M.C- А .ПЬТ1ЧЛА1-1
ι ■

М.О. АЛЬТМАН
ПО ВЕХАМ
I/IIVÏEH
ИЗДАТЕЛЬСТВО
САРАГОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
1975

8P1.3
A 58
Книга доктора филологических наук, профессора М. С. Альтмана
«ДОСТОЕВСКИЙ. ПО ВЕХАМ ИМЕН» — оригинальное исследование,
посвященное, главным образом, раскрытию прототипов литературных героев
Достоевского и идейно-художественному осмыслению имен этих героев.
Книга эта результат многолетних исследований М. С. Альтмана, и в ней
широко использованы разнообразные материалы: черновые рукописи
Достоевского, его переписка, свидетельства и мемуары современников. Творчество
Достоевского исследуется не изолированно, а в тесной связи с крупнейшими
писателями отечественной и зарубежной литературы.
Книга представляет собой ряд очерков, из которых каждый является
отдельным исследованием we то же время связан с тематикой всей книги.
Написанная живо, увлекательно, книга адресуется не только к
специалистам, но и к широкому кругу читателей, интересующихся творчеством
Достоевского.
Научный редактор — доктор исторических наук,
профессор В. В. Пугачев.
7—2—2
ПЗ—75
Издательство Саратовского университета, 1975,
Моисеи Селшнович Альтман
ДОСТОЕВСКИЙ. ПО ВЕХАМ ИМЕН
Редактор Л. В. Васильева
Технический редактор Н. И. Добровольская
Корректор Э. М. Левитин
НГ20723. Сдано в набор 2.IV.1975 г. Подписано к печати 30.XII.1975 г
Формат 60х841/1б. Бум. тип. № 3. Усл. печ. л. 16,27(17,5). Уч.-изд. л» 17,
Тираж 100 000. Заказ 2648. Цена 1 р. 10 к.
Издательство Саратовского университета, Университетская, 42
Типография издательства «Коммунист», Волжская, 28

Великое дело имя и фамилия.
м. горький

От автора
В статье «Ответ «Русскому вестнику» Достоевский негодует,
что многие публицисты, смеясь над своими противниками, не
стесняются плоско шутить над их именами и фамилиями,
называя, например,, французскую писательницу Жорж Занд
Егором Зандом, а французского революционера Барбеса —
балбесом, и заканчивает свою реплику восклицанием: «Боже
мой, как эти остроты казались тогда смешными и как им
смеялись!». И в другой статье «Славянофилы, черногорцы и
западники» Достоевский также иронизирует над подобными
полемическими приемами и в качестве примера приводит
стихотворную шутку Д. Д. Минаева над известным педагогом
Водовозовым:
— Гейне! Прачек, водовозов
Познакомлю я с тобой.
Только встань!., и Водовозов
На могилу пал с мольбой.
Приводя эти стихи, Достоевский иронически заключает: «Во-
довозову надо носить воду».
Да, Достоевский в своем негодовании против подобных
«полемических красот» прав, но надо, однако, заметить, что
он и сам таких шуток не всегда чуждался. Так, Е. Н. Опочинин
рассказывает, как в беседе с ним Достоевский «осмыслил»
фамилию — Авенариус: «Какая славная фамилия! ■— сказал
Достоевский, разлагая ее по частям: Ave — по-латыни
«здравствуй» —, Narr — по-немецки «дурак» — и переводит: «адрав-
ствуй, дурак».
И Андрей Михайлович Достоевский рассказываем, что Фе-
5

дор Михайлович, говоря о той роли, которую Валуев сыграл в
закрытии журнала Достоевских «Время», между прочим
сказал: «Он поступил как настоящий Виляев». Тогдашний
министр внутренних дел П. А. Валуев политическими вывертами
на своем посту вполне заслужил прозвище Виляев, и
Достоевский не упустил случая соответственным образом его
фамилию обыграть.
Подобными примерами изобилуют не только устная речь,
письма и публицистика Достоевского, но и его
художественные произведения. Так многократно обыгрывается фамилия
горемычного героя рассказа «Господин Прохарчин»:
«Прохарчин далеко не был так скуден... чтоб даже харчей
не иметь, Прохарчин, прохарчинский ты человек». И хозяйка
над ним причитает: «Скажи ты мне... держи ты младого меня
на своих харчах».
И в рассказе «Вечный муж» Достоевский говорит о Трусоц-
ком, что он «трусил вслед за всеми».
Трижды обыгрывается в «Идиоте» фамилия Лихачева:
«С Лихачевым Алексашкой ездил», «Лихачев доехать не мог»
и еще раз: «с Лихачевым ездил». Эта настойчиво повторяемая
езда Лихачева и в соседстве с Лихачевым напоминает езду
на лихаче...
Фамилия владелицы модной лавки в «Бедных людях» —
Шифон; медик в рассказе «Честный вор» — Костоправов, а
фамилия купеческого сынка в «Униженных и оскорбленных» —
Сизобрюхов, и чтобы подчеркнуть еще больше значимость
этой фамилии, его товарищи называют «лузом» и «пузаном».
Фамилия содержателя рулетки в «Подростке» — Зерщиков (от
«зеро» — нуля) и, чтобы и тут подчеркнуть значимость этой
фамилии, Достоевский соседит Зерщикова и «зеро»: «Я
поместился опять у Zero, то есть между Зерщиковым и Афердо-
вым». Здесь кстати и фамилия Афердов, созвучная с аферой:
этот Афердов картежный аферист, укравший деньги с
игорного стола.
А в «Игроке» женщина легкого поведения,
настоящая шельма, называется Зельма. Фамилия учителя истории,
рассказывающего ученикам о Трое, находившейся недалеко
от Дарданелльского пролива — Дарданелов.
Очень резко и многократно подчеркивается в
«Дядюшкином сне» соответствие фамилии Мозглякова его
умственному убожеству: мать его невесты говорит о нем, что у него
пусто в голове, невеста говорит ему, что он дурак, и он сам,
наконец, признается, что он «осел».
6

Подобные характеристики персонажей у Достоевского
очень часты:
«Какая-то писарская фигурка... писаря Писаренко»
{«Двойник»);
, «Трудолюбов... способный рассуждать только об одном
производстве» («Записки из подполья»);
«Творогов походил более на окаменелость, чем на Творо-
гова» («Чужая жена и муж под кроватью»);
«Эх ты, Сироткин... сирота ты казанская» («Записки из
Мертвого дома»).
Но для нас из всех «именных» характеристик в
произведениях Достоевского особый интерес представляют те случаи,
когда он пользуется собственным именем не только для
характеристики его обладателя, но и для указания на его
прототип.
Но что такое прототип? Ведь задача всякого подлинного
художника состоит в создании типов, а не в отображении
прототипов. Заявил же Толстой, что «та литературная
деятельность, которая состоит в записывании действительно
существующих или. существовавших лиц, не имеет ничего
общего с тою, которою я занимался». Толстой, конечно, прав, но в
том самом произведении, по поводу которого Толстой сделал
свое заявление («Несколько слов по поводу «Войны и мира»),
мы имеем целую галерею прототипов,
засвидетельствованных авторитетными свидетелями и подтвержденных
Толстым.
Но Толстой заявлением о характере своей литературной
деятельности отнюдь не отрицает роли и значения прототипов
в художественном творчестве. Он только напоминает, что
между типом и прототипом подчас очень значительная дистанция,
и Толстой предостерегает писателей, да и критиков, от, так
сказать, короткого замыкания тока. Прототип есть лишь
прообраз, от которого художник получает первоначальный
импульс, первый творческий толчок. В процессе дальнейшего
развития и видоизменения образа, по мере того, как прототип
переходит в τ и п, писатель может очень далеко отойти от того,
что он вначале, говоря словами Пушкина, «сквозь магический
кристалл еще неясно различал». Но след прообраза все же
всегда сохраняется, и художник иногда не хочет и никогда не
может его окончательно скрыть. Хорошо об этом сказал
Тургенев в заметке «По поводу «Отцов и детей»: «Я должен
сознаться, что никогда не покушался «создавать образ», если
не имел исходною точкою не идею, а живое лицо, к которому
7

постепенно примешивались и подкладывались подходящие
элементы».
Об этом же свидетельствуют и черновые варианты
произведений Достоевского, в которых очень часто будущие герои
еще обозначены именами своих прототипов.
Отображение прототипа может быть самое
разнокачественное: от идеализированного образа (Макар Долгоруков в
«Подростке» и Зосима в «Братьях Карамазовых») до
гротескного и карикатурного (отображения Гоголя в Опискине,
Тургенева — в Кармазинове, Грановского — в Степане Вер-
ховенском, Нечаева — в Петре Верховенском). В этих
случаях необходим, конечно, точный учет «коэффициента правды»,
установление степени близости или отдаленности
литературного образа от его прототипа. Но во всех случаях
установление прототипа не лишено познавательного значения: этим
демонстрируется социальная позиция автора и раскрывается
лаборатория писателя, обнажаются его творческие приемы.
Особое значение приобретает для нас имя литературного
героя, когда с его нарицательной, подчас и порицательной,
значимостью связаны не только обладатель этого имени, но
и идея произведения в целом. Таковы имена: Раскольников,
Шатов, Опискин и др.
Имена и прототипы персонажей Достоевского
рассматриваются мною не только в их взаимосвязи, но и в связи с
аналогичными именами и прототипами литературных героев у
писателей, современных Достоевскому и ему предшествовавших.
Книга состоит из двух частей: аналитической (обзор
персонажей по произведениям) и систематической (обзор
персонажей по категориям имен). Каждый очерк книги, являясь
самостоятельным исследованием, в то же время связан с
тематикой и проблематикой всей кнлги в целом. Заключительный
очерк посвящен показу того, что теми самыми приемами,
которыми Достоевский оперирует при осмыслении собственных
имен, он часто пользуется и переосмысляя слова
нарицательные.
Книга «Достоевский. По вехам имен», несмотря на наличие
в ней новых, еще не бывших в обороте науки материалов,
адресуется не только к литературоведам, но и к широкому
кругу читателей и почитателей великого русского и мирового
гения — Федора Михайловича Достоевского.
8

Часть
переая
Имена и прототипы
литературных героев
по произведениям
ДОСТОЕВСКОГО

БЕДНЫЕ ЛЮДИ
Макар Девушкин и Варвара Доброеелова
«Вот, маточка, видите ли, как дело пошло: все на Макара
Алексеевича; они только и умели сделать, что в пословицу
ввели Макара Алексеевича в целом ведомстве нашем. Да
мало того, что из меня пословицу и чуть ли не бранное слово
сделали, — до сапогов, до мундира, до волос, до фигуры моей
добрались...» (1, 125) 1.
«Все на Макара», «в пословицу ввели Макара», «из меня
пословицу сделали» — эти жалобы Макара Девушкина
показывают, что своей злополучной судьбой и беспрерывными
несчастьями герой «Бедных людей» очень похож на того
бедного Макара, на которого «все шишки валя гея»2. Так
Достоевский уже в первом своем романе применил художественный
прием осмысления имени литературного героя посредством
его сопоставления с тождественным именем из пословицы.
Этот же прием находим мы и в «Записках из Мертвого
дома», где богатого мещанина Анкудима Трофимовича
почтительно приветствуют: «Живите больше, Анкудим Трофимович»
(III, 612). Это приветствие, с сохранением имени, —
сибирская поговорка, как видно из записной книжки Достоевского,
где у него были собраны поговорки и выражения,
услышанные им на каторге 3.
Еще раз Достоевский использовал этот прием в «Селе Сте-
панчикове» при осмыслении имени Опискина — Фомы.
Бывший шут и приживальщик, Фома Опискин, попав в среду, где
на него смотрят с трепетом и благоговением, наглеет и начл-
11

нает себя вести с чужом доме не только как хозяин, но и как
деспот: «Фома догадался, что прошла его роль шута и что на
безлюдьи и Фома может быть дворянином» (II, 420).
Пословица «На безлюдьи и Фома дворянин» осмысляет имя Фомы
из «Села Степанчикова» так же, как пословица «На
бедного Макара все шишки валятся» — имя Макара из «Бедных
людей».
В свете приведенных параллелей раскрытие значения
имени героя не представляет затруднений: оно подсказано
автором. Много сложнее осмыслить фамилию героя —
Девушкин. В специальном исследовании, посвященном роду
Достоевского, М. В. Волоцкий указывает, что письма матери
Достоевского, Марии Федоровны по стилю очень сходны с
письмами Макара Девушкина и при этом замечает:
«Впервые обратил мое внимание на это сходство
И. Ф. Шевляков, по мнению которого даже сама фамилия
«Девушкин» дана была Достоевским герою не случайно, а как
символ материнского начала» 4.
«Символ материнского начала» — это не очень
убедительно. Сам Макар Девушкин в письме к Варваре Доброселовой
куда вернее определяет характер людей ему подобных:
«У бедного человека... тот же самый стыд, что у вас, примером
сказать, девический» (I, 154). И поскольку стиль — это
человек, «девический» характер стиля Девушкина,
действительно, бросается в глаза. На это обратили внимание уже первые
читатели «Бедных людей».
«Бедный молодой человек, — писал критик «Библиотеки
для чтения», — а я, признаться сначала, думал, что автор
«Бедных людей» не молодой человек, а молодая особа и
теперь еще не совсем уверен, что он не д е в у ш к а... Он такой
скромненький, тихонький, маленький, пригоженький...
изъясняется одними только уменьшительными... «В роще щебетали
птички, кустики, обегавшие опушку, были такие хорошенькие,
такие веселенькие, березка раскидывалась с такими
говорливыми, трепещущими листочками, что, бывало, невольно
перебежишь лужайку, по травке, так гармонически шелестящей под
ножкой... Все у него миньонное — идеечка самая капельная,
подробности самые крошечные, сложок такой чистенький,
перышко такое гладенькое, наблюденьице такое маленькое,
чувства и страстицы такие нежненькие, такие кружевные. Это
не живопись кистью, но вышивание иголкой по канве: природа
натянута на пяльцах, и сочинитель наблюдает ее, считая
стежки...» 5.
12

Основные особенности стиля Девушкина, и, в частности,
его любовь к уменьшительным словам, схвачена критиком
«Библиотеки для чтения» правильно. Но ошибка его, как и
ряда современных ему критиков, в том, что он отождествляет
стиль и характер героя Достоевского со стилем и характером
автора 6. Именно на это жалуется Достоевский в письме к
брату Михаилу:
«В публике нашей есть инстинкт, как во всякой толпе, но
нет образованности. Не понимают, как можно писать таким
слогом. Во всем они привыкли видеть рожу сочинителя: я же
моей не показывал. А им и невдогад, что говорит Девушкин,
а не я, и что Девушкин иначе говорить не может»7.
Да, Девушкин «иначе говорить не может». Слог девический
Девушкину и подобает, сгиль его писем в полном согласии с
его фамилией.
Что касается имени героини «Бедных людей», то В. Кома-
рович, исходя из правильного положения, что ранняя
переписка Достоевского служит «как бы личным апперципирующим
фоном для сентиментального сюжета как раз тогда
задуманного романа «Бедные люди», отмечает, что свою сестру
Варвару Михайловну Достоевский в письмах к ней называет, как
и героиню «Бедных людей», Варенькой и замужество ее
(с А. П. Карепиным) пережил он едва ли не так же, как
переживает Макар Девушкин замужество своей «родственницы».
К тому же Быков Ъ «Бедных людях» и Карелии, судя по его
переписке с Достоевским, кое в чем схожи8.
В связи с этим же именем («Варенька») уместно
напомнить и указание А. Цейтлина на близость «Бедных людей» и
повести Е. Гребенки «Горев» (напечатанной в «Пантеоне»
1840 г.). В этой повести герой — бедный чиновник, которому
соответствует его фамилия Горев, а героиня — его невеста,
круглая сирота, Варенька. «Через пять-шесть лет этот
образ... запечатлелся у Достоевского в образе Лизаньки
(«Слабое сердце»), Настеньки («Белые ночи») и отчасти
Вареньки («Бедные люди»)9,
Исследуя роман «Бедные люди» на фоне литературной
эволюции 40-х годов, В. В. Виноградов относит первое
произведение Достоевского к школе сентиментального
натурализма:
«История Вареньки была предопределена литературной
традицией того «мещанского» сентиментального романа,
форму которого избрал Достоевский, подчеркнувши его именами
Вареньки Доброселовой и Макара Девушкина»10.
13

Но как в сплаве «Бедных людей» трудно определить,
какая часть принадлежит к школе сентиментализма, и какая —
натурализма, так и об именах героя и героини первого
произведения Достоевского мы можем лишь сказать, что в них
слитно отражены оба, до 40-х годов еще недифференцировав-
шиеся-направления, хотя «Девушкин» звучит как будто более
«сентиментально», а «Макар» — более «натурально».
К сказанному добавим, что хотя автор «Бедных людей»,
как и его герой, полемизирует с Гоголем, однако не разрывает
с его традициями п, и даже то, что герой и героиня
Достоевского с одинаковыми отчествами — Макар Алексеевич и
Варвара Алексеевна — не без влияния творца
Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны.
ДВОЙНИК И СЛАБОЕ СЕРДЦЕ
Прототип Голядкина и Шумкова
* Составитель и комментатор первого посмертного сборника
рассказов Я. П. Буткова, Б. С. Мейлах в вводной статье к
этому сборнику отмечает, что «характеристика духовной
биографии Буткова весьма затруднительна из-за крайней
скудости сохранившихся материалов» 12.
Да, этих материалов, действительно, очень мало: только
воспоминания о Буткове А. П. Милюкова и С. Д. Яновского. И
все же мы в них находим ценные сведения о том, что
Достоевский с крайним интересом и вниманием относился к Буткову,
лично с ним встречался 13, давал ему темы для рассказов, а
Бутков, при всей скрытности своего характера и
настороженности к «пишущей братии» м, для Достоевского делал
исключение и доверчиво читал ему свои рассказы. Эта близость
Достоевского и Буткова понятна. При всей разномасштабно-
сти их дарования, у автора «Бедных людей», «Двойника».
«Господина Прохарчина», «Ползункова», «Слабого сердца», и
14

у автора рассказов «Ленточка», «Сто рублей», «Первое
число», «Горюн», было много сходного не только в общей
тематике (изображение мелких чиновников и «маленьких людей»,
лично и социально ущемленных), но и в изобразительных
приемах и стиле.
Это сходство, конечно, прежде всего объясняется
принадлежностью писателей к одному литературному направлению,
к «гоголевской школе». И именно поэтому, констатируя
несомненное сходство обоих писателей, трудно порою решить,
какими чертами и качествами своего литературного дарования
Бутков, помимо индивидуальных особенностей 15, обязан
непосредственно влиянию Гоголя, какими — тому же Гоголю
через посредство Достоевского, и какими, наконец, самому
Достоевскому. Во всяком случае, с автором «Двойника» роднит
Буткова его пристрастие к удвоению или, еще чаще,
раздвоению его персонажей, что сказывается даже в их
наименованиях: Пшеницын и Калачов («Темный человек»), Чебуков и Че-
букевич («Порядочный человек»), Трясин и Громотрясов
(«Невский проспект»), Рылов и Рыловоротов (там же), а
также в сопоставлении и противопоставлении «парных» героев с
одинаковыми именами и отчествами, только в обратном
.порядке— Кузьма Терентьевич и Терентий Кузьмич («Битка»), Ав-
дей Аполланович и Аполлон Авдеевич («Сто рублей»)
и др.
Правда, эти приемы наименования встречаются и у Гоголя
(ср., например, Кифа Мокиевич и Мока Кифиевич), но
оперирует этими приемами Бутков не по Гоголю, а по
Достоевскому, и уже первые читатели Буткова с полным основанием
сопоставляли его «Петербургские вершины» с «Бедными
людьми» 16, а «Невский проспект» с «Хозяйкой» 17. И когда мы
читаем рассказ Буткова «Первое число», в котором выведены
два приятеля, два сожителя, с инверсными именами Евсей Ев-
теевич и Евтей Евсеевич 18, кончающие (оба!) безумием, мы не
можем не вспомнить душевно раздвоенного Голядкина, героя
«Двойника», тоже кончившего безумием.
Показательно при этом, что в рассказе Буткова выведена
некая «русская немка» Каролина Ивановна, на которой
оба приятеля, не подозревая о намерениях друг друга,
собираются жениться; и в «Двойнике» Достоевского также
фигурирует Ка рол и н а Ивановна, тоже обрусевшая немка,
о которой ходят слухи, что на ней собирается жениться Голяд-
кин (I, 225) 19.
А отношение героя рассказа «Невский проспект», Залетае-
15

ва, к своему начальнику Павлу Александровичу, его дочери
Настасье Павловне и к ее, по-видимому, жениху Громотрясо-
ву, совершенно дублирует отношение Голядкина к своему
начальнику Олсуфию Ивановичу, его дочери Кларе Олсуфьевне
и ее жениху Теплову...
Можно было бы привести еще много разных перекликов и
соответствий между героями рассказов Буткова и героем
«Двойника», но нас сейчас интересует, что Голядкину подобны
не только герои Буткова, но и он сам...
Да, Бутков, забитый, запуганный, над которым висела
вечная угроза быть сданным в солдаты (об этом мы скажем
ниже) и в то же время внутренне, про себя (увы, только про
себя) бунтующий, чрезвычайно близок к горемычному герою
«Двойника». Иными словами: я считаю не только возможным,
но и весьма вероятным, что именно Бутков и послужил для
Достоевского основным прототипом Голядкина, и вероятность
этого подкрепляется еще одним соображением. Достоевский
неоднократно наделял своих героев именами их прототипов:
прототип Грушеньки — Груша Меньшова, Петра Миусова —
Петр Чаадаев, Ивана Карамазова — Иван Шидловский,
Петра Петровича Лужина — Павел Петрович Лыжин. И в данном
случае Яков Петрович Голядкин также наделен и именем и
отчеством своего прототипа Буткова —Я ков Петрович.
Ну, а фамилия Голядкин, она что значит? По словарю
Даля голядка — слово областное (новгородское), от слова
«голь» и означает «голыш», «бедняк». Л. Успенский
этимологию Даля оспаривает, но при этом указывает, что «сами звуки
этого дрябленького слова выражают ничтожность, нищету,
бесконечную слабость»20.
Такая фамилия, конечно, соответствует Буткову, жившему
в крайней нищете и умершего в больнице, в палате для нищих,
Буткову, о котором в письме к Краевскому Достоевский
пишет, что он «готов, получая 10 рублей серебр., считать себя
счастливейшим человеком в мире»21.
Но Бутков, по-моему, является прототипом не только
Голядкина, но и другого горемычного героя Достоевского из
рассказа «Слабое сердце» — Василия Шумкова. Как и Голядкин,
он также кончил безумием. Его начальник и «благодетель»
Юлиан Мастакович поручил ему переписать канцелярские
бумаги, но Шумков не успел это сделать к указанному сроку, и
вот «он на том помещался, что его отдадут в солдаты за то,
что он не кончил работу. Говорили, что бедняк недавно из
податного звания, и только по ходатайству Юлиана Мастакови-
16

ча, умевшего отличить в нем талант, послушание и редкую
кротость, получил первый чин» (I, 559). Да, именно из-за
этого он сошел.с ума. Еще накануне катастрофы Шумков
горестно спрашивал у своего друга: «За что ж меня в солдаты-то
отдавать? За что! Что я сделал?» (I, 555) и перед тем, как он
окончательно лишился ума, его последними словами были: «Я
с телесным недостатком, ваше превосходительство,
слабосилен и мал, не гожусь на службу» (I-, 558).
Но ведь этот страх Шумкова — тот самый, который
постоянно тяготел и над Бутковым.
«Объявлен был»,— рассказывает А. Милюков:
«рекрутский набор, и Буткову, по званию и семейному положению
необходимо было идти в солдаты... Его спас от этого Краевский:
он купил ему рекрутскую квитанцию с тем, чтобы Бутков
выплачивал за нее вычетом части гонорара за статьи,
помещаемые в «Отечественных записках». При трудолюбии и той
умеренной жизни, какую вел литературный пролетарий, это было
бы не очень трудно, но он писал немного и, сколько я знаю,
далеко не выплатил своего долга»22.
О том же, как угнетал Буткова этот «шумковский» страх,
мы имеем свидетельство того же Милюкова, который спросил
у Буткова, отчего он так робеет в редакции Краевского, и
Бутков, «прежде чем отвечать, оглянулся назад, точно хотел
увериться, не подслушивает ли нас кто-нибудь, и сказал:
— Нельзя... начальство-с.
— Какое начальство?
— Литературный генерал. Маленьким людям надо это
помнить...
— Полноте: разве вы не такй же литератор, да еще
даровитее многих?
— Что тут даровитость! Я ведь кабальный...»23.
Кабальный... ибо Краевский, купив для Буткова
рекрутскую квитанцию, держал его в постоянной кабале. Вот как об
этом саркастически пишет В. Г. Белинский; «Краевский
оказал ему (Буткову) важную услугу: на деньги Общества
посетителей бедных он выкупил его от мещанского общества и тем
избавил от рекрутства. Таким образом, помогши ему чужими
деньгами, он решился заставить его расплатиться с собою с
лихвою, завалив его работой,— и бедняк уже не раз приходил
к Некрасову жаловаться на желтого паука, высасывающего
из него кровь» 24.
При обыкновении Достоевского самой фамилией или
именем героя намекнуть на его прототип, считаю созвучие фами-
17

лий Буткова и Шумкова не случайностью, а дополнительным
авторским указанием.
Для отношения Достоевского к Буткову показательно, что
он хранил его образ в своей памяти долгие годы и уж после
каторги, из Сибири, узнав о смерти Буткова, он пишет брату
Михаилу Михайловичу: «Как мне жаль бедного Буткова1
И так умереть! Да что же вы-то глядели, что дали ему умереть
в больнице! Как это грустно!»25.
И очень возможно, что когда Достоевский в «Униженных
и оскорбленных» рассказывает о писателе Иване Петровиче,
одиноко умиравшем в больнице, перед ним мерцал и образ
Якова Петровича, писателя, тоже умершего в
больнице 25.
И еще об одном герое Достоевского уместно здесь
напомнить: о бедном уездном учителе Василии из «Дядюшкиного
сна», незадачливом, как и Шумков, женихе, и, как Бутков,
рано умершем. «На заднем плане «Дядюшкина сна», — пишет
исследователь творчества Достоевского В. Я. Кирпотин, —
проходят образы, являющиеся как бы рудиментами героев
произведений самого Достоевского сороковых годов. Таков Вася,
мечтатель, слабое сердце... гибнущий от невозможности
сочетаться законным браком, вследствие бедности, с
предметом своей страсти? 27.
Это сказано верно, но недостаточно: у Василия из
«Дядюшкина сна» не только «слабое сердце»: но он и подобен герою
«Слабого сердца», своему, не случайно, конечно, тезке
Василию Шумкову28.
Добавим еще, что если прототип Шумкова — Бутков, то
в прототипе «благодетеля» Шумкова, Юлиане Мастаковиче
нашли отражение некоторые черты «благодетеля» Буткова, Кра-
евского, в журнале которого вместе с Бутковым сотрудничал
и Достоевский29.
Установив, что Бутков — прототип героя, даже двух героев
Достоевского, мы тем самым включили его в ряд писателей,
послуживших прототипами героев Достоевского: Гоголь —
Опискина, Тургенев — Кармазинова, Грановский — Степана
Верховенского, Благосветлов и Елисеев — Ракитина, Пры-
жов — Толкаченко. Конечно, Гоголь, Тургенев, Грановский,
Благосветлов, Елисеев далеки от их изображения у
Достоевского, настолько далеки, что не будь у нас решающих
доказательств, мы могли бы даже усомниться в их «прототип-
ности».
Иначе обстоит дело с Бутковым. Его отображение в обра-
18

зах Голядкина и Шумкова ни в малейшей степени не
карикатурно. Трогательные образы Голядкина и Шумкова — верные
•подобия подлинного Буткова, только, разумеется,
художественно обобщенные.
ЗАПИСКИ ИЗ МЕРТВОГО ДОМА
Образы и эпизоды из «Записок из Мертвого дома»
в последующих произведениях Достоевского
Уже в первом, дошедшем до нас письме Федора
Михайловича, после выхода с каторги, к брату Михаилу мы читаем:
«Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров...
На целые томы достанет»30. Это не преувеличение. И хотя мы
о жизни Достоевского на каторге располагаем скудными
сведениями, а его художественный рассказ о жизни той поры —
«Записки из Мертвого дома» — вынужденно сдержан и
далеко не исчерпывает всего обилия впечатлений и воспоминаний,
которыми каторга, можно сказать, его перенасытила, все же
несомненно, что пребывание Достоевского на каторге оставило
неизгладимый след на вста его дальнейшем творчестве, и
«Записки из Мертвого дома» являются арсеналом образов и
сюжетов многих его последующих произведений. И это значение
«Записок» становится, по мере обнародования
подготовительных материалов и черновых вариантов произведений
Достоевского, все более и более явственным.
Так черновые варианты «Преступления и наказания»
обнаруживают, что один из прообразов Свидригайлова — сока-
торжник Достоевского Павел Аристов (III, 467—470), а из
подготовительных материалов к «Братьям Карамазовым»
видно, что одним из прообразов Дмитрия Карамазова является
ошибочно обвиненный в отцеубийстве, тоже сокаторжник
Достоевского, Ильин31.
К этим двум прототипам, в литературе о Достоевском уже
установленным, добавим еще прообраз «Федьки-каторжника»
в «Бесах». В черновых записях к «Бесам» этот «Федька»
называется Кулишов и Куликов. Комментаторы этих черновых
записей, Н. И. Игнатова и Е. Н. Коншина в связи с этим
именем примечают:
19

«...фамилия «Кулишов». Возможно, что Достоевский
подразумевает здесь лицо какого-нибудь реального преступника,
но выяснить его не удалось. Литературный же образ Кулишо-
ва доходит до «Бесов», переименовываясь в последней
редакции в «Федьку-каторжника». В «Житии великого грешника»
существует промежуточное звено в виде Осипа Куликова.
Вошло в «Бесы» и убийство Куликовым хромоножки и
капитана...»32.
Да, предположение, что Достоевский отталкивался здесь
от реального лица, верно, но комментаторам «выяснить его
не удалось» только потому, что они не обратились по
должному адресу — к «Запискам из Мертвого дома», где имеется
арестант Куликов (III, 632)...
Но и когда черновые записи не дают опорных пунктов для
установления прототипов, «Записки из Мертвого дома» все же
сигнализируют о до сих пор еще не замеченных связях между
их персонажами и персонажами последующих произведений
Достоевского. Так, маляр Дементьев из «Преступления и
наказания», принимающий, невинный, на себя вину в убийстве,
напоминает старика арестанта, желающего «пострадать» и
для этого симулирующего покушение на убийство
унтер-офицера (III, 421) 33. Кстати, об этом арестанте рассказывает
Порфирий Петрович Раскольникову, объясняя ему характер
Миколки (V, 474—475). ·
А рижанка Лиза из «Записок из яодполья» (IV, 223)
—явный дублет рижанки Луизы из «Записок из Мертвого дома»
(III, 520) з4. И сватающийся к этой Луизе немец Шульц из
Риги, о котором рассказывает его убийца Баклушин (III, 521
и слл.) — прообраз Шульца, тоже рижанина из «Униженных
и оскорбленных» (III, 12—15). Оба Шульца не только одной
национальности, однофамильцы и уроженцы одного города,
но и наделены общей, бросающейся в глаза и автором
настойчиво подчеркнутой, внешней приметой: оба они в стоячих, туго
накрахмаленных воротничках, характеризующих, между
прочим, их тугоумие (III, 12 и 521).
И, конечно, ювелир Исай Бумштейн, которому Москалева из
«Дядюшкина сна» закладывает свой фермуар (II, 309) —
никто иной, как сокаторжник Достоевского, ювелир Исай
Фомич Бумштейн из «Записок из Мертвого дома»
(III, 405) 35.
Из того же источника и описание в «Дядюшкином сне»
болезни учителя Василия. Сам больной об этом так
рассказывает:
20

«...Был тут, третьего года, один арестант... Он оказался
самым малодушным человеком... Зная, что больного не
выведут к наказанию, он достал вина, настоял в нем табаку и
выпил. С ним началась такая рвота с кровью и так долго
продолжалась, что повредила ему легкие. Его перенесли в больницу,
и через несколько месяцев он умер в злой чахотке. Ну, вот...
я вспомнил этого арестанта... и решился так же погубить себя»
(11,403—404).
Этот рассказ Василия — копия рассказа Достоевского об
арестанте Устьянцеве:
«Я знал одного арестанта... приговоренного к полному
числу палок. Он до того заробел, что накануне наказания
решился выпить кружку вина, настояв в нем нюхательного табаку..*
С ним началась рвота с кровью... Эта рвота до того
расстроила его грудь, что через несколько дней в нем открылись
признаки настоящей чахотки, от которой он умер через полгода»
(III, 445 и 566).
И рассказ в «Преступлении и наказании» о том, как
проходившие мимо Раскольникова мать и ее малолетняя дочь
приняли его за нищего и подали ему милостыню (V, 120)
восходит к рассказу из «Записок из Мертвого дома» о том, как Го-
рянчиков также получил милостыню от прошедших мимо него
матери и ее малолетней дочери (III, 408).
Но все это сюжеты малозначащие и персонажи
эпизодические, лишь бегло упоминаемые. Гораздо интереснее, что и для
героя, занимающего в последнем романе Достоевского такое
большое место, Дмитрия Карамазова, прототипом которого,
как уже было сказано, является мнимый отцеубийца из
«Записок из Мертвого дома», имеется в тех же «Записках» еще
один, до сих пор не отмеченный, прототип. Это каторжник
Филька Морозов, о котором рассказывается в специальной
главе «Акулькин муж».
Филька Морозов — бесшабашный гуляка, оклеветавший на
всю округу .честную, ни в чем неповинную девушку Акулину»
Казалось бы, это человек способный на всякую низость,
окончательно потерявший совесть. Но нет! Женившийся на Аку-
лине Шишков о нем говорит: «И чего-чего он не делал.
Краденого только не принимал: «Я — говорит — не вор, а
честный человек» (III, 614).
Эти слова Фильки Морозова не могут нас не насторожить:
ведь их почти буквально повторяет Дмитрий. Карамазов,
когда в исступлении выкрикивает о себе, что он «все что угодно,,
и зверь и подлец, но не вор, не вор» (IX, 610).
21)

И еще одна показательнейшая черта родства между
Филькой Морозовым и Дмитрием Карамазовым. Когда Фильку,
продавшегося в рекруты, везут сдавать в солдаты, он, увидев
ославленную им Акулину, «выскочил из телеги да прямо ей
земной поклон... Прости, говорит, меня, честного отца честная
дочь, потому я подлец перед тобой, во всем виноват! И другой
раз в землю ей поклонился...» (III, 619).
Как этот земной поклон Фильки Акулине подобен земному
поклону Дмитрия Карамазова Катерине Ивановне! Ведь и
его знакомство с Екатериной Ивановной началось с того, что
•он хотел ее обесчестить, поступить «как злой тарантул безо
«сякого сожаления», а кончил тем, что «поклонился ей в пояс
почтительнейшим проникновеннейшим поклоном» (IX,
145—146). И примечательно, что Акулина и Катерина
Ивановна на эти поклоны реагируют одинаково. Акулина
поклонилась Фильке в пояс и бесстрашно заявила, что «я его больше
»света теперь люблю» (III, 619). И точно - так же,
рассказывает Дмитрий Карамазов, поступила Катерина
Ивановна:
«склонилась вся и прямо мне в ноги — лбом до земли, не
по-институтски, по-русски» (IX, 146) и с этого момента, как и
Акулина Фильку, его полюбила: «люблю, дескать, безумно...».
(IX, 149).
Разумеется, между Дмитрием Карамазовым и Филькой
Морозовым, как и между Катериной Ивановной и Акулиной,
«дистанция огромного размера», но ρ самые ответственные
моменты жизни, когда выявляются сокровеннейшие черты
человеческого характера, у Дмитрия и у Фильки те же порывы,
слова и жесты. Если Ильин и Дмитрий Карамазов сходны по
трагической судьбе (оба по судебной ошибке осуждены
за отцеубийство), то с Филькой Дмитрий сходен
характером.
Приведенные примеры только несколько брызг из океана
образов и сюжетов «Записок из Мертвого дома», но и по ним
можно судить, как своеобразно и разнообразно использовал
Достоевский свои впечатления и воспоминания с каторги в
последующих произведениях. Намерение Достоевского
написать воспоминания о своей жизни и, в частности и в
особенности, о пребывании на каторге осталось неосуществленным. И
уже по этому одному «Записки из Мертвого дома» для нас
ценны не только как замечательное художественное
произведение36, но и как источник при изучении жизни и творчества
Достоевского,
22

УНИЖЕННЫЕ И ОСКОРБЛЕННЫЕ
Блудная дочь, или Роман Белкина
Сказ о блудной дочери, история девушки, покинувшей-
«отчий дом» для любимого, но не забывшей, и в счастье и в
несчастье, своих родителей и затем возвращающейся к ним
(еще живым, или от горя и тоски по ней уже умершим) —
литературный мотив такой на все тона перепетый, в сотнях
вариаций на все лады переигранный, что говорить о
заимствовании этого сюжета одним писателем у другого, казалось бы,
совершенно не приходится. Да и в быгу этот случай столь
частый и обычный, что нет ни необходимости, ни даже
возможности приписывать повествование писателя на эту тему
происхождению литературному: чаще всего это
непосредственное отражение живой жизни. И если мы все же решаемся
сопоставить два произведения двух русских гениев,
«Станционный смотритель». Пушкина и «Униженные и оскорбленные»
Достоевского", и, исходя именно из общего сюжета, то только
потому, что в обоих повествованиях имеются такие
особенности, которые, с одной стороны, отделяют их от всех других
вариаций на ту же тему, а с другой — выявляют несомненное
родство обоих, зависимость романа Достоевского от повести
Пушкина. При этом, учитывая почти универсальную общность
сюжета, показательной является не сама схема, не
конструктивный ее скелет, а та живая плоть, которой эта схема
обросла, не развитие действия, даже не узловые моменты и
перипетии, а весь комплекс признаков, вся совокупность аксессуаров,
сопровождающих действие. Главное здесь именно во
«второстепенном», решают детали и подробности. К ним мы
непосредственно и перейдем.
В «Станционном смотрителе» описывается уход Дуни из
родительского дома:
«День был воскресный. Дуня собиралась к обедне. Гусару
подали кибитку. Он простился с смотрителем, щедро наградив
его за постой и угощение; простился с Дуней и вызвался
довезти до церкви, которая находилась на краю деревни. Дуня
стояла в недоумении». «Чего же ты боишься?» — сказал ей
отец: «ведь его высокоблагородие не волк и тебя не съест;
прокатись-ка до церкви». Дуня села в кибитку подле гусара, слуга
га

вскочил на облучок, ямщик свистнул, и лошади поскакали».
А вот как подобный «уход» дан в «Униженных и
оскорбленных»:
«Раздался густой звон колокола, призывающего к вечерне·
Она вся вздрогнула, старушка перекрестилась.
— Ты к вечерне собиралась, Наташа, а вот уже и
благовестят... Сходи, Наташенька, сходи, помолись, благо близко...
— Я... может быть... не пойду сегодня, — проговорила
Наташа медленно и тихо, почти шепотом. — Я... нездорова...
— Лучше бы пойти, Наташа, ведь ты хотела давеча...
— Ну да, сходи; а к тому же и пройдешься, — прибавил
старик. Мне показалось, что горькая усмешка промелькнула
на губах Наташи... Все движения ее были как будто
бессознательны, точно она не понимала, что делала...
— Прощайте, — чуть слышно проговорила она» (III, 41—42).
В обоих случаях, как мы видим, роль «ложного адреса» играет
церковь, в которую одна якобы собирается к обедне, другая —
к вечерне. И в обоих случаях героини, хотя уже и приняли
решение, в последнюю минуту испытывают некоторое колебание
и даже готовы отступить, но как бы подталкиваются ничего не
подозревающими, простодушными родными. При этом то, что
у Пушкина, со свойственной ему литературной манерой,
выражено крайне сжато, почти скупо, в одной коротенькой фразе
(«Дуня стояла в недоумении»), у Достоевского развернуто в
целую главу (из этой главы мы привели только отрывок).
Достоевский сгущает и раскрывает пушкинский намек,
подробно анализирует то душевное состояние, на котором
Пушкин даже не остановился, а проскользнул в один момент.
Дальше мы увидим, что это интенсифицирование Достоевским
намеков Пушкина характерно не только для данного эпизода,
но и для всего повествования...37.
Уход Дуни был таким" сильным ударом для ее отца, что он
заболел. Но едва он оправился, он поспешил за ней в
Петербург. Там ему было суждено испытать новый удар. Когда он
явился к Минскому, тот указал на невозможность возврата к
нему дочери, и, сунув ему что-то за рукав, отворил дверь, и
смотритель, сам не помня как, очутился на улице.
«Долго стоял он неподвижно, наконец увидел за обшлагом
своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул
несколько пяти- и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы
опять навернулись на глазах его, слезы негодования. Он сжал
бумажки в комок, бросил их наземь, пригоптал каблуком и
пошел».
24

Здесь, кстати, отметим, что среди творческих замыслов
Достоевского был и такой: «Нашли три тысячи, снесли. Обругал
и дал 25 руб. По бедности взял. Не мог отказаться. В
страшной нужде решает с.женой отнести назад. Смял бумажку и
бросил в харю» 38. Замысел Достоевского остался
неосуществленным, но основной его мотив в различных вариациях в
произведениях Достоевского повторяется: в «Игроке» (IV,
406), в «Селе Степанчикове» (II, 522), в «Подростке» (VIII,
319), в «Бр. Карамазовых» (IX, 265—266).
Такое же оскорбление, какое претерпевает отец Дуни,
претерпевает и отец Наташи, хотя и не непосредственно от
обольстителя, но от его отца, князя Валковского:
«Ихменев виделся утром с чиновником, хлопотавшим по
его делу. Чиновник объявил ему, что видел князя и что князь,
хотя и оставляет Ихменевку за собой, но «вследствие
некоторых семейных обстоятельств» решается вознаградить старика
и выдать ему десять тысяч. От чиновника старик прямо
прибежал ко мне, ужасно расстроенный; глаза его сверкали
бешенством» (III, 319).
Вслед за этим Ихменев шлет князю письмо с вызовом на
дуэль. Вызова его князь, разумеется, не принимает и отвечает
ему новым оскорблением. Ихменев бросается в дом графа, где
находился князь, но на лестнице у него происходит
столкновение с швейцаром, и Ихменева препровождают на три дня в
часть.
Хотя бедный станционный смотритель, стоящий на
социальной лестнице почти... под лестницей, и не совсем чета
захудалому, но все же дворянину, Ихменеву, однако, при реальном
соотношении сил, перед князем Валковским и богачом
Минским станционный смотритель и бедный управляющий
сравнены. Князь угроз отца Наташи столь же мало страшится, сколь
Минский угроз отца Дуни, когда, «сильной рукой схватив
старика за ворот, вытолкнул его на лестницу». Так «лестницей»
оканчиваются скитания обоих оскорбленных отцов, обоим
остаются «размышления у парадного подъезда...»
Примечательно при этом, что и письму Ихменева к князю
мы имеем соответствие в повести Пушкина, именно в той
записке, под предлогом вручения которой смотритель
пробирается на квартиру к Дуне, при этом смотрителя
останавливает горничная, как Ихменева, соответственно — швейцар.
Так мнимая записка в повести Пушкина превращается в
реальное письмо в романе Достоевского. Здесь мы снова
сталкиваемся с двумя литературными манерами: то, что у Пушки-
85

на еще как бы в семени, in statu nascendi, y Достоевского
in statu Crescendi, семя произрастает в дерево, даже в целый
лес...39.
Но на вызове Ихменевым князя на дуэль следует
остановиться поподробнее. Еще до полученного от князя оскорбления
(предложение денег за бесчестие дочери) Ихменев мысль о
дуэли уже лелеял; она у него зародилась уже тогда, когда он
узнал, что Алеша предполагает на Наташе жениться. Кажись,
тут-то отцу и радоваться: и бесчестие с дочери снято, и
выходит она за любимого (и любимого не только дочерью, но и им
самим) и княгиней становится. Чего бы лучше? Но именно
этого Ихменев не хочет:
«Ввязаться в дело прямо я не могу, а косвенно, дуэлью
могу. Если меня убьют или прольют мою кровь, неужели она
перешагнет через барьер, а может быть, через мой труп и
пойдет с сыном моего убийцы к венцу?.. Да, и наконец, если
пойдет на дуэль, так.князья-то наши и сами свадьбы не захотят.
Одним словом, я не хочу этого брака и употреблю все усилия,
чтобы его не было» (III, 173).
Почему же он этого брака в такой степени не хочет? Ответ
дан в самом романе, ответ, который может показаться
парадоксальным, но на самом деле психологически глубоко
верен:
«Он окончательно бы проклял Наташу и вырвал ее из
своего сердца навеки, если б узнал про возможность этого брака...
Он ждал ее одну, раскаявшуюся, вырвавшую из своего сердца
даже воспоминание о своем Алеше. Это было единственным
условием прощения...» (III, 71).
Ихменев, конечно, желает счастья своей дочери, но это
«вообще», а вот в частности, в данной ситуации, он предпочел
бы даже ее несчастье. Или, выражаясь точнее, он и желал бы
ей счастья, но этого счастья ей бы не простил. Достоевский, со
свойственным ему беспощадным реализмом, показывает, что и
родительская любовь имеет предел. Простить, будучи к тому
еще несчастным, счастье другому — нет, на это и родной отец
не всегда способен. Недаром же князь Мышкин на вопросы
несчастного Ипполита, как ему умереть всего добродетельней,
отвечает: «Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье»
(VI, 591). Идея такая своеобразная, такая, можно было бы
думать, специфическая для Достоевского. А между тем,
внимательно вчитываясь в повесть Пушкина, убеждаешься, что
уже и в ней была заложена эта идея, хотя и не выраженная в
словах, как у Достоевского, но данная в самом действии, в
26

самом развитии и в необычной, даже необычайной развязке
повести.
Когда Дуня ушла от отца, он, убежденный в неизбежности
несчастия дочери, отправляется за ней ее вернуть и простить.
Но вот, вопреки всем его ожиданиям (и это он сам увидел),
его дочь живет в полном довольстве, в «атласе и бархате».
Минский увез ее вовсе не для того, чтобы, как полагает ее отец,
«натешиться» и бросить. И что это счастье Дуни не минутное,
явствует из чистосердечных слов, сказанных Минским
смотрителю:
«Виноват перед тобой и рад просить у тебя прощения, но
не думай, чтоб я Дуню мог покинуть: она будет счастлива,
даю тебе честное слово. Зачем тебе ее? Она меня любит, она
отвыкла от прежнего своего состояния. Ни ты, ни она, вы не
забудете того, что случилось».
Что Минский слово свое сдержал, видно и из
заключительной сцены, где описан приезд ее на родную станцию: «ехала
она в карете в шесть лошадей с тремя маленькими барчатами
и с кормилицей». Минский, значит, Дуню не бросил, а Дуня
отца не забыла. Рассказ Пушкина о том, как, придя на могилу
отца, «она легла и лежала долго», при всей своей скупости,
или, Пожалуй, именно из-за этой скупости, не оставляет
никакого сомнения в глубине ее чувства к отцу.
Но отчего же это чувство не выявилось прежде, отчего она
не вернулась к отцу раньше? Но она, должны мы заметить, не
вернулась и потом. И если бы даже смотритель не умер, все
равно примирение его с этой счастливой, любимой и любящей
женщиной, состояться не могло. Больше того, это очевидное
счастье, которое явилось наградой за то, что она пошла не по
заветам отцов, было бы новой обидой отцу. Чтобы такое
начало (бегство из родительского дома со случайным
проезжающим) имело такой неожиданный конец, это опрокидывает не
только все логические, но и этические представления
станционного смотрителя, представления, которые нашли полное
выражение в лубочных картинках, висевших в его каморке и с
описания которых Пушкин так дальнометно начинает свою
повесть. Что это за картинки?
«Они изображали историю блудного сына: в первой
почтенный старик в колпаке и шлафроке отпускает беспокойного
юношу, который поспешно принимает его благословение и
мешок с деньгами. В другой яркими чертами изображено
развратное поведение молодого человека: он сидит за столом,
окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами.
27

Далее, промотавшийся юноша, в рубище и в треугольной
шляпе, пасет свиней \т разделяет с ними трапезу: в его лице
изображены глубокая печаль и раскаянье. Наконец,
представлено возвращение его к отцу: добрый старик в том же колпаке
и шлафроке выбегает ему навстречу, блудный сын стоит на
коленях, в перспективе повар убивает упитанного тельца...
Под каждой картинкой прочел я приличные немецкие стихи».
Вот эти-то картинки над «приличными немецкими стихами»
так запечатлелись в душе смотрителя, стали каноном,
выражаясь высоким стилем, его и этики и эстетики, они в уровень
его бытию и сознанию. Станционный смотритель, умственный
горизонт которого простирается не намного дальше его
физического (от картинок на стене его обители до церкви на краю
деревни), он весь движущийся (и все мимо, мимо него!) мир
видит с неподвижной станции и в тесные рамки своей скудной
жизни и плоских «картинок» хочет втиснуть жизнь своей
молодой дочери. Напрасные усилия!
Отправляясь за Дуней в Петербург, он мечтает: «Приведу
я домой заблудшую овечку» (вот они, немецко-евангельские
реминисценции о добром пастыре и заблудшей овечке), и вдруг
оказалось, что Дуня совсем не овечка, что ее не отчего и не от
кого «спасать». Смотритель не может примириться с тем, что
в перспективе Дуни совсем другие картины и что она, быть
может, оттого и ушла с отчей станции, что ей невмоготу стали
эти стандартные станционные картинки...
Покинуть отца для обольстителя и при этом не только не
чувствовать раскаяния, но еще быть счастливой — да ведь это
полное светопреставление: в евангельских картинах его
каморки ничего подобного нет. Да, и там грешат, но согрешив*
шие всегда несчастны и непременно каются, а здесь никакого
раскаяния, никакого несчастья. Да, там прощают, но
несчастного можно простить, а можно ли простить счастливого? Это
ведь и значило бы, по слову Достоевского (и об этом,
собственно, Минский и просил смотрителя): «Простите нам наше
счастье и пройдите мимо». Нет, это невозможно: есть предел
и любви отцовской...
Так картинки, висящие в каморке смотрителя, не только
украшают его обитель, но и повесть о нем, дают ей рельеф и
перспективу, и художественную и идейную. Узор как бы нашит
на узор, и там, где штрихи совпадают, они друг друга
уплотняют, а где расходятся, там они друг друга оттеняют. Вся
история о блудной русской дочери дана на фоне блудного
немецкого сына. И опять знаменательное совпадение. Это
28

двойной узор, взаимопереплетенность истории русской и
иностранной, мы имеем и в «Униженных и оскорбленных».
Роман Достоевского начинается с описания встреченного
автором старика с собакой, производящим впечатление, что
они оба «как-нибудь выкарабкались из какой-нибудь
страницы Гофмана, иллюстрированного Гаварни, и разгуливают
по белому свету в виде ходячих афишек к изданию»
(III, 10).
В дальнейшем выясняется, что у этого старика такая же
беда, как у Ихменева: дочь его убежала из дому со своим
обольстителем. Отец ее всю жизнь не прощал, а когда,
наконец, пошел простить, то уже застал ее мертвой (ч. II, гл. I).
Нити обеих этих историй на протяжении всего романа друг с
другом переплетаются, а к концу свиваются в один
повествовательный клубок, так как Нелли, внучка Смита, переселяется
в дом Ихменева, и обольстителем дочери Смита оказывается
князь Валковский, чей сын (Алеша)—обольститель дочери
Ихменева. Что история с дочерью и внучкой Смита должна
подчеркнуть и двигать историю дочери Ихменева, это ясно из
всего романа Достоевского, а в одном месте об этом почти
прямо говорится:
«Нелли! Зся надежда теперь на тебя! Есть один отец: ты
его видела и знаешь; он проклял свою дочь и вчера приходил
просить тебя к себе вместо дочери. Теперь ее, Наташу,
оставил тот, которого она любила и для которого ушла от отца.
Он сын того князя... Расскажи им, Нелли, все так, как ты мне
рассказывала... Расскажи тут же "и про дедушку. Расскажи,
как он не хотел прощать твою мать, и как она посылала тебя
к нему в свой предсмертный час, чтоб он пришел к ней
простить ее, и как он не хотел... Все, все расскажи! И как
расскажешь все это, то старик почувствует все это и в своем сердце.
Он ведь знает, что сегодня бросил ее Алеша, и она осталась
униженная и поруганная, одна без помощи и без защиты, на
поругание своему врагу... Нелли, спаси Наташу!» (III,
334—335).
Нелли так и поступает и рассказывает Ихменевым историю
своей несчастной матери. Мы не можем здесь привести весь
этот рассказ полностью (он занимает целых две главы —
ч. IV, гл. 7 и 8), но все его подробности и, в особенности,
реплики стариков Ихменевых показывают, что рассказ этот
приведен с определенной целью: дать историю о русской «блудной
дочери» как параллель и контраст «блудной дочери»-ино-
странки.
29

Так «немецким картинкам» пушкинской повести
соответствует в композиции романа Достоевского история
иностранки. И как эти «картинки» у Пушкина являются не только
художественным аксессуаром, но выражают самую идею
повести, так и у Достоевского история матери Нелл'и не
вставной лишь эпизод, а стержень романа и, пожалуй, его
центральная идея. Об этом свидетельствует и сам рассказчик
«Униженных и оскорбленных», который, выслушав историю
Нелли, говорит: «Я вздрогнул. Завязка целого романа
мелькнула в моем воображении» (III, 183).
Но кто такой сам рассказчик? Достоевский называет его
Иваном Петровичем. Но ведь Иван Петрович (Белкин)
—рассказчик и пушкинеких повестей и неслучайность совпадения
имени и отчества обоих Иванов Петровичей подтверждается
и дополнительными сообщениями, которые делают о них
Пушкин и Достоевский. Об Иване Петровиче Пушкина известно,
что он умер молодым и «оставил множество рукописей...
частью уничтоженных его ключницей на разные домашние
потребы. Таким образом прошлою зимой все окна ее
флигеля заклеены были первою частью романа, который он не
кончил».
И совершенно такая же участь уготована Достоевским
роману своего Ивана Петровича:
«Год назад... я сидел за большим романом; но дело все-
таки кончилось тем, что я засел теперь вот в больнице, и
кажется, скоро умру» (III, 18).
А о записках, которые он в больнице ведет, он думает:
«...наследство фельдшеру: хоть окна облепит моими записками,
когда будет зимние рамы вставлять» (III, 19).
Так и сквозь эти зимние окна, оклеенные «записками»,
проливается свет на предсмертные произведения обоих
Иванов Петровичей. Эти «записки» умирающего автора и есть
роман «Униженные и оскорбленные», который в первом
издании (в журнале «Время» за 1861 год) имел и название: «Из
записок неудавшегося литератора», название, которое
вполне бы соответствовало и литературным опытам
Белкина 40.
И еще одна характерная деталь. Сосед и друг Ивана
Петровича Белкина, сообщая о нем сведения для печати, просит,
чтобы его имя не было упомянуто, ибо «хотя я весьма уважаю
и люблю сочинителей, но в сие звание вступить полагаю
излишним и в мои годы весьма неприличным». Точно так же
относится и Ихменев к литературным занятиям своего друга,
30

Ивана Петровича: и для него эти занятия нечто сомнительное
и не совсем приличное.
Напомним, что уже в «Бедных людях» Макар Девушкин,
прочитав повесть «Станционный смотритель», говорит:
«Читаешь, словно сам написал... Право, и я так же бы написал... ведь
я то же самое чувствую, вот совершенно так, как и в книжке...»
(I, 141). То, о чем герой «Бедных людей» мечтал («я бы
написал...»), герой-рассказчик «Униженных и оскорбленных» в
известной степени и осуществил...
Суммируя все сказанное, мы можем заключить, что и
основными своими линиями:
сюжетом — сказ о блудной дочери;
композицией — двупланная структура, один сюжет
обрамляющий другой;
основной идеей — «русское» решение проблемы,
противопоставленное разрешению «немецкому»;
тождеством имени и отчества обоих рассказчиков и целым
рядом деталей и характерных подробностей:
уход героинь из отчего дома под предлогом отправления в
церковь;
подталкивание на этот уход в последний момент самими
родителями;
одинаковая форма бесчестия, претерпеваемая родителями
обольщенных;
ранняя смерть обоих «авторов» и одинаковая участь их
«записок» — оба произведения Пушкина и
Достоевского представляют близость
исключительную.
Доетоевский, по словам H. H. Страхова, «не только
воспитывался на Пушкине и Гоголе, но и постоянно ими питался».
Однако, если на авторе «Бедных людей» звтор «Шинели»
сказывался сильнее, чем автор «Станционного смотрителя» (оба
эти произведения героями «Бедных людей» страстно читаются
и пространно толкуются), то в «Униженных и оскорбленных»
Достоевский уже в значительной степени от гоголевского
влияния эмансипировался. И этой эмансипации,
способствовало то, что Достоевский, хотя гоголевская «Шинель»
продолжала еще долго оставаться на его плечах, уже вступил в
сферу могучего притяжения другого гения, единственного,
который мог в сознании Достоевского с Гоголем успешно
соперничать, — Пушкина. Это значение Пушкина в
нейтрализации влияния Гоголя на творчество Достоевского еще
недостаточно оценено, а между тем именно ему мы обязаны, что
31

Достоевский нашел и вышел на свой собственный (не Гоголя
и не Пушкина) путь и стал тем, кем он стал...
Наш анализ «романа Белкина» и показ литературного
родства Ивана Петровича у Пушкина и Ивана Петровича у
Достоевского, собственно, окончен. Но попутно выдвинем еще
один вопрос — о значимости имени другого героя
«Униженных и оскорбленных», князя Валковского. Возможно, что
пушкинская повесть прольет свет и на эту фамилию.
Напомним еще раз, когда Дуня колебалась, сесть ли ей в
кибитку с гусаром, отец ее сам подтолкнул словами: «Чего же
ты боишься? Его высокоблагородие не волк и тебя не съест».
Позже, когда смотритель отправляется за Дуней в Петербург
с надеждой вернуть «свою заблудшую овечку», он, очевидно,
уже переменил свое мнение и теперь полагает, что для его
«овечки» «его высокоблагородие» именно в о л к. И вот не
этому ли волку в повести Пушкина соответствует в романе
Достоевского князь Валковский (в рукописи Достоевского мы имеем
и «Волковский»)?
Когда-то Н. К. Михайловский в статье «Жестокий талант»
выдвинул положение, что «никто в русской литературе не
анализировал ощущений волка, пожирающего овцу, с
такой тщательностью и любовью, как Достоевский... он рылся в
самой глубокой глубине волчьей души»41 и,
характеризуя' героев Достоевского, продолжает: «...это целый питомник
волков разнообразных пород... изучение волка
представляет для Достоевского нечто самодовлеющее» 42.
Это, конечно, явная гипербола, когда он чуть ли не всех
героев Достоевского и его самого склонен принять за каких-то
волчьих оборотней, но относительно Валковского он,
действительно, прав: Валковский-Волковский свою фамилию вполне
заслуживает...43.
дядюшкин сон
Двойники «дядюшки»
«Князь проводил больше половины дня за своим туалетом
и, казалось, был весь составлен из каких-то кусочков... Он
носил парик, усы, бакенбарды и даже эспаньолку — все, до
последнего волоска, накладное и великолепного черного цвета;
белился и румянился ежедневно. Уверяли, что он как-то рас-
32

правлял пружинками морщины на своем лице... Уверяли еще,
что он носит корсет, потому что лишился где-то ребра... Он
хромал на левую ногу;-,утверждали, что эта нога поддельная...
Правый глаз его был стеклянный, хотя 4i очень искусно
подделанный. Зубы тоже были из композиции. Целые дни он
умывался разными патентованными водами, душился и пома1
дился» (II, 278).
Обычно каждое утро камердинер князя его «составлял» и
в результате удавалось
«закостюмировать. эту мумию в юношу. Удивительные
парик, бакенбарды, усы и эспаньолка... закрывают -половину
лица. Лицо набеленное и нарумяненное необыкновенно
искусно, и на нем почти нет морщин... Одет он совершенно по моде...
Во всех манерах его что-то небрежное, заученное в
продолжение всей его франтовской жизни» (II, 291—292).
Так описывает князя К-, главного героя «Дядюшкина сна»,
Достоевский. А вот что рассказывает многолетний, если не
друг, то приятель Достоевского А. П. Милюков о драматурге
и директоре Московского театра Федоре Федоров'иче Кокош-
кине:
«Кокошкину в то время было лет семьдесят, но он еще
казался бодрым и не переставал разыгрывать светского
селадона и дамского поклонника. Надо было видеть, какие
совершались с ним каждый день овидиевские превращения. Утром,
встав с постели... желтый, как египетская мумия, с гладким,
безволосым черепом и ввалившимися щеками... Казалось, этот
уже полуживой старик рухнет на пол. Но вот приходит его
камердинер, ставит на стол разные принадлежности
старческого туалета — флаконы с румянами, с белилами, щеточки
и кисточки, рыжеватый парик на деревянном болване и
искусственную челюсть на серебряном блюдце.. И начинается
превращение, какого не придумывал и певец «Метаморфоз»,
Пергаментное лицо мало-помалу белело и алело под
косметической штукатуркой, голый череп прикрывался завитыми
кудрями, из-за натертых розовой помадою губ выглядывали
прекрасные вставные зубы, и вся сгорбленная фигура
выпрямлялась под туго затянутым корсетом...» 44.
Ну до чего же эти обе мумии сходны! И сходство это не
только внешнее. Князь К. о себе рассказывает: «...знаете, я
был необыкновенно остроумным в прежнее время. Я даже для
сцены водевиль написал. Там было несколько вос-хи-ти-тель-
ных куплетов» (II, 296).
Это перекликается с тем, что Кокошкин был не только
2. Заказ 2648
83

директором театра, но и автором ряда комедий 45. А когда
мордасовские дамы, собираясь поставить пьесу, высказывают
предположение, что князь «может быть, даже и роль возьмет»
(II, 374), то и это соответствует тому, что на «домашней сцене
Кокошкина нередко устраивались спектакли, в которых он сам
участвовал»46 и что Кокошкин слыл хорошим актером и играл
в «благородных спектаклях» 47.
Добавим еще, что,*поскольку Достоевский нередко имена
своих литературных героев обозначал инициалами их
прототипов, не исключено, что инициал фамилии «дядюшки» К.
намекает на Кокошкина 48.
Но Кокошкин не единственное подобие князя К. Еще
больше ему соответствует московский чудак, о котором
рассказывает М. И. Пыляев:
«В Москве была известна в 30-х годах оригинальная
личность, которая, где бы ни появлялась, сейчас же засыпала.
Это был очень богатый помещик... Одевался он по образцу
инкрояблей времен первой французской р^олюции, вечно в
одном синем фраке с золотыми'пуговками... В Москве
говорили, что ловкая калмычка гадальщица.., пользуясь
беспросыпным положением его и присутствием в церквах на всяких
церемониях, чуть-чуть не сыграла с ним злой шутки и не
обвенчала с одной из своих знакомых. Это так напугало его, что с
ним сделался нервный удар, от которого он и умер» 49.
В рассказе Пыляева имеются почти все основные
компоненты повести Достоевского. Манера московского чудака
одеваться по старинной моде соответствует старомодному
франтовству князя К.; пыляевской гадальщице-калмычке,
овладевшей сонливым стариком, соответствует в повести Достоевского
Степанида Матвеевна (ее мордасовские дамы называют
«чумичкой» и «дикаркой»), поработившая князя. И даже то, что
калмычка была гадальщицей, и это находит некоторое
отражение в том, что сэ Степанидой Матвеевной князь «г а-
д а е τ на картах» (II, 280). А то, что, пользуясь слабоумием
сонливого чудака, его пытаются женить, а с ним от перепуга
приключается нервный удар и он умирает, — полностью
дублируется в злоключениях «дядюшки», который после
неудачной попытки его женить тоже скоропостижно умирает:
«Доктора решили, что от мордасовского гостеприимства у князя
сделалось воспаление в желудке... не отвергали некоторого
нравственного потрясения» (II, 408).
У князя К- Достоевского имеется что-то родственное и с
графом Нулиным Пушкина. Оба впервые появляются перед
34

нами из-за одинаковой неудачи в пути: у одного опрокинулась
карета, у другого — коляска. После этого происшествия
молодой граф Нулин хромает, а старый князь уже до этого хромал
из-за давнишнего злополучного любовного похождения. Граф
Нулин, жуир и франт, промотал «в вихре моды» не только
свои наличные средства, но и ожидаемые им «грядущие
доходы». Сходные обстоятельства жизни и у князя К.
Достоевского. И он, неутомимый жуир, всю жизнь волочившийся за
женщинами, несколько раз проживался, расстроил свое
состояние и на старости остался бы без копейки, если бы его не
выручило внезапное новое наследство.
Характерно, что оба франта, граф и князь, перед тем как
появиться перед дамами, долго и тщательно занимаются своим
туалетом. Показателен также и присущий обоим интерес к
театру. Первый вопрос, который граф Нулин зада'ет Наталье
Павловне — «А что театр?» — и тут же сам начинает
рассказывать с увлечением и как знаток о парижских
театральных знаменитостях — Тальма, мамзель Марс и Потье. Не
менее нылки, как мы уже указали, и театральные воспоминания
князя К.
О действующих лицах в «Бесах» Η. Η. Страхов высказал
мнение, что они, в некотором роде, тургеневские герои в
старости. Достоевскому это определение понравилось. И оно,
действительно, не лишено основания. Но я полагаю, что с еще
большим основанием можно сказать, что князь К. у
Достоевского— это граф Нулин Пушкина в старости.
СЕЛО СТЕПАНЧИКОВО
Имя, отчество и фамилия
Фомы Фомича Опискина
В литературе о Достоевском твердо установлено, что в
образе Фомы Фомича Опискина автор «Села Степанчикова»
воспроизвел некоторые черты н даже повадки Гоголя той ро-
ры его жизни, когда им создавались «Выбранные места из
переписки с друзьями». С наибольшей полнотой и
убедительностью это доказал Ю. Н. Тынянов в работе «Гоголь и
Достоевский» 50.
2*
35

Писал об этом, правда .вскользь, и М. П. Алексеев:
«Утверждение, что Фома Опискин — пародия на Гоголя эпохи
«Переписки с друзьями» давно живет в устной легенде» 5l.
Да, «давно живет»: уже в письме от 21.10.1859 г. Михаил
Михайлович Достоевский, сообщая Федору Михайловичу
отзыв А. А. Краевского о «Селе Степанчикове», пишет, что
«Фома ему чрезвычайно нравится. Он напоминает ему Н. В.
Гоголя в грустную эпоху его жизни» 52, т. е. ту пору его жизни,
которая началась с создания и издания «Выбранных мест из
переписки с друзьями», и не отсюда ли, из этой
Переписки, и фамилия персонажа Достоевского — Опискин: это
де не переписка, а сплошная описка 53.
Но весьма возможно, что фамилией «Опискин»,
Достоевский метил не только в Гоголя, но еще и в.... Кукольника, чей
псевдоним был — Переписчик. Этому
Кукольнику-Переписчику отведена в «Селе Степанчикове» целая страница, где
Опискин, порицая других писателей, о Кукольнике говорит,
что он, хотя и пустослов, «но милый пустослов, но грациозный
пустослов», и заявляет, что из «новейших мне более всехнр^
вится «Переписчик» и что как «Переписчик» — «вот как надо
писать. Мне кажется, я именно так бы писал» (II, 504).
Кукольник, значит, по нраву Опискина, писатель в его стиле:
ведь Опискин сам был когда-то писателем и таковым
продолжал себя считать всю жизнь. И тем, что Кукольник Опискину
так нравится, Достоевский, конечно,-, прежде всего хочет
скомпрометировать Кукольника, но одновременно также
указывает на некоторую близость Опискина к Кукольнику, на их
взаимоподобие. Зная любовь Достоевского к «столкновению»
созвучных имен (как, например, Ищенко и Фердыщенко в
«Идиоте» или, там же, Тоцкий и Соцкая), мы не можем не
насторожиться, когда Опискин хвалит Переписчика: в этой
игре созвучием имен здесь, как всегда у Достоевского, таится
умысел.
Напомним и следующее. Полемизируя в статье «Ряженый»
с Лесковым, критиковавшим. Достоевского, <)едор
Михайлович, хотя и сразу узнал, что под псевдонимом «Свящ.
Касторский» скрывается Лесков, его не называет, но очень прозрачно
намекает, что угадал его. А в конце статьи Достоевский
указывает, что «Свящ. Касторский» хвалит Лескова, и это очень
странно: «обычно такие люди хвалят только себя»-54. Вывод
ясен: раз Касторский хвалит Ле'скова, значит он и есть Лесков.
Таков же и Опискин: не такой он человек, чтобы хвалить
другого, а если он все же хвалит Переписчика, значит,
Переписав

чик и Опискин близки не только по одному лишь созвучию
имен...
С Кукольником, напомним, у Достоевского были давние
счеты. Еще в 1846 году в журнале «Иллюстрация» Кукольник
выстугтил с нападками на «Бедных людей» Достоевского.
А Достоевский в «Неточке Незвановой» пародировал пьесу
Кукольника «Джакобо Санназар»:
«В этой драме толковалось о несчастиях одного великого
художника, какого-то Дженаро или Джакобо, который на
одной странице кричал: «я не признан!», а на другой —
«я признан!» или: «я бесталанен» и потом, через несколько
строк: «я с талантом!». Все оканчивалось очень плачевно»
(11,96).
И много лет спустя в романе «Бесы» Достоевский снова
пародирует Кукольника, но об этом мы скажем ниже 5б. Здесь
же отметим, что реплика Опискина метит не только в автора
с псевдонимом Переписчик, но и автора с псевдонимом
Подписчик — Александра Васильевича Дружинина. На
это в тексте дано почти прямое указание:
«Переписчик»! — вскрикнула Анфиса Петровна, — это тот,
который пишет в журнал письма?... Какая игра слов!»
(11,503).
«Пишет в журнал письма»... но ведь именно Дружинин с
1849 по 1855 год регулярно вел в журнале «Современник»
отдел «Письма иногороднего подписчика». И как раз об этих-то
«Письмах» Достоевский в 1854 году с предельной резкостью
пишет: «От Дружинина тошнит» («Письма» 1, 140, № 60).
Это все о фамилии героя — Опискин, что касается его
имени — Фома, то прежде всего напомним, что Фома, Фомка в
народном представлении ассоциируется с шутом, как
например, Фомка в народной сказке «Шут» 56. И подобно тому, как
в «Бедных людях» Макар Девушдин, намекая на пословицу
«На бедного Макара все шишки валятся», говорит о себе:
«в пословицу меня ввели», «из меня пословицу сделали», «все
на Макара», так и в «Селе Степанчикове» его герой- Фома
также увязан с пословицей, которую прямо к нему применяет
автор: «Фома Опискин догадался... что прошла его роль iuyTai
и что на безлюдье и Фома может быть дворянином» (II, 420).
Таким образом осмысление имени Фомы, прежде всего,
фольклорное: имя шута, выскочившего в люди...
Но помимо этого, для наименования своего героя Фомой у
Достоевского могли быть еще дополнительные мотивы. В
«Выбранных местах...» многие сентенции Гоголя напоминают на-
87

зидания христианского богослова Фомы Кемпейского.
Некоторые современники Гоголя указывали, что Гоголь в
последние годы своей жизни мнил себя ему подобным. Так,
предостерегая чрезмерных почитателей Гоголя, Сенковский
говорил им: «Вы собьете с толку вашего кумира и заставите
его считать себя величайшим гением в мире: пускай он
воображает себя Гомером и Фомой Кемпейским — скорее
допишется до абсурда»57.
Не ^исключено, что этот Фома (Кемпенский), с которым
иронически сближали Гоголя, мог всплыть в творческом
воображении Достоевского, когда он дал имя Фома тому
персонажу, для которого прототипом был Гоголь. Но не исключена
и другая ассоциация. У Ф. Булгарина был рассказ (1836 г.)
«Гражданский гриб или Жизнь, то есть прозябание и подвиги
приятеля моего Фомы Фомича Опенкина». Имя и отчество
булгаринского героя те же, что и у героя Достоевского, а
фамилии Опискин и Опенкин — сходные. Сближение персонажа
Достоевского с булгаринским персонажем напрашивается еще
и потому, что Опискин подчас и говорит буквально словами
Булгарина. Так, например, Опискин о себе заявляет: «Я знаю
Русь, и Русь меня знает» (II, 501). А ведь это заявление
Булгарина, ставшее общеизвестным благодаря тому, что оно
неоднократно высмеивалось в тогдашней демократической
литературе.
Но на что, собственно, указывает тождество имени и
отчества, а иногда и фамилии? На это хорошо отвечает автор
повести «Адам Адамович Адамгейм», П. Машков: «Я назову
моего героя Адамом Адамовичем, это будет означать высшую
его скупость, а чтобы эту скупость приблизить к нему еще
вернее, возведу ее в квадрат, то есть прибавлю фамилию
Адамгейм»58. Так обстоит и с Фомой Фомичем Опискиным.
Если Фома, как мы уже указали, — имя, характеризующее
шута, то Фома Фомич означает шута в высшей степени, на что,
между прочим, и в самом «Оеле Степанчикове» указывается
многократно.
И в рассказе А. Иваницкого «Натальин день»,
напечатанном в «Отеч. записках» в том же (1849) году, когда там же
печатался и Достоевский, почти все герои с тождественными
именами и отчествами: Антон Антонович, Илья Ильич,
Михаил Михайлович, Прохор Прохорович и (как Опискин
Достоевского) Фома Фомич.
Но если у писателей «гоголевской школы» подобное
тождество имени и отчества героев лишь нередко, то у самого Го-
38

голя оно очень часто, напомним хотя бы Ш «Ревизора»
городничего Антона Антоновича и «насквозь пропитанного луком»
смотрителя училищ Луку Лукича...» б9.
Но если в «Селе Степанчикове» Достоевский пародирует
гоголевскую «Переписку» в целом, то отдельные из нее
пассажи он пародирует и в других своих произведениях. Так, в
«Бесах» Лебядкин говорит, чт<^ он написал «одно
стихотворение, какТоголь «последнюю повесть», помните, он еще
возвещал России, что она «выпелась» из груди его» (VII, 280), а
оправдываясь за свои письма к Елизавете Тушиной, тот же
Лебядкин говорит, что «всякий человек достоин права
переписки» (VII, 281). «Достоин права переписки» — это явный
намек на автора «Выбранных мест из переписки с друзьями»
и еще, пожалуй, выпад против Белинского, который в своем
известном письме к Гоголю, на его «Переписку» обрушился.
Еще одна любопытная деталь. Лебядкин негодует на свою
«птичью» фамилию: «Я желал бы называться князем де Мон-
баром, а между тем я только Лебядкин от лебедя» (VII, 187).
И в этой «обиде» Лебядкина есть нечто от гоголевских героев.
Напомним: Иван Иванович Довгочхун воспринял прозвище
гусак как смертельную для своего чина и звания обиду, «ибо
гусак есть не человек, а птица»; Шпонька видит во сне, что' у
его жены гусиное лицо; о «провинциальных гусях» упоминает
Хлестаков; цаплей называет своего соперника Попрыщин из
«Записок сумасшедшего» и Аркадий Нефедевич из «Слабого
сердца», а, говоря о ходившем по берегу «красноносом
мартыне», Гоголь тут же добавляет: «мартын, разумеется, птица, а
не человек» («Мертвые души», ч. II, гл.1). И свою собственную
«птичью» фамилию Гоголь тоже обыгрывает. Так, в письме к
Жуковскому от 12 ноября 1836 года он сообщает, что посетил
Шильонское подземелье и оставил там свою подпись:
«...когда-нибудь русский путешественник разберет мое птичье имя».
И вот так же, как гоголевские герои, а подчас и сам
Гоголь, Лебядкин настороженно чутох к своей птичьей фамилии.
Лебядкин — птица невысокого полета, а пытается ходить
гоголем...
Необходимо, однако, отметить, что Достоевский Описки-
ным (на всем протяжении повествования о нем) и Лебядки-
ным (в одном-двух эпизодах) борется с Гоголем лишь как с
автором «Переписки». Когда Достоевский писал «Село Сте-
панчиково», он еще недалеко отошел от тех политических
убеждений, за которые был за десять лет до этого присужден
к смертной казни, замененной каторгой. Одним из пунктов

предъявленного Достоевскому обвинения было публичное,
чтение и распространение известного письма Белинского Гоголю,
в котором резко критиковались,идеи его «Переписки». И вот,
пародируя в «Селе Степанчикове» автора «Переписки»,
Достоевский продолжает свое заветное дело, дело бывшего
петрашевца 60.
В отличие от Кармазинова в «Бесах», в чьем образе
Достоевский пародировал Тургенева-художника, в образе Описки-
на он пародирует только Гоголя-моралиста. Но пародирует
(и это придает пародии особую остроту) художественными
приемами самого Гоголя. Отсюда, помимо других
особенностей «Села Степанчикова», и соответствующие пародийному
герою имя, отчество и фамилия — Фома Фомич Опис-
кин.
ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
Раскольников
«Был в остроге, — рассказывает Достоевский в «Записках
из Мертвого дома», — один арестант. Он жил у нас уже
несколько лет и отличался своим кротким поведением... Он был
грамотный и весь последний год постоянно читал библию,
читал и днем и ночью. Когда все засыпали, он вставал в
полночь, зажигал восковую церковную свечу, взлезал на печку,
раскрывал книгу и читал до утра. В один день он пошел и
объявил унтер-офицеру, что не хочет идти на работу. Доложили
майору; тот вскипел и прискакал немедленно сам. Арестант
бросился на него с приготовленным заранее кирпичом, но
промахнулся. Его схватили, судили и наказали... Через три
дня он умер в больнице. Умирая, он говорил, что не имел ни
на кого зла, а хотел только пострадать. Он, впрочем, не
принадлежал ни к какой раскольничьей секте» (III, 421).
Явно об этом арестанте рассказывает в «Преступлении и
наказании» Раскольникову Порфирий Петрович: «Сидел в мое
время один смиреннейший арестант целый год в остроге, на
печи по ночам все библию читал, ну и зачитался, да зачитался,
знаете, совсем, да так, что ни с того ни с сего сгреб кирпич и
40

кинул в начальника, безо всякой обиды с его стороны. Да и
как кинул-то: нарочно на аршин мимо взял, чтобы какого
вреда не произвести! Ну, известно, какой конец арестанту,
который с оружием кидается на начальство: и «принял, значит
страдание» (V, 474—475).
Этим рассказом Порфирий Петрович поясняет Раскольни-
кову свое понимание характера маляра Николая Дементьева
{«Миколки»), который из-за того только принимает на себя
несовершенное преступление, что хочет, как и тот арестант,
«пострадать»:
«А насчет Миколки угодно ли вам знать, что это за сюжет,
в том виде, как то есть я его понимаю?... Известно ли вам, что
он из раскольников, да и не то, чгоб из раскольников, а просто
сектант; у него в роде бегуны бывали, и сам он еще недавно
целых два года в деревне у некоего старца под духовным
началом был. Все это я от Миколки и от зарайских его узнал...
Знаете ли,... что значит у иных из них «пострадать»? Это не то,
чтобы за кого-нибудь, а так просто «пострадать надо»... я и.
подозреваю теперь, что Миколка хочет «страдание принять»
или вроде того. Эта я, наверно, даже по фактам, знаю-с»
(V, 474—475).
Порфирий Петрович (устами которого говорит сам Дос;го-
евский) совершенно правильно понимает мотивы, побудившие
Миколку принять на себя чужое преступление. Правилен и
путь поисков Порфирия Петровича «от зарайских его узнал» β1.
Миколка — уроженец Зарайского уезда Рязанской губернии,
той губернии и того уезда, где искони (еще с XVIII века)
подвизались сектанты и раскольники. Ф. В. Ливанов в своем
труде «Раскольники и острожники», описывая раскольничье
движение в Рязанской губернии, выделяет в ней уезды Зарайский
и Егорьевский, как преимущественно «зараженные
религиозным вольномыслием» 62. Не без значения и упоминание
Порфирия Петровича о связи Миколки с бегунами: именно из
секты бегунов чаще всего выходили такие жаждущие «принять
страдание».
А. Ф. Кони, которому по роду своей судебной деятельности
приходилось сталкиваться и с бегунами, рассказывает следу-
щее:
«Есть \Гежду последователями крайних и мрачных
сектантских учений, вроде морельщиков, самосжигагелей, бегунов,
люди, считающие, что царствие небесное может быть
достигнуто только тяжкими и незаслуженными испытаниями", и
потому ищущие «принять страдание», возводя на себя небыва-
41

лые преступления или обвиняя себя в совершении
преступления, несомненно содеянного другими. Я помню одного такого
старика, принадлежавшего к секте бегунов или
странников так называемого Сопеловского согласия, который, будучи
задержан в Казани, возводил на себя разные преступления, с
угрюмым упорством отвергая твердо установленные данные,
указывающие на его невиновность» 63.
Достоевский, как мы видим, выводит героев, взятых из
самой жизни раскольников. С раскольниками он сталкивался в
течение четырех лет каторги (III, 426—427), да и в
Семипалатинске, где он жил по выходе из тюрьмы.
В личной библиотеке Достоевского в начале 60-х годов, по
свидетельству А. Г. ДостоевсксЛ, «много было серьезных
произведений по отделам истории и старообрядчества»64.
Достоевский не только тщательно следил за литературой о
раскольниках, но и способствовал ее публикации65. О
раскольниках, в частности, о секте бегунов, к которой принадлежали
родичи Миколки, опубликована в журнале братьев
Достоевских «Время» статья А. П, Щапова «Земство и раскол.
Бегуны»66. Когда'А. Н. Майков написал поэму о бегунах,
Достоевский усиленно рекомендует ее «Русскому вестнику»,
подчеркивая и интерес самой темы:
«Произведение называется «Странник». Три лица, все трое
раскольники-бегуны. Еще в первый раз в нашей поэзии
берется тема из раснольничьего быта. Как это ново и как это
эффектно! И какая сила поэзии! Я слышал ее на разных чтениях
(в домах) и не устаю слушать...» 67.
Создатель образа бегуна Миколки, жаждущего
добровольно «принять страдание», не мог не оценить майковского
«бегуна», ищущего спасения в добровольном принятии на себя
страданий:
А восхощу мучений, сам явлюсь
К мучителям, и буду я спасен
Чрез муки добровольные...
Взятая Майковым тема из раскольничьего быта была в
60-х годах действительно популярной, но не потому что была,
как говорит Достоевский, новой 68, а потому, что в это время
тематика старообрядчества и раскола занимала видное места
в русской печати как либеральной, так и консервативной,
Раскольникам посвящаются специальные исследования
(Ливанова, Субботина, Мельникова-Печерского) и ряд статей в
журналах «Время», «Эпоха», «Современник», «Отечественные за-
42

писки», «Русский вестник». Между прочим, как раз в том же
номере «Русского вестника», д\де началась публикация
«Преступления и наказания», напечатана и статья H. H. Субботина
«Современное движение и раскол» 69.
Повышенный в 60-х годах общественный интерес к
раскольничьему движению стоит в несомненной связи, с одной
стороны, с правительственными проектами о внесении
изменений в законоположения о раскольниках, а с другой -г- с тем,
что в это же время А. И. Герцен через В. И. Кельсиева
пытается завязать сношения с раскольничьими сектами для
совместной борьбы против общего врага — русского
самодержавия. В связи с этими попытками «лондонских эмигрантов»
еступить в сношения с раскольниками, в реакционных кругах
стала популярной концепция, что раскольники, поддержавшие
в прошлом восстания Степана Разина и Пугачева, могут и в
настоящее время быть использованы революционерами для
антиправительственной и антицерковной деятельности. Этой
сугубо реакционной концепции Достоевский не разделял уже
потому, что религиозная закваска раскольничества была ему
дорога и близка, но общность исторических истоков и
существование идейной связи между антиправительственными и
антицерковными элементами Достоевский несомненно
признавал.
В романе петрашевца А. И. Пальма «Алексей Слободин»
герой Слободин, в лице которого изображен Ф. М.
Достоевский, заводит сношения с раскольниками 70.
Говоря о революционерах и, в частности, о декабристах,
герой «Бесов» Шатов восклицает: «...Это — раскол, -с Петра
Великого у нас два раскола было — высший и низший» 71. Это
говорит тот Шатов, который сам был революционером, а
затем, уверовав в целительность православия, отрекся от
революционных идей так же, как нами упомянутый В. И. Кель-
сиев.
Имеется много оснований считать Кельсиева одним из
прототипов Шатова 72, и блестящая характеристика, которую
ему дает хорошо его знавший Герцен, приобретает, в этой
связи, особенный интерес: «...грубо наивный социализм в
евангельской ризе сквозил ему в расколе... Особенно оригинально
было то, что в скептическом ощупывании Кельсиева
сохранилась какая-то примесь мистических фантазий: он был
нигилист с религиозными приемами, «бегуном» был он в душе,
бегуном нравственным и практическим...»73.
Сочетание «нигилизма» и «бегунства» это ведь и есть ге
43

«два раскола — высший и низший», которые не только по
концепции Шатова, но и самого Достоевского ведут свое
историческое начало от Петра Великого.
Петра Великого Достоевский считал первым русским
нигилистом74, и от Петра же, считал он, находится русская
церковь в параличе. Реформы Петра привели к нигилизму в
интеллигенции и к расколу в народе. В аспекте этих «двух
расколов» приобретает исключительное значение то, что
преступление нигилиста Раскольникова принимает на себя один
«из раскольников».
В начальных вариантах романа Достоевский намекает на
историческое происхождение фамилии — Раскольников. Мать
Раскольникова говорит: «Раскольниковы хорошей фамилии...
Раскольниковькдвести лет известны»75. «Двести лет
известны» — не значит ли это с начала раскола; когда такая
фамилия могла появиться? Раскольников, видимо, и впрямь из
раскольников. Подтверждается это еще одной характерной-
приметой: Раскольников — из той же Рязанской губернии,
откуда и Миколка 76. Не случайно же сделал их автор
земляками ?7. Да и в характере Раскольникова есть что-то близкое
и родственное характеру Миколки: признается же он Порфи-
рйю Петровичу, что верует в Новый Иерусалим и воскресение
Лазаря. Впрочем, это признание — особого рода и на не.\?
следует остановиться обстоятельнее.
Вызванный в первый раз* к следователю Порфирию
Петровичу, Раскольников, озабоченный впечатлением, какое
произведет его посещение, решает: «Этому тоже надо Лазаря
петь, и натуральнее петь». «Петь Лазаря» означает «говорить
жалостно, прибедниваться, притворяться»78. И естественно,
что, отправляясь к следователю, Раскольников готовится «сла-
зарничать». Но когда непосредственно за этим, уже на самом
свидании, между Порфирием Петровичем и Раскольниковым
происходит диалог именно о Лазаре (V, 271):
— Ив воскресенье Лазаря веруете?
— Ве-верую. Зачем вам все это?
— Буквально веруете?
— Буквально, —
мы не можем не насторожиться. Что означают эти странные и
неуместные в устах следователя расспросы о Лазаре, не хотел
ли проницательный Порфирий Петрович показать Раскольни-
кову, что он понял его намерение «петь Лазаря» и вот
предоставляет ему возможность выполнить это «буквально»? А со
стороны Раскольникова, как следует понимать его утверди-
44

тельный ответ: действительно ли он, преступник и убийца,
верует в воскресение Лазаря, или он действует по заранее
намеченной программе: «петь Лазаря, и натуральнее петь»?
Получается возможность двоякого толкования его ответа: под
одним, явным, смыслом скрывается другой, скрытый и...
противоположный. Здесь, как, впрочем, и повсюду, у
Достоевского сочетаются pro и contra 79. 3τσ, однако, не только не
ослабляет, а усиливает двойственность впечатления, ибо, как
известно, самый прочный фундамент — тот, где каждое pro
перемежается слоем contra. Тем более, когда они не только
противопоставлены, но и взаимопереплетены; ведь, по
концепции Достоевского, Раскольников одновременно и подобится и
подобен Лазарю. Обнаруживается это особенно наглядно в
другой сцене, и опять в связи с Лазарем. Соня Мармеладова
читает Раскольникову главу из евангелия про смерть и
воскресение Лазаря:
«Иисус же, опять скорбя внутренне, приходит кл:робу. То
была пещера, и камень лежал на ней. И Иисус говорит:
«Отнимите камень». Сестра умершего Марфа говорит ему:
«Господи! уже смердит, ибо четыре дни, как он во гробе». Она
[Соня] энергично ударила на слове четыре» (V, 341).
• Почему эти «четыре» так у Достоевского акцентированы?
Почему на это, казалось бы, наименее значительное слово
падает такое энергичное ударение? Да потому, что это чтение
про Лазаря происходит через четыре дня после преступления
Раскольникова, то есть, по концепции Достоевского,
нравственной смерти Раскольникова. Лазаревские посмертные
четыре дня переключаются в четыре дня, прожитые Раскольнико-
вым после убийства, а следовательно, по Достоевскому, и
самоубийства. И это о нем, умершем и долженствующем
воскреснуть Родионе Раскольникове, читает ему Соня
Мармеладова. И сам Раскольников себя таким Лазарем в эти
минуты воспринимает: «Тут и сам станешь юродивым!
Заразительно!» (V,338).
Не останавливаясь на всех пунктах связи между Расколь-
никовым и Лазарем, укажу лишь, что эта связь не
прерывается на протяжении всего романа и благодаря ей приобретает
особый смысл и то, что комната Раскольникова уподобляется
гробу неоднократно, и то, чго именно под камнем схоронил он
награбленное у убитой им старухи. В этом аспекте христово
повеление «отнимите камень», которое Раскольников слышит
из уст Сони, означает — раскайтесь, сознайтесь в своем
преступлении. И когда Раскольников раскаивается, он называет
45

это «воскресением», а после, уже на каторге, изжив в себе
прежнего преступника, Раскольников читает евангелие, и
Достоевский при этом напоминает: «Эта книга... была та самая,
из которой она [Соня] читала ему о воскресении Лазаря»
(V, 574).
Добавим еще, что эти «четыре дня» Лазаря и Рас-
кольникова могут быть приравнены к четырем годам каторги
Достоевского. На такое приравнение дает нам право указание
в самом «Преступлении и наказании», что Раскольников и
Соня «готовы были смотреть на эти семь лет«каторги,
присужденной Раскольникову, как на семь дней» (V, 574), и то, что
Достоевский говорит о своих четырех годах каторги как о
четырех днях Лазаря и в письме к брату Андрею
Михайловичу от 30 июля 1854 года он пишет: «Все четыре года считаю я
за время, в которое я был похоронен живой и закрыт в гробу-...
выход из каторги представлялся мне прежде, как светлое
пробуждение и воскресение...» 80. И в самой последней,
заключительной, фразе «Записок из Мертвого дома» выход из
каторги называется «воскресением из мертвых».
Отнюдь не отождествляя Достоевского с Раскольниковым,
все же нужно признать, что герою «Преступления и
наказания» при всей его, порою, атеистичности, не чужда, как и его
творцу, фанатичность и страстность в вопросах веры. «Я ведь
вас за кого почитаю? — говорит Раскольникову Порфирий
Петрович, — ...за одного из таких, которым хоть кишки
вырезай, а он будет стоять да с уль^екой смотреть на мучителей,
если только веру иль бога найдет» (V, 479) и предсказывает,
что Раскольников в конце концов придет к тому же, к чему
пришел его земляк Миколка: «Я даже вот уверен, что вы
«страдание надумаетесь принять»: мне-то на слово теперь не
верите, а сами на том остановитесь... В страдании есть идея,
Миколка-то прав» (V, 481).
Примечательно, что эту наклонность к религиозному
фанатизму с сектантской жаждой «принять страдание» отмечает
Свидригайлов, как основную черту характера и у сестры Рас-
кольникова, Авдотьи Романовны:
«знаете мне всегда было жаль, с самого начала, что судьба
не дала родиться вашей сестре во втором или третьем
столетии нашей эры... Она, без сомнения, была бы одна из тех,
которые претерпели мученичество, и уж конечно бы улыбалась,
когда бы ей жгли грудь раскаленными щипцами. Она бы
пошла на это нарочно сама, а в четвертом и пятом веках ушла
бы в Египетскую пустыню и жила бы там тридцать лет, пи-
46

таясь кореньями, восторгами и видениями. Сама она только
тою и жаждет и требует, чтобы за кого-нибудь муку поскорее
принять...» (V, 496).
Это уже прямо сектантский характер с традиционным
идеалом мученичества и пустынножительства, натура цельная
и фанатическая. И сходство ее в этом отношении с братом
показывает, что наклонность к фанатизму не личная особенность
каждого из них, а семейная, родовая черта, что оба они
вполне оправдывают свою фамилию: оба, действительно, —
Раскольников ы.
Привидения Германна и Свидригайлова
И в русской и в зарубежной литературе о Достоевском
образы Германна из пушкинской «Пиковой дамы» и Расколь-
никова из «Преступления и наказания» Достоевского
сопоставлялись неоднократно. Наиболее полно сходство этих
образов прослежено в работе А. Бема «Отражения «Пиковой
дамы» в творчестве Достоевского» 81. Сопоставление Гсрманна
и Раскольникова вполне правомерно, и аргументация А. Бема
в целом убедительна; однако некоторые его утверждения
представляются мне сомнительными, а его указание, что
«творческое «я» Достоевского в процессе создания
«Преступления и наказания» было полно образами Пушкина, в
частности «Пиковой дамы»82, хотя и верно, но недостаточно для
делаемых им обобщений.
Не вполне убедительно сближение привидения Германна
(приход графини) с привидением Раскольникова (смеющаяся
старуха-процентщица). А. Бем указывает при этом, что оба
привидения освещены лунным светом ^У Пушкина — «луна
озаряла его комнату», у Достоевского — «вся комната была
яр!(о облита лунным светом») и предварены слуховым
впечатлением (у Пушкина — «шаркание туфлями», у
Достоевского — «жужжание бьющейся о стекло мухи»).
Убедительно ли это? Луна — обычный спутник приведений,'
ее свет не нуждается в дополнительном освещении...
критическом: при появлении привидений лунный свет, помимо своей
фантастичности, нужен и для того; чтобы привидение можно
было увидеть... Что до «жужжащей мухи», го она в
произведениях Достоевского как и .«шаркание туфлями» находят 'свое
47

эхо не в жужжании мухи, а в чем-то ином, о чем мы скажем
позже. И тем не мене£ попытка отыскать привидение
Германна в романе вполне оправдана: мы его действительно там
находим, только не в привидении, которое Раскольников видел, а о
котором он... слышал. И слышал от того, кого Раскольников
склонен и самого принять за привидение83. Мы разумеем
Свидригайлова и его привидения. Их несколько, и каждое из
них содержит некоторые элементы привидения Германна, а
вместе (Свидригайлов о них сообщает Раскольникову подряд)
составляют в совокупности все элементы привидения
пушкинского героя.
Для наглядности приведем соответствующие места
полностью.
«Пиковая дама»:
«Целый день Германн был чрезвычайно расстроен. Обедая
в уединенном трактире, он, против обыкновения своего, пил
очень много в надежде заглушить внутреннее волнение, но
вино еще более горячило его воображение. Возвратясь домой,
он бросился, не раздеваясь, на кровать и крепко заснул.
Он проснулся уже ночью: луна озаряла его комнату. Он
взглянул на часы: было без четверти три. Сон у него прошел;
он сел на кровать и думал о похоронах старой графини.
В это время кто-то с улицы заглянул к нему в окошко, —
и тотчас отошел. Германн не обратил на то никакого
внимания. Чрез минуту услышал он, что отпирали дверь в передней
комнате. Германн думал, что денщик его, пьяный по своему
обыкновению, возвращался с ночной прогулки. Но он
услышал незнакомую походку: кто-то ходил, тихо шаркая
туфлями. Дверь отворилась, вошла женщина в белом платье.
Германн принял ее за свою старую кормилицу^ и удивился, что
могло привести ее в такую пору. Но белая женщина,
скользнув, очутилась вдруг перед ним, и Германн узнал графиню!
— Я пришла к те(^е против своей воли, — сказала она
твердым голосом: — мне велено исполнить твою просьбу. Тройка,
семерка и туз выиграют тебе сряду, но с тем, чтобы ты в сутки
боле одной карты не ставил и чтоб во всю жизнь уже после
не играл. Прощаю тебе мою смерть, с тем, чтоб ты женился на
моей воспитандице Лизавете Ивановне...
С этими словами она тихо повернулась, пошла к дверям и
скрылась, шаркая туфлями...» (гл. V).
«Преступление и наказание»:
«В первый раз вошла (я, знаете, устал: похоронная
служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, — наконец-то в
48

кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в
дверь: «А вы, говорит, Аркадий Иванович, сегодня за
хлопотами и забыли в столовой часы завести». А часы эти я,
действительно, все семь лет, каждую неделю сам заводил, а забуду —
так всегда, бывало, напомнит. На другой день я уж еду сюда.
Вошел, на рассвете, на станцию, — за ночь вздремнул,
изломан, глаза заспаны, — взял кофею; смотрю — Марфа
Петровна вдруг садится подле меня, в руках колода карт: «Не
загадать ли вам, Аркадий Иванович, на дорогу-то?» А'она
мастерица гадать была. Ну, и не прощу же себе, что не загадал!
Убежал, испугавшись, а тут, правда, и колокольчик. Сижу
сегодня после дряннейшего обеда из кухмистерской, с
тяжелым желудком — сижу, курю — вдруг опять Марфа
Петровна, входит вся разодетая, в новом*шелковом зеленом платье, с
длиннейшим хвостом: '«Здравствуйте, Аркадий Иванович!
Как па ваш вкус мое платье...» Стоит, вертится передо мной.
Я осмотрел платье, потом внимательно ей в лицо посмотрел:
«Охота вам, говорю,-Марфа Петровна, из таких пустяков ко
мне ходить, беспокоиться». — «Ах, бог мой, батюшка, уж и
потревожить тебя нельзя!» Я ей говорю, чтобы подразнить ее:
«Я, Марфа Петровна, жениться хочу». — «От вас это
станется, Аркадий Иванович; немного чести вам, что вы, не успев
жену схоронить, тотчас и жениться поехали. И хоть выбрали
бы хорошо, а то ведь, я знаю; ни ей, ни себе, только добрых
людей насмешите». Взяла да и вышла, и хвостом точно
как будто шумит» (V, 298).
Уже при самом беглом чтении приведенные тексты
поражают своей близостью, и эта близость еще более
увеличивается чи переходит почти в тождество, когда мы внимательно
всмотримся.
Напомним, что о смерти Марфы Петровны шли слухи, что
ее отравил Свидригайлоп. Слухи, возможно, и недостоверные,
но окончательно и не опровергнутые. Во всяком случае Свид-
ригайлов вполне способен на убийство и, как мы узнаем из
слов Дуни, действительно, собирался свою жену отравить84.
Если судить по вскрытию, не обнаружившему отравления,
Свидригайлов Марфу Петровну не убил, но только потому,
что она сама умерла как раз тогда, когда он на ее жизнь
покушался. Таким образом, здесь такая же ситуация, как в
«Пиковой даме», где графиня умирает в то самое время,
когда на нее направлено дуло пистолета Германна.
Подобную же ситуацию, даже еще более близкую к герман-
оовской, мы имеем у Достоевского и в «Идиоте», в рассказе
49

Ивана Федоровича Епанчина о «самом скверном поступке
своей жизни»:
«Прихожу к старухе, так сказать, уже вне себя; гляжу, она
сидит в сенцах одна-одинешенька, в углу, точно от солнца
забилась, рукой щеку себе подперла. Я тотчас же, знаете, на нее
целый гром так и вывалил... Только смотрю, представляется
что-то странное: сидит она, лицо на меня уставила, глаза
выпучила, и ни слова в ответ. Я постоял в нерешительности:
мухи жужжат, солнце закатывается, тишина; в совершенном
смущения я, наконец, ухожу*.. Домой воротился совсем
ввечеру. Первым "словом Никифора: «А знаете... хозяйка-то наша
ведь померла». — «Когда?» — «Да сегодня по вечеру часа
полтора назад». Это, значит, в то именно время, когда я ее
ругал, она и отходила. Так это меня фрапиро.вало, ...что едва
опомнился. Стало, знаеге, даже думаться, даже ночью
приснилось. Я, конечно, без предрассудков, но на третий день пошел
в церковь на похороньА» (VI, 173).
Как.при этой бессмысленно качающейся и упорно
молчащей старухе не вспомнить графиню из «Пиковой дамы»:
«Графиня сидела вся желтая, шевеля отвислыми губами,
качалась направо и налево. В мутных глазах ее изображалось
совершенное отсутствие мысли... Старуха молча смотрела на
него и, казалось, его не слыхала» (гл. III).
А в словах Епанчина:
«Я, конечно, без предрассудков, но на третий день пошел
в церковь». Мы имеем прямое авторское указание на то, от
чего, от кого он отталкивался:
«Три дня после роковой ночи... Германн отправился в
монастырь, где должны были отпевать тело усопшей грагфини...
Имея мал^истинной веры, он имел множество предрассудков»
(гл. V).
Иван Федорович как бы говорит: «Я вам не Германн», но
все же сознается, что и ему «стало думаться, даже ночью
приснилось». При-видение Германна у Епанчина, как у человека
менее впечатлительного и, конечно, менее виновного,
заменено сно-видением...
И заключение рассказа у Достоевского также
соответствует заключению повести Пушкина. Мы разумеем указание
Пушкина, что «у Лизаветы Ивановны воспитывается бедная
родственница» и аналогичное указание Достоевского, что
Епанчин после случийшегося не мог успокоиться, пока «не
завел двух постоянных больных старушонок на свой счет в
богадельне» (VI, 173).
50

Теперь понятно: Лизавета Ивановна невольная участница
преступления Германна и косвенная виновница смерти
графини, у которой она была воспитанницей, берет, в свою очередь,
на воспитание бедную родственницу, чтобы успокоить
встревоженную совесть... - m
И Германну и Свидригайлову покойницы являются в
первый же день после похорон. При этом Пушкин указывает, что
в тот день Германн «пил очень много и винб еще более
горячило его воображение», а у Достоевского возбуждение Свидри-
гайлова не без воздействия послепохоронной трапезы и
курения («закурил сигару, задумался»). Это дополнительное
физиологическое возбуждение Достоевский подчеркивает каждый
раз. Для второго видения Свидригайлова возбудителем
служит выпитый им кофе, а в третий раз видение навещает его
после «дряннейшего обеда», и опять во время курения.
Еще в одном видении (мы его приведем ниже) сама
причина возбуждения, вызывающая видение,— курение —
оригинально переключается и в сюжет видения. Его умерший слуга
Филипп является к Свидригайлову только затем, чтобы подать
ему трубку. Причина появления привидения становится как бы
целью его появления. Это очень своеобразный психический
процесс, аналогичный тому, который мы имеем и в
сновидениях, где причина, вызывающая сновидение, нередко переходит
в содержание сновидения и порою разворачивается в целую и
по-иному мотивированную картину.
Очень своеобразно и то видение Свидригайлова, в котором
его покойница-жена является ему напомнить, что пора завести
часы. Обычно, по связи жизни с движением, а смерти с
прекращением движения, принято в момент смерти человека
останавливать в доме часы, этим как бы указывая, что с
наступлением смерти останавливается и само время. Так, наприм'ер,
в «Обломове» Гончарова автор говорит о квартирохозяйке
Обломова, что она «была живым маятником в доме», а о
смерти Обломова, — что «он скончался, как будто остановились
часы, которые забыли завести»85. <
Связь между остановившимися часами и наступившей
смертью и в литературе и в быту не оригинальна, но оригинально
у Достоевского, что сама покойница в привидении
Свидригайлова требует завести часы: раз я снова «ожила», незачем
часам стоять, пусть снова пойдут.
И еще в одном своеобразие свидригайловского
привидения: оно порывает с принятой в литературе традицией
появления привидений. По литературным стандартам и штампам да-
51

же и привидения, являясь к нам, вынуждены соблюдать
известный декорум, держатся в отведенных им традицией
границах. Так, всего лучше подобает им являться, например, ровно
в полночь, при бое башенных, ну, на худой конец, хоть
стенных, часов (вспомним великолепное привидение Гамлета) И
вещать о великих «тайнах вечности и гроба». Но вот
появляется привидение к Свидригайлову — его жена Марфа Петровна,
и это привидение не только не соблюдает никаких приличий,
но, как бы явно над ними издеваясь, велит завести часы:
привидение, дескать, пришло, заводите уж вашу.канитель... го
бишь'часы86.
Привидение не вещающее, а просто говорящее, почти
болтающее, и не о вечности, даже не о каком-то роковом часе, а
просто о часах — конечно, привидение такое же неприличное,
как «бес с насморком» Ивана Карамазова07. Но как это
обыденное привидение соответствует тому, у кого бытие
отяжелено бытом и кому сама вечность представляется как
«комнатка, этак вроде деревенской бани, закоптел.ая, по всем углам
пауки» (V, 299—300). И из такой-то вот «вечности-бани» и
вылетают, нет, выползают привидения-пауки.
В видении гордого Германна всего этого, разумеется ,быть
.не может, но и у него при появлении привидения упоминаются
«часы»: «Германн взглянул на часы». Пушкин здесь, в
сравнении с'Достоевским, предельно краток.
Зато во втором привидении Свидригайлова оборван как
раз тот эпизод, который у Пушкина развернут. Марфа
Петровна появляется с колодой карт в руках и предлагает
Свидригайлову погадать, но Свидригайлов, испугавшись, убежал.
Германн, напротив, вопреки воле привидения («я пришла к
тебе против своей воли»), овладел тайной карт. Все те же, как
мы видим, подробности, та же ситуация, только с
противоположным отношением к ней действующих лиц.
То же и в третьем привидении Свидригайлова. В
противоположность привидению Германна, которое приказывает ему
жениться, привидение Свидригайлова выражает недовольство
его желанием жениться. Но тут и там привидения говорят об
одном и том же — о женитьбе.
Что касается «шелкового зеленого платья с длиннейшим
хвостом» Марфы Петровны, которым она «точно как будто
шумит», то мы, минуя всякие мистические толкования об
особом" значении этого «хвоста» (ср. рассуждения привидения
Ивана Карамазова о чертовом хвосте, XI, 183) прежде всего
отметим, что шум женского платья на_Свидригайлова дейсгво-
52

вал исключительно возбуждающе. Дуне Раскольнйковой он го-
говорит: «Дайте мне край вашего платья поцеловать, дайтеГ
Дайте! Я не могу сльуиать, как оно шумит» (V, 516). Кроме
того, слуховое впечатление (шум платья) играет в появлении
этого привидения ту же роль, что обонятельное и вкусовое
ощущение (курение) в предшествовавшем привидении. И как
всегда в таких случаях, возбудитель видения включается в самый
сюжет видения. И не в жужжащей мухе, как полагал А. Бем,
а вот в этом платье с шумящим хвостом Марфы Петровны
имеем мы соответствие белому платью графини и ее
шаркающим туфлям — привидения Германна...
Свидригайлов рассказывает еще об одном своем
привидении, мы уже о нем вскользь упомя'нули. Теперь приведем
рассказ Свидригайлова полностью:
«Филька, человек дворовый у меня был; только что его
похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» —
вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю:
«Это он-мне отомстить», потому что перед самою смертью мы
крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным
локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел
и больше не приходил» (V, 298).
И этому привидению Свидригайлова имеем мы
соответствие в привидении Германна. Этот дворовый человек подобен
германновскому денщику; появление, графини он вначале
принимает за приход денщика. У Пушкина образ графини
вытесняет образ денщика, последний становится мнимой величиной,
он как бы умирает при самом своем зарождении и, во всяком
случае, не получает дальнейшего развития; у Достоевского же
из этого «эмбриона» возникает отдельное, самостоятельное
явление. Пушкинская альтернатива — или покойница, или
слуга, у Достоевского становится редубликацией... и покойница,
и слуга, тоже покойник.
Напомним, что в вышеприведенном случае с Иваном
Федоровичем Епайчиным тоже замешан денщик, по наущению
и подстрекательству которого Епанчин обрушился на старуху.
А слуга Свидригайлова гораздо более значительное лицо, чем
может с первого взгляда показаться. О его смерти между
Дуней Раскольнйковой и Лужиным происходит следующий
разговор:
— Вы, конечно, Авдотья Романовна, слышали тоже у них
об истории с человеком Филиппом, умершим от истязаний лет
шесть назад, еще во времена крепостного права.
— Я слышала напротив, что этот Филипп сам удавился.
53

— Точно/так-с, но принудила или, лучше сказать,
склонила его к насильственной смерти беспрерывная система
гонений и взысканий господина Свидригайлова.
— Я не знаю этого,— сухо ответила Дуня,— я слышала
только какую-то очень странную историю, что этот Филипп
'был какой-то ипохондрик, какой-то домашний философ, люди
говорили «зачитался», и что удавился он более от насмешек, а
fie от побой господина Свидригайлова. А он при мне хорошо
обходился с людьми, и люди его даже любили, хотя и
действительно тоже винили его в смерти Филиппа» (V, 310).
Мы по всем приметам: социальное положение (слуга),
характер («домашний философ», «ипохондрик»), своеобразные
отношения с господином и, наконец, одинаковая трагическая
смерть (оба повесились) — узнаем будущего Смердякова,
в смерти которого Иван Карамазов виноват в той степени и
форме вины, в какой Свидригайлов в отношении к Филиппу.
Подробный анализ взаимосвязи Свидригайлова и Филиппа
увел бы нас за пределы нашей темы, здесь существенно
отметить лишь, какую богатую жатву собирает Достоевский с
каждого пушкинского семени: от пьяного денщика Германна в
«Пиковой даме», через ипохондрика Филиппа в
«Преступлении и наказании», через Никифора в «Идиоте», до Смердякова
в «Братьях Карамазовых» — вот как чудовищно разросся
пушкинский намек в грандиозном поэтическом воображение
Достоевского, не только гениального писателя, но и
гениального читателя...
Можно было бы привести и еще некоторые чертьцсходства
между привидениями Свидригайлова и Германна. Но, если
это так, должно же быть что-то общее между Свидригайловым
и Германном. Что же между ними общее, что или кто их ter-
tium или tertius comparationis?
Раскольников.
И здесь мы вновь возвращаемся «на круги свои», к
исходному положению о близости Раскольникова и Германна. Да,
Раскольников близок к Германну, но еще ближе к Свидригай-
лову. Уже при первом свидании с Раскольниковым
Свидригайлов трижды говорит ему ρ своей с ним духовной близости:
«между нами есть какая-то точка общая», «мы одного поля
•ягоды», «в вас есть что-то к моему подходящее» (V, 297,
300,303).
По первоначальному замыслу Достоевского Раскольнико-
яу предстояло жизнь кончить так, как Свидригайлов:
самоубийством. Раскольников и Свидригайлов, как часто у Досто-
54

евского, раздвоение одного образа. Двойник Раскольникова,
Свидригайлов, как бы несколько разгружает главного героя
романа и принимает на себя некоторые его функции. И то, что
привидение Германна отражается в привидениях Свидригай-
лова, не только не опровергает близости Раскольникова и
Германна, но еще раз, и с новой стороны, это подтверждает
и укрепляет.
Капернаумов и Капернаум
Софья Мармеладова, чтобы прокормить семью своего о г-
ца-алкоголика и чахоточной мачехи, становится проституткой
и, получив желтый билет, не может больше жить совместно
с родными и поселяется у некоего Капернаумова. Эта фамилия
не может нас не насторожить.
Если мы вспомним, что в «Преступлении и наказании»
включены, хотя и не полностью, материалы другого,
писавшегося одновременно, романа «Пьяненькие»88, а «капернаума-
ми» во второй половине 19-го века,* да и позже, назывались,
«питейные заведения» и трактиры89, то фамилия «Капернау-
мов» не покажется нам неуместной в этом романе. Возможно,
что Капернаумовы, в «Преступлении и наказании» лишь бегло
упоминаемые, в первоначальном замысле Достоевского играли
более значительную роль и, конечно, в романе «Пьяненькие»,
сильнее, чем в «Преступлении и наказании», должна была
ощущаться неслучайность того, что дочь пьяницы Мармеладо-
ва, завсегдатая капернаумов, живет в семье Капернаумовых.
Но и в «Преступлении и наказании», не без авторского
умысла, мы впервые слышим о Капернаумовых от пьяного Марме-
ладова, и именно тогда, когда он находится в «капернауме»..
Подобного рода сближение собственных имен с их
нарицательными ^монимами— очень частый, почти постоянный прием
ономапоэтики Достоевского. И вполне в литературном вкусе
и стиле Достоевского, чтобы его герой именно в капернауме
рассказывал о Капернаумове90.
Но творчество Достоевского и в данном случае, как всегда,
многопланово и для наделения квартирохозяев Софьи. Марме-
ладовой фамилией Капернаумов у автора «Преступления и
наказания» мог быть еще один побудительный мотив. Для До-
55.

стоевского, великолепно знающего «Новый завет», фамилия
Капернаумов должна была звучать евангельски, ассоциируясь
с евангельским селением Капернаумом в Галилее91. И вот это
наименование в каком-то своеобразном соответствии с Капер-
лаумовыми, напоминающими тех немых и хромых, которых
приводили к Христу на исцеление.
Вот как о Капернаумовых говорит Мармеладов:
«Капернаумов хром и косноязычен, и все многочисленнейшее семейство
его тоже косноязычное. И жена его тоже косноязычная... Люди
беднейшие и косноязычные» (V, 329).
Так же говорит о них и Соня ]у^рмеладова:
«...Он заикается и хром тоже... Не.то, что заикается, а не
все выговаривает... А детей семь человек..; и только старший
один заикается, а другие просто больные...» (V, 329).
А вот как описывает Капернаумовых сам Достоевский:
«...хромой и кривой, странного вида человек... жена его,
имевшая какой-то раз навсегда испуганный вид, и несколько
детей, с одеревенелыми от постоянного удивления лицами и с
раскрытыми ртами» (V, 452).
Три описания, и от каждого из них впечатление чего-то
недоговоренного, словно не Капернумовы чего-то
не-выговаривают, а рассказывающие о Капернаумовых, и среди них и сам
Достоевский, чего-то не договаривают...
В «Подражании Корану» Пушкина есть стихи:
Смутясь, нахмурился пророк,
Слепца послышав приближенье:
Бежит, да не дерзнет порок
Ему являть недоуменье.
Не такого ли рода «недоуменье» («странного вида человек»)
вызвал у Достоевского Капернаумов со всей его семьей? В
самом деле, почему Капернаумов и хром, и крив, и косноязычен?
И почему вся его семья тоже косноязычна? Почему у его
жены раз навсегда испуганный вид? Почему его дети с одереве-.
нелыми лицами и открытыми от постоянного удивления
ртами? Что так напугало мать и поразило детей? Люди Капернау-
мовы, кажись, добрые (радушно приютили отверженную Соню
Мармеладову), занятие Капернаумова самое мирное (он
портной), происхождение скромное (из дворовых), а между
тем все члены семьи отмечены какой-то роковой печатью, над
всей семьёй тяготеет какая-то кара. Отчего и от чего?
Обо всем этом Достоевский нас ни одним словом не
осведомляет. Но все три описания семьи Капернаумовых
явно.даны в каноне житийно-евангельских повествований. Это над
56

такими людьми, как Капернаумовы, пророк из Назарета
являл «чудеса» исцеления. Напомним еще* что на квартире Ка-
пернаумовых,происходят у Сони Мармеладовой с Лизаветой
Ивановной чтения евангелия, о которых Раскольников
говорит: «Какие-то таинственные сходки с Лизаветой, и обе —
юродивые» (V, 338).
Капернаумовы, живущие тут же, за стенкой, не могли,
конечно, не знать об этих «таинственных сходках», и нас бы
нисколько не удивило, хотя Достоевский об этом ничего не
говорит, если бш при этих евангельских чтениях присутствовал
и Капернаумов. И еще. В евангелии о Капернауме сказано*
«И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада
низвергнешься, ибо если бы в Содоме явлены были силы, явленные в тебе,
то он оставался бы до сего дня». А, с другой стороны, о
Капернауме сказано, что там «народ, сидящий во тьме, увидал
свет великий»92. Не от подобных ли жутких и противоречивых
пророчеств о Капернауме и сам Капернаумов, если от испуга
не онемел, то стал косноязычным?
Когда-то датский критик Георг Брандес писал о
Достоевском:
«Его сочинения представляют настоящий арсенал
христиански воспринятых характеров и душевных состояний. Все
действующие лица в его произведениях больные, грешники или
святые... и переход от состояния грешника к обратному
состоянию; от грешницы к святой и от физически больного к
душевно здоровому происходит то путем медленного очищения, то
внезапно, в одно мгновение, как в Новом Завете»93.
Слова Брандеса, верные относительно почти всех романов
последних пятнадцати лет жизни Достоевского, особенно
верны в отношении к «Преступлению и наказанию», где все
полно евангельскими и житийными образами и подобиями; «Софья
Мармеладова — святая блудница; убийца Раскольников
верит в воскресение Лазаря; пьяница Мармеладов заключает
свой монолог в трактире мольбой «Господи, да приидет
царствие твое!»; Дуня Раскольникова сравнивается с Марией
Египетской; маляр Миколка принимает на себя, невинный, вину,
«чтобы пострадать»; юродивая Лизавета Ивановна читает с
Соней Марм^ладовой евангелие.
К этому-то сонму евангельских образов в «Преступлении
и наказании» должны быть причтены и «беднейшие и
косноязычные» Капернаумовы или, по концепции Достоевского, ка-
пернаумовцы.
07

идиот
«Идиот» Достоевского
и «Дама с камелиями» Дюма
В августе 1859 года, *ро есть как раз в том месяце, когда
Достоевский прибыл ni ссылки на жительство в Тцерь, в
«Тверских губернских ведомостях» было напечатано
объявление об издании игр: Petits jeux et jeux d'esprit. Новизна этого
издания, рекламировалось в объявлении, состояла в том, что
игры могли быть использованы для «применения... к
недостаткам действительной жизни и современных нравов»94.
Возможно, что Достоевский, следивший за местной печатью, с этим
объявлением ознакомился и настолько его запомнил, что
десять лет спустя, в одной очень драматичной сцене романа
«Идиот» (на торжественном вечере у Настасьи Филипповны)
использовал такое же пети-же, как в тверском объявлении.
Это^пети-же состояло, в том, что каждый из гостей должен был
рассказать самый дурной поступок своей жизни. Когда
очередь дошла до Тоцкого, он «с необыкновенным достоинством»
рассказывает о том, как однажды из-за цветов камелий он по
легкомыслию оказался виновником гибели одного молодого
человека.
«К тому времени был в ужасной моде и только что
прогремел .в высшем свете роман Дюма-Фиса «Дама с камелиями».
В провинции все дамы были восхищены до восторга... цветы
камелий вошли в необыкновенную моду. Все требовали
камелий»95.
Потребовала их и «дама сердца» влюбленного молодого
человека, которая, узнав, что другие светские дамы явятся на
предстоящий бал с белыми камелиями, захотела их затмить,
придя с камелиями красными. Молодой человек, снаряженный
на поиски, уже накануне бала, узнает, что у одного купца в
оранжерее имеются такие камелии, и, заранее счастливый,
собирается назавтра за ними съездить, но пробалтывается об
этом Тоцкому. Тоцкий, хотя дамой, для которой камелии
предназначались, совершенно не заинтересован, из одного лишь
каприза опережает молодого человека и сам подносит
желанные камелии. Молодой человек своей неудачей сокрушен,, от
68

горя заболевает, впадает в горячку, а через месяц,
выздоровев, отправляется добровольцем на начавшуюся тогда войну с
Турцией, где и погибает (VI, 176—177).
Спрашивается, зачем в гостиной Настасьи Филипповны
понадобился этот расскаЗ о «прелестных камелиях» и для
чего он вложен в уста именно Тоцкому? Только ли для того,
чтобы занять гостей, или он имеет еще особое значение для
развития действия романа?
Вопрос тем более правомерный, что автор специально
предуведомляет, что рассказ Тоцкого гости «по некоторым
причинам ждали с особенным любопытством и вместе с тем
посматривали на Настасью Филипповну». Сама Настасья
Филипповна «во все время его рассказа пристально
рассматривала кружевцо оборки на своем рукаве и щипала ее двумя
пальцами левой руки, так что ни разу не успела взглянуть на
рассказчика» (174). Но это отнюдь не невнимание к рассказу,
а, напротив, маскировка крайнего волнения и... возмущения,
попытка сдержать себя до времени. И дается эта
сдержанность Настасье Филипповне с большим трудом: «заметили, что
у Настасьи Филипповны как-то особенно засверкали глаза
и даже губы вздрогнули, когда Афанасий Иванович кончил.
Все с любопытством поглядывали на них обоих» (177).
Отчего такое жадное любопытство слушателей и такое
сильное волнение у Настасьи Филипповны?
Да оттого, что рассказчик о приключении с камелиями,
Тоцкий, — сам обольститель Настасьи Филипповны, тот, с
чьей «легкой руки» она и сама стала «камелией». Ведь так
называет ее генерал Иволгин, противящийся предполагаемому
браку своего сына Гани с ней: «...посмотрим: заслуженный ли
старый воин одолеет интригу, или бесстыдная камелия войдет
в благороднейшее семейство» (146).
Так и брат Гани, Коля, говорит князю, который собирается
пойти на вечер к Настасье Филипповне: «...главное то, что вы
не просто напрашиваетесь на вечер, в очаровательное
общество камелий» (154).
Так и Лебедев, противопоставляя Настасью Филипповну
Аглае Епанчиной, говорит: «есть великая разница между
невинною и высокоблагородною генеральской девицею и...
камелией» (598).
А если так, если в глазах «людей», да и в своих
собственных (князь ей говорит: «Вы уж до того несчастны, что и сами
себя виновной считаете»), Настасья Филипповна —
«камелия», то каково ей, в своем же доме, при всех гостях, в свой
б*

«табельный, високосный день» выслушивать этот «милый
рассказ» из уст виновника своего падения, из уст того, кто ее,
16-летнюю, неопытную и невинную, в «сельце Отрадном»96
так пошло, как бы мимоходом, обольстил, обратил в
«камелию». Inde irae!,Отсюда ее великий гнев и исступление.
Каждая подробность рассказа Тонкого жалит ее нестерпимо.
«Цветы камелий вошли в необыкновенную моду. Все
требовали камелий, все их искали... Много ли можно достать
камелий в уезде?» (175). Он, однако, достал... и в заключении
рассказа :
«И добро бы я сам был влюблен тогда. А то ведь простая
шалость, из-за простого волокитства, не более» (177). Не
более... Еще одним пикантным эпизодом, еще одним «милым
рассказом» украсилась его богатая подобными случаями жизнь.
«Совесть и память сердца» Тоцкого невозмутимы: кончив
рассказ, он «примолк с тем же солидным достоинством, с
которым и приступил к рассказу» (177).
Но если его достоинство не пострадало, то достоинство
Настасьи Филипповны этим рассказом ущерблено до последней
степени. И когда она, наконец, перестает себя сдерживать,
становится ясным, как восприняла Настасья Филипповна
рассказ «букетника». В исступлении она выкрикивает:
«Сегодня мой день, мой табельный день, мой високосный
деньу я его давно поджидала. Дарья Алексеевна, видишь ты
вот этого букетника, вот этого Monsieur aux camélias, вот он
сидит, да смеется на нас»... (188).
Как издевательство над собой восприняла она рассказ
Тоцкого, ибо то, что для него лишь «пети-же», «маленькая игра»,
забава, для нее — драма всей жизни. До сих пор драма, а с
этого момента уже и трагедия, с неизбежным гибельным
исходом. Именно эта сцена является завязкой всего дальнейшего
и, в известной степени, даже все дальнейшее предопределяет.
Настасья Филипповна как бы принимает брошенный ей вызов:
дама с камелиями, так уж до конца, во всей ее скорбной и
трагической участи. И тут же она это ярко демонстрирует.
Подобно Маргарите Готье, «даме с камелиями» из романа
Дюма (ссылкой на этот роман Тоцкий ведь и начал свой
рассказ), которая для счастья графа Армада Дюваля жертвенно
от него отрекается и снова бросается в омут разврата, чтобы
лишить любимого и любящего возможности возврата к ней,
и Настасья Филипповна отказывается от предложения князя
Мышкина и уезжает с Рогожиным...
И при этом она вновь противопоставляет себя «господину
60

с камелиями», Тоцкому: «Этакого-то младенца сгубить. Да это
Афанасию Ивановичу в ту же пору: это он младенцев любит»
(195).
Мы не знаем, сколько еще «загубленных младенцев» на
совести Тоцкого, но несомненно, что одним из таких «младенцев»
была и сама Настасья Филипповна, сирота, обольщенная им,
своим опекунов, в 16 лет. Именно поэтому рассказ Тоцкого
«о самом дурном поступке своей жизни» не мог не вызвать
у нее безотрадных воспоминаний о «сельце Отрадном».
Рассказ о камелиях произвел на нее впечатление колоссальное
именно потому, что эти «камелии» нашли для себя почву
достаточно взрыхленную и подготовленную. И, если, как мы
увидим, дальнейшее поведение Настасьи Филипповны в основном
как бы повторяет поведение «дамы с камелиями» Дюма, то не
потому, что она действует по писанному... Дюма, не потому,
что она решила играть и играет роль Маргариты Готье, а
потому, что и в самом деле она подлинно такая и хотя4 конечно,
совершенно в русском духе и в стиле Достоевского, но в
некоторой степени подобна несчастной французской героине.
Сходство Настасьи Филипповны и Маргариты Готье есть лишь
частность более общего факта, именно того, что при создании
своего романа Достоевский в некоторой степени
«отталкивался» от Дюма. Оттого и в структурных линиях и в ряде
деталей мы имеем между «Идиотом» и «Дамой с камелиями»
явственную близость, сказывающуюся порою и в технических
приемах обоих писателей97. Так, например, еще до появления
Настасьи Филиппонны на горизонте романа мы имеем
подробное ее описание, сделанное автором по ее портрету. И этот
портрет (темные глаза, бледность, худощавость, страстное и
высокомерное выражение лица) дублирует такой же портрет
Маргариты Готье. При этом описание героини и у Дюма
сделано не с живого лица, а также с портрета (гл. II).
Сходны и первые встречи героинь обоих романов со своими
«героями». Нужно только при этом учесть, что в то время как
у Дюма главный герой один — Арман, у Достоевского — их.
два: Мышкин и Рогожин. Если мы, однако, вспомним, что Мыш-
кин и Рогожин меняются крестами (как бы судьбами),
братаются, и что они появляются на горизонте романа (в поезде)
и исчезают (в последнюю ночь у трупа Настасьи Филипповны)
вместе и одновременно, а Настасья Филипповна все время
мечется и перебегает от одного к другому, то станет ясно, что
Мыщкин и Рогожин как бы две половины одного целого, что
мы здесь имеем дело как бы с друг друга дополняющими двой-
61

никами —'проблема, занимавшая Достоевского на всем
протяжении его творческого пути, от двойников — Голядкиных
в «Двойнике» до. Ивана Карамазова и его двойника — чёрта
в «Братьях Карамазовых». Поэтому события, связанные у
Дюма с одним героем (Арманом), у Достоевского отнесены к
двум (Мышкину и Рогожину).
Арман о своей встрече с Маргаритой Готье рассказывает:
«В первый раз я ее увидел^на биржевой площади, у дверей
Сюсса. Там остановилась открытая коляска и из нее вышла
дама в белам платье» (гл. VII). С этого момента Арман в нее
и влюбился (ср. также гл. X, где он говорит: «Сильней
любить нельзя... с того дня, как я увидел вяс выходящей из
экипажа около магазина Сюсса»). Во второй раз Арман увидел
Маргариту в театральной ложе.
И при таких же обстоятельствах, в совершенно такой же
последовательности, видит впервые Настасью Филипповну
Рогожин: «Я тогда, — рассказывает он,—...через Невский
перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня
тут и прожгло» (14). Второй раз он видит ее в ложе театра и
«всю ту ночь не спел» (14). И эта бессонница находит
соответствие у Дюма. Маргарита,, смеясь, говорит Арману, что его
любовь, однако, ему «не помешала пойти домой и проспать
всю ночь после спектакля», на что Арман отвечает, что 'она
ошибается и что он сторожил всю ночь у ее дверей (гл. X).
И для первого знакомства Армана с Маргаритой мы у
Достоевского имеем соответствие в первой встрече Настасьи
Филипповны уж не с Рогожиным, а с Мышкиным. Арман при
первом знакомстве так смущен и ведет себя так странно, что,
покидая ложу Маргариты, слышит за собой взрыв смеха, а
друг Армана говорит ему:
— Как вы себя вели! Они вас приняли за сумасшедшего;
— Что сказала Маргарита, когда я ушел? — Она смеялась
и уверяла меня, что никогда в жизни не видела такого
чудака (гл. VII).
В таком же комическом виде предстал впервые Мышкин
Настасье Филипповне. Приняв его за лакея, она бросает ему
свою шубу и велит о себе доложить. С шубой на руках он
отправляется исполнить ее приказание, а она кричит на него:
«Шубу-то зачем несешь? Ха, ха, ха. Да ты сумасшедший, что-
ли?» Он останавливается, и она вновь кричит: «Да что это
за идиот» (1.18). После, узнав свою ошибку, она все еще
находится под первым комическим от него впечатлением и,
задавая ему вопрос, ждет ответа, «как бы вполне убежденная,
62

что ответ будет непременно так глуп, что нельзя будет не
засмеяться» (122).
«Сумасшедшим» и «чудаком» кажется Арман Маргарите
Готье, точно так же, как «сумасшедшим» и «идиотом»
представляется Мышкин Настасье Филипповне.
Любовь Мышкина к Настасье Филипповне, совершенно не
похожая на его любовь к Аглае, связана с безмерной к ней
жалостью; он в сущности относится к ней как к больной и
говорит ей: «За вами нужно много ходить, Настасья
Филипповна. Я буду ходить за вами».
И точно так же относится Арман к Маргарите: «Если вы
только захотите, я буду о вас заботиться как брат; я не
покину вас и поставлю вас на ноги» (гл. X).
И еще одна характерная черта роднит любовь Армана и
Мышкина: они оба с первого же взгляда поверили в своих
героинь, прозрели сквозь всю их окружающую грязь их
внутреннюю душевную чистоту. «Он в меня с одного взгляда
поверил»,— говорит Настасья Филипповна о Мышкине (179). Это
впервые за всю ее жизнь, так же, как впервые Арман из всех
знакомых Маргариты отнесся к ней не как к «камелии».
Когда Маргарита спрашивает Армана, чем объяснить подобное
его отношение, он отвечает: «Преданностью» (гл. X). И
преданностью характеризует Настасья Филипповна отношение к
ней Мышкина: «А князь для меня то, что я в него первого, во
всю мою жизнь, как в истинно преданного человека
поверила» (179).
Таких перекликов между романами Достоевского и Дюма
много98. И если каждое соответствие в отдельности еще не
дает права увязать оба произведения между собой, то
совокупность их, да еще при ссылке в самом романе Достоевского
на роман Дюма, устанавливает с несомненностью их родство.
Обратим внимание и на то, что в романе Достоевского
действие то и дело переносится из Петербурга в Павловск и
обратно, как и в романе Дюма—из Парижа в Буживаль. И тут
и там: столица и дачная местность поблизости. И «побег»,
который Настасья Филипповна совершает от князя из
Павловска к Рогожину в Петербург находит соответствие в
внезапном отъезде Маргариты из Буживаля от Армана в Париж к
графу Н. И в обоих случаях по одинаковым мотивам: не
преграждать любимому пути к счастью. Обе героини при этом
жертвуют не только своим счастьем, но и жизнью. Поведение
обеих самоубийственно. Это сознает не только Маргарита, но
и Настасья Филипповна, которая и понимает и чувствует, что,
63

отправляясь к Рогожину, идет на верную смерть, и тем не
менее, нет, именно поэтому она к нему кинулась. И в письме к
Аглае она пишет: «Я отказалась от мира... Я" скоро умру»
(401).
Отметим еще одно обстоятельство, сближающее обеих
героинь. Когда отец Армана убеждает Маргариту отречься от
сына, он требует это не только во имя сына, но и дочери:
«Моя дочь собирается замуж. Она выходит за любимого
человека, вступает в достойную семью, которая требует, чтобы
все было так же достойно и в моей семье. Родные моего
будущего зятя узнали о том, как Арман живет в Париже и
объявили мне, что возьмут свое слово обратно, если Арман будет
продолжать эту жизнь. Будущее ребенка в ваших руках...
Умоляю вас во имя вашей любви... не нарушайте счастья
моей дочери...» (гл. XXV).
Для великодушного сердца Маргариты и этот довод — не
строить своего счастья на несчастье другого — оказался
весьма убедительным:
«Когда я думала, что этот старик... велит своей дочери
упомянуть мое имя в своих молитвах, как имя неизвестного
друга, я вся преображалась и гордилась сама собой» (пк
XXV),
В такой же коллизии оказывается и Настасья Филипповна,
отрекаясь от Мышкина не только ради него, но и ради Аглаи,
которую она в великом самоуничижении считает
совершенством " и для счастья которой она гдтова на всякую жертву.
Впрочем, еще в самом начале романа, когда в семье Епанчи-
н.ых были виды на Тоцкого, генерал Епанчин «в своем
качестве отца» убеждает ее «освободить» Тоцкого, так как от
этого «зависит судьба его дочери, а может быть ц двух дочерей»
(54), на что Настасья Филипповна, совершенно в
соответствии'Маргарите, отвечает, что она «давно уж слышала очень
многое об его дочерях и давно уже привыкла глубоко и
искренне их уважать. Одна мысль о том, что она могла бы быт:ь
для них хоть чем-нибудь полезной, была бы, кажется, для нее
счастьем и гордостью» (56).
Тогда — отказ от Тоцкого — был жертвой ради старшей
генеральской дочери, Александры, потом отказ от князя —*.
это уж жертва ради младшей дочери, Аглаи, но жертвенный
агнец тот же — Барашкова 10° Настасья Филипповна.
Такова уж кастовая этика, все равно французская или русская,
графа ли Дюваля или генерала Епанчина: для «чистоты» их
дочерей требуется, чтоб другая (и разумеется не из их «по-
64

четного» круга) еще глубже погрязла в том омуте, куда они
сами ее ввергли. Буржуазный брак и на сей раз требует, в
качестве дополнения, проституции, ибо, как выражается
Лебедев, нами уже выше цитированный, «есть великая разница
между невинною и высокоблагородною генеральской
девицею и... камелией-с» (598). Эта «чистота» усиленно
подчеркнута у обоих авторов. Так, у Дюма находим:
«У его графа Дюваля дочери, Бланш, был такой ясный
взгляд, такие чистые очертания рта, что только святые мысли
рождались у нее на душе и благочестивые слова
произносились ее устами. Она улыбалась, не зная в своей невинности,
что далеко отсюда какая-то куртизанка пожертвовала своим
счастьем при одном упоминании ее имени» (гл. XXVII).
Кстати, заметим и имя дочери Дюваля. Ее зовут Бланш,
Белая, и это должно гармонировать с ее душевной чистотой и
невинностью. В соответствии этой Белой, дочь Епанчина
зовут Аглаей, Сияющей. Имя Аглаи мы тем более вправе так
осмыслить, что в самом романе подчеркнут «светлый»
характер Аглаи. В письме Настасьи Филипповны к Аглае мы
читаем:
«Он князь о вас как о «свете» вспоминал: это его
собственные слова, я их от него слышала. Но я и без слов поняла, что
вы для него свет» (516).
И в другом письме снова: «Для меня вы то же, что и для
князя: светлый дух» (516). «Белая» графиня равноценна
«сияющей» генеральской дочке...
Так даже и эпизодическое лицо из романа Дюма оставило
свой след в романе Достоевского. Что до главных,
сопоставляемых нами, героинь, Маргариты Готье и Настасьи
Филипповны, то звенья их соединяющие не прерываются и их
смертью. Так единственной вещественной памятью от Маргариты
остается читанная ею книга «Манон Леско», так же, как у
князя от Настасьи Филипповны книга «Мадам Бовари».
Анализ того, почему именно эти книги оказываются у наших
героинь, отвлек бы нас от основной· темы этого очерка, отметим
лишь то, что Настасья Филипповна среди всех переживаемых
ею страстей и треволнений находит время и возможность
заниматься чтением. И она не только сама читает, но и
Рогожина (подумайте только, до чего нужно быть «книжной»,
чтобы усадить Рогожина за книгу) старается приохотить к
чтению. Она говорит ему: «Я тебе реестрик сама напишу, какие
тебе книги перво-на-перво надо прочесть» (243). Эту
«книжность» ее отмечает и Мышкин: «В ней было много книжного»
3. Заказ 2648
65

(644), а Аглая готова даже все ее «дикое» поведение
объяснить этой чертой: «Вы слишком много поэм прочли../Вы
книжная женщина» (643) 101.
Конечно, свести всю трагедию Настасьи Филипповны к
этому может только женщина-соперница в увлечении и
преувеличении, но есть здесь и некая правда. И если мы вспомним, что
с упоминания Топким романа «Дама с камелиями» началось
исступление Настасьи Филипповны на ее торжественном
вечере? а обо всем происшедшем затем «стало известным в
доме Епанчиных чуть ли не на другой день и даже в довольно
точных подробностях», то в язвительных словах Аглаи о
«поэмах» соблазнительно увидеЧь намек на роман Дюма.
Иными словами, Аглая упрекает Настасью Филипповну в том,
что ее чувства и поступки не искренние, а заемные... ну хотя
бы из произведения Дюма. Эта реплика Аглаи вновь нас
возвращает к нашему исходному положению о близости
Маргариты и Настасьи Филипповны. В словах Аглаи, повторяем,
это сильное преувеличение, почти клевета, но некоторые
основания для этой клеветы у нее имеются, как имеется основаг
ние и для другой, уже полной, клеветы, распространившейся
по городу на другой день после вечера у Настасьи
Филипповны, о «каком-то князьке и дурачке, получившем вдруг
огромнейшее наследство и женившемся на одной заезжей
француженке, известной канканерке в Шато-де-флер в Париже»
(204) 102.
Клевета полная, и однако, варьируя французскую
поговорку: «Клевещите, клевещите, всегда от этого чтО;Нибудь да
останется», мы должны сказать, что автор, сообщая нам
какую-нибудь клевету, нередко при этом дает нам и некоторую
верную информацию. Настасья Филипповна и ...француженка
из Шато-де-флер («дама с камелилх^и») это, если и не правда,
то смахивает на правду... Так и явная ложь таит подчас
некую, хоть и весьма искаженную, правду, элементы
сопоставления имеются и в противопоставлении. И когда Маргарита
говорит Арману: «Я не буду вас уверять, что я дочь
отставного полковника» (гл. XIII), то мы вспоминаем, что Настасья
Филипповна — дочь отставного офицера (46).
Число подобных сопоставлений можно было бы увеличить,
но мы стремимся показать не столько сходство героинь,
сколько связь самих произведений, и в этом нас убеждает, между
прочим, реакция героев на смерть героинь. Увидев мертвую
Маргариту, Арман заболевает воспалением мозга, и доктор
говорит, что «это счастье для него, иначе он сошел бы с ума»
WÜ

(гл. VI). Итак, по Дюма, — или всспаление мозга, или
безумие. В романе Достоевского имеем и то и другое, и также
непосредственно — у тела умершей Настасьи Филипповны
Рогожин заболевает воспалением мозга, а Мышкин впадает в
безумие. Так и здесь, как и в других случаях, нами уже
отмеченных, то, что у Дюма сосредоточено на одном Армане, у
Достоевского поделено между двойниками — Мышкиным и
Рогожиным: альтернатива (или—или) у Дюма, становится
редубликацией (и — и) у Достоевского 103.
Само собой разумеется, что свести структуру и гениальную
концепцию романа Достоевского к роману Дюма и
невозможно и не нужно. Приведенными параллелями мы хотели лишь
указать, что в сложном клубке образов и событий «Идиота»
имеется нить и от «Дамы с камелиями», нить, которую не
следует терять из виду, так как она проходит сквозь весь
лабиринт повествования Достоевского.
На приведенных нами сопоставлениях вновь
иллюстрируется положение, что в грандиозном «поэтическом хозяйстве»
Достоевского впрямь каждое лыко в строку, и самый, казалось
бы, случайный и незначительный эпизод, «'маленькая игра»
(«пети-же»), оказывается столь же строго продуманным, как
и основные центральные моменты. Фон картины, порою даже
ее рама столь же тщательно оформлены, как и сама картина.
Анастасия Барашкова
Не случайно у главной героини османа «Идиот» фамилия —-
Барашкова. Когда на вечере у себя она стыдит Гаврилу Ар-
дальоновича Иволгина за то, что он из-за денег хочет на ней
жениться, она исступленно восклицает: «Нет, теперь я верю,
что этакой за деньги зарежет!... намотает на бритву шелку,
закрепит, да тихонько сзади и зарежет приятеля, как барана»
(VI, 187).
Это она, Барашкова, про себя самое, впоследствии
зарезанную, нагадала, словно в воду глядела. И Мьипкин
рассказывает Рогожину о том, как один крестьянин «зарезал приятеля
с одного раза, как барана» (VI, 249).
В устах Барашковой, идущей, по ее словам, под венец
с Рогожиным как на заклание, и в разговоре Мышкина с
Рогожиным (позже Барашкову зарезавшим) заурядное
3* 07

сравнение — «как барана» — звучит зловеще и как бы
предопределяет ее судьбу.
Но Барашкова, в евангельском аспекте, уподобляется не
только «жертвенному агнцу», но еще и «богородице». И когда
Аглая Епанчина в стихотворении Пушкина «Бедный рыцарь»
вместо
А. М. Д. своею кровью
На щите он начертал
читает:
Η. Φ. Б. своею кровью
На щите он начертал. 104
то на эту замену она имеет достаточно оснований: ведь
отношение Мышкина к Настасье Филипповне напоминает
отношение «бедного рыцаря» к богородице... В этом плане не без
значения и то, что Мышкин еще до того, как увидел Настасью
Филипповну, был потрясен ее портретом: так до видения
самой богородицы, до того, как палладии богородицы «имел
одно виденье непостижное уму», он уже чтил ее живописный
образ, ее и ко ну.
И для Рогожина Настасья Филипповна тоже —
«богородица», но богородица не каноническая, а сектантская,
хлыстовская.
Здесь уместно напомнить о доме Рогожиных. Когда
Мышкин в первый раз направляется к Рогожину, он еще издали
был поражен «особенной физиономией» одного дома, о
котором он сейчас же подумал, что это — рогожинский и
оказался прав. «Твой дом», — говорит Мышкин Рогожину: «имеет
физиономию всего вашего семейства и всей вашей рогожин-
ской жизни... Как увидал его, так сейчас и подумал: «Да ведь
такой точно у него и должен быть дом!». Рогожин на это
отвечает Мышкину: «Этот дом еще дедушка строил. В нем все
скопцы жили...» (VI, 234—235).
А в комнате Рогожина внимание Мышкина привлек один
портрет «человека лет пятидесяти... с очень редкою и
коротенькою бородкою, со сморщенным и желтым лицом...
— Это уж не отец ли твой? — спросил князь.
— Он самый и есть...
— Он был ведь не из старообрядцев?
— Нет, ходил в церковь, а это правда, говорил, что по
старой вере правильнее. Скопцов тоже уважал очень» (там же).
Да, Мышкин по одному виду рогожинского дома разгадал
характер семейства Рогожина и по портрету — характер отца
Рогожина. И не только отца, но и сына, которому он говорит:
6»

«если бы не было с тобой этой напасти, не приключилась бы
эта любовь [к Настасье Филипповне], так ты, пожалуй, точь-
в-точь как твой отец бы стал... μηογο-μήογο, что старые бы
книги когда похвалил, да двуперстным сложением
заинтересовался» (VI, 242).
О том же говорит Рогожину и Настасья Филипповна: «Ты
все это баловство теперешнее скоро бы и бросил... сел бы, как
отец, в этом доме с своими скопцами: пожалуй бы, и сам в их
веру под конец перешел» (там же).
Итак, и Мышкин и Барашкова оба согласны с тем, что не
встреться она, Настасья Филипповна, Рогожину, он бы
склонился к старообрядчеству, сектантству. Но почему же эта
страсть к Настасье Филипповне Рогожина так отвлекла или,
вернее, привлекла? Да потому, что эта страсть — тоже
радение.
И не нужно быть непременно Рогожиным, чтобы увидеть в
Настасье Филипповне хлыстовскую богородицу. Очень
показательно в этом отношении то, что рассказывает о своей картине
«Боярьшя Морозова» художник Суриков: «В типе боярыни
Морозовой— тут тетка моя, Авдотья Васильевна... Она к старой
вере стала склоняться... Она мне по типу Настасью
Филипповну из Достоевского напоминала»105.
Да, глаз художника зорок, взгляд его проникновенен: о«
верно постиг духовное родство Настасьи Филипповньгс
знаменитой раскольницей Морозовой. *
Кстати отметим, что к вариациям типа «хлыстовской
богородицы» Достоевский еще до романа «Идиот» обращался
неоднократно. Такова, например, Екатерина из повести
«Хозяйка», о которой М. П. Анциферов правильно говорит, как о
«напоминавшей хлыстовскую богородицу»106. Такова и Наталья
Васильевна Трусоцкая из «Вечного мужа», которая, как
говорит о ней Вельчанинов, «была как «хлыстовская богородица»,
которая в высшей степени сама верует в то, что она и в самом
деле богородица» (IV, 463). Такова и Полина Александровна
из «Игрока». Ее прототип — Аполлинария Прокофьевна
Суслова, одно время возлюбленная Достоевского, позже жена
В. В. Розанова. Вот как ее-характеризует Розанов: «Она была
по стилю души совершенно русская, а если русская, то
раскольница была бы поморского согласия или еще лучше,
«хлыстовская богородица»107. «Хлыстовская богородица»... ему ли,
Розанову, специалисту по проблемам религии и пола, к тому
же ее мужу, в этом не разбираться?...
Но вернемся, как говорят, к нашим баранам, возвратимся
69

к Барашковой. Полагаю, что не только ее фамилия-, но и ее
имя не без значения. Значимость имени — Анастасия—(по-
гречеоки «встающая», метафорически — восстающая из
мертвых, воскресающая) обыгрывается в романе многократно.
Еще до встречи с Мышкиным, Настасья Филипповна говорит,
что «желала бы воскреснуть, хоть не в любви, так в семействе»
(VI, 56). А встретив Мышкина, она уверовала в возможность
своего воскресения через любовь к ней Мышкина. И об этом
же говорит Мышкину Аглая: «Вы должны, вы обязаны
воскресить ее» (VI, 495). И сам Мышкин «искренне верил, что она
еще может воскреснуть» (VI, 667). И когда Мышкин Настасье
Филипповне, стоящей перед ним на коленях, · говорит:
«Встань!», нам вспоминается христово обращение к умершей
дочери Иаира: «Дева, встань!», то есть — восстань из мертвых,
воскресни!
У Достоевского в романе «Идиот», в некоторой степени, та
же тема, что и в «Воскресении» Толстого, где блудница
Катерина Маслова «воскресает» благодаря любви к ней
Нехлюдова. Но в романе Достоевского «воскресения» блудницы
Анастасии Барашковой не произошло. И хотя в нее не бросил
камень даже и тот, кто без греха (Мышкин), Настасья
Филипповна погибла, погибла физически, и как раз тогда, когда уже
началось ее духовное рождение. Согласно своему вещему и
зловещему предчувствию была она, как агница, заклана, «как
баран» зарезана,' больше оправдав свою фамилию — Бараш-
кова, чем имя — Анастасия,
Рогожин
Когда князь Мышкин предлагает Настасье Филипповне
выйти за него замуж, она, еще не зная о выпавшем ему
богатом наследстве, говорит: «Чем-то жить будешь, коли уж та«
влюблен, что рогожинскую берешь, за себя-то, за князя-то».
После же, узнав о его богатстве, она снова от него
отказывается, но уже по другим мотивам: «Тебе теперь надо Аглаю Епан-
чину, а не Настасью Филипповну» (VI, 195). Но князь не
женился ни на «рогожинокой», ни на Епанчиной; случилось по
поговорке: «Ни к роже рогожа, ни к лицу епанча»108. Но самое
противопоставление себя, «рогожинской», Епанчиной
характерно и звучит в ее устах, как нарицательное осмысление
фамилий: тебе, князь, не рогожа, а епанча подобает. Это, однако,
ГО

только мимолетный каламбур. Подлинное авторское
осмысление фамилии «Рогожин» связано, как почти всегда у
Достоевского, с одной из существеннейших черт характера героя,
носителя данной фамилии.
В характере Рогожина есть что-то от старообрядца, от
сектанта. Не встреться он с Настасьей Филипповной, Парфен
Рогожин стал бы, как его отец: «...старые бы книги когда
похвалил, да двуперстным сложением заинтересовался» (VI, 242).
Об этом говорит ему сама Настасья Филипповна. И о том же
говорит ему и Мышкин: «...сел бы, как отец, в этом доме со
своими скопцами: пожалуй бы, и сам в их веру под конец
перешел» (VI, 242—243) 109.
Вот на эту-то духовную близость и тяготение Рогожина к
сектантству и старообрядчеству и намекает фамилия
Рогожин, которая ассоциируется у Достоевского с известным
московским раокольничьим центром, сосредоточенным вокруг
Рогожского кладбища и называемым «Рогожское
согласие».
Но почему эта фамилия связана с московскими
раскольниками, если действие романа происходит в Петербурге и сам
Рогожин петербуржец? А потому, что прототипом Рогожина
является московский потомственный гражданин, убийца
ювелира Ильи Калмыкова, купец Мазурин110. В романе
сохранены характерные особенности московского убийства, и сам
убийца неоднократно в романе сопоставляется с Рогожиным.
«Я уверена, — пишет Настасья Филипповна Аглае Епанчиной
о Рогожине, — что у него в ящике спрятана бритва, обмотанная
шелком, как и у того моокомкого убийцы; тот тоже жил с
матерью в одном доме и тоже перевязал бритву шелком, чтобы
перерезать одно горло. Все время, когда я была у них в доме,
мне все казалось, что где-нибудь... спрятан мертвый и накрыт
клеенкой, как и тот московский, и так же обставлен
кругом склянками со ждановокой жидкостью... Он меня убьет...»
(VI, 517—618) ш. А когда Рогожин действительно убил
Настасью Филипповну и рассказывает Мышкину, что покрыл
тело убитой американской клеенкой и обставил склянками со
ждановской жидкостью, Мышкин говорит: «Это как там... в
Москве?» (VI, 689).
Прообраза Рогожина Достоевский, как мы видим, отнюдь
не скрывает; наоборот, он явно стремится к тому, чтобы, читая
о петербургском убийце, мы помнили о его московском
прототипе 112.
Прототипом матери Рогожина также является москвичка
71

Александра Федоровна Куманина, урожденная Нечаева,
родная тетка Достоевского113. Это подтверждает Анна
Григорьевна Достоевская: «В лице старушки Рогожиной Федор
Михайлович описывает родную тетку (сестру матери) Александру
Федоровну Куманину, жившую в Москве»114. Таким образом,
прототипом обоих Рогожиных (матери и сына) являются
москвичи.
Связью Рогожина с Москвой, быть может, объясняется
слабо мотивированная в романе поездка его в Москву и
трехмесячное пребывание там. Тот «особый отпечаток», который, по
выражению Грибоедова, есть на всех «московских», ни на ком
из героев Достоевского та« не явствен, как на Рогожине. По
всему своему образу и складу (я бы даже сказал — укладу)
характера это московская фигура, один из типичных
представителей московского патриархального, почти домостроевского,
купеческого сословия, а отнюдь не петербургского. И только
необходимость увязать Рогожина с другими героями романа,
специфически петербургскими, заставило Достоевского
переселить «московского убийцу» в Петербург. Но фамилия героя
Достоевского, которого уже критика 60-х годов не без
меткости называла «мрачным Дон Жуаном раскольничьего
кладбища», тяготение этого героя и всего его фода к
старообрядчеству и сектантству (напомним, что в доме Рогожина
живут купцы-скопцы) ассоциируется у автора романа с
московскими старообрядцами, с сектантами «Рогожского
согласия».
Птицын, Иволгин и Лебедев
«Птичьими» фамилиями изобилуют произведения
Достоевского на всем протяжении его творчества: в «Бедных людях» и
«Братьях Карамазовых» — Снегирев; в «Записках из
Мертвого дома» — Дятлов, Куликов, Орлов, Соколов; в «Вечном
муже»— Голубенко и Голубчиков; в «Селе Степанчикове» — Ку-
ропаткина и Перепелицына; в «Идиоте» — Птицын, Иволгин,
Лебедев; в «Бесах» — Дроздова, Лебядкин, в «Подростке» —
Дергачев, Синицкая, Соколов, Сокольский. Обычно каждая из
этих фамилий имеет свое особое происхождение, значение и
назначение. Но иногда эти «птицы» имеют общие приметы, по
которым выявляется их общая значимость. Именно такой
случай мы имеем в романе «Идиот».
72

Одно из там действующих лиц — Птицын. Это ростовщик
и денежный делец, хотя и не особенно крупный, но довольно
удачливый. По-коммерчески трезво оценивая пределы своих
возможностей, он о себе говорит: «Ротшильдом не буду... а
дом на Литейном буду иметь, может и два, и на этом кончу».
«А кто знает, может и три!» — думал он про себя, но никогда
не договаривал вслух и скрывал мечту».
Вслед за этим признанием Птицына Достоевский уже от
себя добавляет:
«Природа любит и ласкает таких людей: она вознаградит
Птицына не тремя, а четырьмя домами наверно, и именно за
то, что он с самого детства уже знал, что Ротшильдом никогда
не будет. Но зато дальше четырех домов ни за что не пойдет,
и с Птицыным тем дело и кончится» (VI, 527).
Чтобы правильно осмыслить значение фамилии Птицына и
его надежды и мечты разжиться домами, надо напомнить, что
в тогдашнем Петербурге «славились» два денежных дельца и
владельца доходных домов — Воронин и Утин, оба, заметим, с
птичьими фамилиями. Воронин был владельцем чуть не сотни
бессовестно им эксплуатируемых домов, таким же кулаком-
домовладельцем был и Утин. Оба они служили частой
мишенью для сатирических поэтов «Искры» Василия Курочкина
и Петра Вейнберга и карикатуриста Николая Степанова.
Выводились Воронин и Утин под разными, но очень прозрачно
на них намекающими фамилиями — Гусин, Селезнев,
Сорокин 115. И выпады против них чаще всего были именно как
против бессовестных домовладельцев. Так, к Утину, называя его
Сорокиным, обращается Пр. Преображенский, то есть
Василий Курочкин в своем стихотворении «Сон нв Новый Год»:
Певец желает в Новый Год
Тебе, Сорокин, чтобы мог ты
От Бугорков до Малой Охты
Скупить дома до одного,
И чтоб от звуков сладкой лиры
Надбавка платы за квартиры
Не тяготила никого 11в.
Этот же Утин является прототипом героев в ряде
литературных произведений, и опять-таки под птичьими
наименованиями: Галкин в пьесе Станюковича «На то и щука в море, чтобы
карась не дремал»117, Соловейчик в романе Лескова «Некуда»,
Гусин в романе Писемского «Взбаламученное море»118.
Таким образом, и герой романа Достоевского, процентщик
Птицын, мечтающий о доходных домах, естественно ассоции-
73

ровался у современников с дельцами Сорокиным, Селезневым,
Гусиным, Соловейчиком и их прототипами Ворониным и
Утиным 119.
Показательно, что в романе Достоевского Птицын
вступает в родство с семьей Иволгиных (опять птичье
наименование). Из этой семьи главным действующим лицом в романе
является Гаврила Ардальонович. Что же он собой
представляет? Рогожин говорит, что он «за три целковых на
Васильевский остров ползком доползет», Настасья Филипповна
говорит, что «такой за деньги зарежет» (VI, 186), а сам он
мечтает, что «через пятнадцать лет обо мне окажут: «Вот Иволгин,
король иудейский!» (VI, 143). А какое понятие он в-кладывает
в слова «король иудейский», явствует из того, что он сердится
на Птицына за то, что тот не загадывает быть Ротшильдом,
он же, Иволгин, считает, что «коли уж ростовщик, так иди до
конца, жми людей, чекань из них деньги, стань... королем
иудейским» (VI, 527).
Да, этот Иволгин явно из того же «птичьего» гнезда, что и
Воронин и Утин: вступая в семью Иволгиных, Птицын не к
чужим попадает...120.
В «Идиоте» подвизается еще один ростовщик и денежный
посредник. Это — Лебедев, лукавейший Лукьян Тимофеевич,
человек настолько оборотливый, что он даже свое имя и
отчество «оборачивает», называя себя не Лукьяном
Тимофеевичем, а Тимофеем Лукьяновичем. Но как он ни оборачивался,
его «птичья» («утино-воронинская») фамилия за ним
заслуженно остается ш.
Таким образом, все три действующих лица романа
(Птицын, Иволгин, Лебедев) между собой духовно близки, а двое
из них (Птицын и Иволгин) еще и родственники... И близость
их еще скреплена и семантической близостью их фамилий. Онц
все птицы, хоть разного полета, но из одного с Ворониным и
Утиным помета...
БЕСЫ
Место действия ((Бесов»
В начале 1871 года, когда у Достоевского уже определился
сюжет романа «Бесы», он в письме к А. Н. Майкову с
одобрением отмечает типичность некоторых образов романа Лескова
74

«На ножах», но в то же время порицает, что все действие
романа как бы вне пространства, а отсюда «много вранья, много
черт знает чего, точно на луне происходит»122.
В отличие от Лескова Достоевский стремился, чтобы его
роман был при всем художественном обобщении строго
локален, то есть связан с определенным географическим местом.
Поэтому он даже предполагал снабдить «Бесы» специальным
преуведомлением читателю, где указывалось бы, что он «хотя
себя считает хроникером частного любопытного события», но
«само собою, так как дело происходит не на небе, а все-таки
у нас, то нельзя же, чтобы я не коснулся, иногда чисто
картинно, бытовой стороны нашей губернской жизни»123.
«Дело происходит не на небе» — это прямое
противопоставление своего антинигилистического романа роману, тоже
антинигилистическому, Лескова, в котором все «точно на луне
происходит».
Да, действие «Бесов» происходит «не на небе», а на земле,
мы можем даже сказать точно, на какой земле: в городе Твери
конца 50-х — начала 60-х годов XIX века. И это место
действия романа (город Тверь) Достоевский не только не скрывает,
но всеми доступными романисту средствами обнажает. Эти
средства следующие:
1) точная и обстоятельная топография города «Бесов»;
2) действующие в романе лица связаны с Тверью;
3) дополнительные указания и намеки.
Топография
Город в «Бесах» разделен большой рекой на две части,
соединяющиеся плашкоутным (понтонным) мостом; Тверь также
разделяется Волгой на две части, соединявшиеся в бытность
там Достоевского плашкоутным мостом. Часть города Заречье,
где жили Лебядкины, напоминает часть Твери — Заволжье.
Местонахождению фабрики Шпигулина соответствует
тверская окраина с текстильной фабрикой Каулина 124, основанной
в 1854 году.
Приводя эти и многие другие топографические
подробности города «Бесов», К. Емельянов правильно заключает, что
они «могли быть подсказаны писателю тверскими
наблюдениями» 125.
К этому же выводу приходит и Л. П. Гроссман: «Анализ
«Бесов» показывает, что Достоевский очень верными чертами
описал последний город своей ссылки — Тверь, где он провел
осень 1859 года»126,
75

Действующие лица романа, связанные с Тверью
Если не единственным, то, во всяком случае, одним из
прототипов Николая Ставрогина является уроженец Твери,
известный анархист М. А. Бакунин. Но если об этом прототипе
можно спорить, как спорили В. П. Полонский и Л. П.
Гроссман127, то уже вне всякого спора, что Тихон Задонский,
живший в монастыре на берегах Тверцы и Тьмаки, прототип
Тихона, которому Ставрогин передает свою «Исповедь».
Прототипами же губернатора Лембке и его жены Юлии
Михайловны являются тогдашний тверской губернатор П. Т. Баранов
и его жена. Также и чиновник особых поручений Н. Г. Левен-
таль является прототипом чиновника особых поручений при
Лембке — А. А. Блюма.
Дополнительные указания и намеки
«Известно было, — пишет хроникер «Бесов», — что на
земство нашей губернии смотрят в столице с некоторым особым
вниманием» (VII, 223). Это явный намек на нашумевшее на
всю Россию выступление тринадцати мировых посредников
Тверской губернии, подписавших 5 февраля 1862 года
«журнал» Тверского губернского присутствия по крестьянским
делам о неудовлетворительности манифеста 19 февраля
1861 года. В этом документе указывалось на выяснившуюся
«несостоятельность правительства удовлетворить
общественные потребности» и о необходимости скорейшего созыва
«представителей от всего народа, без различий сословий», для
выработки новых основных законов. В связи с этим «адресом»
тверских дворян были арестованы, между прочим, Алексей и
Николай Александровичи Бакунины, братья анархиста 128. Из-
за всего этого и стали смотреть в правительственных кругах
(«в столице») с «особым вниманием» на тверское земство.
Еще более прозрачный намек на Тверь в словах хроникера
«Бесов», что некоторые «шалуны» уж очень разгулялись и
«город наш третировали как какой-нибудь город Глупов» (VII,
336). Как известно, под названиеАм «Глупов» фигурирует Тверь
у Салтыкова-Щедрина неоднократно129. Разумеется, «Глупов»
у Салтыкова — наименование обобщенное, и он сам указывает,
что есть уездный Глупов и есть губернский Глупов. Но
некоторые конкретные черты Твери мы все же находим во всех «Глу-
повых» Салтыкова-Щедрина. И уже без всякого обобщения, а
просто как Тверь фигурирует Глупов у «искровцев» Стопанов-
76

ского, Круглова и др.130. Таким образом, упоминание о Глупо-
ве у Достоевского—почти прямое указание на Тверь.
В связи с этим С. Борщевский правомерно ставит вопрос,
«не являлась ли Достоевскому в процессе работы над
«Бесами»... идея противопоставить щедринскому изображению Глу-
пова свою «историю одного города»131. Мне, однако, кажется,
что в репликах хроникера о Глупове мы имеем не полемику с
Щедриным (и даже не с «искровцами»), а просто
сигнализацию, одну из многих в романе, о прообразе города «Бесов» —
Твери.
Напомним также, что в тех же «Бесах» при беглом
упоминании о некоем Припухлове, указывается, что он «т-окой
купец» (VII, 653). «Т-окой», конечно, значит здесь тверской, тем
более, что Достоевский в своих произведениях нередко
обозначал собственные имена, среди них и топономические, их
инициалами.
Весьма вероятно, что и город Т., многократно упоминаемый
в «Вечном муже» (IV, 451, 460—466, 471, 480, 486, 502), также
Тверь. Убеждает в этом, помимо прочего и то, что в «Вечном
муже» дважды (IV, 451 и 486) указывается, что со времени
отъезда героя романа Вельчанинова из Т. прошло девять лет.
Над «Вечным мужем» Достоевский работал в 1869 году,
следовательно, немногим больше девяти лет после отъезда его из
Твери: совпадение, полагаю, неслучайное и весьма
знаменательное. Укажу еще, что и в романе «Идиот»,
непосредственно предшествовавшем «Бесам», также упоминается Тверь (VI,
277—278): там семья Епанчиных и генерал Иволгин жили лет
за десять до времени действия романа, то есть тоже примерно
тогда, когда в Твери жил и Достоевский.
Живые и литературные прототипы четы Лембке
Поскольку местом действия романа «Бесы» является Тверь,
в романе, конечно, должны были в большей или меньшей
степени найти отображение и лица, связанные с тогдашней
Тверью. Это уже вышеупомянутые: М. А. Бакунин, один из
прототипов Николая Ставрогина; Тихон Задонский, которому
Ставрогин передал свою «Исповедь»; тверской губернатор
П. Т. Баранов и его жена, прототипы четы Лембке. О
Бакунине и Тихоне мы распространяться не будем, так как о них
исследователями творчества Достоевского сказано уже достаточ-
77

но, но мы остановимся на чете Лембке, которая в литературе
о Достоевском еще недостаточно освещена.
Из тверских писем Достоевского и свидетельств людей, ему
близких и осведомленных, известно, что чета Барановых, а в
особенности жена Баранова, энергично содействовали тому,
чтобы Достоевскому было разрешено выехать из Твери в
Петербург. Вот как об этом рассказывает дочь Достоевского
Любовь Федоровна:
«Жена тверского губернатора Баранова, урожденная Ва-
сильчикова, была двоюродной сестрой графа Соллогуба,
писателя, имевшего литературный салои в Петербурге. Мой отец,
часто посещавший в молодости этот салон, был... представлен
Васильчиковой. Она не могла забыть его и по прибытии
Достоевского в Тверь поспешила возобновить отношения... и
побуждала мужа взять на себя хлопоты о Достоевском»132.
Баранов ходатайствовал не за одного только Достоевского,
но и за других «политических» (Ф. Г. Толя, В. А.
Головинского), проживавших тогда в Твери. Делал он это, видимо, под
влиянием своей жены. Очень правдоподобно предположение
К. Емельянова, что, «рисуя образ губернатора фон Лембке,
выходца из остзейских дворян, и его честолюбивой и тщеславной
супруги, Достоевский мог воспользоваться некоторыми
чертами графа фон Баранова и его жены. Не стремилась ли
Баранова, как и Юлия Михайловна в романе «Бесы», «приручить
политических?» ш.
Это предположение К. Емельянова, хотя, как мы увидим, и
правильное, но недостаточно аргументированное, остается,
однако, как он и сам говорит, лишь догадкой. Между тем в
самом романе имеются очень веские аргументы, в литературе о
Достоевском еще не использованные, которые
свидетельствуют с полной убедительностью о том, что чета Барановых
действительно является прототипом четы Лембке.
Варвара Петровна Ставрогина, говоря о Лембке,
указывает, что у него бараньи глаза (VII, 61). Эту же примету Лембке
подтверждает и хроникер «Бесов»: «Лембке пристально
уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду
отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда
особенно» (VII, 372).
К чему эта дважды отмеченная примета о «бараньих»
глазах и «бараньем» взгляде Лембке? Полагаю, что мы здесь
имеем очень оригинальное указание на прототип Лембке—
Баранова.
Тем, кому подобного рода связь, казалась бы чисто вер-
73

бальная, между физической приметой Лембке и фамилией его
прототипа может показаться неубедительной, я могу
напомнить, что этот прием совершенно в стиле ономапоэтики
Достоевского, который в тех же «Бесах» дает нам еще один пример
соответствия физической приметы литературного персонажа
фамилии его прототипа. Мы разумеем Шигалева. Его
прототип, как известно, Варфоломей Александрович Зайцев... В
«Записных тетрадях» Достоевского (стр. 348) будущий Шига-
лев так и называется Зайцевым, с постоянным эпитетом
«вислоухий». Напомним, что в полемике с журналом «Русское
слово» Салтыков-Щедрин также называл Зайцева вислоухим. В
окончательной редакции «Бесов» у Шигалева, как бы в виде
рудимента, сохранен намек на его прототип, и он
неоднократно называется то человеком с длинными ушами (VII, 237), то
длинноухим (VII, 409, 420), то вислоухим (VII, 692). И что
особенно примечательно, в тех же «Записных тетрадях» (стр.
137, 138, 424) Зайцев именуется не только вислоухим (стр. 233,
266, 355), но и (опять намек на заячьи уши) Ушаковым.
Таким образом, мы видим, что увязывать физическую примету
литературного персонажа с фамилией его прототипа — в стиле
Достоевского. В случае с Шигалевым мы узнаем его прототип
по ушам, в случае с Лембке — по глазам.
Возможно, что и сама фамилия Лембке также связана с
фамилией его прототипа — Баранова: Lamm по-немецки,
Lamb по-английски — «барашек»134.
Имеется в «Бесах» еще одна интересная «улика»,
разоблачающая прототип Лембке. Чиновником особых поручений при
губернаторе Лембке состоял некий Блюм. Это им был
произведен обыск у Степана Трофимовича Верховенского, после
которого тот так был напуган и растерян, что не был в состоянии
вспомнить фамилию чиновника, произведшего обыск, называя
его Розенталем 135.
— Не Блюм ли?
— Блюм. Именно он так и назвался (VII, 443).
«Блюм» по-немецки — цветок. «Розенталь» — долина роз.
Обмолвка Верховенского вполне естественна: она — по
ассоциации: «цветы» — «розы». Но эта обмолвка одновременно
сигнализирует и о прототипе Блюма, так как в то время, когда
Достоевский был в Твери, чиновником особых поручений при
губернаторе Баранове был губернский секретарь Николай
Густавович Левенталь136. И вот об этом-то Левентале и
напоминает «обмолвка» Верховенского — «Розенталь». Ход
ассоциаций Достоевского, следовательно, если идти от прототипа, был
79

таков: Левенталь (фамилия прототипа) —Розенталь
(обмолвка Верховенского)—Блюм (литературный персонаж), или,
если идти обратно, от литературного персонажа: Блюм
—Розенталь — Левенталь 137.
Но если чиновник особых поручений при Баранове —
прототип чиновника особых поручений при Лембке, то это еще одно
косвенное подтверждение того, что и Баранов — прототип
Лембке. ♦
Небезынтересно, что имя жены Лембке, Юлия тоже из
арсенала имен семьи губернатора Баранова: его мать звали
Юлией.
Все приведенные аргументы в совокупности и характер и
поведение четы Лембке в целом приводят к несомненному
выводу, что прототипами губернаторской четы в «Бесах»
являются тогдашний тверской губернатор П. Т. Баранов и его
жена А. А. Баранова, урожденная Васильчикова.
Указывая на Баранова, как на прототип Лембке, я,
однако, этим не хочу сказать, что тверской губернатор —
единственный прототип губернатора из «Бесов». Нет, некоторые, и
весьма характерные, черты образа Лембке имеют совершенно
другую реальную и литературную генеалогию. Так, артистка
А. И. Шуберт в своих воспоминаниях рассказывает, что ее
первый муж, тоже артист, Михаил Шуберт очень робел на
сцене и театра не любил, но...« он прекрасно работал на токарном
станке... Помню, он по всем правилам математического
расчета сделал в миниатюре большой театр и фигуры, которые
очень натурально ходили по сцене»138.
Это весьма напоминает рассказ Достоевского о том, что
губернатор Лембке также был большим мастером на
подобные художества.
«Андрей Антонович склеил из бумаги театр. Поднимался
занавес, выходили актеры, делали жесты руками; в ложах
сидела публика, оркестр по машинке водил смычками по
скрипкам, капельмейстер махал палочкой, а в партере кавалеры и
офицеры хлопали в ладоши» (VII, 327).
Достоевский, как известно, с А. И. Шуберт состоял в
длительной дружбе и переписке и поэтому вполне возможно, что
осведомленный о «таланте» ее мужа, он наделил немца
губернатора-Лембке мастерством немца Шуберта.
Но если Лембке своим «рукоделием» (только этим) и
близок Шуберту, то куда перспективнее сближение губернатора
Достоевского с градоначальниками Щедрина. В своей работе
«Щедрин и Достоевский» С. Борщевский противопоставляет
80

делателю детских игрушек, «мягкому» губернатору Лембке из
«Бесов», свирепого градоначальника Брудастого из «Истории
одного города», в голове которого был «органчик»,
наигрывавший лишь «две нетрудные музыкальные пьесы»: «раз-зорю!» и
«не потерплю!»139.
Для такого противопоставления имеется известное
основание. Но еще больше оснований, полагаю, губернатора Лембке
не противопоставить градоначальнику Брудастому, а
сопоставить с градоначальником Быстрицыным из очерка
«Зиждитель» в цикле «Помпадуры.и помпадурши».
Градоначальник Сергей Быстрицын, сообщает Щедрин, не
отличался ни блеском, ни дипломатической 'ловкостью, но
карьеру сделал своим рукодельным мастерством:
«еще на школьной скамье он... сидит, бывало, на своем
месте и все над чем-то копается. Или кораблик из бумаги делает,
или домик вырезает, или строгает что-нибудь... Мы,
легкомысленные дети, даже подшучивали над ним, что это он новый
флот на место черноморского строит. Но воспитатели наши
уже тогда угадывали в нем будущего хозяина и
администратора» *40.
Быстрицын Щедрина и Лембке Достоевского не совсем
одинаковые натуры: в то время как Лембке вырезает из
бумаги театр и еще пописывает стихи, Быстрицын, более
«положительный», вырезает бумажные кораблики. Впрочем, и Лембке
после построения театра склеил целый поезд железной дороги.
Но оба они, Лембке и Быстрицын, игрушечных дел мастера.
И это мастерство, а не официальные занятия, является их
задушевным делом, только к этому одному они способны. И оба
они, Лембке и Быстрицын, сродни гоголевскому губернатору
(из «Мертвых душ»), вышивающему по тюлю. Именно в этих
образах градоправителей Достоевский и Щедрин продолжают
и углубляют на новой социальной базе гоголевскую
литературную традицию.
Здесь необходимо, однако, добавить, что литературная
традиция и наличие живого прототипа взаимно друг друга не
исключают. Ведь и для гоголевского губернатора,
вышивающего по тюлю, прообразом был псковский губернатор
Корсаков, о котором Александра Осиповна Смирнова-Россет
рассказывает, что он вышил по кисее подушку и поднес ее
Екатерине II141. Об этом губернаторе Корсакове, отце тетки Смирно-
вой-Россет, Гоголь, друживший с Александрой Осиповной
и делившийся с ней своими литературными замыслами, не мог
не знать/
61

Кстати, о Смирновой-Россет. Во время работы
Достоевского над «Бесами» в его сознании, видимо, мелькал и ее образ.
В «Записных тетрадях» (стр. 113 и 401) фамилией Смирнова
обозначена Варвара Петровна Ставрогина. И действительно,
некоторыми чертами характера Варвара Петровна, о которой
говорили, что при губернаторе Иване Осиповиче
(предшественнике Лембке) она «управляла губернией» (VII, 62),
обязана калужской губернаторше Смирновой. Но больше, пожалуй,
чем Ставро'гина, напоминает Смирнову губернаторша Лембке.
Подобно Смирновой, хозяйке литературного салона, и Юлия
Михайловна намерена устраивать в «своем» губернском
городе «литературные собрания» (VII, 64). Когда мы в «Бесах»
читаем о захлебывающейся «деятельности» губернаторши
Лембке, нам невольно вспоминается письмо Гоголя к
А. О. Смирновой «Что такое губернаторша» (из «Выбранных
мест из переписки с друзьями»). И вероятно, ухаживая за
Кармазиновым-Тургеневым и организуя его литературное
выступление на «празднике в пользу гувернанток», губернаторша
Лембке воображала, что она новая Смирнова-Россет,
покровительница русских литераторов. Во всяком случае, и у
губернаторши Достоевского, как и у губернатора, родственная
генеалогия: хоть и разного полета, они птицы из одного гнезда
Гоголя...
Здесь, кстати, напомним, что, сопоставляя себя с Гоголем,
Достоевский писал: «Я действую анализом, а не синтезом...
разбирая по атомам, отыскиваю целое. Гоголь же берет
прямое целое и оттого не так глубок, как я» 142.
Эта самооценка Достоевского, к тому же сделанная в
самом начале его литературной деятельности, может показаться
нескромной, но ее подтверждает весь его дальнейший
творческий путь. Подтверждают эту самооценку и образы четы
Лембке, образы, которые хотя в некоторой степени связаны с
гоголевскими, но Достоевским чрезвычайно углубленные и на фоне
событий русской действительности 60-х годов получившие
совершенно новое художественное освещение и социальное
осмысление.
ФЛИБУСТЬЕРЫ И ФЛИБУСТЬЕРОВ
В очерке «Петербургские сновидения в стихах и прозе»
Достоевский рассказывает об одном ему «приснившемся»
беднейшем и смиреннейшем чиновнике, который, прочитав в газе-
82

те о Гарибальди, возомнил себя итальянским
революционером и кончил сумасшествием:
«Никогда-то он почти ни с кем не говорил и вдруг начал
беспокоиться, смущаться, расспрашивать все о Гарибальди
и об итальянских делах, как Поприщин об испанских... И вот
в нем образовалась мало-помалу неотразимая уверенность, что
он-то и есть Гарибальди, флибустьер и нарушитель
естественного порядка вещей». Очерк Достоевского относится к 1861
году. Проходит десять лет, и старое «петербургское сновидение»
Достоевского, хотя совершенно переоформленное и по-новому
аргументированное, опять художественно оживает в романе
«Бесы» в главе «Флибустьеры». \
Пункт безумия губернатора Лембке тот же, что и у
запуганного чиновника, но маленький чиновник вообразил лишь
себя флибустьером, крупный же бюрократ Лембке в
соответствии со своим административным постом подозревает
флибустьеров во всех окружающих. А началось безумие Лембке
с того, что, расстроенный семейными неприятностями и
служебными тревогами, он уезжает за город, куда к нему
прибывает пристав с сообщением, что в городе бунтуют рабочие
Шпигулинской фабрики. На беду Лембке, фамилия пристава
была Флибустьеров. Подойдя к губернатору, пристав залпом
отрапортовал:
— Пристав первой части Флибустьеров, ваше
превосходительство, в городе бунт.
— Флибустьеры? — переспросил Андрей Антонович в
задумчивости.
— Точно так, ваше превосходительство. Бунтуют шпигу-
линские.
— Шпигулинские!...
Что-то как бы напоМнилось ему при имени
«шпигулинские». Он даже вздрогнул и поднял палец ко лбу:
«Шпигулинские!» (VII, 463).
С этого момента и началось безумие Лембке.
Флибустьерами первоначально называли морских контрабандистов,
боровшихся с испанским господством в Вест-Индии, затем
«вольных мореплавателей», не подчинявшихся законам
мореплавания. В 60—70-х годах XIX века это прозвище стали прилагать
к моряку и сыну моряка, борцу за независимость Италии,
Гарибальди. Флибустьером называет Гарибальди и Герцен 143.
И в этом же значении это слово осмыслено и в произведениях
Достоевского «Петербургские сновидения» и «Бесы».
Вот почему, когда Лембке видит толпу «бунтующих» ра-
83

бочих, его первый окрик: «Флибустьеры!» (VII, 464). Этим же
окриком встречает он и подвернувшегося ему под руку
Степана Трофимовича Верховенского: «Это все прокламации. Это
наскок на общество... Морской наскок, флибустьерство» (VII,
467). И вторично — ему же: «Довольно, флибустьеры нашего
времени определены... Меры приняты» (VII, 476—477). И
дело доходит, наконец, до того, что на губернском балу этим
словом дразнят уже самого Лембке, выкрикивая:
«Флибустьеры!» (VII, 533). Психопатолог В. Чиж, обследователь героев
Достоевского, диагностирует: «Не будь фамилия частного
пристава Флибустьеров, вероятно, и не было бы такого
трагического конца» 144. Это утверждение, конечно, преувеличение, но
что безумие Лембке роковым образом связано с именем
«Флибустьеров» несомненно. И как не обезуметь (тут и более
сильный ум, чем Лембке, мог бы пошатнуться), когда тот, кто
призван охранять общество от флибустьеров, сам
Флибустьеров! И безумие усугубляется еще тем, что близки-й
флибустьерству «морской наскок» тоже связан с этим же приставом,
только уже не с его фамилией, а с его повадками: хроникер
«Бесов» отмечает, что Флибустьеров отличался «каким-то
наскоком во всех приемах по исполнительной части» (VII, 463).
Так на фоне бунта шпигулинских рабочих в уме Лембке, уже
до того расстроенном, образовалась бредовая ассоциация:
Флибустьеров превратился в флибустьерство, его «наскок» —
в «морской наскок», и... Лембке сходит с ума.
Бунт маленького человека и следующее за этим его
безумие — тема в русской литературе, восходящая к Пушкину, к
«бедному Евгению» из «Медного всадника». Но безумие не
бунтовщика, а того, против кого этот бунт направлен, и увязка
этого безумия с нарицательным осмыслением собственного
имени —оригинальное осложнение пушкинской темы и идеи —
вклад в русскую литературу уже самого Достоевского.
Музыкальная карикатура
В своих показаниях по делу петрашевцев Достоевский
заявил, что кружок петрашевца Дурова был не только
литературный, но и музыкальный. Об этом же в своих
воспоминаниях пишет и участник кружка Дурова А. П. Милюков: «Кроме
бесед и чтения у нас бывала по вечерам и музыка. Последний
вечер наш заключился тем, что один даровитый пианист, Ко-
04

шевский, сыграл на рояле увертюру из «Вильгельма Телля»
Россини» 145.
Посещал кружок дуровцев и музыкант Щелков.
Это участие музыкантов в кружке Дурова нашло
отражение и в «Бесах» Достоевского. На собрании подпольщиков в
доме Виргинского хозяйка дома обращается к одному из
присутствующих:
«Лямшин, прошу вас, сядьте за фортепиано» и когда Лям-
шин огрызается: «Опять! довольно я вам барабанил», хозяйка
снова повторяет: «Я вас прошу настойчиво, сядьте играть...»
(VII, 417—418).
Вот об этом-то Лямшине сообщается в «Бесах», что «он
выдумал новую особенную штучку на фортепиано». «Штучка»
эта состояла в том, что он с удивительным мастерством
соединил в одной мелодии такты патетической французской
Марсельезы и сентиментальной немецкой песенки Mein lieber
Augustin. Рассказывая об этой импровизации Лямшина,
хроникер «Бесов» заключает, что у Лямшина «действительно был
талантик... Был потом слух, что Лямшин украл эту пиеску у
одного талантливого и скромного молодого человека,
знакомого ему проезжего...» (VII, 339—340).
Мы можем с большой вероятностью, почти достоверностью
указать и источник, откуда Достоевский мог почерпнуть свой
рассказ об импровизации Лямшина. Вот что В. А. Соллогуб
в своих «Воспоминаниях» рассказывает об одном из
посетителей его литературных вечеров, пианисте Карле Леви:
«Однажды, в доме одного из самых ярых польских
патриотов его попросили что-нибудь сыграть. Он сел за фортепиано...
Грянул «Еще Польша не сгинела», но в то время, когда левой
рукой он «валял» куплеты «К отчизне»,— правой, на высоких,
нотах, он отчетливо наигрывал одну из любимейших и
задушевных русских песен...».
И заключает свой рассказ Соллогуб следующей
характеристикой музыканта:
«Леви может считаться одним из первоклассных егропей-
ских пианистов; я полагаю, что ни один из самых знаменитых
его собратов не может с такой легкостью и оригинальностью
перемешивать на своем инструменте самые разнообразные
мелодии, придавая им, однако, что-то схожее между собою, чуть
ли не родственное» 146.
Этот рассказ Соллогуба о музыкальной шутке Леви очень
близок к рассказу Достоевского о музыкальной шутке
Лямшина. В обоих случаях пародируются национальные гимны:
85

у Соллогуба — польский («Еще Польша не сгинела»), у
Достоевского — французский (Марсельеза), в обоих случаях в
эти гимны вторгаются песни другого народа; у Соллогуба —
русская, у Достоевского — немецкая.
Напомним, что автора «Тарантаса», В. А. Соллогуба
Достоевский знал уже в самую раннюю пору своего творчества.
В письме к брату Михаилу от 4 мая 1845 года Федор
Михайлович писал: ««Тарантас» хорошо написан», а название — село
Мордасы, куда едут герои «Тарантаса», Достоевский
использовал для подзаголовка к рассказу «Дядюшкин сон» — «Из
мордасовских летописей».
Но Достоевский знал Соллогуба не только по литературе,
а был с ним и лично знаком, и в одном из своих ранних писем
(от 1 февраля 1846 года) называет его своим приятелем.
Бывал Достоевский и на вечерах Соллогуба (об этом он
упоминает в письме к А. Г. Врангелю от 4 октября 1859 г.) и мог
быть или непосредственным свидетелем подобных
музыкальных шуток Леви, или мог о них слышать от Соллогуба. Мог,
наконец, Достоевский об этом знать и из «Воспоминаний»
Соллогуба, опубликованных в 1865 году.
На этом, собственно, параллель между Лямшиным и Леви
можно было бы закончить, но, может быть, небезынтересно
напомнить один, уже исторический, курьез, также связанный
с пресловутой немецкой песенкой. Кремлевские куранты на
Спасской башне, как известно, искони каждый час играли
«Коль славен», но в 18-м веке часы как-то испортились, и для
починки были приглашены немецкие мастера. Эти мастера
«шутки ради настроили часы играть гулящую немецкую
песню «Ах, майн либер Августин», и несколько лет кокетливо
звенел «Августин» над благочестивой Москвой...» 147.
Прототипы Степана Трофимовича
Верховенского
ГРАНОВСКИЙ
В образе Степана Трофимовича Верховенского в «Бесах»
воплощены многие черты известного московского профессора
истории Тимофея Николаевича Грановского. Об этом
свидетельствуют «Записные тетради Достоевского» к «Бесам» 148,
где Верховенский почти везде именуется Грановским, а также
прямое указание Достсевского о Грановском: «Это был один
86

из наших Степанов Трофимовичей, тип идеалиста сороковых
годов, выведенный мною в романе «Бесы»...» 149.
Вопрос этот в литературе о Достоевском 15° достаточна
полно и разносторонне освещен и в дальнейших разъяснениях
не нуждается.
Однако, кроме Грановского, можно указать и на другие
прототипы Степана Трофимовича, которые хотя и не так
значимо, как Грановский, но также входят компонентами в
сложный образ Верховенского-отца. Это — Тургенев, Кукольник,
Яновский. Остановимся на каждом из них.
ТУРГЕНЕВ
Но ведь Тургенев, как известно, изображен в «Бесах» в
лице Кармазинова. Да, конечно, главным образом — в Кармази-
нове. Но некоторыми чертами, отчасти — также и в Степане
Трофимовиче. И то, что в романе Верховенский-отец и
Кармазинов друг другу враждебны, этому не противоречит: это
различие оттенков, а не красок, они оба — в восприятии
Достоевского, вариации на один мотив — русский либерализм 1840-х
годов. И Н. А. Островская в своих «Воспоминаниях» пишет:
«Мне... объяснили, что в «Бесах» Достоевский изобразил
Тургенева в Кармазинове и отчасти в профессоре (т. е. Степане
Трофимовиче Верховенском). «Как» — спросила я: «что же
тут общего?» — «Ну, Кармазинов внешностью похож;
рассказ, что он читает, будто бы пародия на «Призрачен» и
«Довольно»; тот, другой, живет у этой дамы — это как будто
намек на Виардо» 1б1.
Сближению Тургенева и Виардо с Верховенским и Ставро-
гиной способствует и резко выраженное сходство Варвары
Петровны Ставрогиной и Полины Виардо.
«Варвара Петровна» — читаем мы в «Бесах» — «не совсем
походила на красавицу: это была высокая, желтая, костлявая
женщина, с чрезвычайно длинным лицом, напоминающим что-
то лошадиное» (VII, 19).
А вот как в тех же «Воспоминаниях» Островской, где
сопоставлены Верховенский и Тургенев, описана внешность
Виардо:
«Она была очень некрасива: с длинным желтым лицом,
с крупной челюстью, и действительно, как говорили о ней,
напоминала лошадь» 152.
Эти два описания почти вербально повторяют друг друга.
И показательно, что это не личное впечатление мемуаристки,
87

я общее: «как говорили о ней». Достоевский, конечно, не мог
не знать этого распространенного мнения, и его описание
внешности Ставрогиной, если не выпад против Виардо, то все
же прямое указание на нее, что снова подкрепляет сближение
друга Ставрогиной Верховенского с другом Виардо
Тургеневым 153.
КУКОЛЬНИК
С драматургом, поэтом и журналистом Нестором
Васильевичем Кукольником у Достоевского были давнишние
литературные счеты. Уже о са1мом первом произведении
Достоевского «Бедные люди» в «Иллюстрации», издаваемой
Кукольником, 26 января 1846 года появилась ^рецензия, которую
Достоевский расценил не как критику, а как ругательство154.
Достоевский в долгу не остался и в 1849 году в «Неточке
Незвановой» пародирует пьесу Кукольника «Джакобо Сапназар»
и при этом квалифицирует ее как «чрезвычайно пошлое
сочинение» (II, 96).
Десять лет спустя в «Селе Степанчикове» Достоевский
снова высмеивает Кукольника уже не как драматурга, а как
журналиста. Журнальным псевдонимом Кукольника был —
«Переписчик». И вот об этом-то «Переписчике» ФомаОпискин
отзывается так: «Из новейших мне боле всех нравится
«Переписчик» — легкое перо!... Конечно, ни одна из идей его не
выдержит основательной критики, но увлекаешься легкостью!
Пустослов — согласен, но милый пустослов, но грациозный
пустослов» (11,503).
Помимо язвительной характеристики, издевательством со
стороны Достоевского было уже то, что Кукольни.ка «хвалит»
такой низкопробный, лишенный всякого литературного вкуса
человек, как Фома Опискин. И этим же приемом пользуется
Достоевский еще раз в «Бесах», когда пьяный штабс-капитан
Лебядкин, бия себя в грудь, восклицает с патетической
иронией:
Молчи, безнадежное сердце! (VII, 186),
слегка видоизменяя строки из стихотворения Кукольника
«Сомнение»:
уймитесь, волнения страсти,
Засни, безнадежное сердце.
88

Таким образом Достоевский высмеивает Кукольника во всех
его литературных жанрах: как драматурга — в «Неточке
Незвановой», как журналиста—в «Селе Степанчикове», как
поэта — в «Бесах».
Но этим Достоевский не ограничивается: в тех же «Бесах»
Достоевский высмеивает Кукольника не только как писателя,
но и как человека, придав его внешность и манеру разговора
Степану Трофимовичу Верховенскому. Степан Трофимович,
рассказывает хроникер «Бесов», походил «на портрет поэта
Кукольника... особенно когда сидел летом в саду, на лавке, под
кустом расцветшей сирени, с раскрытою книгою подле и
задумавшись над закатом солнца...» (VII, 21—22).
Но у Верховенского не только «портретное» сходство с
Кукольником, но и характерная для Кукольника манера за
бутылкой среди друзей «учительствовать». Стоит прочесть в
«Воспоминаниях» И. И. Панаева любую из бесед Кукольника
со своими почитателями155, как перед нами воскресают
подобные же частые монологи Верховенского в кругу своих
друзей.
Примечательно, что и хроникер «Бесов», один из
ближайших друзей Верховенского, уподобляет его Кукольнику. После
проведенного у Верховенского обыока, он струсил самьш
жалким образом, «этот человек, двадцать лет нам
пророчествовавший, наш проповедник, наставник, патриарх, Кукольник, так
высоко и величественно державший себя над вссми нами,
перед которым мы так от души преклонялись, считая за честь —
и вдруг он теперь рыдал, рыдал, как крошечный нашаливший
мальчик в ожидании розги...» (VII, 448).
Тут уж не только «Кукольник», но и «кукольная комедия»...
Так двузначно употребляет фамилию Кукольник и поэт и
драматург Розен. Получив от Погодина драму «Петр
Великий», он пишет ему: «Боже мой! Сколько у нас в последнее
десятилетие вышло кукольных драм, в которых нет ни поэзии»
ни истории, а Ваш «Петр» доныне... в Вашем портфеле»156.
«Кукольные драмы»... понимай — драмы Кукольника.
С Кукольником, благодаря его фамилии, не раз
приключались анекдотические курьезы. П. М. Ковалевский в своих
воспоминаниях, со слов самого Кукольника, рассказывает, что
швейцар князя Чернышева, услышав фамилию «Кукольник»,
отказался о нем доложить князю, а послал спросить у княгини,
не приказала ли она принести куклы для детей157.
То же приключилось с Кукольником и в Симферополе, где
обращение к важному чиновнику: «Я Кукольник и желаю...»
8а

было прервано ответом: «Хорошо, хорошо... вам отведут место
на площади... Мне,батюшка, нет времени возиться с разными
фокусниками, кукольниками: ну, а когда вы устроитесь,
заверну как-нибудь взглянуть на ваших кукол»158.
Достоевский, при своей любви к каламбурному обыгрыва-
ванию имен, не мог, конечно, при подходящей ситуации не
обыграть и фамилию Кукольника. Но сейчас нас не это
интересует, а то, что Степан Трофимович не только портретным
сходством и манерой одеваться, но и манерой разговора и частым
позерством — «наш Кукольник», и что среди других
прототипов Верховенского-отца и Кукольник находит свое, хотя и
скромное, но не лишенное значения место.
ЯНОВСКИЙ
Степан Дмитриевич Яновский, по профессии врач,
познакомился с Достоевским, когда тот у него лечился еще до
каторги. Достоевский продолжал поддерживать с Яновским
приятельские отношения и после возвращения с каторги.
Яновскому принадлежат «Воспоминания», небезынтересные для
биографии раннего Достоевского169.
И вот об этом-то «Степане Дмитриевиче» мы читаем в
письме А. Ю. Порецкого160 к Достоевскому:
«Передо мною первая часть (еще недочитанная мною)
Ваших «Бесов»: там одно словечко «недосиженные» разом
перенесло меня к сороковым годам, ведь это словечко нашего
общего друга Степана Дмитриевича, который, право, сродни
Вашему «Степану Трофимовичу», хотя бы, например, эти
ночные излияния перед ребенком... Не знаю, где вы подглядели
и подслушали их, но они истина; они близко-свойственны
обоим Степанам»161.
Свидетельство Порецкого очень веское, тем более, что оно
дано не в виде предположения, а как категорическое
утверждение и, что особенно важно, в письме к самому автору со
ссылкой на факты и на характерное для Яновского словечко («ηθ-
досиженные»), которым действительно щеголял Верховенский
(VII, 34). И Порецкому ли не узнать Яновского? Ведь он с
ним общался одновременно с Достоевским, и встречались они
все трое (Достоевский, Порецкий и Яновский) и у Майковы^,
и у самого Яновского. Добавим к этому, что Порецкий —
человек, совершенно не склонный к каким-либо злонамеренным
выдумкам. Страхов характеризует его, как человека «с
безукоризненной добротой и чистотой сердца», а Майков гово-
90

рит о нем, как об одном из нраветвеннейших людей.
Следовательно, когда Порецкий категорически утверждает, что Степан
Дмитриевич «сродни» Степану Трофимовичу, это не может
вызвать сомнений162. Свидетельство Порецкого позволяет
предположить, что и имя Верховенского — Степан не случайно
тождественно имени одного из его прототипов — Яновского:
ведь Достоевский очень часто дает своим героям имена их
прототипов 163.
Нечаевец Прыжов
Одно время на страницах нашей литературоведческой
печати развернулся большой и оживленный «спор о
Бакунине» 164, как о прототипе центрального героя «Бесов»
Достоевского, Ставрогина. Спор этот, по поставленным вопросам и
по привлеченным материалам, представляет интерес не
только для истории литературы, но и для истории революционного
движения в России. Попутно с образом Ставрогина был
пересмотрен и образ другого героя того же произведения — Петра
Верховенского — в связи с его историческим прототипом —
Нечаевым. Но при всех этих тщательных
историко-литературных изысканиях осталось незатронутым еще одно, лицо,
нашедшее отражение в романе Достоевского, лицо, которое и по
своей самобытности и по той активной роли, которую оно
играло в нечаевском движении и процессе, обойдено быть не
должно. Мы разумеем члена нечаевской организации, одного
из непосредственных участников убийства студента Иванова—
Ивана Гавриловича Прыжова и его отображение у
Достоевского в лице Тол/каченко.
Толкаченко... На фоне центральных героев «Бесов»,
романтически интригующего наше внимание Ставрогина и вечно
подвижного и деятельного Верховенского, фигура Толкаченко
мало заметна, на горизонте романа появляется он поздно
(только в седьмой главе второй части), роль его эпизодична,
в действии он показан один только раз (при убийстве Шато-
ва), а сделанная до этого автором словесная характеристика
кажется (правда, лишь на первый взгляд) беглой и краткой.
Но non multum, sed multa, и то немногое, что мы о Толкаченко
из романа узнаем, оказывается совершенно достаточным для
суждения о том, кого именно здесь Достоевский разумел.
Более того, установление прототипа этого героя облегчается тем,
что в то время, как при создании образа Ставрогина Достоев-
91

ский отталкивался не только от Бакунина, но и от
петрашевца Спешнева165, равно как и в образе Верховенского, при всей
его близости к Нечаеву, нашли отражение и некоторые черты
революционера Н. А. Ишутина 1вб — в лице Толкаченко мы
имеем редкий в литературе случай неосложненного отражения
единого лица, у него нет ни одной черты, которая бы не
соответствовала его прототипу — Прыжо:ву.
Вот как Прыжова описывает сотрудник известного в свое
время книгоиздателя М. О. Вольфа, С. Ф. Либрович:
«Это было в 1867 году. В книжный магазин М. О. Вольфа
вошел невзрачный наружностью человек, лет 40—45, одетый в
рубище и, показывая толстую, исписанную крупным почерком,
рукопись, обратился к М. О. с вопросом:
— Не купите ли вы у меня вот эту «штуку» для издания?
Маврикий Осипович с удивлением посмотрел на странного
«продавца рукописи» и, сомневаясь, чтобы этот оборванец мог
быть автором ее, спросил, кому принадлежит рукопись.
— Это мой труд,— ответил посетитель.— Он заключает в
себе историю кабаков в России.
Странная тема, равно как и странная личность, заинтересо-
вали-М. О. Вольфа. Он принял рукопись для просмотра,
обещал дать ответ через две недели и спросил адрес у
своеобразного писателя.
— Адрес?—произнес загадочно тот,— этого я указать не в
состоянии. Сегодня я в ночлежке, а завтра, быть может,
выгонят оттуда.
...Личность Прыжова представляла огромный интерес.
Безусловно талантливый писатель, большой знаток народной
среды, он скромно держался в стороне от писательских
кружков. Изучая быт народа, он иногда облекался в лохмотья и
буквально жил одной жизнью с нищими и рабочими... Он
уходил в населенные фабричным людом места, заходил в
харчевни, читал рабочим газеты, разъяснял им разные вопросы»167.
А вот как описывает Толкаченко Достоевский:
«...Толкаченко — странная личность, лет уж сорока и
славившийся огромным изучением народа, преимущественно
мошенников и разбойников, ходивший нарочно по кабакам
(впрочем, не для одного изучения народного) и щеголявший
между ними дурным платьем, смазными сапогами, прищурен-
но-хитрым видом и народными фразами с завитком... В горсуде
появлялся он временами, преимущественно когда бывал без
места, а служил по железным дорогам» (VII, 409).
Стоит только сопоставить описания Достоевского и Либро-
92

вича, чтобы убедиться, что они относятся к одному лицу, что
Толкаченко и есть Прыжов. Мы, однако, не ограничимся
общим впечатлением, а подвергнем каждую из указанных примет
Толкаченко специальному рассмотрению:
1) «Лет уже сорока» — это точный возраст Прыжова,
которому в 1869 году, времени действия расоказа в «Бесах» и
убийства студента Иванова, в котором Прыжов принимал
участие, было 40 лет168. Указание Достоевского на возраст
Толкаченко не только точно, но и значимо. Из всех 31 подсудимых
по нечаевскому процессу, признанных судом принадлежащими
к тайной организации, только один Прыжов был такого
зрелого возраста. Самому старшему после него (Александровскому)
было 36 лет, средний возраст всех остальных — был 23,5 года,
возраст большинства — 21 и 22 года. Защитник Прыжова
К. К. Арсеньев обратил на это внимание суда, да и вся печать
того времени в статьях, посвященных процессу, возр_аст
Прыжова в различных целях всячески подчеркивала169, так что
специальным указанием Достоевского на возраст Прыжова
романист как бы откликается на то значение, которое этому
обстоятельству придавалось.
2) «Славившийся огромным изучением народа» это,
конечно, опять Прыжов, автор замечательных работ по истории
русского быта и культуры. Сам прокурор не мог публично не
признать, что Прыжов «20 лет занимался изучением народной
жизни! 20 лет разрабатывал вопросы, относящиеся до этой
жизни». Совершенно обойти молчанием такой крупный и всеми
признанный факт не мог при всей своей тенденциозности и
Достоевский, но, не имея возможности этот факт отрицать, он
пытается его как бы несколько опорочить, снизить, ограничить.
Да, «славился огромным изучением народа», но...
3) «Преимущественно мошенников и разбойников». В
тематике трудов Прыжова этой среде уделено значительное
место, и сам Прыжов в предисловии к «Истории кабаков»
рассказывает, что у него заготовлены для следующих томов (в
печати не появившихся) материалы по происхождению и
быту «воров [бунтовщиков] и разбойников». Но, во-первых, в
тех кругах и кружках, к которым Прыжов принадлежал,
идейно, а отчасти и организационно связанных с Бакуниным, на
«мошенников и разбойников» существовал особый взгляд170,
взгляд, который был не чужд в свое время и самому
Достоевскому: не только тогда, когда он был петрашевцем, но и
позже, когда уже по выходе из «Мертвого дома» он писал об
уголовных преступниках, что это «может быть, самый даровитый,
93

самый сильный народ из всего народа нашего» (III, 701). А,
во-вторых, Прыжов и в общественной и в литературной своей
деятельности был приверженцем «обличительного»
направления и ему приходилось не раз обнаруживать «мошенников и
разбойников» (уже не в «бакунинском» смысле) среди тех,
кто менее всего терпит, чтобы их называли их собственными
именами. В этом отношении очень характерно название одной
из статей Прыжова: «Смутное время и воры в Московском
университете».
Есть в указании Достоевского и намек на ту сторону
революционной деятельности Прыжова, которая выражалась в
доставлении Нечаеву сведений о «'кабаках, площадях и тому
подобных местах, где собирается преступная часть общества», и
что Прыжов и в этой среде вербовал Нечаеву приверженцев.
Достоевский своей глухой репликой о «мошенниках и
разбойниках», как бы вскользь брошенной, пытается создать
впечатление, что и сам-де Толкаченко-Прыжов из таких же, — прием,
который Достоевский не раз клеймил (конечно, когда он
применялся против него и его единомышленников) как «ловкий»,
«адвокатский»171.
4) «Ходивший нарочно по кабакам» — это уже прямое
указание на автора «Истории кабаков», который М'ногими и
лучшими страницами этого труда обязан многолетним
посещениям этих «учреждений», факт в биографии Прыжова
слишком общеизвестный, чтоб о нем распространяться.
5) «Впрочем, не для одного изучения народного» — этим
замечанием (в скобках) Достоевский опять оперирует как
«адвокат», намекая на подверженность Прыжова
алкоголизму и пытаясь взять под сомнение или затушевать другие
мотивы, влекшие Прыжова к кабакам: изучение кабацкого быта
и революционная пропаганда. Достоевский здесь не то что
несправедлив, а крайне невеликодушен. Из судебных отчетов,
которые Достоевский тщательно изучал, он не мог не знать,
что Прыжов запретил своему защитнику использовать на
суде эту всем известную ецо слабость для смягчения приговора.
И вот то оружие, которое Прыжов, несмотря на великую для
себя опасность, запрещает своему защитнику использовать з а
него, Достоевский использовал уже как прокурор против
него... Да и помимо этого, от творца Мармеладова и Снегирева,
ot бытописателя «пьяненьких» (название одного из
неосуществленных романов Достоевского было — «Пьяненькие»), мы
вправе были бы ожидать более вдумчивой и деликатной
оценки и этой слабости Толкаченко.
94

.6) «Щеголявший между ними дурным платьем, смазными
сапогами» — и это соответствует прототипу Толкаченко:
платье, в которое Прыжов облачался, было часто далеко не
авантажным. Но какие у Достоевского основания приписывать это
«щегольству»? Тот же Лпбрович, который рассказывает, что
Прыжов был одет в рубище, дает этому совершенно иное, и
иуда более правильное, объяснение: «изучая быт народа,
Прыжов иногда облекался в лохмотья и буквально жил одной
жизнью с простонародьем». И научные изыскания и политическая
деятельность, которым Прыжов себя посвятил, требовали от
него настолько полного слияния с народом, что даже и
одеждой от него он не мог и не должен был отличаться. Во многих
случаях это облачение являлось для него профодеждой и даже
бронеодеждой. Чтобы, например, изучить мир убогих и нищих,
Прыжов с целой их ордой прошел пешком от Москвы до
Киева, одетый в рубище с сумой на плече. А в 1868 году, будуч-и
безработным, он «с 10—15 коп. серебра на целый день...
уходил в дальнейшие концы Москвы, сплошь населенные
фабричными... Здесь заходил в харчевни, читал газеты, пил чай и вел
беседы с рабочим народом... И так, за некоторыми
исключениями, повторялось каждый день почти в течение целого года».
Так самый образ жизни и деятельности Прыжова, связанный
с «хождениями», скитаниями и странствованиями, требовал от
него и соответствующего внешнего вида. В иные места, куда
Прыжов наведывался, быть одетым не так, как все
окружающие, было даже небезопасно: «чужому,— говорит Прыжов,—
была бы беда».
Да и кроме того, еще вопрос, располагал ли когда-нибудь
Прыжов средствами для достаточно приличной одежды. Он
очень часто был безработным, а когда в течение 14 лет
служил в Гражданской палате, то получал 23 рубля в месяц,
умудряясь при этом составить себе неплохую библиотеку из книг,
необходимых ему для занятий. Понятно, что на хорошее
платье Прыжову денег не хватало, и приписывать его убогое
одеяние «щегольству» никак не приходится. Более чем странно,
что автор «Бедных людей», сам хорошо знакомый с нуждой4,
так мало сочувствует почти умирающему от голода автору
«Нищих на Руси». Говоря «умирающий от голода», мы
нисколько не преувеличиваем. В письме к А. Краевскому Прыжов
сообщает, что у него «есть-пити нечего... ни чаю, ни сахару,
ни даже хлеба и дров», а в письме к М. Стасюлевичу, прося
«малую сумму» за статью «Кликуши», он указывает, что этой
помощью Стасюлевич спасет «человека от голодной смерти».
95

В этом отношении письма, подобные прыжовским, мы знаем в
русской литературе еще у ...самого Достоевского. Местами
даже стиль писем обоих, судорожный и захлебывающийся,
поразительно схож...
7) «Прищуренно-хитрым видом...». Неутомимый и
страстный читатель, Прыжов, вообще болезненный, рано ослаб и
зрением, был близорук и часто щурился. Делался ли у Прыжова
при этом «хитрый вид», мы не знаем, оставляем это на
воображении романиста. Ему-то, конечно, этот «хитрый вид» героя
нужен был: у автора «Бесов» были на то свои виды...
8) «Народными фразами с завитком...» — речь идет о
своеобразном стиле Прыжова На этом стиле сказывались, с одной
стороны, крестьянское происхождение Прыжова, его связь с
деревней и частое общение с «фабричными», с другой — изучение
памятников старины, материалов архивов и приказов. Не
бесследной для стиля Прыжова была и его 14-летняя служба в
судебной канцелярии Гражданской палаты. Сочетанию этих
разнородных и разностильных влияний и обязан Прыжов
своими «народными фразами с завитком» — завитком, по
Достоевскому, конечно, писарским, канцелярским. Вспомним, с какой
тщательностью анализирует Достоевский устами каллиграфа
'Мышкина в «Идиоте» (Достоевский и сам был отличным
каллиграфом) росчерк одного писаря, каждый хвостик завитка
его письма172. «Завиток» фразы Прыжова, по Достоевскому,
как бы дополняет его «хитрый вид». Прием автора, скажем, и
сам не без «завитка»: нагнетанием мелочей и деталей
Достоевский стремится создать желательную ему иллюзию
целого и оказанным вскользь и в скобках ослабить впечатление от
главного.
9) «Раз или'два Лямшин приводил его к Степану
Трофимовичу на вечера, где, впрочем, он особенного эффекта не
произвел».
Если мы вспомним, что под Степаном Трофимовичем (Вер-
ховенским) у Достоевского выведен Т. Н. Грановский, то в
этом примечании можно усмотреть и желание автора «Бесов»
увязать досужие «вечера» либералов 40-х годов с «днями и
трудами» радикалов 60-х годов (Верховенский-Грановокий,
по концепции Достоевского, отец Верховенского-Нечаева) и
отражение действительных данных из биографии Прыжова.
Прыжов знал Грановского еще студентом, ежегодно навещал
его могилу и благоговейно чтил его память173. Состоял ли
Прыжов и в личных отношениях с Грановским, нам
неизвестно. Возможно, что в словах об «эффекте» скрыт намек на ка-
.96

кое-то конкретное событие. А, может быть, это упоминание об
«эффекте» того же порядка, что и указание на «щегольство»
Прыжова. Во всяком случае и это указание заставляет
предполагать, что Достоевский знал Прыжова не по одним лишь
судебным отчетам...
10) «Бывал без места, а служил по железным дорогам» —
это совершенно точно. Прыжов, как мы уже говорили, часто
оставался без работы, а в конце 1867 года поступил в частную
железнодорожную контору, а в середине 1868 года
«нанимается смотрителем по железным дорогам между Орлом,
Киевом, Харьковом и Витебском»174.
11) «Странная личность» — теперь, после того как мы
убедились, что все, сказанное о Толкаченко Достоевским,
совпадает с тем, что мы знаем о Прыжове, и эта квалификация
(«странная личность») приобретает определенную
конкретность и вновь подтверждает, что Толкаченко и есть Прыжов,
производивший на всех его знавших впечатление стра/нного
человека. Так С. Φ. Либрович называет его, как и
Достоевокий, странной личностью. И в «Отечественных запивках» о
Прыжове писали: «Об его странностях и чудачествах ходит
бесчисленное множество анекдотов» 17\ Таково же о Прыжове
мнение Стороженко, Линниченко, А. Н. Вьселовокогр.
Достоевский, следовательно, и в этой суммарной и общей оценке
своего героя не теряет из виду его подлинного живого
прототипа.
Учитывая все оказанное, можно полагать, что и
^«украинская» фамилия Толкаченко также не без связи с образом его
прототипа, Прыжова. Прыжов был женат на украинке,
вращался в украинских кругах и его друзьями были украинцы
Бодянский, Стороженко, Линниченко, Солдатенко, Котяярев-
окий. Украине Прыжов посвятил ряд своих работ, среди них
и «Историю малорусской словесности с XI века до настоящего
дня». Украинофильские интересы и симпатии Прыжова
специально обсуждались на суде при установлении авторства
революционной прокламации «До громады», обращенной к
Малороссии, при этом Прыжов не отрицал, что центральная часть
прокламации составлена им полностью, а начало и конец им
переделаны и что он, Прыжов, хорошо «знает малороссийский
язык и южно-русскую грамоту» 17в. Такому украинофилу и ук-
раиноведу украинская фамилия как нельзя более
кстати.
Что касается самой фамилии — Толкаченко, то она быть
может в связи с тем, что в южно-русском говоре «толкач» (ло-
4. Заказ 2648
97

украински «товкач») означает целовальника и, конечно, для
автора «Истории кабаков» и быта целовальников
(целовальникам Прыжов предполагал посвятить второй том своей
«Истории кабаков»), подобная фамилия должна была показаться
Достоевскому весьма подходящей. Это предположение тем
более правдоподобно, что Достоевский при изображении
своего героя остается верным его прототипу во всех деталях и что,
вообще, характеризовать действующие лица своих
произведений соответствующими им фамилиями — излюбленный прием
Достоевского.
Таким образом весь облик Толкаченко, вплоть до внешнего
вида, совпадает с Прыжовым, все, как в нотариалыюй копии,
с подлинным верно, но верно, добавим, только внешне и.
формально. Это именно тот случай, к которому больше всего
применимо известное выражение: «формально правильно, по
существу издевательство». Нельзя согласиться с нечаевкой
Александрой Успенской, когда она о «Бесах» говорит: «Ничего
подобного не было, ни малейшего сходства: глупая и нелепая
карикатура на Нечаева и вообще всех нас»177. Нет,
«подобное»— было, сходство, точнее, сходства — разительные,
«глупой и нелепой» карикатуру Достоевского признать нельзя, но
ее можно и должно признать злостной. Никто, конечно, не
станет отрицать гениальности романа Достоевского, но о его
объективности не может быть и речи. Да и не стремился
Достоевский в этом романе быть объективным. В письме от 23 марта
1870 г. к H. H. Страхову он сам пишет: «На вещь, которую я
теперь пишу в «Русском вестьике» [«Бесы» печатались в
«Русском вестнике» 1871—72 гг.], я сильно надеюсь, но не с
художественной, а с тенденциозной стороны; хочется высказать
несколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя
художественность. Но меня увлекает накопившееся в уме и в сердце; пусть
выйдет хоть памфлет, но я выскажусь» 178. Такая
исключительная, даже для Достоевского чрезмерная, страстность и
пристрастность изобличает самого автора и создает впечатление,
что, творя, вслед за правительственным, свой чгуд и расправу
над членами «Народной расправы», бывший петрашевец
словно мстит своему прошлому и, быть может, не только
прошлому... Создается впечатление, что при работе над «Бесами», в
нем самом как будто ожил его собственный старый «бес», и он
снова впал в то состояние, когда, по собственному признанию,
«Нечаевым», вероятно, я бы не мог сделаться, но нечаевцем,
не ручаюсь, может и мог бы...»179. -
Мы не знаем, в какой степени Достоевский держал в своей
98

памяти Прыжова, но Прыжов Достоевского крепко помнил
и, составляя в ожидании предстоящего суда свою «Исповедь»,
единственно из всех своих современников вспомнил
Достоевского и именно с ним, в качестве одинаковой «жертвы»,
сопоставил себя. «Отец мой,— пишет Прыжов,— служил в
Московской Мариинской больнице вместе со своим добрым
приятелем, доктором Достоевским, отцом Федора Достоевского.
Последнего я помню немного, когда мне было еще лет шесть—
семь. Итак, из Мариинской больницы суждено идти в Сибирь
двоим: Достоевскому и мне. Не знаю, есть ли еще такая
счастливая больница. Жертвы человечьи валятся здесь!».
Сопоставление Прыжова не лишено меткости и идет
гораздо дальше им самим, быть может, осознанного. Бывшего
петрашевца (Достоевского) и нечаевца (Прыжова) сближает не
только совместная служба и приятельство их отцов, не только
в одном и том же очень своеобразном месте проведенные
детские годы и самые ранние впечатления, не только общая
страстная участь — суд, публичная казнь, каторга и ссылка, но и более
глубокая внутренняя связь, сказавшаяся не только в сходстве
отдельных моментов их жизни, но и, при всей несоизмеримости
их дарований, в самом характере литературной деятельности,
специфичности тем и объектов творчества обоих. «Бедные
люди»— «Нищие на Руси», образы Мармеладова, Лебядкина,
Снегирева и — «История кабаков», галерея святош и
юродивых у Достоевского и «26 юродивых», «Кликуши», «Житие
Ивана Яковлевича» у Прыжова —все эти совпадения отнюдь
не случайные, а находящие объяснение в, если не общей, то
родственной социальной основе.
Отец Прыжова — «дворянин», но дворянин из
вольноотпущенных с крепкой крестьянской основой, а сам он... но нужно
ли доказывать как далек от дворянства и образом жизни, и
мысли, и характером творчества автор «Истории мещан»? И
Достоевский, хотя по своему происхождению дворянин и
даже любивший это иногда подчеркивать, но, как неоднократно
отмечалось в литературе о нем, «по своему мироощущению,
по основам и корням своего психического склада Достоевский
несравненно ближе к Решетниковым, к людям 60-z л 70-х
годов» 180. Е. А. Штакеншнейдер, часто встречавшаяся с
Достоевским, так его определяет: «Он мещанин. Да, мещани«. Не
дворянин, не семинарист, не купец, не человек случайный
вроде ученого или художника, а именно' мещанин. И вот этот
мещанин— глубочайший писатель... Мещанство его
проглядывает в некоторых чертах, заметных в интимной беседе, а больше
4· 99

всего в его произведениях-»181. Учитывая то понимание,
которое вкладывает в это слово Штакеншнейдер, мы можем с ней
согласиться.
И для Достоевского, и для Прыжова «третья книга»
дворянства— малозначительный, не определяющий факт их
биографии. Их же обоих «мещанство», напротив, факт большой
значимости. И поэтому в сопоставлении Прыжовым своей
судьбы с судьбою Достоевского больше социального самосознания,
чем в яовиции автора «Бесов»...
Наше основное задание — выявление Прыжова как
прототипа Толкаченко, окончено, но этим роль Прыжова в романе
«Бесы» и в других произведениях Достоевского отнюдь не
исчерпана, так как Достоевский использовал Прыжова не
только как политического деятеля, но и как писателя. Укажем,
например, на эпизод в «Бесах» — поездку «шалуисхв» к
юродивому Семену Яковлевичу (VII, 345—352). Эта поездка была
не просто веселым развлечением, а явной антирелигиозной
демонстрацией, то, что на современном языке мы бы назвали
походом безбожников. Именно поэтому в ней принимают
участие и расшатывающие «устои» Ставрогин, Петр Верховенакий
и активнейший воинствующи« безбожник Лямшин, который
уже и прежде лично навестил этого юродивого.
Вся сдана у "юродивого, его гаешиость, облачение и
поведение не оставляют никакого сомнения в том, что в образе
Семена Яковлевича выведен известный тогда московский
юродивый Иван Яковлевич Корейша. И если мы спросим, кому из
нечаевцев мог Достоевский приписать особый интерес и
близкое знакомство с мяром юродивых, то ответ будет ясен:
конечно, автору «26 юродивых» и «Кликуш» Прыжову, который,
скитаясь по деревням и уездным городам Московской,
Тверской и Владимирской губерний, собрал «тысячи похабных
сказок про попов и монахов», а, готовя специальный труд «Поп
и монах как первые враги культуры», вмеете с юродивыми и в
одежде юродивого пространствовал пешком от Москвы да
Киева. Таким образом, в посещении целой компанией и, в
отдельности, Лямшиным юродивого находят отражение
подобные же «хождения» по юродивым Прыжова. Это еще более
подтверждается и работой Прыжова, специально носвящетгой
юродивому Ивану Яковлевичу. Работа эта — «Иван Яковлевич
лжепророк» — была напечатана в 1860 году в газете «Наше
время», вызвала отклики в печати, среди них и Аполлона
Григорьева, сотрудника журнала Достоевского «Время».
Отрывок из этой работы был напечатан в «Отечественных запис-
100

ках», а целиком работа вышла в том же году отдельным
изданием, так что была Достоевскому, конечно, хорошо известна.
В этой работе Прыжова мы читаем: «Где мы могли бы
исследовать всю атмосферу, которая теперь стои-т спертою около
Ивана Яковлевича? Й вот мы посетили его 28 августа сего
года, и результат нашего посещения спешим сообщить
читателю». Так личному посещению Лямшиным Семена Яковлевича
соответствует посещение Прыжовым Ивана
Яковлевича.
И еще одна характерная параллель. При посещении
Лямшиным юродивого тот «пустил ему вслед... двумя большими
вареными картофелинами» (VII, 343). А в книжке Прыжова
рассказывается, что когда к Ивану Яковлевичу привели «для
исцеления» больную, святоша ударил ее по животу двумя
яблоками...
Даже именем юродивого в «Бесах» — Семен Яковлевич—
Достоевский обязан влиянию Прыжова, у которого в брошюре
«Житие Ивана Яковлевича» мы читаем: «Древне-русских
юродивых мы можем изучать в настоящее время на живых
образцах, сохраняющихся \ матушке-Москве, где, кроме Ивана
Яковлевича, есть еще другой пророк, Семен Митрич...», а в
другой своей работе «27 московских пророков...» Прыжов
снова вспоминает Ивана Яковлевича: «Сравнивая Семена Митри-
ча и Ивана Яковлевича, мы находим, что они... родные друг
другу». Вот из этого-то сплава двух «родных» юродивых, из
контаминации их имен, Ивана Яковлевича и Семена Мигрича,
Достоевский, взяв имя одного и отчество . другого юродивых
Прыжова, создал имя и отчество своего юродивого Семен
Яковлевич.
И вообще, вчитываясь в произведения Достоевского, м-ы в
ряде его юродивых фигур, особенно женских, начиная с
полуюродивой Лизаветы Ивановны из «Преступления и
наказания» и кончая уже совершенно юродивой Елизаветой
Смердящей в «Братьях Карамазовых», можем вскрыть следы влияния
автора «Жития Ивана Яковлевича», «Кликуш» и «26
московских пророков»...
В «Бесах», между прочим, подобной юродивой является
вышедшая из монастыря «хромоножка» Марья Тимофеевна,
вариант прыжовской Марии Ивановны, тоже хромой, взятой
из богадельни. И не случайно Марье Тимофеевне приходится
братом вечно пьяный капитан Лебядкин, внешний вид и
характерный говор которого напоминают «прищуреино-хитрый вид»
и «фразы с завитком» Толкаченко-Прыжова 182.
101

В письме к М. Н. Каткову Достоевский писал, что он о не-
чаевском деле «не знал, кроме как из газет». Но это не так.
Дочь писателя, Любовь ФедорЬвна об этом пишет иначе: «Мой
отец имел случай составить себе ясное представление о
заговоре, расспросив дядю Ивана, который стоял близко к жертве,
к убийце и другим революционерам академии»183. Это
свидетельство дочери подтверждает в своих «Воспоминаниях» и
жена Достоевского. Но если б Достоевский о нечаевском деле
и, в частности, о Прыжове знал только из газет, то и этого было
бы достаточно лля изображения Прыжова в образе Толкачен-
ко. Что же до Прыжова как писателя, то Достоевский и об этом
был хорошо осведомлен, так как статьи Прыжова были
популярны и печатались и перепечатывались в таких журналах,
за которыми Достоевский, сам редактор журнала, следил
внимательно и регулярно, а одной из книг Прыжова («Нищие»)
во «Времени» была посвящена большая рецензия. И
примечательно, что когда кто-то из друзей Прыжова сдал одно его
«сочинение о народе» не то в «Библиотеку для чтения» (Бо-
борыкина), не то в «Эпоху» (Достоевского), Прыжов через
А. Краевского затребовал рукопись свою обратно184. Но
судьба, преследовавшая всю жизнь Прыжова, нагнала его и тут:
он не желал быть добровольным сотрудником журнала
Достоевского, а стал невольным героем его романа...
Шатов
Одним из прототипов Ивана Павловича Шатова из
«Бесов» является, как известно, убитый С. Г. Нечаевым (в
романе— Петром Верховенским) студент Петровской академии
Иван Иванович Иванов. Имя прототипа — Иван —
Достоевский за своим героем сохранил, но фамилию дал ему Шатов.
Фамилия эта не случайная, а, как почти всегда у
Достоевского, своеобразно увязанная с ее носителем. «Шатов», —
рассказывает хроникер «Бесов», — «бормотал бессвязано, чадно и
восторженно. Как будто что-то шаталось в его голове...»
(VII, 616). Здесь осмысление фамилии (связь «Шатова» с
«шатанием», «шатостью») почти физиологически
конкретизировано и обнажено. Но; конечно, не преходящим физическим
102

состоянием Шатова, а постоянным его душевным состоянием
и ролью, которую Шатов в романе играет, оправдана его
фамилия.
Для Шатова характерны душевные и идейные шатания.
Бывший атеист и революционер, он радикально меняет свои
убеждения, порывает с революционным кружком, членом
которого состоял, и кончает исступленным православием. О
таких «шатающихся умах» и «шатающихся душах» автор
«Бесов» писал неоднократно и до создания образа Шатова и после
©того. По мнению Н. Н. Страхова,—это одна из основных
тем в творчестве Достоевского:
«В 1866 году появилось «Преступление и наказание», в
котором с удивительною силой изображено некоторое крайнее
и характерное проявление нигилизма, и с этого романа до
предсмертной «Легенды о великом инквизиторе» идет у
Достоевского разнообразный глубокий анализ нашего нравственного
и умственного шатания» 185. Страхов здесь чрезмерно
обобщает и схематизирует, но его указание, что уже в
«Преступлении и наказании» Достоевский в «нравственном и
умственном шатании» видел корень нигилизма, правильно и
согласуется с высказываниями самого Достоевского.
Еще в сентябре 1865 года Достоевский в письме к M. H.
Каткову так излагает замысел своего будущего романа
(«Преступление и наказание»): «Молодой человек,
исключенный из студентов университета... живущий в крайней
бедности, по легкомыслию, по шатости в понятиях, поддавшись
некоторым «недоконченным» идеям, которые носятся в
воздухе, решается разом выйти из скверного своего положения.,.
Есть еще много следов в наших газетах о необыкновенной
шатости понятий, подвигающих на ужасные дела»186. Это
двукратное, Достоевским подчеркиваемое, упоминание о
«шатости понятий» как основной проблемы «Преступления и
наказания» приобретает особенный интерес в связи с тем, что
в черновых вариантах романа мы находим уже фамилию
Шатов 187.
Тема «шатости» и «шаткости» занимает видное место и на
страницах «Дневника писателя» Достоевского, где он часто
говорит о «шатости высших слоев общества», о
подверженности русского культурного общества «шатости и
неопределенности», о его «разъединении и шатании». Эту мысль он
иллюстрирует примерами из жизни и литературы. В связи с одним
покушением на убийство он говорит о' «шатающейся душе», в
связи с одним самоубийством — о «шатающемся уме», а в од-
103

ном из действующих лиц «Дворянского гнезда» он находит
«шатость понятий, воли и чувств».
Но Достоевский не ограничивается лишь описанием
величайшего, по его мнению, общественного недуга, но и
пытается его лечить. Но как? «В минуту общей шатости и
неопределенности»,— пишет Достоевский: «иные попробовали
предложить, не обратиться ли, дескать, к народу или к народным
началам?»188. В числе этих «иных» был, в первую очередь, сам
Достоевский со своей проповедью «почвенничества», а также
и тот его герой, который, находясь в сонмище «бесов» и сам
будучи одним из них, возгласил осанну «народным началам» и
тем «спасся», иными словами, Шатов, свою «шатость»
преодолевший.
Еще в романе «Идиот» Достоевский устами Лебедева
говорит, что «друг человечества с шатостью нравственных
оснований есть людоед человечества» (VI, 425). Об этих-то
«друзьях человечества», выступивших в эпоху «скептицизма
и шатости в основных общественных убеждениях», и писал
Достоевский свой роман «Бесы». «Где, в какой Европе», —
восклицает писатель, говоря о нечаевцах, прототипах героев
«Бесов», — найдете вы теперь больше шатости во
всевозможных направлениях, как у нас в наше время!» 189
Об этой «шатости» говорит Достоевский устами героев и в
самом романе. Верховенский-отец, либерал 40-х годов, глядя
с недоумением на разыгрывающиеся вокруг него события,
говорит:, «Наше время настанет опять и опять направит на
твердый путь все шатающееся теперешнее» (VII, 28). А-Вер-
ховенский-сын, напротив, торжествующе заявляет, что в том
и состоит задача времени, чтобы «всех обескуражить, изо
всего сделать кашу и расшатавшееся таким образом
общество ...вдруг взять в свои руки» (VII, 696), взять так, как в
свое время он «взял» идейно и душевно расшатанного
Шатова.
Вопрос о всех прототипах Шатова в литературе о
Достоевском еще окончательно не решен. Мы можем только указать,
что убийству Ивана Шатова соответствует убийство студента
Ивана Иванова, а пребыванию Шатова в Америке —
пребывание в Америке поручика Павла Ивановича Огородникова,
ведшего одно время революционную пропаганду среди
военных. Эта связь (правда, только в один период их жизни)
между Шатовым и Огородниковым убедительно показана
А. С. Долининым 190. Я бы только к сказанному Долининым
прибавил, что имя и отчество Огородникова — Павел Ивано-
104

вич — инверсия имени и отчества Шатова — Иван
Павлович,— что, учитывая ономастическую практику Достоевского
и, в частности, его наклонность к инверсии имен, вряд ли
случайно.
Еще добавим, что в подготовительных материалах к
«Бесам» вместо фамилии Шатов была фамилия
Шапошников191. Исходя из этого, комментаторы «Записных тетрадей»
Достоевского к «Бесам» высказывают предположение, что
«может быть, на выбор этого имени повлияла фамилия
старообрядческого архиерея Шапошникова, умершего в 1868 году.
Образ Шатова должен был быть родственным
старообрядцам» 192.
Да, фамилия Шапошников для героя «Бесов», впоследствии
названного Шатовым, не случайна, но ее генеалогия,
по-моему, иная. Вернее всего, эта фамилия от петрашевца
Шапошникова, стоявшего на эшафоте вместе с Достоевским и
единственного из всех петрашевцев не отказавшегося от исповеди.
Это вполне согласуется не только с религиозностью, но и с
церковностью, которой Шатов наделен в романе
Достоевского.
Но больше чем студент Иванов, поручик Огородников и
даже петрашевец Шапошников, Шатов всем своим обликом
ближе Кельсиеву Василию Ивановику, который (на что мы уже
указали в очерке «Раскольников») был вначале политическим
эмигрантом и революционером, одним из близких Герцену, а
затем радикально переменил свои воззрения. Напомним еще
раз характеристику Кельсиева, данную Герценым. В Кель-
сиеве было, по его мнению, «много недостроенного и
неустоявшегося... От постоянной критики всего общепринятого Кель-
сиев раскачал в себе все нравственные понятия и не приоб-
брел никакой нити поведения... Кельсиев был в душе
«бегуном», бегуном нравственным и практическим...»193.
В этой блестящей характеристике Герцен, стоя на
совершенно иной социальной и этической позиции, чем
Достоевский, рисует, однако, Кельсиева, прототип Шатова*, теми же
чертами, какими Достоевский рисует самого Шатова. «Много
недостроенного и неустоявшегося», «раскачал в себе все
нравственные понятия» — все эти и подобные определения
Герцена полностью соответствуют тому, что Достоевский называл
идейной и душевной шатостью, тому, что он имел в виду,
когда указывал, что в голове Шатова «как будто что-то
шаталось», словом, всему тому, за что Достоевский назвал своего
героя Шатовым.
.105

БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
Неизвестный прототип Федора Павловича
Карамазова
Если о прототипах персонажей «Братьев Карамазовых» и,
в частности, о членах семьи Карамазовых мы располагаем
достаточными сведениями, то о прототипе главы этой семьи,
Федора Павловича, имеющиеся сведения крайне скудны,
можно сказать, почти отсутствуют.
Правда, А. С. Долинин пишет, что писатель Петр Горский,
сотрудник журналов Достоевских «Время» и «Эпоха», «мог
бы, кажется, быть некоторыми чертами своими прототипом...
отчасти и Федора Павловича Карамазова» 194. «Мог бы»,
«кажется», «некоторыми чертами», «отчасти» — столько оговорок,
что мне кажется, вернее сказать безоговорочно, что/ Горский
прототипом Федора Павловича не является.
Другое сообщение о прототипе Федора Павловича, тоже
не категорическое, принадлежит дочери Достоевского Любови
Федоровне, которая пишет:
«Мне всегда казалось, что Достоевский, создавая тип
старика Карамазова, думал о своем отце. Конечно, это не
точный портрет... но все-таки у них есть и некоторые общие
черты. Достоевский, создавая тип Федора Карамазова, может
быть, вспомнил о скупости своего отца... И об его пьянстве,
как и о физическом отвращении, которое оно внушало его
детям...» 195.
Да, некоторые черты Михаила Андреевича Достоевского
действительно отразились в образе Федора Павловича
Карамазова. Но только некоторые черты. А между тем мы можем
указать на такое лицо, которое можно считать τ о ч н ы м
портретом, полным прототипом Федора
Павловича. Это — Дмитрий Николаевич Философов, свёкор известной
деятельницы женского движения 60-х и 70-х годов прошлого
века, Анны Павловны Философовой. Д. Н. Философов в
обширной литературе о Достоевском совершенно не
упоминается, а между тем он заслуживает со стороны достоевсковедов
особого внимания по своей поразительной и неслучайной
близости с Федором Павловичем Карамазовым. Жизнь и
характер Д, Н. Философова, а также очень своеобразные взаи-
106

моотношения членов этой семьи изображены с достаточной
полнотой в сборнике памяти А. П. Философовой 196.
Основные черты характера Д. Н. Философова — резко
выраженное вольтерьянское вольнодумство и не менее резко
выраженное сладострастие. Так, например, он сам
рассказывает о себе, как ему в качестве пажа пришлось однажды
стоять на Крещении в шелковых чулках на Иордани рядом с
митрополитом, который, усердно кропя водой, брызгал на его
чулки. «Вода, — заключает он свой рассказ, — хотя и была
священна, но не произвела чуда. По возвращении в корпус
содрали с меня обледеневшие чулки» (16—17). Так же любит
шутить над монахами и церковнослужителями и Федор
Карамазов: вспомним его шутки в келье Зосимы, за обедом у
игумена, а также и дома «за коньячком».
А вот выверт Философова уже почище: он поставил в
киот портрет одной из своих крепостных фавориток,
черноглазой красавицы Матрены и, тщательно рассчитав освещение,
рассаживал гостей, заставляя их любоваться, а сам
расхваливал и мастерство художника, и прелесть модели (83).
Напомним, как Федор Павлович рассказывает Алеше о том, как он
«выбивал мистику» из своей жены: «Видишь, вот твой образ...
ты его за чудотворный считаешь, а я сейчас на него пр« тебе
плюну, и мне ничего за это не будет!» (IX, 175).
Во всем округе Философов слыл «тираном людей,
прелюбодеем и гнусным развратником» (21). У себя в поместье он
завел целый гарем из крепостных, заставлял их полуголыми
прислуживать за столом, а когда поехал в Киев (якобы на
«богомолье»), то его сопровождала свита из его крепостных
фрейлин. И это соответствует распутному поведению Федора
Павловича, который после смерти первой жены завел у себя
гарем, а при второй жене, на ее же глазах, «в дом, тут же...
съезжались дурные женщины и устраивались оргии» (IX, 20).
Философов был дважды женат и обеих жен пережил. В
одном письме к нему мы читаем: «Пора кончить творить
чудеса. Проверь хорошенько себя, вспомни о двух жертвах (двух
женах), которые пали от ига твоего деспотизма» (21). О
первой жене Философова, А. Н. Чихачевой, известно, что она
была красавицей. Что касается его второй жены, М. М. Рокото-
вой, то о ней мы можем судить по сохранившемуся ее
портрету работы Венецианова: это портрет женщины с невеселыми
глазами, с робким выражением существа, которое «все
стерпит, на все смолчит» (19).
И Карамазов также имел двух жен, рано умерших не без
107

его вины; первая его жена также отличалась красотой, а
вторая жена, видимо, подобие второй жены Философова: она
отличалась «феноменальным смирением и безответностью»
(IX, 20).
Философов имел трех сыновей. Любимым его сыном был
младший, Владимир, относившийся к отцу с чрезвычайной
почтительностью, покорностью и никогда не укорявший отца
за его поведение. Единственное «непослушание» Владимира
состояло в том, что он упорно отстаивал свою
целомудренность, несмотря на то, что его отец усматривал в этом
гордыню и требовал от него такого же распутства, какому
предавался сам. Все это совершенно соответствует
взаимоотношениям Федора Карамазова и его младшего любимого сына
Алексея, целомудрие которого, однако, не по сердцу старому
развратнику и которого он поучает, что «во всякой женщине
можно найти чрезвычайно, черт возьми, интересное, чего ни у
какой другой не найдешь» (IX, 173).
Философов, между прочим, совершенно не стеснялся в
письмах к взрослым сыновьям сообщать о своих Василисах
и Парашах. Особечно любил он об этом писать
целомудренному Владимиру: «В Москве хотел потешить Василису, возил
ее в маскарад...», а в другом письме ему же мы читаем:
«Благодарю тебя, любезный друг, Владимир, за внимание к
Параше. Вчерашний день вечером она благополучно родила сына»
(31). Приводя эти письма, биограф А. П. Философовой А. Тыр-
кова от себя добавляет:
«Из-за высокомерной самоуверенной улыбки сибарита
выступает знакомая нам карамазовская гримаса. Вряд ли
старик, при всем своем самоослеплении, мог не понимать, как
Владимир относится к его любовницам, но от него, от
сдержанного, стыдливого и целомудренного молодого человека,
хочется ему добиться признания и одобрения всей своей
жизни, целиком» (там же).
Да, именно карамазовская гримаса, и Философов
добивается оправдания своей беспутной жизни от Владимира,
как Федор Карамазов — от Алексея.
Но особенно показательны взаимоотношения Философова
и его старшего сына Николая. Под предлогом, что Николай
уже успел получить столько денег, что ему больше не
причитается, он лишает его наследства. Особенно возрос его
гнев на сына, когда тот женился вопреки его воле и без его
благословения. Также и Федор Павлович полагает, что
Дмитрий перебрал все ему причитающееся, и не хочет больше ему
108

дать денег еще и потому, чтобы лишить Дмитрия возможности
увести Грушеньку.
В письмах Философов квалифицирует Николая как
«беспримерно опасное насекомое, пресмыкающееся на земном
шаре». Это уподобление опять напоминает Карамазова. О
Федоре Павловиче Достоевский говорит, что он был «в
сладострастии своем жестокий, как злое насекомое» (IX, 120), а
Дмитрий Карамазов, приводя слова Шиллера — «насекомым —
сладострастье», добавляет: «Я это самое насекомое и есть, и
это обо мне специально сказано» (IX, 138).
Вражда Философова и его старшего сына дошла до того,
что, казалось, они.не могут совместно жить на земле, и
отец в письмах к сыну прямо призывает его на отцеубийство
и уже заранее называет его отцеубийцей, а, с другой
стороны, сам грозится его убить. Сходны и отношения между
Федором Павловичем и Дмитрием Федоровичем, который о
своем отце восклицает: «Зачем живет такой человек!»
(IX, 96).
Примечательно, что даже такой совершенно
исключительный, мож^но сказать, небывалый случай — вызов сына на
дуэль, и это мы находим в обеих семьях. В своих заметках
Анна Павловна Философова пишет, что ее свёкор вызвал своего
сына Николая на дуэль (92), и Федор Павлович
выкрикивает, обращаясь к Дмитрию: «Если бы только вы не мой сын,
то я в ту же минуту вызвал бы вас на дуэль... на пистолетах,
на расстоянии трех шагов... через платок, через платок!»
(IX, 95).
Та же А. Тыркова, рассказывая о дошедшей до предела
враждебности между отцом и сыном, резюмирует: «Это...
чисто карамазовская мысль о том, что кто-то кого-то
должен уничтожить, давно засела в мозгу старика».
Совершенно верно, но скажем еще точнее: не у Философова мысль
Карамазова, а наоборот: у Карамазова мысль Философова, его
прототипа.
Можно было бы привести еще много сходных черт между
Философовым и Карамазовым, но, полагаю, и приведенных
достаточно, чтобы установить, что и по характеру, и по
составу семьи, и по взаимоотношениям членов семьи, и по ряду
дополнительных, порой, необычайных примет (как, например,
вызоз на дуэль сына)—Дмитрия Николаевича
Философова можно считать прототипом Федора Павловича
Карамазова. Если между литературным образом и его прототипом
всегда существует известная дистанция, то в данном случае
109

эта дистанция минимальная: настолько Карамазов близок к
Философову.
Попутно раскрывается, что если Философов многими
чертами сходен с Карамазовым-отцом, то сын Философова,
Николай, некоторыми чертами (яркая враждебность к отцу и
распри с ним из-за наследства) сходен с Дмитрием...
Но, спрашивается, откуда Достоевский мог быть столь
осведомленным о семейной коллизии Философовых, знать о нем
самом и членах его семьи такие, подчас очень интимные,
подробности?
Конечно, от Анны Павловны Философовой, принимавшей
активное участие не только в отношениях между своим мужем
Владимиром и его отцом, но и между братом мужа,
Николаем, и отцом. Однажды, например, Анна Павловна
вздумала заступиться за Николая, и Дмитрий Николаевич бросил в
нее стакан и долго на нее дулся (92)...
Анна Павловна с Достоевским дружила, была с ним в
переписке, они часто встречались. «Мама и он, —
рассказывает дочь Анны Павловны, — были близкие друг другу люди,
много пережившие вместе»... Анна Павловна была у
Достоевского на квартире на Ямской, и Достоевский нередко бывал у
нее. Их встречи были не просто встречи хороших знакомых,
но такие, которыми и Философова и Достоевский очень
дорожили. Достоевский высоко ценил «умное сердце»
Философовой, а она называла его своим «нравственным духовником: я
ему все говорила, все тайны сердечные поверяла, и в самые
трудные жизненные минуты он меня успокаивал» (258).
Поверяя своему «духовнику» все, Анна Павловна,
разумеется, не могла не рассказывать ему о быте и нравах своего
свёкра и деверя и обо всей атмосфере, царившей в доме
Философовых. Отсюда такая полнота осведомленности
Достоевского, знание таких характерных деталей и подробностей,
которые нашли потом отражение в его романе.
Конечно, только гений Достоевского смог придать
частному случаю столь широкое художественное обобщение,
возвести прототип в тип мировой значимости. В обширной галерее
прототипов литературных персонажей Достоевского с полным
правом займет место и образ Философова...
Иван Карамазов и Иван Шидловский
Сын историка и брат философа, романист Всеволод
Сергеевич Соловьев, друживший с Достоевским в 70-х годах, рас-
110

сказывает, что, когда он собирался писать о Достоевском
статью, Федор Михайлович ему сказал: «Непременно
упомяните в вашей статье о Шидловском... ради бога, голубчик,
упомяните, — это был для меня большой человек, и стоит он
того, чтобы имя его не пропало...»197.
Этот настойчивый («непременно упомяните... ради бога,
упомяните») завет Достоевского превосходно выполнил
М. П. Алексеев, посвятив Шидловскому специальное
исследование «Ранний друг Достоевского» 198. Хотя теперь мы
располагаем дополнительными сведениями о Шидловском,
исследование М. П. Алексеева, несмотря на пятидесятилетнюю
давность, не потеряло и доныне значения и дает возможность
дальнейших изысканий об отображении личности Шид-
ловского, который «быть может, носился перед глазами
Достоевского еще тогда, когда он создавал свою «Хозяйку»
(Ордынов) 199.
К этому предположению присоединяется и А. С. Долинин.
Напомнив о том, что Шидловский подготовлял работу по
истории церкви, Долинин примечает, что герой «Хозяйки»
(единственной романтической повести у Достоевского), быть может,
психологический портрет Шидловского, тоже занимался
историей церкви200. Указывает Долинин также и на то, что и
романтический стиль повести Достоевского напоминает стиль
писем Достоевского периода его дружбы с Шидловским201.
Это предположение вполне правомерно. Но если исходить
из предмета занятий Шидловского, его психологического
портрета и приверженности к романтическому стилю, то мы все
эти характерные особенности находим в такой же, если не в
еще большей степени и у... Ивана Карамазова. Рассмотрим
все эти три пункта.
Занятие историей церкви... Но ведь и Иван Карамазов
занимается церковными вопросами и является даже автором
специальной статьи о церковно-общественном суде,
обсуждению которой в монастырской келье Зосимы посвящена
целая глава в «Братьях Карамазовых» (кн. II, гл. 5, «Буди,
буди!»).
Психологический портрет.,. По рассказам Достоевского,
Шидловский был «человек, в котором мирилась бездна
противоречий»202. Эта противоречивость натуры Шидловского,
который то подражал инокопослушникам даже в одежде, то
предавался разгулу, особенно сказывалась в вопросах
религиозных. «Как у натуры двойственной, — пишет о Шидловском
А. С. Долинин, — искренняя вера и религиозность нередко
Л»

сменялись у него временным скептицизмом и
отрицанием»203. Но ведь эта двойственность в вопросах религии —
кардинальная черта характера Ивана Карамазова, которому
прозорливый сердцевед Зосима говорит, что у него это
«религиозное шатание, если не может решиться в положительную
сторону, никогда не решится и в отрицательную» (IX, 91—92).
Приверженность к романтизму... У Шидловского это
выражается в культе шиллеровской поэзии204. И вообще, вся
дружба Достоевского с Шидловским, пишет М. П. Алексеев,
была «освящена, поддержана и закреплена в атмосфере шил-
леровского культа»205.
Казалось бы, этой шиллеровской струе души
Шидловского нет никакого соответствия в характере Ивана Карамазова,
Но, оказывается есть эта шиллеровская струя и у
Ивана, только у него она подспудная, скрытая, сама себя
стыдящаяся и лишь однажды вдруг, неожиданно для всех,
прорвавшаяся. Когда Иван Карамазов, измученный надрывами
Катерины Ивановны, с ней прощается, он делает это, как герои
Шиллера и с цитатой из Шиллера: «Прощайте. Мне не
надобно руки... Den Dank, Dame, begehr ich nicht206, — прибавил он
с искривленной улыбкой, доказав, впрочем, совершенно
неожиданно, что и он может читать Шиллера до заучивания
наизусть, чему прежде не поверил бы Алеша» (IX, 242). Таким
образом, и этой характернейшей черты Шидловского — любви к
Шиллеру — Иван Карамазов не лишен.
Учитывая все сказанное и зная, что Достоевский очень
часто наделяет своих литературных героев именами их
прототипов207, мы вправе считать, что и имя Карамазова — Иван —
не случайно тождественно имени Шидловского, а является
или сознательным указанием автора, или его бессознательной
реминисценцией.
Могут возразить, что имеется свидетельство жены
Достоевского, Анны Григорьевны, что прототипом Ивана
Карамазова является философ Владимир Соловьев208. Это, однако,
не только не ослабляет «прототипности» Шидловского, ноеще
больше ее подтверждает и усиливает. Ведь наряду с
указанием Анны Григорьевны на Владимира Соловьева, как на
прототип Ивана "Карамазова, мы имеем ее же исключительно
интересное сообщение о близости и почти тождественности
(конечно, в восприятии Достоевского) Шидловского и Соловьева.
«Один раз, — рассказывает Анна Григорьевна, — мой муж
высказал Владимиру Соловьеву причину, почему он так к
нему привязан: «Вы чрезвычайно напоминаете мне одного че-
112

ловека, некоего Шидловского, имевшего на меня в моей
юности громадное влияние. Вы до того похожи на него лицом и
характером, что подчас мне кажется, что душа его
переселилась в вас»209.
В свете этого странного, но столь категорического
утверждения вполне последовательно предполагать, что Достоевский
в качестве прототипов для Ивана "Карамазова использовал и
друга своей юности Ивана Шидловского и друга своей
старости Владимира Соловьева, столь на Шидловского физически
и духовно похожего. И судя πα настойчивым просьбам
Достоевского к Всеволоду Соловьеву, творец «Двойника» и
двойников, видимо, придавал особое значение тому, чтобы о Шидлов-
ском написал именно брат Владимира Соловьева, «двойника»
Ивана Шидловского.
«Ах, поехал Ванька в Питер»
Иван Карамазов пошел на «третье и последнее свидание
со Смердяковым». По дороге Иван встретил пьяного
«ворчавшего и бранившегося и вдруг бросавшего браниться и
начинавшего сиплым пьяным голосом песню:
Ах, поехал Ванька в Питер,
Я не буду его ждать!
Но он все прерывал на этой второй строчке... затем опять
затягивал ту же песню. Иван Федорович давно уже чувствовал
страшную к нему ненависть, об нем еще совсем не думая, и
вдруг его осмыслил. Тотчас же ему неотразимо захотелось при-,
шибить сверху кулаком мужичонку. Как раз в это мгновение они
поверстались рядом, и мужичонко, сильно качнувшись, вдруг
ударился изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его.
Мужичонко отлетел и шлепнулся, как колода, об мерзлую
землю, болезненно простонав только один раз: о-о! и замолк.
Иван шагнул к нему. Тот лежал навзничь, совсем неподвижно,
без чувств. Замерзнет! — подумал Иван и зашагал опять к
Смердякову» (X, 142).
Отчего это у Ивана такая страшная и, я бы сказал,
странная ненависть к горланившему песню мужичонке? Да оттого,
что эта песня говорит о нем самом, об Иване, который из
разговора со Смердяковым знал, что готовится убийство
Федора Карамазова (знал!), но не остался сторожить отца, а,
из

развязывая руки Смердякову, спешно уехал. С полным осно*
ванием и Смердяков мог бы Ивану спеть: «Ах, поехал
Ванька... я не буду его ждать». В песне мужика Ивану слышится
изобличающий голос народа210. Именно это Иван «вдруг
осмыслил». И, бросив мужика в снег, чтоб он замерз, Ива« как
бы стремится отделаться от обличителя. Это подтверждается
и тем, что когда Смердяков заявляет Ивану, уже без всяких
обиняков, что это он, Смердяков, убил Федора Карамазова, и
убил с ведома, желания и разрешения Ивана, то «Иван все
глядел на него, у него как бы отнялся язык.
Ах, поехал Ванька в Питер,
Я не буду его ждать!—
прозвенело вдруг в его голове» (там же).
После признания Смердякова Иван возвращается от него
с решением завтра на суде заявить о своем сообществе со
Смердяковым в убийстве отца:
«...конец колебаниям, столь ужасно мучившим его все
последнее время... В это мгновение он вдруг на что-то споткнулся
и чуть не упал. Остановясь, он различил в ногах своих
поверженного им мужичонку, все так же лежавшего на том же
самом месте без чувств и без движения. Метель уже засыпала
ему почти все лицо. Иван вдруг схватил его и потащил на
себе. Увидев в домишке свет, подошел, постучал в ставни...
попросил помочь ему дотащить мужика в частный дом... Не
стану в подробности описывать, как удалось Ивану Федоровичу
достигнуть цели и пристроить мужика в части с тем, чтобы
сейчас же учинить и осмотр его доктором... Скажу только,
что дело взяло почти целый час времени. Но Иван Федорович
остался очень доволен. «Если бы не было взято так твердо
решение мое на завтра, — подумал он вдруг с
наслаждением,— то не остановился бы я на целый час пристраивать
мужичонку, а прошел бы мимо него и только плюнул бы- на то,
что он замерзнет...» (X, 158).
Так, идя к Смердякову, Иван готов убить «обличителя», а
идя от Смердякова, он принимает все средства, чтобы этого,
им почти убитого человека возвратить к жизни. Однако кая-
ние «Ваньки-Каина» не может быть длительным и прочным.
Под влиянием навестившего его в галлюцинации «черта»
решение Ивана Карамазова вновь начинает подвергаться
сомнениям и, давая, уже в горячке, показания на суде в пользу
Дмитрия, он тут же выкликает: «Ну, освободите же изверга.,.
114

он гимн запел, это потому, что ему легко! Все равно, что
пьяная каналья загорланит, как «поехал Ванька в Питер...» (X,
226—227).
Так крепко засела эта песня мужика в голове Ивана, что
он ее и в бреду повторяет и сопоставляет с «гимном»
Дмитрия. И нет сомнения, что эта трижды повторенная (по дороге
к Смердякову, на свидании с ним и на суде) песня о «Ваньке»
является как бы лейтмотивом душевного состояния Ивана
после смерти Федора Карамазова, и уж никогда,· до конца
дней своих не забыть ему этой с его именем связанной песни,
услышанной им от мужика.
Дмитрий и Деметра
Исповедуясь брату Алексею, Дмитрий Карамазов цитиру-
стихи из стихотворения Шиллнра «Элевзинский праздник»:
Чтоб из низости душою
Мог подняться человек.
С древней матерью-землею
Он вступил в союз навек
и продолжает: «И когда мне случалось погружаться в самый,
в самый глубокий позор разврата (а мне только это и
случалось), то я всегда это стихотворение о Церере и о человеке
читал» (IX, 137).
Что ему Церера, почему именно ей поет гимн Дмитрий?
Да потому, что латинская Церера, греческая Деметра — боги*
ня земного плодородия, мать-земля211, и Дмитрий чувствует
себя этой матери сыном, хотя порою и блудным. И Алексей
его таким, земляным, воспринимает: «Тут земляная ка-
рамазовская сила, как отец Паисий намедни выразился,
земляная и неистовая, необделанная» (IX, 277).
«Необделанная» как сама, еще первобытно-дикая, земля.
И в шиллеровском гимне богиня зетяли Церера-Деметра учит
человека эту землю возделывать.
Вслед за стихами Дмитрий спрашивает Алексея: «Как я.
вступлю в союз с землею навек? Я не целую землю, не
взрезаю ей грудь; что ж мне мужиком сделаться аль' пастушком?»
(IX, 137).
«Сделаться пастушком» — это, конечно, шутка: менее
всего трагический Дмитрий создан для пастушеских идиллий.
«Не взрезаю ей [земле] грудь»—это у Дмитрия, любяще-
115

го цитировать стихи, явная реминисценция из стихотворения
Лермонтова «Спор»:
И железная лопата
В каменную грудь,
Добывая медь и злато,
Врежет страшный путь.
Но невзирая на шутку и некоторую декламационность
(таков уж стиль того, кому Достоевским посвящены главы
«Исповедь горячего сердца в стихах» и «Исповедь горячего
сердца в анекдотах»), все в реплике Дмитрия глубоко искренне, и
когда он говорит: «Как я вступлю в союз с землей навек? Я не
целую землю...» эти слова не простая декламация, не
поэтическая метафора. Нет, и для героя «Братьев Карамазовых», как
и для других героев Достоевского, целование земли —
целование подлинное, конкретное: и народный обряд и великое
таинство.
Когда Раскольников, рассказав Соне Мармеладовой о
совершенном им преступлении, спрашивает ее, что ему теперь
следует делать, она отвечает:
«Поди сейчас, сию же минуту, встань на перекрестке,
поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты
осквернил, а потом.поклонись всему свету, на все четыре стороны, и
скажи всем, вслух: «Я убил!». Тогда бог тебе опять жизни
пошлет» (V, 438).
Раскольников впоследствии так и сделал: «Он встал на
колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту
грязную землю с наслаждением и счастьем» (V, 550).
. И брат Дмитрия, Алексей Карамазов после смерти Зосимы
и сновидения о «Кане Галилейской» исступленно целует
землю:
«Он не знал, для чего обнимал ее, он, не давая себе отчета,
почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее
всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими
слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков»
(IX, 452).
Для Алексея Карамазова это целование земли было одним
из сильнейших впечатлений его жизни: «никогда, никогда не
мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты»
(там же), и слова Дмитрия «Я не целую землю» должны
были для него звучать с особой силой...
Не без особого значения и слова Дмитрия: «Что же мне
мужиком сделаться...». Они звучат как будто шуточно
(особенно рядом с соседящими — «али пастушком»), а на самом
116

деле в этом "предположении, по концепции Достоевского,
мерцает исход из его безвыходного положения. «Если хотите
переродить человечество к лучшему, почти что из зверей
поделать людей, — учил Достоевский, — то наделите их землею —
и достигнете цели». И сам Дмитрий саглашается с планами
устроить ему побег в Америку только при условии, что он там
начнет «тотчас пахать, работать» (X, 223)212.
Впрочем, Дмитрий слишком связан с родной землей, чтобы
решиться ее покинуть:
«И что мне в том, что в рудниках буду двадцать лет
молотком руду выколачивать, не боюсь я этого вовсе... Если бога с
земли изгонят, мы под землей его сретим!... мы, подземные
человеки, 'запоем из недр земли трагический гимн богу...» (X,
105)213.
И Дмитрий от побега отказывается: «Иван говорит, что в
Америке... можно больше пользы принести, чем под землей.
Ну, а гимн-то наш подземный где состоится?» (X, 110).
Так гимн Дмитрия, как и самого Шиллера, должен быть
посвящен земле и исходить из самых недр земли, из ее
глубин— de profundis.
В сущности и ненависть Дмитрия к своему отцу — обида
за ту же землю-мать: «-...можно ли еще позволить ему
бесчестить собою землю» (IX, 96). И помышляя о самоубийстве,
Дмитрий снова вспоминает о земле: «не бременить уже более
землю, не бесчестить низким своим присутствием» (IX, 195),
«Не бременить землю» — у другого это могло быть
стандартной фразой, ходячим выражением. Но не у Дмитрия, не
у того, у кого такая кровная, им всегда ощущаемая, связь с
землей. Не у того, чье и само имя — Димитрий — так
значимо ассоциируется с именем матери-земли — Деметра.
Алексей Карамазов
Поскольку Достоевский уже в самом начале своего
предисловия к «Братьям Карамазовым» объявляет, что главным
героем романа является Алексей Карамазов и (в том же
предисловии) снова это настойчиво повторяет, мы, естественно,
должны искать осмысление фамилии «Карамазов», исходя
именно из его образа. И прав был К. Ф. Головин, когда писал
«...что Алеша предназначался для иной, не столь миролюбивой
роли, видно уже из самой фамилии, слишком напоминающей
одно несчастное и зловещее имя»214.
Головин здесь весьма прозрачно намекает на Дмитрия Вла-
- 117

димировича Каракозова, совершившего в 1866 году покушение
на Александра II.
Подобное же предположение высказывает и Л. П.
Гроссман: «Возможно, что фамилия Карамазов... представляет
собой незначительное изменение фамилии известного
террориста Дм. Вл. Каракозова»215.
О том, какое сильное впечатление на Достоевского
произвело покушение Каракозова, мы имеем свидетельство поэта
П. И. Вейнберга, как Достоевский сейчас же прибежал
к Аполлону Майкову с этой новостью: «Достоевский был
совершенно бледен, на нем лица не было, он весь трясся, как в
лихорадке»216. И это впечатление было не только сильным, но
и длительным. И когда через три-четыре года после
покушения Каракозова Достоевский стал подготовлять материал к
«Бесам», то в его «Записных тетрадях» имя Каракозова
повторяется неоднократно217. При этом, учитывая выявившиеся
на судебном процессе нечаевцев их связи с каракозовцами,
Каракозов у Достоевского уже не только конкретный
революционер, но и тип революционера вообще.
Правомерность сближения фамилии «Карамазов» и
«Каракозов» подкрепляется и сообщением А. С. Суворина,
которому Достоевский сказал, что «напишет роман, где героем
будет Алеша Карамазов. Он хотел провести его через
монастырь и сделать революционером. Он совершил бы
политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду, и в
этих поисках, естественно, стал бы революционером»218.
Слова Достоевского о предстоящей деятельности и судьбе
Алексея Карамазова дублируют деятельность и судьбу
Каракозова и этим обнаруживают неслучайность созвучия фамилий
«Каракозов» и «Карамазов».
Не исключено также, что герой Достоевского не только
своей фамилией, но и именем обязан Каракозову, имя
которого хотя — Дмитрий, но конспиративно назывался он
Алексеем Петровым.
Впрочем, для наименования своего героя Алексеем у
Достоевского могли быть и другие основания. Л. П. Гроссман,
признавая правомерность сближения Карамазова и
Каракозова, указывает, что одним из литературных прототипов
Алексея Карамазова был герой романа Жорж Санд «Спиридон» —
инок Алексей219. И конечно, Достоевский, страстный читатель
и почитатель Жорж Санд, вполне мог дать своему герою,
выходцу из монастыря, то же имя, которое носит его
литературный прототип — инок Алексей.
Ü8

В. А. Поссе в своих мемуарах указывает еще на один
прототип Алексея Карамазова — Алексея Храповицкого. Этот
Храповицкий, правнук секретаря Екатерины II, в 22-летнем
возрасте постригшийся в монахи (впоследствии митрополит
Антоний Храповицкий), навещал Достоевского и «подолгу
беседовал с ним; друзья Храповицкого думали, что с него он
пишет Алешу Карамазова»220.
Казалось бы, Алексеев для «оправдания» имени героя
Достоевского более, чем достаточно. И все же наш перечень
был бы с большим изъяном, если бы мы не указали еще· на то,
что в самом произведении Достоевского имя его героя
неоднократно сближается с так называемым «Алексеем, божьим
человеком» из «Жития святых». Достоевскому, у которого
многолетним и заветным замыслом был неосуществленный им
роман «Житие великого грешника», образ «Алексея, божьего
человека» из «Жития» был очень дорог221. И вот этим
«житийным» именем в романе называют Алексея Карамазова и
ненавидящие и любящие его. С завистью и ненавистью
говорит о нем Ракитин* «Алешенька, божий человечек» (IX, 443).
И этим же именем с огромной любовью называет его Дмитрий
Карамазов: «Алексей, божий ты человек. Я тебя больше всех
люблю» (IX, 101).
Напомним еще, что в то самое время, когда Достоевский
приступил к созданию «Братьев Карамазовых», у него умер
трехлетний сын Алеша (16 мая 1878 г). Федора Михайловича
эта смерть чрезвычайно потрясла не только потому, что это
был самый его любимый ребенок, но еще и потому, что οή
умер от эпилепсии, унаследованной от отца, и Достоевский
чувствовал себя в какой-то мере виновным в его смерти.
Потрясла эта смерть и Анну Григорьевну. «На меня,— пишет она
в своих «Воспоминаниях», — смерть нашего дорогого мальчика
произвела потрясающее впечатление. Я охладела ко всему...
вся отдалась воспоминаниям последних трех лет. Многие мок
сомнения, мысли и даже слова запечатлены Федором
Михайловичем в главе «Верующие бабы», где потерявшая своего
ребенка (тоже Алексея) женщина рассказывает о своем горе
старцу Зосиме»222. И когда Зосима говорит женщине,
потерявшей сына Алексея, что он его помянет за упокой g
прибавляет: «Имя-то милое. На Алексея, человека божия» (IX, 65),
то мы слышим здесь голос самого Достоевского, потерявшего
своего Алексея.
И то, что Достоевский имя своего последнего, наиболее им
любимого ребенка, дал любимому герою своего последнего ро-
119>

мана и что это имя и его носитель неоднократно сближаются
с Алексеем, человеком божиим, у автора «Братьев
Карамазовых», разумеется, не случайно, а глубоко прочувствовано и
продумано.
Параллели к образу Смердякова
...в нем [Грибове] уже заметно
величие Смердякова. М. Горький
Слуга Свидригайлова — гораздо более значительное лицо,
чем может с первого взгляда показаться. О его смерти между
Авдотьей Раскольниковой и Лужиным происходит следующий
диалог:
— Вы, конечно, Авдотья Романовна, слышали тоже у них
об истории с человеком Филиппом, умершим от истязаний.
— Я слышала напротив, что этот Филипп сам удавился.
— Точио так-с, но принудила или, лучше сказать,
склонила его к насильственной смерти беспрерывная система
гонений и взысканий господина Свидригайлова.
— Я не знаю этого,— сухо ответила Дуня,— я слышала
только какую-то очень странную историю, что этот Филипп
был какой-то ипохондрик, какой-то домашний философ, люди
говорили «зачитался» и что удавился он более от насмешек,
а не от побой господина Свидригайлова. А он при мне хорошо
обходился с людьми, и люди его даже любили, хотя и
действительно тоже винили его в смерти Филиппа» (V, 310).
По всем приметам: социальному положению (слуга),
характеру («домашний философ», «ипохондрик»), своеобразным
отношениям с господином и, наконец, одинаковой трагической
смерти (самоубийство), мы узнаем в Филиппе будущего
Смердякова, в смерти которого Иван Карамазов виновен в той же
степени, как Свидригайлов в отношении к Филиппу. И у
Ивана Карамазова его привидение совпадает со смертью
Смердякова, как у Свидригайлова — со смертью Филиппа.
Эта параллель к образу Смердякова — из произведения
самого Достоевского; небезынтересно отметить также и
некоторые другие параллели. В пушкинской «Истории села Горюхи-
на» упоминается болото, которое называлось бесовским. У
120

этого болота, говорили, «одна полоумная пастушка стерегла
стадо свиней... Она сделалась беременною и никак не могла
удовлетворительно объяснить сего случая. Глас народный
обвинил болотного беса...».
При исключительном внимании Достоевского ко всему, что
написал Пушкин, мы считаем неисключенным, что рассказ, о
полоумной пастушке мог быть Достоевским использован в
эпизоде с юродивой Лизаветой Смердящей, тоже полоумной и
тоже неизвестно от кого забеременевшей, и что родившийся у
Лизаветы ребенок (Смердяков), которого слуга Карамазова
Григорий считает порождением «бесова сына и праведницы»,
напоминает о рассказанном Пушкиным случае на бесовском
болоте.
Впрочем, из «Воспоминаний» Андрея Михайловича
Достоевского мы знаем, что у автора «Братьев Карамазовых»
был для Лизаветы Смердящей прототип в лице юродивой Аг-
рафены Лаврентьевны из деревни Достоевских «Дарового».
Из тех же «Воспоминаний» нам известно, что в соседнем с
Даровым (всего в двух верстах) селе Моногарове у его
владельца Павла Петровича был причудливый ребенок, любимой
игрой которого было «рядиться в священника, а потому у него
было полное священническое облачение и он постоянно что-
нибудь служил»223. ·
Как при этих совершенно необычных играх ребенка
Павла Петровича не вспомнить Павла Смердякова, о котором
Достоевский считает нужным нас уведомить, что «в детстве·
он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с
церемонией. Он надевал для этого простыню, что составляло вроде
как бы ризы, и пел и махал чем-нибудь над мертвою кошкой,
как будто кадил».
Эти параллели, относящиеся к рождению и раннему
детству Смердякова, не лишены интереса, но, конечно, гораздо
интереснее параллели к образу Смердякова, уже созревшего и
ставшего активным участником трагедии семьи Карамазовых...
Вот что рассказывает историк Н. И. Костомаров о том, как
его отца убили крепостные слуги:
«Отец мой... читал много... Любимыми сочинениями era
были творения энциклопедистов XVIII века, в особенности же
оказывал он к личности Вольтера уважение, доходившее до
благоговения... Такое направление выработало ив него тип
старинного вольнодумства. Кстати и некстати он заводил
философские разговоры... У себя в имении собирал кружок
крепостных и читал им филиппики против ханжества и суеве-
121

рия... Из дворовых несколько человек... имевших возможность
пользоваться частыми беседами с барином, оказались более
понятливыми учениками»224.
Эти-то «ученики» и убили своего «учителя», и, по
воспоминаниям Анны Леонтьевны Костомаровой, один из убийц
Костомарова себя так «защищал»:
«Сам барин виноват, что нас искусил. Бывало, начнет всем
рассказывать, что на том свете ничего не будет — мы и
забрали себе в голову, что коли на том свете ничего не будет,
то, значит, все можно»225.
Достоевский вполне мог знать ходившие слухи о смерти
Костомарова, но если бы он даже их и не анал, это не
существенно. Подобного рода рассказы были распространены среди
дворян в крепостное время и вызывались страхом «господ»
перед опасно умными слугами: кто отрицает господа, может,
разумеется, отрицать и господ. Баре-вольтериаицы не
забывали изречения Вольтера: «Если бы бога не было, его
следовало бы выдумать», выдумать хотя бы для сохранения своего
господства и уж пуще всего не обучать безбожию слуг.
Вот это самое мы имеем в «Братьях Карамазовых», где
слуга Смердяков, наученный Иваном Карамазовым, что все
позволено, убивает Федора Карамазова...
А вот еще один, уже в другом роде, рассказ из тех же
времен о вольнодумце-господине и его слуге-философе. Рассказ
этот мы находим в воспоминаниях «Из семейндй хроники»
Л. Н. Павлищева, сына сестры А. С. Пушкина. Алексей
Михайлович Пушкин, дальний родственник поэта, профессор
математики в Москве, был совершенным вольнодумцем:
«Мало того, Алексей Михайлович обучал кощунству своего
лакея, доморощенного философа, старавшегося при беседах
между своим барином и гостем перещеголять в выходках
первого из них... Вдруг Алексей Михайлович заболевает,
запирается в кабинете, и многочисленная дворня его, в том числе и
«философ», слышит явственно в комнате барина два
спорящих голоса... «философ»... не спрашивая, ворвался в кабинет
и увидел своего патрона и учителя среди комнаты,
размахивавшего руками... Алексей Михайлович, устремив глаза на
какой-то предмет, невидимый лакеем, и ругаясь с каким-то
таинственным гостем, замечает приход незваного
камердинера...»226. Мы не располагаем данными для утверждения, что
Достоевскому «случай» с А. М. Пушкиным был известен. Но
поразительно сходно, вплоть до деталей, с этим рассказом то,
что мы читаем о разговорах Ивана Карамазова со^Смердяко-
122

вым, о заболевании Ивана Карамазова, о его галлюцинации
и, наконец, о разговоре его с «чертом».
После этой фантастической параллели приведем еще одну,
уже совершенно реал-истическую, из «Записок» П. А.
Каратыгина:
«У Грибоедова был камердинером его крепостной человек
и молочный брат, который... вместе с ним вырос... Грибоедов
его очень любил и баловал, и слуга часто фамильярничал с
барином. По какому-то странному случаю этот слуга
прозывался Александр Грибов, и Грибоедов называл его тезкой»227.
Молочный брат с тем же именем и почти той же
фамилией— это (если мы вспомним, что внебрачным детям часто
давали «усеченные» фамилии их родителей) не только молочный
брат: тут, пожалуй, и кровь общая... И один из братьев стал
другому слугой. Мы здесь имеем в быту ту же ситуацию,
которую изобразил Достоевский в своем романе, описывая
взаимоотношения Ивана Карамазова и Смердякова. И кажется,
что если не от этого случая, то от подобного, (а таких случаев
было в России тогда немало) отталкивался и Достоевский.
Примечательно, что Горький об этом Грибове,
изображенном в романе Ю. Н. Тынянова «Вазир Мухтар», писал его
автору: «Сашка — личность, родственная по духу Петрушке
Чичикова, так показался он мне, хоть в нем уже заметно величие
Смердякова»228.
Прообразы старца Зосимы
Именно прообразы, а не прототипы, ибо, хотя благодаря
авторитетным свидетельствам и указаниям самого
Достоевского намечается ряд лиц, которыми автор «Братьев
Карамазовых» вдохновлялся, создавая образ старца Зосимы, все же
ни одно из них не является таким, которое мы могли бы
безоговорочно признать прототипом Зосимы. Это следующие
лица: Амвросий Оптинский,' Тихон Задонский, Орлов, Зосима
Тобольский.
Амвросий. В Оптиной пустыни, когда ее в июле 1878 года
посетил вместе с Владимиром Соловьевым Достоевский,
подвизался славящийся аскетическим образом жизни иеромонах
Амвросий, в миру Александр Михайлович Гренков (1812—
1891)· С Амвросием Достоевский три раза виделся и два раза
12а

беседовал наедине. На этого-то Амвросия, как на прототип
Зосимы, указывает А. Г. Достоевская229. Ее указание дважды
подтверждает исследователь Достоевского А. С. Долинин, но
оба раза с отговоркой, что Амвросий — прототип Зосимы «в
известной мере»230. А говоря об обстановке скита и кельи
Зосимы, Долинин указывает, что она «по всей вероятности
воспроизведена по Оптиной пустыни»231. Заметим — «по всей
вероятности», а не — с полной достоверностью.
На Амвросия, как на прототип Зосимы, указывает и В. В.
Розанов232. Но и это свидетельство ослаблено письмом
(1891 г.) к нему же К. Н. Леонтьева, в котором мы читаем:
«В Оптиной «Братьев Карамазовых» правильным,
православным сочинением не признают, и старец Зосима ничуть ни
учением, ни характером на отца Амвросия не похож.
Достоевский описал только его наружность, но говорить его
заставил совершенно не то, что он говорит, и не в том стиле, в каком
Амвросий выражается»233.
Тихон Задонский, в миру Тимофей Савельевич
Соколовский (1724—1783), с 1763 г. по 1767 г. — епископ Воронежский.
Уйдя на покой, всецело посвятил себя делам
благотворительности и литературе. О его сочинениях Достоевский
упоминает в «Дневнике писателя» за 1876 год, а в письме к Н. А.
Любимову (фактическому с 1863 года редактору «Русского
вестника») указывает, что одна из глав «Братьев
Карамазовы»» («О священном писании в жизни отца Зосимы»)
«восторженная и поэтическая, прототип взят из некоторых
поучений Тихона Задонского, а наивность изложения — из книги
странствований ннака Парфения»234. Итак — «прототип», но
опять-таки не образа Зосимы, а лишь его поучений, и то в
стиле инока Парфения235.
Орлов А. Ф., законоучитель 1-й Московской гимназии в
70-х годах. О нем П. П. Гнедич в своей «Книге жизни»
рассказывает:
«Умер Орлов во время всенощной, накануне праздника
Рождества богородицы, кончив читать евангелие, идя ним
в алтарь... Такая смерть Орлова составила ему ореол святого.
К его гробу повалили толпой верующие. Вдруг на третий день
от него пошел такой «тлетворный дух», что не было никакой
возможности оставаться в церкви», где лежало тело. Эта
история с «духом» и дала потом Достоевскому тему для эпизода,
когда отец Зосима, блаженный старец, соблазнил своим
«духом» паству и послужил предлогом к «превратным
толкованиям»236.
124

Редактор книги Гнедича, из которой мы привели этот
рассказ, В. Ф. Ботяновекий резонно указывает, что по времен« и
месту случай с Орловым мог послужить источником для
Достоевского; Орлов умер в 1876 году, а Первая гимназия
находилась в Кузнечном переулке, дом 5, неподалеку от
местожительства Достоевского237. Все это, казалось бы, убедительно,
но в письме Достоевского от 16-го сентября 1879 года
содержится прямое указание на другой источник:
«Подобный переполох, какой изображен у меня в
монастыре, был раз на Афоне и рассказа« вкратце, и с трогательной
наивностью в «Странствовании инока Парфения»238.
Таким образом, не случай с Орловым, несмотря на все
сходство со случаем с Зосимой,. послужил Достоевскому
источником для главы «Тлетворный дух» в «Братьях
Карамазовых».
Зосима Тобольский, в миру Захария Верховский (4767—
1835), основатель общежительной пустыни близ Москвы,
духовный писатель. Его ученик издал «Изречения старца схимо-
монаха Зосимы...» (М., 1860). Автор этой книги (ученик Зоси-
мы Тобольского) и ее название напоминают автора и
название 2-й главы 6-й книги «Братьев Карамазовых»: «Из жития...
старца Зосимы, составлено с собственных слов его Алексеем
Федоровичем Карамазовым». Это обстоятельство и
одинаковое имя обоих старце© дало Л. П. Гроссману основание
считать Зосиму Тобольского прототипом Зосимы из «Братьев
Карамазовых», родившегося «в далекой губернии северной»
(IX, 369). Предположение это может быть подкреплено и тем,
что Достое^вский любит давать своим персонажам имени их
прототипов, хотя это как раз не относится к имени Зосимы,
которое в восприятии Достоевского звучало почти нарицатель-
но. Так, например, Лебядкин, юродствуя, говорит о себе: «Вот-с
живу Зосимой. Трезвость, уединение и нищета — обет
древних рыцарей» (VII, 277). Таким образом, на сей раз и имя
вопроса о прототипе не решает239.
Всем сказанным, однако, мы отнюдь не имеем намерения
изъять указанные лица из арсенала возможных прообразов
Зосимы. Нет, каждое из них, той или иной чертой, могло
войти и, вероятно, вошло в комплекс характера Зосимы, но ни
одно из этих лиц — не преимущественно и, тем более — не
исключительно. Более того. Мне кажется, что к этим живым
прообразам может быть прибавлен еще литературный
прообраз: пушкинский монах Пимен из «Бориса
Годунова», Напомним, что Зосима Достоевского был в
125

юности военным, как и пушкинский Пимен. И
подобно тому, как юный послушник Пимена, Григорий,
оставив его обитель, выступил впоследствии против царя, так
Алексей, послушник и питомец Зосимы, оставив монастырь,
должен был, по замыслу Достоевского, стать
революционером 240. Но дело не в этих частных соответствиях, а в том, что
всем своим обликом, смиренномудрием, тихостью, словом,
всем своим стилем жизни и строем души 3 осям а
Достоевского так удивительно похож на Пимена.
Достоевский, как известно, очень любил Пимена, нередко
публично выступал с чтением его монолога, а в своей речи о
Пушкине сказал, что о характере Пимена можно написать
целую книгу. Он ее и написал: это 5-я книга «Братьев
Карамазовых» — «Русский инок»...
•Михаил Ракитин
В литературе о Достоевском нет недостатка в розысках
прототипов Михаила Ракитина, видного, хотя и не
центрального, героя «Братьев Кармазовых». Его прототипами
исследователи называют крупных публицистов и журнальных
деятелей: Григория Евлампиевича Благосветлова241, Григория
Захарьевича Елисеева242, поэта-сатирика и переводчика
Дмитрия Дмитриевича Минаева243, публициста и педагога
Михаила Васильевича Родевича244. Считать названные лица, в
большей или меньшей степени, прототипами Ракитина имеется
достаточно оснований. Но принимая весь этот перечень живых
прототипов Ракитина, Я хочу этот список пополнить,
во-первых, прототипами литературными и, во-вторых, исходя
из ономастических приемов Достоевского, указать на связь
имени и фамилии Михаила Ракитина с его возможными
прототипами.
Ракитин, хотя он это тщательно скрывает, — двоюродный
брат Грушеньки, а она, по происхождению, из духовного
звания, «дочь какого-то дьячка или что-то в этом роде» (IX, 429),
и фамилия ее —Светлова. Не есть ли это намек на сына
священника и внука дьячка Благосветлова? Примечательно, что
на всем протяжении романа Грушенька только один раз
названа по своей фамилии. Но когда она названа, наконец, то
сделано это очень эффектно — в судебном процессе, котда
Ракитина допрашивают о его визитах к «госпожа Светловой», а
126

при оглашении этой фамилии хроникер «Братьев
Карамазовых» делает специальное примечание:
«Фамилия Грушеньки оказалась «Светлова». Это я узнал
в первый раз только в этот день, во время хода процесса» (X,
202). Хроникер «Братьев Карамазовых», и его устами,
разумеется, сам Достоевский рекомендует обратить на эту
фамилию особое внимание.
Не без значения и имя Ракитина — Михаил: ведь это имя
одного из указанных прототипов — Михаила Родевича.
Впрочем, для наименования своего героя у Достоевского
могли быть и другие основания: и имя и фамилия Михаила
Ракитина тождественны имени и фамилии героя комедии
Тургенева «Месяц в деревне» — Михаила Ракитина. Случайно ли
это двойное совпадение?
Комедия Тургенева была впервые напечатана под
названием «Студент» еще в 1850 году, а затем уже под названием
«Месяц в деревне» в 1869 г. Поставлена на сцене в Москве в
1872 году, а в Петербурге в 1879 году. Петербургская
постановка привлекла большое общественное внимание, и
Достоевский, ревностно и ревниво следивший за произведениями
Тургенева, не мог, конечно, не знать этой комедии. И наделяя
одного из героев своего романа и именем и фамилией героя
тургеневской комедии, в то самое время, когда она пользовалась
таким успехом, Достоевский это вряд ли сделал «нечаянно».
Тем более, что, хотя образы обоих Ракитиных (тургеневского
и Достоевского) совершенно различны, ситуация в обоих
произведениях сходная: оба Ракитины попадают в одинаковое
комическое положение, ухаживая за стареющими женщинами,
И у обоих счастливыми соперниками являются более юные,
чем они, люди2А5.
Но у Достоевского при выборе этой фамилии мог быть и
сще один импульс. Ракитин— фамилия героя рассказа Я. П.
Ёуткова «Странная история», напечатанного в февр. номере
«Отечественных записок» в 1849 г. Уже начало рассказа Бут-
кова Q том, что «Ракитин вышел из своей квартиры и
направился было к Симонову монастырю», напоминает нам
Ракитина из «Братьев Карамазовых», которого мы впервые
встречаем за монастырской оградой. И хотя в дальнейшем рассказ
Буткова становится фантастическим (вроде «Портрета»
Гоголя), но характер бутковского героя, «подозревающий всех
и всякого в недоброжелательстве и сам подозрительный»,
близок к характеру героя Достоевского. И кончает Ракитин у
Буткова так же, как Ракитин у Достоевского: переселяется в
127

Петербург (туда собирается переехать и герой Достоевского).
И так же, как Ракитин у Буткова, «самый практичный человек
в своем кругу», и Достоевский неоднократно подчеркивает
практичность «своего» Ракитина.
Буткова Достоевский лично знал, за его рассказами следил
с вниманием и сочувствием246, а этот рассказ Буткова
(«Странная история») должен был быть Достоевскому особенно
памятным, так как был напечатан рядом с «Неточкой Незва«но-
вой».
Чтобы исчерпать все возможные предположения о
фамилии «Ракитин», добавлю, что В. С. Нечаева, сообщая, что в
Моногарове, имении рядом с Даровым, поместьем
Достоевских, жила семья помещицы Ракитиной, примечает: «Может
быть, со времен Дарового сохранилась в памяти Достоевского
фамилия Ракитиных»247.
Различных свидетельств и предположений о прототипе
Ракитина, как мы видим, более чем достаточно. Какому ж«
прототипу отдать предпочтение, от какого Михаила (Родевича
или тургеневского) и от какого Ракитина (тургеневского, бут-
ковского или из Моногарова) исходил Достоевский,
присваивая своему герою имя и фамилию? Ответите на это трудно.
Но в любом случае, Достоевский и на сей раз, как очень
часто, наименованием своего героя или сознательно
сигнализирует о его прототипе, или это наименование является
авторской бессознательной реминисценцией. В обоих случаях и для
творческого метода Достоевского, и для более рельефного
восприятия образа его героя, значимо, что имя и фамилия его—
Михаил Ракитин и что он в близком родстве со ХСвет-
л ов ой.
Прототип и тип Хохлаковой
В «Дневнике писателя» Достоевский рассказывает об
одной двенадцатилетней девочке, убежавшей от матери,
решившей больше не ходит в школу и «жить на улице»248. Рассказ
Достоевского не вымышленный, а, как сообщает Анна
Григорьевна Достоевская, «действительный случай, происшедший
с дочерью госпожи Хохряковой»240, от которой Достоевский
этот случай и узнал.
Приводя этот случай, Достоевский его предваряет
следующим пояснением:
128

«Мне, разумеется, возразят сейчас же: «Единичный случай,
и просто потому, что девочка очень гл^па». Но я знаю
наверно, что девочка очень неглупа. А главное, это вовсе не
единичный случай».
Чем этот случай с девочкой так заинтересовал
Достоевского—предмет особого исследования. Здесь отметим лишь, что
«случай» этот Достоевский воспринял как типичный, а «мать
и дочь», с кем этрт «случай» произошел, изобразил, изменив
ситуацию и обстановку, в «Братьях Карамазовых», в образах
матери и дочери Хохлаковых.
Екатерина Осиповна Хохлакова и дочь ее Лиза в «Братьях
Карамазовых» — лица эпизодические, но они обе, а в
особенности мать, обрисованы Достоевским столь ярко и снабжены
такими характерными приметами, что их прототипы можио
установить не только с большой вероятностью, но и с полной
достоверностью, так как в настоящее время, мы располагаем о
прототипе Екатерины Осиповны Хохлаковой сведениями
обильными и вопрос этот решающими.
Людмила Христофоровна, урожденная Рабиндер, была
дважды замужем, сперва за Симоновым, а вторым браком —
за Хохряковым. Семейная ее жизнь сложилась неудачно. К
тому времени, когда она познакомилась с Достоевским (в
1876 году),*она уже лишилась и второго мужа и жила с
дочкой Валентиной, служа на телеграфной станции в предместье
Петербурга и сотрудничая в мелких ежедневных и
еженедельных периодических изданиях. Подписывала о«а свои очерки,
статьи и заметки различными псевдонимами, часто фамилией
первого мужа — Симонова, а иногда — и фамилией сторого
мужа (Хохрякова). Вот этой-то последней фамилией
воспользовался Достоевский для своей героини в «Братьях
Карамазовых», изменив в ней лишь одну букву «р» на «л»: Хохлакова
вместо «Хохрякова».'
Подобного рода оперирование фамилией прототипа в
стиле Достоевского — один из частых его приемов наименования
героев250.
Точно сохранен в «Братьях Карамазовых» и состав семьи
прототипа Хохлаковой и возраст ее добери: вдова-мать и
четырнадцатилетняя дочь. В приведенном рассказе в
«Дневнике писателя» 1876 года дочери Хохряковой было двенадцать
лет, в 1878 году, когда писались «Братья Карамазовы», ей,
следовательно, было четырнадцать лет; таков и возраст Лизы
Хохлаковой ρ романе. Этот же возраст устанавливается и со«
общением самой Хохряковой, что она в 1876 году посетила
5. Заказ 2648 129

игуменью Митрофанию со своей двенадцатилетней дочерью251.
Это посещение Хохряковой с дочерью игуменьи Митрофа-
нии интересно и тем, что ему соответствует посещение Хохла-
ковой, тоже с дочерью, старца Зоей мы в «Братьях
Карамазовых». Таким образом, Достоевский и в этом эпизоде
(занимающем в «Братьях Карамазовых» целую главу) отталкивался
от реальных фактов биографии своих прототипов.
Верным образу своего прототипа остается Достоевский и
в рассказе о том, как Хохлакова, вместо денежной помощи
Дмитрию Карамазову, предлагает ему образок с мощами
Варвары-великомученицы (IX, 482). Это совершенно в духе
Хохряковой, сотрудничавшей в «Церковно-общественном
вестнике», где помещала очерки, статьи и обозрения с религиозной
и церковной тематикой252.
Впрочем, клерикальные интересы Хохряковой, как и Хох-
лаковой, переменчивы и легковесны, как и все другие ее
интересы. К Хохряковой полностью применимы слова
Салтыкова-Щедрина:
«Ее можно заставить и фригийский колпак надеть, и
облечься в костюм сердобольной,—©се это она сделает, и притом
непременно уладится так, что оба костюма будут одинаково
ей к лицу»253.
Но Хохлакова «наделяет» Дмитрия Карамазова не только
образком, но и столь же полезным советом немедленно
отправиться в Сибирь и разбогатеть там, отыскав «золотые
прииски». Это, несомненно, пародия на Хохрякову, жившую многие
годы в Сибири и в очерках которой сибирская тематика и, в
частности, «золотые прииски» занимают видное место254.
Третья (помимо церковной и сибирской) излюбленная
терла Хохряковой — эмансипация женщины. Из множества
примеров ограничимся хотя бы двумя, наиболее характерными. В
статье «По поводу «последних песен» Некрасова» Хохрякова
особо останавливается на заслугах Некрасова перед русской
женщиной:
«А свою «Машу» поэт тоже забыл... пусть же вспомнит
поэт, что Маша... поняла его и оглянулась кругом себя... Она, эта
Маша кинулась всюду за работой... Вот она сидит рядом с
мужем в народной школе, за телеграфным аппаратом255, за
счетной книгой, за частной работой — сидит — и с улыбкой
смотрит на мужа, отца, брата, которых она стала деятельной
помощницей благодаря толчку, двадцать лет тому назад
данному поэтом в лице этой «Маши» 25в.
И кончается эта статья цитатой из январского «Дневника
130

писателя» 1877 года, где Хохрякова говорит о Некрасове.
Также и в очерке «Что-то будет» («Дело», 1879, № 5); говоря о
роли русской женщины, Хохрякова снова ссылается на «Дневник
писателя», но уже майский выпуск 1876 года. И в своих
воспоминаниях о Достоевском Хохрякова рассказывает о том, как
она делилась с ним замыслом своего рассказа, цель которого
была «заставить русского простолюдина иначе взглянуть на
отношение его к женщине»257.
Таким образом, Хохрякова всюду, где толкует о «женском
вопросе» связывает эту тему с «вдохновившим» ее
Достоевским, но эта почитательница Достоевского только
компрометировала его, и он ее, вместе с «женским вопросом»,
подкидывает... Щедрину, к ней никакого отношения не имевшему. Вот
как он это проделывает в романе «Братья Карамазовы»:
«Я вовсе не прочь от теперешнего женского вопроса, —
говорит, захлебываясь, Хохлакова, — ...женское развитие и даже
политическая роль женщины в самом ближайшем будущем —
вот мой идеал... Я написала по этому поводу писателю
Щедрину. Этот писатель мце столько указал, столько указал в
назначении женщины, что я отправила ему прошлого года
анонимное письмо в две строки: «Обнимаю и целую вас, мой
писатель, за современную женщину, продолжайте». И
подписалась: «мать». Я хотела было подписаться «современная мать»
и колебалась, но остановилась просто на «матери»: больше
красоты нравственной, да и слово «современная» напомнило
бы им «Современник» — воспоминание для них горькое ввиду
нынешней цензуры...», (IX, 483).
На этот выпад Достоевского Щедрин, как известно,
немедленно откликнулся. В октябре 1879 года вышла восьмая книга
«Братьев Карамазовых», где в третьей главе («Золотые
прииски») находится приведенное «письмо» Хохлаковой Щедрину,
а уже в ноябре в постскриптуме к «Круглому году» Щедрин
ответил:
«Такого письма я не получал, и вся эта «выдумка»,
очевидно, сочинена салопницей Хохлаковой... Об чем докучает
салопница Хохлакова? Об том, чтоб я продолжал писать о
назначении современной женщины. Но я об этом-то именно предмете
менее всего писал, а, следовательно, не только не мог
«столько» указать г-же Хохлаковой, но просто ничего».
Он, Щедрин, не мог ничего в этом вопросе «указать»
Хохлаковой, но кто ее прототипу действительно «столько указал»,
мы уже знаем из статей Хохряковой по «женскому вопросу» с
постоянными ссылками на Достоевского. Таким образом, Щед-
5* 13)

рин нисколько не повинен в том,гчто ему приписывает
Достоевский. Больше того, в этом повинен как раз сам
Достоевский...
Но сказанным Щедрин не ограничился и через месяц
снова возвращается к пресловутому письму Хохлаковой,
повторяя, что такого письма он не получал. Он не говорит, кто его
мог «получить». Щедрин не мог знать того, что мы теперь
знаем, а именно, что подобное письмо, и тоже с подписью «мать»
получил Достоевский. Вот это письмо, мною впервые
опубликованное: .
«Если бы можно было сейчас, сию минуту, очутиться возле
вас, с ка-кой радостью я обняла бы вас, Федор Михайлович,
за ваш февральский дневник. Я так славно поплакала над
ним, и, кончив, пришла в такое праздничное настроение духа,
что спасибо вам. Мать»258.
И подпись «Мать» и стиль совершенно хохлаковские,
сохранено и «объятие» корреспондентки: «я обняла бы вас» в
подлинном письме к Достоевскому, «обнимаю и целую вас»% в
вымышленном Достоевским письме Щедрину.
Полемизируя с Достоевским, Щедрин указывает, что
Хохлаковой подобают слова лишь замоскворецкого пошиба, но не
такие слова, как, например, «прозелит», «преуспеяние»,
«Современник»:
«перед этими словами Хохлакова может только трепетать...
Она, наверное, перепутает, смешает: «прозелита» с
«протодиаконом», «преступление» с «успением», «Современник» со
«Временем» или «Эпохой» 259.
Эти слова Щедрина поразительной художественной
чуткости: ведь он не знал прототипа Хохлаковой (или, быть может,
знал?), а между тем, эти слова «протодиакон», «преуспеяние»
прямо из лексикона елейных и великопостных очерков и
рассказов Хохряковой. А упоминание Щедрина о давно уже
покойных журналах Достоевского «Времени» и «Эпохи», и
противопоставление их «Современнику» (тогда тоже уже не
существовавшему) имело целью подчеркнуть, что между этими
журналами такая же дистанция, как между прозелитом и
протодиаконом, преуспеянием и успением...
А что Хохлаковой более подобает говорить о «Времени» и
«Эпохе», чем о «Современнике», — в этом не может быть
сомнения. И убеждает в этом и личное знакомство Хохряковой
с Достоевским и сохранившиеся ее письма к нему. Их
содержанием, а отчасти и стилем, можно было бы дополнительно
иллюстрировать наше положение, что Хохрякова — прототип
132

Хохлаковой. Но в этом нет необходимости: прототип явно
устанавливается почти тождественностью фамилий (Хохлакова и
Хохрякова), одинаковым составом их семьи (мать и четырнад-.
цатилетняя дочь) и общим кругом интересов.
При таких данных представляется удивительным, почему
в литературе о Достоевском указанный нами прототип
Хохлаковой до сих пор не был отмечен. Вероятно, это объясняется
тем, что Хохрякова-Симонова, как писательница, была уже
при жизни почти совершенно забыта, а ее биография и
библиография ее произведений до такой степени не разработаны,
что в словаре Голицына «Женщины-писательницы» Симонова
и Хохрякова значатся как две разные писательницы, и каждой
из них приписывается несколько мелких произведений, между
тем, как эти «обе» — одно лицо, и у Симоновой-Хохряковой
свыше пятидесяти произведений260, среди них и крупный
роман «На поисках за богатством»"*261, где выведены под очень
прозрачными фамилиями: Надсон (с которым она состояла в
переписке), Шеллер-Михайлов, Ядринцев и другие, в свое
время не безызвестные, литературные деятели. В этом же
романе автор очень тепло и с большой симпатией изображает... и
самое себя в образе героини Людмилы Христофоровны Тимо-
новой, имя свое и отчество сохранив полностью, а в фамилии
переменив лишь букву «с» на «т», как это сделал в отношении
к ней самой Достоевский («Хохлакова» вместо «Хохрякова»).
Так же прозрачно наименована в романе и ее дочь
Валентиной Тимоновой, вместо Валентины Симоновой, той самой
Валентины, о которой за восемь лет до издания.романа Хохряко-
вой писал Достоевский в «Днеънтже писателя».
Еще в 1863 году Щедрин, полемизируя с Достоевским в
«Свистке», напечатал отрывок из «Детской сказки в стихах»
под названием «Самонадеянный Федя», где писал, что этот
Федя
...«Шинелью»
Гоголя играл
И обычной канителью
«Время» наполнял.
Под «Федей», конечно, подразумевался Федор Достоевский, под
временем — его журнал «Время», под «игрой» «Шинелью» —
его подражание Гоголю. Через 16 лст, в 1879 году, «Времени»
уже не было, от ранних подражаний Гоголю Достоевский
далеко отошел, и все же Щедрин нашел возможным метнуть в
Достоевского свою старую стрелу, указывая, что и на
вершинах своего творчества Достоевский, хотя «один из наиболее
133

чутких», но все же не больше, чем один из последователей
Гоголя. Да и последователь не всегда удачный, ибо вот, в
образе Хохлаковой он «затемнил тип, первоначально начертанный
Гоголем с поразительной ясностью». С утверждением
Щедрина, что Достоевским затемнен гоголевский тип, можно и не
согласиться, но бесспорно, что литературный адрес
Хохлаковой Щедриным указан совершенно правильно, что Хохлакова
из гоголевского репертуара «приятных дам» в их дальнейшем
развитии и в новой общественной ситуации. Близость героини
Достоевского к гоголевским даме просто приятной и даме
приятной во всех отношениях, действительно, очень велика. Они
сходны между собой не только основными свойствами
характеров— захлебыванием, любопытством, душевной суетностью,
жаждой сенсаций, неспособностью на чем-нибудь серьезно
сосредоточиться—, но и своими манерами и даже речевыми
особенностями. «Наколочки, б а« тики, распашонки» (X, 80)
Хохлаковой те же «лапки и глазки» и «фестончики» гоголевских
дам. А когда Хохлакова «украшает» свою речь французскими
вставками, то это у нее звучит так же, как у «приятной»
гоголевской дамы фраза вроде:
«Ведь это история, понимаете ли, сконапель истоар», или
«Скандальозу наделал ужасного, вся деревня сбежалась, ре-
бенки плачут, все кричит, никто никого не понимает, — ну,
просто оррёр, оррёр, оррёр».
И, во «французском» стиле самой Хохлаковой, Достоевский
говорит о ее «прелестно гантированной ручке» (IX, 70).
Учитывая свойственную Достоевскому литературную
манеру разворачивать в целый эпизод картину и какую-нибудь
деталь из того образа, от которого он отталкивался, считаю
вероятным, что рассказу о «больной ножке» Хохлаковой,
занимающему целую главу (2-ю главу XI книги), мы обязаны
беглому упоминанию в «Мертвых душах» о даме, приехавшей на
бал в плисовых сапогах, по причине приключившегося
небольшого инкомодите в виде горошинки на правой ноге. А вот как
рассказывает Хохлакова о том, как она прогнала своего
поклонника:
«Закрыла глаза и думаю: будет или не будет благородно
прогнать гостя, и не могу решить, и мучгаюсь, мучаюсь, и
сердце бьется: крикнуть аль не крикнуть? Один голос говорит:
кричи, а другой говорит: нет, не кричи! Только что этот другой
сказал, я вдруг и закричала и вдруг упала в обморок. Ну, тут,
разумеется, шум» (X, 86).
Это же прямо перефразировка из «Ревизора» Гоголя, где
134

почтмейстер рассказывает о своих ощущениях, когда он
распечатал письмо Хлестакова:
«В одном ухе так вот и слышу: «Эй, не распечатывай!
пропадешь как курица», а в другом словно бес какой шепчет1
«Распечатай, распечатай, распечатай!». И как придавил
сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей богу мороз. И
руки дрожат, и все помутилось». (Действ. V, явл. 8).
К типам гоголевоких «приятных дам» Достоевский на
протяжении своего творчества обращался неоднократно. Уже в
«Дядюшкином сне» (1859 г.) в лице Марьи Ивановны
Москалевой, «первой дамы в Мордасове», мы имеем одну из
разновидностей «приятных дам» губернского города N в «Мертвых
душах». Москалева, обладая «стилем» гоголевской «приятной
дамы», в то же время предвосхищает некоторые речевые
особенности Хохлаковой. Ограничусь хотя бы одной
иллюстрацией.
«Опишите мне», — восклицает Москалева, —
«подробнейшим образом всю вашу встречу. Давеча я, впопыхах, обратила
внимание только на главное дело, тогда как все эти мелочи и
составляют/так сказать, настоящий сок! Я ужасно люблю
мелочи, даже в самых важных случаях прежде всего обращаю
йниманиена мелочи...» (II,·284).
Тут почти весь словарный материал, интонация речи,
повторения и захлебывания, характерные в такой же степени для
Москалевой, как и для Хохлаковой. Даже многократное
требование Москалевой «мелочей, мелочей, прежде всего
мелочей», и оно характерно для Хохлаковой с ее исступленным
любопытством и жаждой «подробностей, главное) подробностей».
В некоторой степени по-гоголевоки изображены в «Бесах»
Юлия Михайловна Лембке и Варвара Петровна "Ставрогина.
В черновых материалах «Бесов», где герои будущего романа
подчас еще обозначены именами своих прототипов, героиня,
впоследствии Достоевоким названная Варварой Ставрогиной,
именуется Смирновой, фамилией калужской, а затем
петербургской губернаторши Смирновой-Россет, адресаткой ряда
писем Гоголя в его «Выбранных местах из переписки с
друзьями»262.
В тех же «Бесах» имеется указание на сходство еще одной
героини романа с гоголевской Коробочкой. Прасковью
Ивановну Дроздову Степан Трофимович Верховенский
характеризует в следующих выражениях: «Эта Прасковья... это тип, это
бессмертной памяти Гоголева Коробочка, но только злая
Коробочка, злорадная Коробочка в бесконечно увеличенном ви-
135

де» (VII, 128). Гоголевский пзрсолаж, но «в бесконечно
увеличенном виде» — это очень характерно для литературной
манеры Достоевского. Так Достоевский и о гоголевском Пирогове
из «Невского проспекта» пишет: «Я всегда горевал, что
великий Пирогов взят Гоголем в таком маленьком чине, потому что
Пирогов до того самоудовлетворен, что ему нет ничего легче,
как вообразить себя... чрезвычайным, например,
полководцем...» (VI, 524).
Так поступил Достоевский и с Хохлаковой, доведя в ней
черты гоголевских дам почти до предела, а по полемическому
выражению Щедрина, утрируя «до степени полоумия»263.
Действительно ли в такой степени утрирован образ Хохлаковой,
как утверждает Щедрин, спорно, но что Хохлакова —
развитие гоголевского типа, вряд ли стал бы оспаривать и сам
Достоевский 264. -
Но если образ Хохлаковой имеет литературную генеалогию
и восходит к типам Гоголя, не излишни ли попытки установить
живой прототип Хохлаковой? Нет, не излишни. Одна
генеалогия— литературная (от Гоголя)—отнюдь не исключает
другой генеалогии — «живой» (от Симоновой-Хохряковой). В том
ведь и была задача и удача Достоевского, что он возвел
частный случай в обобщенный художественный образ, прототип —
в тип. Так Достоевский в своем художественном творчестве
поступал всегда, и сам, в связи с замыслом «Братьев
Карамазовых», пишет: ·
«...В монастыре посажу Чаадаева (конечно, под
вымышленным именем). Почему Чаадаеву неупросидеть года в
монастыре... Ведь у меня же не Чаадаев, 'я только в роман беру
этот тип»265.
Итак — Чаадаев и в то же время — «не Чаадаев», прототип
и тип одновременно. Так обстоит и с Хохлаковой. Ее живой
прототип — Хохрякова, а по литературной генеалогии она из
гоголевских «приятных дам». Сосуществование нескольких и
даже разного рода прототипов для одного героя не находится
в противоречии ни с эстетическими воззрениями
Достоевского, ни с его художественной практикой.

Часть,
вторая
ЛИТЕРАТУРНЫЕ
ПЕРСОНАЖ
ΡΙΠΟ КАТЕГОРИЯМ ИМЕН

ИМЕНА ГЕРОЕВ ДОСТОЕВСКОГО
ПО ИМЕНАМ ГЕРОЕВ
ДРУГИХ ПИСАТЕЛЕЙ
И в своей публицистике и, еще чаще, в своих
художественных произведениях Достоевский широко пользуется образами
и именами литературных героев из произведений писателей,
ему предшествовавших и современных.
Так, в «Зимних заметках о летних впечатлениях»,
упомянув капитана Гвоздилова из комедии Фонвизина
«Бригадирша», который в хмелю свою жену «гвоздит, гвоздит, бывало, в
чем душа остается» (д. IV, явл. 2),-Достоевский вслед за тем,
уже от себя, четыре раза сам по-фонвизиноки обыгрывает эту
фамилию:
«Гвоздиловы гвоздили по-прежнему» (IV, 76);
«Гвоздилов сноровку держит, когда гвоздить приходится»
(IV, 77);
«Гвоздилов до сих пор еще гвоздит свою капитаншу» (IV,
78);
«Теперь Гвоздилов гвоздит чуть не из принципа» (IV, 78).
А в фельетоне «Петербургская летопись 27 апреля» Иван
Кириллович и Анна Ивановна (я имею ввиду только их имена)
взяты Достоевским, как он сам указывает, из «повести об
одном маленьком семействе», т. е. из повести А. Нестроева
«Сбоев», напечатанной в «Отечественных записках», 1847, № 3. А
имя Доброселовой из «Бедных людей» — Варя — не без
влияния такого же имени героини повести Гребенки «Горев»1.
Вероятно, что и фамилия врача в «Бесах» (VII, 407) —Розанов—
не случайно совпадает с такой же фамилией врача в романе
Лескова «Некуда».
139

Но особый, я бы даже сказал, особенный интерес
представляет имя камердинера Егора Ильича Ростанева в «Селе
Степанчикове» — Гаврила. Об этом Гавриле, над которым
Фома Опискин всячески измывается, у рассказчика повести
лишь одно беглое упоминание: «Здесь я встретил старого
Гаврилу... почетного камердинера дядюшки» (II, 450).
Старый Гаврил а... и имя и эпитет такие, казалось бы,
заурядные, что нет ни возможности, ни надобности
отыскивать генеалогию этого персонажа. И однако... мы не можем не
вспомнить здесь стихов Дениса Давыдова из его известного
стихотворения «Современная песнь».
А глядишь — наш Мирабо
Старого Гаврилу
За измятое жабо
Хлещет в ус да в рыло..
У Достоевского крепко было в памяти это стихотворение
и, в частности, приведенная строфа; ей предшествовавшую
строфу он в статье о Жорж-Занд цитирует и при этом заявляет:
«Стихи эти чрезвычайно талантливы, даже до редкости,
останутся навсегда, потому что они исторические; но тем и драгси
ценнее, ибо они написаны Денисом Давыдовым, поэтом,
литератором и честнейшим русским» («Дневник писателя», июнь
1876 г.).
«Современная песнь» Давыдова (и, в частности, стих о
«старом Гавриле») была в то время очень популярна, ее, между
прочим, цитирует в «Былом и думах» (ч. VII, гл. 66) Герцен.
И в тексте, и в контексте «Села Степанчикова» «старый
Гаврила» даже не реминисценция, а просто цитата из
стихотворения Давыдова.
У Достоевского немало героев с именами не случайно
тождественными именам литературных героев других писателей,
но наибольшую дань Достоевокий в своей ономастике отдает
трем корифеям русской литературы 19-го века; Грибоедову,
Пушкину, Гоголю.
Грибоедовские наименования
В том, что Достоевский пользуется часто образами и
выражениями из «Горя от ума», ставшими пословичными,, нет
ничего оригинального. Оригинально то, как он ими пользуется/
как он совершенно по-новому их переосмысляет. Так, напри-
140

мер, свои очерки о пребывании в Европе Достоевский назвал—
«Зимние заметки о летних -впечатлениях». Это название,
конечно, перефраза стиха Грибоедова — «Певец зимой погоды
летней»: «зимние заметки» соответствуют «певцу зимой», а
«летние впечатления» — «погоде летней»2.
Оригинально использованы Достоевским и стихи из «Горя
от ума» об англомане князе Григории:
...князь Григорий
Век с англичанами, вся английская складка,
И так же он сквозь зубы говорит,
И так же коротко острижен для порядка (IV, 4J
Имея в виду именно эти стихи, Достоевский пишет: «Князь
Григорий... тоже стоял на английских началах. Те >ке, которые
шли далее, ушли очень далеко...»3.
Острота реплики и курсива Достоевского здесь в том, что
на «английских началах» (понимай — на позициях
английского парламентарного строя) можно было в царской России, в
лучшем случае, только стоять, а отнюдь не идти, а те же,
которые шли, «ушли очень далеко», то есть в места
отдаленные...
А вот еще пример. Репетилов рассказывает о завсегдатаях
Английского клуба и восторженно упоминает о каких-то «Ле-
воне и Бореньке»:
Еще у нас два брата
- Левон и Боренька — чудесные ребята.
Об них не знаешь, что сказать {д. IV, явл. 4)
Эти «Левон и Боренька» прямо из комедии Грибоедова
перешли в роман Достоевского «Униженные и оскорбленные», в
по-репетиловски захлебывающийся рассказ Алеши Валков-
ского:
«У Кати [невесты Валковского] есть два дальние
родственника, какие-то кузены, Левинька и Боренька... просто
необыкновенные люди!.. Когда мы говорили с Катей о назначении
человека, о призвании и обо всем этом, она-указала мне на них
и немедленно дала мне к ним записку; я тотчас же полетел с
ними знакомиться. В тот же вечер мы сошлись совершенно.
Там было человек двенадцать разного народу, — студентов,
офицеров, художников, был один писатель... Живут они в
пятом этаже под крышами, собираются, как можно чаще, но,
преимущественно по средам, к Левиньке и Бореньке... Это все
молодежь свежая, все они с пламенной любовью ко всему
человечеству; все мы говорили о нашем..настоящем, будущем, о
141

науках, о литературе и говорили так хорошо, та« прямо и
просто... Туда тоже ходит один гимназист...» (III, 198—199).
Сопоставляя это место из «Униженных и оскорбленных» с
вышеприведенными стихами из «Горя от ума», достоевсковед
А. Бем примечает:
«Здесь перед нами перенесение «Левиньки и Бореньки» в
иную историческую эпоху, из Английского клуба на собрание
«под крышей» социалистической молодежи»4.
Это несомненно так. Нужно только добавить, что в этом
кратком, но насыщенном язвительностью описании кружка
вольнолюбивой молодежи, мы уже имеем, как в зародыше,
изображение нелегальных собраний нечаевцев, пасквильно
изображенных в «Бесах», в главе «У наших» (VII, 406—432).
Даже «гимназист», упоминаемый в «Униженных и
оскорбленных», и он впоследствии будет фигурировать, и в той же
художествейно-идеологической функции, в «Бесах»: этот
«гимназист» должен был, в угоду концепции Достоевского,
иллюстрировать незрелость политического движения, его, якобы
«мальчишеский» характер5.
Этот «гимназист», фигурирующий в «Бесах», вызвал
заслуженную отповедь на страницах прогрессивной печати6. Но,
нападая, и справедливо нападая, на Достоевского за этого
горе-гимназиста, критика не заметила, что он, хотя и не так
карикатурно, как в «Бесах», уже до этого был сатирически
изображен в «Униженных и оскорбленных» в соседстве «Лево-
на и Бореньки», заимствованных Достоевским из «Горя от
ума»,
Пушкинские наименования
Реминисценциями из поэзии и прозы Пушкина
произведения Достоевского преизобилуют. Уже в его первом романе
«Бедные люди» Макар Девушкин сообщает Варе Добросело-
вой, что его сосед «откровенный такой, все мне рассказал: про
.батюшку, про матушку, про сестрицу, что за тульским
заседателем» (I, 91). Этот тульский заседатель, к роману «Бедные
люди» никакого отношения не имеющий, явно из «Евгения
Онегина», где мы читаем:
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
(«Путешествие Онегина», 5)
142

А когда, очнувшись от бреда, Раскольников с тревогой
спрашивает, о чем он бредил, то Разумихин ему отвечает: «Не
беспокойся: о графине ничего не было сказано» (V, 132).
Причем здесь графиня? Знакомых графинь у Раскольнико-
ва нет, но и здесь мы имеем намек на стихи, которыми
кончается стихотворение Пушкина «Паж или Пятнадцатый год»:
Хотите знать мою богиню,
Мою сеиил-ьскую графиню?..
Мет, ни за что не назову!
Слова Разумихина, как мы видим, шуточный, но точный
перефраз стихов Пушкина7.
А когда Порфирий Петрович говорит Раокольникову: «Кто
ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?», то эту
реплику, конечно, уместно адресовать Раокольникову,
делившему людей на «обыкновенных» и «необыкновенных», как,
например, Наполеон. И литературный источник реплики Порфи-
рия Петровича — снова стих Пушкина: Мы все глядим в
Наполеоны («Евгений Онегин». II, 14).
При такой памятливости Достоевского на произведения
Пушкина, нет ничего неожиданного в том, что он нередко
пользуется и именами пушкинских героев для наименования
своих героев. Разумеется, здесь возможны простые
совпадения, но уже сама частота этих «случаев» свидетельствует об
их неслучайности. Конечно, мы не можем утверждать, что
полковник Берестов в «Бесах» (VII, 653) обязан своей фамилией
отставному гвардейцу Берестову в «Барышне-крестьянке». И
об арестанте Варламове, пьянице и забулдыге, распевающем
народные песенки (III, 539—541), мы не можем с полной
достоверностью утверждать, что он обязан своей фамилие4.Вар-
лааму из «Бориса Годунова», который в «Корчме на
Литовской границе» бесшабашно пьет и поет. Но вне сомнения, что
в «Дядюшкином сне» Акулина Панфиловна, самая большая
сплетница в городе, к которой другая'городская сплетница
спешит, чтобы ей в с е рассказать (II, 319) обязана своим
именем и отчеством «первой вестовщице в околотке», попадье Аку-
лине Панфиловне из «Капитанской дочке» 8·
Таковы же и Швабрины Пушкина и Достоевского. На
вечере у Епанчиных Мышкин спрашивает у одного из сановных
гостей: «Это вы студента Подкумова и чиновника Швабрина
три месяца назад от ссылки спасли?» (VI, 122). Швабрин из
«Капитанской дочки» — офицер, а не чиновник, но соседство
Швабрина Достоевского со студентом,- и то, что им обоим уг-
143

рожала ссылка, намекает, что и Швабрин Достоевского,
видимо, был «политическим преступником» и неслучайно
однофамильцем примкнувшего к Пугачеву пушкинского Швабрина9.
Не без связи с Пыхтиным из «Евгения Онегина» и Пыхтин
из «Села Степанчикова». Старушка Ларина рассказывает:
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался!
Как мелким бесом извивался!
Я думала: пойдет авось.!
Куда! И снова дело врозь...
(«Евг. Онег.», VII, 26)
И больше об этом Пыхтине ни слова: гусар с отказом
Татьяны, видимо, примирился и исчез с ее и нашего горизонта.
А между тем мы от гусара могли ждать иного. Когда,
например, о Чичикове пошли слухи, что он собирается похитить
губернаторскую дочку, чинозники резонно указывали, что
«похищение губернаторское дочки более дело гусарское, нежели
гражданское». Однако пушкинский Пыхтин, хотя и был
гусаром, не совершил похищения. А вот его однофамилец у
Достоевского такое похищение совершил. Девица Корноухова из
«Села Степанчикова» именно так вышла за Пыхтина: «она с
ним бежала, обвенчалась без спросу» (II, 507). Таким
образом, Достоевский, взяв для своего героя имя пушкинского
гусара, это «гусарство» конкретизировал в типичном для гусара
приключении.
В «Романе в девяти письмах» Достоевского имеется некая
Татьяна в очень памятном для русского читателя сочетании с
Евгением. По своим именам — совсем пушкинская пара! И
завязка романа между Татьяной и Евгением у Достоевского
такая же, как у пушкинских Татьяны и Евгения: Татьяна
(Петровна), еще девушкой полюбила Евгения (Николаевича), но
гышла замуж, без любви, за другого. Продолжение романа,
однако, совсем не пушкинское: Татьяна обманывает мужа и
становится любовницей Евгения. Выходит-, что при
одноименных персонажах есть, говоря языком Пушкина, «дьявольская
разница» между ромаиом в стихах Пушкина и романом в
письмах Достоевского.
И Елизавета Ивановна в «Преступлении и наказании»
также из пушкинского арсенала имен. В литературе о
Достоевском уже неоднократно указывалось на многие переклики
между «Пиковой дамой» и «Преступлением и наГказанием» 10 и, в
частности, между Лизаветой Ивановной, компаньонкой
«пиковой дамы», на которую покушался Германн, и Лизаветой
144

Ивановной, сожительницей старухи-процентщицы, убитой Рас-
кольниковым ".
Одинаковые имя и фамилии уКарла Ивановича Мейера из
«Истории села Горюхина» и Карла Федоровича Мейера из
«Неточки Незвановой». *
Оригинально использована Достоевским пушкинская
фамилия Фальбала. Она упоминается в' «Двойнике», где Голяд-
кин говорит о ней дважды, осуждая модное воспитание дочери
вельможи: «Чем бы дома держать ее смолоду, а они ее в
пансион, к эмигрантке Фальбала... а она там добру всякому
учится у эмигрантки-то Фальбала» (1, 352). И еще раз о том же:
«Вы здесь не у эмигрантки Фальбала, где вы благонравию
учились...» (1,364).12.
Эта Φ а л ьб а л а Достоевского не только именем'своим, но
и всеми приметами (француженка, эмигрантка,
содержательница пансиона) явно пушкинская: в поэме «Граф Нулину мы
о ее героине, Наталье Павловне читаем,
ЧтЪ не в отеческом законе
Она воспитана была,
А в благородном пансионе *»
У эмигрантки Фальбала.
Интересно, что «Фальбала» фигурирует и у Добролюбова,
только у него «благородный пансион» уже деградировал, стал
«жалким», а сама Фальбала превратилась из француженки...
в француза:
Учились, бедные, вьг в жалком пансионе
Француза Фальбала 13.
Из пушкинского арсенала и имя Бопре, использованное
Достоевским в «Зимних заметках о летних впечатлениях». Но
Бопре Достоевского, кроме фамилии, не имеет ничего общего
с Бопре из «Капитанской дочки». Не исключено, однако, что
пушкинский Бопре, бывший парикмахер, приехавший в Рос-
л
сию pour être outchitel, как многие ему подобные иностранцы,
сделал карьеру, став буржуа и банкиром, каким его описывает
Достоевский.
Все до сих пор нами приведенные пушкинские имена
принадлежат у Достоевского лицам эпизодическим, порою даже
не действующим, а' лишь упоминаемым. Не исключено
поэтому, что иные из этих имен могли возникнуть у Достоевского
как литературные реминисценции. Но уж никак не
реминисценция, а сознательная преднамеренность в том, что
Достоевский дал герою и рассказчику «Униженных и оскорбленных»
145

имя и отчество «автора» пушкинских повестей Белкина —
Иван Петрович. Но об этом мы уже в очерке «Блудная
дочь» писали и там же показала, как это имя и отчество
находятся в соответствии не только с отдельными эпизодами, но
и с произведением в целом, со всей его идейно-художествен :юй
концепцией.
Гоголевские наименования
«Это сделалось стилем эпохи: демократическая молодежь
стала и.в разговорах и в письмах применять к различным
обстоятельствам жизни те или иные слова и словесные формулы
Гогодя... Письма Белинского, например, буквально насыщены
Гоголем»14.
Насыщены Гоголем tf письма Достоевского. И — не только
письма. И в художественных произведениях Достоевского мы
то и дело встречаемся с именами и фамилиями гоголевских
героев. Таковы, например, Булкин (III, 538) 45, Куропаткина
(II, 506) 1в, Зяблова (II, 282) 17, Помойкин (III, 237) 18,
Потанчйков (V, 235) 19, Крестьян Иванович (I, 216, 226)20.
Добавим еще, что у Зябловой «гоголевская» не только
фамилия, но и имя и отчество — Настасья Петровна —
гоголевской Коробочки. И фамилия Потанчикова в «Преступлении и
наказании» также из гоголевского арсенала, только у Гоголя
Потанчйков «хорошего, трезвого поведения», у Достоевского
же, наоборот, Потанчйков умирает в белой горячке, ν
О Помойкине у Достоевского лишь беглое упоминание, но
в очень характерной реплике: «Что, дескать, графиня Хлестова
скажет? Как барон Помойкин об этом отзовется?». Соседство
Хлестовой и Помойкина подчеркивает литературную генеало--
гию обоих: первой — из «Горя от ума» Грибоедова21, второго —
из «Женитьбы» Гоголя.
В немце-докторе Крестьяне Ивановиче Рутеншпице из
«Двойника» Достоевского нельзя не узнать немца-доктора
Христиана Ивановича Гибнера из «Ревизора». И не только —
по одинаковому, у обоих имени и отчеству. Среди других
примет Крестьяна Ивановича Достоевский неоднократно
подчеркивает, что он страстный курильщик (I, 216) и, даже кивая
головой, не вынимает изо рта сигару (I, 357). Это курение
сигары так характерно для Крестьяна Ивановича, что Достоев-
146

ский специально отмечает тот редкий случай, когда сигары не
было во рту Доктора (I, 373).
Имеется ли эта примета у гоголевского доктора Христиана
Ивановича? Да, имеется. Но не в печатном издании
«Ревизора», а в первоначальной его редакции 1835 года, где имелась
сцена (д. IV), в которой доктор предлагает Хлестакову
сигару22.
Не случайна и соименность Катерины, дочери колдуна из
«Страшной мести» Гоголя, и Катерины, тоже дочери колдуна,
из «Хозяйки» Достоевского: Катерина Достоевского «как бы
пани Катерина Гоголя, согласившаяся на брак с отцом»23.
И «заседательша» Софья Иванов-на (из «Петербургской
летописи» Достоевского), «очень хорошая молодая дама», вид
которой «очень приятен», обязана своим именем и отчеством
гоголевской (из «Мертвых душ») «просто приятной даме»,
Софье Ивановне. А фамилия «господ Басаврюковых», уже
сама по себе вызывающая мысль об их украинском
происхождении, автором еще дополнительно поясняется: «выходцы из
Малороссии» (I, 359). «Выходцы из Малороссии»... мы можем
еще более уточнить: «выходцы» из «Вечера накануне Ивана
Купалы» Гоголя.
И Каролина Ивановна из «Двойника» Достоевского (I,
226), как явствует из всей ситуации, вполне оправданно одно-
именница Каролине Ивановне из «Шинели» Гоголя. И
Петрушка, слуга Голядкина, обязан своему имени Петрушке,
слуге Чичикова. «Петрушка», казалось бы, такое стандартное для
крепостного слуги прозвище (вспомним хотя бы «буфетчика
Петрущу» из «Горя от ума»), но повесть «Двойник» настолько
вся насквозь гоголевская, что Андрей Белый и Виктор
Шкловский совершенно правы, сближая обоих «Петрушек»24.
А пользующийся особым вниманием дочери вельможи
Берендеева, Клары Олсуфьевны, соперник обезумевшего
Голядкина, носит ту же фамилию —Теплов, что и жених
генеральской дочки Софи, соперник Поприщина в «Записках
сумасшедшего».
В том же «Двойнике» фигурирует департаментский сторож
Михеев (I, J332), а в «Ревизоре» в письме Хлестакова к Тря-
пичкину имеется упоминание о департаментском стороже Ми-
хееве. А другому гоголевскому Михееву, каретнику Собакеви-
ча в «Мертвых душах» (I, 7), соответствует кучер Михей в
«Скверном анекдоте» Достоевского (IV, 7) 25. Равным образом
в «Романе в девяти письмах» Достоевского, где главные
действующие лица совершенно гоголевские, и эпизодическое ли-
147

цо — Иван Андреевич, «управляющий танцами» в
«Соединенном обществе», своим обликом и речью напоминает столь
обязательного Ивана Андреевича из «Мертвых душ», к которому
обращались: «шпрехен зи дейч, Иван Андрейч».
При столь частом использовании Достоевским гоголевских
наименований представляется весьма правдоподобным
предположение Ю. Тынянова, что «даже имя матери Раскольнико-
ва Пулцхерия Александровна воспринимается на фоне Пуль-
херии Ивановны Гоголя как стилизованное»26.
. И не только для действующих лиц своих произведений, но
даже и для лишь бегло упоминаемых пользуется Достоевский
гоголевскими наименованиями. Так, в повести «Господин Про-
харчин» мы читаем: «...он стремится как можно скорее
сочетаться браком с какой-нибудь Февроньей Прокофьевной»; это
звучит не только порицательно, но и нарицательно, и за этим
нарицательным именем стоят собственные — Февронья
Петровна Пошлепкина в «Ревизоре» и сожительница Солопия
Черевика из гоголевской «Сорочинской ярмарки» — Хавронья
Никифорова.
Такими же гоголевскими фамилиями являются у
Достоевского:'Лихачев (VI, 13) 27, Писаренко (I, 324) 28, Телятников
(VII, 53) 29. И примечательно, что в том же романе «Бесы», где
Телятников — фамилия одного из действующих лиц, мы имеем
эту фамилию и в нарицательном значении и рядом с другой
гоголевской фамилией, тоже нарицательно осмысленной;—-Тен-
тетников: «...дряннейшие людишки получили вдруг перевес...
Какие-то Лямшины, Телятниковы, помещики Тентетниковы...»
(VII, 481) 30.
Гоголевскими, хотя и слегка измененными, являются
фамилии героев Достоевского:
у Достоевского
Афердов (Подросток)
Бобыницын (Чужая жена)
Вахрамеев (Двойник)
Дергачев (Подросток)
Желтопуз (Бедные люди)
Кислородов (Идиот)
Коровкин (Село Степанчи-
ково)
у Гоголя
Аферов (Женитьба)
Бубыницын (Утро делового
человека)
Вахрамейкин (Игроки)
Деркач (МайскаЪ ночь)
Пупопуз и Голопуз (Повесть
о том...)
Кислоедов (Мертвые души)
Коробкин (Ревизор)
148

Оплеваниев (Господин Про- Поплевин (Мертвые души)'
харчин) 31
Павлищев (Идиот) Повалищев (Тяжба)
Ремнев (Господин Прохар- Ремень (Тарас Бульба)
чин)
Фердыщенко (Идиот) ffi Круторыщенко
(Заколдованное место)
Шипуленко (Скверный анек- Шапуваленко (Ночь под
дот) Рождество).
Характерно, что в черновых материалах к «Бесам» имеется
фамилия Мижуев, тождественная фамилии зятя Ноздрева, и
что в неосуществленном замысле Достоевского, драме «Жид
Янкель» имя героя тождественно «Янкелю» из «Тараса Буль-
бы». Особый интерес представляет фамилия одного из
эпизодических лиц в «Братьях Карамазовых» — тульского помещика
Максимова. Максимов... какой литературный следопыт стал
бы сопоставлять эту столь распространенную фамилию с
такой же у Гоголя, не подскажи нам это сам Достоевский. Вот
что об этом мы читаем в «Братьях Карамазовых»:
«...он претендует... что Гоголь в «Мертвых душах» это про
него сочинил. Помните, там есть помещик Максимов, которого
высек Ноздрев и был предан суду... Так что ж, представьте, он
претендует, что это он и был и что это его высекли». Ну может
ли это быть? Чичиков ездил, самое позднее, в двадцатых
годах, в начале, так что совсем годы не сходятся. Не могли его
тогда высечь...»
Но Максимов настаивает:
«У Гоголя все это только в виде аллегорическом... Ноздрев-
то ведь был не Ноздрев, а Носов, а Кувшинников... был Шквор-
нев. А Фенарди, действительно был Фенарди, только не
итальянец, а русский Петров-с, и мамзель Фенарди была хорошень-
кая-с,... и это она вертелась, да только не четыре часа, а всега
четыре минутки-с... и всех обольстила» (IX, 526).
Конечно, Максимов явно путает, но в целом
«пострадавшему» следует верить; да, и его Ноздрев или Носов сек в
двадцатых годах и позже... И верить рассказу Максимова можно це
только, где он говорит о себе, но и в его воспоминаниях α
Шкворневе, а Швохнев, один из «игроков» у Гоголя. А о
Фенарди и Ноздрев рассказывает, что он «четыре часа вертелся
мельницею» («Мертвые души», гл. IV).
Весьма вероятно, что и фамилия капитана Картузова в
«Бесах» (VII, 36) также связана с одной репликой из «Мерт-
149»

вых душ». Когда, в связи с чичиковскими покупками крестьян
на вывод, некоторые стали выражать опасение, как бы
крестьяне не взбунтовались, то на это —
«полицмейстер заметил, что бунта нечего опасаться, что в
отвращение его существует власть капитана-исправника, что
капитан-исправник, хотя сам и не езди, а пошли только на
место себя один картуз свой, то один этот картуз погонит
крестьян до самого места их жительства» («Мертвые -души»,
гл. VIII)..
Вот из этого-то гоголевского капитана с картузом у
Достоевского мог возникнуть как бы персонифицированный
картуз — капитан Картузов.
Я вполне допускаю, что предлагаемая мной генеалогия
наименования—Картузов— не единственно возможная. Из
черновых рукописей Достоевского видно, что его первоначальный
замысел о капитане Картузове позже слился с романом
«Бесы», и капитан Картузов стал штабс-капитаном Лебядкиным.
А вечно пьяный, буйный и растрепанный Лебядкин чем-то,*
хотя бы внешне, но не только внешне, напоминает героя
«Опасного соседа» В. Л. Пушкина, Буянова, который был —
«Растрепанный, в пуху, в картузе с козырьком...»
Образ Буянова, видимо, крепко запомнился и А. С.
Пушкину, когда он указал, что среди гостей на именинах Татьяны
Лариной был и
Мой брат двоюродный, Буянов,
В пуху, в картузе с козырьком... («Евг. Онег.», V, 26).
Не исключено, что этот Буянов «в картузе» мерцал в
творческом воображении Достоевского при создании образа и имени
Картузова. И еще добавим, что если Картузов — будущий
Лебядкин, то и этим связь данного персонажа с гоголевскими
именами не порывается, ибо и Лебядкин тоже из гнезда
Гоголя 33.
Примечательно, что и Шестилавочная улица в Петербурге,
упоминаемая в «Женитьбе» Гоголя, служит местожительством
герою «Двойника» Достоевского и упоминается также в
романах Достоевского «Униженные и оскорбленные» (III, 141 и
147) и «Идиот» (V, 450) ^
Приведенными примерами число «заимствований»
Достоевским имен у Гоголя не исчерпывается, но, полагаю, и
приведенных достаточно, более чем достаточно, чтобы убедиться,
что мы имеем дело не со случайными авторскими
реминисценциями, а с вполне осознанной и настойчиво проводимой
системой наименования. Убеждает в этом и то, что Достоевский не
150

только черпает имена для своих героев из арсенала Гоголя, на
и оперирует ими по. Гоголю.
Гоголь, как известно, любит давать в тесном соседствелфо-
звища одинаково звучащие, как бы рифмующие. Таковы в
«Мертвых душах» — Митяс и Минай, Фома Большой и Фома
Меньшой, Карп и Поликарп, Харпакин и Трепакин, Перхунов-
ский и Бербендовский и др. К ним же, jb некоторой степени,
примыкают прозвища: Микита-Волокита, Вороной-Дряной,
Ляпкин-Тяпкин. В «Ревизоре» такими наименованиями
являются Бобчинский и Добчинский ^,
Этот гоголевский прием не чужд и Достоевскому. Так, в
романе «Идиот» на вечере у Настасьи Филипповны рассказ о
«самом дурном своем поступке» Фердыщенко начинает с того,
что совершил его в семье И щеп ко (VI, 169)/Ищенко и
Фердыщенко1—чем не гоголевские Карп и Поликарп?36.
На том же вечере Тоцкий, тоже рассказывая о «самом
дурном своем поступке», начинает с того, что из Петербурга
ждали приезда графини Соцкой и Софьи Беспаловой с белыми
камелиями. И вот в пику им Тоцкий раздобыл у купца Трепа-
лова алые камелии XVI, 175—176). И здесь мы имеем явное
удвоение, даже два удвоения: Соцкая и Тоцкий, Беспалова и
Трепалов **ш
Также к гоголевским наименованиям, вроде Афанасия
Ивановича и Пульхерии Ивановны восходят одинаковые отчества·
у мужа и жены или главного героя и героини в ^произведениях
Достоевского, как, например, Иволгйны Ардальон
Александрович и Нийа Александровна («Идиот»), Макар Алексеевич и
Варвара Алексеевна («Бедные люди») и др.
Для гоголевской ономастики также характерны имена в
отчества с инверсиями, вроде Кифа Мокиевич и Мока Кифие-
вич, этому соответствуют сокорреспонденты «Романа в девяти
письмах» Достоевского — Иван Петрович и Петр Иванович38.
И уже в^своем первом произведении «Бедные люди»
Достоевский этот прием Гоголя пародирует. В одном из писем к
Макару Девушкину Варя. Доброселова цитирует отрывок из
прочитанной книги:
«Знаете»ли вы Ивана Прокофьевича Желтопуза? Ну вот
этот самый, что укусил за ногу Прокофия Ивановича? Иван
Прокофьевич человек крутого Характера, но зато редких
добродетелей; напротив того, Прокофий Иванович чрезвычайно
любит редьку с медом...».
Этот отрывок как будто со страниц Гоголя: «Желтопуз»
Достоевского — это, конечно, гоголевские Голопуз и Пупопуз,
fôl

а характеристика Ивана Прокофьевича и Прокофия
Ивановича — полностью в стиле гоголевских характеристик Ивана
Ивановича и Ивана Никифоровича в повссти о том, как ати два
приятеля поссорились; также и укус в ногу Ивана
Прокофьевича соответствует сообщению Гоголя (в той же повести) о
том, что Агафья Федосеевна откусила ухо у заседателя; имена
же и отчества — Иван Прокофьевич и Прокофий Иванович —
пародия Достоевского на именные инверсии у Гоголя.
Оригинальную пародию на инверсные имена у Гоголя
находим мы и в «Идиоте», Достоевского. Мышкин спрашивает
у Лебедева:
— Извините, как вас по имени-отчеству? Я забыл.
— Ти-Ти-Тимофей.
— И?
— Лукьянович.
Все бывшие в комнате рассмеялись.
— Соврал, — крикнул племянник Лебедева, — и тут
соврал. Его, князь, зовут вовсе не Тимофей Лукьянович, а Лукь-
ян Тимофеевич».
Лукьян Тимофеевич и Тимофей Лукьянович — одно лицо.
Но, в су щ н ости, тождественны друг другу и Кифа Мокиевич
и Мока Кифиевич у Гоголя. Это — ономастические двойники;
как и два Петра Ивановича Бобчинский и Добчинский, как
два рыболова помещика Петуха, Фома Большой и Фома
Меньшой, как два попа в усадьбе Плюшкина, Карп и Поликарп,
как помещики Харпакин и Трепакин или Перхуновский и Бер-
бендовский. Повесть Достоевского «Двойник», как известно,
вся насквозь в духе и стиле Гоголя; но, оказывается, и в
ономастических «двойниках» Достоевского немало от гоголевской
ономастики... А когда в одном из писем Девушкина из
«Бедных людей» мы читаем: «...в присутствии я сижу рядом с
Емельяном Ивановичем. Это не с тем Емельяном. Этот...
титулярный советник» (I, 157), то мы не можем не вспомнить, что
в гоголевской «Повести о том, как поссорился...» неоднократно
повторяется: «Это не тот Иван Иванович, а другой...» (гл. VI
и VII).
Не без влияния гоголевской ономастики и бегло упомяну·
тая в «Преступлении и наказании» фамилия действительного
статского советника — Клощиток. Но об этом мы скажем осо
бо39.
У некоторых героев Достоевского подчеркнутое
несоответствие между их именем и социальным положением, а иногда
и внешностью. У слуги в рассказе «Записки из подполья» имя
152

Аполлон, а в «Преступлении и наказании» человека
невзрачного и далеко не героического зовут Ахиллесом (V, 535).
Нередко и несоответствие между именем героя и его отчеством:
одно—-высокопарное, часто античное, другое — заурядное,
бытовое, что порождает комический эффект. Таковы в
«Вечном муже» — Олимпиада Семеновна, в «Скверном анекдоте» —
Клеопатра Семеновна40.
Это тоже в стиле Гоголя, у которого аналогичные
сочетания очень часты: Горобець Тиберий, Хома Брут, Чертокуцкий
Пифагор, Балтазар Жевакин, Антипатор Захарович, Адель-
гейда Гавриловна, Маниловы Алкид и Фемистоклюс и др.41.
Экзотически звучит у Гоголя фамилия одного из
танцующих гостей на балу у губернатора в «Мертвых душах»,
грузинского князя Чипчихайлидзева. Подобие и фамилии и титула
этого кавказского гостя представляет фамилия и титул
танцующей гостьи (тоже, видимо, с Кавказа) .на вечере у
вельможи в «Двойнике» — княжны Чевчехановой (I, 244).
Вероятно, и фамилия защитника Дмитрия Карамазова.на
судебном процессе — Фетюкович не без влияния гоголевского
словечка «фетюк», которым Ноздрев то и дело обзывает
своего зятя Мижуева, а затем и Чичикова. Если вложить в это
слово то содержание, которое оно имеет у Ноздрева: «Фетюк,
просто! Никакого прямодушия, ни искренности», то «прелюбодею
мысли», Фетюкович у, не верящему даже в то, что он сам
говорит; очень подходящая фамилия от слова фетюк,
которое, кстати сказать, в письмах Достоевского встречается
часто.
И Аким Акимович из «Записок из Мертвого дома» не без
некоторой связи с Акакием Акакиевичем из «Шинели» Гоголя.
Обследователь героев Достоевского с медицинской точки
зрения, В. Чиж об Акиме Акимовиче пишет: «...свое обычное
занятие... он мог исполнить хорошо, потому что он отдавал
этому занятию все свое усердие и внимание и ничем не
отвлекался. Но он справлял свою работу как машина, все на один и
тот же лад, не будучи в состоянии в ней что-нибудь
изменить» 42.
Таким же был и Акакий Акакиевич, который
безукоризненно переписывал канцелярские бумаги, но когда ему
предложили сделать в ьгих очень незначительные изменения, он оказался
к этой «самостоятельной» работе совершенно неспособен и
попросил оставить его только на переписке.
Аким Акимович Достоевского и Акакий Акакиевич
Гоголя сходны не только своим духовным обликом (предельно
153

ограниченный кругозор и автоматизм в работе), созвучием
имен (Ак-акий и Ак-им), но и тем еще, что у каждого из них
имя и отчество тождественны. Последнее обстоятельство
представляет особый интерес, так как и у Гоголя и у Достоевского
очень много персонажей с тождественными именем и
отчеством43.
Каждое такое имя-отчество, в разных аспектах,
заслуживает специального рассмотрения, но здесь интересно отметить,
что и этот ономастический прием родствен гоголевскому.
Близость ономастических приемов Гоголя и Достоевского
проиллюстрируем еще одним курьезным примером.
Гоголевский городничий из «Ревизора», взяточник и
ханжа, оправдывает свое взяточничество, между прочим, и тем,
что он зато «в вере тверд» и, действительно, как только над
ним нависает гроза, он восклицает: «Выносите, святые
угодники!». Примечательно при этом, что среди «святых
угодников» городничий особо выделяет Антония преподобного:
«Боже мой, мать ты моя пресвятая! Преподобный
Антоний!».
Запрещенная цензурой эта реплика не вошла в
окончательный текст «Ревизора», но ее наличие в первоначальном
варианте, конечно, не случайно: тому, кого зовут Антоном
Антоновичем, естественно взывать о помощи к угоднику с ним
соименному, который как бы является его небесным
покровителем.
И это же имя городничего — Антон — обыграно еще раз в
комедии Гоголя. Купцы, жалуясь Хлестакову на городничего,
упоминают и о том, что «именины его бывают на Антона, и
уж, кажись, всего нанесешь... Нет, ему еще подавай: говорит,
и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия
несешь».
По святцам, день Антония преподобного приходится на
10 июля, и в этот день Антон Антонович имел резон справлять
свои именины, но откуда у него претензия справлять их
дважды и что общего между Антоном и Онуфрием? А то, что 28
сентября день одновременно и Антона и Онуфрия. И вот это-то
дает городничему повод »праздновать свои именины и на
Антона и на Онуфрия... '
И совершенно такой же необычный случай в «Селе Степан-
чикове» у Достоевского. Помещик Бахчеев рассказывает о
Фоме Фомиче Опискина:
«Каков гусь? Восьмилетнему мальчику в тезоименитстве
позавидовал! «Так вот нет же, говорит, и я именинник. — «Да
164

ведь будет Ильин день, а не Фомин». «Нет, говорит, я тоже в
этот день именинник!» (II, 445).
Близость ономастики Достоевского к гоголевской можно
было бы показать еще на многих примерах, но, полагаю, что и
приведенных достаточно для показа, как разнообразно и
своеобразно использовал Достоевский не только имена и фамилии
героев Гоголя, но и его ономастические приемы, почти.всю его
ономапоэтику.
Платоны Толстого и Достоевского
Назвав Каратаева Платоном, Толстой хотел дать этим
именем определенную квалификацию своего героя, оценку его как
самобытного русского Платона. Несущественно, что этот
Платон не имеет «своих слов» и говорит только народными
изречениями, но зато «это были те народные изречения, которые
кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые
получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они
сказаны кстати» («Война и мир», т. IV, ч. I, гл. XIII).
И хотя сам Каратаев не мог бы последовательно изложить
свое мировоззрение, оно у него безусловно имелось, стройное
и цельное:
«Жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла
как отдельная жизнь: она имела смысл только как частица
целого, которое он постоянно чувствовал» (там же).
И к этому своему мировоззрению, вернее; мироощущению,
Каратаев умеет приобщить и окружающих. Пьер Безухов,
прислушиваясь и присматриваясь к Каратаеву, «чувствовал, что
прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких-
то новых и незыблемых основах, двигался в его душе».
Уже одних этих (а кроме них у Толстого и ряд других
аналогичных) характеристик Каратаева достаточно, чтобы
понять, что имя мудреца дано ему автором не случайно. В этом
окончательно убеждает и то, что в одном из ранних
предшественников Каратаева, можно сказать, его художественном
варианте, Толстой вскрывает связь своего героя с греческим
Платоном.
Мы имеем в виду капитана Хлопова из рассказа Толстога
«Набег», того самого Хлопова, который внушает рассказчику
«Набега» те же чувства, что и Каратаев Пьеру Безухову:
«В фигуре капитана было очень мало воинственного, но
зато в ней было столько истины и простоты, что она
необыкновенно поразила меня» («Набег», гл. X).44,
16*

«Истина и простота» — ведь почти такими же
словами характеризует Безухов и Каратаева — «олицетворение
духа простоты и правд ы».
Примечательно, что в соответствии с мировоззрением
Толстого, на каждой новой фазе меняются и его Платоны. Имя
сохраняется, но мудрость обладателя этого имени уже
несколько иного рода. И если в эпоху создания «Войны и мира»
Платон для Толстого — Каратаев, то ко времени окончания «Анны
Карениной» и кануна «Исповеди» Платон для него —
«хороший мужик», Платон Фоканыч:
«Левин разговорился с подавальщиком сена Федором об
этой земле и спросил, не возьмет ли землю на будущий год
Платон.
— Цена дорога. Платону не в'ыручить...— отвечал мужик...
— Да как же Кириллов выручает?
— Митюхе (так презрительно назвал мужик дворника),
Константин Дмитриевич, как не выручить. Этот нажмет, да
свое выберет. Он хрестьян^на не пожалеет. А дядя Фоканыч
(так он звал старика Платона) разве станет драть шкуру с
человека? Где в долг, где и спустит, ан и не доберет.
— Да зачем же он будет опускать?
— Да так, значит, — люди разные: один человек только
для нужды своей живет, хоть бы Митюха, только брюхо
набивает, а Фоканыч — правдивый старик. Он для души живет,
бога помнит.
— Как бога помнит? Как для души живет? — почти
вскрикнул Левин.
— Известно как: по правде...» («Анна Каренина», ч. VIII,
гл. XI).
Слова мужика о Платоне Фоканыче произвели на Левина
сильнейшее впечатление:
«Разве не видно ясно в развитии теории каждого
философа, что он вперед знает так же несомненно, как и мужик
Федор... главный смысл жизни и только сомнительным
умственным путем хочет вернуться к тому, что всем известно?» (там
же, гл. XIII).
Эта аналогия между мудрецом и мужиком, между
воззрением Фоканыча и «теорией каждого философа», явно
сигнализирует, что и у Фоканыча имя знаменитого мудреца не без
значения...
Но Платон, как известно, был не просто философом, а
философом направления идеалистического. И именно в этом
аспекте Достоевским использовано его имя в рассказе «Бобок»,
156

в описании разговора, уже на том свете, покойников.
«Ведь мы умерли, а между тем говорим; как будто и
движемся?... Что за фокусы?
— Это, если бы пожелали, барон, мог бы вам лучше меня
Платон Николаевич объяснить.
— Кто такой Платон Николаевич?
— Платон Николаевич, наш доморощенный философ,
естественник и магистр. Он несколько философских книжек
пустил... Он объясняет это самым простым фактом... Тело здесь
еще раз как будто оживает, остатки жизни сосредоточены, но
только в сознании... и продолжается еще месяца два или три...
Иногда даже полгода» (X, 354).
Конечно, не случайно у этого «философа» имя Платон, как
не случайно и то, что философствует он о посмертной жизни
и что его философия, хотя он «естественник», с сильным
идеалистическим душком: не бытие определяет сознание, а,
напротив, «все сосредоточено... в сознании» Имя Платона
Николаевича, тематика его философии, ее резко выраженная
идеалистическая направленность — все ассоциируется с античным
идеалистическим философом Платоном.
Иностранные имена героев Достоевского
Хорь походил более на Гете, Калиныч бо-
лес на Шиллера. я И. Тургенев
Русские писатели вообще, а современные Достоевскому в
частности, любили характеризовать действующие лица своих
произведений именами общеизвестных литературных героев.
Нередко они пользовались при этом и произведениями
зарубежных писателей, но русифицировали иностранные имена
или специфически русскими отчествами, или увязывая их с
русской топонимикой. Таковы, например, наименования:
«Гамлет Щигровского уезда»' Тургенева, «Леди Макбет Мценского
уезда» Лескова, «Русский Фауст» Н. И. Хмельницкого,
«Гамлет Сидорович и Офелия Кузьминична» Ленского и др.
Подобных именных характеристик не чуждался и Достоевский, у
которого, например, вторая глава первой чагсти «Бесов»,
посвященная Николаю Ставрогину, названа «Принц Гарри», по име-
157

ни героя исторической хроники Шекспира «Король Генрих IV».
Обычно такие уподобления Достоевский предпочитает делать
не от своего имени, а.устами своих героев. Так, принцем Гарри
называет Ставрогина Степан Трофимович Верховенский (VII,
44 и 135); Петр Степанович Верховенский называет капитана
Лебядкина Фальстафом (VII, 198), да и сам Лебядкин так
себя именует (VII, 279) 45.
Федор Карамазов, представляя Зосиме своих сыновей,
Ивана и Дмитрия, говорит: «Это мой почтительнейший, так
сказать, Карл Мор, а вот этот... уже непочтительнейший Франц
Мор, — оба из «Разбойников» Шиллера, а я, я сам в таком
случае уж von Moor» (IX, 92). Сам же Дмитрий Карамазов
называет себя шекспировским Йориком: «Мне так грустно, так
грустно,. Горацио... Ах, бедный Иорик! Это я, может быть,
Йорик и есть» (IX, 506) 46.
В «Двойнике» Голядкин-младший иронически говорит о Го-
лядкине-старшем: «Это наш русский Фоблаз... позвольте вам
рекомендовать молодого Фоблаза» (I, 329) 47. А при встрече
с Настасьей Филипповной о себе, генерале Епанчине иотцекня-
Зя Мышкина Иволгин рассказывает: «Мы были трое
неразлучные, так сказать, кавалькада: Атос, Портос и Арамис» (VI,
126) **. А «слишком даже замечательная в своем роде
женщина», приятельница Бланш, в своем кружке называлась
Thérèse philosophe (IV, 416) 49. И в рассказе Достоевского «Чужая
жена и муж под кроватью» ревнивый муж, обнаруженный в
чужой квартире, говорит: «На роман похоже... Смешно,
странно! Ринальдо Ринальдини, некоторым образом...» (I, 628) 50.
Число подобных именных характеристик можно было бы
увеличить, но гораздо больший интерес представляют те
случаи, когда Достоевский своих героев не просто уподобляет
героям других произведений, но и присваивает им чужестранные
имена. И это. он делает на протяжении всего творчества,
начиная уже с первого произведения.
В доме, где проживает Макар Девушкин из «Бедных
людей», слуги — Тереза и Фальдони. Откуда в этом доме,
населенном сплошь русскими, эти иностранцы? А вот откуда.
Еще в 1790 году, будучи в Лионе, Карамзин в «Письмах
русского путешественника» писал: «Кто, будучи здесь, не
вспомнит... о несчастнейших любовниках, которые двадцать
лет перед сим умертвили себя в Лионе»51.
С «Письмами русского путешественника», как и с другими
произведениями Карамзина, Достоевский был хорошо знаком
еще с отроческих лет, когда и отец его и мать читали произве-
158

дения Карамзина старшим детям вслух52. И данью
Достоевского этим отроческим впечатлениям является то, что уже в
его первом произведении зазвучали имена со страниц
Карамзина— Тереза и Фальдони.
Добавим и то, что в 1798 году вышел в Париже роман
французского писателя Леонара «Тереза и Фальдони или
«Письма двух любовников, живших в Лионе». Роман этот был
переведен на русский язык в 1804 году, свыше сорока лет до
выхода «Бедных людей».
Какую за это время образы героев Леонара претерпели
трансформацию: Тереза — «худая, как общипанный чахлый
цыпленок», а Фальдони — «чухна какая-то, кривой, курносый,
грубиян», и они не только друг в друга не влюблены, но
постоянно «чуть не дерутся» (I, 91—92).
В такой трансформации образов, а также в том, что Тереза
и Фальдони, которые, как указывается в предислсхвии к
роману Леонара, «были для любимейших наших писателей
украшением их сочинений», у Достоевского уже не герои
произведения, а слуги героев, В. В. Виноградов правильно усматривает
симптомы перехода от сентиментальных тем и героев к темам
и героям натуральной школы53.
Но Достоевский, добавим, пародирует не только роман
Леонара, но в некоторой степени и рассказ М. Воскресенского
«Замоскворецкие Тереза и Фальдони». В этот рассказ,
появившийся за три года до «Бедных людей» (он напечатан в
«Литературной газете» в 1843 г., № 7), вплетен сюжет, многими
чертами предвосхищавший первый роман Достоевского. Не
только быт действующих лиц, но и дом, где проживают герои
рассказа Воскресенского, очень сходны с бытом героев романа
Достоевского и местожительством Девушкина и Добросело-
вой54. Однако имеется существенное и принципиальное
отличие: в рассказе Воскресенского «Тереза и Фальдони»
(Клавдия и Антон) остаются друг в друга влюбленными, у
Достоевского же Тереза и Фальдони, как мы уже сказали, постоянно
друг с другом ссорятся.
Для ономастических приемов Достоевского очень
показательно имя де-Грие в «Игроке». В. Дороватовская-Любимова
в своей работе «Французский буржуа» ставит вопрос о де-
Грие: «Почему этот буржуа оказался маркизом, почему
подлец и процентщик носит имя благородного героя повести
аббата Прево «Манон Леско»? И отвечает совершенно правильно,
что прославленные имена лишь «маски благородства, красоты
и героизма, которые надевают французские буржуа», «одеж-
169

да, доставшаяся им по наследству»55. Именно в применении
к де-Грие Достоевский примечает: «Только у французов и,
пожалуй, у некоторых других европейцев так хорошо
определилась форма, что можно глядеть с чрезвычайным достоинством
и быть самым недостойным человеком» (IV, 313). Добавим, что
французский буржуа опошлил не только имя героя романа
Прево, щ и имя его героини: «Манон Леско» стала названием
фасона дамского чепчика в магазине мод француженки Леру
(1.5).
Под стать французу де-Грие итальянец Барберини. Еще до
Грие Бланш «появилась сперва с одним итальянцем, каким-то
князем с историческим именем что-то вроде Барберини или
что-то похожее. Человек, весь в перстнях и бриллиантах, и
даже не фальшивых» (IV, 336—337). Больше о нем ничего не
сказано, но и сказанного достаточно, чтобы понять, что этот
итальянец — выродок когда-то действительно знаменитого
флорентийского рода. Впрочем, возможно, что он и не
Барберини, а только «-вроде того», «что-то похожее». А что стоит это,
не без удивления сделанное, указание, что перстни и
бриллианты этого князя были даже не фальшивыми.
По-иному, но не менее гнусен еще один титулованный
герой в «Игроке» — прусский барон Вурмергельм. Впрочем, в
романе больше уделено внимания его жене. Баронесса
Вурмергельм, рассказывает главный герой «Игрока», «имеет
обыкновение идти прямо на меня, как будто бы я был черв я к,
которого можно ногою давить» (IV, 321). Учитывая чуткость
Достоевского к именам героев любимых им писателей, полагаем,
что Вурм (первая часть фамилии Вурмергельм)
ассоциировался у него с фамилией секретаря президента Вурма, одного
из самых отрицательных героев драмы Шиллера «Коварство
и любовь». Этот «Вурм-червь» еще более конкретизируется
указанием, что баронесса Вурмер — гельм наступала на
встречных, как на червяков. Подходящая для типичного
пруссака и вторая часть его фамилии — Helm (шлем, каска).
В отличие от французского маркиза де-Грие, итальянского
князя Барберини, немецкого барона Вурмергельма, племянник
английского лорда Астлей обрисован Достоевским с большой
симпатией. Достоевский мог услышать в 1862 г. эту фамилию
в Лондоне, где еще до второй половины XIX в. существовал
знаменитый цирк Астлея, вошедший даже в поговорку. Цирк
Астлея упоминается в 52-й главе романа Теккерея «Ярмарка
тщеславия», который Достоевский прекрасно знал. Но
правдоподобно и предположение Г. М. Фридлендера, что эта фами-
160

лия запомнилась Достоевскому из романа Э. Гаскел «Руфь»
(печатавшегося в журнале Достоевского «Время», 1863, № 4),
где Астлеи перечислены среди знатнейших английских
фамилий56.
К Амалии из «Разбойников» Шиллера восходят, если не
все, то многие «Амалии» в произведениях Достоевского.
Подтверждение этому находим в его фельетоне «Петербургские
сновидения в стихах и прозе», где мы читаем: «И чего я не
перемечтал в моем юношестве... Только что кончу, бывало,
служебные часы, бегу к себе на чердак... развертываю Шиллера
и мечтаю, и упиваюсь... и воображаю перед собой Елизавету,
Луизу, Амалию... Звали ее, впрочем, не Амалией, а Надей, ну
да пусть она так и останется для меня навеки Амалией». Здесь
Амалия звучит почти нарицательно, это больше прозвище, чем
имя57. Эта Надя наяву и в прозе — Амалия в стихах и
сновидениях. И такая же недоступная «Амалия» — пятая дочь
генерала, по которой в юности вздыхал Лембке, но... «Амалию все-
таки выдали... за одного старого заводчика» (VII, 327). И она
же, шиллеровская Амалия, Амальхен из «Игрока»,
оставшаяся до 35-летнего возраста верной тому, кого она избрала в
юности (IV, 308).
А мадам Жубер из «Униженных и оскорбленных» (III, 162)
не случайная однофамилица мадам Жубер из романа
Шарлотты Бронте «Джен Эйр». Напомним, что роман Бронте,
напечатанный на русском языке впервые в «Отечественных
записках» (1849, т. 64), Достоевский читал в Петропавловской
крепости и написал о нем брату: «...английский роман
чрезвычайно хорош»58.
Особый интерес представляет имя девочки в «Униженных
и оскорбленных» — Нелли. Литературная родословная этого
образа довольно сложная. Уже больше восьмидесяти лет тому
назад А. Кирпичников указал, что «в нем есть нечто от гетев-
ской Миньоны из «Ученических годов Вильгельма Мейсте-
ра»59. К этой же гетевской Миньоне, указывает Мариэтта Ша-
гиня'Н, восходят и Фенелла из романа «Певирил Рик»
Вальтера Скотта и Нелли из романа «Лавка древностей» Диккенса60.
Для нас особый интерес представляет диккенсовская Нелли,
тезка героини Достоевского. Впрочем, и имя героини
Вальтера Скотта, Фенелла, также очень близко к имени героини
Достоевского. При сопоставлении Нелли Достоевского с Нелли
Диккенса и Фенеллой Вальтера Скотта уместно вспомнить
интереснейшее указание Любови Федоровны Достоевской, что
ее отец, «забывший фамилию своей жены и лицо своей воз-
6. Заказ 2648 161

любленной, помнил все имена героев Диккенса и Вальтера
Скотта, произведшие на него впечатление в юности»61.
О том же, какое сильное впечатление произвели на
Достоевского образы дедушки и внучки из «Лавки древностей»,
имеется множество свидетельств. Ограничусь двумя. В «Дневнике
писателя» за 1873 г. (гл. IX) Достоевский говорит: «Диккенс
создал «Пиквика», «Оливера Твиста» и «Дедушку и внучку»
в «Лавке древностей». Так из всего романа «Лавка
древностей» Достоевский особо выделяет «дедушку и внучку». А вот
как Достоевский устами Ламберта говорит о них в
«Подростке» Долгорукому:
«Помните вы... там одно место в конце, когда они —
сумасшедший этот старик и эта прелестная тринадцатилетняя
девочка, внучка его... приютились, наконец, где-то на краю
Англии близ какого-то готического средневекового собора...
Знаете, тут нет ничего такого, в этой картине, у Диккенса,
совершенно ничего, но этого вы ввек не забудете, и это осталось во
всей Европе...» (VIII, 483).
Естественно, что образы «дедушки и В'нучки» Диккенса, в
такой степени потрясшие душу Достоевского, отразились в
образах дедушки и внучки в «Униженных и оскорбленных», и
имя героини Достоевского Нелли — прямое указание на ее
литературный прототип.
Иностранные имена для своих персонажей Достоеьский
заимствовал не только у иностранных писателей, но и у русских.
Таковы три пушкинских имени: Бопре в «Зимних заметках о
летних впечатлениях», Карл Меер в «Неточке Незвановой»,
Фальбала в «Двойнике», и одно гоголевское имя — Крестьян
Иванович в том же «Двойнике». Нет надобности
останавливаться на Бопре, ибо Бопре Достоевского, преуспевающий
буржуа (банкир), кроме фамилии, не имеет ничего общего с
незадачливым «воспитателем» Гринева в «Капитанской дочке». Не
имеют также ничего общего, кроме имени и фамилии,
бездарный балетный фигурант Карл Меер Достоевского и
содержатель пансиона Карл Меер в «Истории села Горюхина».
Иное дело — Фальбала (бегло упоминаемая в «Графе
Нулине» содержательница пансиона) и Христиан Иванович
(доктор в «Ревизоре» Гоголя). Что именно их имена использованы
Достоевским в «Двойнике» не подлежит никакому сомнению,
но об этом мы уже говорили62.
Достоевский для наименования своих героев пользуется не
только именами литературных героев иностранных писателей,
но подчас и именами самих писателей. В «Преступлении и на-
162

казании» упоминается некий Иван Иванович Клопшток.
Сугубо русские имя и отчество в сочетании с фамилией
знаменитого немецкого поэта звучат не только иностранно, но и странно.
Достоевский здесь явно следует традиции Гоголя, в «Невском
проспекте» которого в соседстве с заурядными фамилиями —
Пискарев и Пирогов — курьезно звучат Шиллер и Гофман,
тем более, что фамилиями немецких романтиков наделены
жестянщик и сапожник, изображенные сугубо реалистически63.
О Клопштоке у Достоевского имеется лишь одно беглое
упоминание, но очень характерное: этот действительный
статский советник не заплатил Софье Мармеладовой за шитье
рубашек и «погнал ее, затопав ногами, и обозвал неприлично под
видом, будто бы рубашечный ворот сшит не по мерке и
косяком» (V, 21). Этим рассказом Достоевский как бы говорит —
вот, значит, каковы они в реальной действительности, эти,
только по имени лишь романтики, так называемые Клопшто-
ки...
В «Правде и поэзии моей жизни» (ч. I, кн. 2) Гете
рассказывает о КлсшштО'ке: «Сначала удивлялись, как такой
замечательный человек носит такую странную фамилию, но к этому
скоро привыкли и перестал« заниматься значением этих
слогов». По-немецки «клопштосс», как и «клапштосе», означает
особый удар кием в бильярдной игре. Но для Достоевского,
всегда склонного семантизировать фамилии, и само звучание
фамилии «Клоп-шток» не без значения64.
Свидетельством того, что при создании «Преступления и
наказания» писатель Клопшток был в памяти Достоевского,
является упоминание в черновиках романа фамилии
книгоиздателя Чебарова, который Клопштока издал65.
Не без значения и фамилия Шписс в повести «Хозяйка».
Как (в начале повести) фамилия Кошмаров соответствует
владельцу дома, где Ордынов пережил столько кошмаров, так
(в конце повести) новому квартирохозяину соответствует
фамилия Шписс. Немецкий писатель Шписс Христиан Генрих —
автор романов, популярных в мещанских кругах66, и быть его
однофамильцем к лицу добронравному немцу-мещанину и его
дочке, тихой мещаночке Тинхен.
Наделив русского действительного статского советника
фамилией автора «Мессиады», Достоевский тем же порядком, по
контрасту, именует «развеселого» коллежского асессора
фамилией Мильбуа, по созвучию с фамилией французского
элегического поэта Мильвуа (VII, 461)67, а владелицу магазина
дамских мод фамилией французского социалиста-утописта Леру
6* ш

(II, 527—529). Пьер Леру, сперва приверженец утописта Сен-
Симона, а затем создатель собственной теории так
называемого христианского социализма, был в 40-х годах XIX в. в
России весьма популярен. «Белинский, — рассказывает И. С.
Тургенев,— услышит что-нибудь, что ему очень понравится,
какое-нибудь место из Жорж-Занда или П. Леру — тогда он
входил в моду и о нем таинственно (!) переписывались под
именем Петра Рыжего — услышит и тотчас попросит списать ему
это место...»68. Достоевского Пьер Леру тогда тоже
интересовал и, если двадцать лет спустя, в 1867 г., уже при полной
перемене политических воззрений Достоевского, Пьер Леру,
которого он лично видел и слышал в Женеве на первом
конгрессе «Лиги мира и свободы», произвел на него отрицательное
впечатление, то в 1847 г., когда Достоевскому идеи
утопического социализма были особенно близки, Пьер Леру был для
него одним из «властителей дум». Но и тогда Достоевский не
остановился перед тем, чтобы фамилией модного
французского мыслителя наделить французскую владелицу магазина мод.
Подобного рода сближения, которые нам теперь могут
показаться странными, были в стиле того времени, когда
Достоевский в «Слабом сердце» ассоциировал французского
утописта с французской владелицей магазина, а Тургенев в
«Хоре и Калиныче» сделал не менее разительное сопоставление:
«Хорь походил более на Гете, Калиныч более на Шиллера»69.
Конечно, подобно тому, как в «Невском проспекте»
«Шиллером» и «Гофманом» Гоголь не имел никакого намерения
умалить самих Шиллера и Гофмана, а только высмеивал
опошление этих славных имен, так и Достоевский, именуя заурядных
людей Клопштоком, Шписсом, Мильбуа (Мильвуа), Леру,
метил не в них, а в прикрывающихся их именами, не в
подлинных, а в так называемых Клопштоков, Шписсов, Мильвуа,
Леру.
Это явствует, между прочим, и из того, в каком окружении
упоминается у Достоевского фамилия Фейербах. Маслобоев,
одно из действующих лиц романа «Униженные и
оскорбленные», рассказывает: «...У красавицы был влюбленный в нее
идеальный человек, братец Шиллеру, поэт, в то же время
купец, молодой мечтатель, одним словом, вполне немец Фефер-
кухен какой-то» (III, 236). Продолжая свой рассказ,
Маслобоев, будто по забывчивости, это же лицо называет и Фрауен-
мильхом, и Фейербахом (III, 237), и Брудершафтом (III, 238).
Чередующиеся с Фейербахом, Феферкухен, Фрауенмильх,
Брудершафт свидетельствуют, что не о собственно Фейербахе
164

здесь речь, а о тех (имя же им легион), которые кажутся
идеалистами и романтиками («идеальный человек, братец
Шиллеру, поэт»), а в действительности ловко устраивают свои дела
(«в то же время купец»), словом, о тех, которые лишь "по моде
«фейербашничают» (словечко самого Достоевского)70.
Имена Феферкухен, Фрауенмильх, Брудершафт звучат как
водевильные, и об этом следует упомянуть потому, что
Достоевский давал подчас водевильные названия не только своим
произведениям («Честный вор», «Дядюшкин сон», «Скверный
анекдот», «Чужая жена и муж под кроватью», «Вечный муж»
и др.), но и своим героям. Образцы для таких наименований
обильно представляла сама действительность, как на это
указывает водевилист Ф. А. Кони: «Нынче и великие имена
авторские, даже исторические знаменитости встречаются только
на вывесках да в газетных объявлениях:
«Фридрих Шиллер — шьет жилетки,
Погребиик у нас — Вольтер,
Беранже печет конфетки,71
Мор —-комический актер.
Гёте — есть в Коломне слесарь,
И ко всем еще бедам
Нынче даже Юлий Цезарь
Райский делает бальзам».72
Все эти лица в тогдашнем Петербурге действительно
существовали,^ подобных, комически не соответствующих их
обладателям, имен в произведениях Достоевского немало. Но
как эти имена были оригинально использованы Достоевским —
уже особая проблема, и ей мы посвятим следующий очерка
Водевильные имена
Странное и, казалось бы, совершенно невозможное
сопоставление: Достоевский и... водевиль, один из самых
трагедийных в мире писателей и легковеснейший из комических
жанров. Но, во-первых, мы имеем в виду только раннего
Достоевского, того Достоевского, который еще не создал ни одного
романа — трагедии, и, во-вторых, сам Достоевский, уже и в
зрелую пору своего творчества, полагал, что «нет такого
предмета на земле, на который нельзя было бы посмотреть с
комической точки зрения»73.
Напомним еще, что в то время, когда Достоевский вступил
на литературную арену, на водевильный жанр был взгляд со-
165

вошенно иной, чем в более позднее время. И еще напомним,
что близкие и дружившие с молодым Достоевским, его почти
однолетки, Григорович и Некрасов начали свой литературный
путь с водевилей. Не пренебрегал водевильным жанром и
Белинский, а только указывал на желательность его
демократизации и приближения к русскому быту и нравам.
Среди произведений Достоевского водевилей, в прямом
смысле этого слова, нет, но он к этому жанру в 60-х годах (да
и позже) питал склонность. Так в письме к артистке
комедийного жанра, сестре водевилиста Куликова, Достоевский
пишет: «Если бы у меня был хоть малейший талантишка
написать комедийку, я бы написал для вас. Хочу попробовать»74.
Такой «комедийки» Достоевский, как известно, не написал,
но некоторые его ранние рассказы не только своими
сюжетами, но даже и самыми названиями явно комедийного и даже
водевильного характера. Таковы: «Елка и свадьба», «Чужая
жена и муж под кроватью», «Дядюшкин сон», «Крокодил»,
«Необыкновенное событие, или Пассаж в пассаже», «Скверный
анекдот», «Честный вор».
О водевильном характере этих наименований
свидетельствует сходство с ними водевилей Хмельницкого, Кони,
Ленского, Каратыгина, Григорьева.
Так, название рассказа Достоевского — «Дядюшкин сон»
напоминает нам названия водевилей: «Дядюшка на трех
ногах» Каратыгина, «Дядюшкина тайна» Ленского, «Комедия с
дядюшкой» П. Григорьева, «Еще комедия с дядюшкой, или
Водевиль с племянником» (его же).
А с рассказом Достоевского «Чужая жена и муж под
кроватью» сходны, и специфичностью комедийной ситуации и
названием, водевили: «Муж в камине, а жена в гостях» Кони и
«Жена за столом и муж под полом» Каратыгина.
Среди неосуществленных замыслов Достоевского был и
такой, который он заранее назвал «Сбритые бакенбарды». Мы не
знаем содержания этого нереализованного произведения, но
примечательно, что и его название перекликается с двумя
современными Достоевскому комедиями: «Сбритая борода»
П. Григорьева и другой комедии под этим же названием
Смирнова75.
И уже не просто сходно, а прямо тождественно название
рассказа Достоевского — «Честный вор» и водевиля Ленского
под этим же названием. Показательно, что и имена некоторых
персонажей из произведений Достоевского (и не только
ранних) перекликаются с именами водевильных персонажей, как,
166

например, Брудершафт, Феферкухен, Фрауенмильх — в
«Униженных и оскорбленных», Бородуев — в «Дядюшкином сне»,
Бурдовский — в «Идиоте» и др.
Мы не можем категорически утверждать, что лицемерный
и развратный аббат Гуро (из «Подростка»), живший с
матерью Ламберта, связан с Риго из водевиля Ленского — «Два
мужа», хотя оба эти персонажа сходны между собой и
характером и распутным поведением (Риго выдает себя за мужа
чужой жены, а знающие его называют «мужем всех жен») и
даже, по инверсии, фамилией (Гу-ро и Ри-го). Но уже, во
всяком случае, та характеристика, которую Мышкину дает кня-.
гиня Белоконская: «И хорош, и дурен...» (VI, 127) прямо
дублирует название одного из водевилей Ленского — «И хороша,
и дурна...».
Вне всякого сомнения, что тщательное обследование
произведений Достоевского, особенно ранних, вскрыло бы в них
множество перекликов с современными ему водевилями, tio
эта тема уже за пределами нашего очерка, задача которого
только установить, что в арсенале имен персонажей
Достоевского есть вклад и от ономастики водевилей...
ОДНОИМЕННЫЕ ГЕРОИ
Достоевский любит возвращаться к
одним и тем же лицам по несколько раз и
пробовать с разных сторон те же характеры и
положения.
Н. Добролюбов. Забитые люди.
Эта мысль Добролюбова, взятая нами эпиграфом, не
только верна, но и дальновидна. Верна, — потому, что она
подтверждается на большом числе примеров из произведений
Достоевского, а дальновидна — потому, что, когда Добролюбов
эту мысль высказал (в 1861 году), он тогда еще не мог
располагать тем обширным материалом из произведений
Достоевского, которым теперь располагаем мы.
Из этих повторяющихся образов мы ограничимся рассмот-
167

рением только одноименных персонажей, и то не всех, а
лишь наиболее характерных и типических (в алфавитном
порядке).
Акулина Панфиловна. В повести «Дядюшкин сон» Акулина
Панфиловна — самая большая сплетница в городе, к которой
другая сплетница спешит, чтобы ей «все рассказать» (II, 319);
в «Селе Степанчикове» Акулина Панфиловна снова
упоминается (II, 471)76. Идентичны в названных повестях и
следующие лица: Афанасий Матвеевич, муж Москалевой, и
Афанасий Матвеевич, дядюшка Егора Ильича Ростанева; Григорий
(«Гришка»), камердинер Бахчеева, и Григорий («Гришка»),
камердинер Москалева; Прасковья Ильинична, дама из Мор-
дасова, и Прасковья Ильинична — Ростанева.
Полагаю, обилие повторяющихся наименований
объясняется не только тем, что «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково»
писались, как свидетельствует Врангель, одновременно. Не
исключено, что по первоначальному замыслу Достоевского эти
повести — части одного большого произведения.
Алексей и Алексей Егорович. Оба — камердинеры: первый
у Епанчиных (в «Идиоте»), второй у Варвары Петровны Став-
рогиной (в «Бесах»).
Алена Фроловна и Ульяна Фроловна. Это, конечно, одно и
то же лицо: в «Бедных людях» —няня Вареньки Добросело-
вой, в «Бесах» — няня Лизы Тушиной. Ее прообраз, как
указывает в своих воспоминаниях брат писателя, Андрей
Михайлович— няня в доме Достоевских, Алена Фроловна.
Анна Федоровна. В «Бедных людях» она фигурирует как
сводница, фамилия ее не указана. В «Подростке» — Анна
Федоровна по фамилии Столбеева.
Аркадий. Нефедевич из «Слабого сердца» и Долгоруков
из «Подростка». Что, казалось бы, между ними общего? Но вот
Достоевский наделяет их одной и той же фантастической
грезой о том, как город над Невой испаряется и «новый город
складывался в воздухе» (ср. I, 560—561, VIII, 151). И это
«видение», роднящее обоих Аркадиев, Достоевский уже от своего
лица еще в 1861 году описал в статье «Петербургские
сновидения в стихах и прозе».
Астафиц Иванович. С. Д. Яновский в «Воспоминаниях о
Достоевском» рассказывает, что у Достоевских «проживал в
качестве слуги известный всем нам и нами очень любимый
отставной унтер-офицер Евстафий, имя которого Федор
Михайлович отметил теплым словом в одной из своих
повестей» тг.
168

Яновский, конечно, имеет в виду рассказчика в повести
«Честный вор», Астафия Ивановича, «из отставных солдат»
(I, 564). Этот же Астафий, но уже под именем — Евстафий —
слуга Каролины Ивановны в «Двойнике» (I, 347).
Астафьев. Писарь в «Униженных и оскорбленных»; он же
Остафьев, тоже писарь в «Двойнике» (I, 319, 322).
Афимья. С фамилией Скапидарова — солдатка, сломавшая
ногу (в «Крокодиле», IV, 281); Афимья, уже без фамилии,
крепостная в доме родителей Зосимы, хромая (в «Братьях
Карамазовых») (IX, 360).
Бумштейн Исай Фомич. Это, как свидетельствует Симон
Токаржевский, бывший с Достоевским на каторге, подлинное
лицо — еврей-часовщик и ювелир, описанный Достоевским в
«Записках из Мертвого дома» (III, 403). И у него же в
«Дядюшкином сне» Москалева заложила свой фермуар (II,
309).
Василий. Эпизодическая фигура в «Дядюшкином сне»,
уездный учитель и незадачливый жених Зинаиды Москалевой,
такое же «слабое сердце», как и герой «Слабого сердца»
Василий Шумков78.
Глафира Петровна. В фельетоне Достоевского
«Петербургская летопись» Глафира Петровна — 16-летняя девушка,
на которой собирается жениться пожилой человек. В. .Л. Ко-
марович правильно указывает, что в рассказе «Чужая жена и
муж под кроватью» эта самая Глафира Петровна,
изменяющая мужу, прячет любовника под кроватью79.
Горянчиков. От его имени ведутся «Записки из Мертвого
дома». Можно полагать, что Г-в, фамилия хроникера «Бесов»,
также Горянчиков (См. А. Л. Бем. Личные имена у
Достоевского. София, 1933).
Григорий. Под этим именем фигурируют слуги в
«Дядюшкином сне», «Селе Степанчикове» (см. выше «Акулина
Панфиловна») и в «Братьях Карамазовых». Все эти Григории
восходят к Григорию Васильеву, старому почтенному слуге в
доме Достоевских, которому в отсутствие хозяев поручалось
управление деревней Даровое80.
Дарья. У Дарьи Францевны в «Преступлении и наказании»
(V, 21—22) и Дарьи Алексеевны в «Идиоте» (VI, 178, 181,
348) не только одинаковые имена, но и сходные характеры и
«род занятий»: Дарья Францевна сводница, а о Дарье
Алексеевне сообщается, что она «верная приятельница и
сообщница Тоцкого...». Весьма вероятно, что эта гостья на вечере у
Настасьи Филипповны в свое время немало способствовала Тоц-
169

кому в обольщении Настасьи Филипповны: ведь это была
«барыня бойкая и видавшая всякие виды и которую трудно было
сконфузить».
Емельян Ильич. Уже в «Бедных людях» Макар Девушкин
упоминает некоего Емельяна Ильича: «Он чиновник, то есть
был чиновник, а теперь уж не чиновник, потому что его от нас
выключили» (I, 151). Этого же Емельяна Ильича,
окончательно спившегося и опустившегося, мы встречаем и в рассказе
«Честный вор». Напомним, что судьба Емельяна Ильича из
«Честного вора» уже предуказана в «Бедных людях» в
словах Макара Девушкина о «своем» Емельяне: «спился и умер
с какого-то горя».
Зверков. Это фамилия штаб-ротмистра в «Селе Степанчи-
кове», о котором полковник Ростанев говорит: «То есть бестия
был этот Зверков» (II, 506). Бестия, да ведь это прямой
перевод фамилии — Зверков. Этому ротмистру Зверкову,
«увезшему» актрису Куропаткину, подобен офицер Зверков из
«Записок из подполья», «клубничник» с «казарменно-поручичьи-
ми успехами» (IV, 184 и слл.) 81.
Лебезятников. Неслучайно наделены одинаковой
фамилией— Лебезятников: Андрей Семенович в «Преступлении и
наказании» и Семен Евсеич в рассказе «Бобок». Значение этой
фамилии раскрывается в словах Разумихина: «...необходимо
иметь обеспечение (5000) с самого начала, чтобы стать на
твердую почву, не то будешь подличать, лебезить,
поддакивать... И, напротив, картина лебезятничества пред Лужиным
в случае нищеты»82. В этом тексте «лебезить», «лебезятниче-
ство» звучит еще нарицательно, а затем это понятие в образе
Лебезятникова уже персонифицируется, и к Лебезятникову из
рассказа «Бобок» автор делает пояснение: «льстивый...
надворный советник... по имени оказался Лебезятниковым»
(X, 351).
В каком-то аспекте Лебезятников Андрей Семенович
приходится «духовным сыном» Лебезятникову Семену Евсеевичу:
«отец» лебезил перед лицами старше чином, ну а «сын», тот
лебезит перед молодым нашим поколением: оба
Лебезятникова льстивые, лебезящие...
Млекопитаевы. В фельетоне Достоевского «Петербургские
сновидения в стихах и прозе» (1861 г.) изображена семья
неких Млекопитаевых. Глава семьи, его чахоточная жена и
пятеро детей всю жизнь голодали. Старшая дочь Амалия (она
же — Надя) вышла замуж за жалкого бедняка.
По всем приметам этим Млекопитаевым несомненная род-
170

ня Млекопитаевы из «Скверного анекдота» (1862 г.). Да и
Пселдонимов, женившийся на Млекопитаевой (в «Скверном
анекдоте»), такой же горемычный, как и «беднейшее существо
в мире», за которого вышла Млекопитаева (в «Петербургских
сновидениях»).
Наинский и Наинская. Оба — лица эпизоодические: он —
граф в «Униженных и оскорбленных», она—графиня в
«Дядюшкином сне».
Павел Федоров и Павел Федорович. Первый — слуга в
доме Ставрогиных (в «Бесах»), второй, Смердяков — слуга
Федора Павловича Карамазова.
Петр Александрович. Есть у Достоевского, пишет
Добролюбов в нами уже упомянутой статье «Забитые люди», «тип
хищника, бездушного человека, он его намечает в Быкове (в
«Бедных людях»), неудачно принимается за него в «Хозяйке»,
не оканчивает его в Петре Александровиче (в «Неточке
Незвановой»), и, наконец, теперь раскрывает вполне в князе
Валксвском (в «Униженных и оскорбленных»), которого,
кстати, и зовут тоже Петр Александрович83.
Петр Петрович. Первое упоминание о человеке с таким
именем и отчеством мы имеем уже в «Бедных людях».
Сослуживец Макара Девушкина советует ему: «Вы бьГ хоть у Петра
Петровича заняли, он дает на проценты», но, оказывается,
этот благодетель дает деньги лишь под заклад, а без заклада
и говорить не хочет (I, 157—158). Примерно двадцать лет
спустя, в рохмане «Преступление и наказание», делец Петр
Петрович перед нами снова появляется, но уже под фамилией
Лужин, и не как бегло упоминаемое лицо, а как довольно
заметная в романе фигура. Прототип этого Петра Петровича
Лужина— Павел Петрович Лыжин. Достоевский, по своему
обыкновению, чуть-чуть изменил фамилию прототипа Лыжин на
Лужин84, чем этой фамилии придана специфическая
выразительность85. А имя прототипа Павел заменил именем Петр, связав,
таким образом, именем и отчеством, Петром Петровичем героя
из «Преступления и наказания» с героем из «Бедных
людей».
Связь эта оправдана и тем, что Петр Петрович Лужин
человек такого же пошиба, как Петр Петрович из «Бедных
людей»: он стряпчий и занимается хождением по разным искрам и
тяжбам. К тому же, напомним, его прототип, Лыжин — тот
самый стряпчий, по иску которого в 1865 году (то есть в годы
издания «Преступления и наказания», в котором он выведен)
171

имущество Достоевского подлежало описи за неуплаченный
долг86.
По мнению А. С. Долинина, Лужин еще наделен
некоторыми чертами Карепина, мужа Варвары Михайловны, сестры
Достоевского87. И в этом случае Лужину соответствует имя его
прототипа: Карепина тоже звали Петром.
Но в произведениях Достоевского мы имеем еще одного
Петра Петровича: это в рассказе «Бобок» Клиневич,
замешанный в делах о подделке государственных ассигнаций.
Связывая этого Петра Петровича с Петром Петровичем
Лужиным, Иннокентий Аьшенский пишет: Карьера Лужина
кончилась, он заврался и пропал где-то в «не столь
отдаленных...»88. Предположение Анненского правдоподобно: человек,
провокайионно подбросивший ассигнацию (Соне Мармеладо-
вой), вполне способен и к подделке ассигнаций;
«эволюционируя», Петр Петрович Лужин (из «Преступления и. наказания»)
мог впоследствии (в рассказе «Бобок») стать и Петром
Петровичем и угодить в места не столь отдаленные и даже
отдаленные...
Да, так могло быть, но в действительности судьба
Лужина— Лыжина сложилась иначе. То, о чем Лужин мечтал —
открыть в Петербурге адвокатскую контору — его прототип
осуществил, и петербуржцы могли еще в 1874 году видеть на
Мало-Морской № 6 большую нотариальную контору Павла
Петровича Лыжина...89. ,
Половицын. Один Половицын — в рассказе «Чужая жена и
муж под кроватью» (I, 195), другой Половицын — в повести
«Село Степанчиково» (II, 473). Об обоих только беглое
упоминание, но оба с одинаковой приметой, и тот и другой —
генерал.
Сеточкин. Один Сеточкин, Антон Антонович — в
«Двойнике», другой Сеточкин, тоже Антон Антонович — в «Записках
из подполья», и оба-^-столоначальники.
Шредер и Шнейдер. Оба — врачи, один упоминается в
повести «Кроткая» (X, 443), другой — в «Идиоте» (VI, 302).
Возможно, что Достоевский выбрал эти фамилии потому, что в
его время был в Петербурге доктор Э. И. Шредер, а в Москве
практиковал врач Ф. Д. Шнейдер90.
Шульц. Один Шульц, немец из Риги, упоминается в
«Записках из Мертвого дома»; о другом Шульце, тоже немце из
Риги, рассказывается в «Униженных и оскорбленных».
Юлиан Мастакович. Первое упоминание о нем находится в
фельетоне Достоевского «Петербургская летопись»: «Юлиан
172

Мастакович намерен жениться... человек под пятьдесят —
оседлость, приличие, тон, округленность физическая и
нравственная—хорошо, право хорошо!»91. То, о чем мечтал Юлиан
/Мастакович на страницах «Петербургской летописи»,
осуществил другой (а по существу тот же) Юлиан Мастакович
в'рассказе «Елка и свадьба». И это он же, Юлиан Мастакович, в
рассказе «Слабое сердце» «покровитель» Василия
Шумков а 92.
Ярослав Ильич. В повести «Хозяйка» Ярослав Ильич,
человек с «оловянными глазами», характерный представитель
николаевской полиции (I, 449—456 и 499—501). И этот же
Ярослав Ильич фигурирует в рассказе «Господин Прохарчин» (I,
400,401,407).
Перечисленные повторяющиеся имена (а их число можно
было бы значительно увеличить) принадлежат к различным
категориям.
Одни из них, как Алена Фроловна, Григорий Васильев,
Исай Бумштейн и др., просто подливные лица, перенесенные
Достоевским в свои произведения вместе с их именами,
отчествами, а иногда и фамилиями. Это, можно сказать, портреты
живых лиц, правда, портреты литературные и, следовательно,
с сильной художественной ретушевкой.
Другие имена, как Акулина Панфиловна, Афанасий
Матвеевич, Млекопитаевы и др., являются различными вариантами
одного образа, переходящего вместе со своим именем или
фамилией из одного произведения Достоевского в другое: из
«Села Степанчикова» в «Дядюшкин сон», из «Петербургской
летописи» в «Скверный анекдот», из «Записок из Мертвого
дома» в «Униженные и оскорбленные» и т. п. >
А многие имена (и они-то составляют наиболее интересную
группу) обязаны своей повторяемостью тому, что у
Достоевского часто имя героя связано с его родом занятий,
характером или судьбой. И в этом отношении показательны не только
и даже не столько имена, повторяющиеся дважды, а те,
которые повторяются с различными вариациями, многократно.
Эти имена, однако, для раскрытия связи между ними и их
носителями, требуют особого обследования, и мы им посвятим
нижеследующие специальные экскурсы: «Софья», «Елизавета»,
«Мария и Марфа» и «Последыши Петра Великого».

Софьи: Семеновна, Ивановна,
Матвеевна, Андреевна
Разумихин и Лужин из «Преступления и наказания»
путают отчество Софьи Мармеладовой, называя ее не Софьей
Семеновной, а Софьей Ивановной (V, 251 и 408). Лужин это
делает нарочито, желая показать, что он почти не знаком с ней93.
Разумихин же путает ее отчество, потому что она напоминает
ему какую-то Ивановну: не Лизавету ли Ивановну, сводную
сестру старухи-процентщицы, которую убил Раскольников?
Убеждает в этом не только то, что Разумихин называет Мар-
меладову вслед за упоминанием об убийстве старухи94, но и
то, что на протяжении всего романа внутреннее, а порой и
внешнее сходство Софьи Семеновны и Лизаветы Ивановны
подчеркивается настойчиво и многократно. В сознании Рас-
кольникова оба эти образа сливаются в единый:
«Лизавета! Соня! Бедные, кроткие, с глазами кроткими...
Милые!... Зачем они не плачут? Зачем они не стонут?... Они все
отдают... Глядят кротко и тихо...» (V, 286).
Особенно ярко отождествление обоих образов проявляется
в сцене, когда Раскольников рассказывает Соне о
совершенном им преступлении:
«...опять одно прежнее, знакомое ощущение оледенило
вдруг его душу: он смотрел на нее и вдруг в ее лице как бы
увидел лицо Лизаветы. Он ярко запомнил выражение лица
Лизаветы, когда ΟΉ приблизился к ней тогда с топором, а она
отходила от него к стене, выставив вперед руку, с совершенно
детским испугом в лице... Почти то же самое случилось теперь
и с Соней: так же бессильно, с тем же испугом, смотрела она
на него несколько времени и вдруг, выставив вперед левую
руку, слегка чуть-чуть, уперлась ему пальцами в грудь и
медленно стала подниматься с кровати, все более и более от него
отстраняясь...» (V, 428—429).
Соня здесь полностью повторяет Лизавету: «Лизавета
только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко
не до лица, и медленно протянула ее к нему как бы отстраняя
его» (V, 86).
Соня и Лизавета очень дружили. «Мы с Лизаветой, —
говорит Соня, — крестами поменялись, она мне свой крест, а я ей
свой образок дала» (V, 440). И то евангелье, из которого Соня
читает Раскольникову о воскресении Лазаря, получила она от
Лизаветы. «Ты с Лизаветой дружна была?» — спрашивает у
174

Сони Раскольников. — «Да... Она была справедливая... она
приходила... редко... нельзя было. Мы с ней читали и...
говорили. Она бога узрит». Странно звучали для него эти
книжные слова, и опять новость: какие-то таинственные сходки с
Лизаветой, и обе —юродивые (V, 338).
Лизавета умирает от руки Раскольникова уже в первой
части романа, но все, что о ней рассказывается потом,
подчеркивает ее сходство с Соней. «Тихая такая, кроткая, безответная,
согласная, на все согласная» — эти эпитеты, которыми
характеризует Лизавету знавший ее студент (V, 71). могли бы
полностью охарактеризовать и безответную «тихую Соню».
Сходство и близость Лизаветы и Сони Раскольников глубоко
почувствовал и ясно осознал, но бессознательно это ощутил и
Разумихин, наделив Соню отчеством Лизаветы. Автор
пользуется этой обмолвкой, чтобы подготовить читателя к
последующему сближению образов Лизаветы и Сони.
На фоне «крестных» сестер Софьи Семеновны и
Лизаветы Ивановны рельефнее очерчивается и образ Софьи
Ивановны из «Братьев Карамазовых». Эта Софья
Ивановна, вторая жена Федора Карамазова, охарактеризована
Достоевским теми же эпитетами, что и Софья Семеновна и
Лизавета Ивановна: «кроткая, незлобивая, безответная» с
«феноменальным смирением» (IX, 19 и 20).
Близость Софьи Мармеладовой и Софьи Карамазовой
столь велика, что Иннокентий Анненский их даже
отождествляет:
«После смерти Раскольникова Соня досталась Федору
Павловичу Карамазову. В родах... она, говорят, умерла. А этот
третий сын и есть Алеша Карамазов. Он немногое сумеет
объяснить, но у него осталась Лизаветина книга, ресурс его
матери» 95.
Это сказано слишком категорично и, пожалуй, даже
фантастично, но по существу правильно. Софья Ивановна
Карамазова, действительно, духовно близка той, которую, пусть по
обмолвке, называют вместо Софьи Семеновны Софьей
Ивановной...
Духовно родственна Софье Мармеладовой и «тихая»,
«напуганная» книгоноша Софья Матвеевна из «Бесов». И эта
Софья (Улитина) читает Верховенскому евангелие так же, как
та Софья (Мармеладова) читает евангелие Раскольникову.
И этим Софьям подобна еще одна — Софья Андреевна Вер-
силова из «Подростка», прототип которой (и это очень
показательно) тот же, что и — Софьи Ивановны Карамазовой. «Ху-
175

дожественное отражение матери Достоевского, — пишет А. С.
Долинин, — мы находим в «Братьях Карамазовых» (мать
Алеши); некоторые черты ее воспроизведены, быть может, и в
образе матери «подростка»96.
Мать Федора Михайловича, Марья Федоровна, умершая в
37-летнем возрасте, по свидетельству всех ее знавших, была
человеком редкой доброты и, смягчая тяжесть семейной
обстановки нравом своим, действительно была подобна Софье
Версиловой и Софье Карамазовой. Ей были присущи основные
черты всех «Софий» Достоевского: смирение, безответность,
приниженность, беззащитность, смирение, пожалуй, больше
всего. И если «София», вообще, означает мудрость, то у
Достоевского мудрость его Софий — смиренномудрие...
Таким образом, и в этом случае, как почти всегда у
Достоевского, персонажи, наделенные одинаковыми или
сходными именами, играют в разных произведениях, примерно, ту
же роль и выполняют одну и ту же идейно-художественную
Функцию-
Елизавета (Лизавета, Лиза, Луиза)
Героинь с именем «Елизавета» (Лизавета, Лиза, Луиза) у
Достоевского много, почти в каждом произведении.
Неправильно считать, что все Елизаветы у Достоевского — варианты
и разновидности одного образа, но если их сгруппировать, то в
пределах каждой группы соименницы окажутся чрезвычайно
сходными, и обнаружится, что это имя у Достоевского не
случайное и нейтральное, но связанное с определенным
представлением. Таковы, например, три юродивые Елизаветы: в
«Бесах», «Братьях Карамазовых» и «Преступлении и
наказании».
О юродивой в «Бесах», «блаженной Лизавете», мы узнаем
из рассказа Марьи Тимофеевны Лебядкиной, жившей с ней
в одном монастыре. Эта Лизавета добровольно жила за
железной решеткой, питалась хлебом и водой и, хотя ей иногда
и давали тулупчик, ходила зимой и летом «в одной посконной
рубашке... и ничего не говорит, и не чешется, и не моется».
Забрел как-то в этот монастырь странствующий афонский
монашек. За чаем у игуменьи завязывается разговор об этой
Лизавете и монах говорит:
176

«Всего более господь благословил вашу обитель тем, что
такое драгоценное сокровище сохраняете в недрах ее». —
«Какое это сокровище?» — спрашивает мать-игуменья. — «А мать
Лизавету блаженную...» — «Вот нашли сокровище», —
отвечает мать-игуменья (рассердилась, страх не любила Лизаве-
ТУ) — «Лизавета с одной только злобы сидит, из одного своего
упрямства, и все одно'притворство» (VII, 154).
Однако, мнения игуменьи богомольцы не разделяли и
относились к Лизавете с умилением и благоговением.
А вот как рассказывается о монастырской юродивой
Евдокии в «Сказании» инока Парфения: «Вечером игуменья
позвала нас [Парфения и его спутника] к себе, и во время
вечерней трапезы начали мы говорить игумений, какое она в
обители своей имеет великое сокровище. Она же... весьма ее
укорила: сия раба божия притворяется юродивою и сидит в
малом темном чулане... в одной рубашке, и власы на голове
стриженые» т.
Как мы видим, у Достоевского целиком, во всех
подробностях и почти в тех же выражениях повторяется рассказ
Парфения, который, кстати, тоже монах из Афона. Этим наглядно
устанавливается литературный прообраз Лизаветы в «Бесах»,
а попутно и «афонского монашка»: это сам автор
"Сказания» — Парфений.
Этой Лизавете в «Бесах» подобна и Лизавета Смердящая
в «Братьях Карамазовых». О ней рассказывается совершенно
то же и так же, как о Лизавете «блаженной»:
«Ходила она всю жизнь, летом и зимой, босая и в одной
посконной рубашке... Пробовали не раз одевать Лизавету
приличнее... к зиме надевали на нее тулуп... но она... все
оставляла на месте и уходила босая в одной рубашке... Питалась не
иначе, как черным хлебом с водой...»
И отношение к Лизавете Смердящей такое же
двойственное, как и к «Лизавете блаженной»: «ее как будто все
любили», но некоторые говорили, как игуменья в «Бесах», что она
«все это делает лишь из гордости». Но какая же гордость,
когда она (как и та Лизавета) «и говорить то слова не умела и
изредка что-то шевелила языком и молчала» (IX, 125—126).
Однако при большой близости обеих Лизавет, между
ними есть и отличие: Лизавета в «Бесах» не только подвижница,
но и «неподвижница» (десятками лет не выходит за решетку
своей кельи) и на нее никто не покушался. Лизавета же в
«Братьях Карамазовых» вечная скиталица и была
обесчещена. Но, оказывается, и для этого у Достоевского был, если не
177

литературный, то живой прототип. Брат писателя, Андрей
Михайлович Достоевский, сообщает следующее:
«В деревне у нас была дурочка, не принадлежавшая ни к
какой семье, она все время проводила, шляясь по полям... Ей
уж тогда было лет 20—25, говорила очень мало, неохотно и
несвязно; можно было только понять, что она вспоминает
постоянно о ребенке, похороненном на кладбище. Она, кажется,
была дурочкой от рождения и, несмотря на свое таковое
состояние, претерпела над собой насилие и сделалась матерью.
Читая впоследствии в романе брата, Федора Михайловича,
«Братья Карамазовы» историю Лизаветы Смердящей, я
невольно вспомнил нашу дурочку — Аграфену»98.
Андрей Михайлович прав: хотя Лизавета Смердящая
изображена канонически, в обычном стиле житий блаженных и
юродивых", однако некоторые, если не черты характера, то
линии судьбы показывают, что ее прототипом была и
«дурочка Аграфена» из родовой деревни Достоевских — Дарового.
К этим двум Лизаветам примыкает Лизавета Ивановна из
«Преступления и наказания», или, «как все звали ее», хотя ей
было уже 35 лет, просто Лизавета. Раскольников, со слов Сони
Мармеладовой, называет Лизавету юродивой (V, 333), а
Достоевский говорит о ней, что она была «чуть не идиоткой» (V,
67). «Идиотка» (как «идиот» Мышкин) означает здесь у
Достоевского не столько умственную ущербность, сколько
сердечную простоту, соответствующую народному прозвищу —
«дурочка»100. Знающие всю ее простоту ей об этом и в глаза
говорят: «совсем-то вы как ребенок малый» (V, 67). И в
самом деле, Лизавета — «тихая такая, кроткая, безответная,
согласная, на все согласная», работает не покладая рук на свою
сводную сестру, процентщицу Алену Ивановну, находится у
нее в полном порабощении, сносит от нее побои (Алена
Ивановна ей даже со зла палец откусила, чуть не отрезали) так
же терпеливо и безропотно, как и Лизавета Смердящая,
которую пьяный и злобный отец «бесчеловечно бивал»
(IX, /25).
В тех же «Бесах» и «Братьях Карамазовых», где
Достоевским выведены юродивые — Лизавета «блаженная» и
Лизавета Смердящая, имеются еще две Елизаветы — Тушина и Хох-
лакова (Лиза). Их нельзя причислить к юродивым, они,
скорее, бесноватые или, по крайности, беснующиеся, а, если
определять их в терминах медицинских, то — нервно-больные и
истерички. О Лизавете Тушиной хроникер «Бесов» говорит:
«Она действительно была больна. Что выдавалось в ней с
178

первого взгляда — это ее болезненное, нервное, беспрерывное
беспокойство» (VII, 210—211).
А вот каково ее поведение при первом появлении в доме
Ставрогиных:
«...Она болезненно рассмеялась... — Истеричка! — шепнул
мне Петр Степанович, — поскорее бы воды стакан. Он угадал;
через минуту.,. Лиза обнимала свою мама, горячо целовала
ее, плакала на ее плече, а тут же, опять откинувшись и
засматривая ей в лицо, принималась хохотать...» (VII, 210—211).
Такой же, а, пожалуй, еще большей истеричкой является и
Лиза Хохлакова. О ее нервных припадках, как и у Лизы
Тушиной с истерическим смехом и плачем, повествуется в
«Братьях Карамазовых» неоднократно (IX, 69—70, 227, 245; X, 89 и
др.).
В одиннадцатой книге «Братьев Карамазовых» Лизе Хох-
лаковой отведена специальная глава — «Бесенок». Можно
было бы подумать, что для четырнадцатилетней девочки эпитет
«бесенок» звучит почти ласково («шалунья»). Но когда Лиза
признается, что с упоением читала про мучимого и
распинаемого четырехлетнего мальчика и при этом добавляет, что это
«хорошо... Он висит и стонет, а я сяду против него и буду
ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный компот» (X,
35—36), — то это уже не «бесенок», а настоящий бес.
Недаром же ей и снятся черти:
«...Будто ночь, я в моей комнате со свечкой, и вдруг везде
черти, во всех углах, и под столом, и двери отворяют, а их там
за дверями толпа и им хочется войти и меня схватить» (X, 34).
Отсюда, из этой связи с «бесами» и ее хромота (ср.
«Хромой черт»), и старец Зосима, по концепции Достоевского,
изгоняя из нее бесов, лечит ее от хромоты, ставит на ноги и как
бы ей по-евангельски говорит: «Талифа, куми — девица,
встань!»101.
Если в Лизу Хохлакову вселились или время от времени
вселяются «бесы», и она хромонога, то ее соименница, Лиза
Тушина, хотя и в окружении «бесов» и даже самому
страшному из них, Николаю Ставрогину физически отдается, но
сейчас же после этого убеждается, что его не любит, а ненавидит
и презирает. Она только подобна, но не равна в тяготении ко
злу Лизе Хохлаковой, но (и это чрезвычайно показательно) ей
хромота угрожает. И когда капитан Лебядкин ей посвящает
стихи «В случае, если б она сломала ногу» (VII, 281—282), то
он проявляет большую прозорливость. Ведь и сама Лиза
Тушина говорит влюбленному в нее Маврикию Николаевичу:
179

«Будете меня водить хромую?... Ну, положим, что я только
одну ногу сломаю... вы с утра до ночи будете меня уверять,
что я стала без ноги интереснее» (VII, 164).
Конечно, Лиза Тушина это говорит с явным намеком на
хромоногую Лебядкину. Но с ее репликой перекликаются
слова другой Лизы, Лизы Хохлаковой, которая говорит
влюбленному в нее Алексею Карамазову: «Да ведь я урод, меня на
креслах возят!» (IX, 231).
Сходство реплик обеих Лиз — хромоногого «бесенка» из
«Братьев Карамазовых» и почти бредящей о хромоте героини
«Бесов» — тем более значимо, что в черновых материалах к
«Бесам» Лиза Тушина (она там фигурирует под фамилией
Карамзина) действительно «сломала ногу»102.
Так и этой приметой, хромотой, обе Лизы роднятся. Лиза
Хохлакова, хотя и моложе Лизы Тушиной, но в ней
болезненные черты героини «Бесов» получили дальнейшее развитие,
"выявились ярче и резче. Доктор В. Чиж, изучавший героев
Достоевского с медицинской точки зрения, ставит обеим Лизам
одинаковый диагноз и при этом добавляет:
«Образ Елизаветы Николаевны Тушиной представляется
слабее очерченным, чем образ Лизы Хохлаковой; само собой
разумеется, что я говорю только с медицинской точки
зрения» 103.
Да, обеим Лизам место в одном ряду. И — не только с
медицинской точки зрения.
В этом же ряду находит себе место еще одна Лиза — Лиза
Трусоцкая из «Вечного мужа». Она в этом романе лицо
эпизодическое, но охарактеризована достаточно полно. Землячка
Тушиной104, Лиза Трусоцкая — девочка истерическая и
нервнобольная. Павел .Павлович Трусоцкий говорит о ней: «Ребенок
странный... нервный, после смерти матери больна была две
недели, истерическая-с» (IV, 473). И так же ее
характеризует, при первом ее появлении, автор: «Она, казалось, была в
настоящей истерике, истерически всхлипывала» (IV, 468). И
дальше снова напоминает о ее «истерическом состоянии» (IV,
479).
Ранняя смерть Лизы Трусоцкой не дала возможности
автору показать, в кого бы со временем превратилась эта
психически неуравновешенная девочка, у которой, кстати сказать,
и наследственность не очень благоприятная. Мать ее была, по
выражению Вельча-н-инова, своеобразная «хлыстовская
богородица», изменяла мужу, меняла любовников и любила их
мучить. Это был «тип страстный, жестокий и чувственный» (IV,
180

463). Естественно, что, отягченная подобной
наследственностью и беспрерывно терзаемая своим мнимым отцом, на ней
вымещающем измены жены, Лиза предельно не;рвна и
истерична. /
В некоторой степени близка Лизе Тушиной и Лиза Верси-
лова. Героиня «Подростка» в своей любви к князю
Сокольскому, которому «все пауки снятся» (VIII, 458), такая же
«добровольная искательница мучений» (VIII, 460), как и героиня
«Бесов» в своей любви к Ставрогину. И слова Сокольского,
что Лиза «полюбила меня за беспредельность моего падения»
(VIII, 332), с полным основанием мог бы сказать и Ставропш
о любви к нему Лизы Тушиной.
Эти четыре «одержимые» Лизы представляют собою такую
же группу, как вышеуказанные три юродивые Лизаветы. В
обеих группах, как мы видим, соименность связана близостью
характеров, а подчас и судьбы.
О других Лизах Достоевского нельзя сказать, что они
между собой столь же родственны и близки, как уже
перечисленные, но некоторые, хотя бы локальные, связи имеются и между
ними. Обследователь петербургской топонимики романов
Достоевского, Н. П. Анциферов обращает наше внимание на
сожительство в одном районе Лизы Трусоцкой и Лизы
Артемьевой:».
«У самого Покрова... обитал «вечный муж» со своей милой
дочкой Лизой... В Коломне же жила и бедная Лиза, героиня
«Слабого сердца». Это, вероятно, у Покрова встретил ее
Аркадий Иванович» 105.
Имеется локальная связь и между Луизой из «Записок из
Мертвого дома» (III, 520) и Лизой из «Записок из подполья»
(IV, 222): обе они из Риги. Впрочем, назвав героиню
«Записок из подполья», находящуюся в доме терпимости, Лизой и
таким же именем в «Преступлении и наказании» — Луиза
Ивановна — содержательницу дома терпимости (V, 101 —102),.
Достоевский следовал принятому тогда в литературе
условному наименованию женщин легкого поведения. Так в рассказе-
Всеволода Крестовского «Погибшее, но милое создание»-
(кстати, напечатанном в журнале Достоевского «Время»)
молодые люди кутят в ресторане «вместе с Бертами, Армансами,.
Луизами»10в.
Но указывая, что проститутка Лиза из Риги, Достоевский
отдает дань не только условной ономастике, принятой тогда в··,
литературе, но и условной топонимике. Так в поэме Некрасова
«О погоде» мы читаем:
. 18Ь

...Вновь прибывшие девы из Риги
Неподдельным румянцем блестят.
И у того же Крестовского:
Для веселья и забавы
Дева Риги иль Митавы.
И лейтенанту Ергунову из рассказа Тургенева «История
лейтенанта Ергунова» «не раз приходило в голову, что офицеру
или дворянину не следовало бы знаться с особами вроде
рижской уроженки» (гл. IX).
Заметим, что для такой репутации тогдашней Риги имелось
достаточно оснований. Еще в 1885 году Н. С. Лесков писал,
что Рига «по своей развращенности занимает первое место в
Европе и представляет собой главный женский рынок в
российских пределах» 107.
* * *
Наш обзор, посвященный «Лизам» в произведениях
Достоевского, окончен. Правда, среди героинь Достоевского имеется
еще одна Елизавета, Елизавета Прокофьевна Епанчина из
«Идиота», которая ничего общего не имеет ни с одной из
рассмотренных нами Елизавет и Лиз. Все же и ее имя не
случайно. Она им обязана имени своего прототипа Елизавете
Федоровне Корвин-Круковской 108.
Еще добавим, что литературная генеалогия некоторых
«Лиз» у Достоевского, как Лизавета Ивановна в
«Преступлении и наказании» и Лиза Артемьева, невеста сошедшего с ума
Шумкова в «Слабом сердце», восходит к Лизавете Ивановне
из «Пиковой дамы» Пушкина. Но эта генеалогия уже особого
порядка и требует специального рассмотрения.
Мария и Марфа
В письме к А. Н. Майкову Достоевский, говоря о
задуманном им романе (впоследствии названном им — «Идиот»),
указывает, что его основная идея — «изобразить вполне
прекрасного человека» ,09. Еще определеннее говорит Достоевский об
этом в письме к С. А. Ивановой: «Главная мысль романа —
182

изобразить положительно прекрасного человека... На
свете есть одно только положительно прекрасное лицо —
Христос»... 110.
Комментируя эти слова Достоевского, А. С. Долинин
пишет: «Прообраз в романе спрятан; однако фон шестой главы
первой части, где дан уже весь Мышкин, явно носит следы
евангельские: «Мари, согрешившая (Мари—Мария
Магдалина?), пастухи, стада, которые она пасет, и невинные
счастливые дети, а рядом с ними учителя (фарисеи?)»111.
Да, это так. И не только общий фон, но и весь тон
повествования Мышкина о Мари — явно евангельский. Вот, например,
как рассказано о раскаяннии Мари: «Мария лежала на полу
у ног старухи голодная, оборванная и плакала. Когда все
набежали, она закрылась своими развившимися волосами и так
приникла ничком к полу» (VI, 60). Ну, чем не Мария из Маг-
далы у ног Христа?
И в тех же евангельских тонах описаны заботы Марии о
заболевшей матери: «Мария обмывала ей ноги». А
забрасывание ее камнями тоже переклик с библейской карой —
побивание блудниц камнями — и евангельским «Кто без греха,
брось в нее камень».
И Мышкин пожалел и полюбил Мари именно так, как
Христос блудницу. Он обратил к ней сердца людей, и когда
она умерла, то «могилка Мари постоянно почиталась детьми:
они убирают ее каждый год цветами, обсадили кругом
розами» (VI, 85). Так увенчивается это «житие» Крестом и Розой,
и грешная Мария превращается чуть ли не в новоявленную
святую.
Эта встреча Мышкина с Марией в Швейцарии как бы
пролог к его встрече в Петербурге с Настасьей Филипповной: в
обоих случаях он ведет себя, как Христос с блудницей.
Напомним, кстати, что в черновиках романа Мышкин именуется
«князем-Христом».
С этой обесчещенной Марией из Швейцарии перекликается
другая обесчещенная Мария из Швейцарии, Мария
Игнатьевна Шатова. Ей посвящена в романе специальная глава —
«Путешественница». Эта глава могла бы также называться
«Скиталица», ибо судьба Шатовой складывается так, что,
едва разрешившись от родов, она после «многотрудной ночи»,
напуганная самоубийством соседа Кириллова и отсутствием
мужа (его в ту ночь убили),
«вбежала в свою светелку, схватила младенца и пошла с
ним из дома по улице. Прохожих в такой глухой улчце ей не
183

встретилось. Она все бежала, задыхаясь, по холодной и
топкой грязи и, наконец, начала стучаться в дома; в одном не
отперли, в другом долго не отпирали; она бросила в нетерпении
и начала стучаться в третий дом» (VII, 693).
Этот рассказ о матери с младенцем тоже сконструирован
как евангельский миф о Марии с младенцем112. И чтобы эту
ассоциацию подкрепить, улица, где она нашла свое последнее
пристанище, — Богоявленская. И с этой Марией (Шатовой),
жертвой Ставрогина, также перекликается другая Мария (Ле-
бядкина), тоже жертва Ставрогина. И эта Мария — не без
младенца, может быть, действительного, а возможно, ей лишь
пригрезившегося. Вот как она об этом сама
рассказывает:
«...И как родила я тогда его... некрещенного понесла, и не-
<су я его через лес, и боюсь я лесу и страшно мне, а всего
больше я плачу о том, что родила я его, а мужа не знаю» (VII,
155).
«Родила... а мужа не знаю» это почти дословно из
евангелия, где о Марии сказано, что ее муж не «знал ее, как она,
наконец, родила сына» из.
До этого Лебядкина рассказывает Шатову, что она
слышала от некоей старицы слово о том, что «Богородица есть
великая мать, упование рода человеческого». Покровом этой
«великой матери» считает себя осененной эта «Мария
Неизвестная», как ее именует ее брат, который матери ее обольстителя
патетически говорит:
— О, сударыня, богаты чертоги ваши, но бедны они у
Марии Неизвестной, сестры моей, урожденной Лебядкиной, по
которую назовем пока Марией Неизвестной, пока, сударыня,
только пока... (VII, 184).
Мария Неизвестная — это пока, только пока, а затем,
говоря евангельским языком, это невеста неневестная.
Примечательно, что с обеими Мариями связано имя Игнат
(«Неизвестный»): у Шатовой — это имя ее отца, у
Лебядкиной — имя брата. И еще одна деталь роднит обе жертвы
Ставрогина: Шатова была обольщена им έ Швейцарии, а
Лебядкиной Ставрогин предлагает: «Хотите жить со мной всю
жизнь, отсюда далеко? Это в горах, в Швейцарии...»
(VII, 292).
Но если князь Мышкин, по концепции Достоевского,
«князь-Христос», для Марии, встреченной им в Швейцарии, ее
спаситель, то Ставрогин для своих Марий лже-князь, не
спаситель, а губитель. Шатова испытывает отвращение при воспо-
ι184

минании о нем, а Лебядкина, хоть и в юродивом исступлении
и безумии, замечательно его разоблачает:
— Нет, не может того быть, чтобы сокол филином стал. Не
таков мой князь! — И на вопрос Ставрогина, за кого она его
принимает, Лебядкина отвечает:
— А кто тебя знает, кто ты таков и откуда выскочил... А я
сижу, дивлюсь: Что за сова слепая подъехала. Нет, голубчик,
плохой ты актер... Мой — ясный сокол и князь, а ты сыч и
купчишка... прочь, самозванец, я моего князя жена, не боюсь
твоего ножа! (VII, 293—294).
Хоть и безумно выраженная, но великолепная отповедь! И
как она перекликается с отповедью другой Марии, тоже
обольщенной и обезумевшей, Марией Кочубей из «Полтавы»
Пушкина, которая говорит Мазепе после убийства ее отца:
Я принимала за другого
Тебя, старик. Оставь меня!
Твой взор насмешлив и ужасен,
Ты безобразен. Он прекрасен:
В его глазах блестит любовь,
В его речах такая нега!
Его усы белее снега,
А на твоих запеклась кровь!..
К Мариям, связанным с именем Игнат, примыкает еще
одна Игнатьевна — Марфа Игнатьевна, жена Григория
Васильева, слуги Федора Карамазова. У нее был ребенок,
проживший всего две недели, и она очень по нем тосковала.
Позже, когда у юродивой Лизаветы Смердящей родился
ребенок, а она сама умерла в родах, Григорий взял ребенка к
себе в дом и передал жене со словами: «Божье дитя — сирота,
всем родня, а нам с тобой подавно. Этого покойничек нам
прислал, а произошел сей от бесова сына и от праведницы» (IX,
129).
От «бесова сына»... так же, как и младенец Марии Шато-
вой от главного героя «Бесов» Ставрогина, как и младенец
(подлинный или воображаемый) Марии Лебядкиной от того
же «беса» — Ставрогина.
Но Мария Лебядкина перекликается не только с Марией
Игнатьевной (Шатовой) и Марфой Игнатьевной (Васильевой),
но и еще и с другой Марфой — Марфой Петровной (Свидри-
гайловой). Она, как и Мария Лебядкина, погибает
насильственной смертью, и обе, когда у их мужей в перспективе новая
«любовь»: у Свидригайлова — Авдотья Раскольников а, у
Ставрогина— Елизавета Тушина. Вот какой между Авдотьей Рас-
185

кольниковой (Дуней) и Свидригайловым по этому поводу
происходит диалог:
— Ты жену отравил, я знаю, ты сам убийца!..
— А вы твердо уверены, что я Марфу Петровну отравил?
— Ты! Ты мне сам намекал; ты мне говорил об яде... это
непременно ты...
— Если бы даже это было правда, так из-за тебя же... (V,
618).
А о Марии Лебядкиной, убитой по попущению и даже
поощрению Ставрогина, он сам (как Свидригайлов — Дуне)
говорит, что о предстоящем убийстве знал и «убийц не
остановил» (VII, 555). И это еще не полное его признание, ибо Став-
рогин каторжника Федьку прямо поощрял на убийство («режь
еще!») и, как бы заранее оплачивая убийство, бросает ему
кошелек с деньгами (VII, 293—296 и 309).
Несмотря на все различие обстановки, общая ситуация и
отношение убийц (мужей) к убитым (женам) одинаковое.
У Марии Лебядкиной и Марфы Петровны, кроме
одинаковой трагической судьбы, можно найти немало общего, но я
ограничусь одной, пусть незначительной, но характерной
приметой. Шатов застает Лебядкину гадающей на картах. И это,
видимо, ее частое занятие (VII, 153) 114. И о Свидригайловой
сообщается, что она «мастерица гадать была» и явившись, уже
после смерти, к Свидригайлову в виде привидения, предлагает
ему погадать на картах. Так и эта деталь роднит Марию
Лебядкину с Марфой Свидригайловой.
Но Мария Лебядкина из «Бесов» родственна не только
Марфе Игнатьевне из «Братьев Карамазовых» и Марфе
Петровне из «Преступления и наказания», но и еще одной Марфе
из «Бесов» же. Об этой Марфе, Марфе Сергеевне, известно
только, что она сломала себе ногу и живет при монастыре
(VII, 665). Больше ничего. Но и этих двух примет достаточно,
чтобы мы вспомнили о хромоногой Лебядкиной, одно время
также проживавшей в монастыре (VII, 153—155).
Так, звеньями ономастической цепи, тянущейся на
протяжении всего творчества Достоевского, являются не случайно
соименные: швейцарка Мария и Мария Лебядкина, жертва
Ставрогина, которой он предлагает навек поселиться в
Швейцарии, и Марфа Игнатьевна (Васильева), и Марфа Петровна
(Свидригайлова), и Марфа Сергеевна (юродивая).
186

ПОСЛЕДЫШИ ПЕТРА I
Прототипом Петра Степановича Верховенского, одного из
главных героев «Бесов», является, как указывает сам
Достоевский, С. Г. Нечаев и, отчасти, М. В. Петрашевский. Фамилия
Верховенский совершенно прозрачна и вполне
соответствует руководителю революционных кружков, верховному
главе подпольных «пятерок». Значение этой фамилии в
пояснениях не нуждается. Впрочем, в подготовительных
материалах к «Бесам» находится и авторское пояснение, где Верхо-
венский-отец еще носит фамилию своего прототипа
Грановский: «Гр[ановский] во весь роман пикируется с сыном
верховенством» 115.
Но не только фамилию, а и имя Достоевский дал своему
герою с определенным значением. Это имя — Петр —
несомненно связано с тем пониманием роли личности и
деятельности Петра Великого, которое к этому времени сложилось у
Достоевского. По его концепции, нигилизм в России ведет свое
начало от Петра Великого, и сам Петр — первый русский
нигилист. В письме к К. П. Победоносцеву Достоевский так и
пишет: «Культуры у нас нет... а нет через нигилиста Петра
Великого» 11в. В соответствии с этой концепцией Достоевский
вкладывает в уста Верховенского-Нечаева слова: «Мы
последствие Петра Великого» 117.
В своих публицистических статьях Достоевский именует
современных ему революционеров «Петрами». Так в статье
«Щекотливый вопрос» нигилисты аттестуются им как
«крошечные Петры Великие»118.
Это же уподобление повторяет он и в статье «Необходимое
литературное объяснение»: «Поднялись крошечные Петры
Великие» 119. Одним из таких «поднявшихся Петров» и является
в романе «Бесы» верховод нигилистов — Петр Верховенский.
К Петру Великому восходит и имя одного из действующих
лиц в «Братьях Карамазовых» — Петра Миусова. Миусов, уже
при первом о нем упоминании, характеризуется автором как
человек, многие годы живший за границей, от России
оторвавшийся и ее не любящий, человек «просвещенный, столичный,
заграничный и п],и том всю жизнь свою европеец, а под конец
жизни либерал сороковых и пятидесятых годов» (IX, 16).
Причиной отрыва русской интеллигенции от своего народа
и родной «почвы» Достоевский считал реформы Петра. Еще в
1860 году, анонсируя программу своего журнала «Время»,
it?

Достоевский писал, что «народ отшатнулся от Петровской
реформы еще 170 лет назад... реформа Петра Великого...
разъединила нас с народом»120. Еще резче выражает он ту же
мысль два года спустя: «Петр, как факт, был в высшей
степени антинароден»121.
Отрицательное отношение к Петру, сказавшееся у
«почвенника» Достоевского уже в начале 60-х годов, в 70-х годах
еще более обострилось. Всякий раз, когда ему приходилось
полемизировать с ненавистными ему западниками, он
пользуется образом и именем Петра. Из множества сюда
относящихся примеров ограничусь одним, характерным для
полемических приемов Достоевского. Негодуя на равнодушие и
скептицизм западников к поднятой славянофилами «росточной
кампании» в 1876 году, Достоевский заключает свой «Дневник
писателя» за этот год главой «Словечко об «ободнявшем Петре»,
где пишет: «Пословица говорит: «Лови Петра с утра, а
ободняет, так провоняет». Пословица резкая и выражена
неизящно, но — справедливо. Не случилось бы и с русским европейст-
вующим человеком того же, что с ободнявшим Петром? Не
ободнял ли слишком и он?»122. Этот «русский европействую-
щий», «ободнявший Петр» — тоже не без намека на своего
исторического родоначальника, первого русского европейца —
Петра Великого. И уж, конечно, из этого «гнезда Петрова»
выводил Достоевский и влюбленного в Европу Петра Миусова.
Некоторые исследователи Достоевского возводят образ
Миусова к Чаадаеву. Так, В. В. Розанов пишет: «Помещик Миу-
сов, очевидно — переделанная фигура Чаадаева»123. Так
полагает и А. С. Долинин: «Миусов в «Братьях Карамазовых» есть,
по всей вероятности, отдаленный отсвет образа Чаадаева,
каким его воспринимал Достоевский»124. Основанием для такого
предположения служит указание самого Достоевского, что в
задуманном им романе, где будет описан монастырь и Тихон
Задонский (прототип старца Зосимы), он выведет и Чаадаева:
«тут же в монастыре посажу Чаадаева (конечно, под
вымышленным именем). Почему Чаадаеву не посидеть года в
монастыре... ведь у меня же не Чаадаев, я только в роман беру этот
тип»125. Непосредственно о самом Чаадаеве мы имеем только
одно высказывание Достоевского126, где он, сопоставляя его
с Белинским, говорит, что «до него (Белинского) только разве
один Чаадаев так смело, а подчас и слепо, нападал на многое
наше родное, и, по-видимому, презирал все русское» (IV, 67).
Излишне говорить об ошибочности подобной оценки
Чаадаева, но этот образ Чаадаева, каким его воспринимал Достоев-
188

<:кий, вполне соответствует образу Миусова — «европействую-
щего» русского, «презирающего все родное».
Чаадаев, как известно, высоко ценил личность и
деятельность Петра Великого, и, когда после его первого
«Философического письма», в котором он призывал Россию к ориентации
на культуру Запада, его обвинили в нелюбви к России, он в
«Апологии сумасшедшего» защищается ссылкой именно на
Петра: «Я люблю мое отечество, как Петр Великий учил меня
любить его».
В этой связи имя «Петр» вдвойне соответствует Миусову:
оно восходит к его прототипу — Петру Чаадаеву и к имени
Петра Великого, деятельность которого Чаадаев считал
образцовой.
Показательно, что и один из главных героев «Подростка»,
Андрей Петрович Версилов, прототипом которого, как и
Миусова, также является Петр Чаадаев, тоже, если не «Петр»,
то «Петрович». И совершенно в духе Достоевского осмысляет
это отчество А. Штейнберг: «Андрей Петрович есть сын
Петра и Петровской Руси, оторвавшийся от земли и народа,
бездомный скиталец»127.
ОБМОЛВКИ И ОПИСКИ В ИМЕНАХ
Обмолвки, между прочим, и в именах могут быть у
каждого, но у Достоевского они особенно часты. Объясняется это,
возможно, тем, что у него, в связи с эпилептическими
припадками, временами совершенно пропадала память. «Иногда,—
рассказывал он Владимиру Соловьеву, — я забываю людей,
которых знал совсем хорошо, забываю лица... Когда я
дописывал «Бесы», то должен был перечитать все сначала, потому
что перезабыл даже имена действующих лиц»128. Нас поэтому
не удивляет, что во время печатания «Брать-ев Карамазовых»
Достоевский одного из «мальчиков» этого романа называет —
Боровиков — вместо — Тузиков, сам при этом оговаривая, что
забыл его фамилию129. Не удивляет нас и то, что в обоих
прижизненных изданиях «Подростка» мать самоубийцы Ольги
именуется в первой и второй части романа Дарьей Онисимов-
ной, а в третьей части — Настасьей Егоровной.
189

И все же нас поражает, что Достоевский в письме к
корректору газеты «Гражданин» Варваре Васильевне
Тимофеевой, с которой он совместно работал почти целый год,
называет ее не Васильевной, а Тимофеевной, спутав ее отчество с
фамилией 130. А когда Достоевский, уже в личной беседе с ней,
снова путает ее отчество и тут же это замечает, между ними
происходит разговор, заслуживающий особого внимания. В. В.
Тимофеева (О. Починковская) об этом так рассказывает:
«Он опять неверно назвал меня по отчеству, сейчас же сам
заметил ошибку и стал бранить себя за «гнусную,
отвратительную рассеянность». — «Ах, да не все ли равно, Федор
Михайлович!— заметила я, желая успокоить его, но вышло еще
хуже... — «Как «не все ли равно», никогда не смейте больше
так говорить! Никогда! Это стыдно... Человек должен с
гордостью носить свое имя и не позволять никому, слышите, ни-ко-
му! забывать его» 131.
Но если гак, если даже нечаянная обмолвка в имени
является, по Достоевскому, умалением человеческого достоинства,
то нарочитая, предумышленная — тем паче. А ведь в ряде
случаев обмолвки в именах Героев Достоевского — с явно
оскорбительной тенденцией. Так, например, Катерина Ивановна
Мармеладова, желая показать пренебрежение к своей
квартирохозяйке, называет ее не Амалией Ивановной, а Амалией
Людвиговной, чем выводит е£ из себя:
— Я вас сказал раз-на-прежде, что вы никогда не смель
говориль мне Амаль Людвиговна: я Амаль-Иван!
— Вы не Амаль-Иван, а Амалия Людвиговна, и так как я
не принадлежу к вашим подлым льстецам... то и буду всегда
называть вас Амалией Людвиговной... (V, 189) 132.
С таким же пренебрежением нарочито путает Лужин
фамилию приятеля Раскольникова, Разумихина: «Сын вашг —
говорит он матери Раскольникова, — вчера в присутствии
господина Рассудкина (или... кажется, так? извините
запамятовал вашу фамилию) обидел меня» (V, 313). Да, действительно
обидел, и вот эту-то обиду от Раскольникова вымещает Лужин
на его приятеле.
Свидригайлов, человек более тонкий, чем Лужин, хотя и не
путает фамилию Разумихина, но также не без пренебрежения
отмечает не разумность Разумихина, а лишь его
рассудительность. «Я слышал, — говорит Свидригайлов, — что-то о каком-
то господине Разумихине. Он малый, говорят, рассудительный,
что и фамилия его показывает» (V, 496).
Рассудительный — еще не значит ρ а з у м н ы й. Бо-
190

лее того, разумность и рассудительность, по Достоевскому,
даже не всегда совместимы. Так, об одном арестанте автор
«Записок из Мертвого дома» пишет: «Он был... нерассудительный
в высшей мере человек, хотя совсем не глупец» (III, 651) ш.
И об одном из действующих лиц «Бесов» Достоевский
пишет: «Эркель был такой «дурачок», у которого только
главного толку не было вовсе... но маленького, подчиненного
толку у него было довольно, даже хитрости» (VII, 598).
По Достоевскому, у человека имеются как бы два разума:
большой, «главный», и малый, «подчиненный». И вот у Разу-
михина этого-то «большого разума», действительно, не
хватает; так думает о нем и Раскольников: «Вот ты, — говорит ему
Разумихин, — всегда утверждал, что я глуп...» (V, 118). И так
же аттестует его Иннокентий Анненский:
«Разумихин вовсе не так прост, как нам сразу показалось:
это не только умный дурак, но и наивная шельма» 134.
В Разумихине, вероятно, отражены, на что намекает и
сходство их фамилий, некоторые черты сверстника братьев
Достоевских Ивана Умнова. И ум этого Умнова Достоевский так
же расценивает, как Раскольников ум Разумихина: в
сохранившихся пла«ах «Жития великого грешуика» Достоевского
имеется запись: «Умнов — дурак».
Да, «наивная шельма», «умный дурак», Разумихин вовсе
не разумный, а всего лишь рассудительный человек, «господин
Рассудкин», как его аттестуют, хотя и пренебрежительно, но в
конечном счете справедливо, и Лужин, и Свидригайлов.
Не буду останавливаться на замечательных, полных
глубокого значения обмолвках: «Софья Ивановна» вместо «Софья
Семеновна» (в «Преступлении и наказании») и «Розенталь»
вместо «Блюм» (в «Бесах»), так как о них мы уже говорили135.
Укажу только уж не на обмолвку, а на описку Достоевского.
Правда, эту описку мы имеем не в произведении
Достоевского, а в черновой редакции, но описка эта так характерна, что
заслуживает специального рассмотрения. Одно из
эпизодических лиц «Преступления и наказания», мещанин Душкин
говорит Раскольникову задолго до его признания: «Убивец!»
Этот Душкин в первоначальной редакции романа назван
Пушкин13в. Это, конечно, явная авторская описка, в которой,
однако, достоевсковед А. Бем склонен увидеть свидетельство
того, что «творческое Я» Достоевского в процессе создания
«Преступления и наказания» было полно образами
Пушкина» 137.
В защиту своего предположения А. Бем не приводит ни од-
191

ного аргумента, кроме положения, что «в области сознания
нет ничего случайного». Это слишком общо и недостаточно, а
между тем здесь можно было бы вспомнить, что теории Рас-
кольникова, по которой гению для своего выявления
дозволительно и преступление, самое сильное опровержение дано в
известном изречении Пушкина (в «Моцарте и Сальери»), что
«гений и злодейство.две вещи несо-вместные». И,
следовательно, вполне закономерно и в стиле Достоевского, что
обличитель Раскольникова соименен тому, кто разоблачил
несостоятельность теорий, подобных раскольниковской.
И все же, несмотря на соблазнительность этого
предположения, мы считаем, что описка Достоевского может быть
объяснена иначе и гораздо проще. «Пушкин» у Достоевского —
действительно Пушкин, но только не великий русский поэт, а
совсем другой. Дело в том, что в июне 1865 года, то есть как
раз в "том году, когда Достоевский' подготовлял роман
«Преступление и наказание», ему была вручена повестка:
«По случаю неплатежа крестьянину Семену Матвеевичу
Пушкину и присяжному стряпчему Павлу Лыжину по
векселям... 6-го числа сего месяца в 12 часов утра назначена опись
вашего имущества...»138.
Вот этот-то крестьянин Пушкин, сходный по своему
социальному происхождению и роду занятий с Душкиным
(из «Преступления и наказания») и послужил поводом к
описке Достоевского. Подкрепляется это предположение еще и тем,
что в повестке рядом с этим Пушкиным назван стряпчий
Лыжин, также фигурирующий в романе Достоевского под
фамилией Лужин.
Таким образом описка Достоевского (совершенно так же,
как обмолвка Степана Верховенского — «Розенталь» вместо
«Блюм») 139 помогает нам вскрыть прототип Душкина.
ТОПОНИМИКА
В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
Инициалы городов
В художественных произведениях Достоевского наряду с
литературными героями нередко фигурируют или бегло
упоминаются и подлинные лица под инициалами их фамилий.
Таковы, например: «критик Б» —Белинский в «Униженных и
192

оскорбленных», «доктор Б-н»— Боткин в «Преступлении и
наказании» и «Идиоте», «декабрист Л-н» — Лунин в «Бесах» н
др. Особенно много лиц, обозначенных инициалами фамилий в
«Записках из Мертвого дома»: А-в — Аристов, Б-ский —
Богуславский, Д-в — Дуров, Ж-ский — Жаховский, М-цкий—
Марецкий, Т-ский — Токаржевский.
Этим же приемом наименования пользуется Достоевский и
в своей топонимике. Но, разумеется, определить подлинное
название города по его инициалу подчас не так легко. Так, в
«Записках из Мертвого дома* упоминается город Т. (III, 565),
это — Тобольск, так как в этот город отсылали нуждающихся
в длительном лечении каторжников для содержания в
больнице. Упоминается город Т. и в «Преступлении и наказании» (V,
404). И на сей раз Т. — тоже Тобольск, ибо Катерина
Ивановна Мармеладова говорит об этом городе, как о родном, а
прототип. Мармеладовой^—первая жена Достоевского, сибирячка
Марья Дмитриевна Исаева.
Но город Т., неоднократно упоминаемый в «Вечном муже»
(IV, 451, 460—466, 471, 480, 486, 502), уже не Тобольск, а
Тверь140.
Нетрудно установить, что два южных города К-в и Ч-в,
расположенные недалеко друг от друга и населенные
«хохлами», — Киев и Чернигов.
Тем же инициалом К. обозначен Киев и в «Братьях
Карамазовых» (IX, 370). В этом городе, в стоявшем там
гвардейском полку, служил в молодости Зосима. Что К.— Киев,
именно Киев, подкрепляется и указанием, что это город большой и
многолюдный, а его городское общество разнообразное и
богатое'-(IX, 377). .
А губерния Р., где проживают мать и сестра Раскольнико-
ва (он получает оттуда от них письмо, V, 34), явно Рязанская
не только потому, что другой губернии на букву Ρ тогда в
России не было, но и потому, что у Достоевского были особые
основания связать исконное местожительство Раскольникова с
губернией, изобиловавшей раскольниками. Из этой же
губернии, напомним, и тот Миколка, тоже\раскольник (из секты
«бегунов»), который принял на себя преступление Раскольйи-
кова. Связью с «раскольничьей» Рязанской губернией
Раскольникова и раскольника Миколки Достоевский подчеркивает и
их, в определенном отношении, близость.
А город Р. в «Записках из Мертвого дома», где одно время
служил Баклушин, познакомившийся там с немкой Лизой и
убивший ее женй^ Шульца, — Рига.
7. Заказ 2648 193

Иногда установление названия города по его инициалу
открывает неожиданные перспективы. Так, в «Бесах» несколько
раз (VII, 364, 367, 371, 374) упоминается Х-ая губерния. Дело
в том, что на Шпигулинской фабрике в городе, где происходит
действие «Бесов», были найдены прокламации такие же, какие
были найдены в Х-ой губернии..И в разговоре с губернатором
Лембке Петр Верховенский, не без провокационных
намерений, указывает, что таких прокламаций в Х-ой губернии много
(VII, 367).
Губернский „город X. здесь явно Харьков, в котором, и как
раз в то время, когда подготовлялся роман «Бесы»,
произошли события, отразившиеся в романе — «праздник»,
окончившийся пожаром и сопровождавшийся бунтом, жестоко
усмиренным полицией во главе с полицмейстером при полном на то
соизволении губернатора. Вот как хроникер «Бесов»
описывает усмирение бунта:
«Вздор, что привезены были пожарные бочки с водой, из
которых обливали народ. Просто запросто Илья Ильич
[полицмейстер] крикнул разгорячившись, что ни один у него сух
из воды не выйдет; вероятно, из этого и сделали бочки,
которые Ην перешли таким образом в корреспонденции столичных
газет» (VII, 456).
«Вздор...», нет, не вздор: каламбуром здесь не отделаться.
Вот что мы находим у А. В. Никитенко в его «Дневнике» от
29 апреля 1872 года (время создания романа «Бесы»):
«Печальное происшествие в Харькове (см. № 110
«Петербургских ведомостей»): бунт против полиции народа, который
излил на нее страшную злобу. Поводом была глупейшая
выходка частного пристава, который вздумал столпившуюся*- на
праздничном увеселении толпу разгонять водою из пожарных
труб, причем трубы эти раздавили несколько человек.
Народная ярость разразилась ураганом, против которого оказалась
бессильною администрация вместе с губернатором во главе
ее».
Дневниковая ^запись Никитенко с ссылкой на газеты,
вопреки каламбуру хроникера «Бесов», совершенно точна. Так„
«С-Петербургские ведомости» (1872, № 111) писали, что
«знамя бунта развоевалось целый день над Харьковом». Так же
писали и «Московские ведомости» (1872, № 99), а «Искра» (1872,
№ 16) откликнулась на события в Харькове статьей
«Харьковское побоище».
При описании «праздника», окончившегося пожаром,
Достоевский не мог, конечно, не вспомнить и про большой пожар
194

1862 года в Петербурге во время народного гуляния в Духов
день и про целый ряд таких же пожаров в различных районах
России в том же году. Но несомненно, что события в Харькове,
происшедшие в том же году, когда писались «Бесы», были
для Достоевского источником основным.
Сигнализирующие указания
Для указания подлинного названия города Достоевский
пользуется не только инициалами, но и другими*
сигнализирующими средствами. Так, например, место действий «Бесов» —
Тверь, что можно установить и топографией города, и
прототипами действующих в нем лиц141. Но Достоевский этим не
ограничивается, а еще добавляет, что некоторые «шалуны» уж
очень разгулялись и «город наш третировали, как
какой-нибудь город Глупов» (VII, 336), а ведь известно, что иод
названием «Глупов» в тогдашней сатирической литературе
фигурировала Тверь.
А место действия «Братьев Карамазовых» — Стардя
Русса, что тож^легко устанавливается и топографией города и
проживающими там лицами142. Но Достоевский и на сей раз
этим не ограничился, а сигнализировал о подлинном названии
города его. наименованием ,в романе—Скотрпригоньевск.
«Увы»,— пишет Достоевский: «так назывался наш городок, я
долго скрывал его имя» (X, .23). Имя города, действительно,
не авантажное, но в Старой Руссе был специальный рынок, на
который ежегодно сгоняли скот для нродажи, отсюда и
название— Скотопригоньевск143.
А Светозерская пустынь в «Дядюшкином сне» (II, 285) —
это Белозерская пустынь в Новгородской губернии: по
ассоциации «белый» и «светлый».
. Не требует пояснений и наименование города — Рулетен-
бург в рассказе Достоевского «Игрок». Рулетенбург, «Город
рулетки» — немецкий город Висбаден, в котором Достоевский,
увлекаясь игрой в рулетку, был в-1862 году144.
Переосмысление названий *
В произведениях Достоевского многие места изображены
под их подлинными наименованиями. Таковы: Даровое в
«Бедных людях», «Хозяйке»·, «Маленьком герое», «Униженных и
оскорбленных»; Лоск в «Мужике Марее», Черемашня в «Брать-
7* 195

ях Карамазовых» и др1. Это все действительные названия мест,
которые Достоевскому были известны еще сыздетства. Но
наряду с этим у Достоевского имеется много наименований,
которые, хотя звучат совершенно реалистически, имеют
одновременно характер иносказательный. Н. П. Анциферов,
исследователь топонимики Достоевского, правильно указывает, что
«для Достоевского выбор имен имел особый смысл»145. Вот
этот-то «особый смысл» некоторых наименований мы и
постараемся раскрыть:
Отрадное. Тоцкий, опекун Настасьи Филипповны,
обольстив ее, поселяет в деревеньку, которая «как нарочно
называлась сельцо «Отрадное» (VI, 47).
Название «Отрадное», как и «Отрада», нередко встречается
в литературных произведениях XIX века. Так, у "А. Соколова
имеется роман «Сельцо Отрадное», встречается село Отрада и
в романе Лескова «Некуда» (ч. I, гл. 1). И у Л. Н. Толстого
в «Войне и мире» поместье Никольско-Вяземское также
называется— «Отрадное». Поэтому в том, что и поместье Тоцкого
с таким же названием, нет ничего специфического. Но
специфично и характерно для Достоевского, что он и это
трафаретное название обыгрывает в свойственной ему йанере и
сообщает, что Тоцкий «как-то особенно полюбил эту глухую
степную свою деревеньку, наезжал туда каждое лето, гостил по
два, даже по три месяца, и так прошло довольно долгое время,
года четыре спокойно и счастливо, со вкусом и изящно» (VI,
48).
Да, для изящного Тоцкого, этого «Господина с камелиями»,
как называет его Настасья Филипповна, это место было
действительно отрадным. Но ее собственные воспоминания об
этом месте были далеко не отрадными: «...приедет вот этот:
месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит,
развратит, уедет, — так тысячу раз в пруд хотела кинуться»
(VI, 197).
Мордасы. Подзаголовок повести Достоевского «Дядюшкин
сон» — «Из мордасовских летописей». Название Мордасы
взято Достоевским из рассказа В. А. Соллогуба «Тарантас»: там
Мордасы — деревня одного из героев рассказа. Рассказ
Соллогуба Достоевский не только знал, но и высоко ценил 146.
После появления рассказа Соллогуба название «Мордасы»
стало нарицательным. Вот как это название упоминается в
«Фельетонном словаре современников» Вл. Михневича:
«Миклухо-Маклай... сделавший привычку путешествовать
на край света, в неведомые страны с такой же легкостью, с ка-
196

кою былые русские естествоиспытатели-крепостники ездили к
себе в Мордасы»147'.
«Мордасы» многократно фигурируют и в журнале «Искра»,
но в отличие от Мордас Соллогуба, у которого этот город под
Казанью, в «Искре» Мордасы (с явной
насмешкой)—Харьков: по ассоциации — «морда» и «харя». И у Достоевского
Мордасы, хоть не столь сатирически, как в «Искре», также
звучит не только нарицательно, но и порицательно.
Скворешники. Это наименование поместья Варвары
Петровны Ставрогиной примерно того же типа, что и
Сокольники: птичье наименование вполне уместно для одного из
дворянских гнезд. С таким же птичьим наименованием и
поместье А. А. Фета — Воробьевка. Напомним еще, что Ставрогина,
владелица Скворешников, иронически называет свою
приятельницу Дроздову Дроздихой.
Мокрое. В какой степени герои Достоевского, а подчас и
он сам, склонны к нарицательному осмыслению собственных
имен, показательна реплика «за коньячком» Федора
Павловича Карамазова. Вот как он рассказывает о своем разговоре со
старым крестьянином в селе Мокром:
«В Мокром я про^дом спрашиваю старика, а он — мне:
«Мы оченно, говорит, любим пуще всего девок по приговору
пороть, и пороть даем все парням. После эту же, которую ноне
порол, завтра парень в невесты берет, так что оно самим
девкам, говорит, у нас повадно»... Жаль, что давеча я у игумена
за обедом... монахам про мокрых девок не рассказал» (IX,
169).
Именовать девок из села Мокрого «мокрыми девками» —
Это совершенно в стиле «старого шута» и сладострастника
Федора Павловича Карамазова.
«Неаполь». Мышкин, делясь своими восломинамия о
жизни в Швейцарии, рассказывает, что порАо на него находило
особое состояние:
«Мне все казалось, что ecÄi пойти все прямо, идти долго-
долго и зайти вот за эту линию, за ту самую, где небо с
землей встречаются, то там вся разгадка и тотчас же новую жизнь
увидишь... такой большой город мне все мечтался, как
Неаполь...» (VI, 68).
Почему и откуда Неаполь? Ведь Мышкин жил тогда в
Швейцарии. А не потому ли, что Мышкин из тех, кто «нового
града взыскует»? «Неа-поль» и есть (по-русски) тот Ново-градг
которому и соответствует новая жизнь. Это, вроде сказочного
.197

града Китежа, неведомый город, город чаяний, о котором и у
Максима Горького странники, ищущие свой город, поют:
Город есть на Каме
Где — не знаем сами:
Не достать руками,
Не .дойти ногами («Детство»).
Местожительство героев Достоевского
Дом Шиля в Столярном переулке. Здесь жил
Раскольников. Л. П. Гроссман, указывая, что повесть Лермонтова
«Штосе» имела некоторое влияние на «Двойник»
Достоевского, отмечает, что герой лермонтовской повести Лугин связан
также и с героем «Преступления и наказания».
Местожительство Лугина в Петербурге — Столярный переулок у
Кукушкина моста: «это точный адрес Раскольникова»148.
Указание Л. П. Гроссмана не лишено интереса. Но, говоря
об адресе Раскольникова, следует прежде всего вспомнить, что
во время работы над «Преступлением и наказанием»
Достоевский и сам жил в Столярном переулке. Правда, Достоевский
жил в доме Алонкина, а Раскольников — в доме Шиля. Но и
Шиль указан Достоевским не случайно: в доме Шиля он жил
с весны 1847 года до апреля 1849 года. Таким образом
местожительство Раскольникова вдвойне связано с адресами
Достоевского: именем домовладельца Шиля (в 40-х годах) и
Столярным переулком (в 60-х годах). Напомним, что и А. Г.
Достоевская прямо указывает, что дом, в котором жил Федор
Михайлович, «мне сразу напомнил тот же дом в романе
«Преступление и наказание», в котором жил... Раскольников» 149.
Измайловский полк. Раскольников не единственный герой
произведений Достоевского, которого он «поселяет» в своей
квартире. Так, и Птицын из .романа «Идиот» живет в
Измайловском полку (VI, 212), а ведь и Достоевский в 1860—61 гг.
жил в 3-й роте Измайловского полка.
Сказанным я хочу указать не только на общность адресов
героев Достоевского и его самого, но также и на то, что и в
этом ономастическом приеме Достоевский продолжал
традицию Гоголя, который «поселял» своих героев в тех домах, где
сам проживал. Так в «Записках сумасшедшего» мы читаем:
«...Перешли в Гороховую, поворотили в Мещанскую,
оттуда в Столярную, наконец к Кукушкину мосту и остановились
198

перед большим домом. «Этот дом я знаю», сказал я сам себе.
«Это дом Зверкова... Там есть и у меня приятель..."».
«Записки сумасшедшего» Гоголь писал в 1833—34 гг., а в
1830 году Гоголь жил неподалеку от Гороховой и Мещанской
в доме Зверкова...
Но Достоевский своих героев поселяет не только в тех
домах, в которых сам проживал, но и в дермах своих друзей. В
«Униженных и оЙсорбленных» князь Валковский узнает от
Ивана Петровича, что он живет в доме Клугина. «В доме Клу-
гина! — вскричал князь как будто чем-то пораженный. — Как!
вы давно там живете?» (III, 119).
Такое же удивление выражает Достоевский в письме к
H. H. Страхову: «Никак не предполагал, что Вы живете все
еще в доме Калугиниа» («Письма», т. III, 28, № 423).
Не исключено, однако, что фамилия Клугин — владельца
дома, в котором проживал Иван Петрович, ассоциировалась у
Достоевского не только с владельцем дома Калугиным, где
проживал Страхов, но и с фамилией владельца дома, в
котором проживали Майковы: на обороте письма к Евгении
Петровне Майковой собственной рукой Достоевского написано:
«На углу Большой Морской и Вознесенского проспекта в доме
Калгина» («Письма», т. I, 114, № 50).
Клугин, Калугин, Калгин — столь близкое созвучие всех
трех домовладельцев представляется мне, учитывая
ономастические приемы Достоевского, отнюдь не случайным.
Дом Кошмарова. Не без значения, но совсем в другом
аспекте, и фамилия Кошмаров, в доме которого проживают
герои повести Достоевского «Хозяйка». Значимость этой
фамилии дважды подчеркивает сам Достоевский. О герое повести
Ордынове мы читаем: «Ему казалось, что кошмар его
душит» (I, 480). Аналогично и о героине повести: «Катерина
вскрикнула, как будто очнувшись от забытия, от кошмара»
(1,487).
Кошмарам обитателей дома, разумеется, под стать и
фамилия хозяина этого дома — Кошмаров (I, 452).
Иносказательные наименования
Из приведенных нами примеров (а число их можно было бы
значительно увеличить) явствует, что топонимике
Достоевского присущ, как правильно указывает Н. Анциферов, особый
смысл. Но некоторые локальные наименования у Достоевского
199

не только с особым смыслом, но еще, я бы сказал, со
специальным умыслом. Таковы, например, следующие:
Богоявленская улица и дом Филиппова. Улица, где
проживают Шатов, Кириллов и Мария Лебядкина, называется
Богоявленской. Шатов и Кириллов — оба исступленные
богоискатели150, а Мария — юродивая, бредящая о том, что богородица—
«великая мать, упование рода человеческого». Как название
этой улицы — Богоявленская — соответствует проживающим
там Шатову, Кириллову и Марии!...
Не без значения, но уже в совершенно другом плане, и то,
что фамилия владельца дома, где проживает Шатов, —
Филиппов. Напомним, что среди петрашевцев был чтимый
Достоевским Павел Николаевич Филиппов, инициатор и организатор
тайной типографии кружка Дурова. Из письма А. Н. Майкова
к П. А. Висковатову мы узнаем, что «типографский ручной
станок был по рисунку Филиппова заказан в разных частях
города и за день, за два до ареста петрашевцев был собран и
снесен в квартиру одного из участников...» ш.
ТПо предложению этого же Филиппова члены кружка
петрашевцев должны были написать статьи по общественным
вопросам и размножать их литографским способом.
Если мы вспомним, что типографский станок
подпольщиков хранился у Шатова и что Лиза Дроздова намеревается с
помощью Шатова составить и отпечатать справочник, то мы
убедимся, что Шатов по обоим этим пунктам близок
Филиппову.
На проектируемом Лизой Дроздовой справочнике (кстати
сказать, совершенно благонамеренном) следует особо
остановиться. Сибираясь издать справочник, Дроздова советуется об
этом с Шатовым и приглашает его в сотрудники. При этом она
особенно настойчиво спрашивает его, где этот справочник
можно было бы печатать. Вот какой между ними происходит
разговор:
— Я давно решилась завести свою типографию, на ваше
хоть имя, и мама, я знаю, позволит, если только на ваше имя...
— Почему же вы знаете, что я могу быть
типографщиком?— угрюмо спросил Шатов.
Да мне еще Петр Степанович в Швейцарии именно на вас
указал, что вы можете вести типографию и знакомы с делом
.(VII, 141).,
Едва она это сказала, Шатов «изменился в лице... и вдруг
вышел из комнаты», а затем, воротившись, Шатов решительно
отказывается от сотрудничества с Лизой, и когда она; недо-
200 >

умевая, почему Шатов так рассердился, об этом у него
спрашивает «умоляющим голосом», то «звук ее голоса кдк будто
поразил его; несколько мгновений он пристально в нее
всматривался, точно желая проникнуть в самую ее душу» (VII,
142).
Какая странная сйена! и странность эту отмечает и сам
хроникер «Бесов»:
«Во всем этом было чрезвычайно много неясного. Тут что-
то подразумевалось. Я решительно не верил этому изданию»...
(там же).
В чем тут, собственно, дело? Почему, едва Лиза
заговорила о типографии, Шатов насторожился? И почему он особенно
рассердился, когда она сказала, что о знакомстве Шатова с
типографским делом ей сообщил Верховенский? А откуда об
этом знал Верховенский? Да потому, что Шатову, о^ому из
членов его кружка, была поручена подпольная типография и
рекомендацию Верховенского Шатов воспринял и, возможно
не без основания, как провокацию.
Прототипами Шатова, как известно, являются убитый не-
чаевцами студент И. И. Иванов, сотрудник «Колокола»,
эмигрант В. И. Кельсиев1И и петрашевец П. Г. Шапошников. К
ним же, по связи с подпольной типографией, следует, как мы
видим, прибавить и Филиппова, однофамильца
домовладельца, в доме которого проживал Шатов.
Муравьиная улица. Еще за десять лет до создания
«Бесов» Достоевский в «Зимних заметках о летних впечатлениях»
писал иронически, что человеку, не желающему жить на
«разумной основе», приходится разъяснить* что он «не понимает
своей собственной выгоды, что муравей, какой-нибудь
бессловесный, ничУож-ный муравей, его умнее, потому что в
муравейнике все так хорошо, все так разлиновано, все сыты,
счастливы, каждый знает свое· дело, одним словом: далеко еще
человеку до муравейника» (IV, 109).
Эту же мысль варьирует Достоевский в том же 1863 году,
полемизируя с Салтыковым-Щедриным в статье «Опять
молодое перо»: «Мы не смешиваем прогресса с этими тупенькими
представлениями и поминутно разворачиваем их муравейник».
А год спустя, в 1864 году, в «Записках из подполья»
Достоевский снова возвращается к этому образу:
«Вот муравьи совершенно другого вкуса [чем люди]. У них
есть одно удивительное здание... навеки нерушимое —
муравейник. С муравейника достопочтенные муравьи начали,
муравейником наверно и кончат...» (IV, 160).
201

Образ муравейника в том же осмыслении находим и в
черновых материалах к «Бесам»: одно из будущих действующих
лиц этого романа говорит: «Муравейником не спастись»
(«Записные тетради...», 167).
И показательно, что этот же образ фигурирует и в
критических отзывах на роман Достоевского. Так, например, газета
«Русский мир» писала: «Подпольный муравейник «деятелей»,
изображенных в «Бесах»...» (1873, № 5).
Учитывая все сказанное, полагаю, что в романе «Бесы» и
улица, где происходит собрание «наших» («нашими»
Достоевский иронически называет членов подпольного кружка Петра
Верховенского) не случайно называется — Муравьиная. На
этом собрании, между прочим, Шигалев, самый фанатичный и
самый последовательный из нодполыциков, предлагает
систему общественного устройства, по которой девять десятых
человечества «должны потерять личность и обратиться вроде
как в стадо» (VII, 422). Как уместно с подобными проектами
выступать на улице Муравьиной!...
Небезынтересно , что и у Тургенева, стоящего на
совершенно иных социальных позициях, чем Достоевский, ô повести
«Призраки» (гл. XIX) мы читаем: «толпы народа... теснились
по панелям... все так и кипело... Но странное'дело! Мне не
захотелось... приблизиться к этому человеческому муравейнику».
Примечательно, что' в отличие от Тургенева, а тем более от
Достоевского, у Льва Толстого совершенно иное отношение к
«муравейнику» — и в прямом и в переносном значении этого
слова. В воспоминаниях о своем детстве Лев Николаевич
рассказывает, что его старший брат Николенька «объявил нам,
что у него есть тайна, посредством которой, когда она
откроется, все люди сделаются счастливыми... все сделаются мура-
вейными братьями. (Вероятно, это были Моравские братья, о
которых он слышал или читал, но на-нашем языке это были
муравейные братья). И я помню, что слово «муравейные»
особенно нравилось, напоминая муравьев в кочке» («Фанфароно-
ва гора») 15^.
Б. М. Эйхенбаум связывал это воспоминание Толстого о
«муравейных братьях» с разговорами в семье Толстых о
декабристе Муравьеве154. То, что в воспоминаниях Толстого
«муравейные братья» могли бессознательно ассоциироваться с
декабристами— возможно и даже вероятно, но для нас
представляет особый инирес, что Толстой полагал, что, когда все
сделаются муравейными братьями, люди сделаются
счастливыми и что само слово «муравейные», которое вызывало от-
202

вращение у Достоевского и было одиозным для Тургенева,
Льву Толстому особенно нравилось. —
«Хрустальный дворец. Трактир «Хрустальный дворец» во
время Достоевского действительно существовал и находился
на Забалканском (ныне Московском) просцекте. Трактир
совершенно реальный, но название его Достоевским
использовано аллегорически.
Вот как в «Зимних заметках о летних впечатлениях»,
написанных в 1863 году, Достоевский рассказывает о всемирной
выставке в Лондоне, которую он посетил:
«Сити со своими миллионами и всемирной торговлей,
кристальный дворец, всемирная выставка... Вы чувствуете
страшную силу, которая соединила всех этих бесчисленных
людей... в единое стадо. Вы даже как будто начинаете бояться
чего-то... Уж не это ли в самом деле достигнутый идеал?... Не
это ли уже в самом деле «едино стадо»... Вы чувствуете, что
много надо вековечного духовного отпора и отрицания, чтобы
не поддаться, не подчиниться впечатлениям, не поклониться
факту и не обоготворить Ваала, то есть не принять существую-
ющего за свой идеал...»· (IV, 93).
А год спустя в «Залисках из подполья» Достоевский снова
возвращается к образу «хрустального дворца»:
«В хрустальном дворце страдание немыслимо: страдание
есть сомнение, есть отрицание, а что за хрустальный дворец,
в котором можно усомниться?» (IV, 161). И дальше
продолжает:
«Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, то
есть в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой
выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну, а я, может быть,
потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки
нерушимое, и что нельзя будет даже и украдкой языка ему
выставить» (IV, 162).
Нельзя, сетует герой «Записок из подполья», языка
высунуть хрустальному дворцу. И любопытно, что и Раскольнико-
ву именно в трактире «Хрустальный дворец» дважды
захотелось своему собеседнику высунуть язык (V, 169, 171).
Если мы вспомним, что «Записки из подполья» почти
неприкрытая полемика с Чернышевским, то «высовывание
языка» хрустальному дворцу — озорной выггад, в частности,
против романа «Что делать?». Нетрудно, однако, хрустальному
дворцу высунуть язык, куда труднее привести против этого
д:ч>рца убедительные доводы, а их-то у Достоевского мы не
находим. И куда исторически дальновиднее был Чернышев-
203

ский, в романе которого «Что делать?» его героиня Вера
Павловна видит вещий сон про чугуно-хрустальный дворец —
символ счастливой жизни будущего человечества...
О НЕОСУЩЕСТВЛЕННЫХ ЗАМЫСЛАХ
ДВУХ ПОВЕСТЕЙ ДОСТОЕВСКОГО
Во второй половине 1845 года у Белинского и его друзей
появилось намерение издать большой литературный сборник
«Левиафан», в котором должны были принять участие
Тургенев, Некрасов, Достоевский и другие литераторы нового
направления. В письмах к Герцену от второго и четырнадцатого
января 1845 года и шестого февраля 1846 года Белинский об
этом сборнике упоминает и, между прочим, указывает, что
Достоевский даст в этот сборник повесть «Сбритые бакенбарды»
(Письма Белинского, т. III, 104).
Об этой же повести в письмах к брату Михаилу
неоднократно пишет и сам Достоевский:
«Белинский... издает исполинской толщины альманах...
Я пишу ему две повести: 1. Сбритые бакенбарды, 2. Повесть об
уничтоженных канцеляриях, обе с потрясающим трагическим
интересом и — уже отвечаю — сжатые донельзя» (Письма
Достоевского, т. I, 89, № 33, 1 апреля 1846 г.).
Об этом же он пишет брату и в письме от 17 сентября того
же года: ,
«Пишу все Сбритые бакенбарды. Так медленно дело идет.
Боюсь опоздать» (Там же, т. I, 95, № 37). И через месяц
снова:
«К 20 октября время окончания сырого материала, мое
положение означится наияснейшим [образом]... а в
следующем письме от 17 октября он сообщает: «Сбритые бакенбарды
еще не совсем окончены». И вдруг, в конце этого же месяца,
Достоевский неожиданно прекратил работу над повестью и вот
как об этом сообщает:
«Бьюсь об лед как рыба. Дело в том, что все мои планы
рухнули и уничтожились сами собой. Издание не состоится*
ибо не состоялось ни одной из тех повестей, о которых я тебе
204

говорил. Я не пишу и Сбритых бакенбард. Я все бросил. Ибо
все это есть ничто иное как повторение старого, давно уж мной
сказанного. Теперь более оригинальные, живые и светлые
мысли просятся на бумагу. Когда я дописал Сбритые бакенбарды
до конца, все это представилось мне само собою» (там же,
т. 1,99—100, №40).
Повесть «Сбритые бакенбарды» ^была в некоторой степени
связана с личнрстью Петрашевского и, в частности, с
некоторыми его странностями, о которых рассказывает П. П. Семе-
нов-Тян-Шанский:
«Петрашевский казался нам крайне эксцентричным, если
не сказать сумасбродным. Как лицеист, он числился на
службе, занимая должность переводчика в министерстве
иностранных дел... В костюме овоем он отличался крайней
оригинальностью, не говори уже о строго преследовавшихся в то время
длинных волосах, усах и бороде...»155.
Еще интереснее об этом рассказывает в своих
воспоминаниях К. С. Веселовский:
«...чиновники не могли носить бороды, усов и длинных
волос на голове, а Петрашевский... отрастил себе длинную
шевелюру и с кудрями по плечам явился на службу в
министерство. Директор департамента долго косился на него за это, но
так как Петрашевский не хотел понять этих немых внушений,
то директор поручил одному из чиновников передать ему уже
на словах совет остричься. На другой день Петрашевский
является с теми же длинными волосами, и директор... сам
обратился к нему с укоризной...
— Я не только исполнил приказание вашего
превосходительства,— ответил Петрашевский, приподнимая на голова
парик, — но и обрился»15в.
Об эксцентричностях Петрашевского упоминает в своих
показаниях на Следственной комиссии по делу петрашевцев и
Достоевский. Необходимо, однако, при этом помнить, что для
Петрашевского являться в министерство с запретными
длинными волосами было не простым чудачеством и озорством, а
политической демонстрацией: ведь ношение бороды, длинных
волос при Николае I считалось выражением оппозиционного
образа мыслей и преследовалось157. Показательно, что о Пет-
рашевском поступили сведения в III отделение, что «в
околотке своего жительства он прослыл «басурманом», носил
бороду» 158. Неостриженные волосы и небритые бакенбарды
Петрашевского явно нарушали узаконенное благочиние и
установленный в «канцеляриях» государственный правопорядок... О-бо
206

всем этом Достоевский, разумеется, не мог не вспомнить,
когда писал повесть «Сбритые бакенбарды».
Но повесть Достоевского следует рассмотреть еще и в
других аспектах. В своих ранних произведениях Достоевский, как
известно, находился под сильным влиянием Гоголя, а ведь
Гоголь уже в «Невском проспекте» писал о «бакенбардах»:
«Вы здесь встретите бакенбарды... бархатные, атласные,
черные как соболь или уголь, но, увы, принадлежащие только
одной иностранной коллегии. Служащим в других
департаментах провидение отказало в черных бакенбардах, они
должны, к величайшей неприятности своей, носить рыжие».
Добавим еще, что в русской литературе, и как раз в 40-х
годах, к которым относится и неосуществленная повесть
Достоевского, имелись произведения о сбритых, если не
бакенбардах, то бородах. Таковы были комедии П. Григорьева
«Сбритая борода» и комедия Смирнова с тем же названием.
Запрещенная цензурой, комедия Смирнова до нас не дошла,
но сохранилось довольно полное изложение ее содержания,
сделанное в цензурном комитете цензором драматических
сочинений А. А. Гедеоновым:
-«Титулярный советник, имеющий орден Льва и Солнца,
носит eFo в виде звезды. В купеческом доме его принимают за
генерала, величают превосходительством и хотят выдать дочь
за него. Пьеса имеет некоторое сходство с комедией «Ревизор».
Здесь выведен купеческий быт. Честолюбивая купчиха хочет
быть знатной барыней, ищет зятя генерала, преобразовывает
дом свой и заставляет мужа, ходившего сорбй лет в сибирке и
бороде, бриться и надеть модный фрак»159.
Мы не знаем, было ли в повести Достоевского «Сбритые,
бакенбарды» что-нибудь общее с комедией Смирнова
«Сбритая борода», но герою комедии Смирнова черт Ивана
Карамазова явно сродни. Цензор отмечает в ней сходство с
комедией «Ревизор», а Достоевский аттестует черта как «поседелого
Хлестакова» (X, 169). Даже и такая примета героя комедии
Смирнова, что *οή титулярный советник и у него орден Льва
и Солнца, который он носит в виде звезды, — и она отражена
в черте Карамазова, который говорит, что он хотел предстать
Ивану «в виде действительного статского советника... со
звездой Льва и Солнца на фраке» (X, 176). А что героя комедии
сватают купеческой дочери, и это находит отражение в мечте
черта-воплотиться... в семипудовую купчиху.
Повесть «Сбритые бакенбарды» была, как мы уже сказали,
прервана. Но трудно допустить, что работа, над которой До-
20ö

стоевский почти целый год трудился, не оставила никаких
следов в его последующих произведениях, чтобы он, хотя бы к
некоторым ее эпизодам, никогда не возвращался. И
действительно, в произведениях Достое<вского 60-х годов мы находим
некоторые эпизоды, близкие к теме «Сбритые бакенбарды». Так, в
«Селе Степанчикове» мы читаем:
«...дядя по приказанию Фомы Опискина принужден был
сбрить свои прекрасные, темнорусые бакенбарды. Тому
показалось, что с бакенбардами дядя похож на француза и что
поэтому в нем мало любви к отечеству» (II, 428).
Еще интереснее эпизод из «Дядюшкина сна». Дядюшка
рассказывает, как былахбрита борода его кучера:
— Бороду сбрили, дядюшка! Но у него борода с немецкое
государство?
— Ну да... Но это искусственная. И представьте себе,
какой случай; вдруг присылают мне прейс-курант. Получены
вновь из-за границы^ превосходнейшие кучерские и господские
бо-ро-ды, равномерно бакенбарды, эспаньолки, усы и прочее,
и.все это лучшего качества, и по самым умеренным ценам...
Вот и выписал я бороду кучерскую, действительно борода
заглядение! Но оказывается, у Феофила своя собственная чуть
не в два раза больше. Разумеется, "возникло- недоумение:
сбрить ли свою, или присланную назад отослать, а носить
натуральную? Я думал-думал и реЯпил, что уж лучше носить
искусственную... И сколько ему страданий стоило, когда ему
бороду брили! Как будто со всей своей карьерой с бородой
расставался...» (11,302).
Столько страданий для слуги· «дядюшки», à для него
самого лишь пикантный рассказ... Разумеется, совершенно
несравнимы и разномасштабны образы Петрашевского и кучера, но
в николаевской России человек не мог даже и волосы носить
по своему вкусу: Феофил вынужден сбрить их по прихоти
князя, Детрашевский — по приказу начальника....
Одновременно с повестью «Сбритые бакенбарды»
Достоевский писал еще повесть об уничтоженных канцеляриях, она
также до нас не дошла. Но почему, спрашивается,
Достоевский, много раз упоминавший в своих письмах о «Сбритых
бакенбардах», о другой повести упомянул только один раз? Да
потому, что сюжет этой повести Достоевский использовал в
повести «Господин Прохарчин». Эта повесть, негодовал
Достоевский, была цензурой совершенно искажена:
«Прохарчин страшно обезображен в известном месте. Эти
господа известного места запретили даже слово чиновники
20?

бог знает из-за чего... Все живой исчезло. Остался только
скелет того, что я читал тебе. Отступаюсь от своей повести»
(Письма Достоецского, т. I, 95, № 37).
Что же так обеспокоило цензуру, что крамольного нашли в
этой повести «господа известного места»? А то, что в ней,
хотя под сурдинку и заглушенно, звучало недозволительное
безверие в прочность этого «места». Больше того, высказывалось
предположение, что «место такое есть, что возьмет да и
уничтожится» (I, 412). Вот, например, чиновник Зимовейкйн (одно
из действующих лиц этой повести) поступил в канцелярию, а
вскоре «уничтожилась сама канцелярия» (II, 406). Скажут,
это частный случай, но Прохарчин его обобщает. Его
пытаются урезонить, а он все упорствует:
— Закроют и нет.
— Нет. Что закроют?
— А она стоит, да и нет...
— Нет! Да кто она-то?
— Да она, канцелярия... кан-це-ля-рия!!!
— Да блаженный вы человек! Да ведь она нужна,
канцелярия-то...
т— Она нужна, слышь ть?; и сегодня нужна, завтра нужна,
а вот послезавтра как-нибудь там и не нужна (II, 411—412).
«Канцелярия» здесь да и в других местах повести в устах
Прохарчина звучит явно иносказательно: подразумевается
нечто гораздо большее, о чем Прохарчину страшно не только
сказать, но и подумать. И все же он думает: о «канцеляриях»,
о всем с «канцеляриями» связанном, о всей системе,
опирающейся на «канцелярии», о той системе, о которой Николай I
сказал, что Россией правят 5000 столоначальников.
И расшатывать «столы» этих «столоначальников» не
значит ли, в конечном счете, расшатывать и высочайший «стол»—
престол?...
Но ведь тогда, значит, смиреннейший Прохарчин — опасный
«вольнодумец». Да, именно таким он бывает порсй, и
Добролюбов, высоко оценивший эту повесть Достоевского, был
совершенно прав, когда писал, что Прохарчин «сделался
истинным вольнодумцем».
Приятель Прохарчина Зимовейкйн ему грозит: «Смирись,
Сеня, смирись, не то донесу, всё, братец ты мой, расскажу,
понимаешь...» (II, 410). Но Прохарчин не унимается: «Я
смирный, сегодня смирный, завтра смирный, а потом и несмирный»
(11,413).
У Достоевского, когда он одновременно писал несколько
£08

произведений, они всегда между собой перекликались. И на
сей раз тоже. В повестях о сбритых бакенбардах и об
уничтоженных канцеляриях есть что-то родственное: при всем
различии сюжетов, обе псхвести — «неблагонамеренны», обе они
направлены не только против «канцелярских» порядков, но и
против самих «канцелярий», которые, став ненужными, будут
неизбежно рано или поздно уничтожены...
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ
МНОГОЗНАЧНОСТИ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ
В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
Тьфу, пропасть, опять полон рот
каламбуров.
Достоевский.
Каламбуры в жизни и в литературе.
Ты каламбур мне прости, ты многое
мне... должен простить, не то что каламбур.
Достоевский. Братья Карамазовы.
Все исследователи, анализируя творчество Достоевского,
констатируют крайнюю сложность и противоречивость его
идеологии, двузначность, а порой и многозначность его идейно-
художественных концепций. Эта противоречивость и
жизненного и творческого пути Достоевского не в том только, что тот,
у чьей литературной колыбели стоял Белинский, восторженно
приветствовавший его первое произведение «Бедные люди»,
стал впоследствии соредактором самого мракобесного в
царской России журнала «Гражданин» и стоявший на эшафоте
петрашевец стал другом и идейным соратником
Победоносцева.
Нет, не в том только противоречивость Достоевского, что
Он был вначале одним, а стал затем полярно другим, а в том,
что и став «другим», он не переставал быть «прежним». Если
Достоевский в «Братьях Карамазовых» одно из действующих
& Заказ 2648
209

лиц в романе аттестует словами: «Прежний и бесспорный», то
о нем самом, пожалуй, можно было бы сказать: «Прежний,
но... спорный».
О Достоевском нельзя сказать, что он поклонился всему,
что сжигал, сжег, чему поклонялся; нет, он одновременно
поклонялся и сжигал, сжигал и поклонялся. И показательно,
что даже в то время, когда он создавал свой предельно
злобный памфлет против нечаевцев — роман «Бесы», он все же
сказал, что если не самим Нечаевым, то нечаевцем стать мог
бы и сам.
Жадный созерцатель, выражаясь его же словами,
одновременно «двух бездн», автор «Двойника» оставался и сам
«двойником». Заглавие одной из книг «Братьев Карамазовых» —
«Pro» и «Contra» («За и против») — могло бы, в известной
степени, быть заглавием всех его книг.
Эта двузначность идеологии Достоевского,
противоречивость его мировоззрения и даже мироощущения, не могла не
сказаться и на особенностях его стиля. И одной из таких
кардинальных особенностей языка литературных героев
Достоевского и его собственного стиля является использование
лексической многозначности (полисемии), то есть употребление
слова или выражения не в одном, а в разных его значениях.
Как известно, такое употребление слова одновременно в
двух (и больше) значениях лежит в основе всякой остроты и
каламбура и может вызвать эффект комический. От таких
комических эффектов Достоевский отнюдь не отказывается,
полагая, что «нет такого предмета на земле, на который нельзя
было бы посмотреть с комической точки зрения».
И столь частого использования слова одновременно
в совершенно разных значениях, как у Достоевского, мы,
пожалуй, не найдем ни у одного писателя не-юмориста, кроме
разве Эсхила и Шекспира. Это, на первый взгляд, может
показаться странным и даже парадоксальным. Ведь романы
Достоевского заслуженно квалифицируются как
«романы-трагедии», а уместно ли острить при трагических действиях?
Да, временами, подчас, — уместно. Ведь именно
трагическое зрелище, как никакое иное, нуждается время от времени
в шутке, в остроте, в игре словами, хотя бы для того, чтобы
дать зрителю психологический антракт, комическую
интермедию и паузу от непрерывного напряжения и мучительного
сосредоточения на картинах жестоких и мрачных.
Так применял игру слов великий античный трагик Эсхил,
так пользовался остротами и каламбурами и величайший тра-
210

гик нового времени — Шекспир. И т;ак же поступает Достоев*
ский.
Но игра слов у Достоевского используется не только в этих
целях. Ведь острота и двусмысленность, хотя и часто, но отнюдь
не всегда являются средством только для комического
эффекта; нередко, напротив, они оказываются составными и
существенными элементами трагического. Бывают каламбуры в
полном смысле этого слова — трагические. И не менее часто,
чем у Шекспира, мы их находим и у Достоевского, которого
Горький уподобил, по силе изобразительности, Шекспиру.
Эта близость Шекспира и Достоевского сказывается и в
отношении обоих к художественному слову во всей его много-
значносУи1в0. Разумеется, не все «многозначности» в
произведениях Достоевского одинаково значимы: одни из них — беглы
и мимолетны, другие крепко связаны со всей
идейно-художественной концепцией произведения и характеризуют героя и
драматическую ситуацию с новой стороны.
Мы рассмотрим все виды многозначности слов и
выражений в произведениях Достоевского вплоть до так называемых
трагических каламбуров, но начнем мы, естественно, с наибов
лес простых и элементарных примеров.
1. V
О Степане Трофимовиче Верховенском, герое из «Бесов»,
«кто-то напечатал, что он умер, и обещал его некролог.
Степан Трофимович мигом воскрес и сильно приосанился» (VIIr
23).
Острота построена на том, что «смерть» в одном случае
понимается буквально, в другом — переносно, и комизм усилен
еще тем, что «покойник» не только «воскрес», но еще и
«приосанился». Подобным образом острит и сам Степан
Трофимович о себе:
«Вот уже двадцать лет, как я бью з набат и зову к труду! Я
отдал жизнь на этот призыв и, безумец, веровал! Теперь уже
не верую, но звоню и буду звонить до конца, до могилы буду
дергать веревку, пока не зазвонят к моей панихиде» (VII, 40).
Опять то же: Степан Трофимович собирается «звонить»,
конечно, метафорически, пока не «зазвонят» уже буквально, к
его панихиде. Да и слова «веровал», «верую» при «звоне»
тоже звучат по-особому... Вообще Степан Трофимович остряк
неутомимый. Инженеру Кириллову он говорит:
«Вы хотите строить наш мост и в то ж$ время объявляете*
β· 211

что стоите за принцип всеобщего разрушения. Не дадут вам
строить наш мост!
— Как? Как это вы сказали.... ах черт! — воскликнул
пораженный Кириллов и вдруг рассмеялся... Липутин потирал в
восторге руки от удачного словца» (VII, 103).
После произведенного у Степана Трофимовича обыска и
распространившихся слухов о его аресте Ставрогин у него
осведомляется:
«— А мне сказали, что вас взяли в часть?
— Нет, это был всего только частный случай» (VII,
475).
«Частный» подчеркнут курсивом самого Достоевского.
Здесь вложил он в уста Степана Трофимовича свой
собственный каламбур, и то же курсивом подчеркнутый, который мы
находим в его письме к брату из Петропавловской крепости
•(«части»):
«Частная жизнь моя по-прежнему однообразна»
(«Письма», I, 125, № 56).
Двадцать с лишком лет (и каких лет!) прошло со времени
йаписания этого письма, а мостоевский своего каламбура не
забыл и вложил его в уста Степана Трофимовича...
Не менее занятен и другой его «политический» каламбур:
«Князь Григорий... тоже стоял на английских началах. Те
же, которые шли далее, ушли очень далеко (XIII, 269).
Острота здесь не только в том, что на «английских
началах» в царской России можно было в лучшем случае только
«стоять», а отнюдь не «идти», но и в том, что слова «ушли
очень далеко» есть перифраз известного эвфемизма — быть
отправленным «в места отдаленные» в значении «быть
сосланным». Это намек на судьбу сосланных революционеров161.
Политическим каламбуром Степана Трофимовича является
и то, что, квалифицируя приключившийся в городе пожар,
который инсинуировался как поджог со стороны «нигилистов»,
он говорит: «Я видел зарево их деяний» (VII, 561). И
любопытно, что здесь «либерал» Верховенский совпадает с
губернатором Лембке, который о том же пожаре говорит: «Пожар
в умах, а не на крыше домов» (VII, 538).
Здесь кстати отметить, что каламбуры вообще, а
политические— в особенности — очень к устам Степана
Трофимовича и должны в некоторой степени как бы характеризовать
праздного либерала 40-х годов с точки зрения 60-х и 70-х
годов.
212

Для компрометации Степана Трофимовича служит еще
один каламбур. Для него, сообщает рассказчик «Бесов»,
после его отстранения от научной и общественной
деятельности
«оказалось возможным простоять всю остальную жизнь
более двадцати лет, так сказать «воплощенной укоризною», по
выражению народного поэта —
Воплощенной укоризною s
Ты стоял перед отчизною,
Либерал-идеалист.
...Степан Трофимович, по правде, стоять уставал и частенько
полеживал. Но хотя и на боку, а воплощенность укоризны
сохранялась ивлежачем положении» (VII, 13).
И о том же, еще раз, устами самого Степана Трофимовича:
«Зачем я лежу? Вы, говорит, должны стоять «примером и
укоризной», Mais entre nous soit dit, что же и делать человеку,
которому предназначено стоять «укоризной», как не
лежать?» (VII, 68).
Такую же остроту находим мы и в повести «Крокодил»:
«Я докажу, что лежа на боку, — мало того, что только
лежа на боку и можно перевернуть судьбу человечества. Все
великие идеи и направления наших газет и журналов, очевидно,
произведены лежебоками» (IV, 269).
Так автор «Бесов» пользуется всяким случаем, чтобы
-высмеять «красивую гражданскую постановку» (VII, 8)
«либерала-идеалиста» и показать, что у Верховенского не позиция, а
поза. Когда-то Наполеон, сам позер и стилизатор патетических
речей, тонко отметил, что любая патетическая тирада, которую
произносят сидя, а не стоя, превращается в комическую.
Насколько еще комичнее звучат подобные тирады в устах
лежащего «героя», да еще такого, который по самой своей роли
должен неколебимо «стоять»...
В «Бесах» Достоевский презираемому им либералу дает
позу лежачего, намекая этим на его интеллектуальную
закоснелость, «залежалость», а в «Скверном анекдоте» он заставляет
ненавистного ему «медицинского студента» (понимай —
нигилиста) ходить во время танца вверх ногами, что аллегоризи-
руется как «извращение вверх ногами здравого смысла» при
аналогичной ситуации на «литературной кадрили» в «Бесах»
(VU, 532).
Такие и подобные каламбуры и аллегории применяет
Достоевский, в большей или меньшей степени, почти ко всем
213

своим героям в самых разнообразных их положениях и
состояниях. Так, Дмитрий Карамазов говорит Алеше:
«...Да чего же я шепчу? Ну вот сам видишь, как может
выйти вдруг сумбур природы. Я здесь на секретен стерегу
секрет... Понимая, что секрет, я вдруг и говорить стал
секретно, и шепчу как дурак, тогда как не надо» (IX, 138).
Здесь не только «сумбур», но и каламбур. «Секрет» здесь
употреблен в двух смыслах: обычном — «тайна», и в
специальном, военном — «на карауле, в засаде». Он ведь и
действительно караулит, чтобы Грушенька не пробралась к его отцу...
Каламбурит и отец Дмитрия, Федор Павлович:
«Раз, много лет уж тому назад, говорю одному
влиятельному даже лицу; «Ваша супруга — щекотливая женщина-с» — в
смысле то есть чести, так сказать, нравственных качеств, а он
мне вдруг на то: «А вы ее щекотали?» Не удержался, вдруг,
дай, думаю, полюбезничаю: «да, говорю, щекота л-с», ну, туг
он меня и пощекотал...» (IX, 54).
Тут «щекотанье» даже не в двух, а уже в трех смыслах: в
прямом и конкретном, затем в смысле щепетильности, и
наконец, в значении получить нахлобучку, быть побитым... И
примечательно, что каламбур о «щекотливой» женщине мы
находим еще раз в одной из полемических статей Достоевского:
«Мы все без исключения щекотливы... как жены Цезаря,
на репутации которых не долженствовало быть ни пушинки
сомнения»^ (XIII, 279).
Нередко пользуется Достоевский для создания каламбура
и обмолвками162. Так каламбурит нечаянно и князь Мышкин:
«...генеральша Епа^нчина очутилась тоже из княжен Мыш-
киных, тоже последняя в своем роде...
— Хе! хе! хе! Последняя в своем роде! Хе, хе! Как это вы
оборотили, захихикал чиновник.
Усмехнулся также и черномазый. Белокурый несколько
удивился, что ему удалось сказать довольно, впрочем, плохой
каламбур» (VI, 10). Каламбур не так уж плох, как полагает
скромный Мышкин: «последняя в своем роде» — это, в
некотором отношении, даже очень метко характеризует генеральшу
Епанчину. Несколько иного вида, но того же рода и острота
Снегирева:
«Позвольте же отрекомендоваться вполне: моя семья,
мои две дочери и мой сын, — мой помет-с. Умру я, кто-то их
возлюбит-с?
А пока живу я, кто-то меня, скверненького, возлюбит?
Великое это дело устроил господь для каждого в моем роде-с.
214

Ибо надобно, чтобы человека и в моем роде мог
кто-нибудь возлюбить-с» (IX, 252).
Дважды повторенное «в моем роде» при разговоре о
своей семье не оставляет сомнений в том, что Снегирев пытается
острить, и недаром дочь Снегирева реагирует на эти слова
отца репликой: «Да полноте наконец паясничать». В отличие от
«нечаянного» каламбура Мышкина острота Снегирева
явно преднамеренная. Впрочем и у наивного Мышкина мы
встречаемся с остротой сознательной и даже нарочитой. Так на
вопрос нетерпеливого Гани, где ответ на записку, посланную им
Аглае, Мышкин отвечает:
«Когда я спросил, уже взяв записку, какой же ответ?
Тогда она сказала, что без ответа и будет самый лучший ответ»
(VI, 100).
Этот пример — характерный. Прямой и переносный смысл
слова не только сопоставлены, но и противопоставлены.
Получается своеобразный осксюморон, фигура у Достоевского
излюбленная. Мы находим ее на всем протяжении его
творчества, начиная с «Двойника»:
«Я ничего не скажу, но молча — что лучше будет всякого
красноречия — укажу вам...» (I, 237),
продолжая в «Записках из Мертвого дома»:
«Вообще в Сибири, несмотря на холод, служить
чрезвычайно те π л о...» (111,389) 163,
и кончая «Братьями Карамазовыми»:
«— А какие муки у вас на том свете?
— Какие муки... ныне все больше нравственные пошли,
«угрызения совести»... Ну и кто же выиграл, выиграли одни
бессовестные, потому, что же им за угрызения совести, когда
и совести-то нет вовсе» (X, 171—172).
Или там же:
— Чистейшее ультрамонтанство — вскричал Миу-
сов...
— Э, да у нас и гор-то нет! — воскликнул отец Иосиф» (IX,
79) 1в4.
Близкий к этим примерам мы находим и в «Дядюшкином
сне»:
«Полицмейстер, например, совсем потерялся, разумеется,
только нравственно: физически же он явился налицо, хотя и с
довольно вытянутым лицом» (II, 409).
Каламбур здесь не ограничивается одним оксюмороном
(«потерялся» и в то же время «явился»), но дана и
дополнительная игра словами: фигуральное и потерявшее первона-
215

чальный смысл выражение «налицо» вновь его обретает
благодаря конкретной иллюстрации: «с вытянутым лицом». Такой
же прием и в каламбуре прокурора по отношению к Дмитрию
Карамазову:
«Экспертиза медиков стремилась доказать нам, что
подсудимый не в своем уме... Я утверждаю, что он именно в своем
уме, но что это-то и всего хуже: был бы не в своем, то
оказался бы, может быть, гораздо умнее» (X, 245—246).
Стершийся словесный штамп «не в своем уме» нарочито
понимается прокурором буквально, и уж против этого,
буквального, понимания направляется его полемика. Прием
софистический, адвокатский... Сак же,\ впрочем, острит и сам
Достоевский:
«Приезжают к нам немцы всякие: и без царя в голове, и
такие, у которых есть свой король в Швабии» (XIII, 34).
Ясное дело: только каламбуря, можно сопоставлять «царя
в голове» и «короля в Швабии». Этот прием унификации
фигурального и конкретного значения слова встречается у
Достоевского уже в самых ранних произведениях. Так, о Ползунков«
Достоевский указывает, что он был «всесветным шутом и с
покорностью подставлял свою голову под все щелчки в
нравственном смысле и даже в физическом, смотря по тому, в
какой находился компании» (I, 502).
Сам Ползунков о своей бабушке вспоминает, что она
«была вполне замкнутая: она была слепа, нема, глуха, глупа —
все что угодно» (I, 506).
И в другой раз тот же Ползунков говорит:
«Только он волею божию помре, а завещание-то совершить
все в долгий ящик откладывал, оно и вышло так, что его
ни в каком ящике не отыскали потом...» (I, 509).
«Долгий ящик», выражение, которое уже около трехсот лет
употребляется в значении исключительно временном 165, здесь
игриво сопоставлено с ящиком, где могло храниться
завещание. «Ящик» еще раз фигурирует у Достоевского в виде
каламбура. Варвара Петровна Ставрогина, сообщает он, все письма
к ней Степана Трофимовича «складывала в особый ящичек.«
кроме того слагала и в сердце своем» (VII, 16).
„Благодаря тому, что «складывать — слагать» отнесено и к
«ящику» и к «сердцу», ящик и сердце становятся как бы
явлениями одной категории, чуть не синонимами.
Именно о подобного рода сочетаниях философ Бергсон
говорит: «Мы всегда смеемся, если наше внимание отвлекается
в сторону физическую, когда речь идет о моральной сторон*
216

человека». Да, обычно мы в подобных случаях смеемся, но
отнюдь не всегда, и как раз у Достоевского мы находим и
обратный случай и тоже с «сердцем-ящиком». Мы имеем в виду
патетическое обращение Дмитрия Карамазова:
«Смотри на меня, — говорит он Алеше, — пристально
смотри: видишь, вот тут, вот тут — готовится страшное бесчестие».
Говоря «вот тут», Дмитрий Федорович ударял себя кулаком
по груди и с таким страшным видом, как будто бесчестие
лежало и сохранялось именно тут на груди его, в таком-то
месте, в кармане, может быть, или на шее висело зашитое» (1Х>
198).
Алеша не понял тогда Дмитрия именно потому, что в
подобных случаях понимают такие выражения фигурально,
переносно, а следовало — конкретно, буквально.
«Я думал тогда, что он, ударяя себя в грудь, говорил о
своем сердце, о том, что в сердце своем мог бы отыскать силыг
чтобы выйти из одного какого-то ужасного позора... а между
тем он именно тогда как бы на что-то указывал на своей
груди... Он именно, может быть, тогда указывал на эту ладанку, в
которой были зашиты деньги» (X, 215).
Так оно в действительности и было. И все отчаянные
поиски Митей денег были направлены на то, чтобы не прибегать к
тем деньгам, которые были у него на груди для уплаты
Катерине Ивановне «и тем снять с своей груди, с того места груди
позор, который он носил на ней и который так давил его
совесть» (IX, 484).
Позор на груди значил именно... на груди, ларчик так
просто открывался, и потому-то оказался он нераскрытым,^
хитроумные следователи Митю с его объяснением «освистали». И
с великой скорбью говорит Митя прокурору:
«Ведь я, так сказать, душу разорвал пополам перед вами,,
а вы воспользовались и роетесь пальцами по разорванному
месту в обеих половинах» (IX, 614).
«Пополам», в «обеих половинах» — чего? По прокурору,,
только ладанки на груди, но, по Мите, и самой груди, самой
души, ибо Митя вместе с ладанкой и свою «мечту разорвал» (1Х^
612). Так конкретные слова и наглядные жесты, которые
могли бы, будучи правильно понятыми, его оправдать, служат
новым доказательством его виновности, и Митя падает жертвой:
судебной ошибки из-за роковой двусмысленности. Таким
образом сочетание «ящика» и «сердца», комичное в применении к:
Варваре Петровне, стало трагичным при ситуации с Дмитрием^
Федоровичем.
2177

Ради каламбура пользуется Достоевский и тем, что одно и
то же слово употребляет одновременно то в более широком
и универсальном его значении, то в значении специфическом,
бытующем в определенных социальных кругах:
«Разговор князя был самый простой, но чем он был проще,
тем и становится в настоящем случае нелепее, и опытный
камердинер не мог не почувствовать, что то, что совершенно
прилично человеку с человеком, совершенно неприлично гостю
с человеком. А так как люди гораздо умнее, чем о них
предполагают господа, то...». Для камердинера привычно, что
его считают «человеком» только в определенном смысле этого
слова — слугой, Мышкин же относится к нему как к человеку
в полном, безусловном и бессословном смысле этого слова.
2.
Мы видели, как, создавая каламбур, Достоевский
пользуется разнообразными значениями одного и того же слова.
Этим, однако, он не ограничивается: он «играет» не только
значением слова, но и самым его звучанием — паронимами и
омонимами. Так, в русском языке почти одинаково звучат
«вино» и «вина», что и дало повод к ходячим выражениям: «Не
вино винит, вина», «Не винит вино, виновато пьянство», «Без
вина виноват» и т. п. И вот у Достоевского почти всегда,
когда он упоминает «вино», рядом оказывается и «вина»:
в «Записках из Мертвого дома» —
«...заводилось в остроге и вино. После каждого обыска
вино ватый... бывал обыкновенно больно наказан» (III, 406),
в «Идиоте» —
«Конечно, вино виновато... Он уже не просто не-вин-
н ы й лгунишка...» (VI, 142),
в «Бесах» —
«Это... это тут было больше вино, Петр Степанович...
Если фамильная честь и незаслуженный сердцем позор возопи-
ют меж людей, то тогда, неужели и тогда вино ват человек»
(VII, 206).
Все три примера не невинны1ββ, но последний должен быть
отмечен особо. Здесь острота вложена в уста того, кто обычно
(см. первые два примера) сам служит оселком для подобных
острот, — в уста Лебядкина, когда тот чувствдвал себя «в
тяжелом, грузном, дымном состоянии человека, вдруг
проснувшегося после многочисленных дней запоя». Правдоподобно
ли психологически, что такой человек, который и говорить-то
едва в состоянии, умудряется острить? Но в том-то и дело, что
218

вовсе не «умудряется» и острит не столько потому, что этого
хочет, сколько из-за того, что иначе не может. Это, можно
сказать, остряк'поневоле. Не владея задерживающими центрами,
топчась не только физически, а и психически на одном месте,
пьяный как бы отдается несущему его речь звуковому потоку
(«мели, Емеля, — твоя неделя»), сцепляя слова чисто
формально, по их звучанию. В психиатрии уже давно отмечено,
что под влиянием алкоголя взрослый человек как бы
превращается в ребенка, которому доставляет удовольствие
свободно отдаваться течению своих мыслей без соблюдения
логической связи. И Достоевский, бытописатель «пьяненьких»
(таково заглавие одного из его замыслов впоследствии
вошедшего составной частью в «Преступление и наказание») не только
великий психолог, но и психопатолог 167, хорошо знает этот
«каламбурный» уклон в речи пьяных и не раз его отмечает...
Тот же Лебядкин в том же «дымном» состоянии, желая
сказать о своей сестре, девушке, что она несколько
помешанная, говорит, что «она в таком положении»..; Спохватившись,
что его слова могут быть поняты, что она беременна, он
пытается поправиться и сбивается еще больше:
«— Не примите превратно..., родной брат не станет
марать... в таком положении это значит не в таком положении...
в смысле пятнающем репутацию... на последних порах...»
(VII, 183).
Подобное же находим и у другого пьяницы, паронимного
Лебядкину, — у Лебедева. Восхваляя силу преданности идее
в средние века, Лебедев с пафосом восклицает:
«Покажите же мне что-нибудь подоб<ное такой силе в наш
век пороков и железных дорог... то есть, надо бы сказать... в
наш век пароходов и железных дорог1в8, потому что я пьян, но
справедлив»» (VI, 430).
Лебядкин ли, Лебедев ли — это птицы одного полета. И
того же полета Иволгин Ардальон Александрович. Неутомимый
враль и пьяница, плетет он перед слушателями очередную
небылицу:
«Рядовой Колпаков совершает кражу, — сапожный товар
у товарища...» (VI, 112).
«Товар у товар-ища» — это характерное цепляние за звуки
человека с расслабленными центрами, не умеющего вовремя
остановиться. Еще рельефнее это выступает в другом его
рассказе не то о капитане, не то о Капитоне, не то о Ерошке, не то
о Еропегове. Злой Ипполит и грубый Ганя своими
насмешками и возражениями еще более подзадоривают Иволгина:
219

— Ну вот, слышали, собственный ваш сын тоже говорит,
что никакого капитана Еропегова не было...
— Капитона Еропегова, а не капитана... Капитона...
Подполковник в отставке, Еропегов... Капитон.
— Да и Капитона не было! совсем уж разозлился Ганя.
— По... почему не было? пробормотал генерал... о, боже!
Еропегова, Ерошки Еропегова не было!
— Ну, вот, то Ерошки, то Капитошки! — ввернул Ипполит.
— Капитошки, сударь, Капитошки, а не Ерошки! Капитон,
Капитон Алексеевич, то бишь, Капитон... Подполковник... в
отставке... Женился на Марье... на Марье Петровне Су... Су...
друг169 и товарищ ...Сутуговой... с самого даже юнкерства. Я
за него пролил... я заслонил... убит. Капитона Еропегова на
было! не существовало!» (VI, 539—540).
Здесь мы имеем дело с человеком не только пьяным, но и
явно больным. Центры речи у Иволгина не просто
расслаблены, а еще и заторможены. Это заплетание «Су... Су... туговой»
уже подлинное тугоязычие, которое вот-вот перейдет в полную
афазию и паралич. И действительно, почти непосредственно
после этого разговора генерала постигает удар. И, конечно, не
только и не столько пьяному, сколько болезненному состоянию
Иволгина следует приписать это неудержимое скольжение по
звуковому потоку: Капитан—Капитон—Капитошка—Ерош-
ка—Еропегов. Впрочем, для того чтобы созвучие слов
возобладало над их значением, не обязательно, чтобы болезненное
состояние достигло такого алогея, как у Иволгина: всякое
достаточно сильное нарушение душевного равновесия обостряет
склонность к 'игре словами, человек начинает и сам острить и
чутко реагирует на остроты других. И Порфирий Петрович,
судебный следователь, учитывая душевное состояние Расколь-
никова, пытается его словить каламбурчиками. Дело в том,
что во эремя своего преступления Раскольников как бы
получил психическую травму: колокольчики в дверях
квартиры убитой им старухи постоянно томят его и в бреду и наяву.
Помимо этого, целым рядом сложных и мучительных
переживаний Раскольников доведен до того, что готов подчас весь
душевный узел своей жизни разрубить и «как бы броситься
вниз с колокольни» (V, 428 и 475). Вот этим-то быстрым
переходом от «колокольчиков» к «колокольне» и жонглирует
Порфирий Петрович:
«Эдак можно и горячку нажить, когда уж этакие
поползновения нервы свои раздражать являются, по ночам в коло-
220

кольчики ходить звонить... Эдак ведь иногда человека из
окна или с колокольни соскочить тянет...» (V, 359).
Как уместны эти «колокольчики» при «колокольне» и как
этим каламбуром «играет» Порфирий Петрович на всех
больных струнах души Раскольникова, звонит во все колокола его
чутко резонирующей совести!
Такую же подверженность «каламбурному» мышлению
констатирует Достоевский и у больного Ивана Карамазова.
Будучи в горячке, он бредит, что ведет диалог с чертом и тот ему
говорит:
«Я вот думал, давеча, собираясь к тебе, для шутки
предстать в виде отставного действительного статского советника,
служившего на Кавказе, со звездой Льва и Солнца на фраке,
но решительно побоялся, потому ты избил бы меня только за
то, как я смел прицепить на фрак Льва и Солнце, а не
прицепил по крайней мере Полярную звезду или Сириуса» (X, 176).
Какой здесь впрямь дьявольский каламбур! «Посланец
небес» ведь на сей раз только «бес с насморком», у которого
звезда небесная заменена орденской звездой, небесный «чин»
снижен до земного чин-овника: так ведь и о подлинном
чиновнике Достоевский острит, что тот «терпеть не мог хватать с
неба звезды, хотя имел их уже две» (IV, 6).
Но чертова острота этим не исчерпывается: ведь Солнце —
тоже звезда, а Лев — так даже целое созвездие, так что мы
снова переносимся в небесную сферу, но вслед за этим
(чертовы качели!) опять стремительно падаем на землю, вспоминая,
что «Лев и Солнце» — персидский орден и вполне уместен на
груди статского советника, служившего на Кавказе. Да и в
намерении черта имитировать «советника, служившего на
Кавказе» сквозит насмешка над кавказским «демоном»
Лермонтова, а его реплика о «звезде» — пародия на слова Лермонтова
о демоне: «Сиял он ...как звезда»170.
Конечно, явление черта и его пространные
разглагольствования — одно наваждение, «тяжелый бред души больной»
Ивана Карамазова, характеризующие его, но не только его,
но и самого черта, каким он сложился в традиции
фольклорной и литературной. Исконный казуист, черт не может не
играть словами. К зигзагам мыслей, к намекам и экивокам
имеет черт склонность неодолимую, и недаром Достоевский
вкладывает ему в уста каламбур за каламбуром, анекдот за
анекдотом. В частности, характерен анекдот, рассказываемый
чертом о разговоре безносого маркиза с отцом-иезуитом:
— Возвратите мне, говорит, мой нос!
221

— Сын мой... Если строгая судьба лишила вас носа, то
выгода ваша в том, что уже никто во всю вашу жизнь не
осмелится вам сказать, что вы остались с носом.
— Отец святой, это не утешение! — восклицает
отчаянный, — я был бы, напротив, в восторге всю жизнь, каждый
день оставаться с носом, только бы он был у меня на
надлежащем месте! — Сын мой, — вздыхает патер, — всех благ нельзя
требовать разом... косвенно исполнено желание ваше: ибо
потеряв нос, вы тем самым все же как бы остались с носом...
(Х,175).
Вся софистика и казуистика этого диалога основана на
том, что выражение «остаться с носом» употребляется каждый
раз патером не в том смысле, в каком употребляет его маркиз.
Надо, однако, прибавит^, что черт здесь не оригинален. Этим
выражением виртуозно играли уже и Пушкин 171, и Гоголь в
своей повести «Нос»172, да и у самого Достоевского (а
Достоевского черт прочел внимательно...) 173 мог черт задолго до
своего появления в «Братьях Карамазовых» этот каламбур
узнать. Так, еще в «Дядюшкином сне» мы находим следующий
эпизод. Разгневанные дамы обрушиваются на «дядюшку»:
— Вы безногие-с...
— Кто, я безногий?
— Ну да, безногие-с, да еще и беззубые-с...
— Да еще и одноглазый!
— У вас корсет вместо ребер-с...
— Лицо на пружинах!
— Волос своих нет-с...
— И усишки-то, у дурака, накладные.
— Да хоть нос-то оставьте мне... — вскричал князь (II,
398—399).
С носом его и оставили... Ниже мы увидим, что и Николай
Ставрогин на том же «носе» разыграет каламбур, так что
герой «Бесов» опередил черта «Братьев Карамазовых».
Впрочем, здесь, пожалуй, черт может возразить, что Ставрогин
ведь один из «бесов», и что ему, черту, нет дела до
литературных традиций: у него де свои традиции, и он говорит так, как
ему издревле свойственно.
Впрочем, не так страшен черт, как его малютки... И когда
четырнадцатилетняя Лиза Хохлакова, «бесенок», как называет
ее Достоевский и главу, ей посвященную («Братья
Карамазовы», кн. XI, гл. 3), пускается в каламбуры, то они оказываются
такого свойства, что сам черт мог бы позавидовать. Вот что
она говорит Алеше:
222

«Я хочу, чтобы меня кто-нибудь истерзал, женился на мне,
а потом истерзал, обманул, ушел и уехал... А знаете, я хочу
жать, рожь жать. Я за вас выйду, а вы станете мужиком,
настоящим мужиком, у нас жеребеночек, хотите?» (X, 92).
Лиза хочет выйти замуж и рожь жать, понимай — рожать,
а жеребеночек, который у них появится, это же ребеночек. Да
и в настойчивом ее призыве к Алеше: «Станьте мужиком,
настоящим мужиком» — слово «мужик» воспринимается в его
исконном, народном осмыслении — муж. *Вся фраза,
следовательно, осмысляется так: Лиза выйдет замуж, Алеша будет
ее мужем, она станет рожать, и у них появится ребеночек. Да,
«бесенок» младшего Карамазова стоит «черта» старшего...
Тому же «бесенку» принадлежит еще один каламбур,
который в передаче ее матери, госпожи Хохлаковой, звучит так:
«Стояла у нас в саду сосна... «Мама, говорит, я помню эту
сосну, как со сна, то есть «сосну, как со сна», это как-то иначе
она выразилась, потому что тут путаница, «сосна» слово
глупое, но только она наговорила мне по этому поводу что-то
такое оригинальное, что я решительно не возьмусь передать»
(IX, 268).
Вот уж впрямь меж трех, нет, даже меж двух сосен
заблудилась, а между тем игра «бесенка» элементарна и такая же,
как и в вышеприведенных каламбурах: там — рожь+жать=
= рожать, здесь — со+сна = сосна 174.
3.
Достоевский в такой степени привержен, я бы даже сказал,
подвержен склонности игре словами, что каламбурами
изобилуют его и художественные произведения, и публицистика, и
письма. Очень часто, например, соседит он слова с перебоем
гласных: мастеры-м,истеры (XIII, 348), петь-пить (IV, 199),
крикнул—крякнул (IV, 319), оханья и аханья (V, 525),
хаханьки—хихиньки (II, 447) и т. п.
Нередко Достоевский прибегает и к игре согласными
звуками: ссыльнокаторжные и сильно каторжные (III, 397).
Подобного рода перебоями гласных и согласных звуков от слова
или группы слов остается порою только его или их основное
звучание. Так, на нападки Федора Карамазова игумен
отвечает:
— Сказано снова: «Претерпи смотрительно находящее на
тя невольно бесчестие с радостию, и, да не смутишася, ниже
возненавидиши бесчестящего тя». Так и мы поступим.
— Те-те-те, вознепщеваху! и прочая галиматья! Непщуйте,
отцы, а я пойду (IX, 116).
22*

Может показаться, что Карамазов просто коверкает слова
игумена, превращая «тя» в «те-те-те», а «возненавидиши»— в
«вознепщеваху». На самом же деле подбор звуков осмыслен:
«непщевание» по-церковнославянски означает лицемерие, и
Карамазов как бы говорит: «Отцы, не лицемерьте вашей цер-
ковнославяшцшюй, говорите, как все».
Очень часто у Достоевского интонация ударных слов
усиливается посредством рифмы: третирую—компрометирую (VII,
239), возня и мазня (X, 19), штука и наука (II, 530 и X, 13),
света—завета (VII, 279), мирно—жирио (IV, 76), был—любил
(X, 308) и др. Иногда рифма, падая на естественшый раздел
фразы, делает речь как бы размеренной. Так, защитник
Дмитрия Карамазова говорит:
Да, страшная вещь — пролить кровь отца, —
' Кровь родившего,
Кровь любившего,
Кровь жизни своей для меня не жалевшего,
С детских лет моими болезнями болевшего,
Всю жизнь за мое счастье отдавшего
И лишь моими радостями, моими успехами жившего
(X, 297).
При нашем членении предложения явственно выступает его
ритмичность в целом и строгая согласованность его частей,
подчеркнутых созвучными дактилическими концовками, что
очень выразительно передает «высоки^» риторический пафос
столичного златоуста, который и дальше продолжает в том же
стиле:
«Родивший не есть еще отец, а отец есть — родивший и
заслуживший» (X, 301).
Так говорит, так почти поет этот «прелюбодей мысли», этот
модный advocatus diaboli. Но так «поет» временами у
Достоевского и сам дьявол — черт Ивана Карамазова:
«Я слышал радостные взвизги херувимов, поющих и
вопиющих «Осанна!» (X, 177).
Попутно отметим, что юркий черт совершает здесь
литературное воровство у самого Ивана, который в своей повести
«Великий инквизитор» рассказывает о том, как при появлении
Христа дети
«Поют и вопиют: «Осанна!» (IX, 312).
"Впрочем, черт, быть может, нарочно имитирует стиль
Ивана, чтобы подтрунить над его пафосом, не лишенным
некоторой декламационности175, как не лишен декламационности,
при всей исступленной искренности, и пафос Дмитрия Карама-
£24

зова 17β, который, собираясь Алеше «гспетъ» свой «гимн» (тоже
своего рода «осатна»), с первых же .слов каламбурит: «Я тебя
не то, что ждал, а жаждал» (X, 100).
И примечательно, что эта реплика повторена в словах Хох-
лаковой тому же Алеше: «Я вас ж д а л'а I Я вас ж а ж-д а л а »
(IX, 227).
На последних примерах следует, пожалуй, остановиться.
«Поющих» и «вопиющих», «ждал» и «жаждал» — это уж
больше чем созвучие, тут одно слово эхом целиком входит в
другое. Получается впечатление, что мы имеем дело с двумя
одинаковыми словами, различающимися только модификацией.
Ничего сами по себе не означающие частички «во» (в «во-пи-
ющих») и «жа» (в «жа-ждал») приобретают иллюзорное
бытие мнимых приставок. Конечно, это восприятие ложное, но
оно внушается и тем, что Достоевский таким'же образом
оперирует и подлинными приставками. Так, обычным для него
является тесное соседство и сопоставление двух однокоренных
слов: одного — в «чистом» виде, другого с префиксом, как
например: зван и призван (IX, 450), чувствующий и
сочувствующий (V, 480), держит и содержит (VII, 16).
Но игра на префиксах у Достоевского не ограничивается
лишь сопоставлением однокоренных слов — с префиксом и без
него, но и противопоставлением таких же слов с разными
префиксами, как например: настроен и расстроен (VII, 169),
написано и подписано (X, 249), сколачивать и выколачивать (IX,
31), разнообразие и безобразие (VI, 130) 177. Эта игра
префиксами иногда способствует и ритмичности речи, как например:
со всеми уживается, во все вживается (XIII, 46);
подозрительные твои глаза, презрительные твои глаза (IX, 173). Имеется
даже случай, когда из-за того или иного префикса между
действующими лицами завязывается упорный спор. Так, Дмитрий
Карамазов считает присвоение половины суммы, взятой у
Катерины Ивановны, фактом позорным, прокурор же склонен
отнестись к этому снисходительнее: «Ну, положим, даже и
Зазорный в высшей степени поступок, я согласен, но зазорный
все же не позорный» (IX, 609). И еще раз к этому
возвращаясь:
«Что именно в том позорного, что уж от взятых зазорно и,
если сами желаете, то и позорно, трех тысяч вы отделили
половину» (там же). . ~
А отца Дмитрия, Федора Карамазова, игра префиксами
довела раз даже до беды:
«Входит исправник... Я к нему прямо и, знаете с развязно-
Ö Заказ 2648 " · 225

стью светского человека: '«Г. исправник, будьте/говорю, нашим,
так сказать, Направником». — «Каким это, говорит,%
Направником?» Я уж вижу с первой полсекунды, что дело не
выгорело, стоит сердитый, уперся. «Я, говорю, пошутить желал, для
общей веселости, так как г. Направник известный наш русский
капельмейстер, а нам именно нужно для гармонии нашего
предприятия вроде как бы тоже капельмейстера...». —
«Извините, говорит, я исправник и каламбуров из звания моего
строить не позволю». Повернулся и уходит. Я за ним кричу:
«Да, да, вы исправник, а не Направник». — «Нет, говорит,
коли уж сказано, так я Направник». «И, представьте, ведь дело-
то наше расстроилось» (IX, 54).
Каламбурчик и*анекдот вполне в стиле «старого шута»
Федора Павловича, но, как мы видели, и сам автор разрывом и
видоизменением приставок так многократно модифицирует
слова. В результате этих модификаций получается не только
новый оттенок, но подчас и совершенное переключение слова
из одного смыслового ряда в другой. Так, например, генерал
Цпанчин, опасаясь встречи с женой,
«...положил отговориться делами и избежать. Избежать у
генерала иногда значило просто-напросто у-бежать»
(VI, 59).
Незначительной переменой префиксов («из» и «у»)
отвлеченное понятие 'переформировалось в конкретное действие.
Впрочем, этого же эффекта достигает писатель и не
прибегая к помощи префиксов. Так, расправляя перед Раскольни-
ковым купленные им подержанные брюки, Разумихин их
расхваливает:
«...Штанами горжусь: ни дырочки, ни пятнышка, а между
тем весьма сносные, хотя и поношенные» (V, 136).
Производные слова от глагола «носить» здесь даны в
обоих значениях: прямом («поношенные») и переносном
(«сносные»).
Техника, принцип техники все тот же, по которому
построены многочисленные щедро, порою даже слишком щедро,
по всем произведениям Достоевского рассеянные выражения,
как- чудный и причудливый, правильный и праведный,
обиженный и обидчивый, нетерпеливый и нетерпимый и др. К этой
же группе тесно, примыкают ц слова с тождественными
зачинами: благородный и благонравный,^простодушный и
простонародный, злокозненный .и злокачественный, легкомысленный и
легковерный. На фоне приведенных примеров не кажутся
случайными и такие анафоры (слова, одинаково начинающиеся)
226

как — лечь лечиться, только и толку, с полу полуимпериал,
сам СамсоЪов и т. п.178.
Очень часты у Достоевского слова, которые тут же
тавтологически самопоясняются: «как изверга себя извергаю из
среды людей» (IX, 389), «у нее на дворе буду Дворником»
(IX, 152), «... под началом которого он начал... свою службу»
(IV, 8), «в глазах его было что-то лупоглазое» (IX, 47), «носы
все курносые» (V, 165), «коли он... не сердится, то как-то
легче сердцу» (IX, 121), «иноки не иные суть человеки» (IX, 205).
И последние два примера тоже не без тавтологии: ведь и
слово «сердиться» не только по смыслу, но и по самому корню
означает быть «в сердцах», а инок происходит от слова
«иной»...179.
Нельзя сказать, что все тавтологические самопэяснения
были так уже необходимы. Возьмем, например, следующее
описание:
«Конь... вел себя гордо и заносчиво... и словно гордясь
перед всеми... точь-в-точь, как иной неисправимый повеса
гордится своими висельными проделками. Казалось, он
вызывал смельчака, который бы решился посягнуть на его
независимость...» (11,254).
«Повеса», «висельник», «независимость» — трижды на
протяжении одной фразы модифицировано одно и то же слово,
как. и трижды настойчиво повторено: «гордо», «гордясь»,
«гордиться», но все это только «звучит гордо», а впечатление
минимальное: «порывистый конь» (да и рассказчик о нем)
топчутся на месте...
4.
Жан Поль Рихтер говорит: «Остроумие — это переодетый
священник, который венчает всякую пару», а Вихерт к этому
добавляет: «И охотнее всего οή венчает ту пару, к соединению
которой родственники относятся наиболее нетерпимо». Это
значит, что остроты тем удачнее, чем больше дистанция
между двумя смыслами, выраженными в одном слове (не это ли
Ломоносов называл «далековатыми сближениями»?). Но
бывают и такие остроты, соль которых не в противоречии двух
смыслов одного выражения, а в противопоставлении одного
смысла, словесного, с другим, данным в'действии. Основное их
отличие в том, что апеллируя к определенной ситуации, он«
являются не остротами «вообще», а только при определенных
положениях, «положениях» часто в самом прямом и конкрет-
9· ' 227

ном смысле этого слова. Так, например, в повести
Достоевского «Чужая жена и.муж под кроватью» ревнивый *муж (Иван
Андреевич), выслеживая свою жену, благодаря сцеплению
обстоятельств, вынужден спрятаться под кроватью в чужой
спальне. "Положение, скверное и без того, осложняется тем,
что под той же кроватью оказывается спрятанным еще один
человек. И вот это-то «положение», отнюдь не героическое,
дает автору повод и возможность сделать своего героя
мишенью ряда забавных двусмысленностей. Сопоставляя обоих
«соседей», автор примечает:
«Может быть, это был человек, испытавший не раз
гонения судьбы и не раз находившийся в стесненном положении;
но Иван Андреевич был'новичок и задыхался от тесноты» (1,
612)..
Из-за этой тесноты под кроватью завязывается спор; «муж»
при этом пытается еще сохранить амбицию, но «молодой
человек» не уступает ему ни чести, ни места:
— Я постарше вас, я вам говорю!
— Знайте, мы здесь на одной доске.
— Я никогда не был в таком унизительном положении.
— Да, ниже лежать нельзя (I, 613).
И дальше в том же духе:
— Я почтенный человек, я отец семейства. Не могу же я
быть в таком положении.
— Сами же вы сунулись в такое положение. Ну,
подвигайтесь же, вот вам место.
— Благородный молодой человек. Я вижу, что я в вас
ошибался...
— Я понимаю' стеснительное положение ваше, но что же
делать (там же).
Так все время одно «положение» сменяется и подменяется
другим: «место, занимаемое «почтенным отцом семейства» в
обществе — конкретным местом под кроватью. И когда
наконец ему приходится выбраться из-под кровати и предстать
перед грозным хозяином спальни, то, желая снискать себе
прощение, он говорит:
— Я несчастный человек, я пью чашу — употребляя
«чашу» со свойственной ему склонностью к фигуральным
выражениям, в смысле «судьбы», но «хозяин» это понимает как
признание в пьянстве:
— Да помилуйте, какое же мне дело, что вы выпили чашу,
может быть, вы и не одну чашу выпили, судя по вашему
положению! (I, 625)...
228

Аналогичный пример и в повести Достоевского
«Крокодил»:
— Иван Матвеич жаждет вашего совета, руководства
вашего жаждет. Даже, так сказать, со слезами-с.
— «Так сказать, со слезами-с»? Гм. Ну, это слёзы
крокодиловы... (IV, 256).
Соль шутки в том, что этот Иван Матвеич обретается в
недрах крокодила, его слезы, следовательно, и впрямь
крокодиловы... «Положение» героя использовано и здесь.
Еще тоньше каламбур, который мы находим в «Братьях
Карамазовых»: __.
«Атомы-то и в древнем мире были. А вот как узнали у нас,
что вы там открыли у себя «химическую молекулу», да
протоплазму, да черт знает что еще, так у нас и поджали хвосты»
(X, 171).
В устах черта эта реплика приобретает особую
пикантность. «Черт знает что» — обычный словесный штамп,
выражение,, из которого давно выветрилось > его первоначальное
значение — в устах черта вновь приобретает исконную
свежесть и живость. То же и с «поджатыми хвостами»:
применяемые к человеку, эти слова метафоричны, но по отношению к
черту они приобретают наглядную конкретность, это живой
жест, а не риторическая фигура: черти поджали хвосты, ну,
разумеется, — свои, чертовы...
Сходную игру слов находим мы и в рассказе «Бобок». Там
некая странная личность, бродя по кладбищу, предается
таким размышлениям: #/
«Лет двадцать пять, я думаю, не бывал на кладбище; вот
еще местечко! Во-первых, дух. Мертвецов пятнадцать
наехало... Причту нельзя пожаловаться: доходы. Но дух, дух. Не
желал бы быть здешним духовным лицом» (X, 343).
О «духе»"и другая реплика (там же) некоего покойника-
философа (кстати, этого покойного идеалиста-философа
многозначительно зовут Платоном), что на кладбище «вонь
слышится, так сказать, нравственная... вонь будто бы души»~(Х,
355).
Ассоциировать дух с дурным запахом, потешаться в
присутствии самой смерти, на кладбище, называя покойников
духовными лицами — это ли не хула на дух? И мы при этом не
можем не вспомнить, что и в «Братьях Карамазовых» мы
имеем, и уже не в каламбурном плане, а в глубоко серьезном,
почти трагическом, аспекте то же сочетание: «духовное лицо»
старец Зосима — и его же «тлетворный дух», сочетание, так
229

потрясшее душу Алеши. Но как в сказках, чтобы ожить,
нужно быть окропленным не только живой, но и мертвой водой,
так, по концепции Достоевского, «Кане Галлилейской»
(название одной из глав в «Брааъях Карамазовых») должен
предшествовать «Тлетворный дух» (название предшествовавшей
главы)...
Кстати*, укажем здесь еще на один каламбур
Достоевского, связанный с «духовными лицами». Дмитрий
рассказывает Алеше услышанную им от Ракитина новую теорию
восприятия внешних впечатлений. Вот как это Дмитрий излагает:
— Вообрази себе: это там в нервах, в голове, то есть там
в мозгу эти нервы... Есть такие этакие хвостики, у нервов этих
хвостики, ну, и как только они там задрожат... то и является
образ... Bcff почему я и созерцаю, а потом мыслю... потому что
хвостики, а вовсе не потому, что у меня душа и что я там
какой-то образ и подобие... Великолепна, Алеша, эта наука!
Новый человек пойде^ это-то я понимаю... Химия, брат, химия!
Нечего делать, ваше преподобие, подвиньтесь немножко,
химия идет! (X, 102).
Дмитрий, как всегда, говорит сумбурно и... каламбурно. В
его реплике противопоставлены открытия науки и
«откровение» религии, «образ» физический и «образ и подобие»
метафизические. Победа, вынужден признать Дмитрий, будет,
видимо, на стороне науки: человек больше не будет себя считать
божьим «образом и подобием» («новый человек пойдет»), а
когда не будет ничег(о подобного* не будет нужды и в π ρ е -
подобиях, тогда «ваше преподобие, подвиньтесь немножко,
химия идет!».
Но Дмитрий Карамазов, любитель каламбуров, сам стал
жертвой рокового каламбура. 'Подозреваемый в убийстве
отца, он на предварительном дознании, рассказывая о
мучительных поисках денег, говорит: «Мне до зарезу нужны были три
тысячи» (IX, 572). «До зарезу нужны» в обычной речи
означает крайнюю степень необходимости, и именно в этом смысле и
выразился Дмитрий, но эти слова совсем по-иному звучат в
ушах прокурора и следователя, уверенных, что Дмитрий из-за
денег и впрямь убил отца. Они его слова воспринимают
буквально. И об этой же двусмысленности упоминается еще раз
в рассказе Дмитрия о том, как, выйдя от Хохлаковой, он даже
подумал «скорей зарезать кого-нибудь, а достать три тысячи».
При этих словах Дмитрий был вновь остановлен и о том, что
«зарезать хотел», записали (IX, 583).
С не менее «режущей» остротой сталкивается и другой ге-
230

рой Достоевского, уже подлинный убийца — Раскольников.
Непосредственно после своего преступления Раскольников
пробирается домой. «Мучеаря до того его обессилили, что он едва
двигался. Пот шел у него каплями, шея была вся смочена.
«Ишь нарезался!» крикнул ему кто-то...» (V, 93).
«Нарезался», как известно, имеет значение «напился
пьяным» и только это, конечно, подразумевал крикнувший. Но
слова подчас мудрее изрекающего их, и, сам того не ведая,
неизвестный человек из народа изрбличил действительного,
только что двух человек зарезавшего, убийцу. Так, сейчас же за
преступлением, еще задолго до того, как другой, тоже человек
нз народа, крикнет Раскольникову: «УбивецЬ — его уже
начинает преследовать глас народа. Не только при завязке
драмы Раскольникова, но и на протяжении всего действия — это
изобличающее его роковое слово, и производит тем большее
впечатление, чем менее преднамеренно оно сказано. Порфирии
Петрович, выслушав теорию Раскольникова, что люди делятся
на «обыкноёенных» и на люде^ на все «право имеющих»,
спрашивает: «А много ли таких людей, которые других резать
право имеют, «необыюновен«ых»-то этих?» (V, 272).
Но Порфирии Петрович — следователь и мог слово
«резать» с умыслом вставить в свой вопрос, поэтому
Раскольников, как это словцо его ни «резнуло», овладевает собой и
сдерживает свое волнение. Но когда""уже родная его сестра,
ничего не подозревающая Дуня, за то, что Раскольников
считает ее брак с Лужиным гибелью, в сердцах отвечает: «Если
я погублю кого, так только себя одну... Я еще никого не
зарезала!», то доводит его почти до обморока.
Другим, таким же убийственным словом является для
Раскольникова— кровь. В бреду, после убийства, ему
примерещилось, что кто-то бил его квартирную хозяйку, и· очнувшись,
он об^этом расспрашивает служанку Настасью. Но в ответ:
«Настасья, молча и нахмурившись, его рассматривала и
долго так смотрела/, ему очень неприятно стало от этого рас-
сматриванья, даже страшно.
— Настасья, что же ты молчишь? — робко проговорил он,
наконец, слабым голосом.
— Это кровь, — отвечала она, тихо и как будто про себя
говоря.
— Кровь!... какая кровь?... бормотал он бледнея...180.
— А это кровь в тебе кричит...» (V, 123).
Бесхитростная Настасья употребляет слово «кровь» в его
народном осмыслении: болезнь, горячка, как она сама тут же
231

поясняет: «это когда ей выхода нет и уж печенками
запекаться начнет, тут и начнет мерещиться», но язык опять оказался
мудрее говорящего, и для Раскольникова слова этой простой
женщины, как и того, кто крикнул ему: «Шпь нарезался»,—
глас народа, его изобличающий. Впрямь, о пролитой крови и
камни вопиют. И сам Раскольников, как бы бередя свои раны,
болезненно тяготеет к этому слову и сам то и дело его
употребляет. Помогая привести раздавленного экипажем Марме-
ладова, Раскольников, испачканный кровью, сталкивается с
Заметовым:
. — А как вы, однако, кровью замочились, — заметил Нико-
дим Фомич, разыядев при свете фонаря несколько свежих
пятен на жилете Раскольникова.
— Да, замочился... я весь в крови! — проговорил с каким-
то особенным видом Раскольников (V, 195).
Да, Настасья права: у Раскольникова беспрерывно кровь
«кричит»,..
А вот какой каламбур мы находим в «Двойнике». Когда
Голядкин-старший нагоняет своего двойника, «уже занёсшего
одну ногу на дрожки», между ними происходит такой
разговор:
— Милостивый государь, я надеюсь, что вы...
— Нет, вы уж, пожалуйста, ничего не надейтесь, —
уклончиво ответил бесчувственный неприятель господина Голядки^
на, стоя одною ногою на одной ступеньке дрожек, а другою
изо всех сил порываясь попасть на другую сторону экипажа,
тщетно махая ею по воздуху, стремясь сохранить эквилибр и
вместе с тем, стараясь всеми-силами отцепить шинель свою qi
господина Голядкина-старшего...
— Яков Петрович! только десять минут...
-— Извините, мне некогда-с.
— Согласитесь сами, Яков Петрович... пожалуйста, Яков
Петрович... ради бога, Яков Петрович... так и так...
объясниться... на смелую ногу... (I, 336—337).
' Выражения на «смелую ногу» в русском языке не
существует, но у него так много близких и похожих на него
родственников 18V что, встречаясь с ним впервые, мы готовы и его
принять за старого и признаться, несколько надоевшего"
знакомого. И нужно было все.мастерство Достоевского, чтобы старое
выражение оживить и представить по-новому. Что он для
этого сделал? Прежде всего обратил эти «фигуральные» ноги в
живые, подлинные ноги (Голядкина), а затем, придав им
смелейший ракурс, заставил их не только двигаться, но даже эк-
232

вилибрировать: одна нога оказалась повисшей на ступеньке*
дрожек, другая же, в поисках равновесия, описывала пируэты.
Такое рискованное положение не может не привлечь
внимания, и мы воочию видим, что бЬъяснение впрямь происходит,
как выражается Голядкин-старший, на смелую ногу... Ноги,
таким образом, были на сей раз оживлены их собственным
движением.
В другой раз Достоевский оживляет «ноги» с помощью...
«рук», сообщая об одном человеке, что он «на большую ногу
жил, затем, что руки были длинны» (I, 509}. Здесь не только
симметрия частей предложения, но и пропорции образа
соблюдены: большой ноге соответствует длинная рука...182.
Но вкладывая в уста своих героев всякого рода варианты
ходячего выражения «на равной ноге», Достоевскли эти же
выражения сам. высмеивает. Так между Алексеем
Карамазовым и Лизой Хохлаковой происходит следующий
диалог.
— Его [Снегирева], главное, надо теперь убедить в том,
что он сю всеми нами на равной ноге... и на только на равной,
но даже на высшей ноге...
— «На высшей ноге» — прелестно, Алексей Федорович, на
говорите, говорите!
— То есть я не так выразился..л про высшую ногу... но это
ничего.
— Ах ничего, конечно, ничего! простите, Алеша, милый...
Знаете, я вас до сих пор почти не уважала... то есть уважала,
да на равной ноге, а теперь буду на высшей уважать... Милый,
не сердитесь, что я «острю» (IX, 271).
Конечно, эта «высшая нога» у Алеши lapsus linguae, но
благодаря другому месту из «Братьев Карамазовых» мы
можем понять, как эта «нога» у него выскользнула: «Коля был
чрезвычайно доволен-Алешей. Его поразило то, что-с ним он в
высшей степени на равной ноге» (X,37).Это самое хотел
Алеша и теперь высказать, но от избытка чувств и торопясь он
вместо того, чтобы'сказать: «в высшей степени на равной
ноге», сказал: «на равной и даже на высшей ноге».
По ловкости, с которой Лиза (несмотря, а может быть,
именно потому, что сама- «хроменькая») «подставила ножку»
А^ше, мы узнаем озорного «бесенка». Но как бы то ни было,
благодаря этой необычной «высшей ноге» ожила давно уже в
речи омертвевшая «равная нога».
Впрочем, у Достоевского иногда оживают ноги даже и
мертвеца.
233

Так, описывая похороны, он говорит:
«Герой всего поезда, в богатом гробе, торжественно и
чинно, ногами вперед отправлялся на самую удобную в свете
квартиру». ш
Не без остроумия варьирует Достоевский известное
евангельское выражение «отрясти прах с ног»: так, Фома Опискин,
герой «Села Степанчикова» говорит: «Отрясу прах с моих са-
погов» (II, 523).
От этих «сапог» старая формула обновилась и
омолодилась. И если мы вспомним, что эта реплика вложена в уста
ханжи, то замена апостольских ног сапогами Фомы особенно
курьезна.
Обыгран Достоевским и другой словесный штамп. Так, в
«Двойнике» мы читаем:
«Обед продолжался недолго, оба они торопились, — хозяин
потому, что был не в обыкновенной тарелке своей, да л тому
же и совестился, что обед был дурной» (I, 273).
«Не в своей тарелке»---это многократно использованное
словесное блюдо, набивший оскомину речевой штамп. Но как
кстати эта «не своя тарелка» здесь, за нищенским обедом.
Аналогично и в «Дядюшкином сне»: «Мозгляков был не в
своей тарелке и мало ел».
В этом роде и каламбур Разумихина. За чаем он
рассказывает о том, как в самый короткий срок успел на квартире
Раскольникова со всеми ее обитателями не только
познакомиться, но и подружиться.
— Усахарил,—пробормотала Настасья, плутовски
усмехаясь.
— Да вы бы в накладочку, Настасья Никифоровна.
— Ну ты, пес! — вдруг вскрикнула Настасья и прыснула со
смеху (V, 129) 183.
Что такого смешного сказал Разумихин? Почему Настасья
прыснула со смеху? Да потому, что разговор происходит за
чаепитием и Разумихин, прикидываясь непонимающим, слово
«усахарил», сказанное Настасьей в смысле":—усластил,
расположил к себе, относит к чаю и предлагает ей пить «в
накладку». Каламбура соль здесь в «сахаре»... И двусмысленностью
этого выражения пользуется Достоевский еще раз в «Бесах», в
сцене у юродивого Семена Яковлевича. Последний
приказывает выдать вдове, пришедшей к нему с жалобой на своих
детей, несколько голов сахару. Находящийся при этом монах
так объясняет народу слово юродивого:
^сладите вперед сердце ваше добротой и милостию, а по-
.234

том уже приходите жаловаться на родных детей, кость от
костей своих, вотЛчто, доЛжно полагать, означает эмблема#сия»
(VII, 349). *
по существу, мы и здесь имеем каламбур («сахар»,
осмысленный как «услада сердца»), но вся обстановка такова, что
превращает и двусмысленность уже в «эмблему»,,, в
аллегорию. У Достоевского, впрочем; мы часто встречаемся
одновременно и с остротой и с аллегорией, точнее, с
остротой-аллегорией. И потому нередко самая явная двусмысленность может,
в соответствующей ситуации, способствовать впечатлению
серьезному и даже трагическому. Так, Лиза Тушина после
ночи, проведенной у Ставрогина, убегает от него на рассвете в
одном платье и на бегу «упала, споткнувшись о кочку. В ту
же минуту сзади раздался ужасный крик Маврикия
Николаевича, который видел, ее бегство и падение... Он видел ту, перед
которою столь благоговел, безумно бегущую через поле, в
такой час, в такую погоду, в одном платье, в этом пышном
вчерашнем платье, теперь измятом и загрязненном от падения...»
(VII, 558—559).
Здесь, судя по многоточию Достоевского, «падение» Лизы
явно двусмысленно: и конкретное и переносное. И платье ее
«измято» не от одного лишь физ'ичеокого падения... Ка.к раз до
этого хроникер «Бесов» сообщает, что еще в комнате у,
Ставрогина «платье на ней было уже измятое, надетое наскоро и
небрежно» (VII, 541).
То же происходит и с другой жертвой Ставрогина, Марией
Шатовой. Вернувшись из Швейцарии и не имея никакого
пристанища, она заезжает к мужу, с которым уже три года как не
живет, и в ту же ночь ощущает приступы родов. Шатов
приводит к ней акушерку, но Мария ее помощь отвергает.
Акушерка пытается ее урезонить, что расходы будут не так уж
велики и она сможет впоследствии их Шатову возместить. Но
Мария на это отвечает: «Я не то... Я не вправе обременять»
(VII, 611). Акушерку продолжает ее убеждать, и Шатовой
«эта женщина стала'вдруг ненавистна: совсем не о том она
говорила, совсем не то было.в душе Marie». Мария мучается
не столько от родовых потуг, сколько от того, что
забеременела она от другого (Ставрогина), а о б ρ е м ен я ет мужа
(Шатова)...184.
5.
В последних, нами приведенных, примерах весьма часто
заурядное слово или выражение приобретало новое значение от
того, что оно было связано с особым положением говорящего
235

или слушающего; это были, так сказать,, остроты, возникающие
от ситуации. Но у Достоевского имеются и обратные случаи,
когда не ситуация придает слову остроту, а наоборот, из сло-
аа, по-новому осмысленного, создается небывалая ситуация.
Так, например, по поводу циркулировавших по городу слухов
об усмирении «бунтовщиков» рассказчик «Бесов» сообщает:
«Вздор-, что привезены были пожарные бочки с водой, из
которых обливали народ. Просто-напросто Илья Ильич
крикнул, разгорячившись, что ни один у него сух из воды не
выйдет; вероятно, из этого и сделали бочки, которые перешли
таким образом в корреспонденции столичных газет» (VII, 456).
В'очерке «Топонимика Достоевского» мы уже на этой
реплике остановились и указали, какие «корреспонденции
столичных газет» хроникер «Бесов» имел в виду 185. Здесь же мы
хотим отметить, как в возбужденном необычными событиями
уме обывателя зарождается сплетня, как порою вздорное
слово облекается в плоть. Пословичное выражение («сух из
воды»), из которого давно выветрилось первоначальное
конкретное значение, снова неожиданно приобретает его и создает
небывалую ситуацию. В тех же «Бесах» имеется эпизод, который
излагается следующим образом:
«Один из почтеннейших старшин нашего клуба, Петр
Павлович «Гаганов имел невинную привычку ко всякому слову с
азартом приговаривать: «Нет-£, меня не проведут за нос!»... Но
однажды в клубе, когда он... проговорил этот афоризм
собравшейся около него кучке клубных посетителей... Николай
Всеволодович, стоявший в стороне и к которому никто и не
обращался, вдруг-подошел к Петру Павловичу, неожиданно, но
крепко ухватил его за нос двумя пальцами и успел протянуть
за собою по зале два-три шага» (VII, 48) 18в.
С подобными остротами у Достоевского мы уже
встречались, но там игра была на выражении «остаться с носом»,
а потому и сама острота оставалась статичной. Здесь*, игра на
выражении — «водить за нос», и потому острота
динамична и развертывается в комическое действие. Близкую
аналогию этому примеру мы имеем в реплике Разумихина на отказ
Раскольникова расписаться в получении вручаемых ему денег:
«Мы будем его руководить, то есть попросту его руку
водить, он и подпишет... и он серьезно принялся водить рукою
Раскольникова» (V,426).
Слово .«руководить», обычно употребляемое только
переносно, РазумиХЪн применяет неожиданно конкретно, и
применяет не только словесно, но и в действии 187.
236

Но Достоевский каламбурно использовал не только
выражения «за нос водить», «руководить», но и просто «водить».
Так между Елизаветой Тишиной и влюбленным в нее
Маврикием Николаевичем происходит следующий разговор:
— Будете меня водить хромую? Если это случится, я
никому не дам себя водить, кроме вас... Вы будете водить, один
вы...
— Вы и тогда водить меня будете, Лизавета Николаевна.
— Боже, да*ведь он хотел сказать каламбур (VII, 210).
Каламбуром, но уже без всякого умысла, является и совет
Аглаи Епанчиной Мышкину: -^
«...купите хорошего пистолетного пороху... которым из
пушек палят. Пулю, говорят, сами как-то отливают...» (VI, 402).
Наивная Аглая, хоть и дочь военного (генерала), ни в зуб,
что называется, не смыслит в том, о чем она говорит. Из пушек
палят у нее порохом, а выражение «пули отливать»,
означающее— лгать, говорить небылицы188, понимает она буквально
и таким образом, того не замечая, сама изрядные пули
отливает...
Покушением на каламбур является и фраза Трусоцкого —
«Девицы, на которых нужно дивиться». Каламбур этот
«девицы», услышавшие его, пытаются разъяснить своему отцу:
«Ну, девицы и потом дивиться; девицы похожи на дивиться,
девицы, на которых нужно дивиться...
— А-а-а,-—озадаченно протянул старик. — Гм! Ну, — он в
другой раз получше скажет! — и старик весело рассмеялся»
(IV, 530—531).
Да, каламбур Трусоцкого такой, что в другой раз нужно
получше сказать. Не 'лишено каламбурности и описание
самовара, который «горячился», «выходил из себя», «угрожал
сбежать и что-то с жаром быстро болтал» (I, 211).
И о Голядкине-младшем Достоевский рассказывает, что не
было в его компании такого лица, «перед которым он бы не
покурил, по своему обыкновению, чем-нибудь очень приятным
и сладким, так что обкуриваемое лицо только нюхало и
чихало в знак величайшего удовольствия» (I, 315—316).
Метафора — «курение» (в смысле лести, ср. «курить
фимиам») конкретизирована до того, что лицо, к которому
«курение» обращено, начинает чихать...
Это тяготение Достоевского (и, его героев) к
конкретизации всякого выражения идет так далеко, что даже такое
ординарное ласковое обращение к детям, как «голубчики», и то он
считает необходимым оправдать:
237

«Голубчики мои, — дайте я вас так назову — голубчиками,
потому что вы все очень похожи на этих хорошеньких сизых
птичек...» (X, 335).
Подумать только: чтобы детей называть «голубчиками»,
нужно ссылаться на их сходство с птичками! Но, очевидно,
«голубчики» для Алексея Карамазова (это он говорит) не
просто ласковое слово, не эмоциональное обращение, а наглядное
представление, конкретный образ. После этого нас уже не
удивляет, что и такое исключительное переживание, как
ощущение мировой гармонии и остановки времени у эпилептика
Кириллова, и оно находит^себе наглядное и конкретное
выражение. Между Ставрогиным и Кирилловым происходит
следующий диалог:
— Когда же вы узнали, что так счастливы?
— На прошлой неделе^ во вторник, нет в среду, потому что
уже была среда, ночью.,. Я часы остановил, было тридцать
семь минут третьего.
— В эмблему того, что время должно остановиться? (VII,
252).
«Бес» Ставрогин не может не скаламбурить над
«апокалиптическим» Кирилловым, и его вопрос о времени,
остановленном вместе с часами, не лишен иронии. Но самому
Кириллову, Юоторый, по отзыву Степана Трофимовича Верховенско-
го, даже «говорить не умеет, не то что каламбурить» (VII,
146), не до шуток: для дего остановка часов, действительно,—
эмблема остановки времени.
Подобно тому, как в этом случае обыграна остановка
времени, в другом случае обыграно движение в пространстве:
«Доктора решили, что от мордасовского гостеприимства у
князя сделалось воспаление в желудке, перешедшее
(вероятно, по дороге) в голову» "(II, 408).
Благодаря «дороге» и «переход» воспаления от желудка к
голове становится как бы конкретным, словно болезнь и
впрямь двигалась по какому-то тракту.
Эта «дорога», конечно, комическая, но есть у Достоевского
и другие, хотя тоже каламбурно обыгранные, «дороги»
серьезные и даже трагические. Так, Верховенский-отец, собираясь
в свое «последнее странствование», до последней минуты не
отдает себе отчета, куда он, собственно, собирается идти:
«Нет, уж лучше просто большая дорога, так просто выйти
на нее и пойти... Большая дорога — это есц^ Нечто длинное,
чему не видно конца, — точно жизнь человеческая. В большой
дороге заключается идея... Vive la grande route» (VII, 656).
238

Какой знаменательный переход от «большой дороги»
мечтаний и размышлений Степана Трофимовича Я другой дороге,
реальной, по которой уже не в мечтах, а в действительности
начинает свое странствование Степан Трофимович". И сколько
иронии в том, что «большая дорога», к которой наш пилигрим
наконец дорвался,^ проходила всего в полуверсте от Сквореш-
ников, гнезда его двадцатилетнего пр^>ыванця. И как не
гордо, а горько звучит это? выкрик Vive la grande route и
сравнение «дороги» с бесконечностью и жизнью, когда мы знаем, что
она быстро привела Степана Трофимовича к последнему
концу, не к жизни, а к смерти. Печальная дорога!... .
Еще более печальна «дорога» другого героя
Достоевского— Дмитрия Карамазова. Считая себя убийцей Григория и
узнав, что к Грушеньке вернулся ее «.прежний и бесспорный»,
Дмитрий решает «устраниться» с ее пути и на утро покончить
с собой, но до этого хочет он еще раз посмотреть на свою
«царицу». Для этого нанимает он ямщика и отправляется в
Мокрое. По дороге Митя заговаривает с ямщиком:
— Ты ямщик? Ямщик?.. Знаешь ты, что надо дорогу
давать. Что ямщик, так уж никому и дороги не дать, дави,
дескать, я еду! Нет, ямщик, не дави! Нельзя давить человека,
нельзя людям жизнь портить; а коли испортил жизнь — нака-
зуй себя.,, если только испортил, если только загубил чкому
жизнь — казни себя и уйди» (IX, 512).
Так от «дороги» ямщика переходит Митя 'к собственной,
как он полагал, последней дороге своей жизни. И слова «нель-;
зя»давить человека» относит он не столько к ямщику, сколько
к себе, только что «раздавившему» Григория. Глава, из
которой приведена эта цитата, знаменательно называется «Сам
еду!», и первые слова Мити по прибытии в Мокрое следующие:
«Я... Я тоже еду. Я до утра. Господа, проезжему
путешественнику... можно с вами и до утра? Только до утра, в
последний раз» (IX, 518).
«Проезжему путешественнику... до утра» — в'устах Мити
эти слова имеют особый смысл, так как под утро собирается
он покончить с собой и, следовательно, он и впрямь «проезжий
путешественник»... Но как дошел Митя до этой «дороги», где
и как он блуждал (и блудил) раньше? Об этом он сам, в
свойственном ему аллегорически-символическом стиле, так
говорит Алеше:
- «Я всесда переулочки любил, глухие и темные закоулоч.ки,
за площадью, — там приключения, там неожиданности, там
самородки в грязи. Я, брат, аллегорически говорю. У нас в го-
239

фодишке таких переулков вещественных не было, но
нравственные были» с( IX, 139).
И возвращаясь к тому же образу-символу («переулок»), он
и при другой встрече с Алешей говорит о брате Иване и о себе:
«Судьба свершится, и достойный станет на место, а
недостойный скроется в переулок, в грязный свой переулок, в
излюбленный и свойственный ему переулок» (IX, 150). И,
прощаясь с Алешей, снова применяет этот символ:
— Да куда же ты пойдешь?
— В переулок. *
— Так это к Грушеньке! — горестно воскликнул Алеша
(IX, 151). ,
Так для Мити «переулок вещественный» трансформируется
в «переулок нравственный»189. И именно от него,
исступленного своего брата, и Алеша сам этим символом начинает
сходным образом оперировать. Когда Ракитин, друг его юности,
шедший с Алешей некоторое время по одному пути (опять
понимай «путь» не только буквально), озлившись, крикнул
ему:
— Знать я тебя не хочу больше отселева. Пошел один, вон
твоя дорога. — И он круто повернул в другую улицу, то Алеша,
придя к себе и вспомнив Ракитина, подумал:
«Ракитин ушел в переулок. Пока Ракитин будет думать о
своих обидах, он будет всегда уходить в переулок»
(IX, 449).
Куда переулок выведет Ракитина, мы из незаконченного
романа Достоевского не знаем, но Митю, это мы знаем, привел
он в тупик — к «забору», тому самому, у которого он
окровавил Григория, к «забору», который преградил, перегородил
всю жизнь Мити. И этот «забор», как и «переулок», тоже
становится для Мити символом. Когда служанка Грушеньки,
видя его окровавленные руки, спрашивает, что с ним
произошло, Митя ей отвечает:
«Это кровь, Феня, это кровь человеческая... Тут один забор
{он глядел на нее, как бы загадывая ей загадку), один
высокий и страшный на вид, но... завтра на рассвете... Митенька
через этот забор перескочит... Не понимаешь, Феня, какой
забор, ну да ничего... Все равно, завтра услышишь, все
поймешь» (IX, 494).
Так переулочный забор, который он перепрыгнул посла
удара, нанесенного Григорию (IX, 491), забор реальный, забор,
выражаясь слогом Дмитрия Карамазова, «вещественный»,
неимоверно вырастает в «высокий и страшный» забор, отделяю-
240

щий жизнь от смерти, и «завтра», собираясь покончить с с<ъ
бой, Митя этот забор перескочит...
Примечательно, что в речи прокурора вновь появляется
этот «забор», тоже как символ, но уже в новом значении.
«Забором» именует прокурор отпирательство Мити от
отцеубийства.
— В смерти отца невиновен! — Вот пока наш забор, а там,
за забором, мы, может быть, еще что устроим, какую-нибудь
баррикаду (X, 269).
Так единое слово («забор») разветвляется на множество
смыслов, и ветви эти между собою переплетаются: смыслы,
как волны, взаимно интерферируют, друг друга отражая,
преломляя и усиливая.
Попутно отметим, что, подобно «забору» в речи прокурора,
мы имеем аналогичное жонглирование словом «дверь» в речи
защитника. Открытая дверь в саду убитого Федора Павловича,
о которой упорно свидетельствует Григорий, является одной
из тягчайших улик против Дмитрия. И вот, никак не умея
объяснить этого «факта» (на самом деле не существовавшего:
Григорию это просто померещилось), Митя на
предварительном следствии восклицает: «Дверь!» Это фантом! Бог против
меня!». Позже, уже под арестом, он выражается еще
решительнее: «Дверь черт отворил». Что же делает с этой «дверью»
защитник Мити? Желая ослабить впечатление от показания
Григория, Фетюкович анализирует состояние свидетеля —
«очевидца». Оказывается, Григорий в ту роковую ночь принял
в качестве лекарства крепкий настой спирта, а раз так,
умозаключает защитник, то испив «стаканчика полтора чистенького
спиртику... можно и «райские двери отверзты» увидеть, не то.
что дверь в сад» (X, 200). Так обыкновенная («вещественная»,
сказал бы Митя) дверь вращается во всех направлениях и
превращается, действительно, в какой-то «фантом»: у
подсудимого — чертов, у защитника — райский.
Примечательно, что даже название глав, откуда последние
примеры взяты, не лишено некоторой символичности. Одна из
этих глав называется — «В темноте». Потому ли, что действие
происходит ночью, в темном саду? Да, поэтому. Но также и
потому, что в самый важный роковой момент, когда Федор
Павлович высовывается из окна, а Дмитрий заносит над ним
пестик, чтоб его поразить, повествование резко и внезапно
обрывается авторскими многоточиями, и мы еще долго на
протяжении романа остаемся в неведении (личные показания
Дмитрия ведь для нас необязательны, а улики все против не-
Ю. Заказ 264« 241

го), кто же старика Карамазова убил. И не случайно название
этой главы — «В темноте» (кн. VIII, гл. 4) перекликается с
названием другой главы — «Пока еще очень неясная» (кн. V,
гл. 6), главы, в которой Смердяков, будущий убийца, впервые
намекает на замышленное им преступление и как бы
испрашивает на него разрешение у Ивана. Так глава «Не очень ясная»
еще более затемняется главой «В темноте», и эта-то
«неясность» и «темнота» приводят к «Судебной ошибке» (название
XII книги «Братьев Карамазовых»).
Достоевский любил подобные двусмысленные, с
символическим обертоном, заглавия. Таковы: «Записки из Мертвого
дома...», «Пассаж в Пассаже», «Идиот» и др. В этом отношении
характерно заглавие одной его статьи в «Дневнике писателя»
за 1876 год: «Благодетельный швейцар, освобождающий
русского мужика», где исходя от швейцара-швейцарца («и
просвещение несущий всем швейцар») он договаривается до
швейцара-слуги и переходит к бичеванию «лакейства русских
либералов перед Западом и его «просвещением»...
Достоевский, как известно, любил уснащать и собственную
речь и речь своих героев оксюморонами190, на оксюморонах
же построены и названия некоторых его произведений*.
«Честный вор», «Зимние заметки о летних впечатлениях», «Белые
ночи».
И не только названия произведений, но и эпиграфы к ним
не лишены порою у Достоевского двузначности. Так в
«Записках из подполья» Достоевский очерк «По поводу мокрого
снега» предваряет эпиграфом из поэзии Некрасова: «Когда из
мрака заблужденья...», а вслед за этим, уже в своей прозе,
Достоевский, рисуя ситуацию аналогично некрасовской,
приводит ее к диаметрально противоположному исходу. Это
особенно подчеркнуто в девятой главе очерка, к которой опять
взят эпиграф из той же поэзии: «И в дом мой смело и
свободно хозяйкой полною войди», а вслед за этим повествуется, как
«герой» пришедшую к нему и уверовавшую в него женщину
унизил и прогнал 191. Так контрастный фон «поэзии»
усиливает реалистичность «прозы» и под сурдинку «литературных
мечтаний» героя из подполья скверный анекдот, который он
пережил еще в юности, звучит еще скверней, еще анекдотичней.
Аллегориями, двузначными выражениями и каламбурами
насыщены все произведения Достоевского, но целиком на них
построена одна из сцен «Бесов», так называемая «литератур-
242

ная кадриль» (VII, 529—531). Нет необходимости
останавливаться на всех аллегориях и каламбурах этой сцены. Отметим
лишь наиболее характерные.
В «кадрили» карикатурно выведены основные течения
русской общественной мысли 60—70-х годов, как прогрессивные,
так и реакционные. «Честная русская мысль» изображена в
очках (эмблема зоркости) и в кандалах (знак мученичества).
Ее противница, «грозное издание», вооружена дубиной
(грубая сила и насилие) и в то же время всячески перед «честной
русской мыслью» извивающаяся, что должно изобличить ее
нечистую совесть. Газета «Голос» аллегоризирована в образе
мелко семенящего старца (тугоподвижность и застой в
мыслях) с охрипшим голосом (намек на название газеты).
Кончается кадриль тем, что «грозное издание» начинает перед
«честной русской мыслью» ходить вверх ногами, что должно
изобличать его «постоянное извращение вверх ногами
здравого смысла».
Хроникер «Бесов» сообщает, что идею «кадрили» дал
Кармазинов, то есть, переводя на язык прототипов, — Тургенев.
Но ведь у самого Достоевского, еще за девять лет до этого,
в 1862 году, в «Скверном анекдоте» на свадьбе у Пселдонимо-
ва мы уже имеем в рудиментах всю будущую «кадриль»
«Бесов», вплоть даже до такой детали, как хождение одного из
танцующих вверх ногами (IV, 35). И подобно тому, как в
«Бесах» кадриль разыгрывается на глазах, у «начальства» перед
губернатором Лембке, так и в «Скверном анекдоте»
происходит она перед «его превосходительством», генералом Иваном
Ильичем. Насыщена кадриль «Скверного анекдота»
обычными в тогдашней литературе образами нигилистов. Уже
пресловутый танцор вверх ногами, на всем протяжении рассказа
именуемый «медицинским студентом», обрисован Достоевским
так, как в антинигилистической литературе обычно
изображались молодые нигилисты. А прогрессивная печать
представлена в лице «горячего» сотрудника «Головешки» (разумей —
«Искры»), который изобличает «ретрограда» (генерала) и
угрожает его окарикатурить. Да и фамилия самого виновника
торжества, невзрачного новобрачного — Пселдонимов —
звучит как литературный псевдоним, на что намекается и в самом
рассказе.
— Почему тебя зовут Пселдонимов, а не Псевдонимов?
Ведь ты, наверное, Псевдонимов?... Псевдонимов ведь это
происходит от литературного слова псевдоним (IV, 29—30).
Таким образом мы видим, те самые приемы, на которые
10* 243

Достоевский в «Бесах» ополчается и приписывает их
Тургеневу, он задолго до этого сам применяет. И газета «Голос»,
наделенная Достоевским в «Бесах» «умеренным, но охрипшим
баском», буквально так же изображена им в статье
«Щекотливый вопрос» (тоже 1862 года, года написания «Скверного
анекдота»): «Вот уже более месяца, как высокородный
маркиз Андрью, т. е. Андрей Краевский выпустил свое объявление
о новой газете «Умеренный басок».
Впрочем, в полемике против враждебных ему газет
Достоевский применяет те же приемы, которые эти газеты
применяли против него. И подобно тому как Достоевский называл
«Голос» «Умеренным баском» и «Волосом», а «Лскру» —
«Головешкой», так и журналы самого Достоевского — «Время» и
«Эпоха» в сатирической литературе назывались: «Сатурн»,
«Возобновленный Сатурн», «Лепеха», «Тетеха» и т. п.
Число примеров этой категории можно было бы
значительно увеличить, но приемам обыгрывания собственных имен в
творчестве Достоевского мы уже уделили достаточно
внимания, начиная с предисловия, на протяжении всей нашей
книги. Здесь, в заключение этого очерка, поучительнее
присмотреться, кто, собственно, у Достоевского наиболее частые
любители острот, авторы каламбуров.
Как известно, в галерее образов Достоевского имеется
целый ряд мастерски им изображенных типов шутов. Таковы
«старый шут» Федор Карамазов и «бывший шут» Фома Опис-
кин, Иволгин, «Фон Зон», Максимов, Фердыщенко и
Ползунков, Снегирев, Лебедев, Лебядкин и другие. Вот эти-то «шуты»
и «шутят», по преимуществу, значительная часть приведенных
острот и каламбуров связана с ними. Это — естественно. Если
мы вспомним, что шутовство, даже когда оно и не
«профессионально», всегда характеризует не только определенный
психический уклад самого «шута», но и социальный — его
среды, а контингент «шутов» (в том числе и «добровольных»)
состоит, по преимуществу, из элементов деградирующих,
деклассированных, то мы поймем, что у таких людей, на фоне их
уязвленного личного и социального самолюбия, при страстном —
с одной стороны — желании отомстить за свое униженное
положение, а с другой, полным бессилием это сделать —
развивается и соответствующий им язык намеков и экивоков,
околичностей и обиняков, всякого рода иносказаний и
двусмысленностей, словом, состоящий из тех элементов, которые и
образуют остроту и каламбур. Здесь, таким образом, как и везде,
природа, согласно поговорке, выгнанная в дверь, пробирает-
244

ся через окно, и люди, не имеющие возможности
отреагировать прямым действием, отделываются окольным словом.
Примечательно, что эти «шуты» у Достоевского весьма
часто еще и хронические алкоголики, и остроты свои рождают,
преимущественно, «под парами». Мы уже выше обратили
внимание на уклон пьяных к каламбурам, на их неодолимое
тяготение к игре словами. Шут, «хронический» остряк, в отношении
к использованию слов очень близок к пьяному: оба они (один —
сознательно, другой — невольно) склонны ко всякой
деформации слова, ослабляя или вовсе выключая тормозы логики.
Пьяный шут — шут в квадрате, и Достоевский не только
художественно, но и научно прав, когда именно с косноязычных,
заплетающихся уст срываются каламбуры: о Капитане Капито-
не—Иволгина, о пороках и железных дорогах — Лебедева, о
«положении» сестры — Лебядкина, об
исправнике—Направнике—Федора Карамазова и др.
Некоторые остроты «падают» на долю Дмитрия
Карамазова,но этот Карамазов — человек с крайне неустойчивой
психической конституцией, с постоянной (по терминологии
Достоевского) «шаткостью» и раздвоенностью, и его каламбуры, как
он сам говорит, не каламбуры, а бред, тяжелый бред его,
измученной противочувствиями, души.
Характерна душевная раздвоенность и для Раскольникова,
у которого, после совершенного им преступления,
обостренность внимания к двузначным выражениям прямо
маниакальна. Вообще чрезмерность внимания к двузначным
выражениям наиболее резко выявляется у тех, чья душевная
раздвоенность принимает уже патологический характер. Таковы,
конечно, Голядкин-старший со своим двойником Голядкиным-
младшим и Иван Карамазов со своим alter-ego «чертом».
Диалоги Голядкина и Ивана Карамазова остротами и
двусмысленностями преизобилуют.
Однако, учтя (и вычтя) остроты и каламбуры героев
Достоевского, мы все еще получаем значительный нерастворимый
«осадок» лично авторских острот. Ими изобилуют не только
авторские реплики в художественных произведениях, но и
публицистические статьи и письма Достоевского. Если к этому еще
добавить, что многие остроты героев Достоевского —
повторения его собственных острот, то необходимо признать, что
постоянное тяготение к остротам, двузначным и многозначным
словам и выражениям — характерное свойство не только
языка героев Достоевского, но и 'стиля его самого.
Мы этого и должны были ожидать. Творец «Днойника» и
245

целой галереи «двойников», писатель, сам о себе сказавший,
что более глубокой идеи, чем в «Двойнике», он в своем
творчестве не проводил, был и сам крайне противоречивой и
раздвоенной натурой. И многие герои Достоевского, созданные
им по его собственному образу и подобию, обязаны своему
творцу и своим стилем. На сходство языка многих героев
Достоевского и стиля его самого в литературе уже неоднократно
указывалось.
В своих воспоминаниях о Л. Н. Толстом Горький
рассказывает, что когда Толстой у какого-то писателя встретил в
одной фразе «кошку» и «кишку», его едва не стошнило. Понятно
поэтому, что при отвращении Толстого к сближению слов,
сходных только по звучанию, стиль Достоевского, у которого
подобные сближения обычны, ему не мог нравиться, и
Толстой отмечает в языке Достоевского «непростительные
промахи». Действительно, в произведениях Достоевского мы
находим остроты и каламбуры больше и чаще, чем это необходимо,
и иные из них подобны тем, которые Достоевский (правда, у
других, не у себя) справедливо порицает. Порой, с досады
хочется сказать о Достоевском его же словами о Кармазинове-
Тургеневе: «Что за позорная страсть у наших великих умов
к каламбурам в высшем смысле» (VII, 499).
Но все же острота остроте рознь, и слова Гете о
Жан-Поле, что за его каламбурами таятся глубокие проблемы, могут
быть с полным правом отнесены ко многим каламбурам
Достоевского: не всегда, но весьма часто они — исключительной
меткости и оригинальности и проливают новый неожиданный
свет не только на характер героев, но и, говоря языком
Достоевского, на «поэтическую идею» произведения.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРИМЕЧАНИЯ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1 Ссылки на произведения Достоевского дакг&я по 10-томному собр.
сочин. Достоевского. М„ Гослитиздат, 1956—1958: римские цифры
обозначают номер тома, арабские — страницы указанного тома. Во всех случаях,
когда произведения Достоевского в указанное издание не вошли, ссылки
в примечаниях указываются особо.
2 Бедность и горемычность «Макара» выражены и в пословицах:
«Нашему Макарке все огарки», «Не рука Макару коров доить», «Не рука
Макару калачи есть», «Не Макару с боярами знаться» и др.
3 Сб. «Звенья», VI, 1936, № 87, с. 415.
4 Волоцкий М. В. Хроника рода Достоевского. М., 1933, с. 77,
прим. 2.
5 «Библиотека для чтения», т. 75, 1846, март, отд. VI, с. 3—5.
8 См. рецензии в «Иллюстрации», 1846, 26 января; «Финском вестнике»,
1846, т. 9, с. 29; «Северной пчеле», 1846, № 25.
7 См. Письма Достоевского, т. I, с. 86, № 327.
8 Комарович В. Литературное наследство Достоевского за годы
революции. — «Литературное наследство», 1934, № 15, с. 272—273.
9 Цейтлин А. Повесть о бедном чиновнике Достоевского. М., 1923,
с. 14.
10 Виноградов В. В. Стиль петербургской поэмы «Двойник». —
Сб. «Достоевский. Статьи и материалы» под ред. Долинина А. С. П., 1922,
с. 216, прим. 3.
11 Это отмечали уже при первом появлении «Бедных людей» критики
различных направлений, с разной при этом оценкой: Белинский
(«Отечественные записки», 1846, т. 45, отд. V, с. 7); Шевырев («Москвитянин», 1846,
ч. I, №.2, с. 169); Майков Валериан («Отечественные записки», т. 50, отд. V,
с. 3), а также рецензенты «Северной пчелы», «Современника», «Финского
вестника» и др.
12 M е й л а х Б. С. Яков Бутков, его герои и сюжеты. — Б у τ к о в
Я. П. Повести и рассказы. М., 1967, с. 247.
13 Милюков А. сообщает, что встречал Буткова у брата Федора
Михайловича, Достоевского M. M., сотрудничавшего вместе с Бутковым в
журнале Краевского (Милюков А. Литературные встречи и знакомства. СПб,
1890, с. 109).
14 «О Буткове шла молва, что он ни с кем не сближается и всех подозре-
249

вал в гордости и презрении к нему. Может быть, он был в этом отношении
и прав, потому что мне самому случалось видеть, что некоторые из
пишущей братии, далеко ниже его по способностям, относились к нему свысока»
(Милюков Α., там же, с. 109).
15 Белинский высоко ценил Буткова и признавал в нем «ум,
наблюдательность, местами остроумие и комизм, и сердце, умеющее сострадать
ближнему» (См. «Отечественные записки», 1845, № 12, отд. VI, с. 52—63 и
1846, №> 7, отд. VI, с. 1—13).
16 См. «Иллюстрацию» (Кукольника), 1846, 26 января, с. 59.
17А н н е н с к и й В. П. Заметки о русской литературе. —
«Современник», 1849, т. XIII, с. 7.
18 Ср. Иван Петрович и Петр Иванович в «Романе в девяти письмах»
Достоевского.
19 И бегло упоминаемый в рассказе Бут.чова «Партикулярная пара»
Шпиц-рутен — конечно, инверсия фамилии доктора из «Двойника»
Достоевского Ру^ен-шпиц. С другой стороны, фамилия Ракитин в «Братьях
Карамазовых», возможно, реминисценция из «Странной истории» Буткова,
герой которой — Ракитин (см. ниже очерк «Михаил Ракитин»).
20 У с π е н с к и й Л. Ты и твое имя. Л., 1960, с. 154.
21 См. Письма Достоевского, т. I, с. 115, № 51.
22 Милюков А. Литературные встречи и знакомства. СПб., 1890,
с. 108.
23 Милюков А. Там же, с. 110.
24 Белинский В. Г. Поли. собр. сочин., т. XII. Μ., 19β6, с. 418.
25 См. Письма Достоевского, т. III, с. 581, № 11.
26 То, что в очерке «Блудная дочь» я сближаю Ивана Петровича из
«Униженных и оскорбленных» с пушкинским Иваном Петровичем, не
исключает того, что в образе Ивана Петровича могли найти отражение не
только литературные реминисценции, но и реальные воспоминания
Достоевского о Буткове.
27 Кир пот и н В. Я. Ф. М. Достоевский. М. ГИЗ, 1960, с. 612. Курсив
мой — М. А.
28 О духовной близости одноименных героев см. ниже очерки:
«Елизавета», «Мария и Марфа», «Последыши Петра Великого».
29 Краевского Достоевский, как и Панаев, называл «литературным
промышленником».
30 Письма Достоевского, т. I, с. 139, № 60.
81 См. Реизов Б. Г. К истории замысла «Братьев Карамазовых».—
«Звенья», 1936, № 6, с. 346—358.
32 Записные тетради Ф. М. Достоевского. М.—Л., 1935, с. 399.
83 См. очерк «Раскольников».
84 См. очерк «Елизавета».
85 О Бумштейне (подлинное лицо) см. в книге сокаторжника
Достоевского — Токаржевского Шимона «Семь лет каторги». Варшава,
1907, с. 570.
86 Лев Толстой, как известно, считал «Записки из Мертвого дома»
одним из лучших произведений Достоевского.
37 Здесь уместно напомнить об одной характерной особенности
пушкинского стиля, на которую Л. Н. Толстой указал в разговоре с Берсом Ст. Α.:
«Пушкин, описывая художественную подробность, делает это легко и не
заботится о том, будет ли она замечена и понята читателями; он же, Лев
Толстой, как бы пристает к читателю с этой художественной подробностью,
пока ясно не растолкует ее» (Б е ρ с Ст. А. Воспоминания о графе
Л. Н. Толстом. Смоленск, 1893, с. 37).
250

Сказанное Толстым о себе в полной мере применимо и к Достоевскому:
и он, несмотря на неоднократные самоувещевания писать «по Белкину», т. е.
по-пушкински сдержанно и сжато, разворачивает даже мелкие эпизоды из
«Повестей Белкина» в пространные сцены
38 Записные тетради Ф. М. Достоевского. М.—Л., 1935, с. 46.
39 Для наглядного показа различия манеры письма Пушкина и
Достоевского сделаем сравнения:
у Пушкина —
Но уста, как розы рдеют («Полтава», 1).
у Достоевского —
«Губы свежие, как свежа утренняя роза, только что успевшая
раскрыть с первым солнцем свою алую ароматическую почку, на которой
еще не обсохли холодные, крупные капли росы» («хМаленький герой»).
у Пушкина —
Глаза, как небо, голубые («Евгений Онегин», II, 23).
у Достоевского —
«Глаза голубые, как небо... Так иной раз засмотришься на голубое
небо и чувствуешь, что готов пробыть целые часы в сладостном
созерцании, и что свободнее, спокойнее становится в эти минуты душа,
точно в ней, как будто в тихой пелене воды, отразился величавый купол
небесный» («Неточка Незванова»).
40 Хотя и в другой связи, Ермилов В. о рассказчике романа
Достоевского правильно указывает, что «Иван Петрович- не человек, а
литературный прием» (Ермилов В. Достоевский. М., ГИЗ, 1966, с. 109).
41 Михайловскими Н. К. Жестокий талант. — Соч. СПб, 1906,
т. V, с. 6 и 7, срав. также с. 9, 10, 25.
42 Τ а м ж е, с. 53.
43 Небезынтересны и имя и отчество Валковского, об этом см. очерк
«Одноименные герои» («Петр Александрович»).
44 Милюков А. Воспоминания о Φ. Φ. Кокошкине. — Литературные
встречи и знакомства. СПб, 1890, с. 4—5.
45 Кокошкин Φ. Φ., автор комедий: «Перегородка или много
труда по-пустому», «Роман на один час или чудный заклад», «Воспитание или
вот приданое» и др. «Кокошкин, между прочим, — пишет К. Головин в
своих «Воспоминаниях о Ф. Ф. Кокошкине», — предугадал в Ленском
хорошего водевилиста».
46 Милюков А. Отрывок из воспоминаний. — «Исторический
вестник», 1884, кн. 1, с. 89.
47 Д м и τ ρ и е в М. А. Мелочи из запаса моей памяти. М.,
«Москвитянин», 1869, т. III, отд. I, с. 168.
48 См. ниже очерк «Топонимика Достоевского».
49 Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. СПб, 1898,
с. 93—94.
50 Указание Гроссмана Л. П. на некоторые черты Опискина, общие у
него с Белинским, не колеблет положения Тынянова, с которым, хотя и не
без оговорок, соглашается и Гроссман. См. Прототипы Фомы Опискина в
комментариях к «Селу Степанчикову». М., 1935, с. 221—222. См. также:
Шкловский В. За и против. М., 1957, с. 76—78.
51 Алексеев М. П. О драматических опытах Достоевского. —
Творчество Достоевского. Одесса, 1921, с. 56.
62 Сборник «Φ. Μ. Достоевский. Материалы и исследования» под ред.
Долинина А. С, АН СССР, 1935, с. 525.
53 Наименование писателя по его произведению — в стиле Достоевского.
Так, в письме к Майкову А. Н. Достоевский упоминает «напыщенного и ис-
251

писавшегося Ергунова» (Письма Достоевского, т. II, с. 144), под Ергуно-
вым разумея Тургенева И. С, автора рассказа «История лейтенанта Ергу-
нова». Этот прием наименования в сатирической литературе обычен. Так,
Майков Аполлон, посвятивший Николаю I стихотворение «Коляска»,
многократно фигурирует в «Искре» под названием — Коляскин; Писемский,
автор романа «Взбаламученное море», называется — Взбаламученный;
Лесков по роману «Некуда» — Некудов.
54 «Дневник писателя» за 1873 год. Ряженый. — Собр. сочин.
Достоевского. ГИХЛ, 1929, т. XI, с. 92.
55 См. ниже очерк «Прототипы Степана Трофимовича Верховенского».
56 Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. М., 1957, т. III,
с. 186—194, №№ 398—399.
57 M и л ю к о в А. П. Знакомство с О. И. Сенковским. —
Литературные встречи и знакомства. СПб, 1890, с. 98.
Книга Фомы Кемпейского «Подражание Христу» имелась в личной
библиотеке Достоевского.
58 Машков П. Адам Адамович Адамгейм. СПб., 1874. Эта реплика
Машкова в иной связи разъясняется у Виноградова В. В. в его работе
«Эволюция русского натурализма». Л., 1929, с. 321.
59 См. ниже очерк «Гоголевские наименования у Достоевского».
60 Высоко ценя художественное творчество Гоголя, Достоевский к его
«Выбранным местам из переписки с друзьями» относился отрицательно: в
«Дневнике писателя» за 1876 год Достоевский пишет: «Гоголь в своей
«Переписке» слаб, хотя и характерен», а в письме от 4 ноября 1880 к
Аксакову И. С. он пишет: «Заволакиваться в облака величия (тон Гоголя,
например, в «Переписке с друзьями») — есть неискренность...».
61 «А крестьянина ефтова, Миколая Дементьева, знаю сызмальства,
нашей губернии и уезда, Зарайского, потому-де мы сами рязанские» (V, 143) —
показывает о Миколке его земляк Душкин.
62 Л и в а н о в Ф. В. Раскольники и острожники. Изд. 1-е, т. II,
с. 501—512 и Рязанские молокане и духоборы, т. III, с. 379—386.
63 Кони А. Ф. На жизненном пути. СПб, 1912, т. I, с. 314.
64 Достоевская А. Г. Воспоминания. ГИЗ, 1925, с. 145—146.
65 В журнале Достоевского «Время» были напечатаны: статьи
Аристова Н. «По поводу новых преданий о расколе» (1862, I, Критическое
обозрение, с. 76—86) и Родевича М. «Отзывы на книги «Из истории
Преображенского кладбища» и «Житие протопопа Аввакума» (1862, XII.
Библиография, с. 78—88). О расколе писал Достоевский в статье 1862 года «Два
лагеря теоретиков».
66 «Время», 1862, VII, с. 319—363 и VIII, с. 251—297.
67 Письма Достоевского, т. I, с. 447, № 254.
68 Поэма Майкова была напечатана в «Русском вестнике», 1867, I. Ее
сюжет и действующие лица, с сохранением даже имени одного из них
(Гриша), взяты из рассказа Мельникова-Печерского «Гриша», напечатанного в
«Современнике», 1861, III.
69 «Русский вестник», 1866, I, т. 60.
70 Об этом и у Долинина А. С: «По словам одного петрашевца... До^
стоевский, действительно, думал о сношениях с раскольниками» («Звенья»,
VI. M., 1936, с. 536).
71 Записные тетради Ф. М. Достоевского к «Бесам», М., 1935, с. 132.
72 .См. ниже очерк «Шатов».
73 Герцен А. И. Былое и думы, ч. VII, гл. 65.
74 См. Письма Достоевского, т. IV, с. 57, № 663.
252

75 «Преступление и наказание», неизданные материалы. М.—Л., 1931.
с. 198.
76 Раскольников получает письмо от матери из Р-й, то есть Рязанской
губернии (V, 34).
77 Уподобление героев друг другу указанием на их локальную
близость — художественный прием, практикуемый Достоевским неоднократно.
78 Выражение «Петь Лазаря» происходит от стиха о «богатом и
Лазаре», который распевали «калики перехожие». О смысле этого выражения
см., например, у Тургенева: «Со мной Лазаря петь нечего, меня не
проведешь» («Несчастная», XI) или у Мельникова-Печерского: «Нечего Лазаря-
то петь!... Все твои мысли у меня на ладони» («В лесах», IV, 6). Ср. также
поговорку: «Хоть Лазарем пой, хоть волком вой».
79 Ср., например, наименование глав в «Братьях Карамазовых»: Pro и
Contra, «Контраверза»; «Палка о двух концах» и др.
80 См. Письма Достоевского, т. I, с. 147—148, № 64.
81 Б е м А. Гоголь и Пушкин в творчестве Достоевского. — Прага,
«Славия», 1929, т. VIII, кн. I, с. 82—100.
82 Τ а м ж е, с. 99. *
83 После ухода Свидригайлова Раскольников осведомляется у Разуми-
хина:
— Ты его видел?
— Ну да, заметил.
— Ты его точно видел? Ясно видел? — настаивал Раскольников (V,
305).
84 Дуня в исступлении кричит Свидригайлову:
— Ты жену отравил, я знаю, ты сам убийца.
— А вы твердо уверены, что я Марфу Петровну отравил?
— Ты! Ты мне сам написал, ты мне говорил об яде... я знаю, ты сам за
ним ездил... у тебя было готово... Это ты, это непременно ты.
— Если бы даже это была и правда, так из-за тебя же... Все-таки ты
же была бы причиной (V, 518).
Ср. также разговор об этом Раскольникова со Свидригайловым (V,
291—292).
85 Обычная ассоциация между остановившимися часами и смертью у
Достоевского была так крепка, что тревожила его и во сне. Так, в письме
к Ивановой Φ. Μ. Достоевский пишет: «Какой я видел сон недели за три до
кончины тетки. Я вхожу будто к ним в залу; все сидят и тут будто моя
мать покойница... Я говорю с теткой и вдруг вижу, что в больших
стенных часах маятник вдруг остановился. Я... подошел к часам и толкнул
опять маятник пальцем; он чикнул раз-два-три и вдруг опять остановился.
Вечером у одной знакомой рассказываю. Она мне и говорит: напишите,
справьтесь, не случилось ли чего-нибудь? И вот и вправду тетка умерла,
маятник остановился» (Письма Достоевского, т. II, с. 353, № 383).
И сон, и то, как он Достоевским рассказан, — совершенно в стиле
рассказа Свидригайлова о часах и привидении.
86 Любопытно, что жена Свидригайлова, которая всегда напоминала
мужу о том, что нужно заводить часы, схожа в »том с первой женой
Достоевского, Марьей Дмитриевной Исаевой, о которой Анна Григорьевна
Достоевская, со слов Федора Михайловича, сообщает, что Исаева «любила
заводить стенные часы и заводила их до того, что пружина лопалась»
(Гроссман Л. П. Семинар по Достоевскому. ГИЗ, 1922, с. 57).
То, что Достоевский об этой мании своей первой жены сообщил второй
253

жене показывает, что в сознанини Достоевского это глубоко отпечатлелось
и этой чертой он наделил и жену Свидригайлова.
Возможно, что здесь сказалось и влияние Стерна, роман которого «Три-
страм Шенди» открывается следующим диалогом между отцом и матерью
героя:
— Послушайте, дорогой, — произнесла моя мать, — вы не забыли
завести часы?
— Господи боже! бывало ли когда-нибудь с сотворения мира, чтобы
женщина прерывала мужчину таким дурацким вопросом?
В дальнейшем выясняется, что у отца Тристрама была привычка
навещать жену и заводить часы в первый воскресный вечер каждого месяца.
Герой Достоевского так же регулярно заводит часы в течение семи лет,
как герой Стерна в течение многих лет. И обоим супругам об их
обязанностях напоминают жены.
87 Ср. с издевательством черта над Иваном Карамазовым: «Ты злишься
на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя
и блистая», с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты
оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах своих, а во-вторых, в
гордости: как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый
черт» (X, 176).
88 В письме к Краевскому А. А. от 8 июня 1865 г. Достоевский пишет:
«Роман мой называется «Пьяненькие»... Листов будет не менее 20, но
может быть и более» (Письма Достоевского, т. I, с. 408, № 227). Об этом
замысле см. в предисловии Долинина А. С. к Письмам Достоевского, т. I, с. 7.
89 Чехов Ал. П. (Седой), брат Антона Павловича, в «Записках
репортера» пишет: «Если понадобится репортер мелкой прессы, не нужно
спрашивать адрес, а нужно только спросить, в каком «капернауме» он
заседает... Я знаю репортеров, ровно ничего не пьющих, но постоянно
заседающих в «капернаумах» («Историч. вестн.», 1907, т. CIX, с. 87).
И в Петербурге в 60-х годах XIX века на Загородном проспекте был
посещаемый писателями кабачок под названием «Капернаум».
90 Интересно, что излюбленным комическим персонажем фельетонов
Дружинина А. В. «Заметки петербургского туриста» был Ка-пернаумов.
91 См. Евангелие от Матфея, 4, 13 и il, 23.
92 Там же, 4, 16 и 11, 23 с ссылкой на Исайю 9, 1—2.
93 Собрание сочинений Георга Брандеса. Изд. «Просвещение», 1913,
т. XIX, с 223.
94 «Тверские губернские ведомости» от 15 августа 1859 г., № 33, с. 14.
В романе Достоевского имеются и другие следы его пребывания в Твери,
как, например, упоминание о жизни там семьи Епанчиных и генерала Ивол-
гина (VI, 277—278).
95 Опискин Фома, например, рассердился, что в букете ко дню его
рождения не было камелий: «Я, говорит, люблю камелии, потому что у меня
вкус высшего общества» (II, 486).
96 Деревенька, в которой Тоцкий обольстил Настасью Филипповну,
сообщает Достоевский, «как нарочно называлась сельцо Отрадное». Совсем
в помещичье-французском вкусе Тоцкого...
97 Об этом см. также Фридлендер Г. М. Роман «Идиот» — Сб.
Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959, АН СССР, с. 183—184.
98 Настасья Филопповна спрашивает у князя, сделавшего ей
предложение, не попрекнет ли он ее прошлым. То же спрашивает Маргарита у Ар-
мана, предлагающего ей начать с ним новую жизнь: «Ты никогда не
будешь укорять меня прошлым?» (гл. XVII).
99 Настасья Филипповна пишет Аглае: «Вы для меня совершенство.^
254

Вы невинны, и в вашей невинности все ваше совершенство...» (VI, 515... 517).
100 О значимости фамилии Барашкова см. следующий очерк
«Анастасия Барашкова».
101 «Книжность» Настасьи Филипповны черта не индивидуальная, а
типическая. Так, Лейкин Н. А. в своих «Воспоминаниях» (гл. VIII)
рассказывает; «Некоторые дамы легкого поведения или камелии, как их тогда (в
60-х годах) принято было называть печатно, иногда поражали своими
разговорами о Некрасове, Щедрине, Добролюбове, Чернышевском, Аполлоне
Григорьеве и называли их произведения. Некоторые цитировали стихи
известных поэтов. Знали они наизусть и куплеты Беранже в переводе В. С.
Курочкина, произносили строчки из стихотворений М. П. Розенгейма,
говорили о женской эмансипации».
юг Аглая, впрочем, о «книжности» Настасьи Филипповны говорит со
слов друга их дома, Евгения Павловича. Князь же и в этом случае, как
всегда, судит гораздо проницательнее: «...в ней было много книжного,
мечтательного, затворившегося в себе, фантастического, но зато сильного и
глубокого» (VI, 644). Достоевский не раз в своих произведениях отмечает,
что декламативное выражение чувств отнюдь не свидетельство их
неискренности.
103 Проблема «двойников» (раздвоение личности), как известно, была
одной из центральных идей Достоевского на всем протяжении его
творчества.
104 А. М. Д. (Ave, Mater Dei), то есть — богородица. Η. Φ. Б. —
Настасья Филипповна Барашкова.
105 Волошин Максимилиан. Суриков. — «Огонек», 1958, № 2,
с. 16.
106 А н ц и φ е ρ о в Н. П. Петербург Достоевского. П., изд. Брокгауза и
Ефрона, 1923, с. 38.
107 Суслова А. П. Годы близости с Достоевским. Л., 1928, с. 7.
los Хотя и в иной идейно-художественной функции, имеется аналогичное
противопоставление фамилии — Соломин и Паклин в романе Тургенева
«Новь».
109 Более подробно об этом и в связи с «физиономией дома» Рогожи-
ных см. в очерке «Анастасия Барашкова».
П0Дороватовская-Любимова В. С. «Идиот» Достоевского
и уголовная хроника его времени. — «Печать и революция», 1928, т. III,
с. 31—38.
111 Ср. также «...намотает на бритву шелку, закрепит, да тихонько сзаг
ди и зарежет, как я читала недавно» (VI, 187), курсив мой — М. А.
112 Бегло упоминаемый в романе брат Рогожина Семен Семенович
также соответствует брату Мазурина — Федору Федоровичу с характерным
тождеством у обоих имени и отчества.
113 Волоцкий М. В. Хроника рода Достоевского. М., 1933, с. 71—74.
114 См. Примечания Достоевской А. Г. к сочин. Φ. Μ. Достоевского —
Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. ГИЗ, 1922, с. 60.
115 «Искра», 1859, №№ 13, 18, 31, 50; 1860, №№ 6, 35 и др.
116 «Искра», 1860, № 1.
117 В пьесе Станюковича прототип Галкина — Утин был настолько
явствен, что цензура запретила пьесу к постановке. См. Д ρ и з е н В.
Драматическая цензура двух эпох, 1825—1881 гг. П., 1917, с. 202—203.
118 Амфитеатров А. Собр. сочин. СПб., 1916, т. XXXVII, с. 107.
119 Уже за десять лет до написания «Идиота», в журнале Достоевского
Писемский под псевдонимом «Посторонний критик» писал: «И за кого вы
255

стоите, за кого ратуете? За господ Гусиных, Сорокиных...» («Время», 1861,
№ 1, «Критическое обозрение»).
120 о Птицыне и Гавриле Ардальоновиче Иволгине Достоевский пишет:
«Птицын специально занимается наживанием денег, отдачей их в быстрый
рост под более или менее верные залоги. С Ганей он был чрезвычайным
приятелем» (VI, 105).
121 У Лебедева, аттестующего себя «бедным, благородно живущим
своим трудом человеком», Мышкин спрашивает: «Птавда, что в газетах
публиковалось, что даете деньги под золотые и серебряные вещи? И Лебедев
отвечает: «через доверенного; собственного имени моего не означено, ниже
адреса. Имея ничтожный капитал и в видах приращения фамилии,
согласитесь сами, что честный процент...» (VI, 503).
122 Письма Достоевского, II, 320, № 367.
123 Записные тетради Ф. М. Достоевского. М.—Л., 1935, с. 249.
124 Возможно, что и фамилия владельца фабрики в Твери — Каулин и
фабрики в «Бесах» — Шпигулин не случайно созвучны.
125 Емельянов К- Достоевский в Твери. — «Писатели в Тверской
губернии». Калинин, 1941, с. 76.
126 Г ρ о с с м а н Л. Достоевский. М., «Молодая гвардия», 1,962, с. 454.
127 См. их книгу «Спор о Бакунине и Достоевском», Л., ГИЗ, 1926.
128 См. примечания Л е м к е М. К. к Поли. собр. сочин. и писем
Герцена А. И., т. XV, с. 71—78.
129 Глупов в произведениях Салтыкова: «История одного города»,
«Наши глуповские дела», «Глупов и глуповцы», «Литераторы-обыватели»,
«Клевета» и др.
130 «Искра», 1863, № 9, с. 131; 1864, № 44, с. 574; 1871, № 1, с. 15—21.
131 Борщевский С. Щедрин и Достоевский. М., 1956, с. 225—226.
132 Достоевский в изображении его дочери. М.—Л., ГИЗ, с. 31.
133 Емельянов. Достоевский в Твери. «Писатели в Тверской гуоер-
нии». Калинин, 1941, с. 76.
134 И Писарев фигурирует у Достоевского под иностранными
равнозначащими наименованиями: Скрибов и Бенескриптов. ·**
135 «Виноват, я забыл его имя. Он нездешний... Его зовут Розенталь».
136 См. «Памятная книжка» Тверской губернии за 1859 год.
137 Это не единственный случай сигнализирующей обмолвки у
Достоевского, см. очерк «Обмолвки и описки в именах». О подобного рода
обмолвках у Льва Толстого см. мою книгу «Читая Толстого», Тула, 1966,
с. 85—90.
ι»8 Шуберт А. И. Моя жизнь, Л., 1929, с. 13.
139 Борщевский С. Щедрин и Достоевский. М., ГИХЛ, 1956,
с. 227.
140 Салтыков-Щедрин. Помпадуры и помпадурши, очерк
«Зиждитель».
141 Смирнова-Россет А. О. Автобиография, гл. III. «Ранние
воспоминания», Изд. «Мир», 1931, с. 31.
142 Письма Достоевского, т. I, с. 37, № 32.
143 Герцен А. И. Собр. сочин. под ред. Лемке М. К., ГИЗ, 1919—1925,
т. XIV, с. 534.
144 Чиж В. Достоевский как психопатолог. М., 1885, с. 37.
145 Милюков А. Литературные встречи и знакомства. СПб 1890,
с. 184—185.
146 Соллогуб В. А. Воспоминания. 1931, гл. VI, с. 419—420.
О том, как" Леви высоко оценивался современниками, видно и из того
256

что Головин К- (Орловский), перечисляя выдающихся музыкантов-евреев
60-х годов XIX века, называет Леви рядом с Рубинштейном и Ауэром. —
Головин К. Мои воспоминания. СПб, 1908—1910, т. I, е. 190—191.
141 Кольцов М. Москва меняет репутацию. — «19 городов». Изд.
2-ое. М., 1932, с. 222.
148 Записные тетради Достоевского к «Бесам». М., 1935.
141 Собр. сочин. Достоевского. СПб., Изд. «Просвещение», т. XX, с.
232—241.
150 См. примечания к «Бесам» Евнина Ф. И. в Собр. соч. Достоевского,
т. VII, с. 714—716; примеч. к Письмам Достоевского под ред. Долинина
А. С, ГИЗ, 1930, т. II, с. 468—469; материалы, опубликованные
Бродским Н. — «Свиток», М., 1922, № 1, с. 87—119.
161 «Тургеневский сборник» под ред. Пиксанова Н. К. Пг., 1915, е. 98.
152 Τ а м же, с. 67.
153 Исследователь Достоевского Гроссман Л. П. в беседе со мной
высказал предположение, что прототипом Ставрогиной является Смирнова-
Россет.
154 Письма Достоевского, т. I, с. 86, письмо № 32 от 1. II. 1846 г.
1ТЛ См., например, Панаев И. Воспоминания, гл. III. Воспоминания
И. И. Панаева были Достоевскому хорошо известны, рецензия на них, в
частности, на панаевское описание портрета Кукольника была напечатана в
журнале Достоевского «Время» (1861, III, отд. «Критическое обозрение»).
156 Барсуков Н. Жизнь и труды П. Погодина. СПб, 1891, т. IV,
с. 15.
157 Ков а л е веки й П. М. Стихи и воспоминания. СПб, 1912, с. 220.
168 Михайлов-Викторов. Собрание анекдотов. СПб, 1896, т. I,
с. 117.
159 Воспоминания Яновского С. Д. напечатаны в «Русском вестнике»
(1885 № 4).
ιώ Порецкий Александр Юстинович, писатель и журналист, был знаком
с Достоевским до его ссылки. Позже Порецкий сотрудничал во «Времени»
Достоевского и был неофициальным редактором «Эпохи» Достоевского.
161 Приведенный отрывок— из письма Порецкого к Достоевскому от
6 июня 1871 г. Цитирую по комментариям Долинина А. С. к Письмам
Достоевского. М.—Л., 1930, т. II, с. 496.
162 Майков А. Н. склонен был Яновского принять за прототип героя
повести «Вечный муж» и в письме к Достоевскому от 25. II. 1ι870 г. писал, что
в этой повести он «узнал историю Яновского и его характер». Но
Достоевский это предположение решительно отверг (см. Письма Достоевского, т. II,
с. 265).
163 Ср. Петр Карелии и Петр Лужин («Преступление и наказание»),
Иван Шидловский и Иван Карамазов («Братья Карамазовы»),
Аполлинария Суслова и Полина («Игрок»), Ахмакова Надежда Прокофьевна и
Суслова Надежда Прокофьевна («Подросток»), Петр Чаадаев и Петр Миусов
(«Братья Карамазовы») и др.
164 Я имею в виду статьи Гроссмана Л. и Полонского В. в
«Печати и революции», 1923, IV; 1924, II и IV; в «Каторге и ссылке», 1924,
IV; 1926, II. Собранные вместе, эти статьи переизданы отдельной книгой —
«Спор о Бакунине». М., 1926.
"5 Это должен был признать и Гроссман Л., который больше всех
отстаивал, что прототип Ставрогина — Бакунин. См. его статью «Спешнев и
Ставрогин» в «Каторге и ссылке», 1924, IV, а также в «Споре о Бакунине»,
с. 162—168. Ср. также статью Лейкиной В. Р. «Петрашевец Н. А. Спешнев»
(«Былое», № 25).
П. Заказ 2648 257

166 Щегол ев П. Е. Алексеевский равелин. М, 1929, с. 67—68.
167 Либрович С. Ф. На книжном посту. Пг.-М, 1916, с. 58—61. —
«История кабачества».
168 Курьезно, что романист Достоевский оказался точнее Либровича,
определившего возраст Прыжова: «лет 40—45».
169 «Вестник Европы», 1871., т. XI, с. 308; «Отечественные записки», 1871,
IX, с. 176; «Голос», №№ 188 и 197.
170 В одном из воззваний Бакунин писал: «Разбой — одна из
почтеннейших форм русской народной жизни. Разбойник в России — настоящий и
единственный революционер без фраз, без книжной риторики,
революционер непримиримый, неутомимый и неукротимый на деле, революционер
народно-общественный, а не сословный...».
Об идеализации разбойничьего мира нечаевцами и отражение этого в
«Бесах» см. также в книге «Спор о Бакунине», с. 13.
171 См. «Дневник писателя» за март 1876 г. («Ловкие приемы»).
172 «...это шрифт русский, писарский, или, если хотите,
военно-писарский... Каллиграф не допустил бы этих росчерков или, лучше сказать, этих
попыток расчеркнуться, вот этих недоконченных полухвостиков... и, право,
вся тут военно-писарская душа проглянула: разгуляться бы и хотелось, и
талант просится, да воротник военный туго на крючок стянут, дисциплина
и в почерке вышла...» (VI, 38—39).
173 Об отношении Прыжова к Грановскому см. А л ь τ м а н М. Иван
Гаврилович Прыжов. М., Изд. Общ-ва политкаторжан, 1932, с. 25—28.
174 См. письмо Прыжова к Краевскому от 6 апреля 1868 года. —
Прыжов И. Г. Очерки, статьи, письма, М., 1934, с. 366.
175 «Отечественные записки», 1871, IX, с. 177.
176 «Правительственный вестник», 1871, № 157.
177 У с π е н с к а я А. Воспоминания шестидесятницы. — «Былое», 1922,
№ 18, с. 33.
178 Письма Достоевского, т. II, с. 257, № 345.
179 Достоевский Ф. Одна из современных фальшей. — «Дневник
писателя» за 1873 год.
180 Письма Достоевского, т. II, с. 9, предисловие Долинина А. С.
181 Из дневника Е. А. Штакеншнейдер. — «Голос минувшего»,
1919, IV, с. 1-85—186.
182 Роднит Лебядкина с Прыжовым и своеобразная любовь обоих к
стихам. Ср. стихи Лебядкина в письме к Лизе Дроздовой и на «празднике» и
частое цитирование стихов у Прыжова не только в сочинениях, но даже и
в своем последнем слове на суде.
183 Достоевский в изображении его дочери. ГИЗ, 1922, с. 68.
184 Письмо Прыжова к Краевскому. — Прыжов И. Г. Очерки, статьи,
письма. М., 1934, с. 364.
185 С τ ρ а х о в Η. Η. Воспоминания о Достоевском. — Биография,
письма и заметки из записной книжки Достоевского. СПб, 1883, с. 237.
186 Письма Достоевского, т. I, с. 418—420, № 234.
187 «Преступление и наказание». Неизданные материалы. ГИХЛ, 1931,
с. 164.
188 Поли. собр. художеств, произведений Достоевского. ГИЗ, 1929. т. XI,
с. 96, 261, 264, 285, 304, 414, 437.
189 Там же, т. XI, с. 133.
190 См. комментарии Долинина А. С. к Письмам Достоевского, т. II,
с. 491—492.
191 Записные тетради Ф. М. Достоевского. М.—Л., 1935, с. ПО и 131.
192 Там же, с. 419.
258

193 Герцен А. И. Былое и думы, ч. VII, гл. 65.
194 См. комментарии Долинина А. С. к Письмам Достоевского, т. II,
с. 422—423.
195 Достоевский в изображении его дочери. М., 1922, с. 17—18.
196 Сборник памяти Анны Павловны Философовой, т. I. — Α. Τ ы ρ к о-
ва. А. П. Философова и ее время. П., 1915. Арабские цифры в скобках
обозначают страницы этого сборника.
197 С о л о в ь е в В. С. Воспоминания о Φ. Μ. Достоевском. —
«Исторический вестник», 1881, III, с. 608.
198 Алексеев М. П. Ранний друг Достоевского. Одесса, 1921.
199 Τ а м ж е, с. 26. Здесь же высказывается правдоподобное
предположение, что «некоторые черты Шидловского вспомнились Достоевскому при
характеристике Кириллова».
200 Письма Достоевского, т. I, с. 463—464, коммент. Долинина А. С,
к письму № 7.
201 Там же, коммент. к письму №41.
^Соловьев В с. С. Указан, сочин., с. 608.
203 Письма Достоевского, т. I, с. 464, коммент. к письму № 7·
204 Стихотворения Шидловского в духе и стиле Шиллера, в частности
его стихотворение, обращенное к облакам. Стих «Куда стремитесь вы, гуль-
ливые станицы» прямо перекликается с отрывком «Одинокие облака» из
«Марии Стюарт» Шиллера. См. об этом в указан, сочин. Алексеева М. П.,
стр. 15—16.
^Алексеев М. П. Указан, сочин., с. 22.
206 «Благодарности вашей, госпожа, я не желаю» — стих из баллады
Шиллера «Перчатка».
207 См. с. 91, примеч. 163.
208 Стоюнина М. Воспоминания об А. Г. Достоевской. Л., 1925,
с. 579.
209 Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1925, с. 182. Об этом см.
также «Примечания А. Г. Достоевской к сочин. Φ. Μ. Достоевского».
Одесса, 1921, с. 33.
210 Сходная ситуация в «Преступлении и наказании», когда
Раскольников после убийства возвращается домой. Он едва двигался, пот шел у него
каплями, шея была вся смочена. «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему...
Словом «нарезался» встречный хотел сказать — напился пьяным, но Рас-
кольникову послышалось иное: будто неизвестный человек, сам того не
ведая, изобличил его как убийцу, его уже начал преследовать глас народа,
211 Имя Деметра, хотя для него имеются и другие объяснения, чаще
всего сближается с «Ге-метер» — земля-мать.
212 И в полном соответствии с намерением Дмитрия говорит ему и Гру-
шенька: «А мы пойдем с тобою лучше землю пахать».
213 Об этом «гимне» Дмитрия очень проникновенно пишет поэт
Вячеслав Иванов: «Для Дмитрия воспеть гимн значит воспомнить родные
заветы Шиллера... Достоевский, заповедавший целовать и лобызать слезами
землю, не находил в поэзии более огненных слов для ознаменования этих
экстатических переживаний, чем слова Шиллера» (В. Иванов. О Шиллере.—
По звездам, Пг. 1919, с. 81—82).
214 Головин К. Ф. (Орловский). Русский роман и русское
общество. СПб., изд. 2-ое, с. 355.
215 Собр. сочин. Достоевского, т. X, с. 486—487, примеч. Гроссмана Л. П.
216 «Былое», 1906, IV, с. 299—300.
217 Записные тетради Ф. М. Достоевского. М.—Л., 1935, с. 118# 146, 151,
275, 409, 420.
11*
259

218 Суворин А. С. Дневник. Л., 1923, с. 16.
219 Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского. — Вводная
статья к «Братьям Карамазовым». ГИХЛ, 1935, с. И.
220 Поссе В. А. Пережитое и передуманное. Л., 1933, т. I, с. 72.
Существуют еще указания, что прототип Алексея Карамазова — Владимир
Соловьев. Но я на этом не останавливаюсь, так как это решительно отрицается
такими компетентными в этом вопросе и близкими к Достоевскому и
Соловьеву лицами, как жена Достоевского и племянник Владимира
Соловьева, Сергей Михайлович Соловьев, который пишет: «Слухи о том, что
Алеша Карамазов списан с Владимира Соловьева... лишены всякого основания»
(С. М. Соловьев в предисловии к стихотворениям Вл. Соловьева. М., 1921,
с. 46).
221 В перечне книг, которые Зосима советует перечитывать,
указывается и «Житие Алексея, человека божия» (IX, 368).
222 Достоевская А. Г. Воспоминания. ГИЗ, 1925, с. 232.
223 Воспоминания Андрея Михайловича Достоевского. Л., 1930.
224 Костомаров. Автобиография. М., 1922, с. 121.
225 Τ а м же, с. 97 и 136.
226 Π а в л и щ е в Л. Из семейной хроники. — «Исторический вестник»,
1888.
227 К а р а т ы г и н П. А. Записки. Л., 1930.
228 См. письмо М. Горького к Ю. Н. Тынянову от 29 марта 1929 г.—
«Литературное наследство», т. 70, с. 450.
228 Достоевская А. Г. Примечания к сочин. Φ. Μ. Достоевского. —
Сборн. «Творчество Достоевского». Одесса, 1921, с. 32—33.
230 Письма Достоевского, т. IV, с. 349 и 360. Примеч. Долинина А. С. к
письмам №№ 620 и 632.
231 Там же, с. 360.
232 Розанов В. Легенда о великом инквизиторе. Изд.
«Разум», 1924, с. 15.
233 Леонтьев К. Собран, сочин., т. VIII, с. 305.
234 Письма Достоевского, т. IV, с. 92, № 685.
236 Напомним, что Тихон Задонский изображен также в «Бесах»
Достоевского, это к нему приходит Ставрогин «исповедоваться».
236 Гнедич П. П. Книга жизни. Воспоминания 1885—1918. Л.,
«Прибои», 1929, с. 47—48.
23Т Τ а м же, с. 332, примеч. 7.
238 Письма Достоевского, т. IV, с. 92, № 685.
239 Слава этого имени, вероятно, пошла от отшельника Зосимы,
основателя в XV веке Соловецкого монастыря.
240 См. очерк «Алексей Карамазов».
241 Михайловский Н. К. в «Записках современника» пишет, что
в Ракитине «всякий узнает... внешнюю сторону одного недавно умершего
журналиста», «Записки современника» напечатаны в 1881 году, а Благосвет-
лов умер в 1880 году, то есть, действительно, недавно. Подробнее об этом
см. в книге Борщевского «Щедрин и Достоевский». М., 1956, с.
307—311.
242Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и
шестидесятники. — Сборн. «Достоьский», М., 1928, с. 307—308.
243Дороватовская-Любимова В. С, там же, с. 17—18.
244 Родевич М. В., сын священника, учился в духовной семинарии, а
в 1862 г. поместил во «Времени» Достоевского статью «Наша общественная
нравственность». В 1863—1864 гг. был учителем пасынка Достоевского и
своим поведением вызвал крайнее негодование Достоевского. См. Письма
£60

Достоевского, т. I, с. 383—390, № 214, 215. Комментируя эти письма,
Долинин А. С. заключает: «Достоевскому, надо думать, запомнился
нравственный облик этого нигилиста-поповича, быть может, некоторые черты его
воспроизведены в лице, семинариста Ракитина из «Братьев Карамазовых» (там
же, т. I, с. 575).
246 И в «Вечном муже» Достоевского его герои тоже перекликаются с
героями комедии Тургенева «Провинциалка», на что Достоевский и сам в
тексте указывает.
246 См. очерк «Прототип Голядкина и Шумкова».
247 Нечаева В. С. В семье и усадьбе Достоевских. М., 1939, с. 69.
248 «Дневник писателя» за 1876 год, декабрь. — Собр. сочин.
Достоевского. ГИХЛ, 1929, т. XI, с. 494—498.
249 Творчество Достоевского. — Сборник статей и материалов под ред.
Гроссмана Л., Одесса, 1921, с. 34.
250 Таковы из «Преступления и наказания» фамилия Лужин из
фамилии его прототипа Лыжин, в «Подростке» Васин и Крафт из Васнина и
Крахта, в «Бесах» Липутин из Лихутина и др.
251 Симонова-Хохрякова Л. X. Свидание с игуменьей Митро-
фанией. — «Церковно-общественный вестник», 1876, № 64.
252 Тематика эта — безбрачие духовенства, раскольники, «чудо во время
засухи, происшедшее после крестного хода» и т. п.
253 С а л ты ков - Щедр и н M. E. Поли. собр. сочин. ГИХЛ, 1937,
т. XIII, с. 571.
254 См. очерки Симоновой: «Варнак» (убийство золотопромышленника),
«В лесу» (описывается место приисков). «На поисках за богатством», «В
сибирских дебрях» и др. Очерки появились в печати уже после смерти
Достоевского, но о замыслах их автора он был уже давно хорошо осведомлен.
265 о «телеграфном аппарате» здесь упомянуто только потому, конечно,
что автор служил в это время на телеграфной станции.
256 X - в а Л., то есть Хохрякова Людмила. По поводу «Последних
песен» Некрасова. — «Церковно-общественный вестник», 1877, № 18.
257 С и м о н о в а Л. Из воспоминаний о Федоре Михайловиче
Достоевском (там же, 1881, № 16—18).
258 Письмо от 1 марта 1876 г. хранится в Ленинградском отделении
Института русской литературы в архиве Достоевского под номером 29931
(CCXI, б. 15).
259 Щедрин Н. (там же, т. XIII, с. 571—572). Об этой полемике
Достоевского и Щедрина см. кн. Б о ρ щ е в с к о г о С. «Щедрин и
Достоевский». М., 1956, с. 314—320.
260 Среди них и рецензия на произведения Щедрина «За рубежом».
(«Улей», 1881, № 104, отдел «От журнала к журналу»).
261 Соборный (псевдоним Симоновой-Хохряковой). «На поисках за
богатством». — «Живописное обозрение», 1884, №№ 38—51.
262 В комментариях к «Записным тетрадям» Φ. Μ. Достоевского (с. 113
и 401) правильно указывается, что образ Смирновой-Россет А. О. в
некоторой степени отразился в образе Варвары Петровны Ставрогиной и в
той роли, которую она играла при губернаторе Иване Осиповиче,
предшественнике Лембке. Имеется некоторое сходство между Смирновой-Россет и
Юлией Михайловной Лембке.
*вз Щедрин Н., там же, т. XIII, с. 112.
264 Ср. рассказ Максимова в «Братьях Карамазовых» (IX, 525—526).
265 Письма Достоевского под ред. Долинина А. С. ГИЗ, 1930, т. II,
с. 264, письмо Ni 346.
261

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1 См. очерк «Макар Девушкин и Варвара Доброселова»
2 Использование Достоевским грибоедовского стиха не ускользнуло от
внимания сатириков «Искры» и в фельетоне «Пассаж по поводу пассажа»
Д. Д. Минаева («Литературное домино») указывается, что Достоевский
«певец зимой погоды летней» («Искра», 1865, № 14).
3 Достоевский Ф. М. Собр. сочин. Л., 1930, т. XIII, с. 269.
4 Б е м А. «Горе от ума» в творчестве Достоевского. Прага. «Славия»,
19Э1., X, с. 7; см. также Розенблюм Л. М. Роман Ф. М. Достоевского
«Униженные и оскорбленные» (в предисловии к роману Достоевского). М.,
Гослитиздат, 1955, с. 18.
5 Попутно отметим, что этот пресловутый «гимназист-нигилист»
фигурирует и в антинигилистических романах: «Взбаламученное море»
Писемского, «Некуда» Лескова, «Марево» Клюшникова.
6 См., например, «Дело», 1871, ноябрь; «С.-Петербургские ведомости»,
1872, № 5 и др.
7 Мы не согласны с мнением Бема Α., что упоминание о графине
намекает на графиню из «Пиковой дамы», на что, впрочем, мы уже указали.
8 В «Селе Степанчикове» Достоевского имеется упоминание еще об
одной Акулине Панфиловне (II, 471).
9 В рассказе Достоевского «Чужая жена и муж под кроватью»
упоминается человек, которого «скоро под суд отдадут» (I, 601). Его фамилия —
Шабрин — созвучна Швабрину.
10 См. очерк «Приведения Свидригайлова и Германна».
11 См. очерк «Елизавета...»
12 Вообще, «в речах Голядкина, сопровождающих мнимое похищение
Клары Олсуфьевны, рассыпаны намеки на целый ряд романов... между
прочим, на «Графа Нулина» Пушкина, с героиней которого — Натальей
Павловной — Клара Олсуфьевна училась в одном пансионе у эмигрантки
Фальбала» (Виноградов В. В. К морфологии натурального стиля. —
«Эволюция русского натурализма». Л., 1929, с. 289).
13 Добролюбов Н. А. Мотивы современной русской поэзии
(XIX, 6).
14 Чуковский Корней. Мастерство Некрасова. М., 1959, с. 156.
15 Гоголь. (Лакейская).
18 Гоголь. Отрывок (драматический).
17 Гоголь. «Мертвые души», ч. I, гл. 1.
18 Гоголь. «Женитьба», явл. 16.
19 Гоголь. «Нос».
20 Гоголь. «Ревизор», д. 1, явл. 1.
21 Хлестова — одно из действующих лиц «Горя от ума», приведенная
реплика — измененная цитата оттуда же: «Что станет говорить княгиня
Марья Алексевна» (д. IV, явл. 15).
22 У доктора из «Двойника» еще одна характерная, автором
неоднократно подчеркиваемая, примета: очень черные, густые бакенбарды. И
гоголевский доктор, «имел прекрасные смолистые бакенбарды», но этот доктор
уже не из «Ревизора», а из «Носа».
От гоголевского доктора Христиана Ивановича — и доктор Крестьян
Иванович в «Смерти Тарелкина» Сухово-Кобылина. См. Альтман М. С.
Гоголевские реминисценции и наименования в трилогии Сухово-Кобылина.—
«Ученые записки» Горьковского ун-та, 1965, вып. 78, с. 100—101.
23 Белый А. Мастерство Гоголя. ГИХЛ, 1934, с. 289.
262

24 Б е л ы и А., там же, с. 286; Шкловский В. За и против. М., 1957,
с. 62.
25 Михей — кучер и в рассказе Тургенева «Татьяна Борисовна и ее
племянник».
26 Τ ы н я н о в Ю. Достоевский и Гоголь. П., 1921, с. 9.
27 Гоголь. «Мертвые души», ч. I, гл. 10.
28 Гоголь. «Тарас Бульба», гл. VII.
29 Гоголь. «Мертвые души», ч. I, гл. 5.
30 Курьезно, что и прозвища собак у Достоевского — Азорка (в
«Униженных и оскорбленных») и Фиделька (в «Братьях Карамазовых») тоже
из произведений Гоголя: Азор — в «Мертвых душах» и Фиделька — в
«Записках сумасшедшего». Созвучно Азорке и прозвище собаки в «Записках из
Мертвого дома» — Трезорка.
31 Ср. также фамилию Поплевин в рассказе Тургенева «История
лейтенанта Ергунова».
32 И в «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина правитель
«голодного города» тоже — Фердыщенко.
33 См. очерк «Имя, отчество и фамилия Фомы Фомича Опискина».
Превращение у Достоевского картуза в Картузова — это тот же прием,
который примег л и Салтыков-Щедрин в цикле «За рубежом», где от
французского слова capot, означающего солдатскую шинель, а также
«гороховую шинель» филера, образовано имя генерала — Капотт: художественная
функция «шинели» генерала — у Салтыкова та же, что «картуза» капитана
у Достоевского.
34 Любопытно, что в письме из Старой Руссы от 9-го июня 1872 года
Достоевский наказывает : ;ене: «Ты пишешь, что осматриваешь квартиры... Ни
за что не брать квартиры в Шестилавочной» (Письма Достоевского, т. III,
с. 40, письмо № 409).
35 У Петра Ивановича Бобчинского и Петра Ивановича Добчинского, у
которых одинаковые имя и отчество и рифмующие фамилии, первые
выклики, с которыми они впервые перед нами появляются, также рифмованы:
Бобчинский. Чрезвычайное происшествие!
Добчинский. Неожиданное известие!
36 Ср. также и не рядом стоящие, но в одном произведении
находящиеся, по-гоголевски созвучные фамилии: Опискин и Обноскин («Село Степан-
чиково»); Половицын и Перепелицын (там же), Половицын и Бобыницын
(«Чужая жена и муж под кроватью»), Славянов и Чистоганов («Роман
в девяти письмах»), Клиневич и Тарасевич («Бобок»), Малгасов и Дубасов
(«Подросток») и др.
37 Ср. также фамилии: Павлищев и Пелищев у Достоевского («Идиот»
и «Подросток») и Бетрищев и Предищев у Гоголя («Мертвые души», П.,
гл. 2 и 3).
38 Инверсию на те же имена мы находим и в повести Достоевского
Михаила Михайловича «Дочка»: «Да вам бы хоть жениться, так в ту же
пору, Петр Иванович или Иван Петрович» (М. Достоевский. Собр. со-
чин., М., 1915, с. 1).
39 См. очерк «Иностранные наименования».
40 В рассказе «Темный человек» Буткова Я. П., находившегося под
влиянием раннего Достоевского, кухмистершу зовут Клеопатра Артемьевна. И
в журнале «Искра» (а «Искра» под названием «Головешка» несколько раз
упоминается в «Скверном анекдоте») один рисунок сопровождается таким
диалогом:
Чичероне. «Клеопатра на олимпийских играх».,. Эта картина была на
прошлогодней выставке...
263

Он. Гм... Клеопатра? Да как ее по батюшке-то? («Искра», 1861, № 40).
41 Ср. имена действующих лиц в комедиях Маяковского: Эльзевира
Давидовна Ренессанс, Исак Бельведонский и др.
42 Ч и ж В. Достоевский как психопатолог. М., 1885, с. 52.
48 У Гоголя: четыре Ивана Ивановича, четыре Петра Петровича, три
Федора Федоровича, два Семена Семеновича, Акакий Акакиевич, Александр
Александрович, Антон Антонович, Балтазар Балтазарович, Григорий
Григорьевич, Демьян Демьянович, Евтихий Евтихиевич, Елавферий Елавфе-
риевич, Илья Ильич, Лука Лукич, Михаил Михайлович, Николай
Николаевич, Пифагор Пифагорович, Тарас Тарасович, Федосей Федосеевич.
У Достоевского: пять Иванов Ивановичей, три Петра Петровича, три
Семена Семеновича, два Антона Антоновича, два Павла Павловича, Аким
Акимович, Андрей Андреевич, Василий Васильевич, Илья Ильич, Кузьма
Кузьмич, Маврикий Маврикиевич, Никифор Никифорович, Федор
Федорович, Филипп Филиппович, Фома Фомич.
И Салтыков-Щедрин тоже, в известной степени, принадлежавший к
«гоголевской школе», в своих очерках «За рубежом» дает трем
«превосходительствам» подобные наименования: Иван Иванович, Петр Петрович,
Терентий Терентьевич.
44 Как раз в то время, когда Толстой задумал рассказ «Набег», он
усиленно читал Платона, о чем свидетельствует и дневниковая запись от 2
января 1852 года: «Платон говорит, что добродетель составляют три
качества...». Одна из рукописей «Набега» снабжена и эпиграфом из диалога
Платона о храбрости («Лахес»): «Храбрость есть наука о том, чего нужно и
чего не нужно бояться».
46 Небезынтересно, что в «Неточке Незвановой» Фальстаф — имя
собаки, ср. в «Барышне-крестьянке» название собаки — Сбогар, по имени героя
романа Шарля Нодье «Сбогар».
40 Разгневавшись на ритуальный поклон игумена монастыря, Федор
Карамазов говорит: «Знаем мы эти поклоны! Поцелуй в губы и кинжал .
сердце, как в «Разбойниках» Шиллера» (IX, 115). Напомним, что летом
1880 года, когда Достоевский работал над последней частью «Братьев
Карамазовых», он читал своим детям «Разбойников» Шиллера. Соперничество
братьев и отцеубийство в романе Достоевского перекликается с драмой
Шиллера и делает естественным сближение членов семьи Карамазовых с
представителями дома Моора, сближение, которое устами Карамазова
делает сам Достоевский.
47 Фоблаз — герой авантюрного романа французского писателя Луве
де Кувре «Жизнь и похождения кавалера де Фоблаза».
48 Атос, Портос и Арамис — три друга, герои романа Дюма-отца «Три
мушкетера».
4д Наименование Тереза по французскому роману Montigny. Thérèse
philosophe...
60 Ринальдо Ринальдини, герой одноименного «разбойничьего» романа
Христиана Вульфиуса.
51 К а р а м з и н H. M. Письма русского путешественника. Запись от
марта 1790 года.
52 Стр ахов H. H. в статье «Вздох по Карамзине» (напечатана в
журнале «Заря» в октябрьской книге 1870 года) писал, что на эту его статью
Достоевский откликнулся специальным письмом (Письма Достоевского,
т. III, с, 300, №360).
53 Виноградов В. В. Сюжет и архитектоника романа Достоевского
«Бедные люди». Творческий путь Достоевского. — Сборник статей под ре·
дакцией Бродского. Л., 1924, с. 75—76.
264

54 Даже и такая деталь, что из окон той половины дома, где проживает
герой рассказа Воскресенского, можно, если только занавеска не опущена,
«глазами хозяйничать» в другой половине дома, где проживает героиня
рассказа, — и эта деталь, вплоть до занавески, повторяется и обыгрывается
в романе Достоевского.
Б5Дороватовская-Любимова В. Француаский буржуа.
Материалы к образам Достоевского. — «Литературный критик», 1936, № О,
е. 202—214.
БбФридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.—Л., «Наука»,
1964, с. 203, примеч. 93.
87 Герои Достоевского нередко пользуются очень своеобразно
именами как прозвищами: на франта, пристававшего на улице к девушке,
Раскольников кричит: «Эй вы, Свидригайлов!» (V, 52); Лебядкин говорит о
себе: «Живу Зосимой. Трезвость, уединение, нищета» (VII, 277); Дмитрий
Карамазов на суде обзывает Ракитина «Бернаром» (X, 203). и др.
53 Письма Достоевского, т. I, с. 127, № 57.
59 Кирпичников А. Достоевский и Писемский. Одесса, 1894, с. 61,
прим. 1.
60 Шагинян Мариэтта. Литературный дневник. М.—Л., изд.
«Круг», 1923, с. 62.
*1 Достоевский в изображении его дочери. Пг., ГИЗ, 1922, с. 91.
62 См. очерки «Пушкинские наименования» и «Гоголевские
наименования».
88 Подобный же прием наименования встречается и в водевиле Кони
Ф. А. «Девушка-гусар», где немец-пивовар наделен фамилией известного
немецкого писателя Фрейтаг.
64 Так, рассказывает опочинин Е. П., Достоевский «обыграл» фамилию
Авенариус. См. выше стр. 5
65 Прототип Чебарова Иван Петрович Бочаров, поверенный
книгоиздателя Стелловского и отчасти сам книгоиздатель.
66 См. Григорьев Аполлон. Мои литературные и нравственные
скитальчества, М., 1916, с. 177.
67 Поэт Мильвуа, хотя й с ошибочной ссылкой на его стихи,
упоминается и в «Идиоте» (VI, 469),
68 Тургенев И. С. Собр. сочин., т. X. М., ГИХЛ, 1956, с. 301.
69 Рассказ Тургенева «Хорь и Калиныч» был опубликован во 2-м томе
«Современника» в 1847 году, а рассказ Достоевского «Слабое сердце» — в
«Отечественных записках» в феврале 1848 г.
Сравнение Хоря и Калиныча с Гете и Шиллером было в журнальном
издании; в издании 1858 г. Тургенев это сравнение опустил.
70 Достоевский Ф. М. Поли. собр. художеств, произведений, Л.,
1930, т. XIII, с. 319.
71 И в рассказе Буткова Я- П. «Первое апреля» выведен кондитер
Беранже.
72 Петербургские квартиры квартира 5, явл. 1.
73 Достоевский Ф. М. Поли. собр. художеств, произведений. Л.
ГИЗ 1930, т. XII, с. 36.
74 Письмо Достоевского Ф. М. от 14 марта 1860 г. Шуберт А. И.
76 Д ризен Н. Драматическая цензура двух эпох 1825—1881. Пг, 1917.
Пьеса Смирнова «Сбритая голова» былЪ цензурой к постановке запрещена.
76 О литературной генеалогии этого имецл см. очерк «Пушкинские
наименования».
12. Заказ 2648 265

77 Яновский С. Д. Воспоминания о Достоевском. — «Русский
вестник», 1885, апрель, с. 811.
78 Об этих двух Василиях см. очерк «Прототип Голядкина и Шумкова».
79 К о м а р о в и ч В. Л. Фельетоны Достоевского. — Фельетоны
сороковых годов. Л., 1930, с. 108.
80 Об этом Григории Достоевский писал в «Дневнике писателя» за
1876 год. — Собр. сочин. Л., 1930, т. XI, с. 256.
81 Учитывая, что в «Записках из подполья» описываются проводы
товарища по училищу, можно предположить, что в Зверкове отразились
некоторые черты Зверкова К. Я., товарища Достоевского по инженерному
училищу (см. Хлебников К. Д. Записки. — «Русский архив», 1907, с. 381),
82 Из архива Достоевского. «Преступление и наказание». М.—Л., ГИЗ,
1931, с. 116.
83 На то, что Петр Александрович из «Неточки Незвановой» прообраз
князя Валковского в «Униженных и оскорбленных», указывает в
комментариях к роману Розенблюм Л. М. (II, 648).
84 В черновиках «Преступления и наказания» он прямо называется по
прототипу — Лыжин.
86 Ср. ироническую реплику Раскольникова: «Лужинская чистота», а
также реплику Достоевского о том, что на разговорах о помойных ямах
Лужин «отводил душу» (V, 302).
86 Гроссман Л. Достоевский. М., 1962, с. 335.
87 Письма Достоевского, т. IV, с. 448. Достоевская Анна Григорьевна,
видимо, со слов Федора Михайловича, говорит о Карепине: «Он был,
действительно, дрянной человек».
88 Анненский Ин. Достоевский в художественной идеологии. —
«Вторая книга отражений». 1909, с. 116.
89 M и χ н е в и ч В л. Петербург весь на ладони. Пб., 1874, с. 356. О
других Петрах у Достоевского см. очерк «Последыши Петра Великого».
90 Михневич В л. Там же, с. 440. Штаб-лекарь Шнейдер Федор
Данилович, между прочим, в 1866 году значится в «Российском медицинском
.списке».
91 Достоевский Φ. Μ. Собр. сочин., 1930, т. XIII, с. 11—12.
92Комарович В. Л. Фельетоны Достоевского. — «Фельетоны
сороковых годов», Л., 1930, с. 108.
93 В журнальном издании «Преступления и наказания» («Русский
вестник», 1866 г.) в соответствующем месте имеется разъяснение, в
последующих изданиях опущенное, причины «обмолвки» Лужина. Раскольников
говорит: «Для чего бы, казалось, ему связываться, для чего заводить и
клеветать на почти незнакомую девушку, которую он и по имени-то как зовут
не знает: называет Софьей Ивановной, хотя наверно знает, что ее зовут
Софья Семеновна». — «Знает, — крикнул Лебезятников, — он несколько раз
назвал ее Софьей Семеновной давеча, у нас в комнате; я сам слышал»
(Поли. собр. художественных произведений Достоевского, т. V, с. 454).
94 — Так ты знал старуху? То-то... Ве-ли-ко-лепно это все обернулось!...
Ах да... Софья Ивановна...
— Софья Семеновна,— поправил Раскольников (V, 251).
95 Анненский Ин. Искусство мысли. Достоевский в
художественной идеологии. — «Вторая книга отражений», СПб, с. 115—116.
96 Письма Достоевского, т. I, с. 462, примеч. Долинина А. С.
97 «Сказание о странствии и путешествии... инока Парфения». М., 1856,
ч. I, с. 284.
98 Воспоминания Андрея Михайловича Достоевского. Л., 1930, с. 62—
266

63. См. также у Нечаевой В. С. «В семье и усадьбе Достоевских». Мм
19'39, с. 67.
99 См., например, очерки Прыжова И. Г. «26 московских пророков,
юродивых, дур и дураков». М„ 1865. Более подробно о роли очерков
Прыжова и самого Прыжова И. Г. в творчестве Достоевского см. мою статью
«Прыжов и Достоевский». — «Каторга и ссылка», № 8—9, 1931 г., с. 57—71.
100 Ср. название вышеуказанных очерков Прыжова И. Г., где «дуры и
дураки» в одном ряду с «юродивыми» и им равнозначны.
101 Ср. как в романе «Идиот» Настасья Филипповна опустилась на
улице перед Мышкиным на колени в слезах и в исступлении, а он, наподобие
Христа, подымал ее и говорил: «Встань, встань скорее» (VI, 519).-
102 См. Записные тетради Ф. М. Достоевского. М.—Л., 1935, с. 389.
103 Чиж В. Достоевский как психопатолог. М, 1885, с. 67.
104 Место действия «Бесов» — Тверь, место действия романа «Вечный
муж» — город Т. — тоже Тверь. Об этом см. стр. 193.
105 А н ц и φ е ρ о в Н. П. Петербург Достоевского. П., 1923, с. 27.
106 Крестовский Всеволод. «Погибшее, но милое создание». —
«Время», 1861, январь, с. 207 и 306. Арманс, как имя кокотки, также
встречается у Достоевского (VI, 13).
107 Л е с к о в Н. С. Унизительный торг. — «Исторический вестник», 1865,
V, с. 282.
108 См. Сагг Edward Hallet. Dostoyewsky. London, 1931.
109 Письма Достоевского, т. II, с. 61, № 292.
110 Там же, т. II, с. 71, № 294. См. также Paul Roubiczek. Knlze Myskin
a Kristus. — Сборн. Dpstojewsky. 1931, с 131.
111 Долинин А. С. В творческой лаборатории Достоевского. Л.,
1947, с. 31.
112 Сходная ситуация и в рождественском рассказе Достоевского
«Мальчик у Христа на елке». Как и в «Бесах», и там умирает мать и замерзает
ребенок.
113 Евангелие от Матфея, I, 24—25.
114 О колоде карт на столе перед Лебядкиной см. VII, 287, а о
гадании на картах Марфы Петровны, см. V, 297.
116 Записные тетради.Ф. М. Достоевского, М.—Л., 1935, с. 133. Курсив
мой — М. А.
116 Письма Достоевского, т. IV, с. 57, № 663.
117 Записные тетради Φ. Μ. Достоевского, с. 283.
118 Поли. собр. худож. произв. Достоевского. ГИЗ, 1930, т. XIII, с. 269.
119Там же, т. XIII, с. 79.
120 Τ а м же, т. XIII, с. 497. Объявление о подписке на журнал «Время».
121 Τ а м же, т. XIII, с. 245. Два лагеря теоретиков.
122 Там же, т. XI с. 504.
123 Розанов В. Легенда о великом инквизиторе. СПб, 1906, иад. 3-е.
124 Письма Достоевского, т. II, с. 476, прим. к письму № 346.
125 Τ а м же, т. И, с. 264, № 346.
128 Указание Долинина А. С. в примечании к письму № 346, что о
своем отношении к Чаадаеву Достоевский не высказывался ни в печати, ни
в письмах, ошибочно: см. «Зимние заметки о летних впечатлениях», гл. II
(IV, 67).
127 Ш τ е й н б е ρ г А. Система свободы Достоевского. П., 1923, с. 51.
128 С о л о в ь е в В с. С. Воспоминания о Φ. Μ. Достоевском. —
«Исторический вестник», 1881, кн. III, с. 608.
12*
гт

129 Письма Достоевского, т. IV, с. 138, № 727.
130 Там же, т. III, с. 90, № 460.
131 Τ-в а В. В. (Починковская О.). Год работы с замечательным
писателем.— «Исторический вестник», 1904, т. 95, с. 517—518.
132 -Ту же Дмалию Ивановну Мармеладов называет Амалией
Федоровной (V, 24), а в черновиках «Преступления и наказания» она названа
Амалией Карловной.
133 В одном случае Разумихин называет себя Вразумихиным (V, 125).
,134 Анненский Ин. Искусство мысли. Достоевский в
художественной идеологии. — Вторая книга отражений. СПб., 1909, с. 125.
135 См. очерки «Софья» и «Живые и литературные прототипы четы
Лембке».
136 См. «Красный архив», 1.924, т. VII, с. 195.
137 Бе м А. Гоголь и Пушкин в творчестве Достоевского. Прага, 1929.
«Славия», т. VIII, кн. 1, с. 100.
138 Гроссман Л. Достоевский. М., 1962, с. 335.
139 См. «Живые и литературные прототипы четы Лембке».
140 Об этом см. с. 74 и сел.
141 Об этом см. с. 76—81.
142 Об этом см. примеч. 143.
143 Об идентичности Скотопригоньевска и Старой Руссы см.
Примечания Достоевской к сочинениям Φ. М. Достоевского. — Сборник «Творчество
Достоевского». Одесса, 1921, с. 33 и «Достоевский в изображении его
дочери». М.—Л., 1922, с. 77.
144 См. примеч. Сермана И. 3. к 4-му тому Собран, сочин. Φ. Μ.
Достоевского, 1956, с. 360.
145 Анци φ ер о в Н. П. Петербург Достоевского. 1923, с. 93, прим. 1.
146 В письме к брату Михаилу от 4 мая 1<845 года Достоевский пишет:
«Тарантас» хорошо написан» (Письма Достоевского, т. IV, с. 70, № 28).
147 M и χ н е в и ч В л. Наши знакомые. Фельетонный словарь
современников. СПб., 1889, с. 145.
148 Гроссман Л. Достоевский. М., 1962, с. 69.
149 Д о с τ о е в с к а я А. Г. Воспоминания, 1925, с. 27.
160 Называя Кириллова богоискателем, я не игнорирую его атеизма, но
этот атеизм, точнее антитеизм, такого рода, что за ним, как правильно
указывает Долинин А. С, «по мысли Достоевского начинается истинная и
пламенная вера» и не потому ли ему и «дана фамилия Тихона Задонского, в
миру — Кириллов» (Долинин А. С. Комментарии к Письмам
Достоевского, т. ΙΓ, с. 474—475).
151 См. Сборник «Достоевский». Пг., 1922, I, с. 268.
152 См. очерк «Шатов».
153 Моравские братья — религиозная секта в Богемии.
154 Эйхенбаум Б. М. Легенда о зеленой палочке. — «Огонек», 1950,
№ 47, с. 23—24. .
1бВСеменов-Тян-Шанский П. П. Мемуары, т. I, с. 196.
168 В е с е л о в с к и й К. С. Воспоминания о некоторых лицейских
товарищах.— «Русская старина», 1900, т. 103, ноябрь, с. 450—451.
167 Лор ер Н. И. Записки. Соцэкгиз, 1931, с. 218.
168 Б е л ь Ч и к о в Η. Φ. Достоевский в процессе петрашевцев. «Наука»,
1971, с. 207.
159 Дриаен Н. В. Драматическая цензура двух эпох 1825—1881. Пг.,
1917, с. 95—96.
160 Примечательно, что Лев Толстой, неодобрительно отзывавшийся
268

о стиле Достоевского, также резко отрицательно относился к остротам в
каламбурам Шекспира.
161 Об этом см. с. 141.
162 Об обмолвках см. с. 189—191.
163 Ср. оглавление статьи Достоевского «Зимние заметки о
летних впечатлениях». См. выше, с. 141.
164 Ср. в романе Лескова «Некуда» (ч. II, гл. 7):
— Да уже не жирондисты с Чистых прудов что-нибудь сделают.
— И не монтаньяры с Вшивой горки
165 Происхождение этого выражения, предполагают, следующее: у
дворца Алексея Михайловича был сделан длинный ящик, куда клались
челобитные, остававшиеся обычно без движения из-за волокиты чиновников,
поэтому переименовали длинный ящик в долгий ящик.
1в* Ср. также у Толстого: «Вино? Что выпил? Это окончательно
виноват» («Власть тьмы», действ. III, явл. 7).
167 См. Чиж В. Достоевский как психопатолог. М., 1885.
168 Ср. в «Братьях Карамазовых»: «Ныне век либеральный, век
пароходов и железных дорог» (IX, 91).
169 «Женился на Марье...су...су...друг» — вероятно, он хотел сказать
«су-пруг», а выговорил «друг».
170 Вообще весь прозаический «черт» Достоевского — нарочито«
снижение поэтических Мефистофеля Гете и Демона Лермонтова.. От
этих двух он «отталкивается»; «приближается» же он к «чертовщине» Го«
голя: не случайно и внешностью черт похож на «поседелого Хлестакова»
и Гоголя цитирует охотно.
171 «...И то-то братец, будешь с носом, Когда без носа будешь ты»
(«Поверь мне, быть тебе Панглоссом»).
172 Кроме «Носа» ср. также реплику Гоголя в его письме от 13 марта
1838 года: «Оставим в покое носы: это материя тонкая: трактуя о ней
легко остаться с носом».
173 В разговоре с Иваном черт обнаруживает широкую начитанность:
он цитирует Гете, Шиллера, Гейне, Льва Толстого, Гоголя, Белинского и др
174 Подобного рода звуковые сдвиги часто встречаются в русских (в
не только русских) поговорках. Так, Максим Горький приводит поговорку
«Кишка кишке кукиш кажет», в которой из двух соседящих слов обра·
зована «кишка же» и эта игра языка «и делает поговорку интересной
помимо ее образности» (Сборник М. Горький о литературе. М.—1955, с. 298).
175 Черт и сам подчеркивает литературность этого выражения: «А я-то
думал тебя даже литературным изложением прельстить: эта «осанна» то ι
небе, право, недурно ведь у меня вышло» (X, 178).
178 Дмитрий сам в этом сознается: «Разве я не декламирую? А вед!
искренен же я, искренен».
177 Не эту ли особенность стиля Достоевского имеет в виду
Михайловский Н. К., когда, имитируя его же стиль, говорит: «Достоевокий писатель ι
высшей степени своеобразный и однообразный» и о нем же: сТалант
Достоевского... отточился и ожесточился».
178 Ср. у Гоголя: «горы горшков» («Сороч. ярмарка»), «черемух и
черешен» («Майская ночь»), «череп черепахи» («Мертвые души»).
179 Ср. в поэме Волошина М. «Серафим», гл. IV:
Не из ненависти к миру инок
Удаляется в пустыню...
Мир в пустыне виден по-и ном у...
Мудрость в нем рождается иная
Он отныне весь иной» он — инок.
269

180 В Записных книжках Достоевского это выражено еще резче: «Кровь!
Чья? Кровь! Какая кровь? — чуть проговорил я и все мое лицо болезненно
искривилось!» (Неизданные материалы «Преступл. и наказание». ГИХЛ,
1931, с. 138).
181 У Достоевского часто встречаются выражения: «на равную ногу»
(IV, 177), «на равной социальной ноге» (IV, 179) и даже «на прекрасной
ноге» (IV, 464), «на равной и независимой ноге» (VI, 214).
182 Ср. также в рассказе Хохлаковой: «Только что он пожал мне руку,
как у меня разболелась нога» (X, 85).
183 В черновых Записных книжках Достоевского этот каламбур более
акцентирован:
— Усахарил, — пробормотала Настасья, откусив сахар и
втягивая с блюдечка чай.
Да вы бы в накладочку... (Неиздан. материалы «Преступл. и наказ.».
ГИХЛ, 1931, 142).
184 Об этом более обстоятельно см. с. 183.
186 См. с. 194.
186 Примечательно, что и у Л.Толстого находим сочувственное
понимание подобного рода озорства. Толстой пишет: «Человек находит какое-то
наслаждение... смотреть на какое-нибудь очень важное лицо, к которому все
общество чувствует подобострастное уважение, и думать: а что ежели
подойти к нему, взять его за нос и сказать: «А ну-ка, любезный, пойдем»
(«Отрочество», гл. XIV).
Небезынтересно, что в романе Томаса Манна «Лотта в Веймаре»
приводится рассказ Гете про одного студента, который при всем честном
народе, ухватив старика за нос, стал вертеть его лицо во все стороны...
Старика хватил удар, а студент имел дуэль с сыном оскорбленного. Знал ли
Достоевский этот рассказ Гете, но на него удивительно похоже, вплоть до
дуэли, озорство Ставрогина.
187 Этому осмысленно способствует и то, что глагол «руководить» был
употребителен не с творительным падежом, как теперь, а с винительным, да
и у Достоевского обычно за ним следует прямое дополнение руководить —
кого.
188 Ср. у Гоголя о Ноздреве:^«И наврет... так, что слушающие,
наконец, все отходят, произнесши: «Ну, брат, ты, кажется, уж начал пули лить»
(«Мертвые души», I, 4).
189 Ср. также слова его: «Смрадный переулок и инфернальница» (IX,
491).
190 Таковы, например, «Ожидая, не ожидали» (II, 538), «Для
разрешения мне недоставало решимости» (VI, 461), «Без ответа будет самый
лучший ответ» (VI., 100), «Крошечные Петры Великие» (XIII, 269—279), «Дар
бездарности» (VII, 234), «Струсил я не из трусости» (IV, 174) и др.
191 Ссылки Достоевского под эпиграфами — «Из поэзии Некрасова», я
«Из той же поэзии» — звучат явно саркастически. Иначе, конечно, к этим
стихам Некрасова не может относиться парадоксальный герой из подполья,
но нечто здесь есть и от самого Достоевского, отношение которого к
Некрасову и его творчеству было чрезвычайно сложным и в течение всей его
жизни неоднократно менялось.

ИМЕННЫЕ УКАЗАТЕЛИ
1. ЛИТЕРАТУРНЫЕ ГЕРОИ
А-в 193
Аким Акимович 153
Акулина 21, 22
Акулина Панфиловна 143, 168, 173
Алексей (камердинер Епанчина)
168
Алексей Егорович (слуга Ставро-
гиных) 168
Алена Ивановна 178
Алена Фроловна 168, 173
Амалия 161, 170
Амалия Ивановна (Людвиговна)
190
Анкудим Трофимович 11
Анна Ивановна 139
Анфиса Петровна 37
Аполлон 152
Артемьева Лиза 181, 182
Астафий Иванович 168
Астафьев 169
Астлей 160, 161
Афердов 6, 148
Афимья 169
Ахиллес 153
Б. 192
Б-н 193
Б-ский 193
Баклушин 20, 193
Барашкова Настасья Филипповна
58-71, 74, 158, 169, 183, 196
Барберини 160
Басаврюковы 147
Бахчеев 154
Белоконская 167
Берендеев Олсуфий Иванович 16
Берендеева Клара Олсуфьевна 16,
147
Берестов 143
Беспалова Софья 151
Бланш 158, 160
Блюм Андрей Антонович 76, 79, 80,
191, 192
Бобыницын 148
Бопре 145, 162
Боренька 141, 142
Боровиков 189
Бородуев 167
Булкин 146
Бумштейн Исай Фомич 20, 169, 173
Бурдовский Антип 167
Быков Петр Александрович 13, 171
Валковский Алексей Петрович 26,
29, 141
Валковский Петр Александрович
25, 29, 32, 171, 199
Варламов 143
Василий 18, 20, 21, 169
Васильева Марфа Игнатьевна 185
Вахрамеев 148
Вельчанинов 69, 77, 180
Версилов Андрей Петрович 189
Версилова Лиза 181
Версилова Софья Андреевна 175,
176
Верховенский Петр Степанович 8,
78, 91, 92, 100, 102, 158, 179, 187.
194, 200—202, 218
Верховенский Степан Трофимович
271

8, 18, 79, 84, 86—91, 96, 104, 135,
158, 187, 192, 211—213, 216, 238,
239
Верховцева Катерина Ивановна 22,
112, 217, 225
Виргинский 85
Вурмергельм 160
Г-в 169
Гаврила 140
Гаганов Петр Павлович 236
Глафира Петровна 169
Голубенко 72
Голубчиков 72
Голядкин Яков Петрович. 14—19,
62, 145, 147, 158, 232, 233, 237, 245
Горянчиков Александр Петрович
21, 169
Григорий (камердинер Вахчеева)
168
Григорий (камердинер Москалева)
168
Григорий (слуга Карамазова) 121,
169, 185, 239—241
Гуро 167
Д-в 193
Дарданеллов 6
Дарья Алексеевна 60, 169
Дарья Онисимовна 189
Дарья Францевна 169
Девушкин Макар Алексеевич 11—
14, 31, 37, 142, 151, 152, 158, 1Ö9
Де-Грие 159, 160
Дементьев Николай (Миколка) 20,
41, 42, 44, 46, 57, 193
Дергачев 72, 148
Доброселова Варвара Алексеевна
11—14, 139, 142, 151, 159
Долгоруков Аркадий Андреевич 168
Долгоруков Макар Иванович 8
Дроздова Прасковья Ивановна 72,
135, 197
Душкин Афанасий Иванович 191,
192
Дятлов 72
Евгений Николаевич 144
Емельян 170
Емельян Иванович 152
Емельян Ильич 170
Епанчин Ив,ан Федорович 50, 53,
64, 77, 158, 226
Епанчина Аглая Ивановна 59, 63—
272
66, 68, 70, 71, 245, 237
Епанчина Аделаида Ивановна 64
Епанчина Александра Ивановна 64
Епанчина Елизавета Прокофьевна
182, 214
Ж-кий 193
Жубер 161
аметов Николай Фомич 232
верков 170
Зельма 6
Зерщиков 6
Зимовейкин 208
Зосима, 8, 107, 111, 112, 116, 119,
123—126, 130, 158, 179, 188, 193,
229
Зяблова Настасья Петровна 146
Иван Андреевич 148, 228
Иван Ильич 243
Иван Кириллович 139
Иван Матвеевич 229
Иван Осипович 82
Иван Петрович (из «Романа в
девяти письмах») 151
Иван Петрович (из «Униженных и
оскорбленных») 18, 30—32, 146,
199
Иволгин Ардальон Александрович
59, 77, 151, 158, 219, 220, 244, 245
Иволгин Гавриил Ардальонович 59,
67, 72, 74, 215, 219, 220
Иволгин Николай Ардальонович 59
Иволгина Нина Александровна 1Ä1
Илья Ильич 194, 236
Иосиф (монах) 215
Ипполит 26, 219
Ихменев Николай Сергеевич 25,26,
29, 30
Ихменева Наталья Николаевна
24—32
Ищенко Семен Иванович 36, 151
К («дядюшка») 32—35
Капернаумовы 55—57
Карамазов Алексей Федорович 107,
108, 112, 115—120, 125, 126, 176,
180, 214, 217, 222, 223, 230, 233,
238—240
Карамазов Дмитрий Федорович 19,
21, 22, Ю8— ПО, 115—117, 130,
158, 214, 216, 217, 224, 225, 231,
239—241, 245

Карамазов Иван Федорович 16, 52,
54, 62, 110—115, 117, 120, 122,
123, 158, 206, 221, 224, 240, 242,
245
Карамазов Федор Павлович 106—
ПО, 113—115, 122, 168, 175, 197,
214, 223—226, 241, 242, 244, 245
Карамазова Софья Ивановна 175,
176
Кармазинов Егор Семенович 3, 18,
40, 82, 87, 243, 246
Каролина Ивановна 15, 147
Картузов 149, 150
Катерина 69, 147, 199
Кириллов Алексей Нилыч 183, 200,
211, 212, 238
Кислородов 148
Клеопатра Семеновна 153
Клиневич Петр Петрович 172
Клопшток Иван Иванович 162, 163,
164
Корноухова 144
Коровкин 148
Костопрацов 6
Кошмаров 163, 199
Кулишов (Куликов) Осип 19, 20,
72
Куропаткина 72, 146, 170
Л-н 193
Ламберт 162, 167
Лебедев Лукьян Тимофеевич 59,
72, 74, 104, 152, 219, 244, 245
Лебезятников Андрей Семенович
170
Лебезятников Семен Евсеич 170
Лебядкин Игнат Тимофеевич 39,
72, 75, 88, 99, 101, 125, 150, 158,
179, 218, 219, 244, 245
Лебядкина Марья Тимофеевна 101,
176, 180, 184—186, 200
Лёвинька 141, 142
Лембке Андрей Антонович 76—84,
161, 194, 212, 243
Лембке Юлия Михайловна 76—84,
135
Л еру 160, 163, 164
Лиза 13, 20, 181
Лизавета (юродивая) 176, 177
Лизавета Ивановна 57, 101, 144,
145, 174, 176, 182.
Лизавета Смердящая 101, 121, 177,
178, 185
Липутин 212
Лихачев Александр 6, 148
Лужин Петр Петрович 16, 53, 120,
170—172, 174, 190—192, 231
Луиза 20, 181
Луиза Ивановна 181
Лямшин 85, 86, 96, 100, 101, 148
М-цкий 193
Маврикий Николаевич 235, 237
Максимов 149, 244
Мари 183, 186
Мармеладов Семен Захарович
55—57, 99, 232
Мармеладова Катерина Ивановна
190, 193
Мармеладова Софья Семеновна 45,
46, 55—57, 116, 163, 172—176,
178, 191
Марфа Игнатьевна 185, 186
Марфа Сергеевна 186
Маслобоев 164
Меер Карл 162
Меер Карл Федорович 145, 162
Мильбуа 163, 164
Миусов Петр Александрович 16,
187—189, 215
Михеев 147
Михей 147
Млекопитаевы 170, 171, 173
Мозгляков 6, 234
Морозов Филька 21, 22
Москалев Афанасий Матвеевич 168,
173
Москалева Зинаида Афанасьевна
169
Москалева Марья Ивановна 20, 135
Мышкин Лев Николаевич 26, 60—
71, 96, 143, 152, 158, 167, 178, 183,
184, 197, 214, 215, 218, 237
Наинская 171
Наинский 171
Настасья Егоровна 189
Настасья Никифоровна 231, 232,
234
Настенька 13
Нефедевич Аркадий Иванович 3&,
168, 181
Никифор 50, 54
Олимпиада Семеновна 153
27Э

Опискин Фома Фомич 8, 11, 12, 18,
35—40, 88, 140, 207, 234. 244
Оплеваниев 149
Ордынов Ш, 163, 199
Орлов 72
Остафьев 169
Павлищев Николай Андреевич 149
Паисий 115
Перепелицына 72
Петр Александрович 171
Петр ИваноБич 151
Петр Петрович 171
Петрушка 147
Писаренко 7, 148
Платон Николаевич 155, 157, 229
Подкумов 143
Ползунков 216, 244
Полина Александровна 69
Половицын 172
Порфирий Петрович 20, 40, 41, 44,
46, 143, 220, 221, 231
Потанчиков 146
Прасковья Ильинична 168
Припухлое 77
Прохарчин Семен Иванович 6, 2Θ7,
208
Пселдонимов 171, 243
Птицын Иван Петрович 72—74, 198
Пыхтин 144
Разумихин Дмитрий Прокофьевич
143, 170, 174, 190, 191, 226, 234
236
Ракитин Михаил Осипович 18,
126—128, 230, 240
Раскольников Родион Романович
в, 20, 21. 40—49, 54, 55, 57, 116, 143,
145, 174, 178, 190-193, 198, 203,
220, 221, 226, 231. 232, 234, 236,
245
Раскольникова Авдотья Романовна
46, 47, 49, 53, 54, 57, 120, 185, 193.
231
Раскольникова Пульхерия
Александровна 148, 190, 193
Ремнев 149
Рогожин Парфен Семенович 60—72
Рогожина (мать Рогожина) 71, 72
Розанов 139
Ростанев Афанасий Матвеевич 168
Ростанев Егор Ильич 140, 168
Ростанева Прасковья Ильинична
168
Рутеншпиц Крестьян Иванович 146,
162
Самсонов 227
Светлова Аграфена Александровна
(Грушенька) 16. 109, 126—128,
214, 239, 240
Свидригайлов Аркадий Иванович
19, 46—55, 120, 185, 186, 190, 191
Свидригайлова Марфа Петровна
49, 51—53, 185, 186
Семен Яковлевич 100, 101, 234
Сеточкин Антон Антонович 172
Сизобрюхов 6
Синицкая 72
Сироткин 7
Скапидарова 169
Смердяков Павел Федорович 54,
113—115, 120—123, 171. 242
Смит Иеремия 29
Смит Нелли 29, 30, 161, 162
Снегирев (отец) 99, 214, 215. 244
Снегирев Илья 72
Соколов 72
Сокольский 72, 181
Софья Ивановна 147
Соцкая 36, 151
Ставрогин Николай Всеволодович
76, 77, 91, 100, 157, 158, 179, 181,
184—186, 212, 222, 235, 236, 238
Ставрогина Варвара Петровна 78,
82, 87, 88, 135, 197, 216, 217.
Степанида Матвеевна 34
Столбеева Анна Федоровна 168
Т-ский 193
Татьяна Петровна 144
Творогов Иван Ильич 7
Теплов 16, 147
Тереза 158, 159
Толкаченко 18, 91—98, 101
Тоцкий Афанасий Иванович 36,
58—61, 64, 66, 151, 196
Трепалов 151
Трудолюбов* 7
Трусоцкая Лиза 180, 181
Трусоцкая Наталья Васильевна 69
Трусоцкий Павел Павлович 6, 180,
237
Тузиков 189
274

Тушина (Дроздова) Лизавета
Николаевна 39, 176—181, 185, 200,
201, 235, 237
Улитина Софья Матвеевна 175, 176
Ульяна Фроловна 168
Устьянцев 21
Фальбала 145, 162
Фальдони 158, 159
Федоров Павел 171
Федька-каторжник 19, 20, 186
Феня 240
Феофил 207
Фердыщенко 36, 149, 151, 244
Фетюкович 153, 241
Филипп (Филька) 51, 53, 54, 120
Филиппов 200, 201
Флибустьеров 82—84
Хохлакова Катерина Осиповна
128—136, 223, 225, 230
Хохлакова Лиза 128—130, 178—
180, 222, 223, 233
Алена (Ульяна) Фроловна 168
Амвросий Оптинский 123, 124
Аристов Павел 19, 193
Бакунин Михаил Александрович
76, 77, 92
Баранов Павел Трофимович 76—80
Баранова Анна Алексеевна 76—78
Белинский Виссарион Григорьевич
192
Благосветлов Григорий Евлампие-
вич 18, 126
Богуславский Иосиф 193
Боткин Сергей Петрович 193
Бутков Яков Петрович 14—19
Васильев Григорий 169
Виардо Полина 87, 88
Воронин 73, 74
Гоголь Николай Васильевич 8, 18,
35-40
Чебаров 163
Чевчеханова 153
Шатов Иван Павлович 8, 43, 44,91,
102—105, 184—201, 235
Шатова Марья Игнатьевна 183—
185, 235
Швабрин 143, 144
Шигалев 79, 202
Шипуленко 149
Шифон 6
Шишков Иван Семенович 21
Шнейдер 172
Шписс 163, 164
Шписс Тинхенг 163
Шредер 172
Шульц 20, 172, 193
Шумков Василий Петрович 14—19,
169, 173
Эркель 191
Юлиан Мастакович 16, 18, 172, 173
Ярослав Ильич 173
Грановский Тимофей Николаевич
8, 18, 86, 87, 96, 187
Достоевская Варвара Михайловна
13
Достоевская Марья Федоровна 12,
176
Достоевский Михаил Андреевич 99,
106
Дружинин Александр Васильевич
37
Дуров Сергей Федорович 193, 200
Евстафий 168
Елисеев Григорий Захарьевич 18.
126
Жаховский Иосиф 193
Зайцев Варфоломей Александрович
79
Зосима Тобольский 12Х 125
276
2. ПРОТОТИПЫ ЛИТЕРАТУРНЫХ ГЕРОЕВ

Иванов Иван Иванович 91, 93,
102—105, 201
Ильин 19, 22
Исаева (Достоевская) Марья
Дмитриевна 193
Ишутин Николай Андреевич 92
Каракозов Дмитрий Владимирович
118
Карелии Петр Петрович 13, 172
Кельсиев Василий Иванович 43,
105, 201
Кокошкин Федор Федорович 33,34
Корвин-Круковская Елизавета
Федоровна 182
Корейша Иван Яковлевич 100, 101·
Краевский Андрей Александрович
18
Кукольник Нестор Васильевич 36,
37, 87—90
Куманина Александра Федоровна
172, 192
Левенталь Николай Густавович 76,
79,80
Леви Карл 85, 86
Лунин Михаил Сергеевич 193
Лыжин Павел Петрович 16, 171,
172, 192
Мазурин Федор Федорович 71
Марецкий 193
Меньшова Аграфена Лаврентьевна
16, 121, 178
Минаев Дмитрий Дмитриевич 126
Нечаев Сергей Геннадиевич 8, 91,
92, 96, 98, 102, 187, 210
Огородников Павел Иванович 104,
105
Орлов А. Ф. 128—125
Петрашевский Михаил Васильевич
187, 205, 207 -
Прыжов Иван Гаврилович 18, 91—
102
Пушкин Семен Матвеевич 191, 192
Родевич Михаил Васильевич 126,
127
Семен Митрич 101
Симонова-Хохрякова Людмила
Христофоровна 128—136
Смирнова-Россет Александра
Осиповна 82, 135
Соловьев Владимир Сергеевич 112,
ИЗ
Спешнев Николай Александрович
92
Суслова Аполлинария Прокофьев-
на 69
Тихон Задонский 76, 77, 123, 124,
188
Токаржевский Шимон 193
Тургенев Иван Сергеевич 8, 18, 40,
82, 87, 88, 243, 246
Умнов Иван 191
Утин Исаак Осипович 73, 74
Филиппов Павел Николаевич 200,
201
Философов Владимир Дмитриевич
108, МО
Философов Дмитрий Николаевич
106—110
Философов Николай Дмитриевич
108—110
Фома Кемпейский 38
Храповицкий Алексей (Антоний)
119
Чаадаев Петр Яковлевич 16, 136,
188, 189
Чихачева А. Н. 107
Шапошников (архиерей) 105
Шапошников Петр Григорьевич
(петрашевец) 105, 201
Шидловский Иван Николаевич 16,
110—113
Шуберт Михаил 80
Яновский Степан Дмитриевич 87,
90. 91.

СПИСОК ОПУБЛИКОВАННЫХ СТАТЕЙ М. С. АЛЬТМАНА
О ТВОРЧЕСТВЕ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО
Видение Германна. — «Слазия», Прага, 1931, IX, 4, с. 792.
Прыжов и Достоевский. — «Каторга и ссылка», 1931, 8—9,
с. 57.
" Прыжов в изображении Достоевского. — В кн. М.
Альтмана «Иван Гаврилович Прыжов». Изд. Политкаторжан, 1932,
с. 129.
К статье А. Бема «Горе от ума» в творчестве
Достоевского.—«Славия», Прага, 1933—1934, XII, с. 481.
Роман Белкина. Пушкин и Достоевский. — «Звезда», 1936,
№9, с. 195—204.
Блудная дочь. — «Славия», Прага, 1937, XIV, 3, с. 405.
Использование многозначности слов и выражений в
произведениях Достоевского. — «Учен, записки» Тульского педагог,
института. 1958, т. XI, с. 3.
Имена и прототипы литературных героев Достоевского.—
Там же, 1958, вытт. 8, с. 131.
Гоголевские традиции в творчестве Достоевского. —
«Славия», Прага, 1967, III, с. 443.
Достоевский и роман А. Дюма «Дама с камелиями».—
«Международные связи русской литературы». Сборник статей
под ред. академика М. П. Алексеева. Изд. АН СССР, 1963,
с. 359.
Этюды по Достоевскому. — «Известия» АН СССР, серия
литературы и языка. 1963, т. XXII, вып. 6, с. 448.
Платоны Толстого и Достоевского. — В книге М. Альтмана
«Читая Толстого». Приокск. изд., 1966, с. 52.
Иностранные имена героев Достоевского. —
«Русско-европейские литературные связи». Изд. «Наука», 1966, с. 18.
Этюды о романе Достоевского «Бесы». — «Прометей», 1968,
№ 5, с. 442.
277

Еще об одном прототипе Федора Павловича Карамазова. —
«Вопросы литературы», 1970, № 3, с. 252.
Дважды именинник. — «Пестрые заметки». — «Прометей»,
1971, №8, с. 262.
Параллели к текстам Достоевского. — «Страницы истории
русской литературы». Изд. «Наука», 1971, с. 42.
Из арсенала имен и прототипов литературных героев
Достоевского.— Сборник «Достоевский и его время». Изд.
«Наука», 1971, с. 196.
Через призму литературы. — «В мире книг», 1971, № 6,
с. 39.
Грибов и Смердяков. — «Наука и жизнь», 1973, № 7, с. 112.
О неосуществленных замыслах двух повестей
Достоевского.— «Вопросы литературы», 1973, № 10, с. 315.

СОДЕРЖАНИЕ
Отавтора . . . . . ■ » « 5
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ИМЕНА И ПРОТОТИПЫ ЛИТЕРАТУРНЫХ ГЕРОЕВ
ПО ПРОИЗВЕДЕНИЯМ ДОСТОЕВСКОГО
«Бедные люди»
Макар Девушкин и Варвара Доброселова , . 11
«Двойник» и «Слабое сердце»
Прототип Голядкина и Шумкова . . . .14
«Записки из Мертвого дома»
Образы и эпизоды из «Записок из Мертвого дома»
в последующих произведениях Достоевского . 19
«Униженные и оскорбленные»
Блудная дочь, или Роман Белкина . , .23
«Дядюшкин сон»
Двойники «дядюшки» . .... 32
«Село Степанчиково»
Имя, отчество и фамилия Фомы Фомича Опискина 35
«Преступление и наказание»
Раскольников 40
Привидения Германна и Свидригайлова . . 47
Капернаумов и Капернаум ..... 55
«Идиот»
«Идиот» Достоевского и «Дама с камелиями» Дюма 58
Анастасия Барашкова 67
Рогожин 70
Птицын, Иволгин и Лебедев 72
«Бесы»
Место действия «Бесов» ....«* 74
Живые и литературные прототипы четы Лембке щ 77
Флибустьеры ja Флибустьеров . . . .. ,82
Музыкальная карикатура 84
Прототипы Степана Трофимовича Верховенского 86
Нечаевец Прыжов 91
Шатов ... ^ 102
270

«Братья Карамазовы»
Неизвестный прототип Федора Павловича
Карамазова л 106
Иван Карамазов и Иван Шидловский , . .110
«Ах, поехал Ванька в Питер» 113
Дмитрий и Деметра . . . . . .115
Алексей Карамазов , .117
Параллели к образу Смердякова . . . .120
Прообразы старца Зосимы 123
Михаил Ракитин ,126
Прототип и тип Хохлаковой . . . . ,128
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПЕРСОНАЖИ — ПО КАТЕГОРИЯМ ИМЕН
Имена героев Достоевского по именам героев других
писателей . .
Грибоедовские наименования . ,
Пушкинские наименования ....
Гоголевские наименования ,
Платоны Толстого и Достоевского
Иностранные имена героев Достоевского
Водевильны« имена
Одноименные герои
Софьи: Семеновна, Ивановна, Матвеевна, Андреевна
Елизавета (Лизавета, Лиза, Луиза)
Мария и Марфа
Последыши Петра I
Обмолвки и описки в именах
Топонимика в произведениях Достоевского
О неосуществленных вамыслах двух позестей Достоевского
Использование многозначности слов и выражений в про·
изведениях Достоевского
ПРИЛОЖЕНИЯ
139
140
142
146
155
157
165
167
174
176
182
187
189
192
204
209
Примечания . , 249
Именные указатели 271
1. Литературные repoli 271
2. Прототипы литературных героев .... 275
Список опубликованных статей М. С. Альтмана о
творчестве Ф. М. Достоевского „ 277

Ιρ.ΙΟκ.
ИЗДАТЕЛЬСТВО
САРАТОВСКОГО
УНИВЕРСИТЕТА
19 7 6г.
Ш* - ' ~ ."■ . *'- "' i ' -, ·* .*** -.· > * -- ' ' " ' * *«**· - - , :. ^ ♦ . * - ;/* ^ =* "-з