/
Автор: Амфитеатров А.В.
Теги: художественная литература словесность собраніе сочиненій русская словесность
Год: 1912
Текст
85
гвз
7 \А
ТЕЛ ЬС КОЁТОВАРИ ЩЕСТВО
РОСВѢЩЕНІЕ”
>, За^алканскіЙ проол.^Х). д. X? 16
р
1Е СОЧИНЕНІЙ
СОБР
А. {.'АМФИТЕАТРОВА.
а СЛАВНЫЕ МЕРТВЕЦЫ.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ. /
Типо-литографія Акціон. О-ва „Самообразованіе"
Забалканокій проспектъ, д. № 75.
1912.
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе*1.
С.-Петербургъ, Забалканскій проспектъ, соб. домъ № 75.
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ
и иностранныхъ писателей.
а
І-ая серія:
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Съ портретомъ автора.
25 томовъ по і р. 50 к., въ изящныхъ
коленкор. переплетахъ 50 р.
Допускается разсрочка платежа отъ 2 р. въ мѣсяцъ.
Собраніе сочиненій
Л. Н. Андреева.
Съ портретомъ автора и всздпит. статьей
проф. М. А. Рейснерд^-
іЗ ТОМОВЪ ПО I р. 25 к., въ изящныхъ
коленкор. перепл. 22 р. 75
Допускается разсрочка платежа отъ 1 р. въ мѣсяцъ.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Въ эту серію входятъ слѣдующія
собранія сочиненій:
1 серія.
А. В. Амфитеатрова* подъ наблюденіемъ автора:
Л. Н. Андреева, со вступительной статьей проф. М. А. ГеПснера;
Ѳ. М. Достоевскаго, съ многочисл. приложеніями.
Г. А. Мачтета, подъ редакціей Д. П. Силвчлвскап;
В. Г. Тана, подъ наблюденіемъ автора;
Ольги Шагіиръ, подъ наблюденіемъ автора.
11 серія.
Д. Я. Айзмана, подъ наблюденіемъ автора;
С. А. Ан-скаго, подъ наблюденіемъ автора;
Н. Н. Златовратскаго, подъ наблюденіемъ автора;
Б. А. Лазаревскаго, подъ наблюденіемъ автора.
А. И. Левитова, со вступ. статьей А. А. Измайлова;
В. В. МуЙжеля, подъ наблюденіемъ автора;
Вас. И. Немировичъ-Данченко, подъ наблюденіемъ автора;
Н. Ф. Олигера, подъ наблюденіемъ автора;
И. М. Осиповича, подъ наблюденіемъ автора.
III серія.
А. С. Пушкина, подъ редакціей II. О. Морозова и В. В. Каллаша,
М. Ю. Лермонтова, подъ ред. Арс. II Введенскаго;
Н. В. Гоголя, подъ редакціей В. В. Кіллаша:
И. А. Крылова, подъ редакціей В. В. Каллата;
А. В. Кольцова, подъ редакціей Арс. Не. Введенскаго;
С. Т. Аксакова, подъ редакціей А. Г. Горнфельда;
А. Н. Островскаго, подъ ред. М. И. Писарева;
Н. Г. Помяловскаго, съ біограф. очерк. И. А. Благовъщенскаго;
А. А. Потѣхина, подъ наблюденіемъ автора;
П. М. Невѣжина, подъ наблюденіемъ автора •
С. В. Максимова, со вступ. статьей П. В.. іАнкова;
И. С. Никитина, подъ ред. А. Г. Ѳомина* н Ю. И. Айхенвальда;
Н. А. Добролюбова, подъ редакціей В. И. Кранихфельоа;
Н. Я. Соловьева, съ портретомъ автора.
IV серія.
Чарльза Диккенса, со вступ. статьей 74 Он.ичевскаго;
Элизы Оржешко, подъ ред. С. С. Зелинскаго;
Г. де Мопасана, съ критико-біографич. очеркомъ 3. А. Венгеровой;
Эдгара По, съ крнгико*біографич. очеркомъ И. А. Энгельгардта;
Эмиля Зола, подъ редакц. и со вступ. статьями Ѳ. Д. Батюшкова н
Е. В. Аничкова;
Георга Брандеса, съ предисловіемъ М. В. Лучицкой.
С.-Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество „Просвѣщеніе*,
Забалканскій проси., соб д. № 75.
А. В. АМФИТЕАТРОВА.
Томь Четырнадцатый.
СЛАВНЫЕ МЕРТВЕЦЫ.
С.-Петербургъ.
Типо-лит. Акціонернаго О-ва .Самообразованіе*.
Забалканскій просп., д. № 75.
Бумага безъ примѣси древесной массы.
Оглавленіе.
Стн
Антонъ Павловичъ Чеховъ................. 3
Александръ Ивановичъ Чупровъ...........237
Алексѣй Александровичъ Остроумовъ. . . . 277
Петръ Филипповичъ Якубовичъ. ..... 295
М. Н. Альбовт..........................331
А. В Амфитеатровъ. XIV.
Антонъ Павловичъ Чеховъ.
А. Амфитеатровъ
XIV.
1
Отъ автора.
У каждаго человѣка въ жизни бываютъ ката-
строфическія минуты душевныхъ потрясеній, когда
онъ вдругъ весь озаряется внутреннею такъ сказать
«переоцѣнкою цѣнностей» и съ изумленіемъ чув-
ствуетъ, что вотъ, вдругъ, исчезло изъ жизни его
нѣчто такое важное и хорошее, за что теперь —
лишь бы воротить — съ радостью отдалъ бы онъ
многое изъ того, что у него въ жизни осталось. А
между тѣмъ до того времени исчезнувшее изъ жи-
зни какъ будто совсѣмъ не играло въ ней важной
роли, мало помнилось, едва замѣчалось... Такъ
здоровый человѣкъ не помнитъ о крови въ своихъ
венахъ, такъ, чтобы на себѣ понять, насколько
человѣку воздухъ нуженъ и дыханіе дорого, надо
ему заболѣть астмою ...
Обыкновенно подобныя потрясенія слѣдуютъ за
смертью кого-либо, сыгравшаго въ вашей жизни
роль гораздо большую, чѣмъ вы, да и тѣмъ болѣе
самъ онъ подозрѣвалъ ...
Такъ въ свое время потрясла меня смерть А. П.
Чехова, — человѣка, съ которымъ я, собственно
говоря, вовсе не былъ близокъ и, хотя знали мы
другъ друга очень много лѣтъ, но видались рѣдко,
переписывались мало и коротко ... Почему? Мнѣ
I*
4
Славные мертвецы.
самому было странно въ печальные іюльскіе дни
1904 года чувство огромной потери, ворвавшейся въ
жизнь мою, — было почти досадно на неожиданную
«сантиментальность». Ну, умеръ хорошій писатель,
хорошій человѣкъ, — мало ли умираетъ хорошихъ
писателей и хорошихъ людей? Ну, великая потеря
Россіи: мало ли она несетъ великихъ потерь? Ну,
все-таки, не чужой умеръ, смолоду были товарищи:
мала ли я товарищей хоронилъ гораздо болѣе близ-
кихъ, тѣснѣе со мною жившихъ, чаще и интимнѣе
видавшихся, вмѣстѣ дѣлавшихъ то или иное живое,
непосредственное дѣло?.. Откуда же эта, почти
небывалая, лютая, смертная тоска? Почему мнѣ это-
го далекаго, вдали умершаго, Чехова больше и ост-
рѣе жаль, чѣмъ всѣхъ — да, рѣшительно такъ оно,
нельзя лицемѣрить, — всѣхъ близкихъ мнѣ людей,
которыхъ я ранѣе хоронилъ? Хотѣлось искать
внѣшнихъ объясненій: ссыльная тоска, нервы, раз-
винченные одиночествомъ ... Нѣтъ, не то! совсѣмъ
не то!
И потому не то, что такъ оно и осталось — чув-
ство это — осталось, когда минуло одиночество,
отошли ссыльные дни, нервы успокоились. Семь
лѣтъ Чеховъ лежитъ въ могилѣ, а чувство утраты
живетъ... что потерь за это время пережито! И
однако, онѣ не заслонили ту. Каждая горька сама
по себѣ, а та глядитъ изъ-за нихъ, какъ черный
фонъ, точно съ нея-то вотъ именно все и началось...
Семь лѣтъ, а чувство — все то же. Оно давно по-
теряло свою остроту, болѣзненность первыхъ дней,
стало хроническимъ, но — какъ рѣдки дни, когда
оно о себѣ не напоминаетъ! И утративъ жгучую
остроту, оно выросло вширь и вглубь, оно вошло въ
плоть и кровь, сдѣлалось огромною привычкою жи
А. П. Чеховъ. Отъ автора
5
зни, второю натурою ... Въ 1911 году — семь лѣтъ
спустя — я, спокойны», съ еще большею правдою,
съ еще большею сознательностью убѣжденія повто-
ряю тотъ вопль души, который непосредственно вы-
рвался у меня, когда телеграмма сообщила мнѣ
смерть Чехова:
Я не зналь, какъ я тебя любилъ!..
Думаю, что, говоря объ этихъ субъективныхъ
переживаніяхъ, я выражаю не одни свои личныя чув-
ства ... Много, много людей встрѣчалъ я и встрѣ-
чаю, которые признавались и признаются, даже
съ са.'ЬоЛуівлеИіемъ какимъ-то, въ этомъ странномъ
явленіи^-'ростѣ посмертной любви къ Антону Че-
хову .у.. Да это и на массѣ замѣтно! Есть ли на-
родъ, болѣе равнодушный къ своимъ отшедшимъ,
чѣмъ мы, русскіе? Наши поминки и тризны рос-
кошны, шумны и краснорѣчивы только подъ свѣ-
жимъ впечатлѣніемъ утратъ. Проходитъ годъ, дру-
гой — и хоть спрашивай по Кольцову:
Чья это могила,-
Тиха, одинока?
Вотъ, на этой самой недѣлѣ, какъ пишу я эти
строки, прочиталъ въ газетахъ двѣ телеграммы:
Въ пятую годовщину кончины Герценштейна къ
панихидѣ не явилось никого. Не пріѣхало даже ли-
цо, по телеграммѣ котораго была заказана пани-
хида.
Стасюлевича забыли въ полугодовой срокъ ...
Коммиссаржевскую уже забываютъ ...
01 Я совсѣмъ не виню общество за эти и другія
забвенія. Нѣтъ человѣка, который менѣе меня со-
чувствовалъ бы всякимъ парадамъ и церемоніямъ во-
6
Славные мертвецы.
кругъ мертваго тѣла и земляныхъ бугровъ, оное
скрывающихъ...
Мертвый въ гробѣ мирно спи.
Жизнью пользуйся живущій!
Не для упрековъ эти слова говорятся, Обществу
надо жить и живое дѣло дѣлать, а не по кладбищамъ
время свое проводить ... Мертвые никуда не уйдутъ,
а живымъ пора и надо итти далеко, далеко, далеко,
много, много, много, трудно, трудно, трудно...
Я только оттѣняю фактъ:
Въ то время, какъ у насъ на Руси всѣ великія
могилы пропорціонально отдаленію времени умаля-
ются и низятся, могила Чехова все растетъ и ра-
стетъ.
Никогда не остается она безъ пилигримовъ, цвѣ-
товъ и благоговѣйной скорби ...
Въ предпослѣдній день, проведенный мною въ
Россіи предъ выѣздомъ за границу, слѣдуя черезъ
Москву, воспользовался я промежуткомъ отъ поѣзда
до поѣзда — отправился на Воробьевы Горы: по-
смотрѣть на великій городъ, съ которымъ такъ мно-
го связано въ жизни моей и котораго, быть можетъ,
уже никогда не суждено мнѣ увидѣть снова...
Встрѣтилъ Виктора Александровича Гольцева, уже
стараго, облысѣлаго, больного...
— Какими судьбами вы здѣсь, Викторъ Алексан-
дровичъ?
Онъ показалъ рукою на бѣлѣющія за рѣкою
стѣны Дѣвичьяго монастыря:
— Оттуда ... Я теперь каждый день тамъ ...
— Зачѣмъ? изумился я, ибо связать идею Голь-
цева съ идеей монастыря возможно развѣ въ фанта-
стическомъ снѣ какомъ-нибудь.
А. II. Чеховъ. Отъ автора.
7
А онъ въ свою очередь удивился:
— Какъ, зачѣмъ? .. Отъ него ... Онъ же
тамъ... Антонъ Павловичъ ...
И смотрѣлъ я на него, стараго, облысѣлаго, боль-
ного, — и казалось мнѣ, что стоитъ предо мною
призракъ восьмидесятыхъ годовъ, призракъ, тоскли-
во блуждающій вокругъ могилы, куда преждевремен-
но сложенъ и землею зарытъ весь ихъ смыслъ, все
ихъ откровеніе.. .
И чѣмъ дальше отъ смерти Чехова, тѣмъ больше
открывается мнѣ тайна, почему онъ становится все
дороже и дороже намъ, пожилымъ людямъ, почему
изъ насъ начали любить его даже тѣ, кто былъ къ
нему совершенно равнодушенъприжизни (идажекое-
кто — враждебенъ!), почему съ такимъ глубокимъ,
уже не только психологическимъ, но и историче-
скимъ интересомъ начала вглядываться въ него но-
вая молодежь — наши дѣти. Имъ — безъ Чехова —
не понять отцовъ, намъ — безъ Чехова — не по-
нять, не освѣтить, не простить своего времени ...
Люблю въ тебѣ я прошлое страданье
И молодость погибшую мою!..
У меня есть мечта — написать о Чеховѣ боль-
шую книгу. Не знаю, удастся ли мнѣ выполнить это
намѣреніе: между нимъ и мною стоитъ такъ мно-
го незавершенныхъ большихъ работъ, а жизнь че-
ловѣческая стала коротка, и времябѣжитъ,бѣжитъ...
Покуда я нахожу не лишнимъ собрать разные свои
отклики на вопросы и недоумѣнія о Чеховѣ, всплыв-
шіе со времени его смерти; я слѣдилъ за ними со
вниманіемъ, насколько мнѣ позволяла моя кочевая
жизнь... Въ этихъ замѣткахъ, конечно, могутъ
быть ошибки памяти, но долженъ все-таки сказать,
8
Сланные меивецы.
что, когда онѣ появлялись въ разныхъ періодиче-
скихъ изданіяхъ, то поправокъ не вызывали, а мнѣ,
какъ читатель увидитъ, приходилось поправлять
довольно много у довольно многихъ. Ибо окружить
Чехова легендами имѣется охотниковъ не мало.
Думаю, что собраніе замѣтокъ прочтется не безъ
интереса большою публикою, которая Чехова лю-
битъ и усердно ищетъ искреннихъ о немъ словъ,
и будетъ не безъ пользы для изслѣдователей Чехова,
какъ матеріалъ, записанный съ натуры и объектив-
но. Ибо — если мнѣ на вѣку своемъ приходилось
горячо вступаться за память Чехова, когда на нее
дѣлались неправыя нападки, изъ лагеря ли россій-
скихъ консерваторовъ, изъ лагеря ли индивидуали-
стовъ и спиритуалистовъ, то въ равной мѣрѣ слу-
чалось мнѣ и протестовать противъ неразумнаго и
слѣпого обожествленія Чехова, восхищенія всѣмъ,
что въ Чеховѣ было, — безъ разбора — хорошаго
и дурного, противъ попытокъ создать канонъ че-
ховской непогрѣшимости. Изъ человѣкообраз
ныхъ — не грѣшать только статуи на монументахъ.
Ну, а Чеховъ — менѣе всего статуя и всегда былъ,
есть и будетъ человѣкъ, «человѣчиссимусъ»!.. И
въ этомъ-то именно его великое значеніе, смыслъ
и корень его вліянія. Великихъ писат^іей много бы-
ло на Руси. Бывали величины, стихійно большія Че-
хова, сотворившія такія громадныя дѣла, что свя-
щенный ужасъ беретъ, когда на нихъ оглянешься.
Но ни съ кѣмъ, рѣшительно ни съ кѣмъ, — кромѣ
Пушкина, — русскій человѣкъ не чувствовалъ себя
настолько своимъ, попросту интимнымъ, съ глазу
на глазъ, другомъ вровняхъ, безстрашно и откро-
венно совѣтующимся о дѣлахъ и мысляхъ жизниш-
ки своей. Какъ у Пушкина, была у Чехова большая
А. П. Чеховъ. Отъ автора.
внутренняя цѣльность, творчества и жизни, — и бы-
ла она насквозь, до послѣдней, малой и глубокой,
черточки, русская ... Никто не писалъ такихъ хо-
рошихъ и простыхъ писемъ, какъ оба они — Пуш-
кинъ и Чеховъ, никто не былъ такъ простъ, ясенъ,
полонъ юмора въ житейскомъ обиходѣ... И ни о
комъ другомъ не думаешь съ такою любовью, съ
такою грустью за нихъ, съ такою радостью за то,
что они — наши, съ такою обидою на безвременья,
погубившія ихъ, съ такою вѣрою и надеждою въ
народъ, ихъ породившій.
Ееггапо.
8 февраля 1911 г.
. I • . Амф и театровъ
.1..
і.
Памяти Антона Павловича Чехова.
Я не зналъ, какъ я тебя любилъ,
Я далекъ тебѣ живому былъ,
Я кипѣлъ и пламенѣлъ въ борьбѣ —
Рѣдко помнилъ, думалъ о тебѣ ...
Злая вѣсть пришла издалека —
Затряслась съ письмомъ моя рука,
Къ горлу шаръ тяжелый подошелъ ...
Я прочелъ письмо иль не прочелъ?
И хожу, хожу... а мыслей нѣтъ!
И одѣлся въ трауръ кабинетъ,
И пятно заката на стѣнѣ
Позолотой гроба мнится мнѣ!
О, какъ міръ внезапно опустѣлъ!
Безъ души осталось сколько тѣлъ!
Потому что ихъ душа была —
Только свѣтъ отъ твоего чела.
Сквозь погостъ не жившихъ мертвецовъ,
Безъ могилъ, безъ пѣнья и вѣнцовъ, —
Какъ сокрытый богъ, свершилъ ты путь,
И скорбѣлъ, и говорилъ имъ: — Будь!
12
Славные мертвецы.
И рыдали мертвые глаза,
И живила ѣдкая слеза ...
Чтобы жизнь въ ихъ тлѣніе пролить,
Далъ свою ты душу раздѣлить!
И живетъ, живетъ твоя душа,
Какъ луна, свѣтла и хороша,
Въ каждой скорби-грусти на Руси,
Гдѣ ни глянь, кого ни вопроси ...
... Меркнетъ западъ, въ городѣ огни,
Барки спятъ подъ берегомъ въ тѣни,
Лаетъ песъ, на ночь освирѣпѣвъ,
На рѣкѣ — гармоники напѣвъ.
Дѣтка плачетъ, женщина поетъ,
По доскѣ чугунной сторожъ бьетъ,
Зашумѣлъ, запѣлъ кленовый садъ ...
Это — ты, усопшій богъ и брать?
Всюду, гдѣ тоскуетъ красота,
Скорбь твоя росою разлита ...
Никогда мнѣ ближе ты не былъ!
Я не зналъ, какъ я тебя любилъ!
Вологда.
2 іюля 1904 г.
и.
Въ посмертные дни.
1.
Прекраснымъ свѣтлымъ вечеромъ 2 іюля по-
лучилъ я телеграмму о смерти Антона Павловича Че-
хова. Подъ окнами моего дома яркая излучина
рѣки, видная далеко-далеко на востокъ и на западъ.
Рѣка жила въ печальномъ огнѣ заката, усыпанная
десятками лодокъ. Скрипѣло концертино. Пѣли
хоромъ молодые голоса:
Хорошо было дѣтинушкѣ
Сыпать ласковы слова,
Да трудненько Катеринушкѣ
Парня ждать до Покрова!..
И хотѣлось мнѣ выбѣжать на бугоръ надъ излу-
чиною и крикнуть имъ туда, на рѣку:
— Не пойте! Антонъ Павловичъ Чеховъ умеръ!..
И зналъ я, что, если выбѣгу и крикну, то замолк-
нутъ, скованные ужасомъ, голоса, и онѣмѣетъ уны-
лая рѣка, и надвигающіяся сумерки накроютъ ее,
какъ черный трауръ. Потому что голосъ мой, отра-
вленный рыданіями, прозвучалъ бы тою же безыс-
ходною тоскою, какъ тотъ голосъ, который возвѣ-
стилъ когда-то греку-корабелыцику въ Іоническомъ
морѣ:
— Скончался великій Панъ!
14
Славные мертвецы.
Да, умеръ великій Панъ! великій Панъ русской
природы, русскаго бытового уклада, разносторон-
ней русской скорби, немногихъ, скромныхъ и роб-
кихъ русскихъ радостей. Умеръ человѣкъ, который
дышалъ одною жизнью съ Россіей, который весь
былъ сотканъ изъ русской стихіи, грустной, покаян-
ной, самопровѣряющей, самобичующей ... Умеръ
геніальный художникъ, проникновеннымъ чутьемъ
своимъ создавшій столько русскихъ, неотъемле-
мыхъ отъ насъ, плоть отъ плоти и кость отъ костей
нашихъ типовъ, что если бы собрать и поселить
вмѣстѣ всѣ дѣйствующія лица Чехова, то возникъ
бы цѣлый уѣздный городъ. И былъ бы онъ — насто-
ящій русскій городъ, такой какъ почти всѣ наши
великорусскіе города: географическая точка мѣсто-
нахожденія въ одномъ сборномъ пунктѣ нѣсколь-
кихъ тысячъ людей, недоумѣвающихъ, зачѣмъ они
существуютъ, зачѣмъ тянулось и извивалось ихъ
прошлое, куда поведетъ будущее, и стоитъ ли его
ждать...
Сейчасъ не время и не мѣсто оцѣнивать и под-
считывать громадность потери. Она ошеломляетъ,
подавляетъ, отъ нея, проклятой и неожиданной, опо-
мниться нельзя! Боже мой! Предо мною лежитъ
его недавнее письмо — милое, веселое письмо о
«Вишневомъ садѣ», съ бодрыми шутками, съ обѣща-
ніемъ скоро увидѣться... Боже мой! Онъ только что
собрался ѣхать на войну, врачемъ, изучать, какъ
убиваютъ другъ друга и умираютъ другъ отъ дру-
га охваченные стихіей разрушенія люди ... Боже
мой! Давно ли онъ улыбался Москвѣ, — кто думалъ,
кто могъ, кто посмѣлъ бы думать, что прощальною
улыбкою?
Я узналъ Антона Павловича двадцать два года
А. П. Чеховъ Въ посмертные дни
15
назадъ, въ редакціи юмористическаго журнала, ко-
гда онъ былъ молодой, здоровый, веселый, полный
какой-то почти непроизвольной даже, механической
будто, наблюдательности, со смѣхомъ въ юныхъ
глазахъ и серьезными складками надъ глазами, —
когда онъ звался Антошею Чехонте и говорилъ мнѣ
своимъ глуховатымъ басомъ:
— Когда мнѣ будутъ платить пятнадцать копе-
екъ за строчку, я закажу себѣ фракъ и стану ду-
мать, что я великій писатель.
Обманывалъ ты, лгалъ на себя — никогда не
лгавшій человѣкъ! Строки Чехова давно уже стали
драгоцѣннѣе золота, а великимъ писателемъ считать
себя онъ такъ и не выучился, и когда чья-либо вос-
торженная критика или благоговѣйная бесѣда гово-
рили ему: пойми же самого себя, взгляни и возрадуй-
ся, какъ ты великъ! — онъ отступалъ, смущенный,
сконфуженный, почти въ испугѣ. Чеховъ былъ че-
ловѣкъ скептицизма истинно-трагическаго. Онъ
чувствовалъ себя въ жизни, какъ чувствовалъ бы
естествоиспытатель огромныхъ знаній и при томъ
съ зрѣніемъ, обостреннымъ до силы микроскопа.
Онъ проникалъ и въ другихъ и въ самого себя до по-
слѣднихъ глубинъ человѣческой природы, до мель-
чайшихъ пружинъ ея таинственнаго механизма. И
вотъ, въ конпѣ концовъ, онъ изъ говорливаго юно-
ши съ смѣющимися глазами переродился въ молча-
ливаго, преждевременно пожилого человѣка, а въ
глазахъ его появилась и застыла ясная и неподвиж-
ная, внутрь себя обращенная, скорбь — роковая
скорбь страдающаго «человѣкобога», ушедшаго въ
прозорливыя тайны самопознанія, недоступная къ
пониманію даже лучшимъ изъ умовъ обыкно-
венныхъ, и потому одинокаго, одинокаго, одино-
16
СлЛВНЫЕ МЕРТВЕЦЫ.
каго въ жизни, какъ — печальный полубогъ-полу-
звѣрь, — мечтающій сфинксъ среди пустыни. Мы
знаемъ много мыслей Чехова, а я все-таки ду-
маю, что онъ успѣлъ бросить намъ лишь
крупицы своей бездонной души, — снялъ лишь
верхній слой богатаго закрома. Въ этомъ че-
ловѣкѣ, помимо всего, что онъ явно творилъ,
всегда тлѣла особенная, внутренняя работа, таин-
ственно, — можетъ быть, даже не всегда созна-
тельно для него самого, — подготовлявшая его бу-
дущія откровенія. И владѣла имъ эта пожирающая
сила мучительно и властно, и затаилъ онъ въ себѣ
власть ея, чтобы не остаться непонятымъ и стран-
нымъ, даже передъ самыми благожелательными —
больше, даже предъ самыми близкими и родными
людьми. Мнѣ извѣстны случаи, когда инымъ по-
верхностно-умнымъ охотникамъ поговорить съ зна-
менитостью и даже спеціалистомъ по этой части,
Чеховъ не только не нравился, но даже казался...
глупымъ! Покойный Курепинъ, обожавшій дарова-
ніе Чехова и едва ли не первый благословившій его
въ печать, такъ и умеръ въ убѣжденіи, что Че-
ховъ — огромный талантъ, но плохая голова да
еще скрытная, черствая натура. А, между тѣмъ,
были уже написаны и «Скучная исторія», и «Дуэль»,
и «Степь»!.. Всю силу и глубину мягкой по-дѣт-
скости, любвеобильной души Антона Павловича
можно было взять сразу только инстинктивнымъ
сочувствіемъ; исподволь онѣ требовали очень при-
стальной и любовной вдумчивости. Надо было по-
любить его и повѣрить ему, — тогда сфинксъ
открывался вамъ, краснорѣчивый уже въ молчаніи
своемъ, не нуждаясь пояснять себя многими сло-
вами, и росъ, росъ громадою, пока не заслонялъ
А. 11. Чеховъ. Въ посмертные дни.
17
:обою весь вашъ умственный горизонтъ. И тогда,
}ъ священномъ трепетѣ, вы понимали, проникаясь
имъ во всемъ существѣ своемъ, что предъ вами —
человѣкъ великій.
Я, послѣ молодыхъ лѣтъ совмѣстной работы,
ктрѣчалъ, видалъ Чехова и переписывался съ
рімъ — все черезъ большіе промежутки времени,
Рѣдкими урывками. И при каждой новой встрѣ-
чѣ я поражался, какъ быстро и полно мудрѣлъ и
старѣлъ внутри себя этотъ огромный умъ. Къ со-
рока годамъ у Чехова былъ уже взглядъ вѣщаго
ірсрока, съ памятью нѣсколькихъ столѣтій, съ пе-
чальнымъ опытомъ позади, безъ радости въ ду-
махъ о будущемъ. Всѣ знаютъ, какъ скроменъ
былъ Чеховъ. Онъ едва ли не единственный круп-
ный нашъ писатель, о которомъ рекламы нѣтъ и
не было даже въ формѣ «анекдотовъ изъ жизни».
Публика любитъ разсказы о разсѣянности писате-
лей. Не думаю, чтобы Чехова можно было на-
звать разсѣяннымъ, — слушалъ и наблюдалъ онъ
съ изумительно чуткимъ и терпѣливымъ внима-
ніемъ. Но за разсѣянность можно было иногда
принять то хроническое состояніе задумчивости,
«зрѣнія, обращеннаго внутрь себя», о которомъ я
говорилъ выше и которое, когда Чеховъ не слѣ-
дилъ за собою, вырывалось вслухъ словами, врядъ
ли вполнѣ чаянными для него самого и вполнѣ не-
ожиданными для собесѣдника. Въ 1892 году я си-
дѣлъ у него на Малой Дмитровкѣ и разсказывалъ
объ Италіи, откуда только что возвратился.
Антонъ Павловичъ ходилъ по кабинету, разспраши-
валъ, о себѣ кое-что, разсказывалъ. Потомъ раз-
говоръ перешелъ на стороннія, обще-литературныя
темы. И вдругъ глаза мои встрѣтили уже знако-
А. Амфитеатровъ. XIV. * 2
18
Славные мертвщы.
мый, ясно и отвлеченно осмысленный, взглядъ че-
ловѣка, необычайно важно задумавшагося о чемъ-
то далекомъ, другомъ, и меланхолическій басокъ
прогудѣлъ мягко и рѣшительно:
— Надо ѣхать въ Австралію.
А затѣмъ Антонъ Павловичъ спохватился, да-
же слегка покраснѣлъ и живо возвратился, въ раз-
говорѣ, «на первое».
Въ творчествѣ онъ выливался весь, полнымъ во-
площеніемъ мысли, какъ выносилъ ее и сумѣлъ ска-
зать — до самаго дна. Печатными листами или
текстомъ для сцены, онъ давалъ все, что самъ зналъ
о предметѣ дѣйствія и характерахъ его героевъ, и
еще дальнѣйшихъ объясненій было требовать отъ
него уже напрасно. Артисты московскаго Худо-
жественнаго театра неоднократно разсказывали
мнѣ, какъ плачевно кончались попытки вызвать
Чехова на толкованіе написанныхъ имъ ролей.
Твердо высказавшійся авторъ смущался, какъ за-
стигнутый врасплохъ, улыбался и гудѣлъ какую-ни-
будь общую, ничего не прибавляющую, характери-
стику, въ родѣ:
— Послушайте ... знаете, онъ человѣкъ та-
кой ... веселый ...
Или:
— У него свѣтлыя пуговицы.
Впечатлѣніе, однажды захваченное его наблюда-
тельнымъ механизмомъ, отавалось въ Чеховѣ жить
навсегда, покуда, выработавшись, не вырывалось ка-
кимъ-либо чаяннымъ или нечаяннымъ экспромп-
томъ. И это — до мельчайшихъ мелочей. Мнѣ
разсказывалъ А. Л. Вишневскій (артистъ москов-
скаго Художественнаго театра): — Чеховъ остался
чѣмъ-то недоволенъ въ первомъ представленіи «Ди-
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
19
кой утки» или другой какой-то пьесы Ибсена и не
умѣлъ или не хотѣлъ выразить, чѣмъ именно.
Прошло три мѣсяца. Чеховъ и Вишневскій въ по-
дольскомъ имѣніи Антона Павловича удятъ рыбу.
Молчатъ. И вдругъ Вишневскій слышитъ, что Че-
ховъ смѣется, ка^ъ«^ебенокъ.
— Что вы, 'Антонъ Павловичъ?
— Послушайте же,нельзя Артему Ибсена играть!
А объ Ибсенѣ всѣ забыли уже и думать! А онъ
думалъ...
Художественный театръ звали, и справедливо,
театромъ Чехова. Но и благодарный Чеховъ, вос-
крешенный этимъ театромъ къ призванію и успѣ-
ху драматурга, послѣ недостойнаго отношенія къ
пьесамъ его на казенныхъ сценахъ, сроднился съ
Художественнымъ театромъ до полной неразрыв-
ности. Женитьба писателя на талантливой артист-
кѣ. О. Л. Книпперъ закрѣпила его тѣсное друже-
ство съ дѣломъ Станиславскаго и Немировича-Дан-
ченко. Врядъ ли Антонъ Павловичъ меньше лю-
билъ театръ ихъ и думалъ о немъ не столько же,
какъ они сами. Въ письмѣ, полученномъ мною отъ
Чехова всего шесть недѣлъ назадъ, дышитъ такая
теплая, хорошая любовь къэтому симпатичному дѣлу.
Разумѣется, не Чехову было жаловаться на не-
удачи въ литературной карьерѣ. Онъ былъ при-
знанъ и публикою, и критикою почти съ первыхъ
своихъ начинаній, едва изъ московскаго «Будиль-
ника» перешелъ въ петербургскіе «Осколки» и со-
здалъ для нихъ сотню миніатюръ, сложившихъ по-
томъ, впервые прославившіе его, «Пестрые разска-
зы». Затѣмъ — нововременскій періодъ, съ почти
влюбленнымъ благоговѣніемъ къ Чехову А. С. Су-
ворина. Затѣмъ — «Русская Мысль», «Сѣверный
20
Славные мертвецы.
Вѣстникъ» и тѣсный союзъ съ передовою частью
русской печати. Затѣмъ — періодъ Художествен-
наго театра, европейская слава, обезпеченное по-
ложеніе ... казалось бы, счастливчикомъ путь-до-
рогу совершилъ, совсѣмъ Зоппіаезкіпсі, въ сорочкѣ
родился! А, между тѣмъ, этотъ счастливецъ то-
мился глубокимъ и искреннимъ самонедовольствомъ,
полнымъ недовѣрія къ существу своего успѣха
и, — быть можетъ больше того, — тяжелыхъ со-
мнѣній въ самой нужности своего творчества. Толь-
ко, когда я видѣлъ Чехова по возвращеніи съ Са-
халина, то нашелъ его хотя очень мрачнымъ, но
собою какъ будто довольнымъ, въ живомъ созна-
ніи, что онъ сдѣлалъ важное общественное дѣло,
значеніе котораго не можетъ подлежать спору. Я
не скажу, чтобы Антонъ Павловичъ былъ совер-
шенно равнодушенъ къ неуспѣху своихъ произведе-
ній: напримѣръ, нелѣпый провалъ «Чайки» Алексан-
дринскимъ театромъ страшно потрясъ писателя и
несомнѣнно отнялъ у его жизни нѣсколько мѣся-
цевъ, если не лѣтъ. Но успѣхъ свой онъ прини-
малъ какъ-то грустно, скептически, не безъ пе-
чальной насмѣшки втайнѣ и надъ самимъ собою, и
надъ честь воздающими ... Пессимистическій по-
томокъ Экклезіаста, онъ носилъ его начертаніе въ
сердцѣ своемъ: ѵапііаз ѵапііаіит еі отпіа ѵапііаз.
Я вспоминаю Чехова, послѣ первыхъ петербург-
скихъ лавровъ и пушкинской преміи, въ друже-
скомъ домѣ одного московскаго поэта, угрюмымъ,
какъ ночь.
Спрашиваютъ его:
— Что же вы подѣлывали въ Петербургѣ?
— Учился говорить генеральскимъ басомъ.
Хозяйка его попрекнула:
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
21
— Вы насъ совсѣмъ забыли, Антонъ Павловичъ.
Отчего перестали у насъ бывать?
Онъ усмѣхнулся и отвѣтилъ:
— Да вотъ, говорятъ, мы, великіе люди, должны
знаться тоже только съ великими.
Фраза эта совсѣмъ ошеломила было бѣдную
даму, но когда она, вскипѣвъ, пристально взглянула
на Чехова, то встрѣтила такой печальный взглядъ,
такую страдальческую улыбку, что сразу поняла
тяжелую иронію отвѣта. Величіе упало на пле-
чи Чехова, какъ неожиданный, сверхсильный грузъ,
и онъ потомъ, до конца дней, все щупалъ свои му-
скулы: въ подъемъ ли? выдержу ли? оправдаю ли?
Его долго мучила мысль, что онъ не написалъ ро-
мана, чѣмъ, кстати сказать, часто и безъ толка
попрекала его критика, и, сколько разъ ни видалъ
я его до 1898 года, въ каждое свиданіе онъ наме-
салъ на начатый или задуманный планъ романа,
взыскательность его къ себѣ въ литературной ра-
5отѣ и требовательность въ томъ отношеніи, что
надо писать только дѣло, дошло въ послѣдній, бо-
лѣзненный годъ жизни, до безпощаднаго чирканья
:траницы за страницею, слова за словомъ.
— Помилуйте! — возмущались друзья, — у него
надо отнимать рукописи. Иначе онъ оставитъ въ
своемъ разсказѣ только что — они были молоды,
злюбились, а потомъ женились и были несчастны.
Упрекъ этотъ былъ поставленъ прямо самому
Чехову. Онъ отвѣчалъ:
— Послушайте же, но, вѣдь, такъ же оно въ
существѣ и есть.
Почетомъ Чеховъ дорожилъ совсѣмъ мало. Че-
ловѣкъ отнюдь не боевой, онъ не стремился въ
зожди, не хотѣлъ и не умѣлъ быть воителемъ, но
22
Славные мертвецы.
въ доблести стоять на своемъ убѣжденіи противъ ка-
кихъ бы то ни было сильныхъ теченій врядъ ли
много ровесниковъ у Чехова среди интеллигентной
Россіи1. Какіе бы вѣтры ни дули, онъ, русскій
Экклезіастъ, стоялъ подъ нимъ недвижимый и пе-
чальный, и говорилъ правду, одну голую, горькую
правду. Лесть — тѣнямъ ли прошлаго, силамъ ли
настоящаго, всходамъ ли будущаго — ни разу не
осквернила его вѣщихъ устъ ... Это былъ орга-
нически безобманный человѣкъ, не нуждавшійся ни
въ мишурѣ, ни въ дешевыхъ рукоплесканіяхъ. И
вотъ ужъ — правда-то: «Воленъ умеръ, ты, какъ
жилъ»І
Антонъ Павловичъ былъ очень обрадованъ успѣ-
хомъ «Вишневаго сада», но его скептицизмъ къ са-
мооцѣнкѣ не покинулъ его и здѣсь. Когда, на
шумномъ московскомъ чествованіи, взволнованный
Владимиръ Ивановичъ Немировичъ-Данченко при-
ступилъ къ чтенію адреса, начинавшагося обраще-
ніемъ:
— Дорогой, многоуважаемый Антонъ Павло-
вичъ!
Многіе замѣтили, что Чеховъ улыбнулся...
Потомъ, на вопросы, онъ объяснилъ свою улыбку:
— Послушайте же, я же вспомнилъ. Меня че-
ствовали послѣ второго акта, а въ первомъ Гаевъ
говоритъ именно такую рѣчь къ столѣтнему
книжному шкафу ... «Дорогой, многоуважаемый
шкафъ!» ... Я вспомнилъ ...
Огромно, но и страшно имѣть мозги, которыхъ
нельзя утѣшить, которыхъ не въ состояніи опья-
Достаточно вспомнить его благородный отказъ отъ званія акаде-
ніТм когла |,®-1'|це('скимъ вмѣшательствомъ лишенъ былъ этого зва-
нія Максимъ Горькій.
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
23
пить никакое сообщество толпы, никакой восторгъ
:амолюбія! Недавно кто-то изъ критиковъ ска-
залъ, что Чеховъ, постигнувъ пошлость человѣче-
:кую глубже и подробнѣе, чѣмъ кто-либо до него,
сталъ писателемъ роковымъ и страшнымъ. Да, онъ
страшенъ. Неотразимъ и страшенъ. И самъ онъ
понималъ устрашающее начало въ талантѣ своемъ,
л — къ концу жизни — пытался остановить по-
гонъ обличенной и отчаявшейся въ себѣ пошлости
радугами новыхъ свѣтлыхъ надеждъ ... Написалъ
«Невѣсту» и «Вишневый садъ», но даже и въ этихъ
имнахъ молодости «струны печально звенѣли»!
Зкорбь, отравившая чеховскую мысль, умѣла и лю-
5ила улыбаться сквозь слезы... Онъ и самый
грустный, и самый смѣшливый нашъ писатель.
— Написалъ я комедію, но, кажется, вышелъ
фарсъ! — писалъ Антонъ
гому назадъ московскому
Павловичъ около года
Художественному те-
глубочайшею драмою
Фарсъ этотъ оказался
«Вишневаго сада»І Такъ взыскательно относился
къ себѣ этотъ удивительный человѣкъ, никогда не
эазлучавшійся съ мыслью, что родина ждетъ отъ
него большого-большого слова, и потому каждое
слово свое вѣсившій строго и придирчиво: оправ-
даетъ ли оно довѣріе общественное?
Чеховымъ была поставлена заключительная
точка гоголевскаго теченія въ русской литературѣ,
въ Чеховѣ умеръ законченный періодъ литератур-
ный, начало котораго въ Гоголѣ. Умеръ, конечно,
чтобы вѣчно жить. Ахъ, господа! Передъ тѣмъ,
какъ сѣсть за эту статью, шелъ я на почту скуч-
ными, малолюдными улицами и смотрѣлъ на ихъ
жизнь, на дома и лица встрѣчныхъ людей... И
24
Славные мертвецы.
шли они, шли безконечною чередою, красивые и без-
образные, умные и глупые, богатые и бѣдные, пе-
чальные и веселые, счастливые и несчастные, — зна-
комые знакомцы, — герои чеховскихъ разска-
зовъ ... И изъ чеховскаго разсказа былъ полицей-
мейстеръ, пролетѣвшій мимо меня въ экипажѣ на
шинахъ... И изъ чеховскаго разсказа былъ на
почтѣ телеграфистъ, который, завѣвая, писалъ мнЬ
квитанцію и сыпалъ на нее песокъ, словно хотѣлъ
ее похоронить... Всюду онъ! Всюду Антонъ
Павловичъ! Всюду его зеркало... Да развѣ не
найду себя у Чехова и я, дописывая эту статью съ
мучительнымъ и страстнымъ угрызеніемъ совѣсти,
что не сумѣлъ сказать и сотой доли того, что хо-
тѣлъ и былъ долженъ? Развѣ не найдете себя въ
портретахъ Чехова вы, которые будете набирать
эту статью, корректировать, ставить въ газету?
Вы—мужчины и женщины обывательщины—кото-
рые будете ее читать?.. Всѣ — въ немъ, и нѣтъ
ему чужого. Скончался великій Панъ! Умеръ
поэтъ всѣхъ насъ, — и всѣ мы о немъ, какъ лѣтняя
туча, заплачемъ ...
Вологда.
3 іюля.
2.
И текутъ часы, текутъ, и нѣтъ другихъ мыслей,
какъ о немъ, объ Антонѣ Павловичѣ, а цинковый
гробъ съ его прахомъ быстро движется къ родной
землѣ... «Земля ты и въ землю отыдешь!..» Это
о Чеховѣ, о Чеховѣ скажутъ! О, какъ дико про-
звучатъ эти вѣчныя слова, какою насмѣшливою не-
справедливостью, какою невѣроятною жестокостью
намъ покажутся ...
Бываютъ глубокомысленные и важные писате-
А. II. Чеховъ. Въ посмертные дни.
25
іи, которыхъ общество прозываетъ сердцевѣдами.
Я не люблю этого титула: ужъ очень онъ затасканъ
і опошленъ. Когда я слышу его, мнѣ всегда пред-
тавляется огромное красное сердце, въ видѣ чер-
оннаго туза, а писатель сердцевѣдъ — въ родѣ ма-
а и волшебника, обязаннаго представлять публи-
:ѣ, съ удивительнымъ симъ препаратомъ, разные
удивительныя штуки. Комочекъ человѣческаго серд-
ца совсѣмъ не вырѣзанъ въ формѣ червоннаго ту-
за, но вѣдь обыкновенными, нашего брата, обыва-
теля сердцами возвышенные сердцевѣды такъ ма-
іо занимаются! Ихъ спеціальность — сердца ге-
роевъ, а у героевъ, Богъ ихъ знаетъ, они, можетъ
выть, и червоннымъ тузомъ. «Героя» неоплатони-
ки опредѣляли какъ существо полутѣлесное, не со-
ершенно божественное, но сверхчеловѣческое, не
овсе духовное, но уже внѣ нашей грубой мате-
іи. Опредѣленіе «герой романа», «герой разска-
за» всегда напоминаютъ мнѣ античныхъ героевъ
Іеоплатонизма. Они отъ земли, но какъ будто уже
и сверхъ земли. Нашъ герой — именно всегда
Ілишкомъ «герой»: человѣкъ-то онъ человѣкъ, а
какъ будто немножко и выше человѣка, какъ будто
и живая статуя, глядящая на міръ съ услужливо
одставленнаго пьедестала. За исключеніемъ Го-
оля, отъ этого недостатка не умѣлъ отдѣлаться
(и одинъ даже изъ великихъ нашихъ сердцевѣдовъ
еалистовъ, а Гоголь недостатокъ наивно почиталъ
остоинствомъ и терзался огорченіемъ, что въ ти-
ахъ его рѣшительно нѣтъ героическаго элемента,
ъ «подъемомъ», и усиливался навязать имъ ге-
роизмъ, во что бы то ни стало, и тогда создавалъ,
Вмѣсто Чичиковыхъ, Собакевичей и Маниловыхъ,
манекены благодѣтельныхъ откупщиковъ и гене-
26
Славные мертвецы.
ралъ-губернаторовъ, либо вычурные изломы худож-
никовъ Черткова и Пискарева. Даже у Льва Тол-
стого, какъ у беллетриста, при всей могуществен-
ной правдѣ его, было прежде влеченіе выискивать и
писать людей необыкновенныхъ, выше уровня жи-
зни, стоящихъ сравнительно съ массою — на пьеде-
сталѣ. О Тургеневѣ нечего и говорить: его рома-
ны — роскошный музей героическихъ статуй. Не
безъ пристрастія къ героизму и глубокое сердцевѣ-
дѣніе Достоевскаго. Раскольниковы, Карамазовы,
Рогожины, всѣ они — въ высшей степени люди, но
какъ будто выше ростомъ среднихъ людей, и имен-
но «въ высшей степени люди», и сердца ихъ —
великанскія сердца, съ великанскими страданіями и
пороками. Изумительно сильная психологическая
проницательность Достоевскаго показывала чита-
телю человѣческое сердце, какъ показываютъ его
теперь въ народныхъ аудиторіяхъ: вы ярко видите
на экранѣ каждый сосудъ и весь процессъ крово-
обращенія и, увлеченный сложнымъ и сильнымъ ви-
дѣніемъ, забываете и думать о томъ, что сердце, ко-
торое передъ вами, величиною съ васъ самихъ, и
не могло бы помѣститься ни въ вашей груди, ни въ
груди вашего сосѣда Ивана Ивановича. Писатели,
которые, послѣ Гоголя, шли строго по его тропѣ,
безъ увеличительныхъ стеколъ героизма, чрезвы-
чайно рѣдки, и не везло имъ. Самая крупная между
ними фигура — Писемскій — гигантскій талантъ
наблюденія, при полной неспособности одухотво-
рять и обобщать наблюденное, къ тому же на пол-
дорогѣ загубленный службою дикой тенденціи. По-
мяловскій, Глѣбъ Успенскій ... Послѣдній, въ про-
тивоположность Писемскому, былъ необычайно глу-
бокъ духомъ и силенъ чувствомъ, но косноязыченъ
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
27
іъ словахъ, какъ Моисей, и обдѣленъ даромъ ху-
дожественной выразительности.
Творческимъ геніемъ этого подготовлявшагося
управленій пришелъ въ русскій міръ Антонъ Па-
ловичъ Чеховъ и утвердилъ его такъ прочно и
існо, что, ^ейчасъ уже странно читать беллетри-
тику, иначе къ жизни относящуюся. Онъ былъ
ірачъ, и профессія, къ которой онъ былъ очень
іривязанъ, —7 такъ что близкіе къ Чехову люди ча-
то трунили.надъ великимъ писателемъ, что втай-
і^ онъ вожделѣетъ къ медицинѣ гораздо больше,
фіъ къ литературѣ, — и профессія врача, хотя и
іе^Лѣчащаго, наложила яркій и глубокій отпеча-
ркъ'на всѣ его произведенія, придавъ имъ совер-
іТецн^ особый характеръ: большаго вниманія къ
І^гафзму, чѣмъ къ личности, — этой аналитиче-
крй, до. мелочнаго подробной, вдумчивости въ ме-
ганизмъ общихъ причинъ и въ случайности ано-
іалій/какою создается талантливый медицинскій
ііагнозъ. Почти всѣ разсказы Чехова — иллюстра-
ііи къ психическимъ дефектамъ психически здоро-
выхъ, остающихся въ быту нормальной жизни, но
ъ нѣкоторою душевною трещиною — людей. И
гакъ какъ жилка трибуна, общественнаго пропо-
іѣдника билась въ Антонѣ Павловичѣ не сильно,
•о, не отвлекаемый ни потребностью жгучаго сати-
іическаго протеста, какъ Гоголь, ни дидактически-
’И тенденціями, какъ тоже позднѣйшій Гоголь, До-
:тоевскій и Левъ Толстой, Чеховъ пошелъ въ сво-
:мъ спеціальномъ діагнозѣ гораздо дальше всѣхъ
:воихъ предшественниковъ, дальше даже Мопас-
:ана, кого онъ самъ почиталъ своимъ литератур-
номъ отцомъ и съ кѣмъ у него такъ много об-
цаго и такъ много разнаго. Если возвратиться кѣ
28
Сллвиыв МЕРТВЕЦЫ.
метафорѣ сердцевѣдѣнія, то Чеховъ былъ первымъ
нашимъ писателемъ-сердцевѣдомъ въ самомъ на-
глядномъ и матеріальномъ смыслѣ этого слова, то
есті научно и детально понимавшимъ роль комоч-
ка, именуемаго сердцемъ, въ человѣческомъ орга-
низмѣ и, обратно, зависимость сердца отъ анома-
лій организма. Въ его произведеніяхъ наберется,
вѣроятно, не одна тысяча дѣйствующихъ лицъ: гро-
мадная литературная амбулаторія, гдѣ онъ слуша-
етъ, вглядывается, ощупываетъ, обдумываетъ
мыслью, чувствуетъ инстинктомъ тѣло за'тѣломъ,
твердо зная и памятуя, что въ каждомъ изъ тѣлъ
бьется не красиво вырѣзанный червонный тузъ, а
маленькій темнокрасный комочекъ — и жизнь ка-
ждаго изъ комочковъ была ему близка, мила и до-
рога, какъ хорошему врачу — жизнь каждаго изъ
его паціентовъ, безразлично, умнаго или глупаго,
богатаго или бѣднаго, счастливаго или несчастнаго,
талантливаго или бездарнаго. Медицина глубоко
демократична. Для медика нѣтъ необыкновенныхъ
людей, — могутъ быть только организмы съ от-
клоненіями въ сторону той или другой аномаліи.
Медикъможетъ съ энтузіазмомъ преклоняться предъ
геніемъ ближняго своего, но если онъ долженъ будетъ
этого геніальнаго ближняго своего лѣчить, то діагнозъ
ставить придется ему тѣми же средствами, съ тѣхъ
же отправныхъ точекъ и догадокъ, какъ если бы
лѣчиль онъ не генія, но дурака. И вотъ, это-то
медицинское единство діагноза создало великую но-
вую силу Чехова, и если гоголевскій періодъ рус-
ской литературы поставилъ въ немъ заключитель-
ную точку своего развитія, то самъ онъ, въ то же
время, являлся отправною точкою для новаго ли-
тературнаго періода, въ которомъ аналитическая
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
29
сила реальнаго знанія приходить на смѣну реа-
листическому воображенію, большей или мень-
шей удачѣ психологическихъ догадокъ. Величай-
шій угадчикъ-психилогь Толстой сильно сближа-
ется съ Чеховымъ въ «Смерти Ивана Ильича» и въ
не-дидактичвсіЭой части «Крейцеровой Сонаты»,
придя геніальномъ ічут.ьемъ къ тѣмъ же формамъ
и пріемамъ,, іркіе дали Чехову научная закваска
матеріалистической науки и школы. Въ против-
ности Толстому, Чеховъ очень рѣдко выбиралъ те-
мою ’дЛу? своихъ художественныхъ работъ жизнь
людей выше средняго интеллигентнаго уровня: у
пято нѣтъ ни князя Андрея, ни Анны Карениной,
ни кТЙЗя- Нехлюдова, ни Пьера Безухова, прекрас-
ныхъ натуръ, выдѣлившихся изъ массы своею не-
обыкновенною красотою. Когда же Антону Павло-
вичу приходилось имѣть дѣло съ «необыкновеннымъ
человѣкомъ», онъ поступалъ съ нимъ именно —
какъ медикъ съ знаменитымъ больнымъ: снималъ
:ъ него все великолѣпіе личности и оставлялъ его
эбнаженнымъ, возвращеннымъ въ массу себѣ по-
іобныхъ, организмомъ. Это — «Ивановъ», это —
ірофессоръ «Скучной исторіи», это — Зинаида Ни-
колаевна въ «Запискахъ неизвѣстнаго человѣка».
Эбнаженные, изслѣдованные, продуманные, прочув-
:твованные — и ... земля! земля! земля!.. несчаст-
іые и скорбящіе, какъ вся земля ...
❖
Сейчасъ я пересмотрѣлъ нѣсколько писемъ Ан-
тона Павловича, сохранившихся у меня отъ раз-
ныхъ годовъ. Когда онъ подписывалъ свою фа-
іилію, то росчеркъ опускалъ длинною прямою чер-
тою внизъ. Кто-то, уже давно, объяснилъ мнѣ, что
30
Славные мертвецы.
такой росчеркъ считается графологами фатальнымъ,
выдаетъ натуру глубокую, печальную, безъ надеждъ
медленно и замкнуто уничтожающую себя. Сей-
часъ, когда Чеховъ въ гробу, росчеркъ этотъ опра-
вдалъ себя... И тѣмъ большее производитъ онъ
впечатлѣніе, что иныя изъ писемъ веселы и бодры,
улыбаются, острятъ. А внизу, все-таки, виситъ
грозный могильный червякъ, непроизвольно выдаю-
щій основу натуры этого развеселившагося больного
человѣка, — вѣчно соприсущее ему пониманіе смер-
ти въ себѣ и во всей природѣ, тихое тетепіо тогі.
Я заклятый врагъ «личныхъ воспоминаній съ чер-
тами изъ жизни» и печатанія писемъ знаменитыхъ
покойниковъ и оглашать этого матеріала никогда
не стану. Но сейчасъ, по смерти Антона Павлови-
ча, конечно, пойдутъ поиски преемниковъ и уче-
никовъ его, кого онъ любилъ въ молодой литера-
турѣ, кого цѣнилъ, отъ кого ждалъ. Поэтому счи-
таю полезнымъ отмѣтить, что въ послѣднемъ сво-
емъ письмѣ ко мнѣ онъ восторженно отозвался о
маленькомъ очеркѣ г. Бунина «Черноземъ» (въ
первомъ сборникѣ «Знанія»), Г-ну Бунину это сооб-
щеніе — большая «реклама», но такъ какъ я и
представленія не имѣю, гдѣ, какъ и какой онъ,
г. Бунинъ, на свѣтѣ живетъ, то дѣлаю ее съ доброю
совѣстью, а скрыть отъ публики рекомендацію мо-
лодого писателя-ученика такимъ великимъ учите-
лемъ почитаю за грѣхъ ...
Вологда.
4 іюля.
3.
Много пишутъ въ газетахъ объ отношеніяхъ
денежныхъ между покойнымъ Антономъ Павлови-
чемъ Чеховымъ и А. Ф. Марксомъ, издателемъ его
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
31
очиненій. Г-ну Марксу достается съ разныхъ сто-
Іонъ, и крѣпко. Полагаю, что судъ этотъ — сильно
горяча: скорый, но не слишкомъ справедливый и
ювсѣмъ уже не милостивый. 75,000 рублей, запла-
енныхъ г. Марксомъ за право авторской собствен-
Іости на чеховскія произведенія — да это, за Че-
рва, дешево. Но дешево сейчасъ,, когда писатель-
кій заработокъ въ Россіи хорошо сталъ на ноги,
ргда выросли гонорары, и полное собраніе сочине-
ій, хотя бы и популярнаго автора, не представляетъ
Іздателю риска завалить имъ, вмѣсто книжнаго
ынка, свои книжные амбары. Этому счастливому
еріоду писательства едва исполнилось пять лѣтъ,
рворятъ, и даже печаталось, что полтора года то-
іу назадъ, г. Марксъ предложилъ Максиму Горь-
кому за право собственности на его сочиненія
50,000 рублей, но получилъ, чрезъ своего повѣрен-
аго, отвѣтъ: —
32
Славные мертвецы.
довыхъ журналистовъ и литераторовъ. Пишущій
эти строки, предвидя скорое повышеніе цѣнъ на
книжномъ рынкѣ, при встрѣчѣ съ Чеховымъ именно
въ періодъ продажи имъ «правъ», очень уговари-
валъ Антона Павловича не торопиться; но онъ твер-
до указывалъ на необходимость обезпечить свои по-
слѣдніе, больные годы какимъ-либо твердымъ фон-
домъ и, со свойственнымъ ему скептицизмомъ въ
самооцѣнкѣ, увѣрялъ, что я преувеличиваю его зна-
ченіе и хочу внушить ему манію величія:
— Послушайте же, кто же изъ русскихъ пи-
сателей продавалъ свои сочиненія за 75,000 ру-
блей?!
И, дѣйствительно, только что — тѣмъ же
г. Марксомъ — были пріобрѣтены права на сочиненія
Д. В. Григоровича, помнится, за 20,000 рублей.
Лѣскова — за 30,000, и вровень съ Чеховымъ ока-
зался одинъ Достоевскій — тоже за 75,000 рублей.
Что, пріобрѣтая чеховскія сочиненія, г. Марксъ пре-
слѣдовалъ исключительно свои коммерческія цѣли,
а вовсе не собирался «облагодѣтельствовать» Анто-
на Павловича, — это безспорно, на то р. Марксъ
и коммерсантъ, да Антонъ Павловичъ и не принялъ
бы благодѣянія. Но что г. Марксъ далъ Антону Па-
вловичу высшую оцѣнку, какую допускалъ въ то
время книжный рынокъ, — это тоже вѣрно и под-
тверждается всего нагляднѣе уже тѣмъ обстоятель-
ствомъ, что произведенія его очутились въ рукахъ
совершенно чужого ему издателя, г. Маркса, а не
у дружески связаннаго съ нимъ А. С. Суворина въ
Петербургѣ и не у Сытина въ Москвѣ. Желая обез-
печить себя, Чеховъ взялъ наибольшую сумму пред-
ложенія, — счастливымъ покупщикомъ Лопахи-
нымъ этого дивнаго «вишневаго сада» оказался
А. П. Чеховъ, Въ посмертные дни.
33
г. Марксъ. У другихъ капиталистовъ-издателей не
хватило ни вѣры въ Чехова, ни смѣлости пойти до
75,000 рублей, а Марксъ пошелъ. Только и всего.
И — за что тутъ Маркса теперь ругаютъ, не по-
нимаю. «Хозяйскихъ» отношеній между Марксомъ
и «работникомъ» Чеховымъ никакъ не могло быть
по той простой причинѣ, что Чеховъ не былъ
обязанъ къ какой-либо новой работѣ на Мар-
кса, а просто всякую вещь, напечатанную Чехо-
вымъ гдѣ-либо, Марксъ имѣлъ исключительное пра-
во выпустить отдѣльнымъ изданіемъ, приплативъ
Чехову по 250 рублей съ листа. Въ числѣ негодую-
щихъ на г. Маркса голосовъ есть и издательскіе.
Протестъ одной изъ фирмъ заставилъ меня улыб-
нуться, потому что сама эта фирма платитъ за от-
дѣльное изданіе, напечатанной въ журналѣ или га-
зетѣ, беллетристики отъ 25 до 50 руб. за листъ,
смотря по популярности автора. Вообще надо пря-
мо и откровенно сказать: книжный авторскій гоно-
раръ создало «Знаніе»; до его широкаго вліянія на
рынкѣ авторъ въ Россіи всегда оказывался почти
просителемъ, навязывающимъ сомнительный то-
варъ, а издатель чувствовалъ себя чуть не благодѣ-
телемъ, рискующимъ своею казною на дѣло темное
и невѣрное. — «Ну, да ужъ люблю образованныхъ
людей! Держи четвертной билетъ съ листа, гдѣ наше
не пропадало!» «Знаніе» сдѣлало на книжномъ рын-
кѣ такой же подъемъ заработной платы, какъ на
газетномъ, въ восьмидесятыхъ годахъ, «Новое Вре-
мя», а въ 1899 году — снова — «Россія», цѣны
которой на литературный трудъ упрочились, потя-
нувъ за собою необходимостью конкуренціи всѣ
ежедневныя изданія (не потянувшіяся — умерли отъ
недостатка читателей), и держатся, какъ отправная
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 3
34
Славные мертвецы.
точка, по сіе время, хотя газета давно погибла.
Разумѣется, сдѣлали эти подъемы не «Знаніе», не
«Новое Время» и не «Россія», а потребность и духъ
времени, спросъ на рынкѣ, но я отмѣчаю только
иниціативы, быстро, смѣло и успѣшно пошедшія на-
встрѣчу потребности. «Знаніе» не побоялось запла-
тить Чехову за «Вишневый садъ» 5,000 рублей —
по 1,250 рублей за листъ. При наличности такого
результата на рынкѣ, русскому литератору очень
можно поторговаться за себя съ издателемъ. Въ
девяностыхъ годахъ, даже въ концѣ ихъ, ничего
подобнаго мы не имѣли. И, когда г. Марксъ запла-
тилъ Чехову тѣ 75,000, за которыя его теперь угры-
заютъ, сколько коллегъ открывали широко глаза,
всплескивали руками и восклицали:
— Да — ну?
Такъ что, я полагаю — въ негодованіи на г.
Маркса повиненъ не столько самъ г. Марксъ, сколь-
ко быстрый ростъ цѣнъ литературы на издатель-
скомъ рынкѣ и еще быстрѣйшее забвеніе недав-
нихъ условій послѣдняго. Сейчасъ, сколько я знаю
по петербургскимъ литературнымъ знакомствамъ,
тотъ же г. Марксъ платитъ ту же чеховскую цѣну,
за «права» беллетристовъ, хотя талантливыхъ и
почтенныхъ, но не имѣющихъ и трети чеховскаго
авторитета, ни чеховской популярности. Что же
г. Марксъ щедрѣе, что ли, сталъ? Но онъ всегда
имѣлъ и оправдывалъ репутацію наиболѣе широкаго
плательщика въ русскомъ издательствѣ. Нѣтъ, не
щедрѣе, но цѣны выросли, — вотъ въ чемъ секреть.
И гнѣваться на Маркса, что онъ купилъ дешево
Чехова, не болѣе основательно, чѣмъ обижаться на
отцовъ нашихъ, зачѣмъ они покупали фунтъ мяса
по 4 копейки, а мы платимъ 16 копеекъ.
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
35
Нѣть никакого сомнѣнія, что газетный рынокъ
:тоитъ сейчасъ въ особенно высокомъ подъемѣ за-
работной платы. Любопытны были попытки нѣкото-
рыхъ изданій сбить эти цѣны въ началѣ войны, влія-
ііемъ ошибочнаго расчета, будто интересъ публи-
:и къ войнѣ замѣнитъ сотрудниковъ. Но экономи-
іескіе законы непреложны, и, однажды давъ на ры-
юкъ лучшее, нельзя, безъ ущерба для себя, воз-
ратиться на худшее. Война шла войною, равно
іллюстрируемая всѣми газетами, какъ фонъ изда-
ельства, а безъ сотрудниковъ газеты не обошлись.
1 уровень литературныхъ гонораровъ не уступилъ
іскусственной агитаціи, и корыстные издатели при-
іуждены были вскорѣ убѣдиться, что затѣяли не
ілаго, ибо начали терпѣть быстрое пониженіе въ
юдпискѣ и розницѣ. Но, при безспорной высотѣ
|ѣнъ, мнѣ, все-таки, показались преувеличенными
римѣрныя цифры, выставленныя Дорошевичемъ въ
татьѣ «Русскаго Слова». Ну, гдѣ же они, эти «ма-
о-мальски выдающіеся» журналисты съ доходами
ъ 25—30 тысячъ рублей въ годъ?! Одного я такого
Інаю, но онъ не «мало-мальски», а чрезвычайно вы-
Іающійся, и зовутъ его Власъ Михайловичъ Доро-
шевичъ. А еще кто же? Нѣтъ, о журналистахъ
Ітоль высокой доходности Власъ Михайловичъ могъ
гаписать только, сидя въ очень многозеркальномъ
I абинетѣ, каковой и былъ у него въ Петербургѣ:
I ля дѣйствительности это, къ сожалѣнію, лишь
Іарзиз саіаті.
Возвращаясь къ денежнымъ обстоятельствамъ
|окойнаго Антона Павловича, думаю, что считать
I одержимое чужого кармана — дѣло трудное и
I ало благодарное. Самымъ плачевнымъ для обстоя-
тельствъ этихъ факторомъ, конечно, приходится
36 Славные мертвецы.
указать жестокую хроническую болѣзнь писателя,
сократившую его работоспособность какъ разъ въ
то время, когда интересъ къ нему выросъ до апо-
гея, и стоимость его труда превысила всѣ, бывшіе
доселѣ въ Россіи, примѣры литературнаго заработ-
ка. Съ одного уже Художественнаго театра Чеховъ
получилъ за послѣдніе годы не одинъ десятокъ ты-
сячъ, и въ гонорарномъ спискѣ общества драмати-
ческихъ писателей имя его стояло едва ли не на пер-
вомъ мѣстѣ. Трудъ огромной доходности оборвал-
ся какъ разъ въ то время, когда бы ему разви-
ваться: вѣдь Чеховъ умеръ 44 лѣтъ!.. А затѣмъ—
«ну, ужъ, что ужъ?» — какъ говоритъ старуха въ
«Волкахъ и овцахъ»: ну, какіе мы всѣ, россійскіе
литераторы, практики? Строить начнемъ — про-
строимся, издавать — произдаемся, покупаемъ —
втридорога, продаемъ — втридешева. Когда русскій
литераторъ затѣваетъ что-нибудь денежное, поми-
мо прямого источника своихъ заработковъ — пи-
сательства, я всегда ощущаю печаль и ужасъ, въ
ожиданіи, скоро ли и на сколько онъ прогоритъ:
Зарабатывать мы можемъ очень много, а распоря-
жаться заработкомъ — кто изъ насъ практиченъ-
то? кто умѣлъ? Не умѣютъ широко живущіе, ку-
тящіе, бросающіе деньги направо и налѣво, игроки
женолюбцы. Не умѣютъ и скромные, цѣломудрен-
ные, непьющіе, домосѣды-семьяне, съ очень ограни-
ченными житейскими потребностями, какъ покой-
ный Антонъ Павловичъ Чеховъ. Это что-то роко-
вое: словно писательское дѣло — только сѣять, г
въ житницу за него соберутъ другіе. И, что сквер
нѣе всего, и публика-то у насъ какъ-то привыкла
ко взгляду, что — зарабатывай писатель хоть мил-
ліонъ въ годъ, но собирать въ житницу — ем)
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
37
гть не зазорно. Сколько слуховъ и сплетенъ про-
тъ Максима Горькаго возбуждали въ обществѣ
о большіе доходы! И имѣнія-то онъ въ 400,000 р.
жупалъ, и шестиэтажный домъ строилъ, и какія-
> акціи скупалъ... цѣлый парадизъ буржуазной
антазіи! Й ко всякой сплетнѣ со злорадствомъ
— Вотъ-съ вамъ и босякъ!
А о широкой благотворительности того же Ма-
:има Горькаго «народъ безмолствовалъ» — все
івно, какъ —.кто же это помнилъ, что Чеховъ
гроилъ школы, образовалъ на свой счетъ нѣсколь-
ихъ совершенно чужихъ ему молодыхъ людей, и
г было бѣды человѣческой, которая, постучавшись
ь его окно, осталась бы безъ помощи?
Да и не стучавшись! Не одинъ изъ собратьевъ-
итераторовъ могъ бы разсказать, что — когда «въ
іуши, во мракѣ заточенья тянулись тихо дни его»—
рилетали отъ Чехова неожиданное письмо или те-
еграмма, съ робкимъ, деликатнымъ запросомъ:
— Не нуждаетесь ли въ чемъ-либо?
Не могутъ быть бога тыми Чеховы, ибо — «лег-
в верблюду пройти въ ушко игольное, нежели бо-
ітому въ царствіе небесное», а идеалъ царства не-
еснаго на землѣ — царства свѣта, благородства и
вловѣколюбія — всегда присущъ ихъ сіяющимъ
шамъ и сильнѣе въ нихъ всего, всего... Чеховъ,
акъ Леонидъ Гаевъ, могъ въ задумчивости произ-
ести прекрасную, возвышенную рѣчь о столѣтнихъ
іслугахъ книжнаго шкафа, либо радоваться своему
1 Когда г. Сипяги.чъ сослалъ меня въ Минусинскъ, то первое
ужеское письмо, мною тамъ полученное, именно съ этимъ копро-
мъ, было отъ Антона Чехова... А мы передъ тѣмъ не видались и не
реписывались уже нѣсколько лѣтъ (1905).
38
Славные мертвецы.
умѣнью говорить съ мужикомъ, но, конечно, гдѣ
же ему было умудриться продать этотъ шкафъ съ
барышемъ, либо обставить мужика въ свою поль-
зу? И на дачные участки разбить «Вишневый
садъ» — тоже врядъ ли бы онъ сумѣлъ и согла-
сился ...
Грубое и жестокое дѣло богатство. Не вмѣща-
ютъ его души мягкія, скорбно созерцательныя, не-
прерывно занятыя памятью о ближнемъ, — натуры,
созданныя, чтобы расточаться въ мірѣ добромъ и
мыслью...
* ❖
ф
Къ числу «чеховскихъ вопросовъ» — въ ТсЬе-
сИоѵіапа»: помнитъ ли кто курьезную трагедію-па-
родію, изданную въ Петербургѣ, подъ заглавіемъ:
«Жестокій баронъ».
Трагедія въ пяти дѣйствіяхъ и, при томъ, ві
стихахъ.
Произведеніе это очень нравилось Антону Че
хову и, такъ какъ онъ усердно рекомендовалъ «тра
гедію» своимъ литературнымъ друзьямъ, то сложи-
лось было сказаніе, что «Жестокій баронъ» — тай-
ный плодъ пера его. Г.г. Гнѣдичъ и Тихоновъ выяс-
нили, что это не такъ. Авторъ «Жестокаго баро-
на» — нѣкто Гіацинтовъ. Пресмѣшная была штука,
во вкуЛ прутковскихъ пародій. Помню изъ не?
лишь заключительный хоръ — послѣ того какъ же
стокій баронъ покаялся во всѣхъ своихъ жестоко
стяхъ, монахи радостно пляшутъ и поютъ:
Отреклись вы отъ всего
И теперь ужъ никого
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
39
Не обидите!
Да-съ, не обидите!
И за это вамъ теперь, —
Въ рай открыта будетъ дверь, —
Вотъ увидите!
Вотъ увидите!
Въ молодости Чеховъ былъ пародистъ блестя-
щій, а подражалъ съ такимъ совершенствомъ, что
гопія легко могла сойти за оригиналъ. Однажды,
Іъ моемъ присутствіи, онъ держалъ пари съ редак-
торомъ «Будильника», А. Д. Курепинымъ, что на-
пишетъ повѣсть, которую всѣ читатели примутъ за
повѣсть Мавра Іокая, — и выигралъ пари, хотя о
Венгріи не имѣлъ ни малѣйшаго представленія, ни-
когда въ ней не бывалъ. Его молодой талантъ
Іігралъ, какъ шампанское, тысячами искръ. Вотъ—
Ію-бульварному онъ писать не умѣлъ: начнетъ, бы-
Іало, «романъ» съ приключеніями для того же «Бу-
Іильника», а силища таланта сразу скажется, и
Ікрадывается въ вещь серьезъ не по читателю, и
рнтонъ Павловичъ бросаетъ начатыя главы: скучно,
ибо слишкомъ художественно и умно... Но зато
Іакой онъ однажды «страшный» разсказъ напи-
Іалъ — «Сладострастный мертвецъ»! И хохотали
Ііы, и жутко было.
6 іюля 1904.
4.
Заутра факеловъ узрѣли мрачны»! дымъ
И трауромъ одѣлся Капитолій...
Батюшковъ.
Нѣтъ худа безъ добра. Пословицу эту оправды-
I аютъ даже такія, со всѣхъ бы сторонъ, казалось,
I езрадостныя, роковыя событія, какъ смерть А. П.
Яехова — всероссійское наше горе! Посмотрите.
40
Славные мертвецы.
какъ ураганъ скорби, промчавшійся надъ родиной,
облагородилъ общественную мысль: вѣдь не узна-
ваемы были наши газеты въ эти десять-двѣнадцать
печальныхъ дней! Самые беззаботные и веселые за-
туманились, самыя бойкія и безразличныя перья прі-
остановили свою безшабашную болтовню и приза-
думались. Отошли назадъ всѣ искусственныя пусты-
ни, все переливанье изъ пустого въ порожнее, кото-
рыя «условная ложь» полузадушевной періодической
печати выдаетъ за «наши общественные интересы»
и «злобы дня». Смерть нанесла новый тяжкій ударъ
русской культурной силѣ, и энергія, съ какою за-
дрожалъ въ отвѣтъ удару весь организмъ русскаго
интеллигентнаго міра, какъ застоналъ онъ, будто
пораженный въ самое сердце, дѣлаетъ честь росту
и искренности нашей цивилизаціи. Югъ, какъ во-
дится, опередилъ сѣверъ, гдѣ культурный центръ
нашего отечества, славный городъ Петербургъ, такъ
оскандалился, при слѣдованіи великаго мертвеца,
предоставивъ встрѣчать его двумъ съ половиною
репортерамъ и случайной публикѣ вокзала. Гово-
рятъ: вдова сама виновата, мало телеграфировала.
Однако, газеты сообщаютъ, что Ольга Леонардов-
на послала съ пути три телеграммы о срокѣ прибы-
тія тѣла, — въ томъ числѣ извѣстному литератору
и правленію желѣзной дороги. Да — если бы и
мало телеграфировала, разбитая, уничтоженная
скорбью, она? Неужели на разстояніи 836 верстъ
отъ Вержболова до Петербурга поѣздъ съ прахомъ
Чехова не взволновалъ ни одной души до потреб-
ности послать телеграмму петербургскимъ друзьямъ
и знакомымъ: «Чехова провезли раньше, чѣмъ
ждали, — встрѣчайте Чехова»! Неужели на вок-
залѣ желѣзной дороги не нашлось ни одной головы,
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
41
достаточно догадливой, чтобы сообщить телеграм-
му Ольги Леонардовны по телефону въ- редакціи
мѣстныхъ газетъ? А еще покойникъ считалъ же-
лѣзнодорожниковъ людьми, въ нѣкоторомъ родѣ,
литературными и даже въ «Вишневомъ саду» заста-
вилъ начальника станціи декламировать «Грѣшни-
цу» А. Толстого!.. Всѣ эти предположенія на-
столько дики и невѣроятны, что — хоть и руки
врозь, а, между тѣмъ, надо быть, именно такъ*
двигалась по Варшавской желѣзной дорогѣ кладь, съ
обозначеніемъ накладной «мертвое тѣло», предъяви-
тельницѣ дубликата на станціи назначенія грузъ
сданъ въ порядкѣ... «Меіп ЬіеЬскеп, ѵѵаз хѵііізі сіи
посіі теИг!!».. А мы-то, мы-то ждали, какъ по-
кроется трауромъ петербургскій Капитолій, и пе-
чаль столицы подтвердить вновь русскому интелли-
гентному обществу, что она — культурный центръ
его, и плачъ на Невѣ разольется по всѣмъ русскимъ
рѣкамъ, давая имъ свой тонъ и силу... Вмѣсто
того — вышло что-то въ родѣ шекспировской сцены
между вѣстникомъ Дерцетомъ и Октавіаномъ:
— Что хочешь ты сказать?
— Я говорю, о Цезарь!
Антоній умеръ!
— Вѣсть о столь великомъ
Событіи не такъ бы прозвучала.
Земля, дрожа кругомъ, загнала бъ львовъ
На улицы, а горожанъ — въ пустыни.
Со смертію Антонія скончался
Не онъ одинъ...
Даже и совпаденіе имени-то какое роковое!..
Итакъ, въ Петербургѣ вѣсть о смерти Чехова
львовъ на улицы не загнала, хотя горожане дѣй-
ствительно пребывали гдѣ-то въ пустыняхъ, и —
42
Славные мертвецы.
вмѣсто трауромъ покрытаго Капитолія, сто чело-
вѣкъ, въ томъ числѣ пятокъ литераторовъ, пред-
ставили неутѣшную скорбь «Сѣверной Пальмиры».
Слѣдовало бы напечатать, если не портреты, то
имена всѣхъ этихъ ста человѣкъ: по крайней мѣрѣ,
хоть бы узнала Россія, кто въ Петербургѣ искрен-
нимъ сердцемъ любщгъ литературу.
Я очень люблю Петербургъ, и вопли чеховскихъ
«Трехъ сестеръ»: «въ Москву! въ Москву!» всегда
слушалъ не безъ протеста:
— Нашли, гдѣ кончается свѣтъ! Нечего ска-
зать!
И тѣмъ обиднѣе было читать о петербургской
мизеріи ... Горе тебѣ, Іерусалиме, избивающій сво-
ихъ пророковъ и — что, кажется, еще хуже —
забывающій ихъ! Вотъ — пророчествую тебѣ вновь,
какъ пророчествовалъ неоднократно: за равноду-
шіе и легкомысліе твое отнимается у тебя культур-
ный авторитетъ твой, и города, нынѣ внимающіе те-
бѣ, будутъ лишь пугливо зѣвать на судъ твой и по-
кивать на тебя головами своими! Быстро и заслу-
женно совершается эмансипація культурной про-
винціи отъ умственной гегемоніи сѣверныхъ цен-
тровъ: посмотрите на южныя книгоиздательства, на
южныя литературныя, артистическія, художествен-
ныя общества ... сколько тамъ живой жизни, обще-
ственнаго огня, корпоративной осмысленности! Жи-
вутъ все больше и больше сами собою и общеніемъ
съ Европою, а петербургскіе и московскіе свѣточи
нужны все меньше и меньше.
А ужъ какъ ликуетъ Москва, что Петербургъ
осрамился! Даже вчужѣ читать, — крякнешь: та-
ково злорадно ругаются. Удивительная вещь! Ни-
какія судьбы и превратности исторіи не могутъ за-
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
43
лить тайной взаимоненависти двухъ городовъ, и
дщерь боярина Кучки, сколько бы ни любезничала
съ Петра твореніемъ, всегда искренно счастлива,
если творенье не въ авантажѣ обрѣтается. Къ че-
сти Петербурга надо сказать, что онъ болѣе добро-
душенъ, и иниціатива перебранки, при каждомъ
удобномъ случаѣ, неизмѣнно принадлежитъ Мо-
сквѣ, — такъ ведется оно со временъ аксаковскихъ
и, какъ видите, оправдывается и въ наши дни.
Какъ-то давно-давно я на московскомъ Куз-
нецкомъ мосту оступился и прежестоко шлепнулся
на тротуаръ.
— А еще въ очкахъ и баринъ! — сказалъ
проѣзжій лихачъ.
Читая вполнѣ справедливыя, но слишкомъ ужъ
злорадныя нападки московской печати на Петер-
бургъ, я всегда вспоминаю именно это:
— А еще въ очкахъ и баринъ!
Но только не сейчасъ, не за Чехова. Сейчасъ
я огорченъ и обиженъ на Петербургъ паче любого
москвича и не устаю твердить, какъ Іеремія, упре-
ки городу, небрегущему своихъ пророковъ. Горе,
горе тебѣ, интеллигентный Іерусалиме!
Изъ всѣхъ посмертныхъ сообщеній о Чеховѣ на
меня наибольшее впечатлѣніе произвело упоминаніе
А. С. Суворина, что Антонъ Павловичъ собирался
нѣкогда написать драму о царѣ Соломонѣ. Я зналъ
это, но, признаюсь, совершенно забылъ. Какое ог-
ромное горе для русской литературы, что покойный
не исполнилъ своего грандіознаго предпріятія! Кто
въ европейской литературѣ могъ бы лучше Чехова
истолковать сложную и глубокую душу великаго
44
Славные мертвецы.
іудейскаго царя-пессимиста? Были ли двѣ души бо-
лѣе родственныя, болѣе обреченныя взаимопонима-
нію, чѣмъ Чеховъ и Экклезіастъ?
5.
Прочиталъ сейчасъ перепалку между А. С. Су-
воринымъ и А. Ф. Марксомъ. Хоть убейте, а не
понимаю, изъ-за чего горитъ этотъ сыръ-боръ и
что за охота вести такой споръ у незакрывшейся
могилы! Какая-то «конкуренція жрецовъ» изъ «Пре-
красной Елены», только на трагическій ладъ! Впро-
чемъ, разъясненія имѣли хорошую сторону, от-
крывъ публикѣ матеріальную подкладку русскаго
книжнаго рынка, до сихъ поръ для нея темную,
либо обличавшуюся «просто» литераторами, то-
есть — заинтересованною противъ издателей, сто-
роною. А. С. Суворинъ — и литераторъ, и изда-
тель, и его обличенія, въ этомъ случаѣ, конечно,
пріобрѣтаютъ особенную остроту и силу. Что ка-
сается денежныхъ средствъ, выражаемыхъ закаба-
леннымъ литературнымъ наслѣдствомъ Чехова, то
теперь ихъ легко подсчитать:
За сочиненія Чехова до 1899 года г. Марксъ
уплатилъ 75,000 рублей.
За предварительно напечатанныя сочиненія Че-
хова послѣ 1899 года г. Марксъ обязался уплачи-
вать по 250 р. съ листа для перваго отдѣльнаго из-
данія, и по 200 р. надбавки за листъ каждыя пять
лѣтъ. Такимъ образомъ, въ теченіе 50-лѣтняго ав-
торскаго права, за листъ Чехова г. Марксъ или его
фирма заплатитъ 2,050 р. Остается сосчитать ли-
сты, напечатанные Антономъ Павловичемъ послѣ
1899 года, и на сумму ихъ помножить 2,050 р. Вѣ-
А. П. Чеховъ. Въ посмертные дни.
45
роятно, ихъ наберется 30—40? Я не имѣю подъ ру-
ками сочиненій Чехова. А затѣмъ остается лишь
пожелать, чтобы въ бумагахъ Чехова нашлось какъ
можно больше матеріаловъ, годныхъ къ изданію,
такъ тѣмъ болѣе будетъ расти цифра вновь опла-
чиваемыхъ листовъ, а, слѣдовательно, и цифра че-
ховскаго литературнаго наслѣдства. Сейчасъ оно
для г. Маркса приблизительно выражается тысячахъ
въ 150—200. Отъ души желаю, чтобы ящики въ
письменныхъ столахъ покойнаго Чехова заставили
издателя «Нивы» заплатить еще столько же. Думаю
также, что значительную долю нареканій г. Марксъ
снялъ бы съ себя, распространивъ договоръ о
доплатѣ и на тѣ сочиненія Антона Павловича, ко-
торыя хотя и были напечатаны при его жизни, но
не вошли въ полное собраніе сочиненій, бывъ имъ
забракованы, — въ огромномъ большинствѣ слу-
чаевъ, по чрезмѣрной мнительности и придирчиво-
:ти къ себѣ. Теперь эти произведенія принадле-
жатъ исторіи и, конечно, рано или поздно войдутъ
зъ полное собраніе, какъ вошли въ собраніе сочи-
іеній Бѣлинскаго, изданное Венгеровымъ, почти без-
численныя статьи, замолчанныя Кетчеромъ и Щеп-
кинымъ. Если бы г. Марксъ согласился распростра-
шть условіе о періодической доплатѣ на эти чехов-
скіе, какъ въ золотопромышленномъ дѣлѣ гово-
)ится, «отвалы», то, конечно, вполнѣ въ выгодахъ
і наслѣдниковъ, и публики станетъ, чтобы они бы-
ги собраны и увидѣли свѣтъ какъ можно раньше.
1 не могу согласиться съ А. С. Суворинымъ въ его
презрѣніи къ «Антошѣ Чехонте». Тутъ гораздо
Ьравѣе В. М. Дорошевичъ, находящій, что, напуган-
ный черезчуръ подозрительною критикою, Антонъ
Павловичъ оказался слишкомъ безжалостенъ къ
46
Славные мертвецы.
своей юмористикѣ. Да, онъ, впрочемъ, всегда такой
былъ. Вотъ примѣръ: въ «Пестрые разсказы» не
былъ включенъ разсказъ изъ «Осколковъ», какъ
мальчикъ учитъ «Зима ... Крестьянинъ, торже-
ствуя», а отецъ его, становой, проигравшись, слуша-
етъ, злобствуетъ и критикуетъ Пушкина. Нако-
нецъ, не выдержалъ, — надо сердце сорвать, кри-
читъ сыну:
— Иди сюда. Ты на прошлой недѣлѣ стекло въ
рамѣ разбилъ. Я тебя высѣку.
И ... «ему стало легче!»
Теперь этотъ разсказъ — любимый номеръ» чте-
нія на концертахъ, вечерахъ и т. д., а Чеховъ его
бросилъ было въ Лету: карикатура! Чеховскіе «от-
валы» таятъ литератрнаго золота не менѣе, чѣмъ
хранятъ настоящаго золота старые отвалы сибир-
скіе, за вторичную разработку которыхъ находятъ
теперь выгоднымъ браться промышленники, потому
что, покуда земля была богата рудою, предки гре-
бли ее лопатами, а, что съ лопатъ падало, не хо-
тѣли и подбирать ... Томиковъ шесть себя Чеховъ,
навѣрное, зачеркнулъ. И они должны воскреснуть,
если, конечно, то не противно послѣдней волѣ|
усопшаго. И — если воскреснутъ, то, конечно же,
справедливость требуетъ, чтобы воскресли на пра-!
вахъ рукописи, и были пріобрѣтены издателемъ на.
условіяхъ доплатнаго дохода ’.
Іюль 1904.
1 А. Ф Марксъ умеръ осенью 1904 года, но фирма его издатель-
ства сохранила характеръ и размѣры прежней дѣятельности, такъ
что все сказанное въ этой замѣткѣ остается въ силѣ по адресу
•.Маркса-, какъ лица юридическаго (1905).
111.
„Вишневый садъ“.
1.
Нѣкогда Бѣлинскій приглашалъ современную ему
інтеллигенцію жить и умереть въ театрѣ. Въ на-
:тоящее время Л. Н. Толстой объявляетъ театръ
«учрежденіемъ для женщинъ, слабыхъ и больныхъ».
Ѵіного времени нужно и многой водѣ надо утечь, что-
іы переоцѣнка общественнаго института соверши-
іа столь рѣзкую эволюцію отъ крайности въ край-
юсть. Я долженъ сознаться: личный взглядъ мой
іа театръ гораздо ближе къ взгляду Толстого, чѣмъ
:ъ взгляду Бѣлинскаго, понятному и извинитель-
ому для печальной эпохи общественнаго безсилія,
:огда писалъ великій критикъ, но потерявшему
мыслъ для быстро умножившейся и развившейся
сесословной интеллигенціи послѣ-реформенной Рос-
іи. А ужъ, въ особенности, въ нашъ вѣкъ, бродя-
чій, какъ молодое вино, нахмуренный, какъ гро-
овая туча, — въ вѣкъ, талантливѣйшій выразитель
котораго воспѣлъ «безумно храбрыхъ», какъ «муд-
рость жизни». Въ такое время «умирать въ теа-
трѣ», питаясь грезами вмѣсто дѣйствительности, на-
щупывая идеи въ иллюзіяхъ, вмѣсто того, чтобы чер-
48
Славные мертвецы.
пать ихъ и бороться за нихъ въ жизни, — дѣло ма-
ло почтенное, и даже — было бы смѣшно, если бы
не было грустно. Въ глухое двадцатилѣтіе восьми-
десятыхъ и девяностыхъ годовъ бездѣятельное и
разочарованное русское общество развило было въ
себѣ театроманію до острой, повальной эпидеміи:
общая участь всѣхъ понятныхъ эпохъ. Въ особен-
ности, обезсиленная классическою школою, моло-
дежь валила «жить и умирать въ театрѣ». Огляды-
вая, напримѣръ, ряды современной дѣйствующей
литературной арміи, я насчитываю десятки собра-
тьевъ, отдавшихъ кто нѣсколько лѣтъ, кто хоть нѣ-
сколько мѣсяцевъ своего молодого прошлаго театру,
какъ искупительную жертву Молоху, и списокъ мнѣ
пришлось бы начать съ самого себя. Страшно ска-
зать, но красивую одурь этого двадцатилѣтняго оча-
рованія театромъ, какъ дѣятельностью, стряхнулъ
съ русской молодежи человѣкъ, написавшій самую
сильную, громкую и наиболѣе успѣшную театраль-
ную пьесу эпохи: Максимъ Горькій. Выслушавъ
вопль вдохновеннаго литературнаго «буревѣстника»,
вѣкъ встрепенулся и оглянулся на себя пристально-
пристально ...
Громъ ударилъ; буря стонетъ
И снасти рветъ, и мачту клонитъ,
Не время въ шахматы играть,
Не время пѣсни распѣвать!
Вотъ песъ — и тотъ опасность знаетъ
И бѣшено на вѣтеръ лаетъ!..
...Ужель въ каютѣ отдаленной
Ты сталъ бы лирой вдохновенной
Лѣнивцевъ уши услаждать
И бури грохотъ заглушать?
Въ шестидесятыхъ и семидесятыхъ годахъ ин-
теллигентной молодежи было не до актерства. Те-
А. П. Чеховъ. „Вишневый садъ“.
49
перь — въ первомъ десятилѣтіи XX вѣка — какъ
будто воскресло и опять сурово гремитъ благородное
требованіе:
Актеромъ можешь ты не быть,
Но гражданиномъ быть обязанъ!
Я смѣло ставлю въ этомъ некрасовскомъ дву-
стишіи «актера» вмѣсто «поэта», потому что въ
наши 1880—1900 годы актерство было совершенно
такимъ же невинно-культурнымъ прибѣжищемъ для
оставленныхъ за чертою общественной самодѣя-
тельности молодыхъ дарованій, какъ романтиче-
ская поэзія — послѣ смерти Лермонтова и до
1856 года, когда Некрасовъ написалъ «Поэта и гра-
жданина». Молодые люди сороковыхъ годовъ, отъ
безволія и безсилія жизни, «шли въ поэты», вось-
мидесятники и девятидесятники, по тѣмъ же причи-
намъ, «шли въ актеры».
Въ эпоху, которая твердитъ, что
Актеромъ можешь ты не быть,
Но гражданиномъ быть обязанъ,
театръ долженъ стоять очень высоко, чтобы сохра-
нить за дѣятельностью своею престижъ: смыслъ и
цѣлесообразность общественной работы, — а не
съѣхать въ безразличный разрядъ забавъ, внѣшне
занимательныхъ болѣе или менѣе, смотря по талан-
тамъ и умѣлости участниковъ, но по существу
праздныхъ и отражающихся на жизни не болѣе,
чѣмъ фейерверкъ какого-либо высокоторжествен-
наго дня. Актеры и акрисы въ наше время весьма
искусны вообще, такъ что вздыхать объ упадкѣ теа-
тра, какъ «искусства для искусства», мы не имѣемъ
основанія. Но въ эпоху «Поэта и гражданина» были
поэтами Майковъ, Фетъ, Тютчевъ, Мей и имъ по-
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 4
50
Славные мертвецы.
добные блестящіе, но внѣ-жизненные таланты, —
и, тѣмъ не менѣе, поэзія перестала быть серьезнымъ
и вліятельнымъ общественнымъ двигателемъ, а ма-
ло-по-малу даже перешла въ категорію силъ реак-
ціонныхъ. Нынѣшнія сцены русскія полны своими
Майковыми, Фетами, Тютчевыми, Меями въ брю-
кахъ и юбкахъ, — однако, сценическое явленіе, за-
служивающее признанія общественною и полезною,
цѣлесообразною работою, есть величайшая рѣд-
кость въ русской театральной жизни. Могпіпа зипі
обіоза, но, провѣряя воспоминаніемъ двадцатипяти-
лѣтіе своихъ сценическихъ впечатлѣній, я — кромѣ
нѣкоторыхъ счастливыхъ метеоровъ, случайностей
сцены, кромѣ нѣкоторыхъ исключительныхъ талан-
товъ, феноменальныхъ своею силою и гибкостью, и
потому имѣющихъ общественное значеніе стихійно,
ап ипб (йг зісЬ,—я могъ бы назвать, для обѣихъ рус-
скихъ столицъ, лишь два знаменитыя имени и одинъ
театръ, дѣятельность которыхъ вполнѣ отвѣчала
понятіямъ сознательно общественной дѣятельности
и имѣла непосредственное вліяніе на общество, было
въ числѣ его этическихъ будильниковъ, облагора-
живала и толкала впередъ его мысль. Одно изъ
этихъ именъ уже принадлежитъ прошлому, другое
загорѣлось звѣздою недавно и еще все въ будущемъ.
А театръ — Художественный театръ московскій,
созданный руководствомъ В. И. Немировича-Дан-
ченко и К. С. Станиславскаго.
Театръ этотъ зовутъ театромъ Чехова, и на мо-
сковскомъ занавѣсѣ его рѣетъ чеховская «Чайка».
Если бы этому театру нуженъ былъ девизъ на пор-
талъ, какъ была мода въ доброе старое время, я ре-
комендовалъ бы имъ надпись средневѣковаго коло-
котла «ѵіѵоз ѵосо, тогіиоз ріап&о». Такъ двоится
А. П. Чеховъ. .Вишневый садъ”.
51
жизнь всякаго общественнаго дѣятеля — грустное
сознаніе обветшалой, отходящей дѣйствительности,
плачъ сверстника по отжитому уже, мертвому вѣку,
и твердый, рѣшительный призывъ «бодрыхъ, съ
юными лицами, съ полными жита кошницами» —
строить зданіе вѣка новаго. Таково двойственна и
дѣятельность Художественнаго театра. Могіиоз
р!ап§о: Антонъ Чеховъ. Ѵіѵоз ѵосо: Максимъ
Горькій. Вчера панихидный колоколъ театра зво-
нилъ торжественно и скорбно: отпѣвали въ «Виш-
невомъ саду» россійскаго интеллигентнаго, но оску-
дѣлаго дворянина, хоронили эстетическую, но празд-
ную и неприкладную «жизнь внѣ жизни», поставили
памятникъ надъ могилою симпатичныхъ бѣлоручекъ
орхидей, отцвѣтшихъ за чужимъ горбомъ.
Да, онѣ симпатичны, эти гибнущія безсильныя
бѣлоручки-орхидеи! Симпатичны и жалки. Понятна
и не внушаетъ ни малѣйшаго негодованія желѣзная
необходимость, непреложною тяжестью которой да-
вятъ ихъ колеса жизни, — но трагическая безпо-
мощность, съ какою лежатъ онѣ подъ этими коле-
сами, вялое покорство и кротость ихъ, наполняютъ
сердце ужасомъ и жалостью ... конечно, сантимен-
тальною и напрасною, но невольною — жалостью
инстинкта. Разсудокъ говоритъ: должна проѣхать
по этимъ тѣламъ колесница, — ничего съ этимъ не
подѣлаешь, и никто въ томъ не виноватъ, кромѣ
нихъ самихъ! поѣзжай, колесница! А сердце сжи-
мается мучительною болью состраданія, и хочется
крикнуть кучеру на колесницѣ: не такъ скоро, не
такъ грубо! легче! осторожнѣе!.. И не сообра-
жаетъ сердце, въ порывѣ чувствительности, того
простого, что «легче»-то значитъ тутъ тяжеле, а не
такъ скоро» значитъ — дай раздавленному еще по-
52
Славные мертвецы.
мучиться подъ медленнымъ оборотомъ колеса. Зрѣ-
лище безпомощной гибели этихъ конченныхъ людей
такъ тяжело, инстинктъ состраданія пробуждается
съ такою острою силою, что поддается ему даже та
стихія, которая и есть кучеръ на колесницѣ. Въ
«Вишневомъ саду» ее символизируетъ интеллигент-
ный купецъ изъ мужиковъ, Лопахинъ, — человѣкъ,
должный, почти поневолѣ, выгнать столбовыхъ дво-
рянъ, Раневскую и Гаева съ потомствомъ, изъ род-
ного пепелища и вырубить ихъ «Вишневый садъ»,
хотя описаніе послѣдняго есть въ энциклопедиче-
скомъ лексиконѣ и въ «достопримѣчательностяхъ
Россіи». Этотъ кучеръ такъ и сякъ направляетъ
свою колесницу, чтобы объѣхать и не повредить раз-
легшихся на пути ея людей. Во все горло кричитъ
онъ имъ: берегитесь! — просить сойти съ дороги,
молитъ, ругается, грозитъ: ничего! Не слышать,
какъ глухіе, не видятъ, какъ слѣпые, а разбѣжав-
шейся на ходу колесницы остановить нельзя, какъ
нельзя затормозить локомотива на уклонѣ или кру-
томъ закругленіи, — и хрустятъ переломанные ко-
лесами члены, и гибнутъ усѣвшіеся играть на рель-
сахъ, не слушая сигнальныхъ свистковъ, люди-дѣти.
Съ геніальною проницательностью сдѣлалъ Антонъ
Чехова, побѣду Лопахина роковою побѣдою: онъ
вовсе не хотѣлъ покупать «Вишневаго сада» и ку-
пилъ нечаянно, полусознательно, зарвавшись въ
азартѣ на торгахъ до пятидесяти пяти тысячъ
сверхъ оцѣнки. Напрасно онъ напрягалъ свои вож-
жи, напрасно тормозилъ локомотивъ: энергія и ло-
гика движенія сильнѣе его личныхъ побужденій, —
и вотъ вчерашній спасатель сегодня сдѣлался губи-
телемъ и вопить, въ тоскѣ, блуждая между своими
раздавл енны м и жертва м и.
А. П. Чеховъ. .Вишневый садъ".
53
— Вѣдь я же васъ просилъ! Вѣдь я же васъ пре-
дупреждалъ!
Это совсѣмъ не тотъ воинствующій, системати-
ческій, убѣжденный и озлобленный недавнимъ крѣ-
постнымъ игомъ, кулакъ-побѣдитель, какого было
въ модѣ выводить на сцену и въ романахъ, въ эпоху
семидесятыхъ годовъ, когда обозначился ехііиз тог-
Іаііз дворянскихъ благополучій, и Потѣхинъ напи-
салъ «Злобу дня», а Терпигоревъ началъ убійствен-
ную сатиру своего «Оскудѣнія». Между Лопахи-
нымъ и 19 февраля — огромный, примиряющій про-
межутокъ: Лопахинъ побѣдилъ уже во второмъ по-
колѣніи, и свирѣпая жажда «реванша» за прошлое
крѣпостное мужичество въ душѣ его отнюдь не ки-
питъ. Да, и вообще-то — кипѣла ли когда-либо и въ
комъ-либо эта воображаемая жажда? Сословная
свирѣпость •— совсѣмъ не въ русскомъ характерѣ
и плохо прививается даже и въ томъ сословіи, гдѣ
ее напрасно пробовали и еще пробуютъ дрессировать
на злобность и рѣзвость искусственными подзужи-
ваніями когда-то разныя «Вѣсти», нынѣ кн. Мещер-
скіе и К°, — въ дворянствѣ. Гаевы и Раневскія —
не купцеѣды, не мужикоѣды, Лопахинъ — не дворя-
ноѣдъ. Напротивъ: въ домѣ Гаева и Раневской мы
сразу чувствуемъ себя въ средѣ искренно либеральной
и крайне ласковой къ людямъ низшаго происхожде-
нія и положенія. Прислуга въ дсмѣ — запросто, фа-
мильярна, держитъ себя вровень съ господами до
такой степени, что иногда даже кажется, что Че-
ховъ немножко пересолилъ: это скорѣе отношенія
Между господами и слугами въ диккенсовой 01с!
теггу Еп§1апб, это скорѣе — Сэмъ Уэллеръ и ми-
стеръ Пикквикъ, чѣмъ русскіе нравы. Какъ ни ли
берально будь россійское барское семейство, но,
54
Славные мертвецы.
все же невѣроятно, чтобы въ немъ офранцужен-
ный лакей Яшка смѣлъ фыркать въ лицо главѣ дома
и заявлялъ потомъ въ видѣ извиненія: «Я вашего го-
лоса, Леонидъ Андреевичъ, безъ смѣха слышать не
могу!» Яшка этотъ — типъ замѣчательно цѣльнаго
полуинтеллигентнаго, я бы даже сказалъ: хулиган-
скаго, сутенерскаго «хамства» — вообще, фигура,
странно и не скажу, чтобы художественно, помѣ-
щенная въ пьесѣ. Объ этомъ лакеѣ, состоявшемъ
при барынѣ въ Парижѣ, дѣйствующія лица (Варя,
пріемная дочь Раневской) говорятъ съ такою злоб-
ною, но безсильной ненавистью, а самъ онъ держит-
ся съ такимъ апломбомъ и безстрашіемъ несмѣняе-
мости, что — до второго дѣйствія — я, грѣшный
человѣкъ, очень дурно думалъ о г-жѣ Раневской и
предполагалъ, что этотъ нахалъ состоитъ при ней
на томъ же подозрительномъ амплуа, какъ въ «Вос-
питанницѣ» Островскаго Гриша при Уланбековой.
Но затѣмъ оказалось, что у Раневской остался въ
Парижѣ «онъ», съ которымъ ей вмѣстѣ тошно, а
врозь скучно, и который, хотя бьетъ и обираетъ ее,
но жить безъ нея не въ состояніи, и, чуть она уѣха-
ла, сейчасъ же раскаялся, заболѣлъ и шлетъ теле-
грамму за телеграммою... Семья Гаевыхъ совершенно
безъ сословныхъ предразсудковъ, мягкая, жалостли-
вая. Чтобы самую рѣзкую и нетерпимую между ни-
ми, Варю, вывести изъ себя «свинствомъ», нужно,
чтобы свинья уже, дѣйствительно, положила ноги на
столъ, какъ отличился конторщикъ-неудачникъ Епи-
ходовъ, трагикомическій герцогъ Лоранъ пьесы, по
прозванію «двадцать два несчастья». Да и не только
положила бы, а еще и копытами бы прищелкнула!..
На «мужика» Лопахина Раневская смотритъ какъ
на родного, прочитъ за него Варю, Варя въ Лопахина
А. П. Чеховъ. „Вишневый садъ*.
55
влюблена. Балъ у Раневской — самый демократи-
ческій, такъ что даже ворчитъ на мизерность его
старый крѣпостной Маѳусаилъ,Фирсъ, лакей-дядька
Леонида Андреевича Гаева: при старыхъ господахъ
генералы танцовали, губернаторы, а теперь — на-
чальникъ станціи, почтовый чиновникъ, да и тѣхъ
попроси... Самый породистый изъ Гаевыхъ, Лео-
нидъ Андреевичъ (съ изумительнымъ проникновені-
емъ въ характеръ роли, изображаемый г. Стани-
славскимъ), — самый выродившійся и потому наибо-
лѣе фатально побѣжденный, безпомощный и не-
счастный,—онъ немножко фыркаетъ еще на «хама»,
но и то — больше по физической, расовой, что ли,
какой-то идіосинкразіи, чѣмъ по убѣжденію и склон-
ности. Верхъ его дворянской надменности — если
онъ растерянно-свысока спросить: «Кого!?» — ко-
гда сгрубить забывшійся лакей, или скажетъ на на-
вязчивыя услуги того же лакея: «Отойди, отъ тебя
курицею пахнеть!» ... Нѣтъ, это дворянство — не
воинствующее, не крѣпостническое, но кроткое и
просвѣщенное гуманизмомъ, съ принятіемъ «правъ
человѣка» и земской реформы, съ восторгомъ къ про-
свѣщенію, потомки не Куролесовыхъ и Скотини-
ныхъ, но Лаврецкихъ, Кирсановыхъ, шестидесят-
ныхъ мировыхъ посредниковъ. Единственный чело-
вѣкъ въ пьесѣ, который громко оплакиваетъ свер-
шившуюся «волю» и называетъ ее «несчастіемъ»,—
старикъ Фирсъ, тысяча первый экземпляръ русскаго
Калеба или Некрасовскаго «холопа примѣрнаго,
Якова вѣрнаго». И гибнутъ Гаевы не за бунтъ про-
тивъ новыхъ временъ, не за праніе противъ рожна,
а просто — потому, что исполнилась судьба: выми-
раетъ раса ...
Лопахинъ, интеллигентный купецъ изъ мужи-
56
Славные мертвецы.
ковъ, отлично понимаетъ и чувствуетъ, что въ расѣ
этой, наряду съ недостатками, была своеобразная
прелесть, своя поэзія, которая внятно говоритъ и
его сердцу. Онъ искренно, и за пустяки, привязанъ
къ Раневской, гораздо лучше говоритъ о ней и се-
мьѣ ея, чѣмъ о своемъ дѣдѣ и отцѣ, крѣпостныхъ
мужикахъ, воспитывавшихъ его палочныхъ бойломъ.
Онъ искренно желаетъ спасти красивые, но безсиль-
ные и безвольные «антики». Но — рокъ, тяготѣю-
щій надъ Гаевыми, тяготѣетъ и надъ Лопахинымъ:
два поколѣнія — расы не понимаютъ другъ друга
въ самыхъ простыхъ и обыденныхъ вещахъ — слов-
но говорятъ на разныхъ языкахъ. Больше того: ме-
жду двумя сторонами живутъ именно расовыя вза-
имсбоязни. Почему, въ самомъ дѣлѣ, Лопахинъ не
женился на Варѣ, влюбленной въ него и имъ люби-
мой, а удралъ отъ нея безъ всякой причины, какъ
Подколесинъ? Это инстинктивное бѣгство сильнаго
жизнеспособнаго организма отъ организма изъ увя-
дающей породы, — боязнь заразы, умиранія! Ника-
кого взаимопониманія! Разные языки! Практиче-
скій Лопахинъ ясно и просто указываетъ Раневской
средство спасти свою фамилію, пожертвовавъ «Виш-
невымъ садомъ» подъ дачный участокъ, — Гаевъ
брезгливо возражаетъ: «это какая-то чепуха!», а
Раневская смѣется: какъ? вырубить вишневый садъ,
о которомъ есть что-то въ энциклопедическомъ
лексиконѣ? Разстаться съ домомъ, гдѣ стоитъ
книжный шкафъ, сдѣланный сто лѣтъ тому назадъ?!
И этотъ шкафъ, въ теченіе вѣка служившій храни-
лищемъ сокровищъ ума, вдохновляетъ восторжен-
наго, интеллигентнаго, поэтическаго, но ужъ съ
очень ослабленнаго работою задерживающихъ цен-
тровъ, Леонида Гаева на цѣлый спичъ, на краснорѣ-
А. П. Чеховъ. „Вишневый садъ”.
57
чивѣйшія «мысли вслухъ», обращенныя къ дверцамъ
благодѣтельнаго шкафа... Надо видѣть глубокомыс-
ленный видъ и слышать прочувствованный тонъ
г. Станиславскаго во время спича этого! Впрочемъ,
онъ то и дѣло, чуть тронетъ его мысль, впадаетъ въ
спичеизліянія: ораторствуетъ къ шкафу, къ природѣ,
къ старому дому ... И опять надо видѣть, какъ раз-
нообразно слушаютъ его, стараго чудака, не то что-
бы тронувшагося, но уже порядкомъ развинченнаго
въ умѣ и не замѣчающаго, какъ полеты его вообра-
женія переходятъ въ слово, — дѣйствующія лица
пьесы: старикъ Фирсъ, для котораго Леонидъ Га-
евъ — ребенокъ; Раневская и прогорѣлый помѣ-
щикъ Симеоновъ-Пищикъ, для которыхъ онъ —
сверстникъ, чудаковатый, но вполнѣ понятный; Ло-
пахинъ, для котораго онъ — курьезъ, въ родѣ того,
какъ Павелъ Кирсановъ былъ античнымъ курьезомъ
для Базарова; Варя и Аня, которые дядю любятъ,
но страдаютъ, что онъ болтаетъ — какъ подска-
зываетъ ихъ молодымъ сердцамъ инстинктъ време-
ни — нѣчто лишнее и потому юродивое, смѣшное;
лакей-хулиганъ Яшка, который таращитъ на поло-
умнаго барина наглые глаза съ тѣмъ же выражені-
емъ, какъ таращилъ ихъ въ Парижѣ на восковую
фигуру въ музеѣ Сгеѵіп. Умираетъ дворянская обез-
печенная эстетика, міросозерцавшая природу, какъ
храмъ! Умираетъ и добродушно трунятъ надъ нею
умные Лопахины, и зло издѣваются глупые Яшки,
и стыдятся ея, старомодной, даже тѣ, кто сами —
пл<»ть отъ плоти ея: Вари, Ани, Пети ... Да и сама
она, чуть повыситъ устарѣлый и робкій свой голосъ,
сейчасъ же спохватится, что—«не то, не ко време-
ни.'», «молчи, недотепа!». Спохватится и скроетъпа-
ѳосъ подъ привычнымъ, напускнымъ буффонствомъ:
58
Славные мертвецы.
— Рѣжу средняго въ лузу ... па!
Ибо — увы! — этотъ эстетикъ, благоговѣющій
предъ столѣтними заслугами книжнаго шкафа,
этотъ жрецъ въ храмѣ природы, всю жизнь свсю
убилъ на билліардную игру, а состояніе проѣлъ на
леденцахъ... Бываетъ! Я зналъ одного, съ кото-
раго Гаевъ — точно живая копія: тотъ пропилъ мил-
ліоны на зельтерской водѣ... То есть — что, вѣ-
роятно, и съ Гаевымъ было: онъ-то пилъ зельтер-
скую воду, а милліоны за него прожили другіе.
«Природа — не храмъ, природа — мастерская,
и человѣкъ въ ней работникъ!» — говорилъ База-
ровъ, смѣнникъ поколѣнія Кирсановыхъ. Того же
убѣжденія — Лопахинъ, смѣнникъ Гаевыхъ. Повто-
ряю: не надо считать его грубымъ хищникомъ, рва-
чемъ и работникомъ на собственную свою утробу.
И онъ, по-своему, мечтатель, и у него предъ глазами
вертится свой заманчивый — не эгоистическій, но
общественный идеалъ. Хозяйственная идея разбить
огромный вишневый садъ на дачные участки пре-
вращается у него, изъ первоначальнаго практиче-
скаго искательства возможно большей ренты, въ
мечту о своего рода мелкой земской единицѣ, о бу-
дущемъ дачникѣ-фермерѣ, о новомъ земледѣльче-
скомъ сословіи, которое будетъ современемъ боль-
шая сила. Лопахинъ не грабитель земляной, не хищ-
никъ-эксплоататоръ дворянской нищеты въ родѣ
щедринскихъ Колупаева съ Разуваевымъ. Онъ —
работникъ съ идеей и самъ мечтатель, въ своемъ
родѣ, — даже мечтатель, котораго одергиваютъ (въ
послѣднемъ дѣйствіи «вѣчный студентъ», идеалистъ
Петя), одергиваютъ не хуже, чѣмъ увлекающагося
свими фантастическими спичами Леонида Гаева. Ло-
пахинъ — выразитель новаго буржуазнаго строя и
А. П. Чеховъ. .Вишневый садъ”.
59
не съ дурной, не съ «злодѣйской», но съ лучшей его
стороны. Изъ умирающей, дворянской породы онъ
выбралъ любить и уважать тоже лучшую сторону
ея и поддерживалъ друзей, пока могъ, а «побѣдилъ»
съ тоскою, съ надрывомъ побѣдилъ; ни малѣйшаго
восторга не звучитъ въ его уныломъ побѣдномъ во-
плѣ:
— Музыка, играй!.. Новый помѣщикъ идетъ...
Я здѣсь хозяинъ!..
Въ Италіи я зналъ инженера-стихотворца, кото-
рый дѣлалъ изысканія для желѣзной дороги отъ Са-
лерно на Амальфи. Онъ чуть не со слезами на гла-
захъ говорилъ о томъ, какъ полотно дороги испор-
титъ романтическую красоту мѣстности, но ... изы-
сканія производилъ усердно и добросовѣстно, и съ
удовольствіемъ смаковалъ выгоды, за то предвку-
шаемыя. Я вспомнилъ этого инженера, когда Лопа-
хинъ чуть не плакалъ, разрушивъ вишневый садъ
и счастье Гаева. Не онъ рушитъ —время рушитъ.
Время, въ которое воплощается слѣпой, неумоли-
мый рокъ. «Вишневый садъ» Чехова — античная
трагедія рока, вставленная въ рамки современной
комедіи. И — кончается ли въ пьесѣ работа рока съ
побѣдою Лопахина и уничтоженіемъ старыхъ Гае-
выхъ? Конечно, нѣтъ. Потому что не кончается и
время. Только пересыпались камешки въ калейдо-
скопѣ. Сидѣли на семъ счастливомъ мѣстѣ энтузі-
асты красотъ «вишневаго сада», теперь пришелъ
энтузіастъ пользы дачныхъ участковъ, а впереди
уже стоитъ смѣнникъ и ему «вѣчный студентъ»
Петя, не то толстовецъ, не то кандидатъ въ «Про-
блемы идеализма»: энтузіастъ еще бродящей, невы-
ношенной мысли, идеала грядущихъ поколѣній, для
чьего отвлеченнаго порыва ничтожны и дворянская
60
Славные мертвецы.
эстетика «вишневаго сада», и буржуазная лабора-
торія дачныхъ участковъ. О, побѣдитель Лопахинъ!
Ты раздавилъ обреченную гибели расу, но изъ праха
ея уже народилось поколѣніе, которое, такимъ же
роковымъ закономъ, зачеркнетъ тебя, какъ ты за-
черкнулъ ихъ. Гибель вишневаго сада — пора-
женіе и смерть Раневской, Леонида Гаева, стараго
Фирса, но для молодежи — для «вѣчнаго студента»
Пети, для Ани Раевской — она лишь конечная раз-
дѣлка съ одряхлѣвшимъ и ненужнымъ прошлымъ
и вступленіе въ новую жизнь. Какъ бодро прыгаютъ
они на порогѣ этой новой жизни, какъ смѣло и рѣ-
шительно, съ какою радостью отреченія кидаются
въ ея таинственную глубину! Бросили на узловой
станціи скучный багажъ и помчались впередъ налег-
кѣ: только мозги въ головѣ работаютъ во-всю, да
сердце отважно бьется!
«Вишневый садъ» не былъ еще написанъ, когда
Рѣпинъ выставилъ свой «Какой просторъ!». Картина
эта многимъ показалась мистификаціей, такъ те-
менъ для массы показался ея символъ... Подите
смотрѣть «Вишневый садъ» — въ Петѣ и Анѣ вы
увидите знакомую пару: это — тѣ самые студентъ
съ курсисткою, что на рѣпинской картинѣ — про-
тивъ вѣтра — бѣгутъ по камушкамъ обнаженнаго
дна навстрѣчу наплывающей волнѣ... Бѣгутъ и по-
ютъ, сквозь шумъ прибоя, вѣщій гимнъ о соколѣ:
Безумству храбрыхъ поемъ мы пѣсню!
Безумству храбрыхъ поемъ мы славу!
Безумство храбрыхъ есть мудрость жизни!
Аня и Петя—пара картины «Какой просторъ!»—
Чеховская «Чайка» и «Буревѣстникъ, черной мол-
ніи подобный» ... Нарождается «новая жизнь», сія-
А. П. Чеховъ. „Вишневый садъ*.
61
етъ и зоветъ новымъ свѣтомъ ... Какая она, эта
жизнь? Чеховъ не отвѣтилъ: какъ почти всегда, онъ
лишь тогіиоз ріап^іѣ Но вступаетъ молодежь въ
«новую жизнь» гордо и безъ оглядокъ: Анѣ не
надо вишневаго сада, — отплакала она уже по
немъ свои дѣвичьи слезы! Петѣ не надо услугъ бур-
жуа Лопахина и толстаго его бумажника: онъ смѣ-
ется надъ деньгами... Чайка и Буревѣстникъ —
нищіе и свободные — встрепенулись и съ крикомъ
взвились въ воздухъ ... Счастливый путь! Летите—
и да хранитъ васъ Богъ, племя младое, незнакомое!
храни Богъ цвѣты, которые распустятся на старыхъ
могилахъ!
Апрѣль 1904.
2.
Разобравшись въ лейтмотивахъ пьесы Чехова, я
считаю излишнимъ подробно излагать ея содержа-
ніе. Какъ всѣ пьесы, съ преобладаніемъ символиче-
ской, образной мысли, надъ внѣшнимъ, механиче-
скимъ дѣйствіемъ, «Вишневый садъ» долженъ быть
прочитанъ отъ слова до слова, а не разсказанъ
вкратцѣ. Разсказу легко поддаются только пьесы
схематическія, съ «интригою», — онѣ въ пересказѣ
иногда даже выигрываютъ и кажутся умнѣе и глуб-
же, чѣмъ на сценѣ (напр. пьесы А. Дюма-сына). Въ
чеховскихъ пьесахъ нѣтъ матеріала для заниматель-
наго пересказа, нѣтъ «сюжета», нѣть «интриги»...
Есть рядъ портретовъ, картинъ, — группы, краски,
пейзажъ, рисунокъ и звуки живущаго дня. Какъ
пересказать словесною схемою ихъ слитную, слож-
ную гармонію? Все равно, что «описывать» какую-
нибудь симфонію Чайковскаго: первая часть — ме-
ланхолическій пастораль — двадцать восемь так-
62
Славные мертвецы.
товъ апбапіе А-тоІІ, въ ’/8, тридцать шесть так-
товъ аІІе&геИо СІ8-то11 въ ’/«••• Какой прокъ
въ этой статистикѣ? Надо слышать все и — на-
строеніямъ отвѣчать настроеніемъ, мыслямъ —
мыслями.
Дѣйствующія лица «Вишневаго сада», по возра-
стамъ, принадлежатъ къ четыремъ поколѣніямъ, не-
умолимою, роковою смѣною которыхъ создается
трагическій смыслъ пьесы.
1) Человѣкъ сороковыхъ годовъ — обломокъ
крѣпостной эпохи — старый лакей Фирсъ (г. Ар-
темъ) : гордится тѣмъ, что къ «Волѣ» онъ былъ уже
старшимъ камердинеромъ.
2) Помѣщикъ Симеоновъ-Пищикъ (г. Грибунинъ)
и Леонидъ Андреевичъ Гаевъ (г. Станиславскій), лю-
ди «выкупныхъ свидѣтельствъ» и первичнаго дво-
рянскаго «оскудѣнія»: семидесятники. Гаевъ, прав-
да, самъ называетъ себя «восьмидесятникомъ», но
по-моему это — авторская ошибка: Леонидъ стар-
ше восьмидесятнаго поколѣнія, въ которомъ эсте-
тики и романтизма не было ни на грошъ, тѣмъ бо-
лѣе облеченныхъ въ такую идиллическую мечта-
тельность, какъ у самозабвеннаго Гаева. Переход-
ная къ слѣдующей категоріи, восьмидесятница по-
старше — Любовь Андреевна Раневская (г-жа Книп-
перъ).
3) Восьмидеся тникъ помоложе — почти уже де-
вятидесятникъ купецъ Лопахинъ (г. Леонидовъ).
Девятидесятница—Варя, немолодая дѣвушка, пріем-
ная дочь Раневской (г-жа Андреева).
4) Надежда будущаго, молодая поросль: Петръ
Сергѣевичъ Трофимовъ, «вѣчный студентъ» (г. Ка-
чаловъ), Аня Раневская (г-жа Косминская); здѣсь
же — отрицательные типы молодой полуинтелли-
А. П. Чеховъ. .Вишневый садъ*.
63
генціи, конторщикъ Епиходовъ (г. Москвинъ), ла-
кей Яша (г. Александровъ).
Сверхъ этихъ лицъ центральнаго дѣйствія, въ
пьесѣ имѣются еще: горничная Дуняша (г-жа Адур-
ская) — деревенская субретка довольно шаблонна-
го, общетеатральнаго типа и мало нужная въ пьесѣ;
и, — наоборотъ, чрезвычайно важныя для нея, —
два эпизодическихъ лица: гувернантка Шарлотта
Ивановна (г-жа Муратова) и Прохожій (г. Гро-
мовъ).
Изъ четырехъ поколѣній, одно — замогильное,
другое поражено на смерть и ползетъ къ могилѣ,
третье живетъ и побѣждаетъ, какъ Лопахинъ, или
замкнуто борется съ жизнью, какъ Варя, четвертое
входитъ въ жизнь, отрицая всѣ три первыя, посы-
лая улыбки новымъ солнцамъ новыхъ идеаловъ.
Когда обездоленные Гаевы разлетѣлись изъ род-
ного пепелища: Раевская — къ любовнику за
границу транжирить свой «капиталъ на дожитіе»,
Леонидъ Андреевичъ — на какую-то синекуру въ
банкъ, Варя — въ экономки «верстъ за семьде-
сятъ», Аня и «вѣчный студентъ» — въ «новую
жизнь», — побѣдитель Лопахинъ заперъ домъ и
тоже уѣхалъ въ Харьковъ. Ставни закрыты, сквозь
ихъ вырѣзы сердечками льется въ опустошенныя
комнаты грустный, лучевой столбами, свѣтъ ок-
тябрьскаго дня, — разоренное гнѣздо!.. умер-
твіе! .. И вотъ — въ гробовомъ тлѣнѣ этомъ —
появляется живое привидѣніе: забытый въ суматохѣ
отъѣзда, покинутый, больной старикъ Фирсъ.
«— А меня-то' и позабыли!.. Ну, ничего, я и
здѣсь полежу ... А вотъ Леонидъ Андреевичъ без-
премѣнно шубу не надѣлъ ... Не доглядѣлъ я ...
Э-хъ! Недотепа!..»
64
Славные мергвецы.
Стонетъ и кашляетъ умирающій старикъ ... По-
гребальными свѣчами смотрятъ въ щели заколо-
ченнаго дома-гроба солнечные лучи ... Словно гвоз-
ди въ гробъ заколачиваютъ — бухаютъ за стѣнами
тяжелые удары топора: рубятъ-губятъ лопахинскіе
работники безплодную красоту «Вишневаго сада»...
Оброшенность ... Умертвіе ... Изъ угловъ —
«какъ звѣрь стоокій» — глядитъ на Фирса, холопа
примѣрнаго, на «околѣвающаго двороваго пса», го-
товая поглотить его, вѣчная ночь... И вдругъ —
странный, мистическій звукъ: точно въ комнатѣ бу-
фера товарнаго поѣзда столкнулись, перекликнув-
шись по всѣмъ вагонамъ ... Незримая колесиіщ;*
вѣка наѣхала на дряхлаго крѣпостного «недоте
пу» ... Занавѣсъ.
Этотъ таинственный звукъ однажды былъ уже
слышенъ раньше — во второмъ дѣйствіи, когда
всѣмъ «недотепамъ» гаевской семьи такъ хорошо
и весело дышалось на лонѣ природы, между рощею,
полною пѣвчихъ птахъ, и копнами сѣна, полными
дремучихъ, земляныхъ ароматовъ. Ширь, роскошь
полей и неба, красивый заворо тъ рѣки съ краснымъ
размывомъ крутого берега, солнце, тепло ...
— Великанамъ жить въ такомъ краю!—востор-
гается фанатикъ «природы-лабораторіи», купецъ
Лопахинъ.
Но великановъ нѣтъ, а есть недотепы: надъ ни-
ми повисъ аукціонъ «22 августа», но они —
счастливый народъ: у нихъ идеи времени не доста-
етъ на такой длинный срокъ... 22 августа на
носу, но недотепы не вмѣщаютъ его угрозы: сѣдо-
власый братецъ щекочетъ пожилую сестрицу вѣточ- -
кою, дѣвочки разыгрались съ мамашею, завалили й
сѣномъ, студентъ ораторствуетъ ... блаженство!.
А. П. Чеховъ. .Вишневый садъ".
65
И вдругъ — дзззиньбомъ! И вся нутряная радость
сразу стаяла, слетѣла, какъ пушинка отъ вѣтра, и
всѣмъ грустно, страшно ...
— Что это?
— Должно быть, бадья оборвалась въ шахтѣ
или птица какая-нибудь, въ родѣ выпи ...
А Фирсъ-Артемъ (здѣсь онъ великолѣпенъ!), со
зловѣщимъ спокойствіемъ человѣка, обреченнаго и
глубоко понимающаго, какъ безповоротно онъ об-
реченъ, бормочетъ, точно Сивилла:
— Передъ несчастьемъ тоже было... И сова
кричала, и звуки всякіе...
. — Передъ какимъ несчастьемъ?
Передъ волею! — коротко рубить Фирсъ,
точно о вишневое дерево лопахинскій топоръ стук-
нулъ ... Всѣ молчать ... Солнце заходить.
Бадья ли въ шахтѣ сорвалась, дивъ ли крикнулъ
вверху древа, — намъ все равно: послѣ словъ Фир-
са звукъ этотъ пріобрѣтаетъ другое, грозное зна-
ченіе ... Мы знаемъ, что это было! Это —
Порвалась цѣпь великая,
Порвалась, разскочнлася, —
Однимъ концомъ по барину,
Другимъ по мужику...
И не устояло — повалилось подъ звонкимъ уда-
ромъ разскочившейся, оборванной цѣпи сонмище
«недотепъ», которыя только крѣпью цѣпи и жи-
вы — сыты — обуты — одѣты были ... Вонъ онъ
сидитъ на сѣнѣ, милѣйшій недотепа изъ всѣхъ ми-
лыхъ недотепъ, Леонидъ Андреевичъ Гаевъ (Стани-
славскій) : живое — «раздѣнь меня, уложи меня, по-
крой меня, заверни меня, а усну я самъ»! Безъ
восьмидесятилѣтняго Фирса онъ давно схватилъ
I А. В. Амфитеатровъ. XIV. 5
66
Славные мертвецы.
бы воспаленіе въ легкихъ, потому что дѣло Фирса —
соображать, какъ пяти десятилѣтнему «барченку»
надо быть одѣтымъ; если Фирсъ не утираетъ этому
дитяткѣ носикъ, то, во всякомъ случаѣ, заботливо
шаритъ по его карманамъ, мѣняя грязные носовые
платки на чистые, что Леонидъ Гаевъ претерпѣваетъ
съ невозмутимымъ спокойствіемъ привычнаго ре-
бенка или манекена...
— Ложись спать, Фирсъ! Ты усталъ ... — про-
ситъ на балу стараго слугу своего ласковая Ранев-
ская.
Старикъ — измученный — скорбно возражаетъ:
— Фирсъ ляжетъ спать, —а кто распорядится?
кто присмотритъ? кто сбережетъ?
И опять г. Артемъ здѣсь превосходенъ. Да: са-
ми на своей волѣ, недотепы-бѣлоручки ни распоря-
диться собою, ни присмотрѣть за собою, ни сбе-
речь себя — не въ состояніи: руки у нихъ барскія,
не приспособленныя. А — увы! —Фирсовъ дѣйстви-
тельность больше не рождаетъ къ услугамъ ласко-
выхъ господъ: онъ — послѣдній могиканъ, и неда-
ромъ смерть его встрѣчаетъ, какъ аккордъ погре-
бальнаго марша, мистическій звонъ оборванной крѣ-
постной цѣпи: не для кого больше жить старому
Калебу, — старыя поколѣнія разрушились, а людямъ
новаго поколѣнія не нуженъ старый Калебъ...
«Крѣпь», послѣ фактическаго перерыва ея, гнила
сорокъ лѣтъ тѣми немногими, полухорошими сто-
ронами, какія имѣлись въ нй наперечетъ по паль-
цамъ, тѣми немногими человѣческими отношеніями
взаимодружества, которыя успѣвали изрѣдка и не-
нарокомъ сложиться между отдѣльными единица-
ми—добрыми господами и терпѣливыми дворовыми.
Но гнила—и догнила... Дззинь—бомъ!.. Нѣтъ Фир-
А. П. Чеховъ. „Вишневый садъ*.
67
са у Гаевыхъ... Вмѣсто Фирса — не угодно ли
считаться съ «Яшкою-подлецомъ», котораго кор-
читъ смѣхомъ при спичахъ Леонида Андреевича?
не угодно ли считаться съ конторщикомъ Епихо-
довымъ, у котораго умъ за разумъ зашелъ отъ не-
посильнаго чтенія, до «Бокля» включительно? Одинъ
оретъ:
— Любовь Андреевна, рантре муа а Паришъ!
Ле пёпль иси тутъ а фе совашъ ...
И ужасно гордъ своимъ буржуазнымъ шикомъ
и моральнымъ кодексомъ, почерпнутымъ изъ мудро-
сти парижскихъ лакеевъ:
— Я того мнѣнія, что — которая дѣвушка по-
зволяетъ себя любить, — она — безнравственная!
Эту милую фразу преподноситъ Яшка Дуняшѣ,
имъ обольщенной. Вчера я говорилъ, что Яшка —
типъ сутенерскій. Казалось бы, —• противорѣчіе?
Ничуть: теоретическая мораль французскаго или
итальянскаго сутенера — квинтъ-эссенція мѣщан-
ства, котораго отбросомъ является безобразный
классъ этотъ, — и никто такъ не презираетъ пу-
бличныхъ женщинъ за ихъ промыселъ, какъ суте-
неры ихъ, хотя ими живутъ, кормятся, жуируютъ,
франтятъ. Безчувственный, безжалостный, себялю-
бивый, хищный, пустой, до ужаса одичалый нрав-
ственно типъ: ни совѣсти, ни сердца, — одна внѣш-
ность, самообожаніе и самолюбованіе. Только и
уязвляетъ халуя-буржуа — Гаевское брезгливое
чутье: — Отойди! отъ тебя курицей пахнетъ?..
Кто здѣсь скверную сигару куритъ?.. Потому
что — щелчокъ по идеалу ком-иль-фотности, един-
ственному, доступному этой выѣденной душѣ. Яш-
ка захохочетъ, если вы оскорбите, хуже чего не-
льзя, его родную мать, но не проститъ вамъ, если
5*
68
Славные мертвецы.
вы замѣтите, что онъ рѣдко мѣняетъ фоколи...
Изображалъ эту фигуру г. Александровъ и сдѣлалъ
для нея больше, чѣмъ авторъ, который типъ Яшки
лишь намѣтилъ.
Зато детально разработалъ А. П. Чеховъ фигуру
Епиходова: частый типъ чеховскихъ юмЪристиче-
скихъ разсказовъ и будищевскихъ серьезныхъ ро-
мановъ: внукъ Чичиковскаго Петрушки, полугра-
мотный конторщикъ, мозги котораго спасовали пе-
редъ безразборнымъ чтеніемъ, а языкъ, все-таки,
не гнется въ образованный разговоръ, и потому —
при цивилизованныхъ мысляхъ и чувствахъ — стра-
данія самолюбивой застѣнчивости жестокія! Поми-
луйте! Человѣкъ Бокля читалъ и горничныхъ имъ
озадачиваетъ, а — начнетъ говорить объ «умномъ»
или выражать трагическія чувства неудачной любви
своей, и — ничего съ языка, кромѣ тягучихъ ввод-
ныхъ словъ и придаточныхъ предложеній! Епихо-
довы смѣшны, жалки — и опасны въ общежитіи.
Это — «господа палилки», обычные убійцы-психо-
паты по ревности, а лучше сказать — по оскор-
бленному самолюбію и по желанію блеснуть собою:
вотъ молъ я, Епиходовъ, какъ умѣю любить —
совсѣмъ какъ господа въ романахъ и даже какъ бы
на манеръ Отелло, венеціанскаго мавра!1. Не да-
ромъ же Епиходовъ въ карманѣ револьверъ таска-
етъ ... С. А. Андреевскій когда-то защищалъ од-
ного такого Епиходова, убійцу своей невѣсты, и про-
изнесъ рѣчь, до сихъ поръ памятную, какъ блестя-
щій анализъ типа. Г-нъ Москвинъ передаетъ Епихо-
дова со всѣмъ блескомъ своего разнообразнаго та-
ланта: точно онъ родился Епиходовымъ—въ этихъ
* $гМ‘ Въ мо.еі’ -Столичной Безднѣ" очеркъ .Уголовная чернь*
и вь „Женскомъ Нестроеніи" (2-го изданія) главы „0 ревности".
Л. П. Чеховъ. „Вишневый садъ".
69
сапогахъ бураками и съ этимъ кипящимъ самова-
ромъ, уязвленнаго самолюбія въ груди! Куцые же-
сты,. робкая, щепотная походка, упрямый взглядъ,
желѣзная, въ своемъ родѣ, воля дѣлать все, несвой-
ственное его бездарной натурѣ: сочинять стихи, чи-
тать Бокля, играть на бильярдѣ, даже — благород-
но застрѣлиться; если «романтика» потребуетъ, изъ
револьвера ... Епиходовъ — смирный парень, но
и въ его смиренствѣ кипитъ тайный бунтъ, и не
справиться даже съ Епиходовымъ «недотепамъ».
Когда онъ^сломалъ кій, и взбѣшенная Варя сдѣлала
ему выговоръ,-— смотрите, съ какимъ остервенѣ-
лымъ высокомѣріемъ отчитываетъ онъ ее въ свою
очердь:
— Хожу ли я, сижу ли я, кушаю ли я, играю
ли я на билліардѣ, этого вы не можете понимать.
Это можетъ понять, у кого тутъ много ...
И величественно стучитъ пальцемъ по лбу.
Вышла изъ себя Варя и отдула его палкою. Епи-
ходовъ струсилъ и убѣжалъ. Но вѣдь это — на
первый разъ: въ слѣдующій онъ самъ Варю палкою
съѣздитъ... Нѣтъ, Епиходовы Гаевымъ не слуги!
Вотъ — Лопахинымъ они слуги и вытягиваются пе-
редъ ними по швамъ, потому что крута дисципли-
на купеческаго рубля: Ермолай Алексѣевичъ, чуть
что не такъ, соки выжметъ ... Упрекаютъ г. Мо-
сквина, будто онъ карикатуритъ. Нѣтъ. Никто не
наблюдаетъ больше Епиходовыхъ, чѣмъ мы, газет-
ные люди: они — усердные графоманы и завалива-
ютъ редакціи своими безграмотными присылами, по
преимуществу, стихотворными. Это — Епиходовы
.«случайные». Но въ каждой редакціи, типографіи,
книжномъ складѣ, газетной экспедиціи можно най-
ти своего «постояннаго» Епиходова — и съ тѣмъ
70
Славные мертвецы.
же неудачничествомъ на всѣхъ путяхъ жизни, съ
тѣми же «двадцатью двумя несчастіями» каждый
день; съ тою же симпатичною жаждою просвѣще-
нія и уваженія къ своей личности, съ тѣмъ же, до
болѣзненности доходящимъ, противнымъ самомнѣ-
ніемъ, съ тою же опасною маніей преслѣдованія, съ
враждою къ каждому, кто съ нимъ не согласенъ
и не находитъ его геніемъ... Я самъ вожусь съ
однимъ такимъ нещечкомъ вотъ уже нѣсколько
лѣтъ. А зналъ я редактора, великаго покровителя
литературныхъ самородковъ, которому и впрямь
удалось открыть нѣсколько хорошихъ талантовъ
изъ народа, — такъ его, по этой репутаціи, Епи-
ходовы доводили до того, что онъ, буквально и
безъ всякихъ преувеличеній, бѣгалъ по кабинету,
мыча, какъ разъяренный быкъ и деря съ макушки
свои, весьма не густые, волосы ... Скажешь ему
бывало:
— Да что вы мучаетесь и время теряете? Про-
сите его придти, когда онъ хоть грамотѣ выучит-
ся, а покуда — отправьте его, со всею свойствен-
ною вамъ выразительностью, восвояси ...
— Да! хорошо разсуждать... А вдругъ за-
стрѣлится?!
Угроза самоубійствомъ — своего рода нравствен-
ный шантажъ — всегда на концѣ языка у Епихо-
довыхъ ... Пускаетъ ее въ ходъ и чеховскій Епи-
ходовъ...
Раневскія и Гаевы, чтобы процвѣтать, должны
опираться на благоговѣйную, кроткую массу, въ
которой, какъ въ Фирсѣ, еще не просыпалось чув-
ство своего «я». Человѣкъ, заявляющій свое «я»,
уже сильнѣе ихъ, — будь то Яшка или Епиходовъ,
не говоря о Лопахинѣ, — потому что у нихъ-то са-
А. П. Чеховъ. .Вишневый садъ''.
71
михъ даже и такого поверхностнаго «я» нѣту: ихъ
организмъ лишенъ элементовъ противодѣйствія и
самозащиты.
Самая сильная и энергичная между ними — Ва-
ря — и та пасуетъ, нарываясь на эпиходовскія дер-
зости, и, чтобы оборвать ихъ, у нея недостаетъ
нравственнаго авторитета, приходится ей драться въ
слѣпой ярости, какъ дикаркѣ, и, слѣдовательно,
опускаться на уровень того же Епиходова. Это Ва-
ря — состарившаяся и немножко прокисшая Соня
изъ «Дяди Вани»: съ тою же практичностью на
скромное маленькое дѣло и съ тѣмъ же личнымъ не-
удачничествомъ. Соня осталась безъ Астрова, Ва-
ря—безъ Лопахина. Вѣчныя экономки по убѣжде-
нію, иногда жены, никогда любовницы! Типъ этотъ
всегда находилъ превосходныхъ изобразительницъ
въ Художественномъ театрѣ. Соню въ совершен-
ствѣ создала когда-то г-жа Лилина, Варю — такъ
же художественно воплощаетъ г-жа Андреева.
У Вари все же есть хотя какой-нибудь щитокъ
на тѣлѣ и зубы, чтобы огрызаться. Но Раневская и
Гаевъ — совсѣмъ мягкотѣлыя. Мягкотѣлыя, безза-
щитныя... Чеховъ ввелъ все въ тотъ же актъ «Виш-
неваго сада», гдѣ впервые звучитъ символически по-
рванная цѣпь, очень сильный эпизодъ, когда въ ве-
селую компанію Гаевыхъ вваливается изъ рощи по-
лупьяный босякъ. Онъ — изъ «бывшихъ людей»,
спившійся интеллигентъ, надо полагать: бормо-
четъ по-французски, поетъ Торреадора ... Фигура
дикая, страшная, жалкая, смѣшная, грязная и гроз-
ная. Попадись ему наединѣ Леонидъ Гаевъ, онъ раз-
дѣлъ бы горемычнаго «недотепу» до нитки; встрѣть-
ся ему съ глазу на глазъ Аня Раневская, онъ изнаси-
ловалъ бы ее безъ смысла и жалости, — повтори-
72
Славные мертвецы
лась бы исторія андреевской «Бездны». Но — си-
дитъ большое общество, и дикій человѣкъ просить
лишь «келькъ шозъ пуръ буаръ» ... И такъ тяжко
его присутствіе мягкотѣлымъ и беззащитнымъ, такъ
онъ страшенъ и зловѣщъ для нихъ, что Раневская—
хотя дома люди на одномъ горохѣ сидятъ — суетъ
ему золотой: только уйди! Чудовище исчезаетъ,—
кажется, не столь благодаря золотому, сколь пс
окрику дюжаго Лопахина: проходи, пьяница, свое»
дорогою!.. Всѣ вздохнули легко, но всѣ перепуга
ны. И опять — какой-то мистическій перепугъ,
какъ при томъ грозномъ звукѣ ... Словно — по-
рванная цѣпь простонала имъ объ ихъ конченною
прошломъ, а въ лицѣ босяка-интеллигента гляну*
имъ въ глаза насмѣшливая угроза возможнаго буду-
щаго.
Что же? Развѣ Баронъ Горькаго и Леонидъ Га-
евъ — не родня между собою? Развѣ такъ трудні
вообразить одного на мѣстѣ другого? Вотъ — п<-
ступилъ Леонидъ Гаевъ въ банкъ. Финансистъ! -
самъ хохочетъ онъ надъ собою и, вмѣстѣ, залива
ются веселымъ смѣхомъ самобичеванія всѣ рои-
ные... Въ банкѣ какой-нибудь Лопахинъ 2-й, прі1
вычный распоряжаться общественными сумма®
какъ собственными, подсунулъ Божьему младенр
двѣ-три поддѣльныя бумаженки, а тотъ ихъ, въ не-
винности душевной и по благородному довѣрію ы
человѣчеству, подмахнулъ, конечно, не читая: гді4
же читать? да вѣдь, пожалуй, еще и не поймешь Нг
чего, если и прочитаешь! Засимъ — ревизія, об-
наружена растрата, и поѣхалъ Леонидъ Андреевна
Гаевъ, самъ не зная за что, населять мѣста не стоі .
отдаленныя. А засимъ — дорога извѣстная, по р ’
цепту Барона: переодѣвался Баронъ изъ мундир-
А. П. Чеховъ. .Вишневый садъ*.
73
$> фракъ, изъ фрака въ арестантскій халатъ, изъ
халата въ рубище и Настины башмаки, — пере-
одѣнется и Леонидъ Гаевъ... Развѣ вотъ что —
постарше онъ Барона, не успѣетъ примѣниться къ
нбчлежкѣ и помретъ.
I Я еще въ самомъ началѣ обзора говорилъ, что
Гаевы — народъ съ ослабленною дѣятельностью
задерживающихъ центровъ. Каждый изъ нихъ, какъ
поляки говорятъ, та 2а] аса ѵѵ &1о\ѵіе, у каждаго
заяцъ въ головѣ, и шныритъ этотъ заяцъ, шныритъ,
швыритъ въ мозгахъ, и чортъ знаетъ какіе устраи-
вфгъ въ оныхъ кавардаки. И не Гаевы коварнымъ
пісдателемъ-зайцемъ своимъ владѣютъ, а заяцъ
ими. Одинъ самъ не замѣчаетъ, какъ льетъ изъ
Вя водопадами юродивые спичи; другая сейчасъ
иАчетъ, черезъ минуту беззаботно хохочетъ; всѣ,
хоіь убей, не могутъ сосредоточиться на самой
практически важной для нихъ цѣли — памяти о
близкомъ крушеніи, о торгахъ 22 августа; нѣж-
нЛть легко переходитъ въ ссору, отчаяніе — въ
фан і астическія надежды ... Чувствуешь себя въ
дѣтской, наполненной младенцами-гигантами, и ко-
робитъ отъ ихъ зрѣлища, и жаль ихъ безконечно!..
Самый жалкій, повторяю, Леонидъ Гаевъ—въ вдох-
нЖенномъ исполненіи К. С. Станиславскаго. Онъ
созвалъ фигуру, юморъ которой заставляетъ сердце
сжиматься, какъ юморъ «Шинели» Гоголевой. Бы-
ваютъ сценическія явленія незабвенныя, сколько
бытЬтъ давности имъ ни исполнилось. Я увѣренъ,
что! никогда не забуду Станиславскаго-Гаева, какъ
онъ — когда вишневый садъ проданъ съ тор-
говъ — входитъ съ двумя пакетиками.
~ Ну что? что? — съ тоскою бросается къ
нем} Раневская.
74
Славные мертвецы.
А онъ — почти безсмысленно Фирсу:
— Тамъ анчоусы и керченскія сельди.
Проданъ вишневый садъ!.. Ужасъ надъ д
момъ ... Безсильно опустился на стулъ изстрад
шійся Леонидъ... Въ это время — чокъ! въ б?;
ліардной стукнулъ шаръ,—и Леонидъ инстинктий
обернулся посмотрѣть, и рука потянулась за кіемъ
— Я пойду переодѣться...
Переодѣнется и пойдетъ играть. Не утерпитъ-
пойдетъ!
А явленіе послѣдняго дѣйствія, когда у Леонк
путаются мысли: и покойный отецъ, и Троицы?
день, и прощальныя рѣчи къ дому, и —
— Рѣжу желтаго въ среднюю... па!
Механизмъ мысли работаетъ безъ регулятоя
заяцъ скачетъ, какъ хочетъ, въ неуправляемы!
волею мозгахъ.
Я слишкомъ мало видалъ г. Станиславскаго;
сценѣ, чтобы судить, на какой степени его сок
шенства стоитъ роль Гаева, но уже одной ея д-
статочно, чтобы привѣтствовать въ немъ необычг
но сильнаго и глубокаго художника. По-моему, е
Гаевъ стоитъ его Астрова ... а Астровъ былъ бо»і
шая, базаровская фигура!
Сестра Гаева, Раневская, — дама, что назыд
ется, бальзаковскаго возраста, — типъ, котор
самъ Гаевъ, въ одну изъ своихъ невольны»
откровенностей, называетъ «порочнымъ»: ®
вся во власти своего страстнаго темперамент
Остальное въ жизни скользитъ по ней, главы
для нея — какъ говорятъ гадалки — «ма?
яжный интересъ». Думала Раневская забастовать-
бѣжала изъ Парижа: нѣтъ, тянетъ библейскаго^
на блевотины его ... Съ перваго же момента, ко'
Л. ГІ. Чеховъ. .Вишневый садъ*.
75
они разрываетъ въ клочки телеграммы изъ Парижа,
вцрно: не храбрись, матушка! Много на себя бе-
решь: не выдержишь, вернешься!
I -— Глядите за мамою въ оба, а то она все про-
Игъ!
Деньги у нея текутъ сквозь пальцы. Попроситъ
сЛѣдъ взаймы — бери, попросить нищій милосты-
ни — на золотой ... А дома люди сидятъ, не жрав-
ши! Свое отдастъ — чужое займетъ. И, если под-
вернется новый проситель, отдастъ занятое чужое,
чЛбы занять опять и опять!
Женщина, увлекательная неудовлетворенною
чувственностью, скрытою порочностью, зрѣлою го-
товностью къ плотской любви, — этотъ чеховскій
типъ, проходящій всѣ четыре главныя его пьесы,
особенно удается талантливой г-жѣ Книпперъ; это
— ея конекъ, спеціальность. Раневская ея, на мой
взглядъ, даже болѣе законченная и интересная фи-
гурѣ, чѣмъ прежнія родственницы этой парижской
дамы съ темпераментомъ: Елена въ «Дядѣ Ванѣ»,
Маша въ «Трехъ сестрахъ». Великолѣпно переда-
етъ г-жа Книпперъ ту, если можно такъ выразить-
ся, [опытную мудрость чувственности, что ли, то со-
знательное, женское свое право на нее, какимъ ды-
ша|ь всѣ немолодыя женщины, много любившія и
мншо любимыя, принужденныя возрастомъ или об-
стсЬ гельствами отречься отъ долгаго самочьяго ус-
пѣха. но полныя тайной гордости за него. Ухъ!
каііь она вспыхнула, эта тайная гордость побѣди-
тельной самки, когда Петя Трофимовъ посмѣлъ об-
ругігь паржискаго любовника Раневской негодяемъ
и ничтожествомъ! Такъ и соскочила вся добродѣ-
тель, сверху наштукатуренная, такъ и выскочила
наружу, въ полномъ блескѣ своемъ, сладострастная
76
Сланные мертвецы.
куртизанка, для которой мужчина прежде всего —
самецъ... И, ч тобы оскорбить въ отвѣть Петю
Трофимова, женщина-самка не находитъ ничего
злѣе, какъ укорить его, что ужъ онъ-то — почти
тридцатилѣтній дѣвственникъ, платоникъ, мечта-
тель о трудовомъ посестріи съ любимою дѣвуш-
кою — совсѣмъ не самецъ.
— Въ двадцать шесть лѣтъ у васъ нѣть любов-
ницы!.. Эхъ вы! Недотепа!
— Что она говоритъ?! Что она говоритъ?! —
визжитъ, почти обезумѣвъ, бѣдный дѣвственникъ—
«вѣчный студентъ» по долгому сидѣнію въ универ-
ситетѣ, «облѣзлый баринъ» — по плѣши, вырабо-
танной постоянными думами и плохими кормами.
— Между нами все кончено!!!
Трагикомическая сцена этой идейной ссоры ме-
жду идеалистом ь-полутолстовцемъ и жрицею «ма-
тери наслажденій» немножко напоминаетъ ссору
между сыномъ-поэтомъ и матерью-актрисой въ
«Чайкѣ». Но — какъ ведутъ ее г-жа Книпперь и
г. Качаловъ! Сама — жизнь! Мнѣ живо вспомни-
лось студенческое время и меблированныя комнаты
въ Москвѣ на Кисловкѣ и подобная Раневской же, ве-
ликолѣпно помятая, красивая особа, которую мы
звали «Меблированною Карменъ» *, а передъ нею—
безбородый юнецъ — нынѣ крупный вершитель
юридическихъ судебъ — чуть не плачетъ и бьетъ
себя кулакомъ въ грудь:
— Да не издѣвайтесь же вы! Не скверните язы-
ка цинизмомъ, котораго нѣтъ въ васъ! Отрѣшитесь
хоть на минутку отъ мысли, что вы — баба! Вспо-
мните, что вы — человѣкъ!
1 См. въ моей .Столичной БелднГ." очеркъ .Меблированная Кар-
менъ-.
А. II. Чеховъ. .Вишневый садъ*.
77
А та хохочетъ... и — не то ей впрямь ужъ
очень смѣшно и весело, не то — вотъ сейчасъ
она завопитъ, какъ кликуша, въ истерикѣ... И
было это похоже на водевиль, и было похоже на
трагедію. И — чѣмъ больше походило на водевиль,
тѣмъ больше чувствовалась трагедія.
Чеховъ остался вѣренъ тому безпросвѣтному
пессимизму, какимъ до сихъ поръ дышало все, что
онъ шкалъ для сцены: подтачивающія довѣріе, бо-
лѣзненныя черты онъ придалъ даже тѣ.мъ героямъ
своимъ, которые какъ будто признаны имѣть въ
«Вишневомъ садѣ» значеніе положительнаго базиса:
Петѣ Трофимову, Варѣ, Анѣ. Въ особенности за-
мѣтно это на Петѣ Трофимовѣ. Парень всѣхъ зо-
ветъ въ жизнь—работать, а самъ десять лѣтъ сидитъ
въ университетѣ, кочуя съ факультета на факуль-
тетъ. Попрекаютъ его за то сильно, и въ особен-
ности зло трунитъ Лопахинъ... Но я думаю, что
именно въ усиленномъ антагонизмѣ послѣдняго
Чеховъ, со свойственнымъ ему тонкимъ проникно-
веніемъ, даегь и оправданіе «не работающему» про-
повѣднику работы, «вѣчному студенту». Что такое
«работа» для того, кто мыслитъ и чувствуетъ въ
нашъ вѣкъ, — тѣмъ болѣе для человѣка молодого,
еще не жившаго? Какъ ее формулировать и уста-
новить ея границы? Гдѣ онъ, идеалъ «работы»?
Для иныхъ вѣдь и Левъ Толстой только что не
баклуши бьетъ, сидя на всемъ готовомъ, и Максимъ
Горькій создалъ апоѳеозъ праздности, хотя, конеч-
но, ни одному изъ этихъ иныхъ никогда въ жизни
не случалось работать на себя такъ, какъ должны
работать на себя, чтобы жить, Коноваловъ, «два-
дцать шесть», Мальва ... Работа работѣ рознь, и
то, что понимаетъ подъ работою толстосумъ, фана-
Славный мі гінгш.і.
78
гикъ дачныхъ участковъ, — не работа для юноши,
который, улыбаясь, глядитъ прельстителю-толсто-
суму въ глаза и говоритъ:
— Дай ты двѣсти тысячъ, а я отъ тебя двух-
сотъ тысячъ не возьму.
Иные чистые
Пути тернистые
Обрѣтены...
Идя по чистымъ и тернистымъ путямъ, Петя
Аня творятъ свою особую, упорную, на вѣкъ нуж-
ную работу, которая естественно развивается уже
изъ одной душевной чистоты ихъ благоухающаго
цѣломудрія, изъ сердецъ, широко раскрытыхъ да
любви къ міру. Путемъ долгаго самовоспитанія, ка-
кое прошелъ «вѣчный студентъ», долженъ приди
человѣкъ на тяжкій искусъ этой работы. Да а
тогда не всякій пойметъ ее, разсмотритъ и призна-
етъ. Не работа она для Лопахина, созидателя из
«третьяго сословія». Не работа для Раневской, ко-
торая сама никогда, что называется, палецъ о па-
лецъ не ударила (о трудѣ она говоритъ совсѣхі
тѣмъ же тономъ, какъ эгоистъ-бѣлоручка, професі
соръ въ «Дядѣ Ванѣ»), а твердитъ Трофимову: на:
учиться и служить! Не работа, быть можетъ, да
практической Вари: безумно любя сестру, она же-
лала бы Анѣ мужа съ «работою», дающею сытні
буржуазный комфортъ... А вотъ для самой-п
Ани — гляди, и работа, да еще какая зажигаюша'
какая восторгающая, какая святая ...
— Прощай, старая жизнь!
— Здравствуй, новая жизнь!
Лопахинъ истощитъ участки, Раневская про®
щетъ послѣднія деньги для своего альфонса, Га»
А. 11. Чеховъ. .Вишневый саль*.
79
ропадетъ въ своемъ банкѣ, Варя истомится гдѣ-
ибудь «въ ключахъ» ... и всѣ они будутъ думать,
то «жили и работали», идя по своимъ путямъ, а
ртъ Буревѣстникъ и Чайка — тѣ, молъ, праздно-
Іюбцы: ишь, полетѣли купаться въ грозовыхъ ту-
чахъ надъ моремъ и въ пѣнѣ бурана на морѣ...
Ну, и Богъ съ ними, съ судьями! Пусть дума-
І'і 'і., что хотятъ... А дѣлать надо, все-таки, не
по-ихнему, но — во что вѣришь и куда зоветъ
Духъ... Работа работѣ рознь, и самъ Христосъ
указалъ людямъ работу Духа, ради которой чело-
вѣкъ-работникъ долженъ оставить богатство, мать,
Ватьевъ и стать въ мірѣ, какъ — внѣ міра ...
Иди къ униженнымъ,
Иди къ обиженнымъ,
По ихъ слѣдамъ:
Гдѣ тяжко дышится, .
Гдѣ горе слышится —
Будь первый тамъ!
Туда-то и полетѣли Буревѣстникъ и Чайка,
тамъ-то и мѣсто ихъ работы ... На тернистыхъ
пігяхъ — съ чистыми руками!
I Апрѣль 1904.
3.
I Прочиталъ пылкую статью Антона Крайняго въ
«Новомъ Пути» о Чеховѣ и о томъ, что Софоклъ
и Еврипидъ лучше. Думаю, что сіи почтенные стар-
цы сами по себѣ, а Антонъ Павловичъ — самъ по
себѣ, и ничуть они другъ другу на сценѣ не мѣша-
ютъ Я принадлежу къ числу весьма немногихъ,
гор»і ю привѣтствующихъ воскресеніе греческой тра-
гедіи на русскомъ театрѣ и желающихъ молодымъ
80
Славные мертвецы.
силамъ александринской сцены, которыя усердству-
ютъ на этомъ новомъ поприщѣ, и крѣпкой энергіи
и полнаго успѣха. Но заполнить сцену преимуще-
ственно «оглядкою на вѣчное въ прошломъ», какі
выражается г. Антонъ Крайній, было бы больше»
несправедливостью и къ настоящему и къ будуще-
му: искать элементъ вѣчнаго и въ нихъ намъ ну*
но и гораздо больше, чѣмъ въ испытанномъ, пр»
вѣренномъ, оцѣненномъ прошломъ. Я не только»
поклонникъ, но прямо не люблю схематический
пьесъ г. Боборыкина, но первый протестовалъ
если бы его, какой ни какой, но публицистичеод
голосъ о современности долженъ былъ умолкну*
со сцены, исключительно занятой «оглядками и
вѣчное въ прошломъ^, до Софокла и Еврипи;
включительно. Ни жизнь, ни сцена, отголосокъ »
зни, — не музеи. Несчастенъ человѣкъ, никое
не удостоившійся видѣть Венеру Милосскую и Бы
ведерскаго Аполлона, но жалокъ человѣкъ, ко*
рый всю жизнь свою провелъ бы въ глазѣніи на эт
мраморы «вѣчнаго въ прошломъ». Нужны Софою
и Еврипидъ, нуженъ и Боборыкинъ, законна «Пляо
жизни», на которую особенно свирѣпо обрушив
ется Антонъ Крайній, — и уже нечего говори*,
какъ нуженъ, нуженъ, нуженъ Антонъ Чеховъ,»
дичайшій поэтъ нашей печальной дѣйствителы»
сти, и нуженъ реалистическій театръ, умѣющій и
площать унылые образы Чехова, какъ художества
ный театръ г.г. Станиславскаго и Немировича-,!?
ченко, противъ коихъ Антонъ Крайній тоже в«
етъ съ большимъ зубомъ. Не бойтесь смотрѣть г
глаза скорби вѣка. Не пройдя сквозь нее, вы ।
узнаете радостей будущаго. Не бойтесь тлѣнія: і
могилахъ растутъ сочные цвѣты.
А. П. Чеховъ. ,Вишневый садъ*.
81
Антонъ Крайній говоритъ, что, если бы Чеховъ—
этотъ пассивный эстетическій страдалецъ, послѣд-
ній пѣвецъ разлагающихся мелочей» — былъ по-
мЬднимъ словомъ искусства, то, въ пессимизмѣ сво-
смъ, онъ былъ бы великъ и страшенъ: побѣда Че-
хова — «побѣда чорта-косности надъ міромъ и
надъ Богомъ [??!!]». Ловить чертей за хвостъ я не
мастеръ и не охотникъ, послѣднею точкою въ ис-
кусствѣ — Чехова не считаю; но почему же Антонъ
крайній думаетъ, что Чеховъ не страшенъ?! Разу-
чѣется, страшный писатель, потому что въ неслы-
ханную, доселѣ, изобразительность его (Антонъ
Крайній вполнѣ правъ, ставя его «атомистическія»
открытія впереди гончаровскихъ, тургеневскихъ,
толстовскихъ) перелилась русская современность съ
гакою обличающею полнотою и подробностью, что
смотрѣть — именно страшно, какъ на слишкомъ
живой портретъ, какъ на глаза Гоголева ростов-
щика, замучившіе несчастнаго Черткова ... Жизнь
страшна, — а вы думали: нѣтъ? Большое усиліе,
почти «безумство храбрыхъ» нужно, чтобы без-
трепетно смотрѣть ей въ нечистыя, таинственныя
очи: художнику — чтобы безъ компромиссовъ за-
носить на полотно ея коварное разложеніе, а
намъ, — чтобы внимательно и чутко слѣдить за его
безрадостною работою. «Хотя у Чехова и нѣтъ
самаго дѣйствительнаго противъ чорта оружія —
Логоса» (охъ!), это не препятствуетъ ему быть са-
мымъ мужественнымъ и правдивымъ человѣкомъ
зъ нашей литературѣ. Онъ — «безысходный» ...
«Неужели никто и никогда не укажетъ намъ иного
іыхода, кромѣ Москвы и старыхъ калошъ?»—вос-
клицаетъ Антонъ Крайній. Будто бы такъ ужъ ии-
сто и никогда не указывалъ и не указываетъ? Вы-
А. В. Амфитеатромъ. XIV. 6
82
Славные мертвецы.
ходовъ-то много, да суровые они, грубые, не легки
требуютъ мучительныхъ трудовыхъ жертвъ и стран
ствія босикомъ по терніямъ, а руки у нашихъ е5
ргііз ІОГІ8, тоскующихъ по выходамъ, бѣлыя, а ног
нѣжныя: стало быть, и ходи по мягкимъ коврамі
кабинета, поправляя разныя мистическія лампад
ки, — а ужъ что о выходахъ! Надъ «грязными ка
лошами» чеховскаго «вѣчнаго студента» тоже на
прасно издѣваться: въ «звѣзду жизни» Чеховъ ихі
не ставилъ, — а, что, опять-таки, ноги въ старыхъ
рваныхъ калошахъ безстрашно и самоотверженъ
шагаютъ по такимъ зыбучимъ болотамъ жизни рус
ской, на которыя ступить ногамъ «званыхъ», в:
калошахъ щегольскихъ, новыхъ, обидно, жаль, жут
ко, себѣ дороже, — это вѣрно, и Антонъ Крайніе
того отрицать не будетъ ... Оттого-то и «мног
званыхъ, но мало избранныхъ!»
Въ чемъ нельзя не согласиться съ Антономі
Крайнимъ, это — въ его антипатіи къ современно!
театральной критикѣ, въ послѣднемъ ея наслоено
Ужъ очень невѣжественна она стала и распустилао
въ циническихъ откровенностяхъ, которыя АнТЯГ:
Крайній совершенно справедливо приравниваетъ й
хвастовству, «что не носятъ бѣлья» ... Буржуа?
ная сытость и боязнь шевелить мыслью, бюрокрг
тическій консерватизмъ, какая-то традиціонно
лѣнь мысли въ русской театральной критикѣ, паж
всего боящейся новыхъ вѣяній, въ которыхъ на?
наново и разбираться, ибо невозможно счесться о
ними по шаблонамъ старыхъ образцовъ, соверше-
но уронили авторитетъ этой публицистической от
расли, когда-то очень важной въ нашей литератур!
А. П. Чеховъ. «ВншневыЛ садъ*.
83
;амая должность редакціонная постояннаго теа-
ральнаго критика — по-моему большая принци-
іальная нелѣпость: на что, кому нужны взгляды
еловѣка, обязаннаго писать только о театрѣ и, та-
имъ образомъ, какъ бы предполагаемаго умѣю-
іимъ только о театрѣ умно и думать?
Случайную критику, написанную, напримѣръ,
.ндреевскимъ, я читаю всегда съ большимъ ин-
ересомъ и извлекаю изъ нея гораздо больше мыс-
ей, чѣмъ изъ привычныхъ отзывовъ нашихъ при-
яжныхъ Сарсэ. И это не потому только, что Ан-
эеевскій талантливѣе нашихъ Сарсэ, но и потому,
іавнымъ образомъ, что его слово — свѣжее, не
травленное профессіональною привычкою къ теа-
эальному залу. Алкоголики — плохіе знатоки въ
інахъ. Театральные завсегдатаи — тѣмъ паче
одневольные — теряютъ аппетитъ и вкусъ къ зрѣ-
Ііщамъ, предъ ними развивающимся. Даже кори-
Іеямъ этого труда приходится, какъ сами они со-
наются, насиловать себя, чтобы писать о театрѣ:
Ькъ онъ имъ надоѣлъ, такъ его разнообразіе для
|іхъ однообразно. Петербургскій театральный кри-
икъ ех оИісіо — типическій чиновникъ, враіцаю-
Іійся въ кругу входящихъ и исходящихъ пьесъ, ар-
естовъ, «разрѣшаемыхъ» въ канцелярскомъ ло-
шкѣ къ успѣху и провалу, — и все это выработано
Ікими давними традиціями въ шаблоны и формы,
Іо мѣняются лишь, да и то съ грѣхомъ пополамъ,
лова, а новой мысли ждать въ бюрократической
Іясинѣ этой — тщетно: новшество здѣсь даже про-
водитъ скандалъ, является только что не неприли-
ііемъ. За довольно долгій срокъ я не припомню
»чая, чтобы петербургская театральная критика
іринКтно встрѣтила какое-либо свѣжее теченіе рус-
6*
84
Славные мертвецы.
ской сцены: особенно же рѣзко сказался ея консер-
ватизмъ въ суровой оппозиціи «Станиславцамъ» и
античной трагедіи, за незаслуженныя нападки на ко-
торую и отчитываетъ теперь петербургскихъ зои-
ловъ Антонъ Крайній. Всякая бюрократическая си-
стема, въ сущности говоря, очень проста и, чтобы
внѣшними формами ея владѣть, достаточно даже
самой первобытной сметки. Поэтому, какъ скоро
театральная критика выродилась въ бюрократиче-
скую систему, она не замедлила очутиться въ ру-
кахъ людей мало1 интеллигентныхъ и скорбныя
образованіемъ. Значительною потерею для тез
тральной критики былъ фактическій уходъ изъ ря-
довъ ея А. С. Суворина. Онъ, въ прежнее время, все-
таки, освѣжалъ атмосферу оригинальностью иныя
своихъ сужденій, смѣлыми капризами самыхъ при
гграстій и ошибокъ своихъ, наконецъ, изящество»;
литературной формы. Но съ учрежденіемъ Лите
ратурно-Артистическаго театра Суворинъ-критию
умеръ въ Суворинѣ-директорѣ, а вліятельной »
мѣны ему не нашлось, да для его газеты, очутин
шейся на привязи у собственнаго театра, уже и в
требовалось. Крупные работники печати отстах
либо отстаютъ отъ театра, а освобождающіяся «в;
кансіи» замѣщаются безпечальными и безразли
но бойкими перьями, которымъ «въ высокой степе-
наплевать», въ какую сторону лить свои строки.1
распоясываются иные въ этомъ отношеніи, д*;-
ствительно, до дивнаго неглиже съ отвагою. И »
что не позволяетъ на себя «наплевать», имъ уже пи
тивно принципіально, ибо — ежели не наплевать, г
надобно разсуждать, а разсуждать не хватаетъ по-
роха, да и лѣнь, лѣнь, лѣнь, котопая раньше че>
вѣка выросла...
Л. II. Чехові. .Вишневый садъ*.
85
Обиднѣе всего, что безшабашный бюрократизмъ
ной изъ рукъ вонъ легкой и хорошо оплачиваемой,
по злободневной срочности, работы затягиваетъ и
•извращаетъ иныхъ молодыхъ журналистовъ, дале-
чо не безъ дарованія, — и, поставленные въ рамки
повелительныхъ пристрастій «свово дѣла», часто са-
ни они не замѣчаютъ, какъ изъ (возможно бы!)
нолодыхъ литераторовъ размѣниваются просто въ
аолодыхъ лакеевъ. Желаніе угодить и потрафить
іа свое дѣло», сноровка бойкаго шаблона, сдобрен-
«аго оригинальничающею развязностью и отсебя-
тинами «стиля модернъ», смѣло обнаженное невѣ-
жество, — и ни малѣйшей любви къ искусству и
желанія знать его ... Изъ театральныхъ критиковъ
•старше я часто не соглашаюсь съ талантливымъ
и пылкимъ А. Р. Кугелемъ, иногда готовъ спорить
|ь нимъ хоть до слезъ, но понимаю кипящій въ
емь фанатизмъ взглядовъ, цѣню страстность и
Іи.іу увелеченія, если оно даже представляется мнѣ
Ішибочнымъ. Я понимаю, когда онъ любитъ, когда
Ненавидитъ, почему любитъ, почему ненавидитъ. А
п> послѣднимъ наслоеніемъ буржуазной критики,
о которомъ пишетъ Антонъ Крайній, и спорить не
о чемъ... Ну, какъ вы будете спорить съ людьми,
когда вы, прежде всего, не убѣждены, что они хоть
сколько-нибудь вѣрятъ въ то, что сами написали,
и завтра, по востребованію, не напишутъ «нѣтъ»,
гді. сегодня ставятъ «да»? Примѣровъ — сколько
Водно!
I И какіе-то они, — словно у нихъ всегда животъ
болитъ: киснутъ-киснутъ, брюзжатъ-брюзжатъ ...
Всі>мъ объѣлись по горло и отъ пресыщенія больны!
Ятарръ желудка, гипертрофія печени... И вотъ—
кітарральныя спазмы и гипертрофированная печень
86
Славные мертвецы.
становятся судьями искусства и жизни въ искус-
ствѣ ... Лестно! И умно!
* «
*
Въ войнѣ съ Станиславскимъ Антонъ Крайній
возстаетъ противъ принципа, что «не надо игры»
и ссылается на авторитетъ... Николиньки Иртенье-
ва въ толстовскомъ «Дѣтствѣ»:
— Но если игры не будетъ, что же тогда бу-
детъ?
Какъ — что? Жизнь будетъ. Игра — дѣтямъ,
взрослымъ — жизнь. Левушка Толстой, аііаз Ни-
колинька Иртеньевъ, игралъ въ жизнь воображае-
мую, Левъ Николаевичъ Толстой жилъ и живетъ
жизнью реальною и другихъ ей учитъ.
Въ театрѣ Станиславскаго много недостатковъ
но этого достоинства умалить нельзя: онъ—театръ
для взрослыхъ. И даже, пожалуй, для взрослыхъ, съ
сильно утомленною и неохочею двигаться фанта-
зіей. Вся работа воображенія, которая выпадаетъ
на долю зрителя въ другихъ театрахъ, у Станислав-
скаго сдѣлана режиссерами. Вамъ, зрителю, оста-
ются лишь непосредственныя впечатлѣнія зрѣнія і'
слуха, да логическая работа надъ ними разума.
IV.
Цвѣты „Вишневаго сада".
Нравственнымъ и художественнымъ центромъ
второго сборника «Знанія», конечно, является «Виш-
невый садъ» А. П. Чехова. О пьесѣ этой я говорилъ
подробно послѣ постановки ея въ Петербургѣ мо-
сковскимъ Художественнымъ театромъ, и къ сказан-
ному тогда приходится прибавить теперь немногое,
но прибавить все-таки необходимо, потому что
за послѣдніе мѣсяцы передъ кончиною великаго пи-
сателя противъ «Вишневаго сада» ведена была нѣ-
которыми изданіями своеобразная и очень лютая
атака.
Не аристократическая, но аристократничающая,
праздная, сыто-мечтательная критика иллюзорныхъ
переливаній изъ пустого въ порожнее, калейдоско-
пической игры старыми цвѣтными словами, въ ко-
торыхъ красивый и громкій звукъ давно уже и за-
тѣняетъ, и замѣняетъ смыслъ, критика отцвѣтаю-
щаго безъ расцвѣта, мимолетнаго и подражатель-
наго псевдо-идеализма въ послѣднее время сильно
ополчилась на Чехова и, преимущественно, на
«Вишневый садъ», какъ на пьесу отчаянія, какъ
на картину конечнаго крушенія жизни безъ спасе-
нія и исхода. Съ какимъ-то особенно сердитымъ
88
Славные мертвецы.
недоброжелательствомъ возстала эта критика на
молодую поросль «Вишневаго сада», съ злорад-
ствомъ высказывая недовѣріе къ яркимъ, задушен-
нымъ рѣчамъ «вѣчнаго студента» Пети Трофимо-
ва, къ пылкому отвѣтному энтузіазму Ани Ранев-
ской ... Почти съ ненавистью подчеркиваются въ
Петѣ Трофимовѣ «облѣзлый баринъ», «старыя ка-
лоши», «недотепа», — всѣ комическія и случай-
ныя стороны типа. Дошли, наконецъ, до утвержде-
нія, что Чеховъ написалъ сатиру на нравственное
безсиліе молодежи: такъ-то де вотъ и она топчете»
въ старыхъ калошахъ, не умѣя выйти въ нихъ изъ
отжитой жизни въ новую, даромъ, что горазда во-
пить радостные привѣты:
Аня. Протай, домъ! Прощай, старая жизнь!
Трофимовъ. Здравствуй, новая жизнь!
Усиленное критическое вниманіе къ калошаю
Пети Трофимова и негодованіе, зачѣмъ онѣ — ста-
рыя и грязныя — приняли столь значительные раз-
мѣры, что я почти готовъ сомнѣваться, ужъ не взя-
лись ли нынѣ за критику агенты резиновыхъ ма-
нуфактуръ, для коихъ калошный вопросъ, разу-
мѣется, вещь въ жизни первая... Однажды на
итальянской Ривьерѣ, близъ Нерви, я видѣлъ ги-
гантскій плакатъ-рекламу ... изъясняются дк
джентльмена:
— Надѣюсь, что я — вполнѣ свѣтскій чем
вѣкъ, — говоритъ одинъ.
Другой возражаетъ:
— Нѣтъ, не вполнѣ: истинно свѣтскимъ челс-
вѣкомъ не можетъ быть упрямецъ, который не упі-
требляетъ душистаго мыла фирмы «Пирсъ и К
Логика этой рекламы совершенно'тождестваг
Л. П. Чеховъ. Цвѣты .Вишневаго сада*. 89
і съ тою, по которой судить Петю Трофимова ка-
шная критика.
— Дай мнѣ хоть двѣсти тысячъ, не возьму, —
воритъ Лопахину Трофимовъ.
— Я — свободный человѣкъ. И все, что такъ
ісоко и дорого цѣните вы всѣ, богатые и нищіе,
• имѣетъ надо мной ни малѣйшей власти, вотъ
ікъ пухъ, который носится по воздуху. Я могу
іходигься безъ васъ, я могу проходить мимо васъ:
— силенъ и гордъ. Человѣчество идетъ къ выс-
ей правдѣ, къ высшему счастью, которое только
□можно на землѣ, и я — въ первыхъ рядахъ.
— Дойдешь?
— Дойду! или укажу путь другимъ, какъ дойти.
Прекрасно и мощно звучатъ вдохновенныя,
ѣтлыя слова, и самъ торжествующій Лопахинъ
іущенъ и приниженъ ими.
іизывному звону ихъ,
са, съ земли вдругъ
Но въ отвѣтъ яркому,
вольно несущемуся въ не-
раздается кислое, ноющее
— Ахъ, не вѣрьте! Какъ онъ можетъ дойти
і> высшей правдѣ на землѣ? На немъ — старыя,
язныя калоши!
Можно подумать, что высшая правда и высшее
астье, какія только возможны на землѣ, кварти-
гютъ въ голландскомъ городѣ Кикамбонѣ (изъ
ізсказа Жюль Верна), гдѣ за плевокъ на израз-
івую мостовую прохожій карался тюремнымъ
іключеніемъ, а за грязныя, старыя калоши, вѣ-
•ятно, подлежалъ уже повѣшенію. Что же? Въ
>есѣ Чехова есть представительница и такого
ідеализма», поклонница и такого тюльпанно-
іразцоваго, архибуржуазнаго голландскаго рая.
г зовутъ Ва|>ею. Она — старѣющая дѣва, «узкая
90
Славные мертвецы.
голова», — такъ же, какъ и калошная критика:
не умѣетъ взглянуть на Петю Трофимова иначе
какъ съ точки зрѣнія резиновой мануфактуры, и
воюетъ съ его калошами ожесточенно и паче все-
го на свѣтѣ боится, чтобы человѣкомъ въ такихъ
ужасныхъ калошахъ не увлеклась ея «душечка и
красавица Аня». И эта манера разсматривать че-
ловѣка, начиная съ калошъ, наполнила Варѣ цѣлое
лѣто пошлѣйшимъ страхомъ, «какъ бы у нихъ ро-
мана не вышло», и невдомекъ ей, бѣднягѣ, узкой
головѣ, что «вѣчный студентъ» въ своихъ старыхъ,
грязныхъ калошахъ дошагалъ уже до точки, кото-
рая — «выше любви» ...
— Мы выше любви! Обойти то мелкое и при-
зрачное, что мѣшаетъ быть свободнымъ и счастли-
вымъ, — вотъ цѣль и смыслъ нашей жизни. Впе-
редъ! Мы идемъ неудержимо къ яркой звѣздѣ,
которая горитъ тамъ, вдали! Впередъ! Не отста-
вай, друзья!
— Какъ хорошо вы говорите! — восклицаетъ
Аня, но Варя-критика уже брюзжитъ, ноетъ и вор-
читъ:
— Неправда! Клеймо съ красною звѣздою бы-
ваетъ видно только на новыхъ калошахъ амери-
канской мануфактуры! Этотъ господинъ не въ
состояніи показать никакой звѣзды, потому что ка-
лоши на немъ старыя и грязныя! Облѣзлый баринъ!
Вѣчный студентъ! Два раза изъ университета
увольняли!
За «вѣчное студенчество» бѣдному Петѣ Тро-
фимову достается жестоко отъ разныхъ дѣловыхъ
людей, отъ Вари, Лопахина... впрочемъ, даже и
отъ Раневской, хотя эта послѣдняя сама — идеалъ
сытаго, празднаго бездѣльничества. Однако, и она
А. ГІ. Чеховъ. Цвѣты .Вишневаго сада*. 91
умѣетъ лепетать уроки стараго «вишневаго
сада»:
— Надо же учиться, надо курсъ кончить...
Вы ничего не дѣлаете ...
А ничего ли? А надо ли? Какъ понимать и про-
цессъ, и смыслъ ученія? Быть можетъ, что ка-
сается «надо», то онъ тутъ, въ устахъ Любови
Андреевны, такое же, какъ, по мнѣнію той же Ра-
невской, «надо что-нибудь съ бородой сдѣлать,
чтобы она росла какъ-нибудь». Надо учиться, то
есть надо курсъ кончить: понятія ученія, какъ
формальнаго свершенія программнаго курса, съ бла-
гополучнымъ достиженіемъ того или иного, «права»
дающаго, диплома, — вотъ она, въ приговорѣ
легкомысленной, не думающей о своихъ словахъ,
Раневской, тайная гангрена русскаго высшаго обра-
зованія, вотъ онѣ — вѣчныя оковы на ногахъ рус-
ской мысли, вотъ онъ — ядъ, обезсиливающій и
обезличивающій нашу, штампованную въ «табель
о рангахъ», интеллигенцію! Нигдѣ на свѣтѣ поня-
тіе «учиться» не переходитъ въ понятіе «получить
дипломъ» съ болѣе обидною откровенностью, чѣмъ
въ Россіи, и въ то же время нигдѣ на свѣтѣ
дипломъ не представляетъ собою меньшаго доказа-
тельства, что человѣкъ въ самомъ дѣлѣ учился ...
Точно ли, оставаясь «вѣчнымъ студентомъ» до
двадцати семи лѣтъ, Петя Трофимовъ «ничего не
дѣлалъ»?
Петя Трофимовъ, въ вѣчномъ студенчествѣ
своемъ, дѣлалъ и успѣлъ сдѣлать самого себя, и это,
конечно, важнѣе всѣхъ дипломовъ въ мірѣ. Онъ
массу перечиталъ и передумалъ. Смотрите: онъ
одинъ въ пьесѣ говоритъ опредѣленными, твердыми
словами, не расплывающимися ни въ «что-то», ни
92
Сланные мертвецы.
въ «какъ-нибудь», выражающими надежды ясныя,
яркія, широкія. Онъ истратился волосами отъ тя-
желодумья и сталъ близорукъ отъ слѣпыхъ шриф-
товъ, но нашелъ и цѣль, и смыслъ своей жизни,
какъ жизни, а не какъ «существованія». Онъ «вы-
ше любви», не нуждается въ красотѣ, не нуждается
въ деньгахъ: онъ «свободный человѣкъ», идущій
неустанною мыслью впередъ и все выше, выше, какъ
недавно выразился Максимъ Горькій... Онъ,
дѣвственный въ 27 лѣтъ, — что тоже ставится ему
въ упрекъ! — отрекся отъ плотскихъ страстишекъ
и матеріальныхъ связей міра сего, приковывающихъ
насъ властными цѣпями къ «вишневымъ садамъ»
прошлаго, — это ли значить ничего не дѣлать? Онъ
научилъ живую юную душу ступить на тѣ же новые,
свободные пути, по которымъ шагаетъ увѣренными,
твердыми стопами самъ: мало ли это имъ сдѣлано?
— Вишневый садъ проданъ, его уже нѣть, это
правда, но не плачь, мама ... Пойдемъ со мной,
пойдемъ, милая, отсюда, пойдемъ?.. Мы насадимъ
новый садъ, роскошнѣе этого, ты увидишь его, пой-
мешь, и радость, тихая глубокая радость опустится
на твою душу, какъ солнце въ вечерній часъ, и ты
улыбнешься, мама!
Этотъ монологъ Ани, доброй, полной надеждъ
на будущее, въ моментъ, когда разорены Гаевъ и
Раневская и Варя бросила Лопахину ключи, не Пети
Трофимова ли школа? Не онъ ли выучилъ Аню
понимать:
— Вся Россія — нашъ садъ!
Не онъ ли растолковалъ Анѣ, что красивою
внѣшнею романтикою старыхъ «вишневыхъ са-
довъ» не искупаются историческія скорби и неспра-
ведливости ихъ наслажденія?
А. П. Чеховъ. Цвѣты .Вишневаго сада".
93
— Подумайте, Аня, вашъ дѣдъ, прадѣдъ и всѣ
ваши предки были крѣпостники, владѣвшіе живы-
ми душами. Неужели съ каждой вишни въ саду,
съ каждаго листка, съ каждаго ствола не глядятъ
на васъ человѣческія существа, неужели вы не слы-
шите голосовъ?.. О, это ужасно! Садъ вашъ
страшенъ, и когда вечеромъ или ночью проходишь
по саду, то старая кора на деревьяхъ отсвѣчи-
ваетъ тускло, и, кажется, вишневыя деревья ви-
дятъ во снѣ то, что было сто-двѣсти лѣтъ назадъ,
и тяжелыя видѣнія томятъ ихъ ...
Это — языкъ, которымъ четверть вѣка на-
задъ училъ состраданію и любви къ трудящейся
черной силѣ Некрасовъ маленькаго Ваню, востор-
гавшагося «Желѣзной дорогою»:
Прямо дороженька. Насыпи узкія...
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокамъ-то — все косточки русскія...
Сколько ихъ, Ванечка, знаешь ли ты?
И, какъ теперь Варя трепещетъ, не отнялъ бы
отрицатель «Вишневаго сада» младшую и прекрас-
нѣйшую его вишеньку Аню, такъ и тогда спутникъ
Некрасова, генералъ, убѣждалъ поэта:
Знаете ль, зрѣлищемъ смерти, печали
Душу ребенка грѣшно возмущать...
И высмѣивалъ горькую пѣсню, стараясь заглу-
шить ее славословіемъ собору Стефана въ Вѣнѣ и
Колизею въ Римѣ ...
Убить въ себѣ прошлое, чтобы жить для буду-
щаго, воскреснуть самому и создать рядомъ жен-
скую «душу' живу», выучиться «глядѣть правдѣ пря
мо въ глаза», кипя «новою жизнью» и заражая сю
все жизнеспособное вокругъ себя: какого «дѣла»
94
Славные мертвецы.
хотите вы еще отъ «вѣчнаго студента» въ тотъ
моментъ, когда онъ, сознавъ свою нравственную
зрѣлость, готовится подъ руку съ Аней пересту-
пить порогъ къ общественной дѣятельности,
счастье юной мечты и школы смѣнить счастьемъ
зрѣлой работы на выношенный идеалъ?
— Видали мы такія пары! Ничего изъ нихъ
не будетъ, сами не знаютъ, куда идутъ, чего хо-
тятъ ... — раздались скептическіе голоса сорока-
лѣтнихъ и пятидесятилѣтнихъ людей «восьмидесят-
никовъ» уже послѣ перваго представленія «Вишне-
ваго сада».
— И слабосильные... нервные ...
— И въ старыхъ калошахъ ...
— Все такъ неопредѣленно ...
Полно, неопредѣленно ли?
— Вѣдь такъ ясно: чтобы начать жить въ на-
стоящемъ, надо сначала искупить наше прошлое,
покончить съ нимъ, а искупить его можно только
страданіемъ, только необычайнымъ, непрерывнымъ
трудомъ.
Смотрите же теперь, въ какую простую и твер-
дую формулу слагается эта мнимая неопредѣлен-
ность, столь ясная для Трофимова и Ани: счастье
настоящаго — въ искупленіи прошлаго, искупле-
ніе — въ страданіи и трудѣ, счастье вырастетъ изъ
страданія и труда ...
Это звучитъ, какъ формула Достоевскаго, и бы-
ло бы ей тождественно, если бы не разница въ
исходныхъ точкахъ: счастье Раскольниковыхъ н
Карамазовыхъ должно было воскреснуть изъ мрака
смертнаго, искупленное пассивнымъ страданіемъ са-
моприниженія, смиренія, отдачи своей воли подъ
чужую: «смирись, гордый человѣкъ!» — а Петя
А. П. Чеховъ. Цвѣты .Вишневаго сада*. 95
Трофимовъ говорить объ активномъ страданіи тру-
довой борьбы, самопознанія и самопомощи.
«Ничего не дѣлающій» «вѣчный студентъ» Пе-
тя Трофимовъ сдѣлалъ самого себя, приготовилъ
изъ себя самоотверженную рабочую силу, полную
сознанныхъ и хорошо продуманныхъ цѣлей. Мно-
го ли ихъ такихъ въ томъ старшемъ поколѣніи
«Вишневаго сада», которое скептически покиваетъ
на Петю Трофимова главами своими? На язвитель-
ные буржуазные попреки «ничегонедѣланіемъ»,
«вѣчнымъ студенчествомъ» есть вѣдь хорошая отпо-
вѣдь въ одной изъ пылкихъ рѣчей самого Пети Тро-
фимова. Интеллигентные буржуа, какъ Лопахинъ
и Варя, находятъ, что ничего не дѣлаетъ онъ, вѣч-
ный студентъ, а вѣчный студентъ находитъ, что
ничего не дѣлаютъ они, интеллигентные буржуа:
— У насъ, въ Россіи, работаютъ пока очень не-
многіе. Громадное большинство той интеллигенціи,
какую я знаю, ничего не ищетъ, ничего не дѣлаетъ
и къ труду пока не способно. Называютъ себя ин-
теллигенціей, а прислугѣ говорятъ: «ты», съ мужи-
ками обращаются, какъ съ животными, учатся пло-
хо, серьезно ничего не читаютъ, ровно ничего не
дѣлаютъ, о наукахъ только говорятъ, въ искусствѣ
понимаютъ мало. Всѣ серьезны, у всѣхъ — стро-
гія лица, всѣ говорятъ только о важномъ, философ-
ствуютъ, а между тѣмъ громадное большинство изъ
насъ, девяносто девять изъ ста, живутъ, какъ ди-
кари ...
И, вдобавокъ, дикари, настолько притупленные
самодовольствомъ внѣшней циазі-культуры, что, ко-
гда приходитъ къ нимъ человѣкъ живой мысли, жи-
вого слова, живого дѣла, они не въ состояніи уже
ни внимать ему, ни воспользоваться имъ, потому
96
Славные мертвецы.
что и мысль, и слово, и дѣло — все заслоняетъ имъ
первое впечатлѣніе какого-либо внѣшняго призна-
ка; люди съ густыми волосами и въ новыхъ рези-
новыхъ калошахъ смотрятъ на облѣзлаго барина
въ очкахъ и старыхъ калошахъ и попрекаютъ:
— Калошъ новыхъ купить себѣ не можешь, а
воображаешь, что — человѣкъ будущаго, гражда-
нинъ грядущихъ поколѣній!
Не привыкли мы къ слову «идеалъ» изъ устъ
не ряженныхъ, а заурядныхъ людей. Прислушаться
къ идейной проповѣди привидѣнія въ шляпѣ съ
перьями, пестромъ колетѣ и трико маркиза Позы,
гораздо легче со сцены, чѣмъ принять тѣ же самыя
рѣчи изъ устъ облѣзлаго барина, съ очками на но-
су и со старыми калошами на ногахъ... Ихъ
огонь не зажигаетъ сорокалѣтнія помятыя души,
облѣпившія себя всякимъ огнеупорнымъ добромъ
буржузнаго опыта, балованнаго аппетита къ лѣни-
вымъ мечтаніямъ сытой циазі-культурной жизни.
Тутъ хоть сами Илья и Моисей приди, какъ въ
притчѣ евангельской, и тѣ не удостоятся вѣры,
если предстанутъ не въ ошеломляющихъ воображе-
ніе хламидахъ и не въ экзотической обстановкѣ.
Да, — правду говоря, — и Петѣ Трофимову не
очень-то нужны эти огнеупорныя души, дымящія,
шипящія, фыркающія, какъ сырыя дрова. Въ томъ-
то и трагедія современныхъ «отцовъ и дѣтей», что
ужасно они стали другъ другу не нужны. Отцамъ
кажется, что дѣти уготовляютъ себѣ какую-то не-
нужную, безсмысленную жизнь:
— Зачѣмъ?!
Дѣти, озираясь на отцовъ, твердятъ тоже:
— Какъ ненужно и безсмысленно истратили вн
свою жизнь! Зачѣмъ?!
А. П. Чеховъ. Цвѣты .Вишневаго сада*. 97
Какъ смолкаетъ теперь всякій молодой кружокъ,
когда вдругъ войдетъ въ его черту человѣкъ лѣтъ,
не говорю уже за 50—60, но и за сорокъ'.1 Какіе
недовѣрчивые и часто насмѣшливые глаза его встрѣ-
чаютъ! Какимъ удивленіемъ наполняются эти гла-
за, если въ устахъ пожилого гостя звучатъ тѣ же
рѣчи, цвѣтутъ тѣ же грезы, что живятъ и радуютъ
юную среду!.. Такъ и съ хорошими-то старика-
ми, а ужъ ворчливыми да злыми... Богъ съ
ними! На что они такому, «внутри себя» счастли-
вому, какъ Петя Трофимовъ? Его пламя, его
правда, его чувство наступающаго счастья инстинк-
томъ молодости передались свѣтлой и прекрасной
Анѣ, и она горитъ и свѣтить, радостная, какъ
утренняя заря... И если алѣетъ на востокѣ за-
ря, — ждите: скоро выйдетъ на небо животворящее
солнце!..
15 іюля 1904.
А В Амфигѵагронъ. XIV.
7
Мысли и памятки.
ѵ.
Романъ Чехова.
Когда я вспоминаю свои свиданія и бесѣды съ по-
койнымъ А. П. Чеховымъ, то вижу въ нихъ общую
черту: разговоры наши были чрезвычайно профес-
сіональны, и рѣдкій изъ нихъ не заключалъ въ себѣ,
со стороны Чехова, фразъ въ родѣ:
— Вотъ, когда я напишу романъ.
— Началъ писать романъ.
— Газеты вру гь, будто я пишу романъ, вы не
вѣрьте.
— Эхъ, написать бы романъ.
— А романъ-то я бросилъ.
— Послушайте же, бить васъ надо: использова-
ли для разсказа тему, которой достало бы на цѣ-
лый романъ.
Подобными же фразами испещрены нѣкоторыя
изъ писемъ, полученныхъ мною отъ Антона Павло-
вича. Ихъ было не много — по длинному сроку
нашего слишкомъ двадцатилѣтняго знакомо ва:
дюжины двѣ, а сохранилось врядъ ли полтора де-
сятка. Экстренныя кочевья изъ Питера въ Мину-
синскъ, изъ Минусинска въ Вологду, изъ Вологды
А. И. Чеховъ. Романъ Чехова.
УУ
въ Римъ, изъ Рима въ Парижъ, изъ Парижа въ ны-
нѣшнее мое итальянское захолустье отозвались на
архивѣ моемъ весьма печально. Масса переписки
растеряна, либо въ хаосѣ. Еще на-дняхъ я нашелъ
письмо Антона Чехова въ старой расчетной книгѣ
1900 года.
Вышло въ свѣтъ изданіе писемъ Чехова, собран-
ныхъ г. Бочкаревымъ. Изданіе мнѣ не нравится:
слишкомъ хаотическая свалка сырого матеріала,
не только не комментированнаго, но и врядъ ли ре-
дактированнаго. Немного труда стоило бы, если
бы изданіемъ завѣдывалъ литераторъ и современ-
никъ Чехова, обратить даже этотъ скороспѣлый
сб ринкъ въ документальную исторію литературы
восьмидесятниковъ, въ лѣтопись восьмидесятаго
писательства. Среди оглашенныхъ уже корреспон-
дентовъ Антона Павловича два имени, такъ сказать,
сами напрашиваются на такую повѣрочную и тол-
ковательную роль: В. А. Тихоновъ и И. Л. Щегловъ.
Оба — восьмидесятники въ полномъ смыслѣ слова:
и по возрасту, и по характеру, и по психологіи жи-
зни и дѣятельности. Оба отлично и долго знали
Чехова и стоятъ въ курсѣ всѣхъ его знакомствъ.
Оба блестящіе литературные мастера и знатоки
языка чеховской эпохи. Оба, а въ особенности
Тихоновъ, варились въ литературномъ котлѣ одно-
временно съ Антономъ Павловичемъ и потому бо-
лѣе, чѣмъ кто-либо другой, способны комментиро-
вать обильные намеки и краснорѣчивыя умолчанія,
которые нынѣ, будучи разсыпаны по перепискѣ,
дѣлаютъ ее для обыкновеннаго средняго читателя
«‘Подобною исторіи мидянъ, то есть темною и басно-
словною». Наконецъ, оба они, какъ чистые лите-
раторы, пишущіе не особенно много и не срочно,
7*
100
Славные мертвецы.
располагаютъ временемъ, нужнымъ для такого
серьезнаго и внимательнаго труда, а какъ писате-
ли внѣпартійные, сумѣютъ остаться безпристраст-
ными возстановителями Чехова во имя Чехова, ка-
ковъ онъ былъ, есть и вѣчно пребудетъ, а не тя-
нуть его ни вправо, ни влѣво, ни къ Суворину, ни
къ «Міру Божьему». А то вѣдь тенденціозное
пользованіе пиьмами Чехова уже началось — и, къ
сожалѣнію, съ обѣихъ сторонъ: и справа, и съ умѣ-
реннаго лѣва. «Новое Время» перепечатало изъ
сборника г. Бочкарева письмо Чехова къ И. И. Орто-
ну съ жестокимъ разносомъ интеллигенціи, :ю
хитренько выпустило строки о томъ, какую интел-
лигенцію Чеховъ имѣлъ въ виду:
«Вспомните, что Катковъ, Побѣдоносцевъ,
Вышнеградскій, — это питомцы университетовъ,
это наши профессора; отнюдь не бурбоны, а про-
фессора, свѣтила.» ’.
Наоборотъ въ передовой печати тоже цензу-
руютъ по-своему. Читаю въ столичной лѣвой га-
зетѣ выдержку изъ письма къ Плещееву:
«Имѣніе С—гиныхъ велико и обильно, но ста-
ро, запущено и мертво, какъ прошлогодняя паути-
на. Домъ осѣлъ, двери не затворяются, изразцы на
печкѣ выпираютъ другъ друга и образуютъ углы,
изъ щелей половъ выглядываютъ молодые побѣги
вишенъ и сливъ. Въ той комнатѣ, гдѣ я спалъ, ме-
жду окномъ и ставней, соловей свилъ себѣ гнѣздо.
На ригѣ живутъ солидные аисты. На пасѣкѣ оби-
таетъ дѣдъ, помнящій царя Гороха и Клеопатру
Египетскую. Все ветхо и гнило, но зато поэтич-
но, грустно и красиво въ высшей степени.»
’ Цитирую по перепечаткѣ .Одесск. Нов.".
А. П. Чеховъ. Романъ Чехова.
101
— Настоящее стихотвореніе въ прозѣ! — вос-
клицаетъ газета
Совершенно справедливо. Но моя проклятая
справочная память подсказывала мнѣ, что это сти-
хотвореніе въ прозѣ я уже какъ будто читалъ, и
чего-то недостаетъ въ немъ по тексту, приведен-
ному въ газетѣ. Получивъ сборникъ г. Бочкарева,
разыскалъ цитату въ оригиналѣ. И что же? Ме-
жду «соловей свилъ себѣ гнѣздо» и «на ригѣ жи-
вутъ Солидные аисты» нахожу еще подробность,
быть можетъ, самую трогательную во всей кар-
тинѣ:
«... и при мнѣ вывелись маленькіе голенькіе
соловейчики, похожіе на раздѣтыхъ жиденятъ.»
Газета, видите ли, сконфузилась за Чехова, какъ
это онъ въ 1888 году могъ обмолвиться словомъ
«жлденокъ», и прошлась по «стихотворенію въ про-
зѣ» редакціоннымъ карандашомъ, съ благою цѣлью
спасти, по крайней мѣрѣ, читателей-то своихъ отъ
язвы сомнѣнія: а вдругъ Чеховъ, употребляя столь
непринятое реченіе, выдаетъ тѣмъ самымъ, что
втайнѣ онъ былъ антисемитъ? Въ усердіи при-
крыть чеховскій грѣхъ, газета совсѣмъ позабыла,
что пишетъ о «соловейчикахъ» ближайшій и интим-
нѣйшій другъ Левитана — ближайшему и интимнѣй-
шему другу Надсона, и что спасать такую компа-
нію отъ небывалыхъ подозрѣній въ антисемитизмѣ
значитъ безтактнѣйшимъ образомъ ломиться въ
открытыя ворота. Глупѣе пресловутаго чириков-
скаго инцидента! Двадцать одинъ годъ тому на-
задъ люди не были столь щепетильны въ выборѣ
классовыхъ словъ, какъ сдѣлались теперь въ обо-
стреніи партійныхъ битвъ на почвѣ политики и
журналистики. Если смущаться «соловейчиками»
102
Славные мертвецы.
Чехова и Плещеева, то кто изъ тогдашнихъ дру-
зей еврейскаго народа останется внѣ сомнѣній?
«Соловейчики» найдутся рѣшительно у всѣхъ ста-
рыхъ русскихъ гуманистовъ — даже подъ конецъ
царствованія Александра III включительно, потому
что тогда слова эти отнюдь не заключали въ себѣ ны-
нѣшняго намѣренія оскорбить еврея: этотъ смыслъ
придала имъ націоналистическая травля послѣднихъ
двадцати лѣтъ, вкоренившая ихъ въ лексиконъ пра-
вой, какъ свирѣпое ругательство, и потому сдѣ-
лавшая ихъ невозможными въ устахъ и подъ пе-
ромъ человѣка просвѣщеннаго, свободолюбиваго и
свободомыслящаго. Сигналъ къ осторожности въ
этомъ отношеніи дали, конечно, главнымъ обра-
зомъ, рѣзкости и глумленія «Новаго Времени», на
которыя передовая часть русской печати отвѣчала
протестомъ повышенной деликатности |съ еврейсіву
и систематическимъ подчеркиваніемъ своей къ нему
симпатіи и съ нимъ солидарности. Раньше же ма-
ло кто задумывался надъ выборомъ словъ для сбо-
значенія еврейскаго происхожденія, да и сами евреи
еще очень мало заботились о выборѣ. Поэтому
слова, исключенныя нынѣ литературнымъ языкомъ
въ ругательный репертуаръ «истинно-русской» пра-
вой, прежде летали въ любомъ русскомъ интелли-
гентномъ кругу съ такою легкостью и невинно-
стью, какъ держатся они и посейчасъ въ языкѣ
польскомъ.
Такъ вотъ, говорю я: подошелъ къ Чехову че-
лм<ѣкъ справа — обчекрыжилъ, чтобы повернуть
Чехова на свой солтыкъ, Каткова, Побѣдоносцева,
Вышнеградскаго. Подошелъ пріятель слѣва —
ужаснулся «соловейчиковъ» и, не долго думая, вы-
кралъ ихъ изъ чеховскаго гнѣзда. Мистики сорва-
А. П. Чеховъ. Романъ Чехова.
103
лись на чеховскомъ матеріализмѣ, ясномъ, какъ
день, и точномъ, какъ таблица умноженія, но бы-
вали передержки съ попытками пристегнуть его да-
же и къ этой упряжкѣ, хотя бы пассивно, въ ка-
чествѣ «отчаяннаго», какъ поучительную жертву
р нового пессимизма, наказующаго невѣріе. Иные
фанатики позитивизма точно такъ же конфузятся
эстетическихъ наклонностей Чехова, въ особенности
ею религіознаго эстетизма, и замалчиваютъ, либо
лишь мелькомъ рисуютъ, какъ чудачество, его на-
блюдательное вниманіе къ церковной службѣ, ко-
торую онъ превосходно зналъ, къ мистическому
экстазу и т. п. Въ другомъ мѣстѣ я уже писалъ
однажды, что послѣдовательнѣйшіе и совершеннѣй-
шіе позитивисты русскіе, которыхъ знавалъ я въ
жизни своей, были въ то же время знатоками свя-
щеннаго писанія и церковнаго обряда. Чупровъ,
Чеховъ, Германъ Лопатинъ. Послѣдній еще недав-
но, при мнѣ, оказался въ текстахъ гораздо бойчѣе
самого Григорія Петрова.
Словомъ, Чеховъ сейчасъ — всероссійскій ку-
миръ, культурныя мощи для разносторонней и раз-
нообразной интеллигенціи, и каждой изъ группъ въ
послѣдней очень хочется перенести угодника въ
свой приходъ, а, для удачи въ этомъ предпріятіи,
однѣ черты въ его біографіи позамазать, другія
раздуть и выставить на первый планъ. Живому
Чехову, съ его строго научнымъ міросозерцаніемъ,
съ мыслью, ничто бы не могло быть противнѣе та-
кой роли — явленнаго приходского патрона. И во
имя мертваго и ради живыхъ, надо выручать Че-
хова изъ подобныхъ притязаній, и благо тому изъ
живыхъ друзей его, кому дано будетъ и кто смо-
жетъ тѣмъ заняться. Это цѣль, достойная не толь-
104
СллиныЕ МЕРТВЕЦЫ.
ко кружка, устроеннаго по дружескому соглаше-
нію, но и цѣлой литературной комиссіи. Чеховъ, —
это гигантское чудотворное зеркало русской обы-
вательщины, — нуженъ Россіи, какъ Чеховъ. Пре-
вращать Чехова въ полый идолъ, изъ которагл,
какъ въ баснѣ Крылова, сегодня поговоритъ
одинъ жрецъ, завтра другой — преступно со
стороны жрецовъ, для внимающихъ жрецамъ —
обманно и вредно, а для памяти Чехова — уни-
зительно.
Навязчивую идею о романѣ, — потому что въ
восьмидесятыхъ годахъ желаніе это мучило Антона
Павловича именно какъ навязчивое, сверхъ-произ-
вольное, — широко отражаетъ переписка Чехова
съ Плещеевымъ.
«Лѣтомъ буду коптѣть надъ романомъ. Св'Й
романъ посвящу я вамъ — это завѣщала мнѣ моя
душа».
«Пишу понемножку свой романъ. Выйдетъ .іи
изъ него что-нибудь, я не знаю, но, когда я пишу
его, мнѣ кажется, что я послѣ хорошаго обѣда ле-
жу въ саду на сѣнѣ, которое только что скосили.
Прекрасный отдыхъ. Ахъ, застрѣлите меня, если
я сойду съ ума и стану заниматься не своимъ дѣ-
ломъ».
Это — мажорное вступленіе. АИе^го таезіозо
ликующаго таланта. Но оно быстро переходитъ
въ тягучіе темпы задумчиваго апсіапіе:
«Романъ значительно подвинулся впередъ и сѣлъ
на мель въ ожиданіи прилива... Въ основу сего
романа кладу я жизнь хорошихъ людей, ихъ лица,
дѣла, слова, мысли и надежды; цѣль моя — убить
сразу двухъ зайцевъ: правдиво нарисовать жизнь
и кстати показать, насколько эта жизнь уклоняет-
А. II. Чеховъ. Романъ Чехова.
105
ся отъ нормы. Норма мнѣ неизвѣстна, какъ неиз-
вѣстна никому изъ насъ».
Эта послѣдняя фраза — уже скептическая мо-
дуляція изъ мажора въ миноръ. Затѣмъ начинается
непрерывное Іатеп-іаЬіІе въ тонахъ самаго уныла-
го разочарованія:
«Писать большое очень скучно и гораздо труд-
нѣе, чѣмъ писать мелочь.»
«Романъ мой на точкѣ замерзанія. Онъ не
Сі алъ длиннѣе» ...
«Романъ будетъ конченъ года черезъ три-че-
тыре.»
«Если бъ деньги, я удралъ бы въ Крымъ, сѣлъ
бы тамъ подъ кипарисомъ, и написалъ бы романъ
въ 1—2 мѣсяца ... Впрочемъ, вру: будь у меня на
рукахъ деньги, я такъ бы завертѣлся, что всѣ рома-
ны полетѣли бы вверхъ ногами.»
Такова общая схема всѣхъ приступовъ Чехова
къ завѣтной мечтѣ своей. Съ меньшею яркостью
и большимъ лаконизмомъ, но въ той же опредѣлен-
ности, вы найдете ее въ перепискѣ Чехова съ Ти-
хоновымъ, Щегловымъ. И, наряду съ страстнымъ
и никогда неудовлетвореннымъ вожделѣніемъ къ
роману, неизмѣнно презрительное, а часто открыто
враждебное отношеніе къ драматическому твор-
честву, которое, однако, не только окончательно
укрѣпило славу и литературный авторитетъ Анто-
на Павловича, но и поставило его на совершенно
исключительное мѣсто въ ряду русскихъ литера-
торовъ. Только о троихъ во всей исторіи русской
словесности можно со справедливостью утверждать,
что они создали свой театръ: Гоголь, Островскій,
Чеховъ. А вѣдь наше театральное прошлое
не блѣдно ни талантливыми драматургами, ни пьеса-
106
Славные мертвецы.
ми-одиночками, которыя часто бывали значитель-
нѣе и сильнѣе пьесъ Островскаго и Чехова. «Горе
отъ ума», трилогія Сухово-Кобылина, «Горькая
судьбина», «Власть тьмы», «На днѣ», — геніальные
этапы русской театральной жизни. Грибоѣовъ
огромно оригиналенъ, Сухово-Кобылинъ часто под-
нимается до высотъ гоголева юмора, а сатира его
еще жестче и рѣшительнѣе, Писемскій, какъ тра-
гикъ-бытовикъ, конечно, и талантливѣе, и глубже,
и сильнѣе Островскаго, Толстой такъ же, а Мак-
симъ Горькій пришелъ въ театръ съ новымъ міро-
воззрѣніемъ, новыми героями, новымъ языкомъ, и,
что называется, перевелъ стрѣлку — открылъ для
театра еще не хоженные рельсы. И, за всѣмъ
тѣмъ, даже инстинктивно чувствуется невозмож-
ность говорить о театрѣ Грибоѣдова, Сухово-Ко-
былина, Писемскаго, Льва Толстого, Максима Горь-
каго. Нѣтъ такого театра, никто изъ перечислен-
ныхъ не внесъ въ свою эпоху такой драматической
центральности, чтобы театръ сталъ ихъ, и отъ ихъ
драматической центральности всякій чужой театръ,
въ теченіе извѣстнаго литературнаго періода, опре-
дѣлялся бы. Такихъ театровъ XIX вѣкъ, повторяю,
для Россіи выдвинулъ только три: театръ Гоголя,
Островскаго и — чеховскій господствующій покуда
безъ смѣнниковъ и преемниковъ. Мнѣ возразятъ: а
Леонидъ Андреевъ? Отвѣчу: Леонидъ Андреевъ —
очень талантливый человѣкъ и, кромѣ того, смы-
шленный мастеръ, ловко и быстро созидающій сен-
саціонныя пьесы, дѣлающія много шума и въ соот-
вѣтствіи съ настроеніемъ минуты имѣющія боль-
шой успѣхъ. Но «много пьесъ» — это еше не
«театръ». Повелительной пьесы, которою со-
здается театръ автора, — «Ревизора», «Грозы»,
А. П. Чеховъ. Романъ Чехова.
107
«Вишневаго сада», — г. Андренъ еще не написалъ.
Да и врядъ ли напишетъ: слишкомъ суетливъ его
счастливый успѣхъ, и слишкомъ кинематографиченъ
самый способъ его, мало заботливаго о длительно-
сти впечатлѣній, творчества.
Андреевъ несомнѣнно талантливѣе и умнѣе, да-
ж_, быть можетъ, культурнѣе великаго множества
культурныхъ людей, но онъ не выше той культу-
ры, среди которой онъ дѣйствуетъ, а, напротивъ,
мн гаго въ ней еще не осилилъ и во многомъ про-
іі ъ нея запоздалъ. Поэтому сказать къ культурѣ
кг ое-либо свое зиждительное слово онъ не въ со-
стояніи, а, какъ разрушитель, онъ недостаточно
сознателенъ и еще мыкается съ мучительными во-
плями рабской ненависти въ лабиринтахъ романти-
ческихъ недосказанностей. Положительное знаніе
давно уже освѣтило ихъ, но онъ, лѣнивый отсебят-
никь и баловень суевѣрно упрощенной мечты, упря-
мо зажмурился, кричитъ, что ему темно и страшно,
и всѣхъ зоветъ за собою въ темноту, чтобы вмѣ-
стѣ стенать и бояться. Если бы русскіе теологи не
были безнадежно ограничены и малограмотно схо-
ластичны, они давно бы поняли, что Андреевъ —
хоть и бунтующій, но, по существу, ихъ человѣкъ,
и повернули бы его вопли въ свою пользу — хотя
бы и । іезуитскому рецепту Проктофантасмиста изъ
«Вальпургіевой ночи», который радовался, что ви-
дитъ чертей, потому что существованіе злыхъ ду-
ховъ даетъ ему право вывести умозаключеніе и о
существованіи добрыхъ ангеловъ.
Не любя театра, Чеховъ, однако, создалъ своіі
театръ. Влюбленный въ мечту о романѣ, онъ, за
25 лѣтъ литературной дѣятельности, къ 44 годамъ
жизни, такъ и не успѣлъ написать романъ.
108
Славные мертвецы.
Не «не сумѣлъ», какъ часто увѣряли его недо-
брожелатели, а, къ сожалѣнію, временами и самъ
онъ думалъ, угнетенный повторными осѣчками, но
именно «не успѣлъ». Мнѣ часто приходилось раз-
мышлять объ этой удивительной загадкѣ чеховской
жизни, и теперь кажется мнѣ, что я нашелъ для
себя ключъ къ ней въ слѣдующихъ строкахъ пись-
ма къ Ѳ. Д. Батюшкову:
«Вы выразили желаніе въ одномъ изъ ваши ь
писемъ, чтобы я прислалъ интернаціональный раз-
сказъ, взявши сюжетомъ что-нибудь изъ мѣстной
жизни. Такой разсказъ я могу написать только въ
Россіи и по воспоминаніямъ и никогда не писалъ не-
посредственно съ натуры. Мнѣ нужно, чтобы на-
мять моя процѣдила сюжетъ и чтобы на ней, какъ
на фильтрѣ, осталось только то, что важно или
типично.
Вотъ признаніе типическаго восьмидесятника.
Подъ нимъ, по всей справедливости, должны распи-
саться рѣшительно всѣ литераторы, современники
Чехова, начиная съ Альбова, который его старше
лѣтъ на 6, продолжая Сологубомъ, который
Чехову, вѣроятно, ровесникъ, кончая, пожа-
луй, хоть мною, который моложе Чехова на два
года.
Чеховская жажда романа была присуща всѣмъ
его литературнымъ ровесникамъ, и ни одинъ не
удовлетворилъ ея раньше, чѣмъ достигъ того воз-
раста, въ которомъ Чеховъ сталъ уже умирать и
творилъ лишь въ промежуткахъ борьбы за жизнь.
Возьмите сочиненія Альбова: вы увидите, что въ
1903—05 годахъ онъ досказываетъ замыслы, роив-
шіеся въ его головѣ еще въ концѣ семидесятыхъ
годовъ и въ началѣ восьмидесятыхъ («День и ночь»).
А. П. Чеховъ. Романъ Чехова.
109
Сологубъ, послѣ незаслуженнаго холоднаго пріема,
оказаннаго «Тяжелымъ снамъ», промолчалъ почти
двадцать лѣтъ и вернулся къ роману только въ
«Мелкомъ бѣсѣ». Я задумалъ «Восьмидесятниковъ»
еще въ 1889 году, а написать ихъ удалось лишь
15 лѣтъ спустя.
Эти огромные провалы сроковъ между замыс-
ломъ и исполненіемъ вы встрѣтите въ каждой ли-
тературной біографіи, начинающейся въ нѣдрахъ
восьмидесятыхъ годовъ, за исключеніемъ лишь нѣ-
ск -лькихъ писателей, нашедшихъ выгоднымъ по-
нять слово «романъ» въ совершенно ремесленномъ
смыслѣ длиннаго, листовъ на 20, повѣствованія о
разныхъ любовныхъ приключеній, съ болѣе или ме-
нѣе эффектными сценами и разговорами, для болѣе
или менѣе занимательнаго чтенія, безъ погони за
идеей и «своимъ словомъ». Такихъ романовъ бы-
ло написано огромное множество, но всѣ они, — да-
же въ тѣхъ рѣдкихъ случаяхъ, когда бывали хо-
рошо написаны и широко читались (напримѣръ,
романы Потапенки, безжалостно трепавшаго свой
прекрасный талантъ на этомъ безполезномъ
поприщѣ), — сейчасъ, я думаю, даже самимъ
авторамъ ихъ слабо припоминаются, хотя бы
по именамъ. Это было не творчество и не ху-
дожество, но просто поставка хорошаго лите-
ратурнаго слога на грамотнаго пассажира желѣз-
ныхъ дорогъ.
Отсутствіемъ романа попрекали литературу,
спросъ на романъ былъ, а предложеніе не являлось.
Два-три романа, выдавшихся въ двадцатилѣтіи, на-
писаны либо стариками (Л. Н. Толстой, Боборы-
кинъ), либо съ автобіографическою оглядкою лѣтъ
на 20 назадъ (Эртель, Луговой). А то выходили въ
110
Славные мертвецы.
свѣтъ художественныя повѣсти, которыя авторы то
пробовали называть романами, но критика и публи-
ка снимала съ нихъ самозванный титулъ и авто-
ровъ за искусство одобряла, но повѣсти, все-таки,
такъ повѣстями и звала.
Оглядываясь на эти годы, когда мы всѣ ходили
хронически беременные романами, а никакъ не
могли разродиться, и сравнивая наше трагикомиче-
ское положеніе съ литературнымъ движеніемъ ны-
нѣшняго времени, когда романы пекутся, какъ бли-
ны, и литераторъ къ тридцати годамъ оказывается
уже авторомъ трехъ, четырехъ и болѣе томовъ,
успѣвшихъ ярко нашумѣть на книжномъ рынкѣ, я
невольно думаю, что «воспоминанія» и «сознаніе
нормы», которыхъ недоставало Чехову, чтобы на-
писать романъ, выливались для всѣхъ насъ въ
общее опредѣленіе:
— Безсиліе синтеза.
Или, по крайней мѣрѣ:
— Синтетическое безвременье и междуцар-
ствіе.
Восьмидесятники вошли въ жизнь, когда вели-
кіе синтезы сороковыхъ и шестидесятыхъ годовъ
были или разбиты и изжиты, либо жестоко испошле-
ны. Какъ отрицательно и предубѣжденно, — по
тогдашнему, справедливо отрицательно и справедли-
во предубѣжденно, — относились мы тогда къ син-
тезамъ прошлаго, лучше всего засвидѣтельствуютъ
чеховскія письма къ И. И. Орлову — объ интелли-
генціи, къ Плещееву — о либерализмѣ, къ Щегло-
ву — о солидарности и о Рачинскомъ. Наша
юность прошла въ кошмарѣ тяжкихъ отвращеній,
непрерывно вырабатываемыхъ безпощаднымъ ана-
лизомъ, унаслѣдованнымъ, какъ научный методъ,
А. П. Чеховъ. Романъ Чехова.
111
отъ шестидесятыхъ годовъ, но обостренномъ и усо-
вершенствованномъ въ такихъ размѣрахъ, до та-
К( іі тонкой мелочности, что нигилистамъ шестиде-
сятыхъ годовъ и во снѣ не снилось. Базаровъ и
Писаревъ, сравнительно съ людьми восьмидесятыхъ
годовъ, окажутся, конечно, широкими синтетиками
(какъ бы странно ни звучалъ здѣсь парадоксъ
этотъ) — уже потому, что у нихъ была религія
и Устныхъ научныхъ системъ и соціальныхъ прин-
циповъ, которой мы почти уже не застали, потому
что она частью была приглушена, частью вы-
дохлась, частью разсѣялась въ сектахъ, частью
укрѣпилась въ своего рода господствующей церкви,
угрюмо нетерпимой и цензорски враждебной ко
всякой свободной мысли, внѣ ея катехизиса. «Я
ненавижу ложь и насиліе во всѣхъ ихъ видахъ, и
мнѣ одинаково противны, какъ секретари конси-
сторіи, такъ и Н—чъ съ Гр—скимъ. Фарисейство,
тупоуміе и произволъ царятъ не въ однихъ только
купеческихъ домахъ и кутузкахъ; я вижу ихъ въ
наукѣ, въ литературѣ, среди молодежи. Потому
я одинаково и не питаю особаго пристрастія ни къ
жандармамъ, ни къ мясникамъ, ни къ ученымъ, ни
къ писателямъ, ни къ молодежи. Фирму и ярлыкъ
я считаю предразсудкомъ. Мое святая святыхъ —
это человѣческое дѣло, здоровье, умъ, талантъ,
вдохновеніе, любовь и абсолютнѣйшая свобода -
собода отъ силы и лжи, въ чемъ бы послѣднія двѣ
ни выражались. Вотъ программа, которой я дер-
жался бы, если бы былъ большимъ художникомъ».
Это писано Чеховымъ въ 1887 г. Если читатель
полюбопытствуетъ заглянуть въ первый томъ моихъ
Восьмидесятниковъ», онъ найдетъ почти дослов-
ныя рѣчи въ устахъ молодого литератора Брагишк
112
Славные мертвецы.
Меня часто спрашиваютъ, кого я имѣлъ въ виду,
когда писалъ эту фигуру. То-то вотъ и есть, что
никого, — не портретъ писалъ, а общій жанръ.
Всѣ молодые литераторы того времени, за немно-
гими строгими исключеніями въ родѣ непогрѣши-
маго Короленки, кипѣли подобными мыслям, до та-
кой степени всѣ, что — вотъ — теперь оказывает-
ся, рѣзче, чѣмъ кто-либо иной, выражалъ ихъ даже
Антонъ Павловичъ, хотя онъ на Брагина былъ со-
всѣмъ не похожъ, ни съ которой стороны. Это
стояло столбомъ въ воздухѣ. Все равно, какъ у
Эртеля въ перепискѣ, обнародованной теперь, въ
1909 году, я нашелъ ту самую типическую игру сло-
вами «идеалъ» и «идолъ», которою въ мои ъ
«Восьмидесятникахъ» Антонъ Арсеньевъ дразнитъ
Брагина. А глава эта наткана и напечатана мною
еще въ 1903 году.
Аналитическая способность въ восьмидесятыечъ
поколѣніи развилась до «атомизма», какъ удачно
характеризовала творчество Чехова г-жа 3. Гип-
піусъ. Но синтетической идеи, вокругъ которой
могло собраться это аналитическое наблюденіе, у
насъ не было. А слѣдовательно, не могла въ на-
шемъ поколѣніи возникнуть и та большая синте-
тическая цѣлесообразность, которая называется ро-
маномъ. Наши жизни ушли въ то, что мы анали-
тически готовили и изслѣдовали матеріалы для сво-
ихъ романовъ. Но центральныя силы той нормы,
во имя которой матеріалы эти должны были сло-
житься въ романы, ради которой стоило созидать
огромное литературное зданіе, у насъ не было, —
и зданія не созидались. А начали они созидаться
тогда, когда возрастъ далъ поколѣнію естествен-
ный синтезъ, котораго не минуетъ рано или поздно
А. П. Чеховъ. Романъ Чехова.
113
ни единый мыслящій человѣкъ, и о которомъ уже
смолоду предчувственно говорилъ Чеховъ: синтезъ
опытной «нормы» и историческаго «воспоминанія».
Нынѣшній литераторъ возникаетъ на почвѣ но-
ваго богатаго выбора синтезовъ, догматически опре-
дѣлившихся въ девяностыхъ годахъ XIX и подъ ре-
волюціонными громами начавшагося вѣка. Марксъ,
Ницше, самозавершенный, наконецъ, Толстой, по-
знаніе Ибсена, аморальный бунтъ эстетики принес-
ли новые лозунги — средоточія для атомистиче-
скаго наблюденія и кружащихся вокругъ него идей.
И романъ вернулся къ жизни и опять сталъ обычною
и ходовою формою художественнаго труда. Ар-
цыбашевъ — сравнительно съ Чеховымъ — малют-
ка по таланту и умственной силѣ, «Санинъ» его —
вешь грубая, холодная, расчитанная на успѣхъ об-
щественнаго скандала, но — романъ. Настоящій
романъ по фермѣ и содержанію, романъ въ старомъ
вѣчномъ типѣ Тургенева, Гончарова, Писемскаго,
Достоевскаго и шедшихъ за ними меньшихъ бож-
ковъ. Романъ синтетическаго типа и значенія, обра-
щенный къ перспективамъ непосредственной совре-
менности. И «Прудъ» Ремизова, и «Бабаевъ» Сер-
гѣева-Ценскаго, и «Конь блѣдный» Ропшина —все
это, можетъ быть, слабо, какъ искусство и правда
наблюденія, но все это — романы. Той же породы,
что «Отцы и дѣти», «Преступленіе и наказаніе»,
«Анна Каренина». То — львы, теперь — кошки,
но порода-то одна. А геніальный атомистъ Чеховъ
такъ и умеръ, не написавъ романа.
Мы — восьмидесятники, въ современности нашей
только аналитики — находимъ дорогу синтетиче-
скаго творчества лишь когда жизнь становится по-
вѣрочною оглядкою на прошлое, — исторіей. Тор-
Л. И Амфитеатровъ. XIV. 8
114
Славные мергвецы
жествуетъ, такъ сказать, праздникъ «задняго
ума».
Чеховъ былъ бы величайшимъ художественнымъ
историкомъ своей эпохи. Но судьба была жестока:
до спокойствія историческихъ перспективъ Антонъ
Павловичъ не дожилъ.
Саѵі Ш Ьаѵа&па.
1909. VII. 6.
VI.
О письмахъ Чехова.
Вотъ — предо мною лежатъ два тома, посмертно
украшенныхъ именами двухъ русскихъ писателей.
Одно имя огромное: Чеховъ. Другое — величины
средней, но почтенное, солидно заслуженное и, во
всякомъ случаѣ, такое, что въ лѣтописяхъ россій-
ской литературы оно навсегда останется, если не въ
памяти большей публики, то какъ историческій при-
мѣръ, въ качествѣ полезной для будущихъ крити-
кой ь-изслѣдователей и чрезвычайно типической
характеристики нашего восьмидесятнаго слабоси- .
лія. Это — Эртель.
Письма Эртеля изданы съ образцовою красотою,
и редакціонною, и типографскою. Этакій томъ прі-
ятно и въ руки взять, и прочитать, и въ библіотеку
на полку поставить. Великолѣпный портретъ, авто-
біографія, обстоятельная вступительная статья Гер-
шензона, письма печатаются съ разъясняющими
отвѣтами адресатовь, къ своей перепискѣ В. Г.
Чертковъ сдѣлалъ спеціальныя примѣчанія. Сло-
вомъ, Эртель глядитъ со сграницъ письмовника сво-
его, какъ живой, — вылился цѣликомъ и настоль-
ко ясно, что самъ превратился въ глубокій художе-
ственный образъ, заставляющій читателя много чув-
ствовать и думать, но не возбуждающій въ немъ
Ь*
116
Славные мертвецы.
никакихъ шероховатыхъ недоумѣній, отъ предмета
изученія не зависящихъ. «Московское книгоизда-
тельство» Эртелемъ показало, какъ надо издавать
писательскія письма, чтобы они стали памятникомъ
автору. Это и умно, и дѣльно, и роскошно, и де-
шево: свободные два рубля отдать за такое фун-
даментальное пріобрѣтеніе никому не жаль, если,
конечно, рубли водятся. Духовная же стройность
книги такова, что — сдается мнѣ, будто Эртель,
какъ авторъ «Писемъ», надолго переживетъ Эрте-
ля, автора «Волхонской барышни», «Бабьяго бунта»,
«Минеральныхъ водъ» и многихъ иныхъ страницъ,
уже нынѣ утратившихъ свой интересъ даже въ ка-
чествѣ музейной предпотопности.
Съ печалью приходится сказать совсѣмъ иныя
слова о сборникѣ писемъ А. П. Чехова, собран-
ныхъ Б. Н. Бочкаревымъ. На заглавномъ листѣ
этой довольно сѣрой книжки красуется помѣтка,
что «доходъ съ изданія поступитъ на устройство
комнаты имени А. П. Чехова въ санаторіи для ле-
гочныхъ больныхъ «Яузляръ» въ г. Ялтѣ». При-
знаюсь, я предпочелъ бы, чтобы помѣтки этой не
было. Устроить комнату имени Чехова въ санато-
ріи Яузляръ — дѣло въ высшей степени почтенное,
и обратить именно на эту цѣль доходъ съ чехов-
скаго письмовника со стороны г. Бочкарева даже
красиво. Но лучше было бы, чтобы доходъ достигъ
своего благотворительнаго назначенія безъ преду-
вѣдомительной помѣтки, придающей теперь такому
важному литературному и общественному событію,
какимъ долженъ былъ бы явиться первый сборникъ
чеховскихъ писемъ, характеръ филантропической
случайности.
Я сильно сомнѣваюсь даже въ спекулятивной-
А. П. Чеховъ. О письмахъ Чехова.
117
то необходимости благотворительнаго примѣчанія.
Кто не купитъ писемъ Чехова ради самого Чехова,
тотъ врядъ ли разжалобится истратить на нихъ
рубль свой ради намѣренія г. Бочкарева устроить
комнату имени Чехова въ санаторіи Яузляръ. Въ
концерты и спектакли съ благотворительною цѣлью
публика несетъ деньги не ради страдающихъ черно-
горцевъ или школы въ Усть-Сысольскомъ уѣздѣ,
для которыхъ они устраиваются, а потому, что бу-
детъ пѣть Собиновъ или Шаляпинъ, играть Коммис-
саржевская или Савина. Чехова достаточно, чтобы
сдѣлать нужный г. Бочкареву сборъ, и надо было
оставить Чехова работать и отвѣчать за самого се-
бя, во всю величину и строгость его литературнаго
авторитета, а не включать его въ благотворительныя
рамки, отнимающія у сборника довѣріе къ его серьез-
ности и заранѣе просящія извиненія за успѣхъ и не-
достатки изданія: вѣдь, это же съ благотворитель-
ною цѣлью! Истинные любители музыки избѣга-
ютъ посѣщать благотворительные концерты, по-
тому что участвующіе въ послѣднихъ, какъ бы зна-
мениты ни были, поютъ и играютъ не такъ, какъ
въ профессіональныхъ и отвѣтственныхъ своихъ
публичныхъ выступленіяхъ: тѣхъ же щей, да по-
жиже влей. Въ симфоническомъ концертѣ — Ваг-
неръ, Мусоргскій, Бородинъ, а въ филантропиче-
скомъ — и съ Блейхманомъ будете хороши! А
бываетъ и такъ, что обѣщанная афишею знамени-
тость вовсе не пріѣдетъ, и, вмѣсто Собинова или
Шаляпина, приходится бѣдной публикѣ наслаждать-
ся декламаціей какого-нибудь г. Поплевина и пѣ-
ніемъ дѣвицы Зяблевой. А сердиться нельзя, не при-
нято: благотворительная цѣль все извиняетъ и по-
крываетъ.
118
Славные мертвецы.
Если письмовникъ Эртеля отмѣченъ всѣми до-
стоинствами профессіональнаго и платнаго симфо-
ническаго концерта, то письмовникъ Чехова, на-
оборотъ, страдаетъ всѣми недостатками концерта
благотворительнаго. Письма, въ большинствѣ, вели-
колѣпны, и многія изъ нихъ справедливо сравнива-
ются уже въ печати съ пушкинскими. Но предстали
они читателю въ безобразномъ видѣ неразработан-
ной руды, хаосомъ сырого матеріала, испещренныя
ребусами иниціаловъ, темныя отъ интимныхъ наме-
ковъ и шутокъ, совершенно непонятныхъ безъ ком-
ментарія. Я лично про себя могу сказать, что, по
крайней мѣрѣ, десятокъ такихъ шарадъ остался
мнѣ неяснымъ. Между тѣмъ, я зналъ Чехова съ
перваго его литературнаго шага до послѣдняго дня,
съ большинствомъ нынѣ оглашенныхъ его корре-
спондентовъ знакомъ, а съ нѣкоторыми даже давно
и хорошо друженъ. Такъ вотъ, если, тѣмъ не ме-
нѣе, чеховскій письмовникъ и меня, сравнительно
«свѣдущаго человѣка», оставляетъ не безъ зага-
докъ, то сколько же ихъ выползаетъ изъ текста
для читателя, въ житейскую и литературную обста-
новку Чехова не посвященнаго? Эртеля я совершен-
но не зналъ. Видѣлся съ нимъ только одинъ разъ—
у М. М. Ковалевскаго и, прослушавъ при знакомствѣ
его, слишкомъ тихо произнесенную, фамилію, толь-
ко по уходѣ его узналъ, что этотъ интереснѣйшій
и талантливый собесѣдникъ былъ не кто иной какъ
Эртель. И вотъ, однако, благодаря г.г. Гершензону,
Черткову и др., переписку совершенно неизвѣстнаго
мнѣ Эртеля я читаю безъ всякихъ недоумѣній, а
въ перепискѣ хорошо извѣстнаго мнѣ Чехова, то и
дѣло, ставлю на поляхъ вопросительные знаки или
нотабене.
А. II. Чеховъ. О письмахъ Чехова.
119
Что, напримѣръ, читатель можетъ понять изъ
намековъ о «рябой бабѣ», которые проходятъ по
перепискѣ Чехова съ драматургомъ В. А. Тихоно-
вымъ? Мнѣ эти знакомые намеки настолько смѣш-
ны, что, читая ихъ, я хохочу даже наединѣ съ са-
мимъ собою. Далъ вчера переписку эту читателямъ,
очень интеллигентнымъ и страстнымъ чеховцамъ:
даже не улыбнулись, говорятъ, — объ ерундѣ ка-
кой-то переписывались. И совершенно правы: не
зная Тихонова съ его неподражаемою способностью
къ психологическимъ импровизаціямъ, не только
оцѣнить этой, уморительной въ трагикомизмѣ сво-
емь, «рябой бабы», но даже и догадаться о ней не-
льзя. Комментировать переписку свою съ Чехо-
вымъ, конечно, только Тихоновъ въ правѣ. Но
безъ комментаріевъ не слѣдовало г. Бочкареву ее
и выносить въ публику.
Чтобы не ходить далеко за примѣрами недоумѣ-
ній, останусь, покуда, въ предѣлахъ тойжепереписки.
«Я, вопреки Вагнеру, вѣрую въ то, что каждый
изъ насъ въ отдѣльности не будетъ «ни слономъ
среди насъ» и ни какимъ-либо другиъ звѣремъ, и
что мы можемъ взять усиліями цѣлаго поколѣнія,—
не иначе. Всѣхъ насъ будутъ звать не Чеховъ, не
Т., не К., не Ш., не Б., а «восьмидесятые годы»
или «конецъ XIX столѣтія». Нѣкоторымъ обра-
зомъ артель...»
Мысль глубокая, вѣрная, истерически важная
и — въ нашемъ поколѣніи однолѣтковъ Чехова —
замѣчательно общая. Я не зналъ этихъ чеховскихъ
строкъ, когда писалъ въ «Восьмидесятникахъ»
разсужденія Антона Арсеньева о «послѣднемъ гені-
альномъ юношѣ» (Владимирѣ Соловьевѣ) и о на-
деждѣ поколѣнія оправдать себя «второю моло-
120
Славные мертвецы.
достью». Но проклятая нѣмота иниціаловъ отни-
маетъ у мысли Чехова конкретную опору. Живымъ
лицомъ, а не алгебраическимъ знакомъ, остается
въ перечнѣ предъ лицомъ читателя одинъ Чеховъ,
и, черезъ то, совершенно вѣрное положеніе расплы-
вается въ сомнительную фразу литературнаго само-
униженія, либо кокетства, напрашивающагося на
комплиментъ. Потому что въ 1889 году, къ ко-
торому относится это письмо, Чеховъ, конечно, и
былъ уже, и чувствовалъ себя «слономъ среди насъ».
Да и какого же еще рожна, съ позволенія сказать,
нужно поколѣнію, если въ немъ, вдругъ, оказыва-
ется — даже Чеховъ не слонъ? Литературное ко-
кетство было Чехову чуждо. Думалъ онъ о себѣ
скромнѣе, чѣмъ могъ бы и даже чѣмъ слѣдовало
бы, но силы свои зналъ и понималъ и къ самоуни-
женію былъ неспособенъ. Единственный пробѣлъ
въ талантѣ, который, въ самомъ дѣлѣ, смущалъ и
пугалъ его — это, что ему никакъ не удавалось на-
писать большой романъ. Впереди алгебраическихъ
знаковъ Чеховъ могъ поставить себя изъ деликат-
ности, но теперь, когда онъ — достояніе исторіи,
эта деликатность только затемняетъ и портитъ его
формулу. Поставьте въ нее на мѣсто алгебраиче-
скихъ знаковъ настоящія величины и чеховская
«артель» пріобрѣтетъ совсѣмъ новую историческую
выразительность. Вы получите осязательное и ни-
кому не обидное доказательство, что Чеховъ былъ
глубоко правъ.
Чеховъ пишетъ Тихонову:
«Ваше «Безъ коромысла и утюга» шло не-
давно въ Одессѣ.»
Читающій пошехонецъ или любознательная жи-
тельница Золотоноши могутъ вообразить, что В. А.
А. II. Чеховъ. О письмахъ Чехова.
121
Тихоновъ, въ самомъ дѣлѣ, написалъ пьесу подъ
столь страннымъ названіемъ, тогда какъ рѣчь идетъ
о весьма извѣстной комедіи «Безъ кормила и ве-
сла» — и для читающаго этотъ комментарій опять-
таки совершенно мѣняетъ и тонъ, и значеніе даль-
ньйшихъ разсужденій Чехова о профессіи драма-
турга, въ которыхъ онъ является адвокатомъ пьесы
противъ ея мнительнаго автора.
Въ письмахъ 1891 года Чеховъ трижды обраща-
ется къ Тихонову съ денежными просьбами, свидѣ-
тельствующими, въ отрывочности своей, какъ будто
объ острой нуждѣ. Со стороны издателей было бы
тактично сдѣлать примѣчаніе, что эти просьбы на-
правлялись не лично къ В. А. Тихонову, который
далеко не капиталистъ, но въ контору иллюстриро-
ваннаго журнала «Сѣверъ», созданнаго Тихоно-
вымъ, какъ талантливымъ редакторомъ, въ изда-
тельствѣ извѣстнаго въ свое время типографа и
ухъ, какого дѣльца! — Евдокимова. Обыкновенныя
письма объ авансахъ литератора, которому нуж-
ны деньги, «чтобы обернуться», нельзя печатать
такъ, чтобы они производили впечатлѣніе вопля
человѣка въ послѣдней крайности. Вопіющей ну-
жды Чеховъ не зналъ.
Думаю, что этихъ примѣровъ достаточно, чтобы
показать, до какой степени сырьемъ свалена чехов-
ская переписка въ сборникѣ г. Бочкарева. А при-
мѣры эти я взялъ только у одного изъ 26 корре-
спондентовъ, только съ 8 страницъ.
Ни на одномъ изъ напечатанныхъ въ сборникѣ
писемъ нѣтъ помѣтокъ, куда оно было адресовано,
что часто лишаетъ читателя ключа къ подробно-
стямъ текста. Собственныя даты Чехова, откуда
письмо писано и когда, взяты безъ провѣрки. На-
122
Славные мертвецы.
примѣръ: въ письмѣ къ В. М. Соболевскому, помѣ-
ченномъ, будто бы, 2 апрѣля (1809 г., Ялта), Че-
ховъ говоритъ:
«Я получаю очень много газетъ. Получаю и
< Россію», и «Сѣверный Курьеръ» ».
Дата письма, очевидно, ошибочна, потому что
покойная «Россія» начала выходить въ свѣтъ толь-
ко 27 апрѣля 1899 г. (въ день десятилѣтія со смерти
М. Е. Салтыкова), а «Сѣверный Курьеръ» много
позже, къ осени.
Газеты обратили вниманіе на слѣдующее мѣсто
въ письмѣ къ Д. В. Григоровичу:
«У меня въ Москвѣ сотни знакомыхъ, между
ними десятка два пишущихъ, и я не могу припо-
мнить ни одного, который читалъ бы меня, или ви-
дѣлъ во мнѣ художника. Въ Москвѣ есть, такъ на-
зываемый, «литературный кружокъ», таланты и по-
средственности всякихъ возрастовъ и мастей соби-
раются разъ въ недѣлю въ кабинетѣ ресторана и
прогуливаютъ здѣсь свои языки. Если пойти мнѣ
туда и прочесть хоть кусочекъ изъ вашего письма,
то мнѣ засмѣются въ лицо. За пять лѣтъ моего ша-
танья по газетамъ я успѣлъ проникнуться этимъ об-
щимъ взглядомъ на всю литературную мелкость...»
По ни одна газета, плакавшая надъ этою крас-
норѣчивою ламентаціей не пожелала замѣтить отно-
сящихся къ тому же предмету строкъ въ письмѣ
къ В. Г. Короленко:
«Изъ письма (Григоровича) вамъ станетъ так-
же извѣстно, что не вы одинъ отъ
насіавляли меня на путь истинный, и поймете, каг
мнѣ стыдно. Когда я прочелъ письмо Григорович
я вспомнилъ васъ, и мнѣ стало совѣстно. М^
стало очевидно, что я неправъ.»
А. II Чеховъ. О письмахъ Чехова.
123
Тутъ опять любопытная путаница дать. Пись-
мо отъ Григоровича А. П. Чеховъ получилъ 8 января
1886 года. Письмо къ Короленко Чеховъ пишетъ
9 января. А отвѣтъ Григоровичу — только 28 мар-
та 1886 года. Странная затяжка для человѣка, ко-
тораго «ваше письмо поразило какъ молнія». Но
я не удивляюсь, если письмо къ Григоровичу писа-
лось, дѣйствительно, I1/* мѣсяца: оно, во всей огла-
шенной перепискѣ Чехова, наиболѣе «литератур-
ное», т. е. сдѣланное. Видать, что человѣкъ пишетъ
не къ старшему брату и товарищу, каковъ Коро-
ленко, но снизу — вверхъ, къ классику, автори-
тету. «Простите за длинное письмо и не вмѣняйте
человѣку въ вину, что онъ первый разъ въ жизни
дерзнулъ побаловать себя такимъ наслажденіемъ,
какъ письмо къ Григоровичу». «Я такъ обласканъ
и взбудораженъ вами, что, кажется, не листъ, а цѣ-
лую стопу написалъ бы вамъ». Было бы странно
заподозрить Антона Павловича въ неискренности
его чувствъ къ Григоровичу, но, съ другой стороны,
и восторженная взбудораженность не можетъ про-
должаться полтора мѣсяца, тѣмъ болѣе въ такомъ
спокойномъ и вдумчивомъ аналитикѣ, какъ Ан-
тонъ Чеховъ. Въ письмѣ много хорошаго постоян-
наго чувства, но нѣтъ страстнаго порыва: нѣтъ
«минуты». Каждое слово обдумано, взвѣшенно, ка-
ждая фраза щегольски выточена. Другъ для друга
люди такъ не пишутъ, но «для потомства» — да.
На меня жалобы Чехова въ письмѣ Григоровича
на то, что его не цѣнятъ, и презрительныя слова
о «литературномъ кружкѣ» производятъ впечатлѣ-
ніе нѣкоторой искусственности. Во-первыхъ, въ свя-
зи съ датами писемъ: какъ это 9 января человѣкъ
пишетъ Короленко объясненіе въ любви, какъ сво-
124
Славные мертвецы.
ему ангелу-хранителю, а 28 марта, совершенно
позабывъ о своемъ ангелѣ-хранителѣ, плачетъ
предъ Григоровичемъ на горькое свое москов-
ское одиночество? Чѣмъ-чѣмъ другимъ, а ко-
роткостью памяти Антона Павловича нельзя
упрекнуть было. Во-вторыхъ, кружокъ, на ко-
торый Чеховъ жалуется, былъ именно имъ
основанъ вмѣстѣ съ покойными А. Д. Куре-
пинымъ и Н. П. Кичеевымъ. Это было довольно
любопытное начинаніе безъ устава. Я принадле-
жалъ къ нему и живо помню вечера, на которыхъ
присутствовали Златовратскій, Пругавины, Голь-
цевъ, Астыревъ, Чупровъ, Ковалевскій и друг. На-
чалось молодо, но вскорѣ авторитетные старики
взяли засилье и проквасили наши сборища. Иногда
бывало интересно, но, въ общемъ, ужасно скучно.
Былъ однажды и Короленко. Для меня визитъ его
въ кружокъ памятенъ тѣмъ, что я въ тотъ же ве-
черъ читалъ одну молодую свою легенду — «подъ
Гаршина», — вызывавшую затѣмъ въ дискуссіи же-
стокія нападки, а Короленко за меня заступался.
Скука кружка быстро отшибла отъ него насъ, мо-
лодыхъ членовъ, начиная съ А. П. Чехова. Но было
бы несправедливо согласиться со словами Чехова:
— Если пойти мнѣ туда и прочесть хотя кусо-
чекъ изъ вашего (Григоровича) письма, то мнѣ за-
смѣются въ лицо.
Въ московскихъ литературныхъ кругахъ ува-
жали и цѣнили Чехова задолго до письма Григоро-
вича. Даже и въ «Будильникѣ» уже на него никогда
не смотрѣли, какъ на своего средняго человѣка —
какъ на сотрудника довѣчнаго, вродѣ хотя бы тѣхъ
же А. Д. Курепина, двухъ Кичеевыхъ, талантли-
ваго Пальмина. Всѣмъ было ясно, что этогь
А. П. Чеховъ. О письмахъ Чехова.
125
гость — недолгій, залетная птица, которая вскорѣ
развернетъ свои крылья широко и улетитъ далеко.
Съ первыхъ же шаговъ «Антоши Чехонте», онъ
встрѣтилъ не только товарищеское признаніе, но и
восторженное подражаніе. Антоша Чехонте со-
звалъ мѣстную школу. Два молодые юмориста —
А. С. Грузинскій-Лазаревъ и Н. М. Ежовъ, нынѣ,
п жалуй, уже сорокалѣтніе слишкомъ — вцѣпились
въ первую чеховскую манеру на всю жизнь и до-
стигли въ ней своеобразной виртуозности. Иные
разсказы Грузинскаго, бывало, если читалъ я ихъ
вслухъ, даже опытный Курепинъ, — человѣкъ, къ
слову сказать, большого литературнаго чутья и вку-
са, хотя самъ не весьма даровитый, — принималъ
за чеховскіе. Ожиданія и надежды на Чехова воз-
лагались большія и вниманіе Москвы къ нему было
значительно. Даже въ томъ самомъ кружкѣ, изъ-
за котораго пошла теперь рѣчь, — помню, —
А. И. Чупровъ, когда впервые попалъ въ нашу сре-
ду, отозвалъ меня въ сторону и просилъ:
— Покажи, пожалуйста, какой тутъ у васъ
Чеховъ? Ужъ больно, говорятъ, любопытный ма-
лый ...
Словомъ, «засмѣяться въ лицо» Чехову, если бы
онъ прочелъ «хотя кусочекъ письма» Григоровича,
врядъ ли могъ кто-либо, и онъ зналъ это очень
хорошо. Такъ что «жалкія слова» вылились на бу-
магѣ подъ давленіемъ чувствительно-благодарнаго
настроенія и, быть можетъ, какой-либо домашней
непріятности. Да и читалось это письмо. Не по-
мню, читалось ли оно въ кружкѣ, но въ Москвѣ о
немъ очень знали, и Чеховъ изъ него секрета не
дѣлалъ. И, конечно, не встрѣчалъ никакихъ на-
смѣшекъ, а, напротивъ, самое живое и радостное
126
Славные мертвецы.
сочувствіе. Мы же, молодые, были прямо въ востор-
гѣ, что Чехову начинаетъ везти. Однажды даже
шампанское пили по этому случаю: Курепинъ, Че-
ховъ, я, Евгеній Пассекъ, Гиляровскій.
Въ письмѣ къ Ѳ. Д. Батюшкову отъ 11 января
1903 года читаешь съ удивленіемъ:
«Я прочелъ статью Альбова съ большимъ удо-
вольствіемъ. Раньше мнѣ не приходилось читать
Альбова; хотѣлось бы знать, кто онъ такой, начи-
нающій ли писатель, или уже видавшій виды?»
Если рѣчь идетъ не о беллетристѣ М. Н. Альбовѣ,
это необходимо оговорить примѣчаніемъ, потому
что иначе получается дикое впечатлѣніе, будто Че-
ховъ только на 24-й годъ литературной карьеры
узналъ о существованіи одного изъ извѣстнѣйшихъ
и любимыхъ писателей восьмидесятыхъ годовъ.
Другого же Альбова, кромѣ беллетриста, большая
публика не знаетъ и помнить не обязана.
Беллетристъ Альбовъ встрѣчается въ перепискѣ
Чехова уже подъ 1888 годомъ — въ письмѣ къ И.
Л. Щеглову:
«Вы, не говоря уже о талантѣ, разнообразны,
какъ актеръ старой школы, играющій одинаково
хорошо и въ трагедіи, и въ водевилѣ, и въ оперет-
кѣ, и въ мелодрамѣ. Это разнообразіе, котораго
нѣтъ ни у Альбова, ни у Баранцевича, ни у Ясин-
скаго, ни даже у Короленко.» ... И т. д., и т. д.
Нельзя, чтобы страница 6-я, разговаривая съ Ба-
тюшковымъ, противорѣчива страницѣ 175-й, бесѣ-
дующей съ Щегловымъ.
Но если продолжать розыски издательской не-
ряшливости или неумѣлости въ сборникѣ г. Бочка-
рева, то придется по выраженію Чехова написать не
листъ, но цѣлую стопу. Г-нъ Бочкаревъ заявляетъ
А П. Чеховъ. О письмахъ Чехова.
127
въ предисловіи, что онъ «надѣется продолжать это
изданіе и опубликовать цѣлый рядъ еще неиздан-
ныхъ писемъ». Намѣреніе превосходное и достойное
всякой поддержки, но г. Бочкареву «надлежитъ поза-
бо і иться, чтобы впредь оно осуществилось въ поряд-
кѣ и съ достоинствомъ серьезной симфоніи, а не бла-
готворительнаго концерта, слаженнаго на авось и
кое-какъ.
Переписка А. П. Чехова съ поэтомъ А. Н. Пле-
щеевымъ начинается обѣщаніемъ:
«Я запечатаю всѣ письма и завѣщаю распеча-
тать ихъ черезъ 50 лѣтъ, а Іа Гаевскій, такъ что
гончаровская заповѣдь, напечатанная въ «Вѣстникѣ
Европы», нарушена не будетъ, хотя я не понимаю,
почему ее нарушить нельзя.»
Если бы Чеховъ могъ видѣть изъ гроба скоро-
спѣлый винигретъ, благотворительно устроенный
изъ переписки его ранѣе даже пяти лѣтъ съ его
смерти, пожалуй, понялъ бы.
И не похвалилъ бы. Сказалъ бы низкимъ ба-
скомъ:
— Послушайте же, нехорошо.
Саѵі сіі Еаѵа&па.
1909. VII. 2.
VII.
Оклеветанный Чеховъ.
1.
Въ «Историческомъ Вѣстникѣ» Н. М. Ежовъ на-
печаталъ какую-то, повидимому, непристойную
статью объ Антонѣ Павловичѣ Чеховѣ. Самой
статьи г. Ежова я не читалъ, видѣлъ только про-
странную перепечатку изъ нея въ «Одесскихъ Но-
востяхъ» и тамъ же негодующую статью г. Сѣдого.
Всѣ принципіальные попреки, которые слѣдова-
ло сдѣлать г. Ежову, г. Сѣдой использовалъ выра-
зительно, и, если замѣтка его попадется въ руки
г. Ежова, то я послѣдняго съ прочтеніемъ ея не
поздравляю. Но есть еще фактическая сторона,
которая г. Сѣдому, повидимому, неизвѣстна, а, ме-
жду тѣмъ, она, какъ говорили москвичи въ ж;:р-
юнѣ девяностыхъ годовъ, «имѣетъ свою кислоту и
не лишена своей пріятности».
Дѣло-то въ томъ, что г. Ежовъ, нынѣ упрекающій
А. П. Чехова въ надменности и чуть не зложела-
тельствѣ къ товарищамъ его литературной моло-
дости, — если сдѣлалъ нѣкоторую литературную
карьеру, — то всецѣло благодаря А. П. Чехову, ко-
торый считалъ его талантливымъ человѣкомъ, ну-
ждающимся лишь въ матеріальномъ обезпеченіи,
чтобы развернуть свои беллетристическія способно-
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
129
сти. Г-нъ Ежовъ, какъ московскій фельетонистъ
«Новаго Времени», ставленникъ не кого иного какъ
А. П. Чехова. Могу говорить объ этомъ съ полною
увѣренностью, потому что г. Ежовъ вступилъ въ
сказанную роль на мое мѣсто и съ моего согласія.
Я былъ московскимъ фельетонистомъ «Новаго Вре-
мени съ 1892 по 1896 годъ. Во время моихъ по-
литическихъ путешествій по балканскимъ дѣламъ
меня замѣняли въ 1894 году Е. В. Пассекъ (нынѣш-
ній ректоръ юрьевскаго университета) и В. А. Ги-
ляровскій, а въ 1896 году — Н. М. Ежовъ. Въ томъ
же году я совсѣмъ перебрался въ Петербургъ. Пе-
редъ отъѣздомъ моимъ Чеховъ видѣлся со мною и
спрашивалъ:
— Кого вы оставляете на свое мѣсто?
— Я не знаю... зависитъ отъ соглашенія съ
редакціей.
— Вы ничего не будете имѣть противъ, если
я рекомендую Суворину Ежова?
— Сдѣлайте одолженіе! По-моему — превос-
ходный выборъ. Человѣкъ съ перомъ и хорошо
знаетъ «маленькую» обывательскую Москву ...
Чеховъ поставилъ г. Ежова на доходное мѣсто
московскаго фельетониста «Новаго Времени», ко-
тораго г. Ежову безъ Чехова не видать бы, какъ
своихъ собственныхъ ушей, потому что одна моя
рекомендація была бы безсильна. И, какъ видно по
годамъ, это было много позже послѣ того, какъ
самъ Чеховъ пересталъ работать въ «Новомъ Вре-
мени». И сдѣлалъ онъ это, пользуясь тѣмъ благо-
говѣйнымъ, даже влюбленнымъ вниманіемъ, съ ко-
торымъ относился къ нему А. С. Суворинъ, незави-
симо отъ его отношеній къ «Новому Времени».
Сдѣлалъ исключительно затѣмъ, чтобы дать «преж-
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 9
130
Славные мертвецы.
нему товарищу по небольшимъ изданіямъ» возмож-
ность жить безбѣдно, не нуждаясь въ грошевомъ и
полуслучайномъ заработкѣ отъ «Будильника» или
«Осколковъ». Чеховъ считалъ г. Ежова человѣ-
комъ съ дарованіемъ и думалъ, что, поставив;. его
въ условія матеріальной обезпеченности, онъ дастъ
этому дарованію почву и ходъ. Къ сожалѣнію, онъ
ошибся. Сдѣлавшись журналистомъ, г. Ежовъ бел-
летристику забросилъ и застрялъ на фельетонѣ кор-
респодентскаго типа. Чеховъ относился къ Ежо-
ву очень хорошо. Въ 1891 году я пріѣхалъ въ
Москву изъ Тифлиса, послѣ двухлѣтней работы въ
«Новомъ Обозрѣніи». Былъ у Чехова на Малой
Дмитровкѣ въ домѣ, кажется, Фрейганга или Фир-
ганга, — какая-то нѣмецкая фамилія, не помню.
Имѣлось у меня, между прочимъ, порученіе къ нему
отъ Н. Я. Николадзе: пригласить къ сотрудничеству.
И вотъ — ходитъ передо мною Антонъ Павловичъ
и гудитъ:
— Нѣтъ, Александръ Валентиновичъ, это, по-
слушайте же, у насъ не сойдется. Я провинціаль-
ныхъ изданій боюсь. У нихъ мало средствъ, а де-
шево брать мнѣ нѣтъ никакого расчета. Вый-
детъ такъ, что купятъ у меня разсказъ, много два.
Воспользуются ими, какъ подписною приманкою. А
затѣмъ — пойдутъ жарить свою мѣстную обыва-
тельскую отсебятину, а публика будетъ ругаться,
что ее надули, и меня лаять, что я далъ имя для
надуванія. А выдержать мое постоянное сотруд-
ничество въ серьезъ провинціальная газета не мо-
жетъ: я буду ей дорогъ. Да и на чорта ли я тамъ?
Въ провинціи есть своя жизнь, пусть она и откли-
кается въ газетѣ.
— Да это все такъ, Антонъ Павловичъ, только
А. П. Чехсвъ. Оклеветанный Чеховъ.
131
вотъ — у меня есть прямое порученіе: привлечь
къ дѣлу васъ и тѣ молодыя столичныя силы, кото-
рыя вы укажете.
Чеховъ оживился.
— Вотъ, если провинція дастъ возможность сво-
бодно работать молодымъ столичнымъ силамъ, это
будетъ очень хорошо. Потому что въ Москвѣ —
тѣснота, печататься негдѣ. Въ Петербургѣ — сво-
ихъ сколько угодно. Провинція — превосходный
исходъ для талантливыхъ людей, которые здѣсь не
успѣваютъ попасть въ очередь вниманія. До сихъ
поръ тамъ платили омерзительно, такъ что не
стоило работать. Если будутъ сносно платить, —
ну, чтобы выходилъ хоть пятакъ кругомъ за стро-
ку *, — разумѣется, это — прямо-таки, послушай-
те же, широчайшее поле для молодежи нашей...
А вы кого еще думали пригласить?
— Да, въ первую голову, вашего же ученика —
А. С. Лазарева (А. Грузинскаго).
— Да, онъ очень способный парень. Только,
слушайте же, Ежовъ, для газеты, гораздо его при-
годнѣе ... Болѣе горячъ и отзывчивъ ...
И Чеховъ съ полчаса изъяснялъ мнѣ литератур-
ныя достоинства г. Ежова и возможности, въ кото-
рыя его дарованіе способно развиться.
Кромѣ г.г. Лазарева и Ежова, Чеховъ назвалъ
мнѣ еще цѣлый рядъ именъ, изъ которыхъ теперь
иныя давно уже исчезли изъ литературы, а многія
весьма съ тѣхъ поръ процвѣли. Къ сожалѣнію,
проектамъ этимъ не суждено было осуществиться,
такъ какъ едва ли не въ тотъ же день и во вся-
комъ случаѣ не на той же недѣлѣ я получилъ отъ
* Мы то на мѣстѣ работали по 2 и по 3 копейки. Амф.
9*
132
Славные мертвецы.
М. А. Успенскаго и И. Л. Бахтадзе письма, извѣщав-
шія, что Н. Я. Николадзе, тѣснимый долгами, про-
далъ «Новое Обозрѣніе» братьямъ Тумановымъ
и старая редакція распадается.
Было это послѣ «Степи», «Скучной Исторіи»,
«Сахалина».
Отсюда можно судить о справедливости утвер-
жденія г. Ежова, будто
«удача вскружила ему голову. Онъ сталъ сухо-
ватъ съ прежними благопріятелями, сталъ глядѣть
свысока на знакомства. Прежніе товарищи по не-
большимъ изданіямъ казались ему мелюзгою».
Это глубокая и нехорошая, да и неумная не-
правда. Именно ужъ — если что изумляло въ Че-
ховѣ, такъ это его твердая вѣрность старому, отъ
студенчества пошедшему, товариществу, дружбамъ
и симпатіямъ, заключеннымъ въ началѣ литератур-
ной карьеры. Я отнюдь не могу и не смѣю претен-
довать на имя «друга Чехова», коихъ теперь рас-
плодилось неистовое количество, и въ душѣ у не-
го, конечно, не ночевывалъ, но мы знали другъ
друга слишкомъ 20 лѣтъ, всегда были въ хорошихъ,
ровныхъ отношеніяхъ, и у меня много чеховскихъ
писемъ. И, къ какому бы періоду они ни относи-
лись, ни одно изъ нихъ не проходитъ безъ теплыхъ
воспоминаній о «прежнихъ товарищахъ по неболь-
шимъ изданіямъ», гдѣ мы когда-то вмѣстѣ начина-
ли литературную карьеру, безъ просьбъ передать
поклоны тѣмъ, съ кѣмъ могу встрѣтиться я, безъ
передачъ поклоновъ отъ тѣхъ, съ кѣмъ продол-
жаетъ встрѣчаться онъ. Вообще, изъ «прежнихъ»
товарищей Чехова по небольшимъ изданіямъ еще
живо и, слава Богу, сохраняетъ твердый разсудокъ
и трезвую память такое множество пиціущей бра-
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
133
тіи, поддерживавшей съ Чеховымъ чудеснѣйшія
отношенія до конца дней его, что прямо непости-
жимо, какъ у г. Ежова поднялась рука взвести на
покойника вышевыписанную небылицу. Сергѣенко,
Гиляровскій, Дорошевичъ, я, Тихоновъ, Билибинъ,
Щегловъ, Хлоповъ и множество другихъ сверстни-
ковъ Чехова по первымъ начинаніямъ, совершенно
не участвовавшихъ въ дальнѣйшихъ фазисахъ его
карьеры, не имѣли никакого основанія жаловаться
на невниманіе, забвеніе или нелюбезность Антона
Павловича въ дни самой шумной славы его. На-
противъ: онъ былъ памятливъ даже на случайныя
имена и встрѣчи своей молодости. Я выше помя-
нулъ Е. В. Пассека. Работалъ онъ въ журналисти-
кѣ, какъ диллетантъ, короткое время, видѣлся съ
Чеховымъ не больше трехъ-четырехъ разъ, не было
не только близости, но просто — никакихъ отно-
шеній. Такъ — сыграли люди нѣсколько разъ на
билліардѣ, о чемъ потомъ съ пріятностью и вспо-
минали. Но еще въ 1904 году, незадолго до смер-
ти, Антонъ Павловичъ вспоминаетъ это короткое
знакомство — лѣтъ 15 слишкомъ спустя — и спра-
шиваетъ меня въ письмѣ изъ Ялты въ Царское
Село:
— А что Пассекъ? Гдѣ онъ и какъ?
Если увидитесь или будете писать, кланяйтесь
очень.
Эпизодъ о Билибинѣ, разсказанный г. Ежовымъ,
истолкованъ мемуаристомъ, задавшимся цѣлью «во
всемъ дурное видѣть», въ злобномъ смыслѣ, кото-
раго не только «другъ» Чехова, но и человѣкъ,
хоть сколько-нибудь его знавшій, никогда бы это-
му отзыву не придалъ.
Г-нъ Ежовъ пишетъ:
134
Славные мертвецы.
«Его (Чехова) другъ, покойный В. В. Билибинъ,
разсказывалъ:
«— Встрѣтилъ я Чехова. Неузнаваемъ. Ска-
залъ мнѣ: вы бы выслали мнѣ свои водевили, я по-
ѣду скоро къ Черному мерю, буду ихъ читать;
прочту одинъ — и за бортъ, прочту другой —
туда же...
«Это очень оскорбило Билибина, но, какъ чело-
вѣкъ воспитанный и вѣжливый, онъ и виду не по-
казалъ, что обиженъ старымъ пріятелемъ по
< Осколкамъ»».
По-моему, тутъ есть только одна несомнѣнная
правда: что В. В. Билибинъ былъ дѣйствительно
человѣкъ, необычайно воспитанный и вѣжливый.
Но, кромѣ того, онъ былъ человѣкъ съ большимъ
самолюбіемъ и не вздорнымъ, не крикливымъ, а
настоящимъ джентльменскимъ. Такъ что, если
бы Чеховъ сказалъ ему вышеприведенныя насмѣш-
ливыя фразы съ цѣлью оскорбить, то, полагаю,
г. Ежовъ жалобы отъ В. В. Билибина на то не услы-
халъ бы. Но г. Ежову, просто, угодно истолко-
вывать въ скверномъ для Чехова смыслѣ обыкновен-
нѣйшій товарищескій разговоръ въ томъ условно-
ироническомъ тонѣ, который былъ общимъ въ мо-
лодыхъ литературныхъ компаніяхъ 80-хъ и начала
90-хъ годовъ, и отголосковъ котораго каждый изъ
насъ можетъ найти и въ своихъ воспоминаніяхъ о
Чеховѣ, и въ сохранившихся его письмахъ —
сколько угодно. Но никому изъ насъ и въ голову
не приходило ни воображать, будто Чеховъ насъ
тѣмъ обижаетъ, ни считать за то Чехова злодѣ-
емъ своимъ. Какъ аукалось, такъ и откликалось.
Чеховъ подсмѣивался и дразнился, и надъ Чеховымъ
подсмѣивались и дразнились. Да и самъ онъ былъ
А. 11. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
135
мастеръ трунить надъ собою и произведеніями сво-
ими и доходилъ въ этомъ самоосмѣяніи иногда до
того, что поклонниковъ и, въ особенности, поклон-
ницъ его весьма коробило, а иныхъ и почти до
слезъ раздражало. Въ то время еще не было эпи-
деміи литературной маніи величія, и человѣкъ, на-
писавъ дюжину разсказовъ или десятка два стихо-
твореній, не спѣшилъ воображать себя великимъ
творцомъ, если не самимъ богомъ, а писаніе свое —
божественнымъ таинствомъ. Мнѣнія начинающихъ
литераторовъ о себѣ были не возвышенныя, а ско-
рѣе приниженныя — даже ужъ и черезчуръ. Лю-
бопытны судьбы первыхъ сборниковъ многихъ пи-
сателей, начинавшихъ въ то время. Чеховъ уни-
чтожилъ «Сказки Мельпомены», Дорошевичъ —
«Папильотки». Я, издавъ (къ слову сказать, любез-
но завѣдывалъ этимъ изданіемъ именно В. В. Би-
либинъ) «Случайные разсказы», такъ струсилъ кри-
тики, что не рѣшился пустить изданіе въ продажу
и потомъ лѣтъ десять выплачивалъ долгъ типогра-
фіи. При такомъ авто-скептицизмѣ, такъ ска-
зать, — богемный тонъ взаимной добродушной на-
смѣшливости, естественно, становился господствую-
щимъ, и никто никогда не думалъ имъ обижаться,
ни принимать его въ серьезъ, кромѣ двухъ-трехъ
«дутиковъ», носившихъ себя отъ младости, яко
сосуды съ драгоцѣнною влагою, которую, ахъ, не
расплескать бы. Но причислять В. В. Билибина къ
подобнымъ «дутикамъ» нѣтъ рѣшительно никакихъ
основаній. Г-нъ Ежовъ ставитъ Чехову въ упрекъ
даже юмористическія надписи на книгахъ, дари-
мыхъ роднымъ и пріятелямъ. Да кто же ихъ не
дѣлалъ? Это былъ шутливый тонъ эпохи, притво-
рявшейся, что ей очень весело. Думаю, что въ би-
136
Сланные мертвецы.
бліотекѣ моей наберется, автографовъ съ 50, от-
носящихся къ первой половинѣ девяностыхъ го-
довъ, но мрачной жреческой серьезности не найти
и въ десяти изъ нихъ, — худо ли, хорошо ли, всѣ
острили, «игра ума» была въ модѣ.
Да, если даже и серьезно Чеховъ сказалъ Би-
либину рѣзкое слово свое, то онъ былъ и правъ, и
въ правѣ сказать. В. В. Билибинъ былъ человѣкъ
талантливый, съ живою искрою мягкаго юмора,
рѣдко изящнаго, съ джентльменскою способностью
говорить неожиданно смѣшное, сохраняя строгое
спокойствіе на лицѣ и въ тонѣ. Никто не писалъ
такъ называемыхъ «мелочей» забавнѣе и благород-
нѣе, чѣмъ И. Грэкъ въ «Осколкахъ». Ждали отъ
него, что выйдетъ хорошій, большой юмористъ, въ
стилѣ хотя бы Бернандта, который, будучи пере-
веденъ въ 80-хъ годахъ, имѣлъ въ Россіи короткій,
но большой успѣхъ. Но Билибина потянуло къ
авторству для сцены — и на самую убійственную
для таланта отрасль ея: въ водевиль. Напекъ онъ
водевилей безчисленное количество, и большинство
ихъ имѣло успѣхъ у публики, но въ литературГ.
не остался ни одинъ. И, конечно, для товарищей,
уважавшихъ талантъ В. В. Билибина, совсѣмъ не-
радостное зрѣлище было — наблюдать, какъ даро-
витый человѣкъ насилуетъ и растрачиваетъ юморъ
свой, безконечно изобрѣтая «щекочущія подъ мыш-
ками» положенія въ угоду райку Александринскаго
театра. Человѣкъ созданъ былъ для тонкой интел-
лигентной ироніи, а работалъ на грубый, нутряной
смѣхъ Иванушки-Дурачка. Чего же, въ самомъ дѣ-
лѣ, заслуживаетъ какой-нибудь «Цитварный ребе-
нокъ», какъ не быть брошеннымъ за бортъ по про-
чтеніи? Водевильныхъ начинаній своихъ Билибинъ
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
137
самъ конфузился. Помню о томъ большой разго-
воръ съ нимъ въ Тифлисѣ лѣтомъ 1890 года. Нѣ-
сколько водевилей онъ прислалъ мнѣ съ надпися-
ми, свидѣтельствовавшими, что авторъ вовсе ужъ
не такъ счастливъ и гордъ путемъ, на который
онъ вступилъ матеріальныхъ выгодъ ради. Такъ
что въ фразахъ Чехова, которыя г. Ежовъ пыта-
ется изобразить какимъ-то надменнымъ генераль-
скимъ злопыхательствомъ, не звучало рѣшительно
ничего, кромѣ дружескаго, товарищескаго преду-
прежденія: бросилъ бы ты, милый человѣкъ, за-
ниматься глупостями, — ничего хорошаго изъ то-
*го не будетъ. И, дѣйствительно, ничего хорошаго
не вышло. В. В. Билибинъ, сосредоточась на грубой
фарсовой работѣ, размѣнялъ свой тонкій юморъ —
и потерялъ талантъ фельетониста. Стариннаго И.
Грэка изъ «Осколковъ» нельзя было узнать въ
вяломъ и нудномъ Діогенѣ изъ «Новостей». А что-
бы Чеховъ относился къ Билибину дурно, очень со-
мнѣваюсь. Приходилось говорить о немъ не разъ
(Билибинъ былъ секретаремъ редакціи въ «Оскол-
кахъ», гдѣ работали и Чеховъ, и Лазаревъ, и
Ежовъ и я), — и никогда я не слыхалъ отъ Че-
хова по адресу В. В. ни единаго слова, которое не
свидѣтельствовало бы о самыхъ дружескихъ чув-
ствахъ, о самой прочной и сознательной симпатіи.
Манерою острыхъ критическихъ замѣчаній, ко-
торыя г. Ежовъ вмѣняетъ Чехову въ преступленіе,
Антонъ Павловичъ не стѣснялся въ отношеніи не
одного В. В. Билибина, но рѣшительно всѣхъ ли-
тературныхъ сверстниковъ своихъ. Прочитайте
его опубликованныя г. Бочкаревымъ письма къ
Щеглову, Тихонову, Сергѣенкѣ. Но опять-таки
намъ и въ мысли не приходило искать въ замѣна-
138
Славные менівецы.
ніяхъ Чехова злыхъ чувствъ, которыя воображают-
ся дурно направленной фантазіи г. Ежова. А на-
противъ: такъ какъ замѣчанія эти почти всегда
были вѣрны и мѣтки, то приносили много пользы,
и оставалось только благодарить за нихъ Антона
Павловича, а не злобствовать и дуться. Одна-
жды Чеховъ, буквально, одною смѣшливою фра-
зою отвадилъ меня навсегда отъ производства фан-
тастическихъ разсказовъ, въ которыхъ я, одно
время, смолоду, «набилъ было руку» ...
— Послушайте же: это — опера ... Апоѳеозъ
съ бенгальскими огнями ...
Ну, и стало стыдно и бросилъ красивое при-
творство, и началъ посильно искать настоящей
реальной правды. И никогда не перестану благо-
дарить память Чехова за этотъ товарищескій
ударъ хирургическимъ ножомъ по больному мѣсту.
По теоріи г. Ежова, я долженъ былъ бы — оче-
видно — обидѣться на Антона Павловича: какъ
онъ смѣетъ находить не все великимъ и прекрас-
нымъ въ моемъ очаровательномъ существѣ и воз-
ненавидѣть его, какъ лютаго своего врага и зло-
дѣяі!'
Г-нъ Ежовъ пишетъ:
«Критиковать его (Чехова) произведенія за-
просто, по пріятельски, было уже страшно».
Опять-таки, по собственному опыту, могу ска-
зать, что это глубочайшая неправда. Мнѣ слу-
чалось не одинъ разъ писать о Чеховѣ далеко не
въ хвалебныхъ тонахъ, а смѣю завѣрить, что ка-
ждая строка, мною написанная и его касавшаяся,
Чехова достигала, — и, тѣмъ не менѣе, критиче-
скій отзывъ о произведеніи никогда не отзывался
какимъ-либо бурнымъ отголоскомъ въ личныхъ
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
139
отношеніяхъ. Больше того скажу: на моей душѣ
лежитъ прямо-таки грѣхъ противъ Чехова. Ко-
гда вышла въ свѣтъ его «Дуэль», — не помню,
подъ какимъ сквернымъ впечатлѣніемъ я прочиталъ
ее, но она мнѣ ужасно не понравилась, показалась
циническою, безпринципною и т. д. Словомъ, я
просто ея не понялъ. И вотъ — сгоряча — напе-
чаталъ въ бакинской газетѣ «Каспій» рецензію, въ
которой «Дуэль» разнесена была вдребезги ...
Среди упрековъ, не заслуженныхъ, созданныхъ при-
дирчивою страстностью, было, пожалуй, кое-что и
справедливое. Но, какъ бы то ни было, съ авто-
ромъ, который игралъ бы генерала отъ литерату-
ры, было за что поссориться — и, пожалуй, на-
всегда. Баку отъ Москвы далеко, но «друзья» у
литераторовъ, чтобы доставить злую рецензію,
всюду имѣются, хоть выйди она на Сандвичевыхъ
островахъ. И вотъ — буквальныя слова А. П. Че-
хова, когда снъ читалъ мою «каспійскую» брань:
— Послушайте же, это онъ на что-то другое
сердитъ былъ ... не въ духѣ писалъ...
И встрѣтились мы затѣмъ съ нимъ безъ слѣда
какого бы то ни было неудовольствія.
Я считаю «Вишневый садъ» геніальною коме-
діей, стоящею на одномъ уровнѣ съ «Недорослемъ»,
«Горемъ отъ ума», «Ревизоромъ», «На днѣ». Но
статьи мои о появленіи «Вишневаго сада» на пе-
тербургской сценѣ въ 1904 году, при всемъ своемъ
восторженномъ тонѣ, далеко не выражали полна-
го согласія съ авторомъ. Я дѣлалъ цѣлый рядъ
указаній, за которыя авторъ, генеральствующій по
ежовской теоріи, долженъ былъ бы взъѣсться на
меня, аки лютый скименъ... Отъ Чехова же
изъ Ялты я не замедлилъ получить благодарствен-
140
Славные мертвецы.
ное письмо, полное такой трогательной теплоты,
что и сейчасъ я не могу вспомнить о немъ безъ
волненія.
О скупости Чехова... Не знаю. Частная
жизнь Антона Павловича неизвѣстна мнѣ настоль-
ко близко, чтобы я могъ судить объ его сребро-
любіи или безкорыстіи. Въ присутствіи Чехова
какъ-то никогда и мысли-то такія не набѣгали.
Но вотъ что я знаю очень хорошо: когда въ
1902 году Сипягинъ сослалъ меня въ Минусинскъ,
то первое письмо послѣ жениныхъ, которое я по-
лучилъ тамъ, было отъ Антона Павловича Чехо-
ва, съ запросомъ, какъ мои дѣла, не нужно ли
мнѣ чего, не прислать ли мнѣ денегъ. А мы пе-
редъ тѣмъ года четыре не видались лично и года
два не было случая переписываться ... Такъ-то
Антонъ Павловичъ забывалъ старыхъ товарищей!
Я не воспользовался его предложеніями, но пись-
мо его храню, какъ святыню.
Эпизоды объ «Аріаднѣ» и «Попрыгуньѣ», какъ
освѣщаетъ ихъ г. Ежовъ, мнѣ совершенно неиз-
вѣстны. Думаю, однако, что, если бы было что-
нибудь громкое, общественное, то мнѣ, жившему
въ центрѣ московской литературной жизни, бы-
ло бы хоть съ краешка, хотя что-нибудь слышно.
Доходили же до слуха гораздо менѣе важныя
сплетни о разныхъ чеховскихъ выходкахт-
экспромптахъ и язвительныхъ столкновеніяхъ съ
«знаменитостями», особенно изъ театральныхъ
звѣздъ... Такъ что въ исторіи «Аріадны» и
«Попрыгуньи» г. Ежовъ вытаскиваетъ на сцену ка-
кой-то домашній секретъ, о существѣ котораго,
если даже онъ и имѣлъ мѣсто, мы лишены возмож-
ности судить, за смертью всѣхъ его участниковъ:
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
141
самого Антона Павловича, Левитана и дамы-худож-
ницы.
Не нахожу не только нужнымъ, но даже и воз-
можнымъ опровергать слѣдующія строки г. Ежова:
«Онъ (Чеховъ) постепенно отодвинулъ отъ се-
бя всѣ авторитеты, сталъ въ роль строгаго крити-
ка даже къ большимъ писателямъ.
«— Прочиталъ я немного «Фрегатъ Палладу»,—
говорилъ онъ одаому знакомому: — скучная шту-
ка... я бросилъ, не дочитавъ и первой части.
«Другому знакомому, на замѣчаніе что онъ
оспариваетъ взглядъ Толстого, Чеховъ не безъ
надменности возразилъ:
«— Что мнѣ вашъ Толстой??!»
Надо знать, какой взглядъ Толстого вызвалъ та-
кую отповѣдь Чехова. Антонъ Павловичъ, какъ
всѣ мы, уважалъ въ Толстомъ художника, но въ
немъ, истинномъ позитивистѣ, литературномъ на-
слѣдникѣ Базарова, блистательнѣйшемъ предста-
вителѣ и учителѣ матеріалистическаго анализа, не
было даже слѣда способности къ идолопоклонству
и покорству предъ авторитетомъ. Толстой, какъ
философъ и религіозный учитель, конечно, не зна-
чилъ для него, врача, естесгвоиспытателя, логика
по Миллю и Бэну, ровно ничего. И — если на
этой почвѣ какой-нибудь благоговѣйный фанатикъ
Ясной Поляны преподнесъ Чехову, въ спорѣ* вмѣ-
сто аргумента, непреложное ѵегЬит та§І8іі, ірзе
біхй, то рѣшительно нѣтъ ничего ни къ удивле-
нію, ни къ порицанію въ томъ, что Антонъ Павло-
вичъ отвѣтилъ на возраженіе, какъ оно того заслу-
живало:
— А что мнѣ вашъ Толстой?
Уважать геній въ человѣкѣ — одно. Признавать
142
Славные мертвецы.
Ч;
егс законодателемъ и папою непогрѣшимымъ —
другое. Ко первому въ Чеховѣ была способность
необычайно широкая: за всякій не только геній или
большой талантъ, но хотя бы за маленькую даро-
витость онъ хватался со страстною цѣпкостью, съ
благоговѣйною служебностью. Какихъ-какихъ
многообѣщающихъ и подающихъ надежды не при-
сылалъ онъ ко мнѣ со своими рекомендательными
письмами! Но «любленіе твари паче Бога» и без-
апелляціонное признаніе авторитетовъ было ему
дико, и — не былъ бы Чеховъ великимъ «ато-
мистомъ», если бы можно было зажать ему въ
спорѣ ротъ суевѣрнымъ воплемъ ужаса:
— Толстой сказалъ! Вы возстаете на Тол-
стого!
Да, правду-то сказать, для нашей восьмидесят-
ной молодости Толстой, какъ этикъ, далеко не
такъ много и значилъ, какъ для слѣдующаго по-
колѣнія 90-хъ годовъ ...
При всемъ моемъ глубокомъ уваженіи къ лич
ности Л. Н. Толстого, при восторженномъ благо-
говѣніи къ его стихійному г нію и великимъ заслу-
гамъ въ области литературы и общаго русскаго
культурнаго сознанія, я долженъ съ полной откро-
венностью заявить, что принадлежу къ числу тѣхъ
«восьмидесятниковъ», въ жизни и развитіи кото-
рыхъ Толстой прошелъ стороной и почти без-
слѣдно, съ гораздо меньшимъ, напримѣръ, влія-
ньемъ, чѣмъ Достоевскій, Салтыковъ, Успенскій и
даже Чеховъ. «Даже» предъ фамиліей Чехова
ставлю не для того, чтобы оттѣнять размѣры та-
ланта, которыми Чеховъ не уступалъ никому изъ
названныхъ, но потому, что современникамъ и ро-
весникамъ своимъ люди интеллигентнаго труда во-
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
143
обще оказываютъ меньше довѣрія и подчинені.
идейнаго, чѣмъ передовымъ апостоламъ и учитёлям ь
изъ старшаго поколѣнія. А Чеховъ былъ'для меня
не только современникомъ и ровесникомъ, но и
товарищемъ по первымъ годамъ литературной
карьеры. Право, только смерть Чехова открыла
мнѣ, какъ, вѣроятно, и многимъ изъ нашего по-
колѣнія, до какой степени онъ былъ всѣмъ намъ
дорогъ и до каксй степени мы, сами не подозрѣ-
вая, были съ нимъ слиты единствомъ матеріалисти-
ческаго міровоззрѣнія — кто по сознанію, кто по
инстинкту, кто по ученичеству. Изъ всѣхъ писа-
телей, ученыхъ, яркихъ и знаменитыхъ свѣточей
интеллигенціи, которыхъ мнѣ случалось знавать въ
жизни своей, я не могу вспомнить ума, менѣе ми-
стическаго, менѣе нуждавшагося въ религіи, болѣе
стройнаго въ «историческомъ матеріализмѣ», чѣмъ
покойный Антонъ Павловичъ Чеховъ. Онъ былъ
то, что атеистъ, либо блестящій ІіЬге-репзеиг
-ь родѣ Анатолія Франса, — нѣтъ, онъ, подобно
Кювье, могъ бы воскликнуть о себѣ: «Богъ? Рели-
гія? Вотъ гипотезы, ;.-ъ которыхъ я никогда не
встрѣчалъ надобности». Воспитанный положи-
тельною наукою, врачъ и естествовѣдъ, Антонъ
Павловичъ, одинъ изъ величайшихъ аналитиковъ
всемірной литературы, рѣшительно не признавалъ
никакихъ метафизическихъ апріорностей. Сталки-
ваясь съ нимъ въ реальной жизни или въ сюжетѣ
серьезнаго разсказа, онъ не умѣлъ относиться къ
нимъ иначе какъ къ нервной болѣзни, которой н..
обходимы самый тщательный діагнозъ и пользова-
ніе («Черный монахъ», «Палата № 6», «Перекати-
Поле», «Перевозъ»). Шутки его на эти темы без-
численны и — очень важное обстоятельство! —
144
Славные мертвецы.
онѣ никогда не сатирическія, а только юмористи-
ческія. Въ области всякой мистики, сверхчув-
ственности, сверхъестественнаго и т. п. Чеховъ
держалъ себя, какъ въ лѣчебницѣ для тихихъ по-
мѣшанныхъ, которыхъ наблюдаютъ и описываютъ,
но съ которыми не полемизируютъ, а тѣмъ ме-
нѣе — воюютъ. Мистикъ — для Чехова чело-
вѣкъ съ отравленнымъ мозгомъ, переброшенный
изъ дѣйствительности въ сказку, и логическая
борьба съ нимъ не болѣе цѣлесообразна, чѣмъ дис-
сертація, которая убѣдительнѣйшимъ образомъ
доказывала бы вселенной, что Змѣй Горынычъ ни-
когда не летѣлъ по поднебесью на бумажныхъ
крыльяхъ, Соловей Разбойникъ не могъ гнѣздиться
на девяти дубахъ, и антихристъ, какъ ни вертись,
а не въ состояніи «родиться отъ семи дѣвъ». Тол-
стой, одно время, искреннѣйшимъ образомъ велъ
жестокую иконоборческую войну. Вотъ на что
Антонъ Чеховъ былъ совершенно не способенъ.
Левъ Толстой не равнодушенъ къ вопросу, исти-
ну или обманъ представляетъ собою моленный
центръ — хотя бы та же часовня Иверской Божьей
Матери, противъ которой онъ столько писалъ. Онъ
атакуетъ всякое религіозное «твореніе кумира» съ
настолько жестокимъ воинственнымъ азартомъ,
что даже вызываетъ ироническія замѣчанія друзей.
Для Антона Чехова эти вопросы были порѣше-
ны — по здравому смыслу и вольтеріанскому наслѣ-
дію — уже загодя и вчужѣ. И настолько оконча-
тельно и несомнѣнно, что онъ даже не чувство-
валъ потребности и надобности въ переоцѣнкѣ
ихъ, — не понималъ: зачѣмъ? Передъ мощами или
чудотворною иконою, онъ никогда не вдался бы въ
полемику: ему безполезно. Все равно, молъ, что
А. II. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ
145
переучиваться азбукѣ! Внимательно и спокойно
вглядываясь въ толпу богомольцевъ на паперти
церковной или въ монастырскомъ дворѣ, Чеховъ
нисколько не интересуется таинственною силою,
которая ихъ собрала, но вдумчиво группируетъ
черточки ихъ субъективнаго отношенія къ этой
силѣ, научно классифицируя ихъ, чтобы потомъ
соединить въ глубокую патологическую картину
мистическаго экстаза, религіозной маніи и т. п. На-
шумѣвшій недавно «Савва» Леонида Андреева вы-
шелъ всецѣло изъ ревниваго духа толстовскаго.
Чехову онъ нисколько не родня. Чеховъ класси-
фицировалъ бы «Савву» какъ религіозно помѣшан-
наго — только съ другой стороны: не отъ созида-
нія, а отъ разрушенія, не отъ благоговѣнія, а отъ
кощунства. Я никогда не былъ религіозенъ, но
въ юности своей пережилъ довольно длинный пе-
ріодъ настроенія, которое въ тридцатыхъ и соро-
ковыхъ годахъ, съ легкой руки Гейне, получило
названіе «христіанскаго романтизма»: любилъ пи-
сать легенды о Христѣ и святыхъ, съ красивою
фантастикою, напитанною пантеистическимъ ли-
ризмомъ. Чеховъ вылѣчилъ меня отъ этой бо-
лѣзни въ одинъ пріемъ. Прочиталъ онъ нѣсколь-
,ко моихъ святочныхъ и пасхальныхъ разсказовъ.
— Послушайте же, — говоритъ, — какъ это у
васъ сказывается, что вы въ оперѣ пѣли ...
— Чѣмъ? — изумился я.
— Послушайте же, аккорды у васъ тамъ...
сразу слышно, что вы привыкли къ хорошему
оркестру ... Ну, и освѣщеніе ... То въ голубомъ
свѣтѣ, то въ розовомъ, то въ золотомъ, то въ зе-
леномъ ... Послушайте же: апоѳеозъ ...
Убилъ!
Л. В. Амфитеатровъ. XIV.
10
146
Славные мертвецы.
Съ тѣхъ поръ меня отъ этой красивой фаль-
ши — какъ бабушки отчитали. Вотъ какой былъ
это человѣкъ!
Идея Руссо безжизненна безъ естественной ре-
лигіи, и Толстой, какъ Руссо XIX вѣка, долженъ
былъ стать религіознымъ апостоломъ и новато-
ромъ. Чеховъ, этотъ меланхолическій и мягкій, но
послѣдовательный и неуклонный потомокъ Базаро-
ва, олицетворялъ собою демократическій эпилогъ
русскаго вольтеріанства, съ безрадостнымъ под-
счетомъ его итоговъ наканунѣ «сумерковъ боговъ».
И мы жили въ этомъ эпилогѣ. И онъ былъ намъ
родной. И его міровоззрѣніе было нашимъ. И ре-
лигія, которую кстати, усердно вытравляла изъ
юношества семидесятыхъ и восьми десятыхъ годовъ
школа К. П. Побѣдоносцева и Д. А. Толстого, для
насъ также была полосою гипотезъ, въ которыхъ
не встрѣчалось надобности. Поиски религіи, такъ
страстно наполнившіе жизнь интеллигенціи въ девя-
ностыхъ годахъ, намъ были дики. Если что было
непріятно и антипатично для нашего поколѣнія въ
обращенномъ и опрощенномъ Толстомъ, то это,
конечно, его религіозность и ярко выраженная вра-
жда къ матеріализму; неуклонная и неумолимая
тенденція заключить прогрессъ и цивилизацію въ
этическія рамки раціоналистической секты, свое-
образной яснополянской или долгохамовнической
штунды, что ли. Религіозная пропаганда Толсто-
го была очень громка и шумна, но, въ положи-
тельной части своей, большихъ результатовъ не
принесла и въ массы не пошла. Толстовскія общи-
ны и колоніи застыли на положеніи временнаго
и моднаго курьеза. Гораздо важнѣе была отри-
цательная часть, бившая памфлетическимъ тара-
А. П. Чеховъ. Оклеветанныя Чеховъ.
147
номъ въ устарѣлые устои обрядовой церковности съ
такими разрушительными послѣдствіями, что мы
можемъ смѣло приравнивать девяностые годы рус-
скаго XIX вѣка, какъ демократическое изобли-
ченіе Византіи, къ XV вѣку за Западѣ, когда де-
мократическая реформація разваливала своими
изобличеніями папскій Римъ.
* •
*
То же самое приходится сказать и о «Фрегатѣ
Палладѣ» ... Что же? Развѣ Чеховъ неправду ска-
залъ? Конечно, уже скучно, потому что старо, да
еще и написано человѣкомъ, который очень мало
интересовался тѣмъ, что видѣлъ. Добролюбову го-
раздо раньше Чехова была несимпатична книга
Гончарова безстрастіемъ своимъ, въ которомъ отра-
зились только тѣ впечатлѣнія, что насильно и да-
же не безъ противодѣйствія авторскаго ворвались
въ лѣнивую душу литературнаго Обломова. Не го-
ворю уже о томъ, что въ вѣкѣ паровыхъ судовъ па-
русныя приключенія, вообще, сохраняютъ лишь
архаическій интересъ. Стало быть, что же остает-
ся читателю въ концѣ XIX вѣка отъ «Фрегата Пал-
лады», писанной въ пятидесятыхъ годахъ? Картины
природы и экзотической жизни? Да Чеховъ самъ
совершилъ такое же плаваніе, какъ Гончаровъ, и
видѣлъ, что эти картины уже никуда не годятся.
Въ прогрессѣ 50 лѣтъ шаръ земной измѣнился, и
нынѣшній Сингапуръ — не классическій Синга-
пуръ Гончарова, а, сунувшись воевать съ гонча-
ровскою Японіей, мы были на голову разбиты Япо-
ніей настоящею, которая Гончарову и во снѣ не
снилась. Превосходный слогъ и образность? Ихъ
Чехова», конечно, и не отрицаетъ, но... хорошаго
10*
148
Славные мертвецы.
слога и нѣсколькихъ поэтическихъ рисунковъ ма-
ловато, чтобы спасти устарѣлое сочиненіе отъ об-
щей скуки.
О продажѣ Чеховымъ сочиненій своихъ за
75.000 рублей Марксу я много писалъ непосред-
ственно послѣ смерти Антона Павловича, засту-
паясь за А. Ф. Маркса, нынѣ также уже покой-
наго. Марксъ купилъ чеховскія сочиненія не за
75.000рублей, а за 75.000+п. листовъХ250 рублей,
которые автору будетъ впредь угодно опублико-
вать, включая сюда и юношескія произведенія,
+ 200 рублей общей надбавки за листъ каждыя
пять лѣтъ, начиная съ 1899 года. На всѣ 50 лѣтъ
собственности это даетъ 2050 рублей за листъ.
Цифра, дѣйствительно, не малая, и г. Ежовъ правъ,
когда выражаетъ недоумѣніе, почему въ прессѣ
былъ поднятъ шумъ изумленія и даже негодова-
нія, что молъ несчастный Чеховъ продешевилъ
свои сочиненія, а разбойникъ Марксъ взялъ ихъ
чуть не даромъ.
Но г. Ежовъ забываетъ отмѣтить, кто, глав-
нымъ образомъ, поднималъ этотъ шумъ, имѣвшій
цѣлью не столько защитить Чехова, сколько
уязвить Маркса, что и удалось въ полной мѣрѣ. Не-
заслуженныя непріятности по скандалу, поднятому
вокругъ чеховского контракта, тяжело отозва-
лись на здоровьѣ стараго издателя и должны быть
причислены къ причинамъ, быстро сведшимъ его
въ могилу: Марксъ не пережилъ Чехова и годомъ.
Г-нъ Ежовъ странно возмущается попреками, буд-
то Чеховъ продешевилъ свои сочиненія, на стра-
ницахъ «Историческаго Вѣстника» — органа того
самаго издательства, изъ котораго, главнымъ обра-
зомъ, и исходили эти попреки. Въ Петербургѣ во-
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
149
пило объ угнетеніи Чехова «Новое Время», а въ
Москвѣ — «Русское Слово». То есть вопили двѣ
богатѣйшія русскія издательскія фирмы, которыя,
однако, несмотря на личныя дружескія отношенія
главъ своихъ съ Антономъ Павловичемъ, сами до
Марксовыхъ 75.000 руб. шагнуть поскупились и не
посмѣли, а упустивъ курицу, несущую золотыя
япца, въ чужія, болѣе щедрыя руки, взвыли бла-
гимъ матомъ и, въ горести собственнаго промаха,
проклинали и позорили Марксову удачу.
Изъ маленькой замѣтки въ «Рѣчи» вижу, что
г. Ежовъ понаписалъ довольно гадостей и помимо
тѣхъ, что отразила перепечатка «Од. Нов.», но,
такъ какъ онѣ тамъ — въ пересказѣ, а не въ
точномъ воспроизведеніи, то оставляю ихъ безъ вни-
манія ...
Г-нъ Ежовъ сѣлъ въ очень нехорошую лужу и
отъ купанія въ ней врядъ ли скоро и легко отчи-
стится. Такія имена, какъ Чеховъ, обще-
ство не уступаетъ клеветамъ безъ боя, а «Божій
судъ» караетъ неправо мечъ свой подъемлюща-
го. Что меня удивляетъ, это — зачѣмъ и какъ
г. Ежова допустили срамить себя завѣдомыми не-
правдами. Помня, какъ искренно и нѣжно любилъ
А. С. Суворинъ Антона Павловича, съ какою бла-
гоговѣйною страстностью относился онъ къ жизни
и дѣятельности Чехова, какъ онъ былъ влюбленъ въ
этотъ умъ, талантъ и характеръ, какъ онъ хо-
рошо и трогательно гордился ролью, которую бы-
ло суждено ему сыграть въ чеховскомъ развитіи, —
я рѣшительно отказываюсь понимать, какими судь-
бами столь глупо шипящій пасквиль на Чехова могъ
появиться на страницахъ журнала, издательски
подписываемаго А. С. Суворинымъ. Развѣ — одно:
150
Славные мертвецы.
выдалъ старый журналистъ разъ навсегда бланкъ
свой въ родѣ Іеіге бе сасЬеІ, а — что по бланку
этому дѣлается, кого и какъ въ литературную
Бастилію сажаютъ, уже махнулъ рукою, слѣдить не-
когда ...
Саѵо <1і Ьаѵа^па.
1909. VIII, 27.
2.
Я прочиталъ въ «Новой Руси» слѣдующія
строки:
«Г-нъ Ежовъ, вылившій ушатъ грязи на Чехова,
сегодня возражаетъ Амфитеатрову, сообщившему,
будто бы покойный Чеховъ «доставилъ г. Ежову мѣ-
сто» московскаго фельетониста въ «Нов. Времени».
«Это, — пишетъ онъ, — чистѣйшая ложь, неиз-
вѣстно зачѣмъ понадобившаяся г. Амфитеатрову».
Г -ну Ежову дѣйствительно «доставилъ мѣсто
фельетониста въ «Новомъ Времени» одинъ чело-
вѣкъ, и зовутъ его — Н. М. Ежовъ».
«Н. М. Ежовъ» — это звучитъ гордо и пусть се-
бѣ звучитъ.
Въ теченіе моей литературной дѣятельности,
которой идетъ уже третій десятокъ лѣтъ, мнѣ слу-
чалось неоднократно впадать въ ошибки, которыя
вызывали опроверженія со стороны заинтересован-
ныхъ лицъ. Если опроверженія бывали основатель-
ны, я охотно признавалъ свою ошибку, какъ бы
щекотлива ни была она, и приносилъ повинную.
Но никто, никогда ни по какому случаю не могъ и
не можетъ мнѣ бросить упрека въ томъ, чтобы я
впалъ въ ошибку недобросовѣстно и по злому
умыслу, то есть, печатно солгалъ, какъ изволитъ
выражаться г. Ежовъ.
А. II. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
151
Дѣйствительно, неизвѣстно — зачѣмъ бы мнѣ
понадобилось оболгать г. Ежова. Я «Новаго Време-
ни» вотъ уже четыре года не видалъ, съ послѣдней
своей побывки въ Петербургѣ, въ декабрѣ 1905 го-
да, а г. Ежова не читывалъ лѣтъ десять-двѣна-
дцать навѣрное. Такъ что, откровенно сказать,
онъ для меня — воспоминаніе въ полномъ смыслѣ
слова лѣтописное. Въ старину никакихъ непріят-
ностей съ г. Ежовымъ у меня никогда не было, на-
противъ — относился я къ нему хорошо, и онъ ко
мнѣ всегда былъ любезенъ. Еще недавно мнѣ
пришлось отмѣтить его имя и симпатію къ нему
А. П. Чехова въ статьяхъ «Романъ Чехова» («Кіев-
ская Мысль») и «Скороспѣлая безтактность»
(«Одесскія Новости»). Если бы мнѣ не попались на
глаза выдержки изъ отвратительной статьи г. Ежова
(въ цѣломъ видѣ я такъ-таки ея не читалъ), я не
зналъ бы даже, существуетъ ли онъ на свѣтѣ, пи-
шетъ ли и гдѣ пишетъ. Признаюсь: я съ трудомъ
повѣрилъ, что это — тотъ Ежсвъ. Не хотѣлось
вѣрить.
Воспоминанія мои о 1896 годѣ совершенно опре-
дѣленны и ясны. Да это даже не воспоминанія, а —
вчерашній день. Закрой глаза, — и лица видишь,
голоса слышишь. Изъ разсказа моего — очень
осторожнаго, потому что память подсказываетъ
мнѣ гораздо больше подробностей, — о желаніи и
стараніи Чехова устроить г. Ежова, не могу взять
обратно ни единой черты. Это — фактъ, хотя
г. Ежовъ и звучитъ гордо.
Оплевавшій клеветами больного, — потому что
иначе пришлось бы сказать: злого, — воображе-
нія могилу покойнаго учителя и друга (употребляю
это слово потому, что, сколько ни встрѣчалъ я
152
Славные мертвецы.
А. П. Чехова, онъ всегда говорилъ о г. Ежовѣ съ
пріязнью и доброжелательствомъ истинной дружбы),
г. Ежовъ доказалъ уже, что понятіе литературной
чести въ немъ слабо. Отрицая фактъ, его выдум-
ки опровергающій, онъ лишь ставитъ точку на
этомъ плачевномъ для него і.
Засимъ — предоставляю г. Ежова его совѣсти и
говорить о немъ больше не намѣренъ.
Два слова «Новой Руси», нашедшей нужнымъ
снабдить слова г. Ежова слѣдующимъ примѣча-
ніемъ:
«Курьезная защита, какъ и странное обвине-
ніе. Вотъ и Чехову ставили въ вину, что онъ не-
достаточно благодаренъ «Новому Времени», кото-
рое его вывело въ публику. Такіе мотивы и моти-
вировки могли бы остаться за предѣлами литера-
туры, гдѣ имъ и мѣсто».
«Вѣрно, а, можетъ быть, и ... невѣрно'.^ Дѣло
совсѣмъ не въ томъ, кто кому за что благода-
ренъ и благодаренъ ли. Разсказъ мой былъ вы-
званъ обвиненіями Чехова въ сухости и генераль-
скомъ, недоброжелательномъ отношеніи къ товари-
щамъ его литературной молодости. Полагаю, что
лучшаго и нагляднѣйшаго опроверженія этой небы-
лицы, чѣмъ въ стараніи А. П. Чехова доставить
самому автору обвиненій столь обезпеченную и
громкую трибуну, какую представляло собою въ
1896 году «Новое Время», искать нечего. Тогда
трибуны-то газетныя были наперечетъ. Мы ско-
ро забываемъ исторію. Правду-то говоря, вѣдь
только двѣ газеты и были «настоящія», то есть, и
съ вліяніемъ, и съ публикою: «Русскія Вѣдомости»
въ Москвѣ и «Новое Время» въ Петербургѣ.
Остальнымъ всѣмъ чего-нибудь изъ двухъ не хва-
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
153
тало: либо вліянія, либо публики. И не знаю, по-
чему должна остаться за предѣлами литературы за-
щита великаго писателя, который давалъ друзьямъ
своимъ хлѣбъ, противъ злой клеветы, будто онъ
давалъ имъ камень.
Мнѣ могутъ возразить на это:
— Да что же за благодать была хотя бы для
г. Ежова попасть въ «Новое Время»? Г-нъ Ежовъ въ
старину какъ будто числился въ либеральномъ ла-
герѣ. А. П. Чеховъ, значитъ, его не устроилъ, а
скорѣе перевелъ на совсѣмъ неудобные рельсы.
Отвѣчу:
— Тутъ нужна историческая перспектива.
1896-й годъ нельзя судить по точкамъ зрѣнія
1909-го. Вспомните только что сказанное о тогдаш-
ней рѣдкости газетныхъ трибунъ, а тѣмъ болѣе съ
широкой аудиторіей. Могу еще прибавить къ тому,
что московскій фельетонъ «Новаго Времени» былъ
своего рода удѣльнымъ княжествомъ, почти неза-
висимымъ отъ метрополіи. Я, напримѣръ, не
помню ни одного серьезнаго редакціонаго вмѣша-
тельства въ мою фельетонную работу съ 1892 по
1896 годъ. А были очень острые моменты: полеми-
ка о воспитательномъ домѣ, разоблаченія злоупо-
требленій іпо постройкѣ памятника Александру II,
бурныя сраженія съ «Московскими Вѣдомостями».
До меня московскимъ фельетонистомъ «Новаго
Времени» — что-то лѣтъ пятнадцать — былъ
А. Д. Курепинъ, человѣкъ весьма либеральный, по-
читавшій себя «краснымъ», съ портретомъ Герце-
на надъ письменнымъ столомъ, сотрудникъ «Рус-
скихъ Вѣдомостей», и тоже отлично уживался.
Такъ что московскій фельетонистъ «Новаго Вре-
мени», въ девяностыхъ годахъ, былъ сила, хорошо
154
Славные мертвецы.
оплаченная, широко вліятельная и фактически сво-
бодная. Слѣдовательно, отдавая ее въ руки, кото-
рыя онъ считалъ талантливыми и честными,
Антонъ Павловичъ дѣйствовалъ Ьопа Тісіе и въ отно-
шеніи своего друга, и въ отношеніи публики.
Я могъ бы еще прибавить, что «Новое Время»
девяностыхъ годовъ, при всѣхъ своихъ отрица-
тельныхъ сторонахъ, все-таки было далеко не тѣмъ,
что представляетъ собою «Новое Время» истекаю-
щаго десятилѣтія. Но объяснять это «Новой Ру-
си» значило бы ломиться въ открытыя двери. Кому
же лучше знать и помнить свою старую програм-
му, какъ не вдохновителю «Новой Руси» Алексѣю
Алексѣевичу Суворину, который въ девяностыхъ
годахъ былъ фактическимъ редакторомъ «Новаго
Времени», и сотрудникомъ, ушедшимъ вмѣстѣ съ
нимъ въ 1903 году изъ Эртелева переулка въ Ко-
венскій, чтобы основать «Русь»?
Еще.
«Недостаточно благодаренъ «Новому Времени»,
которое его вывело въ публику».
Мнѣ кажется, что пора уже разобраться въ
этой подробности чеховской біографіи. Потому
что, какъ бы ни думала «Новая Русь» о благодар-
ности, но качество это не изъ похвальныхъ, безот-
носительно къ адресу, по которому оно про-
является. Если бы Чеховъ имѣлъ за что благо-
дарить «Новое Время», и, все-таки, остался бы не
благодарнымъ, это ему чести не дѣлало бы. Но
вѣдь этого нѣтъ, это миѳы ... Тому, кто вывелъ
Чехова изъ юмористическихъ журналовъ въ боль-
шую публику, Чеховъ и былъ, и остался до могилы
глубоко благодаренъ. Въ своей привязанности и
дружбѣ къ тому человѣку Антонъ Павловичъ вы-
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
155
казалъ даже большое гражданское мужество, такъ
какъ новые друзья въ передовомъ лагерѣ извиняли
эти старыя добрыя отношенія только скрѣпя сердце,
а многіе, и весьма, на Чехова за нихъ дулись. Этотъ
человѣкъ — А. С. Суворинъ, но — единолично ста-
рикъ Суворинъ. Что касается газеты «Новое Вре-
мя», какъ «корпораціи», — ей А. П. Чеховъ ни на
кончикъ ногтя ничѣмъ не обязанъ! Напротивъ, —
достаточно бывало, чтобы А. С. Суворинъ «про-
зѣвалъ», и «любимцу» его съ легкимъ сердцемъ пре-
подносилась какая-нибудь милая редакціонная
штучка, въ родѣ пресловутаго буренинскаго:
Беллетристику-то, — эхъ, увы! —
Пишутъ Гаршины да Чеховы,
Баранцевичи, да Альбовы...
Почитаешь, — станетъ жаль Бовы!
Сейчасъ пользуется большимъ успѣхомъ книга
Анатоля Франса: «Ьез зері (етшез бе Іа ВагЬе-
Еіеие е( аиігез сопіез тегѵеіііеих». Я видѣлъ уже
два русскихъ перевода перваго, заглавнаго разска-
за: «Семь женъ Синей Бороды по подлиннымъ до-
кументамъ».
Не люблю я Анатолія Франса, сколь ни бли-
стателенъ его «стиль». Великій мастеръ пустяковъ
и грандіозный ракъ на безрыбіи. Холодный, какъ
ледъ, режиссеръ остроумно надуманныхъ комби-
націй, въ которыхъ всегда очень много кабинет-
ной мысли и очень мало живого непосредственнаго
наблюденія. Несомнѣнно, что Анатоль Франсъ —
большой и образованный умъ, но, опять-таки, умъ
спеціальный: типически галльскій сухой умъ, для
котораго, кромѣ себя, нѣтъ ничего своего, и
все — чужое, а чужое онъ умѣетъ разсматривать
только съ снисходительнаго высока, съ улыбкой
156
Славные мертвецы.
убѣжденнаго превосходства. Конечно, изъ боль-
шинства своихъ литературныхъ ровесниковъ Ана-
толь Франсъ выгодно выдѣляется тѣмъ, что его
наблюденія свысока-снисходительныя и благо-
желательныя, что во Франціи большая рѣдкость.
Нѣтъ литературы, болѣе генеральской, и по отно-
шенію къ читателю, и по отношенію къ предметамъ
изображенія, чѣмъ французская. Это отзывает-
ся и въ товарищескихъ взаимоотношеніяхъ фран-
цузскихъ литераторовъ. Нигдѣ въ Европѣ, ка-
жется, тайг’ы не держатся болѣе богами, а вертя-
щіеся въ ихъ орбитѣ писателечки болѣе лакеями
(льстивыми или грубіянами, но лакеями), чѣмъ въ
Парижѣ. Въ Италіи эти обожествляющіе нравы про-
буетъ вводить Д’Аннунціо, но — въ концѣ кон-
цовъ — онъ въ своей маніи величія одинокъ,
и надъ нимъ смѣются. «Свысока» Анатоля Фран-
са приличнѣе многихъ другихъ, но «свысока»,
какое бы то ни было, все-таки остается «свысо-
ка». У Анатоля Франса совершенно отсутствуетъ
драгоцѣнный даръ нашихъ русскихъ и англійскихъ
литературныхъ художниковъ стоять въ уровень съ
человѣчествомъ, которое они отражаютъ. Дик-
кенсъ, Теккерей, Джоржъ Элліотъ, Бретъ Гартъ,
Маркъ Твенъ, Уэльсъ, Достоевскій, Тургеневъ, Пи-
семскій, Левъ Толстой (въ художественномъ твор-
чествѣ), Салтыковъ, Антонъ Чеховъ, Максимъ
Горькій, Леонидъ Андреевъ, Купринъ — всѣ они
люди, потому что люди. Французскій корифей —
потому, что онъ удостаиваетъ быть человѣкомъ.
Исключеній очень мало. На первомъ планѣ, ко-
нечно, вспоминаются прекрасныя фигуры Жоржъ
Зандъ и Гюи де-Мопассана. Оттого-то они имѣли
такой звучный откликъ въ русской литературѣ и
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ
157
столь огромное вліяніе на наше общество. Но ни-
кто на французскомъ Олимпѣ литературномъ не
очевиднѣе въ этомъ удостоиваніи, чѣмъ Анатоль
Франсъ. Это — маленькое олимпійское божество,
которое въ уединеніи надумалось быть человѣкомъ
и съ снисходительною усмѣшкою примѣряетъ на
себя человѣческій образъ и подобіе. Слозно
принцъ, играющій въ любительскомъ спектаклѣ
рабочаго. Принцъ можетъ быть хорошимъ акте-
ромъ и божество въ человѣческомъ образѣ и по-
добіе можетъ казаться совершенствомъ двуногой
породы, но, все-таки, они — ряженые. И когда я
читаю культурнѣйшія и гуманнѣйшія страницы
Анатоля Франса, то, — при глубочайшемъ уваже-
ніи къ прекрасно воспринятымъ идеямъ и къ гра-
жданскому мужеству, съ которымъ онъ преподно-
ситъ консервативнѣйшему изъ консервативныхъ
французскому буржуазному обществу укоритель-
ныя истины, хотя довольно скромныя, но все же
непріятныя, — нѣтъ, не зажигаютъ меня электри-
ческіе фонарики его краснорѣчія! Я очень радъ и
благодаренъ, что божество, переодѣвшись человѣ-
комъ, ведетъ въ этомъ костюмѣ линію человѣка
порядочнаго, а не «мерзавца своей жизни». Но
не могу отдѣлатья отъ мысли, что, въ сущности,
божеству все равно, ибо все одинаково чуждо, и
весь этотъ наивный спектакль не взаправду, но:
Магадэвъ, земли владыка,
Къ намъ въ шестой нисходитъ разъ,
Чтобъ отъ мала до велика,
Снова всѣхъ извѣдать насъ,
и результаты ревизіи записать затѣмъ божествен-
но-изящнымъ, отточеннымъ въ самовлюбленности,
159
Славные мертвецы.
стилемъ въ желтую книжку, которую съ благо-
говѣніемъ выпустятъ въ свѣтъ Кальманъ и Леви.
Ахъ, этотъ стиль... Я не могу не сознавать,
что онъ въ своемъ родѣ совершенство, что изъ
него глядитъ на міръ незримыми очами цѣлая
историческая культура, и пр. и пр. Но, покуда чи-
таю страницы, исчерченныя глаголомъ боговъ, ста-
рая реалистическая закваска, по наслѣдству отъ
Базарова, вопіетъ въ душѣ моей:
— О, другъ мой, Анатолій Францовичъ! Не го-
вори столь красиво!
И, подобно тому, какъ у Петронія нѣкто искрен-
но сокрушался, что «по множеству боговъ въ на-
шей странѣ гораздо легче встрѣтить бога, чѣмъ
человѣка», начинаю — кощунственно, можетъ
быть, — подумывать:
— А не протянуть ли руку къ книжной полкѣ,
да не снять ли съ нея, взамѣнъ «Магадэва, земли
владыки», грубаго, но отъ человѣкъ сущаго
Мирбо?
Литературная надменность исключаетъ юморъ.
Французы — очень остроумные комики и иногда
злые, хлесткіе сатирики, нерѣдко юмористы. Не
юмористъ и Анатоль Франсъ, послѣдній пережи-
токъ энциклопедическаго ёзргіі, о которомъ рус-
скій умъ еще восемьдесятъ лѣтъ тому назадъ
сдѣлалъ роковое и, можно сказать, погребальное
заключеніе:
Старикъ, по-старому шутившій —
Отмѣнно ловко и умно,
Что нынче нѣсколько смѣшно...
Эта неспособность къ юмору печально сказы-
вается въ пародіи Анатоля Франса на легенду о Си-
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
158
ней Бородѣ. Она впятеро длиннѣе самой сказки и
утомительно многословна. Крутитъ-крутитъ, вер-
тіггъ-вертитъ. Остроумничанье на 55 страницахъ
изъ-за выѣденнаго яйца. Водевиль въ 5 дѣйствіяхъ
съ чисто галльскою моралью, что мужчины —
пай, а женщины — бяки.
Считаютъ нѣкоторые Анатоля Франса филосо-
фомъ и скептикомъ ... Къ званію «философа» я пи-
таю священный ужасъ и предъ облеченными имъ
умолкаю. Что касается практическаго скептициз-
ма, намъ, русскимъ, врядъ ли кто въ состояніи да-
вать уроки по этой части. Французскимъ скепти-
камъ приходится еще серьезно встрѣчаться съ та-
кими милыми устоями буржуазной соціальности,
до нѣкоторыхъ и весьма многочисленныхъ условій
религіи и этики включительно, которыхъ у насъ
въ мало-мальски образованной и порядочной средѣ
давно ужъ и слѣдъ простылъ (по крайней мѣрѣ,
принципіально), и они частью уже сданы, частью
сдаются, частью готовятся быть сданными въ ла-
кейскую — чернымъ сотнямъ. Высшій же фило-
софскій скептицизмъ интересенъ только тогда,
когда у скептика есть свои ясный отвѣтъ на во-
просъ:
— Во имя чего твое сомнѣніе?
У Анатоля Франса этого отвѣта нѣтъ, потому
что его отвѣтъ за сто слишкомъ лѣтъ раньше данъ
Вольтеромъ, и, въ огромной части, скептическое
воззрѣніе Анатоля Франса — тѣхъ же щей, да по-
жиже влей. Когда же онъ пытается высвободить-
ся отъ наслѣдій XVIII вѣка и стать на собствен-
ныя ноги, выходитъ бѣдно и незначительно. Въ
попыткахъ самостоятельнаго скептицизма Ана-
толь Франсъ очень напоминаетъ тѣхъ частыхъ въ
160
Сланные мертвецы.
обществѣ господъ, которые даже — «позвольте
мнѣ еще стаканъ чаю» — произносятъ съ загадоч-
ною усмѣшкою и за это слывутъ умными и на-
смѣшниками.
На-дняхъ я перечитывалъ «Бѣсовъ» Достоевскаго.
Извѣстно, что литераторъ Кармазиновъ тамъ—ка-
рикатура на Тургенева. Да, на Тургенева-то ка-
рикатура, и теперь, когда мы знаемъ тургеневскую
біографію по воспоминаніямъ и письмамъ, — ка-
рикатура совсѣмъ не мѣткая, въ слѣпой злобѣ
мимо ринутая. Но я почти увѣренъ, что, читая
«Бѣсовъ» въ переводѣ (тѣмъ болѣе, что русская
иронія передается на другіе языки ужасно туго),
французъ развѣ лишь смутно чувствуетъ кари-
катурный смыслъ Кармазинова. Для русскаго ли-
тературнаго корифея — да, карикатура; но для
французскаго—типическій портретъ. И творческая
самовлюбленность, и позировка на всевозможныхъ
пьедесталахъ, и щегольство красивыми идейками
въ ювелирныхъ словечкахъ, и безобидное вольно-
мысліе наслѣдственнаго, но потертаго въ поколѣ-
ніяхъ, вольтеріанства, и любующееся прелестями
своими остроуміе, которое свѣтитъ, да не грѣетъ,
и — главное — стиль, стиль, стиль... Изъ 40
безсмертныхъ академій болѣе или менѣе Кармази-
новыхъ — добрая половина. Анатоль Франсъ —
Кармазиновъ въ высокой степени.
Когда Кармазиновъ читалъ свое «МегсІ», —
«— Вы вовсе никогда не видали Анка Марція,
это все слогъ! — раздался вдругъ одинъ раздра-
женный, даже какъ бы наболѣвшій голосъ».
Анатолю Франсу не приходится слышать столь
непочтительныхъ возраженій, но онъ тоже не ви-
далъ семи женъ Синей Бороды, и — «это слогъ».
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ. 161
А вотъ покойный Антонъ Павловичъ Чеховъ
ихъ видѣлъ. Я живо помню его юмористическую
обработку сказки о Синей Бородѣ, написанную
по просьбѣ издателя «Будильника», В. Д. Левин-
скаго. Была она объемомъ около 7* печатнаго ли-
ста, — ну, можетъ быть, дотянула бы до полови-
ны, — но на этомъ коротенькомъ пространствѣ
уловила семь живыхъ и мѣтко схваченныхъ жен-
скихъ типовъ. Было и впятеро короче, и веселѣе,
и глубже, и просто умнѣе, взрослѣе, что ли, чѣмъ
у Анатоля Франса.
Въ Марковскомъ собраніи сочиненій Чехова
этой вещицы нѣтъ. Послѣ напрасныхъ поисковъ
по томамъ, я, заинтересованный этою пропажею,
вообще переизслѣдовалъ содержаніе первыхъ вы-
пусковъ и убѣдился, что огромныя залежи матеріа-
ла, разбросаннаго молодымъ Чеховымъ по юмори-
стическимъ журналамъ восьмидесятыхъ годовъ, еще
едва тронуты. По первому же приступу, при томъ
только по голой памяти, безъ матеріала передъ гла-
зами, я припомнилъ 15 чеховскихъ разсказовъ и на-
бросковъ въ періодѣ 1882—1886 годовъ, которыхь
нѣтъ въ марксовскомъ собраніи. Я не запоминаю
названій, но сюжеты, отдѣльныя фигуры, удачныя
фразы и словечки крѣпко держатся въ моей памяти.
Такъ, напримѣръ, пѣтъ — направленнаго противъ
классической системы образованія — превосход-
наго разсказа о томъ, какъ А. П. Чеховъ, будто
бы, обучалъ котенка ловить мышей и довелъ не-
счастнаго до того, что тотъ — уже взрослымъ ко-
томъ — удиралъ, завидѣвъ мышь, какъ отъ чор-
та. Нѣтъ разсказа, въ которомъ, пожалуй, уже
слышались ноты будущей «Дуэли»: разговоръ на
бульварѣ между двумя молодыми людьми — одинъ
А. В. Амфитеатровъ. XIV. П
162
Славные мертвецы.
уравновѣшенный работникъ, трудолюбивая пчела,
а другой — хвастунъ, неврастеникъ, дармоѣдъ, про-
тотипъ Лаевскаго. Объ анонимномъ матеріалѣ, за-
ключенномъ по преимуществу въ «Будильникѣ»
указанныхъ годовъ, я уже не говорю. Вотъ вмѣ-
сто того, чтобы пасквили на Чехова писать,
г. Ежовъ лучше этими раскопками занялся бы. А
ему это трудъ доступный, потому что, начиная съ
1884 (а, можетъ быть, и раньше?) года, г. Ежовъ
и А. С. Лазаревъ-Грузинскій — ближайшіе подра-
жатели Антоши Чехонте — стояли къ «Будильни-
ку» очень близко. Что касается 1882 и 1883 го-
довъ, тутъ, пожалуй, теперь, за множествомъ смер-
тей и прочихъ выбытій изъ литературы, только я
могъ бы дать нѣкоторыя указанія и по тѣсной при-
косновенности моей къ тогдашнему «Будильнику»
и по близкой дружбѣ съ покойнымъ А. Д. Куре-
пинымъ, его аккуратнѣйшимъ и симпатичнѣйшимъ
редакторомъ. Вотъ кто — Александръ Дмитріевичъ
Курепинъ — по настоящему-то первый «открылъ»
Чехова и втянулъ его въ постоянную работу. Пра-
вда, открылъ его для «Будильника», но — лиха бѣда
начать, и — «отъ копеечной свѣчки Москва сго-
рѣла».
Раскопки чеховскія производить надо съ огляд-
кою и съ комментаріями. А то недавно гдѣ-то пе-
репечатаны были нѣкоторые изъ забвенныхъ че-
ховскихъ разсказовъ, и въ критикѣ были высказы-
ваемы патетическія сожалѣнія, что Чехову —
лишь бы пробить себѣ дорогу — приходилось пи-
сать даже «повѣсти изъ венгерской жизни». Между
тѣмъ, — если только дѣло идетъ о большой повѣ-
сти, — она имѣла своимъ происхожденіемъ шуточ-
ное пари между А. Д. Курепинымъ и Чеховымъ, что
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
163
послѣдній напишетъ повѣсть изъ венгерской жи-
зни, которую всѣ примутъ за переводную изъ Ма-
вра Іокая. Когда изслѣдователь разбираетъ Че-
хова, то — почти при каждомъ возникающемъ
сомнѣніи онъ имѣетъ право прежде всего заподо-
зрить: не было ли тутъ какой-либо рѣзвой шутки
или веселой мистификаціи? Иначе вѣдь и «Сладо-
страстнаго мертвеца» можно въ серьезъ принять.
Или повѣсть демонической дѣвицѣ, которую пе-
релюбили всѣ рѣшительно мужчины, дѣйствующіе
въ этомъ произведеніи, и только съ кучеромъ вы-
шла у нея непріятность: не то онъ ее кнутомъ, не
то она его хлыстомъ, — а потомъ у нея, за ея пре-
ступленія, сдѣлалась мертвая голова, такъ-таки
вотъ совсѣмъ какъ у покойницы, и, наконецъ, она
въ качествѣ наказаннаго порока и къ торжеству
добродѣтели, погибла, увязнувъ въ грязной глинѣ
знаменитой Кукуевской катастрофы.
Саѵі <11 Еаѵадпа.
1909. IX. 25.
3.
Переспали мнѣ новое сочиненіе г. Ежова «Моя
статья о Чеховѣ», въ которой авторъ чинитъ рас-
праву съ недовольными его первымъ сочиненіемъ.
Ругается добрый человѣкъ, дай Богъ ему здоровья,
безъ передышки. Пишетъ г. Ежовъ противъ г.г. Из-
майлова, Сакулина, Григорія Петрова и меня. На
г. Измайлова у г. Ежова еще достало хладнокровія
и сравнительно приличнаго тона. Г-нъ Сакулинъ, по
мнѣнію г. Ежова, вступился противъ него за облитое
грязью имя Чехова только потому, что г. Ежовъ
когда-то напечаталъ какую-то неодобрительную ре-
11*
164
Сллиныв МЕРТВЕЦЫ.
цензію о какой-то «Галлереѣ русскихъ писателей»,
изданной (лѣтъ этакъ десять назадъ?) г. Скир-
мунтомъ подъ редакціей г.г. Шулятикова, Игна
това и Сакулина. «И затаилась жажда мщенья
въ душѣ озлобленной его». Страшные люди эти
русскіе приватъ-доценты! Всего въ одной трети
былъ оскорбленъ г. Сакулинъ, и то — какъ долго
помнитъ и жестоко мстить! Что же было бы, если
бы на его долю выпало цѣлое оскорбленіе? Глав-
ная ненависть г. Ежова — Григорій Петровъ. Ему
и достается максимумъ ругани, восходящей до срав-
неній, которыхъ въ русской журналистикѣ «старо-
жилы не запомнить», а потому къ повторенію не-
удобныхъ.
Со мною г. Ежовъ сражается двояко: то сажей
смажетъ, то въ утѣшеніе конфетку дастъ. Кон-
феты свои г. Ежовъ можетъ оставить при себѣ:
не ѣмъ. Что же касается мазковъ сажею, то
будь я даже вдесятеро хуже, чѣмъ ругаетъ меня
г. Ежовъ, это ни на волосъ не двигаетъ насъ къ до-
казательству, что г. Ежовъ, взводя на Чехова по-
зорящіе поклепы, имѣлъ на то фактическія дан-
ныя, а, слѣдовательно, и нравственное право. Г-нъ
Ежовъ оскорбляется, что я назвалъ его статью
«пасквилемъ», и предлагалъ мнѣ взять это слово
обратно. Съ удовольствіемъ взялъ бы, если бы г.
Ежовъ доказалъ мнѣ фактами, что Чеховъ былъ,
дѣйствительно, такой дурной товарищъ и безцере-
монно сухой человѣкъ, какимъ написалъ его г.
Ежовъ. Но, къ сожалѣнію, г. Ежовъ только руга-
етъ насъ, съ нимъ несогласныхъ, а къ доказатель-
ствамъ, повторяю, не дѣлаетъ ни шага. При та-
кой системѣ защиты, даже предлагаемый г. Ежо-
вымъ компромиссъ — считать его статью «ошиб-
Л. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
165
кою, вздоромъ, только не пасквилемъ» — не под-
ходитъ. 11, несмотря даже на угрозу г .Ежова счи-
тать меня, въ случаѣ упорства моего, «человѣкомъ
недалекимъ», я ужъ лучше какъ-нибудь перенесу это
горе, но до тѣхъ поръ, пока не встрѣчу логическихъ
причинъ къ отказу, предпочту остаться при своемъ
мнѣніи.
Г-нъ Ежовъ все старается доказать, что ему не
за что быть благодарнымъ Чехову въ его нововре-
менскомъ устройствѣ. Я придаю этому пункту
такъ мало значенія, что охотно уступилъ бы его
г. Ежову, если бы для памяти моей онъ не былъ
фактомъ твердой опредѣленности. Такъ какъ я
уже писалъ о томъ по поводу замѣтки въ «Новой
Руси», то избѣгу повторяться. Фактъ приведенъ
мною не для характеристики г. Ежова: благодаренъ
или не благодаренъ г. Ежовъ Чехову ли, другому ли
кому, до того ни мнѣ, ни публикѣ рѣшительно
нѣтъ никакого дѣла. Но для характеристики Че-
хова заботливсе отношеніе къ товарищу, въ спо-
собности котораго онъ вѣрилъ, — типическая ил-
люстрація какъ разъ той области сердца, на кото-
рую г. Ежовъ позволилъ себѣ грубыя и непра-
выя нападки. Вотъ и все. Г-нъ Ежовъ почитаетъ
фактъ чеховской рекомендаціи почему-то оскор-
бительнымъ для себя и желаетъ быть обязаннымъ
всецѣло А. А. Суворину (сыну). Относительно по-
слѣдняго я не имѣю никакихъ основаній не вѣрить
г. Ежову, но что же изъ того слѣдуетъ? Только,
что г. Ежовъ, значитъ, былъ именинникъ и на
Антона, и на Онуфрія. Не могу не прибавить, одна-
ко, что «Новая Русь», нынѣшній органъ А. А. Су-
ворина, назвала уже письмо г. Ежова, напечатан-
ное въ «Новомъ Времени», «курьезнымъ способомъ
166
Славные мертвецы.
защиты». Долженъ сказать и то, что — зная
А. А. Суворина семнадцать лѣтъ, работавъ съ
нимъ вмѣстѣ по массѣ газетныхъ вопросовъ, обмѣ-
нявшись многими дюжинами писемъ, переживъ де-
сятки согласій и споровъ, ладовъ и неладовъ, со-
всѣмъ разойдясь, наконецъ, года три тому на-
задъ, — я, тѣмъ не менѣе, рѣшительно отказы-
ваюсь узнать его въ томъ редакціонномъ самоду-
рѣ, странный портретъ котораго, съ комплимен-
тами, написалъ г. Ежовъ.
Г-нъ Ежовъ усматриваетъ промахъ и даже «до-
носъ» (ехсизег би реи!) въ моемъ удивленіи, «ка-
кимъ образомъ въ журналѣ, гдѣ стоитъ подпись
издателя Суворина, можетъ появиться статья про-
тивъ Чехова», и напоминаетъ мнѣ, что «въ жур-
налѣ, гдѣ напечатана статья, существуетъ редак-
торъ, имѣющій право выбора статей. Этотъ ре-
дакторъ не ограниченъ г. Суворинымъ узкими
рамками, гдѣ было бы указано — это пе-
чатать, а вотъ этого не печатать. Говоря такъ,
г. Амфитеатровъ оскорбляетъ редактора» и т. д.
Именно совершенное нежеланіе оскорбить редак-
тора «Историческаго Вѣстника» удерживаетъ меня
отъ заслуженнаго рѣзкаго и, вмѣстѣ съ тѣмъ,
легкаго отвѣта на эти строки — по мень-
шей мѣрѣ странныя. Скажу мягко. Мнѣ из-
вѣстно, что редакторъ «Историческаго Вѣстни-
ка», издаваемаго А. С. Суворинымъ, подписы-
ваетъ журналъ свой не съ тою безразличною
безмятежностью, какъ подписывали покойные
М. П. Федоровъ, Ѳ. И. Булгаковъ и не знаю,
кто теперь подписываетъ «Новое Время», тоже
«издаваемое» А. С. Суворинымъ. То были и суть
соломенные БНггебакІог’ы по вольному найму, а
А. П. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ.
167
редакторъ «Историческаго Вѣстника» руководить
журналомъ фактически. Но знаю и то, что из-
вѣстный литераторъ въ издателяхъ — не случайно
тряхнувшій мошною малограмотный купецъ, кото-
рый чуть ли не послѣдній узнаетъ, что въ его орга-
нѣ напечатано. Издательская отвѣтственность
А. С. Суворина за журналъ далеко не только ма-
теріальная, да и не могла бы быть только мате-
ріальною, даже если бы самъ Суворинъ того хо-
тѣлъ: громкое имя обязываетъ. Знаю также, что
А. С. Суворинъ — не ребенокъ, чтобы ставить
свой литературный бланкъ, «шутя, какъ дитя, въ
безпечности своей», на любомъ моральномъ обя-
зательствѣ, которое ему предложитъ свой человѣкъ,
хотя бы и надежный. Еще полагаю, что, какъ бы
ни была широка диктатура редактора «Историче-
скаго Вѣстника», о которой говоритъ г. Ежовъ,
журналъ этотъ все же не по секрету отъ издателя
своего выходитъ, и чтеніе его А. С. Суворину не
воспрещено. И, по всѣмъ этимъ соображеніямъ,
о роли А. С. Суворина въ появленіи статьи г. Ежова
на страницахъ «Историческаго Вѣстника» я про-
должаю недоумѣвать.
Г-нъ Ежовъ напрасно выдвигаетъ на сцену г. ре-
дактора «Историческаго Вѣстника». Къ послѣд-
нему общество не можетъ предъявить большихъ
претензій: онъ въ своемъ правѣ. Статья г.
Ежова, какъ историческій матеріалъ, не противо-
рѣчитъ программѣ журнала, написана складно, съ
Чеховымъ редакторъ близокъ не былъ, а г. Ежовъ
близокъ былъ, питать недовѣріе къ г. Ежову не
было никакого основанія, — редакторъ могъ при-
нять статью Ьопа іібе. Больше того: если бы да-
же редакторъ «Историческаго Вѣстника» лично
168
Славные мертвецы.
раздѣлялъ дурные взгляды г. Ежова на Чехова и
пустилъ ежовскую статью умышленно и по убѣ-
жденію, то, и въ такомъ случаѣ, оставалось бы
лишь изумляться, что опытный старый литераторъ
ставитъ себя въ неловкое и рискованное положе-
ніе. Но, въ концѣ-то концовъ, — его вкусъ, его
вѣра, его направленіе, — находитъ онъ почему-
то нужнымъ положить на журналъ свой дегтярное
клеймо, — ему и смывать, его дѣло редакторское.
Словомъ, между именемъ редактора «Историче-
скаго вѣстника» и именемъ Чехова стоитъ смяг-
чающее обстоятельство «чужести». Но А. С. Су-
воринъ, нѣжнѣйше влюбленный въ Чехова до кон-
ца дней его, не можетъ вѣрить, что Чеховъ былъ
дрянцо-человѣкъ, потому что А. С. Суворинъ лучше
и дольше, чѣмъ кто-либо другой въ литературѣ,
знаетъ, что Чеховъ былъ человѣкъ свѣтлый и пре-
красный. И, зная это, А. С. Суворинъ не можетъ
желать, чтобы въ народъ шли лжи о Чеховѣ, а,
слѣдовательно, не можетъ и быть ихъ издателемъ.
И видѣть его издательскую подпись подъ книжкою
«Историческаго Вѣстника», запятнанною непра-
выми нападками на Чехова, для меня, попрежнему,
остается самою невѣроятною, больною и тяжелою
подробностью во всемъ «инцидентѣ». Настолько
вольнующею, что весь инцидентъ не стоилъ бы
ломаннаго гроша, и давно можно было бы о немъ
позабыть. Отъ того, что г. Ежовъ вымѣрилъ Че-
хова своимъ аршиномъ, Антонъ Павловичъ не сталъ
ни больше, ни меньше, ни лучше, ни хуже, ни
ярче, ни сѣрѣе. Брюзжитъ что-то г. Ежовъ, ну,
и пусть его себѣ брюзжитъ. Но когда г. Ежовъ
пускаетъ въ ходъ аршинъ свой подъ Суворинскою
фирмою, тутъ уже есть чѣмъ озадачиться. От-
Л. II. Чеховъ. Оклеветанный Чеховъ. 169
ношенія между покойнымъ Чеховымъ и А. С. Су-
воринымъ — это не обывательское знакомство и
даже не простая дружба двухъ писателей: это
уже, въ нѣкоторомъ родѣ, «исторія русской ли-
тературы» ... Суворинъ — важная страница въ
жизни Чехова. Чеховъ — свѣтлая страница въ біо-
графіи Суворина. Въ свѣтлыя воды не надо валить
мусору. Даже ошибкой. И — угрюмое это дѣло:
на поляхъ свѣтлой страницы обрѣсти нехорошія
слова, начертанныя безъ пониманія случайною, чу-
жою рукою.
Саѵі ііі Еаѵарта.
1909. XII. 13.
VIII.
17 января 1860 года.
Пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ, 17 января
1860 года, родился Антонъ Павловичъ Чеховъ. Вду-
майтесь въ эту дату: какъ далеко-давно, какъ до-
потопно-старо звучитъ ея прошедшее время въ изъ-
явительномъ наклоненіи! Хотите помолодить ее?
Возьмите ту же самую дату въ условномъ обо-
ротѣ:
— Если бы Антонъ Павловичъ Чеховъ не былъ
отнятъ у Россіи раннею смертью шесть лѣтъ тому
назадъ, ему сегодня исполнилось бы всего лишь
пятьдесятъ лѣтъ.
Пятьдесятъ лѣтъ — огромная даль въ исторіи
литературы, но весьма куцый срокъ для жизни че-
ловѣческой. Даже у насъ, на Руси, гдѣ люди рано
старѣютъ, и исторія общества дѣлается юношами
или почти юношами, литераторъ дерзаетъ думать,
что къ 50 годамъ онъ прошелъ приблизительно
только двѣ трети пути, ему сужденнаго. Кто назо-
ветъ старымъ писателемъ — писателемъ прошла-
го — 57-лѣтняго Короленко? Во Франціи, Англіи,
Италіи пятьдесятъ лѣтъ для дѣятеля — политиче-
скаго, литературнаго, общественнаго — едва ко-
нецъ молодости и первая зрѣлость.
Л. П. Чеховъ. 17 января 1860 года.
171
Собственно говоря, какъ обманчиво суровое
старообразіе русской литературы и, въ сущности,
какъ она, страдалица, изможденная въ разнообра-
зіи тюремъ и мукъ своихъ, еще молода и нова!
Возьмемъ въ примѣръ эту дату — 17 января
1860 года. Она очень важна и, до извѣстной сте-
пени, центральна въ новѣйшей исторіи русской
литературы, ибо она возвѣщаетъ появленіе на
свѣтъ великаго писателя, на долю котораго выпала
огромная и грустная задача — поставить худо-
жественную концовку къ эволюціи дворянско-бур-
жуазной культуры и литературно ликвидировать
русскій XIX вѣкъ.
Годъ рожденія Чехова — расцвѣтъ русскаго
романа. «Рудину» исполнилось тогда всего четыре
года, «Асѣ», «Тысячѣ душъ» и «Обломову» — по
два, «Наканунѣ» и знаменитый нѣкогда «Подводный
камень» Авдѣева — ровесники Антону Павловичу,
дѣти 60-таго года, «Отцы и дѣти», съ типомъ Ба-
зарова, родоначальника художественно-матеріали-
стическаго анализа, который впослѣдствіи Чеховъ
доведетъ до глубинъ неописуемыхъ, до подробно-
стей атомистическихъ, уже пишутся. Гончаровъ
медленно выдумываетъ «Обрывъ». Писемскій уже
кончается. Достоевскій весь еще впереди, равно
какъ и Левъ Толстой. Русскому роману предстоитъ
быть властителемъ думъ русскихъ еще 20 лѣтъ —
аккуратъ до времени, когда А. П. Чеховъ, студен-
томъ, начнетъ пробовать свои силы въ писатель-
ствѣ. Но мы знаемъ: его литературные дебюты
застали русскую жизнь въ состояніи уже такой
сложной и пестрой дифференціаціи, что даже его
глубокій «атомистическій» геній не успѣлъ охва-
тить синтеза этой распыленной громады. Антонъ
172
Славные мертвецы.
Павловичъ умеръ, не написавъ романа, о которомъ
всю свою жизнь мечталъ онъ самъ и котораго
страстно просило и ждало отъ него общество. Ме-
жду тѣмъ, когда раздался ‘первый младенческій
крикъ Антона Чехова, еще не вовсе вымерли или
только очень недавно умерли первые русскіе лите-
раторы, дерзнувшіе и сумѣвшіе быть романистами
на европейскій ладъ. Всего за восемь лѣтъ до ро-
жденія Чехова умеръ Загоскинъ (1852), за годъ —
Ѳаддей Булгаринъ, авторъ «Выжигиныхъ», за два—
Сенысовскій, за четыре — Бѣгичевъ. Еще живы
были Лажечниковъ, Несторъ Кукольникъ, хотя
перваго изъ нихъ уже Аполлонъ Григорьевъ назы-
валъ «допотопнымъ»!
Восемнадцатый вѣкъ и — Чеховъ! Казалось
бы, вотъ антиподы, вотъ дистанція огромнаго раз-
мѣра! Но — что же? Рожденіе Антона Павловича
Чехова, ликвидатора литературы XIX вѣка, отдѣ-
лено всего шестнадцатью годами отъ кончины ба-
снописца И. А. Крылова (1844), которою заверши-
лась литературная ликвидація вѣка восемнадцатаго!
Крыловъ и Чеховъ — почти сосѣди! Сопоставьте-
ка это. Попробуйте счастья въ западной паралле-
ли, вообразите смежными Лафонтена, и Октава
Мирбо, Аддисона или Попа и Бернарда Шоу. Боль-
ше того. Державинъ — для насъ — имя чуть не
пещерное. Однако, поэтъ Тютчевъ, который ро-
дился въ 1803 г., а умеръ въ 1873 г., могъ бы
еще, если бы случай привелъ, тринадцатилѣтнимъ
мальчикомъ видѣть и хорошо запомнить преста-
рѣлаго пѣвца Фелицы (ум. 1816), а семидесятилѣт-
нимъ старикомъ погладить по головкѣ тринадцати-
лѣтняго же гимназиста Антошу Чехова. А. Ѳедоръ
Глинка (1788—1880) даже успѣлъ бы уже прочи-
А. П. Чеховъ. 17 января 1860 года.
173
тать въ «Стрекозѣ» первые опыты Антоши Чехон-
те. У насъ теперь все придумываютъ фантастиче-
скіе символы разныхъ вѣчныхъ двигателей и роко-
выхъ повторностей въ человѣчествѣ. Увы! дѣй-
ствительность, какъ всегда, обгоняетъ литератур-
ные вымыслы. Что можно изобрѣсти символичнѣе
жизни, одинъ конецъ которой сознательно упира-
ется въ Державина, а другой — въ Антона Чехова?
Между тѣмъ, Ѳедоръ Глинка, литераторъ Карам-
зинской эпохи, и Тютчевъ, почти пушкинскій ро-
весникъ, далеко не единственные примѣры столь
странныхъ живыхъ мостовъ въ литературной хро-
нологіи, хотя Глинка, разумѣется, самый изъ нихъ
выразительный. Учиться грамотѣ въ царствованіе
Екатерины и читать Антошу Чехонте, родиться
въ послѣдніе дни творца «Недоросля» (ум. 1792)
и умереть въ юные дни творца «Вишневаго сада» —
вотъ историческое чудо глубокаго и прекраснаго
значенія, выразительно и красиво говорящее че-
ловѣчеству объ условности эпохъ, о безсиліи дѣ-
леній времени, о непрерывности и единствѣ въ жи-
вомъ прогрессѣ, о постоянной наслояемости въ
ростѣ культуры, о преемствѣ исторіи съ рукъ на
руки, отъ поколѣнія къ поколѣнію, о вѣчно зе-
леныхъ росткахъ, поднимающихся изъ тука меха-
нически смѣняемыхъ могилъ. Въ самомъ дѣлѣ, по-
пробуйте вообразить себѣ такую лѣстницу:
Юноша, которому сейчасъ 21 годъ, въ пятна-
дцать лѣтъ сознательно засталъ Антона Чехова,
умершаго въ 1904 году.
Антонъ Чеховъ, пятнадцатилѣтнимъ юношею, за-
сталъ — ну, хоть, историка Погодина (ум. 1875),
что ли, весьма замѣчательнаго и центральнаго че-
ловѣка, изъ біографіи котораго историкъ Барсу-
174
Славные мертвецы.
ковъ ухитрился сдѣлать 24-томную превосходную
лѣтопись русскаго девятнадцатаго вѣка.
Погодинъ, пятнадцатилѣтнимъ юношею, заста-
етъ Державина (1816).
Державинъ, пятнадцатилѣтнимъ юношею, заста-
етъ Ломоносова (1765).
Ломоносовъ, пятнадцатилѣтнимъ юношею, за-
стаетъ смерть Петра Великаго (1725).
Итого, всего четыре жизни человѣческихъ —
совсѣмъ не сверхъестественно долгихъ, а чеховская
даже чрезмѣрно коротка, — отдѣляетъ 1910 годъ
отъ преобразованія старой Руси,— всего четыре пе-
ресказа изъ устъ въ уста должно было пройти ея
живое преданіе. Поколѣнію, вступающему сейчасъ
въ жизнь, допотопный Державинъ — четвертая
восходящая ступень — оказывается культурнымъ
всего лишь прадѣдомъ, Ломоносовъ пра-прадѣдомъ,
а затѣмъ — упираемся въ петрову реформу, и
некуда дальше идти. Кажется, такъ длинно, а на
самомъ дѣлѣ — такъ коротко!
Не только пушкинская литература, но и пред-
пушкинская не успѣла вымереть къ рожденію Че-
хова, или могилы ея были еще совсѣмъ свѣжи:
Всего 8 лѣтъ, какъ умеръ, въ лицѣ В. А. Жу-
ковскаго (1852), старый русскій романтизмъ. И
въ тотъ же самый годъ — Гоголь, начало той ли-
тературной школы, которой Чеховъ былъ уже ко-
нецъ.
Всего 5 лѣтъ — создатель русскаго стиха, по-
слѣдній лирикъ XVIII и первый XIX вѣка, вдохно-
венный Батюшковъ (1855).
Всего годъ — С. Т. Аксаковъ (1791—1859),
смолоду боецъ противъ Карамзина въ станѣ славя-
норуссовъ, на старости — ученикъ и идолопоклон-
А. П. Чеховъ. 17 января 1860 года.
175
никъ Гоголя и одинъ изъ геніальнѣйшихъ творцовъ
русскаго литературнаго языка, на которомъ Че-
ховъ опять-таки былъ послѣднимъ мастеромъ-вир-
туозомъ.
Живъ былъ и справлялъ свой пятидесятилѣтній
юбилей кн. П. А. Вяземскій. Живъ былъ П. А. Плет-
невъ. Чаадаевъ умеръ четыре года назадъ. Живы
были многіе декабристы и участники наполеонов-
скихъ войнъ.
Что касается пушкинскаго поколѣнія, то есть ли-
тераторовъ, родившихся въ концѣ послѣдняго деся-
тилѣтія XVIII и въ первое десятилѣтіе XIX вѣка,
до отечественной войны, оно, какъ извѣстно, было
жестоко опустошено насильственными и прежде-
временными смертями. Самъ А. С. Пушкинъ, кн.
А. И. Одоевскій, А. А. Бестужевъ-Марлинскій, А. С.
Грибоѣдовъ, Д. В. Веневитиновъ, А. И. Полежа-
евъ, Е. А. Баратынскій, Н. В. Гоголь, Н. М. Язы-
ковъ, А. В. Кольцовъ, В. Г. Бѣлинскій — никто
изъ нихъ не прошелъ за переломъ пятаго десят-
ка. Самая долгая изъ этихъ жизней — Баратын-
скаго (1800—1844): сорокъ четыре года, чеховскій
возрастъ. Самая короткая — Веневитинова (1806—
1827): двадцать два года. Но, если бы не дуэли,
не казни и ссылки, не кавказская война, не пер-
сидскіе кинжалы, не ранняя чахотка, то — въ нор-
мальныхъ условіяхъ — всѣ названные могли бы ви-
дѣть младенца Чехова далеко еще не дряхлыми
старцами, даже самые старшіе — лѣтъ шестидесяти
(Пушкинъ), шестидесяти пяти (Грибоѣдовъ). Изъ
этого литературнаго поколѣнія Чеховъ успѣлъ быть
современникомъ — правда, на кончикѣ, но все же
современникомъ: Ѳ. И. Тютчеву (1803—1873),
В. Г. Бенедиктову (1807—1873), Н. В. Кукольнику
176
Славные мертвецы.
(1809—1868), Н. Ф. Павлову (1805—1864), А. К.
Жуковскому-Бернету (1810—1864), В. И. Далю
(1802—1872), А. Ѳ. Вельтману, П. В. Анненкову
(1812—1887), Н. И. Пирогову (1810—1881) и др.
Помпей Батюшковъ (род. 1810), братъ поэта, исто-
рикъ и издатель умеръ только въ 1892 году, —
значитъ, былъ современникомъ Чехова 32 года! Ли-
цейскій товарищъ Пушкина, канцлеръ кн. А. М.
Горчаковъ, двумя годами старшій поэта, умеръ въ
1883 году.
Поколѣніе Герцена и Лермонтова, зачатое въ
волненіяхъ отечественной войны и парижскаго по-
хода, было въ полной силѣ. Это лучшая пора А.
И. Герцена (1812—1870) и Н. П. Огарева (1813—
1877). Бакунинъ (1814—1876) только что выр-
вался изъ ссылки. Шевченко (1814—1861) уми-
раетъ годомъ позже, И. И. Панаевъ (1812—1862)
двумя годами позже чеховскаго рожденія. И. А.
Гончаровъ (1812—1891) переживаетъ полученіе
Чеховымъ пушкинской преміи. Гр. В. А Соллогубъ
(1814—1889), авторъ «Тарантаса», ровесникъ
Лермонтова, Бакунина и Шевченка, принимавшій
участіе въ дуэли Пушкина и написавшій пасквиль-
ный романъ о Лермонтовѣ, успѣлъ передъ смертью
прочитать и «Степь» и «Скучную исторію».
Дальше — въ тургеневскій періодъ, къ людямъ
сороковыхъ годовъ — эти хронологическія со-
поставленія не стоить продолжать: они очевидны
сами собою. Достаточно указать, что въ 1860 году
императора Александра Второго, ровесника Тур-
геневу (1818), пресса заграничная звала еще лю-
лодшіъ государемъ, а самъ Тургеневъ весьма ко-
кетничалъ не только съ дамами, но и съ друзьями
своею преждевременною сѣдиною и мнимою
А. П. Чеховъ. 17 января 1860 года.
177
старостью. Ему было тогда 42 года; возрастъ —
сейчасъ, хотя бы, напримѣръ, — Бальмонта (1867),
котораго, конечно, никто въ русской публикѣ не
почитаетъ еще не только пожилымъ, но даже окон-
чательно завершеннымъ, остановившимся писате-
лемъ. Возрастъ Вересаева (1867), Мякотина, Пѣ-
шехонова, Горнфельда, а такіе, несомнѣнно еще
«молодые» писатели, какъ Чириковъ, Танъ, Фофа-
новъ, Дорошевичъ, — уже старше.
Любопытно, что люди сороковыхъ годовъ,
сверстники Тургенева, за весьма немногими исклю-
ченіями, сошли въ могилу какъ-то, въ общемъ,
быстрѣе предшествующихъ поколѣній, хотя между
ними не свирѣпствовали ни насильственныя смерти,
уничтожавшія ихъ отцовъ и старшихъ братьевъ—
пушкинское и лермонтовское поколѣнія, — ни не-
дуги скудной жизни и дурного питанія, сократив-
шіе жизненные сроки ихъ наслѣдниковъ, литера-
торовъ - разночинцевъ пятидесятыхъ, шестидеся-
тыхъ, семидесятыхъ годовъ, и почти не знали они
(исключая группу петрашевцевъ) политическихъ
гоненій, тюремъ, ссылокъ, бича ихъ литературныхъ
внуковъ. Поколѣніе, казалось бы, было здоровое,
сытое, выкормленное дворянскимъ привольемъ и
хлѣбами еще даже не дрогнувшаго крѣпостного раб-
ства, — и жили они какъ-будто подолгу, — а, въ
общемъ, исчезли съ лица земли поразительно ско-
ро. Началось вымираніе уже въ семидесятыхъ го-
дахъ (Авдѣевъ, Алексѣй Толстой, Некрасовъ). Зна-
менитый пушкинскій праздникъ 1880 года словно
устроилъ имъ роковой предсмертный смотръ, а
тамъ и пошли валиться великіе дубы: Достоевскій,
Писемскій, Тургеневъ, Мельниковъ-Печерскій, Кат-
ковъ, Островскій, Юрьевъ, Салтыковъ, Хвощин-
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 1-
178
Славные мертвецы.
ская были ликвидированы на протяженіи одного
десятилѣтія. Девяностые годы добили остальныхъ:
Григоровича, Плещеева, Майкова, Полонскаго, Фе-
та, Лаврова. Въ двадцатый вѣкъ перебрались лишь
трое: Жемчужниковъ, Стасюлевичъ и — великій,
какъ бы внѣисторическій особникъ русской лите-
ратуры — Левъ Николаевичъ Толстой. Да и то они
скорѣе уже «пятидесятники». Современниковъ
Пушкина было не трудно найти пятьдесятъ и даже
шестьдесятъ лѣтъ спустя послѣ Пушкина. Совре-
менниковъ Тургенева считаемъ по пальцамъ уже
сейчасъ, хотя всего лишь 27 лѣтъ отдѣляетъ насъ
отъ его кончины, и лишь девяносто два года отъ
рожденія. Мы, чеховскіе ровесники, восьмидесят-
ники, уже съ ними въ литературный нашъ періодъ
не жили, только писали имъ смолоду некрологи
и эпитафіи. Если порыться хотя бы въ «Будильни-
кѣ» восьмидесятыхъ годовъ, не мало тамъ най-
дется литературно-погребальной чеховской прозы:
словесныя литіи по отходившимъ изъ міра авто-
ритетамъ «золотого вѣка» — людямъ сороковыхъ
годовъ.
Въ театрѣ Чеховъ — ровесникъ «Грозы»: опять-
таки поворотный пунктъ въ драматическомъ ис-
кусствѣ къ психологической эволюціи, которая раз-
рѣшилась выводами и подвела итоги свои въ «Ива-
новѣ», «Дядѣ Ванѣ», «Чайкѣ», «Трехъ сестрахъ»,
«Вишневомъ садѣ». Ровесникъ Чехову — литера-
турный фондъ: первый русскій опытъ — къ сожа-
лѣнію, неудачный, ибо застуженный правитель-
ствомъ на скромной точкѣ профессіональной взаи-
мопомощи — сложить литературное сословіе въ
самостоятельную правовую единицу, обособлен-
ность котораго была продиктована насущною по-
А. П. Чеховъ. 17 января 1860 года.
179
требностью: паденіемъ обезпеченной дворянской
литературы и демократическимъ торжествомъ пи-
сателя-разночинца, больного, какъДобролюбовъ, ни-
щаго, какъ Рѣшетниковъ, Левитовъ, Николай Ус-
пенскій. Чеховъ родился тѣломъ, когда эта лите-
ратура рождалась духомъ. Ему — величайшему
изъ писателей-разночинцевъ, художнику обыва-
тельщины и мѣщанства — суждено было извлечь
изъ-подъ грубыхъ, скорбныхъ оболочекъ и пока-
зать внутреннее изящество ея, надломленныхъ въ
тѣсной жизни, душъ, просвѣтлить ее грустною кра-
сотою, повѣдать міру ея предсмертную исповѣдь
(«Ивановъ», «Дядя Ваня», «Чайка», «Три сестры»),
и — въ общей отходной — помирить ее, общею
же безнадежностью, и съ прошлымъ, которое она
сломала (дворянское поколѣніе «Вишневаго сада»),
и съ будущимъ, которое шло ее сломать (молодежь
«Вишневаго сада»). Ровесница Чехову «Искра»
(1859) В. С. Курочкина и Н. А. Степанова: могу-
чая сатирическая жаръ-птица, изъ пепла которой
современемъ возникли тѣ, гораздо болѣе скром-
ные, фениксы — «Стрекоза», «Будильникъ», «Ос-
колки» — что дали первый пріютъ юмористическо-
му лепету Антоши Чехонте. Развѣ, опять-таки, не
знаменательно это почти совпаденіе возобновле-
нія русской сатирической журналистики, послѣ
чуть не столѣтней спячки, съ рожденіемъ на свѣтъ
лучшаго русскаго юмориста? Духъ времени требу-
етъ, чтобы явился талантъ, и родился талантъ, ко-
торый нуженъ времени, а покуда онъ растетъ,
духъ времени готовитъ ему школу и арену.
12*
IX.
Еще о письмахъ Антона Чехова.
Въ Москвѣ началось изданіе «Чеховской Би-
бліотеки»: вышелъ въ свѣтъ первый томъ систе-
матическаго свода переписки Антона Павловича,
подъ редакціей и съ примѣчаніями Владимира
Брендера и съ маленькою вступительною статьею
Ю. Айхенвальда.
Трудъ этотъ, конечно, не безъ недостатковъ.
Главнѣйшій изъ нихъ — спѣшность, выразившаяся
даже въ техническомъ исполненіи красиваго изда-
нія: много опечатокъ, и нѣкоторыя непріятны. Но,
во всякомъ случаѣ, это — первое собраніе 168 пи-
семъ А. П. Чехова, которое пробуетъ освѣтить
въ хронологической системѣ всю его жизнь, и по-
пытка В. А. Брендера заслуживаетъ полнаго сочув-
ствія. Хаосъ чеховской переписки, нагроможден-
ной г. Бочкаревымъ и др., начинаетъ раздвигаться.
Несомнѣнно, что, когда выйдутъ въ свѣтъ всѣ то-
мы писемъ А. П. Чехова, изданіе придется пере-
работать заново — для общаго хронологическаго
порядка и текста по ѵагіеіиг. Тѣмъ болѣе пріятно
видѣть, что подготовительный трудъ творится сі-
добросовѣстностью и благоговѣніемъ къ своему
А. П. Чеховъ. Еще о письмахъ Аніона Чехова. 181
предмету. 41 письмо печатается впервые. Возста-
новлено множество именъ и пропусковъ въ тек-
стѣ. Даны любопытнѣйшіе факсимиле юмористиче-
скихъ рисунковъ Антона Павловича. Перепечата-
ны его первыя статейки изъ «Стрекозы». Вообще,
томикъ — хоть куда, и для изученія Чехова от-
нынѣ будетъ необходимъ. Плохъ портретъ А. П.
на обложкѣ, но, такъ какъ «Чеховская Библіоте-
ка» обѣщаетъ дать спеціальный альбомъ чехов-
скихъ портретовъ, то временно съ этимъ пробѣ-
ломъ помириться возможно.
Чеховъ въ послѣднее время что-то не въ ми-
лости у обывателей. Сперва г. Ежовъ пытался его
развѣнчать, потомъ какой-то г. Фидель. Тѣмъ бо-
лѣе, своевременно, — въ пору праздной болтовни и
бабьихъ сплетенъ о Чеховѣ, — чтобы Антонъ Пав-
ловичъ самъ заговорилъ о себѣ изъ-за гробовой дос-
ки, возстановляя правду — ясную и нелицепріятную.
« *
Даты надъ нѣкоторыми письмами сомнительны.
Напримѣръ: Ф. О. Шехтелю, 4 октября 1891
года.
«Былъ я въ Львовѣ (Лембергѣ) на польской
выставкѣ и видѣлъ тамъ патріотическую, но очень
жидкую живопись.»
Польская выставка во Львовѣ была не въ 1891,
но въ 1894 году. Знаю твердо, потому что во вре-
мя ея жилъ во Львовѣ довольно долго, хворая послѣ
маленькой операціи, произведенной мнѣ въ Вѣнѣ.
ф *
ч>
В. А. Брендеръ, согласно воспоминаніямъ М. П.
Чехова, полагаетъ, что оригиналомъ для графа Ша-
182
СЛАВНЫЕ МЕРТВЕЦЫ.
бельскаго («Ивановъ») и Гаева («Вишневый садъ»)
послужилъ Владимиръ Петровичъ Бѣгичевъ. Врядълн
это такъ. Развѣ, что знаменитый московскій левъ и
донъ-жуанъ пятидесятыхъ-семидесятыхъ годовъ на
старости лѣтъ развалился настолько, что сталъ не-
узнаваемъ. Во всякомъ случаѣ, во В. П. Бѣ-
гичевѣ, конецъ блеска котораго я еще засталъ не-
множко, входя юношей въ московскій свѣтъ, не
было ни капли свойствъ, полагающихъ «недоте-
пу». Напротивъ, управляя конторою Император-
скихъ театровъ, онъ вертѣлъ и дѣлами ея и капи-
талами, какъ хотѣлъ, и оставилъ по себѣ память
человѣка, правда, барски усерднаго въ расточеніи
денегъ, но и чрезвычайно практическаго и безце-
ремоннаго въ пріобрѣтеніи. В. П. Бѣгичевъ былъ
лютымъ врагомъ русской музыки; съ откровен-
нымъ цинизмомъ сознаваясь вслухъ, что «русская
опера ему невыгодна», и, покуда онъ стоялъ во
главѣ московскихъ театровъ, — а продолжалось
это очень долго, — успѣлъ превратить ввѣренную
ему русскую труппу въ курьезнѣйшую богадѣль-
ню, которую держали чуть ли не исключительно
для того, чтобы было кому все-таки пѣть «Жизнь
за Царя» по царскимъ днямъ. Наряду съ этимъ
безобразіемъ процвѣтала блистательнѣйшая италь-
янская опера, организованная по системѣ до иі дез,
и потому кончавшая каждый сезонъ чудовищными
дефицитами. Держался въ театрѣ Бѣгичевъ крѣп-
ко — главнымъ образомъ, женскими протекціями,
ибо съ молоду и до старости прожилъ неотразимымъ
красавцемъ и всесвѣтнымъ побѣдителемъ слабаго
пола, подымаясь по лѣстницѣ амуровъ до принцессъ
крови и снисходя до горничныхъ. Болеславъ Мар-
кевичъ, — портретно и съ лакейскимъ энтузіаз-
А. П. Чеховъ. Еще о письмахъ Антона Чехова. 183
момъ пошлѣйшаго Лепорелло, — дважды написалъ
Бѣгичева, подъ фамиліей Ашанина, молодымъ че-
ловѣкомъ (въ романѣ «Четверть вѣка назадъ») и
на склонѣ лѣтъ (въ «Переломѣ»), при чемъ изо-
бразилъ нѣкоторыя похожденія россійскаго Фобла-
за фотографически и съ колѣнопреклоненіемъ предъ
половымъ его геніемъ. Одинъ изъ этихъ эпизо-
довъ далъ сюжетъ мелодрамѣ «Чадъ жизни» («Оль-
га Ранцева»), долго державшейся на сценѣ, благо-
даря превосходной игрѣ М. Г. Савиной. Интриганъ
Бѣгичевъ былъ великій, но баринъ вѣжливый и лю-
безный и — чѣмъ вѣжливѣе и любезнѣе, тѣмъ
опаснѣе. Я живо помню В. П. Бѣгичева въ концѣ
семидесятыхъ годовъ уже весьма немолодымъ, но
еще эффектнымъ и необычайно изящно одѣтымъ
мужчиною типа некрасовскаго «Папаши». Такихъ
великолѣпныхъ бакенбардъ и у самого Кречинскаго
не было! Обладалъ всевозможными полуталанта-
ми, былъ блестящій саизеиг и злой острякъ. За
исключеніемъ послѣдняго свойства, что же общаго
между Шабельскимъ и Бѣляевымъ? О Гаевѣ, ко-
торый, кабы не Фирсъ, вѣчно безъ носового плат-
ка ходилъ бы, нечего и говорить. Гаевъ весь —
несчастный баринъ-джентльмэнъ. Бѣгичевъ былъ
весь — счастливый баринъ-авантюристъ, лермон-
товскій «Сашка», достигшій зрѣлыхъ лѣтъ и пол-
наго типическаго развитія, «послѣдній русскій эпи-
куреецъ» крѣпостнической закваски. Гаевъ —
крушеніе русскаго Шиллера, Бѣгичевъ — послѣднее
слово россійскаго Парни, да едва ли и не безъ Бар-
кова. Онъ самъ хвастался, что одну свѣтскую да-
му взялъ... на крышкѣ гроба новопреставленнаго
мужа ея, лежавшаго на столѣ въ сосѣдней комнатѣ.
Много изъ-за этого барина лилось слезъ! Не толь-
184
СЛЛВНЫЕ МЕРТВЕЦЫ.
ко женскихъ, но и мужскихъ вдоволь. Нѣтъ, ка-
кой же онъ Гаевъ! Куда Шабельскому до него!
Прототипъ Шабельскаго — въ «Мѣщанахъ» Пи-
семскаго — графъ Хвостиковъ.
♦ ❖
*
Поразительно ярка и вѣрна характеристика
А. С. Суворина въ письмѣ къ И. Л. Щеглову изъ
Ѳеодосіи отъ 18 іюля 1888 года, а сосѣднее письмо
къ М. П. Чехову, собственно говоря, даже не пись-
мо, но маленькій художественный разсказъ — о
ночномъ переходѣ по Черному морю отъ Сухума
къ Поти ... Любопытно, что Антонъ Павловичъ
напророчилъ гибель пароходу «Диръ», на которомъ
совершилъ онъ это плаваніе: въ ту же осень
«Диръ» затонулъ у береговъ Алупки.
О Суворинѣ:
«Суворинъ представляетъ изъ себя воплощен-
ную чуткость. Это большой человѣкъ. Въ искус-
ствѣ онъ изображаетъ изъ себя то же самое, что
сеттеръ въ охотѣ на бекасовъ, т. е. работаетъ чер-
товскимъ чутьемъ и всегда горитъ страстью. Онъ
плохой теоретикъ, наукъ не проходилъ, многаго
онъ не знаетъ, во всемъ онъ самоучка — отсюда
его чисто собачья неиспорченность и цѣльность,
отсюда и самостоятельность взгляда. Будучи бѣ-
денъ теоріями, онъ поневолѣ долженъ былъ раз-
вить въ себѣ то, чѣмъ богато надѣлила его приро-
да, поневолѣ онъ развилъ свой инстинктъ до раз-
мѣровъ большого ума. Говорить съ нимъ пріятно.
А когда поймешь его разговорный пріемъ, его иск-
ренность, которой нѣтъ у большинства разговор-
щиковъ, то болтовня съ нимъ становится почти
наслажденіемъ.»
А. II. Чеховъ. Еще о письмахъ Антона Чехова. 185
Если къ этой фотографической картинѣ при-
бавить нѣсколько увлекательныхъ чертъ, какъ —
глубочайшее уваженіе ко всякому литератору уже
въ силу, что онъ литераторъ; совершенное отсут-
ствіе профессіональной зависти и страсти къ зло-
словію; способность безумно, почти по-стасовски,
влюбляться въ писательскій или актерскій талантъ
(и не скажу, чтобы слишкомъ быстро къ нему за-
тѣмъ остывать); и трагикомическую ревность сво-
ихъ симпатій ко всякому иному на нихъ вліянію
или съ ними сближенію, иногда смѣшную, часто
досадную, но въ громадномъ большинствѣ глубоко-
трогательную, — будетъ совершенно понятно, по-
чему Чеховъ, какъ и многіе другіе, разорвавъ съ
Суворинымъ связь въ области соціально-политиче-
скихъ идей, навсегда сохраняли къ этому высокота-
лантливому молодому старику личныя дружескія
чувства и долгіе годы потомъ переживали — по
чеховскому же выраженію — «суворинъ-шмерцъ».
ф *
ф
М. П. Чеховъ вспоминаетъ о домашнихъ спек-
такляхъ въ семьѣ Чеховыхъ, въ которыхъ Анто-
ша-гимназистъ былъ главнымъ воротилой.
— Играли на малороссійскомъ языкѣ про ка-
кого-то Чупруна и Чупруниху, гдѣ роль Чупруна
исполнялъ все тотъ же Антоша.
По всей вѣроятности, — «Москаль-Чарив-
нікъ»?
ф ф
ф
Знаменитый эпизодъ въ письмѣ къ Плещееву,
отъ 28-го іюня 1888 года.
«Въ той комнатѣ, гдѣ я спалъ между ок-
186
Славные мертвецы.
номъ и ставней, соловей свилъ себѣ гнѣздо
и при мнѣ вывелись изъ яицъ маленькіе соло-
вейчики.»
Недавно на Капри говорили объ этомъ при слу-
чаѣ. Максимъ Горькій, которому и книги въ руки,
такъ какъ онъ страстный птичникъ, да и вообще
знаетъ русскую природу, какъ, можетъ быть, ни
одинъ русскій литераторъ послѣ С. Т. Аксакова,
утверждаетъ, что Антонъ Павловичъ ошибся: со-
ловей никогда не гнѣздится и не размножается въ
такихъ условіяхъ. Классическая книга Мензбира
о птицахъ Россіи стоитъ въ этомъ случаѣ на сто-
ронѣ Горькаго. Пресловутые «соловейчики», вѣ-
роятно!, повышены въ чинѣ изъ обыкновенныхъ
воробьевъ.
* * *
Недавно, какъ образецъ чеховской, якобы
«надменности» по отношенію къ бывшимъ товари-
щамъ по мелкой прессѣ, приводился его рѣзкій от-
зывъ о водевиляхъ В. В. Билибина.
Я тогда возражалъ по этому поводу слѣдую-
щее:
«Да, если даже и серьезно Чеховъ сказалъ Би-
либину рѣзкое слово свое, то онъ былъ и правъ,
и въ правѣ сказать. В. В. Билибинъ былъ человѣкъ
талантливый, съ живою искрою мягкаго юмора,
рѣдко изящнаго, съ джентльмэнскою способностью
говорить неожиданно смѣшное, сохраняя строгое
спокойствіе на лицѣ и въ тонѣ. Ждали отъ него,
что выйдетъ хорошій, большой юмористъ. Но Би-
либина потянуло къ авторству для сцены — и на
самую убійственную для таланта отрасль ея: въ
водевиль. И, конечно, для товарищей, уважавшихъ
А. П. Чеховъ. Еще о письмахъ Антона Чехова. 187
талантъ В. В. Билибина, совсѣмъ нерадостное
зрѣлище было — наблюдать, какъ даровитый че-
ловѣкъ насилуетъ и растрачиваетъ юморъ свой,
безконечно изобрѣтая «щекочущія подъ мышками»
положенія въ угоду райку Александринскаго теа-
тра. Чего же, въ самомъ дѣлѣ, заслуживаетъ ка-
кой-нибудь «Цитварный ребенокъ», какъ не быть
брошеннымъ за бортъ по прочтеніи? Такъ что
въ фразахъ Чехова, которыя г. Ежовъ пытается
изобразить какимъ-то надменнымъ генеральскимъ
злопыхательствомъ, не звучало рѣшительно ниче-
го, кромѣ дружескаго, товарищескаго предупре-
жденія: бросилъ бы ты, милый человѣкъ, занимать-
ся глупостями, — ничего хорошаго изъ того не
будетъ. И, дѣйствительно, ничего хорошаго не вы-
шло. В. В. Билибинъ, сосредоточась на грубоіі
фарсовой работѣ, размѣнялъ свой тонкій юморъ —
и потерялъ талантъ фельетониста. Стариннаго И.
Грэка изъ «Осколковъ» нельзя было узнать въ вя-
ломъ и нудномъ Діогенѣ изъ «Новостей.»
Въ новомъ собраніи писемъ А. П. Чехова
явилось письмо къ И. Л. Щеглову, отъ 12 апрѣля
1888 года, почти дословно сходящееся съ выше-
приведеннымъ моимъ взглядомъ на В. В. Билиби-
на и на характеръ отношеній, дружескихъ и лите-
ратурныхъ, между нимъ и Чеховымъ. Вотъ эти
строки:
«Билибинъ писалъ мнѣ, что вы часто видаетесь
съ нимъ. Онъ милый человѣкъ, но немножко су-
харь и немножко чиновникъ. Онъ очень порядо-
ченъ и, въ чемъ я убѣжденъ уже давно, талантливъ.
Талантъ у него большой, но знанія жизни ни на
грошъ, а гдѣ нѣтъ знанія, тамъ нѣтъ и смѣлости.
Держу пари на бутылку шампанскаго, что вы уже
188
Славные мертвецы.
пророчили ему, что изъ него выйдетъ первый рус-
скій водевилистъ. Вы очень добрый и щедрый че-
ловѣкъ, но не желайте ему этого и своимъ
театрально-писательскимъ авторитетомъ не укрѣ-
пляйте въ немъ его водевильныхъ надеждъ. Онъ
хорошій фельетонистъ; его слабость — французи-
сто-водевильный, иногда даже б... й тонъ. Если
же онъ примется родить цитварныхъ ребятъ, то ужъ
ему вовѣки вѣковъ не отдѣлаться отъ этого тона,
и фельетонисту придется пѣть вѣчную память. Вну-
шайте ему стиль строгій и чувства возвышенныя,
а водевиль не уйдетъ».
Я не имѣлъ понятія объ этомъ письмѣ Чехова
къ И. Л. Щеглову, — однако, подчеркнутыя стро-
ки свидѣтельствуютъ, что мотивы его рѣзкости
я угадалъ совершенно точно — даже до негодова-
нія на «Цитварнаго ребенка» включительно. От-
сюда слѣдуетъ, что такъ думалъ объ уклонѣ Би-
либина въ водевилизмъ не одинъ А. П. Чеховъ, но
и большинство литературныхъ сверстниковъ Че-
хова, и память моя механически сохранила отчетли-
вую схему тогдашнихъ разговоровъ на этотъ
счетъ, — можетъ быть, какого-нибудь даже и съ
самимъ Антономъ Павловичемъ разговора. О Би-
либинѣ Чеховъ оказался печальнымъ, но безуслов-
но точнымъ пророкомъ. И если онъ считалъ нуж-
нымъ сказать пріятелю въ глаза предостерегающую
правду, то именно потому, что считалъ его «че-
ловѣкомъ милымъ», «большимъ талантомъ», «очень
порядочнымъ» и «фельетонистомъ» чистокровнымъ.
Къ людямъ, которые были для него безразличны,
Чеховъ подобныхъ опекающихъ укоровъ не обра-
щалъ.
А. П. Чеховъ. Еще о письмахъ Антона Чехова. 189
Ставили Чехову въ упрекъ неуваженіе къ «Фре-
гату Палладѣ» Гончарова, — онъ-де назвалъ эту
вещь «скучною штукою». Грѣхъ Чехова тѣмъ
ужаснѣе, что — оказывается теперь — онъ, вдо-
бавокъ, такъ сказать, измѣнилъ своимъ убѣжде-
ніямъ, ибо ранѣе, когда не былъ знаменитымъ, ре-
комендовалъ брату Михаилу Павловичу:
— Если желаешь прочесть нескучное путеше-
ствіе, прочти «Фрегатъ Палладу» Гончарова ...
Каковъ? Самъ же расписался чернымъ по
бѣлому, что нескучно, а потомъ, вдругъ, взялъ да
и обругалъ?
Одна бѣда: въ годъ этого совѣта Антону Павло-
вичу было 17 лѣтъ и учился онъ въ шестомъ клас-
сѣ гимназіи, а Михаилъ Павловичъ — во второмъ.
Неужели поклонникамъ Гончарова хотѣлось бы,
чтобы Антонъ Павловичъ всю жизнь сохранялъ ли-
тературные взгляды шестиклассника и вкусы вто-
роклассника? Для второклассніпсовъ «Фрегатъ
Палладу», вѣроятно, и въ дни славы своей Чеховъ
продолжалъ считать пригодною.
* «
*
Отношеніе Чехова къ Л. Н. Толстому.
1. Письмо къ Плещееву, 1889 года.
«По-моему, въ массѣ всего того, что теперь
пишется у насъ и за границей, едва ли можно
найти что-нибудь равносильное по важности за-
мысла и красотѣ исполненія «Крейцеровой сона-
тѣ» (Толстого). Не говоря уже о художествен-
ныхъ достоинствахъ, которыя мѣстами поразитель-
ны, спасибо повѣсти за одно то, что опа до край-
ности возбуждаетъ мысль. Читая ее, едва удер-
живаешься, чтобы не крикнуть: «Это правда!» или
190
Славные мертвецы.
«это нелѣпо!» ... Одно, чего не хочется простить
ея автору, а именно — смѣлость, съ какой Тол-
стой трактуетъ о томъ, чего онъ не знаетъ и че-
го изъ упрямства не хочетъ понять. Такъ его
сужденія о сифилисѣ, о воспитательныхъ домахъ,
объ отвращеніи женщины къ совокупленію и проч.
не только могутъ быть оспариваемы, но и прямо
изобличаютъ человѣка, не потрудившагося въ про-
долженіе своей долгой жизни прочесть двѣ-три
книжки, написанныя спеціалистами. Но все-таки
эти недостатки разлетаются, какъ перья отъ
вѣтра; въ виду достоинства повѣсти ихъ просто не
замѣчаешь» ... И т. д.
2. Письмо къ А. С. Суворину, 1894 года.
«Во мнѣ течетъ мужицкая кровь, и меня не
удивишь мужицкими добродѣтелями... Но тол-
стовская философія сильно трогала меня, владѣла
мною лѣтъ 6—7, и дѣйствовали на меня не основ-
ныя положенія, которыя были мнѣ извѣстны и рань-
ше, а толстовская манера выражаться, разсудитель-
ность и, вѣроятно, гипнотизмъ своего рода. Теперь
же во мнѣ что-то протестуетъ; расчетливость и
справедливость говоритъ мнѣ, что въ электриче-
ствѣ и парѣ любви къ человѣку больше, чѣмъ въ
цѣломудріи и воздержаніи отъ мяса. Война зло и
судъ зло, но изъ этого не слѣдуетъ, что я долженъ
ходить въ лаптяхъ и спать на печи вмѣстѣ съ ра-
ботникомъ и его женой»... И проч., и проч.
3. Къ М. О. Меньшикову, 28 января 1900 года
изъ Ялты:.
«Я боюсь смерти Толстого. Если бы онъ
умеръ, то у меня въ жизни образовалось бы боль-
шое пустое мѣсто. Во-первыхъ, я ни одного человѣ-
ка не любилъ такъ, какъ его; я человѣкъ невѣрую-
А. П. Чеховъ. Еще о письмахъ Антона Чехова. 191
щій, но изъ всѣхъ вѣръ считаю наиболѣе близкой
и подходящей для себя именно его вѣру. Во-вто-
рыхъ, когда въ литературѣ есть Толстой, то легко
и пріятно быть литераторомъ; даже сознавать, что
ничего не сдѣлалъ и не дѣлаешь, — не такъ страш-
но, такъ какъ Толстой дѣлаетъ за всѣхъ... Въ-
третьихъ, Толстой стоитъ крѣпко, авторитетъ у не-
го громадный, и, пока онъ живъ, дурные вкусы въ
литературѣ, всякое пошлячество, наглое и слез-
ливое, всякія шершавыя, озлобленныя самолюбія бу-
дутъ далеко и глубоко въ тѣни. Только одинъ его
нравственный авторитетъ способенъ держать на из-
вѣстной высотѣ, такъ называемыя, литературныя
настроенія и теченія. Безъ него бы это было без-
пастушное стадо или каша, въ которой трудно бы-
ло бы разобраться.»
О «Воскресеніи»:
«Самое неинтересное — это все, что гово-
рится объ отношеніяхъ Нехлюдова къ Катюшѣ, и
самое интересное — князья, генералы, тетушки,
мужики, арестанты, смотрителя. Сцену у генера-
ла, коменданта Петропавловской крѣпости, спири-
та, я читалъ съ замиреніемъ духа — такъ хоро-
шо!.. Конца у повѣсти нѣтъ, а то, что есть, не-
льзя назвать концомъ. Писать, писать, а потомъ
взять и свалить все на текстъ изъ Евангелія —
это ужъ очень по-богословски. Рѣшать все тек-
стомъ изъ Евангелія — это такъ же произвольно,
какъ дѣлить арестантовъ на пять разрядовъ. По-
чему на пять, а не на десять? Надо сначала за-
ставить увѣровать въ Евангеліе, въ то, что именно
оно истина, а потомъ ужъ рѣшать все текстами.»
Опять-таки еще такъ недавно насъ хотѣли
увѣрить, что — по мѣрѣ роста славы своей — Не-
192
Славные мертвецы.
ховъ сталъ относиться «не безъ надменности» къ
«самому» Толстому. И опять-таки я убѣждаюсь,
что былъ правъ въ своей по этому поводу гипотезѣ.
«Что мнѣ вашъ Толстой?!»
Надо знать, какой взглядъ Толстого вызвалъ
такую отповѣдь Чехова. Антонъ Павловичъ, какъ
всѣ мы, уважалъ въ Толстомъ художника, но въ
немъ, истинномъ позитивистѣ, литературномъ
наслѣдникѣ Базарова, блистательнѣйшемъ предста-
вителѣ и учителѣ матеріалистическаго анализа, не
было даже слѣда способности къ идолопоклонству
и покорству предъ авторитетомъ. И — если на
этой почвѣ какой-нибудь благоговѣйный фанатикъ
Ясной Поляны преподнесъ Чехову, въ спорѣ вмѣ-
сто аргумента непреложное ѵегЬипі таеізігі, ірзе
діхіі, то рѣшительно нѣтъ ничего ни къ удивленію,
ни къ порицанію въ томъ, что Антонъ Павловичъ
отвѣтилъ на возраженіе, какъ оно того заслужи-
вало:
— А что мнѣ вашъ Толстой?
Уважать геній въ человѣкѣ — одно. Призна-
вать его законодателемъ и папою непогрѣши-
мымъ — другое. Къ первому въ Чеховѣ была спо-
собность необычайно широкая. Но «любленіе тва-
ри паче Бога» и безапялляціонное признаніе авто-
ритетовъ было ему дико, и — не былъ бы Чеховъ
великимъ «атомистомъ», если бы можно было за-
жать ему въ спорѣ ротъ суевѣрнымъ воплемъ
ужаса:
— Толстой сказалъ! Вы возстаете на Тол-
стого!
Любви къ Толстому, той настоящей уважающей
1 Си. въ моихъ .Тризнахъ** и .ЗдмЬгахъ сердца*4.
А. П. Чеховъ. Еще о письмахъ Антона Чехова. 193
любви, которой основы суть правда и анализъ, вели-
чину и смыслъ любимаго предмета опредѣляющій,
въ Чеховѣ было несомнѣнно во сто разъ больше,
чѣмъ въ толстовскихъ идолопоклонникахъ, слѣпо
клянувшихся іп ѵегЬа та§І8Ігі. Не говоря уже о
ловкачахъ, выгодно потрафляющихъ на сказанныхъ
идолопоклонниковъ сантиментальною печатною
болтовнею, — о тѣхъ, кого Чеховъ опредѣляетъ
рѣзкою, но безусловно справедливою фразою:
— О Толстомъ пишутъ, какъ старухи объ юро-
дивомъ, всякій елейный вздоръ.
♦ о
♦
Изъ письма къ С. П. Дягилеву — 12 іюля
1903 года — отказъ отъ предложенія редактиро-
вать «Міръ Искусства»:
«Какъ бы это я ужился подъ одной крышей
съ Д. С. Мережковскимъ, который вѣруетѣ' опре-
дѣленно, вѣруетъ учительски въ то время, какъ я
давно растерялъ свою вѣру и только съ недоумѣ-
ніемъ поглядываю на всякаго интеллигентнаго вѣ-
рующаго. Я уважаю Д. С. и цѣню его и какъ че-
ловѣка, и какъ литературнаго дѣятеля, но вѣдь
нозъ-то мы, если и повеземъ, то въ разныя сто-
роны». , „
*
Чеховъ былъ человѣкъ въ высшей степени род-
ственный. Нѣжный и хорошій другъ всей своей
семьи. Однако, въ сантиментальность онъ и тутъ
не впадалъ, и основная правда, пропитавшая на-
сквозь его характеръ и всю жизнь его, ему и тутъ
не измѣняла. Съ домашними своими, если судить
по письмамъ новаго сборника, Антонъ Павловичъ
умѣлъ иногда, въ случаѣ надобности, поговорить
А. В. Амфитеатровъ XIV. 13
194
Славные мертвецы.
крутенько и съ авторитетомъ. Замѣчательно въ
этомъ отношеніи письмо его отъ 1885 года къ бра-
ту Николаю, художнику, котораго онъ очень лю-
билъ. Конечно, наказуетъ любящая рука, но, какъ
вспомнишь бѣднаго и милѣйшаго Николая Павло-
вича (большой талантъ преждевременно угасъ вт.
этомъ человѣкѣ!), то, даже заднимъ числомъ, вчу-
жѣ больно вообразить, каково было ему смотрѣть-
ся въ страшное зеркало, подставленное братомъ, въ
неумолимомъ всеоружіи внимательнаго «атомизма».
Я зналъ Николая Павловича только по редакціон-
нымъ встрѣчамъ, да нѣсколько разъ посидѣли вмѣ-
стѣ у Вельде, пиво пили, да однажды, «въ знакъ
чувства», обмѣнялись на память я — экспромтомъ
(смолоду иногда могъ!), онъ — головкою какой-
то красиво растрепанной дамы. Такъ какъ Антонъ
Павловичъ читаетъ брату суровую нотацію, то, по-
нятно, черныя краски характеристики сгущены, а
бѣлыхъ, оправдывающихъ, умышленно нѣть вовсе.
Тѣмъ не менѣе, въ нѣкоторыхъ подробностяхъ
(особенно въ пунктѣ 6 — «воспитанныхъ людей не
занимаютъ такіе фальшивые брильянты, какъ зна-
комство съ знаменитостями, рукопожатіе полнаго
Плеваки, восторгъ встрѣчнаго въ Заіоп’ѣ, извѣст-
ность по портернымъ» и пр., и пр.), Николай Че-
ховъ встаетъ какъ живой, даже для поверхностна-
го воспоминанія. «Дѣлая на грошъ, они не носятся
со своей папкой на сто рублей» ... Эта злополуч-
ная папка Николая Чехова была кошмаромъ акку-
ратнѣйшаго А. Д. Курепина. Придешь, бывало, къ
нему — сидитъ грустный.
— Что вы такой?
— Охъ, Николай Чеховъ былъ.
— Принесъ что-нибудь?
А. II. Чеховъ. Еще о письмахъ Антона Чехова. 195
— Охъ, папку принесъ ... большую папкуI
— А рисунокъ?
— Рисунка, конечно, не принесъ. Когда же
онъ рисунки въ папкѣ приноситъ? Если папка,
то... А вы стихи принесли?
— Стихи? .. Н-н-не совсѣмъ ... Н-нѣтъ ...
— Охъ! То-то вы съ портфелемъ!
♦ *
*
Отъ среды (?) 1887 года А. П. Чеховъ пишетъ
Ф. О. Шехтелю:
«У насъ было затменіе. Въ № 32 «Оскол-
ковъ» я заплатилъ дань этому величественному
явленію».
Не описка ли это? Не «Будильника» ли? Раз-
сказъ вспыльчиваго человѣка о затменіи 1887 го-
да былъ, помнится, помѣщенъ въ «Будильникѣ», да
и врядъ ли могъ быть напечатанъ въ другомъ жур-
налѣ, такъ какъ самую идею записокъ вспыльчива-
го человѣка, который на дѣлѣ совсѣмъ не вспыль-
чивъ, напротивъ, мокрая курица, далъ Чехову, какъ
редакціонную тему, В. Д. Левинскій.
Впрочемъ, можетъ быть, въ «Осколкахъ» бы-
ло что-нибудь другое? Я въ это время уже не при-
стально слѣдилъ за сатирическими журналами,
такъ какъ временно «эволюціонировалъ» изъ юмо-
ристика въ оперу и чуть ли не въ самый день за-
тменія уѣхалъ изъ Москвы въ Тифлисъ пѣть царя
Амонасро въ «Аидѣ».
13*
X.
Изъ записной книжки.
Была у меня юношеская поэма «Демонъ». На-
печатать теперь подъ псевдонимомъ «начинающаго
поэта», — пожалуй, имѣла бы успѣхъ, потому что
байроническаго богоборчества и треска міровой
скорби, столь нынѣ опять модныхъ, напихано въ нее
было — конца-краю нѣтъ! Но въ восьмидесятыхъ
годахъ стихи были еще не въ авантажѣ, и прослыть
лирикомъ, а ужъ тѣмъ паче авторомъ поэмы —
большой поэмы, въ серьезъ написанной поэмы
было какъ-то жутко и неловко. Поэтому «Де-
монъ» мой лишь украдкой печатался въ провинціаль-
ныхъ изданіяхъ — отрывками и подъ разными на-
званіями. Имени «Демонъ» я такъ и не посмѣлъ
ему дать: слишкомъ велика казалась претензія.
Тѣмъ болѣе, что — былъ таки грѣхъ! — хотѣлось
поправить Михаила Юрьевича и сдѣлать нечистаго
болѣе стойкимъ и логичнымъ революціонеромъ,
чѣмъ лермонтовскій Демонъ, а его смертную пассію
(она у меня итальянка была) болѣе духовною и
идейно развитою дѣвицею, чѣмъ лермонтовская ди-
карка, грузинка Тамара. Отъ московскихъ това-
рищей, молодыхъ писателей, я «Демона» скрывалъ,
какъ нѣкій грѣхъ тайный. Но однажды Антонъ
А. П, Чеховъ. Изъ записной книжки.
197
Павловичъ, въ то время уже извѣстность, послѣ
«Степи» и пушкинской преміи встрѣчаетъ меня на
Петровкѣ и, съ мѣста въ карьеръ, кажется, даже не
поздоровавшись, говоритъ ироническимъ басомъ:
— Слушайте, Лермонтовъ, почему же вы Демо-
новъ пишете, а грамотнымъ людямъ не показы-
ваете?
— О, чортъ! вотъ сюрпризъ! Вы-то откуда
узнали?
— Пріѣзжій армянинъ изъ Тифлиса разсказалъ.
Для Тыплыз^ пишешь, дюша мой? Послушайте же,
Михаилъ Юрьевичъ, это съ вашей стороны таин-
ственно и нехорошо...
Въ концѣ концовъ отправились мы въ Татар-
скій ресторанъ (былъ такой въ Петровскихъ ли-
ніяхъ), и тамъ, за пивомъ, я долженъ былъ проде-
кламировать Чехову «избранныя мѣста». Онъ слу-
шалъ съ величайшимъ вниманіемъ, воистину до-
стойнымъ лучшей участи.
Потерпѣвъ полное любовное крушеніе, разби-
тый по всему фронту, мой Демонъ произносилъ надъ
прахомъ своей погибшей возлюбленной весьма тро-
гательный монологъ, въ которомъ, между прочимъ,
имѣлась такая аттестація:
Была ты.
Какъ изумрудъ, душой свѣтла!
Чеховъ оживился:
— Какъ? что? какъ?
— «Какъ изумрудъ, душой свѣтла» ...
— Послушайте, Байронъ: почему же вашъ Де-
монъ увѣренъ, что у нея душа — зеленая?
Разсмѣшилъ меня — и стихъ умеръ.
А послѣ сказалъ:
198
Славные мертвецы.
— Стихи красивые, а — что не печатаете, ей-
ей, хорошо дѣлаете, право... Ни къ чему всѣ эти
черти съ чувствами ... И съ человѣками сущее го-
ре, а еще черти страдать начнутъ.
— Такъ символъ же, Антонъ Павловичъ!
— Слушайте: что же — символъ? Человѣкъ
долженъ писать человѣческую правду. Если черти
существуютъ въ природѣ, то о чертяхъ пусть черти
и пишутъ.
Каламбура своего насчетъ души Чеховъ не за-
былъ. Нѣсколько лѣтъ спустя засталъ я его въ
лютомъ спорѣ съ издателемъ покойнаго «Артиста»,
Ѳ. П. Куманинымъ, объ одной актрисѣ, до сихъ
поръ не совершенно вышедшей изъ моды, а тогда
только начинавшей дѣлать карьеру, съ большимъ
рекламнымъ шумомъ и самохвальствомъ-модернъ,
тоже еще необычнымъ и дикимъ въ тѣ смирныя вре-
мена. Куманинъ заступался за артистку. Антонъ
Павловичъ жестоко надъ нею издѣвался:
— Послушай же, она, просто, отсырѣвшая фа-
готъ съ засоренными клапанами.
— Согласитесь, Антонъ Павловичъ, что (Кума-
нинъ назвалъ роль) она играла съ душою? Але-
ксандръ Валентиновичъ! — обратился онъ ко
мнѣ, — поддержите меня: вѣдь слышна душа? вѣдь,
не безъ души актриса?
— Нашли на кого ссылаться, — прогудѣлъ
Антонъ Павловичъ. — Я ему не повѣрю: онъ ду-
маетъ, что у женщинъ зеленыя души.
* *
*
По возвращеніи Антона Павловича съ Сахали-
на былъ я у него въ Москвѣ на Малой Дмитровкѣ,
въ домѣ, кажется, Фирганга. Я уже говорилъ объ
А. II. Чеховъ. Изъ записной книжки.
199
этомъ визитѣ въ «Записной книжкѣ» своей. При
свиданіи нашемъ присутствовалъ свидѣтель — жи-
вой, но безмолвный, и преудивительный: звѣрекъ
изъ породы виперъ, — кажется, мангусъ его на-
званіе, — котораго Антонъ Павловичъ вывезъ изъ
Сингапура. Болѣе красиваго и милаго домашняго
звѣря вообразить себѣ нельзя; шкурка его была въ
точномъ смыслѣ слова сизая — отливала по сталь-
ному общему фону оттѣнками радуги. Звѣрекъ
этотъ — благодѣтель индусскихъ хозяйствъ, ибо
неутомимо истребляетъ змѣй и всякую иную тро-
пическую гадину. Онъ и самъ-то — какая-то по-
лузмѣя или мохнатая, теплая ящерица, съ стран-
нымъ гибкимъ тѣломъ, которое, сужаясь, пере-
ходитъ въ хвостъ, а не хвостъ къ тѣлу привѣ-
шенъ, какъ у болшинства звѣрей. Мускульная
энергія мангуса поразительна, за его движеніями не
успѣваешь слѣдить — живая молнія! И такъ какъ
основная черта въ характерѣ мангуса — любопыт-
ство, то онъ ни минуты не посидитъ въ покоѣ, и
радужная молнія сверкаетъ по комнатѣ непрерыв-
но. Я не успѣлъ войти въ кабинетъ Антона Павло-
вича, какъ мангусъ уже вскочилъ на меня, побывалъ
рыльцемъ во всѣхъ карманахъ, уткнулся въ ухо,
въ погувицы, въ сапоги и, успокоившись, улетѣлъ
на полку съ книгами. А, уходя отъ Чехова, я
обрѣлъ это сокровище нѣжно спящимъ въ моей
шляпѣ. Антонъ Павловичъ вывезъ изъ путешествія
двухъ такихъ звѣрей. Одинъ скоро погибъ траги-
ческой смертью: его нечаянно завалили дровами въ
печи, куда зябнущій мангусъ любилъ забираться на
поиски тропическаго тепла. Съ другимъ мангу-
сомъ — кажется, именно моимъ знакомымъ — вы-
шелъ трагикомическій скандалъ такого рода.
200
Славные МЕРТВЕЦЫ.
Отецъ Антона Павловича стригъ однажды ногти.
Мангусу, по роковому любопытству его, конечно,
необходимо было изслѣдовать, чѣмъ старикъ за-
нимается, и что за блестящая штука у него въ ру-
кахъ. Прыгнулъ, старика перепугалъ, а самъ на-
поролся на ножницы и порѣзался. Съ этого дня
онъ возненавидѣлъ старика, ибо рѣшилъ, — пояс-
нялъ самъ Антонъ Павловичъ, — что старикъ его
укусилъ. Въ домѣ объ этомъ случаѣ уже забы-
ли, — помнилъ одинъ только мангусъ — и таилъ
месть. Въ квартирѣ Чеховыхъ былъ темный ко-
ридоръ. И вотъ, однажды, когда Чеховъ-отецъ про-
бирался по немъ, ничего дурного не ожидая, вдругъ,
откуда-то сверху обрушивается на старика нѣчто
живое — царапающее, кусающее, неистовое. Ста-
рикъ, въ паническомъ ужасѣ совершенно забывъ о
мангусѣ, не зная, что и думать о таинственномъ
существѣ, на него напавшемъ, обезсилѣлъ, сѣлъ на
полъ и завопилъ о помощи. Сбѣжались домашніе.
Мангусъ, конечно, удралъ, а потрясеннаго старика
долго пришлось успокоивать прежде, чѣмъ онъ,
что называется, отдышался. Понявъ, что это были
мангуса штуки, старикъ пришелъ въ ярость и
заявилъ, что въ одномъ домѣ съ подобною свирѣ-
пою дрянью онъ жить не согласенъ. Пришлось
Антону Павловичу отдать любимца своего въ зооло-
гическій садъ. ф *
*
О покойномъ А. П. Чеховѣ живая, остроумная
М. М. Читау выразилась однажды:
— Онъ у меня всѣ стулья промолчалъ *.
1 В. А. Тихоновъ, впрочемъ, недавно говорилъ мнЬ, что в ошиба-
юсь, острота относилась не къ Чехову, а къ В. А. Дѣдлову-Кнгну. 1911.
Л. II. Чеховъ. Изъ записію!! книжки.
201
Чеховъ очень рано познакомился съ товарище-
скою завистью. Редакторъ «Будильника», А. Д. Ку-
репинъ, дважды показывалъ мнѣ анонимныя письма,
якобы читательскія, которыя получалъ снъ — съ
упреками, зачѣмъ «Будильникъ» помѣщаетъ такъ
много «бездарной» прозы «скучнаго» Антоши Че-
хонте и мало удѣляетъ мѣста высокоталантливымъ
произведеніямъ нѣкотораго псевдонима,захватываю-
щимъ читателя, привлекающимъ публику и дѣлаю-
щимъ честь журналу. Подобныхъ писемъ, по сло-
вамъ А. Д. Курепина, онъ получалъ много. Слогъ
показался знакомымъ. Сравнилъ почерки: оказа-
лось, пишетъ самъ высокоталантливый псевдо-
нимъ! .. Любопытнѣе всего, что авторъ сихъ уди-
вительныхъ продѣлокъ былъ не только не чужой
Чехову, но даже довольно близкій человѣкъ.
* *
♦
Я не умѣю кія взять въ руки, а А. Д. Курепинъ,
Е. В. Пассекъ и А. П. Чеховъ были усердные бильяр-
дисты. Я любилъ за кружкою пива сидѣть и смо-
трѣть какъ они сражаются. Антонъ Павловичъ
игралъ средне, Пассекъ хорошо, Курепинъ художе-
ственно. Играли страстно, съ увлеченіемъ. За дур-
ные удары пикировались деликатно, но выразитель-
но, иносказательно, но безпощадно, называя другъ
друга фамиліями Пироне, Шальнова, Львова, Коро-
лева и прочихъ московскихъ знаменитостей по тор-
говлѣ обувью.
Принесъ я однажды Курепину какіе-то за-
казанные «Будильникомъ» стихи. Не вышло, со-
всѣмъ не вышло! Александръ Дмитріевичъ сдѣ-
лалъ жалобное лицо, охнулъ по обыкновенію и го-
воритъ:
202
Славные мертвецы.
— Охъ, ну, это, знаете, совсѣмъ — какъ Ан-
тонъ Павловичъ на бильярдѣ играетъ!
Присутствующій Антонъ Павловичъ смолчалъ,
но тѣмъ же вечеромъ отплатилъ сторицею. Были
мы — всѣ вышеназванные, Н. М. Астыревъ, и, ка-
жется, Н. П. Чеховъ — въ бильярдной Татарскаго
ресторана. И вотъ, когда кто-то сдѣлалъ отчаянно
скверный шаръ—«на себя», Антонъ Павловичъ про-
басилъ:
— Охъ! Ну, это, знаете, совсѣмъ, какъ Але-
ксандръ Дмитріевичъ эпиграммы пишетъ.
Курепинъ, — человѣкъ, вообще-то, чрезвычайно
покладистый и незлобивый, но съ уязвленнымъ втай-
нѣ писательскимъ самолюбіемъ и давно разбитыми
литературными надеждами (у этого превосходнѣй-
шаго и порядочнаго человѣка были всѣ лучшія дан-
ныя для литератора — и умъ, и вкусъ, и образо-
ваніе, и цѣльное міровоззрѣніе, все, кромѣ... та-
ланта!) — серьезно обидѣлся и, выпивъ затѣмъ пи-
ва немного больше, чѣмъ слѣдовало, наговорилъ
Чехову много непріятныхъ словъ ... Антонъ Павло-
вичъ, не ожидавшій, что обмѣнъ пріятельской шутки
за шутку поведетъ къ такимъ острымъ послѣд-
ствіямъ, былъ очень огорченъ и извинился съ самой
теплою искренностью. Конечно, потомъ никто и
не вспоминалъ мимолетной ссоры этой. Однако, со
времени ея между Курепинымъ и Чеховымъ что-
то лопнуло. Дружескія отношенія внѣшне оста-
лись безукоризненными, но погасла или, по крайней
мѣрѣ, притушилась внутренняя теплота.
* ♦ *
Какъ-то разъ въ 1895 или 1896 году въ Москвѣ
же устроился у меня маленькій литературный обѣдъ.
А. П. Чеховъ. Изъ записной книжки.
203
Пріѣхалъ Антонъ Павловичъ. Онъ былъ нездоровъ
и не въ духѣ, общество подобралось неудачно, какъ-
то неожиданно и случайно согласованное, время
шло вяло, разговоръ вязался плохо, поминутно пре-
рываясь паузами ... Было отчаянно скучно. И,
вдругъ, въ одну изъ печальныхъ паузъ, раздается
въ концѣ стола голосъ шестилѣтняго сына моего,
Владимира, уныло разсуждающій вслухъ:
— У всѣхъ гости — какъ гости, а у насъ —
ну, ужъ и гости у насъ. Чеховъ всегда молчитъ,
какъ рыба, Имярекъ, что ни скажетъ, то со-
вретъ ...
Залпъ хохота не далъ ужасному ребенку до-
говорить свои обличенія. Какъ чувствовалъ себя
я, хозяинъ и родитель, легко представить. Но —
епГапІ ІеггіЫе выручилъ-таки. Чеховъ разсмѣялся,
развеселился, сдѣлался живъ, разговорчивъ и остро-
уменъ, какъ даже рѣдко я его видалъ.
* *
*
Вообще, говорить съ Чеховымъ вдвоемъ, съ гла-
за на глазъ или въ тѣсномъ кружкѣ не литерато-
ровъ, или, хотя литераторовъ, но не изъ большихъ,
не изъ корифеевъ, а, лучше всего, изъ старыхъ то-
варищей-москвичей, было всегда гораздо интерес-
нѣе, чѣмъ въ большомъ обществѣ, а тѣмъ болѣе съ
участіемъ знаменитостей. Чеховъ былъ человѣкъ
глубоко интимный.
Одинъ изъ самыхъ скучныхъ вечеровъ въ жизни
былъ проведенъ втроемъ — какъ это ни странно —
въ обществѣ Антона Павловича Чехова и Василія
Ивановича Немировича-Данченко: значитъ — сама-
го тонкаго русскаго юмориста и едва ли не самаго
блестящаго русскаго разсказчика и разговорщика,
204
Славные мертвецы.
съ которымъ вдобавокъ я связанъ тѣснѣйшею друж-
бою, н, слѣдовательно, поговорить намъ всегда есть
о чемъ. Дѣло было въ Петербургѣ у Лейнера. Мы
съ Чеховымъ уговорились съѣхаться заранѣе, а Не-
мировичъ подъѣхалъ случайно. Покуда мы сидѣли
вдвоемъ, Чеховъ былъ веселъ безконечно, острилъ,
басилъ, но — съ пріѣздомъ Немировича — вдругъ,
точно его въ воду опустили, сразу померкъ, угрюмо
тянулъ пиво и молчалъ именно, какъ рыба. Ко-
гда онъ уѣхалъ, даже такой снисходительный и вся-
кой живой человѣческой душѣ навстрѣчу идущій
человѣкъ, какъ Вас. Ив. Немировичъ-Данченко, не
удержался, чтобы не замѣтить:
— А и скучный же вашъ Чеховъ! Онъ всегда
такой?
Я съ досадою возразилъ:
— Ничего не скучный. Просто застѣнчивъ.
Добрѣйшій Василій Ивановичъ удовлетворился.
На другой день нарочно иду къ Антону Павло-
вичу.
— Вы имѣете что-нибудь противъ Немировича?
— Помиіуйте! Ровно ничего. Напротивъ, очень
его почитаю. Интереснѣйшій, милѣйшій человѣкъ.
— Такъ зачѣмъ же вы вчера-то надулись?
— Я не дулся ... Мнѣ — слушайте же — про-
сто любопытно было ... Вѣдь я съ братомъ его
пріятель, а его совсѣмъ не знаю ... Хотѣлъ послу-
шать, посмотрѣть...
Къ этой манерѣ Антона Павловича — иногда
среди общества уйти внутрь себя, заключиться въ
наблюдательное вниманіе, скучное, почти суровое
съ вида, надо было привыкнуть. Незнакомые люди
легко принимали ее за угрюмость, нелюдимость, ли-
бо даже за недоброжелательство, и обижались.
А. П. Чеховъ. Изъ злписноЛ книжки.
205
Еще въ некрологѣ Антона Павловича случилось мнѣ
указать, что многіе, казалось бы, совсѣмъ неглу-
пые и довольно чуткіе люди, которымъ было не-
счастье познакомиться съ Антономъ Павловичемъ
въ этакомъ вотъ періодѣ молчальничества, когда
изъ него каждое слово хоть клещами тяни, — вы-
носили изъ свиданій съ нимъ впечатлѣнія весьма не-
доумѣлыя, и неоднократно въ девяностыхъ годахъ
приходилось слышать даже такое, напримѣръ, ми-
лое разсужденіе:
— Умъ и дарованіе совсѣмъ не одно и то же...
Вотъ, напримѣръ, Чеховъ. Талантъ, а глупъ. По-
жалуйста, не защищайте! Я лично съ нимъ зна-
кома и два раза обѣдала съ нимъ въ Ялтѣ. Оба
раза онъ глубокомысленно промолчалъ три часа,
не улыбнувшись, отвѣчалъ — да и нѣть, уклонялся
отъ интереснѣйшихъ вопросовъ, и единственная са-
мостоятельная фраза, которую мы отъ него слыша-
ли: — Если можно, то я попросилъ бы не кофе, но
чаю...
Это изъ подлиннаго разговора съ женщиною,
повторяю, далеко не глупою, развитою, причаст-
ною къ литературѣ. Да что — частные случаи!
Замкнутость Антона Павловича сдѣлала, что о
немъ установился почти общій предразсудокъ, будто
онъ былъ человѣкъ, безразличный въ политиче-
скомъ и соціальномъ отношеніи, — «безъ образа
мыслей». Это — Чеховъ-то! Лишь на пятомъ го-
ду послѣ смерти нѣкоторыя воспоминанія (напр.,
Елпатьевскаго) и переписка разрушили эту неум-
ную догадку крикливаго россійскаго легкомыслія,
для котораго политичны только громкіе шумы пу-
стыхъ бочекъ.
Глубоко интимный человѣкъ былъ Антонъ Павло-
206
Сланные мертвецы.
вичъ. Медленно и осторожно допускалъ онъ ближняго
своего въ святыню своего генія. Вотъ ужъ въ чью
душу никакъ нельзя было, что называется, влѣзть
въ калошахъ. Осторожность, конечно, осложня-
лась еще боязнью утомленія людьми, обусловленною
тяжелымъ хроническимъ недугомъ. Чуждый хва-
стовства и показности, безвывѣсочный и безвыста-
вочный, Чеховъ — «живой домъ великаго талан-
та» — напоминалъ собою одинъ изъ тѣхъ стран-
ныхъ, скрытно-замкнутыхъ домовъ, что видишь въ
слободахъ, населенныхъ сектантами, если даже не
гонимыми, то и не весьма терпимыми. Домъ —
какъ-будто обыкновенный, сѣрый, заурядъ обыва-
тельскій; ничего особеннаго — вотъ сѣни, вотъ гор-
ница, вотъ кухня, все, какъ у всѣхъ добрыхъ мѣ-
щанъ. Но за стѣною гдѣ-то — тайна: моленная
и въ ней рйдѣніе, — и вотъ туда-то, въ святыню-
то хозяйскую, безъ воли хозяина, чужому ни за
что не попасть, развѣ что весь дома, по бревщ
размечешь. А когда позоветъ хозяинъ, покажета.,
и войдешь, — хорошо тамъ, умиленно и свято,
тепло и чисто на душѣ.
ф *
ф
Великій знатокъ женской души, психологъ-діто-
мистъ, интимнѣйшій другъ русской женщины,
Антонъ Павловичъ Чеховъ въ жизни многимъ ка-
зался грубымъ въ своихъ личныхъ откровенно-ма-
теріальныхъ взглядахъ на женщину. Многимъ —
Аркадіямъ Николаевичамъ Кирсановымъ, любите-
лямъ «говорить красиво». Дѣйствительно, самъ
Чеховъ по этой части иногда произносилъ слова
весьма рѣзкія и совершенно лишенныя «условныха.
лжей». Медикъ и физіологъ, внукъ Базарова, си-
А. П. Чеховъ. Изъ записной книжки. 207
дѣлъ въ немъ крѣпко и не допускалъ самообмановъ.
Человѣкъ вполнѣ достовѣрный, личный и литера-
турный другъ А. П. Чехова, разсказывалъ мнѣ, что,
однажды, въ его присутствіи, когда нѣкій несчаст-
ный мужъ жаловался Антону Павловичу на ссоры
свои съ женою и спрашивалъ совѣта, какъ спасти
готовый рухнуть бракъ, — Чеховъ долго и участли-
во допрашивалъ этого горемыку обо всѣхъ тайныхъ
‘ подробностяхъ его супружеской жизни, а потомъ,
присѣвъ къ столу, написалъ рецептъ какого-то
средства, укрѣпляющаго половую энергію:
— Попробуйте-ка вотъ это!
Поэтому искусственно изощренныя и утончен-
ныя въ амурахъ души, болтающія вообразительни-
цы любовныхъ отвлеченностей, флертистки съ го-
ловнымъ развратомъ, спеціалистки любовныхъ
грезъ, иллюзіонистки пола, мнимыя идеалистки, съ
разговорчивыми вожделѣніями безъ удовлетвореній,
и прочія женскія чуда декаданса, качающіяся ме-
жду мистицизмомъ и чувственностью, не имѣли надъ
Чеховымъ никакой нравственной власти. Въ хо-
лостое время свое Антонъ Павловичъ проходилъ
сквозь кривляющійся міръ ихъ, лишь какъ внима-
тельный врачъ-ординаторъ — сквозь палату № 6.
Этотъ мірокъ полубезумныхъ, полушельмъ наслу-
шался отъ него не мало горькихъ правдъ, острыхъ
словечекъ и эпиграммъ въ прозѣ. И, крѣпко вы-
стеганный Чеховымъ, не простилъ Чехову, что тотъ
видѣлъ его насквозь. Именно оттуда выходили рои
московскихъ сплетенъ о Чеховѣ, которыя до сихъ
поръ не вполнѣ улеглись, судя по нѣкоторымъ эпи-
зодамъ въ патологической статьѣ г. Ежова. Въ
1895 году московская сплетня усиленно увѣряла,
будто Чеховъ — на укоръ нѣкой «утонченницы»,
208
Славные мертвецы
почему онъ пересталъ у нея бывать, — отвѣтили
якобы: — Потому что мнѣ скучно съ женщиной, ко-
торая не отдается... — Въ дѣйствительности, ко-
нечно, ничего подобнаго не было. Я, все-таки, на
всякій случай, позволилъ себѣ спросить Чехова,
правда ли это. Онъ усмѣхнулся:
— Развѣ женщинамъ этакое говорятъ? Тѣмъ
болѣе — подобнымъ. Скажи я ей, она еще, сохрани
Боп», въ самомъ дѣлѣ, отдалась бы! Вѣдь исте-
ричка же...
Но никто серьезнѣе, глубже, умиленнѣе Чехова
не умѣлъ ни понять, ни благословить прекраснымъ
словомъ благоуханныя цѣломудрія натурно расцвѣ
тающей, великой и святой, родъ продолжающей
возвышенно-тѣлесной, женской любви—будь-то цѣ-
ломудренная Вѣрочка, безпутная «Вѣдьма», тоскую
щія «Бабы», обездоленныя старыя дѣвы, брошенная
Сара, униженныя проститутки, пѣвички, беремен-
ная помѣщица, красавица-армянка на постояломъ
дворѣ.
Кто хочетъ понять Чехова въ его ясномъ и
естественномъ взглядѣ на женщину, тотъ долженъ
перечитать «Отцовъ и дѣтей» и серьезно вдумать-
ся въ любовь Базарова къ Одинцовой. Тамъ, въ
намекѣ тургеневскаго проникновенія, зарыты кор-
ни и исходныя точки прекрасной женской галлереи,
которую завѣщалъ намъ великій художникъ Че-
ховъ.
Въ письмахъ Чехова нѣкоторые пропуски ука-
зываютъ, по содержанію, какъ будто на то, что въ
подлинникѣ, тутъ были пущены въ ходъ циническія
выраженія. Это меня очень удивило, потому что я
никогда, за всѣ 22 года знакомства нашего, не слы-
хали, чтобы Чеховъ говорилъ нехорошія слова или
А. П. Чеховъ. Изъ записной книжки
209
велъ фривольный разговоръ на циническія темы.
Однажды, помню, еще до поѣздки на Сахалинъ,
приносилъ онъ Курепину на поглядѣнье японскія ка-
рикатуры весьма непристойнаго содержанія, изобра-
жавшія оргію моряковъ, заплывшихъ на островъ,
заселенный однѣми женщинами. Но эти листы бы-
ли столь высокой художественной цѣнности, такого
совершенства въ рисункѣ, краскахъ, во всей техни-
кѣ исполненія, что, если видѣть въ нихъ «похаб-
ныя картинки», то пришлось бы зачеркнуть для
искусства всего Фелисьена Ропса и школу его послѣ-
дователей. Вообще, «эротомана» и «сладостраст-
ника» не было въ мѣщанской крови Чехова ни капли.
Онъ былъ больной человѣкъ, но — здоровая
кровь. Больныя легкія, но здоровый мозгъ, здо-
ровая кровь, здоровая нервная система, — а отсюда
здоровая мысль и здоровое чувство.
А В Амфитеатровъ XIV.
14
XI.
Загадочный документъ.
Въ 3-й книжкѣ «Русскаго Богатства» помѣщена
статья г. Александра Чехова «Первый паспортъ
Антона Павловича Чехова». Имя г. Александра Че-
хова мало извѣстно публикѣ, даже и той, кото-
рая съ интересомъ изучала біографію и переписку
знаменитаго покойнаго брата его. Г. Александръ Че-
ховъ — старшій братъ Антона Павловича. Въ
обстоятельствахъ жизни покойнаго онъ, повидимо-
му, не игралъ значительной роли, — по крайней
мѣрѣ, не отразилъ ея ни въ творчествѣ, ни въ біогра-
фіи, ни въ письмахъ Антона Павловича съ такою
яркостью, какъ другіе братья и сестра Марья Па-
вловна. Причиною тому, можетъ быть, было срав-
нительно раннее переселеніе г. Александра Чехова
отъ московской чеховской семьи въ Петербургъ и
его обращеніе въ петербургскаго литератора. Смо-
лоду весьма способный юмористъ «Будильника» и
другихъ подобныхъ же журналовъ, г. Александръ
Чеховъ въ Петербургѣ примкнулъ къ «Новому Вре-
мени», какъ постоянный сотрудникъ, и, кажется,
даже по сіе время состоитъ однимъ изъ секрета-
рей редакціи этого изданія. Въ промежуткѣ га-
зетныхъ трудовъ онъ также беллетристъ и напи-
А. П. Чеховъ. Загадочный документъ.
211
садъ доволно много разсказовъ подъ псевдонимомъ
А. Сѣдой, которые и въ «Новомъ Времени», и въ
«Петербургской Газетѣ», и въ разныхъ иллюстри-
рованныхъ еженедѣльникахъ хорошо читались. Въ
«Вѣдомостяхъ С.-Петербургскаго Градоначальства»
печатались историческіе романы его, которые оста-
лись незамѣченными только по непривычкѣ и пред-
убѣжденію публики къ странному органу, въ кото-
ромъ они появились. Въ новой статьѣ своей, на
страницахъ «Русскаго Богатства», г. Александръ Че-
ховъ выступаетъ мемуаристомъ и разсказываетъ,
какъ — для полученія «перваго паспорта Антона
Павловича Чехова» — ему, Александру Павловичу,
пришлось выдавать себя за отсутствующаго брата
и, вкупѣ и влюбѣ съ покойнымъ директоромъ ме-
дицинскаго департамента Л. Ф. Рагозинымъ, совер-
шить три подлога.
«Дѣло въ томъ, что покойный писатель, окон-
чивъ курсъ на медицинскомъ факультетѣ москов-
скаго университета, получилъ при выпускѣ дипломъ
на званіе лѣкаря, и этотъ дипломъ былъ единствен-
нымъ документомъ, удостовѣрявшимъ его личность.
Но этотъ документъ открывалъ только дорогу къ
поступленію на службу въ какое-нибудь вѣдомство,
паспортомъ же служить не могъ, и въ участкахъ
его не прописывали».
Въ виду этого затрудненія, «о своемъ паспорт-
номъ горѣ Ант. П. писалъ брату Михаилу и мнѣ
(Александру Ч.). Я пообѣщалъ ему добыть паспортъ
и имѣлъ къ тому основаніе».
Послѣднее заключалось въ знакомствѣ Алексан-
дра Павловича съ разными «высокопоставленными
лицами», какъ-то К. К. Гротомъ и — затѣмъ
Л. Ф. Рагозинымъ, чрезъ которыхъ г. Александръ
14*
212
Славные меічвецы.
Чеховъ и началъ свои хлопоты о паспортѣ для
брата.
Г. Александръ Чеховъ начинаетъ свою статью
цитатою изъ письма покойнаго Антона Павловича:
«Если ты не навралъ, что можешь достать мнѣ
паспортъ, то хлопочи, ибо по университетскому ди-
плому жить не позволяютъ. Нельзя ли что-нибудь
по медицинскому департаменту, ибо я: — лѣкарь».
Когда писано было это письмо и откуда?
Г. Александръ Чеховъ отвѣчаетъ:
«Въ которомъ году и мѣсяцѣ это было — съ
полной точностью трудно сказать, потому что
Ант. П. очень рѣдко ставилъ въ своихъ письмахъ
даты. Письмо, изъ котораго взята вышеприведен-
ная выписка, помѣчено однимъ только словомъ
«четвергъ». Нѣтъ ни мѣста, откуда послано пись
мо, ни года, ни мѣсяца, ни числа. Во всякомъ слу-
чаѣ это происходило между октябремъ 1892 и ян-
варемъ 1894 года».
Итакъ хронологическое колебаніе разсказа опре-
дѣляется въ 15 мѣсяцевъ. Уже эта зыбкость произ-
водитъ нѣсколько странное впечатлѣніе, когда рѣчь
идетъ о возникновеніи офиціальнаго документа,
справку о которомъ г. Александръ Чеховъ всегда
могъ бы легко получить изъ архива учрежденія,
документъ выдавшаго.
Затѣмъ. Не имѣя основанія не вѣрить г. Але-
ксандру Чехову, что это письмо Антона Павловича
было помѣчено однимъ только словомъ «четвергъ»,
нельзя съ тою же категоричностью принять утвер-
жденіе, будто Антона, Павловича, очень рѣдко ста-
вила, въ своихъ письмаха, даты. Правда, въ перепи-
скѣ очень учащенной и съ ближайшими ему людьми
онъ довольно часто опускала, обозначеніе года, но
Л. П. Чеховъ. Загадочный документъ. 213
число и мѣсяцъ выставлялъ гораздо аккуратнѣе.
Изъ писемъ, помѣщенныхъ въ сборникѣ «Чеховской
Библіотеки»:
Датировано годомъ, мѣсяцемъ, числомъ — 72.
Датировано мѣсяцемъ и числомъ безъ года—50.
Датировано годомъ безъ мѣсяца и числа — 2.
Датировано мѣсяцемъ бзъ года и числа — 1.
Датировано днемъ недѣли — 2.
Совсѣмъ не датировано — 33.
При всей широкости даты, установленной г. Але-
ксандромъ Чеховымъ, между октябремъ 1892 и ян-
варемъ 1894 года, она все-таки возбуждаетъ нѣко-
торыя сомнѣнія. Паспортныя неурядицы Антона
Павловича Чехова — для этого періода жизни
его — трудно объяснимы, потому что:
1) Не безпаспортнымъ же онъ ѣздилъ въ 1890 г.
черезъ Сибирь на Сахалинъ, жилъ тамъ три
мѣсяца и 3 дня и возвратился моремъ на пароходѣ
Добровольнаго флота.
2) По возвращеніи въ Россію онъ вскорости
опять уѣхалъ — за границу: въ Австрію, Германію,
Италію, Францію. Имѣлъ же онъ, значитъ, какія-
нибудь бумаги, удовлетворительныя въ качествѣ
вида на жительство, на основаніи которыхъ былъ
ему выданъ заграничный паспортъ, и которыя онъ
долженъ былъ получить обратно при возвращеніи
заграничнаго паспорта.
3) Два лѣта 1892 и 1893 холерныхъ годовъ
Антонъ Чеховъ служилъ земскимъ врачомъ въ Сер-
пуховскомъ уѣздѣ, завѣдуя Мелиховскимъ участ-
комъ, объемомъ въ 27 деревень. Слѣдовательно,
документъ, удостовѣряющій его личность, лѣкар-
ское званіе и медицинскую службу, онъ долженъ
былъ имѣть непремѣнно.
214
Славные мертвецы
4) Въ 1891—92 году Антонъ Павловичъ усилен-
но ѣздилъ по внутреннмъ губерніямъ Россіи, хлопо-
ча по «голодному дѣлу». Щекотливость послѣдня-
го также врядъ ли допускала свободныя передвиже-
нія безписьменнаго человѣка: вѣдь на«кормителей»-
то въ тотъ страшный «голодный годъ» власти смо-
трѣли почти — какъ на революціонеровъ. Врядъ
ли, словомъ, на обѣихъ общественныхъ службахъ
своихъ — и на земской холерной и на доброволь-
ческой голодной — Антонъ Павловичъ могъ оста-
ваться и разъѣзжать безпаспортнымъ.
Къ этимъ сомнѣніямъ въ хронологіи г. Алексан-
дра Чехова, относящей паспортное приключеніе на
конецъ 1892—начало 1894 года, прибавляются еще
недоразумѣнія, возникающія изъ тона и выраже-
ній разговора его объ Антонѣ Чеховѣ съ директо-
ромъ медицинскаго департамента, Л. Ф. Рагози-
нымъ:
«Я началъ съ того, что братъ мой — начинающій
писатель «А. Чехонте».
«— А. Чехонте?!—снова перебилъ меня Л. Ф.—
Читалъ, читалъ ... Прелестныя вещицы ... Такъ
это онъ? Вашъ братъ? ..
«—Да.
«— Прелестныя вещицы! — и пр. Онъ врачъ и
практикуетъ?
«— Нѣтъ. Кажется, онъ занимается одною
только литературой.
«— И прекрасно дѣлаетъ, что не практику-
етъ, — и пр. Для такого писателя, какъ А. Чехонте,
необходимо сдѣлать все, что только возможно. Мы
даже обязаны сдѣлать все, чтобы облегчить ему
жизнь и избавить его отъ волненій, вызываемыхъ
какимъ-нибудь глупымъ паспортомъ. Кто знаетъ,
Л. П. Чеховъ. Загадочный документъ. 215
быть можетъ, изъ него выйдетъ большой писатель,
который дастъ намъ что-нибудь крупное...».
И затѣмъ — двумя страницами ниже — Л. Ф.
Рагозинъ опять разсыпается:
«— Я вотъ сейчасъ по дорогѣ въ департаментъ
прочелъ новенькій разсказъ А. Чехонте. Что за
прелесть! Пусть пишетъ милый человѣкъ, а меди-
цину пусть бросаетъ. Его сила въ перѣ, и я увѣ-
ренъ, сердце мнѣ подсказываетъ, что изъ него со-
временемъ выйдетъ величина, — и я очень радъ,
что могъ быть хоть немножко для него полезенъ».
Тутъ, что ни строка, то недоумѣніе.
Какимъ образомъ могъ г. Александръ Чеховъ
рекомендовать въ 1892—1894 году брата своего Ан-
тона Павловича, какъ «начинающаго писателя А.
Чехонте»?
Это — годы, когда Антонъ Чеховъ былъ уже въ
зенитѣ успѣха и извѣстности. Собственно гово-
ря, вся, прославившая Антона Павловича, беллетри-
стика была имъ уже написана и напечатана, —
впереди оставался драматургическій періодъ. Да и
то блистательный успѣхъ «Иванова» (1888), «Пред-
ложенія» и «Медвѣдя» уже поставилъ Чехова въ
первый рядъ любимцевъ театральной публики. Съ
именемъ Чехова были уже связаны «Степь», «Скуч-
ная исторія», «Дуэль», «Палата <№ 6» и др. Онъ
давно уже получилъ пушкинскую премію (1888).
Его сахалинская поѣздка (въ 1890 году) обратила
на него вниманіе всей читающей Россіи, а въ част-
ности, московскаго медицинскаго міра, въ которомъ
тогда упорно говорили, что Антонъ Чеховъ отпра-
вился на Сахалинъ за матеріаломъ для докторской
диссертаціи. Можно смѣло утверждать, что имен-
но въ это время Чеховъ созрѣлъ въ силу, затѣмъ
216
Славные мертвецы.
ставшую опредѣлительною для цѣлаго литератур-
наго періода. За исключеніемъ Льва Николаеви-
ча Толстого и В. Г. Короленки, имя Антона Че-
хова было въ 1893 году безспорно самымъ интерес-
нымъ и безпокойнымъ для ждущаго читателя. Го-
ворить въ это время о Чеховѣ, какъ о начинаю-
щемъ писателѣ, было бы, просто, неловко: собе-
сѣднику, если онъ былъ мало-мальски образованный
человѣкъ (а Рагозинъ былъ несомнѣнно таковъ),
оставалось бы только сдѣлать круглые глаза и по-
думать съ обидою:
— За какого же невѣжду принимаетъ меня
этотъ господинъ?
Но допустимъ, что г. Александръ Чеховъ допу-
стилъ такую неловкость, а Рагозинъ раздѣлилъ ее
и разговаривалъ съ г. Александромъ Чеховымъ о
Чеховѣ 1893 года, какъ о начинающемъ писателѣ.
Такъ, все-таки, поди, объ Антонѣ Чеховѣ говорили,
а не объ Антонѣ Чехонте! Кто въ это время зналъ
и помнилъ Антошу Чехонте? Съ псевдонимомъ
юныхъ дней своихъ авторъ «Пестрыхъ разсказовъ»
разстался въ 1886 году — къ девяностымъ годамъ
объ Антошѣ Чехонте и память пропала. Она
воскресла только съ «Полнымъ собраніемъ сочи-
неній» и, въ особенности, послѣ смерти Антона
Павловича.
Г. Александръ Чеховъ принадлежитъ къ старой
газетной корпораціи «Новаго Времени». Въ корпо-
раціи этой позднѣйшій Чеховъ не пользуется боль-
шою любовью (вспомнимъ пресловутыя статьи
г. Ежова), тогда какъ о Чеховѣ раннемъ, до сбор-
ника «Сумерки» включительно, вспоминаютъ съ
гордостью и удовольствіемъ, и даже самая редакція
газеты украшена портретомъ этого «Чехова пер-
Л. II. Чеховъ. Загадочны!! документъ. 217
і ой формаціи». Поэтому, не совсѣмъ удивительно
было бы, если бы для г. Александра Чехова пред-
ставленіе о геніальномъ братѣ его, въ самомъ дѣлѣ,
застыло на узкой старойступени «Антоши Чехонте»,
и онъ, въ самомъ дѣлѣ, только «Антошею Чехон-
те» и сумѣлъ отрекомендовать Л. Ф. Рагозину
автора «Палаты № 6» и «Дуэли». Допущеніе это
обидно для г. Александра Чехова, и я не позволилъ
бы себѣ сдѣлать его самостоятельно, но — разъ
Александръ Павловичъ самъ даетъ такое о себѣ
показаніе, — что же тутъ дѣлать? Странно, а
надо вѣрить: вѣдь — не къ славѣ своей человѣкъ
анекдотъ разсказалъ, а совсѣмъ наоборотъ. Съ
чего жъ бы на себя этакое попусту взводить-то?
Но, если мы повѣримъ г. Александру Чехову, что
онъ продолжалъ видѣть въ братѣ «начинающаго пи-
сателя Антошу Чехонте» послѣ «Иванова», «Скуч-
ной исторіи», «Палаты № 6» и пр., то еще мудренѣе
повѣрить въ сообщаемую ихъ хвалебную фразу
Л. Ф. Рагозина:
«Я вотъ сейчасъ по дорогѣ въ департаменть
прочелъ новенькій разсказъ А. Чехонте. Что за
прелесть!». И т. д.
Г-нъ Рагозинъ никакъ не могъ сейчасъ, т. е. въ
1892—94 годахъ, прочитать новенькій разсказъ
А. Чехонте опять-таки по той простой причинѣ,
что А.Чехонте остался въ первой половинѣ 80-хъ го-
довъ, а во второй быстро переродился въ Антона
Чехова. «Поставить на книжкѣ мое настоящее
имя нельзя, потому что уже поздно: виньетка го-
това и книга напечатана. Мнѣ многіе петербуржцы
еще до васъ совѣтовали не портить книги псевдо-
нимомъ, но я не послушалъ, вѣроятно, изъ самолю-
бія», — такъ писалъ Антонъ Павловичъ Д. В. Гри-
218
С.1ЛВІІЫВ МЕРТВЕЦЫ.
юровичу уже 28 марта 1886 года. Это былъ си-
гналъ Антошѣ Чехонте умаляться и сходить на
нѣтъ, а Антону Чехову расти и заполнять собою
литературное десятилѣтіе. Въ девяностыхъ годахъ
Антошею Чехонте Антонъ Павловичъ не подписы-
вался. «Антоша Чехонте» — подпись «Будильни-
ка», «Осколковъ», «Свѣта и Тѣней», «Петербург-
ской Газеты» и, лишь нѣсколько разъ, «Новаго
Времени». Въ указываемый г. Александромъ Чехо-
вымъ періодъ, Антонъ Павловичъ давно уже разо-
шелся не только съ юмористическими журналами,
но и съ ежедневною петербургскою прессою. Онъ
уже прошелъ «Сѣверный Вѣстникъ» и теперь друзь-
ями его были «Русская Мысль» и «Русскія Вѣдомо-
сти». Какой же таинственный новенькій разсказъ
А. Чехонте и въ какомъ таинственномъ изданіи
могъ читать въ 1893 году Л.Ф. Рагозинъ «по дорогѣ
въ департаментъ»? Это мы могли бы узнать только
развѣ отъ самого Л. Ф. Рагозина. Но, покуда
г. Александръ Чеховъ «все собирался написать, не-
умолимое время сдѣлало свое. Въ скоромъ времени
послѣ этого разговора (въ которомъ Рагозинъ раз-
рѣшалъ г. Александру Чехову огласить «паспортную
эпопею» и обѣщалъ «прочесть съ удовольствіемъ»)
въ траурной каемкѣ на первой страницѣ «Новаго
Времени» появилось имя Л. Ф. Рагозина». И такъ
какъ Л. Ф. Рагозинъ былъ въ это время уже
«единственнымъ оставшимся въ живыхъ участни-
комъ паспортной эпопеи», то тайну появленія
Антоши Чехонте въ 1893 году гдѣ-то по дорогѣ въ
медицинскій департаментъ приходится, къ сожалѣ-
нію, сдать въ архивъ неразрѣшимыхъ историческихъ
загадокъ, вмѣстѣ съ Лжедимитріемъ, Желѣзною
Маскою и шевалье д’Эономъ.
А. Г1. Чеховъ. Загадочный документъ.
219
Быть можетъ, г. Александръ Чеховъ описался въ
своихъ хронологическихъ показаніяхъ, и надо ихъ
отнести къ первой половинѣ восьмидесятыхъ го-
довъ? Тогда, пожалуй, Антону Павловичу, только
что окончившему университетскій курсъ, было бы
и болѣе естественно безпокоиться необходимымъ
обмѣномъ диплома на паспортъ. Но, къ сожалѣнію,
въ это время г. Александръ Чеховъ еще никакъ не
могъ оказать Антону Павловичу никакихъ петер-
бургскихъ протекцій, потому что и самъ снъ еще
не секретарствовалъ въ «Новомъ Времени» и не ре-
дактировалъ журнала «Слѣпецъ», но жительство-
валъ въ Москвѣ и мирно писалъ разсказы въ «Бу-
дильникъ», за подписью «Агаѳоподъ Единицынъ».
Такъ что—когда все это событіе произошло, изъ
данныхъ г. Александра Чехова постичь невозможно:
исторія внѣ времени съ героемъ внѣ пространства.
Боже сохрани, чтобы я подозрѣвалъ г. Алексан-
дра Чехова, будто онъ вотъ такъ — взялъ, да всю
исторію съ паспортомъ покойнаго брата своего ни-
вѣсть зачѣмъ выдумалъ! Что-нибудь и какъ-нибудь,
вѣроятно, было, но — полагаю, что было и не то,
и не такъ, какъ изображаетъ г. Александръ Чеховъ.
Онъ тутъ чего-то напуталъ и сильно напуталъ.
Допустимъ, что Антонъ Павловичъ остался въ
1893 году почему-то безъ паспорта, и также по-
чему-то — незаурядъ обыкновенному порядку —
не могъ даже получить паспорта въ обмѣнъ на
свой лѣкарскій дипломъ, метрическое свидѣтель-
ство, свидѣтельство о призывѣ къ воинской повин-
ности и прочія, необходимо имѣющіяся у каждаго
универсанта, бумаги. Житье по университетскому
диплому среди окончившихъ курсъ въ 80-хъ годахъ
было обычно и затягивалось иногда очень надолго,
220
Славные мерпіецы.
пока, бывало, наконецъ, полицейскія приставанія не
вынуждали «взять паспортъ». Но вѣдь полиція-то
въ этомъ случаѣ о томъ хлопотала, чтобы окон-
чившіе университеты оформляли свои виды на жи-
тельство. Какія препятствія къ полученію тако-
вого могъ встрѣтить человѣкъ совершеннолѣтній,
не-податного сословія, снабженный законными бу-
магами, на основаніи которыхъ онъ проходилъ
сперва гимназическій курсъ, потомъ университет-
скій, выдѣленный изъ семьи, — трудно понять. Но
записка Антона Павловича непремѣнно свидѣтель-
ствуетъ, что затрудненія были. Хорошо. Почему надо
было ихъ устранять не въ Москвѣ, гдѣ громадная по-
пулярность Чехова и большія знакомства его въ
эту пору, казалось бы, должны были содѣйство-
вать, — если ужъ нужно было содѣйствіе, — пря-
мому и простому разрѣшенію такой обыкновенной
исторіи, какъ просрочка паспортной легализаціи?
Почему надо было московскаго врача легализиро-
вать черезъ Петербургъ? Очевидно, тутъ имѣлись
какія-то частныя соображенія, которыхъ мы не
знаемъ, но вѣрить въ наличность которыхъ даютъ
возможность двѣ записки Антона Чехова, цитируе-
мыя г. Александромъ Чеховымъ. Хорошо. До сихъ
поръ непонятны причины, но понятны дѣйствія. Сь
переходомъ же дѣла въ Петербургъ въ руки г. Але-
ксандра Чехова начинается сумбуръ, въ которомъ
ничего нельзя понять ни по отдѣлу причинъ, ни по
отдѣлу дѣйствій.
Г. Александръ Чеховъ находитъ протекцію «вы-
сокопоставленнаго лица», К. К. Грота. Обыкновен-
ный петербургскій шагъ. Естественно Гроть напра-
вляетъ его къ Л. Ф. Рагозину. Рагозинъ прини-
маетъ его наилучшимъ образомъ и сразу разрѣ-
А. П. Чеховъ. Загадочный документъ. 221
шаетъ вопросъ, какъ обзаконить Антона Павло-
вича:
«— Пусть вашъ братъ подастъ прошеніе въ ме-
дицинскій департаментъ о томъ, чтобы его опредѣ-
лили на какую-нибудь должность. Согласно этому
прошенію, мы сдѣлаемъ журнальное постановленіе,
въ силу котораго онъ дѣлается чиновникомъ де-
партамента и служитъ три или четыре дня. За эти
дни служба надоѣдаетъ ему хуже горькой рѣдьки,
и онъ подаетъ новое прошеніе — объ отставкѣ.
Мы тотчасъ же выдаемъ ему аттестатъ — и вотъ
вамъ паспортъ, самый настоящій паспортъ, кото-
рый будетъ признавать и прописывать полиція не
только во всей Россіи, но даже и на Новой Гвинеѣ,
если она тамъ есть.
«— Превосходно, — воскликнулъ я. — И бы-
стро, и на законномъ основаніи.
«— Да. И быстро, и на законномъ основаніи, и
комаръ носа не подточитъ».
Если выкинуть изъ этой бюрократической ме-
ханики Новую Гвинею, влетѣвшую, очевидно, для
красоты слога, такъ какъ туда съ паспортомъ отъ
медицинскаго департамента все-таки легально до-
браться врядъ ли возможно, то, дѣйствительно,
ловко, и комаръ носа не подточитъ!
До сихъ поръ г. Александру Чехову оставалось
только удивляться любезности и остроумію Л. Ф.
Рагозина, а затѣмъ, казалось бы, самое естествен-
ное ему дѣло—отправить брату Антону телеграмму,
чтобы подавалъ фиктивное прошеніе о фиктивномъ
зачисленіи на фиктивную службу, послѣ трехъ-че-
тырехъ дней которой послѣдуетъ по фиктивному
же прошенію фиктивное же увольненіе.
Но Рагозинъ возражаетъ:
222
Славные мертвецы.
— Зачѣмъ? «Не тащить же его изъ-за какой-
нибудь невинной комедіи изъ Москвы въ Питеръ».
Гораздо лучше, «чтобы вы на эту недѣлю сдѣла-
лись самозванцемъ и превратились бы изъ Але-
ксандра Чехова въ Антона Чехова — не для всего
міра, а только для нашего департамента. Согласны?
Ну, такъ садитесь и сейчасъ же пишите прошеніе
отъ имени вашего брата».
«— Но вѣдь это будетъ подлогъ, Л. Ф.», —
возразилъ г. Александръ Чеховъ.
«— Я увѣренъ, что вы не пойдете къ прокурору
доносить, что я васъ учу дѣлать подлоги, — за-
смѣялся директоръ департамента».
Если сцена передана г. Александрмъ Чеховымъ
точно, то—рѣшительно непостижимо, зачѣмъ это-
му разудалому Рагозину понадобилось осложнять
если не преступленіемъ, то проступкомъ по должно-
сти, затѣю, которую было легче легкаго осуще-
ствить, съ отсрочкою всего на какую-нибудь пару
сутокъ, въ совершенно законныхъ рамкахъ и имен-
но такъ, чтобы комаръ носу не подточилъ? Вѣдь —
Антонъ Чеховъ, по словамъ г. Александра Чехова,
въ Москвѣ; телеграмма въ Москву идетъ три-четыре
часа; Москва — въ 13 часахъ разстоянія; нельзя
Антону Павловичу самому пріѣхать, — завтра же
могутъ быть присланы отъ него настоящее проше-
ніе и довѣренность брату на подачу прошенія, под-
писи подъ которыми, если бы даже полиція отка-
залась, любой нотаріусъ въ Москвѣ засвидѣтель-
ствуетъ: мало ли ихъ было въ знакомствѣ Анто-
на Павловича, и каждый почелъ бы за честь.
Вмѣсто того, Рагозину почему-то надо компро-
метировать себя предъ человѣкомъ, котораго онъ
впервые видитъ, вовлекая его въ самозванство и
А. П. Чеховъ. Загадочныя документъ. 223
служебный подлогъ; зачѣмъ сіи Робертъ и Бертрамъ
дурачатъ дѣлопроизводителя и — попадаются на
мѣстѣ преступленія одному изъ чиновниковъ, г. Р.
(«имени не называю, потому что онъ и нынѣ
здравствуетъ»), Г. Александръ Чеховъ испугался
было, но Рагозинъ успокоилъ:
— Пустое...
Комедія была разыграна, какъ по-писанному, и
Антонъ Павловичъ получилъ желаемый «свѣженькій,
чистенькій и каллиграфически написанный аттестатъ
съ печатью». Къ сожалѣнію, г. Александръ Чеховъ
не знаетъ, «сохранился ли въ семейномъ архивѣ
этотъ паспортъ, обмѣнивавшійся нѣсколько разъ на
заграничный». На документъ, подписанный Л. Ф. Ра-
гозинымъ, было бы очень любопытно взглянуть, хо-
тя бы уже для того, чтобы разсѣять еще одно не-
доумѣніе, возбужденное этою исторіей.
Извѣстно, что, подавая прошеніе о зачисленіи на
государственную службу, кандидатъ вмѣстѣ съ тѣмъ
прилагаетъ свои документы (метрическое свидѣтель-
итво, увольнительное свидѣтельство, образователь-
ный дипломъ и т. д.), которые затѣмъ остаются при
дѣлѣ. Въ случаѣ прекращенія службы, они уволь-
няющемуся не возвращаются, но подробно исчис-
ляются въ аттестатѣ, выдаваемомъ при отставкѣ.
Безъ документовъ никто не можетъ быть принятъ
на государственную службу, безъ обозначенія до-
кументовъ никто не можетъ быть съ нея уволенъ.
И вотъ — какъ эту маленькую, но непріятную
подробность обошли Рагозинъ и г. Александръ Ч.
въ своей затѣѣ, подъ которую «комаръ носа не
подточитъ», — откровенно сознаюсь: не понимаю.
Ибо — разъ существовалъ, хотя бы только три
дня, «младшій сверхштатный чиновникъ» медицин-
224
Славные мертвецы.
скаго департамента, должно быть дѣло, а при дѣ-
лѣ — документы, сопровождавшіе его краткую бю-
рократическую эволюцію — превращеніе въ млад-
шаго сверхштатнаго чиновника и возвратъ въ перво-
бытное состояніе.
Откровенно говоря, когда я озираюсь на сказа-
ніе г. Александра Чехова, то лукавый бѣсъ скепти-
цизма вводитъ меня въ сильное искушеніе повто-
рить начальныя слова, обращенныя къ г. Александру
Чехову:
— Если ты не навралъ ...
Но я смиряю злохудожныя подстрекательства лу-
каваго бѣса и полагаю, что г. Александръ Че-
ховъ — не навралъ, а только разсказалъ «непол-
ную истину»:
— Надо различать, что есть ложь и что не пол-
ная истина! — говоритъ въ одномъ разсказѣ Лѣско-
ва митрополитъ Филаретъ.
Вѣрю во всѣ старанія и ходатайства г. Алексан-
дра Чехова по паспортной эпопеѣ, но не весьма вѣрю
въ директора департамента, столь забубеннаго, что
такъ вотъ съ мѣста въ карьеръ предлагаетъ проси-
телямъ:
— Давайте, для перваго знакомства, устроимъ
вмѣстѣ штучку, за которую, въ случаѣ доноса,
очутимся мы съ вами, за милую душу, въ Сибири.
Полная истина, быть можетъ, скрыта въ слѣдую-
щихъ двухъ скромныхъ строкахъ, передающихъ,
какъ г. Александра Чехова поймалъ его знакомый
чиновникъ г. Р., въ самый моментъ «самозванства».
«— Прошеніе подаете? — спросилъ онъ подъ
конецъ бесѣды.
«— Да. Отъ имени брата ... по довѣренности,
солгалъ я».
А 11. Чеховъ. Загадочный документъ. 225
Охъ, солгалъ ли? Не было ли и въ самомъ дѣ-
лѣ довѣренности?
Я долженъ признаться, что только въ этой лжи-
воя строкѣ г. Александра Чехова и чувствуется пра-
вдоподобіе, и сдается, что такъ сно и было, если,
вообще, было. Рагозинъ предложилъ фиктивное
поступленіе на службу и фиктивное съ нея уволь-
неніе, а Антонъ Павловичъ выдалъ брату довѣрен-
ность на подачу прошенія, тотъ и подалъ. А за-
тѣмъ сей простой фактъ обросъ въ его памяти «бел-
летристикою», которую мы и прочли въ третьемъ №
«Русскаго Богатства».
Это, конечно, только гипотеза и, если она оши-
бочна, то заранѣе извиняюсь предъ г. Александромъ
Чеховымъ за мое малое довѣріе къ маловѣроятно-
му. Петербургъ бюрократическій — городъ вели-
кихъ таинственностей и чудесъ: чего не бываетъ!
Только, все же, какъ будто, не такъ бываетъ.
Но, если моя гипотеза ошибочна, и дѣло было,
дѣйствительно, такъ, какъ разсказываетъ г. Але-
ксандръ Чеховъ, то нельзя не признать, что оба они
съ Рагозинымъ вели себя замѣчательно нелѣпо и —
безъ всякой къ тому надобности.
Почему вмѣсто законнаго документа надо было
сфабриковать подложный?
Какъ могло состояться журнальное постановле-
ніе о зачисленіи лѣкаря Антона Чехова на службу
по медицинскому департаменту на основаніи одно-
го только прошенія безъ представленія бумагъ?
Неужели регистрація такъ-таки вотъ и приняла
безъ недоумѣній и протестовъ подобное «дѣло»?
Рагозинъ былъ человѣкъ умный, сильный и
властный. Но сомнительно, чтобы, именно въ
послѣднемъ качествѣ, рѣшился онъ, съ такою
А. В. Амфитеатровъ XIV. 15
226
Славные мертвецы.
откровенною — скажемъ — дерзостью выступить
предъ лицомъ своихъ подчиненныхъ фабрикантомъ
фальшиваго документа и подстрекателемъ къ под-
логу личности. Да еще сразу попавшись въ томъ
одному изъ подчиненныхъ, который, оказывается,
зналъ Александра Чехова въ лицо. Тайна, извѣстная
тремъ лицамъ, говорятъ, уже не тайна, а — вы-
плыви такая продѣлка его превосходительства въ
область департаментскихъ слуховъ и сплетенъ, Ра-
гозинъ рисковалъ совсѣмъ не «маленькою непріят-
ностью».
Въ девяностыхъ годахъ только литераторы
правой дышали безопасно, а лѣвые не вѣдали ни
дня, ни часа, докуда терпитъ ихъ охранительная
власть. Чеховъ въ 1892—93 годахъ уже совершенно
твердо опредѣлилъ и дружбами и сотрудничествомъ
въ «Русской Мысли» мѣсто свое на лѣвомъ кры-
лѣ. Это былъ не безразличный и незамѣтный че-
ловѣчекъ, которому можно сунуть какой угодно
документъ, по расчету, что съ такой, молъ, ко-
зявки, кто его и спроситъ! По литературнымъ
рискамъ того времени, справокъ о Чеховѣ ежеми-
нутно могли потребовать отъ медицинскаго депар-
тамента и жандармерія, и судебная власть. Раго-
зинъ, который, вдобавокъ, отнюдь не былъ либера-
ломъ, очутился бы, въ случаѣ подобныхъ запро-
совъ, въ весьма щекотливомъ и глупомъ положеніи,
чего не предвидѣть и не опасаться онъ не могъ,
какъ по своему недюжинному уму, такъ и по своему
видному положенію. Замѣтьте, что этотъ чело-
вѣкъ прошелъ на службѣ большую полемическую
карьеру, и враговъ, готовыхъ его въ ложкѣ воды
утопить, лишь бы сорвался онъ на какомъ-либо без-
законіи, имѣлъ онъ — сколько хочешь, столько
А. П. Чеховъ. Загадочный документъ
227
просишь. Тѣмъ великодушнѣе, конечно, было съ
его стороны жертвовать собственною шкурою въ
интересахъ «начинающаго писателя», но — вели-
кодушіе-то какое-то нелѣпое, и жертва-то ни къ
чему. Человѣку естественно сказать:
— Пошлите брату письмо съ формой проше-
нія и съ наставленіемъ, какъ дѣйствовать.
А онъ говорить:
— Давайте, отъ имени вашего брата, подлож-
ные документы сочинять!
И еще съ хвастовствомъ прибавляетъ:
— Видите, въ Сибирь насъ не сослали?
«Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ». Что-
то тутъ не такъ. Что-то г. Александръ Чеховъ
напуталъ.
Распутать могли бы свидѣтели, но —
Антонъ Павловичъ умеръ.
Л. Ф. Рагозинъ умеръ.
К. К. Гротъ умеръ.
Г. Р. живъ, но г. Александромъ Чеховымъ не
называется, «потому что онъ и нынѣ здравствуетъ».
Дѣлопроизводитель, живъ ли, нѣтъ ли, неизвѣст-
но, ибо г. Александръ Чеховъ не даетъ о немъ ни-
какихъ свѣдѣній.
Распутать помогъ бы и паспортъ Антона Павло-
вича (онъ умеръ въ Баденвейлерѣ, значитъ, съ па-
спортомъ заграничнымъ, по которому легко найти
подлинный), но г. Александръ Чеховъ сомнѣвался,
«сохранился ли въ семейномъ архивѣ» этотъ доку-
ментъ.
Остается только уповать на архивъ медицин-
скаго департамента. Г. Александръ Чеховъ хорошо
сдѣлалъ бы, если бы извлекъ изъ него и напечаталъ
подлинные документы. А то — что же такъ-то?
15*
228
Славные мегтвецы.
Ни мѣста, ни времени, ни свидѣтелей, ни цѣли, ни —
самаго документа. Ни — откуда, ни — куда, ни
зачѣмъ. Только недомолвки, обмолвки — напрас-
ная пища скептицизму.
Правда, есть благодарственная чеховская за-
писка:
«Мегсі. Теперь я не лѣкарь, а гражданинъ, и
полиція меня уважаетъ и боится. А за подлоги я
тебя сошлю на Сахалинъ. Отставной младшій сверх-
штатный чиновникъ А. Ч.».
Но записка эта недостаточно ясна для возбу-
жденныхъ сомнѣній, такъ какъ представляетъ со-
бою отвѣтъ на изложеніе дѣла, котораго мы не
знаемъ. Если оно было таково же, какъ въ ны-
нѣшней статьѣ г. Александра Чехова, то — иного
отвѣта и быть не могло, но вопроса это ничуть не
освѣщаетъ.
1911.
XII.
Ненужная побѣда.
Въ «Кіевской Мысли» г. И. Джонсонъ, нападая
на «Ниву» за приложеніе новыхъ чеховскихъ раз-
сказовъ, юношескихъ и, конечно, слабыхъ, гово-
ритъ между прочимъ о повѣсти «Ненужная по-
бѣда»:
«Въ повѣсти, за исключеніемъ одной странички
(сказка о дѣвочкѣ въ тюльпанѣ, разсказанная Зай-
ницемъ Илькѣ), нѣтъ никакого намека на буду-
щаго замѣчательнаго художника, и это такъ уди-
вительно, что мысль останавливается надъ этимъ,
какъ надъ непонятной загадкой. Хотя ясно, что
повѣсть написана Чеховымъ для какой-то уличной
газетки, единственно ради необходимости заработ-
ка, но все-таки шелъ тогда Чехову уже двадцать
второй годъ, а это такой возрастъ, когда дарова-
ніе уже должно было бы сказаться, несмотря ни
на что».
Да оно и сказалось. Только къ этой повѣсти
есть секретъ, безъ знакомства съ которымъ «Не-
нужная побѣда» — не только плохая вещь, но и
чепуха совершеннѣйшая.
Дѣло въ томъ, что это — пародія, мистификація.
230
Славные мертвецы.
Я присутствовалъ при ея возникновеніи и осуще-
ствленіи.
У покойнаго редактора московскаго «Будиль-
ника», А. Д. Курепина, человѣка весьма образован-
наго и большого поклонника французской белле-
тристики, однажды (въ 1882 или 1883 году) вышелъ
съ молодымъ, начинающимъ А. П. Чеховымъ, ко-
тораго онъ обожалъ и, собственно говоря, первый
«открылъ», большой литературный споръ. Куре-
пинъ доказывалъ, что русскіе беллетристы всегда
(въ ту пору) тенденціозны, не умѣютъ писать легко
и занимательно для большой публики. Чеховъ же,
соглашаясь, что легкое и внѣшне занимательное
письмо не въ нравахъ хорошей русской литера-
туры, стоялъ, однако, на томъ, что причиною тому
не неумѣніе, а нежеланіе. Русскій писатель, даже
третьестепенный, всегда на работу свою смотритъ
какъ на задачу серьезную, подготовляется къ ней
наблюденіемъ, изученіемъ, тактически учитываетъ
ея общественное вліяніе, вообще, обременяетъ себя
веригами, которыя надѣвать легкимъ и заниматель-
нымъ литературнымъ поставщикамъ большой пу-
блики въ Западной Европѣ и въ голову не прихо-
дитъ. Если же махнуть рукою на обычную добро-
совѣстную манеру русскаго художественнаго пись-
ма, то нѣтъ ничего легче какъ писать подобные
повѣсти и романы, хотя бы безъ всякаго знаком-
ства со средою и обстановкой. Курепинъ возму-
тился духомъ и началъ увѣрять, что Чеховъ, хотя
и «западникъ» (редакціонная кличка Антона Павло-
вича, потому что онъ иногда вставлялъ въ разго-
воръ французскія слова, съ произношеніемъ, ко-
торое Курепина «ошеломляло до обморока»), но
клевещетъ на западную литературу. У Курепина
А. II. Чеховъ. Ненужная побъда.
231
въ спорахъ была наивная манера: если при немъ
отрицали достоинства какого-нибудь произведенія,
которое ему нравилось, онъ заявлялъ, въ видѣ убій-
ственнаго аргумента:
— Плохо? А вы напишите что-нибудь такое
же, — тогда и говорите, что плохо.
Тогда былъ въ модѣ романъ Мавра Іокая (ка-
жется, «Плотина» онъ назывался, не припомню;
печатался въ «Вѣстникѣ Европы»), Въ спорѣ кос-
нулись и его. Чеховъ высказался о немъ отрица-
тельно. Курепинъ пустилъ въ ходъ обычный убій-
ственный свой аргументъ. Но Чеховъ не отступилъ,
а возразилъ очень спокойно, что, молъ, почему же
нѣтъ? написать можно!
— Какъ Мавръ Іокай? — ужаснулся Курепинъ.
Чеховъ объяснилъ, что, можетъ быть, и не какъ
Мавра Іокай, но — онъ берется написать повѣсть,
которую публика будетъ читать нарасхватъ и еди-
нодушно приметъ за переводную съ венгерскаго,
хотя онъ по-венгерски не смыслитъ ни аза, ничего
не знаетъ о Венгріи и, кромѣ какъ въ романѣ Ма-
вра Іокая, отродясь ни одного венгерца не видалъ.
Возникло литературное пари. Плодомъ его яви-
лась «Ненужная побѣда». Чеховъ пари выигралъ.
Покуда повѣсть печаталась (въ приложеніи къ
«Будильнику», внутри обложки), редакція была за-
сыпана восторженными читательскими письмами:
— Ахъ, какъ интересно! Нельзя ли что-нибудь
еще того же автора? Почему не названъ авторъ?
Вѣдь, это Мавра Іокая, не правда ли? И т. д.
Подобныхъ разсказовъ-пародій, разсказовъ-
мистификацій, несомнѣнно, очень много найдется
въ 12 томахъ, которые готовитъ «Нива», потому
что Антонъ Павловичъ смолоду шутку любилъ и
232
Славные мертвецы.
пародистъ былъ первоклассный. Ошибка «Нивы»
та, что литературное наслѣдіе Чехова она печата-
етъ сырымъ матеріаломъ. Немногихъ редакціон-
ныхъ примѣчаній было бы достаточно, чтобы изба-
вить и себя отъ нареканій и Чехова отъ недоумѣ-
ній, подобныхъ тому, которымъ встрѣтилъ «Не-
нужную побѣду» и имѣлъ полное нравственное пра-
во встрѣтить г. И. Джонсонъ. Этакъ вѣдь «Нива»
и «Сладострастнаго мертвеца» въ серьезъ и препод-
несетъ публикѣ — и мало ли что еще! Не при-
помню, былъ ли напечатанъ подобный же разсказъ
Антона Павловича, написанный отъ имени, входив-
шаго тогда въ моду, Катюлль Мандеса: похожденія
маркизы, изъ любопытства поступившей въ горнич-
ныя къ кокоткѣ (у К. Мандеса есть такой раз-
сказъ), но — не къ парижской, а къ московской,
посѣщаемой, по преимуществу, батюшками, кото-
рые, цензурнаго страха ради, прозрачно замѣнены
были купцами-старовѣрами ... Если разсказъ не
былъ напечатанъ (по тогдашней цензурѣ — воз-
можно) ни въ «Будильникѣ», ни въ «Свѣтѣ и Тѣ-
няхъ», то онъ долженъ былъ сохраниться въ бу-
магахъ А. Д. Курепина, который хохоталъ надт
нимъ до слезъ. Да и невозможно было не смѣять-
ся: до такой степени вѣрно схваченъ былъ Катюлль
Мандесъ. Теперь, вѣроятно, и этотъ уморительный
разсказъ былъ бы прочитанъ безъ улыбки и съ не-
доумѣніями — по самой простой причинѣ: забытъ
Катюлль Мандесъ. Точно такъ же принимали мы
каждую новую главу «Ненужной побѣды». Безъ
ключа къ ея секрету, это — напыщенная бульвар-
ная болтовня съ вычурными претензіями самодо-
вольнаго и самовлюбленнаго «любимца публики».
Съ ключемъ — г. И. Джонсонъ, вѣроятно, пой-
А. П. Чеховъ. Ненужная побила.
233
метъ, почему великолѣпный Зайницъ то и дѣло
«разрываетъ письма на мелкія клочья», почему
«сѣвъ рядомъ съ Терезой, онъ принялся съ остер-
венѣніемъ плевать въ сторону», почему плюетъ онъ
не менѣе, какъ «на двѣ сажени» и т. д. «Все это
написано наивно, до смѣшного» — говоритъ г. И.
Джонсонъ. Именно. Затѣмъ и писано наивно, что-
бы было смѣшно. Но смѣхъ «Ненужной побѣды»,
какъ всякой временной шутки, состарился и сталъ
тоже не нуженъ, историческаго освѣщенія «Нива»
ей не дала, и вышелъ бѣдный Антонъ Павловичъ,
тридцать лѣтъ спустя, безъ вины виноватъ предъ
публикою, которая, устами г. И. Джонсона, приня-
ла его злую иронію за бездарный серьезъ.
1911.
Александръ Ивановичъ
Чупровъ.
1.
Бываютъ дни, когда солнечный закатъ полонъ
влекущей и опасной тайны: уходящее солнце го-
ритъ тоскливо и роскошно, и неудержимо тянетъ
тебя къ окну — смотрѣть, не отрываясь, въ печаль-
ное золото далей, въ пожарныя сіянія неба, въ
споры ихъ отраженій съ бѣлизною и просинью
водъ.
Боюсь я извѣстій, приходящихъ въ подобные
дни.
Въ такой день, четыре года тому назадъ, въ
Вологдѣ, просунулась ко мнѣ съ улицы коричневая
лапа въ парусиновомъ рукавѣ и оставила на подо-
конникѣ телеграмму:
— Чеховъ умеръ, пожалуйста, немедленно
статью. «Русь».
Въ такой день, вчера, старушка-пссыльная изъ
Сестри-Леванте принесла мнѣ зловѣщій желтый ли-
стокъ отъ «Одесскихъ Новостей»:
— Пожалуйста, немедленно фельетонъ о Чу-
провѣ.
И охватили меня ужасъ и великая скорбь, ка-
кихъ не испытывалъ я именно съ того тяжелаго
чеховскаго дня. Вѣдь — дѣло шло о человѣкѣ, бли-
жайшемъ мнѣ и родственно, и духовно. Я зналъ
Александра Ивановича Чупрова всѣ 45 лѣтъ моей
238
Славные мертвецы.
жизни, потому что онъ даже мой крестный отецъ.
Я любилъ и уважалъ его, какъ одну изъ самыхъ
великихъ и свѣтлыхъ душъ, сіявшихъ на моемъ пе-
стромъ горизонтѣ житейскомъ, — какъ «дядю, учи-
теля и друга», которому я только что посвятилъ
своихъ «Восьмидесятниковъ». Посвятилъ символи-
чески-любовно и съ глубокимъ убѣжденіемъ, по-
тому что А. И. Чупровъ былъ яркою, нѣжною, ми-
лою луною печальной нашей московской восьмиде-
сятной ночи. О, какъ немного было ихъ, этихъ
лунъ, и какъ становилось темно, когда онѣ уга-
сали!
Телеграмма не говорила о смерти, хотя чувство-
валось, что — умеръ старикъ! Зачѣмъ бы иначе
сейчасъ, когда Александръ Ивановичъ столько лѣтъ
живетъ за границей на покоѣ и въ полузабвеніи, по-
требовался экстренно спѣшный фельетонъ о немъ?
Но — хотѣлось схватиться за соломинку какой-
нибудь надежды. Быть можетъ, забытый было и не-
ожиданно празднуемый юбилей? внезапное публич-
ное выступленіе? нашумѣвшая статья? новый уче-
ный трудъ, сдѣлавшій переворотъ въ наукѣ?..
Разсудокъ говоритъ, что — нѣтъ, просто — смерть.
И въ то же время я чувствовалъ, что не въ силахъ
я ни строки написать объ А. И. Чупровѣ — до
тѣхъ поръ, пека не буду знать навѣрное, что съ
нимъ. Я былъ убѣжденъ, что онъ умеръ, но воз-
можность собирать мысли и воспоминанія о немъ,
какъ уже о мертвомъ, казалась мнѣ невѣроятною
и оскорбительною: точно приходилось писать не-
крологъ живому другу! Я послалъ телеграмму въ
Мюнхенъ сыну А. И. Чупрова: «Все ли благополуч-
но?» Трагическій отвѣтъ не заставилъ себя
ждать: — «Отецъ умеръ внезапно, въ воскресенье;
А. И. Чупровъ.
239
похороны въ Москвѣ; тѣло отправлено вчера; я вы-
ѣзжаю сегодня» ... Сопзигптаіит езі!
Трудно мнѣ писать объ Александрѣ Ивановичѣ.
И горько, и трудно. Образъ его такъ тѣсно впле-
тенъ въ мою жизнь, что, говоря о немъ, мнѣ не-
возможно избѣжать постоянныхъ отступленій въ
автобіографію. Озираясь на свою молодость, я ви-
жу слѣдъ Александра Ивановича рѣшительно въ ка-
ждомъ свѣтломъ ея пятнѣ, я замѣчаю его отсту-
пленіе или свое отдаленіе отъ него рѣшительно во
всѣхъ моихъ сумеркахъ и ночныхъ темнотахъ.
Тому, кто не зналъ Александра Ивановича лич-
но, почти невозможно вообразить себѣ святую оба-
ятельность этого удивительнаго человѣка, прожив-
шаго почти семидесятилѣтнюю жизнь свою, труд-
ную, рабочую, далеко не розами усѣянную, жи-
вымъ воплощеніемъ шиллеровой оды «Къ радости».
Когда, два года тому назадъ, я поджидалъ его на
вокзалѣ въ Мюнхенѣ, и выбѣжалъ онъ изъ ваго-
на — въ сіяющей сѣдинѣ, блистая сквозь очки смѣ-
ющимися голубыми глазами, улыбающійся и ра-
достный, какъ солнечный лучъ, — я вдругъ почув-
ствовалъ, что умаляюсь, какъ дитя. Предо мною
размахивалъ шляпою, хохоталъ и вскрикивалъ свое
знаменитое:
— Да — ну? Да — врешь?
Тотъ же самый молодой, веселый, жизнерадост-
ный студентъ-идеалистъ, оптимистъ съ непоколе-
бимою вѣрою въ совершенство природы и въ пре-
лесть человѣчества, что когда-то, сорокъ лѣтъ на-
задъ, прыгалъ вровняхъ со мною, пятилѣтнимъ, по
Лихвинскимъ оврагамъ, играя въ восхожденіе на
Монбланъ. Такъ, съ дѣтства на всю жизнь и остал-
ся онъ запечатлѣнъ въ моей памяти: стоитъ на край»
240
А. И. Чуйковъ.
оврага, ноги циркулемъ, машетъ палкою, сіяетъ
глазами, хохочетъ, кричитъ, поетъ и зоветъ меня,
пыхтящаго и ползущаго по калужской глинѣ, къ
себѣ — на Монбланъ! на Монбланъ!.. И, когда я,
заочно, думалъ или вспоминалъ объ Александрѣ
Ивановичѣ, мысли мои неизбѣжно проходили и про-
ходятъ сквозь этотъ первый образъ, точно сквозь
символическое предисловіе, освѣщающее его жизнь.
Я не зналъ человѣка, болѣе умѣлаго и способ-
наго располагать къ себѣ дѣтей: талантъ вообще
рѣдкій въ мужчинахъ и все болѣе и болѣе исчезаю-
щій изъ нашего больного, мрачнаго, черстваго, пре-
ждевременно стараго общества. Я въ дѣтствѣ мо-
лился на юнаго «дядю Сашу» и липъ къ нему, какъ
живой пластырь. Прошло сорокъ лѣтъ, и, съ первой
же встрѣчи, совершенно такъ же псвисъ на сѣдою
мюнхенскаго «дѣдушку» мой четырехлѣтній сынъ:
покуда мы оставались въ Мюнхенѣ, кромѣ дѣдушки,
тоже не было и свѣта въ окошкѣ. ІІаблюдая тогда
стараго и малаго, я только дивился и завидовалъ
искренности ихъ общенія. Въ отношеніяхъ Алексан-
дра Ивановича къ дѣтямъ не было ни капли той власт-
ной снисходительности, съ которою взрослые, обы-
кновенно, «любятъ дѣтей». Приближаясь къ ребен-
ку, онъ сразу становился съ нимъ вровняхъ, съ со-
вершенною серьезностью принималъ къ сердцу всѣ
дѣтскіе интересы, добросовѣстнѣйше проникался
дѣтскимъ міровоззрѣніемъ. Ребенокъ чувствовалъ
себя съ нимъ маленькимъ человѣкомъ — равноправ-
нымъ товарищемъ большого ребенка. И ребенокъ
увлекался Александромъ Ивановичемъ, и Александръ
Ивановичъ ребенкомъ. Я увѣренъ, что, играя съ
какими-нибудь своими или чужими малышами въ
лошадки или въ казаки и разбойники, нашъ знаме-
А. И. Чупровъ.
241
питый профессоръ, глубокомысленный политико-
экономъ, совершенно искренно воображалъ себя
въ эти минуты коренникомъ, кучеромъ, разбой-
никомъ, — всѣмъ, чего хотѣли и требовали дѣ-
ти, — веселился, какъ они, переживалъ всѣ ихъ
эмоціи, радости и обиды.
Какъ рано и побѣдоносно сказывалась въ Але-
ксандрѣ Ивановичѣ его исключительная обаятель-
ность, хорошо покажетъ слѣдующій фактъ нашей
семейной хроники. Когда А. И. Чупровъ учился въ
калужской семинаріи, отецъ мой, В. Н. Амфитеа-
тровъ, былъ въ ней преподавателемъ. Необычай-
ная талантливость и симпатичность юнаго семина-
риста привлекали вниманіе юнаго же преподавате-
ля. Разница лѣтъ между ними небольшая. И вотъ
стали они вмѣстѣ читать, образовываться. Возникла
тѣсная дружба, продолжавшаяся затѣмъ не одинъ
десятокъ лѣтъ. Отецъ мой настолько очаровывал-
ся ученикомъ своимъ, что желаніе породниться, вой-
ти въ семью, породившую такого увлекательнаго
юношу, явилась въ немъ гораздо раньше, чѣмъ онъ
узналъ мою мать — родную сестру Александра
Ивановича и живое женское повтореніе его харак-
тера. Да и лицомъ братъ и сестра тоже были очень
схожи между собою. Отецъ мой собирался тогда
итти не въ священники, а въ университетъ, но ста-
рый мосальскій протопопъ Иванъ Филипповичъ Чу-
провъ, огорчаясь, что многочисленные сыновья его
всѣ уклонились отъ духовнаго званія, желалъ, что-
бы, по крайней мѣрѣ, дочери были за попами. И
вотъ отецъ мой, чтобы жениться на Елизаветѣ Ива-
новнѣ Чупровой, надѣлъ рясу. Дѣйствительно, же-
нившись, онъ совершенно вошелъ въ семью Чупро-
выхъ. Настолько тѣсно и глубоко, я, напримѣръ,
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 16
242
Славные мертвецы.
даже не знавалъ никогда своихъ, кажется, много-
численныхъ дядей и тетокъ съ отцовской сторо-
ны: все мое дѣтство, вся моя холостая молодость
прошла съ Чупровыми, дядями и тетками по мате-
ри. Теперь, по кончинѣ Александра Ивановича, изъ
этого поколѣнія въ живыхъ остается только одна
самая младшая сестра его, Наталья Ивановна.
Мосальскій протопопъ Иванъ Филипповичъ Чу-
провъ былъ богатырь и умница изъ тѣхъ староза-
вѣтныхъ бурсаковъ, которыхъ изъ десяти девять
засѣкали, а десятый выходилъ человѣкомъ. Но
дѣтей онъ народилъ недолговѣчныхъ, съ предраспо-
ложеніемъ къ туберкулезу: несчастное наслѣдство
со стороны матери, Елизаветы Алексѣевны Бриль-
янтовой. Изъ всѣхъ многочисленныхъ Чупро-
выхъ — «Ивановичей» только одинъ Александръ
Ивановичъ, старшій, дожилъ до преклонныхъ лѣтъ:
онъ скончался на 67 году, немного переживъ всѣхъ
своихъ младшихъ братьевъ и сестеръ, за исключе-
ніемъ вышеупомянутой Натальи Ивановны, младшей
его лѣтъ на пятнадцать. Онъ же, одинъ изъ брать-
евъ и сестеръ, умеръ отъ грудной жабы и сердечнаго
припадка, а не отъ туберкулеза, рокового стра-
шилища этой семьи. Въ ней было два типа: высо-
кіе, русые, кровь съ молокомъ, голубоглазые —
Александръ, Алексѣй, Елизавета, Владимиръ, На-
талья, и малорослые, черненькіе, съ зеленовато-
карими глазами, Марья и Иванъ. Туберкулезъ не
пощадилъ ни тѣхъ, ни другихъ. Одни, какъ Иванъ,
Владимиръ и моя мать Елизавета Ивановна, сгорали
быстро, жертвами какого-нибудь шального воспа-
ленія въ легкихъ и скоротечной чахотки, другіе,
какъ Алексѣй Ивановичъ и Марья Ивановна, забо-
лѣвая сравнительно поздно, тянули медлительное
А. И. Чупровъ.
243
умираніе лѣтъ по десяти. Всѣ, кромѣ Марьи Иванов-
ны, умерли на рукахъ Александра Ивановича, всѣхъ
онъ проводилъ въ могилу. Неудивительно, что по-
вторное страшное зрѣлище ядовитой наслѣдствен-
ности выучило его величайшей физической осторож-
ности. Трепетъ предъ легочными болѣзнями былъ
единственною черною тѣнью, которая, временами,
скользила по его красивому міросозерцанію. Сколь-
ко разъ приходилось мнѣ выслушивать отъ него
нотаціи, необычно нервныя, полныя испуга и волне-
нія, когда до него доходили извѣстія о какомъ-ни-
будь моемъ дурачествѣ на рискъ и за счетъ моего
несокрушимаго здоровья.
— Дядя, — возражалъ я, — да ты посмотри
на меня: ну, что мнѣ сдѣлается? Скорѣе Мининъ
и Пожарскій простудятся, чѣмъ я.
— Ну, вотъ и врешь'.' — горячился онъ, — вотъ
и врешь! Не надѣйся на то, что великъ выросъ.
Не забывай породу. Мы всѣ до извѣстныхъ лѣтъ
таковы, что хоть купай насъ въ крещенской про-
руби — и то, не кашлянемъ. А потомъ вдругъ —
въ одинъ глупый день, какъ покатимся подъ гору,
кончено: уже нельзя удержать, пока не скатимся
въ могилу ...
Когда, два года тому назадъ, въ Парижѣ я за-
болѣлъ воспаленіемъ легкихъ, то, по выздоровленіи,
получилъ отъ Александра Ивановича письмо, про-
питанное почти мистическимъ ужасомъ къ роко-
вой болѣзни, унесшей въ могилы столько близкихъ
ему людей. Воображаю, какъ тяжело и мучитель-
но было состояніе его духа, когда ему самому при-
ходилось переносить подобныя болѣзни. А поража-
ли онѣ его не разъ. Своимъ сравнительнымъ долго-
лѣтіемъ Александръ Ивановичъ обязанъ исключи-
16*
244
Славные мертвецы.
тельно превосходному терпѣливому своему харак-
теру, съ смиреніемъ принимавшему всякій врачеб-
ный, діэтный и житейскій режимъ. Въ медицину онъ
вѣрилъ свято и въ руки врача отдавалъ себя съ
трогательною добросовѣстностью, яко овца, на за-
кланіе ведомое. Въ семидесятыхъ и восьмидеся-
тыхъ годахъ его ближайшимъ другомъ былъ знаме-
нитый профессоръ-терапевтъ А. А. Остроумовъ,
проводившій почти всѣхъ Чупровыхъ въ ихъ ранніе
гробы.
Зато и торжествовалъ же и радовался же А. И.
Чупровъ, когда судьба посылала ему навстрѣчу ис-
тинно здороваго, сильнаго человѣка. Въ этомъ от-
ношеніи я былъ для него — кладъ. Ходитъ, быва-
ло, кругомъ, поглядываетъ, по плечамъ хлопаетъ:
— Эка, здоровъ-то ты!.. Эка молодчинища!..
Поди пудовъ шесть въ тебѣ будетъ?
— Больше, дядя.
— Да врешь?!..
Это комическое «да врешь?» не мало удивляло
собесѣдниковъ Александра Ивановича и даже не
разъ доставляло ему маленькія непріятности. Осо-
бенно, когда, въ разговорѣ съ людьми, не слишкомъ
близкими, изумленное «да врешь?» вѣжливо повы-
шалось въ число множественное — «да врете?»
— Странный человѣкъ Александръ Ивано-
вичъ, — сказалъ мнѣ однажды нѣкто Станищевъ,
болгаринъ-филологъ, впослѣдствіи, кажется, сдѣ-
лавшій большую карьеру по министерству народнаго
просвѣщенія. — Такой онъ деликатный, участли-
вый, любезный, добросердечный... И въ то же
время — ни одному слову собесѣдника своего не
вѣрить и даже скрывать того не церемонится.
— Откуда вы взяли? — удивился я. — Дядя —
А. И. Чупровъ.
245
самый довѣрчивый человѣкъ на свѣтѣ! Ужъ ско-
рѣе недостатокъ его — именно чрезмѣрная довѣр-
чивость.
— Помилуйте!.. Что вы! Намедни я разска-
зываю ему о нашихъ болгарскихъ хлѣбныхъ куль-
турахъ. Самъ же онъ меня просилъ. А, между
тѣмъ, вдругъ, какъ хлопнетъ себя по ляжкамъ,
согнулъ колѣнки и кричитъ: — Да врете, ба-
тенька?! Совсѣмъ сконфузилъ... Я со стыда
сгорѣлъ ... Положимъ, что я, дѣйствительно, нѣ-
сколько преувеличилъ, но — нельзя же такъ прямо
въ глаза!
Я расхохотался тѣмъ искреннѣе, что, незадолго
передъ тѣмъ, — пріѣзжаю я къ Александру Ива-
новичу просить его въ крестные отцы.
— Дядя, у меня дочь родилась.
Дядя присѣдаетъ, хлопаетъ ладонями по колѣ-
нямъ, выпучиваетъ на меня глаза и кричитъ неточ-
нымъ голосомъ:
— Да вре-ешь?^..
— Это изъ него нашъ семинарскій скепти-
цизмъ, заднимъ числомъ, голосъ подаетъ! — ост-
рилъ объ Александрѣ Ивановичѣ талантливый и
умный братъ его, Алексѣй Ивановичъ (ум. въ 1898
году), — прозорливый человѣкъ, который, въ са-
мый разгаръ моихъ старинныхъ панславистскихъ
и консервативныхъ увлеченій, твердо предсказывалъ
мнѣ:
— Это бра-атъ, все пу-устяки и пройдетъ. Это
у тебя съ вѣтра. Кончать жизнь будешь ты крас-
нымъ, на крайней лѣвой. Потому что въ тебѣ за-
ложенъ нашъ ста-атическій либерализмъ. А какъ
войдешь въ возрастъ и поумнѣешь, такъ сдѣлается
онъ динамическимъ, и всѣ эти нынѣшніе твои трын-
246
Славные мертвецы.
ди-брынди опрокинетъ и поведетъ тебя, куда слѣ-
дуетъ ...
Ахъ, какой это былъ хорошій, исключительно
свѣтлый, теплый, мягкій, разносторонне и всегда
равно интересный, глубокій и простой, до святости
добрый, до умиленія очаровательный умница-чело-
вѣкъ! ... Смерть его не прошла безслѣдной и не-
замѣченной въ Москвѣ, гдѣ Алексѣй Ивановичъ
пользовался, конечно, далеко не такою, какъ зна-
менитый братъ его, но, все же, значительною по-
пулярностью, хотя онъ не занималъ виднаго обще-
ственнаго положенія, ни даже не былъ обществен-
нымъ человѣкомъ въ строгомъ смыслѣ этого слова.
Скромный труженикъ по коммерческимъ дѣламъ
(сперва — лѣтъ двадцать пять — бухгалтеръ въ
московскомъ Купеческомъ банкѣ, потомъ упра-
вляющій фирмою извѣстныхъ купц< въ-интеллиген-
товъ Сабашниковыхъ), Алексѣй Ивановичъ всею
жизнью своею представлялъ высшій образецъ того
идеала, который шестидесятые годы начертили рус-
скому человѣку въ короткомъ, но краснорѣчивомъ,
всѣмъ понятномъ, словѣ «интеллигентъ». Трудн
найти душу чище и отзывчивѣе на чаждый благой
порывъ, умъ болѣе просвѣщенный, ясный и трез-
вый, образъ мыслей болѣе гуманный и доброжела-
тельный, логику болѣе спокойную и безстрашную
въ разсужденіи, сердце, богаче одаренное способ-
ностью все въ людскихъ отношеніяхъ понять, объ-
яснить и, если надо, простить.
— Не спѣ-ѣши обижаться... — училъ онъ
меня однажды, усердно наливая меня густѣйшимъ
и превкуснымъ чаемъ, какой заваривать умѣютъ
въ совершенствѣ только любящіе комфортъ, ак-
куратные старые холостяки. Если на-адо обидѣть-
А. И. Чупровъ.
247
ся, всегда успѣешь: настоящей обиды сердце не про-
стить ... А по пустякамъ обижаться спѣшатъ
только дураки, да злые отъ невѣжества люди...
Ты не вскипай, а имѣй терпѣніе разобрать... Мо-
жетъ быть, болѣзнь какая-нибудь или ты самъ ви-
новатъ ... Съ людьми надо терпѣніе имѣть. Эфъ
ю пэшенсъ!
Этою фантастическою, будто бы англійскою
(онъ ни англійскаго, ни другого какого-либо ино-
страннаго языка совершенно не зналъ) фразою, не-
извѣстно откуда схваченною, Алексѣй Ивановичъ
любилъ юмористически заключать івои бесѣды ...
Что ни стрясется бывало въ нашемъ семейномъ оби-
ходѣ, — на все спокойнымъ отвѣтъ-совѣтъ:
— Эфъ ю пэшенсъ!
Нѣжная чуткость, кристальная прозрачность
характера привлекли къ Алексѣю Ивановичу такую
массу друзей, что мало-по-малу — особенно, подъ
конецъ жизни своей, — онъ, пожилой, болѣзнен-
ный, медленно съѣдаемый туберкулезомъ, чело-
вѣкъ, сдѣлался, однако, невольнымъ центромъ, во-
кругъ котораго группировалась весьма замѣтная
кучка московскихъ образованныхъ людей. Въ
скромной квартирѣ Алексѣя Ивановича, на ежене-
дѣльныхъ, почти что студенческихъ, «журъ-фи-
ксахъ» его можно было видѣть самыхъ блестящихъ
и интересныхъ дѣятелей молодой Москвы. Милю-
ковъ, Виноградовъ, братья Корсаковы, почти вся
редакція «Русскихъ Вѣдомостей», Савей Могилевичъ
Остроумовъ, Богдановы, Котляревскіе, Сперанскіе,
всѣ они сходились отвести душу въ присутствіи
этого молчаливаго человѣка, съ апостольскимъ ли-
цомъ, съ ясными любвеобильными глазами, освѣ-
житься отъ пыли и копоти житейскихъ битвъ при-
248
Славные мертвецы.
косновеніемъ съ его незапятненною духовною чи-
стотою. Рѣдки въ русскомъ обществѣ люди, съ
такою убѣжденной послѣдовательностью и искрен-
ностью прилагающіе ко всѣмъ житейскимъ отно-
шеніямъ своимъ евангельскій принципъ: «Несуди-
те, да не судимы будете» Это драгоцѣнное свойство,
подобно магниту, тянуло къ Алексѣю Ивановичу
множество людей съ удрученнымъ сердцемъ, неспо-
койною совѣстью. По опыту могу сказать: удиви-
тельно умѣлъ онъ, что называется, разговорить та-
кого несчастливца, ободрить его и утѣшить своей
мягкой философіей по здравому смыслу и богатому
житейскому опыту. Предъ нимъ легко было ка-
яться и высказывать тайны, которыя человѣку въ
одиночку носить въ душѣ мучительно, а другимъ
въ нихъ открыться — жутко, самолюбіе не позво-
ляетъ, стыдъ кричитъ. Отсутствіе фанатизма, спо-
собность убѣждать разсужденіемъ, самая широкая
терпимость къ идеямъ, взглядамъ и мнѣніямъ ближ-
няго поразительно выдѣляли Алексѣя Ивановича
изъ сектантской среды московскаго либерализма
восьмидесятыхъ годовъ, въ общемъ весьма таки су-
хого, надменнаго и требовательнаго. Это была ши-
рокая русская душа, не любившая сама сжиматься
въ тѣсныхъ оковахъ предвзятаго сгтодоксальнаго
ригоризма и на другія души надѣвать ихъ не по-
сягавшая. Вотъ, вкратцѣ, и всѣ причины, по кото
рымъ смерть частнаго, небогатаго, скромно поста-
вленнаго въ обществѣ человѣка, встрѣтила, въ свое
время, такъ много печали, вызвала въ Москвѣ такія
яркія проявленія скорби и нѣжныхъ симпатій. Ушелъ
изъ міра не вождь, не борецъ, не боецъ. Ушелъ
просто чистый человѣкъ. Но брешь, оставленная
въ обществѣ уходомъ его, лишній разъ выяснила
А. И. Чупровъ.
249
огромное значеніе подобныхъ людей въ кругу чело-
вѣческомъ. Мертвыхъ ихъ цѣнятъ больше, чѣмъ
живыхъ: тихіе, скромные, не сующіеся на первые
планы, чуждые честолюбія, всегда готовые на вто-
рыя роли, пассивные сѣятели эти теряются въ суто-
локѣ мятущагося дня за дѣятелями болѣе яркими,
шумными, талантливыми, — и, только опуская въ
могилу ихъ, мы чувствуемъ весь глубокій смыслъ
ихъ потери, сознаемъ, что «не будь такихъ людей,
засохла бъ нива жизни».
Семинарія, за исключеніемъ комической «фор-
мулы недовѣрія», не оставила на Александрѣ Ивано-
вичѣ, всегда изящномъ, тактичномъ, предупреди-
тельно любезномъ и деликатномъ, никакихъ слѣ-
довъ свойственной ей угловатости. Атавизмъ духов-
наго происхожденія и слѣды духовнаго воспитанія
сказывались у обоихъ старшихъ братьевъ Чупро-
выхъ развѣ лишь своеобразнымъ шуточнымъ жарго-
номъ ихъ домашняго обихода, полнымъ великорус-
скихъ провинціализмовъ, калужскаго говора и ци-
татъ, либо отдѣльныхъ выраженій изъ Писанія или
отцовъ церкви.
— Экой ты, братъ ... идолъ аккаронскій! —
восклицалъ Александръ Ивановичъ, въ знакъ своего
совершеннаго неудовольствія, когда видѣлъ чью-
нибудь ужъ очень большую нелѣпость, безтакт-
ность или некрасивую выходку. Даже до сихъ поръ,
если я вижу ребенка качающимся вмѣстѣ со сту-
ломъ, мнѣ всегда вспоминается чупровское предо-
стереженіе:
— Сломаешь себѣ шею, какъ Илій первосвящен-
никъі..
Прибавьте къ этому, что въ семьяхъ Чупро-
выхъ литературными богами были Салтыковъ и
250
Славные мертвецы.
Глѣбъ Успенскій, — значитъ новое наслоеніе жар-
гоннаго словооборота... Я выросъ и воспитался
среди этой сочной, образной, демократической, ве-
ликорусской рѣчи. Она оставила неизгладимые слѣ-
ды на моемъ говорѣ и даже на литературномъ язы-
кѣ, особенно въ діалогѣ. Своимъ лексикономъ и
свободою въ обращеніи съ великорусскимъ синтак-
сисомъ я всецѣло обязанъ вліянію Чупровыхъ.
Свои лекціи Александръ Ивановичъ читалъ и
статьи писалъ совсѣмъ другимъ слогомъ. Въ лек-
ціяхъ онъ былъ блестящимъ преемникомъ того на-
учно-публицистическаго московскаго языка, кото-
рый литературно выраженъ ярче всего Герценомъ,
да едва ли не Герценъ и положилъ начало такой
манерѣ изложенія. Какъ нѣкогда о Грановскомъ,
такъ и о Чупровѣ можно было сказать словами
Некрасова: «говорилъ онъ лучше, чѣмъ писалъ».
Газетныя статьи свои, всегда дѣловитыя, богато
полныя содержаніемъ, блещущія эрудиціей, Чупровъ
писалъ тѣмъ — едва ли не умышленно — скучнымъ,
сухимъ, тяжелымъ слогомъ, который въ семидеся-
тыхъ годахъ считался необходимою принадлежно-
стью хорошаго публицистическаго тона. Статья,
иначе написанная, признавалась уже легковѣснымъ
фельетономъ и не удостаивалась серьезнаго вни-
манія. А между тѣмъ А. И. Чупровъ былъ не толь-
ко хорошій, но первоклассный стилистъ. Работы,
которыя онъ имѣлъ время внимательно отдѣлать—
образцы литературнаго изящества и, несмотря на
свои спеціальныя, тяжеловѣсныя темы, читаются
быстро, какъ романъ, и укладываются въ голову съ
поразительною легкостью и прочностью. Страстный
любитель и знатокъ поэзіи и литературы, А. И. Чу-
провъ придавалъ изяществу изложенія очень боль-
А. И. Чупровъ.
251
шое значеніе. Я помню, какъ былъ онъ огорченъ,
когда какая-то студенческая провинціальная груп-
па безцеремонно издала его лекціи по политической
экономіи безъ авторской корректуры, по безграмот-
ной и нескладной записи. Впрочемъ, какъ было
ему и не дорожить красотою своихъ лекцій! Страст-
ность, изящество, красивая убѣжденность его слова
съ каѳедры захватывала аудиторію съ полностью,
рѣдко выпадающею на долю даже геніальныхъ лек-
торовъ. Было бы странно провозглашать Чупрова
геніемъ, но въ немъ было кое-что, пожалуй, стою-
щее генія: это — безграничное любвеобиліе его,
восторгъ къ тому, что онъ излагаетъ, и къ тѣмъ,
предъ кѣмъ излагаетъ. Своимъ мягкимъ словомъ,
восторженнымъ голосомъ, ласковымъ сіяніемъ глазъ
онъ будто заключалъ въ объятія каждаго студента
своей аудиторіи, будто благословлялъ и отечески-
нѣжно убѣждалъ его:
— Милый ты мой! Посмотри, послушай, какую
хорошую, славную науку выдумали хорошіе ученые
люди, и какъ хорошо это, что ты пришелъ учить-
ся, и какъ ты, мой хорошій, будешь еще лучше, ко-
гда выучишься!
Невозможно любить студенчество больше, чѣмъ
любилъ его А. И. Чупровъ. И студенчество чувство-
вало, понимало и платило страстною взаимностью.
Одна изъ вступительныхъ лекцій Чупрова описана
мною въ «Восьмидесятникахъ». Когда профессоръ
впервые въ семестрѣ являлся предъ аудиторіей или,
наоборотъ, прощался съ нею, читая въ послѣдній
разъ въ году, университетъ переполнялся бурею
энтузіазма. Товарищество, которое, — я говорилъ
выше, — Чупровъ умѣлъ установить даже съ дѣть-
ми, протягивало незоимыя нити и трепетало теплы-
252
Славные мертвецы.
ми флюидами между профессорскою каѳедрою и
студенческими скамьями. Чупровъ былъ, можетъ
быть, наиболѣе совершеннымъ русскимъ выразите-
лемъ и носителемъ университетской корпоратив-
ной идеи. Университетъ для него былъ живымъ и
безсмертнымъ организмомъ, историческою корпо-
раціей, съ началомъ, но безъ конца. Чупровъ ис-
кренно вѣровалъ въ свое товарищество и единство
цивилизующей работы и назадъ — съ Грановскимъ,
Рулье, Бабстомъ или Никитою Крыловымъ, похо-
роненными Богъ знаетъ сколько лѣтъ назадъ, и
впередъ — съ семнадцатилѣтнимъ первокурсни-
комъ, впервые пришедшимъ въ университетъ, воору-
жась карандашикомъ и тетрадкою для записи лек-
цій. Съ увлаженными глазами встрѣчалъ Александръ
Ивановичъ каждый новый курсъ своихъ слушате-
лей, а на послѣднемъ — никогда не могъ удержать-
ся отъ пылкаго идеалистическаго напутствія моло-
дежи, уходящей изъ университетских ь ~іѣнъ въ
гражданскую дѣятельность. И не разъ зги обмѣны
напутствія съ отвѣтными привѣтами кончались
тѣмъ, что у профессора — лицо мокрое и борода
высеребрена слезами, а студенты рыдаютъ, какъ
малыя дѣти.
Глядя на Александра Ивановича, я неоднократ-
но думалъ: какое геніальное проникновеніе явилъ
Тургеневъ, когда сдѣлалъ своего Потугина — за-
падника изъ западниковъ, фанатика цивилизаціи,
европейской науки и демократическаго строя, въ ко-
торомъ она возникла и развилась, — человѣкомъ
духовнаго происхожденія, интеллигентомъ изъ се-
минаристовъ! Дѣти мосальскаго протопопа Ивана
А. И. Чупровъ.
253
Филипповича Чупрова не уступали Потугину ни въ
энергіи западничества, ни въ фанатической вѣрѣ въ
цивилизацію, • ни въ энтузіазмѣ къ поступательно-
му прогрессу человѣчества, ни въ надеждѣ на эво-
люцію совершенства идей и явленій. Литтре называ-
ли святымъ безъ религіи. Прозвище это вполнѣ
приложимо и къ А. И. Чупрову — одному изъ са-
мыхъ послѣдовательныхъ, убѣжденныхъ и безстраст-
ныхъ, въ мягкосердечіи своемъ, позитивистовъ,
какихъ только имѣла европейская наука. Един-
ственною религіею созрѣвшаго и маститаго профес-
сора Чупрова (смолоду онъ былъ пантеистомъ) бы-
ла вѣра въ человѣчество и любовь къ человѣку. За-
то какъ же могуче и ярко свѣтила и грѣла въ немъ
эта земнорожденная религія, зажженная солнцемъ,
надъ нами ходящимъ! Оптимистъ до мозга костей,
Чупровъ не былъ, однако, ни Панглоссомъ, ни Кан-
дидомъ. Его возвышенный оптимизмъ былъ чуждъ
вульгарной проповѣди — «все къ лучшему въ этомъ
лучшемъ изъ міровъ». Толстовское непротивленіе
злу Чупровъ принялъ съ негодованіемъ, а въ опро-
щеніи видѣлъ регрессивное юродство. Оппортюниз-
ма этическаго въ немъ не было ни на кончикъ иглы,
этической снисходительности, всепрощенія, понима-
нія и исканія человѣка въ человѣкѣ — широкое
бездонное море. Если бы Лука Максима Горькаго,
вѣрующій, что «люди живутъ для лучшаго», полу-
чилъ каѳедру политической экономіи, съ нея за-
звучали бы ноты А. И. Чупрова. Но еще звонче пѣ-
ли въ душѣ его лирическія мелодіи тѣхъ русскихъ
оптимистовъ, во что бы то ни стало и до послѣд-
няго конца, которые — даже идя долиною скорби
и тѣни смертной — непоколебимо знаютъ, что они
увидятъ небо въ алмазахъ, и жизнь будетъ тихая,
254
Славные мертвецы.
кроткая, сладкая, хотя бы — черезъ двѣсти лѣтъ...
черезъ двѣсти лѣтъ!
Великая жизнерадостность, обитавшая въ А. И.
Чупровѣ, прошла сквозь горнила жестокихъ испыта-
ній. Правда, онъ зналъ въ жизни своей блестящія
научныя и общественныя удачи, славу, любовь и ува-
женіе толпы. Но, въ частномъ быту, жизнь его не
баловала. Я уже разсказалъ, какъ предъ глазами
его совершалось поголовное вымираніе братьевъ и
сестеръ. Онъ рано потерялъ крѣпко любимую, хо-
рошую жену свою Ольгу Егоровну (ур. Богданову).
У него превосходныя дѣти,—и, между ними, блестя-
щій преемникъ науки своего отца, также профес-
соръ политической экономіи, Александръ Алексан-
дровичъ Чупровъ, — но не всѣхъ ему удалось вы-
ростить, и смерть не разъ стучалась въ двери его
дѣтской. Онъ любилъ университетъ — и вынужденъ
былъ лишиться университета. Любилъ Россію и, въ
особенности, Москву — обстоятельства приковали
его къ Дрездену и Мюнхену. Десять лѣтъ онъ про-
жилъ, какъ выразился въ одномъ письмѣ ко мнѣ,
«старымъ котомъ на покоѣ», — вынужденномъ по-
коѣ, отравленномъ болѣзнями и досугомъ для со-
знанія, что медленно, но вѣрно выходишь въ ти-
ражъ. Онъ былъ богатъ хорошими дружбами, но
и богатство это обратилось въ источникъ горестей,
въ бурные 1905—1908 годы, когда пресловутая
«контръ-революція» обрушила на интеллигенцію
русскую гоненія безъ совѣсти, разбора и пощады.
Кто изъ эмигрантовъ, имѣющій друзей въ Россіи,
ложился теперь спать, спокойный за судьбу ихъ, за
свободу, за самую жизнь? Безсонныя ночи Чупро-
ва, когда онъ мучился невыносимою нервною болью
въ рукѣ или приступами сердечныхъ припадковъ,
А. И. Чупровъ.
255
наполнялись грустными видѣніями, и на первомъ
планѣ стояла кровавая тѣнь, горячо любимаго Чу-
провымъ, Г. Б. Іоллоса. Страшно потрясла Але-
ксандра Ивановича кончина его стараго друга и то-
варища по «Русскимъ Вѣдомостямъ» — П. И. Бла-
рамберга.
Философъ, смиренный въ счастіи и спокойно бод-
рый подъ личною бѣдою, онъ работалъ до послѣд-
няго дня своей жизни. Трудно повѣрить, въ какой
ничтожной степени занимали его матеріальные ре-
зультаты работы, какимъ малымъ успѣхомъ удовле-
творялъ онъ свое личное самолюбіе, какъ почти
пугали, смущали и конфузили его громкія и широ-
кія похвалы, какъ недовѣрчивъ онъ былъ къ диѳи-
рамбамъ и оваціямъ! Помню я шумный, блестящій,
торжественный московскій юбилей научной дѣя-
тельности А. И. Чупрова. Вотъ онъ, стоя, выслу-
шиваетъ ораторовъ, стыдится, краснѣетъ, сіяетъ
увлаженными глазами ... И съ невольною улыбкою
думалось, глядя на него:
— А ну какъ присядетъ, хлопнетъ ладонями
по колѣнямъ и обрадуетъ оратора: — «Да, врешь?»!
Огромныя научныя и общественныя заслуги
А. И. Чупрова принадлежатъ исторіи. Нѣтъ никакого
сомнѣнія, что первоклассное крупное профессор-
ское имя его было бы еще громче и авторитетнѣе
въ экономической наукѣ, если бы, въ свое время, Чу-
провъ заперся на ключъ въ своей ученой библіотекѣ
и эгоистически заложилъ уши отъ наплывающихъ
зововъ вопіющей общественной дѣйствительности.
Быть можетъ, тогда въ мірѣ было бы однимъ вели-
кимъ ученымъ-мыслителемъ больше. Но зато въ
256
Славные мертвецы.
Россіи не было бы Чупрова — этого человѣка изъ
человѣковъ, цѣликомъ сплетеннаго изъ самопо-
жертвованія и вчужѣ, за ближняго своего, волненій
и хлопотъ. Въ теченіе всей жизни своей онъ ста-
вилъ себя, съ трудами, мыслями, цѣлями и начина-
ніями своими, на второй номеръ — послѣ любого
бѣдняка, который позвонитъ у подъѣзда, послѣ лю-
бой курсистки, которой нужно найти урокъ, послѣ
любого студента, который вчера не понялъ нѣ-
сколькихъ словъ въ лекціи и сегодня пришелъ спро-
сить объясненія. Чупровъ изорвалъ свою жизнь въ
клочки и всѣ. ихъ отдалъ людямъ, оставивъ себѣ
лишь тѣ обрывки, которыхъ никто не захотѣлъ
взять. И лишь на этихъ-то обрывкахъ времени рас-
полагался его неустанный, внимательный, плодонос-
ный трудъ.
Работы А. И. Чупрова многочисленны, но ме-
жду ними нѣтъ ни одной, избранной и начатой по
личному капризу, ради щегольства своимъ талан-
томъ, знаніемъ, блестящею діалектикою, ради кра-
сивой науки для науки, обращенной, такъ сказать,
внутрь себя самой. Всѣ труды Чупрова — приклад-
ные отклики на прямые экономическіе запросы ми-
нуты человѣческой. Все это — практическіе кир-
пичи созидаемой цивилизаціи, все это — основные
вклады въ культуру текущаго вѣка, полагаемые
скромною, почти робкою рукою застѣнчиваго муд-
реца, увѣреннаго, будто онъ дѣлаетъ лишь малень-
кое-маленькое дѣло, и стыдливо старающагося не
замѣтить, что онъ уже выстроилъ і.іѣлую лѣствчцу
Іаковлю, и небо съ алмазами уже сіяетъ надъ его
сѣдою головою.
Работа взяла всю жизнь. Александръ Ивано-
вичъ даже на смерть свою не истратилъ своего вре-
А. И. Чупровъ.
257
мени. Надорванное сердце остановилось сразу, какъ
часы, упавшіе на камень. Бытіе для другихъ —
кончилось. Началось — для себя — небытіе: вели-
кій смертный отдыхъ.
Миръ тебѣ, дорогой мой Александръ Ивано-
вичъ!
О, если есть хоть капля справедливости въ ме-
ханикѣ міра сего, — ты отдохнешь, дядя Саша, ты
отдохнешь!..
И.
Какъ громомъ поразило меня извѣстіе о вне-
запной смерти Александра Ивановича Чупрова ...
Есть имена, сами за себя говорящія настолько
выразительно, что прибавленіе къ нимъ какого бы
то ни было профессіональнаго опредѣленія не толь-
ко не поясняетъ ихъ, но какъ-то даже затемняетъ,
принижаетъ, умаляетъ, суживаетъ, почти опошля-
етъ ихъ истинное значеніе. Поэтъ Пушкинъ, бел-
летристъ Тургеневъ, публицистъ Герценъ, профес-
соръ истеріи Грановскій странно звучатъ въ ухѣ
русскаго человѣка, хотя Пушкинъ дѣйствительно
былъ поэтомъ, Тургеневъ — беллетристомъ (и не
любилъ же онъ это неуклюжее слово!), Герценъ —
публицистомъ и Грановскій — профессоромъ исто-
ріи. Имена эти стали для интеллигентныхъ массъ
символами своихъ идей настолько полно и прочно,
что попытка еще добавочно разъяснять ихъ эпите-
тами и опредѣленіями уже излишня и даже какъ
будто оскорбительна. Пушкинъ, Тургеневъ, Гер-
ценъ, Грановскій — четыре самопонятныя созвѣз-
дія идей, воплощенныхъ въ четырехъ историческихъ
именахъ безконечнымъ разнообразіемъ мысли и чув-
ства, несчетною пестротою силы и красоты. Быва-
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 17
258
Славные мертвецы.
ютъ такія имена всемірныя, бываютъ всероссійскія,
бываютъ мѣстныя. Кто, напримѣръ, въ Петербургѣ
не знаетъ и не помнитъ имя Ореста Миллера? А я
увѣренъ, что изъ знающихъ и помнящихъ это имя
большинство давнымъ-давно уже позабыло, когда и
гдѣ Орестъ Миллеръ профессорствовалъ, какую
науку читалъ, и хорошо или дурно. Потому что —
не въ томъ дѣло. Что было нужно Петербургу въ
Орестѣ Миллерѣ, что составляло общественную
суть и мысль его явленія, то и осталось жить на-
всегда: имя превратилось въ вѣчную идею возвы-
шеннаго и самоотверженнаго гуманизма, а всѣ зем-
ныя временныя оболочки его истлѣли по мѣрѣ того,
какъ сгнивало въ могилѣ успокоенное тѣло.
Вотъ — такое-то идейное мѣстное имя для Мо-
сквы — Александръ Ивановичъ Чупровъ. Назвать
его «профессоромъ политической экономіи и ста-
тистики» значитъ для ушей москвича — не сказать
ничего. Значеніе Александра Ивановича въ Москвѣ
было настолько разнообразно, настолько шире
обязанностей и возможностей офиціальной его
профессіи, что, — внѣ всякихъ сомнѣній, — несмо-
тря на весь блескъ тридцатилѣтней чупровской про-
фессуры. Чупровъ, какъ личность, просто Чупровъ,
всегда заслонялъ Чупрова-профессора.
Я имѣлъ честь и счастье знать А. И. Чупрова
съ тѣхъ поръ, какъ помню самого себя: онъ мой
родной дядя, братъ моей матери и мой крестный
отецъ. Вся моя школьная юность прошла подъ его
контролемъ и вліяніемъ. Я зналъ его хорошо, но
еще лучше узналъ впослѣдствіи, когда взрослымъ,
старѣющимъ человѣкомъ, сталъ вспоминать его, —
какъ и какимъ я его зналъ. И сейчасъ, когда онъ
мертвецъ, сдается мнѣ, что думать о немъ и узна-
А. И. Чупровъ.
259
вать его предстоитъ мнѣ еще долго-долго: наше зна-
комство только въ началѣ! А, между тѣмъ, призра-
ки Чупрова, вызываемые моими воспоминаніями изъ
разныхъ эпохъ, совсѣмъ не разнообразны. Во
всемъ и всегда вижу я Александра Ивановича однимъ
и тѣмъ же: восторженнымъ идеалистомъ, энтузіа-
стомъ западнаго прогресса, носителемъ и апосто-
ломъ дѣятельной любви къ ближнему, — любви,
больше которой никто же имать, потому что не-
утомимо дышала она въ міръ человѣческій святымъ
завѣтомъ — полагалъ душу свою за други своя.
Чупровъ сжегъ жизнь свою, какъ человѣкъ-факелъ,
пылавшій путеводнымъ маякомъ для странниковъ,
блуждающихъ въ темной житейской ночи. Возвы-
шенный и свѣтлый, сіялъ онъ надъ болотнымъ мі-
ромъ русской обывательщины, и безъ устали наги-
бался и простиралъ руки со скалы своей, чтобы под-
нимать на свой уровень слабыхъ, усталыхъ, оро-
бѣвшихъ, отчаянныхъ. Есть у Лонгфелю стихотво-
реніе — «Ехсеізіог»!.. Въ этомъ кличѣ — весь
Александръ Ивановичъ Чупровъ: всегда въ высь! изъ
мрака — къ свѣту! изъ заболоченныхъ отравами
житейской пошлости долинъ — къ вершинамъ, сія-
ющимъ красотою и правдою немеркнувшихъ исто-
рическихъ идеаловъ всечеловѣческаго единства —
свободы, равенства, братства!
Ехсеізіог!.. Девизъ этотъ звучалъ мнѣ изъ
устъ Чупрова, когда онъ былъ еще румянымъ и го-
лубоглазымъ кандидатомъ правъ, а я, мальчишкой,
едва отъ земли, бѣгалъ за нимъ по горкамъ и лѣ-
самъ калужской глуши. Звучалъ онъ мнѣ изъ тѣхъ
же устъ съ каѳедры, на которую, при громѣ аппло-
дисментовъ, полной настолько, что некуда упасть
яблоку, Большой Словесной аудиторіи, вошелъ Чу-
17*
260
Славные мертвецы.
провъ, уже ординарный профессоръ, чтобы поздра-
вить насъ, первокурсниковъ, съ пріобщеніемъ къ
аіта таіег и объяснить намъ великое значеніе уни-
верситетскаго періода въ жизни русскаго человѣка.
Незабвенная лекція! Даже двадцать пять лѣтъ
спустя я не утратилъ ея волнующаго впечатлѣнія.
Она описана въ моихъ «Восьмидесятникахъ», и я
позволю себѣ привести здѣсь эту цитату, чтобы
дать понять, какъ бралъ насъ Чупровъ въ мягкую,
любвеобильную власть свою, за что мы его обожали:
«Вмѣстѣ съ своимъ и старшимъ курсомъ, Воло-
дя горячо апплодировалъ любимцу московской моло-
дежи, А. И. Чупрову, когда тотъ впервые показался
предъ аудиторіей первокурсниковъ и не успѣлъ про-
изнести еще ни одного слова. Профессоръ — талан-
тливый живой человѣкъ, изъ категоріи «мыслью
честныхъ, сердцемъ чистыхъ либераловъ-идеали-
стовъ» — былъ тронутъ и вмѣсто лекціи сказалъ
блестящую рѣчь. Восторженно сверкая увлаженны-
ми глазами изъ-подъ золотыхъ очковъ, онъ гово-
рилъ — трепетнымъ голосомъ радостно взволнован-
наго, убѣжденно проникнутаго идеей, человѣка —
о свѣтломъ значеніи короткихъ студенческихъ
годовъ для всей жизни русскаго интеллигента, о за-
дачахъ и обязанностяхъ образованнаго класса, о
культурныхъ результатахъ эпохи великихъ ре-
формъ, многими изъ которыхъ Россія всецѣло обя-
зана людямъ, воспитавшимъ свой образъ мыслей
въ лонѣ московской аіта таіег.
«— Господа! — звенѣлъ въ ушахъ Володи и
поднималъ его, и тянулъ къ себѣ порывистый, бод-
рый голосъ, — мы пережили періодъ необычай-
наго нравственнаго подъема, выраженный рядомъ
великихъ преобразованій, окружившихъ святое дѣ-
А. И. Чупровъ.
261
ло 19 февраля 1861 года, какъ самую яркую звѣз-
ду блестящаго созвѣздія. Я вѣрю, я хочу и буду вѣ-
рить, что славный героическій періодъ не отбылъ
безсрочно въ прошлое! Живой духъ его вѣетъ надъ
нами, тропа его не глохнетъ, -— снъ ждетъ продол-
женія и развитія своихъ началъ отъ новыхъ поко-
лѣній, идущихъ на смѣну былымъ бойцамъ и дѣяте-
лямъ. Старое старится, молодое растетъ. За юно-
стью будущее. Господа! Стѣны этихъ аудиторій
полтораста лѣтъ оглашаются завѣтами просвѣще-
нія — во имя любви къ человѣчеству! Лучшими и
благороднѣйшими завѣтами нашей души!’ Господа!
Наши аудиторіи еще помнятъ Тимофея Николаевича
Грановскаго ...
«И профессоръ заговорилъ о Грановскомъ, Рулье,
Кудрявцевѣ, помянулъ Соловьева, Никиту Крылова
и своего предшественника по каѳедрѣ, политико-
эконома Ивана Кондратьевича Бабста. Володя слу-
шалъ, очарованный, запѣтый, и очнулся онъ — отъ
страшнаго, стихійнаго грохота, будто въ аудиторіи
рухнулъ потолокъ. Пятьсотъ человѣкъ хлопали
•ладонями, стучали ногами, кричали протяжно, гром-
ко, весело, бѣжали къ каѳедрѣ, лѣзли черезъ
скамьи. Отъ топота и суеты пыль повисла обла-
комъ и весело заплясала въ солнечныхъ столбахъ,
прорѣзавшихъ длинный, сѣроголубой залъ. Чупро-
ва вынесли на рукахъ, — и Володя завидовалъ сту-
денту, котораго ученый невзначай задѣлъ каблу-
комъ по головѣ».
Уже старая истина, что наиболѣе логическія
русскія головы вырабатывались въ семинарскихъ
бурсахъ, поднимаясь изъ мертвечины ихъ, точно
пышные цвѣты, вскормленные могильнымъ прахомъ.
А. И. Чупровъ принадлежалъ къ тому поколѣнію
262
Славные мертвецы.
высокоталантливыхъ семинаристовъ, которое от-
крыли и выдвинули въ жизнь Чернышевскій и
Добролюбовъ. Чупровъ умеръ 66 лѣтъ ... Подумать
только, что Добролюбову теперь было бы всего
лишь 72 года: въ русской литературѣ, журналисти-
кѣ, наукѣ, искусствѣ живы и дѣйствуютъ еще, по
крайней мѣрѣ, два десятка его приблизительныхъ
ровесниковъ!.. А Чернышевскій — одногодокъ со
Львомъ Толстымъ ...
Если мысль Добролюбова и Чернышевскаго по-
бѣдоносно обаяла все русское общество шестиде-
сятыхъ годовъ, легко представить себѣ, съ какимъ
восторгомъ принималась ихъ идейная диктатура
въ молодомъ поколѣніи того сословія, изъ нѣдръ
котораго они оба вышли, — въ духовенствѣ. Это —
время студентовъ-семинаристовъ и молодыхъ свя-
щенниковъ-либераловъ, которымъ такъ много бы-
ла обязана въ начинаніяхъ своихъ земская школа,
подписчиковъ «Современника» и «Русскаго Сло-
ва», сотрудниковъ барона Корфа, корресподентовъ
«Голоса». Они заучивали наизусть стихи Михай-
лова и переписывали «Что дѣлать» Чернышевска-
го съ такою же благоговѣйною точностью, какъ ихъ
монастырскіе предки выводили золотомъ и кино-
варью узоры заставокъ къ житіямъ Пролога. Въ
началѣ семидесятыхъ годовъ на этотъ, совершен-
но исчезнувшій впослѣдствіи, типъ духовенства,
обрушились жестокія синодальныя гоненія. Кн. Ме-
щерскій, — въ ту пору политическій романистъ, —
истребляя доносными памфлетами своими «гидру
россійскаго нигилизма», никогда не пропускалъ слу-
чая вывести на сцену молодого попа, какъ потатчи-
ка, подстрекателя и соучастника всевозможныхъ
либеральныхъ злоумышленіи.
А. И. Чупровъ.
263
Кружки передовой молодежи слагались почти
при всѣхъ семинаріяхъ, — былъ такой кружокъ
и въ городѣ Калугѣ, и изъ него-то вышелъ
А. И. Чупровъ. Въ моемъ архивѣ хранятся удиви-
тельные слѣды самообразовательныхъ работъ, ко-
торыми увлекался онъ, вмѣстѣ съ отцомъ моимъ,
В. Н. Амфитеатровымъ, тогда преподавателемъ сло-
весности въ калужской семинаріи. Чего только
они не читали и, читая, не переписывали или не вы-
писывали конспектами въ свои аккуратныя сѣрыя
тетрадки! Бокль, Милль, Маколей, Огюстенъ Тьер-
ри ... Это — библіотека двухъ «кутейниковъ»,
наканунѣ посвященія въ попы! Самоучками учи-
лись по-французски, по-нѣмецки, по-англійски. Ка-
жется, была попытка издавать рукописный журналъ.
Еще недавно я нашелъ толстую тетрадь шестиде-
сятыхъ годовъ, мелко исписанную рукою моего
отца: оказалось — «Что дѣлать»! Какъ первый
ученикъ семинаріи, А. И. Чупровъ предназначался
въ духовную академію, но — не безъ семейной
борьбы — поступилъ въ московскій университетъ.
Кажется, значительную роль, какъ въ этомъ рѣше-
ніи, такъ и въ осуществленіи его, сыгралъ именно
мой отецъ. Самъ обреченный надѣть рясу не
слишкомъ-то по собственному желанію, онъ упо-
требилъ всѣ усилія, чтобы спасти отъ нея, по край-
ней мѣрѣ, своего любимаго ученика и друга.
А. И. Чупровъ не разъ говорилъ мнѣ, что всею
своею литературною закваскою и подготовкою онъ
обязанъ отцу моему. Молодой преподаватель,
идеалистъ, напитанный въ виѳанской академіи ге-
геліанскою философіей умнаго и даровитаго дяди
своего, профессора Е. В. Амфитеатрова, понялъ та-
лантъ своего будущаго зятя, употребилъ всѣ уси-
264
Славные мертвецы.
лія, чтобы дать ему посильное развитіе, и угово-
рилъ отца Александра Ивановича, старозавѣтнаго
мосальскаго протопопа, не нудить сына къ духов-
ному званію и открыть ему дорогу въ универси-
тетъ. Отсюда, можетъ быть, началась та странная
гармонія позитивизма убѣжденій и научныхъ взгля-
довъ съ восторженнымъ идеализмомъ дѣйствія, ко-
торою опредѣлялась общественная и этическая фи-
зіономія А. И. Чупрова на всѣхъ дальнѣйшихъ сту-
пеняхъ его развитія. Свое — Ехсеізіог! — онъ за-
мыслилъ и провозгласилъ еще на семинарской
скамьѣ. И съ тѣхъ поръ, — повторяю, — кличъ
этотъ звучалъ, неизмѣнный, въ каждой статьѣ, въ
каждой рѣчи, въ каждомъ общественномъ или по-
литическомъ выступленіи, въ каждой лекціи Чупро-
ва, въ каждомъ научномъ или житейскомъ совѣтѣ,
за какимъ обращались къ нему студенты — всею
ли своею громадою, тайно ли и по одиночкѣ, какъ
къ отцу, другу, свѣтскому духовнику. И, чѣмъ
дальше шло время, тѣмъ громче и увѣреннѣе
звучалъ кличъ, тѣмъ тверже и любовнѣе сжималъ
въ рукахъ свое свѣтлое знамя старый профессоръ,
уже сѣдобородый и маститый, подстерегаемый бо-
лѣзнями и смертью, но все съ тѣмъ же чистымъ
пламенемъ въ кроткихъ двадцатилѣтнихъ глазахъ,
такихъ лучистыхъ и теплыхъ сквозь золотые очки.
Александръ Ивановичъ Чупровъ прожилъ на свѣ-
тѣ 66 лѣтъ, но ему никогда не было больше двадца-
ти. Красивая чистота быта и ясное жизнерадост-
ное міросозерцаніе «консервировали» его не только
въ моральной, но, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, да-
же и въ физической юности. Онъ сохранилъ
взглядъ, голосъ, жестъ, походку, прямой станъ мо-
лодого человѣка. Когда въ послѣдній разъ я ви-
А. И. Чупровъ.
265
дѣлъ его въ Мюнхенѣ, онъ заводилъ меня по горо-
ду до совершеннаго изнеможенія. Я еле дышу, а
старикъ бѣжитъ себѣ, да бѣжитъ впередъ, да еще
и попрекаетъ:
— Этакій ты, братецъ мой, слонъ, можно ска-
зать, а устаешь! Стыдись, несчастный!’
Я не видалъ въ практическомъ, не книжномъ,
примѣрѣ жизни болѣе послѣдовательной, чѣмъ
жизнь А. И. Чупрова, болѣе гармонической въ сло-
вѣ и въ дѣлѣ. Въ теоріи и въ практикѣ, на ка-
ѳедрѣ и въ живой прикладной дѣятельности, въ га-
зетной статьѣ и дома, въ книгѣ и на улицѣ — онъ
всегда являлся усердною сестрою милосердія, добро-
вольно трудящеюся при общественныхъ недугахъ.
Когда обстоятельства вынудили его переселиться за
границу, не только университетъ, не только без-
численныя общества и комиссіи, душою которыхъ
онъ былъ, — вся Москва почувствовала себя оси-
ротѣвшею. Ни одно искренно-благотворительное
или просвѣтительное начинаніе за тридцать лѣтъ
московской жизни не обошлось безъ непосредствен-
наго или косвеннаго участія Александра Ивановича.
И номинально участвовать онъ не умѣлъ, а что на-
зывается, впрягался въ хомутъ и везъ. Какъ онъ
успѣвалъ всюду быть и все, взваленное себѣ на шею,
приводить въ движеніе и исполненіе — прямо непо-
стижимо бывало. На вѣку своемъ я зналъ лишь
одного человѣка, столько же дробно разорваннаго
на части разнообразіемъ дѣлъ: В. И. Ковалевска-
го, когда онъ былъ товарищемъ министра. Но
В. И. Ковалевскій зато и знаменитъ былъ своими
почти фантастическими всюду опаздываніями. А
вѣдь Чупровъ еще ухитрялся быть аккурат-
нымъ, какъ часовая стрѣлка. В. И. Ковалевскій
266
Славные мертвецы.
всегда заставлялъ себя ждать, а Чупровъ другихъ
ждалъ.
Смерть сниметъ завѣсу молчанія съ дѣятельно-
сти Александра Ивановича, которую онъ всегда
скрывалъ настолько тщательно, что ужъ именно
лѣвая рука не знала, что дѣлала правая. Рѣчь
идетъ объ его частной благотворительности, ма-
теріальной и нравственной. Безчисленны жертвы,
которыхъ онъ своею помощью или ходатайствомъ
выручалъ изъ тисковъ нужды, цѣпей невѣжества и
несправедливыхъ притѣсненій. Въ тяжелое, проти-
ворѣчивое, нервнометавшееся время восьмидесятыхъ
и девяностыхъ годовъ, на могилахъ раздавленныхъ
революціонныхъ порывовъ и осмѣянныхъ консти-
туціонныхъ надеждъ, въ обществѣ сердитомъ, но не
сильномъ, не очнувшемся отъ реакціоннаго разгро-
ма, хиломъ, истерическомъ, совершенно не гото-
вомъ къ освободительной работѣ, были необходи-
мы и дороги дѣятели-успокоители, экономы и сбе-
регатели силъ. Чупровъ игралъ именно такую
роль въ средѣ передовыхъ восьмидесятниковъ.
Всегда мягкій, всегда ровный, всегда врагъ крайно-
стей и эксцентричныхъ выходокъ, онъ умѣлъ и не
боялся являться умиротворителемъ даже въ момен-
ты самыхъ бѣшеныхъ кризисовъ, когда казалось —
кончено: осталось человѣку двѣ дороги — либо
преступленіе и острогъ, либо больница для умали-
шенныхъ. Особенно умѣлъ онъ вліять на моло-
дежь. Бывало, иной юноша крикомъ кричитъ отъ
зрѣлища людской неправду, на стѣну лѣзетъ отъ
негодованія, измучился, изволновался, взвинтилъ
себя, — хоть самому на ножъ, лишь бы неправду на
ножъ! — и не остановить его отъ напрасной пре-
ждевременной жертвы ни убѣжденіемъ, ни грозою.
А. И. Чупровъ.
267
А — глядишь — побесѣдовалъ онъ съ Чупровымъ,
выплакалъ ему всю свою «общественную истерику»
и выходитъ отъ него, задумчивый, тихій, спокой-
ный, ждущій: съ прежнею боевою готовностью на
жертву самимъ собою, но съ новою выдержкою ха-
рактера, — дрессированный на партійное терпѣ-
ніе, дисциплину и стойкость. Много матерей мо-
литъ Бога за Александра Ивановича, потому что
много горячихъ головъ спасъ онъ своимъ словомъ
и ходатайствомъ на краю неминучей преждевремен-
ной гибели и, направивъ ихъ своимъ ласковымъ,
разумнымъ вліяніемъ въ русло спокойнаго и рабо-
чаго прогресса, сохранилъ ихъ цѣлыми и полезными
какъ для самихъ себя, такъ и для русскаго обще-
ства. Этотъ прогрессистъ-постепеновецъ, этотъ
Грановскій восьмидесятыхъ годовъ сберегъ и воспи-
талъ много силъ, которымъ было суждено развер-
нуть свою политическую энергію въ текущемъ
первомъ десятилѣтіи XX вѣка. Почти всѣ лѣвые
кадеты-москвичи — ученики А. И. Чупрова. Мо-
сковскій конституціонализмъ рождался и воспиты-
вался дружною просвѣтительною работою его са-
мого и блестящаго созвѣздія его товарищей —
С. А. Муромцева, М. М. Ковалевскаго, В. А. Голь-
цева и друг. Янжулъ тогда еще былъ либераломъ,
а Звѣревъ — даже чуть не радикалъ!
Магнетизеръ-филантропъ, окулистъ Поте излѣ-
чивалъ глазныя болѣзни «любовью»: онъ вгляды-
вался въ больного, сосредоточивая всю свою волю
на желаніи — пусть я буду, вмѣсто тебя, боленъ,
а ты будь здоровъ! Не знаю, справедлива ли ле-
генда, будто такъ оно и бывало, т. е. больной вы-
здоравливалъ, а Поте заболѣвалъ. Но роль А. И. Чу-
прова, какъ утѣшителя, помощника и духовника
268
Славные мертвецы.
страдающей и психопатической восьмидесятой
Москвы, очень напоминала систему бѣднаго Поте.
Дорого досталась Чупрову эта сторона его дѣятель-
ности: чтобы успокоить больного, надо понять и
его боль, надо, такъ сказать, принять ее въ свое
сердце. И, конечно, — такъ трагически измѣнив-
шее Чупрову на старости лѣтъ — сердце его забо-
лѣло, переполненное чужими болями. Успокоивъ
ближняго своего, умиротворитель не властенъ уми-
ротворить самого себя: спасались други, полагалась
душа! Было гдѣ развить грудную жабу и нажить
смертельную сердечную болѣзнь! Сейчасъ, пока я
писалъ послѣднія строки, предъ глазами моими жи-
во выросъ образъ А. И. Чупрова во время одного
стараго студенческаго бунта, когда онъ выбивался
изъ силъ, здѣсь — убѣждая, тамъ — ходатай-
ствуя ... снующій между студенчествомъ и властью,
точно буферъ между двумя вагонами, принимающи-
ми удары справа и слѣва, — живой кусокъ желѣ-
за между молотомъ и наковальнею!.. Помню его
блестящіе слезами глаза, нервно трясущіяся руки,
помню надорванный голосъ ... Это былъ рѣдкій
для Чупрова случай пораженія. Студенты были
слишкомъ возбуждены, а начальство слишкомъ раз-
свирѣпѣло, и чарующее вліяніе умиротворителя
оказалось безсильнымъ. Эта сцена тоже есть въ
«Восьмидесятникахъ» (во 2-мъ томѣ — «Универси-
тетская исторія»).
У московской интеллигенціи и, въ особенности,
у молодежи, за семидесятые — девяностые годы пе-
ремѣнилось много любимцевъ. Были калифы на
часъ, были продолжительныя сочувствія, были вре-
менами гораздо болѣе яркія, болѣе страстныя увле-
ченія, чѣмъ Чупровымъ. Но не было болѣе вѣр-
'А. И. Чупровъ.
269
ныхъ симпатій, не было болѣе постоянной друже-
ственности между человѣкомъ и обществомъ.
Чупровъ никогда не афишировался, — между тѣмъ
его всегда всѣ знали. Скромность его доходила до
дикой стыдливости. Простое газетное упоминаніе
его имени уже смущало его, какъ реклама. Участ-
никъ и, долгое время въ значительной степени, ру-
ководитель «Русскихъ Вѣдомостей», онъ системати-
чески избѣгалъ щегольства въ печати своимъ име-
немъ, не подписывая даже своихъ экономическихъ
статей. И опять-таки всегда всѣ знали и его, и
его статьи, и многую-многую скуку прощала публи-
ка «Русскимъ Вѣдомостямъ» за порядочность и
искренность чупровскаго слова, всегда цѣлесообраз-
наго, строго взвѣшеннаго и крѣпко обоснованнаго.
Онъ никогда не былъ писателемъ, который пописы-
ваетъ, чтобы читатель его почитывалъ. Общество
почувствовало въ Чупровѣ безграничную, хотя и не
громкую, безъ крика, любовь къ себѣ — и пото-
му само его любило. Право, не могу представить,
чтобы у Чупрова были враги. Даже, когда мнѣ
случалось говорить о немъ съ господами изъ про-
тивнаго (во всѣхъ смыслахъ) стана
ликующихъ, праздно болтающихъ,
Обагряющихъ руки въ крови,
съ господами, искренно намѣренными дать на-
шему отечеству «фельдфебеля въ Вольтеры» и,
упразднивъ науки, заняться прикладнымъ примѣ-
неніемъ розги къ народному тѣлу, — даже среди
этой враждебной публики я не слыхалъ неуважи-
тельныхъ отзывовъ о Чупровѣ ... Достаточно ска-
зать, что памятью своего стараго юношескаго то-
варищества съ Чупровымъ дорожилъ такой безпар-
270
Славные мертвецы.
донный и никого, кромѣ себя, не уважающій и въ
грошъ не ставившій господинъ, какъ В. К. фонъ-
Плеве! Сумѣлъ же человѣкъ выдержать себя до
шестидесяти шести лѣтъ въ такой хрустальной чи-
стотѣ, что и клеветать-то на него было невозмож-
но: осмѣютъ! — никто не повѣритъ!
Да, былъ человѣкъ безъ враговъ, но съ друзьями!
И, кто дружился съ Чупровымъ однажды, тотъ дру-
жился уже на всю жизнь. Я знаю случаи, когда
отношенія Александра Ивановича съ друзьями его
прерывались невольными разлуками на цѣлыя де-
сятилѣтія, нисколько не теряя отъ того своей кра-
сивой свѣжести и прочности. Бывало и такъ, что
измѣнившіяся обстоятельства или лагерная рознь
прекращали возможность пріятельской близости,
надобность встрѣчъ, бесѣдъ, общенія, переписки.
Но тайное тепло дружбы не угасало и — чуть явля-
лась возможность — вспыхивало изъ-подъ много-
лѣтняго пепла живымъ и радостнымъ пламенемъ.
Подъ конецъ жизни А. И. Чупровъ видѣлъ многихъ
товарищей своей молодости отошедшими отъ зна-
мени, которое когда-то они вмѣстѣ поднимали и
несли въ бой. Онъ негодовалъ, скорбѣлъ, но не
умѣлъ казнить ...
Богъ на помощь! бросайся прямо въ пламя
И погибай!
Но тѣхъ, кто несъ твое когда-то знамя,
Не проклинай!
Не выдали они — они устали
Свой крестъ нести:
Покинулъ ихъ богъ мести и печали
На полпути.
Эти некрасовскіе стихи съ чудесною полнотою
передаютъ готовность всепрощенія, которою жива
А. И. Чунговъ.
271
была душа Чупрова. Онъ былъ изъ тѣхъ, кто одно-
му раскаявшемуся грѣшнику радъ больше, чѣмъ де-
сяти праведнымъ.
Если Чупровъ не умѣлъ терять даже разномы-
слящихъ пріятелей, то легко представить себѣ,
какъ тѣсно слагалась и укрѣплялась годами связь
его съ тѣми изъ друзей, что жили съ нимъ общимъ
образомъ мыслей, одинаковыми надеждами и идеала-
ми. Съ особенною нѣжностью любилъ онъ М. М. Ко-
валевскаго. А. И. Чупровъ былъ очень любящій
родственникъ, но, какъ мнѣ кажется, отношенія
идейной дружбы онъ ставилъ еще выше и самой
смерти не позволялъ расхолаживать ихъ. Сколько,
напримѣръ, усилій и хлопотъ положилъ онъ, что-
бы увѣковѣчить память В. И. Орлова и объяснить
публикѣ громадное значеніе скромной и подспудной
дѣятельности этого отца земской статистики.
Послѣ убійства Іоллоса, смерти П. И. Бларамберга,
я получалъ отъ Александра Ивановича трогатель-
ныя письма, свидѣтельствовавшія, что старикъ по-
трясенъ до глубины души и самъ начинаетъ гото-
виться къ дорогѣ въ долину смерти. А этого не
было, даже когда умеръ любимый братъ его, Але-
ксѣй Ивановичъ.
По своей спеціальной наукѣ, Чупровъ печаталъ
сравнительно немного, зато всѣ изданія его высо-
ко цѣнятся спеціалистами и, путемъ многократ-
ныхъ переводовъ, вошли въ составъ европейской
экономической литературы. Отличительныя до-
стоинства чупровскихъ печатныхъ работъ — крас-
норѣчивая сжатость («чтобы словамъ было тѣсно,
мыслямъ просторно»), строго логическое построе-
ніе и легкость языка. Такъ точно и съ каѳедры —
его слова быстро и солидно запоминались, ложась
272
Славные мертвецы.
въ память ясною оживленною системою. Смерть
А. И. невольно заставляетъ вынуть изъ библіотеки
и повторить кое-что старое, имъ созданное.
Вотъ — передо мною лежитъ краткій курсъ его
«Исторіи политической экономіи». Пролистовалъ
я эту тоненькую книжку и изумился, какъ много
я еще изъ нея знаю и псмню... А сколько
«правъ» и ихъ исторій безслѣдно испарилось изъ
моей головы за долгіе годы, отдѣляющіе меня отъ
университетской скамьи. Съ внутренней стороны —
лекціи А. И. Чупрова всегда были интересны своею
жизненною содержательностью. Онъ прекрасно
помнилъ и исполнялъ завѣтъ Грановскаго разсма-
тривать преподаваемый предметъ, какъ продуктъ и
органъ своего убѣжденія. Онъ никогда не заигры-
валъ со своими слушателями громкими фразами,
никогда не «популярничалъ», не льстилъ скользя-
щимъ взглядомъ и минутнымъ настроеніемъ моло-
дежи, — такихъ-то «либеральныхъ профессоровъ»
каждый университетъ видывалъ и видитъ десятка-
ми... и сколько изъ нихъ впослѣдствіи дѣлалось
Звѣревыми и дѣлается Гурляндами!.. Нѣтъ, Чупровъ,
поэтъ въ душѣ и энтузіастъ въ словѣ, просто дѣ-
лалъ изъ политической экономіи предметъ на-
столько живой и наглядно прикладной, что слуша-
тель и самъ не замѣчалъ, какъ глаза его прозрѣ-
вали на современность, и онъ начиналъ понимать
логику ея, которая вытекала изъ прошлаго и изъ
которой, въ свою очередь, вытечетъ логика наше-
го будущаго прогресса. Съ чупровкимъ полити-
ческимъ и экономическимъ идеализмомъ всегда
можно было спорить и не соглашаться, а теперь и
подавно это — старая пѣсня. Давно уже цѣнно-
сти переоцѣнены, давно уже —
А. И. Чупровъ.
273
Иные люди въ міръ пришли,
Иные взгляды и понятья
Съ собою людямъ принесли!
Между Чупровымъ и обществомъ уже легла ши-
рокая раздѣляющая полоса марксизма, съ его по-
слѣдующими развѣтвленіями. Чупровъ былъ про-
дуктъ и герой интеллигенціи и интеллигенцію же
твсрилъ и размножалъ. Пролетарское міровоззрѣ-
ніе и движеніе прошли мимо него. Но, какъ бы ни
мѣнялись теченія и ни свершались времена, нельзя
не отдать Чупрову исторической справедливости
въ томъ отношеніи, что онъ послѣдовательно и
неугомонно толкалъ мысль своихъ слушателей впе-
редъ, къ прикладнымъ усиліямъ соціальнаго про-
гресса, прививалъ имъ не мертвую науку для науки,
но практическую, строго цѣлесообразную програм-
му жизни и дѣятельности на пользу цивилизаціи —
родины и человѣчества.
Въ то время, какъ я пишу это, желѣзнодорож-
ный поѣздъ мчитъ тѣло А. И. Чупрова въ свинцо-
вомъ гробу изъ Мюнхена въ родную, любимую имъ
Москву. Тамъ — на Ваганьковомъ кладбищѣ, гдѣ
погребены его братья и сестры, ляжетъ онъ въ
землю и приложится роду своему. Вѣроятно, на
могильномъ холмѣ его вырастетъ памятникъ, и на
памятникѣ заблеститъ надпись ... Какая?
Обыкновенно въ такихъ случаяхъ стараются
найти характерный для покойнаго стихъ изъ писа-
нія. Если бы мнѣ было поручено выбрать текстъ,
подходящій къ А. И. Чупрову, я остановился бы на
предсмертныхъ словахъ апост. Павла:
«Подвигомъ добрымъ подвизался, теченіе свер-
шилъ, вѣру сохранилъ.»
Въ этихъ семи словахъ — полная картина ве-
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 18
274 Славные мертвецы.
ликаго идеалистическаго постоянства, сложившаго
почти безпримѣрную цѣльность любвеобильной жи-
зни Чупрова. Человѣкъ безъ частной жизни, весь
онъ былъ — добрый общественный подвигъ, не
измѣняемый теченіемъ свершающихся лѣтъ, непо-
колебимо крѣпкій вѣрою въ «человѣчества сонъ
золотой». Чупровъ любилъ человѣка, вѣрилъ въ
человѣка и надѣялся на человѣка. И, кромѣ чело-
вѣка, ему не надо было святынь. Праведникъ земли,
онъ землею и для земли жилъ — и землею взятъ
теперь ... Рециіезсаі іп расе!
Алексѣй Александровичъ
Остроумовъ.
18*
Алексѣй Александровичъ Остроумовъ.
Лѣтомъ 1908 г. тихо и почти незамѣтно исчезъ
изъ жизни человѣкъ, по профессіи врачъ, пользо-
вавшійся долгою и громкою всероссійскою извѣст-
ностью, а вѣрнѣе будетъ сказать — даже знамени-
тостью. Человѣка этого, съ самой ранней молодо-
сти, звали и почитали прямымъ преемникомъ Бот-
кина и Захарьина. Уже къ тридцати годамъ онъ
слылъ въ Москвѣ подъ шутливою кличкою «Панте-
леймона Цѣлителя», а къ сорока годамъ гремѣлъ
отъ хладныхъ финскихъ скалъ до пламенной Кол-
хиды, какъ самый дорогой врачъ земли русской, къ
которому и подступа нѣтъ, и — ужъ если
Остроумовъ не поможетъ, такъ никто не поможетъ!
Но весьма скоро этотъ великій знахарь и чудотво-
рецъ, — нажившій себѣ въ короткій срокъ состоя-
ніе большое, однако, не огромное, — вдругъ какъ
будто усталъ или разочаровался въ своей наукѣ.
Началъ понемногу уклоняться отъ практики, по-
томъ совсѣмъ ее забросилъ, поселился въ глухомъ
уголкѣ Черноморскаго побережья и, — мрачный,
точно могучій звѣрь какой-то, ушедшій въ свою
берлогу, чтобы умереть — себѣ спокойно и людямъ
не видно, — выползалъ на зовы человѣческіе лишь
въ самыхъ экстренныхъ и необходимыхъ, почти уже
278
Славные мертвецы.
историческихъ, такъ сказать, обстоятельствахъ.
Появленіе Остроумова у кровати того или иного зна-
менитаго больного стало для газетчиковъ симво-
ломъ, что — на завтра, значитъ, надо готовить не-
крологъ. Его всегда звали слишкомъ поздно. Онъ
приходилъ уже какъ бы ангеломъ смерти: провѣ-
рить всю самозащиту больного организма противъ
смерти, укорить ошибки, ускорившія угасаніе жи-
зни, облегчить возбуждающимъ обманомъ минуты
послѣднихъ страданій и сказать роднымъ и консуль-
тантамъ: ]ат тогііиг! Это роковое сосѣдство съ
гробовщикомъ преждевременно состарило его мощ-
ную богатырскую на видъ натуру, разбило крѣпкіе
бурсацкіе нервы, вымрачнило веселый, жизнерадост-
ный характеръ. Чѣмъ славнѣе становилось его имя,
тѣмъ болѣе ненавидѣлъ онъ практику, тѣмъ боль-
ше презиралъ толпу, суевѣрно стучащуюся въ две-
ри врача, съ тайной надеждою найти знахаря, тѣмъ
обиднѣе сомнѣвался въ силахъ и необходимости сво-
ихъ таинствъ.
Я не зналъ А. А. Остроумова въ старости и по-
тому вышенапечатанную характеристику внутрен-
ней трагедіи, жившей въ немъ, оставляю на отвѣт-
ственности лицъ, о томъ мнѣ повѣствовавшихъ. Но
она нисколько не противорѣчитъ тѣмъ воспомина-
ніямъ, которыя сохранилъ я объ Остроумовѣ конца
семидесятыхъ и первой половины восьмидесятыхъ
годовъ, въ самый пышный расцвѣтъ молодой его
славы. А тогда я видалъ его много и часто, такъ
какъ онъ былъ ближайшимъ другомъ Александра
Ивановича Чупрова, также скончавшагося въ этомъ
году, моего родного дяди по матери. Въ чупров-
скомъ кружкѣ, среди котораго прошли мое отро-
чество и университетская юность, А. А. Остроумовъ
А.. А. Остроумовъ.
279
былъ свой, родной человѣкъ. Настолько, что, на-
примѣръ, даже двадцатилѣтнему и позже онъ про-
должалъ говорить мнѣ «ты» и «Саша», какъ въ
ранніе дѣтскіе годы. И въ нашей семьѣ и у
Чупровыхъ Остроумовъ былъ авторитетомъ полу-
божественнымъ. Случаевъ наблюдать его, и какъ
человѣка и какъ врача, было множество. Въ сво-
ихъ статьяхъ объ А. И. Чупровѣ я указывалъ, что
бѣдствіемъ и страхомъ жизни его былъ наслѣд-
ственный туберкулезъ, пощадившій его самого, но
убившій большинство его сестеръ и братьевъ. Въ
сказанный періодъ чахотка косила чупровскую
семью безпощадно: послѣдовательно умерли моло-
дыми Владимиръ, Иванъ, мать моя Елизавета Ива-
новна, заболѣли: Алексѣй Ивановичъ и Марья Ива-
новна. Всѣ они были паціентами Остроумова и его
любимаго ассистента, нынѣ популярнаго профессо-
ра В. Д. Шервинскаго. Поэтому и живыхъ разска-
зовъ объ Остроумовѣ, и посѣщеній Остроумова мы
имѣли не мало. Я лично восторженно благого-
вѣлъ предъ нимъ, обязанный къ тому, помимо уже
всѣхъ отвлеченныхъ симпатій, прямою и живою бла-
годарностью: въ 1879 году онъ вылѣчилъ меня отъ
дифтерита, а черезъ годъ отъ остраго катарра ки-
шекъ. Кажется, это былъ первый случай въ Рос-
сіи, и навѣрное знаю, что первый въ Москвѣ, когда
къ лѣченію дифтерита былъ примѣненъ бензойный
натръ. Очень хорошо помню: когда я уже выздо-
равливалъ, Остроумовъ разсказывалъ, что онъ сдѣ-
лалъ о моемъ лѣченіи докладъ въ медицинскомъ
обществѣ, какъ о замѣчательно счастливомъ опы-
тѣ исцѣленія тяжелой формы дифтерита посред-
ствомъ бензойнаго натра.
— Какъ, Алексѣй Алекандровичъ? — замѣтила
280
Славные мертвецы.
ему смущенная мать моя, — это, значитъ, вы надъ
Сашею новое средство пробовали? Опытъ произво-
дили?
Остроумовъ засмѣялся:
— Надо же съ кого-нибудь начать... Вы не
сердитесь, а благодарите Бога, кабы не этотъ
опытъ, Сашка на столѣ лежалъ бы, а теперь, недѣли
черезъ полторы, опять за юбками бѣгать будетъ!
Языкъ у Алексѣя Ивановича былъ семинарскій,
жаргонный, добродушно-веселый, тяжеловѣсно-
острый, бодрящій, Поднимающій. Дифтеритъ свой
я запустилъ, потому что вначалѣ принялъ его за
одну изъ безчисленныхъ ангинъ, которымъ былъ
подверженъ въ молодости, и настолько мало прида-
валъ значенія болѣзни своей, что лишь на третій или
четвертый день показался врачу, нѣкоему Трахтен-
бергу. Тотъ ажъ завизжалъ, когда увидалъ горло
мое, столь оно было ужасно. Мать немедленно
помчалась въ Екатерининскую больницу за Остроу-
мовымъ. Онъ сейчасъ же пріѣхалъ ко мнѣ, едва
кончилъ лекцію.
— Что, чадушко? Допрыгался? Ну, разѣвай
ротъ?
Смотритъ и — «на челѣ его высокомъ не отра-
зилось ничего». Мать стоитъ, ждетъ приговора,
ни жива, ни мертва. У меня сердце — будто упа-
ло куда-то глубоко, въ желудокъ, что ли. Строю
кривую улыбку, вопрошаю:
— Дифтеритъ?
Отвѣчаетъ:
— Да, поцарапано!..
И хохочетъ:
— Что, чортъ? Околѣвать-то, видно не хочется?
Небось! Здоровъ, буйволъ, сразу не помрешь!
А. А. Остроумовъ.
28!
И — сейчасъ же къ матери:
— Вы, Елизавета Ивановна, голубушка, за птен-
ца своего трехъаршиннаго не тревожьтесь. Конечно,
дифтеритъ — не шутка, но мы теперь его, какъ
насморкъ, лѣчимъ. Конечно, Сашка пасть свою
запустилъ, но плюньте вы въ глаза тому врачу, ко-
торый, въ условіяхъ городской буржуазной обста-
новки, не умѣетъ дифтерита вылѣчить и больному
умереть допускаетъ.
Мать ожила, расцвѣла, а Остроумовъ уѣхалъ,
посовѣтовавъ мнѣ на прощанье:
— Читай, братъ, Базарова — противъ смерт-
ныхъ мыслей хорошо помогаетъ. И не бойся. Ху-
же смерти ничего не будетъ — только лопухъ изъ
тебя вырастетъ! Ха-ха-ха! Наплевать!
Нахохоталъ, нагрохоталъ, наострилъ, развесе-
лилъ меня, мать, отца, поднялъ настроеніе въ до-
мѣ и — исчезъ. И такъ, затѣмъ, каждый день. А
впослѣдствіи признавался, что случай мой былъ
отчаянный (по тогдашнимъ медицинскимъ сред-
ствамъ: сыворотки-то и прививокъ вѣдь еще не бы-
ло!), и онъ почти не имѣлъ надежды поставить ме-
ня на ноги... Есть у меня старый очеркъ «Какъ
умираютъ москвичи», который когда-то очень нра-
вился Антону Чехову. Онъ написанъ, хотя и въ
тонахъ шаржа, но почти фотографически съ нѣ-
сколькихъ извѣстныхъ врачей восьмидесятной
Москвы. Въ томъ числѣ, веселый профессоръ До-
брозраковъ — съ Остроумова.
Ваня Чупрсвъ былъ юноша серьезный, почти су-
ровый, на рѣдкость вдумчиваго отношенія къ себѣ,
характера крѣпкаго, ума пытливаго. Медикъ по
образованію, уже на четвертомъ курсѣ, онъ болѣлъ
сознательно, умиралъ гнѣвно, но безстрашно. Труд-
282
Славны г. мертвецы.
но врачу съ такимъ больнымъ, который самъ себя
наизусть знаетъ и, кромѣ строгой правды, ничего
не требуетъ, а между тѣмъ, правда-то, какъ Лука
говорить, обухъ для него. Стало быть, надо было и
правду сказать, и надеждою ее обезвредить. И
вотъ Остроумовъ набрасывается на Ваню съ самой
слабой стороны его характера — въ его научномъ
самолюбіи: какъ же молъ вы, образцовый студентъ,
занимающійся, талантливый медикъ, уже работав-
шій въ клиникахъ, прозѣвали въ самомъ себѣ воспа-
леніе легкихъ? Вѣдь это же — чортъ знаетъ что!
Это — невѣжество! — и пошелъ, и пошелъ. Ваня
растерявшійся, сконфуженный, объясняетъ, что онъ
подозрѣвалъ, но сомнѣвался.
— А по какимъ такимъ даннымъ вы изволили
сомнѣваться?
Ваня излагалъ свои наблюденія. Остроумовъ
какъ бы подается:
— Да? .. Въ самомъ дѣлѣ? .. Вотъ какъ? ..
Гмъ ... да, не можетъ быть? .. странно!..
И вотъ—безнадежно чахоточный медикъ, впол-
нѣ увѣренный,что онъ уже живой покойникъ, ушелъ
отъ Остроумова съ воскресшею мечтою о жизни:
всѣ данныя за туберкулезъ, но, можетъ быть, и въ
самомъ дѣлѣ, какой-то другой процессъ? Вонъ, вѣдь,
въ концѣ-то концовъ, и самъ Остроумовъ усомнил-
ся! А Остроумовъ при первой же встрѣчѣ съ Але-
ксандромъ Ивановичемъ Чупровымъ, объясняетъ ему:
— Нагналъ я Ванькѣ холода ... Теперь, небось,
будетъ слѣдить за собою, минутки не упуститъ!..
И, дѣйствительно, остальная недолгая жизнь
Вани превратилась всецѣло въ клиническое наблю-
деніе имъ своей болѣзни: въ одномъ тѣлѣ жили
какъ бы два человѣка — больной, цѣпко схватив-
А. А. Остроумовъ.
283
шійся за жизнь, и внимательнѣйшій врачъ-опти-
мистъ. Спасти Ваню было невозможно, но Остро-
умовъ выигралъ для него нѣсколько мѣсяцевъ жи-
зни — при томъ сознательной, дѣятельной, съ борь-
бою, безъ обычнаго самоубійственнаго отчаянія. На
еженедѣльные визиты свои къ Остроумову Ваня
являлся съ подробными и аккуратными, истинно
ординаторскими отчетами о болѣзни своей, и
Остроумовъ серьезно и внимательно слушалъ,
спорилъ, поправлялъ... Такъ — шахматный
игрокъ наблюдаетъ партію слабаго ученика, хотя и
знаетъ уже, что игра его давнымъ давно и безнадеж-
но проиграна, — матъ черезъ столько-то ходовъ!
Однажды я провожалъ Ваню къ Остроумову.
Было ему очень ужъ нехорошо: лихорадка съ вы-
сокими температурами быстро пожирала его. Ъхалъ
онъ Москвою мрачнѣе тучи. Выходитъ отъ
Остроумова веселый, смѣется. Улыбка, вообще, бы-
ла не частымъ гостемъ на его серьезномъ лицѣ, а
ужъ въ особенности теперь, въ тяжкомъ градусѣ
скоротечной чахотки.
— Что онъ тебѣ сказалъ?
— Чортъ его возьми, разсмѣшилъ! Я ему гово-
рю, что температура не хочетъ падать, лихорадка
никакимъ средствамъ не поддается. Онъ задумал-
ся — знаешь его манеру этакъ, быкомъ, уставить-
ся — долго думалъ. Потомъ кладетъ палецъ въ
носъ и говоритъ:
— Ну, Ваня! Либо перстъ пополамъ, либо
ноздря надвое! Попробуемъ еще одно средстви-
це — послѣднее!..
Разсмѣшить умирающаго на послѣднемъ сред-
ствицѣ, право, кажется, одинъ Остроумовъ былъ
способенъ.
284
Славные мертвецы.
Онъ покорялъ больныхъ интимностью, фа-
мильярнымъ сближеніемъ съ паціентомъ, рѣдкою
способностью сразу дѣлаться другомъ и роднымъ.
Говорятъ, впослѣдствіи онъ сталъ держаться богомъ,
въ родѣ Захарьина. Такого Остроумова я уже не
зналъ. Мой Остроумовъ былъ еще добрый малый,
сорокалѣтній буршъ семинарскаго пошиба и обличья,
похожій на каѳедральнаго протопопа, переодѣтаго
нъ,сюртукъ.
Умирала мать моя. Лѣчилъ ее В. Д. Шервинскій.
Остроумовъ наѣзжалъ изрѣдка — такъ лишь, для
поддержанія духа больной, которую онъ давно объ-
явилъ совершенно безнадежною. Однажды онъ по-
обѣщалъ пріѣхать во вторникъ — и обманулъ, не
пріѣхалъ. Больная разсердилась и раздражилась
страшно. На Шервинскаго не хочетъ и смотрѣть,
лѣкарствъ не принимаетъ, плачетъ, какъ каприз-
ный ребенокъ, требуетъ Остроумова, а гдѣ же его
взять? Назавтра гнѣвъ ея улегся, и непріязненное
чувство сосредоточилось уже только на Остроумо-
вѣ, который, дѣйствительно, одинъ и былъ вино-
ватъ. Лежитъ и твердитъ:
— Сталъ великъ, сталъ богатъ, забываетъ ста-
рыхъ друзей... Я же ему напою, когда, онъ явится!
Является въ пятницу — какъ ни въ чемъ не бы-
валъ. Мы, дѣти, съ большимъ и непріятнымъ инте-
ресомъ ждемъ, какъ-то разыграется встрѣча вино-
ватаго врача съ раздраженною больною. Слышимъ:
— Здравствуйте, Алексѣй Александровичъ! А у
насъ самоваръ уже три дня кипитъ, васъ поджидая.
— Вотъ и прекрасно, Елизавета Ивановна. Ста-
ло быть, мы съ вами теперь, первымъ дѣломъ,
чайку напьемся, — за чайкомъ и поговоримъ.
Тѣмъ гроза и разошлась сразу. Пять минутъ
А. А. Остроумовъ.
285
спустя опять были друзьями и пріятельски разго-
варивали обо всемъ, кромѣ болѣзни. А отъ бо-
лѣзни отдѣлались короткимъ обмѣномъ успокои-
тельныхъ вопросовъ и жаждущихъ улучшенія
жизнелюбивыхъ показаній — и какимъ-то слож-
нымъ, но безполезнымъ рецептомъ. Остроумовъ
оставилъ больную веселою, счастливою. Но въ при-
хожей, надѣвая шубу, обратился къ намъ съ лицомъ
угрюмымъ, строгимъ:
— Больше вы за мною не посылайте. Безпо-
лезно. Она умретъ на этой недѣлѣ. Ей теперь, соб-
ственно говоря, уже не врачъ, а только сидѣлка
нужна, чтобы наблюдала. Что мы можемъ? Совер-
шенно безсильны.
— Алексѣй Александровичъ, да вѣдь она въ
васъ, какъ въ Бога, вѣритъ!
— Потому-то, знаете, и тяжело ужъ очень въ
глаза ей смотрѣть!
Тутъ вотъ впервые видѣлъ и понялъ я, что
Остроумовъ совсѣмъ не такой веселый человѣкъ,
какимъ онъ кажется, что практика не дешево ему
дается, что много мрачныхъ, горькихъ осадковъ
накопила въ себѣ его глубокая душа, и умъ его пе-
чаленъ и отравленъ постоянными впечатлѣніями
смерти, и жизнь его безрадостна въ скептическомъ
размѣнѣ на помощь чужимъ слабѣющимъ жизнямъ.
Со смертью матери хорошія и близкія отношенія
между нашимъ домомъ и А. А. Остроумовымъ обо-
рвались. Когда въ домѣ покойникъ, врачи, пользо-
вавшіе умершаго', всегда попадаютъ въ немилость
родныхъ. Отецъ мой, — и онъ въ текущемъ году
тоже легъ въ могилу! — охладѣлъ и къ В. Д. Шер-
винскому, и въ особенности къ Остроумову. Съ
послѣднимъ онъ даже и встрѣчаться больше не хо-
286
Славные мертвецы.
тѣлъ и, едва ли не потому, почти что пересталъ
бывать у Чупровыхъ. Этому несправедливому, но
понятному озлобленію содѣйствовало маленькое
столкновеніе между отцомъ и Остроумовымъ при
послѣднемъ свиданіи. Отецъ настаивалъ, чтобы
Остроумовъ непремѣнно взялъ съ него деньги за
лѣченіе матери, и серьезно обидѣлся, что Остро-
умовъ не беретъ. А Остроумовъ серьезно обидѣл-
сля, что ему предлагаютъ деньги въ семьѣ, гдѣ онъ
лѣчилъ не заработка, но дружбы ради. Оба разго-
рячились, въ обоихъ заговорило наслѣдственное
сословное упрямство, вскипѣла семинарская страст-
ность, и напѣли они другъ другу не мало непріят-
ностей. Между прочимъ,Остроумовъ хватилъфразу,
которой, сгоряча, вѣроятно, и самъ не замѣтилъ:
— Уже если вамъ, Валентинъ Николаевичъ, не-
премѣнно хочется истратить эти деньги, такъ
устройте на нихъ у себя въ квартирѣ теплый ватер-
клозетъ, а то у васъ, вмѣсто сего учрежденія, про-
студное гнѣздо!
Этого совѣта и попрека отецъ Остроумову, въ
жизнь свою, не простилъ. Но я потомъ, видясь съ
Остроумовымъ, въ университетѣ ли, въ обществѣ
ли, всегда встрѣчалъ со стороны его самое милое,
теплое, участливое отношеніе. И не только ко
мнѣ, но и ко всей семьѣ нашей. Даже много лѣтъ
спустя, уже не весьма молодымъ журналистомъ,
ѣдучи изъ Петербурга въ Москву, я — на перегонѣ
Москва — Химки — вдругъ услышалъ отъ вошед-
шаго въ вагонъ старика хриплый, басовый окликъ:
— Саша! Да никакъ это ты?!
— Остроумовъ!..
И добрыя двадцать минутъ, отдѣлявшія насъ отъ
Москвы, онъ разспрашивалъ меня объ отцѣ, о се-
А. А. Остроумовъ.
287
страхъ, о старыхъ общихъ знакомыхъ, которыхъ
я самъ давно потерялъ уже изъ вида, обнаруживая
поразительную память и самый живой ко всѣмъ ин-
тересъ. Въ эту встрѣчу онъ показался мнѣ очень
старымъ и угрюмымъ. Глаза потухли и обложились
отечными мѣшками. Лобъ облысѣлъ. Онъ жало-
вался на ужасныя головныя боли.
— Свѣта не вижу! Мучительство, а не жизнь!..
Въ мое университетское время А. А. Остроумовъ
былъ очень любимъ студенчествомъ. На знамени-
тыхъ, угасшихъ, нынѣ, праздникахъ 12 января
въ Татьянинъ день, ему всегда устраивали оваціи,
наряду съ Чупровымъ, Ковалевскимъ, качали его,
заставляли его говорить рѣчи, чего онъ терпѣть не
могъ. Чтобы вознести Остроумова на столъ, мы
всегда выдерживали цѣлую борьбу, ибо онъ упирал-
ся, хватаясь за что ни попадя, ругаясь и проклиная,
даже разсыпая тузы и пинки. Очутившись на сто-
лѣ, красный, растрепанный, обозленный, съ оборван-
ною фалдою, онъ минуты двѣ искреннѣйшимъ об-
разомъ «лаялся» съ хохочущею толпою насильни-
ковъ своихъ, а, поуспокоившись, говорилъ очень
хорошо — грубовато, но образно, ярко, съ рѣзки-
ми, солеными остротами — настоящимъ ораторомъ-
демократомъ изъ семинарской школы шестидеся-
тыхъ годовъ... Впослѣдствіи симпатіи студенче-
ства къ. Остроумову, кажется, поблекли. Профес-
соръ въ Россіи такъ поставленъ, что не токмо фи-
зіологомъ быть, но даже о корняхъ санскритскихъ
читать мудрено ему безъ политической физіономіи.
Думаю, что Остроумовъ совершенно не годился въ
политическія фигуры и, старѣясь, самъ не замѣ-
тилъ, какъ въ этомъ отношеніи изъ авангарда по-
палъ въ арьергардъ. Но въ университетскихъ исто-
288
Славные мертвецы.
ріяхъ нашего времени онъ велъ себя либераломъ
истинно передовымъ и боевымъ, очень мужествен-
но и стойко. Своимъ напористымъ юморомъ и
прямолинейнымъ отрицаніемъ бюрократическихъ
компромиссовъ онъ придавалъ въ профессорскомъ
совѣтѣ не малую силу оппозиціи, отстаивавшей ста-
роуставныя корпоротивныя права. Университетъ,
науку, положительное знаніе онъ ставилъ необы-
чайно высоко — возносилъ какъ бы на нѣкій Синай
жизни. Припоминаю одну прогулку въ подмосков-
номъ Богородскомъ. Остроумовъ, Александръ и
Алексѣй Ивановичи Чупровы и я, студентъ третьяго
курса. Остроумовъ въ духѣ.
— Давайте, братцы, пѣть хоромъ!
И затягиваетъ громовымъ, трескучимъ басомъ:
Илья Пророкъ предъ громомъ
Пьетъ завсегда чай съ ромомъ...
Сорокалѣтняго юношу Александоа Ивановича
Чупрова, конечно, сахаромъ не корми, только дай
вспомнить и совершить что-нибудь молодое, бур-
шеское. И вотъ идутъ мои ординарные профессора
просѣкою, тычутъ передъ собою палками въ воз-
духъ и вопятъ неточными голосами:
Аристотель оный,
Древній философъ,
Продалъ панталоны
За настойки штофъ!
Цезарь, сынъ отваги,
И Помпей герой
Продавали шпаги
Тою же цѣной!
— Саша! спой: «На землѣ весь родъ людской»!
Я извиняюсь, что уже поздній вечеръ, сыро, бо-
юсь простудить горло, на голосѣ скверно отзовется.
Л. А. Остроумовъ.
289
— Велика важность! Что ты? въ оперѣ, что
ли, собираешься пѣть?
— Именно, Алексѣй Александровичъ.
Его такъ и тряхнуло.
— Какъ? Ты думаешь идти на сцену?
— Непремѣнно, Алексѣй Александровичу.
— Это изъ университета-то? Это племянникъ-
то Чупрова? Въ актеры? Въ дармоѣды? Да — ка-
кое же ты право имѣлъ въ университетѣ мѣсто за-
нимать? Затѣялъ глупости, такъ хоть мѣсто-то
уступи, другому свѣта не засти!
Въ жизнь свою не получалъ я подобной взбуч-
ки! Такъ что ужъ Александръ Ивановичъ сжалился
и заступился, напоминая Остроумову одного изъ его
слушателей, успѣшно промѣнявшаго медицину на
оперную сцену. Не тутъ-то было! Огрызнулся:
— Такъ вѣдь готъ былъ болванъ, осиновая го-
лова, туда ему и дорога! А у Сашки въ головѣ моз-
ги есть. Ахъ, Сашка! Сашка! Не ожидалъ я отъ
тебя! Право, не ожидалъ!
Самородный талантъ съ головы до ногъ, Остро-
умовъ ненавидѣлъ кропотливыхъ Вагнеровъ въ на-
укѣ и бездарностей, ползущихъ въ карьеру, держась
за хвостикъ тетеньки. Хотя надо признаться: по
добродушію, скрытому подъ его грубостями, Остро-
умовъ и самъ протащилъ не мало такихъ господъ
изъ грязи въ князи. Помню одинъ диспутъ доктор-
скій, на коемъ Остроумовъ вдругъ до того обозлил-
ся, что даже заговорилъ съ докторантомъ на ты:
— Эхъ, такой-то! Носилъ ты, носилъ ко мнѣ
свою диссертацію, поправлялъ я тебѣ ее, попра-
влялъ, а все равно ты ничего не понялъ и ничего у
тебя не вышло!..
Ему дѣлаютъ знаки, шипятъ:
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 19
290
Славные мертвецы.
— Алексѣй Александровичъ! что вы? какъ мож-
но? Алексѣй Александровичъ!
Опомнился, нахмурился, покраснѣлъ. Спраши-
ваетъ отрывисто:
— Опыты вы дѣлали?
Растерявшійся докторантъ лепечетъ:
— Да-съ, дѣлалъ.
— Какіе?
— Ма ... ма ... маленькіе!
— Оно и видно, что маленькіе!
Въ залѣ, конечно, буря хохота. Любопытно,
что докторанта, все-таки, удостоили степени, — вѣ-
роятно, въ вознагражденіе за претерпѣнное безче-
стіе. Въ настоящее время это очень извѣстный
врачъ, но легенда о «маленькихъ опытахъ» такъ
и припечаталась къ имени его, съ нею онъ и въ
могилу ляжетъ.
Припоминая разговоры Остроумова, я неизмѣн-
но вижу мрачную, скептическую мысль, угрюмо
глядѣвшую въ прорѣзи веселой его маски.
— Меня считаютъ хорошимъ діагностомъ, —
говорилъ онъ однажды отцу моему. — А знаете,
почему я хорошій діагностъ? Потому, что хорошо
учился логикѣ. Да! Закономъ исключенія третьяго
вертѣть умѣю и въ силлогизмахъ собаку съѣлъ.
Большинство моихъ коллегъ зарылось въ сугробахъ
спеціальнаго знанія до того, что съ головою въ нихъ
провалилось. Есть много врачей, знающихъ боль-
ше меня, но они не логики. А я логикъ. Большимъ
діагностомъ безъ логики быть нельзя. Діагнозъ —
торжество силлогизма и закона исключенія тре-
тьяго.
Я большой скептикъ по части медицины. Думаю,
что скептицизмъ этотъ развился во мнѣ, главнымъ
А. А. Остроумовъ.
291
образомъ, подъ юнымъ впечатлѣніемъ великаго вра-
ча, который самъ сомнѣвался въ своемъ искусствѣ,
а, можетъ быть, и въ своей наукѣ. Помню —
тоже въ Богородскомъ, тоже въ лѣсу на про-
гулкѣ — Остроумовъ говорилъ Александру Ива-
новичу Чупрову, по поводу брата его Алексѣя Ива-
новича:
— А кто его знаетъ, что ему полезно? Про-
бовать будемъ ... Выпадетъ счастливая проба, —
десять лѣтъ протянетъ, выпадаетъ несчастная, —
окачурится ... Вонъ, прежде мы всѣхъ туберкулез-
ныхъ, безъ разбора, въ Крымъ посылали. А теперь
я убѣдился, что для тѣхъ, которые лихорадятъ,
Крымъ — ядъ. Вотъ и подумай: прежде, чѣмъ убѣ-
диться-то, для сколькихъ мы этими крымскими по-
сылами, думая помочь, жизнь сократили?
— Значить... и моя мать? — невольно вы-
рвалось у меня, потому что она именно въ Крыму
окончательно захирѣла.
Остроумовъ взглянулъ на меня спокойными, пол-
ными большой мысли, глазами, какъ теперь гово-
рятъ, «сверхъ-человѣка», и произнесъ угрюмо и
твердо:
— Да, и твоя мать.
Со времени этого разговора Остроумовъ всегда
представляется мнѣ какъ бы Фаустомъ, котораго
толпа на праздникѣ народномъ благодаритъ за по-
мощь во время чумы, а онъ, въ глубинѣ души своей,
терзается чуткою совѣстью и мнитъ себя не спаси-
телемъ, но губителемъ народа.
Ніег ѵѵаг <1іе Аггепсі — (ііе Раііепіеп яІагЬеп.
ІІп<1 піеіпапсі Ггадіе,— ѵег депая?
8о ІіаЬеп хѵіг, тіі ЬбПізсЬег ЕаКѵег^еп
Іп сііезеп Тййіегп, біезеп Вег^еп,
19*
292
Славные мертвецы.
\Ѵеіі зсЫіттег аіз сііе Резі §еіоЫ.
Ісіі ІіаЬе зеІЬзі беп СіЙ ап Таизепсіе ^с^сЬеп;
8іе ѵѵеікіеп іпп, ісіі ппізз егІеЬеп,
Вазз шап сііе [гесііеп Мбгйег ІоЫ.
Когда вышла въ свѣтъ знаменитая книга Вере-
саева «Записки врача», дорого далъ бы я за возмож-
ность поговорить о ней съ Остроумовымъ!..
— Проклятая практика! — вырвалось у него
однажды. — Если бы я могъ вернуть свою моло-
дость, я заперся бы въ лабораторію. Я рожденъ для
каѳедры и кабинета. И только тамъ счастливъ.
Практическія разочарованія Фауста въ пріоб-
рѣтенномъ имъ знаніи бросили почтеннаго' доктора
въ когти Мефистофеля. Въ нашъ вѣкъ черти боль-
ше не покупаютъ душъ ни у докторовъ, ни у про-
стыхъ смертныхъ. Но жестокій червякъ самосо-
мнѣнія работаетъ еще острѣе, чѣмъ прежде. И,
чѣмъ честнѣе натура, чѣмъ богаче одарена она,
тѣмъ разрушительнѣе его ядовитая работа. Не ра-
достно человѣку, глубоко, тонко и совершенно из-
учившему процессъ смерти, сознавать свое корен-
ное безсиліе въ борьбѣ съ нею, видѣть, что цѣною
всей науки своей онъ пріобрѣлъ лишь одно печаль-
ное право: предупредить ближняго своего, что ты
молъ умираешь! — раньше и съ большею увѣрен-
ностью, чѣмъ то могутъ сдѣлать другіе... Прак-
тика отравила и съѣла Остроумова. Такому бога-
тырю жить бы, да жить лѣтъ до 80, а онъ умеръ,
врядъ ли доживъ и до 60, съ совершенно разрушен-
нымъ здоровьемъ. Въ лицѣ его Россія потеряла не-
сомнѣнно большого человѣка: яркій талантъ, силь-
ный, честный, рѣдкостно стройный умъ, крѣпкую и
полезную волю.
Петръ Филипповичъ
Якубовичъ.
Петръ Филипповичъ Якубовичъ.
Россія потеряла одного изъ самыхъ свѣтлыхъ
и честныхъ сыновъ своихъ. 17 марта скончался,
всего-то на 51-мъ году жизни, Петръ Филипповичъ
Якубовичъ — стойкій политическій дѣятель вось-
мидесятыхъ годовъ прошлаго вѣка, популярнѣйшій
мученикъ политической каторги и ссылки въ годахъ
девяностыхъ и всѣми любимый литераторъ «пере-
дового полку» въ первомъ десятилѣтіи вѣка теку-
щаго. Трижды любимый, потому что одни любили
въ немъ поэта П. Я., другіе лѣтописца каторги —
Мельшина, третьи — критика Гриневича, при чемъ
многіе даже и не подозрѣвали, что вся эта литера-
турная троица сливается въ одномъ прекрасномъ
лицѣ Якубовича. Я сегодня остановлюсь здѣсь лишь
на первомъ значеніи Петра Филипповича: буду го-
ворить объ угасшемъ поэтѣ П. Я., пользуясь двумя
томами его стихотвореній, только что выпущенными
издательствомъ «Просвѣщеніе».
То дѣленіе на три десятилѣтія, которое я на-
мѣтилъ сейчасъ для характеристики П. Ф. Якубо-
вича, конечно, должно быть принимаемо приблизи-
тельно и отнюдь не съ исключительностью, распре-
дѣляющею жизнь П. Я., такъ сказать, отъ сихъ
до сихъ. Я имѣю въ виду лишь наиболѣе господ-
ствующіе моменты этой жизни, повелительнымъ на-
296
Славные мертвецы.
пряженіемъ которыхъ надолго окрашивались ея по-
лосы, пока одна полоса — естественно и послѣдо-
вательно — не переливалась въ другую. П. Ф. —
совмѣстно и неразлучно, — и литераторъ, и поли-
тическій дѣятель съ раннихъ юношескихъ дней до
гробовой доски. Но для 80-хъ годовъ въ немъ осо-
бенно важенъ народоволецъ Якубовичъ, для девя-
ностыхъ — бытописатель каторги Мельшинъ и тра-
гическій образъ страдающаго ссыльно-каторжнаго
поэта П. Я., для 1900—1910 — литераторъ, заслу-
женный сибирскій поворотникъ, критикъ Гриневичъ,
одинъ изъ главныхъ руководителей популярнаго
журнала «Русское Богатство». Такъ что это фа-
зисы общественнаго отношенія къ Якубовичу, а
не самого Якубовича. Самая же біографія Якубо-
вича поражаетъ своею органическою цѣльностью и
неизмѣнностью. Политическая дѣятельность, лите-
ратура и жизнь слились въ этомъ человѣкѣ въ гар-
моническое единство, естественная логика котораго
представляетъ собою явленіе не только прекрасное,
но и крайне рѣдкостное въ русскомъ литератур-
номъ мірѣ, далеко не избалованномъ на этотъ
счетъ. Стихотворенія П. Я. дѣлятся на отдѣлы:
На вѣсахъ (1878—1884).—Въ крѣпости (1884—
1886). — Въ дорогѣ (1887). — Кара и Акатуй
(1889—1893). — Въ странѣ сопокъ (1894—
1895). — На родномъ рубежѣ (1896—1899). —
Возвращеніе (1900—1910). — По названіямъ от-
дѣловъ, сопровождаемыхъ хронологическими да-
тами, читатель ясно видитъ, что предъ нами поэти-
ческая автобіографія П. Я. Но тщетно онъ будетъ
искать подъ автобіографическими рубриками авто-
біографическаго субъективизма. Рубрики указы-
ваютъ лишь исторію духа П. Я., но содержаніе ихъ
11. Ф Я К У г» о в и ч ь.
297
почти не отражаетъ внѣшнихъ условій, въ кото-
рыхъ этотъ духъ выковалъ свою упругую силу. Въ
концѣ концовъ онъ — кратко комментированная
хронологія, не больше. Поэтъ принялъ въ сообра-
женіе, что для пониманія и оцѣнки многихъ его
стихотвореній трагическія помѣтки «Кара», «Ака-
туй» и т. п., не только нужны, но, буквально, не-
обходимы. Но, скромный и деликатный, онъ этими
помѣтками и кладетъ предѣлъ проявленію въ своей
поэзіи своего личнаго быта. Надо удивляться тому,
какъ далеко и невидно спрятано, почти упразднено
въ стихахъ Якубовича гордое поэтическое «я»; какъ
мало интересуютъ его собственныя муки и испы-
танія; какъ онъ весь — въ своей политической
мечтѣ, въ любви, сочувствіи, состраданіи и борьбѣ
за народъ и родину, изъ нѣдръ которыхъ эта поли-
тическая мечта наплываетъ на него трогательными
поэтическими вдохновеніями. Въ одномъ изъ са-
мыхъ глубокихъ и задушевныхъ своихъ стихотво-
реній (1889 года) П. Я. бросилъ въ лицо «пѣвцамъ,
уставшимъ до срока пѣть о слезахъ родимой сто-
роны» и «бойцамъ; безъ страха и упрека, свой мечъ
вложившимъ въ ножны», рядъ грозныхъ вопросовъ:
Смиряли ль вы со злобой безпощадной
Кипѣнье силъ и крови молодой
И ваше я, божка съ утробой жадной,
Убили ль собственной рукой?
Когда безъ словъ, въ ужасный часъ разлуки,
Старуха-мать приникла къ вамъ въ слезахъ,
Вы, отстранивъ обвившія васъ руки,
Ушли ль съ безуміемъ въ очахъ?
А сонъ любви, — тотъ свѣтлый и стыдливый
Блаженства сонъ, — вамъ лишь на мигъ свѣтилъ?
И поцѣлуй вашъ первый торопливый
Навѣкъ послѣднимъ ли онъ былъ?
298
Славные мертвецы.
П. Я. имѣлъ нравственное право предложить
сверстникамъ своимъ этотъ пуританскій экзаменъ
политическаго аскетизма: онъ самъ его выдер-
жалъ! Его-то «я» было съ искренностью растоп-
тано, стерто и забыто: сгорѣло и пепломъ разлетѣ-
лось, какъ жертва на алтарѣ народномъ. Въ этомъ
отношеніи П. Я. — совершенно исключительная
величина въ русской послѣ-некрасовской поэзіи.
Побѣда надъ своимъ «я», отдача всего себя — серд-
цемъ и мыслью — на служеніе страждущему и борю-
щемуся человѣчеству далась ему въ гораздо боль-
шей мѣрѣ и, главное, еще проще, чѣмъ даже, напри-
мѣръ, Надсону, котораго Якубовичъ такъ горячо
любилъ и высоко цѣнилъ. Надсонъ превосходилъ
Якубовича задатками своего, не успѣвшаго распу-
ститься полнымъ цвѣтомъ, красиваго дарованія. Но
Надсонъ скончался, не выйдя изъ возраста поэти-
ческаго юношества, и въ этомъ едва ли не главное
его посмертное очарованіе. Якубовичу, въ годы Над-
сона, было уже не до юныхъ самоощущеній — при-
ходилось и быть, и дѣйствовать, и чувствовать себя
зрѣлымъ и отвѣтственнымъ мужемъ на суровой об-
щественной работѣ. Вспомнимъ, что уже, будучи
23 лѣтъ, ему суждено было стать однимъ изъ энер-
гическихъ дѣятелей Народной Воли, помогавшимъ
своими, чуть не ребяческими руками, соединять и
направлять партію, разбитую и разсыпанную пра-
вительственною реакціей послѣ 1881 года. Якубо-
вичъ, какъ поэтъ, съ раннихъ лѣтъ — взрослый.
Онъ — мальчикъ, но взрослый. Онъ не имѣлъ ни
права, ни возможности отвлекаться въ сторону кра-
сивостей ребяческаго романтизма, котораго такъ
много и естественно много у Надсона. Можетъ
быть, именно эта ранняя, скоро опредѣлившаяся и
П. Ф. Якубовичъ.
299
быстро законченная, взрослость помогла Якубови-
чу зато и сохраниться молодымъ до 50 лѣтъ. По-
тому что въ его послѣднихъ пѣсняхъ столько же
молодости, какъ и въ первыхъ, восьмидесятныхъ.
И правильно самъ онъ говорилъ о себѣ:
То, что молодость скорбью святою крестила,
Только то я люблю, и люблю навсегда!
Когда я думаю о П. Я., представляется мнѣ та-
кая картина. Въ ночь съ 27 на 28 декабря 1877 го-
да, петербургскою улицею «брела на костыляхъ»
въ траурѣ только что осиротѣвшая Муза великаго
поэта — «блѣдная, въ крови, кнутомъ изсѣченная
Муза» Некрасова... И негдѣ было ей, сиротѣ,
пріютить свою печальную голову, и во многія по-
этическія окна заглядывала она, но вглядывалась
въ жильцовъ и, съ сомнѣніемъ покачавъ сѣдыми
кудрями, отходила прочь, ни въ одномъ не встрѣ-
тивъ надежды на надежный и честный пріютъ: гдѣ—
ея не хотѣли, гдѣ — она сама остаться не хотѣла.
Станъ «ликующихъ, праздноболтающихъ» былъ ве-
ликъ и чуждъ, а свой станъ — умирающихъ за
великое дѣло любви — не виденъ и не слышенъ. Но
вотъ, остановилась она у одного окна и увидѣла
за нимъ лампу, при свѣтѣ которой незнакомый,
семнадцатилѣтній мальчикъ, лихорадочный и запла-
канный, поспѣшно писалъ стихи, а слезы пламе-
немъ падали на бумагу...
Жаждалъ ты отчизны возрожденья,
Чтобъ до слуха вѣтеръ не донесъ
Изъ родного русскаго селенья
Накипѣвшихъ отъ страданій слезъ.
Но народъ, котораго стенанья
300
Славные мертвецы.
Муза пѣла, — пѣсенъ не слыхалъ
И, какъ прежде, подъ ярмомъ страданья,
Ницъ склонясь, стоналъ, стоналъ...
И подумала «блѣдная, въ крови, кнутомъ изсѣ-
ченная» Муза:
— Этотъ мальчикъ слишкомъ молодъ, и стихи
его еще очень плохи, но, когда онъ ихъ пишетъ,
его хрустальное сердце исходитъ горячею кровью,
какъ исходило сердце того, кто сегодня навѣки раз-
стался со мною. И этотъ мальчику понималъ и лю-
билъ его, потому что искренни огневыя слезы; ко-
торыми обливаетъ онъ свои неуклюжіе вирши въ
память моего поэта. Онъ честенъ, чистъ, смѣлъ и
любитъ человѣчество, какъ любятъ его только ге-
рои. Останусь же я съ нимъ — и научу его писать
стихи — и, быть можетъ, онъ тоже сдѣлается на-
стоящимъ поэтомъ...
И вошла некрасовская Муза въ сердце мальчи-
ка. И, когда почувствовалъ мальчикъ въ сердцѣ
своемъ дыханіе некрасовской музы, полились съ его
пера некрасовскіе стихи:
Въ наше время дорогой прямой
Бодрымъ шагомъ идти до могилы
За идеей великой, святой —
Нужно чувствовать гордыя силы
И владѣть закаленной душой!
Я—твой, Земля! Твои страданья,
Твои восторги близки мнѣ,
Былинки мирное шуршанье
И ропотъ грома въ вышинѣ.
Я твой!... И волновать до гроба
Земная будетъ жизнь меня,
Ея тоска, любовь и злоба,
Заботы вѣчности и дня.
П. Ф Якубовичъ.
301
На крыльяхъ грезъ въ лазури вольной
Люблю, какъ птица, я нырять,
Но страшно мнѣ отчизнѣ дольной
Прости послѣднее сказать!
Что мнѣ небесъ обѣтованья?
О, мать-Земля, я — твой, я твой!
Приму я крестъ, приму страданья,
Но жизнью жить хочу земной!
И если тамъ, въ странѣ безвѣстной,
Иная жизнь и счастье есть.
Хотѣлъ бы я — и рай небесный
Сюда, на землю, перенесть!
Братья гордые, свободные,
Научите — какъ стоять
Подъ грозою, въ ночи темныя
Не робѣть и не дрожать!
И увидѣла Муза Некрасова, что не ошиблась
она, постучавъ въ сердце мальчика, и осталась въ
благородномъ сердцѣ этомъ навсегда — покуда оно
не перестлс биться 17 марта 1911 года.
Изъ всѣхъ поэтическихъ вліяній, восприня-
тыхъ П. Я., некрасовское, конечно — самое
сильное, наиболѣе ему родственное и органи-
чески, наслѣдственно имъ усвоенное. Кромѣ Не-
красова, на П. Я. сильно вліяли Лермон-
товъ, Тютчевъ, Полонскій, Гейне, поэты итальян-
скаго Кізог^ііпепіо и Бодлэръ, котораго онъ пер-
вый сталъ переводить на русскій языкъ. Но объ
этихъ вліяніяхъ я сказалъ бы, что они воспринима-
лись Якубовичемъ* — уже преломленными сквозь
некрасовскую призму. Въ особенности это замѣт-
но на Лермонсвѣ, которому Некрасовъ былъ столь-
ко же преемственно обязанъ своимъ стихомъ и
сильною простотою поэтической фразы, какъ П. Я.
преемственно обязанъ Некрасову. Впослѣдствіи
302
Славные мертвецы.
П. Я. перевелъ изъ Фр. Боденштедта «Затерянныя
стихотворенія М. Ю. Лермонтова». Переводъ
этотъ очень любопытенъ, именно въ томъ отноше-
ніи, о которомъ я только что говорилъ: Лермонтовъ
въ немъ чувствуется, но профильтрованный чрезъ
Некрасова.
Навсегда осталась некрасовская муза жить въ
сердцѣ Якубовича — и не раскаялась. Нѣтъ сомнѣ-
нія, что ея новое помѣщеніе оказалось много тѣс-
нѣе, чѣмъ толко что покинутая ею храмина вели-
каго поэта. П. Я. — не великій, быть можетъ, да-
же небольшой поэтъ, и не было въ немъ ни силъ
для некрасовскаго размаха, ни красокъ для некра-
совской яркости. Но тѣмъ не менѣе, поселившись
въ сердцѣ Якубовича, такъ сказать, на вдовьемъ
положеніи, некрасовская муза должна была почув-
ствовать себя въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ даже
лучше, чѣмъ жилось ей въ сердцѣ великаго «Ры-
царя на часъ». Прежде всего она увидала себя сре-
ди такой хрустальной чистоты, въ обители такой
высокой морали общественной и личной, какія раз-
вѣ въ тоскливыхъ снахъ и въ недостижимомъ идеа-
лѣ грезились страдальческой душѣ Некрасова, отра-
вленной мутною пестротою бурной и широкой жи-
зни полу-поэта, полу-дѣльца. А затѣмъ — того
элемента, которымъ привыкла она питаться, —
любви къ народу и готовности дѣятельно служить
ему, — она нашла опять-таки запасы неслыханные
и невиданные. Тамъ были мечты и тоскливыя гре-
зы о дѣятельности, здѣсь — живая и требователь-
ная дѣятельная явь. Любовь къ народу «кающаго-
ся дворянина», мощная словомъ обличительнаго сты-
да и стонами совѣсти, угрызаемой зрѣлищемъ стра-
дающаго народа, поблекла предъ любовью, демо-
П. Ф. Якубовичъ.
303
крата, мощною непосредственнымъ творчествомъ
дѣла, которое не замедлило одѣть руки Якубовича
въ кандалы и перебросить его въ каторжныя норы
Кары и Акатуя.
Некрасовъ предсмертно произнесъ слишкомъ
строгій, но все же и небезпричинный судъ надъ сво-
ею славою:
Знай, дитя: ей долгимъ, яркимъ свѣтомъ
Не горѣть на имени моемъ:
Мнѣ борьба мѣшала быть поэтомъ,
Пѣсни мнѣ мѣшали быть бойцомъ.
И — закончилъ великимъ пророчествомъ:
Кто, служа великимъ цѣлямъ вѣка,
Жизнь свою всецѣло отдаетъ
На борьбу за брата-человѣка,
Только тотъ себя переживетъ.
Это пророческое четверостишіе — живой ли-
тературный портретъ Якубовича. Быть можетъ,
имъ слѣдовало бы украсить свѣжую могилу П. Я.
Онъ принялъ на себя даръ поэтическій, какъ завѣ-
щаніе подвижничества, заранѣе увѣренный, что «эти
пѣсни гирляндою розъ мнѣ чела не украсятъ, ко-
нечно». На Парнасъ онъ пошелъ, какъ на Геѳси-
манскую гору:
— Такъ лиру жъ мнѣ! Родная, лиру мнѣ!
— Постой, дитя, не все я досказала!
Какой цѣной получишь ты ее?;
— Цѣной всего! Свободы, жизни мало —
Возьми и сердце, счастье, все!
Самой судьбой для русской Музы
Даны гоненья, скорби, узы,
И безъ терноваго вѣнца
Что слава русскаго пѣвца?
304
Славные мертвецы.
И однако, съ такою твердою сознательностью
намѣтивъ для себя страшный крестный путь свой,
Якубовичъ, тоже, подобно своему великому пред-
шественнику, тосковалъ, что мѣшаютъ ему пѣсни
быть бойцомъ, а борьба — быть поэтомъ («Мечъ
и Лира»). Но — надо знать, какъ, гдѣ и когда онъ
тосковалъ объ этой роковой помѣхѣ!
Музой былъ мнѣ сумракъ каземата,
Цѣпь съ веревкой — лиры были струны ..
Въ ужасахъ каторги — Карійской каторги! —
Якубовича все еще мучитъ
Сознанья стыдъ, что лучше и полнѣе
Могли отдаться мы борьбѣ...
У Некрасова, богатаго, властнаго литературнаго
барина-покаянника, въ спокойной и славной его пе-
тербургской обстановкѣ, все же вырвалась однажды
робкая надежда, что «старый мучитель, демонъ без-
сонныхъ ночей», пересталъ приходить къ нему —
потому, что можетъ быть «уже доволенъ онъ
мной». Якубовичъ, даже на днѣ карійской каторги,
имѣлъ мужество отрекаться отъ утѣшающихъ при-
зраковъ и обольщеній:
Нѣтъ, еще мало страдалъ я во имя свободы и
свѣта,
Я не достоинъ, о братья святого названья поэта!
Истинно божій пѣвецъ, одаренный любовью,
Скорбью рожденный людской и крещенный изгнаньемъ
Каждую пѣснь покупаеіъ страданьемъ,
Славу же — кровью!
Это то самое, что и Некрасовъ сказалъ въ од-
номъ изъ блестящихъ четверостишій своихъ въ по-
смертной записной книжкѣ:
П. Ф. я КУ БОВИ чь.
305
Развѣнчанъ нами сей кумиръ
Съ его бездѣйственной, фразистою любовью.
Умны мы стали: вѣритъ міръ
Лишь доблести, запечатлѣнной кровью.
Но Некрасовъ сказалъ — вчужѣ, «Къ портре-
ту — Якубовичъ ничуть не боится обратить
это страшное правило на самого себя, — уже ка-
торжника, уже карійца!
Намъ, въ условіяхъ обыденной — съ позволенія
сказать, «послѣ революціонной» — жизни, можетъ
быть, странна и непонятна эта неумолимая жажда,
эта, все углубляющаяся, потребность героическаго
страданія. Казалось бы, человѣкъ дошелъ до девя-
таго круга Дантова ада. Какого же еще страданія
нужно ему? почему нѣтъ въ немъ довольства испол-
неннымъ долгомъ? Что за политическій «мазо-
хизмъ» такси? Какихъ еще преисподнихъ самоот-
верженій можетъ искать человѣкъ, побывавшій, за
свою идею, въ котлѣ смертнаго приговора, годами
томившійся въ Петропавловской крѣпости, звеня-
щій кандалами въ каторжномъ рудникѣ? Но —
увы! — Якубовичъ былъ правъ: преисподнія само-
отверженія безконечно растяжимы и требователь-
ны, и испытаніе имъ всегда готово. На его гла-
захъ разыгралась карійская трагедія 1889 года,
когда С. Н. Бобоховъ и И. В. Калюжный покон-
чили жизнь самоубійствомъ послѣ того, какъ това-
рищъ ихъ Надежда Сигида была подвергнута тѣ-
лесному наказанію: мрачный пассивный протестъ,
который такъ недавно повторился въ Зерентуйской
каторжной тюрьмѣ и унесъ въ могилу молодую
жизнь Е. Сазонова. Угрюмый фактъ протестую-
щаго самоубійства отразился въ душѣ» Якубовича
не только героическою завистью къ мертвымъ
А. В. Амфитеатровъ. XIV- 20
306
Славные мертвецы.
товарищамъ, но прямо-таки «угрызеніями со-
вѣсти» :
Не о васъ я скорблю, зову чести послушныхъ,
Жизнь сумѣвшихъ за други своя положить:
Я печалюсь о насъ, о друзьяхъ малодушныхъ,
На руинахъ святыхъ остающихся жить.
Мракъ и ужасъ былого воочію видѣть,
Все, что, гордые, вы не хотѣли снести,
Безконечно любить, горячо ненавидѣть
И не чувствовать силы за вами идти —
Есть ли пытка страшнѣе?
Жертва — и безъ конца жертва —жертва «изъ
слезъ и крови сердечной» — таковъ суровый об-
рокъ, наложенный на себя поэтомъ, съ тѣмъ, чтобы
платить его народу до гроба, не облегчая, но все
отягчая и все стыдясь, будто онъ еще — легокъ.
Якубовичъ отдалъ родинѣ все, чѣмъ красна
жизнь не только обыкновенно смертнаго обыва-
теля-«интеллигента», но и человѣка много вы-
ше средняго общественнаго уровня, провелъ бы-
тіе свое чрезъ испытанія закаленнаго героя — и
еще тоскуетъ, что, все-таки, осталась ему са-
мая жизнь, что ее-то не успѣлъ онъ отдать. Хо-
тя — мы знаемъ — даже и отсутствіе этой, са-
мой послѣдней и конечной жертвы совсѣмъ не
отъ него зависѣло, и самъ онъ все сдѣлалъ, что-
бы ее принести ... Не отъ него зависѣло, самъ
все сдѣлалъ, а между тѣмъ, мучительно тер-
заетъ себя сознаніемъ недоконченнаго по-
двига:
Отчего не лежитъ твой истерзанный трупъ
Рядомъ съ нами, погибшими братьями?
Отчего, ты какъ воръ, лишь во мракѣ ночномъ
Къ намъ приходишь съ своими объятьями?
П. Ф. Якубовичъ.
307
Что намъ въ злобѣ твоей, хоть и нѣть ей конца,
Что тоска намъ твоя безысходная?
Пѣсни скорбныя громко умѣешь ты пѣть.
Но страшна тебѣ смерть благородная!
Уходи, уходи! Намъ противны, смѣшны
Оправданья твои малодушныя...
На Некрасова укоризненно смотрѣли со стѣнъ
портреты друзей, «въ цвѣтѣ лѣтъ» павшихъ «жер-
твою злобы, измѣнъ», укоризненно — за то, что
«пѣсни вѣщія ихъ не допѣты». Видѣнія, которыми
мучила себя неугомонная, преувеличенная, гипер-
трофированная совѣсть Якубовича, были гораздо
грознѣе. Его вспоминающая мысль всегда жила ли-
цомъ къ лицу съ призраками страшныхъ Смертей
«Забытаго міра» — и мучитъ она себя не «вѣщими
пѣснями недопѣтыми», но жизнью недожитою. Му-
читъ напрасно, — скажетъ объективно наблюдаю-
щій со стороны спокойный читатель. Но тѣмъ бо-
лѣе ужасно, если есть въ немъ субъективная по-
велительность къ подобному «напрасному» муче-
нію. Въ лицѣ П. Я. мы потеряли самую чуткую,
огромную, глубокую, страдальчески дѣятельную,
общественную совѣсть, какая только расцвѣтала
въ русской литературѣ — за исключеніемъ развѣ
В. М. Гаршина и Г. И. Успенскаго. Тоска его му-
зы — собственно говоря, тоска по эшафоту, на
которой онъ мечталъ взойти искупительною жер-
твою за народъ свой и который только случаемъ
миновалъ его.
Гордая смерть на полѣ гражданской битвы —
настолько постоянная тема П. Ф. Якубовича, что
иной близорукій читатель можетъ, перелистывая
его стихотворные томики, принять П. Я. за убѣжден-
наго «поэта смерти». Но смерть, которую онъ лю-
20*
308
Славные мертвецы
битъ, конечно, не тотъ торжествующій скелетъ,
что въ 1900—1910 годахъ безпутно взобрался на
русскій литературный тронъ, благодаря поддержкѣ
г. Леонида Андреева, Ѳ. Сологуба и иныхъ, иже съ
ними, и скалитъ зубы въ эгоистическихъ гримасахъ,
подъ пошлую шумиху изъѣзженныхъ громкихъ
словъ и общихъ мѣстъ мѣщанскаго пессимизма.
Смерть, прославляемая П. Я., — та великая само-
отверженность, мать свободы, въ которой смертью
смерть попирается и даруется животъ сущимъ во
гробѣхъ.
Прекрасенъ и проченъ героя вѣнецъ:
Ты, смерть,—для безсмертья кующій кузнецъ!
И, возвышаясь надъ костями
Борцовъ погибшихъ, каждый разъ
Бѣднѣй все будетъ міръ цѣпями,
Все ближе возрожденья часъ.
Чтобъ новому колосу жизни созрѣть,
Мы, старыя зерна, должны умереть.
Гдѣ живая кровь текла,
И струились слезы, —
Молодая жизнь взошла,
Распустились розы.
Я знаю: на костяхъ погибшихъ поколѣній
Любви и счастія прекрасный цвѣтъ взойдетъ!
Кровь жаркая бойцовъ и слезы ихъ мученій
Лишь почву умягчатъ, чтобъ дать роскошный плодъ.
Изъ груды ихъ крестовъ создастся рядъ ступеней,
Ведущихъ родъ людской къ высокимъ небесамъ:
Свершится дивный сонъ — и свѣтлыхъ райскихъ сѣней
Достигнетъ человѣкъ и богомъ станетъ самъ!
Да, тамъ горитъ звѣзда невѣдомаго счастья,
И даль грядущаго красна и широка...
П. Ф. Якубовичъ.
309
Что значитъ передъ ней — весь этотъ мракъ ненастья,
Всѣхъ этихъ мукъ и слезъ безумные вѣка ?
Въ слѣдъ безпокойной И каровой тѣни
Смѣло, о братья, отважно впередъ,
Выше, все выше: не бойтесь паденій
Съ ясныхъ небесныхъ высотъ’
Слава побѣды лишь храбрымъ дается,
Срама не знаетъ погибшій въ борьбѣ ..
— Юность, тебѣ наша пѣсня поется:
Вѣчная слава тебѣ!
«Умиреніе въ жизнь», неуклонное движеніе
чрезъ страданіе къ идеалу, фанатическая вѣра, что
очищающее пламя борьбы ведетъ человѣчество къ
лучшему и есть настоящее дѣло человѣка — эти
твердыя воспитательныя законоположенія музы
П. Я. — сыграли несомнѣнную роль въ политиче-
скомъ и моральномъ развитіи той лучшей части
молодежи конца восьмидесятыхъ и всѣхъ девяно-
стыхъ годовъ, для которой слагался его жесткій,
но популярный стихъ. И часто онъ глядитъ дале-
ко въ будущее и умѣетъ выразить грядущую ре-
волюціонную идею задолго до того, какъ суждено
ей схватить пожаромъ умы русскаго общества.
Стихотворный «Человѣкъ» Якубовича на 12 лѣтъ
опередилъ ритмическую прозу «человѣка» Макси-
ма Горькаго. Поставьте рядомъ двѣ эти вещи: онѣ
удивятъ васъ единствомъ настроенія и идейной ди-
дактики. Талантъ Горькаго больше, образность
сильнѣе, но коллективный смыслъ этого боевого
вопля — одинъ и тотъ же у обоихъ протестующихъ
поэтовъ, и единствомъ порыва вызывается очень
часто даже и единство выраженій.
Когда я вижу на собраніи стиховъ Якубовича
помѣтки 6-е и 4-е изданіе, — признаюсь, — эти
310
Славные мертвецы.
цифры очень отрадно ласкаютъ мое зрѣніе. Въ
наше удивительно плодущее на вирши время, когда
заниматься стихотворствомъ стало самодовлѣю-
щимъ занятіемъ, а риѳмоплетовъ и звонарей ритма
оказывается въ Петербургѣ и Москвѣ, по одноднев-
ной переписи, чуть ли не больше, чѣмъ извозчи-
ковъ, — пріятно и почти странно видѣть доказа-
тельный знакъ общественной привязанности къ поэ-
ту обособленному, строго цѣлесообразному, съ
празднымъ звонарствомъ ничего общаго не имѣв-
шему и презиравшему звонарей отъ всей глубины
строгой души своей. Это, особенно въ связи съ
малымъ распространеніемъ другихъ новыхъ рус-
скихъ поэтовъ, почти сплошь одержимыхъ, такъ
называемымъ, «эстетическимъ направленіемъ» (не
малое самозванство!), — позволяетъ думать, что,
несмотря на всѣ усилія «искусства для искусства»
съ одной стороны, «санинства» — съ другой, обще-
ство попрежнему сохранило свой старый и правый
взглядъ на поэта, какъ на Тиртея, какъ на эхо и
вдохновителя общественнаго коллектива современ-
ности. Современныя потіпа зипі обіоза. Но вотъ
въ первой книжкѣ «Современника» было отмѣчено,
что, за первое дасятилѣтіе XX вѣка, Фетъ, име-
немъ котораго, какъ одного изъ родоначальниковъ
своихъ, клянутся русскіе эстеты, и поэтъ, дѣйстви-
тельно, прекрасный, прошелъ всего лишь однимъ
изданіемъ. Между тѣмъ, — мы видимъ: Надсонъ
и Якубовичъ, значительно ему уступающіе дарова-
ніемъ и изобразительною красотою, расходятся —
изданіе за иданіемъ — въ массу, непрестанно тре-
бующую поэтическаго учительства по присягѣ не-
красовскому правилу: «Поэтомъ можешь ты не быть,
но гражданиномъ быть обязанъ». Въ свое время
II. Ф. Якубовичъ.
31 1
П. Я. отвѣтилъ любителямъ «искусства для искус-
ства», упрекавшимъ его въ тенденціозности», въ
закабаленіи «святой поэзіи» «служебнымъ цѣлямъ»
и пр., — отвѣтилъ гордо и право:
Какъ вы, я пѣть бы могъ,
Заката пышный блескъ,
Луны сребристый рогъ,
Волны дремотный плескъ.
Я также бы нашелъ
И нужный складъ и слогъ.
Ко мнѣ бъ не хуже шелъ
Дешевый вашъ вѣнокъ!
Но взоръ прозрѣвшій мой
Въ испугѣ увидалъ —
Въ неволѣ край родной,
Въ позорѣ идеалъ.
И рай надеждъ моихъ
Разсѣянъ, какъ миражъ...
Вотъ отчего мой стихъ
Такъ не похожъ на вашъ!
Великая любовь къ родинѣ — главный предметъ
поэтическаго учительства П. Я — кипѣла въ этомъ
благородномъ сердцѣ съ такой переполняющею си-
лою, что иногда умъ самого поэта останавливался
предъ нею, какъ почти сверхъестественнымъ фено-
меномъ духа, предъ которымъ безсильно отступаетъ
строгій логическій анализъ. Таково его знаменитое
стихотвореніе «Къ родинѣ»:
За что любить тебя? Какая ты намъ мать.
Когда и мачиха безчеловѣчно-злая
Не станетъ пасынка такъ безпощадно гнать,
Какъ ты дѣтей своихъ казнишь, не уставая?
И т. д.
Эта прекрасная, глубокая вещь — одна изъ тѣхъ
что погашаютъ вопросъ о талантѣ автора, потому
312
Славные мертвецы.
что значеніе ихъ выше этого вопроса. Они входятъ
въ литературу, какъ стихійный вопль исторіи, какъ
общая мысль огромнаго, одинаково настроеннаго,
коллектива. Подобно марсельезѣ: неважно, кто и
какъ это сказалъ, важно, что это сказано. Индиви-
дуальность поэта исчезаетъ въ подобныхъ исповѣ-
дяхъ: онѣ становятся исповѣдями времени. Онѣ дѣ-
лаютъ автора своего историческимъ лицомъ, голо-
сомъ эпохи, и потомъ не дадутъ уже имени его по-
теряться въ лѣтописяхъ литературы, какъ бы скром-
ны и малы ни были его остальныя стихотворныя за-
слуги. Недаромъ П. Я. такъ любилъ поэтовъ-бор-
цовъ итальянскаго Кізог^ітепіо: это — совершенно
родственный имъ порывъ. Заключительный отвѣтъ
П. Я. «Къ родинѣ» — великое русское исповѣданіе.
Оно не умретъ въ памяти общества на-ряду съ луч-
шими гражданскими вдохновеніями Лермонтова и
Некрасова, и современемъ, когда поэзія П. Я. до-
стигнетъ народнаго вниманія, явится въ числѣ тѣхъ,
не весьма многочисленныхъ, примирительныхъ мо-
стовъ «общаго чувства», которые должны переки-
нуться черезъ вѣковую, но не безнадежную про-
пасть между народомъ и интеллигенціей.
За что — не знаю я, но каждое дыханье,
Мой каждый помыселъ, всѣ силы бытія —
Тебѣ посвящены, тебѣ до издыханья!
Любовь моя и жизнь—твои, о мать моя!
И что бъ еще хоть разъ твой горизонтъ обширный
Мой глазъ увидѣть могъ, твой сѣрый небосводъ,
Сосновый боръ вдали, сверканье рѣчки мирной,
И нивы скудныя, и кроткій твой народъ,
За то, чтобъ день одинъ могъ снова подышать я
Свободою полей и воздухомъ лѣсовъ,—
Я крестъ поднять бы радъ безъ стона и проклятья,
Тягчайшій изъ твоихъ безчисленныхъ крестовъ!
II. Ф. Якубовичъ.
313
Въ палящій зной, въ пескѣ сыпучемъ по колѣни,
Съ котомкой нищаго брести глухимъ путемъ.
Послѣднимъ сномъ заснуть подъ сломаннымъ плетнемъ
Въ жалчайшемъ изъ твоихъ заброшенныхъ селеній!..
Вторая великая наука Якубовича, въ которой
онъ опять-таки никѣмъ не превзойденъ и, на этотъ
разъ, — нельзя не признать, — врядъ ли имѣемъ да-
же равныхъ себѣ поэтическихъ предшественни-
ковъ, — наука «чести». Якубовичъ понималъ
«честь» глубоко, требовательно, взыскательно, поч-
ти съ нетерпимостью къ смягчающимъ поправкамъ.
Этотъ членъ своего символа вѣры онъ выразилъ въ
1892 г. стихотвореніемъ въ лермонтовской манерѣ,
настолько замѣчательнымъ, что я позволю себѣ при-
вести его цѣликомъ, хотя оно и довольно длинно:
Дороже райскихъ благъ, всего, друзья, что есть
Для васъ святого во вселенной,
Сокровищъ больше всѣхъ цѣните вашу честь,
Души алмазъ неоцѣненный!
Блюдите этотъ кладъ, какъ дѣвушка свой стыдъ,
Оіъ юныхъ дней и до могилы,
И пусть ни злато васъ собою не прельститъ,
Ни поцѣлуй и смѣхъ Далилы!
Ни слезы матери, ни дряхлый вѣкъ отца,
Ни видъ уже готовой казни
Пусть вашей гордости не сломятъ до конца,
Открывши сердце для боязни!
Не вѣрьте разуму, когда онъ скажетъ вамъ,
Что не измѣна—ходъ лукавый,
Что можно смыть съ души вины случайной срамъ
Годами подвиговъ и славы.
Не вѣрьте: слабости то шепчетъ духъ больной,
Прикрывшись логики личиной...
... И если побѣдитъ сомнѣнья горькій часъ,
И роковое зло свершится,—
То знайте: нѣтъ людей, навѣкъ несчастнѣй васъ,
И лучше бъ въ міръ вамъ не родиться...
314
Славные мертвецы.
Никто, ничто печаль души не усыпитъ —
Она растетъ, растетъ съ годами...
Довольный врагъ вамъ жизнь, свободу возвратитъ,
Осыплетъ золотомъ, дарами,—
Свобода будетъ васъ душить, какъ сводъ тюрьмы,
Червонцы руки жечь вамъ станутъ;
Друзья... О, скорбь! о, стыдъ! — друзья, какъ отъ чумы
Отъ васъ испуганно отпрянуть.
...Но пусть простятъ друзья, иль пусть молчитъ пока
Легенда вашего позора:
Коснется ль вашихъ рукъ товарища рука —
Вы стыдъ почувствуете вора.
Чрезъ много, много лѣтъ, когда, попавъ опять
Въ водоворотъ борьбы кипучей,
Найдете счастье вы, какое можетъ дать
Бойцу вѣнецъ его колючій,
Не разъ, какъ Божій громъ съ безоблачныхъ небесъ,
Какъ адскій духъ средь кущей рая,
Мелькнетъ забытый сонъ... И солнца свѣтъ исчезъ,
И сердце сжала боль тупая!..
Это стихотвореніе написано въ Акатуѣ вскорѣ
послѣ страшнаго зрѣлища самоубійствъ Калюжнаго
и Бобохова, вызванныхъ опасеніями тѣлеснаго на-
казанія. Въ противоположность пушкинскому Ко-
чубею, П. Я. пытку пережилъ, но пытка чести у него
не отняла и не поколебала гордаго его духа. Сти-
хотвореніе — отвѣтъ нѣсколькимъ ослабѣвшимъ
товарищамъ, совѣщавшимся, извинительна ли въ нѣ-
которыхъ случаяхъ подача прошеній о помилованіи.
Само собою разумѣется, что для П. Я. тутъ не мог-
ло быть никакихъ компромиссовъ. Онъ рубилъ свои
«или-или» съ плеча и понималъ, и въ горѣ, и въ ра-
дости, только тѣ прямолинейныя положенія, когда
Ни оттуда, ни туда
Нѣту перевоза.
ГІ. Ф. Якубовичъ.
315
Удивительно ли, что, поставивъ предъ собою
идеалъ не прощающей строгости, П. Я., при всей вы-
сотѣ своего духа, при всей нравственной чистотѣ
своей, стоялъ въ жизни самъ предъ собою вѣчно,
какъ на суровомъ экзаменѣ, провѣрялъ каждое свое
душевное движеніе и часто переживалъ минуты со-
мнѣній, подъ гнетомъ которыхъ бывалъ онъ
... самъ себѣ — и судья,
И тюрьма, и палачъ съ гильотиною.
Но П. Я. никогда не былъ «Гамлетикомъ рево-
люціи». Мы видѣли, въ какихъ застѣночныхъ усло-
віяхъ мучила его эта борьба. Есть пословица, что—
кто сказалъ а, тотъ долженъ сказать и бе. П. Я.
сказалъ и а, и бе — и проговорилъ всю азбуку поли-
тическаго страданія и мучился, кровно мучился
тѣмъ, что—вотъ не пришлось ему договорить ѳиты
и ѵжицы... Стихъ его бываетъ въ духѣ, рѣзвится,
остритъ — только, когда авторъ тяжко страдаетъ
въ дѣятельной борьбѣ или расплачивается за нее же-
стокими карами. Изъ стѣнъ Петропавловской крѣ-
пости онъ написалъ цѣлый рядъ шуточныхъ поэ-
мокъ. Ро8і8сгіріит къ одной изъ нихъ («Къ сестрѣ»)
обратился въ пословицу русской политической
тюрьмы:
Благословенна власть Господня!
И мы блины ѣдимъ сегодня.
Третья великая наука П. Я. — его отношеніе
къ женщинѣ. Воспитанный въ суровой школѣ наро-
довольцевъ, онъ вынесъ изъ нея цѣломудренно-ры-
царское представленіе о женскомъ идеалѣ, ка-
кимъ такъ исключительно красиво отличалась аске-
тическая, воздержная революція семидесятыхъ го-
316
Славные мертвецы.
довъ отъ нравовъ общества, вокругъ нея плѣсневѣв-
шаго и уже загнившаго, чтобы двадцать лѣтъ спустя
завонять порнографіей въ литературѣ и безстыже-
стью въ жизни неунывающаго россійскаго декадан-
са. Въ старомъ, красиво-романтическомъ, туман-
но-философскомъ русскомъ славянофильствѣ былъ
поэтъ-критикъ Аполлонъ Григорьевъ. Въ одномъ
изъ его стихотвореній прозвучала однажды, удиви-
тельная по строгой силѣ своей, мысль:
Мнѣ стыдно женщину любить
И не назвать ее сестрой.
Эти два стиха можно поставить эпиграфомъ ко
всей любовной лирикѣ П. Я. Не знаю, найдется ли
среди русскихъ поэтовъ еще хоть одинъ, который
умѣлъ бы даже не отрѣшиться, — нѣтъ, ему и отрѣ-
шаться не приходится, — а просто такъ-таки: быть
и мыслить безъ чувственности — въ большой мѣрѣ,
чѣмъ Якубовичъ. Этотъ человѣкъ, въ присутствіи
женщины, весь сплетенъ изъ уваженія къ ея чело-
вѣчесяому достоинству, и разнополость его съ «то-
варищемъ» — едва ли не послѣдняя идея, которая
приходитъ ему въ голову. Въ годы, когда несчастные
счастливцы декаданса и родоначальники санинства
захлебывались «атласнымъ тѣломъ» женщинъ-«ко-
былъ» и звали родныхъ сестеръ рѣшать вольною
практикою «половыя проблемы», этотъ честный и
чистый народоволецъ (я очень подчеркиваю его пар-)
тійную наслѣдственность, потому что въ ней вели-
кая школа) не хотѣлъ и не умѣлъ взглянуть на жен-
щину иначе, какъ на равнаго ему товарища-сорат-
ника и какъ духовную сестру. Судьба связала зем-
ной жребій его съ прекрасною женщиною, ставшею
его супругой. Это было заслуженное счастье, пото-
II. Ф. Якубовичъ.
317
му что — послѣ Некрасова или рядомъ съ Некрасо-
вымъ — кто же еще такъ уважалъ, такъ высоко
ставилъ русскую женщину, какъ П. Я., кто спѣлъ
ей столько восторженныхъ гимновъ и чище отно-
сился къ ея чудотворной святынѣ? Я совершенно не
знаю частныхъ обстоятельствъ П. Ф. Якубовича и,
признаюсь — сейчасъ очень радъ этому. Потому
что тотъ идеальный «мужъ-братъ», который прохо-
дитъ на страницахъ стиховъ его такою выразитель-
ною — если позволено будетъ такъ выразиться, —
выпуклою тѣнью, — прямо-таки не требуетъ ни до-
казательныхъ примѣровъ, ни житейскихъ коммен-
таріевъ. Свѣтясь собственнымъ внутреннимъ свѣ-
томъ, онъ весь сразу ясенъ самъ по себѣ. Этотъ
образъ сразу принимаешь весь цѣликомъ, какъ онъ
есть, и вѣруешь въ него безъ частныхъ оговорокъ
и поправокъ.
Герой-мученикъ — безусловный идеалъ П. Я.
Подруга героя-мученика, конечно, — равная ему,
быть можетъ, иногда превосхоящая его, героиня-
мученица. Ни одна страна въ мірѣ не видала на этой
стезѣ женщинъ болѣе великихъ и цѣльно-прекрас-
ныхъ, чѣмъ Россія. Ни въ одной странѣ въ мірѣ
мужчинамъ не приходилось болѣе стыдиться герои-
ческой положительности и твердости своихъ жен-
щинъ, чѣмъ въ Россіи. Восьмидесятые годы успѣли
уже до извѣстной степени развязаться съ наслѣ-
діемъ тургеневскихъ «лишнихъ людей», и ужъ кто-
кто, а Якубовичъ-то никакъ не могъ причислить се-
бя къ этой породѣ, такъ тяжко отвѣтственной за
напрасную гибель великихъ силъ современнаго ей
женскаго поколѣнія. Но Якубовичъ умѣлъ огляды-
ваться назадъ и брать на себя незаплаченные грѣхи
своихъ интеллигентныхъ предковъ. Есть же у него
318
Славные мертвецы.
стихотвореніе «Наканунѣ» (отъ 19 февр. 1886 года),
въ которомъ онъ почти мистически признаетъ се-
бя, какъ сына крѣпостной Россіи, плательщикомъ
за свой рабовладѣльческій родъ:
Отцовскій грѣхъ, въ правдивой злобѣ,
Народъ на сына перенесъ:
— Тебя, зачатаго въ утробѣ
Изъ нашихъ мукъ, изъ нашихъ слезъ,
Пусть мѣсяцъ съ солнышкомъ не грѣетъ,
Ни мать-земля не бережетъ,
‘ Пусть вихри буйные обвѣютъ,
Пусть воронъ черный заклюетъ!
Такъ и надо! такъ мнѣ и надо! — съ мрачною
обреченностью твердитъ это стихотвореніе уже не
«кающагося дворянина», но сына «кающихся дво-
рянъ». Вполнѣ естественно, что наслѣдникъ «каю-
щихся дворянъ» долженъ былъ унаслѣдовать и со-
вѣсть, и мучительный стыдъ «лишнихъ людей» предъ
величіемъ русской женщины въ стремленіяхъ дѣя-
тельности, которыя всегда оставляли Нежданова по-
зади Маріанны, Рудина — позади Наташи, Обломо-
ва—позади Ольги. Семидесятые годы сильно испра-
вили эту разницу, такъ какъ воспитали — въ рево-
люціонной борьбѣ — русскій мужской характеръ,
но только исправили, а не уничтожили. И томитель-
ный, совѣстливый ужасъ мужчины предъ судьбою
женщины, обреченной въ жертву страшному дѣлу
общественно-политической борьбы, — мужскому
дѣлу, — не только постоянный и навязчивый, такъ
сказать, мотивъ поэзіи Якубовича, — нѣтъ, это
самый страстный, самый пылкій, самый глубокій его
мотивъ, которому онъ обязанъ наилучшими и ори-
гинальнѣйшими своими стихотвореніями. Три изъ
нихъ («Проснись, дитя мое, проснись», «Что я ска-
П. Ф. Якубовичъ»
319
жу» и «Въ безмолвіи ль полночи») останутся навсе-
гда въ русской поэзіи свидѣтельствомъ того, что
П. Ф. Якубовичъ былъ поэтъ настоящій, какъ при-
нято теперь говорить, — «Божьей милостью». Эти
три стихотворенія, производящія впечатлѣніе трило-
гіи, и серія другихъ, звучащихъ, какъ подголоски
къ нимъ, являютъ столь глубокое волненіе, что изъ
нихъ даже исчезаетъ та разсуждающая литератур-
ность, которою отличается идейная муза П. Я. ино-
гда до чрезмѣрности. Эти стихотворенія такъ пре-
красны, что, если бы позволяло мѣсто, слѣдовало бы
выписать ихъ всѣ цѣликомъ. Но я не удержусь и
сдѣлаю это; по крайней мѣрѣ, съ послѣднимъ и са-
мымъ сильнымъ изъ нихъ, увѣренный что за то
читатели «Современника» на меня нисколько не
посѣтуютъ.
Въ безмолвіи ль полночи,
Въ тревогѣ ли дня.
Во снѣ, за работою,
Вездѣ близъ меня,
Какъ призракъ блуждающій,
Покоя не знающій,
Мелькаетъ, грустя,
Лицо твое кроткое.
Лицо твое блѣдное,
Дитя мое милое,
Дитя мое бѣдное,
Родное дитя!
Все снится мнѣ мертвая
Изгнанья страна:
Холодная, бѣлая
Снѣговъ пелена.
И ты, въ нихъ зарытая,
Былинка забытая...
Какъ будто грустя,
Вокругъ тебя шепчется
Тайга неизслѣдная:
320
Славные мертвецы.
.Дитя беззащитное,
Дитя мое бѣдное.
Больное дитя".
Чѣмъ друту несчастному
Помочь я могу?
Шепчу лишь безсильныя
Угрозы врагу,
Да съ тайною мукою,
Какъ няня, баюкаю,
Ласкаю, грустя,
Видѣніе блѣдное:
— Дитя мое сирое.
Дитя мое бѣдное,
Родное дитя’...
Женщина-товарищъ, женщина-сестра, женщина
съ преждевременною сѣдиною въ косахъ, обрамляю-
щихъ истомленное въ битвахъ за человѣчество ли-
цо, женщина, какъ Вѣра Фигнеръ, — и даже нѣтъ:
незамѣтнѣе, смиреннѣе, тише, чѣмъ величавая и яр-
кая Вѣра Николаевна, эта прекрасная и мощная
«шлиссельбургская мадонна», — только такая жен-
щина вдохновляла П. Я.:
Безъ жалобъ идешь ты дорогой тернистой,
Награды не требуя мукамъ своимъ
— Награды? Но ты удивиться готова:
За что? Развѣ сердце справлялось съ цѣной?
Безъ сладости жертвы, безъ счастья чужого.
Ты вкусъ бы утратила жизни самой...
Незримая міру, стезею суровой
Идешь ты, и долга сознанье—твой щитъ.
Святая! Вѣнокъ твой колючій терновый
Свѣтлѣй діадемы алмазной горитъ!
Выше я сравнилъ П. Я. съ пушкинскимъ Кочу-
беемъ. Подобно послѣднему, онъ — не кроткій стра-
далецъ и
П. Ф. Якубовичъ.
321
Сохранилъ онъ кладъ послѣдній,
Свой третій кладъ — святую месть...
Безъ этого условія поэзія гражданскаго страда-
нія обратилась бы въ нытье: ахъ, какъ мы несчастны
и какъ насъ обижаютъ! П. Я. не нылъ, онъ соби-
ралъ силы и грозилъ. Онъ — не нищій, который
подъ окномъ тянетъ Лазаря и старается разжало-
бить милосердныхъ дателей зрѣлищемъ несчастнень-
кихъ. Онъ — израненный боецъ, кричащій отъ жгу-
чей боли ранъ своихъ, нанесенныхъ грубою силою
неправды, но эта боль физической слабости — зовъ
не къ состраданію, а къ новой борьбѣ, побѣдѣ и ме-
сти. Отъ состраданія поэтъ рѣзко отказывается:
Муки брата смягчая въ чужой сторонѣ,
Ты мнѣ пишешь, дитя, въ утѣшенье:
Тотъ украдкой слезу уронилъ обо мнѣ,
Тотъ свое изъявилъ сожалѣнье...
— Ахъ, оставьте меня вы страдать одного,
Не хочу я ничьихъ утѣшеній!
Вы лучше боролись бы вмѣстѣ со мною, когда я
изнемогалъ въ борьбѣ, вы же стояли, «равнодушныя
руки скрестивши», а жалѣть меня поздно, — та-
ковъ угрюмый смыслъ этого рѣзкаго автобіографи-
ческаго окрика. П. Я. вывернулъ наизнанку извѣст-
ный религіозный завѣтъ и усиленно требуетъ не ми-
лости, но жертвы. И жертвы крѣпко держатся въ
его памяти и ждутъ побѣдной расплаты.
Всѣ эти жертвы, скорби, муки,
Вся эта боль живыхъ утратъ —
Ужели сгибло все?.. И внуки
Твоихъ обидъ не отомстятъ? ,
А. В. Амфитеатровъ XIV
21
322
Славные мертвецы.
Онъ будетъ правъ, потомства судъ!
И правъ, и грозенъ будетъ онъ:
Чей мертвый слухъ не потрясутъ
Ни кличъ добра, ни братьевъ стонъ,
Кто празднымъ вымысломъ зовегь
Слова: отчизна, братство, честь,—
Утѣшьтесь, страждущіе, — тотъ
Въ вѣкахъ себѣ готовитъ месть!
Онъ будетъ правъ, потомства судъ:
Отъ злыхъ онъ добрыхъ отличитъ,
Оцѣнитъ каждый свѣтлый трудъ,
И вѣсъ, и горечь всѣхъ обидъ,
И жертву каждую зачтетъ.
И слезы всѣ, и каждый стонъ...
Придетъ онъ, правый судъ, придетъ —
И гнѣвъ, и милость будетъ онъ!
Изъ окровавленнаго, звенящаго цѣпями настоя-
щаго П. Я., подобно истерзанному пророку, смо-
тритъ въ далекое будущее, показываетъ ему раны и
язвы своихъ братьевъ и завѣщаетъ:
Сосчитай, и не забудь!
»Ему забвенья не далъ Ьогь, да и онъ не взялъ бы забвенья".
Забыіы имена,
Но ложь — ту ложь съ безстыдными глазами,
Что, выпивъ кровь, людей равняла съ псами,—
Какъ позабыть? Нѣтъ, нѣъ, жива она!
Она жива. Всѣ скорби, всѣ обиды
Л таютъ въ воздухѣ, мнѣ чудится порой,
И грозный ликъ суровой Немезиды
Глядитъ съ безумною враждой...
Забвенья ждете вы? — О, нѣіъ!
Вамъ мало было бы забвенья...
Когда изъ душной тьмы ночной,
Ликуя, красный день проглянетъ,
Отъ васъ, быть можетъ, внукъ родной
Съ тоской и ужасомъ от рянетъ!
И ужъ сѣдая старина
П. Ф. Якубовичъ.
323
Обвѣетъ насъ давно молчаньемъ,
А ваши будутъ имена
Все повторяться съ содроганьемъ.
— Путь скорби и тревогъ, а послѣ, — мракъ забвенья?
Нѣтъ, нѣтъ! Не можетъ быть! Есть правда въ небесахъ:
Когда и жизнь, и смерть — одной лишь цѣпи звенья,
Когда въ вѣкахъ живетъ и нашъ бездушный прахъ.
Когда сухой листокъ не упадетъ безплодно,
И вѣтеръ не вздохнетъ, чтобъ не оставить слѣдъ, —
О, если такъ, друзья, — скорбямъ души свободной
Забвенья также нѣтъ, уничтоженья нѣтъ!
Въ общихъ схематическихъ чертахъ я намѣтилъ
здѣсь главныя руководящія нити поэзіи П. Я., — ко-
нечно, лишь штрихами грубыми и общими. «Совре-
менникъ» еще вернется къ выдающейся литератур-
ной фигурѣ П. Ф. Якубовича — и къ Мельшину, и
къ Гриневичу. Теперь же, въ заключеніе, надо ска-
зать нѣсколько словъ о внѣшнемъ нарядѣ музы
П. Я. О немъ поэтъ мало заботился, либо не имѣлъ
средствъ его сдѣлать. Это — слабѣйшая сторона
творчества П. Я. Риѳмы его небогаты и малозвуч-
ны. Стихъ шероховатъ. Въ образы часто врыва-
ются прозаизмъ и затрепанная условность. Рѣдко
удавалось ему выдержать стихотвореніе цѣликомъ
безъ коробящихъ эстетическій слухъ спотыканій.
Въ началѣ статьи я говорилъ о вліяніи, которое
имѣли на П. Я. поэты-предшественники — съ Не-
красовымъ и Лермонтовымъ во главѣ. Вліяніе это
сказывается столь любопытно, что стоитъ погово-
рить о немъ особо. Весь охваченный идеею страда-
ющей современности, П. Я., конечно, не подража-
тельный поэтъ. Но онъ, — кстати будетъ отмѣ-
тить, авторъ-собиратель одной изъ лучшихъ хре-
стоматій русской поэзіи, — въ высшей степени ли-
21*
324
Славные мертвецы.
тераторъ и знатокъ родной литературы, и пропи-
танъ ею до того, что языкъ ея старыхъ формулъ
сталъ для него роднымъ обиходнымъ языкомъ. Когда
у него является поэтическая мысль, она откликается
эхомъ въ условностяхъ этого накопленнаго богат-
ства. Очень часто, когда вы читаете П. Я., его сти-
хи наводятъ васъ на воспоминанія о болѣе раннихъ
поэтахъ, хотя, повторяю, — П. Я. вовсе не заим-
ствуетъ у нихъ и не думаетъ имъ подражать. Такъ
звукъ скрипки подъ смычкомъ артиста заставляетъ
вибрировать другія скрипки, мирно висящія на стѣ-
нѣ. Пожалуй, въ этомъ отношеніи «безсознатель-
ной собирательности», П. Я. — наиболѣе замѣча-
тельное явленіе среди новыхъ русскихъ поэтовъ.
Вибрація одинаковой «настроенности» звучитъ въ
немъ поразительнымъ разнообразіемъ средствъ.
«Напоминающее» начало проявляется вдругъ то
образомъ, то размѣромъ, то риѳмою, то цѣлымъ сти-
хомъ, то едва уловимою близостью тона. Въ атмо-
сферѣ, насыщенной звуками, чуткое ухо П. Я. ло-
витъ тонику, и мысленно слышитъ отъ него доми-
нанту, субъ-доминанту и т. д., — и, когда затѣмъ
онъ пишетъ свою собственную пьесу, то внѣш-
ній, то основной, чужой, тонъ непремѣнно сказы-
вается въ ней, въ ходѣ ли мелодіи, въ сложеніи ли
гармоніи.
Не поминай, что ты меня сгубила,
Не поминай, что я сгубилъ тебя,
И все, что насъ, какъ злой кошмаръ, томило,
Забудь навѣкъ, забудь любя!.. — И т. д.
Ни въ назначеніи, ни въ настроеніи этого роман-
са нѣтъ ничего общаго съ знаменитымъ некрасов-
скимъ стихотвореніемъ, но — едва вы прочитали
П. Ф. Якубовичъ.
325
первую строку, въ вашихъ ушахъ уже начинаетъ
пѣть:
Не говори, что молодость сгубила
Ты, ревностью истерзана моей... — И т. д.
Или:
Давно предузналъ я твой жребій, голубка моя дорогая!
Какъ племя родное, росла ты, ни ласки, ни счастья
не зная,
И, въ бурю отъ пальмы родимой оторванный вихремъ
листокъ,
Умчалъ тебя въ край неизвѣстный мятежный потокъ...
И т. д.
Опять-таки и тутъ все — прямо отъ Якубовича,
но вы невольно шепчете про себя:
Дубовый листокъ оторвался отъ вѣтки родимой
И въ степь укатился, жестокою бурею гонимый...
И чувствуете, что совпаденіе образа и размѣра
не случайно, что, если бы не звучала раньше лермон-
товская скрипка, то идея П. Я. облеклась бы, мо-
жетъ быть, въ иные звуки и ритмъ. Но тонъ данъ
уже Лермонтовымъ, и литературный инстинктъ по-
велъ Якубовича, какъ по линіи наименьшаго сопро-
тивленія, на путь сочувственной вибраціи.
Третій и послѣдній примѣръ:
Друзья! Въ тяжелый мигъ сомнѣнья
Взгляните пристальнѣй назалъ,
Какія скорбныя видѣнья
Оттуда съ ужасомъ глядятъ...
Это «назадъ», конечно, — прямая антитеза
«впередъ» Плещеева:
Впередъ, безъ страха и сомнѣнья
На подвигъ доблестный, друзья...
326
Славные мертвецы.
Это — то, что въ музыкѣ называется «обраще-
ніемъ»: одна и та же фраза, повернутая въ обрат-
номъ порядкѣ.
Такихъ примѣровъ изъ стиховъ П. Я. можно на-
брать сколько угодно. Вѣрнѣе даже будетъ сказать,
что мудрено у него найти стихотвореніе, въ кото-
ромъ ни разу не звякнула бы внѣшнимъ резонан-
сомъ эта его глубокая литературность. Что она не
произвольная, а инстинктивная, не умомъ слагается,
а изъ сердца всплываетъ, лучше всего подтвержда-
ется тѣмъ обстоятельствомъ, что, когда П. Я. подра-
жаетъ сознательно, подражаніе ему совершенно не
удается. Особенно все, что онъ пробовалъ писать
«подъ Гейне» («Странникъ», напр., «Лѣсныя
тайны»).
Еще разъ повторяю: П. Я. — поэтъ не великій,
быть можетъ, даже не большой. Труженикъ тяж-
кой политической работы, рѣдко, но свято брался
онъ за лиру со струнами изъ цѣпей и веревокъ.
Очень можетъ быть, что цѣпи и веревки звучали не-
стройно, но скрипъ ихъ былъ голосомъ страшной
эпохи, которую пережилъ Якубовичъ — поздній се-
мидесятникъ и одинъ изъ немногихъ хорошихъ
восьмидесятниковъ, которыхъ вѣчно будетъ поми-
нать родина добрымъ словомъ. Онъ умеръ рано,
слишкомъ рано. Пятьдесятъ лѣтъ — возрастъ, ко-
гда на Западѣ политическій дѣятель только чувству-
етъ себя, наконецъ, созрѣвшимъ и распускаетъ
крылья свои во всю ширь. На Руси люди прежде-
временно расцвѣтаютъ — преждевременно и увя-
даютъ. Короткая и быстрая жизнь Якубовича про-
шла сквозь пестроту невѣроятныхъ, едва стерпи-
мыхъ испытаній и вышла изъ нея къ моменту смер-
ти нетронутою и цѣльною, какъ несокрушимый мо-
П. Ф. Якубовичъ.
327
нолитъ. Еще въ 1903 году П. Я. подвелъ итогъ
своей дѣятельности:
Ни о чемъ не жалѣю я въ прошломъ, друзья,
Ни одной бы черты въ немъ не вычеркнулъ я ..
Боль и слезы его — звучной пѣсни слова:
Слово выкинешь вонъ — и вся пѣсня мертваі
Тамъ, за каждой слезой, въ каждомъ сумрачномъ днѣ
Солнца яркаго лучъ вспоминается мнѣ:
Это солнце я въ сердцѣ горячемъ носилъ, —
Я одними страданьями съ родиной жилъі
Жизнь мелькнула волшебнымъ, сверкающимъ сномъ...
Ни о чемъ не жалѣю, друзья, ни о чемъ!
Рѣдко достается русскому человѣку счастье кон-
чить жизнь въ такомъ согласіи съ самимъ собою,
въ такомъ честномъ, твердомъ и отвѣтственномъ
сознаніи своей правоты, — и велики, и святы моги-
лы, ими осѣненныя. Съ благоговѣніемъ поклонятся
могилѣ П. Ф. Якубовича потомки, къ суду и мести
которыхъ онъ съ надеждою взывалъ. А вѣчная му-
за—Муза Некрасова опять теперь осиротѣла, опять
безъ пріюта ... Повезетъ ли ей новое счастье, какъ
34 года тому назадъ? Найдетъ ли она въ нынѣш-
немъ, безмѣрно размножившемся станѣ «ликую-
щихъ, праздно болтающихъ, обагряющихъ руки въ
крови» опять чистое, юное, смѣлое сердце, чтобы
войти въ него неукротимымъ духомъ своимъ и свято
сотворить въ немъ новый храмъ народный?
1911.
М. Н. Альбовъ.
М. Н. Альбовъ.
Кончина М. Н. Альбова заставила перечитать
его полузабытыя повѣсти, а чтеніе заставило забыв-
шихъ съ изумленіемъ увидѣть, какъ много ему обя-
зана происхожденіемъ и тономъ своимъ литература
девяностыхъ годовъ, насколько онъ въ ней — «пре-
докъ».
Да, предокъ, послѣдній изъ предковъ. Послѣд-
ній изъ той великой школы, которую родила гого-
левская «Шинель», и первымъ крикомъ которой бы-
ли «Бѣдные Люди» Достоевскаго. Имя Достоевска-
го — порогъ, черезъ который надо напремѣнно пе-
реступить всякому, кто хочетъ говорить объ Аль-
бовѣ. Его считаютъ ученикомъ Достоевскаго, под-
ражателемъ и продолжателемъ. Доля справедливо-
сти въ этомъ счетѣ есть, и даже немалая, но, все
же, онъ даетъ далеко не полную справедливость.
Достоевскій — громадная, вездѣсущая фигура семи-
десятыхъ годовъ. Онъ отразился рѣшительно во
всѣхъ живыхъ силахъ тогдашней литературы, за
исключеніемъ тѣхъ немногихъ, которыя, кромѣ жи-
вости душевной, обладали въ достаточной степени
и разсудочной выдержкой, а потому умѣли, быть
можетъ, даже преднамѣренно и не безъ насилія
надъ собою, застраховаться отъ стихійныхъ обаяній
332
Славные мертвецы.
«жестокаго таланта» и вступали съ нимъ въ почти-
тельную, но острую борьбу за «властительство думъ».
Собственно-то говоря, значитъ, и въ нихъ тоже от-
разилась — только перевернутымъ, отрицатель-
нымъ отраженіемъ. Конечно, Альбовъ не только
отгораживалъ себя отъ вліяній и отраженій Досто-
евскаго съ тою энергіей, какъ сдѣлали это, напри-
мѣръ, Михайловскій, Глѣбъ Успенскій и Короленко,
но, въ своихъ начинаніяхъ, даже прямо стремился
примкнуть въ школѣ великаго сердцевѣда, или, вѣр-
нѣе, открыть собою его школу. «День итога», съ
подзаголовкомъ «Психіатрическій этюдъ», даже по-
священъ имъ «Великой тѣни Достоевскаго» — са-
мостоятельность для лѣваго начинающаго писателя
весьма примѣчательная и, пожалуй, довольно вызы-
вающая по тогдашнему отношенію лѣвой печати
къ автору «Бѣсовъ», «Братьевъ Карамазовыхъ» и
оратору Пушкинскаго праздника. И не только это
посвященіе, но и внѣшнее сходство литературныхъ
пріемовъ такъ выразительно говорило о наслѣд-
ственности отъ Достоевскаго, что на Альбовѣ, соб-
ственно говоря, повторилась, хотя и въ меньшихъ
размѣрахъ, та же исторія, что при первомъ дебютѣ
Достоевскаго. Новый Гоголь явился! — восклицали
тогда литераторы, — и были неправы, потому что
явился совсѣмъ не новый Гоголь, а «еще невѣдомый
избранникъ», который у Гоголя взялъ только за-
пѣвки, а пѣсня отъ него зазвучала совсѣмъ иная.
Дождались Достоевскаго слѣва! — говорила публика
объ Альбовѣ послѣ «Дня итога», и была неправа,
потому что Альбовъ использовалъ небольшой арсе-
налъ внѣшнихъ пріемовъ, которыми одарилъ его
юношескій восторгъ предъ Достоевскимъ, очень ско-
ро. а тогда обнаружилась изъ-подъ чужой маски
М. Н. Альбовъ.
333
собственная добродушно-унылая физіономія молодо-
го реалиста, въ которой, если ужъ искать было ли-
тературной наслѣдственности, то никакъ не отъ «же-
стокаго таланта». Именно вотъ элемента «жестоко-
сти»^, «страдающаго мучительства», и не нашлось
въ талантѣ Альбова ни капельки. Если мы вглядимся
даже въ тѣ работы его, гдѣ онъ «разводитъ достоев-
щину», какъ тогда выражались, еще на всѣхъ па-
рахъ, то и въ нихъ замѣчательно сквозитъ одна по-
дробность. Покланялся и желалъ сознательно по-
дражать Альбовъ Достоевскому послѣ-ссылочно-
му, — глубинному автору «Преступленія и наказа-
нія», «Идіота», «Карамазовыхъ» и т. д., а слагалось
у него удачно и само лилось изъ подъ пера подра-
жаніе Достоевскому до-ссылочному, автору «Бѣд-
ныхъ людей», «Двойника и — самое позднее — До-
стоевскому «Униженныхъ и оскорбленныхъ» и «За-
писокъ изъ подполья». Словомъ, по душѣ и харак-
теру таланта Альбова оказались подходящими лишь
тотъ творческій періодъ и тѣ произведенія, въ кото-
рыхъ Достоевскій еще не развертывалъ въ полной
силѣ «жестокихъ» средствъ своего таланта и умѣлъ
творить безъ нарочнаго мучительства или, по край-
ней мѣрѣ, съ мучительствомъ малымъ, къ тому же
смягченнымъ, скрашеннымъ и затѣненнымъ еще не
изжитою сантементальностью («Униженные и
оскорбленные»).
Таковъ Альбовъ въ «Пшеницыныхъ», юноше-
скомъ романѣ своемъ (1871), цѣликомъ вышед-
шемъ изъ «Бѣдныхъ людей» и демократическихъ
пѣсенъ Некрасова о скорбяхъ петербургскаго мел-
кочиновничьяго пролетаріата. Близость альбов-
скихъ «Пшеницыныхъ» къ Некрасову настолько
тѣсна, что, собственно говоря, весь этотъ романъ
334
Славные мертвецы.
можно назвать прозаическимъ распространеніемъ
знаменитой сатиры:
Частью по глупой честности,
Частью по простотѣ,
Погибаю въ неизвѣстности,
Пропадаю въ нищетѣ...
Даже — съ классическимъ заключительнымъ
нравоученіемъ:
А голоднаго отъ пьянаго
Не умѣютъ отличить!
Таковъ Альбовъ въ «Днѣ итога» (1879), гдѣ по-
дражаніе Достоевскому доведено до совершенной
параллельности многихъ — и при томъ главнѣй-
шихъ — сценъ. Протестующій эпизодъ на пируш-
кѣ у удачника Розанова — близкій сколокъ, только
модернизированный и демократически сведенный въ
студенческую среду, со скандала, устроеннаго ге-
роемъ «Записокъ изъ подполья» на товарищескомъ
обѣдѣ удачнику Звѣркову. Приходъ Кати Ершовой
къ полусумасшедшему Глазкову, несмотря на все
желаніе Альбова приблизиться къ Раскольникову и
Сонѣ Мармеладовой, остался опять-таки лишь на
уровнѣ Лизы и господина изъ подполья. Изъ «Пре-
ступленія и наказанія» взяты Скрыпкинъ — ожив-
шій Разумихинъ и встрѣча съ пьяною модисткою.
Семья Вареньки хорошо знакома читателю изъ
«Вѣчнаго мужа». И такъ далѣе. Технику «досто-
евщины» тутъ можно слѣдить страница за страни-
цею. Матеріалъ у Альбова свой, но льетъ онъ въ
чужую форму — и нисколько не заботится того
скрыть. А, весьма можетъ быть, и самъ того не за-
мѣчаетъ.
Слѣдующее крупное произведеніе — «До при-
М. Н. Альбовъ.
335
стани» («Воспитаніе Лёльки» и «Сутки на лонѣ при-
роды») — уже значительный шагъ впередъ къ твор-
ческой эмансипаціи. Конечно, и въ «Воспитаніи
Лёльки» — не безъ «Неточки Незвановой», не безъ
Нелли изъ «Униженныхъ и оскорбленныхъ», но
прежняя откровенная «достоевщина» уже убрана
рукою опытнаго мастера на задній планъ и гораздо
больше чувствуется между строкъ, чѣмъ въ самыхъ
строкахъ. Въ послѣднія она врывается, по старой
привычкѣ, лишь когда соблазнъ такъ великъ, а при-
мѣръ, оставленный Достоевскимъ, такъ рѣшительно
и широко-типиченъ, что никакъ уже нельзя питом-
цу «достоевщины, не впасть въ ея, такъ сказать, ка-
нонъ. Такова сцена, когда подлый и мелкій тиранъ,
папа-Подосёновъ, шантажируетъ Лизавету Ремни-
щеву, грозя отнять у нея Лёльку.
«До пристани» — первая попытка Альбова напи-
сать «большой романъ», по типу, тогда любимому
публикою, благодаря Толстому и Достоевскому, а
также — безконечно многими художественными
ступенями ниже — Михайлову-Шеллеру и Болеславу
Маркевичу, наиболѣе читавшимся беллетристамъ се-
мидесятыхъ годовъ. Несмотря на кажущуюся стран-
ность сочетанія этихъ именъ, приходится признать
въ опытахъ Альбова наличность и послѣднихъ влія-
ній. Крупный, глубокомысленно наблюдательный,
вдумчивый, весь нутряной, психологическій талантъ
Альбова, конечно, былъ не чета внѣшнимъ, схемати-
ческимъ дарованіямъ ни новеллиста-либерала Шел-
лера, ни новеллиста-ретрограда Маркевича. Но во
владѣнія послѣдняго Альбова затащила необходи-
мость, изобразить аристократическую среду, лич-
ныя наблюденія въ которой у него не весьма-то бы-
ли богаты, — а Шеллеръ отразился на немъ тѣмъ
336
Славные мертвецы.
условно-демократическимъ мелодраматизмомъ, съ
которымъ Альбовъ свой аристократическій матері-
алъ обработалъ. Все это, конечно, далеко не способ-
ствовало украшенію романа. Напротивъ — если въ
чемъ сказалась солидность природной творческой
силы Альбова, такъ именно въ томъ, что «Сутки на
лонѣ природы» произвели огромное впечатлѣніе вну-
тренней правды, вопреки наивнымъ внѣшнимъ ша-
блонамъ, по которымъ работалъ авторъ, не смуща-
ясь, — мало сказать, — условностью, но часто —
прямо-таки театральщиной, дюмасовской фальшью
своего трафарета. «До пристани» — вещь, побѣ-
дившая публику исключительно нутрянымъ талан-
томъ, темпераментомъ автора и глубокимъ демокра-
тическимъ его чувствомъ: скорѣе вопреки полю и
манерѣ дѣйствія, чѣмъ при ихъ благопріятствѣ. Пре-
красная демократическая идея романа — спасеніе
грѣшной прекрасной души, загубленной свѣтскою
пошлостью, брошенной въ развратъ, и во всякія
эгоистическія блажи, дѣвочкою, пріемышемъ съ
улицы, общеніемъ съ ея чистою, но уже изму-
ченною и страдающею дѣтскою душою, — очень
значительна и широка. Въ ней звучатъ — до
толстовщины — ноты, которыя въ самомъ Тол-
стомъ разбудила московская перепись 1882 года.
Собственно говоря, если первая часть «До приста-
ни» — «Воспитаніе Лёльки», то вторая часть, нося-
щая названіе «Сутокъ на лонѣ природы», могла бы
назваться «Перевоспитаніемъ Лизаветы Аркадьевны
Ремнищевой», ибо посвящена, въ лицѣ дамы этой,
тому же великому этическому процессу, который
нѣкогда, въ ночи и степи, подъ бурею, возвратилъ
къ общенію съ человѣчествомъ одинокую и одича-
лую душу гордаго короля Лира:
М. Н. Альбовъ.
337
Гдѣ твой шалашъ? Иди, дуракъ мой бѣдный,
Иди за мной. Я чувствую, что въ сердцѣ
Моемъ есть жалость. Я тебя жалѣю...
Вы, бѣдные, нагіе несчастливцы,
Гдѣ бъ эту бурю ни встрѣчали вы,
Какъ вы перенесете ночь такую,
Съ пустымъ желудкомъ, въ рубищѣ дырявомъ,
Безъ крова надъ бездомной головой?
Кто пріютитъ васъ, бѣдные? Какъ мало
Объ этомъ думалъ я! Учись, богачъ,
Учись на дѣлѣ нуждамъ меньшихъ братьевъ,
Горюй ихъ горемъ и избытокъ свой
Имъ отдавай, чтобъ оправдать тѣмъ Небо!
Кромѣ личнаго дарованія, помогли Альбову и но-
выя литературныя вліянія, которыя въ этотъ пері-
одъ начинаютъ въ немъ преобладать надъ Достоев-
скимъ. Ихъ три: Диккенсъ, Зола и Глѣбъ Успенскій.
Три носителя художественной правды, хотя и — съ
трехъ разныхъ концовъ. Диккенса Альбовъ, какъ
указывалось уже въ нѣкоторыхъ некрологическихъ
воспоминаніяхъ о немъ, боготворилъ. Этотъ культъ
очень сказался на его крупнѣйшихъ произведеніяхъ
(«Ряса», «День и ночь») и архитектурою, совершен-
но безстрашною въ накопленіи длиннотъ, и пристра-
стіемъ къ параллелизму въ развитіи нѣсколькихъ
интригъ заразъ, любовью къ вводнымъ и проходя-
щимъ лицамъ и мелочнымъ эпизодамъ, къ деталь-
нымъ и обширнымъ описаніямъ, даже и простран-
ными названіями частей, главъ и цѣлыхъ романовъ.
Въ особенности сказывается въ «До пристани» род-
ственная близость съ Диккенсовымъ «Холоднымъ
домомъ».
Что же касается описаній, Альбовъ — едва ли
не послѣдній же русскій беллетристъ, знающій се-
кретъ писать свой пейзажъ очень подробно, но.
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 22
338
Славные мертвецы.
тѣмъ не менѣе, и нужно, и не скучно, какъ закон-
ную и непремѣнную декоративную часть произведе-
нія. И эта его особенность тѣмъ болѣе замѣчатель-
на, что Альбовъ, — подобно Достоевскому, кругомъ
петербургскій человѣкъ, — и пейзажъ зналъ только
бѣдненькій, петербургскій. Казалось бы, увлечь
воображенія нечѣмъ, а, между тѣмъ, — какъ это у
него всегда ярко и хорошо! Много ли въ русской
изящной литературѣ такихъ страницъ, какъ альбов-
скій видъ заката съ петербургской Поклонной горы:
Вся видимая съ вершины Поклонной горы на далекое
пространство равнина, недавно залиіая пурпурнымъ моремъ
заката, тускнѣла мало-по-малу. Налѣво клубились уже бѣло-
молочныя волны тумана и медленно расплывались все дальше.
Рдѣвшій сквозь лиловую дымку, какъ яхонтъ, куполъ Иса-
ня тоже потухъ. Лѣвѣе и ближе его виднѣвшійся шпицъ
Петропавловской крѣпости пока еще ярко пылалъ, какъ
раскаленная головня. Лежавшія недалеко Коломяги -лѣтній
пріюіъ питерскихъ нѣмцевъ — походили теперь на разво-
рошенную кучу. Тамъ, правѣе, гдѣ равнина сливалась съ
западной стороной горизонта, пестрѣя квадратами карто-
фельныхъ грядъ, весь край небосклона казался объятымъ
гигантскимъ пожаромъ. На ярко-малиновомъ фонѣ его вы-
рѣзывался чернымъ пятномъ силуэтъ какой-то одиноко
торчавшей среди пустыннаго поля избушки. На одно изъ
оконъ ея падалъ теперь отблескъ заката, и это окно горѣло
огромною лучистою искрой Солнце садилось въ густой
грядѣ облаковъ. Въ то время, какъ внизу они рдѣли, по-
добно какой-то фантастической массѣ золота и самоцвѣт-
ныхъ камней, облитыхъ алою кровью, выше они чуть розо-
вѣли. перехода въ сѣровато-фіолетовый тонъ и громоздясь
тяжелыми грудами, безпрестанно мѣнявшими свои очер-
танія. Съ лѣваго края высилась бѣлоснѣжная глыба, по-
хожая на башню съ зубцами, а справа кудрявилось что-то
въ родѣ куста, постепенно пріобрѣтавшаго форму чудовища.
Тѣмъ временемъ башня переломилась въ срединѣ, вытя-
нувъ верхнюю часть свою въ видѣ руки, а зубцы слились
въ профиль лица съ длиннымъ носомъ и въ діадему, изъ
М. Н. Альбовъ.
339
чудовища образовалась бесѣдка, а то, что сейчасъ казалось
рукою, отпало и самостоятельно повисло въ лазури, въ
видѣ чайки съ распростертыми крыльями, осіянными снизу
розовымъ свѣтомъ. Между тѣмъ, лучистая искра пустын-
ной избушки давно уже погасла, а солнце почти совсѣмъ
потонуло за горизонтомъ, виднѣясь однимъ маленькимъ
краешкомъ и посылая послѣдніе лучи въ облака... Минута
еще—оно скрылось безслѣдно, золото и самоцвѣтные камни
потухли, а лицо въ діадемѣ, и бесѣдка, и чайка исчезли —
и все слилось въ одну сѣрую безличную муть („День
да ночь“, часть первая. „Тоска*, конецъ XVII главы).
Второй изъ вліявшихъ на Альбова авторовъ-ино-
странцевъ, Эмиль Зола, также былъ большимъ лю-
бителемъ пейзажа — и тоже именно городского,
по преимуществу парижскаго (Ь’Оеиѵге) — и отво-
дитъ ему въ произведеніяхъ своихъ мѣсто громад-
ное. Но въ описаніяхъ Зола, при всей ихъ внима-
тельной подробности и великолѣпной увѣренности
рѣзкаго мазка, нельзя отрицать извѣстной искус-
ственности, часто доходящей до виртуознаго эффек-
терства, а оно всегда вноситъ въ живопись нѣкото-
рый холодъ. Съ послѣднимъ впечатлѣніемъ, я пола-
гаю, хорошо знакомы всѣ, изучавшіе творенія отца
натуралистической школы. Отъ педантической ла-
тинской надуманности онъ не умѣлъ отдѣлаться
даже въ самые патетическіе моменты, когда въ немъ
не только мысль, но и чувства кричали. Альбовъ
много проще и теплѣе Зола и — однако, строже его,
какъ натуралистъ, потому что у него никогда нѣтъ
стремленія заключить описанія въ обобщающій сим-
волъ, къ чему Зола опять-таки латински склоненъ:
можно еще спросить, кто болѣе злоупотреблялъ
этою манерою — романтикъ Гюго или натуралистъ
Зола. Альбовъ не символизируетъ, не синтезируетъ.
Онъ смотритъ предъ собою и пишетъ, что увидѣли
22*
340
Славные мертвецы.
его глаза.Онъ усвоилъ себѣ правдивый духъ импрес-
сіонизма, но не взялъ его манеръ и, оставшись вѣ-
ренъ традиціямъ стараго литературнаго пейзажа, за-
крѣпленнымъ живописью Тургенева и Гончарова,
умѣлъ въ то же время, оживить ихъ импрессіонист-
скою-то подмѣсью и создать, если не новую манеру
письма, то, во всякомъ случаѣ, намеки на нее, кото-
рыми вскорѣ воспользовался творецъ новаго періода
русской изящной литературы — Антонъ Павловичъ
Чеховъ. Вглядитесь въ выписанный выше альбов-
скій примѣръ: между строками его уже свѣтятъ яс-
ная зрительная впечатлительность и тихая грусть
будущаго автора «Степи», «Чернаго Монаха»
и друг.
Во всякомъ случаѣ, одухотвореннаго Диккенсо-
ва Лондона въ Петербургѣ Альбова всегда больше,
чѣмъ Парижа Зола. Любопытная подробность въ
русской литературѣ вліяніе Диккенса. Этотъ глу-
бокій реалистъ, но и изящнѣйшій романтикъ, и
временами слезливый сантементалистъ положилъ
печать на самую грубую и рѣзкую полосу русскаго
художественнаго слова, на талантливыхъ семина-
ристовъ и интеллигентныхъ пролетаріевъ, господ-
ствовавшихъ въ литературѣ съ пятидесятыхъ годовъ
по восьмидесятые. Альбова, въ этой чредѣ, также
можно считать — изъ послѣднихъ могикановъ.
Введенный въ русскую литературу тоже семина-
стомъ, Иринархомъ Введенскимъ, — который, вдо-
бавокъ, не столько его переводилъ, сколько приспо-
соблялъ къ пониманію русскаго читателя, стараясь
породнить новый юморъ англійскаго писателя съ
привычнымъ юморомъ Гоголя, — Диккенсъ сыгралъ
огромную роль въ развитіи писателей-семинари-
стовъ, какъ Левитовъ, напр., Глѣбъ Успенскій и др.
М. Н. Альбовъ.
341
Первый, за чтеніе Диккенса, едва не былъ выгнанъ
изъ семинаріи и въ очеркѣ «Петербургскій случай»
самъ разсказалъ съ глубокою искренностью и теп-
лотою, что значилъ для нихъ, новыхъ семинари-
стовъ, Диккенсъ. Самъ Гоголь, для Левитова, осо-
бенно важенъ тѣмъ, что «безъ него мы не поняли
бы ни Диккенса, ни Теккерея». Тѣ, чье сознатель-
ное отрочество падаетъ на семидесятые годы, не-
сомнѣнно, вспомнятъ, что они еще застали конецъ
этого могущественнаго вліянія. Въ разночинной
интеллигенціи того времени мистеръ Пикквикъ,
Сэмъ Уэллеръ, полковникъ Старботтль, капитанъ
Куттль и т. д. были популярно-типичны столько же,
какъ Чичиковъ, Репетиловъ, Расплюевъ, Хлеста-
ковъ. И недаромъ въ повѣсти альбовскаго Фи-
липпа Филипповича Караваева (очеркъ «На точкѣ»)
«Гоголь и Диккенсъ выглядывали изъ каждой
строки».
Беллетристы 60—80 годовъ обязаны были Дик-
кенсу умѣніемъ одухотворять природу вокругъ че-
ловѣка, сливать въ единую жизнь героя и его обста-
новку, оживлять натуру мертвую тѣмъ же огнемъ,
что горитъ въ живой, или ей враждебнымъ, — то
есть, если хотите, до извѣстной степени, юмористи-
чески, демонизировать неодушевленный міръ. Ма-
нера эта, собственно говоря, и въ Диккенсѣ не со-
всѣмъ самостоятельная, доставшаяся ему отъ Гоф-
мана, была развита великимъ англійскимъ юмори-
стомъ до высшаго художественнаго совершенства,
установившаго ту соблазнительную смежность
творчества фантастическаго и реалистическа-
го, которой высшее трагическое осуществленіе
явилъ Эдгардъ Поэ, а высшее юмористическое —
пожалуй — именно нашъ Левитовъ. Англичанамъ
342
Славные мертвецы.
развивать эту бредовую способность литературнаго
анимизма — оживлять предметы и обращать міръ
въ толкотню веселыхъ и мрачныхъ призраковъ —
помогали, говорятъ, туманы и сплинъ. У насъ въ
подобныхъ факторахъ недостатка тоже не имѣлось,
а, — чего въ нихъ не хватало до Англіи, — то до-
полнили политическое безправіе, общественное не-
довольство и — по всей совокупности причинъ —
роковой поводъ: исконное бредовое начало рус-
ское, — водка.
Способность писать русскіе сны на яву Левитовъ
довелъ до изобразительности столь рельефной и ося-
зательной, что дальше идти въ этомъ направленіи
было некуда. У него каждая вещь говоритъ, дѣй-
ствуетъ и дополняетъ собою человѣка. Къ не-
счастью, «исконное бредовое начало» играло въ
этой изобразительности слишкомъ рѣшительную
роль. Левитовъ самъ шибко пилъ, и врядъ ли есть
другой русскій писатель, который бы такъ подробно
и разнообразно разсказывалъ пьяные бреды одурма-
ненныхъ русскихъ головъ, начавъ веселыми мужи-
ками на «Сельской ярмаркѣ», продолжая — что
дальше, то мрачнѣе — жильцами московскихъ
«Комнатъ снебилью» и гостями «Ада» (въ буду-
щемъ — горьковскими «бывшими людьми»), а кон-
чивъ одинокимъ запойнымъ ужасомъ интеллигент-
наго чиновника Померанцева, «Говорящею обезья-
ною», діалогами съ господиномъ Алкоголемъ ...
Альбовъ схватилъ эту грозную тему тамъ, гдѣ
Левитовъ выронилъ ее изъ рукъ, схватилъ за свой-
ственный ему, беллетристическій конецъ, въ то вре-
мя, какъ публицистическій очутился въ рукахъ пи-
сателя гораздо большей силы, чѣмъ Альбовъ:
Г. И. Успенскаго. Талантъ послѣдняго захваты-
М. Н. Альбовъ.
343
ваетъ Альбова, подсказывая мотивы и тоны, уже въ
«Концѣ Невѣдомой улицы» (1882). Даже самое
названіе повѣсти напоминаетъ «Нравы Растеряевой
улицы», которые прославили имя молодого Глѣба
Успенскаго. Это — одна изъ лучшихъ вещей Альбо-
ва, а, за исключеніемъ, «Рясы», пожалуй, и самая
значительная, какъ бытовая цѣльность. Но сосѣд-
ство Глѣба Успенскаго оказалось для Альбова ро-
ковымъ. Художникъ-изобразитель, живописецъ съ
натуры, онъ вынужденъ былъ шагать въ ногу съ ху-
дожникомъ, который былъ не только такимъ же
сильнымъ живописцемъ, но и проникновеннымъ
мудрецомъ: глубокимъ изъяснителемъ этики фак-
товъ и любящимъ другомъ-учителемъ общества.
Повѣсть о «Бергамотихиномъ мужѣ» потрясающе
сильна во многихъ моментахъ этой тяжело-пьяной
мѣщанской трагикомедіи. Но читателю ея трудно
отдѣлаться отъ мысли, что, въ сущности, онъ чи-
таетъ лишь длинное и подробное развитіе конспек-
та, который у Г. И. Успенскаго сжатъ на простран-
ствѣ трехъ страничекъ изъ «Тише воды, ниже тра-
вы», и что, несмотря на краткость, въ конспектѣ-то
все выражено еще глубже и жутче. Потому что у
Глѣба Успенскаго причины наглядными призрака-
ми стоять за слѣдствіями, тогда какъ Альбовъ толь-
ко художественно резюмируетъ слѣдствія, мотиви-
ровать же ихъ глубже, какъ только поводами, не
умѣетъ.
Альбовъ началъ произведеніями, носившими на-
званія «психологическихъ» и даже «психіатриче-
скихъ» этюдовъ, оправданныя тѣмъ внѣшнимъ сход-
ствомъ съ пріемами Достоевскаго, о которомъ я
говорилъ выше. Но онъ былъ художникъ честнѣй,-
шій съ собою и глубоко самостоятельный. Онъ
344
Славные мертвецы.
очень рано понялъ, что психологическія проникно-
венія его весьма не глубоки, не новы, и, собственно
говоря, сводятся къ внимательному и добросовѣст-
ному изображенію логической механики внѣшнихъ
дѣйствій; что, по существу-то дѣла, онъ только
очень детальный бытовикъ, ошибочную же славу
психолога создали ему первыя темы, а не ихъ испол-
неніе. И вотъ онъ испугался «панцыря великана»,
который общественное мнѣніе предлагало ему на-
дѣть, и, послѣ сравнительно оживленной первой
дѣятельности, умышленно замолкъ на много лѣтъ,
какъ человѣкъ, догадавшійся, что, ужъ если ему го-
ворить, то положеніе обязываетъ его къ большо-
му слову, а слова такого у него въ запасѣ нѣтъ —
нечего открыть ему обществу, которое ждетъ
откровеній, да и не только художественныхъ, но
и соціальныхъ.
Прежде, чѣмъ замолчать, онъ имѣлъ радость,
если не дать подобное откровеніе, то, во всякомъ
случаѣ, выступить чрезвычайно кстати и произвести
большое впечатлѣніе романомъ «Ряса» (1883). Не-
смотря на цензурныя вымарки, повѣсть о священни-
ческомъ вдовствѣ сыграла очень большую обще-
ственную роль, а въ сословіи, котораго она прямо
касалась, раскатилась настоящимъ ударомъ грома.
Впечатлѣніе было тѣмъ острѣе, что Альбовъ въ «Ря-
сѣ» шелъ путемъ оригинальнымъ — чуждымъ того
обличительно-отрицательнаго тона, какимъ принято
было говорить о духовенствѣ въ предшествовавшія
два литературныя поколѣнія. Напротивъ: авторъ
взялъ едва ли не лучшіе и симпатичнѣйшіе типы,
какіе только могъ онъ извлечь изъ духовной сре-
ды (іеромонахъ Гедеонъ, самъ о. Петръ Елеон-
скій) — и на примѣрѣ этихъ хорошихъ людей, а
М. Н. Альбовъ.
345
не развратниковъ или прирожденныхъ пьяницъ ка-
кихъ-либо, наглядно, просто и ярко явилъ весь
ужасъ положенія, создаваемаго для вдоваго священ-
ника роковымъ закономъ: «одна у попа жена». Ро-
манъ, смѣлый по темѣ и спокойно увѣренный по
исполненію, рукою настоящаго, совершенно созрѣв-
шаго мастера сдѣланный, не только, какъ говорит-
ся, «остался въ литературѣ», но и повліялъ на ли-
тературу. Положительные дѣятельно-идеалистиче-
скіе типы молодого духовенства, съ которыми, нѣ-
сколько лѣтъ спустя, пришелъ и имѣлъ громадный
успѣхъ Потапенко, ведутъ свое происхожденіе не-
посредственно отъ о. Петра Елеонскаго. Онъ ихъ
законный и прямой литературный предокъ.
Успѣхъ «Рясы» могъ бы усыпить мнительнаго
червя въ сердцѣ робчайшаго художника, но — не
ревниваго самоизучателя Альбова. Онъ опять раз-
глядѣлъ, что общество побѣдила, главнымъ обра-
зомъ, рѣзкая, смѣлая тема, предложившая ему схе-
му, столь простую и благодарную, что человѣкъ съ
его талантомъ, опытомъ и логическимъ умомъ, не
могъ въ ней сбиться на обманный путь и, стало быть,
слава сердцевѣда досталась ему и на этотъ разъ
дешево. Онъ не могъ не сознавать, что въ концѣ
концовъ «Ряса» — прямолинейное сочиненіе на за-
данную тему, и при томъ весьма несложную, а для
круга читателей, къ которому онъ обращалъ свой
протестъ, и давно уже доказанную, и настолько без-
спорную, что, собственно говоря, онъ стучитъ въ
отворенныя ворота. Громадная сила чувства, вло-
женная Альбовымъ въ этотъ романъ, наполнила его
картинами потрясающими. Изъ всего, что оставилъ
по себѣ Альбовъ, «Ряса» — вообще, наиболѣе вы-
работанное, выдержанное, цѣльное произведеніе,
346
Славные мертвецы.
свидѣтельствующее о любовной пристальности тру-
да, необычайной даже для такого строгаго и взыска-
тельнаго къ себѣ художественнаго судіи. Видно,
что Альбовъ въ «Рясѣ» дѣлалъ самое любимое, са-
мое кровное свое дѣло. Въ романѣ нѣтъ ни одной
страницы не продуманной, ни одного лица — особен-
но, среди мужского персонала, — которое не было
бы типическимъ. Но, даже при общемъ высокомъ
уровнѣ, нѣкоторыя главы и страницы «Рясы» под-
нимаются къ совершенству, лишній разъ и болѣе,
чѣмъ гдѣ-либо еще, подтверждающему, что, въ ли-
цѣ скромнаго, нерѣшительнаго, десятилѣтіями мол-
чавшаго Альбова, таилась сила таланта первоклас-
наго. Такими подъемными мѣстами въ романѣ
являются, во-первыхъ, всѣ бытовыя страницы, гдѣ
на сценѣ монахи и петербургское бѣлое духовенство.
Сравните-ка эту простоту глубокаго родственнаго
знанія и пониманія, подошедшаго къ быту рясы
вровень съ нимъ, съ тѣмъ дворянскимъ вывертомъ
и взглядомъ сверху внизъ, какъ подходилъ къ то-
му же быту хотя бы такой внѣшній знатокъ его,
какъ Н. С. Лѣсковъ. Онъ былъ, можетъ быть, та-
лантливѣе Альбова, а — что въ дарованіи его было
больше блеску, объ этомъ нечего и говорить, но
воинствующая манера Лѣскова, неугомонно Качав-
шаяся между диѳирамбомъ («Соборяне») и полеми-
ческимъ памфлетомъ, перепортила весь его бога-
тый матеріалъ то величаво-дидактическими маска-
ми, то гримасами шутливыхъ карикатуръ. Отъ
лѣсковскаго духовенства въ литературѣ остались,
по преимуществу, рѣзкіе, почти театральные гри-
мы, — драматическій протопопъ Туберозовъ, про-
стакъ-комикъ дьяконъ Ахилла, монахи изъ «Оча-
рованнаго странника», историческіе архіереи «Вла-
М. Н. Альбовъ.
347
дычнаго суда», «На краю свѣта», «Мелочей архіе-
рейской жизни», «Человѣка на часахъ» и т. п., —
но не осталось ни одного объективно-художествен-
наго образа, возведеннаго въ «перлъ созданія».
Сравните Александро-Невскую лавру въ лѣсков-
скомъ «Сказаніи о сѣножатѣхъ» и въ «Рясѣ»: раз-
ница сатирическаго анекдота и художественнаго
очерка опредѣлится поразительно. При томъ лѣ-
сковское духовенство уже далековато отъ насъ по
времени, — отъ него еще отдаетъ дореформенною
бурсою Помяловскаго, тогда какъ Альбовъ открылъ
въ немъ публикѣ формацію новыхъ типовъ. Дик-
кенсовы уроки, примѣняемые Альбовымъ въ «Ря-
сѣ» весьма широко, сказались съ особенною ярко-
стью въ великолѣпныхъ характеристикахъ, кото-
рыми Альбовъ достигалъ своей цѣли. Одного
о. протоіерея Иліи Плавскаго — крупнаго петер-
бургскаго чиновника въ рясѣ — достаточно, чтобы
«Ряса» не была забыта, какъ превосходнѣйшій ху-
дожественный памятникъ сословнаго быта, ничуть
не изжитаго и до нашихъ временъ. Если бы харак-
теристика эта не была слишкомъ пространна, слѣ-
довало бы привести ее здѣсь, какъ одинъ изъ бли-
стательнѣйшихъ образцовъ альбовскаго на этотъ
счетъ мастерства. Но самая сильная часть «Ря-
сы» — конечно ея драматическія главы: несчаст-
ные роды и смерть молоденькой попадьи Сонечки;
пьяная ночь вдовца о. Петра Елеонскаго и покуше-
ніе его на спящую мамку... Несмотря на весьма зна-
чительный ростъ новой русской художественной ли-
тературы о духовенствѣ, несмотря на Потапенко, Лео-
нида Андреева и Гусева-Оренбургскаго, страдальческая
сила, искренность и глубина страницъ этихъ оста-
ются непревзойденными вотъ уже почти 30 лѣтъ.
348
Славные мертвецы.
Пресловутая сцена съ мамкою дошла до публи-
ки только въ полномъ собраніи сочиненій Альбова.
Раньше она вычеркивалась цензурою. Читая эту
страницу теперь, плечами пожимаешь отъ недоумѣ-
нія: что почиталось опаснымъ къ художественному
изображенію и оскорбительнымъ для сословія (хо-
тя бы и духовнаго, пользующагося правами особо
внимательной охраны) тридцать лѣтъ тому назадъ?!
Силою напраснаго, не по разуму щепетильнаго, за-
претнаго усердія, одна изъ самыхъ правдивыхъ и
этически-поучительныхъ сценъ побѣды надъ поло-
вою одурью, одна изъ цѣломудреннѣйшихъ, по сво-
ему общему и конечному смыслу, сценъ русской бел-
летристики, — скрытая отъ публики, — двадцать
три года (1883—1906) слыла по слухамъ порно-
графическою, кощунственною!.. Въ восьмидеся-
тыхъ годахъ удивительныя басни ходили о главѣ
этой. Сколько праздныхъ умовъ соблазнилось
грязными предположеніями и догадками! Вышла,
наконецъ, она въ свѣтъ — чернымъ по бѣлому, и
всѣхъ пристыдило чистое, спокойное творчество
художника, истиннаго реалиста, для котораго нѣтъ
грязныхъ сюжетовъ, потому что въ душѣ его нѣтъ
грязнаго отношенія къ сюжету.
Россіяне, читающіе и критикующіе, народъ чрез-
вычайно непослѣдовательный. То такія «проблемы
пола» пріемлютъ съ хладнокровіемъ, что чертямъ
становится тошно не въ переносномъ, а въ самомъ
буквальномъ смыслѣ слова. То, вдругъ, нападаетъ на
нихъ ргибегіе’я, достойная дамы пріятной во всѣхъ
отношеніяхъ и чуть не схимническій ужасъ къ опас-
ности оскоромиться. Недавно въ руки мои попала
брошюра, направленная противъ разныхъ новѣй-
шихъ порнографическихъ писаній, составленная
М. Н. Альбовъ.
349
авторомъ весьма дѣльнымъ и говорящая много прав-
диваго и полезнаго. Но съ великимъ удивленіемъ
увидалъ я въ брошюрѣ этой, что, въ числѣ праот-
цовъ россійской порнографіи, авторъ отвелъ весьма
видное мѣсто ... Альбову! Поводомъ къ обвине-
нію послужила извѣстная глава въ «Суткахъ на ло-
нѣ природы», въ которой генеральская дочка, раз-
вращенная чтеніемъ скверныхъ французскихъ ро-
мановъ изъ дѣдовской библіотеки XVIII вѣка, со-
блазняетъ парня-садовника и погибаетъ въ его объ-
ятіяхъ ... Брошюра придаетъ главѣ этой даже
историческое значеніе какъ бы нѣкоторой эры:
вонъ, молъ, откуда пошла соблазнительная волна-
то!.. Почему бы, въ такомъ случаѣ, не углубить-
ся еще дальше и не объявить порнографическимъ
некрасовскаго «Огородника»? либо даже лермонтов-
скаго «Боярина Оршу»?
Но если осужденіе указанной сцены является
результатомъ ужъ черезчуръ строгаго пуризма, то
нельзя не вспомнить — и вспомнить съ благодар-
ностью, — что, по времени своего появленія, и
«Сутки на лонѣ природы» и «Ряса» были, какъ
художественныя иллюстраціи полового вопроса, ве-
щами смѣлости почти новаторской. Онѣ несомнѣн-
но дали русскому художественному слову рѣзкій
толчекъ къ повороту отъ лицемѣрной привычки об-
ходить половые кризисы либо молчаніемъ и красно-
рѣчивыми точками, либо недомолвками и обиняка-
ми. На темахъ этихъ лежало строгое табу тур-
геневскихъ и гончаровскихъ традицій. Да и, какъ
извѣстно, самому Тургеневу-то жестоко досталось
за «возьми всю меня!» Елены въ «Наканунѣ», а у
Лѣскова есть пресмѣшной разсказъ, какъ нѣкая
дама большого свѣта почитала неприличнымъ
350
Славные мертвецы.
«Обломова», потому что тамъ «локти ... локти ...
какой-то простой очень госпожи!». «Позволялось»
касаться полового вопроса съ большею или мень-
шею откровенностью, если не сценъ, то, по край-
ней мѣрѣ, разговоровъ одному Достоевскому, какъ
патентованному спеціалисту всякихъ человѣческихъ
аномалій. Но писателямъ среднихъ величинъ по-
добные попытки обходились дорого. Достаточно
вспомнить хотя бы плачевную судьбу Лебедева-Мор-
ского, талантъ котораго погибъ, сразу пришиблен-
ный критическимъ цѣломудріемъ, ухитрившимся
открыть порнографію тамъ, гдѣ уже слѣдующее де-
сятилѣтіе не увидало бы ничего, кромѣ рѣзкой и
справедливой сословной сатиры. Вліяніе Зола вы-,
свободило Альбова изъ-подъ гнета этихъ смѣшныхъ
и вредныхъ предразсудковъ, и примѣръ его развя-
залъ мысль и перо многимъ. Я живо помню впе-
чатлѣніе, произведенное смѣлостью Альбова на
насъ, совсѣмъ юныхъ тогда дебютантовъ, въ томъ
числѣ на Антона Чехова, и безконечные толки и
споры о ней въ редакціяхъ «Будильника» у А. Д. Ку-
репина, «Свѣта и Тѣней» у Н. Л. Пушкарева...
Злоупотребить можно рѣшительно всякимъ лите-
ратурнымъ новшествомъ, и очень можетъ быть, что
часть продолжателей и подражателей Альбова вос-
пользовалась брешью, имъ проломанной, для цѣлей
не весьма пристойныхъ, но это нисколько не ума-
ляетъ его заслугъ: онъ открылъ для художествен-
наго освѣщенія полового вопроса новый, серьезный
тонъ, чуждый прежнихъ недомолвокъ, съ одной
стороны (классики послѣ Гоголя), барской безсты-
жей гривуазности — съ другой (Маркевичъ, Клюш-
никовъ, Авенаріусъ, Лѣсковъ, Всеволодъ Крестов-
скій и пр.) и обтесавшій въ удобопріемлемость
М. Н. Альбовъ.
351
честную, но грубую прямоту Писемскаго. И этотъ
открытый тонъ Альбова продержался добрыхъ
25 лѣтъ, и врядъ ли это не единственный тонъ, ко-
торый годится для подобныхъ «щекотливыхъ» сю-
жетовъ.
Я сказалъ выше, что безмолвіе осѣнило Альбо-
ва, когда онъ понялъ, что отъ него ждутъ важнаго
слова, а ему нечего сказать. Сознаніе, что его чи-
таютъ — и читаютъ не какъ-нибудь, а съ уваже-
ніемъ и ожиданіемъ, жило въ Альбовѣ не напрасно.
Онъ дѣйствительно вліялъ. Перечитывая его произ-
веденія, съ изумленіемъ видишь, сколько его забы-
тыхъ образовъ и словъ перешло, тѣмъ безсозна-
тельнымъ, органическимъ усвоеніемъ, которое опре-
дѣляетъ литературную эпоху, къ Потапенкѣ, Че-
хову, Горькому, какъ много андреевскаго сказано
имъ раньше Андреева ... Въ трехъ строкахъ «Су-
токъ на лонѣ природы» мнѣ вдругъ освѣтилось
воскрешающимъ отраженіемъ давно забытое проис-
хожденіе перваго моего, беллетристическаго дебюта,
повѣсти «Отравленная совѣсть». Думаю, что мно-
гіе писатели-ровесники, возобновляя въ памяти
альбовскую литературу, испытываютъ то же самое.
Альбовъ не былъ для насъ «властителемъ думъ», но
товарищемъ думъ — несомнѣнно. Безъ него было
нельзя.
И вотъ, какъ товарищъ думъ-то, онъ, понимая
свою великую нравственную отвѣтственность, хо-
тѣлъ или говорить значительно, или не говорить
вовсе. И онъ замолчалъ. Писатель, который на-
чалъ свою жизнь, какъ Достоевскій, кончилъ ее,
какъ Гончаровъ. И по тѣмъ же самымъ причинамъ.
Альбовъ замолкъ, будучи моложе Гончароваі,
а потому и не такъ спокойно, какъ послѣдній. Онъ
352
Славные мертвецы.
попробовалъ давать боевую беллетристику, кото-
рой требовало угнетенное время, и которой оно въ
правѣ было ждать отъ Альбова на основаніи наме-
ковъ и общаго тона въ «Днѣ итога». Но такіе опы-
ты, какъ «Страницы изъ книги о людяхъ, взыскую-
щихъ града», «Кольцо и жолудь», «Рыбьи стоны»
и т. п., окончательно убѣдили публику, да и самого
автора, что боевой жилки въ Альбовѣ нѣтъ ни дюй-
ма, и ни въ проповѣдники, ни въ духовные вожди
онъ совершенно не годится. Когда Альбовъ попро-
бовалъ изобразить «положительный типъ», какъ
синтезъ общественныхъ своихъ мыслей и симпа-
тій, получился Филиппъ Филипповичъ («На точкѣ»),
вылитый аккуратъ по мѣркѣ той проповѣди «ма-
ленькихъ дѣлъ», которою усиленно занималась то-
гда русская умѣренно-либеральная печать съ «Не-
дѣлею» Павла Гайдебурова во главѣ, и пѣвцомъ ко-
торой въ беллетристикѣ выступилъ молодой Пота-
пенко. «На точкѣ» читалось очень усердно и нра-
вилось публикѣ, можетъ быть, даже больше «Лёль-
ки» и «Рясы», но уже — не той публикѣ, къ кото-
рой привыкъ Альбовъ, и единственно какой онъ
желалъ для себя. Онъ пересталъ быть любимцемъ
молодежи, его заслонили во вниманіи передового
общества не только высокоталантливый В. Г. Ко-
роленко и начинающій Чеховъ, но и совсѣмъ не
талантливый, прямолинейно схематическій, зато
искренно-шумный Мачтетъ. Объ Альбовѣ начали
говорить, какъ о писателѣ, вышедшемъ въ ти-
ражъ.
Жизнь отъ него отошла, и онъ ушелъ отъ жи-
зни, затворился схимникомъ въ далекой квартирѣ,
велъ существованіе обособленное, одинокое, угрю-
мое ... Кто остался съ нимъ дѣлить его одиноче-
М. Н. Альбовъ.
353
ство? Мы знаемъ это отъ него самого изъ послѣ-
словія «Глафирина тайна»:
Авторъ съ нелицемѣрнымъ смиреніемъ, долженъ со-
знаться въ своей полной отсталости отъ современныхъ те-
ченій. Но что же ему прикажите дѣлать, если онъ мо-
жетъ быть только тѣмъ, что есть? Пусть новые люди свер-
шаютъ свое новое дѣло... Когда-то, давно, душу его по-
сѣтили нѣсколько образовъ изъ міра сѣрыхъ и тусклыхъ
людей, что живутъ изо дня въ день, удручаемые посѣтив-
шими ихъ отовсюду мелкими житейскими дрязгами, у ко-
торыхъ есть и свои малыя радости, а еще больше неяр-
кихъ, невидныхъ, но тяжкихъ скорбей, которые вѣруютъ
по-старинному и въ Бога, и въ сны, и въ примѣты, съ
упованіемъ на воздаяніе за гробомъ небеснымъ блажен-
ствомъ за страданія въ здѣшней печальной юдоли ожи-
даютъ непостыдной и мирной кончины и часто напиваются
' пьяными, иногда даже совсѣмъ безобразно, желаютъ быть
добрыми, но служатъ и злому, держатся цѣпко за то, чѣмъ
люди жили до нихъ, мудреныхъ книжекъ не знаютъ и без-
сильны ихъ разумѣть, могутъ крѣпко любить и горячо не-
навидѣть, ропщутъ, и борются, и терпятъ смиренно, предъ
всѣмъ неизвѣстнымъ и новымъ, что не ладится съ ихъ
строемъ привычныхъ понятій, жалко теряются, а не то за-
гораются безсильною злобою, съ ужасомъ пятятся предъ
грозными вихрями, уносящими жертвы, что потомъ отмѣ-
чаютъ на страницахъ такъ называемой культурной исто-
ріи общества, исполнены непрестанной злобы — какъ-ни-
будь уцѣлѣть — и тоже хотятъ себѣ хоть немножечко
счастья... О, сколько ихъ. этихъ сѣрыхъ, тусклыхъ людей,
движущихся непрерывнымъ потокомъ по грохочущимъ,
блещущимъ золотыми буквами вывѣсокъ улицамъ, про-
вождающихъ сумеречное свое бытіе и вверху и внизу
огромныхъ каменныхъ ящиковъ, что называютъ домами, н
средь безконечныхъ заборовъ и тихихъ окраинъ, и въ
нѣдрахъ шумныхъ и людныхъ дворовъ, и въ подвалахъ,
подъ ногами снующей толпы, и въ чердакахъ, подъ же-
лѣзными крышами, съ ихъ неподвижнымъ полчищемъ
трубъ, едва не касающихся плывущихъ надъ городомъ тучъ...
Они всюду, вездѣ,—и некуда, некуда отъ нихъ намъ уйти.
А. В. Амфитеатровъ. XIV. 23
354
Славные мертвецы.
Есть легенда о томъ, какъ Рипъ-Рипъ гостилъ у
гномовъ: онъ думалъ, что пробылъ въ горѣ ихъ
только одну ночь, анъ, вышелъ — и не узналъ мі-
ра: просидѣлъ онъ, оказывается, у гномовъ-то
300 лѣтъ! Послѣдніе труды Альбова, составившіе
колоссальный и, все-таки, не конченный романъ
«День да ночь», производили, по мѣрѣ своего
медлительнаго и рѣдкаго появленія, впечатлѣніе
именно вотъ такого Рипъ-Рипа, пришедшаго изъ
глубины трехсотъ лѣтъ съ намѣреніемъ повидать
покинутыхъ вчера родныхъ, друзей и сосѣдей...
На почвѣ, удобренной «сѣренькою дѣйствитель-
ностью» Альбова и Баранцевича, бродили и возра-
стали новыя поколѣнія, которыя находили уже, что
и Чеховымъ-то использованную «пошлость» пора
сдать въ архивъ: уже писалъ первые свои разсказы
въ «Самарской Газетѣ» Максимъ Горькій, шумѣли
марксисты, плодилось ницшеанство, множилась и
крѣпла словесная и книжная революція. И въ эту-
то кипучую жизнь возвратился старосвѣтскимъ вы-
ходцемъ Альбовъ предлагать свои, воистину, анти-
ки, — какъ разъ то мѣщанство, кладбищенство, ме-
лочи жизни, сѣренькую дѣйствительность, отъ ко-
торой общество только что отмахнулось обѣими
руками:
— Жизнь уходить впередъ, нарождаются новые люди
съ новымъ укладомъ понятій о человѣкѣ, о жизни... Мы
хотимъ новой вѣры, новыхъ путей, а вы все еще но-
ситесь со своей старомодной Глафирой!
На упрекъ этотъ Альбовъ могъ отвѣчать толь-
ко, какъ мы видѣли выше: что же дѣлать? Такова
моя натура! «Авторъ привязанъ душой къ своимъ
неживописнымъ героямъ, и слѣдуетъ ли ему ставить
М. Н. Альбовъ.
355
во грѣхъ, что онъ не можетъ быть равнодушнымъ
къ совершающейся надъ ними судьбѣ?».
Предисловіе Альбова къ «Глафириной тайнѣ»
любопытно особенно тѣмъ, что Альбовъ откровен-
но излагаетъ въ немъ механизмъ своего творчества:
Авторъ не можетъ сказать, чѣмъ каждый изъ героевъ
долженъ кончить, ибо не опредѣляетъ событій, а лишь
наблюдаетъ, какъ они, эти событія, сами слагаются, помимо
его авторской воли, и потому въ его работѣ отсутствуетъ
то, что называется сюжетомъ, въ смыслѣ напередъ опре-
дѣленнаго плана. Авторъ ничего не выдумываетъ.
Вполнѣ независимо отъ его произвола, нѣсколько лицъ со-
здаютъ свою жизнь, сообразно тѣмъ привходящимъ явле-
ніямъ, которыхъ предугадать онъ не можетъ и которыя
для него неожиданны такъ же, какъ и для самихъ „героевъ*
его, управляемыхъ тою невѣдомой силой, что, не слушая
нашихъ хотѣній, ведетъ свое тайное и непостижимое дѣло,
которую мы замѣчаемъ, когда ужъ она проявилась во внѣ,
и тогда мы ее называемъ судьбой или случаемъ, чья роль
имѣетъ значеніе, какъ для живущихъ реальною жизнью
существъ, такъ и для безплотныхъ тѣней, витающихъ въ
области фантазіи и подчиняющихся этой самой невѣдомой
силѣ, по взаимодѣйствію ея между авторомъ и обитающими
внутри его образами. Разница тутъ лишь въ періодахъ
времени, неодинаковыхъ для тѣхъ и другихъ, ибо то, что
въ дѣйствительной жизни совершается въ нѣсколько дней
и даже часовъ, для изображенія того же самаго авторомъ
можетъ потребовать, иногда просто вслѣдствіе разныхъ
внѣшнихъ и независящихъ отъ его личной воли условій,
нѣсколько мѣсяцевъ и даже годовъ, между тѣмъ какъ они,
это образы, продолжаютъ жить своею дальнѣйшею жизнью,
и онъ долженъ слѣдить за ихъ похожденіями, присутствуя
съ ними въ разныхъ мѣстахъ, даже иногда одновременно,
и подчиняясь ихъ деспотизму, когда тому или другому
изъ нихъ заблагоразсудится, волей-неволей, исключительно
только ему одному и отдаться.
Обратите вниманіе на форму этихъ выписокъ.
Она характерна тою твердостью, съ которою
>23
356
Сланные мертвецы.
Альбовъ въ 1906 году сохранилъ свою вѣру въ ста-
рый литературный стиль, не сдѣлавъ ни малѣйшей
уступки модернизму. Обществу, которое привыкло
хватать литературную рѣчь на-лету, столь быстро,
на-спѣхъ и поверхностно, что, для вящшаго къ тому
удобства, полякъ Пшибышевскій выучилъ русскихъ
литераторовъ писать предложенія безъ явнаго
подлежащаго, а русскій Дорошевичъ ввелъ моду да-
же простое предложеніе разбивать на двѣ короткія
строчки, посредствомъ двоеточія и тире, которыми
оттѣняется главное въ предложеніи логическое сло-
во, — такъ вотъ такому-то торопливому обществу
Альбовъ безстрашно подноситъ полустраничные пе-
ріоды! Содержаніе ихъ такое же старомодное и
такое же невозмутимо безстрашное.
Эта программа чистѣйшаго натурализма, дово-
дившая механическое господство «человѣческаго
документа» надъ свободнымъ творчествомъ до без-
пощаднаго деспотизма, имѣла для «Дня да ночи»
послѣдствія самыя роковыя. Большинство изъ
800 страницъ, занятыхъ этимъ романомъ въ двухъ
томахъ Марксова изданія, написаны блистательно.
Хотя онѣ, по обыкновенію, не даютъ много новаго
послѣ Левитова, Помяловскаго, Глѣба Успенскаго и
самого прежняго Альбова, однако — появись онѣ
десятью годами раньше въ эпоху «Дня итога» и
«Воспитаніе Лёльки», — ихъ достаточно было бы,
чтобы создать начинающему автору репутацію
первокласснаго художника и поставить его въ ико-
ностасъ лучшихъ именъ русской литературы. Но
для «заката стараго вѣка», а тѣмъ болѣе для раз-
свѣта вѣка новаго, альбовская возня съ привидѣ-
ніями Левитова и Помяловскаго показалась стран-
нымъ и скучнымъ «тверженіемъ задовъ», давно ни-
М. Н. Альбовъ.
357
кому ненужныхъ, безынтересныхъ и даже без-
цѣльныхъ. Вѣдь, авторъ самъ сознался, что не онъ
ведетъ своихъ героевъ, а они его ведутъ, и какъ
онъ съ ними разстанется, ему невѣдомо. Значитъ,
это — такъ сказать — двуликій Янусъ: по сред-
ствамъ — голый натуралистъ, а по значенію — «са-
модовлѣющее художество», чуть не «искусство для
искусства». Никогда, можетъ быть, сочетаніе этихъ
двухъ эстетическихъ началъ не проявлялось болѣе
послѣдовательно, честно и довѣрчиво, чѣмъ въ «Днѣ
да ночи», и рѣдко оно терпѣло большее фіаско.
Натуралистическая послѣдовательность мелочною
медлительностью своею вытравила изъ романа вся-
кое дѣйствіе, а предметы изображенія оказались
черезчуръ мелкими и извѣстными, чтобы покорить
читателя своимъ «самодовлѣющимъ» совершен-
ствомъ. Велика жизнь въ «самодовлѣющихъ» кар-
тинахъ голландскихъ жанристовъ, но попробуйте
изо дня въ день оставаться съ ними съ глазу на
глазъ, и она, великая художественная жизнь эта,
превратится въ застылую мертвенность. Это самое
погубило и Альбова. Изъ глазъ его Самострѣлова
и Павлуши Елкина смотрѣли на начало XX вѣка все
та же «Невѣдомая улица», все тотъ же полоумно-
запойный левитсвскій чиновникъ Померанцевъ, все
та же оброшенность и кладбищенство, о коихъ
тосковалъ художникъ Череванинъ («Молотовъ» По-
мяловскаго), все то же бормотаніе непостижимо
упрощенныхъ людей въ непостижимо осложненной
жизни, что давало Глѣбу Успенскому темы для
«Разоренья» и «Тише воды, ниже травы». И такъ
далѣе: безчисленный рядъ предковъ, пожалуй, да-
же до «Тюфяка» и «Старческаго грѣха» Писемска-
го и чуть ли не до Подколесина. Но всѣ тѣ предки
358
Славные мертвецы.
хоть пассивностью-то своею вели куда-то, хоть
протестомъ отравленной приниженности своей ука-
зывали: — Спасайте русскую жизнь! а то вотъ ку-
да придетъ она! Мы пропали, а вѣдь вамъ-то и дѣ-
тямъ вашимъ предстоитъ еще жить! Такъ не-
льзя! .. Самострѣловъ и Павлуша Елкинъ сидятъ
въ тупикѣ уже безъ всякихъ протестовъ. Это ту-
пикъ фатальный, атавистическій. Незадолго до
ихъ нарожденія, великій русскій сатирикъ вложилъ
въ уста современнаго ему обоівателя горькое при-
знаніе:
— Мы навозъ, и отцы наши были навозъ, и дѣ-
ти будутъ навозъ!
Именно въ миломъ фазисѣ твердаго навознаго
самосознанія встрѣтились съ русскимъ читателемъ
Самострѣловъ, Павлуша Елкинъ, Равальякъ...
Быть можетъ, встрѣча была предостерегающею,
но — что могли сказать эти старые, пьяные грибы
новымъ людямъ, которые и безъ того уже твердили,
что «рожденный ползать летать не можетъ» и гром-
ко звали къ себѣ «буревѣстника, черной молніи по-
добнаго»?
Имя Подколесина невольно влечетъ за собою имя
Кочкарева, а сочетаніе ихъ заставляетъ вспомнить
о схемѣ мужской дружбы, которая вообще была за-
мѣчательно постоянна въ старой русской беллетри-
стикѣ, а въ особенности петербургской, въ ней же
наиболѣе часто и типически повторялась у Достоев-
скаго. Это кочкаревско-подколесинское сочета-
ніе — безсмѣнная альбовская тема: Подколесинъ-
Бергамонтовъ и Кочкаревъ-Трынкинъ въ «Невѣдо-
мой улицѣ», Подколесинъ-Самострѣловъ и Кочка-
ревъ-Равальякъ въ «Сороковомъ бѣсѣ» и «Глафи-
риной тайнѣ» (части «Дня да ночи»), Подколесинъ-
М. И. Альбовъ.
359
Елкинъ и Кочкаревъ-Сворешниковъ въ «Сиротѣ»
(тамъ же), Подколесинъ-Опорковъ и Кочкаревъ-
Феноменовъ («Юбилей») и т. д. Лица эти весьма
разнообразны по своимъ характерамъ и темпера-
ментамъ, въ особенности Кочкаревы, которые зача-
стую весьма удалены отъ Гоголевскаго своего про-
тотипа. Но схема пары всегда одна и та же: без-
силіе кисельное, водимое въ безнадежномъ міркѣ
пошлости безсиліемъ бурлящимъ, — тоскливый ме-
ланхоликъ и подвижной сангвиникъ, при чемъ, обык-
новенно у Альбова, сія «одна душа въ двухъ тѣ-
лахъ» цементируется въ неразрывную общность
совмѣстнымъ непробуднымъ пьянствомъ.
Горе .мое отъ запою,
Или отъ горя запой ?
спрашивалъ въ Некрасовскомъ отрывкѣ нѣкто,
«какъ звѣрь рыкающій» ...
Пьяницы Альбова подобныхъ сомнѣній не воз-
буждаютъ. Они никакихъ вопросовъ къ жизни не
предъявляютъ. Позади у всѣхъ у нихъ остался
длинный и дряблый ужасъ какой-либо, съ дѣтства
пережитой и господствующей въ памяти, тиранніи,
образы которой — хочешь не хочешь, а заливай
виномъ, чтобы не томили они стыдомъ и страхомъ,
потому что настоящее пусто, праздно, ненужно, без-
цѣльно и ничтожествомъ своимъ не въ состояніи
ни прогнать ихъ, ни даже заслонить отъ испуган-
наго воображенія. Будущее — либо позорная
смерть отъ бѣлой горячки, либо «кухарочій бракъ»,
который съ такою ясностью и неизбѣжностью угро-
жаетъ Павлу Ивановичу Елкину въ тотъ моментъ,
какъ разстался съ нимъ, не дописавъ романа,
Альбовъ.
360
Славные мертвецы.
Авторъ, сердобольно избравшій предметомъ сво-
его изученія міръ Подколесиныхъ, да еще пьющихъ,
не могъ удѣлить много вниманія женщинѣ, уже по-
тому, что Подколесинъ, какъ извѣстно, разрѣшилъ
свой «женскій вопросъ» тѣмъ, что выпрыгнулъ отъ
невѣсты въ окно. Это прыганье продолжается и у
альбовскихъ Подколесиныхъ, принимая лишь раз-
ныя формы. Всѣ они, безъ исключенія, влюблены
въ какую-то далекую неясную мечту о прекрасной
женщинѣ, и всѣ, безъ исключенія же, одержимы ли-
бо ненавистью, либо страхомъ къ женщинѣ ближай-
шей, реальной, которую въ такихъ-то и такихъ-то
живыхъ образцахъ посылаетъ имъ навстрѣчу судьба.
Временами чувство чего-то особеннаго, неудовлетво-
реннаго и не могущаго быть замѣненнымъ изученіемъ со-
зданій искусства, поднималось вдругъ изъ нѣдръ его су-
щества, заставляя его въ эти минуты испытывать состояніе
глубококой и безвыходной тоски... Образъ жинщины воз-
никалъ передъ нимъ въ тѣ минуты.. Неуловимы и смутны
были ея очертанія, и ни одно изъ когда-либо видѣнныхъ
имъ женскихъ лицъ не походило на этотъ, жившій въ душѣ
его образъ, безпрестанно мѣнявшій свое выраженіе: то
стыдливый и твердый въ исполненіи долга, какъ Татьяна
изъ .Онѣгина*, то нѣжный и самоотверженно-любящій,
или гордый и негнущійся въ бѣдствіи, какъ диккенсовскія
Агнеса Викфильдъ изъ .Копперфильда* и Эсѳирь изъ „Хс-
лоднаго дома*... Неужели онѣ — лишь созданія фантазіи?
Нѣтъ, невозможно!.. Онѣ жили, и теперь существуютъ,
только онъ-то ни разу ихъ не встрѣчалъ и никогда, во
всю жизнь, ихъ не встрѣтитъ, неуклюжій и смѣшной ѳа-
лалей!.. (Филиппъ Филипповичъ въ очеркѣ .На точкѣ**.)
Ждутъ эти неудачные «Ѳалалеи» одиноко ску-
чающей мечтою Агнесъ своихъ и никогда не дожи-
даются, а, въ ожиданіи, дичаютъ, питаютъ душу
суррогатомъ неуклюжихъ дружбъ и пьютъ мертвую.
Трагедія жизни Павла Ивановича Елкина начинается,
М. Н. Альбовъ.
361
когда женится его Кочкаревъ, Семенъ Семенычъ
Скворешниковъ: ревность подколесинской дружбы
не въ состояніи перенести пріятельскаго брака и на-
ступившаго затѣмъ для Подколесина оброшеннаго
одиночества.
— Вотъ теперь ты женатъ ... да!.. такъ сказать ...
тово... прилѣпился ... Ибо въ священномъ писаніи ска-
зано ... — Павелъ Иванычъ поднялъ кверху указательный
перстъ и, грозя имъ въ пространство, прочелъ твердо, на
память: — „Оставитъ человѣкъ отца своего и матерь
и прилѣпится къ женѣ“ ... При-лѣ-пит-ся ... Ага I..
что это значить?.. (Павелъ Иванычъ сдѣлалъ глубокую
паузу). Понимаешь ты...‘ эту... штуку?.. Оно, брать,
тово... не комаръ начихалъ... Ау, братъ! Фертахъ \
Шабашъ!.. Съ ноги ужъ не сбросишь. .. Такъ? Справед-
ливо я... говорю?.. Да! Справедливо!.. Что вы всѣ на
меня таращите буркалы-то? (Павелъ Иванычъ обвелъ за-
туманеннымъ взоромъ своихъ ближайшихъ сосѣдей). Я
не къ вамъ ... Ну, васъ ... всѣхъ! —. Я къ Семену...
Слушай, Семенъ!.. Ты думаешь, ничего я не чувствую?..
Врешь! Я чувствую все, и потому горько мнѣ... больно!.,
обидно!! Помнишь, какъ, бывало, играли мы въ шашки?.,
ходили другъ другу?.. Ты — ко мнѣ я — къ тебѣ...
Водочка это, бывало, у насъ... грибочки... колбаска. .
(Голосъ Павла Иваныча патетически дрогнулъ). Бывало,
выпьемъ съ тобой... дружно... душевно ... А теперь ...
а теперь...
Эта удивительная свадебная рѣчь мертво пьяна-
го Елкина, собственно говоря, произнесена имъ не
только за себя, но за всѣхъ альбовскихъ Подко-
лесиныхъ, начиная еще съ «Бергамотихина мужа»,
и скандалъ, устроенный имъ на свадьбѣ, — общій
ихъ протестъ. Противъ чего? А они и сами не
знаютъ ... Робкій инстинктъ слабняковъ, ата-
визмъ отъ Подколесина или Ивана Федоровича
Шпоньки, рисуетъ имъ въ галлюцинаціяхъ страш-
362
Славные мертвецы.
ное чудовище, порабощающее жизнь, и имя этому-
чудовищу — жена.
За исключеніемъ аристократической Лизаветы
Аркадьевны Ремнищевой въ «Суткахъ на лонѣ при-
роды» и довольно блѣдно характеризованной по-
падьи Сонечки въ «Рясѣ», всѣ женщины, играющія
важныя, рѣшающія роли въ произведеніяхъ Альбова,
принадлежатъ къ типу властному, побѣдительному,
хищному: Анфиса Григорьевна, почтенная супруга
«Бергамотихина мужа» («Конецъ Невѣдомой ули-
цы»), Любовь Ивановна Кропотова («Ряса»), ма-
менька и кухарка Клеопатра («День да ночь»), —
или, по крайней мѣрѣ, гораздо сильнѣйшему и
умнѣйшему, чѣмъ соотвѣтствующіе имъ мужчины:
Глафира въ «Тоскѣ», «Сороковомъ бѣсѣ» и «Гла-
фириной тайнѣ» («День да ночь»). Кроткій жен-
скій типъ является только эпизодически. О немъ
мечтаютъ, но не досягаютъ его. Это — не лица,
а грезы, видѣнія, Агнесы Викфильдъ и Эсѳири изъ
«Холоднаго дома». Добродушны изъ женщинъ
Альбова только тѣ, которыя кончили жизнь: ста-
рушки, — ихъ онъ описалъ прелестными, истинно
рембрандтовыми тонами, — да молодыя покойни-
цы. Особо оговорить надо Вѣру, смирную сестру
строптивой Глафиры («День да ночь»), дѣвицу, на-
полнившую юную жизнь свою образами изъ неуто-
мимо читаемыхъ французскихъ романовъ съ такимъ
усердіемъ, какъ впослѣдствіи Настя Максима Горь-
каго («На днѣ»), для которой эта романтическая
мечтательница изъ табачной лавочки, повидимому,
послужила прототипомъ. А затѣмъ, когда мужчи-
ны Альбова вспоминаютъ привязанности своихъ
разбитыхъ сердецъ, то таковыми, за исключеніемъ
упомянутыхъ уже идеальныхъ видѣній (Варенька
М. Н. Альбовъ.
363
въ «Дни итога», — незнакомая блондинка, любовь
Павла Елкина, — попадья Сонечка, — Глафира,
воображаемая Самострѣловымъ въ пьяномъ бреду,
какъ дѣвушка-жертва и т. п.), оказываются или
проститутка Маня Ги-Го-Го, или вообще какая-ни-
будь коварная измѣнница съ сердцемъ жестокимъ
и легкомысленнымъ. И прибѣжищемъ ихъ идеали-
стически-пьяныхъ порывовъ и изліяній также, по
большей части, становятся проститутки (Аделя, плѣ-
нившая портного Бергамотова, «именинница Лида»
въ «Юбилеѣ»). И это вся бѣдная поэзія, которая имъ
суждена. Проза же создается грубѣйшею чувствен-
ностью, о случайностяхъ которой потомъ трезво-
му стыдно и страшно вспоминать и за которую
приходится расплачиваться порабощеніемъ въ «ку-
харочномъ бракѣ». На этой стезѣ спотыкаются
рѣшительно всѣ они, не исключая о. Петра Елеон-
скаго. Послѣдняго отъ соблазна дебелою мамкою
спасаетъ только бѣгство подъ любовное крылышко
властной свояченицы. И всѣхъ этихъ женщинъ,
чувственныхъ захватчицъ, Альбовъ, съ какимъ-то
болѣзненнымъ почти упорствомъ въ типѣ, рисуетъ
совершенно однѣми и тѣми же красками. Для нихъ
у него какъ бы нѣтъ лица: есть только дугообраз-
ныя брови, ярко-пунцовыя губы и — всенепремѣн-
ная подробность — «высокія, упругія груди вздыма-
лись мѣрнымъ движеніемъ подъ воротомъ бѣлой ру-
башки» ... Никакихъ иллюзій не даритъ песси-
мистъ Альбовъ читателю: несчастнымъ неврастени-
камъ его алкоголическаго міра нѣтъ исхода въ ду-
ховную красоту, — тѣло слабое обречено грубому
соблазну тѣла сильнаго, а потомъ удовлетворенная
паучиха пожретъ порабощеннаго ею самца.
Въ быстромъ и лишь общими контурами наве-
364
Славные мертвецы.
денномъ очеркѣ своемъ я полагаю достаточнымъ
остановиться только на главнѣйшихъ произведе-
ніяхъ М. Н. Альбова и пройти мимо довольно мно-
гочисленныхъ его этюдовъ, о которыхъ, въ боль-
шинствѣ, не знаешь, что это — художественный
подмалевокъ къ будущей большой какой-то работѣ
или, небрежно брошенный въ печать, газетный
фельетонъ? Одному изъ такихъ полу-фельетоновъ
(«Рыбьи стоны») суждены были громкій успѣхъ и
широкая извѣстность, не угасшая даже до сегодня,—
и по заслугамъ: этотъ наивный дневникъ стерляди
въ трактирномъ акваріумѣ полонъ чувства, въ немъ
дрожатъ искреннія слезы, за правду которыхъ такъ
любилъ Альбова его другъ-читатель, грѣшный и
сконфуженный петербуржецъ. Остальные попали
въ печать, вѣроятно, не по доброй волѣ автора,
но — ради хлѣба насущнаго, а изъ собранія сочи-
неній не исключены Альбовымъ лишь по авторской
добросовѣстности: еже лисахъ, писахъ! Ни одинъ
не возвысился надъ уровнемъ болѣе или менѣе
складно разсказаннаго анекдота. Юморъ, котораго
такъ много и который такъ ярокъ въ эпизодиче-
скихъ сценахъ романовъ Альбова, совершенно от-
сутствуетъ въ этихъ отрывкахъ безъ головы и хво-
ста. Альбовъ — вообще художникъ большого по-
лотна. «Мелочь жизни», которой Чехову едва до-
ставало на три-четыре странички, превращалась у
Альбова въ большую повѣсть («Юбилей»), а по-
вѣсть, мало-по-малу, забывая свое фельетонное на-
значеніе и юмористическія намѣренія, пріобрѣла,
свойственные Альбову, трагическіе тона, и начина-
ла производить совсѣмъ не шуточное впечатлѣніе.
Несмотря на тяжеловѣсныя длинноты, «Юбилей» вы-
зываетъ состраданіе, шевелитъ теплыя, человѣчныя
М. Н. Альбовъ.
365
чувства, будитъ добрую, общительную мысль. Предъ
читателемъ медленно и обстоятельно развертывает-
ся трагикомедія маленькаго и скромненькаго учите-
ля чистописанія, многолѣтняя тишина души котора-
го не вынесла восторговъ юбилейнаго чествованія и,
впервые въ жизни, разразилась своеобразнымъ бун-
томъ: «сегодня мой день!» — ощутила свою инди-
видуальность (конечно, въ пьяномъ видѣ) и жесто-
ко за нее, заднимъ числомъ, оскорбилось:
— Домой? Теперь? — воскликнулъ Тихонъ Антоно-
вичъ. — Валерьянъ! Понимаешь ли ты, что говоришь-то?..
Ѣхать домой, когда вся душа... Спать! .. Да развѣ могу
я заснуть?.. Ну, хорошо, ладно, поѣдемъ! Только не спать,
не домой, а просто на воздухъ... За городъ, да! Въ „Хи-
жину дяди Тома* поѣдемъ! Я долженъ тебѣ разсказать...
Знаешь ли ты. что я до сихъ поръ бродилъ, какъ впоть-
махъ, какъ во снѣ?.. Все, все вокругъ сонъ... и даже
ты самъ вотъ... все это сонъ, одни призраки!.. Одно
только и существуетъ на свѣтѣ, чего даже не знаешь,
живешь дуракомъ цѣлый вѣкъ, а оно существуетъ, и
вдругъ, сразу, тебѣ и откроется!.. Вотъ и мнѣ оно тоже
открылось давеча, когда я стоялъ у окошка... Я увидѣлъ
звѣзду... Ахъ, Валерьянъ!
— Душа преисполнена! — Ты понимаешь, что я те-
перь совсѣмъ другой человѣкъ... Не могу ядомой... Что
тамъ у меня?.. Жена спитъ... Тришка въ клѣткѣ. Эхъ!..
Могу я развѣ заснуть?. . Не это мнѣ нужно! Душа нѣж-
ная, кроткая, женская... душа, которая можетъ понять,
что мнѣ, старику, нужно сочувствіе, глупому, пьяному...
Бунтъ «помолодѣвшей души» кончается, какъ
и слѣдовало ожидать, великимъ позоромъ. Мечта
о звѣздѣ и поиски понимающей кроткой души тол-
каютъ юбиляра въ компанію веселящихся молодыхъ
петербуржцевъ, а тѣ, подъ предлогомъ, будто ве-
зутъ Тихона Антоновича въ гости къ бывшему его
ученику, присяжному повѣренному Пересвѣтову, въ
366
Славные мертвецы.
женѣ котораго пьяный идеалистъ успѣлъ уже узнать
свою «звѣзду», завозятъ бѣднаго старика въ пу-
бличный домъ ... Пробужденіе, конечно, самое
гнусное, ужасающее ... Не только «облетѣли цвѣ-
ты, догорѣли огни», но еще, облетая, скверно насо-
рили, догорая, начадили... И памятью о востор-
женномъ бунтѣ Тихона Антоновича остался въ
квартирѣ осрамленнаго, потерявшаго къ себѣ ува-
женіе, старика — только насмѣшливый крикъ по-
пугая Тришки:
«Молодѣю душой! Молодѣю!».
Слова изъ юбилейной рѣчи, которую Тихонъ
Антоновичъ до того усердно репетировалъ, что пти-
ца успѣла ее заучить...
Альбовъ старался написать «Юбилей» въ самыхъ
легкихъ тонахъ, но вышла его повѣсть — можетъ
быть, именно поэтому, — едва ли не самою печаль-
ною и гнетущею изъ всѣхъ картинъ его пессими-
стической кисти. Въ «Юбилеѣ», какъ у Альбова
всюду, прозрачны литературныя вліянія: много при-
шло отъ Диккенса (Ьоигги біепТаізапІ, Феноменовъ;
попугай Тришка), многое изъ «Сквернаго анекдота»
Достоевскаго. Но весь психологическій очеркъ ме-
таморфозы Тихона Антоныча, — его внезапное про-
бужденіе отъ житейской спячки, медлительный и
долгій ростъ въ небываломъ прежде любопытствѣ
къ самому себѣ, бунтъ, побѣда, оскорбительное па-
деніе и возвращеніе въ спячку, — не только замѣ-
чательная по тонкой внимательности своей, но и
едва ли не самая самостоятельная изъ аналитиче-
скихъ работъ Альбова. Яркая цѣльность Тихона
Антоныча производитъ впечатлѣніе почти сцениче-
ское. Точно — при грубыхъ декораціяхъ и съ пло-
хою провинціальною труппою играетъ и типъ соз-
М Н. Альбовъ.
367
даетъ высокоталантливый гастролеръ, въ родѣ
В. Н. Давыдова, что ли, для котораго, будь «Юби-
лей» пьесою, роль Тихона Антоновича была бы кла-
домъ.
«Хитрый планъ Мамаева» (Романъ на старый
ладъ) и «Великій царь Петръ и Лизета» — да бу-
дутъ пройдены молчаніемъ!..
Просмотрѣвъ очеркъ свой предъ отправленіемъ
въ печать, вижу, что, въ общей суммѣ, онъ, по-
жалуй, непохожъ на обычный некрологическій па-
негирикъ, какимъ принято провожать въ могилу ка-
ждаго знаменитаго покойника. Но я говорилъ о пи-
сателѣ большой правды и думаю, что сказать и о
немъ точную правду — лучшій способъ почтить его
память и явить, что дѣятельность его не минула
безслѣдно, что кое-чему да научилъ Альбовъ слѣ-
дующее за нимъ литературное поколѣніе. Сопри-
числить Альбова комплиментами надгробнаго крас-
норѣчія къ Достоевскому, Толстому и т. д. очень
легко, равно какъ и попрекать неблагодарную пу-
блику, что она не цѣнила и забыла великій талантъ,
безмолствовавшій среди нея. Но подобные панеги-
рики оказываютъ памяти Альбова плохую услугу,
и скромный, всегда самосознательный и правдивый
М. Н. не поблагодаритъ за нее съ того свѣта. Воз-
лагать бремя словеснаго величія на его плечи совер-
шенно излишне: оно ихъ согнетъ. Но развѣ лишь
голая недобросовѣстность не увидитъ, что въ этомъ
человѣкѣ были настоящіе элементы для величія, рав-
но какъ и не сумѣетъ различить причины, по кото-
рымъ они не получили развитія и засохли въ зачат-
кахъ, не осуществивъ и десятой доли урожая, ко-
торый обѣщали. Не въ безвременьи 80-хъ годовъ
было расцвѣтать подобнымъ талантамъ, въ кото-
368
Славные мертвецы.
рыхъ сила усвоенія была гораздо больше силы про-
дуктивной. Какъ апостолъ натурализма, Альбовъ
пришелъ поздно и не ко двору, не привилось это
вѣяніе въ Россіи, огражденной отъ него старыми
своими реалистами; а выручить себя широкою и
острою общественностью темъ, какъ его учитель
Зола, стать романистомъ-публицистомъ, «худож-
никомъ-передвижникомъ» литературнаго слова,
быть онъ и не умѣлъ, и не захотѣлъ, — потому что
вѣкъ свой онъ видѣлъ и чувствовалъ какъ-то съ
опозданіемъ, трудно, тяжело, смутно, и не носилъ
въ душѣ никакого общаго идеала, который онъ
могъ бы современности своей предложить. Вѣкъ по-
дождалъ, подождалъ, потомъ повернулся къ дру-
гимъ, которые тотъ или иной идеалъ предлагали, —
тѣмъ болѣе, что въ числѣ предлагающихъ были
такіе люди, какъ Л. Н. Толстой, Н. К. Михайлов-
скій, В. С. Соловьевъ, послѣ М. Горькій, а затѣмъ
безчисленные эстетическіе искатели новыхъ формъ
и новой этики. Симъ было расти, а Альбову ума-
ляться. Сбылась на немъ участь всѣхъ предтечъ.
И главная заслуга Альбова — заслуга предтечи.
Безъ Альбова, мы, можетъ быть, не имѣли бы Че-
хова или, по крайней мѣрѣ, имѣли бы его не та-
кимъ, какъ онъ «Сумерками» вошелъ въ большую
литературу. Эту «сѣренькую дѣйствителі ость»,
предъ которою Альбовъ, со своими громоздкими
осадными орудіями, сталъ въ смущеніи, не зная,
какъ ее штурмовать, начиная и не кончая десятки
работъ съ исполинскими замыслами, безсильными
получить осуществленіе (ни «До пристани», ни
«День да ночь» не кончены), — это «мѣщанство»,
эту «пошлость мелочей жизни» Чеховъ успѣшнѣй-
шіе обработывалъ сотнями маленькихъ взрывовъ.
М. Н. Альбовъ.
369
Но побѣда его была въ значительной степени подго-
товлена тѣмъ условіемъ, что Альбовъ, во-первыхъ,
уже разрыхлилъ осажденныя стѣны и показалъ ихъ
слабыя мѣста, а, во-вторыхъ, пріучилъ читателей
опять уважать въ беллетристикѣ изобразительную
силу и искать въ ней не только «что», но и
«какъ» ... Черезъ Альбова, «образъ», совсѣмъ бы-
ло сданный публицистическою беллетристикою се-
мидесятыхъ годовъ въ архивъ искусства для искус-
ства» и, попреимуществу, стиховъ, возвратился въ
художественную прозу. Самъ Альбовъ не былъ
синтетикомъ, но его творчествомъ накопленъ гро-
мадный и непреложный бытовой матеріалъ для син-
теза «сѣренькой дѣйствительности», мимо котора-
го въ будущемъ не пройдетъ безразлично ни одинъ
историкъ общества, культуры и литературы русскаго
XIX вѣка. Равно какъ ни одинъ историкъ русскаго
языка не обойдется безъ изученія рѣчи Альбова —
чистѣйшей, богатѣйшей, ярчайшей великорусской
рѣчи, которой обширный лексиконъ и непринужден-
но увѣренный, неистощимо разнообразный въ обо-
ротахъ, синтаксисъ достойны самаго тщательнаго
изслѣдованія и, во многихъ отношеніяхъ, могутъ,
а иногда и должны остаться классическими образ-
цами.
А. В. Амфитеатровъ. ХГѴ.
24
Собраніе сочиненій
Ѳ. М. Достоевскаго.
Многочисленные портреты автора, его автографъ,
художеств. приложенія.
2і томъ. Цѣна 28 р., въ изящн. коленкор.
переплетахъ 38 руб. 50 коп.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 р. въ мѣсяцъ.
Собраніе сочиненій
Г. А. Мачтета.
Съ портретомъ автора.
ю т. по і руб., въ изящн. коленк. перепл. 15 р.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 р. въ мѣсяцъ.
Собраніе сочиненій
В. Г. Тана.
Съ портретомъ автора.
ю т. по і р., въ изящн. коленк. перепл. 15 р..
Допускается разсрочка платежа отъ 1 р. въ мѣсяцъ...
Собраніе сочиненій
Ольги Шапиръ.
Съ портретами автора и вступительной статьей
проф. Д. Н. Овсянико-Куликовскаго.
ІО томовъ ПО I руб. 50 коп., въ изящныхъ
коленкор. перепл. 20 руб.
Допускается разсрочка платежа по 1 р. въ мѣсяцъ.
Каталогъ жздааій Т-ва „Просвѣщеніе" высылается, по треОованію, безплатно.
ЦѢНА 1 Р. 50 К.
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чатьдальнѣйшіетомы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по-
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен-
наго тома на 50 коп.
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе*
Тнпо-лит. Акц, О-ва «Само-
образованіе". С.-Петербургъ,
Забалканскій пр., д. № 75.
і'1
2007085060