Кун против Поппера: Борьба за душу науки - Фуллер С.

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ KUHN VS POPPER. Квантовая эпистемология перманентной революции в науке
Глава 3. Подозрения Поппера и оправдание Куна
Глава 5. Диалектика как пульс научного прогресса
Глава 7. Почему ученые не уважают философов
Глава 8. Так почему же философы науки стоят за науку?
Глава 9. Возвращение подавленного. Философы как тори-историки науки
Глава 10. Религиозное подсознание дебатов
Глава 11. Мы верим благодаря свидетельству или решению? Очень краткая история эпистемологии
Глава 12. Университет как отсутствие присутствия дебатов Куна-Поппера
Глава 14. Поппер и Адорно разделенные. Рационалистские лефтисты, одержимые инсторицизмом
Глава 15. Как быть ответственным за идеи - путь Поппера
Глава 16. Провал теста Поппера на интеллектуальную ответственность. Рорти о Хайдеггере
Глава 17. Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
Автор: Фуллер С.
Теги: философия онтология метафизика гносеология эссе библиография дискуссии
ISBN: 978-5-88373-640-6
Год: 2020
Похожие
Энциклопедия эпистемологии и философии науки
Социология интеллектуальной жизни. Карьера ума внутри и вне академии
Современная философия науки
Проблемы и дискуссии в философии России второй половины ХХ современный взглядв: современный взгляд
Текст
                    STEVE FULLER
KUHN vs. POPPER
The STRUGGLE
for the SOUL of SCIENCE

Стив Фуллер
КУН против ПОППЕРА
Борьба за душу науки
МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«КАНфН-ПЛЮС»
2020

IIIIIIHIIIIW
НЕЗАВИСИМЫЙ
АЛЬЯНС
Фуллер Стив
Φ 94 Кун против Поппера: Борьба за душу науки / пер. с
англ. Целищева В.В. - М: Канон+ РООИ «Реабилитация»,
2020.-272 с.
ISBN 978-5-88373-640-6
Самый значительный спор о природе науки в XX веке
состоялся в Лондоне в 1965 году между Карлом Поппером и Томасом
Куном. Поппер был известным венским философом-эмигрантом,
который уже прославился как защитник «открытого общества»
как в науке, так и в политике. С другой стороны, Кун был
«восходящим» американским экс-физиком, ставшим историком
науки, который защищал гораздо более профессиональную, даже
авторитарную концепцию науки. Сама по себе дискуссия зашла
в тупик, но поднятые вопросы остаются глубокими в своем
смешении науки и политики, знания и этики. Кун против Поппера-
это «борьба за душу науки», которая предшествовала
первоначальному контексту дебатов о «Холодной Войне» и
продолжается по сей день. Книга состоит из коротких глав - эссе,
охватывающих различные аспекты дискуссии, с глоссарием и
библиографией в конце, чтобы сделать содержание книги доступным
как для специалистов, так и для непрофессиональных читателей.
Она содержит предисловие автора к русскому изданию.
ББК 87.2
Охраняется законодательством об авторском праве.
Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается, в том числе и в
Интернете, без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения
законодательства будут преследоваться в судебном порядке.
ISBN 978-5-88373-640-6 О, Fuller Steve, 2004
© Пер. с англ. Целищев В.В., 2020
© Издательство «Канон-»-»
РООИ «Реабилитация»,
оригинал-макет, оформление, 2020
ББК 87.2
Φ 94

ПРЕДИСЛОВИЕ
К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ
KUHN VS POPPER
Квантовая эпистемология
перманентной революции в науке
арл Поппер и Томас Кун были двумя самыми
влиятельными теоретиками науки
двадцатого века. Однако учитывая, что с момента их
смерти сменилось уже целое поколение, имеет
смысл быстро пройтись по некоторым из их
многочисленных разногласий. Конечно, оба жили в тени
двух мировых войн и пережили «Холодную Войну».
Это был период, когда давно обещанная наукой
способность преобразовать условия человеческого
существования была реализована как во благо, так и
во зло. На этом общем фоне Поппер, примерно на
поколение старше Куна, имел менее
дисциплинарное - и возможно, даже менее профессиональное -
понимание науки. Для него 'наука' была названием
потенциально универсальных установок, а не
набором социально специфических методов. Для Куна
все было наоборот. В то время как Поппер в основ-
к
5

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
ном рассматривал научную позицию и либерализм
как альтернативные выражения 'открытого
общества', Кун прослеживал эпистемологическую силу
науки до ее авторитарной, если не тоталитарной
структуры, которая привержена стратегии
исследования, пока она не потерпит неудачу на своих
собственных условиях. Оба восхищались Эйнштейном,
но по разным причинам. Для Поппера Эйнштейн
был великим фальсификатором Ньютона; для Куна
он был великим сменщиком Ньютону. За этими
противоположными суждениями стояли
радикально различные представления о 'революционном'
ракурсе науки. Поппер отстаивал своего рода
троцкистский лозунг 'перманентной революции', в то
время как редактор Scientific American Джон Хорган
оценил Куна к концу его жизни как 'вынужденного
революционера'.
Поппер был явно более радикальным
мыслителем, чем Кун, но это обстоятельство, похоже,
никогда не проявлялось в дебатах, в которых
участвовали они и их доверенные лица, несмотря на то,
что такие последователи Поппера (например, Поль
Фейерабенд, Имре Лакатос, Джозеф Агасси) были
более радикальными, чем последователи Куна
(например, деятели и этнографы науки, которые
теперь доминируют в философии науки и
техники). Важная причина этого риторического промаха
имела совершенно земной характер. Помимо
логически тривиального утверждения о 'фальсифи-
цируемости' (например, modus tollens), Поппер ни-
6

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
когда по-настоящему не предлагал шаблона' для
своего взгляда на науку. Как и в случае со многими
другими философами, читатели Поппера
должны были просто составить мнение о его позиции
из многочисленных примеров и дискуссий. В
поразительном контрасте с этой ситуацией,
возможно потому, что Структура научных революций
должна была быть частью энциклопедии, Кун
совершенно отчетливо отождествил науку с тем, что
он назвал 'парадигмой', которая обладает
определенными внутренними качествами и подчинена
определенному процессу развития. Действительно,
к своему ужасу, Кун обнаружил, что многие
традиционно ненаучные дисциплины узрели в
Структуре 'рецепт' превращения своей деятельности
в науку.
Стоит задержаться на термине «революция»,
потому что последователи Куна видели в ней
'революцию' в нашем понимании революции в науке, хотя
он и не имел в виду ничего подобного. Однако
концепция Куна 'революции' была верна латинским
корням этого слова в смысле возвращения к
исходной точке, восстановления естественного порядка,
предложенного в духе циклического взгляда на
исторические изменения. Именно так понимали этот
термин Фома Аквинский и другие средневековые
политические мыслители. Действительно, первая
книга Куна - о так называемой коперниканской
революции в астрономии - имела целью выяснить,
было ли обращение самого Коперника к понятию
7

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
'революции' для описания планетарных орбит
современным или древним. Стиль мышления, в
рамках которого Поппер воспринял 'перманентную
революцию', был настолько далеким от стиля
мышления Троцкого, насколько это можно только
представить. Сама эта фраза принадлежит не
Троцкому, а человеку, убеждение которого
подразумевает общее интеллектуальное происхождение Поп-
пера и Троцкого: французскому классическому
либеральному юристу и публицисту Шарлю Конту
(1782-1837)» которого не следует путать с Огюстом
Контом, основателем позитивизма и социологии,
хотя их пути пересеклись, когда Огюст как молодой
последователь Сен-Симона публиковался в
периодике Шарля.
Когда Шарль Конт говорил о 'перманентной
революции', он имел в виду Французскую революцию
1789 года, которая оказалась полным провалом с
точки зрения ее собственных целей, в то же время
обеспечивая основание, опираясь на которое что-то
подобное должно быть предпринято в будущем,
теперь уже с учетом допущенных ошибок.
Консервативный политический теоретик Эрик Фогелин
справедливо определил Конта как связующее звено
между либерализмом и тем, что Фогелин демони-
зировал как 'гностический' стиль мышления,
который стремится опрокинуть все установленные
порядки, что проявилось в двадцатом веке в тоталитарных
режимах. Однако истинные либералы отнеслись бы
к Конту более благожелательно, считая, что его мысль
8

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
сводится к рекомендации, 'если первая попытка была
неудачной, попробуйте еще раз'.
Тем не менее в свете дебатов Куна-Поппера это
мнение не было воспринято философами науки
столь благожелательно, как можно было бы на то
надеяться. Я имею в виду здесь стремление
избежать 'гипотез ad hoc', а именно тех минимальных
исправлений, которые сторонники научной теории
склонны делать после фальсификации, чтобы
продолжать продвигать теорию. Исторически эта
практика связана с астрономией Птолемея, которая
поддерживалась в течение 1500 лет путем добавления
математических приемов ('эпициклов'),
учитывавших предсказательные расхождения, сохраняя
геоцентрическую модель Птолемея нетронутой,
потому что она считалась правильной в целом и,
возможно, даже в принципе. Оглядываясь назад, мы
видим, что окончательное торжество коперникан-
ского мировоззрения заняло слишком много
времени, что в свою очередь предполагает наличие
некоего умственного настроя, который не позволял
людям отказаться от своего любимого Птолемея
и принять радикальную альтернативу, которая, тем
не менее, лучше соответствует фактам. Этот стиль
диагностики вполне подходил к нарративу 'наука
против религии' в описании истории науки,
которое возникло в третьей четверти XIX века вслед за
'Происхождением видов' Дарвина и публикацией
Ватиканом стенограмм процесса Галилея. Конечно,
Птолемей продолжал изучаться в некоторых рим-
9

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
ско-католических научных направлениях еще в
восемнадцатом веке, в то время как последователи
Коперника - сами католические священники - были
вынужденны представлять его работу 'просто'
гипотезой при ее первой публикации в шестнадцатом
веке, чтобы избежать преследования. И все же
интересно, что коперниканская астрономия
продвигалась миссионерами-иезуитами семнадцатого века
в Китае еще до того, как она была принята на их
европейской родине!
Либеральная политика, гласящая: 'если первая
попытка была неудачной, попробуйте еще раз',
была подорвана этим нарративом о коперниканскои
революции, которая преподносится
исключительно с позиций современной науки. Соответственно,
защитники Птолемея играют роль тех, кто
'слишком усердно' пытается добиться успеха, что видно
из того простого факта, что, несмотря на их усилия,
они в конечном итоге были вытеснены коперни-
канцами. Более того, птолемеевцев изображают
обреченными на неудачу, якобы потому, что они
прибегли к 'гипотезам ad hoc\ что указывает на
ограниченный характер их приспособления к
эмпирическим неудачам. И хотя в этом диагнозе есть
крупица истины, и мы оставили бы этот вопрос в таком
состоянии, мы не смогли бы понять, что теории,
сталкивающиеся с фальсификацией, часто хорошо
приспосабливаются к неудаче, продолжают
существовать и иногда достигают парадигмального
господства. В самом деле, эта мораль воплощена во
10

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
вкладе ученика Поппера Имре Лакатоса, который
организовал исходную дискуссию Куна-Поппера в
Лондоне в 1965 году, послужившую предлогом для
моей работы 'Кун против Поппера'. Основная
интуиция Лакатоса состояла в том, что каждая теория
рождается 'уже опровергнутой', поскольку ее
доказательная база изначально паразитирует на том, что
является доминирующей теорией в этой области
в то время. Это, безусловно, было верно в
отношении коперниканской астрономии, которая в
основном переосмысливала уже существующие
свидетельства. Только с изменениями и дополнениями
Галилея, Кеплера и Ньютона теория Коперника
стала рассматриваться как явная преемница теории
Птолемея.
И большая часть этого сдвига была связана с
изменением правил научной игры. Стало легче видеть
то, почему Коперник выше Птолемея, когда
астрономия больше не рассматривалась как просто
навигационное руководство (в этом случае при
помещении Земли в центр, с точки зрения вычислений, это
имеет смысл), а считается разделом физики,
понимаемой как универсальная наука о материальном
движении. Этот сдвиг сравним с толчком в
известных экспериментах с гештальт-переключением,
когда экспериментатор побуждает субъекта видеть в
неоднозначной фигуре, скажем, утку, а не
кролика. Исторически говоря, соответствующий
'стимул' заключался в ослаблении религиозных
запретов против астрологии, которая в конечном
11

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
счете была попыткой объединить человеческое
понимание материального движения на небесах и на
Земле, воображая, что все, что происходит в
первом, имеет некоторое прямое влияние на второе;
отсюда и озабоченность 'звездным знаком' своего
рождения.
В наши дни легко забыть о значении гештальт-
движения в психологии в середине третьей трети
XX века, в том числе и в теориях научного
изменения, выдвинутых Куном и Поппером. Докторскую
степень Поппера в Вене курировал гештальт-пси-
холог Карл Бюхлер, а Кун отдает должное
гарвардским экспериментам Джерома Брунера в
приобретении понимания им «теоретически нагруженного
наблюдения». Большая разница между ними,
исследованная мною и описанная в шестой главе
книги Томас Кун: философская история для нашего
времени, заключалась в том, что Поппер
рассматривал вопросы с точки зрения экспериментатора,
а Кун - с точки зрения субъекта в одном из этих
гештальт-экспериментов. Это различие в
перспективе отражало скрытый либеральный и
консервативный уклон в их соответствующих
представлениях о науке. В то время как Поппер
подчеркивал необходимость попыток слома
сложившейся парадигмы, Кун был более впечатлен тем
фактом, что такие парадигмы существовали и
сохранялись.
Хотя, несомненно, дебаты Куна-Поппера не
звучат столь значимо, как ранее, когда я был студентом
12

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
истории и философии науки сорок лет назад,
условия дебатов продолжают резонировать по всей
интеллектуальной арене, что, вероятно, является
причиной того, что книга 'Кун против Поппера'
пользовалась таким первоначальным успехом. В этом духе
я хотел бы распространить обсуждение 'гипотез ad
hoc у рассмотренных выше, с отдельных научных
теорий на часть науки, если не на саму науку.
Когда люди хотят отказаться от потерпевших
неудачу научных теорий по причине их
'религиозности' или 'культового характера', они часто
представляют себе трактовку 'гипотез ad hoc в духе
основополагающей работы социального психолога Леона
Фестингера 1956 года 'Когда пророчество терпит
неудачу1, в которой рассказывается о тысячелетней
религиозной группе, ухитрившейся пережить свое
собственное предсказание конца света. Однако
философские читатели этой книги не обязательно
извлекли правильные уроки. Как только группа не
смогла предсказать конец света, она не прибегла ни
к одной из обычных философских стратегий: группа
не отказалась от своих основных убеждений и не
предложила другую дату Конца Света. Вместо этого
она использовала пророческую неудачу как
возможность переосмыслить свои основные
убеждения, в том числе переориентировать свое
отношение к Богу. В конце концов группа подвергла себя
общей критике за попытки решать вопросы, на
которые может ответить только Господь Бог, и
перестала делать предсказания. Конечно, те, кому не
13

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
хватает сочувствия к этой группе, могли бы
предпочесть, чтобы она полностью отказалась от своих
убеждений, возможно, даже с благословения Поп-
пера (то есть от того, что Лакатос назвал 'наивным
фальсификационизмом'). Тем не менее, по словам
Фестингера, члены группы пришли к более
глубокому пониманию этих убеждений, что позволило
им более эффективно действовать в том, что
оставалось враждебным миром. Фестингер запустил в
оборот фразу 'адаптивное предпочтение' для такого
рода реакции, поскольку она включает в себя
поворот от того, что желательно, к тому, что возможно.
Короче говоря: надежды стали соразмерны
ожиданиям, что привело к более 'реалистичному'
отношению к миру, которое было выражено в новой
доктрине группы. Фестингер рассматривал этот случай
как яркий, но нормальный пример своей
знаменитой теории «когнитивного диссонанса», которую он
считал общей чертой человеческой психологии.
Конечно, адаптивные предпочтения обычно
классифицируются как 'рационализации', но мы
должны понимать эту фразу неоднозначно до тех пор,
пока не пройдет достаточно времени для
осознания последствий. Радикальные научно-технические
изменения привели к формированию адаптивных
предпочтений в массовом масштабе, поскольку
большинство возражений против новых теорий и
практик были известны еще до того, как они стали
доминирующими. Однако со временем эти
негативные моменты были обесценены в свете положи-
14

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
тельных моментов, которые они запечатлели для
тех, кто их принял. И если только не считать,
что история науки и техники была одной
гигантской неудачей, то эта модель ответа,
по-видимому, оправдывает классический либеральный взгляд,
обновленный Троцким и Поппером: 'если первая
попытка была неудачной, попробуйте еще раз'.
Действительно, эта точка зрения может также дать
неявный ответ на очевидный вопрос, который
можно задать о последствиях Второй Мировой Войны:
почему Холокост и Хиросима не положили
конец исследованиям в области генетики человека
и ядерной физики? В конце концов, все согласны
с тем, что эти беспрецедентные злодеяния были бы
невозможны без соответствующей научной
поддержки и технического потенциала.
Безусловно, эти события положили начало
огромной литературе о зле во второй половине
двадцатого века. Кроме того, Всеобщая декларация
Прав Человека Организации Объединенных Наций
была разработана в качестве важного ответа. И хотя
декларация была эффективной в течение
последних семидесяти лет в мотивации привлечения к
ответственности виновных в 'преступлениях против
человечности' во время войны, она оставила
проблему первородного греха наук нетронутой. Более
того, вероятность того, что генетика человека или
ядерная физика будут объявлены вне закона, со
временем уменьшается просто потому, что их
польза для нас возросла до такой степени, что мы можем
15

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
в конечном итоге полагаться на них в отношении
здоровья и энергии. Как и предсказывал Фестингер,
мы решили, что худшие последствия этих наук уже
произошли. Более того, большая часть
'изначального' зла наук обязана неспособности предвидеть свой
потенциал зла. Таким образом, их 'зло'
рассматривается как повод для глубокого изучения опыта,
а не просто как выражение злобы или даже
небрежности со стороны соответствующих научных
сообществ. И хотя эти области науки все еще могут
привести к бедствиям для человечества в будущем,
такие вредные последствия должны быть гораздо
более масштабными, и к тому же в условиях, очень
отличающихся от Второй Мировой Войны, чтобы
привести к прекращению этих областей
исследований
Интересно, что истории человеческой генетики
и ядерной физики, как правило, преподносятся так,
что есть серьезное различие между
преобладающими 'внутренними' факторами, которые привели к их
развитию, и 'внешними' факторами, которые
периодически мешали этому развитию. Внутренние
факторы представлены как 'когнитивные', что означает,
что они в первую очередь связаны с пониманием
некоторого аспекта реальности, в то время как
внешние факторы представляются как 'социально-
экономические', 'политические' или просто
'аффективные', все из которых подразумевают какое-то
опасное, если не пагубное, влияние. Таким образом,
Холокост представлен не как естественный резуль-
16

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
тат генетических исследований человека, а как
результат 'евгеники', которая в настоящее время
соотносится скорее к галерее мошенников от генетики.
Точно так же в случае с Хиросимой преуменьшается
тот факт, что один из величайших ученых в области
ядерной физики, Вернер Гейзенберг, вероятно,
вдохновил нацистов на разработку атомной бомбы,
в ответ на что Эйнштейн и другие крупные
антинацистские научные авторитеты убедили США
последовать их примеру. Вместо этого историки
сосредотачиваются на роли, которую играют американские
ученые-администраторы, такие как наставник Куна,
президент Гарварда Джеймс Брайант, и участники
второго поколения в ядерной физике, которые
превратились в ястребов 'Холодной Войны', такие как
Эдвард Теллер. Однако при беспристрастном
взгляде такие различия между тем, что лежит 'внутри'
и 'снаружи' правильного развития науки,
оказываются корыстными, то есть служат интересам тех,
кто опирается на легитимность науки.
В 2019 году по случаю 150-летия, возможно,
ведущего научного издания мира Nature я отметил
исторически смещающуюся границу популярной
версии внутреннего/внешнего различия, а именно
'науки' и 'сайентизма', где последнее подразумевает
злоупотребление наукой. И Кун, и Поппер очень
много занимались этой границей, но с
противоположных точек зрения, что, возможно, лучше
всего характеризует их фундаментальные различия.
В свете весьма новаторской работы американского
17

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
теоретика международных отношений Александра
Вендта я бы охарактеризовал это различие в
терминах квантовой эпистемологии, под которой я
подразумеваю не эпистемологию квантовой
механики, а эпистемологию, концептуализированную с
точки зрения квантовой механики. Более
конкретно, я имею в виду, что мир считается недоопреде-
ленным' по отношению как к прошлому, так и к
будущему до тех пор, пока решающее событие не
стабилизирует причинные пути, ведущие как назад,
так и вперед от события, и в этот момент он
становится 'сверхопределенным'. (Я обсуждаю различие
между недо- и сверхдетерминацией в шестой главе
книги 'Знание: философский поиск в истории',
написанной до моего знакомства с работой
Вендта.) То, что мы называем 'реальностью', является
результатом этой 'стабилизации', которая, будучи
институционализированной, создает барьеры для
проведения в будущем еще одного такого же
'решающего события'. Таким образом, 'реализм' - это то,
что Поппер рассматривал как согласованное
состояние игры в науке в любой момент, как
'соглашение', всегда готовое быть отмененным и
замененным, тогда как Кун приветствовал консолидацию
науки вокруг согласованного состояния игры как
'парадигму'.
В более поздней своей книге 'Пост-Истина:
знание как игра власти' я обсуждаю этот вопрос в
терминах модальной власти, которая заключается не
в овладении фактами как таковыми, а в том, что ме-
18

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
тафизики называют 'модальностью'. Модальность
воплощается в наборе вопросов, которые могут
быть заданы в отношении фактов: должны ли они
быть такими, какие они есть? Нужно ли им
продолжать быть в том же духе? А какими еще они
могут быть? Оригинальные гештальт-эксперименты
были основаны именно на таком модальном стиле
осмысления реальности, что, возможно,
неудивительно, учитывая, что один из основателей школы,
Вольфганг Келер, был учеником основателя
квантовой механики Макса Планка. Более того, и Поппер,
и Кун демонстрировали устойчивый интерес к
квантовой механике. Книги, опубликованные Поппером
в конце своей карьеры, которые он описал как
постскриптумы' к своей первой книге 'Логика
научного открытия', в основном посвящены
объяснению 'открытого мира, который, по его мнению,
квантовая механика сделала возможным. Что
касается Куна, то его единственная крупная
историческая работа после публикации 'Структуры научных
революций' была посвящена происхождению
квантовой механики в конце XIX - начале XX века.
Более того, их интерес к эпистемологии
квантовой механики превратил их в квантовых
эпистемологов. Как озабоченность Поппера активным
построением 'критических экспериментов', так и
замечания Куна об 'оруэлловском' подходе научного
истеблишмента к собственной истории являются
симптомами этого менталитета. Главное различие
между ними, понимаемое в квантово-эпистемологи-
19

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
ческих терминах, состоит в том, что Поппер
смотрит на вещи с точки зрения будущего
революционера, а Кун - с точки зрения успешного
революционера: иными словами, кот Шредингера до и после
проведения его мысленного эксперимента. В то
время как Кун объяснил условия, при которых кот,
скажем, умер (т. е. фактическое проведение
эксперимента), Поппер объяснил условия, при которых
кот не должен был умереть (т. е. устройство
эксперимента до его проведения). Более того, чем
больше последующие события будут связаны со смертью
кота, тем больше вероятность того, что она
окажется необходимой. Это подводит итог тому, как
решающее достижение в истории науки - например,
Principia Mathematica Ньютона - стало основой
куновской парадигмы, в терминах которой были
детерминированы следующие двести лет физики.
Это ревизионистская 'оруэлловская' историография
Куна в действии. Напротив, попперианец стремится
деконструировать эту историографию, возвращая ее
кажущуюся 'необходимость' к ее условным истокам
путем постановки другого 'решающего
эксперимента', который заставляет вновь утвердиться
парадигму. Такова суть принципа 'фальсифицируемое™'
Поппера, в основе которого лежит 'перманентно
революционный' подход к науке.
С этой точки зрения книга 'Против метода' Поля
Фейерабенда может быть понята как попытка
фальсифицировать позитивистский метанарратив науки,
которого сам Поппер все еще в некоторой степени
20

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
придерживался. Согласно этому метанарративу,
наука развивается, следуя методологическим
принципам, таким как проверка гипотез эмпирическими
данными. Фейерабенд, как известно, предложил
Галилея в качестве контрпримера этой концепции
прогресса, а именно как человека, кто в основном
преувеличивал свои претензии на знание и,
возможно, даже сфабриковал доказательства - все это
в нарушение методов как своего времени, так и
нашего. Теперь его будут считать 'мошенником'.
Даже в свое время он был пойман Папской
инквизицией, которая приговорила его к домашнему
аресту. Тем не менее Галилей сегодня прославляется
как один из великих героев науки, потому что мы
считаем его утверждения в значительной степени
правильными - но не столько из-за его собственной
работы, сколько из-за последующих работ,
особенно Ньютона, который сумел включить
недоказанные идеи Галилея в первую действительно
современную универсальную теорию физической
реальности. Однако, с точки зрения Поппера, вполне
возможно, что будущая 'великая единая теория
всего' не будет столь обязана наследию Ньютона (как,
скажем, все еще был обязан Эйнштейн) и,
следовательно, не потребует того, что Ньютон определил
как вклад Галилея. После такой научной революции
герой может вернуться к своему первоначальному
статусу мошенника. Таковы перипетии квантовой
борьбы за душу науки, которые начала высвечивать
исходная борьба между Куном и Поппером.
21

Предисловие к русскому переводу Kuhn vs Popper
Наконец, я хотел бы поблагодарить моего
переводчика д-ра Виталия Целищева как за его перевод
'Кун против Поппера, так и за его любезность и
терпение в ожидании завершения этого предисловия.
Литература
Festinger, L, Riecken, H. and Schachter, S. (1956). When
Prophecy Fails. Minneapolis: University of Minnesota Press.
Feyerabend, P. (1975). Against Method. London: Verso.
Fuller, S. (2000). Thomas Kuhn: A Philosophical History
for Our Times. Chicago: University of Chicago Press.
Fuller, S. (2015). Knowledge: The Philosophical Quest in
History. London: Routledge.
Fuller, S. (2018a). Post-Truth: Knowledge as a Power
Game. London: Anthem.
Fuller, S. (2018b). Ά quantum leap for social theory'.
Review of A. Wendt, Quantum Mind and Social Science. In
Journal for the Theory of Social Behaviour 48 (2018): 177-182.
Fuller, S. (2019). 'Scientism and the abuse of science'
(Correspondence), Nature. Vol. 575 (7 Nov). [Published in
full as 'Science is a quantum phenomenon, and scientism is
its observer effect', https://social-epistemology.com/2019/11/
13/science-is-a-quantum-phenomenon-and-scientism-is-its-ob
server-effect-steve-fuller/].
Kuhn, Г. (1978). Black-Body Theory and the Quantum
Discontinuity. Chicago: University of Chicago Press.
Popper, K. (1982). The Open Universe: An Argument for
Indeterminism. London: Hutchinson.
Wendt, A. (2015). Quantum Mind and Social Science.
Cambridge, UK: Cambridge University Press.
Стив Фуллер
22

ВВЕДЕНИЕ
Одна из наиболее проницательных вещей,
которые говорила моя мать, гласила: «Я не
тот человек, за которого себя выдаю.» Эту
сентенцию нужно держать в голове, когда речь идет
об участниках, как оказалось, важнейших дебатов
о науке в XX в. К концу своих жизней, всего за
несколько лет до того, как эта книга была написана,
Томас Кун (1922-1996) и Карл Поппер (1902-1994)
были совсем не теми, за кого себя выдавали.
Сегодня трудно поверить, что такие дебаты
вообще могли состояться. Книга Куна 'Структура
научных революции - впервые опубликованная в
1962 году - продана миллионными тиражами,
переведена более чем на два десятка языков и остается
уже около нескольких десятков лет наиболее
цитируемой академической работой. Самый легкий
способ начать дискуссию о науке с людьми с
различным образованием состоит в упоминании Куна.
Обычно реакция является позитивной, даже с
проявлением энтузиазма, за исключением тех, кто все
еще хочет считать 'золотым стандартом' науки
'фальсификацию'. Эти диссиденты не любят кунов-
23

Введение
ской картины науки как коллективного
предприятия, подотчетного 'парадигмам'. Они возвращаются
к Карлу Попперу, который верил, что в лучшем
своем проявлении наука воплощает в себе лучшее в
человечестве. Ирония состоит в том, что 'самое
лучшее' есть просто реализация того, что мы можем
сделать лучше. На практике это означает, что самые
лучшие ученые всегда бросают вызов тому, во что
верит большинство людей - даже их собратья
ученые, какие бы напасти они не навлекали при этом
на свою голову.
Поразительно, почему даже из этого краткого
описания Кун считается - уже долгое время -
радикальным теоретиком науки, в то время как Поппера
вспоминают как брюзгливого деспота. Они явно не
стремились к таким имиджам. Кун начинал как
ревностный физик, задававший большие вопросы,
которые его дисциплина недавно отвергла как
слишком 'философские'. Он никогда бы так и не
смог освоить те ресурсы, которые необходимы для
ответов на эти вопросы, и стал более замкнутым,
когда его взгляды стали печально известными и
навлекли на него критику. В противоположность
этому Поппер начал жизнь социалистом с сильным
либертанианским оттенком, верящим в то, что
критический научный взгляд был решающим для
социального прогресса. Однако при жизни Поппер
редко получал признание, которого, как он полагал,
заслуживал, - и никогда не уставал напоминать
24

Введение
всем об этом. Его критические идеалы все
больше принимали форму бахвальства и брюзжания.
В дальнейшем мы посмотрим, какие идеи и
контексты стоят за этими вводящими в заблуждение
имиджами.
Если интеллектуальные горизонты Куна были
деформированы преждевременной славой, то
горизонты Поппера деформированы славой запоздалой.
Тем не менее сегодняшнее публичное понимание
науки зиждется в пространстве, заполненном этими
двумя ранами, которые по большей части являются
продуктом травматичной истории, над которой ни
Кун, ни Поппер не имели особого контроля: две
мировые войны и особенно 'Холодная Война'. Хотя
они расходились по большинству вопросов, у них
обоих не было сомнений, что наука в 1990 г· была
в худшей форме, чем в 1890 г. Естественно, что они
выражали неудовлетворение весьма различными
способами. Кун просто помалкивал по поводу
состояния современной науки, в то время как Поппер
метал громы и молнии против практически каждой
господствующей тенденции в физических,
биологических и социальных науках. Их студенты и
подражатели следовали по их стопам и точно так же
оставались непонятыми.
Эта книга предназначена для охвата всего
спектра проблем, которые разделяют этих двух
защитников науки, каждый из которых делает это в
своеобразном стиле. Многие из этих вопросов
проникают в самую глубину западного менталитета:
25

Введение
каково соотношение знания и власти? Может ли
наука принести единство в знание? Может ли
история придать смысл жизни? В то же самое время эти
вопросы вовлечены в более секулярные
рассмотрения о науке и экономике, политике и войне,
и большая часть их все еще актуальны для нас. Так
что я надеюсь, эта книга поможет возродить дебаты
о материях, которые не особо занимали людей до
того, как Кун и Поппер впервые представили их
публичному сознанию. И хотя никто не сомневается
в том, что Кун выиграл дебаты, я хочу поднять
вопрос, было ли то к добру.
Моя собственная интеллектуальная история
противоречит излюбленной максиме, что чем
больше ты изучаешь феномен, тем большую симпатию
ты испытываешь к нему. Для меня объяснение не
равносильно окончательному оправданию. Я был
околдован Куном. Но постепенно во мне росло
удивление, почему внедрение этих радикально
звучащих идей разрешилось таким робким
пониманием науки, которое сейчас есть у нас. Предлагаемый
мною ответ состоит в том, что мы слабо осознаем
социальные последствия альтернативных режимов
производства знания. Приоритетные соображения
о рациональности и прогрессе в науке как целом,
столь характерные для Поппера и предшествующих
философов науки, были подменены техническим
анализом соотношения свидетельств и
заключениями в конкретных областях. Единственные
остающиеся вопросы заключались в том, была ли эта
26

Введение
'подходящая' техника философской или
социологической. На задний план отошли продолжающиеся
и все более расплывчатые дискуссии о направлении,
которое должно быть придано той форме
исследования, которое приведет к всеобщему согласию.
Эпистемология - теория познания - сейчас
больше, чем когда-либо, занята упражнениями в
спасении престижа экспертизы, эфемерного поиска того,
что философы именуют 'заслуживающим доверия
свидетельством', а социологии называют более
грубо 'поддержанием границ (boundary maintenance).
Это проект, который Кун мог бы понять. В
противоположность этому, когда я пятнадцать лет назад
обнаружил область, называемую 'социальной
эпистемологией', я определил социальный характер
знания в терминах необходимости наведения
порядка в ситуации, с внутренне присущими ей
идейными разногласиями, обусловленными
меркантильностью и погрешимостью агентов. Этот проект
мог бы понять Поппер. Однако большинство из тех,
кто сейчас называет себя социальными
эпистемологами, имеют дело с определением спонтанных
паттернов почтения в социально рассредоточенных
системах знания: Кому я должен верить? Ответ на
этот настойчивый вопрос, скорее всего, должен
состоять в делегировании ответственности тем, кто
влияет на действия, а не в предположении об этой
ответственности. Политологи могли бы расценить
это как триумф Куна над Поппером, позволяющий
социальным эпистемологам совершить огромный
27

Введение
прыжок назад: в конце концов, кому будет нужен
общественный договор для науки, когда
собственные отношения внутри науки конституируют
естественную аристократию?
Мнение Поппера, что не-ученый мог бы
критиковать науку за неспособность хранить верность
своим публично провозглашаемым стандартам,
редко можно услышать внутри академии сегодня.
Тем, кто унаследовал куновскую веру эпохи
'Холодной Войны', что нормальная наука есть укрытие в
непостоянном мире, не стоит удивляться, что
философы, скорее, будут сегодня критиковать скорее
креационистов за игнорирование
эволюционистской критики, нежели эволюционистов за
нарушение более общих научных норм - та самая
деятельность, которой был печально известен Поппер.
Даже сегодня внутрикорпоративные битвы за ресурсы,
которые характеризуют т.н. Научные Войны,
оборачиваются немногим большим, чем вопросом о том,
кто сильнее погружен в научную практику: Стоит
ли изучать научную дисциплину вместо того, чтобы
провести несколько месяцев наблюдений в
лаборатории? Куну можно поставить в заслугу - или же
возложить вину на него - за распыление того, что
было истинной борьбой за душу науки, в
бесконечную серию тестов на компетентность.
В любом случае, в отличие от знаменитых
дебатов, проигранных Поппером, один из которых
недавно описан в бестселлере 'Кочерга
Витгенштейна', исход его дебатов с Куном на самом деле имеет
28

Введение
большое значение. С поражением Поппера (и его
последователей), нормативная структура науки
драматически изменилась. В то время как реальное
научное сообщество существовало для Поппера
только как более или менее коррумпированная
версия научного идеала, для Куна научный идеал был
чем-то таким, что исторически возникло в качестве
господствующих научных сообществ. На волне
победы Куна наука стала находить большее
обоснование в своем парадигмальном наследовании, чем
в прогрессивистских устремлениях.
Некоторое время назад я написал весьма спорную
книгу о происхождении и влиянии Структуры Куна2.
В то время у меня не было возможности исследования
архива Куна. У меня теперь есть такой доступ, и я
испытываю извращенное удовольствие от того, что
ничего из обнаруженного мною в архиве не требует
ревизии моей исходной оценки Куна - только лишь
усугубляет ее. Читатель оценит золотую середину
характера моей критики на последующих страницах.
С тех пор были опубликованы две отличные
интеллектуальные истории, относящиеся к попперовской
стороне истории - Хакогена3 и Кадвани4.
2 Fuller S. Thomas Kuhn: A Philosophical History For Our Times.
Chicago: The University of Chicago Press, 2000.
3 Hackohen M. Karl Popper: Formative Years 1902-1945.
Cambridge: Cambridge University Press, 2000.
4 Kadvani}. Imre Lakatos and the Guises of Reason. Durhem:
Duke University Press, 2001.
29

Глава 1
ПОИСК ПРИЧИН
НЕ-(СОСТОЯВШЕГОСЯ) СОБЫТИЯ
Столкновение между Поппером и
Куном - это не просто спор по поводу
технических деталей в
эпистемологии. Оно касается наших главных
интеллектуальных ценностей и имеет
следствия не только для
теоретической физики, но и для недоразвитых
социальных наук и даже для моральной
и политической философии.
Имре Лакатос,
'Фальсификационизм и методология
научных исследовательских программ'.
АРИСТИДЕС БАЛТАС: Тот способ,
которым мы воспринимаем вещи,
могущий оказаться неверным... обязан
гаму и восторгам публики при
восприятии 'Структуры' после 1965-го, более
или менее, когда вы тут устроили всю
эту лондонскую возню...
30

Поиск причин не-состоявшегося события
ТОМАС КУН: Не могу сказать, что
ты сильно ошибаешься... Но я немного
озадачен, потому что пересказал бы
эту историю по-другому... я не думаю,
что был какой-то особый шум и гам
в связи с 1965-тым.
Из последнего главного интервью
Томаса Куна (1995)·
ДЕБАТЫ КУНА-ПОППЕРА, строго говоря,
относятся к событию, имевшему место в Бедфорд
Колледже, Университет Лондона, 13 июля
1965 года, как части Международного коллоквиума
по философии науки. В них предполагалось
стравить относительно молодого теоретика науки (Кун,
43 года), чья книга 'Структура научных революции
считалась последним словом из Соединенных
Штатов, с относительно старым теоретиком науки
(Поппер, 63 года), чья влиятельная книга 'Логика
научного открытия' была переведена на
английский язык только в 1959 г·» через четверть века
после первого издания на немецком. Оба не имели
дел друг с другом до 1965 г., кроме краткой встречи
в 1950 г., когда Поппер делал доклад на Чтениях в
честь Уильяма Джеймса в Гарварде. После
лондонских дебатов эти двое никогда особо не были
озабочены друг другом, лично или же в печати, хотя
оба оставались интеллектуально активными еще
три десятка лет. Так почему же сегодня большин-
31

Глава 1
ство курсов по научному методу - независимо от
дисциплины - продолжают резервировать место
для темы 'Кун vs Поппер'?
Есть две стороны этого вопроса. Первый
касается, прежде всего, как вообще были затеяны эти
дебаты, учитывая хилые связи между получившим
недавно постоянную работу историком науки (Кун) и
недавно вышедшим в отставку философом науки
(Поппер). Второй касается того, как эти дебаты
ухитрились оставаться столь важными долгое
время, учитывая, что сами стороны не сделали
фактически ничего, чтобы продолжать свое
противостояние после первого столкновения. Эта книга
фокусирует внимание главным образом на второй
стороне вопроса, хотя кое-что будет сказано и
о первой.
Организатором дебатов был Имре Лакатос (1922-
1974)» в то время лектор в Лондонской школе
Экономики, где Поппер имел должность профессора.
Лакатос устроил дебаты, чтобы проложить дорогу
своему 'третьему пути между крайними (что, с его
точки зрения, было очевидно) установками Куна
и Поппера в отношении того, что составляет
научное предприятие. С точки зрения Лакатоса (которая
была в целом верной), Кун и Поппер представляли
авторитарный и либертанианский полюса
философской научной политики. Однако ни Кун, ни
Поппер не хотели, чтобы эти дебаты выглядели
дебатами. Кун никогда не верил в пользу формальных
32

Поиск причин не-состоявшегося события
конфронтации, в то время как Поппер - который
официально приветствовал их - никогда бы не
согласился поворковать на равных с выскочкой
Куном. Но Поппер согласился председательствовать
на секции, на которой Кун, Лакатос и самый
радикальный попперовский последователь Поль Фейер-
абенд (1924-1994) должны были пытаться набросать
карту концептуальной территории, находящейся
между Куном и Поппером. Поскольку доклад Куна
был уже принят для печати в Festschrift: в честь
Поппера, острота критических стрел при
столкновении должна была быть смягчена. В этом
контексте Лакатос надеялся на благоприятное сравнение
с его спарринг-партнером, Фейерабендом, чей
'эпистемологический анархизм' соединял в себе
худшие тенденции Куна и Поппера - как то полагал
Лакатос.
К несчастью, ни Фейерабенд, ни Лакатос не
завершили свои статьи вовремя, хотя будущие плоды
их усилий несли на себе отпечаток долгого
созревания. 'Утешение для специалиста' оказалось
печатной версией писем Фейерабенда Куну, на
которые тот не ответил, в то время как 'Фальсификацио-
низм и методология научных исследовательских
программ' была аннотированной и более тонкой
версией лекций Лакатоса для студентов. Обе
работы вошли в том, который Лакатос и его студент,
Алан Месгрейв, опубликовали пятью годами
позднее, влиятельный том под названием 'Критицизм
33

Глава 1
и рост знания'. Как бы то ни было, ко времени
столкновения оказалось, что Кун останется один на
один с Поппером, а сам Кун все еще работал над
своим докладом! Первая линия обороны - иметь
дело с энергичным и преданным учеником,
знакомым со 'Структурой научных революции\ чтобы
заполнить академическое пространство. Тем не
менее Кун, вероятно, из-за соображений о своей
собственной академической уязвимости отказался от
того, чтобы разделить подиум с учеником Джагди-
шом Хаттиангади (Jagdish Hattiangadi), который
метил на кресло заведующего наиболее
инновационного департамента философии. Вместо этого Кун
согласился на ментора Джагдиша, Джона Уоткинса,
который полагался на заметки ученика и вскоре
занял место Поппера в заведовании департаментом -
которое было предметом тайных лелеемых амбиций
самого Лакатоса во всем этом деле!
После комедии ошибок, окружавших не-событие,
которым были дебаты Куна - Поппера, вся затея как
снежный ком покатилась и вышла из-под контроля
Лакатоса. В последующие пять лет Кун столь
убедительно превзошел Поппера в глазах
общественного мнения, что после пятнадцати лет пребывания
в фокусе внимания, собственные взгляды Лакатоса
оказались историческим курьезом - отчаянным
усилием спасти хоть какие-то остатки Поппера
после бешеной атаки Куна. Ирония здесь особенно
зла, так как если бы Лакатос не устроил дебатов,
34

Поиск причин не-состоявшегося события
вряд ли Кун и Поппер стали бы предметом столь
устойчивого сравнения. Тем не менее Лакатос верно
расценивал различие между этими двумя более
глубоким образом, чем можно было предположить
из несогласованной картины исходного
столкновения. Лакатос, чью любовь к политической
образности все еще следует принимать со всей
серьезностью, был абсолютно прав по поводу глубокого
различия в мышлении двух протагонистов. Кун и в
самом деле был авторитаристом, а Поппер - либер-
танианцем в отношении к науке. Эта точка зрения
была утеряна, если не извращена, теми, кто считает
полемику 'Кун - Поппер' знаковым явлением в
философии науки 20-го века.
Это приводит меня ко второй стороне вопроса:
источнику постоянной значимости дебатов. Кун
и Поппер цедили сквозь зубы о все более ощутимых
разногласиях, выходивших за пределы страниц их
основных работ по философии науки. В самом деле,
оба могли выдавать на вполне разумных основаниях
утверждения, которые оказывались весьма неверно
интерпретируемы как друзьями, так и недругами.
Ситуация не облегчается стандартным
представлением 'дебатов Куна - Поппера' в учебниках по
философии и научному методу. В терминах
схоластической аффилиации Поппер изображается
объективистом, реалистом и позитивистом, в то время как
Кун считается субъективистом, релятивистом и ис-
торицистом. Поппер представлен как последний
35

Глава 1
защитник унифицированной концепции науки,
замыкающейся на авторитет современной физики,
в то время как Кун выглядит апостолом научного
плюрализма и методологической открытости ума.
Не будучи полностью ложными, тем не менее эти
стандартные характеристики слишком вводят в
заблуждение, чтобы быть полезными - либо для
понимания наших протагонистов, или же природы
современной науки.
Конечно же, предумышленное упрощение ради
ясности является обыденным философским
инвентарем. Оно приоткрывает, насколько подотчетной
остается область исследования соответствующей
преподавательской функции. Таким образом,
философы - даже великие - проводят большую часть
своего времени, атакуя соломенные чучела своих
оппонентов, которые никак не соответствуют своим
оригиналам, но, тем не менее, являются не менее
живучими, чем фантомы, присутствующие в
учебниках. По его собственному признанию, понимание
Куном логического позитивизма было полностью
именно такого характера. Но то же самое было
с восприятием Поппером его любимых врагов -
Платона и Гегеля. Иногда за таким схоластическим
фуражом, который формирует философские дебаты,
стоят оппоненты, которые не столь отличны друг от
друга в конечном счете. Например, более близкий
взгляд на 'рационалистов' вроде Декарта и 'эмпири-
стов' вроде Локка показывает их гораздо большее
36

Поиск причин не-состоявшегося события
сходство, чем это устраивало собственные цели
Канта, когда он впервые различил две теории
познания в конце 'Критики чистого разума'. Но
иногда стереотипы, несмотря на всю их грубость, все-
таки схватывают различия в мышлении, которые
становятся тем более глубокими, чем больше
подвергаются анализу. Это определенно верно в случае
Куна и Поппера.
Наше исследование начинается со сравнения
того, что Кун и Поппер говорили и как они
воспринимались в то время. Вскоре становится ясно, что
эти мыслители совсем по-разному смотрели на
значимость науки. Кун был узко сфокусирован на науке
как познавательном предприятии, в то время как
Поппер снабжал науку символическим статусом
носителя стандарта критической рациональности,
добродетелью на всех жизненных путях. Хотя оба,
Кун и Поппер, подвергались неверной
интерпретации, последователи Поппера понимали, что на кону
стоит нечто такое, относительно чего следует
обеспокоиться ввиду упора Куна больше на
авторитарных тенденциях науки. Затем я рассматриваю
научные, философские и политические прецеденты
дебатам Куна - Поппера, которые приводят к
пониманию, почему они находят отклик гораздо позже
самого столкновения антагонистов. Здесь я делаю
упор на отчуждении философии науки от научной
практики, ситуации, общей для Куна и Поппера.
Я аргументирую, что философы часто отстаивают
37

Глава 1
нереализованный потенциал науки, который я
именую Тори-подходом' к написанию истории.
Я затем обращаюсь, вероятно, к удивлению
читателя, к другой глубинной структуре дебатов
Куна - Поппера, а именно - к религии. Легко
забывается, что как наука, так и религия заняты
обоснованием вер. Более того, христианство было особо
разделено в вопросе о том, служит ли вере лучше
догматическая или же еретическая позиция в
отношении Священного Писания. Дебаты Куна -
Поппера были столь полемичными, потому что они
заново ввели в оборот эту проблематику, но теперь
уже в области науки - после того, как секулярные
философы постарались ее забыть. И все же при всей
чувствительности для них проблемы фиксации и
изменения научных вер ни Кун, ни Поппер не были
особо точны в отношении того, где эти вещи
происходят в социальном пространстве. Таким образом,
я двигаюсь к 'отсутствию присутствия' университета
в этих дискуссиях.
Остальная часть книги посвящена более точным
политическим характеристикам дебатов Куна -
Поппера, особенно в том, что они значат для
сегодняшней науки и интеллектуальной жизни в более
общем аспекте. Незадолго до того, как Поппер в
Лондоне полемизировал с Куном по поводу
философии естественных наук, он спорил с Теодором
Адорно в Германии по поводу философии
социальных наук. Эти дебаты ознаменовали водораздел в
38

Поиск причин не-состоявшегося события
рассасывании того, что я называю
'рационалистскими левыми', коалиции либералов и марксистов,
которые защищали концепцию единой науки как
маяка человеческого прогресса. Я рассматриваю эти
дебаты в некоторых деталях, поскольку они также
подвержены недопониманию, главным
потребителем которого были постлефтистские
постмодернисты, для кого Кун был носителем стандартов. Что
касается его самого, Кун тщательно избегал
политических или даже более широких
интеллектуальных применений своей работы. В последних трех
главах я аргументирую, что Кун должен в конечном
счете считаться человеком, чьи взгляды на науку
и на себя самого были пленниками американского
контекста 'Холодной Войны', в котором он
процветал. Моим эталоном в этой дискуссии является спор
вокруг философской значимости Мартина Хайдег-
гера в свете открытия его нацистского прошлого.
Исходя из попперовской перспективы, я заключаю,
что карьера Куна и восприятие его работ
свидетельствуют о потере интеллектуальной ответственности
на нескольких уровнях, на восполнение которой мы
можем все еще надеяться.
39

Глава 2
КУН И ΠΟΠΠΕΡ
СЛУЧАЙ ОШИБОЧНОГО СХОДСТВА
Особенно интересным аспектом
тома [Лакатовской Конференции]
является то, что он детально
описывает незначительное культурное
столкновение... Рассматриваемое как пример,
оно может быть объектом изучения
и анализа, являясь источником
конкретной информации о типе эпизода
с продолжением, эпизода, о котором
мы знаем очень мало.
Томас Кун,
'Размышления о моих критиках'.
Гак кем же были Кун и Поппер и что они
говорили? Давайте начнем с книги, которая
и явилась причиной лондонского
происшествия. 'Структура научных революций'Томаса Куна
была наиболее влиятельной книгой во второй по-
40

Кун и Поппер
ловине XX века о природе науки - и, как говорят
некоторые, всего XX века. Тем не менее, само
оглавление книги немедленно приводит к недоумению.
Структура имеет целью дать общее объяснение
научному изменению на двухстах страницах
нетехнического, без особых ссылок изложения, в манере
расширенной энциклопедической статьи, в качестве
каковой книга и была на самом деле воспринята.
Тринадцать глав Структуры приблизительно
прослеживают фазы циклов жизни науки, начиная
с ее противоречивых донаучных корней в
метафизике, религии и политике. По Куну, наука
начинается по-настоящему с принятия 'парадигмы',
которая означает одновременно образец исследования
и кальку будущих поисков. Для закрепления
парадигмы, исследователи соглашаются на общий
паттерн работы и общие стандарты установления
своих притязаний на знание. Большая часть реальной
науки - того, что Кун называет 'нормальной
наукой' - включает немногим больше, чем техническую
работу для придания плоти кальке парадигмы. Кун
намеренно предпочитает фразу
'решение-головоломок' [puzzle-solving] (как в случае головоломок
кроссворда) другой фразе 'решение-проблемы'
[problem-solving], дабы принизить ограниченную
природу нормальной науки. Таким образом, галилеевский
образ ученого как героического разрушителя
традиций является почти полным мифом, если речь
идет о трактовке в духе Куна. Большинство ученых
готовятся узкими специалистами, пытающимися
41

Глава 2
работать в рамках своей парадигмы, пока не
накапливается слишком много неразрешенных
головоломок. Как только число таких 'аномалий' достигает
определенного порога, парадигму настигает
'кризис', и только тогда ученые легитимно вовлекаются
в широкие нормативные дискуссии о будущем их
собственной области. Когда появляется
жизнеспособная альтернативная парадигма, наступает
'революция'. Эта революция относительно быстра и
необратима. На практике это означает, что происходит
межпоколенческии сдвиг, в ходе которого новым
научным рекрутам представляется история,
переписанная таким образом, чтобы новая парадигма
выглядела как логический результат всех предыдущих
исследований в соответствующей области.
Как предполагает это краткое описание, роль
истории является сквозной темой в Структуре.
В частности, Кун высвечивает трения между, с
одной стороны, героической и прогрессивной
историей, которую сами ученые должны рассказывать
своим студентам и публике, чтобы мотивировать
рутину нормальной науки, и, с другой стороны,
действительной историей науки со всеми ее
отклонениями, сложностью и несовершенством. Кун
рассматривает эти две истории как 'отдельные, но
равные', главным образом потому, что верит, что
секрет успеха науки - ее бескомпромиссное
преследование парадигмальных загадок - будет принижен,
если у ученых будет профессиональный
исторический демифологизированный смысл их истории.
42

Кун и Поппер
Если на то пошло, в великом мировом порядке
вещей наиболее актуальная научная работа окажется
несущественной или же сомнительно
существенной. Таким образом, ученые нуждаются в том,
чтобы считать, что они, даже если и косвенно, внесли
вклад в картину мира, предполагаемую их
парадигмой. Это поднимает в Структуре вторую сквозную
тему, а именно тему средств, благодаря которым
люди становятся учеными. Здесь Кун полагается на
когнитивную психологию своего времени,
уподобляющую исходное обретение парадигм и
последующий их сдвиг опыту обращения в другую веру или
'гештальт-переключению', в результате чего мир
представляется систематически иным образом. Эти
сквозные темы в книге, явно превозносящие
консервативный характер науки, вынудил Поппера и
его последователей зачислить Куна в попутчики
религии и политических индоктринеров.
Но, конечно же, это не похоже на то, как
Структура прочитывается большинством ее
поклонников - если они действительно читали книгу. Дело в
том, что, хотя примеры Куна взяты исключительно
из физических наук, эти дисциплины проявили
наименьшее внимание к Структуре, несмотря даже
на то, что сам Кун был сведущ только в физике.
Вместо них поклонниками Куна оказались
представители гуманитарных, социальных и биологических
наук. В ходе всей своей карьеры Кун не проявил
ничего в отношении этих дисциплин, кроме
невежества. В самом деле, Кун идентифицировал свой мо-
43

Глава 2
мент для восклицания 'Эврика? - когда его теория
парадигм окончательно оформилась - как событие,
когда он стал свидетелем огромного различия в
способе аргументации между физиками и
социальными учеными. Независимо от того, какова степень
разногласий у большинства физиков по поводу
ценности конкретного результата исследования,
они все соглашаются по поводу образца, в
отношении которого нужно вынести суждение. Это
невозможно в социальных науках, где любой кандидат на
образец (скажем, Маркс, Дюркгейм, Кейнс, Фрейд,
Скиннер, или в наше время Фуко) будет также
запалом для фундаментальных разногласий.
Тем не менее поклонники Куна упорствуют
в вырывании Структуры из исходного контекста
и в трактовке ее как многоцелевого руководства для
обращения своих непритязательных дисциплин в
полнокровную науку. Это вожделенное прочтение
Структуры было облегчено невежеством ее
читателей в отношении любого альтернативного
описания истории науки - часто включающую их
собственную - описания, которое можно было бы
сравнить с куновским. Со временем это заблуждение
только углублялось. Эти люди игнорировали то
обстоятельство, что книга благополучно была
опубликована истеблишментом философии науки,
который, как считается, был свергнут Куном. Они
игнорируют то, что Кун никогда не говорил о какой-
либо науке, которая бы вершилась после 1920 года,
вопреки своей профессиональной квалификации
44

Кун и Поппер
в современной физике. Они игнорируют, что Кун,
будучи далек от 'научного революционера',
аргументировал, что революция есть последнее прибежище в
науке - на самом деле свидетельство того, как у
зациклившихся на своей парадигме ученых отсутствует
регулярная процедура рассмотрения
фундаментальных изменений в направлении исследований.
В отличие от куновской Структуры, у Поппера
нет какой-то такой работы, которая бы считалась
итоговым выражением его взглядов. Он всегда
'философ' в возвышенном смысле, для кого наука
оказывалась подходящим инструментом для
выражения его общего мировоззрения. Во времена
дебатов Куна - Поппера, многое было использовано из
его недавно переведенной книги 'Логика научного
открытия'. Однако эта книга была существенно
расширенной версией работы, сделанной Поппером
в 1920-е и 1930-е годы, когда он был молодым
диссидентом по отношению к логическим
позитивистам в их европейской фазе, в Вене в виде Кружка
Эрнста Маха, или просто 'Венского кружка'.
Поскольку логический позитивизм сегодня
ассоциируется с коленопреклонением перед авторитетом
науки, важно понять, почему человек с такой
обостренной способностью к критике как Поппер
мог посчитать это движение привлекательным.
'Позитивизм' и 'социология' были словами,
запущенными в обращение одним и тем же
человеком, Огюстом Контом (1798-1857)) который верил,
что растущая секуляризация Европы требует нового
45

Глава 2
универсального авторитета, который мог бы
заменить находящуюся в упадке Католическую Церковь.
Этот авторитет должен быть найден в унификации
наук, конечной продукцией которой будет
всеобъемлющая наука - социология - которая будет
полагаться на ресурсы других наук для того, чтобы
администрировать потребности науки. Видение Кон-
том ситуации процветало по большей части за
пределами университетов, которые оставались под
контролем клерикалов. В англоговорящем мире его
главным сторонником был Джон Стюарт Милль
(1806-73)» который придал более демократический -
вероятно, протестантский - поворот авторитарному
видению Конта, аргументируя, что позитивизм был
бы полезен в рационализации общественной
жизни, делая стандарты аргументации логически и
эмпирически прозрачными. Эту политику уже
продвигал крестный отец Милля, Иеремия Бентам,
основатель утилитаризма. Впоследствии позитивизм
был принят в качестве идеала в более политически
либеральных частях Европы, особенно в Австрии.
Логические позитивисты Венского кружка были
упертыми в попытках изобрести язык, который
откроет формы свидетельств и заключений,
подтверждающие притязания на знание таким образом,
чтобы любой обычный гражданин мог бы решить,
верить ли им. Однако через полвека с лишним
после Милля эти 'неопозитивисты' столкнулись
с растущим распылением научных усилий и
растущей пропастью между знанием эксперта и 'прохо-
46

Кун и Поппер
жего\ Как убежденный социалист, Поппер
симпатизировал борьбе позитивистов за подотчетность
притязаний на знание в виде публичной
процедуры. Разногласия Поппера с позитивистами лучше
всего схвачены в разрезе роли логической дедукции
в науке. Именно в контексте этого Поппер
сформулировал свой т.н. принцип фалъсифицируемости,
который, по его утверждению, выступает в роли
демаркации' науки от псевдонауки.
Поппер расходился с позитивистами по поводу
того, что есть логика. С точки зрения позитивистов
логика подкрепляет научный авторитет, в то время
как с точки зрения Поппера логика бросает ей
вызов. Лишившись всякой философской значимости,
дедуктивная логика' есть просто вывод
конкретного заключения из универсальной посылки. Однако,
по прошествии сотни лет, теория и методы
дедукции теперь были отлиты в алгебраическую
нотацию. Эта практика маскирует глубокие различия
в использовании философами нотации. Для
позитивистов дедукция демонстрирует согласованность
мышления, особенно в том, как утверждения более
общего знания объясняют менее общие, каждое из
которых обеспечивает некоторую степень
подтверждения более общего утверждения. Для поппериан-
цев дедукция является главным образом орудием
основательных ученых при проверке следствий общих
утверждений знания, путем обращения к
предсказаниям, которые могут противоречить имеющимся
экспериментальным данным. Это принцип фальсифици-
47

Глава 2
руемости вкратце. Поппер считал его чем-то
большим, чем просто одним из принципов, используемых
в логике. Он считал его сердцевиной научной этики.
Отсюда следует, что вопрос о том, является ли
какая-либо научная вера научной или нет, зависит от
того, можно ее фальсифицировать или нет, то есть
путем проверки пределов ее значимости. С точки
зрения Поппера, найденные позитивистами
интересные вещи о дедукции были просто ad hoc
рационализацией исследовательского процесса, некоторого рода
реконструированной логикой науки, которую можно
обнаружить, скажем, в качестве философских уроков в
научных учебниках, но нигде больше. Что касается
самого Куна, он принял критику позитивизма Поппе-
ром, но не нашел чего-то существенного по части
фальсифицируемости в истории науки в качестве
рабочей этики науки. Но нормативные горизонты Поп-
пера были всегда шире, чем у Куна. Как только
философия науки Поппера стала читаться наравне с его
политической философией, стало ясно, что научное
исследование и демократическая политика должны
быть альтернативными выражениями того, что
Поппер назвал 'открытым обществом'.
Эта резонансная фраза взята из названия его
первой книги, 'Открытое общество и его враги'.
Написанный в академичном, часто полемическом,
но всегда доступном стиле, этот боо-страничный
'монстр' был продуктом изгнания Поппера как
австрийского еврея в Новую Зеландию во время
Второй Мировой Войны. Публикация книги, по счаст-
48

Кун и Поппер
ливой случайности, совпала с концом войны,
сыгравшем созидающую роль в публичных дебатах
о 'будущем цивилизации'. Открытое общество - это
такое общество, члены которого, подобно
гражданам классических Афин, трактуют открытость
критике и изменениям в качестве личной этики и
гражданского долга. Книга Поппера является
критической интеллектуальной историей судьбы этого
идеала, с его возникновения из споров греков перед
Сократа до их подавления первым великим
авторитаристом Платоном, который установил ужасный
прецедент для последующей истории философии
и политики. Преступление Платона, согласно Поп-
перу, заключалось в извращенной идее прогресса.
Несомненно, у Платона были хорошая и плохая
версии прогресса, но плохая версия больше
устраивала его самого и его друзей. Хорошая версия имела
дело с прогрессом как идеалом, к которому мы
приближаемся путем проб и ошибок, но без всякого
предположения, что каждая попытка необходимо
приближает нас к идеалу. Плохая версия прогресса
утверждает, что независимо от исхода наших
попыток, мы всегда оказываемся ближе к идеалу. Эта
позиция, которую Поппер ославил как 'историцизм'.
Кардинальным грехом историцизма - на
философском и политическом уровне - был его отказ
допустить подлинные ошибки, и отсюда - отказ
изменять веры и действия людей.
Поппер обнаружил, что историцизм прячется
за многими с первого взгляда не относящимися к
49

Глава 2
этому вопросу позициями: например, познание
через индукцию, легитимация через традицию,
спасение Провидением, эволюция естественным
отбором, не говоря уже о пролетарской революции в
историческом материализме. Согласно прочтению
Куна попперианцами, Кун также задействовал ис-
торицизм как часть обучения в нормальной науке.
Но есть другой подтекст Открытого Общества,
который стараются не упоминать, хотя он становился
все более важным, по мере того как Поппер
продвигался через века к обсуждению великого немецкого
диалектика Г.В.Ф. Гегеля (1770-1831) и современных
движений, относящихся к тоталитарным режимам.
Поппер характеризует библейских евреев как
закрытое общество, чья трибалистская идентичность
пришла к ним в большей степени от того, чему они
противостояли, нежели от того, за что они стояли.
С этой точки зрения, христианский универсализм
представляет собой важный шаг к открытому
обществу. Однако, подобно платоновской позиции, он
содержит в себе семена историцизма, который
становится особенно опасным в современный период,
по мере того как историцистское видение научного
прогресса подвёрстывается к секулярным версиям
Провидения. В этом вопросе Гегель оказался
ответственным за все авторитарные движения правых
и левых, которые эксплуатировали эту
тенденцию. В противоположность этому, когда Поппер
искал версию своей фальсификационистской этики
в политической философии, он нашел ее в реши-
50

Кун и Поппер
тельно антиисторицистском, экзистенциалистском
христианстве 'Датского Сократа', Сорена Кьеркего-
ра (1813-1855)» чьи работы были переведены на
немецкий во время юности Поппера.
Однако попперовскому научному
экзистенциализму был придан другой поворот в Британии, где
Бертран Рассел миропомазал Поппера как своего
наследника в донкихотствующей битве за
либеральные и рационалистические ценности. Стоит
упомянуть как философские, так и политические
стороны примерки Поппером расселовской мантии.
Рассел и Поппер разделяли антипатию не только
к авторитарной политике, но также и к
философскому профессионализму. Они полагали, что в нем
каждый имеет самозасвидетельствованный способ
избегания ответственности за последствия своих
утверждений - будь то 'государственные
соображения', 'здравый смысл' или 'обыденный язык'. Этот
взгляд имел огромное влияние на послевоенное
поколение британских политиков
социал-демократического крыла Лейбористской партии, таких как
Энтони Кросланд5 и Ричард Кроссман6, которые бо-
5 Британский государственный деятель, министр иностранных
дел Великобритании (1976-1977)· В ΐ97°-χ ΙΎ· считался
лидером и интеллектуальным вдохновителем «правого», или
«социал-демократического», крыла Лейбористской
партии. В апреле 1972 г. был избран заместителем руководителя
партии.
6 Британский государственный деятель, председатель
Лейбористской партии (1960-1961), министр здравоохранения
и социальных служб Великобритании (1968-1970).
51

Глава 2
ролись за большую социальную отчетность в
проведении экономической политики и политической
практики. Попперовское 'Открытое Общество'
рассматривалось как поддержка государства в
децентрализации своей собственной власти и одновременного
перераспределения богатства. Не удивительно, тогда,
что в тот самый год, когда Поппер дебатировал с
Куном, представителями лейбористского правительства
Гарольда Вильсона прощупывалась возможность
возведения Поппера в рыцарское звание. Поппер
получил награду двумя годами позднее.
Однако в 1965 году взгляды Куна и Поппера на
науку были, вероятно, более известны по их
репутации, нежели благодаря чтению их работ. Как
только Логика Поппера была наконец опубликована
на английском в 1959 Г°ДУ> она встретила
упрощенный и озадачивающий прием, как это часто бывает
с работами, которые переведены спустя много лет
после их написания. Даже позитивно настроенные
обозреватели подводили к впечатлению, что
Поппер человек прошлого, образ, для избавления от
которого конференция Лакатоса не сделала ничего.
Типичной рецензией была заметка из Times Literary
Supplement: 'Нельзя отделаться от ощущения, что
если бы книга была переведена сразу после ее
публикации, философия в этой стране могла бы
избежать обходных путей'. Философия науки Поппера
рассматривалась либо как ослабленная версия
позитивистских структур - в которых верификация
заменена фальсификацией в качестве логического
52

Кун и Поппер
базиса науки - или же как незначительная
разработка его работ об антиавторитарной политике
и социальной науке, Открытое общество и
Нищета историцизма. Таким образом, Поппер стал
казаться гораздо более догматичным защитником
научного истеблишмента, чем был на самом деле.
В противоположность этому, относительная
неизвестность Куна также послужила риторическим
целям его рецензентов. Структура получила
одобрительные отзывы со стороны тех, кто был
заинтересован в возрождении достояния американской
национальной философии, которая пришла в
упадок с подъемом логического позитивизма.
Позитивисты были среди нескольких интеллектуальных
кружков, которые сумели спастись из нацистской
Германии, и принесли с собой в американскую
академию беспрецедентный уровень
профессионализма. В этом контексте фокусирование внимания
Куном на науке как модусе человеческого опыта
было поставлено ему в заслугу, в виде возрождения
'человеческого' измерения в науке, что было
фирменным знаком прагматизма, утерянным в
позитивистском специализированном занятии с
логической структурой теорий. Восприятие работы Куна
было облегчено в этом отношении молодыми
философами вроде Стэнли Кэвелла (Cavell) и Дадли
Шейпира (Shapere), которые, подобно Куну,
получили образование в Гарварде, университете, чья
преподавательская среда, по большей части
неловко, культивировала идею отличительно американ-
53

Глава 2
ской интеллектуальной традиции, той самой,
которая совпадала с его институциональными
инициативами. Неудивительно, что эта тенденция также
поощрялась пристрастием второго порядка к
'формам жизни' и 'сообществам практики', которые
постепенно стали центральной темой гарвардской
философии. То обстоятельство, что Кун был даже
более специализированным в своем понимании
'науки', чем позитивисты - и явно больше, чем
прагматисты типа Уильяма Джеймса и Джона Дьюи, -
похоже, ускользнуло от рецензентов.
Предыдущая книга Куна, 'Коперниканская
революция' была навороченным учебником, отсутствие
оригинальных исследований в котором стало
причиной того, что Гарвардский комитет решил не
предоставлять Куну постоянной работы. Книги
с огромными интеллектуальными амбициями таких
авторов, как Джеральд Холтон (Holton) и И.Б. Коэн
(Cohen), были торговой продукцией программы
общего научного образования, в рамках которой
преподавал Кун. Однако 'Коперниканская революция'
отличилась предисловием, которое написал Джеймс Брай-
янт Конант (Conant, 1893-1978), Президент Гарварда
(i933_1953) и главный научный администратор
американского атомного проекта. В 'Холодной Войне' он
был вторым вслед за своим товарищем по
политической структуре Янки-Республиканцы,
вице-президентом Массачусетского Технологического института
В. Бушем, архитектором научной политики США. В то
время как Буш фокусировал внимание главным
образом на будущих научных исследованиях (он был се-
54

Кун и Поппер
рым кардиналом Национального научного фонда),
Конант планировал образование потенциально
влиятельных людей не из науки в период, когда ожидания
от науки были преувеличены как в положительную,
так и в отрицательную стороны.
Именно в таком контексте Кун, физик,
разочарованный своим опытом в период Второй Мировой
Войны, оттачивал идеи, которые стали его второй
книгой, Структурой. На самом деле, первой
академической позицией Куна было место ассистента
Конанта в одном из его курсов по Общему
Образованию. Хотя 'Коперниканская революция' имела дело
с событиями, происходившими 400 лет ранее,
Конант в своем предисловии выразил необходимость
привлечения внимания к 'Холодной Войне',
особенно в вопросе о соотношении научной автономии
и демократической Америки. Пятью годами
позднее, когда Кун посвятил Структуру Конанту, стало
ясно - по крайней мере, Лакатосу и его коллегам в
Лондоне, - что Кун был миропомазан официальным
философом науки в возникающем
военно-индустриальном комплексе. В конце концов, во время
Второй Мировой Войны Конант помог ускользнуть
от нацизма логическим позитивистам, которые
с началом 'Холодной Войны' стали философским
истеблишментом в Соединенных Штатах. Более
того, именно Конант рекомендовал Куна
позитивистскому редакционному совету опубликовать
Структуру в качестве последнего тома в их великом
американском проекте, Интернациональной
энциклопедии объединенной науки.
55

Глава з
ПОДОЗРЕНИЯ ПОППЕРА
И ОПРАВДАНИЕ КУНА
Когда научное сообщество
отказывается от прошлой парадигмы, оно
одновременно отрекается от большинства
книг и статей, воплощающих эту
парадигму, как непригодных для
профессионального анализа... Результатом
является иногда сильное искажение в
представлении ученого о прошлом его дисциплины.
В большей степени, чем это делается в
других творческих областях, ученый
приходит к выводу, что наука развивается
по прямой линии к современным высотам.
Короче, он рассматривает историю своей
науки как прогресс. У него и нет другой
альтернативы, пока он остается в
рамках своей области. Неминуемо эти
замечания будут наводить на мысль, что член
зрелого научного сообщества напоминает
персонаж из книги Оруэлла Ί984,
ставшего жертвой истории, переписанной
властями. Более того, подобное предполо-
56

Подозрения Поппера и оправдание Куна
жеиие не является таким уж нелепым.
В научных революциях есть потери, так
же как и приобретения; и ученые склонны
не замечать первых.
Томас Кун,
'Структура научных революций'.
Легенда гласит, что в то время как Поппер
любил признаваться в убийстве
логического позитивизма, на самом деле грязную
работу за него проделал Кун. В этом анекдоте Поппер
предстает как ренегат-позитивист, который
пытается порвать с позитивистской формалистской
одержимостью логикой, но не преуспел в этом деле так,
как это получилось у Куна. К их чести, ни один
попперианец не купился на эту историю, в
частности потому, что между главными действующими
лицами были гораздо более тесные отношения. Так,
Рудольф Карнап (1891-1970)> дуайен логических
позитивистов, был среди редакторов, которые
согласились опубликовать как немецкое издание Логики
Поппера, так и первое издание Структуры Куна.
Взгляд из Лондона на Куна в 1960-е заключался
в том, что Кун поддерживал наиболее спорные
консервативные черты логического позитивизма, те
самые вещи, против которых восставал Поппер -
только в менее технических запретах и более
занимательной форме. И Кун, и позитивисты предпола-
57

Глава 3
гали, что наука требует устойчивых оснований для
легитимации и направления развития. Но в то
время как позитивисты стремились к полностью
универсальным основаниям, охватывающим все науки
во все времена и повсюду, Кун удовлетворялся
контингентными основаниями, выведенными из
реальной истории науки. Таким образом, вместо по-
лагания на позитивистскую формальную логику и
нейтральный язык наблюдения Кун предложил под
разносторонней рубрикой 'парадигмы' идею, что
научное исследование зиждется в образцах,
которые исследователи используют в качестве модели
для будущих исследований. С точки зрения поппе-
рианцев, Кун просто заменил позитивистский
поиск вневременных истин предложениями
исторически укоренившихся практик. Оба взгляда были
по своей природе некритическими и
конформистскими.
Более того, попперианцы подозревали, что ку-
новская специфическая, даже вероломная позиция
в отношении истории науки была предназначена
исполнить двойной долг - укрепить благородный
образ автономного исследования в науке перед
лицом все большего ее вовлечения в политику,
экономику и общественное управление. Именно здесь
обнаруживается невидимая рука Джеймса Брайанта
Конанта, направлявшая работу Куна. В этом
отношении Конант и Кун продолжали платонистскую
традицию различных истин в соответствии с ум-
58

Подозрения Поппера и оправдание Куна
ственной подготовкой - так называемую доктрину
двойной истины - как средства стратификации
и стабилизации плюралистического общества. Как
Поль Фейерабенд сказал самому Куну, эта стратегия
равносильна 'идеологии под прикрытием истории'.
Кун по большей части известен целым косяком
модных словечек, которые Структура запустила в
оборот для общего читателя - парадигма, научная
революция, несоизмеримость, гештальт-переключе-
ние, нормальная наука, образец, дисциплинарная
матрица - но его окончательная значимость
заключается в том, что он привлек внимание к роли
исторического ревизионизма в установлении новой
парадигмы. По Куну, парадигма преуспевает за счет
монополизации средств интеллектуального
воспроизводства, в частности, в таких терминах, в
которых следующее поколение изучает прошлое в
качестве наследия, которое вверено ему для
продвижения вперед. Кун дальновидно сравнил этот
процесс с непрерывно причесываемой
историографией, практикуемой Министерством Правды в
романе Джорджа Оруэлла '1984'. Оруэлл не в малой
дозе присутствует в каноническом представлении
дебатов Куна - Поппера.
Отличительной особенностью оруэлловской
историографии является то, что эти события, идеи и
люди, которые не так давно казались
прогрессивными, сейчас обречены быть реакционными -
и наоборот - в зависимости от того, что устраивает
59

Глава 3
правящую партию. В посткуновской туманной
фразеологии мы могли бы сказать, что в такого рода
оценках изменился 'контекст'. Кун сам часто
цитировался как человек, который утверждает, что с
изменением парадигмы меняется мир. Максима Куна
'милосердно' прочитывается как драматический
способ утверждения, что мир кажется другим в
концептуальном каркасе, ассоциируемым с новой
парадигмой. Но при этом упускается из вида
сущность куновской Realpolitik-науки: научные
революции преуспевают не потому, что одни и те же люди
убеждены в новом видении вещей (а-ля Поппер),
но потому что принимаются в расчет взгляды
различных людей. Не имеет значения, что старый
упрямый ученый отказывается изменить свою точку
зрения, поскольку как только постреволюционная
парадигма укореняется, на замену ей приходит
молодая политически правильная версия. Так что
выражение Куна 'об изменении мира' должно, в конце
концов, пониматься буквально.
Несомненно, для Куна способность понять мир
сквозь две парадигмы с радикально различными -
или 'несоизмеримыми' - предположениями,
способность, которую он сравнил с двуязычием, не
ограничена историей науки, которая наслаждается
преимуществами ретроспективы. Она также является
ментальной способностью, присутствующей у
таких научных революционеров, как Галилей и
Эйнштейн. Интересная и спорная точка зрения Куна
60

Подозрения Поппера и оправдание Куна
здесь состоит в том, что эти самые немногие ученые
двуязычны по той причине, что не это не является
частью их нормального обучения. Следовательно,
главный движитель революционных изменений
в науке заключается в том, что последующие
поколения учат только новым, а не старым парадигмам.
Ученых не учат умственной гибкости.
Революционный процесс может не случится в
одночасье, но его последствия ясны. Аргументация
в науке предназначена больше для расшатывания
неприсоединившихся наблюдателей, особенно если
они молоды или новички, чем для изменения умов
самих главных участников исследований. Уже
одного только факта, что новички еще не внесли
личностного вклада в старую парадигму, достаточно
для того, чтобы сделать их открытыми
радикальным изменениям в направлении исследований.
В свете этой перспективы такие вещи, как
'традиция', 'предыстория', 'накопленная мудрость* и
'презумпция' являются мифами, рассеянными по
научным учебникам для индоктринации молодежи в
доминирующей парадигме. Однако, как указывает
Кун, эти мифы нуждаются в переизобретении после
каждой научной революции; отсюда, оруэлловскии
поворот.
Таков 'дух' межпоколенческого наследования,
которое Кун назвал Эффектом Планка, в честь
нобелевского лауреата, основателя квантовой
механики Макса Планка (1858-1947)» который полемизиро-
61

Глава 3
вал о будущем немецкой науки с Эрнстом Махом
(1838-1916) в годы перед Первой Мировой Войной.
Как мы вскоре увидим, общий смысл этого обмена
мнениями предвосхищает вопросы, поднятые в
дебатах Куна - Поппера. Среди прочих вещей, Планк
правильно предсказал, что научные взгляды Маха,
направленные против истеблишмента, вскоре умрут
вместе с ним, поскольку у него нет академически
пристроенных учеников, которые бы
воспроизводили и распространяли его позицию. Статус Маха
как повергнутого отражен в судьбе его поклонников
как философов науки, точнее, логических
позитивистов - в число которых здесь может быть включен
Поппер. Собственный 'дух Куна лежит в сокрытии
грубого биологического характера Эффекта Планка,
который является, скажем, в вопросе о том, чьи
ученики получат работу, второпорядковой версией
естественного отбора.
В противоположность этому Поппер на
протяжении всей своей карьеры сражался с крипто-дар-
винистской тенденцией обращать риск с идеями
в риск для жизней. Не меньше чем за наш смысл
человечности, зависший в равновесии. Поппер
пытался скомпенсировать лозунг немецкого
идеализма, что мы приподнялись над животными,
преследуя жизнь разума, но только затем, чтобы воистину
омертвить наши идеи ради выгоды. В то время как
Поппер допускал, что революционеры типа Галилея
и Эйнштейна были скорее исключением, нежели
62

Подозрения Поппера и оправдание Куна
правилом в истории науки, он интерпретировал то,
что Кун благосклонно назвал 'нормальной наукой',
как моральную ошибку, а не успешную
адаптационную стратегию.
К несчастью, сорока годами позднее оказалось,
что Кун смеялся последним. История приема
философским сообществом Структуры была сказкой из
двух половин, которые вместе дают поразительное
подтверждение Эффекта Планка. Первые двадцать
лет состояли из серии отрицательных отзывов,
начиная от глобальных обид Поппера до более
педантичных обвинений в неясности и
противоречивости. Однако в последние двадцать лет в истории,
философии и социологии науки стало
доминировать новое поколение. Они посчитали Структуру
непроблематичным основанием для своих
исследований - как будто не было никакой критики.
Определенно, Кун никогда не отвечал критикам, и новое
поколение практиционеров в исследовании науки
было достаточно преданным Структуреу чтобы не
отвечать критикам. Одно может быть сказано в
пользу Куна: он преуспел в соответствии с
условиями, установленными в его собственной теории.
63

Глава 4
МЫ БЫЛИ ЗДЕСЬ ПРЕЖДЕ
ПРЕДЫСТОРИЯ ДЕБАТОВ
В недавние годы, однако, стало ясно,
что богатство может быть также
препятствием [прогрессу науки]: слишком
много долларов охотятся за слишком
малым числом идей... Опасность очень
реальна, и о ней едва ли необходимо
распространяться, но, вероятно я могу
процитировать Юджина Вигнера, одного из
героев квантовой механики, который
печально сказал: 'Дух науки поменялся'.
Карл Поппер,
'Рациональность научных революций'
Идеология науки [Куна] может
доставить комфорт большинству узколобых
и самодовольных в частных
специализированных областях. Оно будет вести к
замедлению научных достижений. И она
будет способствовать усилению
антигуманистических тенденций, которые явля-
64

Мы были здесь прежде
ются беспокоящей особенностью большей
части постньютоновской науки.
Поль Фейерабенд,
'Утешение для специалиста'.
Серия обменов взглядами между Максом
Планком и Эрнстом Махом, упомянутая в
последней главе, предвосхитила дебаты Куна -
Поппера во многих отношениях. Документальные
свидетельства, запущенные обеими полемиками,
определили курс науки в XX веке. Дебаты Планка -
Маха были вызваны признанием успехов
физических наук в подъеме объединенной Германии к
глобальному доминированию за одно поколение.
Ко времени встречи Куна и Поппера в Лондоне
спустя полвека, баланс научной силы сдвинулся от
Германии к англоговорящему миру, особенно к
Соединенным Штатам. Между Планком - Махом и
Куном - Поппером прошло две мировые войны,
которые слали смешанные месседжи об уроках,
извлеченных из немецкой науки. В завершение, гораздо
больше немецкого наследства было принято, нежели
отвергнуто - от людей и идей до образцов работы и
стратегических целей. Это было не менее верно для
мета-научной арены, где сражались Кун и Поппер.
Планк стоял за научный профессионализм,
который для него означал, что общество должно
поддерживать научные исследования ради самой
науки. Мах был либеральным активистом с более
65

Глава 4
неоднородной карьерой профессионального
ученого. Он считал себя протоученым, но также верил
в то, что общество должно поддерживать науку в
той степени, в какой она продвигает другие
человеческие ценности. Следствия этих разногласий
простирались от технических оценок научных теорий
до формирования программ научных исследований
и институционализации науки как учебного
предмета. В то время было популярно облекать дебаты
в вопрос о существовании атомов, которое Планк
утверждал на основании единственно эпистемиче-
ского авторитета физики, а Мах отрицал его как
воплощение усилий, предназначенных для защиты
научного истеблишмента от пристального
внимания общественности. Слабое эхо исходного
богатства этих дебатов можно все еще уловить в
сегодняшних схоластических спорах между тем, что
философы называют 'реализмом* (Планк) и
инструментализмом' (Мах).
Кун и Поппер возобновили спор, но в новом
ключе. В то время как Планк и Мах были
практикующими физиками, Кун и Поппер были просто более
или менее информированными интерпретаторами
физики. Предмет спора был перенесен на высокую
степень абстракции. То, что исходно было дебатами
о научной политике, сейчас обернулось дебатами
в философии науки. Один этот факт говорил о том,
что Планк выиграл первые дебаты. Наука больше не
была вотчиной для богатых любителей (например,
Дарвина), или придатком к свободным искусствам
66

Мы были здесь прежде
(например, в случае Ньютона). Сейчас это была
публично признанная социальная сила сама по
себе, чья деятельность каким-то образом ухитрилась
сохранить свою автономию, пересекая
университетские стены. Если и было, о чем спорить, так это
о том, как узаконить то, что ученые уже делают, а не
о том, что они должны делать.
Но даже в условиях принятия точки зрения
Планка - что наукой нужно заниматься ради нее
самой - возникла новая версия исходной проблемы
Маха: можно ли доверять ученым, которые
придерживаются своих собственных научных идеалов?
Мах, всегда подозрительно относившийся к
себялюбивому характеру научной элиты, нашел нового
сторонника в лице Поппера, который считал, что
наука слишком важна, чтобы оставлять ее на
усмотрение научного благоразумия. Растущий авторитет
ученых в обществе предлагал слишком много
возможностей для коррупции в науке. Философам,
таким образом, нужна была гарантия, что ученые
останутся верными научным идеалам, 'Науке*
с большой буквы, грозными надсмотрщиками,
которые бы требовали, чтобы ученые были критично
настроены даже по отношению к лелеемым ими
верам. Из этого вышел принцип фальсификации в
качестве научной этики.
Ничто не могло быть от этого дальше, чем стиль
мышления Куна. Для него активность не есть
собственно наука до тех пор, пока сообщество
исследователей не установит свои собственные стандарты
67

Глава 4
рекрутирования коллег и оценки их работы. Точно
так же, как публичный надзор не играл никакой
роли в научной политике Планка, у Куна в его теории
научного изменения нельзя найти философского
надзора. Можно было бы подумать, что элитистское
видение не может иметь места в современном мире,
где затраты и результаты науки столь же велики,
как в любой другой публичной политике. И все же
Кун ухитрился просто игнорировать этот вопрос,
оставляя читателей с впечатлением - или, вероятно,
с ошибочным мнением - что, скажем,
многомиллионный ускоритель частиц является чем-то вроде
большого детского манежа.
Поппер и его последователи были одиноки в
видении зияющих слабостей куновской теории:
нормальная наука Куна была примитивным
социальным образованием, соединявшим в себе черты
мафии, королевской династии и религиозного ордена.
У нее не было конституционных гарантий, которые
мы считаем само собой разумеющимися в
современных демократиях, которые регулярно
заставляют политиков больше считаться с народом, чем
с собой. Ученые всегда должны стараться
фальсифицировать свои теории, точно так же, как люди
всегда должны приглашаться для нахождения
ошибок правительства и рассмотрения альтернатив -
а не просто ждать, пока правительство больше не
сможет скрывать своих ошибок. Это привело Поп-
пера и его учеников к печально известному
стремлению поймать свой шанс в качестве охотников
68

Мы были здесь прежде
за ошибками ученых в естественных и социальных
науках.
Тем не менее, политический примитивизм Куна
был ближе к тому, что делали западные
национальные научные политики, которые с конца Второй
Мировой Войны предполагали, что организованные
сообщества науки, приблизительно
соответствующие академическим дисциплинам, сами могут
определять наилучших исследователей и
исследования, и нуждаются в изменении только тогда,
когда это им подходит. Более того, как только
ученым представляется, что их знание стало
достаточно зрелым, это становится основанием для
экспертизы и технологии. Такая ситуация узаконена в так
называемой линейной модели конверсии
'фундаментального' исследования в 'прикладное', что
было главным в научной политике периода 'Холодной
Войны'. Такая стратегия избегает трудностей
вопросов второго порядка об относительных
достоинствах производства знания двумя различными
отраслями науки: что нужно больше финансировать,
физику или биологию? Какой вклад вносит каждая
дисциплина в наши причины занятия наукой как
таковой? Молчание по этим вопросам в типичном
случае прерывается только во время финансовых
кризисов, когда наука вынуждена оперировать с
более жестким бюджетом. Но политики
рассматривают это как весьма 'внешнее' по отношению в
нормальному курсу научной политики.
69

Глава 4
Конечно, подобно наследственным монархиям,
научный истеблишмент наслаждается широкой
публичной поддержкой по большинству вопросов,
включая оттенки божественной инспирации,
которая традиционно узаконивает авторские выплаты.
Так что можно было бы заявить, что наука уже
представляет волю народа', и отсюда не требует
дальнейших философских схем для
демократизации. Здесь попперовский антимажоритарный
подход к демократии - который я мог бы назвать
'гражданско-республиканским' мышлением -
выходит на первый план. Многие авторитарные режимы
могут столь же убедительно претендовать на
широкую общественную поддержку, по крайней мере,
в начальной стадии, по отношению к доступным
альтернативам. Однако для Поппера нормативная
проблема, поставленная этими режимами, состоит
в том, что их выполнение никогда не было
подвергнуто справедливой проверке. Кун страдает тем же
самым недостатком: парадигма есть просто
неопровержимая теория, ставшая основанием
необратимой политики.
Попперовская проактивная стратегия
оспаривания доминирующих научных теорий - включая его
критическую позицию в отношении историй,
узаконивающих эти теории, - имеет целью как можно
более тщательное уподобление игре. Полное
значение этой точки зрения редко осознается главным
образом потому, что ее не принимали буквально,
даже сам Поппер. Это означает, что рациональные
70

Мы были здесь прежде
решения о науке как форме исследования не могут
приниматься, пока не будут удовлетворены два
общих условия. Во-первых, тест не может быть
благоприятен для господствующей теории. Это близко
гарантии, что две противостоящие команды
оперируют на выравненном игровом поле во время матча,
независимо от предшествующей разницы в их
спортивных достижениях. Во-вторых, тесты не должны
быть обременены соображениями о затратах и
результатах исхода тестов, особенно в отношении
к политическим и экономическим перспективам
ученых или поддерживающих их лиц. Позволение
таким рассмотрениям влиять на ход игры будет
эквивалентно договорной игре.
Как только эти два условия игрового характера
науки выполнены, становится ясно, что смысл
'прогресса', относящийся к науке, моделируется на
улучшенном умении выигрывать, как это отражено в
периодических изменениях правил игры, в типичных
случаях в ответ на тенденции, возникающие в
контрольных матчах. Таким образом, игра прогрессирует,
если растут ожидания от результативности игроков.
Легко видеть, как игровая метафора
устанавливает непрерывность науки и философии, которая
также становится более утонченной по ходу
времени, без достижения конечных целей или даже
накопления результатов. Тем не менее, метафора
также раскрывает отдаленность этого
нормативного идеала науки от реальной научной практики.
Рассмотрим три момента расхождений:
71

Глава 4
ι. Достижения конкурирующих теорий
нормально учитываются в оценке научного
эксперимента, тем самым возлагая гораздо
большее бремя достижения быстрого успеха на
производство результатов, которые
превышают ожидания ортодоксии.
2. Ожидаемая низкая оценка (при
соотношении 'выгода-к-стоимости) возможности
свержения установившейся теории трактуется как
основание для пренебрежения неожиданными
формальными вызовами, особенно когда
соответствующий эксперимент требует больших
общественных расходов.
3- В то время как научные нормы
существенно изменяются по ходу времени, эти
изменения редко бывают результатом
формального правила; скорее, они отражают
статистическое смещение в направлении имитации
практики признанных победителей.
Эти три не похожих на игровые особенности
науки служат укреплению любой глобальной
оценки государственной организацией исследований в
отношении их предполагаемых целей. Людей
просто поощряют следовать инерционным тенденциям
традиции, потому что в противном случае кажется,
что риску подвергается слишком многое. Таким
образом, со строгой попперианской точки зрения,
современная 'Большая Наука' является
регрессивной формой организованного исследования. Это не
72

Мы были здесь прежде
отрицает того, что наука может преуспеть в деле
экономической продуктивности, или же кейнсиан-
ской схемы создания рабочих мест для прироста
сверхобразованных людей. Наука может служить
одновременно в качестве нескольких социальных
функций, но редко одинаково хорошо во всех. В
самом деле, успех науки в качестве источника
общественного управления и экономического роста
может быть достигнут ценой ее прогресса как формы
исследования.
Если история политики и демонстрирует какой-
то прогресс, то он связан с введением
периодических выборов в качестве фиксированных условий
учреждений. Этот институт, ассоциированный с
гражданскими республиканскими корнями
демократии, рутинно вынуждает общества размышлять
о том, что сделано и что еще нужно сделать,
особенно при доступности альтернатив. Конечно,
граждане могут сохранять людей на должностях, но
выборы заставляют делать такие решения явно
обоснованными, а не просто подходить к этому
вопросу некритически, как в случае наследственного
замещения. Дух демократии лежит не в содержании
предложений политической партии или даже ее
послужного списка, но в способности политиков
встретиться лицом к лицу с особенностями
электората. С одной стороны, граждане всегда должны
быть в напряженном ожидании потерь, разрешая
властям оставаться на месте. С другой стороны,
должны приветствоваться политики, которые из-
73

Глава 4
меняют свою политику в случае неудачи в попытках
добиться желаемых результатов, принимая на себя
ответственность за это.
В противоположность этому, по мере того как
наука приобретает больше секулярной власти, она
имеет тенденцию к самовоспроизведению
существующих режимов, когда доминирующие
исследовательские программы продолжают работать по
умолчанию - ситуация, которую Роберт Мертон
облагородил ярлыком 'принцип кумулятивного
продвижения'. Кун и Мертон, оба являвшиеся
гарвардским продуктом периода Конанта, были близки
по духу. Они считали науку главным образом
уделом тех немногих, кто поднялся над
остальными, и утверждали себя как самоувековечивающее
сообщество. Ситуация описывается скорее как 'са-
мо-стратификация', нежели как 'самоорганизация'.
Вспоминая политическую логику Скотного Двора
Джорджа Оруэлла, все ученые, работающие в одной
и той же парадигме, равны, но некоторые из них
более равны, чем другие. Это 'коллеги по цеху'
(peers), чье мнение всегда важно в 'peer review
process', используемом для финансирования и оценки
научного исследования. Единственный смысл, в
котором куновские ученые диктуют условия для своих
собственных исследований, заключается в том, что
все они соглашаются придерживаться решений,
принятых их элитными 'товарищами по цеху'. Это,
в свою очередь, обеспечивает единый фронт
легитимности для большего общества. Так что не уди-
74

Мы были здесь прежде
вительно, что единственный интерес Куна к
социологии науки лежал в культурной ассимиляции
новичков в научную парадигму, так как после этого их
старшие товарищи по нормальной науке
направляют ум новичка на то, чтобы пахать глубоко, но
узкой бороздой.
Таким образом, Поппер занял весьма отличную
позицию в отношении характера научной
рациональности. Он серьезно отнесся к тому, что наука
устремляется к универсальному знанию, и что
ученые - наши представители в этом процессе -
являются внутренне порочными и
предубежденными агентами. Этот результат состоит в том, чтобы
сделать науку игроподобной и одновременно
насколько можно демократичной. Не менее важно
отметить внутренне присущую связь, которую
Поппер усмотрел между иррационализмом и элитиз-
мом, что делает его определенного рода
гегельянцем maigre lui (вопреки себе). Учитывая отвращение
самого Поппера к авторитарным тенденциям
Гегеля, на долю Лакатоса досталось сделать связь ясной:
идея, что социальная группа - будь то культура или
наука - имеет права собственника над областью
реальности 'иррациональна' по причине
асимметрии между тем, что подразумевается под
объективным и субъективным об этой области: знание
предполагается объективно истинным, не будучи
субъективно истинным - то есть меньшинство имеет
исключительный доступ тому, что предполагается
нужным каждому. Короче, то, что является универ-
75

Глава 4
сально истинным, не является также универсально
известным как истина. При этих условиях, знание
становится инструментом скорее концентрации,
чем рассеяния, власти: средством доминирования,
а не освобождения.
В науке этот смысл 'иррациональности' наиболее
виден в ее рабской привязанности к списку
достижений - то, что Поппер демонизировал как
'индукцию' - посредством которого явный факт, что
конкретное открытие сделано под эгидой конкретной
теории, используется в качестве основания для
утверждения, что только сторонники этой теории
имеют настоящий доступ к этому открытию.
Логические позитивисты пытались адресовать проблему
списка достижений к нейтральному языку
наблюдения, в который должно переводиться все знание.
Соответственно, все, что требуется для суждения
о таких утверждениях, это здоровые органы
ощущения и рудиментарные вычислительные навыки.
Вам не нужно быть приверженцем конкретной
исследовательской программы или формально
обученным в ней. Поппер отличался от своего
позитивистского кузена только своим настоянием на то
обстоятельство, что язык должен быть сам
подвержен ревизии в свете будущего развития в науке и
технологии.
Тем не менее сам факт, что как образованные
академики, так и обычнЬш народ нормально не
оспаривают сведение предполагаемых
универсальных форм знания до специфических экспертов,
76

Мы были здесь прежде
подтверждает продолжающееся влияние Платона.
В результате интеллектуальная дискриминация
продолжает функционировать в качестве
непринудительного инструмента социального контроля.
В этом отношении Кун - последний всадник на
гребне волны Платона. В то время как оба, как Кун,
так и Поппер, не позаботились отрицать, что
специфическая парадигма может господствовать в
понимании конкретного среза реальности в
конкретное время, они различались в том, может ли это
рассматриваться как источник нестабильности
(Кун) или как проблема, которую надо преодолеть
(Поппер). Авторитарная интерпретация Гегеля
основывается на взгляде первого из них, в то время
как Лакатос пытался извлечь более либеральную
интерпретацию Гегеля, которая подтверждала
взгляд второго. Здесь оказываются полезными
множество аналогий: то, что Поппер демонизиро-
вал как 'историцизм', относится к открытости
истории будущему так же, как капитализм относится к
свободному рынку - или альтернативно, как кунов-
ский всепобеждающий взгляд на научные
парадигмы соотносится с публичной добротной
концепцией научного знания, посредством которой
инновации распространяются как можно шире.
Таким образом, Кун и Поппер воплощают 'плю-
ралистскую' и Универсалистскую' позиции в
отношении научного исследования, хотя каждая из них
разворачивает оба условия к противоположным
эффектам. Куновский плюрализм является неволь-
77

Глава 4
ным следствием, вынужденным его брендом
универсализма, в то время как Поппер радостно объем-
лет плюрализм как средство реализации своего
бренда универсализма. По Куну, в науке всегда
доминирует одна парадигма, которую члены научного
сообщества исповедуют с религиозным рвением,
пока она не упрется в пределы своей способности
к разрешению загадок. Тогда возникает плюрализм
в форме возникновения все большего числа
специализированных областей исследования, в каждой из
которых доминирует своя парадигма. В
противоположность этому, попперовский плюрализм
является, по крайней мере в идеале, внутренне присущим
проведению научного исследования, когда ученый
поощряется в предложении альтернативных
гипотез, которые затем сталкиваются с жесткой
проверкой по стандартам, санкционированным
универсальным подходом. Конечно же, попперианцы
делают упор - больший, чем сам Поппер, - на том, что
ученые могут рационально разрабатывать гипотезы
после их фальсификации, но только в случае
осознания того, что именно надо предпринять для
изменения умов своих товарищей исследователей.
Учебники рисуют карикатуры Куна и Поппера,
прибегая к поверхностным бинарным различениям
типа 'релятивист/реалист' для того, чтобы схватить
две стороны этого аргумента. Если эта философская
бинарность все-таки схватывает то, что поставлено
на кон, она представляет собой различение,
исходно проведенное австрийским феноменологом Фран-
78

Мы были здесь прежде
цем Брентано, который разделил сознание на две
части: 'трансцендентный объект сознания, который
служит внешним стандартом в сопоставлении с
'имманентным' содержанием нашего сознания. Если
мы подставим вместо 'содержания сознания'
'господствующие веры сообщества исследователей',
тогда, по Попперу, истина всегда трансцендентна' для
сообщества исследователей, в то время как, по Куну,
истина всегда 'имманентна' сообществу. Если Кун
локализует истину внутри научной парадигмы, Поппер
находит ее в 'метаязыке', в который претензии на
знание в рамках парадигмы могут быть переведены
и оценены.
На этом широчайшем философском полотне,
которых одновременно обращается к проблемам,
касающимися науки, религии и политики, Кун и
Поппер представляют два радикально
противоположных способа спецификации целей
исследования: что направляет наше понимание реальности?
Где может быть найдена истина? Кун рекомендовал
бы нам искать доминирующую парадигму, веры и
действия тех, кто пришел с сертификатом
знатоков. Это окончательный стандарт с оглядкой назад,
основанный на правах выживших. Что касается
Поппера, он предложил более дружескую
перспективу, основанную на том, что позволяет нам
считать, что наши знания и действия всегда
подвержены изменению.
79

Глава 5
ДИАЛЕКТИКА
КАК ПУЛЬС НАУЧНОГО ПРОГРЕССА
Яоппер говаривал, что наука есть философия,
более точными средствами. Он имел в виду
тот вид критической философии, которая
осуществляется посредством диалектики,
стравливая гипотезу с контргипотезой в контексте
обсуждаемых вопросов. Эта процедура восходит к
афинской манере судов, местной модели собственного
сократовского бренда расспросов, которая
постепенно стала институтом в виде академической
практики схоластического диспута, и с
переизобретением университета в XIX в. немецкой
диалектической традиции, с кульминацией в Гегеле и Марксе.
Однако эта линия наследования всегда была
обитаема духом скептицизма, который последовательно
применяет критическое исследование вплоть до
саморазрушения. Имея в виду эту линию наследства,
Лакатос пригласил ведущего философа скептицизма
Ричарда Попкина с пленарным докладом на
конференции, отмеченной дебатами Куна - Поппера.
80

Диалектика как пульс научного прогресса
Лакатос бодро ощущал себя в этом варианте
попперовской мысли по причине своей докторской
диссертации о корнях XIX века современной
математической теории доказательства. Диссертация
была посмертно опубликована в 1976 г. под
названием 'Доказательства и опровержения: логика
математического открытия'. Для Поппера и Лакато-
са, как и для математиков XIX в., дедукция
использовалась больше для обнаружения и устранения
ошибок в аргументации, чем для обоснования всей
системы размышления, как того могли ожидать
логические позитивисты. В этом попперовском
смысле, 'сделать открытие* не значит породить новый,
самооценивающий опыт реальности - то, что
популяризаторы науки называют 'опытом ЭВРИКА'.
Скорее это осознание ограничения нашего
нынешнего понимания реальности. Однако Лакатос
посчитал эксплуатацию этой негативной стороны
процесса открытия слишком радикальной. В самом
деле, в дебатах с Куном, Поппер снова ввел в моду
позицию Троцкого 'перманентной революции как
свое собственное изобретение. Однако для Лакато-
са это было равносильно нигилизму, так как каждая
новая теория рождалась для того, чтобы быть
опровергнутой, не имея шанса преследовать свой
отличительный курс исследования достаточно долго,
дабы убедиться, как по-настоящему она отличается
от конкурентов.
Лакатос вполне понимал нигилистическую
сторону диалектики. Хотя Лакатос получил
математическое образование, он стал ассистентом великого
81

Глава 5
марксистского философа Дьердя Лукача (1885-1971)
в своей родной Венгрии. В течение трех десятков
лет Лукач был наиболее красноречивым апологетом
Сталина. Ныне он более милосердно вспоминается
в связи с его ранними исследованиями, которые
привели к открытию, насколько Маркс был обязан
Гегелю. Лукач показал, что Маркс приспособил
гегелевский смысл 'коварства разума' в истории для
объяснения того, как капитализм стал жертвой
своего успеха, поскольку неустанное преследование
выгоды будет приводить к отчуждению самих
преследователей, тем самым непрерывно создавая
беднейшие слои населения, которые со временем
поднимутся против немногих капиталистических
получателей выгоды. Лукач полагал, что Гегель дал
Марксу превосходное понимание извращенного
юмористического смысла невидимой руки. В самом
деле, можно сказать, что сам Лакатос стал
посмешищем в одной из гегелевских шуток.
Лакатос понимал, что наука, включая
математику, прогрессирует - в том смысле, который не
применим к философии, - посредством селективного
поощрения и присвоения критики, или же в
терминологии, которая идет от этого мастера немецкой
диалектики, Гегеля, критики в критическом
применении к себе. Другими словами, критика
продуктивна только при определенных условиях - например,
не в исследованиях на их раннем этапе. Кун неявно
понимал это намного лучше Поппера. Но в то же
самое время Лакатос терпеть не мог куновских
консервативных банальностей, которые шли в другую край-
82

Диалектика как пульс научного прогресса
ность разрешения критики только в тех случаях, когда
парадигма уже столкнулась с таким множеством
проблем, что вошла в состояние 'кризиса'.
Лакатос верил, что он улучшил попперовское
понимание, показав - по крайней мере, в
математическом исследовании - что открытие ошибок
сопровождается чем-то большим, чем простое устранение
фальсифицированной теории. Скорее, в процессе,
названном Лакатосом 'включением лемм'»,
контрпример теории ретранслируется в виде граничных
условий для применения последующей версии
теории. Таким образом, устранение ошибки делается в
подлинно коллективном усвоении опыта,
посредством чего prima facie отрицательный эпизод в
истории теории становится свойством его логической
структуры.
Более того, с педагогической точки зрения этот
процесс лучше видится диалектическим, нежели
строго дедуктивным. Диалектика закладывает
образцы размышления, которые обычно
мистифицируются апелляцией математиков к 'интуитивности*
доказательств аксиом и лемм. Социальное, и на
самом деле риторическое, измерение
математического исследования, наконец, появляется на свет
божий. Лакатос вынуждает нас фокусировать больше
внимания на том, как среди нескольких
конкурирующих множеств аксиом осуществляется выбор, а не
на том, как, будучи выбранным, это множество
влечет множество заключений.
Почему одержимость Лакатоса диалектикой
важна в дебатах Куна - Поппера? Вкратце ответ со-
83

Глава 5
стоит в том, что аналитические философы
называют тезисом недоопределеиности - идеей, что любая
совокупность свидетельств может быть
объяснена множеством взаимно несовместимых теорий.
В этом случае выбор теории 'недоопределен
свидетельствами. Независимо от того, основано ли
свидетельство на ископаемых останках или же на
Священном Писании, легко видеть, как может быть
порождено много конфликтующих интерпретаций,
обеспечивая таким образом интуитивную
поддержку тезису. Тем не менее официально наука не
описывается этаким способом, по крайней мере со
времен ньютоновского утверждения о выводе его
законов движения 'дедукцией из феноменов'. Но если
тезис о недоопределеиности истинен, как можно
выбирать между теориями для спасения одной и
той же области феноменов?
Пьеру Дюгему (1861-1916) ставят в заслугу тезис
о недоопределеиности. Он полагал, что этот вопрос
возник только лишь в его собственной дисциплине,
физике, в лабораторных условиях, в которых
обычно проводятся эксперименты. В этом случае как
должны рассматриваться искусственно полученные
результаты в отношении альтернативных
объяснений естественного мира? Как католик, живущий
в Третьей Французской Республике с ее четким
отделением церкви от государства, Дюгем для
понимания обратился к божественному просветлению,
но только по причине эпистемических пределов
физического исследования, являющихся
результатом тезиса о недоопределеиности. Пятьюдесятью
84

Диалектика как пульс научного прогресса
годами позднее гарвардский логик Уиллард Куайн
(1908-2000) сделал исходный тезис Дюгема
универсальным и секулярным. Куайн заменил Бога любой
теорией, имеющей послужной список, некоторого
рода эволюционным натурализмом, который
характерен консервативными предположениями в
проведении исследования. Это было решением, которое
Кун популяризировал, и которому Поппер и его
ученики противодействовали с их диалектической
концепцией исследования.
Согласно попперианцам, достижения
исследовательской программы являются рациональной
реконструкцией избирательно выбранных эпизодов из
истории физики для целей самообслуживания. Кун едва
ли мог возражать. Однако, в отличие от Куна, поппе-
рианцы заключили, что эти истории требуют по
крайней мере такого же критического отношения, как
и научные теории, узаконенные ими. В самом деле
они могли бы разрешить недоопределенность путем
сдвига внимания в науке от объяснения того, что уже
известно, к предсказанию того, что еще будет
известным. Этот ход предполагает, что уместны следующие
условия диалектического предприятия:
ι. Две теории или более, несмотря на их
фундаментальные разногласия, должны
распознавать друг друга как носителей
противоположных взглядов по поводу чего-то
неизвестного: они должны найти нечто, стоящее
конкуренции.
2. Они должны также соглашаться по
процедуре разрешения соревнования, то, что Поп-
85

Глава 5
пер, следуя Фрэнсису Бэкону, назвал
'решающим экспериментом', результатом, который
сковывает соревнующихся.
Лакатос отличался от Поппера, дозволяя не
только тем же самым ученым, но также тем же
самым научным теориям присоединяться к битвам
в будущем, хотя защитники поверженной теории
переносят приверженности на следующее
предприятие. Обе точки зрения сражаются за
диалектическое разрешение недоопределенности.
Во-первых, это привлекает внимание к тому,
что экономисты называют 'альтернативными
издержками' теории выбора. Другими словами, при
устройстве теста для соревнующихся теорий,
ученые вынуждены размышлять о теории выбора,
которая предполагает опровержение одной или более
теорий. Эта ситуация естественно влечет более
поздние размышления о том, не является ли выбор одной
теории вместо другой слишком высокой ценой.
Взгляд Куна на науку отвергает как раз эти
рассмотрения, потому что новая парадигма переписывает ее
историю, дабы дело выглядело так, что господство
теории является случайным - а не обдуманным
выбором со следствиями, которые могут быть
непредвиденными в то время, когда теория оплакивается
сейчас, и все же возродится в будущем.
Во-вторых, диалектическое разрешение
показывает, что выбор редко, если вообще, навязывается
ученым. Скорее ученые обычно сами должны
регулярно предпринимать сопоставление теорий. Здесь
86

Диалектика как пульс научного прогресса
последователи Куна и Поппера находят согласие, но
делают противоположные заключения. Куновцы -
гораздо больше, чем сам Кун, - заключали, что
наука мало что имеет общего с теорией выбора, так
как несоизмеримые исследовательские программы
могут проводиться в тандеме без ограничений, и
что более важно, индивидуальные ученые могут
отдавать должное каждой программе без всякого
ощущения, что нужно делать выбор среди них.
Вероятно, наиболее агрессивно преследовал эту
линию с философской стороны Ян Хакинг,
аргументируя, что наука в конечном счете заключается в
накоплении феноменов, которые
малочувствительны к преходящим теоретическим причудам.
Недавние историки и социологи науки продолжали эпи-
стемическое принижение научных теорий, роняя их
до гибкой риторики, которая может быть
использована для приспособления к выбранным фактам.
Для попперианцев этот причинный подход к
теории выбора - или бесконечному теоретическому
плюрализму - равносилен интеллектуальной
безответственности. Самое меньшее, эта установка не
может отличить ответственность ученых за
проверку пределов теории от технической
способности неопределенного расширения в применении
теорий.
Любимым попперовским примером в этом
вопросе является 1500-летний жизненный путь
птолемеевой астрономии, которая предполагала
центральное положение Земли во вселенной. Она
просуществовала так долго, потому что восприни-
87

Глава 5
малась по большей части как инструмент, который
можно использовать для астрономических и
астрологических целей наравне с другими теориями и
практиками, чьи метафизические и
эпистемологические предположения противоречили ее
собственным. Не чувствовалось необходимости в
достижении большего синтеза, который примирил бы
фундаментальные различия между различными
разделами знания, каждый из которых
концептуально и эмпирически адекватен своему срезу
реальности. Конечно, все это начало изменяться в конце
XVI в., когда Галилей возвысил коперниканскую
астрономию, основанную на центральном
положении солнца, от чисто вычислительной позиции
до фактора существенного изменения птолемеев-
ской системы.
То, что мы называем сейчас модерном' и
отличительно западным мышлением, возникло, когда
люди пытались организовать проведение научных
исследований в свете второпорядковых
рассмотрений, которые могли быть общими для всех наук.
Результатом явилась страсть Галилея в
нащупывании латентных противоречий между разделами
знания, поводом для устранения социальных,
лингвистических и практических барьеров в целях их
интеграции этих разделов в одну систему мысли.
Поппер продвигал версию этой стратегии в своей
атаке на миф каркаса', куновскую идею, что
присутствие несоизмеримых теорий полагает любое
точное нормативное сравнение столь трудным, что
остается просто ждать, куда пойдет история, точно
88

Диалектика как пульс научного прогресса
так же, как индивиду надо принять ту или другую
теорию, исходя из своих соображений. Поппер
аргументировал, что если несоизмеримые теории
являются подлинно научными, они стремятся к
универсальности, что означает, что будут случаи,
которые им придется объяснить или предсказать.
Эти случаи могут служить в качестве относительно
нейтрального основания для устроения решающего
эксперимента, призванного сделать выбор между
теориями.
Во многих отношениях условия постмодерна,
ассоциированные с господством Куна, являются
знаком возвращения к до-модернистскому мышлению.
То, что часто именуется 'релятивизмом' - будь то
похвала или осуждение, - есть просто древняя
традиция, вероятно, наиболее ясно защищавшаяся
Аристотелем, что все знание должно быть
адекватно своим объектам. Этнографические социологи
сейчас говорят о 'чувстве контекста', а когнитивные
психологи об 'области специфичного', что означает
одно и то же. Хотя возможно вывести некоторые
абстрактные категориальные принципы (или
'метафизику') из различных форм знания, эти
принципы трактуются просто как объекты сами по себе, без
ожидания, что они сформируют поведение перво-
порядковых исследований, из которых они были
абстрагированы. Этот аспект истории западной
мысли следует курсу, подобному курсу великих
восточных интеллектуальных культур Китая и Индии,
ни одна из которых не сумела обрести динамизма,
ассоциированного с западной наукой.
89

Глава 6
ПОСЛЕДНЕЕ ПРОСТИ
НЕДОПОНИМАНИЮ
Идеи Куна интересны, но, увы,
слишком расплывчаты, так что в результате
остается одна болтовня. Никогда до сих
пор в философию науки не врывалось так
много странных личностей и
некомпетентных людей. Кун поощрял публику, не
имеющую никакого представления об
идее, почему камни падают на землю,
с апломбом говорить о научном методе.
У меня нет возражений против
некомпетентности, но я все-таки возражаю ей,
когда она сопровождается скукой и
самодовольством.
Поль Фейерабенд,
'Как защитить общество от науки'
Итак, Поппер был демократом в отношении
науки в форме динамического
исследования, а Кун - элитистом, рассматривающим
науку в качестве установившейся социаль-
90

Последнее прости недопониманию
ной практики. Тем не менее они обычно появляются
с этими качествами в обратном порядке. Как такое
может быть? Мы уже видели, что тексты обоих
мыслителей обычно читаются вне контекста, так что
важные фоновые предположения систематически
недопонимаются. Рассмотрим один последний
пример: как отнеслись оба мыслителя - и отнесли ли
вообще - к принятому взгляду, что физические
науки превосходят социальные науки по той
причине, что они лучше предсказывают и контролируют
изучаемые ими аспекты реальности.
С одной стороны, поклонники Куна толкуют его
как человека, который уравнял, или 'релятивизо-
вал', статус естественных и социальных наук,
опустив любое упоминание о принятом
позитивистском взгляде в своем объяснении научной
парадигмы. Для Куна наука просто хороша в разрешении
самопоставленных проблем, чья чисто техническая
природа привела его к тому, чтобы назвать их
'загадками' (puzzles). Будучи далеким от того, чтобы
принижать физические науки, Кун действительно
пытался - как мог бы Платон сегодня - освободить
их от ответственности за эффекты реального мира,
вовлечение в которые исторически предотвращают
социальные и биологические науки от
обладания ими полного контроля над своими
собственными исследованиями. Для Куна эти секулярные
запутанности объясняют неудачу этих областей
в стремлении стать собственно наукой.
С другой стороны, недоброжелатели Поппера
считают его сторонником принятого взгляда, со-
91

Глава 6
гласно которому социальные науки ниже наук
физических. Но это тоже ложно. Поппер
придерживался 'пошагового социального инжиниринга7, но
это означало предоставление возможностей науки
в контроле и предсказании на службу проверки
социальной политики. Приложения науки должны
рассматриваться как обратимый инструмент, а не
как безусловный мандат. В этом отношении, слово
'пошаговый' является неудачным, потому что оно
предполагает, что возможны только
незначительные улучшения. В отличие от Куна, инстинкт Поп-
пера вел его от лаборатории к обществу в целом, не
изолируя ее от политического заражения. Если
Поппер и был 'научным' или 'позитивистским', то
это было в точности в этом смысле: он хотел такой
реорганизации общества, чтобы она была по-
настоящему такой же экспериментальной в своей
политике, как лабораторная наука в своих
гипотезах. Более того, уровень разрешения, нужный для
проверки чьей-либо политики в этом варианте,
никоим образом не означает соответствия
дисциплинарной аффилиации или статусу. Социальные
ученые точно так же способны, как и физики, к
вызовам - или же отсутствию их - все зависит от случая.
Современной мишенью, общей для Поппера
и Куна, была идея 'плановой науки',
ассоциированной с тоталитарными режимами - но равно
присутствующая среди поклонников Сталина в Западной
Европе, начиная от гуманистов типа Жана-Поля
Сартра до ученых типа Джона Десмонда Бернала,
не говоря уже об американских популистах, инспири-
92

Последнее прости недопониманию
рованных Новым Курсом Франклина Рузвельта. Для
всех них наука была наиболее эффективным
инструментом в ожидании социального прогресса. Однако
Кун и Поппер различались в том, где, по их понятиям,
плановая наука идет в неверном направлении.
Рассмотрим научный скандал и экономическое
несчастье, связанные с любимцем Сталина,
Трофимом Денисовичем Лысенко (1898-1976), который
применил так называемую марксистскую генетику
к выращиванию пшеницы в Советском Союзе.
Теория Лысенко основывалась на эпистемологически
дискредитированном - но идеологически
привлекательном - взгляде Жана-Баптиста Ламарка - что
свойства, приобретенные одним поколением
организма, могут передаваться генетически следующему
поколению. Для Куна проблема Лысенко состояла
в том, что он применял форму знания, которая еще
не вызрела в установленной научной парадигме.
Для Поппера она состояла скорее в способности
Лысенко избегать признания ошибки, при явном
провале его сельскохозяйственной политики. Будь
Советский Союз открытым обществом, Поппер мог
бы позволить Лысенко делать деньги, в то время
как Кун не позволил бы этого, учитывая низкую
оценку со стороны экспертов лысенковской науке.
Из систематического недопонимания Куна и
Поппера, мыслителей столь близких нашим
собственным временам, следует извлечь важный урок.
Даже если идеи и аргументы должны оцениваться
независимо от их происхождения, мы все еще
должны сначала изучить это происхождение, дабы
93

Глава 6
быть уверенными, что наша оценка на самом деле
независима от них. Гораздо хуже принятия идеи
или отказа от нее из-за того, что мы знаем о ее
происхождении, является такое наше решение по
причине того, что мы ничего не знаем об этом
происхождении. Неведение может маскироваться двумя
позитивными способами. Оба обязаны
поверхностной ясности относительно современных текстов,
которые эффективно отбивают охоту от любой
проверки их источника: с одной стороны, мы можем
'вставлять' наше прочтение в текстуальные
пробелы, с другой стороны, мы можем непреднамеренно
принимать предположения, скрытые в тексте.
Другими словами, либо наш ум колонизует их, либо их
ум колонизует наш. В обоих случаях различие
между позицией интерпретатора и интерпретируемого
рассасываются, и отсюда необходимое условие для
критической дистанции утрачивается.
В случае старого ментора Лакатоса, Дьердя Лу-
кача, 'крушение разума' произошло как раз из-за
этой неспособности специфицировать стандарты
суждения, являющиеся независимыми от того, что
судится, поскольку это делает невозможным
распознание, критику и исправление исторически
обусловленного характера разума. Интересно, что
исходной мишенью Лукача в этих замечаниях был
американский прагматизм как идеология
возникающей господствующей силы в 'Холодной Войне'.
Я покажу в последних трех главах этой книги, что
вполне возможно оценить точку зрения Лукача,
даже не надевая его явно розовые очки.
94

Глава 7
ПОЧЕМУ УЧЕНЫЕ
НЕ УВАЖАЮТ ФИЛОСОФОВ
Как может просто философ
изобрести критерии для различения хорошей и
плохой науки, видя в них лишь
невыразимые мистические секреты Королевского
общества?
Имре Лакатос,
'Лекция первая о Научном методе' (1973)
Наиболее поразительной особенностью
истории философии науки является обратное
отношение между философской и научной
значимостью людей, добившихся успеха. Даже
самые величайшие ученые, такие как Галилей,
Ньютон, Максвелл и Эйнштейн, считаются немногим
большим, чем посредственными философами
науки. Иногда другие имена, относящиеся к этой
научной лиге, по большей части Чарльз Дарвин, обрече-
95

Глава 7
ны на вежливое философское молчание. Эта
курьезная особенность впервые стала заметна при
рассмотрении периодов, когда название 'натуральный
философ* использовалось для обозначения людей,
которые были одновременно, по нашим понятиям,
и учеными и философами. Например, натуральные
философы XVII века сейчас делятся на 'ученых',
таких как Галилей, Бойл и Ньютон, и 'философов',
таких как Декарт, Гоббс и Лейбниц. Люди, которых
мы называем сейчас философами, были в основном
натуральными философами на проигравшей
стороне в битвах, которые мы сейчас называем
'научными'.
Эта озадачивающая тенденция становится еще
более выразительной, когда мы подходим к
нынешним временам. Основные моменты в философии
науки определяются такими знаменитостями
'долгого XIX века', как Уильям Уэвелл, Джон Стюарт
Милль, Эрнст Мах, Пьер Дюгем. Все они считались
учеными, вступавшими в главные философские
споры друг с другом, другими философами и
другими учеными. Однако все они оказались научными
лузерами - часто весьма впечатляющими,
например, последними из культурных презирающих
атомизм и относительность. В самом деле, иногда
противоборствующие стороны в философском диспуте
могли быть едины в научных ошибках. Например,
битва Уэвелла и Милля по поводу того, как строить
научное знание - сверху до низу (то есть дедуктив-
96

Так почему же философы науки стоят за науку?
но), или же снизу вверх (то есть индуктивно).
Должна ли быть наука отдельной научной
профессией, требующей университетского образования
(Уэвелл), или же она должна быть интегральной
частью гражданского образования в либеральной
демократии (Милль)? Тем не менее оба они были
согласны в том, что современная им теория
Дарвина о естественном отборе не продвинулась в
научном поиске единого объяснения природы. Такого
же сорта жалобы можно ожидать сегодня от
сторонников 'Теории Разумного Замысла', научной
версии креационизма.
Более того, дело едва ли можно улучшить,
обращаясь к 'профессиональным' философам
науки, которые вышли из логического позитивизма
в XX веке. Ведущий позитивист, Рудольф Карнап,
сначала хотел возродить классическую
философскую задачу объединения всех наук под сенью его
родной дисциплины физики. Он находился под
впечатлением эйнштейновской, лишь посредством
карандаша и бумаги, реконцептуализации
пространства и времени. Она усилила нормативный
идеал, также общий для Поппера и Куна, что наука
есть философия более точными средствами. К
несчастью, сотоварищи Карнапа физики не смогли
увидеть особой нужды в концептуальном
обосновании и довольствовались тем, что позволяло физике
ставить проблемы и решать интересные
эмпирические проблемы. Таким образом, они отвергли дис-
97

Глава 7
сертационную работу Карнапа. Однако философия,
область, которая находилась в состоянии упадка
в немецкой академии со времени смерти Гегеля в
1831 г., была только рада этому. В героической
ретроспективе, логические позитивисты казались
лучом света разума в мрачном философском
ландшафте Веймарской Германии, который исчез с
приходом Гитлера к власти. Редко добавляется, что они
оказались в такой роли после изгнания из науки
своего времени.
Более того, Карнап был невероятно разочарован
той легкостью, с которой всего лишь через десяток
лет после предложения Эйнштейном частной
теории относительности немецкое сообщество
физиков вошло в русло практиционеров эпистемологи-
чески более низкой науки химии для того, чтобы
поддержать участие Кайзера в Первой Мировой
Войне. В качестве реакции Карнап установил
прецедент, который четко выделил логический
позитивизм из большинства научных движений: он
попытался обосновать физическое знание без какого-
либо обращения к применениям науки. Это
прецедент, которому последовал Кун. Моделью для Карнапа
служила успешная декларация дисциплинарной
независимости математики от физики и инженерии
в XIX веке путем переоткрытия ее античных
корней в дедуктивной теории доказательства -
предмет докторской диссертации Лакатоса. Здесь на
98

Так почему же философы науки стоят за науку?
Карнапа повлиял его старый учитель Готтлоб Фре-
ге, чья мало кому понятная работа Begriffschrift
была разрекламирована в качестве 'символической
логики' Бертраном Расселом и собратом Карнапа
по армии, ветераном Первой Мировой Войны
Людвигом Витгенштейном, ненавистным самому себе
инженером, наследником сталелитейного
австрийского магната. В промежутке между войнами
Витгенштейн периодически участвовал в семинарах
Венского Кружка, в которых кристаллизовались
доктрины логического позитивизма.
Но полное отчуждение философии науки от
мейнстрима науки было воплощено в образовании
Карла Поппера, который был на дюжину лет
моложе Карнапа. Он отирался на периферии Венского
Кружка, работая в то время над докторской
диссертацией по образовательной психологии, предмет
которой официально ставил своей целью сделать
более понятной науку, но никак не критиковать ее.
Собственный интерес Поппера в этой области,
однако, был инспирирован сопротивлением детей
новизне, или, в терминах Кьеркегора,
популяризированных Карлом Ясперсом, 'беспокойством в
отношении неизвестного\ Однако вскоре Поппер
разочаровался в венских социалистических
образовательных властях, которые насильно потчевали
студентов реформистскими догмами, отнюдь не
проверенными научными способами.
99

Глава 7
Во второй трети XX века, когда логический
позитивизм и попперовская ересь достигли в
англоговорящем мире институционального пика,
практикующие ученые оказывали им внимание не в
большей степени, чем в виде вежливых замечаний, даже
когда речь шла об эпистемологических и
онтологических утверждениях огромной важности.
Например, американский прагматист, который совершил
наиболее успешный переход в позитивизм, Эрнст
Нагель (1901-1985), беспокоился о судьбе науки,
ввиду того, что физическая причинность рассыпалась
в индетерминизм на квантовом уровне реальности.
Для него так называемый квантовый индетерминизм
просто воплощал наше остающееся невежество
о причинности на уровне микрофизики. Поппер был
более сдержанным по поводу этого проекта и
разрабатывал гипотезу, согласно которой физический
детерминизм ложен. Вместо него он предположил, что
реальность состоит из объективных вероятностей,
или 'предрасположений' (propensities).
Ни соображения Нагеля, ни Поппера, не
привели к коллапсу или даже переориентации физики.
Скорее, подобно другим аналогичным вопросам по
основаниям науки, они просто были отгорожены
от физики повседневной эмпирической работой.
В конце концов, физики получают уважение от
своих сотоварищей, изобретая тонкие эксперименты,
результаты которых могут быть схвачены
элегантными математическими формализмами, в то же
100

Так почему же философы науки стоят за науку?
время оставаясь агностиками о метафизической
значимости своих исследований. Это то, то делает
физику специализированной дисциплиной, в
противоположность тотальной идеологии. Это также
не что иное, как куновская нормальная наука,
которая, в случае квантовой механики, стремительно
идет вперед, пока не иссякнут ассигнования на
главный их инструмент, ускорители. Тем временем
физики, которые проявляют острый интерес к
основаниям науки, быстро получают прозвище
'середнячков' в научных гонках. Даже к нобелевским
лауреатам относятся как к переросшим детям,
наслаждающихся своим интеллектуальным десертом
после вечерней баланды нормальной науки. Таково
утешение философией!
Вероятно, я несправедливо фокусирую внимание
на отсутствие влияния позитивистов на повестку
дня в физике. Вдумчивые читатели истории науки
знают, что позитивизм всегда был 'статьей
экспорта' философии. Другими словами, позитивисты
хотели распространить то, что они считали секретом
научных успехов физики, на менее продвинутые
дисциплины. Конечно же, 'секрет' варьировался по
ходу истории позитивизма, но его социальные
функции оставались по большей части теми же.
Чтобы представить, как позитивист выглядит в
глазах физика, рассмотрим, как истовый миссионер
или империалист выглядит в глазах просвещенного
верующего или гражданина: то, что заставляет мест-
101

Глава 7
ный рынок раболепствовать, может просто
впечатлить внешний рынок.
К несчастью, позитивистский призыв к
единению не может впечатлить биологию, науку, чьи
практиционеры наиболее ясно понимают то, что
требуется для унификации. Однако это не от
недостатка стараний. Логические позитивисты
провозгласили биологию протонаукой, увязшей в
метафизическом споре 'механицизма' и 'витализма',
который заключается в том, может ли жизнь быть
исчерпывающе объяснена механическими
процессами. Некоторые позитивисты, сфокусировав
внимание на молекулярном базисе генов, полагали,
что биология рано или поздно сведется к физике.
Другие, сфокусировав внимание на
морфологической структуре организмов, считали, что биология
сама становится наукой, к которой будет сведена
наука об уме и обществе. Хотя первый проект
больше не вызывает особого интереса у философов,
а последний периодически становится модным
(поначалу как кибернетика, а сейчас как теория
сложности), ни один из них не ухватил стратегию,
которая привела биологию к консолидации, какой мы
видим сейчас эту науку.
Вместо этого практикующие биологи, ведомые
русским православным, живущим в Америке
Теодором Добжанским (1900-1975)» чья книга 1937 г·
'Генетика и происхождение видов7 аргументировала, что
биология может достичь внутридисциплинарной
102

Так почему же философы науки стоят за науку?
унификации - то, что мы сейчас именуем
неодарвинистским синтезом - без подчинения физике или
какой-либо другой науке. Как считал Добжанский,
главное препятствие в отношении научной
автономии биологии состоит в том, что естественный
отбор предстает чисто деструктивным и
расточительным, оставляя за собой лишь следы вымерших
видов и нереализованный генетический материал.
Однако, аргументировал Добжанский,
естественный отбор не является однородной силой, которая
добивает генетическую вариативность в
адаптивную покорность. Скорее, он действует распыленно,
обуславливая специфическое давление внешней
среды на конкретный генетический пул. Таким
образом, естественный отбор раскрывает креативную
сторону, сродни 'невидимой руке', позволяющей
выживание случайных мутаций в локальном
окружении, которые по ходу времени могу
трансформировать всю популяцию организмов.
Кооперативное видение Добжанским
соотношения генетики и естественной истории довольно
необычно для традиционного антагонизма между
двумя областями, который позитивистские
философы, включая Поппера, продолжают лелеять.
Аромат этого конфликта передан схизмом между
'количественными' и 'качественными' методами, и схизм
этот продолжает отравлять социальные науки.
Генетики сродни экспериментальным биологам
и математическим экономистам, которые изучают
103

Глава 7
людей в абстрактных условиях, что позволяет
прибегать к максимальным обобщениям в различном
окружении. Исследователи этой категории
типично склонны к реформистской политике, будь то
агрокультура или благосостояние, где предсказание
и контроль являются высшими приоритетами.
В противоположность этому дарвиновская исходная
клиентура, естественные историки и экологи,
подобна полевым этнографам и архивным историкам,
которые имеют целью понять людей как продукт
уникальной среды. Эти исследователи
предпочитают занимать более покровительственную позицию
в отношении феноменов, которые они изучают,
иногда даже на грани романтизма. Поппер
обвиняет биологов этой категории в жутком пороке 'исто-
рицизма', поскольку эволюционная теория имеет
дело с серией одноразовых событий, которые могут
быть объяснены ретроспективно, но никогда не
могут быть подвержены проверяемым предсказаниям.
В частности, Поппер пытался освободить место для
человеческого агента, но долговременные
бенефициары его критики были, конечно же,
антиэволюционистами, ищущими место для божественной
действующей силы.
Подходящим заключением к пестрой истории
науки в случае биологии является ситуация с
Куном, чья укорененная метафора научного
изменения как бесконечной смены нормальных и
революционных фаз обязана модели биологического из-
104

Так почему же философы науки стоят за науку?
менения, которую теория естественного отбора
окончательно победила в XX в. Это так называемая
катастрофическая модель, предложенная
французским католическим палеонтологом Жоржем Кювье
(1769-1832 гг.), который интерпретировал
геологическую стратификацию ископаемых остатков как
свидетельство Божественного творения и
периодической смены естественного порядка. Этот взгляд
был экспортирован в Соединенные Штаты Луи
Агассисом (1807-1873 γγ.)ι непоколебимым
антидарвинистом, основавшим музей сравнительной
зоологии в Гарварде, прибежище таких magre lui
(вопреки своей воле) критиков неодарвинизма как Ричард
Левонтин и Стивен Джей Гулд. В первой половине
XX в. антиотборочное мышление Агассиса
переместилось в Гарвардскую медицинскую школу, где это
направление возглавил биохимик Лоуренс Гендер-
сон (1878-1942 ΓΓ·)> ранний теоретик гомеостазиса
и сторонник антропного принципа, многолетний
популяризатор аристотелевской идеи, что
вселенная была создана таким образом, чтобы быть
особенно благоприятной для человеческой жизни.
Гендерсон занимает специальное место в нашей
истории, потому что он был ответственен за то, что
Джеймс Брайянт Конант оказался первым ученым,
ставшим президентом Гарварда. Как завзятый
читатель неомаккивелистского социолога Вильфре-
до Парето Гендерсон убедил Конанта в ценности
105

Глава 7
сознательного культивирования элиты, наделив
ее наследственным превосходством перед лицом
внешней угрозы, а именно коммунизма.
Результатом этого было Harvard Society of Fellows (где Ko-
нант и Кун укрепили свои отношения), и первый
в Гарварде курс по истории науки, где Гендерсон
вел занятия в рамках программы общего обучения.
Объединение практического и теоретического
энтузиазма Гендерсона выросло в идею, что каждая
'органическая форма' (в буквальной интерпретации,
включающая животные виды, человеческие
общества - в основном любая физическая система,
основанная на соединениях углерода) имеет свои
собственные паттерны развития, которые выстаивают,
за исключением крайних случаев, в условиях
внешнего давления. Гендерсон оказался общим
интеллектуальным предком трех отличительных
гарвардских продуктов второй половины XX века: струк-
турно-функционалистской социологии Талкотта
Парсонса, теории прерывистого равновесия
органического изменения и, конечно же, теории
научного изменения Куна.
106

Глава 8
ТАК ПОЧЕМУ ЖЕ
ФИЛОСОФЫ НАУКИ
СТОЯТ ЗА НАУКУ?
Учитывая их склонность быть на неверной
стороне истории, возникает вопрос, почему
же философы науки столь настойчиво
представляют себя, как и свою историю, на стороне
науки? При данных обстоятельствах резонно было
бы ожидать, что их история должна быть историей
обиженных, людей, которыми пренебрегают или
подавляют их. И все же, если на то пошло,
философы науки сейчас они еще более философы за науку,
чем раньше. Они больше не защищают, как то делал
Поппер, идеальную концепцию науки, которая
подвергает сомнению многое из того, что обычно
делают ученые. Вместо этого философы в
сопоставлении с практикующими ученым выглядят
подмастерьями; термин запустил в оборот Джон Локк для
характеристики своего отношения к другу Исааку
Ньютону, мастеру науки. В качестве подмастерья
107

Глава 8
работа Локка явно была чепухой по сравнению
с работой настоящего мастера. По аналогии
философ науки должен прочищать концептуальные
основания господствующих научных парадигм и
защищать их против атак. В терминах платоновского
Государствау подмастерья принадлежат к классу
Стражников, но не классу образованных
Философов-Царей.
Кун был решающей фигурой в этом переходе.
В отличие от позитивистов и попперианцев, Кун
не постулировал других целей науки, помимо тех,
что удовлетворяют ограничениям, заложенным в
господствующей парадигме. Таким образом, пост-
куновцы должны были принимать рабочие
предположения ученых буквально, включая
контринтуитивные следствия, что реальность состоит из
множества различных миров, каждый из которых
соответствует научной дисциплине. Например, в то
время как Лакатос призывал историков, философов
и социологов науки осваивать технические детали
современной науки, дабы не зависеть от
непререкаемых заявлений ученых о достоинствах своих
исследовательских программ, куновский
последователь осваивает такие детали, чтобы впечатлить
ученых своей достаточной компетентностью, дабы к
нему относились серьезно. Куновское сведение
целей науки к траекториям, уже проложенным
конкретными науками, инспирировало два поколения
философов к тому, что они должны получать свои
108

Так почему же философы науки стоят за науку?
нормативные приказы на марше от наук, которые
они интерпретируют, и отсюда не подвергать их
сомнению, пока не придет такой приказ от ученых.
В действительности тут не унижение наукой
философии, а в относительно незамеченное наследие
научной политики периода 'Холодной Войны' -
а именно, само-отчуждение 'автономной науки.
В Академии Платона преследование чистого
исследования обосновано в терминах умственной
дисциплины, потребной для управления государством.
Согласно Платону, последствия сосредоточенности
на идеале выльется в совершении того, что
правильно, даже если оно непопулярно. Чего
Платон не предусмотрел, так это того, что фиксация
на идеале окажется целью самой по себе, которая
позволит работу чистых исследователей -
математиков, философов, программистов, физиков -
включить в милитаристскую стратегию и другие
правительственные схемы, где решения
принимаются без участия ученых. То есть социальные
условия 'Холодной Войны', поддерживающие
автономию науки, поощряют ученых функционировать
в меньшей степени как свободных агентов, цель
которых состоит скорее в превзойдении границ,
нежели в функционировании в качестве
когнитивных модулей, которые оперируют в рамках жестких
параметров. Для тех центрально-европейских
эмигрантов, которые в своей жизни испытали на себе
множество режимов научной политики, - Поппера,
109

Глава 8
Фейерабенда и Лакатоса - это извращение
платоновской программы было воплощено в куновском
превознесении 'нормальной науки, которая
локализует коллективный гений науки в ее
нерегулярной способности сводить концы с концами в
инновациях, находясь в очень узких эпистемических
рамках. Нынешние философские подмастерья
воссоздают куновскую ситуацию в своих собственных
отношениях с учеными. Это в меньшей мере 'мета-
наука', чем 'инфранаука'.
В понимании того, как этот поверхностный
подход к 'человеческой организации' в области науки и
философии науки, при котором человек полностью
погружен в работу, должен бы быть ассоциирован
с пронаучной позицией, не следует недооценивать
роли войны. Куна и двух главных последователей
Поппера, Лакатоса и Фейерабенда, по возрасту
разделяло два года, и все они участвовали во Второй
Мировой Войне. Кун подавлял немецкие сигналы
радаров в Новой Англии, применяя принципы, за
которые его руководитель докторской диссертации
получил Нобелевскую премию по физике. Фейер-
абенд, который стал наиболее известен за лозунг все
пойдет в качестве научной политики, послушно летал
на нацистских самолетах в Люфтваффе. Что касается
Лакатоса, то как молодой коммунист, он
присоединился к подпольному антинацистскому
сопротивлению в своей родной Венгрии. Подобно логическим
позитивистам и Попперу, все трое были инспириро-
110

Так почему же философы науки стоят за науку?
ваны Эйнштейном как примером деятеля науки в
виде натуральной философии более точными
средствами. Однако Вторая Мировая Война сделала всем им
(и другим - включая Стефена Тулмина7, Дерека де
Солла Прайс8, Джеральда Холтона9 и Джона Зима-
10 о
на - которые сейчас считаются
отцами-основателями области, называемой 'историей и философией
науки) понятным то, что материальные условия
науки отвернули ее миссию от чистого исследования.
Исключительно разочаровывающим было то, что
масштабы физики выросли в ходе приспособления к
условиям военного времени без какого-либо
возвращения к довоенным своим характеристикам.
Кун реагировал на эту ситуацию точно так же,
как логические позитивисты, а именно никогда
формально не признавая технологических аспектов
современной науки, где наука наиболее естественно
соприкасается с нашим донаучным пониманием
реальности. Даже при описании научных эксперимен-
7 Стефен Тулмин - британский философ, автор научных
трудов и профессор. Находясь под влиянием идей австрийского
философа Людвига Витгенштейна, Тулмин посвятил свои
работы анализу морального основания. В своих
исследованиях он изучал проблему практической аргументации.
8 Дерек де Солла Прайс - британско-американский историк
науки.
9 Джеральд Холтон - немецкий и американский физик,
философ и историк науки.
10 Джон Зиман - британский физик и гуманист, публичный
интеллектуал в науке.
111

Глава 8
тов его внимание оставалось фиксированным на
роли эксперимента в порождении данных, решении
загадок или проверке теории - а не на их
материальном характере, как, скажем, это имеет место,
когда экономист имеет дело с 'внешними факторами
при трактовке экспериментов. В частности, он взял
за правило не спрашивать, были ли инструменты
для проведения эксперимента инспирированы
прикладными целями в военно-промышленных целях,
которые выходили за пределы экспериментального
контекста.
С психиатрической точки зрения, объяснения
науки, выдвинутые логическими позитивистами
и Куном (и, вероятно, даже Поппером), были
'реактивным формированием' на травму, причиненную
с суровыми ударами по их нормативным идеалам
науки. Травмами были, соответственно, две мировые
войны. В ответ они продвигали чрезмерно
идеализированные видения науки, которые были
противоположными тенденциям, которые они отвергли в науке
их дней. Для Куна окончательная порча духа
материей - или науки технологией - была воплощена
вовлечением основателей современной физики частиц в
Америке и Германии в проекты атомной бомбы.
Теоретики самых фундаментальных составляющих
материи и энергии были также конструкторами
тотального оружия массового уничтожения.
Различие между Куном и его позитивистскими
предшественниками лежат в их специфических 'ре-
112

Так почему же философы науки стоят за науку?
активных формированиях на травмы. Карнап и его
товарищи позитивисты укрылись в математическом
формализме, в то время как Кун и большая часть
текущего поколения практиционеров исследования
науки нашли прибежище в историографическом
пуризме. Самым явным симптомом этого пуризма
является известный отказ включать нынешние
оценки в объяснение прошлой науки. Таким
образом, история преподносится полностью с точки
зрения исходных агентов, без текущих суждений по
поводу долговременной значимости их действий.
В самом деле, для Куна собственное понимание
значимости науки возможно только после того, как
в ней разрешены главные споры, и историк
прибывает на сцену в качестве зрителя, но не участника.
Кун философски осмыслил это реактивное
формирование в виде тезиса несоизмеримости. В то
время как этот тезис помог подчеркнуть тот вид
триумфальных историй, которые ученые рассказывают
для увеличения финансирования и оказания
влияния, он достается тяжелой ценой: историческое
понимание потребует отказа от собственного
мировоззрения, и значит ответственности за
объясняемые события. Однако, как мы увидим, попперианцы
были гораздо меньшими эскапистами в своей
апелляции к истории.
113

Глава 9
ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОДАВЛЕННОГО
ФИЛОСОФЫ КАК ТОРИ-ИСТОРИКИ НАУКИ
Нужно понимать, что оппонент,
даже сильно отстающий, может все
еще вернуться. Нет ничего
неизбежного в триумфе [научной
исследовательской] программы. Нет также ничего
неизбежного в ее поражении.
Имре Лакатос,
'История науки
и ее рациональная реконструкция'.
ажется, что история философии науки
является сплошной цепью разочарований,
могилой неудавшихся ученых и научных идей.
Однако здесь лежит более глубокий вопрос. Это
версия ницшенианского усиления гегелевской
диалектики хозяин-слуга* в объяснении
происхождения морали. Ницше аргументировал, что, начиная
к
114

Возвращение подавленного
с египетского плена евреев, мораль была наиболее
эффективной в истории местью проигравших
победителям. Проигравшие в основном принуждают
победителей к хорошему обращению с ними и,
вероятно, к принятию некоторых из их практик,
устрашая победителей, что всемогущее божество,
дружественное проигравшим, может сделать что-
нибудь в загробной жизни с победившими.
Подобным же образом история философии
науки говорит об ученых проигравшей стороны в пер-
вопорядковых диспутах, которые приобрели эписте-
мический размах, возвысившись до исследований
второго уровня, а именно идеалов, которые должны
были бы направлять науку. Это объясняет
шизоидную позицию практикующих ученых, которые без
колебаний презирали нетривиальные научные
взгляды философов, в то же время терзаясь
сомнениями в том, являются ли их собственные
исследовательские практики достаточно 'рациональными',
'объективными' и т.п. Как бы мало их собственная
практика ни удовлетворяла философским
идеалам исследования, ученые ощущали необходимость
обосновывать ее в этих освященных терминах.
Таким образом, собственно вечное возвращение
подавленного в науке помогает объяснить запутанное
наследие философии науки.
К несчастью, эта специфическая черта
философии науки затерялась в туманах постмодернистских
атак на 'нарративы хозяев', включая те, где хозяин
оказывается в загробной жизни или неопределен-
115

Глава 9
ном будущем. Нарратив хозяина является
историческим объяснением истории, которая
предполагает активного универсального субъекта - такого,
с которым себя отождествляет автор, - который
преодолевает ряд препятствий для достижения
полной самореализации. Эта сюжетная линия
является общей для невидимой руки Божественного
Провидения в христианской истории спасения,
философских историй прогресса, подробно
изложенных в Просвещении, пути мирового духа,
начертанного Гегелем, и научных теорий диалектического
материализма и эволюционного натурализма,
инспирированного Марксом и Дарвином. Стиль, в
котором типично написаны эти истории, часто
называют Виговской историей, поименованной так
после побед в Англии Гражданской войне в XVII в.,
историей, описывавшей конфликт в таком духе, что
выигравшие являлись защитниками свободы.
В третьей четверти века, как только
естественные науки модерна начали вытеснять натуральную
философию и, что более важно, теологию с
почетного места в университетах, популярные истории
науки стали писаться в виговском стиле. Они
пишутся так и, наши дни, что видно из
продолжающихся тенденций популяризаторов стравливать
научное мировоззрение с 'силами тьмы' типа
религии, политики, литературной критики или даже
здравого смысла. Более того, эти виговские истории
не только наставляют общего читателя; научная
респектабельность их авторов также свидетельствует
о роли этих историй в наставлении практикующих
116

Возвращение подавленного
ученых, чей дух поникнет, если они поймут, в какой
степени реальная история науки подвержена
контингентное™ и неопределенности. Опять-таки, мы
видим кивок Куна в сторону Оруэлла: техническая и
нудная работа нормальной науки требует того,
чтобы ученые полностью контролировали свою
собственную историографию, непрерывно
переписывая ее так, чтобы их товарищи были мотивированы
в том, что они на самом деле теснят границы
человеческого невежества.
Однако в то же самое время Кун прокладывает
дорогу постмодернистской критике виговской
истории, взывая к двум 'отдельным, но равным' исто-
риографиям науки - причесанной, вдохновляющей
ученых (и общую публику), и спутанной, но более
точной - для историков. Кун принял эту версию
доктрины двойной истины как фаустовскую сделку:
ученые живут ложью во спасение в публичном
пространстве, в то время как историки
культивируют истину в относительной безызвестности своих
профессиональных сообществ. Мы предпочитаем
остановиться на положительной стороне сделки,
а именно как Кун приспособил историю науки
таким образом, чтобы она писалась людьми с
'собственно' исторической подготовкой, а не просто
самодеятельными учеными, которые используют
историю для того, чтобы повлиять на сорременные
дебаты. К несчастью, при этом упускается из виду
то, что Кун выкупил автономию истории науки как
раз тем, что приговорил историков к бесполезности
в отношении к современной научной сцене.
117

Глава 9
Постмодернисты редко соблюдали куновский
историографический сегрегационизм. Таким
образом, в ведущихся Научных Войнах представители
культурных исследований (cultural studies)
предположительно пытались демистифицировать
утверждения естественных наук, взывая к
эпистемологическому авторитету. В ответ на виговские сказки
о неизбежности прогресса, подавляющего
расхождения и разногласия, они продвигали
множественность параллельных 'низших' объяснений, которые
имели целью подорвать финальность научного нар-
ратива. Это был тот самый вид враждебного
влияния, который вызывал подозрение у Куна, даже
убеждение в сомнительности всего предприятия
исследований науки, вопреки его собственному
статусу их мифического прародителя.
Но даже если постмодернистские поклонники
Куна и не принимали строгого сегрегационизма
учителя, они все еще придерживались куновского
дуалистического видения истории науки. Но есть
ли третий пропущенный путь? Да. Это установка
в направлении истории, которую исповедуют Поп-
пер и его последователи. Они не боятся
продвижения нарратива учителя. Однако вместо виговских
сказок оправдания, это сказки от имени
проигравших в ходе истории, особенно тех, кто был лишен
общего наследия, виговского оспариваемого
родства, как это бывает. Из уважения к монархической
партии, побежденной Вигами, Тори-история есть
имя, данное этому третьему пути, который
проглядели Кун и постмодернисты.
118

Возвращение подавленного
Для Тори-умонастроений действительная
история науки произвела недостаточно эффективный
результат, будучи источником непрерывного
разочарования в упущенных возможностях и
потенциально нереализованных ситуаций истории, за
которые частично ответственен сам нарратор; отсюда,
его критика всегда является самокритикой.
Античный греческий парадигмальный Тори-историк Фу-
кидид сам был афинским генералом, который
потерпел поражение в начале войны, приведшей
к падению Афин. Лакатос откровенно дал понять
о Тори-духе в философии науки, поместив
нормативно желательный курс истории в основной
корпус своей книги, разместив действительную
историю в сноски. Такая позиция бесила Куна,
который предпочитал, чтобы история говорила сама за
себя и сбивала с толку постмодернистов, которые,
по сути говоря, ожидали голос протеста, исходящий
от жертвы властной структуры, а не от
обездоленного члена элиты.
Ясно, что как Виги, так и Тори, трактовали
прошлое скорее как колонизацию чужой территории
профессиональными историками, чем сырой
материал, из которого можно, хорошо или плохо,
конструировать настоящее - или то же самое,
оправданно или неоправданно. В эру 'Холодной Войны'
виговские историки занимали центральное место
в конкурирующих объяснениях Всемирного Марша
Капитализма и Коммунизма, где каждый из них
рассматривался как временное препятствие, кото-
119

Глава 9
рое надо преодолеть для триумфа другого. Но Тори-
истории также бросались в глаза.
Тори-аналогом коммунистического триумфа-
лизма было объяснение Львом Троцким неудачи
Советского Союза в запуске мировой перманентной
революции'. В случае капиталистического триумфа-
лизма Тори-мышление представлено социологом
С. Райтом Миллсом11, который инспирировал
американских кампусных радикалов в 1960-х, аргументируя,
что Соединенные Штаты предали свои собственные
демократические ценности концентрацией власти
военно-промышленного комплекса. Неудивительно,
что Троцкий и Миллс считаются предателями в
соответствующих странах. Потому что они были
проигравшими, не будучи жертвами. Следовательно, всегда
был шанс, что они вернутся, дабы потребовать
восстановления своего прошлого.
Здесь стоит упомянуть научный источник Тори-
образа 'возвращения подавленного', который питал
воображение не только Гегеля и Ницше, но также и
Эрнста Маха и Зигмунда Фрейда - впрочем как и поп-
перианцев, особенно Лакатоса. Он восходит к идее,
что природа продвигает атавизмы, то есть, движение
в прошлое, к предположительно вымершим формам
жизни, которые, тем не менее, ухитрились выжить во
второй инкарнации. Вопреки популярному взгляду на
эволюцию, как будто состоящую из необратимой
последовательности бесконечно прогрессирующих ви-
" Charles Wright Mils - американский социолог, публицист
и публичный интеллектуал.
120

Возвращение подавленного
дов, присутствие атавизмов предполагает, что то,
что в противном случае можно видеть как наброски
Природой кальки жизни, на самом деле сохраняется
в 'зачатках плазмы' (или в генетическом пуле, как мы
могли бы выразиться сегодня), ожидающих
благоприятных условий для своей полной реализации.
По аналогии, начиная с 1880-х Мах, архиатавист,
собрал вместе обоснованно отброшенные в ходе двух
веков философские возражения против ньютоновской
механики. В то время как Макс Планк и физический
истеблишмент того времени отвергали это как не
относящийся к делу антиквариат, в пределах поколения
это послужило инспирацией революций,
ассоциируемых с относительностью и квантовой
неопределенностью. Подобная одержимость историческим
атавизмом очевидна в попперовском обсуждении
'Потери Куна', названной в честь веры Куна, что следствия
любой научной революции таковы, что некоторые
феномены, содержащиеся в старой парадигме и
потерянные в новой, вероятно, будут подобраны
парадигмой в другой области или просто будут оставлены
валяться в донаучном состоянии. Для Куна такая
'потеря' позволяет новой парадигме приобретать смысл
фокуса и прогресса, отсутствующего у старой
парадигмы. Но для Лакатоса и Фейерабенда эти уроки
были более сомнительными. На самом деле Фейерабенд
зашел настолько далеко, что нагромоздил
решительную защиту аристотелевского универсального
исследования естественных целей движения, которое от-
дрейфовало от физики в биологию и психологию,
полностью исчезнув вообще из научного взгляда.
121

Глава 10
РЕЛИГИОЗНОЕ
ПОДСОЗНАНИЕ ДЕБАТОВ
Мое предположение, тогда, состоит
в том, что Кун рассматривает научное
сообщество по аналогии с религиозной
коммуной, а саму науку - как религию
ученого. Если это так, тогда, вероятно,
можно понять, почему он поднимает
Нормальную Науку над Экстраординарной Наукой;
потому что Экстраординарная Наука
соответствует, с религиозной стороны,
периоду кризисов и схизмов, путаницы и
отчаяния, духовной катастрофы.
Джон Уоткинс,
'Против нормальной науки*.
Вера может быть прискорбно
неизбежной биологической слабостью,
которую следует держать под контролем
критики: но приверженность, по Попперу,
есть самое что ни на есть преступление.
Имре Лакатос, 'Методология научных
исследовательских программ'.
122

Религиозное подсознание дебатов
Сама идея религиозного подсознания' в
применении к дебатам Куна - Поппера кажется
абсурдной. В конце концов, наши два
антагониста скрупулезно сосредотачивали свое внимание
на проверке дисциплин, которые по крайней мере
претендовали на статус научных. В личностном
отношении оба были секулярными евреями, не
проявлявшими никаких заметных тенденций к
пиетизму или мистицизму. В самом деле, оба в своих
объяснениях науки так упорно избегали какого-либо
всеобъемлющего смысла замысла, что постоянно
подвергались обвинениям в непоследовательности,
так и не сумев обозначить окончательную цель -
скажем, унификация всего знания или объяснение
космического плана, к которому наука должна нас
направлять. Учитывая, что Кун и Поппер
рассматривали себя положительно настроенными к тому,
что каждый называл 'наукой', такая неудача должна
считаться серьезным недостатком. Тем не менее
они соглашались в том, что смысл, в котором наука
'прогрессирует', не имеет ничего общего с ее
способностью улучшения условий человеческого
существования, достижения абсолютной истины, или же
замены Христианской истории спасения. В этом
отношении Кун и Поппер кажутся даже менее
религиозными, чем другой научно-ориентированный
секулярный еврей Карл Маркс.
Однако, как это часто бывает, видимость
обманчива. Оказывается, что религиозное обращение яв-
123

Глава 10
ляется для Куна моделью сдвига парадигм,
происходящего во время научной революции. Более того,
аналогия между научной дисциплиной и
религиозным орденом уже была развита самозванной 'пост-
критической' философией одним из тех, кто
повлиял на Куна, католиком, химиком Майклом Поляни
(1891-1976). Поляни был по большей части
ответственным за сдвиг англоговорящей публики в
понимании имиджа науки в i95°"e> от героических
личностей типа Галилея или Дарвина, которые
пытались изменить мир, к более анонимному
сообществу специалистов, сосредоточенных на
культивировании своего ремесла. Этот монашеский взгляд
на науку, который Кун популяризировал в
последующем десятилетии в виде нормальной науки', был
предназначен для защиты автономии науки от
политиков как на капиталистическом западе, так и на
коммунистическом востоке, которые в ходе
'Холодной Войны' были заинтересованы в превращении
науки в средство достижения больших
политических целей. Свидетельством этого монашеского
поворота у Поляни и Куна является то, что вся
социология науки сведена у них к процессу подготовки
инициации для пожизненной приверженности
одной парадигме, благодаря которой их суждения не
будут по большей части оспариваться в более
широком обществе, и сомнения могут быть только в
отношении технических проблем внутри их
собственного сообщества.
124

Религиозное подсознание дебатов
Вопреки своей собственной устойчивой
поддержке автономии научного исследования Поппер
посчитал отвратительной модель монашеского
подхода, где все поставлено с ног на голову. Для него
вера, не говоря уже о безусловной приверженности,
является неверной характеристикой научных
притязаний за знание. Поппер предпочел бы считать их
гипотезами, явно выдвигаемыми с пониманием
того, что они должны проходить жесткую проверку,
а при ее провале, быстрый отказ: короче, политика
'догадок и опровержений'. Здесь на Поппера
решающее влияние оказали два теоретика религии:
социолог Мак Вебер (ι864-ΐ92°) и философ Анри
Бергсон (1859-1941)·
Вскоре после поражения Германии в Первой
Мировой Войне Вебер произнес пару знаменитых
речей о политике и науке как профессиях. В них он
разделил этику убеждения и этику ответственности
частично для того, чтобы различить марксизм как
политическое движение и как научную
исследовательскую программу, а также как неявную критику
ведения Германией войны. Как политики
марксисты (он имел в виду Ленина) убеждены, что они уже
знают истину, что поощряло их игнорировать
непосредственные последствия их действий. Но как
ученые марксисты понимали, что их доступ к истине
является частичным, и, таким образом, предлагали
политику в более ответственном, эксперименталь-
125

Глава 10
ном модусе, меняя и ревизируя ее при явном
провале. Вместо политизации науки, как то предлагали
многие его коллеги, Вебер считал, что политика
должна быть более 'научной', в полном смысле
принятия этики ответственности. К несчастью, мес-
седж Вебера часто понимался неверно как
одобрение технократического вырождения политики,
когда на самом деле он пытался возродить исходное
идеалистическое видение германской гражданской
службы в духе Вильгельма фон Гумбольдта (о
котором больше в главе 12). В любом случае Вебер,
вероятно, обеспечил чистейший источник попперовско-
го фальсификационизма.
Поппер был вдохновлен характеристикой науки
как 'открытого общества' из последней главной
работы Бергсона 'Два источника религии и морали'
(1932), где впервые появился этот термин. В
исходной формулировке Бергсона, замкнгугое общество
следует практикам католичества, индуизма и
платонизма использования уровней знания и
невежества для стратификации и стабилизации населения,
в то время как открытое общество следует пророку,
который ищет восстановления исходной
человеческой близости к Богу, ломая слои мифологии,
суеверия и институциализированных догм. Для
Бергсона история религии отмечена фазами
институциональной консолидации и реформации: на каждый
католицизм есть протестантство, на каждый ин-
126

Религиозное подсознание дебатов
дуизм есть буддизм, и на каждого Куна есть свой
Поппер.
Для понимания того, что может значить
открытое общество как религиозная ориентация, мы
начнем с попперовского восхищения в течение всей
его жизни формой республиканской демократии,
которую представляла афинская гражданская
религия, и затем двинемся к одержимости Христианства
природой веры, которая в течение полутораста лет
постепенно секуляризировалась в виде 'проблем
познания', с которыми знакомы большинство
эпистемологов.
В различные моменты западной истории -
а наша кажется одним из них - классические Афины
клеймились как демократия элиты мужского
населения, держащаяся на спинах женщин и рабов. Тем
не менее политическая экономия Афин
обеспечивала уникальные условия для культивирования
гражданских добродетелей. Ввиду того, что
гарантированный взнос от местных собственников был
условием гражданства, Афины ожидали от своих
граждан безбоязненного выражения своих мнений.
В самом деле, неумение говорить было хуже
неумения убеждать. Два неумения напоминали
соответственно трусость и поражение в битве. Можно было
на следующий день после поражения вернуться
в битву, но трусость иногда наказывали
'остракизмом', или изгнанием из области занятий. Но худшее
из всего было то, что греки называли stasis, семанти-
127

Глава 10
чески богатое слово, которое покрывало все от
бескомпромиссности до своенравия в ведении
общественных дел. Общим для всех этих случаев было
то, что публичный интерес был заложником
корыстности. Таким образом, stasis, часто
переводимый как 'коррупция', подрывал идеал, по которому
граждане, не заинтересованные в материальных
последствиях своих речей, могли открыто говорить о
том, что нужно делать в лучших интересах города-
государства.
Если афиняне считали политику войной
другими средствами, Поппер считал науку политикой,
проводимой другими средствами. Однако, 'война'
и, как следствие, 'политика' и 'наука' должны
пониматься в специфическом смысле. Фрэнсис Фукуя-
ма обычно различает два способа размышления
о войне - как борьбу за выживание или же борьбу за
признание. В наше дарвинизированное время мы
предполагаем, что война возникает от того, что
слишком много людей стремятся захватить
ограниченные материальный средства. Например, во
время написания этой книги часто враждебности
Соединенных Штатов к Ираку давалось 'глубокое'
объяснение, состоящее в необходимости для
американцев иметь доступ к иракским нефтяным
ресурсам. Однако греки рассматривали ведение
войны как нечто такого, что возникает в условиях
изобилия, а не скудости. Второпорядковая,
специфически когнитивная скудость была включена
128

Религиозное подсознание дебатов
в борьбу греков за признание. Сражающиеся
стороны бились за то, кого будут вспоминать будущие
поколения. Ничто более ясно не свидетельствует
о победе, как истории, рассказанные в захваченной
территории потомками захватчиков.
Доказательством того, что мы живем в таком состоянии
колониализма второго порядкау является то, что 'наша'
история науки оказывается рассказом о великих
белых мужчинах с уникальными умственными
способностями - то есть людях, которые выглядят
героическими версиями сегодняшних
профессиональных ученых, наших когнитивных завоевателей.
Вообразим наши тела, населяемыми
враждебными духами, которые оказывают сопротивление
всему, что мы можем сказать или сделать. Именно
таково ощущение колониализма второго порядка.
(Мы вновь познакомимся с этим ощущением далее,
как с декартовским 'злонамеренным демоном').
Например, сегодняшний возвышенный биолог,
склонный к божественному креационизму,
вынужден иметь дело с теорией эволюции посредством
естественного отбора одним из двух способов: либо
прислушаться к себе и принять умственную
колонизацию, либо публично бороться против
эволюции. Бесплодность выбора показывает, что
эволюция выиграла борьбу за признание: она
предполагается истинной, пока не будет показано обратное.
Попперовская научная политика позволит
возвышенному биологу принять решение, не подавляя
129

Глава 10
своей способности принимать подобные решения
в будущем - особенно когда он окажется неправым.
Другими словами, идеи, относительно которых
надо принять решение, будут достаточно отделены
от личных обстоятельств человека, принимающего
решения, так что ни секулярная власть, ни
финансовые соображения не будут ограничивать их.
Только тогда идеи могут рассматриваться исходя из
своих внутренних достоинств. Альтернативой
является научный эквивалент stasis.
Подобно большинству философов и ученых,
Поппер был 'рационалистом'. Однако в отличие от
них он понимал, что рациональность требует
специфических социальных и материальных условий,
которые ни в коей мере не являются
'естественными' для условий человеческого существования,
и должны быть точно сконструированы и
активно поддерживаться. Если и есть какой-то смысл
в 'безусловной приверженности* чему-то в
мировоззрении Поппера, то это поддержка как раз этих
условий свободного исследования, отчетливо
другая по сравнению с куновской приверженностью
специфической научной парадигме. В Афинах это
различие проявлялось в желании граждан
проходить военную службу, даже несмотря на
разногласия с правящей партией. Лояльность полю битвы
давало гражданам допуск к голосованию,
подходящему способу смещения некомпетентных лидеров.
Поппер также видел это различие в работе Серена
130

Религиозное подсознание дебатов
Кьеркегора, которого вспоминают главным образом
как интеллектуального вдохновителя
экзистенциализма. Кьеркегоровский 'прыжок веры' в
христианство придал ему смелость в том, чтобы бросить
вызов доктринам конкретных христианских церквей.
Таким образом, для Поппера истинная
приверженность истине придает ученому смелость,
позволяющую ему оспорить истинность определенных
теорий, включая те из них, которые ассоциируются
с научной парадигмой. Такая приверженность
демонстрируется поддержкой стандартов критики,
чья судьба является независимой от судеб
конкретных теорий, проверяемых им.
Однако XX век был свидетелем устойчивой
эрозии этого решающего попперовского различения.
Научная политика регрессировала от борьбы за
признание до борьбы за выживание. Университеты все
больше отказываются от института постоянного
найма, исследователей заставляют зависеть от внешних
грантов, и ученые слишком отчетливо начинают
осознавать, что плохие решения могут разрушить
материальный базис их всей карьеры. Следовательно,
императивом для них становится получить все с самого
начала, в идеале быть слегка впереди всей стаи, и
лучше бежать дальше со стаей, нежели отрываться от
нее. Для Поппера и его учеников эта стратегия
ментальное™, характерная для куновскои нормальной
науки, раскрывает порабощенность ученого
социальными и материальными условиями.
131

Глава 10
Кьеркегор помог Попперу сформировать связь
между критическим духом Афин и протестантской
реформацией, сделав процесс принятия решения
центральным для своей мысли. В самом деле, не так
уже несправедливо Поппер характеризуется как
научный экзистенциалист. Кьеркегор характеризует
христианство как 'гипотезу', которую человек
принимает в полном осознании, что за последствия он
один несет ответственность - и эта ответственность
не возлагается Бога. Бог не торгуется со своими
созданиями. Таким образом, в Ветхом Завете Бог
передразнивает Иова, набожного еврея, который
требует объяснения черной полосы своей жизни:
в конце концов, Бог не заставлял Иова верить
в Него и не обещал процветания в ответ за веру.
Подобным же образом для Поппера, когда
претензия на научное знание фальсифицируется,
ответственность лежит только на ученом, который
выдвинул эту претензию, и не на природе, которая
не ведет себя надлежащим образом. Подходящим
ответом будет выдвижение гипотезы и новая
проверка, а не рационализация ситуации путем
объяснения, что старая гипотеза была 'на самом деле'
истинной, но каким-то образом проверка пала
жертвой факторов, находящихся за пределами контроля
ученых. Ученый мог бы склоняться к такой
рационализации из-за прошлых успехов своей
исследовательской программы, но в окончательном варианте
именно он должен нести ответственность за судьбу
132

Религиозное подсознание дебатов
своей гипотезы. Если это кажется слишком
высоким стандартом, тогда наука находится в
состоянии stasis.
Для Поппера наука и в самом деле находится
в состоянии stasis - 'падшем' состоянии, закрытом
обществе, точно в таком же, в каком была Римская
Католическая Церковь, когда Мартин Лютер
запустил то, что стало протестантской реформацией.
Именно в этом духе мы должны понимать наиболее
радикального последователя Поппера, Поля Фейер-
абенда, который в 1970-х призывал к передаче
государственной поддержки науки местным властям
и поддерживал распространение таких антиподов
научному истеблишменту, как креационизм,
глубокая экология и медицина нового века.
Позиция Фейерабенда в отношении науки была ближе
к Протестантизму, чем позиция атеиста к
Христианству. К несчастью, в наше время с его
предельно узким кругозором выступать против научного
истеблишмента значит выступать против самой
науки.
133

Глава 11
МЫ ВЕРИМ БЛАГОДАРЯ
СВИДЕТЕЛЬСТВУ ИЛИ РЕШЕНИЮ?
ОЧЕНЬ КРАТКАЯ ИСТОРИЯ
ЭПИСТЕМОЛОГИИ
Мы не спотыкаемся о наш опыт и не
позволяем протекать ему через нас,
подобно потоку. Скорее, мы проявляем
активность: мы должны 'сделать наш
опыт. Это мы, кто всегда формулирует
вопросы природе; это мы, кто пытается
вновь и вновь ставить эти вопросы, дабы
извлечь четкое 'да или 'нет' (потому что
природа сама по себе не дает ответа,
пока на нее не нажмешь). И в конце, опять-
таки, мы даем ответ; это мы сами, кто
после размышления решает, каков он,
этот ответ.
Карл Поппер,
'Логика научного открытия'
134

Мы верим благодаря свидетельству или решению?
Исследование альтернативной
теории с помощью техник подобно
[попыткам видеть мир посредством теории],
подобно тому, как обнаружить, что
человек уже использует ее (когда он
внезапно замечает, что он уже думает на
иностранном языке, а не переводит его).
Ни на мгновение он не осознает, что
принял решение, сделал выбор. Такого рода
изменение является, однако, обращением,
и техники, которые вызывают его, могут
быть описаны как терапия уже только
потому, что они преуспевают, и человек
осознает, что ранее он был болен.
Неудивительно, что этим техникам
сопротивляются, а природа изменений кроется
в последующих отчетах.
Томас Кун,
'Размышления о моих критиках'
Современные теории познания редко
ссылаются на свои религиозные корни. Тем не
менее эти корни неизгладимо проглядывают
в философской тенденции считать, что вера
вынуждаема свидетельством у а не произведена
решением. Некоторые философы даже утверждают, что
психологически невозможно решить верить во что-
то. В лучшем случае такое решение представляет
претензию на веру (то есть действовать 'как если
бы' нечто было истинным); в худшем случае это
135

Глава 11
равносильно желаемой мысли. Ясно, что 'вера'
означает некое глубокое состояние ума, частичное
откровение истины, а не просто гипотезу, принятую
из соображений целесообразности или ради
аргумента. Проблема познания тогда разрешается
поиском какого-то 'безошибочного' метода, или
критерия, для оценки свидетельского качества вер.
Подозрения в отношении роли решений в
формировании веры восходят к специфично
христианскому состоянию ереси; само слово происходит от
греческого слова для понятия 'решение', особенно
в том случае, когда человек выбирает нечто
противоречащее известной ему церковной доктрине.
Диалектика догмы и ереси, таким образом,
характерна для истории Христианства. Главный шаг
в секуляризации этой диалектики пришел со
сдвигом узловой точки для 'вероятности' в XVII веке,
от установленного коллективного авторитета
(догма) к рискованной индивидуальной вере (ересь).
Таким образом, 'невероятное' подверглось
метаморфозе от доктринального отклонения до
несостоятельного утверждения. Оба, Кун и Поппер,
позаимствовали эту историю. Кун поначалу
представил внутренне присущее сопротивление научной
парадигмы фундаментальной критике под
рубрикой 'догма', а Поппер часто рассматривал критику
в науке как рискованный личностный выбор,
сделанный против превалирующего коллективного
мнения.
136

Мы верим благодаря свидетельству или решению?
В защиту точки зрения, что свидетельство
вынуждает к вере, эпистемологи все еще цитируют
полуторатысячной давности прецедент Святого
Августина, католического епископа Гиппона, который
отвергал греческих скептиков, заявляя, что
некоторые веры самоочевидно истинны, потому что этих
вер не было бы у человека, если бы не было
причиняющих веры предполагаемых объектов.
Самоочевидные веры вынуждают согласие, независимо от
других вер человека. Таким образом, эпизоды
религиозного обращения и научного открытия типично
включают проявления того, что опрокидывает
ожидания и намерения. Однако, так как обращение
и научное открытие обычно полагаются
положительными моментами в когнитивном развитии,
легко предположить, что предшествующая
невосприимчивость заключается полностью в
иррациональных предрассудках. Но это было бы
глубочайшим заблуждением. На самом деле сам
рациональный аргумент может быть главным источником
подавления веры.
Эта точка зрения важна для оценки глубокого
смысла, в котором противопоставляются вера 'по
свидетельству и вера 'по решению'. Там, где
рациональные аргументы являются единственным
стандартом для оценки веры, большинство вер не будут
соответствовать стандартам дедуктивного
доказательства. В этом случае должно быть сделано
решение, в котором его принимающий берет на се-
137

Глава 11
бя ответственность за него. Это взгляд Поппера.
В противоположность этому Кун, привержен
максиме Августина, часто цитируемой Витгенштейном,
crede ut intellegas ('верю, чтобы понять'). Другими
словами, мы иногда вынуждены верить в вещи на
основании свидетельств, без которых мы не имели
бы быть склонности верить - вероятно, потому что
в противном случае не имели бы резонов верить.
Здесь можно представить обращение Святого Павла
в Христианство после падения с лошади по дороге
в Дамаск.
В своей нашумевшей книге 1975 г°Да 'Против
метода у Поль Фейерабенд изобразил Галилея как
Святого Павла коперниканства именно в таком
свете. В противоположность популярному образу
Галилея как поборника рациональной
аргументации против предрассудков католического
истеблишмента Фейерабенд показал, что Галилей вынужден
был прибегнуть к риторике для расширения
понятия 'свидетельства', обеспеченного инструментом,
который до того считался игрушкой (телескоп), в
своих усилиях отразить широкий спектр разумных
возражений. Если бы Галилей не был уже обращен
в коперниканство, вряд ли бы у него была
решимость - и уж тем более причины - включаться в эти
маневры. По высоким этическим стандартам Поп-
пера Галилей в изображении Фейерабенда был
трусом, который пытался избегнуть ответственности за
свои веры, спрятавшись за какие-то сомнительные
138

Мы верим благодаря свидетельству или решению?
данные. Но с куновской более Realpolitik
перспективы безответственные убеждения были искуплены
его различными диалогами и дебатами,
обеспечившими ключи, которые позволили другим,
особенно Исааку Ньютону, заложить основания новой
физики.
Интересно отметить, что основатель поисков
метода неопровержимых доказательств,
французский философ Рене Декарт (1596-1650), набросал
проблему познания в терминах нашей способности
утверждать, не внушает ли нам Бог или какой-то
злонамеренный демон свидетельств, которые
оспаривают наши веры. То, что сейчас философы науки
называют методологией', оказалось
секуляризованной версией проекта диагностики источника
ошибок при формировании веры, пока мы не
остаемся с единственным правдоподобным
объяснением. Скрытым тут остается то, что было бы слишком
самоуверенно полагать, что мы можем осознать
природу реальности, полагаясь лишь на наши
собственные когнитивные ресурсы. Скорее, мы должны
предпринять меры к открытию, призывает ли нас
Бог - или злонамеренный демон - к тому, чтобы
верить. Философы науки называют предмет этого
поиска 'логикой открытия'. Раз постигнув ее, мы
будем знать, как обрести правильный настрой ума
для восприятия открывшегося нам мира.
Неудивительно, что многие заметные
достижения в современной методологии были связаны
139

Глава 11
с именами теологов, нацеленных на демонстрацию
того, что только божественная рука ответственна за
порядок, который виден в природе. Среди этих
имен видное место занимают Кристиан Вольф,
Томас Байес, Уильям Палей и Уильям Уэвелл - все из
них ученые-теологи, творившие от начала XVII в. до
начала XIX в. В последние 2оо лет эта традиция
была секуляризована под видом поиска
'трансцендентальных оснований' и 'выводов к лучшему
объяснению'. Иммануил Кант и Чарльз Сандерс Пирс
являются наиболее блистательными именами в
этом движении. Это равносильно тонкой стратегии
самовнушения, посредством которой мы приходим
к вере, что мир может и не быть таким, каким он
кажется нам, будь наши веры фундаментально
непродуманными. Окончательное объяснение
избавляет от всех сомнений. Наша абсолютная
неспособность вообразить альтернативу, менее
просвещающее объяснение для наших глубоко укорененных
вер, является основанием того, что Иисус назвал
моральной достоверностью' этих вер. Конечно,
альтернативно, наше бедное воображение может быть
прежде всего результатом забывания нами
обстоятельств, при которых мы взяли на себя
ответственность за наши убеждения. Такая подчистка
контингентное™ происхождения наших вер - особенно
решений, принятых до того, как эти веры стали
нашими - является сутью куновской в стиле Оруэл-
ла историографии науки, неприглядной стороны
поиска логики открытия.
140

Мы верим благодаря свидетельству или решению?
Легко заметить, почему у Поппера были
проблемы с его общим видением науки. Оно радикально
сводит поиск знания к упражнениям в
фиксации веры, а саму науку - к 'поиску достоверности'
(certainty), выражение, запущенное американским
прагматистом Джоном Дьюи для схватывания того,
что он считал неприемлемой авторитарной
тенденцией в современной теории познания -
передержкой со времен государственно-одобренных церквей.
В то время как Поппер рассматривал лабораторию
как место для принятия решений, каждое из
которых могло быть опрокинуто более поздним, Кун
считал лабораторию местом осуществления
практик, которые углубляют предрасположенность
ученого к формированию определенных вер, которые
внесут вклад в более четкое видение реальности,
определяемое парадигмой ученого. Здесь Кун
следовал долгой традиции поставгустиновских
мыслителей, от Блеза Баскаля до Джона Генри Ньюмена,
для которых 'обоснованная вера' или 'реальное
согласие' характеризовались в самых не-попперовских
терминах, готовностью рискнуть жизнью за идею
через преданность практике, возвращением к
этимологическим корням 'религии' в обвораживающей
ритуализации жизни.
В последние 150 лет секуляризация логики
открытия ознаменовалась все большим вниманием
к машинным добродетелям математической логики
и вычислительных алгоритмов. Результатом стало
крушение надежд на реализацию мечты Августина
141

Глава 11
и Декарта о нахождении способа порождения
самоочевидных истинных вер. Конечно же, есть методы
порождения (относительно) новых теорий и
определения того, какая из них (относительно) истинна,
но не оба сразу. Все это было музыкой для ушей
Поппера, потому что означало, что люди должны
решать, какую из теорий продолжать и брать на себя
ответственность за нее. Не существует эпистемологи-
чески респектабельных оснований для сброса с себя
ответственности на фантомное понятие
'свидетельства' (то есть того, что я вижу, что вы говорите или
что вычисляет машина) в качестве защиты против
неприятных последствий. Бог никогда не открывает
дверь таким мольбам, заставляя нас отказаться от
нашей интеллектуальной независимости в обмен на
следование методу, парадигме, концептуальному
каркасу, которые гарантируют значимость наших вер.
Конечно, с точки зрения Куна, ситуация
выглядит немного по-другому. Для него ученый является
не полностью самореализованным человеческим
существом, а-1а Поппер, а в высшей степени
специализированной версией Homo Sapience. Без эписте-
мических гарантий парадигмы становится трудно
мотивировать куновскую нормальную науку. Никто
в здравом уме не займется такой дисциплиной,
если, по его мнению, она не ведет к истине. Однако
Кун избежал этой проблемы, сумев извлечь пользу
из соображений, выдвинутых Джеромом Брунером
(р. 1915)» экспертом по ведению боевых действий во
время Второй Мировой Войны, а затем основателем
142

Мы верим благодаря свидетельству или решению?
в Гарварде Центра Когнитивных Исследований.
Сегодня Брумера вспоминают в связи с
распространением его интеллектуального воздействия на
гештальт-психологов, особенно Эгона Брюншвика
и Жана Пиаже, повлиявших на образовательные
практики. Однако его экспериментальные
результаты, запечатленные в его книге 1956 г.
'Исследование мышления', привлекли внимание частных и
общественных фондов в период 'Холодной войны'
способом определения 'концептуализации'. Брунер
операционализировал этот основной
мыслительный процесс как быструю и по большей части
подсознательную реакцию на неоднозначный стимул
со стороны окружения.
В удивительном образчике оруэлловского
новояза Брунер назвал эти реакции 'решениями',
несмотря на то, что субъекты эксперимента не
контролировали ситуацию, в которой требовалась их
реакция. Таким образом, брунеровский идеальный
субъект автоматически производил
экспериментально определенную 'правильную' реакцию.
Модель для этого смысла 'решения' пришла из
современного военного дела - определение
идентичности неожиданного радарного сигнала или солдата,
возникающего в дыму поля битвы: свой или чужой?
Неудача в быстром и точном ответе оказывается
фатальной. Это явно тот мир, в котором борьба за
признание сводится к борьбе за выживание.
Идеальный солдат является не рассудительным
участником операции, а машинно-запрограммированным
143

Глава 11
человеком для ответа 'не раздумывая'. Хотел ли
Брунер при этом продемонстрировать то, что
сейчас именуется 'теоретико-нагруженным характером
восприятия', в противоположность к сведению
процесса теоретизирования к голимому восприятию
(по-другому, распознаванию паттернов), остается
тайной современной психологии.
Тем не менее влияние Брунера на Куна и кунов-
цев было огромным. Обдуманный характер
человеческой мысли, традиционно отмеченной
колебанием перед ответом и гибкостью перед лицом
следствий, заменен на перспективу гораздо более
ориентированной на животную адаптацию к своей
экологической нише, где понимание с первого раза
и вовремя является окончательным признаком
когнитивного успеха. В случае Куна, этой нишей была
не дикая природа, и не поле битвы, а научная
лаборатория. Урок Брунера Куну заключался в том, что
если замысел в природе вряд ли можно было
раскрыть нормальным ходом исследования, это можно
всегда сделать на начальном этапе посредством ин-
доктринации в предпочтительном видении вещей.
Ирония судьбы состоит в том, что как только запуск
Спутника в 1957 г· привел к крайней точке
возбуждения, Брунер (успешно) призывал к
свертыванию гарвардской Программы Общего Образования,
в недрах которой вызрела 'Структура научных
революции. Причина, конечно, заключалась в том, что
программа не порождала того рода упертого
ученого, который был нужен, особенно во время войны.
144

Глава 12
УНИВЕРСИТЕТ
КАК ОТСУТСТВИЕ ПРИСУТСТВИЯ
ДЕБАТОВ КУНА - ПОППЕРА
Я буду предполагать, что никакая
успешная институционализация науки
(успешная, то есть, с точки зрения
одного лишь научного прогресса) когда-либо
полагалась исключительно на суждения
университетских коллег человека. Я
считаю, что если где-то в университетах
наука и процветает, это происходит,
к несчастью, главным образом за счет
того, что удается убедить университет,
который часто неохотно идет на это,
отказаться от критериев суждения в
пользу более широкого профессионального
сообщества.
Томас Кун,
письмо Джерому Равецу, 21 июня 1972 г.
Р
азличия между Куном и Поппером вылились
в далеко идущие дебаты по поводу роли
университета в обществе. Однако условия этих
145

Глава 12
дебатов оставались в их сочинениях неявными.
Для тех, кто считал техническую подготовку
наиболее важным социальным процессом в поддержании
и продвижении нормальной науки, Кун
примечательно мало сказал, где это подготовка должна
осуществляться, за исключением того, что должны
обеспечить учебники и лабораторное
оборудование. Подобным же образом Поппер вопреки своей
собственной докторской диссертации по
педагогике обратил внимание на связь университета с его
идеалами науки только к концу своей
академической карьеры, по большей части в ответ на угрозу
академическим свободам со стороны
военно-промышленного комплекса. Кун, который обрел
международную известность в этот период (1960-е),
умышленно молчал по поводу статуса этого вызова
его академической родной среде, хотя это
произвело неизгладимое впечатление больше на
американской сцене, чем на британской.
Как показывает приведенная выше цитата Куна,
институционализация научного исследования
далека от ясности. Тем не менее Кун и Поппер могли
бы согласиться, что наука существенно требует
социальной эпистемологии. Устойчивое
преследование систематического знания означает, что
определенные социальные отношения должны
поддерживаться во времени и пространстве. Но какие
в точности отношения? Это зависит от того, какого
рода людьми в нашем представлении являются уче-
146

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
ные. В зависимости от того, как наши протагонисты
входят в область образования, здесь возникают
глубокие различия.
Поппер начинал как рекрут реформистской
идеологии социалистической Вены, согласно
которой считалось, что семья является препятствием
ребенку при реализации им его потенциала для
критического и независимого мышления. Но учтя
свои собственные практические ошибки в качестве
социального работника, Поппер быстро пришел
к выводу, что возникновение автономного
когнитивного мироощущения требует гораздо большего,
чем просто устранения барьеров на пути к
неизбежному процессу развития. Подкрепленные
местными предрассудками теоретические формы
воспитания в 1920-е, такие как Heimat ('родина'), давали
детям ощущение смысла порядка и законности,
которых не могла бы легко заменить школа. Более
того, Поппер не соглашался с ведущим гуру детской
психологии, неофрейдистом Альфредом Адлером,
который полагал, что детям нужно показывать,
что социалистические принципы должны
обеспечить такой же смысл безопасности, как и семья.
Для Поппера такая демонстрация' была
равносильна индоктринации, так как социализм - при всей
его интеллектуальной привлекательности - должен
доказать их эмпирически. Вместо этого, Поппер
хотел научить детей жить с неисправимым чувством
отсутствия безопасности в качестве части их разви-
147

Глава 12
тия в направлении истинно критической
перспективы. В этом случае дети могут решить отвергнуть
семейные ценности в пользу социалистических,
но только потому, что они согласятся
предположить чувство ответственности за результат
решения, которых не может гарантировать ни природа,
ни история.
Педагогическая отправная точка Куна и его
общая ориентация отличались от попперовских
самым радикальным образом. Со времени чтения
в Гарварде первого своего курса по науке студентам,
не готовящимся стать учеными, до его более
поздних компаративистских исследований концепции
усвоения обучения учеными и детьми, Кун
эффективно занимался проблемой, как наука становится
чьей-то Heimat, Как может активность, чьи
практики столь далеки от людей повседневной жизни и
чья продукция столь возвышенна, что превосходит
их место в производстве, тем не менее, быть
источником сообщества преданных последователей?
Более того, как только он подошел к предпосылкам
этого вопроса, Кун столкнулся с дальнейшей
проблемой, как такая сплоченная научная структура,
как Heimatу ухитряется временами выдавать
поразительные инновации, которые завершаются
революционизированием' сообщества ученых.
Для Поппера и его последователей проект Куна
являлся сведением научного образования к
стратегии индоктринации. В 1920-х, протофашистские
148

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
партии высмеивали толерантность Веймарской
Германии к неоднозначности и непредвзятости как
нечто такому, что лишает людей способности
приобретения приверженности к чему-либо, тем самым
устраняя их корни. Это возвращение к корням
нашло также эхо в философской риторике тех дней - по
большей части у Мартина Хайдеггера - как
поиск долингвистического 'Основания Бытия' за
невнятным шумом несоизмеримых дискурсов,
которые замусоривают общественную жизнь. Для
Куна неутомимые поиски Поппером диалектической
науки было формулой утраты исторических
корней, снадобьем против которой было обращение
к 'скрытым измерениям' науки, посредством
которых знание наиболее тесно связано с 'бытием-в-
мире' ученых.
В этом случае, с точки зрения Поппера, кунов-
ская педагогическая ересь предполагала, что
научная позиция, отнюдь не будучи великим врагом
в отношении Heimatf на самом деле реализует
многие из ее качеств в особо чистой форме. Так что же,
является ли наука укорененной в этом мире, как
полагал Кун, или же она не укоренена, как полагал
Поппер? Хороший способ вникнуть в эти дела - это
обращение к наиболее интригующей предпосылке
теории познания Поппера. Он предполагает, что
мы обладаем априорно ложными верами, ревизия
и замещение которых обеспечивает необходимость
систематического исследования или науки. Други-
149

Глава 12
ми словами, специальный интерес человека в
познании возникает не в результате какого-то
спонтанного чувства любопытства, которое манит нас
вновь и вновь подсоединяться к миру, но в
результате подтверждения определенного рода со
стороны реальности. Не так уж далеко от истины
стремление мыслить такое падшее состояние, как эпи-
стемический эквивалент 'первородного греха'. Более
того, подобно первородному греху, вполне
возможно вести сносную секулярную жизнь без
фундаментальной коррекции этих ментальных обязательств
и, вероятно, быть даже вознагражденным за них.
Жить так, значит жить как животное. В основном
именно так Поппер рассматривал нормальных
ученых, находящихся в плену куновской парадигмы.
Сегодня психологи идентифицируют области
'горячего' и холодного' когнитивных механизмов,
которые позволяют нам вмешиваться в условия
человеческого существования, посредством нашей
склонности симулировать добродетели в условиях,
примерно соответствующих повседневной жизни.
Другими словами, наши предрассудки и
предпочтения могут функционировать в качестве 'эвристики',
которая осуществляет принятие решений в
сложном мире. Иногда даже утверждается, что эти
априорно ложные веры 'эволюционно адаптивны' в том
отношении, что они просто достаточно хороши
в окружении, в котором люди нормально
обнаруживают себя. Однако, как первым бы заметил Поп-
150

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
пер, наука устремляется к чему-то большему, чем
путь наименьшего сопротивления реальности. Трюк
тогда состоит в том, чтобы набрать такую группу
склонных по своей природе к ошибкам людей,
которые способны произвести формы знания более
тонкие, чем те, которые они могли бы произвести,
будь они оставлены наедине только с их
устройствами.
В своем эпистемологическом стиле мышления
Поппер следует по стопам философов Просвещения
XVIII в. Их общая отправная точка может быть
подытожена следующим принципом: цена
приобретения вообще любого знания есть то, что будет
каким-то образом извращено условиями его
приобретения; отсюда критика является единственно
универсально надежным методом. Теология была
исходной мишенью Просвещения в перспективе,
в которой открытия механики и естественной
истории животного мира функционируют в качестве
критических инструментов. В этом контексте 'кри-
тико-исторический метод' был всецело моральной
активностью. В отличие от предыдущих
исследователей Библии, которые считали, скажем,
апостольское свидетельство Воскрешения Христа простым
утверждением факта, к которому личные истории
Апостолов не имели отношения, критики эпохи
Просвещения серьезно относились к роли
апостолов в конструировании этого события как
значимого - и как к долговременной эпистемической цене,
151

Глава 12
которую навлекает на себя отягощенное осознание
даже тех, кто воспринимает общие истины
Христианства в качестве неопровержимых. История
библейской критики, в свете этого является долгим
упражнением в извлечении универсального
измерения Христова послания из его исторического
багажа.
Пока Поппер следовал Эрнсту Маху и обобщал
критико-исторический метод в качестве научной
позиции, процесс распаковки универсального из
частностного был переделан в трансформацию
контекста открытия в контекст обоснования.
Подобно Библии, историческое объяснение
научного открытия есть сплав слепоты и прозрения, чья
рациональная реконструкция должна
предшествовать его оценке в качестве притязания на знание.
Два века отделяет методологию Поппера от
теологии Спинозы и Пьера Бейля, которые были
свидетелями миграции критико-исторического метода
от свободолюбивых церквей и салонов к
университету, ставшего в руках Вильгельма фон Гумбольдта
(1767-1835), прославленного как первого ректора
Берлинского университета, краеугольным камнем
в переоткрытии этого института исходной
корпоративной автономии.
Здесь стоит отметить, что до XII в. римское
право разделяло человеческое взаимодействие на две
основные категории. В исключительных случаях
законная защита была гарантирована ограничен-
152

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
ным социальным занятиям (socius), таким как
деловые предприятия и военные экспедиции, идея
которых состояла в достижении целей, установленных
людьми, включенными в эти предприятия. По
завершению миссии, партнеры превращались в членов
конкретных семей (gens), которые были средствами
воспроизведения статуса и богатства,
воспроизводимых поколениями. Отсутствовала третья
категория, которая позволяла обоим индивидам
приобретать другие социальные идентичности, нежели
те, которым они наследовали, и коллективно
преследовать цели, превосходившие интересы их
текущих членов. Эта третья категория стала известной
в римском праве как universitas, который
рассматривался как 'корпорация', но включал университеты
среди наиболее ранних ее образцов - ремесленных
гильдий, церквей, религиозных орденов и городов-
государств.
Революционная особенность universitas
заключалась в законном осознании того, что он придает
активности внутренне присущую ей ценность,
путем наделения ее практиционеров постоянным
правом решать, что считается ценным делать, кто
достоин этого. Наконец, социология человека
решительно порвала с его биологией, так как индивиды,
которым делегирована передача корпоративной
активности по ходу времени, не обязательно или даже
обычно не являются членами одной и той же семьи.
Эта инновация была выдающейся в контексте Хри-
153

Глава 12
стианства, которое придавало огромное значение
освобождению человеческого духа от его
материальной закрепощенности. Таким образом, легально
защищенная наследственность, основанная на
общей ментальной подготовке, а не на физической
принадлежности к предкам, становится via regia
(царская дорога) институциализированной
духовности, которая в секулярном виде (или 'кредента-
лиях') стала главным средством, с помощью
которого ныне распознается социальный статус.
Эта точка зрения ясна, когда она четко
выражена, но ее упускают или неверно интерпретируют,
когда нет такой четкой формулировки.
Например, тот факт, что великие ученые, внесшие вклад
в современную физику - Ньютон, Фарадей,
Максвелл, Планк, Эйнштейн - пришли в нее из
совершенно разных социальных кругов, часто ошибочно
толкуется как то, что научное исследование
превосходит общество как таковое. Наоборот, это
означает, что таким образом сформированным
специфическим институтам - особенно университетам -
дана лицензия на подрыв принятых по умолчанию
структур социального воспроизводства на
регулярной основе для того, чтобы продвигать
преимущества коллективного исследования.
Однако с самого своего начала университет был
разделен, исходя из ощущения его целей. Сегодня
мы могли бы спросить: движет ли
университетом программа обучения бакалавров и магистров?
154

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
Должен ли институт быть ориентирован главным
образом на либеральное или профессиональное
образование? В Средние Века эти две опции
выразились в борьбе между Мастерами и Докторами,
символизированной критическим духом Уильяма Ок-
кама и догматическим духом Фомы Аквинского.
Обе стороны диспута придерживались тезиса
'единства обучения и исследования' (выражение
Гумбольдта, ставшее олицетворением идеи
университета в XIX в.), но интерпретировали его достаточно
по-разному. В наше время Поппер и Кун заново
изобрели позиции Мастеров и Докторов,
соответственно.
Для Мастеров исследование является побочным
продуктом обучения, специфически сократовским
размышлением при столкновении с трудностями
освоения студентами учебного материала. Объект
исследования в этом случае становится
освобождением 'духа' (независимого мышления) от материи'
(необразованных предрассудков). Гуманитарное
образование, которое имеет дело с самодисциплиной
ума посредством техники тщательного чтения,
критического мышления и эффективной речи,
подпадает под эту категорию. В противоположность
этому для Докторов обучение есть средство
консолидации и распределения самых последних
исследований как инструмента социального управления
и выражения личностной экспертизы. Взамен
устранения препятствий на пути к полной духовности,
155

Глава 12
здесь образование придает духу фокус и
направление, место в институциональной структуре.
Различие в академических позициях,
засвидетельствованное Мастерами и Докторами, вероятно, лучше
всего схвачено классическим различением Исайи
Берлина 'негативной' и 'позитивной' свободы,
понимаемой здесь в качестве альтернативных целей
образования.
Однако вопреки усилиям Гумбольдта
университеты никогда не смогли обрести своей
корпоративной автономии в XIX в., особенно как только они
впряглись в дело воспроизводства
последовательных поколений элиты национального государства.
Во многих отношениях эта трансформация - по
иронии, все еще ассоциирующаяся с именем
Гумбольдта - обновила видение Докторов.
Центральное место университета в формировании нации
сопровождалось ростом образовательных инструкций
в традиционных предметах свободных искусств.
Таким образом, впервые академические
дисциплины были формально концептуализированы в рамках
юрисдикции 'областей' и 'границ', по модели
гражданских и церковных районов, которые
управлялись средневековыми докторатами. Эти области
стали предметом учебников, которые все больше
комбинировали качества руководства по обучению
и суммированию уже найденных вещей, что
вооружало новичка прецедентами для будущей
практики, или колонизации необозначенных территорий.
156

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
Это уже поздняя концепция учебника в XIX в.,
привязанная к консолидации французской и немецкой
национальных университетских систем, зажатых
в тисках империалистической борьбы, является
предпочтительным медиумом для передачи
основанного на парадигмах знания. Подобно другим
особенностям модели научного изменения,
представленного в 'Структуре научных революции, это
уникальное развитие затем было обобщено на всю
историю науки.
Что же тогда случилось с исходным идеалом
Гумбольдта 'единства обучения и исследования?
Видение Гумбольдта было впервые выражено в
виде эссе 'Идеи в отношении определения ограничений
действий государства', написанного им в возрасте
25 лет, почти за два десятилетия до пика его
влияния на посту Министра Образования Пруссии.
Эта поразительная работа изображает университет
как место, где люди будут приобретать навыки,
нужные им для самоутверждения, что позволит им
участвовать как активным гражданам в демократических
органах. По ходу времени государство будет, отмирая,
отходить от текущего обременительного
патернализма, превращаясь в чисто административный орган,
занятый воплощением пожеланий населения.
Гумбольдтская идея университета как
освобождения граждан от зависимости от государственной
власти, которое представляется в виде гоббсовского
Левиафана, держащего массы в страхе и неведении,
157

Глава 12
повлияла на многих мыслителей тонким и
глубоким образом. Марксисты, конечно, заменили
университет партией как средством рассасывания
государства, через оставление многого из
институциональных исходных образовательных функций,
но только уже переформулированных в виде индок-
тринации и пропаганды. Но Поппер первым
почувствовал силу гумбольдтского видения через чтение
очерка Дж. С. Милля Ό Свободе', посвященного
Гумбольдту, очерка который был переведен на
английский язык относительно недавно, то есть через
6о лет после того, как немецкие университеты
оказались вовлеченными в построение нации.
Это тот самый путь Гумбольдта - Милля,
которым шел дух средневекового Мастера, тот самый
путь, по которому следовал Поппер (и логические
позитивисты). Таким образом, они были плохо
приспособлены к особенностям университета,
трактуемого как уподобленный государству институт с его
жесткими дисциплинарными границами, как будто
он был абстрактной версией реального развития
сословия, в научной области известного как
'научный менеджмент. Однако знание как реальное
наследственное имущество явно приложимо к ку-
новской нормальной науке. Определенно,
самопровозглашенная задача посткуновской философии
науки включала подмастерьев для парадигм и
дисциплин, которые рассматривались легитимными
производителями в своих областях. Здесь стоит
158

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
вспомнить жалобы Ларри Лодана о деградации в
наше время попперовской демаркации: почему
философы обязаны защищать (или осуждать) всю
дисциплину, а не оценивать индивидуальные
притязания на знание по их собственным заслугам? Таким
вот образом Мастер подвергает сомнению миссию
Доктора.
К несчастью, Доктора побеждают, хотя победа
оказывается скорее пирровой для университетской
институциональной целостности. Сюжетом этой
истории является аспект гумбольдтского наследия,
который Фриц Рингер назвал мандаринизациейу
посредством которой немецкие академики негласно
подписали фаустовское соглашение с государством:
государство будет защищать университеты, если
академики согласятся обеспечивать
идеологическую защиту государства или по крайней мере
воздержатся от публичной критики государственной
политики. Торг был рационализован относительно
легко. Академики избегают политики,
аргументируя, что цели познания либо предполагаются
трансцендентальным видом исследования, либо
явно определяются государством. Обе опции были
политически безопасными, потому что ни одна из
них не приглашает к критическому рассмотрению
социальных условий производства научной
продукции. На заре XX в. различие это было воплощено
в Германии неокантианским философом Генрихом
Риккертом и неогегельянским экономистом Густа-
159

Глава 12
вом Шмоллером. Именно имея в виду эту реакцию
двух мандаринов, Макс Вебер сформулировал
соотношение науки и политики как профессий.
Мандарины рассматривают свои дисциплины в
качестве гильдий. В западной правовой традиции
гильдия была корпоративной формой, легко
поглощаемой более мощным агентом. Гильдии
официально располагают эффективной монополией над
передачей определенных навыков и продукции
благодаря их способности к поддержанию высокого
уровня качества. Исторически гильдия приобрела
консервативный характер страховых обществ, цен-
зурируя девиантные практики, дабы не прибегать
к одобрению государственных офисов. В этом смысле,
располагая уникальными правами гильдии в области
'академических свобод, немецкие академики стали
более управляемыми, так что у государства не было
нужды вмешиваться для прекращения
распространения подрывных актов, поскольку сами академики уже
нашли свою коллективную заинтересованность в
таком порядке. Таким образом, взаимная критика
в процессе рецензирования друг друга одновременно
вычищает более радикальные элементы и
гарантирует, что оставшиеся обладают довольно высоким
качеством для того, чтобы быть подходящими для
ортодоксальных политических целей.
На заре XXI в. гуру европейской научной
политики по существу воспроизвели различение
мандаринов между трансцендентальным и инструмен-
160

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
тальным обоснованиями исследования в терминах
того, что они назвали 'Модусом ι' и 'Модусом 2}
производства знания. Модус ι относится
исследованиям, основанным на дисциплине, и Модус 2 -
к гибридному смыслу исследования, в котором
смешиваются интересы академии, государства и
промышленности. Рассмотренные с разных сторон,
истоки Модуса ι восходят к основанию
Королевского Общества в XIX в. (если не к греческим
философам), в то время как Модус 2 родился в период
становления Манхэттенского проекта, в ходе
которого была сконструирована атомная бомба (если
не после деградации государства вслед 'Холодной
Войне' в смешение структур милитаризма и
благосостояния). Однако, исторически говоря, только
в последней четверти XIX века - Золотом Веке ман-
даринизации - оба модуса в Германии стали
реальностью почти одновременно. Это соответствует
массовой ассимиляции в университетах
естественных наук, основанных на лабораторных
исследованиях. Лаборатории традиционно исключались из
университетов (и ограничивались
политехническими учреждениями) по причинам, которые
объяснялись снобизмом интеллектуализированного класса.
Более точно, лабораторная работа требовала
сноровки, чуждой свободному от ручного труда миру
либерально образованной элиты, для кого
практические приложения были низшей формой знания.
И все же как только лабораторные науки уютно
161

Глава 12
устроились в кампусах, они быстро вошли в
альянсы с государством и индустриальными клиентами,
по большей части в Институтах Кайзера
Вильгельма, предшественников сегодняшних институтов
Макса Планка.
Две особенности мандаринизации
поразительны. Первая - невидимое состояние университета
как института, который является чем-то большим,
чем просто сумма его составляющих департаментов.
Вторая - это роль естественных наук в закреплении
дискурса производства знания - исходном
германском и современном европейском контексте. Вебер
бился над проблемой того, что по факту
гиперспециализированный смысл научного
исследования, связанного с мандаринизацией, получил
толчок с академическим подъемом естественных наук.
То обстоятельство, что гуманитарные науки
никогда не были жестко изолированы в Модусе ι, влечет,
что не были они готовы к внешнему давлению,
которое связано с Модусом 2. В этом отношении
гуманитарные науки остаются оплотом
университета как института, который ориентирован на знание
без исключительной подотчетности любому из его
резидентов-специалистов или его внешним
клиентам. Это символизируется в университетском
нервном центре университетской жизни, комитете по
студенческим программам, где релевантность
открытия главных дисциплин в либеральном
образовании требует регулярных переговоров.
162

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
В самом деле, то, что сделало естественные
науки столь чуждыми классической конституции
университета, также позволило им уже внутри
университета вполне адаптироваться к внешне
ориентированным исследовательским проектам. Здесь
стоит вспомнить о выпуклой особенности кунов-
ского объяснения науки, которое основано
исключительно на естественных науках: 'нормальная
наука', проводимая практиционерами парадигм,
автономна не только от практических приложений,
но также и от исследовательских траекторий других
академических дисциплин. В этом отношении,
парадигма является дважды отчужденной формой
знания - самостоятельным модулем исследования,
который не требует институционального
помещения в университет для своего существования или
даже своей легитимации. Хотя гуру научной
политики и научные менеджеры носятся со все более
возрастающей тенденцией естественных наук,
особенно в биомедицинских науках, мигрировать из
кампусов и превращаться в обучающие центры и
исследовательские парки, это поведение есть
просто возвращение к исторической форме для
дисциплин, для которых университет никогда не был
домом родным.
Кун бился с этим амбивалентным, если не
полностью негативным, историческим соотношением
естественных наук и университетов. Для него
главным признаком научной институционализации бы-
163

Глава 12
ло учреждение научных академий в эпохи
Возрождения и Просвещения, особенно Королевского
Общества в Лондоне. Однако эти академии часто
обосновывали свое существование преследованием
научного исследования такими способами, которые
специфически исключались университетами. Более
того, в отличие от социолога Иосифа Бен-Давида,
Кун не видел гладкого институционального
перехода от академий к национальным университетам в
современный период. В самом деле, в собственные
студенческие дни Куна, Президент Конант должен
был ввести специальные профессорские ставки и
стипендии для иммунизации лучших гарвардских
ученых от междисциплинарных чар обычных
исследовательских учреждений, финансируемых
филантропическим крылом большого бизнеса.
В переписке с Джеромом Равецом, цитированной
в начале главы, Кун замечает, что институционали-
зация парадигм в виде университетских
департаментов часто требовала вмешательства
образовательных министерств, коммерческих интересов и
профессиональных организаций, которые каким-то
образом ухитряются оказывать давление на
местных академиков. Но помимо советов Равецу
прочитать некоторые статьи новоявленного принстонско-
го доктора, Кун не предложил никаких дальнейших
прозрений о роли университетов. Интересно, что
бывший докторант в Принстоне, Стивен Тернер,
вернулся к этой теме через пятнадцать лет, рассуж-
164

Университет как отсутствие присутствия на дебатах Куна - Поппера
дая об оборотной стороне проблемы - что без
формальной академической базы парадигма, которая
перекраивает природу установленных дисциплин,
будет оказывать долговременное влияние, в то
время как члены парадигмальной сети, лишенные
механизма воспроизведения своей коллективной
работы, возвращаются к нормам своих домашних
дисциплин.
Тернеровские находки стоят упоминания в эру,
когда университеты все более зацикливаются на
стратегиях 'менеджмента знания', который
отождествляет динамизм скорее с гибкими сетями,
нежели с автономными институтами. Весьма худо,
что Кун никогда не высказывался по этому поводу.
Наоборот, в переписке со своим блестящим
студентом Полем Форманом на пике студенческих
волнений в Беркли в 1964-5 гг· Кун призывал Формана
игнорировать щекотливые вопросы управления
университетов, волнующие кампус, и просто
завершить свою диссертацию. С одной стороны, это
знакомый совет, но также показательно для человека,
который никогда не мог бы назвать университет
свои домом.
165

Глава 13
ΠΟΠΠΕΡ И АДОРНО
ОБЪЕДИНЕННЫЕ
РАЦИОНАЛИСТСКИЕ ЛЕВЫЕ
НА ПОДЪЕМЕ ПОЗИТИВИЗМА
Исходная функция левых состояла
в том, чтобы быть аутсайдерами,
и это было очень хорошо. Но потом
эта функция извратилась.
Карл Поппер,
'Еще раз об историцизме'
(интервью 1994 г·)·
Яоппер всегда плыл против
интеллектуального течения своего времени в двух
смыслах. Во-первых, он был решительно
диалектическим мыслителем, который развивал свое
учение в противовес господствующим дискурсам. Таким
образом, большая часть попперовских
предположительно позитивных взглядов была на самом деле
166

Поппер и Адорно объединенные
негативной под чужой личиной: его дедуктивизм был
антииндуктивизмом, его либерализм -
антиавторитаризмом, его индивидуализм - антихолизмом.
Следовательно, Поппер часто представлял свои взгляды
в виде критических очерков, которые предполагали
знакомство с деталями и историей критикуемого
материала. Во-вторых, XX век ускорил 'аутсорстинг
философских проблем, если не в самих специальных
науках, то по крайней мере в философских поддис-
циплинах (или подфилософских дисциплинах?),
которые следовали за этими науками. Таким образом,
читатели Поппера, интересовавшиеся, скажем, его
методом фальсификации, его политическим
либерализмом, его философией социальных наук и его
социальной эпистемологией, распадались на четыре
лагеря - ни один из которых не имел ни малейшего
интереса в сложении отдельных кусков его философии.
Поппер был, конечно, не единственным, кто
оставил фрагментарное философское наследие. То же
сделал другой изгнанник немецкоговорящего
еврейского поколения, который пытался
сконструировать общее мировоззрение за пределами
философского истеблишмента. Я имею в виду здесь
спарринг партнера Поппера в 1960-х, Теодора Адорно
(1903-1969)· Адорно, подобно Попперу, был
диалектическим мыслителем, кто отрицал идею
'философии нулевого градуса'2. Но там, где Поппер проти-
2 Аллюзия на произведение Р. Барта 'Нулевая степень письма'.
167

Глава 13
водействовал т.н. нейтральному языку наблюдения
логических позитивистов, Адорно воевал с
предполагаемо бессмысленным жаргоном
аутентичности', продвигаемым экзистенциалистами типа
Мартина Хайдеггера (о котором больше в главах 15-16).
Тем не менее судьба Адорно напоминала судьбу
Поппера в одном важном отношении: его высокая
модернистская эстетика, гегелевская
эпистемология, марксистская социология и пост-Холокостская
этика привлекли внимание четырех различных
аудиторий. На самом деле сегодня Адорно это 'се-
конд-хенд'. Он считался лидером первого
поколения 'Франкфуртской Школы', видом специальной
социальной теории, которая сейчас ближе всего
увязывается с учеником Адорно, Юргеном Хабер-
масом, который сделал много для того, чтобы
развернуть центр притяжения школы от немецкого
марксизма в сторону американского прагматизма.
Франкфуртская Школа начиналась как Институт
Социальных Исследований во Франкфурте,
типичном продукте Веймарской Республики, германским
культурно богатым и политически неустойчивым
межвоенным режимом, который дал стране первое
понимание конституционной демократии.
Институт был одним из нескольких аналитических
центров, учрежденных просвещенными капиталистами
в 1920 г., для успокоения своего чувства вины. Более
точно, на волне неясного прецедента в виде
Большевистской Революции в России, 'Франкфуртская
168

Поппер и Адорно объединенные
Школа' финансировалась с целью осуществления
постепенного перехода от капитализма к
социализму. В частности, она занималась пропагандистской
кампанией для внедрения мировоззрения, которое
вело бы людей к неприятию продуктов все более
растущей капиталистической 'культурной
индустрии', включавшей средства массовой информации
и их нашествия в более традиционные формы
искусства. Такие слишком заблаговременные
умственные приготовления считались необходимыми
еще до того, как будет санкционирована любая
политическая деятельность.
Здесь мы видим важное различие в раннем
политическом мышлении Адорно и Поппера. В
противоположность Адорно, Поппер флиртовал с
несколькими явно политизированными курсами действий,
включая организацию потребительских
коллективов и продвижение критической педагогики в
школах. Конечно же, Поппер просто путался в сумятице
демократической политики, но при этом сохранял
подозрения относительно историцистско-инспири-
рованного политического благодушия. Тем не
менее после нескольких лет изгнания, уже в Англии
и Америке, Поппер и Адорно соответственно,
вернулись в Германию в 1961 г., дабы запустить то, что
через десяток лет стало называться Positivismusstreit -
буквально 'конфликт по поводу позитивизма' -
в немецкой социальной теории. Но Поппер и
Адорно говорили больше об общих эпистемологических
169

Глава 13
позициях, чем о протоколах для социологического
исследования. И хотя, будучи антагонистами, они
напоминали друг друга намного больше, чем
различались аналитические философы науки и практи-
ционеры культурных исследований соответственно,
с кем они обычно ассоциируются в наши дни. Таков
разрыв, в котором нерегулируемое разделение
труда в науках подрывало поиск холистического
философского видения.
Более того, в специальном случае Поппера и
Адорно, превратности политической фортуны
марксизма добавили путаницы. В результате
раздробления сил того, что я называю рационалистскими
левыми, была открыта дверь правому, т.н.
неолиберальному, антирационалистскому дрейфу, который
характеризуется 'постмодернистскими условиями'.
Рационалистские левые состоят из
комбинированных сил критики, которая в 1960-х официально
разделилась на 'критическую теорию' (Адорно и его
марксистские последователи) и 'критический
рационализм' (Поппер и его либеральные
последователи). На протяжении всего этого времени Positi-
vismusstreit не только распылял силы критики в
академии, но также подрывал защиту университета
как места автономного исследования.
Начиналось все хорошо. После первоначального
обмена взглядами Поппера и Адорно при встрече
в Тюбингене на конференции Германской
Социологической Ассоциации в 1961 г. репортер, социолог
170

Поппер и Адорно объединенные
Ральф Дарендорф, обнаружил примечательно
полное согласие по широкому кругу вопросов между
этими двумя философами, отмечая, что оба были
стойкими антипозитивистами. Мишенью Адорно
и Поппера были одни и те же противники,
особенно приверженцы 'великого теоретизирования' и
'абстрактного эмпиризма', порождения структурно-
функционалистской социологии, которая двумя
годами ранее была высмеяна Райтом Миллсом за
предательство 'социологического воображения'. Более
того, Поппер и Адорно даже согласились по поводу
тенденций экспериментальных психологов и
теоретиков экономики в забвении, если вообще не
в отрицании, фоновых социальных условий,
которые в конечном счете определяют значимость их
обобщений. Это сделало их заклятыми врагами
того, что Поппер называл 'эссенциализмом' в
социальных науках, противодействуя ему на том
основании, что любой психологизм или экономизм будут
сводить общество к сумме атомарных индивидов,
а любой социальный холизм сведет индивида к
сумме его социальных ролей. Поппер и Адорно
скорее следовали Максу Веберу в полагании
социального мира как поля, определяемого
противоречащими тенденциями, в терминах которых
реализуются потенциал индивида.
Адорно и Поппер одинаково отрицали идею
разъединенной науки и подразумеваемый ею
подход к философам как подмастерьям, который стал
171

Глава 13
популярным не только в нашем неокуновском мире,
но также и неокантианском академическом
окружении, в котором они были оба воспитаны. Для них
дисциплинарные границы не являлись эпистемиче-
ски значимыми. Наоборот, они подавляли
способность к независимому критическому суждению по
поводу текущего состояния знания и чинили
помехи на пути к унифицированному пониманию
реальности. Более того, ни Адорно, ни Поппер не верили,
что категориям естественных наук внутренне
присуща большая близость к реальности, чем это имеет
место в социальных науках. Категории обеих
множеств полей включают социо-исторические условия
выбора, окончательная цена которых основывается
на их следствиях. У обоих философов этот смысл
контингентное™ в развитии знания, намекающий
на альтернативность траекторий, воспламенял
критическое воображение.
В общем Поппер и Адорно разделяли видение в
духе Просвещения социальной роли философии:
философия подвергает сомнению принятые как
само собой разумеющиеся веры здравого смысла.
Они энергично противодействовали ретроградному
подходу в виде 'лингвистической' терапии, который
делал саму философию заложницей здравого
смысла (Витгенштейн) или, хуже того, некоторого
первозданного дофилософского мышления (Хайдег-
гер). В дополнение к этому они отрицали резкое
разделение труда между философией и социологи-
172

Поппер и Адорно объединенные
ей, скажем, между влиятельной стратегией Виль-
фредо Парето приписывания философии задачи
объяснения 'рациональных' и социологией
'иррациональных сил в обществе. Скорее, Поппер и
Адорно трактовали отношение между этими
дисциплинами в терминах дополнения, скажем, как в
случае ума и тела, или формы и материи.
Важным обстоятельством было то, что Адорно и
Поппер различались по поводу текущего состояния
проекта Просвещения. В то время как Адорно
считал, что как тоталитарный фашизм, так и потреб-
ленческий капитализм доводили Просвещение до
саморазрушительных крайностей, Поппер считал,
что Просвещению еще далеко до полной
реализации. Соответствием этому различию в перспективе
было следствие, которое каждый выводил из вебе-
ровского афоризма, что наука 'свободна от
ценностей'. Для Адорно это означало, что наука была
чисто инструментом власти, в то время как для
Поппера это означало, что наука развивает
ограничительные средства решений при выборе между
теориями.
Что, вероятно, казалось столь удивительным в
согласии между Адорно и Поппером - особенно
таким молодым слушателям (самому Дарендорфу
было в 1961 году только 32 года), так это резкое
противостояние марксизма и либерализма, которое
характеризуют политический ландшафт 'Холодной
Войны'. Здесь стоит помнить свободные связи меж-
173

Глава 13
ду марксизмом и либерализмом, которые
обнаружились под гибкой рубрикой 'социальной
демократии' в Веймарской Республике в период, когда
формировались как Адорно, так и Поппер. 'Социал-
демократия' в этом смысле противостояла любой
политической позиции от консервативных
религиозных групп до более реакционных монархических
и фашистских партий - которые обсуждали
необходимость еще более высшей власти над
верховенством закона. В этом отношении устойчивая
оппозиция Поппера авторитаризму остается хорошо
известной, но иногда забывается, что Адорно был
соавтором вехи в исследованиях эмпирической
психологии 'Авторитарная личность (195°) во время
своего изгнания в Америке.
Распад социал-демократического творчества
может быть отмечен все более усиливавшейся
озадаченностью и критикой, которые сопровождали эту
книгу в ходе 'Холодной Войны'. В частности, когда
Сталин сменил Гитлера в качестве врага
американского либерализма, был брошен вызов адорновско-
му отождествлению 'эгалитаризма' как
антиавторитарной черты. Таким образом, в 1954 г· социолог
Эдвард Шиле запустил фразу 'лево-авторитарный'
и инициировал тенденцию отклонить идеи работы
'Авторитарная личность' как ныне
методологически уязвимые со стороны ее демонизируемой
'лефтистской' политической программы.
Последователи Поппера тяготели к позиции Шилса. Тем не
174

Поппер и Адорно объединенные
менее, что по-настоящему отличает Поппера и
Адорно как старых Веймарских лефтистов, так это
их (хотя и различающиеся) попытки критиковать
капиталистическое общество скорее с
потребительской стороны марксистского уравнения, чем с
производственной его стороны.
Оба они понимали, что желаемое предсказание
Маркса, что пролетарская революция произойдет
у нации с наилучшим образом организованным
рабочим движением конца XIX в., а именно в
Германии, было не только ложным, поскольку Германия
была самым невероятным местом для этого. Вопрос
тогда заключался в том, как организовать
эффективное сопротивление капиталистической
выносливой природе. Оба находят критику
привлекательным modus operandi, потому что они понимали,
что люди должны поменять мнение о капитализме
до того, как какое-либо существенное изменение
станет возможным. Тем не менее для Поппера
кампания пропаганды Франкфуртской Школы
проявила худшие черты историцизма. Адорно
предполагал, что он уже знал не только то, что что-то
неверно с капитализмом, но точно знал, что именно.
Таким образом, Адорно поставил перед собой
задачу обращения потребителей в свою веру, а не
проверку его ложных притязаний на знание в
отношении реакции потребителя. Наивысшая эпистемиче-
ская позиция Адорно вела его к все более робкой
политической установке. Сорокалетняя ошибка
175

Глава 13
Франкфуртской кампании пропаганды показала
непредвиденную силу капитализма, которая в свою
очередь подстегнула Адорно к интенсивности
пропаганды и, что вполне понятно, к усилению
обскурантистской версии оригинальной критики.
На практике это означало, что Адорно и его
коллеги оставили политическую арену другим, обычно
менее просвещенной публике, которая, будучи
необремененной смыслом эпистемического
превосходства, была счастлива попытать удачу в
голосовании и рынке. В выигрыше оказались Адольф Гитлер
и Дж. Уолтер Томпсон. (Сопоставление нацистского
диктатора и медиагиганта с Мэдисон-авеню вполне
обдуманно, учитывая роль Веймарского газетного
магната Альфреда Гутенберга в приходе Гитлера к
власти.) В противоположность этому, отказавшись
признать эти ошибки публично, Франкфуртская
Школа гарантировала, что революция
откладывается на неопределенное время. Однако эта главная
слабость в лефтистской политической
рациональности никогда полностью не проявилась в
Positivismusstreit. Вместо этого пункт разрыва между Поп-
пером и Адорно оказался связан более прямо с
различием по поводу манеры выражений.
176

Глава 14
ПОППЕР И АДОРНО
РАЗДЕЛЕННЫЕ
РАЦИОНАЛИСТСКИЕ ЛЕФТИСТЫ,
ОДЕРЖИМЫЕ ИНСТОРИЦИЗМОМ
Не является ли возможным, или
даже вероятным, что современные
ученые знали меньше о том, что
можно было знать об их мире, чем ученые
XVIII е. знали о своем? Научные теории,
следует помнить, описывают природу
только там и сям. Являются ли
промежутки между этими моментами
описания сейчас большими и даже более
многочисленными, чем раньше?
Томас Кун,
'Логика открытия
или психология исследования?'
Непрозрачность астрологии есть
не что иное, как непрозрачность,
превалирующая между различными науч-
177

Глава 14
ными областями, которые не могут
быть значимо сведены вместе. Таким
образом, можно было бы сказать, что
иррациональность сама есть отпрыск
принципа рационализации, которая
возникает ради более высокой
эффективности, разделения труда. То, что
Шпенглер назвал 'современным
пещерным человеком', зиждется в пустоте,
фактически между организованными
науками, которые не покрывают
универсальности существования.
Теодор Адорно,
Звезды падают на землю'.
Поппер и Адорно разделяли тенденцию критики
предполагать, что публика уже распознает мишень
критики в некоторых деталях, так что ее
собственный дискурс становится серией размышлений над
скрытым оппонентом. Эта особенность приводит
к фрустрации слушателей, которые ищут
конструктивного совета о проведении социального
исследования. Но более важно то, что два антагониста
выражали свою критику в радикально различной
форме. Поппер представлял список тезисов, по
поводу которых Адорно должен был соглашаться или
не соглашаться. В ответ Адорно, не усматривая
особо, с чем можно было бы не соглашаться, вместо
этого решал упирать на тщательность, с которой
нужно формулировать эпистемологические утвер-
178

Поппер и Адорно разделенные
ждения в гуманитарных науках, так чтобы они не
были схвачены нерефлективным и потенциально
угнетающим позитивизмом.
Ясно, что Поппер был более уверен, чем Адорно,
по поводу прецедентов успеха физических наук. В
то же самое время Поппер оперировал гораздо
более тонким и в чем-то идеализированным
пониманием научного метода, так что, например,
отказывался видеть эмпирические закономерности в
качестве необходимого признака научных законов, если
они не были подвергнуты строгой
экспериментальной проверке на предмет предубеждений, или
'эффекта привязки, которые могут быть скрыты в
начальных условиях при наблюдении феномена.
Адорно понимал эту сторону попперовского
взгляда, но также видел и то, что это легко может быть
неправильно понято как продвижение бездумной
позитивистской конверсии регулярности законов.
Таким образом, Адорно мог бы спросить Поппера:
'если Ваш взгляд на физику как авангард науки
применим только к идеальным экспериментальным
условиям - которые едва ли можно получить в
социальных науках, - тогда какой смысл в том, чтобы он
был нормативным стандартом?' Другими словами,
Адорно критиковал Поппера за то, что тот был
недостаточно 'рефлексивным' при рассмотрении того, как
его слова могли бы использоваться для легитимации
проектов, которым он (и Адорно) должен был бы
противодействовать.
179

Глава 14
Где Адорно и Поппер по-настоящему
различались, так это в сфере следствий и средств оценки,
скажем, научных теорий: действуют ли они (a la
Адорно) посредством демистификации идеологии,
которая маскирует властные отношения,
поддерживаемые теорией, или же (a la Поппер) посредством
конструирования экспериментальных тестов в
поисках результатов, предсказываемых теорией?
Признаком отчуждения природы критики в
сегодняшнем мире является то, что оба подхода
рассматриваются сейчас как антагонистические и, вероятно,
взаимно исключающие, с логической точки зрения.
Это особенно плохо, потому что вновь
поверхностные различия служат только для сокрытия более
глубокого единства целей. Как можно было и
ожидать, этот схизм является продуктом взаимного
недопонимания.
Интерпретационная политика идеологии
критики, предложенная Адорно (и многими другими
марксистами), обычно понимается искаженно как
утверждение, что политически некорректные
истоки научной теории некоторым образом ставят под
сомнение значимость теории. Для логиков это
равносильно генетической ошибке. Однако факты,
которые по-настоящему касаются как Адорно, так
и Поппера, это то, что следует из принятия теории.
Поппер и Адорно по-настоящему расходились в
том, что Адорно считал научные теории
систематическими попытками предсказания и контроля над
180

Поппер и Адорно разделенные
миром, содержащим как теоретизируемые объекты,
так и теоретизирующих субъектов. В этом
отношении, для Адорно на кону в критике всегда было
намного больше, чем для Поппера. Согласно
Адорно, признание правильности научной теории
одновременно позволяет ее обладателю проявить власть
над частью реальности и людьми,
заинтересованными в ней. Главная причина, по которой Поппер
моделировал свою версию критики на
лабораторном эксперименте, состояла в том, что здесь он
в точности избегал такой ситуации, тем самым
уподобляя риск идей рискам жизни людей. Поппер
верил, что для того чтобы быть одновременно
эффективной и гуманной (то есть,
усовершенствованной в свете новых свидетельств), критика должна
оперировать гораздо более узкими критериями, чем
это принято в критике идеологии. Для Адорно
подход Поппера был слишком идеалистичным, чтобы
функционировать в качестве эффективной критики.
Тем не менее это различие между Поппером
и Адорно лучше всего видно при рассмотрении
скорее тактики, чем стратегии. Эта стратегия также
разделялась другим немецкоговорящим
эмигрантом, с которым оба столкнулись лбами, а именно
наиболее влиятельным социологом знания Карлом
Маннгеймом (1893-1947)· Маннгейм победил
Адорно в борьбе за должность заведующего
департаментом социологии в Франкфуртском университете
незадолго до прихода к власти нацистов, после чего
181

Глава 14
воссоздал себя, подобно Попперу, в Лондонской
школе экономики. Короче, Маннгейм в
поставленной перед собой задаче 'реконструкции' общества
в эпоху массовой демократии соединил
всеобъемлющий смысл критики Адорно с открытостью Поп-
пера к политическим реформам. В то время как
Поппер мог пытаться изменить ложные веры
открытым вызовом массам, Маннгейм хотел бы
развивать политику устранения фоновых условий,
которые делают эти взгляды правдоподобными.
Там, где Поппер предпочел бы дебатировать
открыто на форуме, Маннгейм предпочел бы
опережающие образовательные реформы и более глобальные
формы социального планирования.
Здесь следует подчеркнуть, что Поппер не
выражал несогласия с сущностью маннгеймовского
притязания на знание, что определенные социальные
условия делают одни веры более правдоподобными,
чем другие, и что эти условия меняются и должны
изменяться. Скорее, Поппера смущал
институциональный каркас, в рамках которого маннгеймовское
понимание знания могло стать основой действия.
Этот каркас казался Попперу авторитарным. Это не
только предохраняло маннгеймовские собственные
притязания на знание от тщательного социально-
научного анализа; более важным было то, что этот
каркас не давал людям самим решать, принимают
ли они значимость маннгеймовских утверждений.
В этом смысле Маннгейм дегуманизировал людей,
182

Поппер и Адорно разделенные
которых хотел спасти, лишив их способности к
рациональному суждению, отрицая их право на
ошибку. Это было также в духе печально известного
клеймения Поппером психоанализа и марксизма
как 'псевдонаук'.
Подозрения Поппера по отношению к Адорно
и Маннгейму произрастали из того, что он считал
латентным историцизмом, который в его контексте
фигурировал точно так же, как гностицизм в
Христианстве. Как историцизм, так и гностицизм
кощунствуют, заявляя о доступе к божественному
плану, которого обычно лишены люди. Это, в свою
очередь, вынуждает историцистов и гностиков не
считаться с обычными политическими
условностями. Однако из такого рода историцизма могут
следовать два радикально различных хода действия,
и оба были засвидетельствованы в Веймарский
период.
Первым ходом, ассоциированным с
социал-демократами и другими из 'марксистского
истеблишмента', было благодушие перед лицом все большей
поддержки правых движений, особенно нацистов.
Согласно марксистской теории эти движения были
просто последним глотком воздуха умирающего
капитализма, который доказал свою неспособность
к запуску множества заслуживающих доверия
политик. Таким образом, не было нужды добавлять
доверия к этим движениям, публично обсуждая их
идеологию. Второй курс действий, ассоциирован-
183

Глава 14
ный с этими движениями, был отмечен более
агрессивно выраженным игнорированием публичной
сферы, в форме жестокой и пропаганды, и кампании
террора. Пассивность первого и активность второго
позволили Гитлеру быть демократически
избранным Канцлером Германии в 1933 г·
Вспоминая терминологию Макса Вебера, можно
сказать, что как социал-демократы, так и фашисты,
были ведомы больше убеждениями, чем
ответственностью. Обе стороны были убеждены, что
истина на их стороне. Но в то время как социал-
демократы ждали передачи власти, фашисты шли
к ее захвату. Оба движения, различными
способами, обращали мало внимания на последствия,
соответственно, бездействия и действия. Еще будучи
молодым человеком, вовлеченным в венскую лефти-
стскую политику, Поппер призывал к словесной
и вооруженной борьбе с фашистами, отрицая
относительную терпимую позицию в отношении их
действий.
Поппер казался более чувствительным к тому,
что исследователи массовых коммуникаций сегодня
называют 'спиралью молчания', а именно к
тенденции в демократических обществах в публичном
пространстве дрейфовать к позиции
меньшинства, которая выставляла на общий обзор слабости
и представляла незначительную формальную
оппозицию - вероятно, по этой причине, в случае
Гитлера, никто из bien pensant (здравомыслящих) интел-
184

Поппер и Адорно разделенные
лектуалов тех дней не воспринимал его серьезно.
Одно объяснение этого феномена, которое мог бы
оценить Поппер, состоит в том, что в демократиях
граждане предполагают, что каналы политической
коммуникации являются активными средствами
информации, равно открытыми для всех, что делает
разумным предположение, что возражения
взглядам будут выражены публично, а не просто
предполагаются самоочевидными.
Ответ Поппера Адорно и Маннгейму оживил
двух близнецов-призраков, которых он поначалу
отождествил с историцизмом. Это окончательно
объясняет отчуждение Поппера от его товарищей-
лефтистов. С одной стороны, Адорно был похож на
социал-демократа, который пребывает в полной
уверенности, что понимает ход истории, вечно
ожидая удобного правильного момента, когда
эзотерическая критика может быть эффективно
переведена в освободительное движение. Такое
ожидание (кого - Годо?) предположительно оправданно,
потому что сила критики может
преждевременно дестабилизировать социальный порядок. Эта
патронажная, даже платонистская, позиция в
отношении публики оскорбляла попперовские
демократические инстинкты и была политически
отвергнута спиралью молчания. С другой стороны, Манн-
гейм, хотя определенно не будучи фашистом,
воспроизвел банальную версию ленинистского
импульса, который из своей убежденности в истинно-
185

Глава 14
сти своих взглядов выводил дозволение
необратимой политики социальных преобразований с целью
соответствия мира его взглядам. В этом случае
лефтист не столько патронизирует, сколько
презирает публику, которая для него является не больше,
чем мобилизационым ресурсом и потенциальным
источником (реакционного) сопротивления.
Тем не менее при окончательном анализе Поп-
пер, Адорно и Маннгейм были объединены против
общего врага, которого, к несчастью, каждый из них
видел друг в друге. Этот враг являлся
фаталистическим поворотом ума, который Поппер
ассоциировал с историцизмом - что вещи не могут быть
чем-то иным, чем они есть. Этот поворот ума
появляется под различными личинами, начиная от
гиперрационального доверия к науке до
иррационального отчаяния науки, которая определяет
пределы того, что все трое распознают как
«псевдонаучное».
С другой стороны, есть смысл неизбежности
прогресса, ассоциированный с 'научным реализмом',
который предполагает, в знаменитой формулировке
Хилари Патнэма, что успех науки был бы чудом,
если бы она не приближала к истине. Отсюда успех
просто отождествляется с самоусиливающейся
тенденцией в накоплении капитала, статуса и мировой
силы - точно так же как и в объяснительной сфере
и предсказательной точности - ассоциируемых с
господствующей наукой наших дней. Образ соответ-
186

Поппер и Адорно разделенные
ствует оруэлловской историографии, которую Кун
ассоциирует с самопознанием парадигмы. Таким
образом, не рассматривается, скажем, цена
возможности, что сами ученые могут решать продолжать
одну траекторию исследования вместо другой или
же принять другую исследовательскую ориентацию,
и при условии обеспечения такими же ресурсами
и контролем над критериями, по которым судится
их работа, разве не смогли бы ученые при этом
продемонстрировать такие же уровни успеха. Через
подавление такого рода контингентностей в
истории науки гиперрационалист приуменьшает
ответственность конкретных ученых (и их финансистов
и пользователей) за конкретные решения, которые
оформляют ход исследования. Как будто наука
направляется Божественным Провидением, и может
быть принято только одно решение - идти со
святыми или грешниками.
С другой стороны, есть иррациональный
импульс, который оба - Поппер и Адорно -
ассоциировали с современным возрождением астрологии.
Это началось в Веймарской Республике в виде
побочного продукта общего разочарования в
естественных науках после поражения Германии в
Первой Мировой Войне. Война, возникшая благодаря
дипломатическому несчастью, была проиграна
наиболее продвинутой в науке нацией, что поставило
много вопросов о контроле человека над своей
судьбой. Адорно ухватил вторую волну этих чувств,
187

Глава 14
находясь в Лос-Анджелесе в начале 'Холодной
Войны', когда многие американцы обратились к
астрологии, чтобы 'справиться' с ощущением
неизбежности ядерного апокалипсиса. На одном уровне
критическая перспектива, разделяемая Поппером и
Адорно, обновляет исходные теологические
возражения против астрологии: астрология локализует
причины человеческого поведения в небесных
феноменах, столь далеких от обычной сферы людских
действий, что это отваживает людей не только от
активных решений, но также и от того, чтобы брать
на себя ответственность за то, что они делают.
Однако специфически современные возражения
Поппера и Адорно против астрологии состоят в том,
что она дает ложное единство в понимании мира
гиперспециализации, нечто такого, что сам Кун
считал просто неизбежным. Взамен попыток
разрешить глубоко укоренившиеся трения между
дисциплинарными практиками, которые укрепляют
любое глобальное понимание, астрологи пытаются
превзойти эти междисциплинарные трения - и
конфликтующие стандарты, ассоциируемые с ними -
обеспечивая прямую связь между происхождением
вещей в небесах и нашими судьбами на Земле.
Стоит заметить, что сегодня астрология едва
ли одинока в культивировании этой формы
иррационализма. Демографические и
климатологические модели, используемые для предсказания
экологических кризисов, часто концентрируются на
188

Поппер и Адорно разделенные
политике воображений, скажем, по поводу
выделения углеродных соединений от сгорания
органических остатков, в то же самое время откладывая более
прямые решения проблем, относящихся к бедности
и развитию (что включает изменения политических
и экономических режимов как в развитых, так и в
развивающихся мирах). Глубокие в своих
причинных корнях, отдаленные в своих проектируемых
последствиях, абстрактные в своих формулировках
эти модели часто принижают устремления
политиков от науки до простого смягчения эффектов от
несчастий, чинимых далекими источниками. Что-то
вроде этого может быть сказано относительно
попыток самозванных 'бихевиористских генетиков',
'эволюционных психологов', 'социобиологов'
прослеживать комплексы особенностей человеческих
условий прямо до отрезков ДНК человеческого
генома, обходя стороной наше знание истории и
социальных наук. Результат состоит в оценке сферы
практической политики путем сведения
возможностей для действия к окоченевшему выбору между
'играй в Бога' и 'прими судьбу.
Неудивительно, что Адорно и Поппер прекрасно
ухватили слабые стороны друг друга, но не сумели
адресовать их себе самим. Многими социальными
и естественными учеными, которые находят в Поп-
пере источник легитимации, он и на самом деле
считается, чего боялся Адорно, приемлемым
позитивистом, который мог бы быть использован для
189

Глава 14
обоснования нормальной науки'. Просто потому
что Поппер насильно насаждал идеал, к которому
стремились многие ученые, не будучи вынуждаемы
к критике своих ошибок в достижении этого идеала
в своей практике. Это расхождение в
перспективе открывает дверь новой социологии науки, или
научным исследованиям, чья скандальная
репутация лежит как раз в раскрытии множества путей,
на которых слова и деяния ученых не в ладах друг
с другом. К несчастью, большинство практиционе-
ров научных исследований реагируют на это
открытие предположением, что нормативный дискурс в
стиле Поппера будет выброшен на свалку вместе
с любимыми модусами легитимации, которые
позволяют ученым проводить свои повседневные дела
с наименьшим сопротивлением.
Что касается Адорно, его родословная в
культурных исследованиях имеет тенденцию к фиксации
на защите 'трудных сочинений' как форме
рефлексивного сопротивления против гегемонистских
идеологических структур, имеющих потенциал к
использованию слов авторитетных академиков в своих
собственных целях - что, как полагал Адорно,
вероятно, и случилось с Поппером. Однако на практике
стратегия Адорно равно вела к распылению
критического импульса, поскольку критикуемые
гегемоны обычно не признают себя в критике - главным
образом потому, что они не видят в этом смысла.
В результате так называемая критика, запускаемая
190

Поппер и Адорно разделенные
культурными исследованиями, бьет мимо
намеренных мишеней, которые не видят смысла в ответе.
В самом деле, беспочвенность этой формы
псевдокритики в отсутствии обмена мнениями стала
печально известной посредством пародии, известной
как Мистификация Сокала, где раздраженный
физик ухитрился опубликовать в виде статьи в
ведущем журнале культурных исследований то, что
оказалось мешаниной непроходимого жаргона,
политически корректных ссылок и фальшивых
объяснений технической физики.
Ирония судеб Поппера и Адорно
прослеживается к их неудаче в извлечении выгоды из моментов
своего согласия. Оба считали философию и
социологию взаимно укрепляющими друг друга, не
антагонистическими дисциплинами. Другими словами,
нельзя адекватно теоретизировать о целях и нормах
исследования без рассмотрения
институциональных каркасов, в которых они реализуются. По этой
причине оба, Адорно и Поппер, являются
ценными предшественниками моего проекта социальной
эпистемологии. Тем не менее ни один из них не
был задействован в достаточной степени в
политических вопросах, возникающих из союза философии
и социологии. Оба были слишком подозрительны
к социальным институтам, чтобы поддерживать
какие-либо воплощения их идеалов. Не сумев
ассоциировать свои окончательные цели с секулярными
средствами - будь то церковь, политическая партия,
191

Глава 14
или университет - Адорно и Поппер
эффективно пересекли вымышленную черту от критики к
нигилизму.
Во втором раунде дебатов Поппера и Адорно
сменили члены молодого поколения - Ганс Альберт
и Юрген Хабермас. В этом контексте дружеская
критика Поппера со стороны Адорно была
усилена до степени главного идеологического диспута.
Хабермас особенно продвигал домашнюю идею, что
попперовский подход 'прямой речи* был
политически и интеллектуально наивен, особенно во время
социальных волнений в конце 1960-х. Только после
этого четкого утверждения о превосходстве
диалектической критики Франкфуртской Школы
защитники Поппера начали демонизировать
последователей Адорно как иррационалистов и
сторонников тоталитаризма. Вскоре произошел раскол
в стане лефтистов, этакая современная версия
Падения, чьи плохие последствия хлебают до сих пор
прогрессивные мыслители труда.
Интеллектуальная жизнь заплатила тяжелую
цену за неудачу этих двух великих современных
представителей рационалистских левых в
предложении новой легитимации для университета, когда
это нужно было в 1960-е. Следовательно, мы живем
в поляризованной интеллектуальной вселенной,
защищаемой, с одной стороны, Хабермасом
(единственным человеком, чья репутация по-настоящему
выиграла от Positivismusstreit), и, с другой стороны,
192

Поппер и Адорно разделенные
знаменитым антиуниверситетским трактатом конца
1970-х 'Постмодернистские условия*
Жана-Франсуа Лиотара. Таким образом, университет был
сведен либо к трансцендентальной идее - или
'идеальной речевой ситуации' - безотносительно к
некоторой действительной институциональной
манифестации (Хабермас), либо к чисто физическому
пространству, в котором совершаются различные не
соотносящиеся друг с другом основанные на знании
виды деятельности (Лиотар). Самым ясным
признаком наших 'постакадемических условий' является
все более усиливающаяся тенденция к отрыву
вопросов исследования от вопросов преподавания, так
что производство нового знания все больше
передается в руки элиты (посредством легитимации на
интеллектуальную собственность), в то время как
учебные программы сужены до получения трудовых
навыков. Идея 'Общего Образования' как
решающая для внедрения нового знания в учебную
программу, которое вооружило бы всех студентов перед
критической встречей с будущим, затухла в
отдаленном прошлом. Кун мог бы вздохнуть с
облегчением, но Поппер был бы в ярости.
193

Глава 15
КАК БЫТЬ ОТВЕТСТВЕННЫМ
ЗА ИДЕИ - ПУТЬ ПОППЕРА
Догадываюсь, что будь
индивидуальные ученые
«объективными и рациональными» в смысле
«безучастности и
отстраненности», тогда мы открыли бы и в
самом деле революционный
прогресс науки, огражденный
непроходимыми препятствиями.
Карл Поппер,
'Рациональность научных
революций'.
Среди тех, кто был вдохновлен книгой
'Открытое общество и его враги Поппера, был
французский политический социолог Раймон
Арон (1905-1983)» чья книга 1955 г·» 'Опиум
интеллектуалов* дала начало жанру под названием 'кри-
194

Как быть ответственным за идеи - путь Поппера
тика интеллектуалов'. Однако есть существенная
разница в контексте между Поппером и Ароном
с одной стороны, и их недавними американскими
подражателями Ричардом Волиным, Марком Лилла
и Тони Джудтом, с другой. Обе группы писателей
были одержимы inter alia (среди прочего),
нацистами и коммунистами. Но Поппер и Арон
критиковали интеллектуалов, которые поддерживали
нацистскую Германию или Советский Союз в то время
(в 1940-е и 1950-е гг. соответственно), когда эти
режимы все еще могли оказаться победителями в
мировой истории. Их критическая точка зрения не
зависела от хода мировой истории. Они подверглись
бы политическому риску, если бы тоталитарная
стороны была победоносной. В противоположность
этому большинство критиков имели в качестве
мишеней интеллектуалов и режимы, которые во время
написания были проигравшими в мировом
масштабе. В этих примерах, общих для двух поколений
критиков, можно легко проглядеть тот факт, что сегодня
критика редко применима к интеллектуалам, если
вообще применима, которые выигрывают, вероятно,
более пассивно, от режимов, которые оказываются
победителями в историко-мировом масштабе. В этом
отношении нацист Мартин Хайдеггер (ι899~~19Τ6)
является гораздо более удобной мишенью, чем,
скажем, рыцарь Холодной Войны Томас Кун.
Хайдеггер является ведущей фигурой для нашего
анализа, потому что знание его нацистского про-
195

Глава 15
шлого сопровождает его возвышение до высшего
эшелона философов XX в. Конечно же, в одном
важном отношении Хайдеггер находился на той же
стороне, что и его современники-Витгенштейн,
Карнап, Поппер и Адорно: все они были
разочарованы в неудаче академической философии в
обеспечении направления ко все более
диверсифицированным формам знания, которых было множество
в Веймарской Республике. Вместо этого они
обнаружили - как это стало известно позднее - что
философы просто выполняли роль подмастерьев
в частных науках. (В те времена философы были
'неокантианцами, сегодня они неокуновцы'.) Однако
Хайдеггер отличался своими глубокими корнями
в католической теологии, что привело его к
ассоциации падшего статуса философии с потерей
духовной укорененности в более широком мире -
решение, которое требовало возврата к основам, или
'бытию-в-мире\ Хайдеггер стал философом
'отечества', или Heimaty для которого нацистская партия
стала главной политической отдушиной. Хайдеггер
искал расположения нацистов, которые, придя к
власти, сделали его ректором Фрайбургского
университета; пост, на котором он провел год перед
тем, как он понял, что нацисты не очень тщательно
следуют его советам. Затем он удалился в
самовольное изгнание, не отказываясь от принадлежности
к партии. Значение молчания Хайдеггера было
исследовано Комиссией по денацификации после
196

Как быть ответственным за идеи - путь Поппера
Второй Мировой Войны, но все сводилось к
уклончивым ответам, которые оставляли вопросы
нерешенными. Однако что стало ясным, так это то,
что в оставшиеся последние тридцать лет жизни
Хайдеггер никогда не изменял мнений и чувств в
отношении нацизма или своей связи с ними.
То, что критический взгляд должен быть
сегодня твердо фиксироваться на интеллектуалах,
которые, вроде Хайдеггера, проиграли в историко-
мировом масштабе, вызывает удивление. Критик
должен быть, подобно Арону, политическим
реалистом, который считает, что не существует
законченных хороших или незапятнанных агентов в
мире: даже наиболее этичный ход действий имеет
свою цену и потери. Это иногда называется, вслед
за философом-экзистенциалистом Жан-Полем
Сартром, доктриной грязных рук. Критика
интеллектуалов терпит ущерб от попперовской точки
зрения, что иногда возможно предвидеть
ненамеренные последствия: наши руки должны быть менее
грязными, чем они оказываются. Социальная
ответственность интеллектуалов связана с утяжеленным
смыслом осторожности по поводу таких
контрфактических возможностей, которые отражают нашу
способность учиться у прошлого. Более точно,
мы должны быть скрупулезны в прослеживании
как положительных, так и отрицательных
следствий идей, которые продвигаются в публичной
области.
197

Глава 15
Есть две версии доктрины грязных рук, обе из
которых имеют дело с негативными
ненамеренными последствиями. Соответствующие следствия
могут быть выведены либо из вполне намеренных
действий, или просто быть результатом
бездействия. Первое, ассоциирующееся с тем, что
теоретики естественного права называют доктриной
двойственных намерений, было предметом многих
дискуссий, особенно в отношении этики войны. Но
в обсуждении статуса Куна как 'Рыцаря Холодной
Войны' мы будем иметь дело со второй ситуацией,
которую утилитаристские моральные философы
считают основанием негативной
ответственности, то есть ответственности за то, что не сделано.
Таким образом, если ваше действие могло бы
увеличить благо многих и страдания немногих, тогда
ваше не-действие равносильно плохому поступку.
В этом духе Сартр клеймил умышленно
аполитичного, но вполне благополучного Густава Флобера за
репрессии Парижской коммуны в 1871 г., потому что
Флобер не сделал ничего для их предотвращения.
Ясно, что негативная ответственность является
бременем, особо выпадающим тем, кто обладает
силой и влиянием, так как в типичном случае они
являются именно теми, кто мог бы что-то изменить.
Цена, которую платят победители в историко-
мировом масштабе, это моральная грубость,
которая делает их слепыми к требованиям негативной
ответственности, так как неудача в ответе на ее тре-
198

Как быть ответственным за идеи - путь Поппера
бования соответствует уступчивости в
реабилитации режима. Когда исход 'Холодной Войны' был
еще не ясен, американские интеллектуалы были
очень чувствительны к эффекту, который мог бы
иметь воздействие на государственную политику в
результате их бездействия. Но с падением
Советского Союза эта чувствительность исчезла из
публичных повесток дня. В конце концов
интеллектуалы, которые не сумели вмешаться в американскую
политику времен 'Холодной Войны', косвенным
образом облегчили исход, который видится им сейчас
лучшим из всех возможных. Более того, если бы
интеллектуалы вмешались в государственную
политику, они могли бы предотвратить этот исход и
помочь в осуществлении гораздо худшего состояния
дел. Следовательно, в ретроспективе интеллектуалы
могли бы не чувствовать особой вины по поводу
своего политического бездействия. Требуется лишь
незначительное напряжение своего исторического
воображения, чтобы превратить расчётливую трусость
интеллектуалов в их неосознанную мудрость.
Политические активисты того времени кажутся вполне
сознательными, но вероятно, к счастью,
неэффективными. Это все про негативную ответственность!
В этом месте некоторые могут возразить, что
уклончивая негативная ответственность является
просто признаком неадекватности этики,
основанной исключительно на оценке последствий
(действительных или возможных) действий. В этом случае
199

Глава 15
не будет гарантии, что моральная значимость
конкретных действий не поменяется со временем,
поскольку их последствия взаимодействуют с
последствиями других действий. В самом деле, если
американской гегемонии должен прийти конец
в XXI в., эти предусмотрительные недействующие
интеллектуалы времен 1960-х могут вновь
посчитаться двуличными трусами! Но это будет
возражением только в том случае, если наши моральные
суждения должны быть менее погрешимыми, чем
обычные эмпирические суждения.
Однако если мы примем, что наши моральные
суждения должны меняться по мере того, как мы
узнаем больше о предшествующих и последующих
конкретных действиях, тогда нет ничего абсурдного
в присутствии значимых флуктуации в моральном
статусе действий и агентов во времени. Другими
словами, для будущего всегда важно решать,
являемся ли мы героями, негодяями или трусами. Этот
аргумент об относительности, который может быть
сделан в виде промежуточного решения, просто
является отражением того, что существует
относительное согласие о причинной структуре истории,
под которым, как ясно понимал Гегель, обычно
подписываются те, для кого прошлое есть наследие,
которое они намеревались передать.
Когда понимание критика находится в разладе
с господствующим пониманием его времени, он
должен сконструировать альтернативную контристорию,
200

Как быть ответственным за идеи - путь Поппера
которая обычно включает перераспределение
восхвалений, славы, и значимости по широкому спектру
агентов, действий и событий. Существует то, что
ранее мы называли Тори-историями. Они часто
рассматриваются как 'ревизионистские'. Они требуют
значительной сноровки в жонглировании
контрфактическими суждениями, особенно в отношении неак-
туализированных возможностей, предполагаемых
в приписывании негативной ответственности.
Результаты обязаны быть противоречивыми в двух смыслах.
Они бросают вызов принятым нормативным
суждениям о прошлом (и отсюда, легитимации, которую
они могут предложить настоящему), и принимают
стандарты свидетельств и выводов, особенно в
терминах того, что может быть выведено из отсутствия
свидетельств, либо потому что нет никаких
письменных свидетельств или же они были удалены
впоследствии.
Интеллектуальная жизнь оказывается
примечательно живучей в отношении
контристориографии. В то время как многое делается в связи с
трудностями прослеживания причинной траектории
идей, эти трудности часто больше обращены к
защите интеллектуалов от плохих следствий этих
идей, нежели к устранению доверия к их хорошим
последствиям. Таким образом, ученые радостно
берут ответственность за развитие, которое
улучшает человеческие условия, даже если они
реализуются через несколько десятков лет после исходной ин-
201

Глава 15
теллектуальной инновации (например,
ответственность Ньютона за промышленную революцию),
дистанцируясь в то же время от развития, которое
ухудшает человеческие условия, даже если они
привнесены исходными интеллектуальными инновато-
рами (например, ответственность основателей
современной атомной физики за ядерное оружие).
Даже в нынешние постмодернистские времена
вы все еще ставим в заслугу Локку инспирацию
американской демократии, точно так же, как
подвергаем суровой критике тех, кто готов обвинять
Ницше в том, что он посеял семена нацизма. В
случае Куна асимметричная трактовка может
случиться для одной и той же работы: философы науки
резко критикуют самозванных куновцев, которые
привносят 'слишком много' релятивизма и
политического радикализма в его работы, сами пытаясь в
то же время довольно выборочно останавливаться
на куновских прерывающихся обсуждениях
парадигм как концептуальных образчиках высокого
уровня и глубокой интерпретации.
Хорошей моделью для понимания логики этой
ситуации является социология Ибанска,
вымышленного города СССР в сатирическом романе
Александра Зиновьева, Зияющие высоты'.
Политический теоретик Джон Элстер выдели 'три закона
ибанской социологии' которые также приложимы
к интеллектуалам. В моей адаптации этих законов
я заменил 'руководство' на 'интеллектуалов':
202

Как быть ответственным за идеи - путь Поппера
ι. Люди, которые хотят изменить что-либо,
заканчивают тем, что ничего не изменяют,
в то время как изменения осуществляются
теми, кто не имел ни малейшего желания
изменять что-либо.
2. Успех - всегда заслуга интеллектуалов,
хотя интеллектуалы не могут добиться его
преднамеренно.
3- Ошибки всегда обязаны
неинтеллектуалам, хотя интеллектуалы могут невольно
провоцировать их.
Вероятно, самое примечательное в этих законах
то, что они проявляют грубое чувство негативной
ответственности, но только в тех случаях, где
последствия недействия решительно позитивны!
Результатом является стиль исторического
сочинения, чье видение в перспективе очень слабо, но в
ретроспективе очень сильно. (Сова Минервы может
летать только в сумерках, но со скоростью света!)
Более того, интеллектуалы 'терпят неудачу' только в
том случае, если потенциалы их идей остаются
нереализованными. Они никогда не терпели неудачи
столь откровенно, рождая идеи, которые никак не
соответствуют реальности. Таким образом, Ханна
Арендт прощала нацизм своего старого учителя-
любовника Хайдеггера, аргументируя, что он не сумел
принять свои собственные идеи достаточно серьезно:
он обманчиво принял клич Гитлера за глас Логоса.
Как мог бы выразиться Макс Вебер, кажущаяся
ошибка Хайдеггера в 'этике ответственности' претерпела
трансформацию в ошибку 'этики убеждения'.
203

Глава 16
ПРОВАЛ ТЕСТА ΠΟΠΠΕΡΑ
НА ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНУЮ
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
РОРТИ О ХАЙДЕГГЕРЕ
Вы можете быть величайшим,
оригинальным, глубочайшим художником
или мыслителем, и оставаться при
этом полным мерзавцем.
Ричард Рорти,
'Принимая философию серьезно'.
Беспокоящей особенностью интеллектуальной
истории XX века является то, что
доминирующие фигуры двух главных европейских
философских традиций - Людвига Витгенштейна и
Мартина Хайдеггера - способствовали
консервативному, даже конформистскому, видению
социальной практики, которая гармонирует с преувели-
204

Провал теста Поппера на интеллектуальную ответственность
ченной метафизической значимостью абсолютной
инерции. Это то, что Поппер подвергал суровой
критике в науке как 'индукцию', а в политике - как
'историцизм'. Он упорно критиковал Куна, главным
образом имея в виду эти основания, поскольку
нормальная наука воплощена в непритязательной
максиме: 'Если парадигма не ломается, не чини ее\ Но
как только Ричард Рорти стал главным
собеседником в так называемом 'разговоре человечества' с
публикацией в 1979 г· книги 'Философия и зеркало
природы', все это было забыто.
Рорти является следующим лучшим
приближением к 'национальному» философу, которого
произвели Соединенные Штаты со времен золотой
поры Уильяма Джеймса и Джона Дьюи сто лет
назад. Рорти выделяет своего бывшего принстон-
ского коллегу Томаса Куна за то, что тот показал,
что некоторые словари столь мощны, что изменяют
наше отношение к миру. Таким образом, Рорти
наводит лоск на куновскую научную революцию.
Что касается Поппера, Рорти пишет так, как будто
того никогда не существовало - за исключением
упоминания в эссе, из которого взят приведенный
ниже отрывок. Здесь Поппер, вероятно, наиболее
враждебно настроенный философ XX века к
эпистемологическим основаниям и 'эссенциализму'
(термин, запущенный им в 'Нищете историцизма\
представлен сторонником всего того, чему он
противодействовал .
205

Глава 16
Нет никакого способа коррелировать
моральные добродетели с философской важностью или
философской доктриной. Быть оригинальным
философом (а Хайдеггер был столь оригинальным
философом, какого только мы имели на этом веку),
похоже на то, как быть оригинальным
математиком или оригинальным микробиологом или же
серьезным шахматным мастером: это результат
некоторого мозгового вывиха, который случается
независимо от других вывихов подобного рода.
Единственная причина, по которой мы считаем,
что хороший моральный характер более важен для
профессора философии, чем для профессоров
других областей, это то, что мы часто употребляем
слово 'философ' в качестве имени идеального
человеческого существа: такого, который соединяет
в себе мудрость и доброту, проницательность и
благопристойность.
И все же даже если мы допустим, что
философский талант и моральный характер свободны друг
от друга, есть искушение полагать, что мы можем
классифицировать философов по моральным и
политическим месседжам, которые они несут... Таких
попыток упростить мысль оригинальных
мыслителей... надо избегать... Они просто являются
оправданием отказа читать таких философов.
Карл Поппер, в книге 'Открытое общество и его
враги', проделал хорошую работу, показав, как
пассажи из Платона, Гегеля, Маркса могут
использоваться для оправдания гитлеровских и ленинских
государственных переворотов. Но делать так,
значит оставлять в стороне 90 процентов написанного
206

Провал теста Поппера на интеллектуальную ответственность
этими философами. У работ любого, чей ум
достаточно сложен, чтобы сделать его книги
достойными чтения, не будет 'сущности', и в тех книгах,
которые допускают плодотворное разнообразие
интерпретаций, поиск 'аутентичного прочтения'
бессмыслен. Можно предположить, что автор
заблуждается, как и все мы, и что наша работа
заключается в том, чтобы вытянуть из запутанных
страниц какую-то линию мысли, которая могла бы
оказаться полезной для наших собственных целей.
Этот пассаж является центральным в
санитарном кордоне, который Рорти воздвиг между никем
не отрицаемым нацизмом Хайдеггера и
собственным взглядом Рорти на Хайдеггера как на наиболее
оригинального философа XX в. Рорти делает все,
чтобы создать максимальную дистанцию между
тем, что Рорти называет 'идеями Хайдеггера', и
источниками и следствиями этих идей - включая
апелляцию к притянутой за уши футуристической
физиологии. Риторическая сила аргументов Рорти
состоит в произведении впечатления, что
авторитарные корни и плоды хайдеггеровской мысли
были простой случайностью. Думать по-другому,
полагает Рорти, значит быть несправедливым к
хайдеггеровской мысли. Приведенный пассаж
появился в американском либеральном
еженедельнике The New Republic от и апреля 1988 г. под
названием 'Принимая философию серьезно'. Но
принимается ли она здесь серьезно?
207

Глава 16
Мы уже видели, что ранние рецензенты
'Структуры научных революции приветствовали
кажущийся поворот Куна от позитивизма к прагматизму.
Рорти завершает этот поворот. Делая это, он
упускает из виду то, что побуждало позитивистов,
включая Поппера, демонизировать философов,
подобных Хайдеггеру. В частности, Рорти не
принял во внимание смысл, в котором исходно было
проведено различение истоков и значимости идей.
Сегодня преподаватели элементарной логики
носятся с понятием генетической ошибки, которая
делается всякий раз, когда из происхождения идей
выводится их значимость. Однако в качестве
ошибки этот довод не включен Аристотелем в исходный
перечень ошибок - вероятно, потому, что он не
считал ее таковой. Генетическая ошибка была впервые
выделена в работе 1934 г· 'Введение в логику и
научный метод* Мориса Коэна и Эрнста Нагеля, для
опровержения крипторасистского тезиса, что
определенные формы знания внутренне присущи
определенным культурам, таким как 'еврейская наука'
и 'арийская наука'. Такие идеи широко обсуждались
учеными естественных и социальных наук - как
превозносившими, так и осуждавшими их - задолго
до того, как нацисты обернули эти идеи в
государственную политику.
Генетическая ошибка также означает
популярное различение, запущенное Поппером и
логическим позитивистом Гансом Райхенбахом, а именно
208

Провал теста Поппера на интеллектуальную ответственность
различение контекста открытия и контекста
обоснования. Первый из них имеет дело с
происхождением, второй - с обоснованием научных идей.
Однако, поскольку книга Райхенбаха 'Опыт и
предсказание* (1938) появилась на английском языке
до 'Логики научного открытия Поппера, Райхенба-
ху обычно приписывается канонизация различия.
Интересно, что он различал контексты, перечисляя
задачи эпистемологии, которые он поставил в
таком порядке: описание, критика, совет. Другими
словами, нужно сперва приобрести полное
понимание психологических и социологических факторов,
окружающих утверждение знания, для того чтобы
увидеть, как манера его презентации может
воздействовать на восприятие его содержания. Затем это
подвергается критике, являющейся результатом
'рациональной реконструкции' утверждения знания
в такой форме, что при этом не делается никакой
ссылки на исходно инкриминируемое
происхождение. Наконец, может быть принята некоторая
политика рекомендации, можно ли верить этому
утверждению, выводить из него следствия и т.д.
Заметной особенностью райхенбаховской
эпистемологической процедуры является то, что
контекст открытия может быть собственно, понят до
того, как можно будет обратиться к контексту
обоснования. Эта точка зрения не является сегодня
распространенной среди философов, особенно у
философов, подобных Рорти, кто прилагает усилия
209

Глава 16
к тому, чтобы предохранить нас от совершения
генетической ошибки. В самом деле, они настолько
ошибаются в распознавании этого довода, что
совершают в ходе этого процесса другую ошибку. Так,
Рорти считает, что утверждение 'Происхождение
идеи ничего не влечет касательно ее значимости'
означает следующее: 'Происхождение идеи никогда
не будет в качестве следствия говорить что-либо об
ее значимости'. Такой сдвиг в выводе, называемый
модальной ошибкой, в этом случае состоит в том,
что модальный оператор не необходимо' (или нет
нужды') читается как 'необходимо нет' (или
'никогда'). Значение совершения модальной ошибки
состоит в том, что Рорти упреждающе закрывает
исследование вопроса, который должен оставаться
открытым, пока не будет должным образом
исследован.
Генетическая ошибка не предназначена для
того, чтобы запрещать рассмотрение происхождения
идеи, исходя из оценки ее значимости. Она имеет
более тонкую функцию, а именно перекладывание
бремени доказательства на тех, кто мог бы, скажем,
утверждать, что еврейское происхождение
Эйнштейна автоматически соотносится с оценкой
теории относительности. (Это был серьезный пример
для того времени, когда впервые этот довод стал
обсуждаться). Это происхождение может оказаться
релевантным, но простое его обнаружение не
завершает аргумент. Скорее, придется пройти через
210

Провал теста Поппера на интеллектуальную ответственность
трудности представления причинного объяснения,
как в точности еврейское происхождение
Эйнштейна предрасположило его к выдвижению
ложной физической теории, которая стала
общепринятой только тогда, когда остальные были заражены
еврейским менталитетом.
Обратно, различение происхождения и
значимости идеи не может быть выведено просто в качестве
обычного прочтения опубликованного утверждения
идеи. Наоборот, мы обычно привносим столь много
неверных представлений в наше прочтение, что
смазываем различие, и потому невольно впадаем в
генетическую ощибку. Например, исследователи
массовых коммуникаций постоянно показывают,
что доверие к сообщению строго коррелируется со
знанием познающего источника сообщения. Факт,
что текст, рекомендованный учеными друзьям, уже
понижает порог критического отношения к его
содержанию. Для предосторожности в этом случае
мы должны включаться в дополнительную
активность - будь то логический перевод,
историческая идеализация или научная политика - которые
'рационально' реконструирует содержание
опубликованного утверждения знания.
Но Рорти хотел бы разорвать связь между
значимостью идей Хайдеггера и их следствиями,
особенно их использование нацистской идеологией,
даже без личного участия Хайдеггера. При таком
намерении Рорти наносит визит в Ибанск, посколь-
211

Глава 16
ку как самопровозглашенный прагматист он
должен был бы нормально судить о значимости идеи
в точности по ее следствиям - за исключением,
судя по всему, тех случаев, когда следствия
являются плохими.
Ибанский поворот Рорти отражает более
глубокую проблему, а именно абсолютное отсутствие
в нем интереса к социальным условиям, которые
позволили хайдеггеровской мысли сделать их
ценными для нас. Рорти просто предполагает, что если
мы обнаружим, что работа Хайдеггера 'Бытие и
время' обращается к важным проблемам
интересным образом, тогда мы можем разумно заключить,
что наша реакция не относится существенно ни
к происхождению книги, ни к процессу, в ходе
которого мы рассматриваем текст в качестве гида
в наших поисках. Следовательно, Рорти не пытается
определить, говорит ли нам что-либо "Бытие и
время f потому что ценность того, что эта книга
говорит, превосходит исходное содержание контекста
Хайдеггера, или же просто мы становимся
невольными пленниками этого контекста - жертвами того,
что я ранее идентифицировал как 'колониализм
второго порядка': мы позволили бы хайдеггеров-
скому самопониманию оформить наше собственное
понимание его идей. Например, Рорти, похоже,
разделяет самовозвеличивающий взгляд
Хайдеггера, что политика может временами 'реализовать*
философию, но обычно является вмешательством
212

Провал теста Поппера на интеллектуальную ответственность
в то, с чем лучше всего иметь дело с наивысшей
целесообразностью. В то время как это может помочь
объяснить параметры флирта Хайдеггера с
нацистами, оно терпит неудачу в установлении
дистанции, нужной для критической оценки идей
Хайдеггера.
Хороший способ схватывания различия между
позицией Рорти и позицией позитивистов (включая
Поппера) по поводу оценки идей представлен в
терминологии Поля Рикера как различие между
герменевтикой доверия и подозрения. Так, Рорти
доверяет великим философским текстам как
благосклонному наследству, из которого мы можем
свободно выводить наше собственное философское
понимание, в то время как более подозрительные
позитивисты и попперианцы сначала исследуют
происхождение всех таких текстов перед тем, как их
месседж можно будет идентифицировать и оценить.
Это различие в позициях восходит по крайне мере к
двум соображениям. Во-первых, подобно многим
интеллектуалам в Веймарской Республике,
позитивисты и Поппер были критически настроены в
отношении самоудостоверенного смысла
непосредственности, передаваемой возникающими
средствами массовой информации, а именно, радио и
таблоидами. Этот опыт расположил их к скепсису
относительно надежности передачи идей. Во-
вторых, в отличие от Рорти, кто регулярно взывал к
королевскому 'мы' (гегемону?) в своих сочинениях,
213

Глава 16
позитивисты и Поппер никогда не считали себя
назначенными наследниками или намеренными
приемниками видных наследств. Напротив, их уделом
всегда была борьба в духе Тори за возвращение
того, что было под господством 'иррационалистиче-
ских' тенденций тех времен.
Нечувствительность Рорти к колониализму
второго порядка - колонизации нашей ментальной
жизни идеями других людей - также
прослеживается в эффективной дегуманизации читаемых им
текстов. Вопреки его периодическим апелляциям к
'разговору человечества' Рорти трактует тексты не
как вместилище намерений, которые можно постичь
через головы их авторов посредством оформления
мыслей и идей читателей, а как безразличные
инструменты, которые не имеют своих собственных
целей, помимо тех, которые обеспечиваются их
пользователями. Так, Рорти беспокоится только
о том, что мы можем упустить максимальную
выгоду от чтения книги 'Бытие и время', приняв
слишком серьезно во внимание ее нацистское
происхождение и следствия из этого. Он не беспокоится о
том, что такой текст может нанести нам
максимальный вред - скажем, отвращая нас от целей,
которые бы по-настоящему служили нашим
интересам. Здесь Рорти приоткрывает себя больше
прагматистом, чем герменевтом.
Тем не менее шизоидная особенность позиции
Рорти заключается в том, что в то время как он пы-
214

Провал теста Поппера на интеллектуальную ответственность
тается отделить значимость хайдеггеровских идей
от его нацистского прошлого, он все еще хочет
оригинальность этих идей приписать Хайдеггеру,
так чтобы мы продолжали читать 'Бытие и время1
в противопоставлении с другой книгой подобного
содержания, написанной антинацистом примерно
в то же самое время. Следовательно, для аргумента
Рорти решающим обстоятельством является то, что
глубина 'Бытия и времени' столь велика, что она
перевешивает отвратительность самого автора и
следствия тех вещей, в которые он внес вклад - по
крайней мере, не пытаясь предотвратить их,
особенно после того, как нацисты стали использовать
Хайдеггера для собственной легитимации. Прав ли
Рорти в том, что величие жизненного проекта
Хайдеггера оправдывает его огромную
неспособность к негативной ответственности?
Интуитивная правдоподобность защиты
Хайдеггера Ричардом Рорти извлекает выгоду из
исторической памяти, деформируя ее определенным
образом. Запоминаемость связана с отличительностью,
которая тогда возвращается в виде сущности того,
что вспоминается. Таким образом, Хайдеггер
оценивается как великий философ, который оказался
нацистом, а не как нацист, который оказался
великим философом. Я даю название этой тенденции
как haec ergo quid fallacy. На простом языке: 'Моя
сущность определяется тем, что отличает меня от
других'. Этот вывод ошибочен по двум причинам:
215

Глава 16
во-первых, различия среди индивидов могут быть
поверхностными по отношению к их общему
сходству; во-вторых, что больше относится к делу,
отличительность есть артефакт того, как оформляется
сравнение с другими. В случае Хайдеггера, мы
могли бы спросить, а были ли другие философы
приблизительно такого же склада, которые говорили
почти те же самые вещи, но не были нацистами.
Если это так, тогда избавление от негативной
ответственности, к которому призывает Рорти, не
оправдано.
Когда я был студентом философского факультета
25 лет тому назад, явно были такие антинацистские
альтернативы Хайдеггеру. Ими были Карл Ясперс,
Пауль Тиллих и Жан-Поль Сартр. В то время как
Хайдеггер, так и эти философы рутинно назывались
вместе 'экзистенциалистами', и Хайдеггер не
обязательно пользовался бы наибольшим уважением.
Конечно же, есть важные различия между этими
философами, но оценки Ричардом Рорти хайдегге-
ровской 'поразительной оригинальности'
определенно должны быть умерены, если 'Бытие и время'
читается наряду с книгами 'Разум и существование',
'Мужество быть' и 'Бытие и ничто'. В этом случае
было бы разумно осведомиться об источнике
остающихся философских нюансов, которые отличают
Хайдеггера от этих его современников, и степени,
в которой эти нюансы, если и не полностью
переоценены, не могли бы быть обязаны ходу мысли,
216

Провал теста Поппера на интеллектуальную ответственность
который привлек Хайдеггера - но не Ясперса, Тил-
лиха или Сартра - к нацизму. Это был бы хороший
исследовательский проект в гуманитарных науках,
даже сегодня.
Однако этот проект стал трудным ввиду того,
что 'экзистенциализм' исчез как название
философской школы, вместе с устойчивым изучением его
основных представителей - за исключением,
конечно, Хайдеггера. Он был обновлен как видная
переходная фигура: финальный деконструктивный
момент более широкой и старой школы,
'феноменологии', которая дала начало нынешним волнам
постмодернистской мысли континентальной
Европы. Более того, в отличие от своих
экзистенциалистских соперников, крушение академической
карьеры Хайдеггера в результате Второй Мировой
Войны не заставила его переориентировать свою
мысль по отношению к новой аудитории. По мере
того как траектории философии, психологии,
теологии и литературы все больше расходились,
влияние Ясперса, Тиллиха и Сартра становилось все
более несопоставимым.
По иронии судьбы интеллектуальной важности
Хайдеггера быть даже помогла почтенная практика
'учись у оппонента', в которой победитель
снисходителен после войны. В этом отношении
политический 'гений' Хайдеггера состоял в том, что его
верность нацистам была достаточно долгой, чтобы
американцы могли обнаружить ее во время дена-
217

Глава 16
цификации, но оставив нетронутым военного
преступника, чьи работы должны быть запрещены. Как
убежденные антинацисты, удобно устроившиеся
в странах союзников, экзистенциалистские
соперники Хайдеггера никогда не подвергались
интенсивному исследованию и не обретали такого
мистического ореола за глубину и опасности. Эти факты
в соединении с агрессивным замещением
учениками академических постов (не в последнюю очередь,
Ганс-Георг Гадамером), внесли вклад в образ
Хайдеггера как мыслителя, вовлеченного в 'жизненный
проект', который более широк и глубок, чем его
более ценные, но несопоставимые с ним соперники.
Вопросы об относительной глубине хайдегге-
ровского философского проекта определенно
возможны, и даже желательны, учитывая, что все
большее признание Хайдеггера уникальным гением
исторически совпало с еще большим осознанием
его нацистского прошлого. Легко вообразить
суждение будущих интеллектуальных историков,
которое сегодня могло бы показаться циничным:
«Статус философии Хайдеггера был искусственно раздут
в конце XX века, дабы избежать столкновения с
полными нормативными следствиями жизни ума',
столь радикально отделенного от проблем
обычного человечества». Я полагаю, что нечто подобное
стоит сказать о статусе Куна.
218

Глава 17
ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ТОМАС КУН
АМЕРИКАНСКИМ ХАИДЕГГЕРОМ?
Я вспоминаю, как был приглашен на
семинар, организованный студентами
в Принстоне во время студенческих
волнений iç68 г. И я повторял: 'Но я не
говорил этого! Но я не говорил этого!
Но я не говорил этого!' И, наконец, мой
студент сказал остальным
студентам: 'Вы должны понять, что в
терминах вашего мышления, это глубоко
консервативная книга. Это так и
есть. Я имею в виду, в смысле,
который я пытаюсь объяснить, как может
быть такое, что сама строгая из всех
дисциплин, и в обстоятельствах
наибольшей авторитарности, может
быть самой креативной в создании
нового.
Томас Кун,
из его последнего интервью (1995)·
219

Глава 17
Рецепт успешной науки, согласно
последователям социальной науки Куна,
заключается в ограничении критики,
в сведении значительного числа
всеобъемлющих теорий к одной теории
и созданию нормальной науки, в
которой эта одна теория является
парадигмой. Студентам надо
воспрепятствовать в спекуляциях вдоль различных
линий размышления, а более
беспокойные коллеги должны смириться и
'делать серьезную работу'. Это то, чего
Кун хочет достичь? Не является ли
его намерением обеспечить историко-
научное обоснование для все более
растущей нужды в идентификации с
некоторой группой?
Поль Фейерабенд,
'Утешение для специалиста'.
ш гсть несколько смущающих сходств в том, как
ÊH читающая публика принимала работы Куна и
■ / Хайдеггера. Одно из них касается
постепенного возвышения их главных работ в качестве
литературных достижений после первоначальной
цензуры со стороны профессиональных философов,
особенно в англоговорящем мире. Книга 'Бытие и
время , запущенная в печать для поддержки
профессорства Хайдеггера, много лет считалась парадиг-
мальным случаем непоследовательности. Хайдегге-
ровские изыски вроде 'Ничто ничтойствует' обеспе-
220

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
чило позитивистов бесконечными примерами того,
чему Витгенштейн даровал название 'язык на
отдыхе', источником мистификации и незаконного
авторитета в обществе в целом. Подобным же образом,
вероятно, в течение первых дести лет Структура
высмеивалась англоговорящими отпрысками
позитивистов за то, что работа была неясной и
любительской по своему характеру. Так, Маргарет Ма-
стерман насчитала 21 различное значение термина
'парадигма' в одном лишь первом издании
Структуры. И все же когда последующие поколения
философов решали в качестве основания своей работы
полагаться на Куна или Хайдеггера, их собственные
исходные приверженности стали рассматриваться
как признак 'семантически богатой' или 'открыто-
структурированной' природы их книг.
В самом деле, исходные приверженности были
конвертированы в интеллектуальные силы,
феномен, который Джон Элстер обычно называл
'сладким лимоном' (зеркальное отражение 'зеленого
винограда'). Хайдеггеру продолжают ставить в
заслугу растяжение пределов языка в стоящей
попытке постижения природы Бытия, в то время как
отсутствие у Куна философских тонкостей не
повредило его репутации. Напротив, сама значимость
философской экспертизы упала в дисциплинах по
исследованию науки. Формальное философское
образование, хотя и не полностью пренебрегаемо,
стало рассматриваться как незаконная подстановка
вместо погружения в специфические научные прак-
221

Глава 17
тики. Вопрос о том, должно ли это погружение
происходить посредством формальной научной
подготовки или же посредством включенного
наблюдения в исследовательских учреждениях, является
главным яблоком раздора среди натуралистических
философов и конструктивистских социологов,
которые соперничают в борьбе за наследие Куна в
исследовании науки.
Но вероятно, самым явным институциональным
признаком заката философии в понимании науки
является постепенное врастание области 'история
и философия науки' в более общие 'научные
исследования'. В первой области Кун идет примерно на
равных с его современниками, Лакатосом, Фейера-
бендом, Стефеном Тулминым и Норвудом Хансо-
ном. Каждый из них был чувствителен к роли
истории, парадигмальности, социальности и
несоизмеримости в науке. Однако Кун вздымается над ними
как мифический отец исследований науки.
Обращаясь к аналогии с Хайдеггером, исчезновение
истории и философии науки сходно с исчезновением
экзистенциализма, и статус Куна в исследованиях
науки сравним со статусом Хайдеггера в
постмодернистской философии.
Конечно же, есть одно различие между
Хайдеггером и Куном: в то время как Хайдеггер был
повторно поглощен феноменологией в качестве ее
наиболее глубокого представителя, еще до того как
стал ключевой переходной фигурой
постмодернизма, Кун был заново поглощен, более полно и обще,
222

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
в качестве наивного образчика любой философской
позиции - релятивизма, кантианства, витгенштей-
нианства, натурализма, прагматизма - которые в
этом случае трактуются как источник того, что
рассматривается как сила или слабость современных
исследований науки.
С попперовской точки зрения, первый вопрос,
который стоит задать в отношении параллельности
траекторий Куна и Хайдеггера, таков: почему они
приобрели такую огромную значимость в своих
областях, особенно учитывая то, что ни Кун, ни
Хайдеггер, ни их приверженцы никогда не отвечали
на критику своих взглядов. Ответ на этот простой
вопрос ссылкой на лучезарную природу их идей
означает непорядочность по двум причинам.
Во-первых, понимание этой 'лучезарности
обнаруживает, что исторический подъем популярности
идей слишком близок тому, чтобы функционировать
как фактор независимости популярности идей от их
истинной значимости. Раз уж Хайдеггер и Кун
свершили значительную интеллектуальную работу,
никого не удивляет, что их идеи должны
рассматриваться как лучезарные: даже академики знают,
что нельзя пилить сук, на котором сидишь.
Во-вторых, вера в лучезарность Хайдеггера и Куна
изменяется обратно пропорционально знанию работ их
альтернативных современников. Так, молодые
исследователи в большей степени, нежели старые,
взывают к 'гениальности' Куна или Хайдеггера.
Более того, лучезарному основоположнику ставится
223

Глава 17
в заслугу авторство таких банальностей, как
'открытие' Куном того, что 'наука заключается в решении
проблем', банальность, разделяемая широким
кругом менее знаменитых мыслителей, которые к тому
же имеют другие добродетели, которых лишен
основоположник. Как Оруэлл - и Кун - выразились
бы, историческая амнезия творит чудеса, обращаясь
к коллективному уму.
Вышеприведенный образчик ответа знаком из
анналов кросс-культурной рациональности - хотя
обычно он ассоциируется с суевериями
примитивных племен. Например, у антропологов нет
проблем с демонстрацией социально стабилизирующей
функции пляски дождя, учитывая огромные
символические структуры, воздвигнутые вокруг этих
ритуалов. 'Иррациональность' таких практик, однако,
лежит в их преемственности, даже после того как
туземцы узнают, что пляски в лучшем случае
случайно связаны с чем-то, что могло бы с
надежностью вызвать дождь. Другими словами, туземцы
фиксируются на самой пляске дождя, вместо того
чтобы переключить свое внимание на другие
практики, которые могут привести к лучшим успехам,
чем это делает пляска дождя. Когда попперовские
антропологи вроде Эрнста Геллнера и Яна Джарви
делали первые наблюдения в 1960-х, их
критиковали за западное неявное подозрение, что пляска
дождя значима только как средство вызова или
предсказания дождя. В противоположность этому,
утверждали критики, пляска ценна главным обра-
224

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
зом из-за ее объединяющей силы в обществе,
практикующем ее, что в свою очередь объясняет, почему
туземцы так умны, что не задают вопросы об
основаниях такой практики, в то время как поппериан-
цы хотели бы ответа от них.
Что бы там ни хотелось сделать с этим ответом
попперианцам, было бы странно, если бы нас
заставили говорить нечто подобное в случае
сегодняшних плясок дождя Хайдеггера и Куна. В конце
концов, как мы видели в протестах Рорти против
оценки идей посредством их происхождения и
следствий, что те, кто серьезно принимает идеи
Хайдеггера и Куна, делает так потому, что свет этих
идей проливается на выбранный аспект реальности.
В этом случае попперианская озабоченность с
сопоставлением целей со средствами, которые призваны
им служить, будет особо успешной, вероятно, даже
больше, чем в случае туземной пляски дождя. Таким
образом, мы можем спросить: являются ли идеи Куна
достаточно мощными для понимания природы
науки, чтобы обосновать непропорциональное
внимание, уделенное им? Если после сравнения с идеями
соответственных альтернатив (например, Фейера-
бенда, Лакатоса, Тулмина и Хансона), ответ
окажется отрицательным, тогда нам нужно будет
исследовать, почему все-таки Кун привлек такое,внимание.
Элемент иррациональности в массовом принятии
Куна усиливается отказом самого Куна участвовать
в распространении идей, ассоциированных с ним,
или, если на то пошло, отречением от них.
225

Глава 17
По крайней мере, отшельничество Куна
противоречит чувству социальной ответственности,
которое традиционно присутствует у интеллектуалов
в их работах. В то время как людям вполне
естественно нести ответственность за свои действия,
признаком интеллектуала является вера в то, что
сами идеи имеют следствия, за которые он
ответственен, раз эти идеи опубликованы. Здесь Куну
обычно противопоставляют Мишеля Фуко, чьи
работы были также быстро и по-разному восприняты
примерно в тот же период, и на самом деле иногда
(по крайней мере в англоговорящем мире)
одновременно с работами Куна. Однако, в отличие от
Куна, который по мере роста своей популярности
все более уклонялся от обсуждения своих работ,
Фуко приложил значительные усилия, главным
образом, в многочисленных интервью, для уточнения
своих фоновых предпосылок, а также нормативных
следствий, которые извлекались как его
поклонниками, так и критиками. В самом деле, Фуко стал
моделью интеллектуала, который пытается
классифицировать виды политической активности, которые
могли бы быть поддержаны в его творчестве или же
не поддержаны ими.
Интересно, что Кун и Фуко были согласны в том,
что невозможно писать историю недавнего
прошлого. И все же у Фуко не было проблем с
использованием 'историй настоящего1, относящихся к
периоду до XX в., как основания для современной
критической интервенции. Это объясняется тем,
226

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
что Кун и Фуко имели разные основания для веры
в невозможность современной истории. В то время
как Кун верил, что архивный материал,
относящийся к недавней истории науки, может быть
организован - и в самом деле, он занимался этим для
Американского Физического Общества в 1960-е - он не
верил, что можно написать такую историю до
разрешения главных интеллектуальных вопросов.
В согласии с тезисом о несоизмеримости Кун верил,
что история требует, чтобы прошлое толковалось
как неизвестная территория, отделенная от нас
пространством и временем. В противоположность
этому сомнения Фуко касательно написания
современной истории основывались на отсутствии у
историков авторитета при разговоре по поводу
свидетельств, которые все еще используются законными
современными режимами. Вместо этого Фуко верил,
что его 'контргегемонистская' стратегия
соединения 'специальной эрудиции1 библиотек и архивов
с 'порабощенным знанием' отверженных
напоминает тот вид власти, который вытесненные на
обочину аристократы могли проявлять от имени бедных
буржуазных сообществ.
При сравнении ответов Куна и Фуко следует
отметить, что ко времени, когда им нужно было
объяснять следствия своих идей, оба занимали
престижные и безопасные академические позиции.
Ни одному из них не было нужды беспокоиться
о последствиях этих объяснений для своей жизни.
В этом отношении оба несли бремя негативной от-
227

Глава 17
ветственности, но только Фуко поднялся для того,
чтобы принять вызов.
В защиту Куна может быть сказано, что со
времени окончания Второй Мировой Войны,
французская интеллектуальная культура была гораздо
сильнее, чем американская. И все же Кун отклонил
множество удобных случаев вовлечения в нее, даже
со своими академическими коллегами, особенно
с Полем Фейерабендом, который читал Структуру
в верстке, преподавал в Беркли на основе уже
опубликованного ее варианта и писал Куну детальные
и острые письма о Структуре как 'идеологии под
прикрытием истории', на которые Кун никогда не
давал адекватного ответа, даже после публикации
Фейерабендом статьи 'Утешение для специалиста'
в томе материалов для лакатовской
конференции 1965 г.
Кун сильнейшим образом отличался в своей
переписке от Фуко тем, что щедро отвечал только тем
немногим, кто интерпретировал его работы так, как
это делал сам Кун. Вероятно, наиболее значительным
исключением является переписка в 1969-197° гг·
с американским социологом Джесси Бернард, в
которой она ухитрилась вовлечь Куна в дискуссию
о давлении со стороны 'истеблишмента' и
'движения' на естественные науки. Здесь Кун заметил, что
на ученых в области естественных наук, в отличие
от социальных, вряд ли можно оказать внешнее
давление для значительной переориентации их
исследований. Наоборот, такое давление, полагал
228

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
Кун, может привести к тому, что они сфокусируют
больше внимания на активности по разрешению
задач. Это определенно описывает реакцию Куна на
его собственную ситуацию.
Учитывая дистанцию собственных исследований
Куна от идей, связанных с его именем, разумно
предположить, что, как и в случае с Хайдеггером,
близость к историко-мировому духу играла гораздо
большую роль в распространении куновских идей,
чем мы готовы допустить. Из материалов Комитета
по Общему Образованию становится ясно, что Куну
было отказано в постоянной работе в Гарварде по
причине, что до 1955 г°Да он проделал слишком
незначительную собственную работу, помимо той,
которая была связана с поручениями Джеймса Брай-
анта Конанта, который недавно оставил пост
президента Гарварда, чтобы стать первым
американским послом в Западной Германии. Более того,
моральные обязательства Куна по отношению к Ко-
нанту сохранялись в течение всей карьеры Куна, так
что даже в своем последнем интервью Кун почитал
Конанта наиболее блестящим человеком из всех
встреченных им за всю его жизнь. Это делает
случай Куна трудным для критики
интеллектуалов. Хотя Кун явно выигрывал от патронажа со
стороны Конанта, тот никогда не просил Куна делать
что-то такое, чего Кун не хотел делать. Вероятно,
поскольку опора Куна на Конанта была столь
эксклюзивной, нет никакого следа сопротивления,
которое обычно помогает прояснить, какой должна
229

Глава 17
быть степень интеллектуальной зависимости от
власти.
В целом отношения Куна с Конантом лучше
всего характеризуются как обмен, в котором каждый
использовал друг друга в собственных целях.
Маячащим нормативным вопросом является понимание
того, рассматривал ли каждый из них, почему
партнер хочет использовать его так, как он это делает.
По его собственному признанию, Конант был по
большей части ответственен за введение модели
промышленного разделения труда в научных
исследованиях, принятых в Германии, в американскую
академию в 1920-х, будучи главой химического
департамента Гарварда. Конант также прекрасно
понимал, что многие отличные студенты типа Куна,
прошедшие научную подготовку в начале Второй
Мировой Войны для размышления над
философскими вопросами низкотехнологическими
средствами, будут разочарованы крупномасштабной
специализированной работой 'Большой Науки',
которая ожидала их в конце войны. Программа
Общего Образования в науке была создана специально
под них. Она должна была дать студентам видение
науки, которое фокусировалось на
самонаправляемом когнитивном изменении, с включением
политико-экономических аспектов науки, играющих
второстепенную роль. Конант полагал, что чем
больше будущие политики в области науки будут
видеть руку Максвелла или Эйнштейна в дорогих и
рискованных исследовательских проектах, тем ве-
230

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
роятнее, что научная автономия сохранится при
вовлечении науки в военно-промышленный комплекс
'Холодной Войны'.
Кун, конечно, хотел продвигать во многом то же
самое видение, как и видение Конанта, но главным
образом потому, что оно схватывало его исходные
резоны исследования науки как натуральной
философии более точными средствами. Более того, Кун и
Конант пересекались не только в своем тотальном
видении науки, но также и, по крайней мере,
одного средства реализации этого видения, а именно
разработки студенческого курса, который должен
был стать в будущем тем, что мы сейчас
называем 'внутренней' историей науки. Таким образом,
выбранные оригинальные научные работы
адаптировались под студента выпячиванием их
когнитивного содержания, устраняя фоновый
политико-экономический культурный контекст, что делало их
работы значимыми для их первоначальных
читателей. Этот контекст в лучшем случае должен был
сводиться к аннотации. Результатом был
влиятельный труд 'Гарвардское пособие по истории
экспериментальной науки7 (i95°)· Чего ни Кун, ни Конант
не предвидели, так это того, что их общее
неинструментальное видение науки будет присвоено
гуманитарными и социальными учеными, частично
для релятивизации природы науки к любому
сообществу исследователей, которые оказываются
согласными по поводу своей 'парадигмы'. И уж конечно,
ни Кун, ни Конант не одобрили такой ход дела.
231

Глава 17
Точно так же, как мы должны отделять
интеллектуальную ответственность Конанта от
ответственности Куна, мы должны отделять
интеллектуальную ответственность Куна от такой
ответственности его некритических читателей. И мы также
должны отличать значимость политического
реализма Конанта от значимости пассивного принятия
Куном этого политического реализма. Конечно,
поскольку действия Конанта были ограничены его
секулярной ответственностью, Кун ухитрялся
наслаждаться определенной мерой интеллектуальной
свободы, которую он имел в Гарварде. Вполне
возможно, что Конант извлек лучшее из плохой
ситуации, что не является, тем не менее, извинением
Куну за то, что он не сумел поставить под сомнение
основы стратегии Конанта. В качестве ориентира,
рассмотрим Ноама Хомского, который получил
профессорство в Массачусетском технологическом
институте, когда влияние этого университета на
американскую 'Холодную Войну' было на пике. И тем не
менее у Хомского не было проблем с кусанием руки,
которая кормит его. В противоположность этому Кун
хранил молчание, даже когда получил работу сперва в
Принстоне, а затем в Массачусетском
технологическом Институте, уже в роли держателя доходной
должности заведующего департаментом.
Кун довольствовался тем, что не подвергал
сомнению большие контексты, в которых фигурировала его
работа, пока они позволяли ему делать то, что он
хотел. В 'Холодной Войне' его поза 'склоненной головы'
232

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
была типичной для ученых, работавших по военному
контракту: им позволялась свобода повседневных
исследований, если они проходили соответствующую
проверку до публикации своих работ, и не
спрашивали, что делают с их результатами те, кто дает деньги
на исследование. Успех 'Проекта Манхэттен в
конструировании атомной бомбы при минимуме
внешнего надзора убедил в ценности научного
самоуправления. На самом деле этот факт убедил Конанта, что
наука не будет деформирована военными деньгами.
Плодом такой политики было основание
большинства неестественных дисциплин во второй половине
XX века: теория игр, теория решений, искусственный
интеллект, кибернетика, теория операций и
когнитивные исследования - не говоря уже об
аналитической философии, которая эксплицировала и
узаконила эту работу.
На практике необходимость досмотра на
предмет безопасности редко представляла проблемы
для исследовательских публикаций в этих областях,
потому что их абстрактность и специализированная
природа касалась оборонных работ очень косвенно.
Проблемы возникали только тогда, когда ученые
решали проявить интерес к целям, преследуемым
теми, от кого зависела их автономия, вероятно,
потому что они верили, что все живут в условиях
в одной и той же моральной вселенной и остаются
верными одним и тем же принципам. Одним
важным примером был скандал с бумагами Пентагона,
секретными документами о Вьетнамской войне, ко-
233

Глава 17
торые были переданы в Нью-Йорк Тайме в 1971 г·
специалистом в теории решений Даниэлем Эллс-
бергом. Однако Кун никогда не оказывался в
опасности, держась подальше от пересечения границ.
Кун, без сомнений, был в курсе различных
социальных функциях, которые наука могла бы
выполнять, но вполне обдуманно решил остановиться
только на одной из них - ее функции как организованного
исследования. В своем интервью от 1990 г. с
публикацией в журнале выпускников 'Научное обозрение
Гарварда'у Кун обосновывал это решение, когда его
спросили, почему он не изменил своего объяснения в
свете достижений науки в XX в. Он предположил, что в
определенные моменты истории главная социальная
функция науки может обернуться (или уже
обернулась) фактором производства или инструментом
управления, а не поиском знания, В эти моменты
наука отделывается от нормативных горизонтов
модели Куна. В то время как наука могла бы продолжать
поиски истины на надежном базисе, таким образом
полученные истины были бы добыты в социальных
условиях, предотвращающих науку от простого
следования логике ее собственных парадигм, которые
в окончательном виде представляют собой то самое,
в чем заключается поиск знания.
Кун был чувствителен к различию между
преследованием знания как окончательной цели самой
по себе и предварительного условия в преследовании
других целей. Первое схватывает мышление самого
Куна, а последнее - Конанта, хотя вместе они опре-
234

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
делили ментальность 'служения двум хозяевам',
которая позволяла ученым работать в условиях
'Холодной Войны'. В этом отношении, 'автономный
исследователь' и 'организованный исследователь'
могут сосуществовать как два отдельных аспекта
одной личности - то есть если это не был Даниэль
Эллсберг. В самом деле, куновская модель
нормального ученого была моделью точно такой личности.
Этот стиль мышления дал Куну отчетливое
риторическое преимущество перед своими
соперниками - попперианцами и позитивистами. На самом
деле он был гораздо большим чревовещателем, чем
были они. Неверно, как говорят часто, что Кун был
больше 'дескриптивным', а его соперники - больше
'предписательными' в отношении истории науки.
Особенно попперианцы были не менее
образованными в истории физических наук, чем Кун, но они
настаивали на наложении своих нормативных
перспектив на эту историю и по этой причине казались
извращенно эксцентричными для общей публики,
для которой авторитет науки был самоочевиден.
В противоположность этому Кун позволил своей
нормативной ориентации говорить посредством
искажений и монтажа его исторических примеров:
он включал туда то, что он одобрял, и опускал то,
что ему не нравилось - но он никогда не
артикулировал нормы, которые лежали в основе его
решений. Таким образом, внимательному читателю
остается понять, что именно Кун решил опустить, скажем,
в истории химии после 1850 г. и в истории физики по-
235

Глава 17
еле 1920 г. Принимая во внимание исключительный
интерес к науке как чистому исследованию, разумно
заключить, что он верил, что после этих дат такие
дисциплины перестали быть релевантными к его
модели, предположительно потому, что их секулярные
переплетения необратимо искажают ход их
исследования. Но в то же самое время Кун также полагал, что
представление этих суждений общей публике
является не его делом, особенно после того, как Структура
стала бестселлером в кампусах в бурные 1960-е.
Однако было бы ошибочно заключить, что Кун
поначалу хотел написать 'Структуру научных
революций7 как дважды зашифрованный текст,
обдуманно маскируя ее связи с современной наукой.
Скорее, нынешняя наука только постепенно
уходила из поля зрения в сочинениях Куна. Ранние
наброски Структуры у начиная с конца i95°~x> со~
держат неразвернутые ссылки на Дарвина и Фрейда,
которые были выброшены из окончательной
версии. Еще раньше, в качестве преподавателя по курсу
Общего Образования (письмо от 2 декабря 1952 г.)
он был приглашен позитивистом Филиппом
Франком для участия в проекте, организованным им
совместно с Эрнстом Нагелем, по 'социологии
науки'. Проект должен был быть ориентирован на
понимание того, как профессиональные научные
структуры облегчают и осложняют проверку
теории. Кун в ответ набросал письмо (которое осталось
непосланным), излагая в нем то, что потом стало
его теорией парадигм. В частности, Кун не согла-
236

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
шалея с идеей, что профессиональные структуры
находятся в трениях с научной работой, так как он
считал такие структуры самим воплощением
научных норм, заявляя дальше, что они заменяют
метафизику и веру в качестве оснований науки в XX
веке. Поразительно, что наблюдение, столь ясно
выраженное о современной науке, будет повторяться
во всей истории науки в куновской Структуре.
В самом деле, если требуется доказательство, что
наш ум колонизован куновским образом науки, не
нужно смотреть дальше, чем наше некритическое
принятие вульгарного куновского синкретического
подхода к истории. 'Синкретизм' есть наложение
особенностей двух или более исторических
периодов, которые часто служат устранению любого
смысла, который существенно меняет то, что лежит
между ними. Таким образом, куновский
влиятельный концептуальный аппарат - воплощенный во
фразах типа 'нормальная наука', 'разрешение
проблем', 'зачистка' - эхо научного исследования,
сделанного в крупномасштабном, промышленном
модусе, который на самом деле стал нашим
собственным по завершению Первой Мировой Войны, то
есть в период, непосредственно последовавший за
ней, откуда Кун и заимствовал большую часть своих
примеров. (К их чести, попперианцы
последовательно подвергали сомнению эту особенность
куновской историографии.) Ставкой здесь служит фон
социальных условий, при котором наука считается
самоорганизованным сообществом исследователей с
237

Глава 17
достаточным контролем над средствами
производства знания, обладая суверенитетом в вопросах, кого
считать ученым, что считать значимым знанием и
подходящим научным направлением. Синкретизм
Куна оставляет исторически ошибочным - но в
контексте 'Холодной Войны' идеологически внятным -
впечатление, что гиперспециализация является
ценой, которую ученые всегда должны платить для
гарантии автономии своих исследований.
Более того, дело не только в том, что Кун считал
критику науки не своим делом ввиду того, что она
терпит неудачу в следовании нормам чистого
исследования, но также и в том, что никто, по его
мнению, кроме него самого, не должен
использовать его работу для этой цели. Хорошей
иллюстрацией является Джером Равец, автор наиболее
систематической попытки создать критическую
теорию в отношении куновской теории науки 'Научное
знание и его социальные проблемы',
опубликованной в 1971 г· Равец, американский беженец, который
помог инициировать создание Британского
Общества Социальной Ответственности в ΐ97°-*>
переписывался с Куном три десятилетия, поначалу в связи
с их общим интересом к коперниканской
революции. Однако по ходу времени Кун испытывал все
больший дискомфорт от политических интересов
Равеца и его деятельности, хотя Равец продолжал
просить у Куна советов и рекомендательных писем.
Например, в письме Равецу от 21 июня 1972 года Кун
сообщил тому, что ему не нравится последняя сотня
238

Является ли Томас Кун американским Хайдеггером?
страниц его книги, в которой тот провозглашает
программу 'критической науки, солидарной с
экологическим движением Барни Коммонера. В настоящее
время критическая наука Равеца достойна внимания за
пионерскую дискуссию об этике исследования и
интеллектуальной собственности. И все же через пять
лет после этого выражения неудовольствия Кун
письменно, не уведомив Равеца, дал заключение
о нежелательности приема на работу Равеца в
качестве профессора истории и социологии науки в
Пенсильванском университете, приведя в качестве
основания, что Равец оставил исследовательскую работу
ради политики (письмо Арнольду Такрэю от η апреля
1977 года.)
Я уже приводил примеры Хомского, Эллсберга
и Фуко в качестве современников Куна, которые, хотя
и различными способами, брали на себя
ответственность за свои идеи. Стоит заметить, что этот взгляд
разделялся также теми, чьи теории науки были
сходными с теорией Куна. Таким образом, бросающееся
в глаза молчание Куна по поводу политики науки
в 1960-е и 1970-е может быть сопоставлено со
следующими публичными выступлениями философов науки:
• В разгар Вьетнамской войны Карл Поп-
пер призвал ученых принять версию клятвы
Гиппократа для ограничения их склонности
наносить вред.
• Имре Лакатос заявлял, что физика
элементарных частиц представляет
'дегенеративный сдвиг в проблематике', потому что она
239

Глава 17
поддерживается исключительно из-за того,
что более мощные компьютеры и
столкновения элементарных частиц в ускорителях
служат военно-промышленному комплексу.
• Поль Фейерабенд призывал к передаче
финансирования науки из рук национальных
государств в местные сообщества, что было бы
самым гарантированным путем увеличения
способности науки к добру и уменьшения ее
способности к злу.
• Стивен Тулмин аргументировал (против
Майкла Поляни), что наука потеряла единство
идентичности и цели, будучи вовлечена в
процесс управления и производства богатства.
Этот перечень интересен, потому что вопреки
пересечению теоретических интересов эти
философы разбросаны по всему спектру идеологии.
В частности, не все они поддерживали политически
левых, и все же они считали важным выступить
против деформации науки в их время.
Принимая во внимание успех Структуры, Кун
был в лучшем положении, чем его современники,
чтобы вмешаться ради более точной фокусировки
и прояснения возникающей критики науки в
обществе в целом. Конечно, можно предположить
несколько причин для объяснения молчания Куна.
Большая часть этих причин не свидетельствует
о его смелости, интересе, ясности ума или
ощущении времени. Но в итоге остается исходное
возражение против негативной ответственности, которая
240

Является ли Томас Кун американским Хайдегтером?
представляет недействие Куна в более
благоприятном свете: целостность его жизненного проекта
была более важной, чем могли создать различные его
критические вмешательства. В самом деле,
вероятно, Куна можно было бы поздравить с тем, что он не
допустил затемнения его видения повседневными
событиями, которые могли рассеять его усилия.
Я завершаю книгу двумя комментариями по
поводу недействия Куна. Во-первых, как и в случае с
Хайдеггером, попытки оправдать Куна становятся
все более корыстными по ходу времени, так как мы
являемся главными бенефициарами жизненного
проекта Куна, но время идет, и не удивительно, что
наши жизненные проекты отходят от куновских.
Оправдание Куна становится, таким образом,
скрытым способом утверждения самих себя. Во-вторых,
сам голый факт, что Кун, опять-таки, подобно Хай-
деггеру, требует специального освобождения от
негативной ответственности, не свидетельствует
достаточно хорошо о времени, в котором он жил.
Защитники Хайдеггера извлекают риторическую
поддержку из образа нацистской Германии, столь
угнетающего режима, что он мог бы деформировать
таких глубоких мыслителей, как Хайдеггер.
Требуется ли подобная аргументация по поводу Америки
периода 'Холодной Войны', чтобы добавить
моральный балласт к молчанию Куна? Отсутствие до
сих пор такой аргументации предполагает, что нам
еще надо оценить полную моральную стоимость
утверждения, что Кун процветал в Америке
'Холодной Войны', но не вопреки ей.
241

СЛОВАРЬ
АТАВИЗМ. Кажущаяся инкарнация вымерших видов на
более поздней стадии эволюции. Сомнительный с
биологической точки зрения, атавизм оживляет Тори-историю точно так
же, как развитие оживляет Виговскую историю.
Атавистическая идея, которая исходно появилась до своего времени',
позднее явилась в виде 'возвращения подавленного'.
БОРЬБА ЗА ПРИЗНАНИЕ (vs ВЫЖИВАНИЕ). Различие,
сделанное Фрэнсисом Фукуямой, в обосновании войны у
Гегеля и Дарвина, которые могут быть обобщены для
объяснения интеллектуальных конфликтов. Для Поппера
революционная наука есть борьба за признание, а для Куна -
борьба за выживание.
ВЕЙМАРСКАЯ РЕСПУБЛИКА. Первая германская
конституционная демократия, при которой Гитлер пришел к власти.
Она породила активную культуру, предвосхитившую многие
постмодернистские тенденции, но в конечном счете
подорванную слабым государством. Она отмечена процветанием
конкурирующих экспертиз, включая астрологию и
психоанализ, которые повсеместно рассматривались как реакция на
поражение Германии, ведущего в научном отношении
государства в Первой Мировой Войне. Поппер, логический
позитивизм, и Франкфуртская Школа возникли в этом контексте.
ВЕРА ЧЕРЕЗ СВИДЕТЕЛЬСТВО (vs ВЕРА ЧЕРЕЗ
РЕШЕНИЕ). Секулярный коррелят Догмы (в противоположность
Ереси) в эпистемологии, представленные Куном и Поппе-
ром соответственно. Вера через свидетельство предполагает
пассивную и восприимчивую позицию в отношении мира,
в то время как вера через решение предполагает более
активную и конструктивную позицию. См. также закрытое
(в противоположность открытому) общество.
ВИГОВСКАЯ ИСТОРИЯ. История с точки зрения
победителей, которые описывают свое восхождение как неизбежное
242

Словарь
событие. Форма исторщизмау ассоциирующаяся с Оруэллов-
ской историографией. Противоположность Тори-истории.
ГЕНЕТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. Взгляд, что правильность
идеи всегда определяется оценкой ее происхождения. Во
избежание этого ложного довода люди части доводят его до
логической крайности, утверждения, что происхождение
идеи никогда не влияет на ее правильность. Это
равносильно модальной ошибке.
ГРЯЗНЫЕ РУКИ. Взгляд, ассоциированный с
'политическим реализмом', что не существуют чистых благ в мире.
ДВОЙНАЯ ИСТИНА. Платонистская доктрина, которая
в модифицированной Куном форме различает
действительную неприкрашенную историю науки и Оруэлповскую
историю, которая нужна ученым и публике для мотивации
своей приверженности науке.
ДЕДУКЦИЯ. Логическое выведение заключений из
посылок. Логические позитивисты и попперианцы
различаются в оценке ее значимости. Для позитивистов дедукция
обосновывает теории, а для попперианцев она проверяет их.
Сам Кун мало уделял внимания дедукции, в то время как его
последователи в научных исследованиях полагали ее post
facto рационализацией процессов исследования.
ДИАЛЕКТИКА. То, что Поппер называет 'методом
догадок и опровержений', древняя дисциплина, восходящая к
афинскому судебному праву, где истина в некотором роде
возникает из конфликта противоположных точек зрения.
Диалектике науки характерно использование эксперимента
для порождения противоположной точки зрения (то есть
операции фальсификации) предложенной теории.
ДОГМА (ПРОТИВ ЕРЕСИ). Теологический коррелят к
Вере через Свидетельство (в противоположность Вере через
Решение).
ЗАКРЫТОЕ (vs ОТКРЫТОЕ) ОБЩЕСТВО. Термины Поп-
пера для обществ, организованных в соответствии с верой
через свидетельства и верой через решение соответственно.
ИБАНСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ. Термин, введенный
Джоном Э л стером (Elster), для характеристики тенденции авто-
243

Словарь
ритарных режимов принимать ответственность за благо, но
не за плохие последствия своих действий. Он также
объясняет позицию интеллектуалов в отношении истории их
собственных идей.
ИНДУКЦИЯ. Термин Поппера, высмеивающий
человеческую склонность к тому, чтобы делать будущее
заложником прошлого, что избавляет от необходимости принимать
решения, и отсюда от ответственности за ход событий.
Для Поппера, индукция омрачает научную этику (см. фалъ-
сификационизм) трактовкой эмпирических регулярностей
в виде учета важности традиций.
ИССЛЕДОВАНИЯ НАУКИ. Сокращение для
'Исследований Науки и Технологии' - Science and Technology Studies -
'STS'. История, философия и социология науки,
исследуемые особенно под влиянием Куна. Практиционеры этих
областей тяготеют к постмодернизму; отрицая единую и
трансцендентную природу научного исследования. Поскольку
исследования науки часто кажутся демистификацией науки,
это поле исследований часто погружается в Научные Войны.
ИСТОРИЦИЗМ. Попперовский термин для сложных
по большей части фаталистических позиций,
ассоциированных с ошибочной верой, что история замкнута на множестве
законов.
КОЛОНИАЛИЗМ ВТОРОГО ПОРЯДКА. По-простому,
стремление положиться на мысли других людей без их
осмысления, как это имеет место в широко
распространенном некритическом принятии куновского синкретического
понимания истории науки.
КОНТЕКСТ ОТКРЫТИЯ (vs КОНТЕКСТ
ОБОСНОВАНИЯ). Различие между происхождением идей (открытие)
и их правильностью (обоснование), которое предполагается
в разоблачении генетической ошибки.
КРИТЕРИИ ДЕМАРКАЦИИ. Основания для отличения
науки от псевдонауки. Поппер интерпретировал эти
критерии как универсально приложимые, в то время как Кун
считал их узкопрофессиональными.
244

Словарь
ЛОГИЧЕСКИЙ ПОЗИТИВИЗМ. Философское движение
XX в., исходно основанное в Венском Кружке, где Поппер
впервые был воспринят серьезно. Движение апеллировало
к универсально доступному языку науки для
переизобретения проекта XIX в. - научно реорганизованного общества,
исходного значения термина 'позитивизм'. Однако как
только позитивисты эмигрировали в Соединенные Штаты,
они отбросили свою рационалистскую лефтистскую
политику и стали культивировать 'логику науки'. Кун знаменит
тем, что он свергнул позитивистов, хотя на самом деле он
всегда прекрасно ладил с ними.
МАНДАРИНИЗАЦИЯ. Германский предшественник
позиции ученых периода 'Холодной войны', освобождавшей от
критики использования государством исследований в обмен
на свободу исследований в рамках их специальности.
Модель для куновской нормальной науки.
МИФ КАРКАСА. Согласно Попперу, лежащее в основе
несоизмеримости предположение, которое, как он полагал,
привело Куна к огромному преувеличению трудностей при
сравнительной оценке теорий.
МОДАЛЬНАЯ ОШИБКА. Логическое соскальзывание с
'X не является необходимо Y' к 'X является необходимо не-Y'
(или наоборот). См. Генетическая ошибка.
НАУЧНЫЕ ВОЙНЫ. Постоянная публичная борьба между
профессиональными учеными и практиционерами
исследований науки за авторитет в определении природы и направления
науки. Борьба началась в конце 'Холодной Войны', когда
национальные государства фундаментально пересмотрели
основания для больших ассигнований на науку.
НЕГАТИВНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. Ответственность за
то, что человек не сделал (но мог бы сделать). Это означает
желательность приверженности влиятельных и властных
фигур высоким моральным стандартам.
НЕДООПРЕДЕЛЕННОСТЬ. Так же известная как тезис
Дюгема - Куайна, устанавливает, что любое множество
данных может быть объяснено теориями, оперирующими с ра-
245

Словарь
дикально противоположными предпосылками.
Политические следствия тезиса подвержены противоречивым
толкованиям. Попперианцы выводят из тезиса, что наука при
отборе теории должна руководствоваться решающими
экспериментами, в то время как сторонники Куна считают
недоопределенность свидетельством относительной
тривиальности теоретизирования в научной работе.
НЕСОИЗМЕРИМОСТЬ. Термин Куна для соотношения
между двумя парадигмами, которое подчеркивает их
радикально различные категоризации пересекающихся
феноменов. Согласно Куну, только историки и революционные
ученые могут управляться с несоизмеримостью, что можно
уподобить способности к двуязычию при усвоении двух
различных языков.
НОРМАЛЬНАЯ НАУКА. Техническое разрешение
затруднений, характерное для повседневной научной
практики. Кун и Поппер согласны в отношении существования
нормальной науки и ее превалирования в сегодняшнем
мире, но не в ее оценке: Кун превозносит нормальную науку,
а Поппер принижает ее. См. революционная наука.
ОРУЭЛЛОВСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ. Куновская версия
доктрины двойной истины, в соответствии с которой
ученые продолжают переписывать свою собственную историю,
чтобы мотивировать свое ощущение научного прогресса.
Названо в качестве главной задачи Министерства Правды
в романе Дж. Оруэлла 'Скотный двор.
ПАРАДИГМА. Для Куна, общий теоретический и
методологический каркас, в рамках которого могут ставиться и
разрешаться значимые научные проблемы. Парадигма
типично соотносится с выдающимися достижениями, такими
как Математические начала натуральной философии
Ньютона, которые последующие ученые дополняли посредством
подражания стилю исследования Ньютона. Грубо говоря,
это эквивалент научной дисциплины или ее доминирующей
исследовательской программы.
ПОДМАСТЕРЬЕ. Термин Джона Локка для
подчиненного положения философии по отношению к науке, широко
принятое сторонниками Куна сегодня.
246

Словарь
ПОЗИТИВИЗМ. См. логический позитивизм.
ПОСТМОДЕРНИЗМ. Согласно Жану-Франсуа Лиотару,
'условия', в которых мы сейчас живем. Введенный в 1979 г·
для развенчания способности университета давать
всеобщее направление к познанию, термин 'постмодернизм'
сейчас более общим образом обосновывает подневольность
знания контекстам его производства. А именно он
превосходит традиционное разделение в политике на левое и
правое, будучи одновременно идеологией подчиненных
культур и неолиберализма.
ПРАГМАТИЗМ. 'Национальная философия' Соединенных
Штатов, ассоциирующаяся с Уильямом Джеймсом, Джоном
Дьюи и в последнее время с Ричардом Рорти. Политически,
будучи либеральным гибридом немецкого идеализм и
британского утилитаризма, прагматизм отождествляет правильность
с 'наличной стоимостью' идей, призывая к тому, что люди
должны верить во все, что работает на них. Элементы
прагматизма можно найти как у Куна, так и у Поппера, хотя никто из
них не подписывался под эту философию.
ПРОСВЕЩЕНИЕ. Философско-политическое движение,
возникшее в Европе XVIII века, приверженное идее, что
критическое исследование может быть свободно от власти,
исходящей от других людей. Поппер был один из самых
недавних сторонников этого движения.
РАЦИОНАЛИСТСКИЕ ЛЕВЫЕ. Политическое и
интеллектуальное пространство, исходно общее для таких
постмарксистских 'социал-демократов' Веймарской Республики, как
логические позитивисты, Франкфуртская Школа, и Поппер. Все
они устремлялись к возрождению целостного смысла
критического исследования и трансформации политики, которая
должна быть завершением проекта Просвещения. Однако
в ходе 'Холодной Войны, рационалистские левые стали
внутренне разделенными, отказываясь в общем случае от
отождествления своих коллективных целей с какими-либо
специфическими институциональными средствами.
РЕВОЛЮЦИОННАЯ НАУКА. Согласно Куну,
относительно краткий период после того, как парадигма находится в
кризисе, когда ученые понимают критические философские
247

Словарь
вопросы об основаниях своих исследований. Она приходит к
концу с установлением новой парадигмы. Поппер хотел, чтобы
наука была в состоянии 'перманентной революции'.
СИНКРЕТИЗМ. Наложение особенностей двух или
большего числа исторических периодов для сокрытия
реальности изменения. Синкретизм характерен для куновской
концепции нормальной науки, которая налагает видение
XVII века научной автономии на разделение труда в науке,
свойственное XX в.
СОЦИАЛЬНАЯ ЭПИСТЕМОЛОГИЯ. Нормативное или
эмпирическое исследование познания как социальной
активности. Кун и Поппер предлагали альтернативные
социальные эпистемологии, которые при научном подходе
полагались бы замкнутым обществом и открытым обществом
соответственно.
ТОРИ ИСТОРИЯ. История с точки зрения проигравших.
Имеет тенденцию к фокусированию нереализованного
потенциала и упущенных возможностей, которые могут быть
возвращены в будущем. Противоположностью является Ви-
говская история. См. также Атавизм.
УНИВЕРСИТЕТ. Исходно самовозобновляющийся
автономный институт исследований, больший, чем сумма
составляющих его парадигм. Был переизобретен в Германии
XIX в. в качестве официального инструмента Просвещения,
роль которого сейчас принижена постмодернистами.
Университет подозрительно выпал из объяснения науки Куном,
и только неявно присутствует у Поппера.
УТРАТЫ КУНА. Фраза Поппера по поводу концепций и
феноменов из старой парадигмы, которые замещаются
новой парадигмой после научной революции. Для поппериан-
цев утраты Куна состоят из атавизмов, которые могут
образовывать основание для Тори-истории. Исторически
утраты Куна часто становятся основой новых дисциплин.
ФАЛЬСИФИКАЦИОНИЗМ. Научная этика Поппера,
посредством которой ученые всегда должны подавлять
импульс к превращению своих притязаний на знание в
источник власти, путем самой жесткой возможной проверки.
248

Словарь
ФРАНКФУРТСКАЯ ШКОЛА. Самозванное 'критическое'
философское движение, чей жизненный цикл сравним с
жизненным циклом логического позитивизма. Оба движения
возникли в немецкоговорящем мире в 1920-е гг. и достигли
наибольшего влияния в англоговорящем мире в 1960-е гг.
В отличие от позитивистов и попперианцев, философы
Франкфуртской Школы типа Теодора Адорно полагали, что
Просвещение является провалившимся проектом, который
привел к тоталитаризму в XX в.
ХОЛОДНАЯ ВОЙНА. Период между концом Второй
Мировой Войны и закатом Советского Союза, в которой
США и СССР бились за господство в мире. Угроза ядерного
столкновения сориентировала науку на многих уровнях,
приведя к беспрецедентному общественному
финансированию фундаментальных исследований, особенно в области
атомной энергии и процессов автоматизации. Кун возник
в этом контексте.
ЭПИСТЕМОЛОГИЯ. Ветвь философии, имеющая дело
с природой познания. Традиционно имеет дело с
ментальными приготовлениями, необходимыми для постижения
истины; современный период является свидетелем все
более усиливающейся секуляризации и социализации
эпистемологии. См. социальная эпистемология.
ЭТИКА УБЕЖДЕНИЯ (В ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ
ЭТИКЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ). Различение Максом Вебером
этических позиций в политике (убеждение) и в науке
(ответственность). Лишь только этика ответственности
чувствительна к последствиям действий человека. Фалъсифика-
ционизм Поппера есть этика ответственности, в то время
как парадигма Куна есть этика убеждения, которая
преследуется до точки саморазрушения.
НАЕС ERGO/ЛОЖНЫЙ ДОВОД. Латинское выражение
'Это есть то, следовательно, то, чем оно является'.
Ошибочная идея, что природа вещи всегда отличает ее от других
вещей, когда на самом деле подобия среди сравниваемых
вещей перевешивают их различия.
249

ДАЛЬНЕЙШЕЕ ЧТЕНИЕ
ТГ ^ун и Поппер относились к своим текстам по-
#^ разному, но оба писали поверхностно ясно,
Л V. маскируя значительную неоднозначность,
противоречивость и изменения в позициях по ходу
времени.
Первая книга Куна, The Copernican Revolution
(Коперниканская революция), 1957 Γ·> была работой
по синтетической истории, которая в то время была
встречена читателями как вполне приличный
учебник, вопреки отсутствию в нем оригинальных
исследований. Последующий успех Куна привел к
ретроспективной переоценке ее значимости.
Огромная публичная репутация Куна почти полностью
основана на его второй книге, The Structure of
Scientific Revolutions, 1962 (Структура научных
революций)1. Большая часть комментаторов полагаются
на второе издание книги (197° г.), в котором Кун
проявил озадачивающую тенденцию отхода от
радикально звучащих утверждений. Единственная
последующая монография Куна была богата
техническими деталями объяснения происхождения
квантовой механики, лишенная, однако, интеллек-
1 Русский перевод: Куй Т. Структура научных революций. М:
Прогресс, 1977·
250

Дальнейшее чтение
туальной завлекательности: Black Body Radiation and
Quantum Discontinuity: 1894-1912, 1978 (Излучение
черного тела и квантовое нарушение
непрерывности: îeg^1*)12)· Историографические очерки Куна
собраны в книге Essential Tensions, 1977
(Существенные трения), а его более поздние аналитико-
философские работы собраны в томе под названием
The Road since Structure, 2000 (Путь после
Структуры). Эта книга также содержит последнее, главное
интервью Куна, которое выявляет амбивалентное
осознание Куном самого себя, с одной стороны, как
непонятого гения, а с другой стороны, как
удачливого любителя. Стоит заметить, что книга вышла
под редакцией внука Джеймса Брайянта Конанта,
философа с гарвардским образованием,
назначенным литературным распорядителем произведений
Куна. Вплоть до своей смерти от рака в 1996 г. Кун
работал над продолжением Структуры, которое
Дж. Б. К. III может быть когда-нибудь опубликует.
Поппер в большей степени, чем сам хотел бы
допустить, оставался в значительной степени
'немцем' в отношении своей работы, полагая ее
жизненным проектом', так что вся его работа
находилась в стадии непрерывных ревизий.
Следовательно, есть несколько версий большинства основных
работ Поппера. Большая часть английских
читателей знакома с работами Поппера в области
политической теории и философии социальных- наук,
особенно с книгами The Open Society and Its Enemies,
1945 (Открытое общество и его враги)2 и The Ро-
2 Русский перевод: Поппер К. Открытое общество и его
враги: в 2 т. М.: Культурная инициатива; Феникс, i992·
251

Дальнейшее чтение
verty of Historicism, 1957 (Нищета историцизма),
которые написаны в i94°"e> в контексте войны с
фашизмом. Однако по мере консолидации
репутации Поппера в i95°~x> эти книги стали читаться
скорее как антикоммунистические трактаты,
совершенно без учета важности лежащих в их основе
эпистемологических взглядов Поппера. В самом
деле, до того как Поппер перевел расширенную
версию своей книги The Logic of Scientific Discovery, 1957
(Логика научного открытия)3 на английский язык,
его философия науки была ограничена либо
техническими философскими журналами, или же его
разговорами на радио, и другими популярными
мероприятиями. Эти куски были собраны в том под
названием Conjectures and Refutation, 1963 (Догадки
и опровержения)4, за которым последовала
книга Objective Knowledge, 1972 (Объективное знание),
более метафизически инспирированная работа,
в которой предпринята попытка трактовать знание
как уникальной вещи, которая приложима к
множеству сфер бытия5. В книге Unending Quest: An
Intellectual Autobiography, 1976 (Незаконченный поиск:
интеллектуальная биография) Поппер сводит
старые счеты. Сборники его статей вышли под
названиями The Myth of the Framework, 1994 (Миф
каркаса) и Lessons of this Century, 1977 (Уроки этого века).
3 Русский перевод: Поппер К. Логика и рост научного
знания. М.: Прогресс, 1983·
4 Русский перевод: Поппер К. Предположения и
опровержения. М.: AST, 2008.
5 Русский перевод: Поппер К. Объективное знание:
эволюционный подход. М.: Эдиториал URSS, 2002.
252

Дальнейшее чтение
Критическая оценка работ обоих авторов в
общем была запоздалой, и только в последнее время
дело сдвинулось. Вместо того, чтобы перечислять
множество текстов различного качества,
порекомендую несколько книг, которые, уверен, понравились
бы их персонажам больше всего: Paul Hoyningen-
Huene, Reconstructing Scientific Revolutions: Thomas
Kuhns Philosophy of Science, 1993; Mark Notturno,
Science and Open Society: The Future of Karl Popper's
Philosophy, 1999.
В 2000 г. вышли две книги, выигрышной
стороной которых было использование ставших
доступными архивов обоих мыслителей: Steve Fuller,
Thomas Кипп: A Philosophical History for Our Times, 2000
(Томас Кун: Философская история для нашего
времени) и Malachi Hacohen, Karl Popper: The Formative
Years, 1902-1945, 2000 (Карл Поппер, годы
формирования). Хотя Хакоген и я работали независимо,
мы ухитрились написать дополняющие друг друга
работы: Поппер оказался приверженным к
политически левым, а Кун - к политически правым,
гораздо в большей степени, чем это предполагает
популярная мифология. По поводу деталей данной
книги автора следует обратиться к этим двум
книгам, а также к третьей - John Kadvany, Imre Lakatos
and the Guises of Reason, 2001 (Имре Лакатос и
личины разума).
Идея, что философия науки есть второпорядко-
вая раскрутка дебатов в науке, воспроизводящая
тему в истории философии в более общем виде,
систематически изложена в работе Randall Collins, The
Sociology of Philosophers: A Global Theory ofIntellectu-
253

Дальнейшее чтение
al Changey 19986. В случае Америки, особенно
Гарварда, см. Bruce Kuklick, The History of Philosophy
in America, 1720-2000, 2001. В случае Германии, см.
Fritz Ringer, The Decline of the German Mandarins,
1969; Herbert Schnaedelbach, Philosophy in Germany,
1831-1933, 1984. Хорошее представление о
межвоенной культуре Вены, породившей Поппера и
логических позитивистов можно получить из книги David
Edmonds and John Eidinow, Wittgenstein's Poker: The
Story of Ten-Minute Argument between Two Great
Philosophers, 20017. Ментор Куна, Джеймс Брайянт Ко-
нант написал подробную автобиографию, My
Several Lives: Memoirs of a Social Inventor, 1970, и сам стал
предметом книги James Hershberg, James В. Conant:
Harvard to Hiroshima and the Making of Nuclear Age,
1993. Обе эти книги дают панорамное видение
науки, политики и академии с точки зрения
ключевых фигур Америки периода Холодной Войны. Руку
Куна в недавней европейской научной политике
можно почувствовать в работе Michael Gibbon et al.,
The New Production of Knowledge, 1994. Вероятно,
наиболее влиятельная - и ошибочная - попытка
рассмотрения Куна как радикального мыслителя
предпринята в части третьей книги Richard Rorty,
Philosophy and the Mirror of Nature, 1979)8.
6 Русский перевод: Коллинз P. Социология философий.
Новосибирск: СибирСКИЙ ХрОНОГраф, 2002.
7 Русский перевод: Эдмондс Д., Айдиноу Дж. Кочерга
Витгенштейна. История десятиминутного спора между двумя
великими философами: М.: Новое литературное
обозрение, 2004-
8 Русский перевод: Рорти Р. Философия и зеркало природы,
Новосибирск: Сибирское университетское издательство, 1997·
254

Указатель
А
Автономная наука, самоотчуждение, ио-ш
Авторитарная личность (Адорно), 174
Агассиз Луис, 105
Адлер Альфред, 147
Адорно Теодор, 38
астрология, 177» 187; интерпретационная политика
критики идеологии, ι8ο; капитализм, i73_174; критический
импульс, 190; научные теории, трактовка, 177-1787;
Поппер, отличия, 169-171; Поппер, сходство, 167-172; ранние
политические взгляды, 166-167; сфера
следствий/средства оценки, ι8ο; философия, социальная роль, 169; фраг-
ментированное философское наследие, 167
Аквинский, 155
Альберт Ганс, 192
Арендт Ханна, 203
Арон Раймон:
критика победителей во всемирно-историческом
масштабе, 194-195
Астрология, 187-188
Астрономия Птолемея, 9, 87
Б
Байес Томас, 140
Баскаль Блез, 141
Бен-Давид Иосиф, 164
Бентам Иеремия, 46
Бергсон Анри, 125
Берлин Исайя, 156
255

Указатель
Бернал Джон, 92
Биология:
научная автономия, юг; позитивизм, ιοί; философия
науки, Ю2
Большая Наука, ηι, 230
Брентано Франц, 79
Брунер Джером, 143:
Кун, влияние, 144
Буш Ванневар, 54
Бытие и время (Хайдеггер), 212-214, 2ΐ6, 220
Бэкон Фрэнсис, 86
В
Вебер Макс, 125,126, ι6ο:
отношение наука/политика как призвание, 125; этика
разделения убеждения/ответственности, 126
Венский Кружок, 45» 4^,99
Вера (ы):
вынужденная свидетельством, 135; свидетельство vs
решение, 135-13б, формирование, 136; наука, 135
Виговская история, иб
Вильсон Гарольд, 52
Витгенштейн Людвиг, 99'·
консервативная социальная практика, 204
Война, и8
Волин Ричард, 195
Вольф Христиан, цо
Г
Гарвардский университет, 53» ю5> 43
Гегель Г., 36, 50» 77» 8о, 82, 98, пб, 120, 200
Геллнер Эрнст, 224
Гендерсон Лоуренс, 105
256

Указатель
Генетика:
естественная история, 102-103
Генетика и происхождение видов (Добжанский), 102-103
Генетическая ошибка, 2о8: предотвращение/функция, 209
Гностицизм, 183
Гулд Стивен, 105
Гумбольдт Вильгельм фон, 126
д
Дарендорф Ральф, 171
Дарвин Чарльз, 95» 9б
Два источника религии и морали (Бергсон), 126
Дедукция:
нераскрытые ошибки аргумента, 8ι; позитивисты vs Поп-
пер, 47-48
Декарт Рене: проблемы познания, 139
Демократия:
гражданские республиканские корни, 73»' классические
Афины, 127; Поппер, антимажоритарный подход, ηο
Джудт Тони, 195
Джарви Ян, 224
Джеймс Уильям, 31» 205
Диалектика:
математическое исследование социального измерения
диалектики, 83; научный прогресс, 80-85;
нигилистическая сторона, 8ι; условия вовлечения, 84;
Добжанский Феодосии, Ю2
Доказательства и опровержения:
логика математического открытия (Лакатос), 8ι
Доктрина двойной истины, 58
Доктрина двойного эффекта, 185
Дьюи Джон, 54» И1» 205
Дюгем Пьер, 84, φ
257

Указатель
Ε
Ересь, 136
Естественный отбор, 62, 97» Ю3> 105,129
Ж
Жертва собственного успеха, 52
3
Зиновьев Александр, 202
Зияющие высоты (Зиновьев), 202
Знание:
вера не характеризующая научные утверждения, 135-136;
внутренне присущая культура, 2о8; Декарт о
проблемах, 130; инструмент концентрации власти, ηβ\ Модус ι/
Модус 2 продукции, ι6ι; обладание характером
свидетельств веры, 135; обоснование физической науки, 91; Поппе-
ра теория науки, 150-151; Просвещение, 151; религиозные
корни современных теорий науки, 135; стратегия
управления, 165
И
Идеология, ι8ο
Идея определения ограничений действия государства
(Гумбольдт), 157
Институт Кайзера Вильгельма, 162
Институты. См. также университет: исходная
корпоративная автономия, 153
Инструментализм, 66
Интернациональная энциклопедия объединенной науки, 55
Исследование мышления (Брунер), цз
258

Указатель
Историографический пуризм, 113
Исторический ревизионизм: парадигмальная роль
истеблишмента, 55
Историцизм, 77:
научный прогресс, 50; Поппер, 49» 185-186;
История. См. также Тори история, Виговская история, 114,
иб, п8:
генетика и естественная история, Ю2; дуальное видение
науки, и8; интеллектуал го-го века, 204; коварство
разума, 82; Кун об истории, 222-223, 119-120; мастер наррати-
ва, 115; наука, 32; позиция Поппера, 119
К
Кант Иммануил, 140
Капитализм: Адорно/ Поппер, 173
Карнап Рудольф, 57» 97:
обоснованное физическое знание, 98
Критика в период Просвещения, 151
Колониализм второго порядка, 129, 212
Коэн Морис, 208
Коммонер Барри, 239
Конант Джеймс, 54~55» 58, 74» Ю5» 251:
Кун, отношения, юб; финансирование милитаристское, ι6ι
Конт Август, 45» 4б
Контристориография, 2οι
Концептуализация, ю8
Коперниканская революция (Кун), 54~55
Креационисты, 28
Критика и рост знания (Лакатос), 33"34
Критика:
альтернативная контристория, 2оо; интеллектуалы, 20о;
наука, 75"7б; победители в мировом историческом
масштабе, 195-198; продуктивность, 73
259

Указатель
Кросланд Энтони, 51
Кроссман Ричард, 51
Кювье Жорж, Ю5
Кун Томас:
американский Хайдеггер, 219-240; асимметричная
трактовка, 202; влияние Брумера, 143; внимание к идеям, 225;
взгляд на науку, 7» 39» 52»* война, по; интеллектуальная
критика, \95-\95\ интеллектуальная ответственность, 226;
интерес к социологии науки, 87; исторический подход, 223;
история, 222; Конант, отношения, 229; критика Поппе-
ром, 213; несоизмеримости тезис, из; образование, 144;
отличие от Хайдеггера, 216-217; письменная
коммуникация, 22i; ранние годы, 31_32î религиозное обращение как
парадигма переключения, 124; Рорти, 213; сведение науки
к траекториям, преследуемым Куном, ю8;
систематическое недопонимание, 9°»' социальная функция науки,
221-222; статус Рыцаря Холодной войны, 198; сходство
с Хайдеггером, 215-216, 221 ; теория научного изменения,
72; философия науки, переходная роль, 73~74î Фуко, 226
Куна-Поппера дебаты:
обстоятельства, 31; представление о дебатах, з2;
продолжающееся значение, 31-32»" религиозное
подсознание, 123-127; условия вовлечения, 6ι
Куновская нормальная наука, 63
Куновцы о теории выбора, 87
Кун vs Поппер, 5, З2
Кьеркегор Сорен, 51: Христианство, 131-132
Кэвелл Стенли, 53
Л
Лакатос Имре, 14, 32~35» 52» 75» 77» 8о, 8ι:
война, но; докторская диссертация, 8ι; публичное
вмешательство, 222; средства познания, 75
260

Указатель
Левонтин Ричард, 105
Лейбористская партия, социал-демократическое крыло, 51
Лемма внедрения, 83
Либерализм, марксистская оппозиция, 173
Лилла Марк, 195
Лиотар Жан-Франсуа, 193
Логика:
генетическая ошибка, 2о8; машинные добродетели
математической логики, 141; Позитивисты vs Поппер о
логике, 47-48
Логика научного открытия (Поппер), 19, З1» 545» 252
Логика открытия, 139
Логический позитивизм, 36, 45:
возникновение профессиональной философии науки, gj;
Карнап Рудольф, 57; научное объяснение как реакция на
травму, U2
Лодан Ларри, 159
Локк Джон, 107, 2°2
Лукач Дьердь, 82, 94
Лысенко Трофим, 93
M
Маннгейм Карл фон, 181-182: Поппер vs Маннгейм, 182
Маркс Карл, 44:
пролетарская революция, 1785; религия, 123
Марксизм:
изменение политической фортуны, 170; оппозиция
либерализма, 173
Марксисты как ученые, 125
Месгрейв Алан, зз
Мастера нарратива, 115
Мастерман Маргарет, 221
Математический формализм, юо
261

Указатель
Математическое исследование, 83
Мах Эрнст, 45» 62, 65-67, 9^:
мандаринизация, 159; особенности, 162
Международный коллоквиум по философии науки, 31
Мертон Роберт, 74
МИЛЛС К., 120, 171
Милль Джон Стюарт, 46, φ
Мистификация Сокала, 191
Модальная ошибка, 2ΐο
Η
Нагель Эрнст, юо, 2о8
Наука:
автономия, 109; вера в науку, 5,122; вид (модус) опыта, 43»'
взгляды Куна, 39»" война, но; Вторая Мировая Война, ш;
вызывающие истины, 125; Германия, 53î дебаты Планка-
Маха, 65; диалектика как пульс прогресса, 80-89;
динамическое исследование vs стабилизация социальной
практики, 90 ; дуалистическое видение истории, п8;
жизненный цикл, 4i; закат философии в понимании науки, 222;
значимость, 34~3б; игровой характер, 71;
иррациональность, 38; историческое объяснение открытия, 152; исто-
рицистский взгляд на прогресс, 50; история, 32, 38» 42»
44, 4^; критицизм/прогресс, 82; неигровые
особенности, 73; неинструментальное видение, 230; неуважение
к философам, 96-106; нормативная структура, 29; нужда
в философах, 66-67; образование, 147-148» 156; организация,
72; парадигмы, ι8, 41; плановая, дг; подход
организационного человека, но; политика, 32, 66,109-110; практика
vs философия науки, 37Î применения, 98; принцип
фальсификации, 67; проактивная стратегия Поппера как вызов
доминирующим теориям, 7°»" профессионализм, 65-66;
разрешение проблем, 224; рациональность/прогресс, 26;
262

Указатель
революционные процессы, 6ι; само-стратификация, 74;
социальная эпистемология, 146; социальные функции, 73» 234;
социальный прогресс, 24; техническое обучение, 146;
укоренение/неукоренение, 149; университет, 152-153;
Унификация, 46; физическое vs социальное, 91; философия
более точными средствами, 97ï человеческие условия,
123; stasis, 127
Наука как политика, 125:
научные веры, 38; научные методы, 179
Научная рациональность:
универсальная характеристика Поппера, 74~75
Научное исследование:
автономия, 124; институциализация, 164; производство
знания Модус i/модус 2, 171; плюралистско-универса-
листская позиция, 77
Научное знание и его социальные проблемы (Равец), 238-239
Научные войны, 28
Научные революции, 57» 59
Негативная ответственность, 198-199: ошибка Хайдеггера, 2о8
Недоопределенности тезис, 84
Несоизмеримости тезис, 113
Ницше Фридрих, 114,120, 202
Нищета историцизма (Поппер), 252
Нормальная наука, 28,124,131 ·
знание как капитал, 158; отсутствие эпистемических
гарантий парадигм, 142
Ньюмен Джон, 175
Ньютон Исаак, 67,154
О
Образование:
наука, 147-148; общее, 193» 229
Опиум интеллектуалов (Арон), 194
263

Указатель
Опыт и предсказание (Райхенбах), 209
Оруэлл Джордж, 19, 56> 59» 74» 224
Оруэлловская историография науки, 20,187: особенности, 59
О свободе (Милль), 158
Открытое общество, 48:
инспирация, i2i; правительство, 68; религиозная
ориентация, 127; Христианство, 38
Открытое общество и его враги (Поппер), 48,194
Π
Палей Уильям, 140
Парадигма:
дважды отчужденная форм знания, 157; значение
парадигмы, 22ΐ; исторический ревизионизм в установлении
новых парадигм, 59»* Кун vs Поппер, 59»' наука, 7» 41»"
основание необратимой политики, jo; понимание мира
посредством парадигм, 58-60; религиозное обращение
как переключение парадигм, 123-124; успех, 58-59; эпи_
стемические гарантии, 142
Парето Вильфредо, 105,173
Парсонс Талкотт, юб
Патнэм Хилари, ι86
Первородный грех, 15,15°
Пирс Чарльз Сандерс, 140
Планк Макс, 19, 61-62,154» *б2
Планка эффект, 63
Плановая наука, Кун vs Поппер, 93
Плюрализм, 78
Подход организационного человека, но
Позитивизм:
влияние на американскую академию, 53»" дедукция, 47J
Германская социальная теория конфликта, 169;
логический позитивизм, 36, 45~4б; логическая структура
теорий, 54»' Рорти, позиция, 213; экспорт философии, 101
264

Указатель
Политика:
идеология, ι8ο; история, 73~74î наука, 69, 125-126; наука
в период Холодной Войны, 109-110; научная, 126;
парадигма как основание необратимости, 70
Поляни Майкл, 124
Попкин Ричард, 8о
Поппер Карл:
Адорно, отличие, 171-173» 177"193ί Адорно, сходство, 170-
171; астрология, 187; взгляд на научные теории, 179-180;
влияние, 125; капитализм, 172-173; контекст различия
обоснование/открытие, 209; критика победителей во
всемирном масштабе, 195; ранние политические
взгляды, ι66; ранние годы, 31-32; образование, 148; принцип
погрешимости, 126; фрагментированное философское
наследие, 167; историцизм, 186-187, 205; критика Куном,
205; Маннгейм, ι86; позитивные взгляды как
негативные, ι66; позитивист, 2о8; рационалист, 130; Рорти,
205-206; систематическое недопонимание, 92~93î
социальная роль философии, 167-168; спираль науки, 185;
теория познания, 135; философия науки, отчужденная от
мейнстрима науки, 99
Попперианцы, 50, 58, 78, 85, 87, 225, 235:
мнение о Куне, 50; открытие, 5^-57; теория выбора, 78;
трактовка гипотез, 56-57
Постмодернистская критика, 117
Правительство: Открытое общество, 49
Прогресс:
диалектический и научный, 80-89; историцистский
взгляд, 49_5°; наука, 26, 78; социальный прогресс, 24
Просвещение
приобретение знания, 151; социальная роль философии, 167
Против метода (Фейерабенд), 66
265

Указатель
Ρ
Равец Джером, 145» 164, 238
Райхенбах Ганс: 2о8
контекст различения обоснование / открытие, 209;
эпистемологическая процедура, 209
Рассел Бертран, 51, 99
Рационалисты, 130
Реализм, ι8, 66
Религия, 38:
корни современной теории познания, 135; Маркс, 123;
этимологические корни, 140
Риккерт Генрих, 159
Рикер Поль, 213
Рингер Фриц, 159
Рорти Ричард:
идеи Хайдеггера vs следствия, 204, 212; Кун/Поппер, 213;
нечувствительность колониализма второго порядка, 212;
ПОЗИТИВИСТСКаЯ ПОЗИЦИЯ VS ПОЗИЦИЯ РорТИ, 213
С
Скептицизм, 8о
Скотный двор (Оруэлл), 74
Сознание, различение Брентано, 79
Сокал Ален, 191
Сократ, 49
Социальные функции: наука, 53» 224
Социальный прогресс, 24
Социология:
наука, 63,124; унификация наук, 46
Спиноза, 152
Структура научных революций (Кун), 31,34» 4°» 42» 57» 59» *57» 2°8
266

Указатель
Τ
Теория выбора, 89
Теория Разумного замысла, 97
Тернер Р., 164
Тиллих Пауль, 2ΐ6
Томпсон Дж., 176
Тори-история, 114,11&:
происхождение науки, 119-120
Троцкий Лев, 120
Тулмин Стефен, 222, 225
У
Универсализм, 50
Университет:
естественные науки, ι6ι; идеал Гумбольдта, 156;
концептуализация академических дисциплин, 156;
корпоративная автономия, 156; позиция Мастер/доктор, 156;
социальная роль, 146; стратегия управления наукой , 165
Уоткинс Джон, 34
Условие Постмодерна (Лиотар), 193
Уэвелл Уильям, 96, 97» И°
Φ
Фальсификации принцип, 33» 67
Фейерабенд Пауль, 6, 20, 21, 33» 59» 9°»1Ю»121» Ш» г3&> 22**» 24°
Физика, ιοί
Философия:
закат понимания в философии науки, ιοί; наука как
более точное средство философии, 222; экспорт
философии, 101
Философия и зеркало природы (Рорти), 205
267

Указатель
Философия науки:
биология, юг; история, ш-112; Кун vs Поппер, 32;
логика открытия, 134; научные взгляды, дб-дд;
отчужденная от мейнстрима науки, 99» подход
организационного человека, ио-ш; протонаука, Ю2; публичное
вмешательство философов, 241; философы как подмастерья
ученых, ю8
Философы:
научный взгляд, 96-00; нужда науки в философах, 43;
отношение к науке, 133; подмастерья ученых, ю8;
публичное вмешательство, 241
Флобер Густав, 198
Форман Поль, 165
Франк Филипп, 236
Франкфуртская Школа, 168-169,175
Фреге Готтлоб, 99
Фуко Мишель vs Кун, 226
Фукуяма Фрэнсис о войне, 128
X
Хабермас Юрген, 192,193
Хайдеггер Мартин, 149» ι68,172,195·'
идеи vs следствия, 209, 212; критика, 194-195; Кун,
отличие, 221-224; Кун, сходство, 220-222; нацист, 207; ошибка
негативной неудачи, 2io; продвижение консервативной
социальной практики, 2io; Рорти Ричард, 204-210;
самооценка, 212; язык, ограничение, 220-221
Хансон Норвуд, 222:
единство образования и исследования, 155-156; открытие
университетской автономии, 152
Хаттиангади Джагдиш, 34
Холодная Война, 17:
автономия науки, 109
268

Указатель
Хомский Ноам, 232, 239
Холтон Джеральд, 54·
единство образования и исследования, 155-156;
открытие университетской автономии, 152
Христианство. См. также Религия, 138
Ш
Шейпир Дадли, 53
Шиле Эдвард, 174
Шмоллер Густав, ι6ο
Э
Эйнштейн Альберт, 95» 98» ш» 154» 23°
Эллсберг Даниэль, 235» 239
Эпистемология :
история, 134-140; задачи, 209; социальная
эпистемология, 27,146
Эрнста Маха Кружок. См. Венский Кружок, 45» 62
Этика:
различение убеждения и ответственности, 125;
эволюционисты, 28
Я
Ясперс Карл, 2i6
1984 (Оруэлл), 56, 59
269

Оглавление
ПРЕДИСЛОВИЕ
К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ KUHN VS POPPER
Квантовая эпистемология перманентной
революции в науке 5
ВВЕДЕНИЕ 23
Глава ι
Поиск причин не-(состоявшегося) события ... з°
Глава 2
Кун и Поппер 4°
Глава з
Подозрения Поппера и оправдание Куна $6
Глава 4
Мы были здесь прежде 64
Глава 5
Диалектика как пульс научного прогресса ... 8о
Глава 6
Последнее прости недопониманию 9°
Глава 7
Почему ученые не уважают философов 95
Глава 8
Так почему же философы науки стоят
за науку? 107
Глава 9
Возвращение подавленного
Философы как тори-историки науки 114
Глава ю
Религиозное подсознание дебатов 122
270

Указатель
Глава и
Мы верим благодаря свидетельству
или решению?
Очень краткая история эпистемологии 134
Глава 12
Университет как отсутствие присутствия
дебатов Куна-Поппера 145
Глава 13
Поппер и Адорно объединенные 167
Глава 14
Поппер и Адорно разделенные
Рационалистские лефтисты,
одержимые инсторицизмом 177
Глава 15
Как быть ответственным за идеи -
путь Поппера 194
Глава ι6
Провал теста Поппера на интеллектуальную
ответственность
Рорти о Хайдеггере 204
Глава 17
Является ли Томас Кун
американским Хайдеггером? 219
СЛОВАРЬ 242
ДАЛЬНЕЙШЕЕ ЧТЕНИЕ 250
УКАЗАТЕЛЬ 255
271

Аннотированный список книг издательства «Канон+»
РООИ «Реабилитация» вы можете найти на сайте
http://www.kanonplus.ru
Заказать книги можно, отправив заявку по электронному адресу:
kanonplus@mail.ru
Научное издание
ФУЛЛЕР Стив
КУН ПРОТИВ ПОППЕРА
Революции в науке
Директор издательства Божко Ю.В.
Ответственный за выпуск Божко Ю.В.
Художник Клюйков М.Б.
Корректор Жарская СВ.
Компьютерная верстка Соколова П.Л.
Подписано в печать 24.05.2020. Формат 84xl08V32.
Гарнитура Times New Roman. Бумага офсетная.
Усл. печ. л. 8,5. Уч.-изд. л. 8,2. Тираж 1000 экз. Заказ 2416.
Издательство «Канон+» РООИ «Реабилитация»
111672, Москва, ул. Городецкая, д. 8, корп., 3, кв., 28.
Тел./факс 8 (495) 702-04-57.
E-mail: kanonplus@mail.ru
Сайт: http://www.kanonplus.ru
Отпечатано способом ролевой струйной печати
в АО «Первая Образцовая типография»
Филиал «Чеховский Печатный Двор»
142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1
Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, тел. 8(499) 270-73-59