де 41, 46
Оливейра, Нунес де 31
Орта Рамос 187
Ортиган Рамальо 113Пайс Сидонио 177
Палья, Ж. Антонио Филипе
де Морайс 160
Паскоайш, Тейшейра де 19
Пато Бульяо 13
Пашеко, Фернандо
Ассиз 210
Педроза Инес 90Пепетела, псевдоним Артура
Карлоса Маурисио Пестаны
дос Сантос 197, 211
Перейра Анжело 127, 128, 132
Перейра, Дуарте Пашеко 51
Перейра Мануэл 80
Перейра, Нуно Алварес 96
Перейра, Франсиско Морайс 53
Перестрело, Мануэл де Мескита 48
Перри, адмирал 176
Песанья Камило 10, 81, 108, 109,
111, 112, 133, 155-183, 175, 178,
220Пессоа Фернандо 7, 11, 15, 20, 47,
165Петрарка Франческо 77
Пина, Мартинш Жозе
Виторино де 10
Пина, Руй де 16, 49, 93
Пинейро, Мануэл Бордало 80
Пинский Л.Е. 67Пинто, Фернан Мендес 16,46, 53-
73,92, 95, 105, 108, 118, 120, 129,
146, 154, 167, 176,219
Пирее Даниэл 128, 157, 220
Птоломей 94
Пушкин А.С. 85Рего, Антонио да Силва 31
Рейс Фернандо 28, 29
Рембо Артюр 103,161,162
Рибас, Оскар Бенто 208
Рибейро Орландо 34
Рио Майор де, маркиз 85
Родригес, Себастьян Перес 139
Родригес, Урбано Таварес 144,
209,210Родригес Жуниор, Жозе 28
Роллин, Перо Баррето 82
Роза, Жозе Гимараэнс 195
Романо, Луис (де Мело) 188237
Указатель именРубенс 92
Руссо Жан-Жак 68Саид, Эдвард В. 6, 152
Салазар, Антонио Оливейра 38
Са Морейра де 145
Сампайо Жоржи 182
Сантильяно де, маркиз 14
Сантос, Мария Изабел дос 130,131Сапата Маркос 86
Сарайва, Антонио Жозе 11, 19, 21,
23, 24, 27,44, 55, 56, 62, 65, 72, 73,
94,217Сеабра, Жозе Аугусто 161, 162,
164Сезар Олдемиро 127, 128, 132
Сезарини Марио 182
Сена, Жоржи де 76, 92
Сервантес, Мигель де Сааведра
14, 101Сержио Антонио 20, 24
Сидади Эрнани 10, 11, 12, 41, 52,
63, 77, 90, 92, 94
Силва, Лучано Перейра да 94
Силвейра, Гонсало де 200, 201—
206Симоэнс, Жоан Гаспар 147, 165
Синатти Руй 10, 174, 175, 182—186, 187,216
Синтра, Педро де 16
Соареш Марио 40
Сороменьо, Фернандо
Монтейро Кастро 208
Соррилья 20Соуза, Мартин Афонсо де 65
Соуза, Энрике Тейшейра де 28
Стендаль, псевдоним
Анри-Мари Бейля 114
Стилвелл Питер 184
Сунь Ятсен 158Сум Марки, псевдоним Жозе
Маркеса Феррейры 28
Сципион Африканский 73Таварес, Изабелла де 78
Тассо Торквато 92
Тейшейра Мануэл, падре 81
Томас, Луис Филипе 27, 34, 36,
218Тригейрос, Луис Форжас 41
Трони Алфредо 42
Труэба 13Унамуно, Мигель де 24Фариа, Антонио де 57, 58, 65, 66,
69Фариа, Педро де 57, 59
Фариа, Франсиско де 55, 56, 57,80Фариа, Эмануэл де 84
Фарини 86Фейжо Антонио 163, 164, 167
Фернандес Алваро 48
Фернандес, Энрике де Сенна 194
Феррейра Мануэл 35, 36, 39
Феррейра, Лазаро да Силва 100
Флобер Гюстав 114
Фогаса Антонио 172
Франко Жоан 141
Фрейре Жилберто 18, 21, 24-26,
34,35,37-41,44, 45,54,217,
218Хазанов А.М. 18, 25, 30, 31
Хёрн Лафкадио 55, 151, 154Цезарь Юлий 65Чаадаев П.Я. 141238
Указатель именШавьер Франсиско 60, 69
Шамиссо Адальберт 117
Шатобриан Рене 116
Шедас Франсиско 148
Шлегель Фридрих 74Элизио Филинто 107Энгельс Ф. 91Энсина, Хуан дель 13Энрике Мореплаватель 16, 26, 35,49, 52Энрикес Афонсо 93, 97
Эркулано Алешандре 11, 105, 162
Эррера, Фернандо де 20
Эса, Висенте Алмейда де 135
Эспронседа 13
Эсхил 5Юмото Журо 128, 154239
ISBN 978-5-9208-0361-09 785920 803610Утверждено к печати Ученым советом
Института мировой литературы им. А. М. Горького РАННаучное изданиеРяузова Елена Александровна.ЗАПАД И ВОСТОК В ТВОРЧЕСТВЕ
ПОРТУГАЛОЯЗЫЧНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ.
СИНТЕЗ КУЛЬТУРТехнический редактор: В.Н. Костылев
Корректор: Е.Н. СченсновичПодписано в печать 14.07.2009. Формат 60x90/16. Бумага офсетная.
Гарнитура Times. Печать офсетная. Печ. л. 15. Тираж 600 экз.Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН
121069, Москва, ул. Поварская, д. 25а.Тел: (495) 690-05-61; 691-23-01.Отпечатано с готовых диапозитивов в ППП «Типография «Наука».
121099, Москва, Шубинский пер., 6.Заказ № 1088240