цв^иг

ОЧЕРКИ

ОЧЕРКИ
Ц2(>

Составление и примечания
доктора философских наук А. Л. Субботина

Вступительная статья
доктора философских наук Л. Н. Митрохина

Художник П. С. Сацкий

Цвейг С.

Ц26 Очерки/Сост, прямей. А, Л. Субботи-
на; Вступ. ст. Л. Н. Митрохина.— М.:
Сов. Россия, 1985,—560 с.— (Худож. и
публицист, б ка атеиста).

В сборник очерков известного австрийского пи-
сателя вошли прояз ведения, натравленные против ое-
лигиезного фанатизма, утверждающие ценность пытли-
вого науонсгс поиска выступающие в защиту гума-
низма, свободы совести; «Франт; Антон Месмер», «Мэ-
ри Вейнер-Эдди», «Совесть против насилия. Кастеплно
против Кальвина».

Книга представляет интерес для широкого круга
читателей.

, 4702010200-048	,	„

ЦМ-105(03)85 инф.—85

И (нем)

© Издательство «Советская России», 1985 г., оог.гав-
ление, вступительна и статья, примечания. перевод
прскэвецрниь отмеченного ввездочкой.
СТЕФАН ЦВЕЙГ: ФАНАТИКИ, ЕРЕТИКИ,
ГУМАНИСТЫ

Уже получив мировую известность Стефан Цвейг
скромно оценивал свое место в литературе. Восхи-
щаясь талантами Бальзака, Диккенса, Стендаля, До-
стоевского, Толстого, он сетовал на то, что в отличие
от них ему «не суждено создать вокруг себя новую
вселенную». Мы, писатели нового времени, говорил
он, «схватываем и изображаем только единичное». Ко-
нечно, я его блистательные новеллы, так восхишав-
шие М. Горького, и роман «Нетерпение сердца», не
могут соперничать с тгирокими историческими пано-
рамами великих романистов XIX века. Но Цвейг на-
шел своп путь, который обеспечил ему почетное место
в литературе, искреннюю любовь и приз пате ль кость
миллионов читателей. Он приобрел высшую писа-
тельскую репутацию но только как мастер повеллы,
но и автор обширной серии «романизированных био-
графий». Да, он пе создал «новую вселенную», но
художественно воспроизвел раанокрасочную галерею
реальных исторических деятелей, многое сделав для
понимания вселенной, реально существовавшей.

И до Цвейга выходило немало биографий героев
прежних эпох. Но они, как правило, принадлежали
перу профессиональных историков и привлекали вни-
мание небольшого круга читателей из академических
кругов. Цвейг был первым известным писателем, кото-
рый целенаправленно стремился объединить подход
педантичного историка с манерой художника, творя-
щего новые человеческие судьбы, бесстрастность иссле-
дователя и субъективизм беллетриста, Он стал при-
зьанпым родоначальником художественных биографий,
столь популярных ныне благодаря книгам Ю. Тыняно-
ва, А. Моруа, А. Виноградова, В. Яна, Ирвинга Стоун?
и др.

_ Цвейг называя себя исследователем «нового бес-
предельного мира — глубины Человека» Не историче-
ская повседневность, не внешние обстоятельства жиз-
ни и казенная слава привлекали внимание писателя,
но «внутренний» дух, «человеческое» измерение исто-
рии, страсти и переживания, скрывающиеся за
официальной хронологией. И, вглядываясь в прошлое,
Цвейг неутомимо разыскивал людей, которые, по его
мнению; могли символизировать такое духовное на-
пряжение.

Разумеется, биографические очерки Ст. Цвейга не-
равноценны по своей исторической достоверности
и значительности, по образности и яркости. Иначо
и быть не могло, поскольку избранный Цвейгом под-
ход— рассмотреть и понять историю прежде всего
через призму индивидуальных переживаний — неиз-
бежно субъективен и не всегда позволяет воспроиз-
вести реальную картину эпохи и конкретно-истори-
ческий смысл деятельности ее отдельных персонажей.

По дело не только в таком подходе. Цвейг — пред-
ставитель буржуазной культуры, он разделял ее
социальные идеалы, пафос, идеалистические пред-
ставления в понимании прошлого. Для него развитие
общества определялось неким «духом истории», внут-
ренне присущим человечеству стремлением к свободе
и гуманизму. Несмотря на все попытки деспотов
загнать этот дух в казарменные регламентации, он
неотвратимо, считал писатель, проявляется на равных
этапах истории, порождает «людей духа», способных
защищать творческое начало, становиться властителя-
ми человеческих умов в сердец, прокладывать пути
к окончательному торжеству гуманизма на земле.
Именно извечная, неизменно повторяющаяся копфрон-
тация порока и добродетели, разума и невежества,
фа пат ляма и свободомыслия, насилия и совести со-
ставляет, по млению Цвейга, подлинную пружипу
истории. Что же касается объективных, конкретно-
исторических условий деятельности людей, опреде-
ляющей ее специфики классово-политических проти-
воречий, то они у Ст. Цвейга обычпо пребывают в те-
ни, выступая как фон/ как декорации, оттеняющие
поступки избранных премьеров исторической сцены.

Ст. Цвейг, однако, не был заурядным философом
истерии, ое прежде всего «первоклассный писатели»
(М. Горький). А ноэсому он часто вырывался за рам-
ки предвзятых абстрактных схем и в лучших сбоях про-
изведениях создал яркие, исторически достоверные,
значительные характеры, проникновенно раскрыл
тайны и тонкости переживаний своих героев. У него,
как у всякого большого художника, и достоинства,
и недостатки были подлинными. В результате образы
давно ушедших эпох и людей, характеристики навсег-
да отбушевавших страстей оказываются существенной
предпосылкой нашего понимания истории и ее пред-
ставителей,

Цвейга влекла не просто острота и интенсивность
человеческих чувств. Он был гуманистом, последова-
тельно утверждавшим свое кредо. Еще М. Горький
отметил «изумительное милосердие к человеку», отли-
чающее его новеллы. Выделяя противоречивость
развитая истории, извечную расщепленность челове-
ческой культуры, он всегда защищал свободу, разум,
гуманизм против деспотии, насилия и обскурантизма.
Эта позиция закономерно привода его к той сфоро
культуры, в которой всегда бушевали страсти, с осо-
бой непримиримостью сталкивались фанатизм и сво-
бодомыслие,—к религии. «

Именно религия, теология, их исторические фор-
мы и проявления в человеческих судьбах — такова
тема, объединившая произведения, включенные в дан-
ный сборник. Невольно может возя икнуть мысль
о старомодности таких сюжетов, имеющих лишь исто-
рический интерес. Что. собственно говоря, поучитель-
ного в рассказе о религиозном деспотизме «женевского
папы» XVI века, о мытарствах Франца Месмера, так
и не преодолевшего своих астрологических представ-
лений, о самодельной пророчице Мэри Бейкер-Эдди
для нашего времени, гордо именующего себя эпохой
научяо-телнпческой революции?

Однако даже беглый взгляд на современность по-
кажет преждевременность такого вывода В буржуаз-
ном мире каждодневно совершается насилие зад со-
вестью, процветают деспотизм и пспрапие демократи-
ческих свобод. При этом политическая реакция охот-
но использует религиозные предрассудки, разжигает
слепой фанатизм, мракобесие. Под предлогом «защиты
веры» практикуется терроризм и беспредельная же-
стокость, реакционнейшие программы освещаются
авюритетом Библия или Корана, раздаются призывы
к «священней» войне против иноверных или к «кре-
стовому походу» против социалистических стран.

Нет, так называемый религиозный фактор никак
не остался в прошлом. В оботасозке обостряющихся
социальных противоречий он оказывает заметное воз-
действие на общественную жизнь буржуазного мира.
Больше того, в последние десятилетия совершается
подлинный бум увлечения астрологией, спиритизмом,
мистикой. Об этом свидетельствует хотя бы факт бур-
ного возрождения религиозных «культов», или «рели-
гий Нового века», активизация экстатических сект,
смыкание правых кругов с религиозными фундамен-
талистами. Нередко религиозные проповедники нахо-
дят авторитетнейшую поддержку у буржуазных есте-
ствоиспытателей, и «многие мистические силы, кото-
рые когда-то'были торговой маркой колдовства и вол-
шебства, ныне демонстрируются физиками под стро-
гим лабораторным контролем и принимаются от
имени науки»1.

Стефан Цвейг, говорили мы,— представитель бур-
жуазной культуры, и не составляет большого труда
отыскать в его воззрениях немало ненаучных положе-
ний, буржуазно-идеалистических предрассудков, иллю-
зорных представлений о путях общественно-историче-
ского процесса. Но в наше время, когда мракобесие
и фанатизм способны поставить под угрозу будущее
цивилизации, все силы человеколюбия, мира и свободы
должны объединиться, чтобы решить вопрос всех во-
просов — предотвращение ядерней катастрофы. Здесь
страстный призыв Стефана Цвейга в защиту гуманиз-
ма, человеческой свободы, разума приобретает особую
остроту и социальную содержательность.

Так что публикуемые произведения могут заинте-
ресовать современного читателя не только яркими
характеристиками персонажей далекого прошлого. Они
помогают увидеть сложность взаимоотношений рели-
гии и политики, христианской веры и естественно-
научных знаний, лучше понять истоки многих явле-
ний, характерных для сыиопшей ситуации на
Западе.

По жанр историко-художественной документали-
стики весьма ответственный. Историческая достовер-
ность и художественный субъективизм здесь могут
вступать в различные, не всегда органические взаимо-
отношения. У нас нет намерения вмешиваться в чи-
тательское восприятие публикуемых очерков кан

< Н и п I О а V с. ТЬе СиН Ехр'о»1эп, Еивепс, О.-едоп, 1980,
Р, 9—10,
художественных произведений и подвергать их лите-
ратурно-критическому разбору. Специфика данного
сборника, однако, заставляет более внимательно
рассмотреть вопрос об их исторической достоверности.
В самом деле, каждое из публикуемых произведений
рассказывает о судьбах и событиях, мало известных
нашему читателю. Причем Цвейг не просто описывает
их, он настойчиво утверждает собственную интер-
претацию важных эпизодов истории. Тем самым его
очерки мсгут восприниматься как едва ли не единст-
венный источник для их понимания. Поэтому' в пре-
дисловии целесообразно прежде всего посмотреть, на-
сколько исторически и теоретически достоверны пред-
лагаемые интерпретации, какова их атеистическая
значимость в каши дни.

* ♦ »

Книга «Совесть против насилия. Кастеллио про-
тив Кальвина» была закончена в апреле 1936 года. То
было время мучительных раздумий и внутреннего смя-
тения для австрийского писателя. Далеко не сразу
Стефан Цвейг, уже завоевавший всемирную извест-
ность как решительный гуманист, выступил с прямым
осуждением германского пацизма, включился в актив-
ную политическую борьбу против него. Так, в своем
произведении «Триумф и трагедия Эразма Роттердам-
ского» (1933) он дает весьма односторонний портрет
великою гуманиста. Писатель не столько раскрывает
конкрстЕО-историчсское значение деятельности Эраз-
ма, сколько подгоняет его образ под собственный
идеал элитарною мудреца, сознательно отгородивше-
гося от острых политических схваток. Однако рост
массового антифашистского движения, а также крити-
ка политического нейтрализма Цвейга, раздававшаяся
в антифашистском лагере, заставляли писателя более
трезво оценивать роль активной общественной дея-
тельности. Эволюция взглядов Цвейга нашла отраже-
ние в ярком жизнеописании «Мария Стюарт» (1935)
и, далее, в книге «Кастсллио против Кальвина»,
в которой уже на первых страницах автор решительно
прощается со своим прежним кумиром, лротитопостав-
ляя «мастеру компромисса» Эразму Себастьяна Кастел-
лио, вступившего в открытую борьбу со всесильным
Кальвином

Едва ли нужно пояснять, что данное произведение
имело отчетливо антифашистскую направленность.
Имение в режиме «женевского папы».- -во всепрони-
кающей слежке, системе репрессий, подавлении вся-
кой свободы мысли, зловещим символом которого ста-
ло сожжение Сервета, писатель увидел прототип
нацистского «повою порядка» и вложил в его осужде-
ние всю силу и страстность своего таланта. Это
определило специфику данпого произведения, непо-
средственно выраставшего из напряженных, окрашен-
ных в трагические тона, размышлений Цвейга
о судьбах европейской цивилизации

Писатель встретился здесь со сложными общест-
венными явлениями. Речь шла не престо о судьбе
отдельных личностей XVI века, но о переломном. мо-
менте в истории континента, когда очерчивались кон-
туры сокремеиной европейской культуры, сталкива-
лись такие мощные идейные течения, как Возрожде-
ние и Реформация, отразившие становление новых
буржуазных отношений. Лишь учитывая специфику
социальных противоречий той эпохи, можно было по-
нять смысл и значение взаимных отношений основных
персонажей этого произведения. *

Данное обстоятельство, однако, не лежит па по-
верхности, В XVI веке «всякое* общеувепное и поли-
тическое движение вынуждено было,— писал Эн-
гельс, — принимать теологическую форму»1, а обсуж-
дение злободневных социальных проблем велось на
языке традиционных христианских догм л символов.
Основные герои произведения Цвейга — богословы,
которые свои позиции выражают в ходе дискуссий
о наиболее адекватном прочтении священного писания.
Чтобы понять то время, необходимо было за идеоло-
гическими схватками, выступавшим к на поверхности,
увидеть то действительные общественные силы и про-
тиворечия, которые их обусловили. Об эпохе, любил
подчеркивать Маркс, нельзя судить по иллюзиям, ко-
торые она разделяет, необходимо реконструировать
объективную историчоски-кодкретпую сбстановку, по-
рождающую зти иллюзии. Лишь при таком подходе
исторические персонажи начинают жить собственной
жизнью, а не выступать в качестве иллюстраций
чувств и представлений современного автора.

Советские литературоведы подробно проанализи-
ровали метод, применяемый Ст. Цвейгом при создании
своих «романизированных биографий»2, В частости,
они указали на преувеличение роли отдельных лич-
ностей в истории, на недостаточное вниманий к специ-
фическим для каждой эпохи социально-политическим
противоречиям, что нередко приводило писателя
к упрощению, тенденциозности цри характеристике
исторических персонажей.

Конечно, книга о Кастеллио создана рукой под-
линного мастера, достигающего предельной вырази-
тельности в описании своих героев. Его главная зделу-

* Маркс К. и Энгельс Ф. Соч„ т. 21, с. 314.

’ См., например: Сучков Б. Лики времени. М., 1961
и его предисловии к отдельным падениям С. Цвейга. Укажем
также на работы А. Русаковой, Ю, Семикава, Л. Симонян,
и. Иноаелцеьа и Е. Тренина.
га, конечно, портрет Кальвина — богослова, уникального
по непреклонной логичное!и, властолюбию, мессиан-
скому осознанию своего долга. С эмоциональностью
и достоверностью Цвойг рисует безрадостно казармен-
ную атмосферу в Женеве времен Кальвина. Особой
драматичности и напряженности достигает Цвейг
в описании суда над Сервегом, в воссоздании картины
его казни. Выразительны и другие портреты: С. Ка-
стеллио, Г. Фароля, Т. Веза. Книга основана на мно-
гочисленных исторических источниках и достоверно
воспроизводит события и факты, о которых идет речь.
Как художественное произведение, как яркий рассказ
о событиях далекого прошлого, событиях малознако-
мых и трагических, очерк заслуживает высокой
сценки, и первая публикация его перевода — событие
для поклонников таланта австрийского писателя.

Приходится, однако, констатировать, что именно
в этой книге отчетливо проявилась ограниченность
субъективистско-психологического подхода Цвейга к
важнейшим историческим событиям Цвейг любил го-
ворить, что у него естрасть разгадывать психологиче-
ские загадки перешла в манию». Как обычно, он
строит весьма напряженный сюжет, и читатель зна-
комится со множеством таких загадок. Однако сксро
выясняется, что поступки истерических деятелей
невозможно объяснить, пе анализируя весь социально-
политический контекст, в котором они живут.

Да, мы сталкиваемся с отношениями непримири-
мых соперников. Кальвин действительно сделал все,
чтобы погубить Сервета и Кастеллио, он плел интриги,
апеллировал к помощи инквпсиции, лицемерил и кле-
ветал на своих коллег. Чем же объясняется такая
враждебность, что определило остроту конфликтов?
По логике изложения причина таится в очевидной пси-
хологической несовместимости героев книги, которые
как бы олицетворяют предельно «чистые» психологи-
ческие тисы: Кальвин — воплощение бездушного ра-
ционализма, деспотизма, фанатизма, Сервет— импуль-
сивности, бессистемности, дилетантизма, Кастеллио —
благородной учености, терпимости, нравственной
чистоты, Иных причин, выходящих за рамки
индивидуальных особенностей, писатель не показы-
вает, а поэтому вынужден всемерно сгущать, гагнетать
эти коитрастные черты, приспосабливать поведение
и образы героев к маскам, которые он им выдал.
И тогда Цвейг дисатель вступает в противоречие
с Цвейгом историком.

Чем, например, объяснить, что прежде жизнерадо-
стный «веселый город Женева» добровольно подчи-
няется изнуряющему деспотизму «мономана» Кальви-
на? Более того, почему, изгнав Кальвина, отцы города
через три года униженно просят его вернуться? Отку-
да, в конце концов, проистскаот беспощадная нена-
висть Кальвина к Сервету, ненависть, доходящая до
того, что Кальвин отказывается заменить сожжение на
медленном огне обычным — милость, которую почти
всегда оказывала инквизиция?

Эти и многие аналогичные вопросы остаются без
ответа, потому что автор отвлекается от объективных,
конкретно-исторических условий, в которых развора-
чивается деятельность персонажей книги. Эн, напри-
мер, совсем не показывает нам реальную Женеву
XVI века — довольно крупный по тем временам город
(сеышо 10 тысяч жителей) со своим хозяйством, со-
циальным» группами, политическими течениями
и традициями. В описании Ст. Цвейга все эти «ува-
жаемые патриции», «знатные горожане» и т. п. играют
роль лишь декораций, оттеняющих лихорадочную
деятельность Кальвина. Получается, будто приезжий
реформатор навязывает властям города чуждые взгля-
ды и порядки, а они, страдая безмерно, не находят
достаточно сил для того, чтобы сбросить его диктату'
ру — воплощение непомерных амбиций п патологиче-
ского властолюбия одного человека. Между тем суть
деятельности Кальвина может быть понята лишь как
завершение длительной борьбы богатого города за
свою экономическую и политическую независимость.

Начиная с XV вока, когда Женена подпала под
власть Савойских герцогов, взявших в свои руки на-
значение епископов, городские власти воли борьбу за
собственную автономность. Выгодное географическое
положение города, быстрое развитие ремесленничества
и торговли постепенно обеспечили ему определенную
независимость, нозволили создать органы городского
самоуправления, обладавшие немалой властью. Но
борьба была не окончена, и в 20-е годы XVI века Же-
нева стала свидетелем массового восстания так назы-
ваемых «патриотов», или «детей Женевы». Епископ
призвал на помощь войска герцога, которые жестоко
расправились с бунтовщиками Действия наместника
Рима, открыто противопоставившего себя городским
властям, рооко активизировали выступления против
католической церкви, принявшие форму «протестант-
ской ереси». В 1530 году войска соседнего Берна, где
за два года до этого победили протестанты, освободили
Женову. Городской совет проводит ряд мер против
католической церкви. Но она еще пользуется немалым
влиянием, и когда осенью 1532 года неистовый Фарель
попытался начать здесь свой «крестовый поход» про-
тив Рима, его незамедлительно выдворили.

Однако идеи Реформации завоевывают а городе
все больше сторонников. В первую очередь сказывает-
ся влияние Берна. В 1535 году с ним заключен «вечный
мир», принесший Женеве независимость. Залогом союз-
нических отношений должна была стать общая про-
гесгангская вера. В процессе подготовки договора
протестантизм был объявлен официальной религией,
отменена месса, запрещены иконы и церковные укра-
шения, посещение реформированных церквей про-
возглашено обязательным.

Однако положение оставалось неустойчивым. В го-
роде активизируются различные политические силы
и объединения, обостряются классовые противоречия,
растет оппозиция масс, воторая нередко принимает
воззрения анабаптистов. Одновременно герцог и като-
лическая верхушка не прекращают борьбы за рестав-
рацию прежних исрядког. Порой чаша весов скло-
няется на их сторону — в частности, вскоре после
изгнания Кальвина (1538—1541), что и вынудило
юродские власти молить его о возвращении. Так,
в силу особых причин, протестантизм стал идеологи-
ческим орудием борьбы за политическую и экономи-
ческую независимость Женевы, формой эффективной
оппозиции прежней прокатолической власти. Диктату-
ра Кальвина имела отчетливый социально-политиче-
ский смысл и была направлена не столько против
своевольных модниц или добродушных обывателей,
желавших без препятствий выпить доброго вина,
сколько претив клерикальных кругов, стремящихся
к восстановлению феодальных порядков, и против на-
родной оппозиции, выступавшей против гнета крупной
буржуазии.

Цвейг, разумеется, понимает, что Кальвин вел
яростную борьбу аа власть, и ярко рисует ее этапы.
Он, однако, нигде не говорит, что Кальвин высту-
пал как идеолог складывающейся буржуазии, и его
учение в своих существенных чертах было обуслов-
лено ее классовыми интересами. Так, по мнению
Цвейга, «закоснелый догмат предопределения» озна-
чал отход от того крута проблем, который был намечен
Реформацией, в частности трактатом Лютера «О сво-
боде христианина». Конечно, взгляды Лютера проде-
лали определенную эволюцию. Но догмат о предопре-
делении всегда, пусть в «свернутом виде», составлял
существенный элемент его вероучения. Когда
в 1524 году Эразм выступил с осторожной критикой
концепции предопределения, Лютер ответил яростным
трактатом «О рабской воле» в ее защиту. В частности,
он писал: «Бог все видит, предопределяет и осущест-
вляет своей неизменной волей. Этим ударом молнии
свободная воля человека повергается в прах». Именно
данное послание произвело особое впечатление на
молодого парижского богослова (Кальвин был на
26 лет моложе Лютера) и стало стержвевой идеей его
«Наставления в христианской вере». И это вполне
объяснимо: концепция «личной веры», «избранничест-
ва» к спасению, догмат предопределения исторически
выступили как способ разрушения теологического
фундамента, на котором Рим строил свою власть,
а именно: учения о церкви как непременной посред-
нице п доле спасения Напомним, что Маркс опреде-
лял протестантизм, как «буржуазную разновидность
христианства», Это большой сложный вопрос, и здесь
нет возможности останавливаться на нем. подробно1.
Но отметим другую сторону дела. Догмат о предопре-
делении, отмечал Энгельс, «был религиозным выра-
жением того факта, что в мире торговли и конкурен-

• Все эти прсблеми обстоятельно архивируются Ф, Ка-
пелюшем в фундаментальном труде «Религия раннего капи-
тализма» (М., 1931). Ухажем и на аеляколопвую статью
Б. Ф. Дорпшвва «Кальи в и кальвиии-'ы» (Вопр. истории
религии и атеизма. Вып. VI. М., 1658), Наиболее системати-
ческое исследование идеологической ситуации XVI века,
а том числе и Реформации, предпринято в недавне вышед-
шем коллективном труде «Философия эпохи ранних буржуаз-
ных революций» (М., 1Я53)
цип удача или банкротство зависят не от деятельности
или искусства отдельных лиц, а от обстоятельств, от
них не зависящих Определяет яе воля или действие
какого-либо отдельного человека, а милосердие могу-
щественнейших, но неведомых экономических сил»1.
Теократический идеал, воплощенный Кальвином
в Жепевз, сыграл важную роль в буржуазных револю-
циях. «Его доша,—писали Маркс и Энгельс о Кальви-
не,— отвечала требованиям самой смелой части
тогдашней буржуазии»7. «В кальвинизме,— отмечал
Энгельс,—нашло себе готовую боевую теорию второе
крупное восстание буржуазии»3. Речь идет о тем, что
последовательно теократическая концепция Кальвина
предполагала приход к власти крупной буржуазии,
решительную ликвидацию феодальных порядков (при-
вилегированных сословий, ростовщиков, монахов
и т. и.). Кальвинизм создал монолитную организацию
людей, почитавших себя «избранниками божьими»,
непреклонными и решительными в достижении своих
целей, которые они объявляли продуктом высших не-
бесных предначертаний.

В Реформации участвовали различные классы
и социальные слои, выдвигавшие свои собственные
социальные идеалы и проекты реформации церкви.
Наряду с бюргерским крылом, к которому принадле-
жали и Лютер, и Кальвин, существовала народная
реформаций, выдвигавшая радикальные социальные
требования. К ней относились Т. Мюнцер, анабапти-
сты и др. Кальвинизм был идзологией крупной бур-
жуазии, и духовная деспотия, которую установил
Кальвин, была прямо направлена против всякого про-
явления народного протеста, против любого свобсдомыс-

'МарксК. к Энгельс Ф, Соч.. т, 22, с. 308,
’ там же, т. 21, с. 315

* Там же, т, 22, с. 305.
лия. И именно эю размежевапко в рядах противников
католицизма следует учитывать, чтобы понять суть
взглядов Сервета и Кастеллио, равно как к характер
их взаимоотношений с Кальвином.

« * •

Сервету не очень повезло в книге Цвейга. Выдан-
ная ему маска — вспыльчивости, импульсивности,
дилетантизма— обеднила черты этого выдающегося
мыслителя и ученого. Вопреки представлениям Цвей-
га, Сереет был одним из образованнейших людей
своею времени. Он изучал древние языки, математи-
ку, право в университетах Сарагосы и Тулузы, впо-
следствии медицину, философию и географию в Па-
рижском университете. Уже первый трактат о троице
двадцатилетнего богослова поразил современвикО'З
глубокой начитанностью автора в грудах отцов церк-
ви. В Париже Сервет получил звание магистра
искусств и доктора медицины, читал университетские
курсы по математике, астропомии и географии. Так
что квалифицированность его комментария к <Гео-
графии» Птолемея (об этом упоминает Ст. Цвейг)
объясняется не просто его природной восприимчиво-
стью, нс 1 реждо всего серьезной профессиональной
подготовкой.

Да е смысл полемики с Кальвином определялся
вовсе не причудами темпераментного испанского
богослова, а имел глубокую социальную подоплеку.
Сервет бы.т выдающимся представителем так назы-
ваемого антигринитариэма, или унитаризма,— широ-
кою религиозно-общественною «еретического» движе-
ния, отвергавшего один из центральных устоев офи-
циального христианства — догмат о троице. Его исто-
ки восходят к II—III векам, но особо широкий размах
оно приобрело в XV—XVI веках, когда антитрипита-
рии под разными названиями (ариапе, ссциниане,
буцнеисгы, польские братья и др.) активно девствова-
ли во многих странах. Антитринит аризм выступал
и воспроизводился как форма социальной оппозиции
католической церкви. Его последователи отстаивали
право свободною толкования Библии с позиции разу-
ма, признавали способность людей к нравственному
самоусовершенствованию, подчеркивали «человече-
ские» начала в Христе. Наиболое радикальные из них
приходили к деизму и пантеизму, защищали право на
свободу совести и лозунг социального равенства.
Разумеется, Сервог как искренний христианин выс-
шим авторитетом объявлял Библию. «Даже сокровища
естественных наук скрыты в Христе»,— заявлял он.
Ио для того чтобы их извлечь, считал он, необходимо
опираться на конкретные исследования природы. Эта
позиция коренным образом расходилась с установкой
основоположников протестантизма.

Было бы наивно полагать, будто Кальвин сжег
Сервета потому, что тот вплотную подошел к откры-
тию малою круга кровообращения — Кальвина никак
не волновали медицинские представления испанского
богослова. Однако Се рвет бросил вызов авторитету
Кальвина; отрицание догмата о троице было фермой
борьбы против духовной диктатуры «женевскою па-
пы» н представляло реальную опасность. В начале
40-х годсв правление Кальвина в Женеве вызывало
все более активную организованную оппозицию.
В самом городе почти открыто высказывались сомне-
ния в истинности его вероучения, и прежде всего —
догмата о предопределении. В этих условиях амеппо
Сервет, известнейший богослов и ученый, давний
оппоиенг Кальвина, представлялся ему опаснейшим
противником. Да и в глазах врагов ясеневского рофор-
матера он был символом свободомыслия, которого
Кальвин боялся прежде всего. Поэтому неожиданный
приезд Сервета в Женеву крайне напугал Кальви-
на, и он предпринял все, чтобы добиться его сож-
жения, которое прежде всего являлось политическим
актом.

По замыслу Цвейга центра литым персонажем
книги является Себастьян Кастеллио Нам, однако,
представляется, что по яркости и жизненности его
образ уступает образам Кальвина и Сервета. Отчасти
это можно объяснить бедностью исторических данных.
Цвейг тем не менее недооценивает внимания иссле-
дователей к его судьбе. Она волновала его совремек-
ников, в частности Мишеля Монтеня1. В 1578 году
известнейший антитринит арий Ф. Социн издал ряд
произведений Кастеллио. С той поры о нем накопилась
обширная литература* 2.

Так что заслуга писателя не столько в том, что
оз приводит какие-то новые данные о жизни С. Кас-
теллио. Главное: он ярко рассказал о нем широкому
кругу читателей, авторитетно восстановил имя
Кастеллио з ряду мужественных бооцов против ду-
ховного деспотизма. Цвейг но скупится па панегирики
по адресу Кастеллио, даже называет его «самым
образованным, человеком своего времени». И все же
порой его жизнеописание приобретает характер «ро-
зовой био-рафииВ чем же дело?

Как нам представляется, причина в том, что
писатель недостаточно оттенил то главное, что выде-

* См.: Монтень Мишель, Опыты, Книги 1—11.
М.—Л., 1979, с. 206.

2 Из работ на русском языке 'отметим содержательную
книгу «Проповедник религиозной терпимости в XVI веке»,
написанную известным исследователем ьроф. И, Лучидким
(М1896).
ляло Кастеллио среди многих других защитников
гуманизма. а именно: его народный демократизм.
Цвейг настойчиво пытается изобразить его в амплуа
одинокого рыцаря, окруженного тупыми силами,
представителем узкой «аристократии духа», всецело
живущим в мире высших абстрактных ценностей.
В такой характеристике так или иьачэ сказались
представлении Цвейга о собственном месте и писа-
тельском долге в тогдашней Европе

Между тем человек по имени Себастьян Касгел-
лио был интересней и значительнее. Всей своей
яшзнью, деятельностью он был связан со своей эпо-
хой, с переживаниями людей, из среды которых вы-
шел. Кастеллио вырос в бедной крестьянской семье,
проживавшей на юге Франции, он прошел суровую
житейскую школу, и все, нею добился,—результат
трудолюбия и настойчивою стремления к знаниям.
Он всегда оставался верным тем простым моральным
ценностям, которые привил ему отец, и стремился
воспитать их у своих учеников. Кастеллио неодно-
кратно подчеркивал свою неприязнь к аристократам
духа: «Гордые своими знаниями,— писал он,— они
едва ли удостаивают звания человека всех непросве-
щенных». Цвейг часто возвращается к спору Кастел-
лио с Кальвином по поводу французского перевода
Библии. Но упомянем о главном: Кастеллио был
вдохновлен идеей сделать Библию понятной для не-
искушенных читателей, максимально приблизить ее
перевод к языку простых людей, живущих на ого
родине С горечью он констатировал, что представи-
тели учености часто называют простых людей «неуча-
ми». «глупцами». А поэтому в предисловии к своему
переведу Библии, изданному в 1551 году, он спе-
циально подчеркивал: «Имея в виду одних «глупцов»,
я в своем переводе старался употреблять самые про-
стыо, общеупотребительные и общепонятные слова
и выражения».

Величие Кастел.шо ярко проявилось в его педа-
гогической деятельности. В эпоху фанатической зуб-
режки Кастеллио преподаватель основной упор делал
на развитие сообразительности, на самостоятельность
понимания, нс сознательность усвоения знаний Обу-
чение он совмещал с нравственным воспитанием, при-
вивал своим ученикам чувство справедливости, мо-
ральной стойкости, честности и мужества в отстаива-
нии собственных убеждений. «Нужно повиноваться
истине, а не большинству»,—призывал он. Написан-
ное им в форме диалога учебное пособие (о ном упо-
минает Цвейг) многими специалистами расценива-
лось как «настоящая революция в педагогике». Оно
выдержало множество изданий и до конца XVIII века
служило учебником в большинстве учебных заведений
Германии и ряда других стран Европы. Одним сло-
вом, это был яркий, крупный ученый, сознательно
посвятивший себя делу народного обучения и воспи-
тания — сочетание для того времени весьма редкое.

Цвойг явно переоценивает духовное одиночество
Кастеллио. Его блестящие работы в защиту принципа
религиозной терпимости, во многом предвосхитившие
последующее обсуждение этой темы крупнейшими
европейскими мыслителями, получили широкое рас-
пространение и известность уже среди современни-
ков. У Кастеллиз было немало близких и верных
друзей-единомышленников, с которыми он вместе вы-
ступал против духовного деспотизма. Он считал себя
последователем Эразма и во многом разделял взгляды
анабаптистов и антитринитариов. Так что его дружба
со знаменитым анабаптистом Давидом Йорисом вовсе
не была случайной, равно как а выступление в защи-
ту Сервета. В тех условиях Кастеллио пе мег открыто
объявить себя его сторонником, но ясно, что он за-
щищал Сервета не просто как жертву религиозного
фанатизма, но и как мыслителя, близкого ему по
убеждениям и духу. Историческое величие Себастьяна
Кастеллио, таким образом, вовсе не в том, что он
представлял какие-го извечные силы Разума и Сво-
боды. Кастеллио предельно ярко выразил идеи и цен-
ности, которые отражали реальные, конкретные инте-
ресы простых людей и в меру своих сил последова-
тельно боролся за их воплощенно в жизнь.

Завершая разговор об атой книге, еще раз под-
черкнем: в глазах автора и его современников опа
имела ясный антифашистский пафос, что и
определило предложенную писателем интерпретацию
событий далекого прошлого Иными словами, в дея-
тельности Кальвина Цвейг выявлял и обличал именно
ге черты, которые, по его мнению, символизировали
анти гуманизм нацистского режима. В выборе такой
темы Цвейг проявил несомненную писательскую зор-
кость. Дело в том, что физическое насилие над масса-
ми нацизм (в отличие от прежних военных, деспоти-
ческих диктатур и бонапартизма) дополпяет целенап-
равленным идеологическим воздействием: созданием
системы жесткою подавления независимой мысли,
самостоятельного разума, внедрением стандартов
мифологического сознания, культом фюрера как но-
сителя высшей власти и абсолютной истины и т. д.
И здесь обнаруживается принципиальная однотип-
ность такого режима с теократическим правлением
Кальвина.

Напомним важную мысль В. И. Ленина о том, что
господствующие классы всегда нуждались в «функции
палача» и «функции попа». Опа фиксирует крайне
важной обстоятельство' именно религия исторически
первой выступила з качестве оружия духовного гне-
та, средством манипулирования массовым сознанием,
скрывающим подлинную природу деспотизма. И не
случайно Энгельс оценивал кальвинизм как «подлин-
ную религиозную маскировку интересов тогдашней
буржуазии»’. Прошло почте полстолетия со времени
выхода книги Цвейга. Общественно-исторический
опыт и научные исследования дают ныне возмож-
ность глубже объяснить и сущность фашизма, и при-
роду власти «женевского папы» Но кпига эта помо-
гает глубже понять специфическую, далеко не одно-
значную роль религии и в современной социально-по-
литической жизни.

Да, учение Кальвина отразило исторически конк-
ретные интересы формирующегося буржуазного строя
и слоссбстеоьало (как убедительно показал М. Вебер,
книгу которого упоминает Цвейг) развитию частною
предпринимательства. Но отразило в мистифицирован-
ной, искаженной форме. Оно, например, включает
представление о «божьих метлах», или «небесных
мстителях», которых бег избирает для практического
осуществления своей воли. Тем самым отчетливо про-
является специфическая черта политических про-
г рамм, выступивших в религиозной- оболочке, а имен-
но: возможность узкие корыстные классовые интересы
выдавать за «требования веры», подчинять поиски
истины давящему авторитету Священного писания,
оправдывать любой деспотизм и жестокость. История
пестрит примерами, когда захватнические войны вы-
давались за «священные», когда реакционные полити-
ческие программы оформлялись как «крестовые по-
ходы», «борьба за истинную веру», «защита» нацио-
нальных религиозных ценностей и т. п. Мы уже
отмечали, что реакционные импёриалистические силы

। Маркс К. и Энгельс Ф,*Сеч., т. 2|, с, 215.
охотно применяют такую практику и поныне. Вот по-
чему книга Стофана Цвейга полностью сохраняет свое
значение в борьбе против современного клерикализма
и мракобесия.

* * •

Франц Антон Месмер и Мэри Бейкер-Эдди — фи-
гуры иного истерического масштаба, чем Кальвин
и Сер нет. Однако в их судьбах проявилась загадка,
не менее сложная, чем в предшествующей книге.
Б конце концов дело сводится к простому факту, но-
вые знания часто зачинали свое существование
в культуре как элементы господствующих ненаучных,
религиозных концепций. Тем семым речь идет об од-
ном из аспектов более общей проблемы — об истори-
ческих взаимоотношениях научных взглядов и рели-
гиозной веры, проблемы, пе утратившей своей актуаль-
ности и по сей день.

По замыслу автора, жизнеописания Фр. Месмера
и Бейкор-Эдди должны зафиксировать противоборст-
вующие начала человеческой природы: здравомыслие,
добросовестность, скромность, с одной стороны,
и истовую фанатичность, обскурантизм, властолю-
бив— с другой. Прямо противоположными оказы-
ваются и финалы, иллюстрирующие излюбленную
схему Цвейга- благородный и честный Месмер уми-
рает в бедности и забвении, а неразборчивая в средст-
вах М. Бейкер-Эдди возносится на вершину славы
и материального процветания.

С особой теплотой Ст. Цвейг повествует о своем
соотечественнике, случайно наткнувшемся па таинст-
венные силы, используя которые ои смог излечивать
болезни, прежде считавшиеся безнадежными. Всю
жизнь он безуспешно пытался гонять природу этих
сил, пал жертвой дурпои сенсации и окружения шар-
латане! , был отвергнут академическими кругами, опо-
зорен и уМар в изУнМйИ. Пафос Цвейга в том, чтобы
реабилитировать Месмера перед сакрёмвкаостъто,
снять с пего клеймо знахаря, ввэсти австрийского вра-
ча в пантеин благородных исследователей-иодъижни-
ков, обогативших человеческие звания.

Напротив, восхождение к славе М. Бейкер Эдди
выглядит как вызов здравому смыслу, как загадка
другого рода. Малограмотная пророчица, проповедница
явного обскурантизма, стяжательница и лицемерка
стала «божественной матерью» широкого религиозного
движения, которое разом, словно лесной иожар, охва-
тило многие города Северной Америки. Опа удостои-
лась высшего поклонения тысяч и тысяч американцев,
нажила миллионное состояние, превратилась в живую
легенду, в олицетворение мудрости и чистоты.

Позиция самого писателя совершенно ясна: он вы-
ступает в защиту разума против суеверий, знаний
против слепой веры, просвещенности против скудо-
умия. Он бурпо негодует против несправедливостей
истории, неспособной оценить подлинное свободолю-
бие, честность, бескорыстие. Это — благородный
пафос страстного ,’умаписта. Если, однако, рассматри-
вать рассуждения Цвейга как объяснение загадок
реальной истории, то иридется признать, что оно да-
леко не всегда оказывается убедительным.

Главная причина остается прежней: Цвейг не учи-
тывает социальную природу религии, не рассматри-
вает ее как исторически закономерпый, «внутренний»
продукт общественно-исторического процесса, как
«звено действительного мира» (Маркс). Загадки, о ко-
торых шла речь, он в конце концов объясняет непод-
готовленностью общественного мнения к восприятию
идей Месмера и, напротив, умЬнием М. Бейкер-Эдди
предложить взгляды, привлекательные для нетребова-
тельных масс, искусно манипулируя их миросщуше-
вием. Поэтому сн не в состоянии указать на подлин-
ные корни религиозных верований, объяснить сущ-
ность и социальную функцию религии на различных
этапах человеческой истории.

Так, выступая против суеверий, невежества, ре-
лигиозного фанатизма, Цвейг обрушивается на фран-
цузских материалистов XVIII века (которые, как мы
знаем, ярко п воинственно боролись против суеверий
и религиозного фанатизма), поскольку они игнори-
ровали духовное начало. Да, французскому материа-
лизму была присуща механистическая ограниченность.
Однако она была исторически незбежной и зяамено-
вгла прогросс в человеческом знании.

Такой подход к религии с позиций идеалистиче-
ского крктипизма во многом предопределяет облик ге-
роев его произведений, публикуемых в данном сбор-
нике. Очерки о Месмере и М. Вейкер-Эдди, ня наш
взгляд, принадлежат к числу лучших образцов этого
жанра. Они написаны плотно, сжато, живописно пере-
дают обстановку того времени и переживания главных
персонажей. Выразительно и лаконично описаны Вена
и Париж XVIII века. Красочен портрет Месмера
в окружении искренних друзей и фанатичных после-
дователей, мелких шарлатанов и придворных аристо-
кратов. Но как только дело доходит до объяснения
превратностей судьбы Месмера, заметно гаснет чувст-
во историчности, которое Цвейг демонстрировал
в амплуа бытописателя. Во всяком случае он явно
недостаточно учитывает те реальные и исторически
изменчивые отношения, которые складывались между
наукой и религией, вырывает своею героя из духовных
и интеллектуальных связей, которые и определили
как тип его мышления, так и место в истории науки,
навязывает ему роль некоего интеллектуального Дон-
Кихота.

По Цвейгу сила религии определяется искусством
проповедников, их умением уловить аастроения ауди-
тории. Да, это многое объясняет в реакции паствы, но
не отдельные личности намечают принципиальные
переломы в культуре, указывают ей русло дальней-
шего движения. Они лишь кеЕценгуа лизируют. оформ-
ляют те массовые сдвиги я мироощущении людей,
которые вызываются изменением условий материаль-
ной жизни. Богослов, конечно, способен предложить
самые различные варианты объяснения Священного
писания, но оказать воздействие на сознание масс,
стать в их глазах «мессиов», «спасителем» он может
лишь в гом случае, если его интерпретации будут
как-то «вписываться» в повседневный опыт людей,
выступать как его «разъяснение» и продолжение.

И если мы желаем понять роль того или иного
идеолога, исследователя, ученого, то должны прежде
всего учитывать идеологическую ситуацию, зависящую
от объективных условий жизни людей; от социально-
политической ситуации, не подменяя ее оценкой ин-
дивидуальных особенностей человекд, о котором идет
речь: фанатик, гуманист, лицемер и т. п. Лишь такой
подход позволяет достоверно реконструировать слож-
ные исторические взаимоотношения религии и науки,
равно как и судьбы людей, которые, подобно Месмеру,
доводят до сведения научной общественности прежде
неизвестные факты.

Наука —не просто сумма знаний о внешнем ми
ре, но и специфическая форма деятельности, а поэто-
му ее эффективность ю многом определяется теми
установками, которые ориентируют исследователя на
изучение глубинных закономерностей, на решимость
не считаться с отжившими авторитетами и взглядами.
Здесь выявляется крайне существенное обстоятельст-
ва: эти широкие мировоззренческие ориентиры не мо-
гут быть выведены лишь из сферы научного творче-
ства, они определяются всей духовной Жизнью обще-
ства.

Красноречивым примером могут служить средние
века, когда церковь подмяла под себя все формы об-
щественного сознания. Именно она задавала ориен-
тиры научной деятельности, стремясь превратить ее
в способ подтверждения собственного вероучения. Это
нашло выражение в засилье схоластики, пытавшейся
разработать рациональный путь постижения бытия
бога, используя ванные астрономии, физики, логики,
математики и т. п.

Такие установки не только влияют на направле-
ние естественнонаучных исследований, но и предопре-
деляют форму, в которой интерпретируются «новые»
знания.

В понимании того, что религия закономерно воз-
никает как определенная форма идеологии, навязы-
вающая свои мировоззренческие установки ученым,
активно выступая против всяких интерпретаций, не
укладывающихся в ее канонические доктрины, и ле-
жит ключ к разгацко событий, описанных Цвейгом.

Цвейг излагает историю Месмера по простой и,
кажется, единственно логичной схеме: добросовестный
исследователь наталкивается на неведомые «чудесные
силы» и безуспешно пытается пайтп им рациональное
объяснение. Реальная история, однако, была сложнее
и интереснее.

Мировоззрение Франца Антона Месмера складыва-
лось в принадлежащих иезуитам колледже в Констап-
це и университете Длллингсна, где он изучал преиму-
щественно теологию и философию. Позже (уже в Вене)
он стал основательно штудировать медицину и есте-
ствознание. Отсюда любопытная вещь. Цвейг прав
в том, что Моей ер объявлял себя противником магии,
волшебства, предрассудков и постоянно подчеркивал
свой научный подход. По весь строй его мышления
и ключевые теоретические понятия развивались цели-
ком в русле характерных для средневековой теологии
(в ту пору уже сходящих на нот) натурфилософских
представлений, в которых мысль о связи здоровья
людей с состоянием небесных тел имеет долгую тра-
дицию.

Да, в 1775 году Месмер на основании своей
успешной медицинской практики сделал заявку на
серьезное научное открытие. По все дело в том, что
суть его он сформулировал задолго до знакомства
с действием магнитов, изготовленных придворгым
астрономом Максимилианом Геллем.

Как справедливо отмечает Цвейг, для докторской
диссертация Месмера «О влиянии планет» (1766) ха-
рактерен «налет мистики» и «влияние средневековой
астрологии». Отмстим и другое она содержит все
принципиальные положения, которые в истории куль-
туры обозначили «месмеризм» — причудливое сочета-
ние средневековых астральных представлений с фраг-
ментами естественнонаучного знания (корпускулярная
теория и законы тяготения Ньютона, уравнения
Кеплера, как, впрочем, и его представление о «живой
душе» Вселенной и т. д.).

Диссертация задгмапа и написана в форме науч-
ного трактата. Ее содержание, однако, можно опреде-
лить как секуляризированный вариант теологической
концепции. Выдвигая задачу познать все возможные
связи я отношения между космосом и человеком, ав-
тор настаивает са существовании таких универсаль-
ных законов, которым подчиняется и физический
мир, и мир живых существ. «ЯЛю,—пишет он,—что
созвездия, эти гигантские магниты, господствуют и гад
людьми. Здесь действует всеобща* * сила притяжения,
особого рода влияние, которое мо;кпо назвать силой
животного притяжения (усау:4аз атНгцаИз)».

Поясняя это введенное пм понятие, Месмер
утверждал, что такое воздействие осуществляется по-
средством тончайшей телесной световой субстанции,
особыми физическими флюидами (поэтому мы и упо-
мянули о теории корпускул), которые проникают во все
части тела живого организма, непосредственно воз-
действуя па состояние нервов, органов чувств, на саму
«нервную жидкость». В подтверждение своих взгля-
дов диссертант ссылался на множестве примеров
зависимости состояния человека от космических про-
цессов: лунатизм, истерия, эпидемии, появление и за-
живление язв и т. п. Но факты эти имели книжное
происхождение и были взяты ап горем из опублико-
ванных работ на медико-аотралпные темы.

Уже тогда Месмер был заворожен мыслью о воз-
можной практической ценпостн собственной концеп-
ции. «В природе,— писал он,— имеется почто такое,
что в состоянии нарушать или изменять равновесие
в балансе человеческого тела, которое для многих
болезней является либо причиной, либо способом из-
лечения»1. Диссертация завершается оптимистической
фразой: «Поэтому я полагаю, что тот, кто своим та-
лантом, знаниями и терпением внесет дальнейшую
ясность в эту область, бросит яркий свет и соберет
богатый дар я в области медицинской науки»2.

Предыстория эта весьма .поучительна, поскольку
многое объясняет: особое внимание, которое Месмер

। РI е с Ь п е г К и й о И, В 111 е 1 К. а г 1, Мезтег ипс!

$е)п РтоЫет.	19И, 5. 19,

* 1Ь1д,
проявил к воздействию мот&лличесв<то магсита, лег-
кость, с которой ое расстался с представлением о его
специфических свойствах, а главное, тот факт, что
концепция «животного магнетиама» стала теоретиче-
ским наваждением, идеей, доказательству которой оз
посвятил всю жизнь.

Описывая первые шаги магнетического врачева-
ния, Цвейг бегло упоминает «некую девицу Эстер-
лин». Между тем она сыграла важную роль в судьбе
Месмера. Францель Эстерлин страдала тяжелой фер-
мой истерии и в течение двух лет жила в доме Мес-
мера в качестве постоянной пациептки. Никакое
лечение результатов не давало (о чем, кстати, Мо-
дарт-отец упоминает в своих письмах). После излече-
ния «эпатной иностранки* Месмер (впоследствии он
и Гелль оспаривали авторство на эту идею) в июле
1774 года попробовал применить магниты, которые
принесли счевицяое выздоровление. Случай этот,
разумеется, произвел особо сильно? впечатление еэ
Месмера, и он (равно как и М. Гелль) стал лихорадоч-
но практиковать лечение магнитами, сведения об
успешности которого начали расти подобно снежному
кому.

Следует отметить и другой, крайне важный факт.
В начало 1775 года (папомним, что «знатная иностран-
ка» подверглась лечению магнитами в июне 1774 г.)
Месмер публикует работ» «Описания лечения при по-
ивши магнита доктором Месмером», в которой уже не
признает особой чудодейственной силы за металличе-
ским магнитом и развивает концепцию «животного
магнетизма»—понятие, заменившее прежнее «живот-
ное притяжение».

Откуда такая поспешность оо стороны «добросо-
вестного исследователя», как Цвейг любит называть
Месмера? Она легко объяснима» Случаи успешного
лечения магнитами сыграли роль кристалла, брошен-
ною в перенасыщенный раствор: они подкрепили
астрологические представления молодого Месмера,
и концепция «животного магнетизма» возникла мгио-
весао Одним словом, суть дела была не в том, что
Месмер искал объяснения фактов необычного изле-
чения. С самого начала он рассматривал их как «до-
полнение», неоспоримое подтверждение своей «юно-
шеской гипотезы» 1766 года. И это решающий момент
для понимания дальнейшей судьбы австрийского вра-
ча, маркирующий ого подлинные исторические заслу-
ги и явным образом обусловивший драму ею :кизпи.

Подчеркнем еще раз, чго лечение магнитом было
известно в то время (пе случайно иностранец заказал
их Геллю). После сенсационных излечений Месмера
ого стали применять многие врачи (прежде всего сам
Гелль). Но Месмер настойчиво подчеркивал принци-
пиальную новизну собственного метода (отсюда его
разрыв с Геллем), считая себя автором крупного
научного открытия. Кстати сказать, он немедленно
послал во многие европейские академии заявку на
признание его концепции. Ответ пришел лишь от Бер-
линской академии, да и то весьма сдержанный: при-
знавались сами факты, но высказывалось пожелание,
чтобы сама конпеппия была подкреплена дальнейши-
ми исследованиями.

Так что приходится сделать едва ли не парадок-
сальный вывод, никак не укладывающийся в рацио-
налистическую схему австрийского писателя. Месмер
не просто описал факты успешного лечения, он
выдвинул цельную концепцию, претендующую на их
исчерпывающее объяснение. Именно она обеспечила
австрийскому ьрачу особое место в истории науки.
Ясно и другое: в то время она могла быть лишь не-
научной, неизбежно уходящей корнями в средневеко-
вую мистику и астрологические представления. Имен-
но этим, кстати сказать, объясняется «месмеромания»,
так ярко описанная Цвейгом: по самому своему содер-
жанию, склонности к тоа^агьноеъи, тайнам сеансы
Месмера органично вписывались в массовые предрас-
судки XVIII века.

Но остается фактом, что именно эта концепция,
сформулированная па языке теории, привлекла вни-
мание к научению специфических явлений человече-
ской психики. Отныне любая попытка объяснить
новые факты должна была так или иначе соотноситься
с идеей «животного магнетизма». Такова закономер-
ность развития теоретического знания: овс совер-
шается в процессе полемики с прежними концепция-
ми. Поскольку ж:е «месмеризм» но был способен
объяснить лавину новых фактов, то он неизбежно
должен был быть отвергнут в пользу научной теории,
обладавшей той же мерой предметной общности.

Таким образом, пролизанная мистицизмом кон-
цепция Месмера была непременной предпосылкой
последующих научных теорий, ив этом действительно
серьезная заслуга ее автора в истории человеческого
познания. Однако, как известно, иллюзорные пред-
ставления о «флюидах», спиритуалистические идеи
относительно гипноза господствовали до 60 х годов
ХТХ века. Цвейг рассказывает о становлении научного
понимания этого явления. Очевидно, ему было неизве-
стно, что огромный вклад в объяснение тайн челове-
ческой психики и разрушеяио их спиритуалистиче-
ской интерпретации был сделан выдающимися русски-
ми учеными, прежде всего И. Сеченовым, Д. Менде-
леевым и впоследствии И. Павловым.

Парадокс же в том, что именно эта концептуаль-
ность «месмеризма», претензия й'о автора на теорети-
ческое открытие (которая и сделала концепцию Мес
мера реальным явлением в истории культуры) стала
причиной того, что имя Месмера долгие годы
ассоциировалось с шарлатанством

С неудержимым пафосом Цвейг обрушивается на
Французскую академию за то, что она отвергла взгля-
ды Месмера как не соответствующие критериям науч-
ного исследования. Можно понять, что такое решение
авторитетнейших комиссий кажется предосудительным
и странным писателю XX века. Оно однако, принад-
лежит совершенно конкретному периоду развития
науки. К тому же автор явно модернизирует
взгляды своего соотечественника Да, Месмер доби-
вался признания его способов лечения со стороны
научных кругов и постоянно подчеркивал, что опи-
рается па естественные («натуральные») силы. Но
речь шла о натурфилософских воззрениях, характер-
ных для средних веков с их признанием фантастиче-
ских концепций и понятий. «Многое у Месмера,—
пишет Цвейг,— согласуется с нашими сегодняшними
представлениями». Едва ли это так. Месмер наткнулся
па явления, которые мы сегодня объясняем как гип-
ноз, внушение психиатра и т. д. Но сам Месмер ни
в коей мере по догадывался о психологическом
значении его сеансов. Он твердо стоял на своей по-
зиции: путем тонких и невидимых флюидов звезды
воздействуют на здоровье и общее состояние челове-
ка. Цвейг живописно передает обстановку его париж-
ских сеансов. Не будем лукавить: величественный Мес-
мер выступал в амплуа астролога.

Да, Мосмср наткнулся на явления гипноза и путем
эмпирических проб нашел наиболее эффективные
условия его применения. Однако эти процедуры были
настолько прочно впаяны в его фантастические пред-
ставления, что решение Французской академии было
не чем иным, как защитой науки от шарлатанства.
Цвейг прав: Месмера несправедливо считать шарла-
таном, и, так сказать, субъективно он им не был. Но
Месмер жил в эпоху, когда ломалась общая. картина
мира и его приверженность средневековым концеп-
циям неизбежно расценивалась как препятствие к
торжеству механистического мировоззрения, с кото-
рым в то время связывался научный прогресс. Цвейг
отвлекается от этой специфики, а поэтому его рассказ
о Месмере оборачивается морализированием по поводу
«несправедливости» истории.

Это ясно проявляется в одном высказывании
Цвейга, которому сп придает особый смысл. Драма
Месмера, говорит писатель, в том, что он родился
либо слишком поздно, либо слишком рано. Его при-
няли бы в предшествующую эпоху астрологических
увлечений или пеком позже — во уже серьезные
ученые. Фраза броская, образная, но, строго говоря,
малоубедительная. Если бы Месмер родился рань-
ше, его взгляды затерялись бы среди господствовав-
ших ненаучных представлений и он был бы забыт,
как и тс ого предшественники, которые ужо сталки-
вались с аналогичными фактами Конечно, ь XIX веке
он избежал бы клейма шарлатана, но в том лишь
случае, если бы кто-то другой' проделал до него
аналогичный духовный опыт.

Заслуга Месмера именно в том, что ему выпало
на долю выразить драматическое самосознание эпохи,
которая была неспособна усвоить новые факты сред-
ствами прежпих натурфилософских доктрин, самосоз-
нание, которое в конце концов смогло плевелы отде-
лить от пшеницы и подготовило прорыв в тайны че-
ловеческой природы, торжество научного метода над
религиозпой верой. «Животный магнетизм» Мес-
мера — наследие натурфилософии, которая, как
отмечал Энгельс, «заменяла неизвестные еше ей дей-
стьитольные связи явлений идеальными, фантастиче-
скими связями и замещала недостающие факты вы-
мыслами, пополняя действительные проблемы лишь
в васбраженпи. При этом ею были высказана многие
гениальные мысли и предугаданы многие позднейшие
открытия, но немало также было наговорено и
вздора»’,

* * »

По ь таком случае особую важность приобретает
различение реальных знаний и попы I ок включения нх
в обскурантистские доктрины, обслуживающие при-
быльный бизнес различных шарлатанов и «про-
рочиц». В этом отношении история Мэри Бейкер Эд-
ди - - классический пример, и рассказ о ней Цвейга
органически включается в сегодняшние размышления.
Здесь правомерно различить два момента. Во первых,
конкретные характеристики человека нс имени
М Эдди, ее поведения, поступков, способов борьбы за
поль «спасительницы» человечества. И второе—ее
место в контексте тогдашней духовной жязпи, пони-
мание ее в качестве социального персонаже той идео-
логической ситуации, которая сложилась в США во
второй половине XIX вока.

Едва ли можно сомневаться в том, что М. Эдди
обладала особыми способностями к внушению, свой-
ствами так называемой «харизматической личности».
И какими словами мы ни описывали бы эти способно
сти — маниакальность, фанатизм, внутренняя убеж-
денность,^ в основе их лежит то, что Цвейг любит
обозначать как мономанию — ни с чем не считающую-
ся непреклонность в достижении собственных целей.

Маркс К. и Энгельс Ф. Сеч., т. 21, с. 304—ЗС5.
Можно спорить по поводу тох плп иных деталей ее
жизнеописания. Так, юная Мэри получала определен-
ное домашнее образование (в 12 лет она уже писала
стихи), вероятно, ее болезнь была более серьезной,
чем это представляется Цвейгу, свое решение о созда-
нии «Христианской науки» она приняла лишь после
известия о смерти Квимби (1866), которое ее потряс-
ло. Но в целом \)ртрет М. Бейкер-Эдди —один из са-
мых яркпх. Пожалуй, наиболее впечатляет выявлен-
ная писателем логика превращения хронической
истерички в национальную «спасительницу», посте-
пенно прибирающую к рукам все управление быст-
ро растущей оргапизацией Эта логика так или
иначе постоянно воспроизводится и поныне, когда
речь заходит о формировании культа «живого
бога».

Напомним эти этапы: включение собственного
учения в признанную к авторитетную доктрину (чаще
всего, христианство), ссылки на откровение «свыше»
и постоянные личные контакты с «духовными настав-
никами», разработка самодельной ворсин «спасения»,
которая приравнивается к Библии, в нередко объяв-
ляется превосходящей ее Шаг за шагом меняется
организация движения, а также мапера поведения ее
лидера. Наряду с официальной создается внутренняя
иерархическая структура, совершенствуются способы
духовного манипулирования и контроля над повсе-
дневным поведением верующих; жизнь «живого бога»
все более скрывается за непроницаемой завесой ми-
стики, и рядовым верующим он является лишь как
персонаж тщательно продуманных театрализованных
сцен. Лидер лично распоряжается всеми финансами,
создает разветвленную систему запугивания и пресече-
ния любого проявления нелояльности, узаконивает
роскошный образ жизни, соперничающий с бытом еги-
петских фараонов, вводит штат телохранителей
и двойников, распространяет слухи о возможных по-
кушениях и, наконец, удаляется в некое добровольное
изгнание, откуда ещо более ценно держит в единолич-
ных руках всю оргапизапию.

Повторяем, проницательность Цвейга на этот счет
просто поразительна, и внимательное прочтение про-
изведений, включенных в дапный сборник, во многом
позволяет попять нынешние религиозные новообра-
зования и тип деятельности их лидеров'. И все же
Цвейг не до конца объясняет нам загадку, которую он
четко формулирует на первых страницах истории
М. Бейкер-Эдди

Действительно, выдвинув на первый план притчу
о воскресении Лазаря, она смогла поставить себе иа
службу традиционный авторитет христианства. Одна-
ко уже существовали церкви, которые апеллировали
к той же Библии и яростно выступали против всяких
самодельных доктрин. Откуда же проистекала сила
повой «пророчицы?? Легче всего заявить: она запуги-
вала божьей карой, обещала бессмертие и райское
блаженство, добивалась абсолютного авторитета. Но
чем питался этот «страх божий», можно ли его объяс-
нить личностью самой проповедницы?

Здесь следует напомнить блестящее суждение
Маркса' «Не боги и не природа,— писал он,— а только
сам человек может быть чуждой силой, властвующей
над человеком»4. С мим перекликается и другое его
высказывание раннего периода: «Глупость и суеве-

1 См.: Митрохин Л. И. Религии Нового века в США
<Волр. философля, 1982, М 3), а также серию статей Л. Ти-
мошина о современных религиоеаых «культах» (Наука и
религия, 1Ш, № 7, 0, 11; 1983, М 1, 2, 9. 10), Григуле-
вич И. Р. Прореки «левой истины». М., 1983,

’ Мар кс К. и Энгельс Ф, Соч., т, 42, с. 98.
рис —тоже титаны!» Следовательно, чтобы решить
загадку, о которой идет речь, недостаточно сопоста-
вить проповеди Бейкер-Эдди с безупречным разумом,
с критериями, принятыми современным писателем,
равно как и ссылаться на фанатизм, невежество масс,
на авторитет бога и т. д. Нужно выйти за рамки по-
ступков Бейкер-Эдди и ее взаимоотношений с отдель-
ными людьми, понять «земное» содержание ее призы-
вов и интересов людей того времени.

Такой подход позволяет увидеть, что американцы,
по словам Цвейга, эта «самая крепкая нервами и наи-
менее склонная к мистике нация», были вполне под-
готовлены к восприятию идей «Христианской науки».
С самого начала религия рассматривалась в США как
способ мотивации и освящения земного практицизма
и чисто меркантильного процветания. «Мы верили в
бога и платили наличными» — таков был лозунг того
времени. Протес г аптская идея «избранности» к спа-
сению в конечном счете оборачивалась представлением
о том, что свидетельством благочестия является
успех в земном «призвании». Напомним и о том, что
начало XIX века ознаменовалось в США широкими
движениями «религиозного пробуждения», в ходе ко-
торых возникла масса различных сект, мистических
групп, нетрадиционных и квазирелигиозных объеди-
нений.

Задолго до Мэри Бейкер-Эдди ь США появилось
множество подобных групп «пророков» и «спасите-
лей», спиритов и астрологов. В частности, следует от-
метить громадное влияние на американскую культуру
идей шведского мистика Э. Сведенборга, ставшего
подливным духовным наставником многих неортодок-
сальных религиозных групп., Его идеи привлекали
последователей Месмера, в частности Квимби, у ко-
торого было немало учеников впоследствии основав-
ших влиятельную организацию «Новая мысль», кото-
рая открыто соперничала с «Христианской наукой»,
что и объясняет отношение Бейкер-Эдди к Квимби.
В 1843 году возникает движение адвентистов, пропо-
ведовавших скорый «конец света», в 1848 году допори
Г. Фокса становятся профессиональными медиумами
и дают спиритические сеансы во многих городах Аме-
рики. В 40-е годы расцветает движение мормонов со
своими фантастическими пророчествами, в конце века
появляются «Свидетели Иеговы» и т. п. Достаточно
отметить, что к концу XIX века в США насчитывалось
свыше 10 миллионов людей, так или иначе участво-
вавших в спиритических сеансах. Если же к ним
прибавить приверженцев разного рода мистических
групп и эсхатологических сект — это число возрастет
во много раз.

Тах что отнюдь не истовым напорем Вейкер-Эдди
объясняются успехи «Христианской пауки». Она рас-
цветала на «питательной почве», подготовленной всей
историей заокеанского общества. То было время бур-
ного развития американской промышленности, роста
поьых крупных городов. С одной стороны, успехи
науки и техники создавали падежду на возможность
преодоления социального зла, на достижение «царст-
ва божия» на земле. (Впоследствии эта надежда будет
четко выражена в движении «социального евангелиз-
ма».) С другой — специфика буржуазного общества с
его острой кенкуретной борьбой, разорением мелких
производителей и возвышением «капитанов бизнеса»,
обстановка, о которой судьбы людей складывались
где-то за их спиной, зависели от невидимых социаль-
ных сил, внезапно обрушивающихся разорением,
страданиями, постоянно воспроизводила представле-
ние о неких надчеловеческих стихиях.

Именно такие настроения мелкобуржуазных
слоев, отразившие тревоги урбанического образа жиз-
ни (а поэтому не случайно, что именно переселение
в Бостон ознаменовало возвышение «Христианской
науки»), система психотерапевтических мер, предла-
гаемых для их врачевания, особое внимание к жен-
щинам, забытым традиционными религиями, пропо-
ведь умеренности, житейской мудрости и расчетливо-
го оптимизма, психологии уверенности: и цельности,
претензии на «доказательность» и практическую эф-
фективность предлагаемых рецептов —все эго и
определило успех «Христианской науки». Поскольку
ее «философия жизни» органически сливалась с миро-
ощущением людей, страдающих от психологической
неустойчивости, стремящихся хотя бы в воображении
справиться с чуждыми социальными силами и обрести
состояние внутреннего покоя, именно М. Бейкер-Эдди,
продемонстрировавшей особое искусство в манипули-
ровании чужими судьбам»:, удалось так успешно впи-
сать свою «спасательную» миссию в систему буржуаз-
ного духовного бизнеса.

Понимание социальной обусловленности рели-
гиозного мироощущения дает, как мы старались по-
казать, ключ к объяснению удивительной судьбы Мэри
Бейкер-Эдди, ставшей предтечей многих современных
религиозных и певвдорелигпозных организаций. И в
наш «просвещенный вел» научные знания так же
включаются в откровенно обскурантистские доктрины
и обретают тысячи и тысячи последователей. Не
только сохраняются и процветают организации типа
«Христианской науки», мормонов, ад септ истов, «Сви-
детелей Иеговы», но и буйно расцветают самозваные
«пророки» и «живые боги», воспроизводящие карьеру
М. Бейнер-Эддв. Упомянем, например, «Святого отца»
(кстати, его подлинное имя(было Джордж Бейкер),
который устраивал массовые сеансы «чудесного изле-
чения». В свое время они произвели неизгладимое
впечатление на Джеймса Джонса, который стал пх
практиковать в своем (Народном храме1». Напомним,
что в октябре 1978 года свыше 900 его последователей
кончили жизнь самоубийством в джунглях Гайаны.
Можно назвать и Л. Рона Хаббарда, основателя
«Церкви сайентологии», рекламируемой как «наука
об умственном здоровье». Кстати сказать, ее ру-
ководство объявило, что насчитывает около 6
миллионов приверженцев в 33 странах. Число по-
добных примеров можно продолжать до бесконеч-
ности.

Таковы некоторые соображения, неизбежно воз-
никающие, если ставить вопрос о море исторической
достоверности событий и героев, описанных в произ-
ведениях данного сборника. Но настало время указать
на относительную правомерность этого подхода, когда
речь идет о писателе такого масштаба, как Стефан
Цвойг.

Его исторические очерки воспринимаются прежде
всего как худржественЕыо произведения, независимо
от того, какие — реальные или вымышленные — герои
предложены автором. Это предполагает не только спе-
цифическое качество самого текста, но и особый спо-
соб его восприятия Ее информация о положениях, очи-
щенных ст всяких личностных, субъективистских
оценок (а именно такую функцию осуществляет вся-
кий научный текст, в том числе и относящийся к со-
бытиям прошлого), но приглашение к сопереживанию,
к совместному размышлению о проблемах жизни
и смерти, добродетели и порока, разума и невежества.
Решающей оказывается логика художественного вое-
приятая, способность того или иного прсисзедония
что-то открыть, прояснить, создать в жизненном опы-
те читателя.

С полным основанием Цвейг отстаивает право
художника на обличение социального зла и неспра-
ведливости, поскольку писатель утверждает свою по-
зицию прежде всего как моралист в категориях нрав-
ственно-эстетического звания. И такой подход, как мы
уже отмечали, оказывается предельно злободневным
в наше впемя глобальных тревог за судьбы человече-
ства, когда всо острее ощущается дотребвость в мо-
ральном прогрессе. Слишком много сейчас религиозных
фанатиков, оформляющих как «священные» собствен-
ные чисто корыстпые интересы, чтобы остаться рав-
нодушным к протесту Цвейга против деспотизма, фа-
натизма, мистики.

Стефан Цвейг, говорили мы, явно модернизирует
своих героев. Но с точки зрения исторической науки
недостаток в определенном смысле оборачивается пре-
имуществом: он облегчает- позмра щенке в созремеп
ность персонажей писателя, которые становятся уча-
стниками общей борьбы против мракобесия и челове-
коненавистничества.

. .Страстно и убежденно Стефан Цвейг обличал
бесчеловечность буржуазного общества, попытки пре-
вратить религиозный фанатизм в оружие духовного
закабаления людей. Наука показывает, что причины
засилья религии коренятся не в невежестве и мало-
образованности людей, но в специфических мате-
риальных условиях классово-антагонистического об-
щества, неизбежно порождающих иллюзорное, ненауч-
ное мировоззрение, а поэтому устранение религии
предполагает кардинальное преобразование самих этих
условие, ликвидацию социального зла. Цвейг не был
революционером, его страшили массовые народные
движения. В этом отчетливо проявилась его бурягуаа-
ная ограниченность. Но он был бескомпромиссным,
решительным защитником знания, духа свободы, не-
утомимым обличителем деспотизма и слепого фана-
тизма, он утверждал высшие идеалы гуманизма.
И этот пафос особенно актуален сейчас, когда
дальнейшее развитие человечества во многом зави-
сит от торжества идеалов демократии, свободы и
мира,

Л. Н. Митрохин

Надобно вам знать, что воздействие воли —нема-
лая статья во врачевании.

ПАРАЦЕЛЬС
ПРЕДТЕЧА И ЕГО ВРЕМЯ

Ни о чем не судят так поверхностно, как
о характере человека, а именно здесь нуж-
но быть всего осторожнее. Ни в каких де-
лах не склонны люди менее терпеливо
дожидаться целого, а оно, собственно, и
создает характер. Я всегда находил, что
так называемые плохие люди выигрывают,
а з орошие теряют.

Лихтенберг

продолжение целого столетия Франц
Антов Месмер, этот Винкельрид совре-
менной психотерапии, занимал место
на позорной скамье шарлатанов и мо-
шенников рядом с Калиостро, графом

Сен-Жерменом. Джоном Ло и другими авантюрис-
тами той эпохи. Напрасно суровый одиночка среди
немецких мыслителей протестует против позорного
приговора университетской науки: напрасно
прево&носит Шопенгауэр месмеризм как «самое
содержательное, с философской точки зре-
ния, из всех открытий, хотя бы даже оно зада-
вал? порою загадок больше, чем разрешало их».
Но разве наш рассудок расстается с чем-вибудь
так же трудно, как с предрассудком? Дурные сло-
ва повторяют не задумываясь, и вот одйн из на-
иболее добросовестных немецких исследователей,
отважный и одинокий путник, которого манил и
яркий огонь и блуждающий огонек, который ука-
зал дорогу новейшей науке, прослыл двусмыслен-
ным фантастом, подозрительным мечтателем; и
никто не дал себе труда проворить, сколько важ-
ных, изменивших мир импульсов возникло из его
ошибок и давно уже преодоленных крайностей за-
чинателя. Трагедия Месмера в том, что он при-
шел слишком рано — и слишком поздно. Эпоха,
когда он выступил, именно потому, что она так
кичливо тешилась разумом, полностью лишена
всякой интуиции: это (опять по Шопенгауэру)
сворхумная эпоха просвещенности. За сумареч-
ным сознанием средневековья, благоговейным и
смутно чающим, последовало поверхностное со-
знание энциклопедистов, этих всезнаек — так, по
точному смыслу, следовало бы перевести это сло-
во,— грубо-материалистическая диктатура Голь-
бахов, Ламетри, Кондильяков, которой вселенная
представлялась интересным, по требующим усо-
вершенствования механизмом, а человек — всего
лишь курьезным мыслящим автоматом. Полные
самодовольства,—ибо они ужо не сжигали ведьм,
признали добрую старую Библию незамысловатой
детской скидкой я вырвали у господа бога молнию
при помощи Фр.анклипова громоотвода,— эти про-
светители (и их убогие немецкие подражатели)
объявили нелепыми бреднями все, что нельзя ух-
ватить пинцетом и вывести из тройного правила,
выметая, таким сбоазрм, вместо с суеверием п ма-
лейшее зернышко мистики из прозрачной, как
стекло (и как стекло, ломкой, вселенной своего
(НсНоплаие рйПозорЖцие1. То, чего нельзя было
математически проанализировать, они в бойком
своем высокомерии признали призрачным, а то,
чего нельзя постигнуть органами чувств, ке только
непостижимым, но просто несуществующим.

В такую нескромную, неблагочестивую эпоху,
обожествившую единственно свой собственный,
исполненный самодовольства разум, явился нео-
жиданно человек, утверждающий, что вселенная
наша отнюдь не пустое, бездушное пространство,
не безучастное мертвое ничто, окружающее чело-
века, по что она непрестанно пронизывается не-
видимыми, неосязаемыми и лишь внутренне ощу-
тимыми волнами, таинственными токами и напря-
жениями, которые, если будут передаваться от
души к душе, от разума к разуму достаточно дол-
го, в конце концов соприкасаются друг с другом
и друг друга оживляют'. Неосязаемый и но име-
ющий пока имени, равнозначащий, может быть,
той силе, что излучается от звезды к звезде и в
лунную ночь поднимает сомнамбул, этот неведо-
мый флюид, ята мировая материя, переданная от
человека к человеку, может создать перелом в
болезнях души и тела и восстановить ту высшую
гармонию, которую мы называем здоровьем. Где
источник этой стихийной силы, каково ее истин-
ное имя, ее подлинная сущность, он, Франц Ан-
тон Месмер, не может сказать определенно; пока
что он, ех апаЗо^Д?-1 2, именует эту действенную
материю магнетизмом. Но пусть испытают,— про-
сит он академию, настаивает он перед профоссо-

1 философского словаря (ф}-).

2 по аналогии (лат.).
рами,—какое изумительное действие оказывает
это лечение, даже простое поглаживание кончика-
ми пальцев; пусть без всякой предвзятости позна-
комятся, наконец, со всеми этими болезненными
кризисами, загадочными состояниями, прямо-таки
волшебными излечениями, которые он производит
при расстройстве нервов единственно путем
магнетического воздействия (теперь мы говорим:
внушения). Но академически-профессорская
просвещенность упорно не желает бросить хоть
один бесстрашный взгляд на все указанные Мес-
мером и стократно удостоверенные явления. Этот
флюид, эта сила симпатической передачи, сущ-
ность которой не поддается четкому объяснению
(уже это одно подозрительно), не значится в ком-
пендиуме всех разгадок, в ЛсЯоппайе рЬНояор-
Н:цие, а следовательно, подобных вещей не долж-
но быть. Явления, на которые указывает Месмер,
необъяснимы при помощи голого разума. Следова-
тельно, они не существуют.

Он пришел столетием раньше, чем следовало,
Франц Антон Месмер, и он опоздал на два-три
столетия. Ранняя эпоха медицины проявила бы
участие и внимание к опытам этого одиночки, ибо
широкая душа средневековья способна была вме-
стить все непостижимое. Опа умела еще изум-
ляться чисто по-детски и верить собственному
внутреннему потрясению больше, чем простой
видимости. Эта эпоха была не просто легковерна,
но и полна желания уворовать, и се мыслите-
лям — истовым богословам и людям мирским —
но показалось бы нелепым учение Месмера о том,
что между макрокосмом и микрокосмом, между
мировою душою и душою индивидуума, между
созвездием и человеком существует материальное
родство, трансцендентная связь; и самоочевидным
представилось бы его воззрение, что один чело-
век, зная нужные действия, может волшебным
образом влиять на другого магиею своей воли.
Без всякого недоверия, с любознательно раскры-
тым сердцем взглянула бы фаустовски-универ-
сальная наука того времени на опыты Месмера;
и, в свою очередь, новейшая наука смотрит на
большинство психотехнических операций этого
первого магнетизера отнюдь не как на фокусниче-
ство или чудо. Именно потому, что день за днем,
чуть ли не час за часом нас ошарашивают новые
невероятные открытия и чудеса в физике и био-
логии, и мы долго и добросовестно колеблемся,
прежде чем признать неверным то, что вчера ка-
залось невероятным; и действительно, многие из
месмэровских открытий и опытов без труда сог-
ласуются с нашим сегодняшним представлением
о мире. Кто станет оспаривать ныне, что между
нашими нервами, нашими чувствами существуют
таинственные связи, что мы является «игралищем
любого давления атмосферы», испытывая магне-
тическое влияние бесчисленных импульсов, внут-
ренних и внешних^ Разве мы, к кому только что
сказанное слово в ту же секунду перелетает через
океан, не узнаем каждый день скова и снова, что
окружающий нас эфир оживлен неосязаемыми ко-
лебаниями и жизненными волнами? Нет, нас не
пугает больше даже самая спорная мысль Месме-
ра, что от нашего индивидуального существа исхо-
дит совершенно своеобразная и определенная
личная сила, которая выходит далеко за пределы
нервных окончаний и способна оказывать почти
магическое определяющее воздействие на чужую
волю и чужую личность. Но'роковым образом Мес-
мер явился слишком рано или слишком поздно:
как раз та эпоха, в какую он имел несчастье ро-
диться, не обладала органом для смутно-благого-
вейных чаянии. Никакой светотени во всем, что
касается психики; прежде всею порядок и свот,
не дающий теней. И именно там, где начинается
творческая игра таинственного полумрака, при
переходе от сознательного к бессознательному,
трезвый, способный видеть лишь при свете взор
рациопалистичоской науки оказывается слепым.
И так как она не признает за душою индивиду-
альной созидающей силы, то я ее медицина видит
в часовом механизме Ьотс зар1епз’а1 только по-
вреждение органов, больиое тело, но ни в коем
случае не душевное потрясение. Не удивительно
поэтому, что при душевных расстройствах она не
зпаот ничего, кроме цирюльничьей премудрости:
слабительное, кровопускание, холодную воду. По-
мешанных привязывают к колесу и вертят до тех
пор, пока пена не пойдет у них изо рта, или ко-
лотя до бесчувствия. Эпилептиков накачивают
всякими снадобьями, все нервные состояния объ-
являют просто несуществующими, поюму что не
умеют к ним подойти. И когда этот отщепенец
Месмер впервые начинает помогать при таких
заболеваниях посредством своего магнетиче-
ского. кажущеюся магическим воздействия, воз-
мущенный факультет отворачивает глава я
утверждает, что налицо только фокусничество и
ебман.

Е этой отчаянной авангардной схватко за но-
вую психотерапию Месмер совершенно одинок.
Его ученики, помощники еще на полстолетия, на

1 разумного человека (лат.).
целое столетие от него отстали. И одиночество
трагически усугубляется: у этого борца нет даже
такого панциря, как полная уверенность в себе.
Ибо Месмер предугадывает только верное направ-
ление, дороги он еще не нашел. Он чувствует, что
стоит ыа верпом пути, чувствует, что случайно
оказался в жгучей близости от тайны, великой и
плодотворной тайны, и знает все же, что один нс
способен разрешить ее и раскрыть до конца, И
потрясающе поэтому, как человек, которого легко-
мысленная молва на целое столетие ославила
шарлатаном, просит содействия и помощи именно
у врачей, своих товарищей; подобно тому, как
Колумб перед своим стплытиом блуждает от од-
ного королевского двора к другому со своим пла-
ном морского пути в Индию, так и Месмер обра-
щается то к одной, то к другой академии и просит
внимания и содействия своей идее. И у него, как
у его великого собрата, в начале пути ошибка, ибо,
всецело в обаянии средневековой мечты о таинст-
венном составе, Мосмер полагает, что своей магне-
тической теорией он открыл всеисцеляющее сред-
ство, эту вечную Индию старинного врачебного
искусства. В действительности он,'сам того пе со-
знавая, давно уже открыл гораздо больше, чем
новую дорогу: он, как Колумб, нашел целый ма-
терик пауки с бесчисленными архипелагами и да-
леко еще не исследованными странами — психо-
терапию. Ибо все эти только теперь раскрывшиеся
страны новой психиатрии — гипноз и внушение,
СЬпзНап 8с1епсе1 и психоанализ, даже спири-
тизм и телепатия расположены па том новом кон-
тиненте, который открыл этот, трагический оди-

1 Христианская наука (англ,}.
ночка, так и не узнавший, что перешел с матери-
ка медицины па материк другой, новой науки.
Другие возделали его владения и собрали жатву
там, где он бросил в борозды семеиа, другим доста-
лась слава, в то время как его ими выброшено
наукой на свалку вместе с и мегами всяческих
еретиков и пустословов. Его современники возбу-
дили против него судебное дело и вынесли ему об-
вииительный приговор. Приспело время начать
тяжбу с его судьями.

ПОРТРЕТ

В 1773 году Леопольд Моцарт, отец Вольфган-
га, сообщает своей жене в Зальцбург: «С послед-
нею почтою я не писал, потому что у нас был
большой концерт у друга нашего Месмера, на За-
городной улице, в саду. Месмер очень хорошо иг-
рает на гармонике мисс Девис, он в Вене единст-
венный учился этому, и у него стеклянный инст-
румент, гораздо лучше, чем был у самой мисс
Дэвис. Волъф1анг тоже играл на нем». Как видно,
они добрые друзья, венский врач с зальцбургским
музыкантом и егс знаменитым сыном. Уже не-
сколько лет назад, когда недоброй памяти дирек-
тор придворной оперы Афлиджо (кончивший по-
том галерами), несмотря па императорский при
каз, не захотел поставить первую оперу четырна-
дцатилетнего Вольфганга Амадея «Ьа Нп(а зет-
рПсе»1, в дело вмешивается музыкальный меце-
нат Франц Актон Месмер, оказавшийся смелее
императора и двора. Он предоставляет свой не-

1 «Простая уловка» (ит.).
большой садовый театр для исполпопия немецко-
го зипгшпилн «Бастьен и Бастьенна», сделавшись
крестным отцом первого оперного произведения
Вольфганга Амадея Моцарта и том приумножив
свою славу в истории. Этой дружеской услуги ма-
ленький Вольфганг не забывает: во всех письмах
говорит он о Месмере, всего охотнее проводит
время в гостях у своего «любезпого Месмера».
И переехав в 1781 году на постоянное жительство
в Вену, он в понтовой карете прямо от заставы
направляется в знакомый дом. «Пишу это в мес-
иеровском саду, па Загородной улице» — так на-
чинается его первое письмо к отцу от 17 марта
1781 года. И позднее в «Соз! Гап ГиГГе»1 он воз-
двиг своему ученому другу всем известный коми-
ческий памятник. Еще звучит и, надо думать, не
отзвучит еще много веков бойкий речитатив, со-
провождающий стихи о Франце Антоне Месмере:

Вот и магнит вам,—
Он все докажет.
Владел им Месмер, тот.
Который родом (Тыл
Ив стран немецких
И знаменитым стал
Яо Фракции.

Но этот удивительный доктор Франц Антон
Месмер не только ученый господин и любитель
искусства, благожелательный к людям, он еще
и богатый человек. Не мпогие из венских горо-
жан владели в то время таким красивым и при-
ветливым домом, как его дом на Загородной ули-
пе, 261,— настоящий маленький Версаль на бере-
гу Дупая. В большом, просторном, чуть ли не

• «Все женщины поступают тАк» (ит.).
княжеском парке гостей приводят в восторг все-
возможные забавные курьезы в стиле рококо, не-
большие боскеты, тенистые аллеи с античными
статуями, птичник, голубятня, тот самый изящ-
ный (к сожалению, давно исчезнувший) садовый
театр, где состоялась премьера «Бастьена и Ба-
стьенны», круглый мраморный бассейн, которому
суждено в дальнейшем, при магнетических се-
ансах, быть свидетелем замечательнейших сцен,
и на небольшом пригорке беседка-бельведер, с
которой виден широко раскинувшийся за Дуна-
ем Пратер Не удивительно, что говорливое и
жадное до удовольствий венское общество охотно
собирается в этом прекрасном доме, пбо доктор
Франц Антон Месмер принадлежит к числу са-
мых уважаемых граждан, с тех пор как ом, же-
нившись на- вдове гофкаммеррата ван Буш, взял
за ней больше чем тридцать тысяч гульденов.
Стол его, как рассказывает Моцарт, ежедневно
накрыт для всех друзей и знакомых, у этого вы-
сокообразованною и жизнерадостного человека
можно великолепно поеств и выпить, да и в ду-
ховных наслаждолиях недостатка нет. Здесь мож-
но услышать задолго до напечатания новые квар-
теты, арии и сонаты Гайдна, Моцарта и Глюка —
по большей части в их собственном исполнении,
потому что все они — близкие друзья дома, а
также и последние новинки Пиччини и Ригини.
Тот, кто предпочитает поговорить на серьезные
темы, вместо тою, чтобы слушать музыку, най-
дет, о чем бы ни зашла речь, в лице хозяина упи-
ворсально образованного собеседника. Ибо этот
мнимый шарлатан Франц Антон Месмер имеет
вес даже среди ученых Еще в то время, когда
этот сын епископского огеря, родившийся 23 мая
1734 года в Ицнанге па Боденском озере, пере-
брался для дальнейшего образования в Вену, он
уже имел звания «окончивший курс студент тоо-
погаи в Ингольштадте» я «доктор философии».
Но для ого беспокойного ума этого мало, слиш-
ком мало. Как блаженной памяти доктор Фауст,
он хочет овладеть наукою во всех ее областях.
И вст он изучает в Вене сначала право, чтобы об-
ратиться наконец окончательно к четвертому фа-
культету, к медицине. 27 мая 1766 года Франц
Антон Месмер, уж и без того доктор двух .аук,
торжественно удостоен степени доктора медици-
ны, «аи1огИа1е е! сопеепеи П1и81п881'тогит,
регШи81пшп, та^ш’Нсогит, 8рес1аЬШит, с!а-
Г1881тогит рго(ея?огит»1, его докторский дип-
лом собственноручно подписан светилом Терезиан-
ской науки — знаменитым профессором и при-
дворным мздиком Ван-Свитепом Йо Месмер,
ставший богатым человеком в результате женить-
бы, отнюдь не намерен сразу же чеканить дукаты
из своего врачебного патента. Он не торопится
заняться врачзбной практикой и, оставаясь уче-
ным дилетантом, охотное следит за не имеющими
к нему никакого касательства открытиями геоло-
гии, физики, химии и математики, за успехами
абстрактной философии и прежде всего музыки.
Он сям играет на клавесине и на виолончели, пер-
вый вводит в употребление стеклянную гармони-
ку, для которой потом Моцарт сочиняет специаль-
ный квинтет. Вскоре музыкальные вечера у Мес-
мера принадлежат уже к числу излюбленных вре-

1 «властью и постановлением,славнейших, досто-
славных, благеродвых, высокочтимых и знаменитей-
ших профессоров» (лат.).
мяпрепровождений Культурной Вены, и наряду с
небольшим концортпым залом молодого Ван-Сви-
теад у Глубокою Рва, где каждое воскресенье по-
являются Гайдн, Моцарт и в дальнейшем Бетхо-
вен, дом 261 по Загородной улице считается од-
ним из самых изысканных прибежищ искусств и
наук.

Нет, этот многократно оклеветанный человек,
которого впоследствии яростно чернили как от-
щепенца медицины и невежественного знахаря,
этот Франц Антон Месмер не первый встречный;
так чувствует каждый, кто знакомится с ним. Этот
хорошо сложенный, широколобый мужчина вы-
деляется в любом обществе своим высоким ростом
и внушительной осанкой. Когда он со своим дру-
гом Кристофором Виллибальдом Глюком появля-
ется в одном из салонов Парижа, все взоры с лю -
бопытством обращаются к этим двум немцам, сы-
нам Енакозым, возвышающимся на целую голо-
ву над остальными, К сожалению, немногие со-
хранившиеся изображения недостаточно полпо
передают характер его лица; видно все же, что
оно гармонично и красиво вылеплено, что тубы
полные, подбородок округлый, плотный и широ-
кий, выпуклый лоб над ясными светло-стальными
глазами; благотворную уверенность излучает этот
могучий мужчина которому суждено в полном
здравии дожить до самого преклонного возраста.
Поэтому было бы глубоким заблуждением пред-
ставлять себе великого магнетизера чародеем, де-
моническим существом, с мерпающим взором, с
адскими молниями в глазах, чем-то вроде Свенга-
ли или доктора Сналанцани; наоборот, отличи-
тельною его чертою, по свидетельству всех совре-
менников, является предельное, непоколебимое
терпение. Скорее медлительный, чем пылкий, ско-
рее упорный, чем порывистый, вдумчиво наблю-
дает этот крепкий шваб каждое явление; и по-
добно тому, как проходит он через комнату, ши-
роко расставив ноги, грузно и увесисто, твердым
и размеренным шагом, так и в своих исследова-
ниях идет оп медленно и уверенно от одного на-
блюдения к другому, медленно, но непоколебимо.
Мышление его — это не ряд ослепительных, вне-
запных озарений, но цепь осторожных, однако
неопровержимых в дальнейшем выводов, и ничье
противоречие, никакое огорчение не потревожит
покоя столь толстокожего человека В этом спо-
койствии и в этом упорстве, в стом великом и
стейком терпении и заключается собственно ге-
ний Месмера. И только его необычной скромнос-
ти и сдержанности, его обходительной, чуждой че-
столюбия манерой объясняется тот исторический
курьез, что человек, пользующийся одновременно
и весом к богатством, имеет в Вене только дру-
зей и ни одного врага. Повсеместно превозносят
его познания, его непритязательный, симпатич-
ный характер, щедрую руку и щедрый ум: «8оп
ате е&1 сотте за дёсоиусг1е • 81шр1е, Ь’епГаЬ
загйе е{ янЬВте»1- Даже его коллеги, венские
врачи, ценят Франца Антона Месмера, как пре-
восходного медика, правда, лишь до того момента,
пока он, набравшись смелости, не пойдет собст-
венным путем и без соизволения факультета не
сделает открытие, взволновавшее мир. Тогда все-
общей симпатии внезапно наступит конец, и на-
чнется борьба не на жизнь, а на смерть.

1 «Его душа, как и открытие его, проста, благо-
творна я возвышенна>: (фр ).
ВОСПЛАМЕНЯЮЩАЯ ИСКРА

Летом 1774 года некий знатный иностранец
проезжает с жеявй через Вену; жена, внезапно
настигнутая желудочными коликами, обращается
к известному астроному, иезуитскому па геру Мак-
симилиану Гс.тлю с просьбой изготовить ей для
лечения магнит такой формы, чтобы его удобно
было класть себе на живот. Ибо то несколько
странное для нас положение, будто магниту при-
суща особая целебная сила, считалось в магиче-
ской и симпатической медицине прежней поры
бесспорным. Уже древность проявляла постоянный
интерес к своеобразному поведению магнита —
Парацельс именует его впоследствии «монархом
всяческих тайн»,— ибо этот отщепенец среди ми-
нералов проявляет совершенно особые свойства.
В то время как свинец и медь, серебро, золото,
олово и обыкновенное, как бы неодушевленное
железо, чуждое всяких проявлений жизни, под-
чиняются лишь силе тяготения, один-единствен-
ный элемент обнаруживает некую одушевлен-
ность, какую-то самостоятельную активность.
Магнит властно притягивает к себе другое, мерт-
вое железо, он, как единственный субъект среди
объектов, способен как бы изъявлять собственную
волю, и его властная повадка невольно вызывает
предположение, что он подчиняется иным, не зем-
ным, может быть, астральным законам мирозда-
ния. Водитель кораблей и няставпик утерявших
дорогу, он, насаженный на острие, безошибочно
обращает свой железный перст к полюсу, и дей-
ствительно, начинает казаться, что в пределах
земного мира он сохранил воспоминание о своем
метеорическом происхождении, Такие очевидные
особенности, свойственные одному-одинственному
металлу, неизбежно зачаровывали ученых еще с
древнейших времен классической натурфилосо-
фии. И так как человеческий ум неизменно скло-
нен мыслить аналогиями, то врачи средневековья
приписывают магниту симпатическую силу На
протяжении столетий занимаются они испытани-
ями: не может ли он притягивать к себе, наподо-
бие желсзпых опилок, также и болезни из челове-
ческого тола. А туда, где царит тьма, тотчас же
с любопытством устремляет свой светящийся
совиный взгляд пытливый ум Парацельса. Его
беспокойно блуждающая фантазия, порой обман-
чивая, порой гениальная, без всяких колебаний
превращает смутное чаяние предшественников в
патетическую уверенность. Его легко воспламеня-
ющемуся уму сразу же представляется бесспор-
ным, что наряду с «амброидальпою», действую-
щей в янтаре силою (то есть с пребывающим во
младенчестве электричеством) сила магнетизма
свидетельствует о наличии в земле, в «адамовой
материи», особой, астральной, связанной со звез-
дами субстанции, и он сразу же заносит магнит
в список г епогрешимых целебных средств. «Я ут-
верждаю открыто и ясно на основании произве-
денных мною опытов с магнитом, что в нем скры-
та тайна высокая, без которой против множества
болезней ничего сделать невозможно». И в дру-
гом месте он пишет: «Магнит долго был у всехиа
глазах, и никто не подумал о том, нельзя ли най-
ти ему и дальнейшего употребления и не облада-
ет ли он иной какой силой, помимо силы, притя-
гивающей железо Вшивые Доктора часто тычут
мне в пос, что я не следую за древними; а в чем
мне им следовать? Все, что ой и наговорили о маг-
ните,— ничто. Положите на весы то. что к о нем
сказал, и судите. Ежели бы я слепо следовал за
другими и сам не производил опытов, то я знал
бы только то, что известно каждому крестьянину:
магнит притягивает железо. Но человек мудрый
сам должен испытывать, и вот я открыл, что маг-
нит, кроме явкой, каждому в глаза бросающейся
силы — притягивать железо,— обладает другой,
скрытой силой». И с привычной решительностью
Парацельс дает точные предписания, как упот-
реблять магнит для лечения. Он утверждает,
что у магнита есть брюхо (полюс притяжения)
и спина (полюс отталкивания), так что, пра-
вильно наложенный, он может пропустить свою
силу через все тело; и атот метод лечения,
который действительно предвосхищает произо-
шедшее лить много лет спустя открытие
электрического тока, по словам этого вечного
задиры, «стоит больше, чем все, чему учили всю
свою жизнь последователи Галена. Если бы
вместо тою, чтобы похваляться, они взяли в ру-
ки магнит, это дало бы им больше, чем вся их
ученая болтовня. Од излечивает истечения из глаз,
ушей, носа и из наружных покровов. Тем жо спо-
собом излечиваются открытые раны на бедрах,
фистулы, рак, кровотечения у женщиз. Кроме то-
го, магнит оттягивает грыжу и исцеляет перело-
мы, он вытягивает желтуху, оттягивает водянку,
как я неоднократно убедился на опыте, но нет
нужды разжевывать все это невеждам». Наша со-
временная медицина не слишком серьезно отне-
сется, конечно, к этим ошеломляющим сообщени-
ям; по что сказал однажды Парацельс, является
для его школы и два столетия спустя откровени-
ем и законом. И вот ученики его наряду со мно-
жеством других зелий из парацельсовской вол-
шебной кухни почтительно растят и лелеют его
учение о целебной силе магнита. Его ученик
Гольмонт, а после него Гоклениус, опубликовав-
ший в 1008 году целый учебник «ТгасШиз де
та^пеНса сига угЯпегшт1, страстно отстаива-
ют, опираясь на авторитет Парацельса, органиче-
скую целительную силу магнита; так что уже в
то время наряду с официальной медициной суще-
ствуют и магнетические методы лечения, словно
подземный поток, пробившие себе дорогу через
два столетия. И вот кто-то из этих безымянных
отщепенцев, один из забытых приверженцев сим-
патического лечения, предложил, вероятно, пу-
тешественнице-иностранке тот магнит.

Отец-иезуит Гелль, к которому обратился при-
езжий пациепт,— астроном, а не врач. Ему без-
различно, оказывает ли магнит целебное действие
при желудочных коликах, или нет, его дело — из-
готовить магнит нужной формы. Этот свой долг
он и выполнил. И в то же время он сообщает
своему другу, ученому доктору Месмеру, о свое-
образном случае. И вот Месмер, зетрег поуагит
гегит сирМиз2, которого любознательность
заставляет всюду разузнавать о новых методах в
науке и испытывать их, просит друга держать его
в курсе результатов лечения. Едва услышав, что
колики у больной действительно совершенно пре-
кратились, он наносит пациентке визит и изум-
ляется быстрому облегчению, которое принесло
наложение магнита. Тотчас же он решает испро-
бовать, в свою очередь, заинтересовавший его ме-

1 «Трактат о матнетическс-м лечении ран» (лат).
г всегда падкий до нового (лат.).
тод. Ов поручает Геллю изготовить для себя не-
сколько магнитов подобной же формы и делает
ряд опытов с другими пациентками, всякий раз
накладывая подковообразный намагниченный ку-
сок железа на больную часть тела: то на шею, то
на сердце. И странное дело, в некоторых случаях,
к изумлению самого врача, лечение приносит со-
вершенно неожиданный, никогда не чаянный ус-
пех; особенно удачно излечивает он таким обра-
зом некую девицу Эстерлин, страдавшую судоро-
гами, и профессора математики Бауэра,

Доверчивый лекарь тут же стал бы во всю
глотку похваляться, что нашел новый талисман
здоровья — магнит. Ведь это так просто, вовремя
наложить при судорогах и эпилептических при-
падках больному на тело волшебную подкову, не
спрашивая, как и почему,— и глядь — чудо исце-
ления уже совершилось. Но Франц Актон Мес-
мер—врач, человек наукп, сып новой эпохи, не
умеющей мыслить вне причинной связи. Его не
удовлетворяет с очевидностью доказанное поло-
жение, что магнит в целом ряде случаев, словно
по волшебству, помог его пациентам; серьезный,
мыслящий врач, он не гэрит в чудеса, потому что
желает объяснить себе и другим, отчего этот та-
инственный минерал совершает такие чудеса,
После ею опыта у него в руках только одна по-
сылка для разгадки: многократный целебный эф-
фект магнита; для логического заключения ему
необходимо и другое звено — причинное обосно-
вание. Лишь в таком случае новая проблема бу-
дет не только поставлена пород наукой, но и раз-
ращена.

И удивительное дело: чертовский случай дал,
кажется, в руки ему, именно ему, другой конец
Цепи. Ибо именно он, (Ьранц Антон Месмер, ПОД*
ти десять лет тому назад, в 1766 году, получил
докторскую степень за весьма примечательную
диссертацию, с изрядным налетом мистики, под
названием «Ое р1апе1агшп шПихи»1, в ней он
под влиянием средневековой астрологии допуска’
ет воздействие созвездий на человека и выставля-
ет тезис, что некая таинственная сила, «изливаясь
через далекиз небесные пространства, действует
на каждую материю изнутри», что некий изна-
чальный эфир, таинственный флюид, пронизывает
всю вселенную, а С нею и человека. Этот из-
начальный флюид, эту конечную субстанцию ос
торожяый зккНозиз обозначил тогда в высшей
степени неопределенным термином. «^гауИаз ип1-
уегеаИз» — сила общею тяготения. Вероятно, до-
стигший зрелости мужчина давно уже позабыл
эту свою юношескую гипотезу. Но теперь, когда
Месмер видит, каноэ необъяснимое действие ока-
зывает при случайном лечении намагниченное
железо, то есть, в сущности, метеорит, ведущий
происхождение от звезд, - тэпср® с»5а эти начала,
эмпирическое и гипотетическое, долечивавшаяся
наложением магнита пациентка и тезис докторской
диссертации сливаются в одну, целостную теорию;
теперь Месмер верит, что ого философское допуще-
ние подтвердждено непреложно явным целебным
воздействием магнита, и полагает, что нашел для
неопределенной «дгауИаз итпуегваИз» правиль-
ное наименование: магнетическая сила, притяже-
нию которой человек так же послушен, как звез-
ды вселзнной. Значит, магнетизм так ликует он,
 «пьяненный преждевременней радостью откры-

1 «О влиянии планет» (лат!).
ватоля,—это «дгауИаз игмуегзаНз», тот самый
«невидимый огонь» Гиппократа, тот «8р1гИи$ ри-
гиз, 1дп15 зиЬШ1551ти8»1, вселенский творческий
ток, который пронизывает и мировой эфир и
клеточку человеческого тела! Ему кажется, что
предмет длительных поисков, мост, соединяющий
звездные миры с человечеством, найден. И он ис-
пытывает чувство горделивого волнения: кто пе-
рейдет этот мост, тот вступит в страну неведо-
мого

Искра дала вспыпку. Случайное соприкосно-
вение опыта и теории вызвало у Месмера взрыв
мысли. Но первый выстрел направлен вовсе не
туда, куда следует. Ибо Месмер в своей прежде-
временном воодушевлении считает, что вместе с
магнитом он раз и навсегда нашел и универсаль-
ное целительное средство, философский камень;
но ошибка, явно неправильное заключение, за-
ставляет его двинуться дальше, оказывается ис-
ходной точкой его пути. Эго ошибка творческая.
И так как Месмер не устремляется за ней слепо,
но продвигается, сообразно со своим характером,
шаг за шагом, то, несмотря на свои блуждания,
он движется вперед. Ему’ суждено пройти еще
много окольных дорог. Но в то время как другие
прочно восседают в покойном кресле старых ме-
тодов, этот одиночка пробирается все же в потом-
ках вперед и медленно нащупывает путь ст ребя-
ческих средневековых представлений к идеям се-
годняшнего дня.

1 «Чистый дух. тончайшее племя» (лат.).
ПЕРВЫЕ ОПЫТЫ

И вот Франц Антон Месмер, до сих пор прос-
той врат и любитель изящной науки, владеет од-
ной мыслью, или скорее мысль владеет им, всей
его жизнью. Ибо до последнего вдоха суждено
ему, неутомимому исследователю, размышлять об
этом регре1иит тоЬПе, об э;ой движущей силе
вселеппой. Всю свою жизнь, свое состояние,
свою репутацию, свой досуг отдаст он этой
основной идее. В этом упрямстве, в этом
упорном и пылком нежелании ни с чем счи-
таться - величие и трагедия Месмера, ибо то,
чего он ищет,— магического вселенского флю-
ида, ясных доказательств его существования,—
ему пикогда не удастся найти. Л того, что он на-
шел — новой психотехники,— он вовсе и не искал
и за всю свою жизпь не признал ее. Таким обра-
зом, его судьба похожа на судьбу его современни-
ка алхимика Бётгера, который в плену своем мыс-
ли хотел изготовить химическое золото и при
этом сдолал случайно в тысячу раз более важное
открытие — рецепт изготовления фарфора; и в
том и в другом случае первоначальная мысль да-
ет только основной психический толчок, а откры-
тие совэргаается как бы само собою в процессе
лихорадочно продолжаемых опытов.

Вначале у Месмера есть только философская
идея о мировом флюиде. И намагниченное желе-
зо. Но радиус действия магпита относительно не-
велик, это Месмер видит уже при своих опытах.
Его притягательная сила распространяется лишь
на несколько дюймов, и все-гаки таинственное
предчувствие не обманывает Месмера: он вериг,
что в этом куске железа < таится впачителъпо
большая, как бы скрытая энергия, которую мож-
но искусственно вызвать наружу и увеличить пу-
тем правильного применения Тут он впервые
прибегает к самым занятным ухищрениям. Вмес-
то того чтобы наложить на больное место одну
лишь подкову, как тот англичанин, он привепш-
вает своим больным по два магнита, один сверху,
с левой стороны, другой снизу, с правой, чтобы
таинственный флюид прошел непрерывным пото-
ком через все тело и восстановил своими прилива-
ми и отливами нарушенную гармонию. Чтобы уси-
лить сьое собственное целительное влияние, он
сам носит на шее магнит, зашитый в кожаный ме-
шочек; мало того, он направляет этот источающий
силу поток на всевозможные предметы. Он магне-
тизирует воду, заставляет больных купаться в вей
и пить ее, оп магнетизирует прикосновениями маг-
нита фарфоровые чашки и тарелки, одежду и кро-
вати, магнетизирует зеркала, чтобы онз потом из-
лучали флюид, магнетизирует музыкальные инст-
рументы, чтобы и в колебаниях воздуха переда-
валась дальше целительная сила. Все больше ов-
ладевает им фантастическая навязчивая идея,
будто можно передавать магнетическую энергию
(как в дальнейшем поступали с электричеством)
по проводам, нагнетать в бутылки, собирать в ак-
кумуляторы. И вот он конструирует в конце кон-
цов пресловутый «ушат здоровья», многократно
осмеянный «Ьадиег»-, большой, прикрытый свер-
ху деревянный чан, в котором два ряда бутылок,
наполненных магнетизированной водой, сходятся
к стальной штанге, от которой можно подвести к
больному месту отдельные подвижные провода.

1 «кадка» (фр-).
Вопрут этой магнетической батареи устраиваются
пациенты, благоговейно касаясь друг друга кон-
чиками пальцев и образуя замкнутую цепь, пото-
му что Месмер па основании опыта утверждает,
что, пропуская ток через несколько человеческих
организмов, он его опять-таки усиливает. Но и
эксперименты с людьми не удовлетворяют его,—
вскоре кошки и собаки должны уверовать в его
систему; наконец, магнетизируются даже деревья
в меемеровском парке и тот бассейн, н зыбкое
зеркало которого пациенты с трепетом погружа-
ют свои обнаженные ноги, в это время их руки
привязаны канатами к деревьям, а сам руководи-
тель играет на стеклянной гармонике, тоже па-
магнетизированной, чтобы ее нежными и упруги-
ми ритмами сделать нервы больпых более воспри-
имчивыми к универсальному бальзаму

Чепуха, шарлатанство, ребячество, скажет, без
сомнения, про эти нелепые выходки наш совре-
менник, то ли с возмущением, то ли с сострадани-
ем; тут действительно вспомнишь Калиостро и
других целителей-чародеев. Первые опыты Мес-
мера — к чему излишняя деликатность?— беспо-
мощно и безысходно блуждают в зарослях сред-
невековых сорняков. Нам, потомкам, кажется, ко-
нечно, пустым фарсом — переносить силу магне-
тизма на деревья, воду, ээркала и музыкальные
инструменты путем простых прикосновений маг-
нита и добиваться при этом целительного дейст-
вия. Но, чтобы быть справедливым, представим
себе без прикрас уровень физических знаний в ту
эпоху Три новых силы возбуждают любопытство
тогдашней науки, три силы< из которых каждая
еще в поре младенчества и каждая — Геркулес в
колыбели. Благодаря котлу Папина, благодаря
новый машинам Уатта можно было получить пер-
вое представление о движущей силе пара, об ог-
ромном запасе энергии атмосферного воздуха,
который прежним поколениям казался какой-то
пассивной пустотой, каким то неосязаемым, бес-
цветным мировым газом. Ещо десятилетие, и пер-
вый воздушный корабль поднимет человека над
землей; еще четверть века, т паровое судно впер-
вые победит другую, водную стихию. Но в то вре-
мя огромная энергия сжатого или выкачанного
воздуха доступна уразумению только в лаборатор-
ных опытах, и столь же скромно и робко заявляет
о себе электричество, этот джинн, тогда еще запер-
тый в ничтожной лейденской банке. Ибо что счи-
тается в 1775 году электрическим явлением? Воль-
та еше не произвел своего решающего наблюде-
ния; только от маленьких, игрушечных батарей
можно получить несколько ни на что не нужных
голубых искр и слабый удар в кончик пальца. Это
вес, что знает месмеровская эпоха о творческой си-
ле электричества,— не больше и пе меньше, чем о
магнетизме. Но, должно быть, уже в то время смут-
ное предчувствие настойчиво подсказывало чело-
веческой душе, что в грядущем одна из этих
сил— может быть, сжатый пар, может быть,
электрическая или магнетическая батарея — из-
менит облик мира и обеспечит двуногим млекопи-
тающим на миллионы лет господство над зем-
лей,— предчувствие тех, доныне опте не учтенных
масс энергии, усмиренной рукою человека, кото-
рые наводняют наши города светом, бороздят не-
бо и передают звук от экватора к полюсу в бес-
конечно малую долю секунды. Зародыши гигант-
ской мощи заключены з крохотных начинаниях
того времени; это уже тогда чз’вствуст мир, чув-
ствуег Месмер; только он, по несчастью своему,
подобно принцу в «Венецианском купце», выби-
рает иг трех шкатулок по ту, которую нужно, и
приковывает внимание насторожившейся в ожи-
дании взрыла эпохи к самому слабому элементу,
к магниту,— ошибка, бесспорно, но ошибка, по-
нятная по тому времени, по-человечески понят-
ная.

Итак, поразительны не первые приемы Месме-
ра, не намагничивание зеркала или бассейна,—
поразителен для нас в его опытах ют неожидан-
ный лечебный эффект, которого достигает один
человек при помощи ничего пе стоящего магни-
та. Но даже эти на первый взгляд чудесные ис-
целения оказываются, если правильно оценить их
психологически, вовсе пе столь уж чудесными;
с большой долей вероятности и даже с уверенно-
стью можпо сказать, что от начала всякого враче-
вания страждущее человечество исцелялось бла-
годаря внушению гораздо чаше, чем мы предпо-
лагаем и чем склонна допускать врачебная нау-
ка. Мировая история доказывает, что не было
еще столь бессмысленного медицинского метода,
который бы на некоторое время не принес облег-
чения больному, уверовавшему в него, в этот ме-
тод. Наши деды и прадеды излечивались средст-
вами, над которыми сострадательно посмеивает-
ся современная медицина, та самая медицина,
методы которой наука предстоящих пятидесяти
лет, в свою очередь, объявит с такою же улыбкой
недействительными и, может быть, даже опасны-
ми. Ибо там, где совершается неожиданное исце-
ление, внушению принадлежит огромная, трудно-
вообразимая роль. От заговоров древности до те-
риака и мышиного помета средневековья и до ра-
дисвого жезла какого-нибудь Цейлейса все мето-
ды лечения обязаны во всякую эпоху громадной
долей своего воздействия воле к выздоровлению,
пробудившейся у больного, и притом обязаны в
такой степени, что значение самого средства этой
целительной веры — магнита, гематита или инъ-
ёкции —при многих заболеваниях ничтожно по
сравнению с силой, которую эта вера пробуждает
в больном. Поэтому не удивительно и даже, на-
оборот, совершонпо логично и естественно, что
именно новооткрытый метод дает самый неожи-
данный успех, так как ему, еще неизвестному,
максимально содействует надежда больного;
гак было и с Месмером. Едва лишь получило ог-
ласку целебное действие его магнитов в отдель-
ных, особых случаях, как молва о всемогуществе
Месмера распространилась в Воне и по всей стра-
не. Из ближних и из далышх краев спешат па-
ломники к дунайскому магу, каждый хочет ис-
пытать прикосновение чудодейственного магни-
та. Выдающиеся сановники призывают венского
врача в свои замки, в газетах появляются сооб-
щения о новом методе; спорят, оспаривают, воз-
носят до небес и поносят искусство Месмера. Но
главное: каждый хочет его испытать или узнать
о нем. Ломота, нодергквэние, шум в ушах, пара-
личи, рези в желудко, расстройство менструаций,
бессонница, боли в печени — сотни болезней, до
сих пор не поддающихся никакому воздействию,
излечиваются его магнитом; чудо за чудом проис-
ходит ь доме 261 по Загородной улице, до сих пор
предназначавшемся лишь для уюта и увеселений.
Не прошло и года с той поры, как путешествен-
ник-иностранец привлек внимание Мосмера к
волшебному средству, а слава дотоле безвестного
врата распространилась так далеко за пределы
Австрии, что доктора из Гамбурга, из Женевы, ил
самых отдаленных городов просят его объяснить
им методы его столь действенного, по слухам, маг-
нетического лечения, чтобы они могли продол-
жать его опыты и со своей стороны добросовест-
но проверить их. И — большой соблазн для месме-
ровского самолюбия!—оба доктора, которым вен-
ский врач доверился в письмах, д-р Унцер из
Альтоны и др А рею из Женевы, полностью под-
тверждают замечательное целебное действие, ко-
торого они достигли по способу Месмера с помо-
щью магнита, д оба по своей инициативе печа-
тают восторженные статьи о месмеровских мето-
дах. Благодаря такому убедительно засвидетель-
ствованному признанию Месмер находит всо
больше и больше последователей; в конце концов
курфюрст призывает его в Баварию. И. то, что так
ошеломило в Вене, подтверждается столь же бли-
стательно в Мюнхене. Здесь наложение магнита
на разбитого параличом и полуслепого академи-
ческого советника Остервальда имоло такой шум-
ный успех, что академический советник печатает
в Аугсбурге в 1776 году отчет о своем исцеленпи
Месмером: «Все, что он совершил здесь при раз-
личных болезнях, дает основание предполагать,
что он подсмотрел у природы одну из самых та-
инственных ее движущих сил». Клинически точно
описывает выздоровевший то отчаянное положе-
ние, в котором нашел его Месмер, пишет, как
магнетическое лечение разом избавило его. слов-
ес по волшебству, от застарелого недуга, не под-
дававшегося дотоле никакой врачебной помощи.
И чтобы заранее отразить всякое возможное воз-
ражение со стороны врачей,, рассудительный ака-
цемический советник пишет: «Если кто скажет,
что история с моими глазами — одно воображе-
ние, то я отвечу, что удовольствуюсь этим и ни
от одного врача в мира не потребую большого,
нежели сделать так, чтобы я воображал себя со-
вершенно здоровым». Под впечатлением этого не-
оспоримого успеха Месмер в первый (и в послед-
ний) раз получает официальное призпание. 28
ноября 1775 года Баварская Академия торжест-
венно избирает его своим членом, «ибо она убеж-
дена, что труды столь выдающегося человека,
увековечившего свою славу особыми и неоспори-
мыми свидетельствами своей неожиданной и пло-
дотворной учености и своими открытиями, много
будут содействовать ее блеску». В течение одного
года одержана полная победа. Месмер может
быть доволен: одна академия, десятки врачей и
сотни излечившихся и восторженно благодарных
пациентов свидетельствуют неопровержимо о це-
лебной силе магнита.

Но удивительно — в тот самый миг, когда ряд
свидетелей без всякого постороннего влияния от-
дает Месмеру должное. сам он себя осуждает. За
этот год сн обнаружил уже печальную ошибку в
расчете: действует не магнит в ето руках, а сами
руки, что, следовательно, его поразительное влия-
ние на людей исходит не от мертвого минерала,
которым он манипулирует, но от него, живого че-
ловека, что вовсе но магнит был чудодейственным
источником здоровья, а сам магнетизер. После та-
кого признания проблема получила неожиданно
новое направление: еще один толчок, и могла
быть познана подлинная — скрытая в человеке —
основа воздействия. Однако духовная энергия
Месмера недостаточно велика, чтобы перенестись
через целое столетие. Только шаг за шагом про-
двигается он неверными и окольными путями.
Но, отбросив в сторону честно и решительно свой
волшебный минерал магнит, он высвобождается
одновременно из магической пентаграммы сред-
невековой чуши; достигнута та точка, где
идея его становится понятной для пас и плодо-
творной

ПРЕДЧУВСТВИЯ И ПОСТИЖЕНИЯ

Когда именно Месмер решается па этот исто-
рический поворот в методах своего лечения, нельзя
установить с точностью. Но ужо в 1776 году его
благодарный пациент Эстервальд пишет из Ба-
варии, что «д-р Месмер чаще обходится теперь
без всяких искусственных магнитов и лечит, про-
сто прикасаясь к больным органам — непосредст-
венно или какими-либо предметами». Значит, не
прошло даже года, как Месмер заметил, что маг-
нит совершенно не нужен при так называемых
магнетических сеансах, потому что, когда он про-
сто проводит рукой вдоль нервных путей, от од-
ного полюса к другому, больной чувствует тот же
самый подъем, или облегчение; Месмеру стоит
только дотронуться до своих пациентов, и нервы
их уже трепетно напрягаются, боз помощи како-
го-либо прибора или медикамента появляется
сперва возбуждение, потом успокоение — симпто-
мы перемен, происходящих в больном организме.
Итак, сомневаться больше нельзя: от его рук ис-
ходит печтс неведомое, гораздо более таинствен-
ное, чем магнитная сила, нечто такое, чему нет
объяснений ни у Парацельса, ни в старинной,
пп в современной медицин е. И нашедший стоит
в изумлении перед своей неходкой: вместо
магнетического метода оп открыл какой-то дру-
гой.

Теперь Месмеру следовало бы сказать честно:
«Я ошибся, магнит ником5’ не помог и не облада-
ет тою силой, которую я ему приписывал, и це-
лебное действие, которого я, к собственному мо-
ему изумлению, достигаю ежедневно, основано нэ
причинах, мне самому непонятных». И, конечно,
он должен был тотчас же перестать называть свои
сеансы магнетическими и забросить всю затей-
ливую аппаратуру: заряженные бутылки, «ушаты
здоровья», заколдованные чашки и деревья, как
совершенно ненужное фокусничество. Но как ма-
ло таких людей — даже самых храбрых — в по-
литике, в науке, в искусстве, в философии, кото-
рые способны были мужественно и определенно
признаться, что вчерашнее их воззрение было
ошибкой и нелепостью! Так и Месмер. Вместо
того чтобы решительно отказаться от несостоя-
тельной теории о целебной силе магнита, он пред-
принимает сложный отходный мапевр: начинает
придавать понятию «магнетический» два смысла,
поясняя, что магнит, как минерал, действительно
но помогает, но что сила, действующая при его
сеансах,— тоже магнетизм, «жизненный» магне-
тизм, в живом человеческом организме, аналогич-
ный таинственной силе мертвого металла. Оп
делает весьма пространные и смутные попытки
представить дело так, что в конце концов
в его системе ничего, по существу, не измепилось.
Но в действительности это новое придуманное
понятие «жизненный» магнетизм (обычно пере-
водимое крайне неудачно; «животный» магнетизм)
означает нечто бесконечно далекое от проповедо-
вавшейся до сих пор металлотерапии, и с этого
момента нужно быть чрезвычайно внимательным,
чтобы не дать ввести себя в заблуждение искусст-
венно созданными синонимами. С 1776 года «маг-
нетизировать» отнюдь не значит у Месмера «чуть
касаться магнитом» или иначе использовать его
влияние, но только воздействовать на других
людей таинственной силой, присущей человеку
и истекающей из нервов на концах пальцев («жиз-
ненная» сила). И если поныне лица, практикую-
щие этот симпатический метод поглаживания,
все еще именуют себя «магнлтопатами», то они
пользуются этим елевом совершенно неправильно,
ибо, вероятно, ни у одного из них в доме вообще
нет магнита. Весь их метод основан исключитель-
но на личном воздействии, являясь терапией вну-
шением или терапией флюидами.

Таким образом, через год после первого сво-
его открытия Месмер благополучно преодолева-
ет свое опаснейшее заблуждение, но калим пре-
красным, каким удобный было это заблуждение!
В то время Месмер полагал еще, что при судоро-
гах или первных припадках достаточно наложить
больному на тело магнит, искусно провзети им
несколько раз туда-сюда — и больной здоров. Ио
теперь, когда эта удобная иллюзия о волшебном
действии магнита рухнула, он растерянно смот-
рит на магический эффект, который сам ежеднев-
но производит голыми руками, Ибо » какой сти-
хии коренится это чудесное воздействие, произ-
водимое им тогда, когда н поглаживает виски
своим больным, обвевает их ,своим дыханием, ког-
да он при помощи кругообразных движений вдоль
мускульной системы вызывает это г таинственный,
внезапный нервный трепет, эти неожиданные
вздрагивания? Это некий флюид, некая «(огсе VI-
1а1е»1, исходящая из его, Франца Антона Месме-
ра, организма; и опять вопрос: присуща ли эта
особая сила лишь его особому организму илп
также любому другому человеку? Можно ли еа
повысить собственною волей, можно ли дробить ее
и подкреплять другими стихийными силами? И
как происходит эта передача силы? Психическим
путем (духовным) или, мгжет быть, как химиче-
ское излучение и испарение мельчайших невиди-
мых частиц? Земная эта сила или божественная?
Психическая, физическая или духовная? Идет ли
она от звезд или является тончайшей эссенцией
нашей крови, продуктом нашей воли? Тысяча воп-
росов встает разом перед простым, не слишком
умным и лишь с головой ушедшим в наблюдения
человеком, тысяча вопросов, для него заведомо
неразрешимых, и из которых самый важный воп-
рос— происходят ли так называемые магнетиче-
ские исцеления психическим или флюидальпым
путем —до сих пор не получил удовлетворитель-
ного разрешения. В какой лабиринт попал он не-
ожиданно в тот час, когда вслед за той иностран-
кой повторил это бессмысленное лечение магнит-
ной подковой, как далеко завел его этот неверный
путь! Еще долгие годы он не увидит никакого
просвета. Лишь одно ясно Месмеру, лишь одно
зпает оп по собственной своей изумительной прак-
тике и на том строит свое учение: нередко луч-
ше, чем всякое химическое средство, может жи-
вой человек помочь другому своим присутствием
и своим влиянием на нервную систему, «Из всех

1 «жизненная сила» (фр.).
природных тел действеннее всего влияет на чело-
века сам человек». Болезнь, по его представле-
нию, есть нарушение гармонии в человеке, опас-
ный перерыв в ритмической смене прилива и от-
лива. Йо в кйЖДом чёДЬвекё Жива глубоко зало-
женная целебная сила, воля к здоровью, изна-
чальный жизненный импульс — изгнать все болез-
ненное; и задача нового магнетического врачева-
ния— повысить эту волю к здоровью (которой
мехапистическая медицина действительно слиш-
ком долю пренебрегала) путем магнетического
воздействия (мы говорим: внушения). По вполне
правильной, с точки зрения психологии, мотели
Месмера, которая находит затем свое крайнее
развитие в Сйпзйап Зсгепсе, присущая людям
веля к здоровью способна действительно совер-
шать чудеса исцеления; поэтому задача врача —
вызвать чудо к жизни. Магнитопат как бы произ-
водит только зарядку истощенных нервов для ре-
шающего толчка, он наполняет и укрепляет внут-
реннюю защитную батарею организма. Но, напо-
минает Месмер, при попытке поднять жизненную
силу человека но следует пугаться, если симпто-
мы болезни, вместо того чтобы сразу же исчез-
нуть, делаются г-опачалу, наоборот, резче, кон-
вульсивнее: ведь задача всякого правильного маг-
нетического курса — довести любую болезнь до
крайнего ее обострения, до кризиса и судорог;
без труда можно узнать в этой знаменитой «тео-
рии кризисов» Месмера давпе испытанное «изгна-
ние бесе» времен средневековья и методы этого
изгнания, применяемые хорошо ему известным
патером Гаснером. Сам того ре подозревая, Мес-
мер с 1776 года систематически занят сеансами
внушения и гипноза, и главная тайна его успеха
заключается прежде всего в интенсивности его
личною воздействия, излучаемого им с особен-
ной силой и производящего почти магический эф-
фект. По все же как ни мало знает Месмер а дей-
ственном начале своего метода, этому удивитель-
ному одиночке уже в те первые годы удалось ус-
тановить некоторые истины, открывшие путь для
дальнейшего развития психологии. Прежде всего
Месмер замечает, что отдельные его пациенты
особенно восприимчивы к магнетизму (мы бы
сказали: обладаю." внушаемостью, медиумичны),
а другие совершенно невосприимчивы, что, таким
образом, одни люди действуют как источники
воли, другие как ее приемники; но если увеличить
число участников, то восприимчивость усиливает-
ся с помощью массового внушения. Такими на-
блюдениями Месмер сразу же расширил возмож-
ности тогдашней психологии в области диффе-
ренциации характеров; благодаря новому освеще-
нию в спектре человеческой души неожиданно
появляется множество новых оттенков. Мы и-
дим, как много перспектив открывает перед своим
временем один человек, помимо своей воли на-
ткнувшийся на огромную проблему. Но никто но
в состоянии объяснить ему явление, шце допыне
неразгаданное, ответить, каким способом отдель-
ным, особо одаренным, как бы чудотворным нату-
рам удается простым наложением рук и атмос-
ферическим воздействием своей личности дости-
гать аспелений, о которых ничего не может сча
аать даже глубочайшая и просвещеннейшая
наука,

Но бальным нет дела до флюида, они не спра-
шивают скак* и «почему», они толпами теснятся,
неудержимо влекомые молвою о новом, необыч-
нем. Вскоре Месмеру приходится устроить в сво-
ем доме на Загородной улице собственный магне-
тический госпиталь; даже из других стран приез-
жают больные, с тех пор как они услышали о
знаменитом исцелении девицы Эстерлип и прочли
восторженные, благодарственные отзывы других
его пациентов. Время музыки и галантных игр на
воздухе миновало теперь в доме 261 на Загород-
ной улице; Месмер, до сих пор практически не
пользовавшийся докторским дипломом, с утра до
ночи лихорадочно работает на своей новой фабри-
ке здоровья при помощи жезлов, баков и всяких
хитрых приспособлений. В саду вокруг мрамор-
ного бассейна, з котором раньше резвились золо-
тые рыбки, теперь сидит, образуя замкнутую цепь,
одержимые недугами и благоговейно погружают
ноги в целебную воду. Всякий день приносит из-
вестия о новом триумфе магнетических сеансов,
каждый час привлекает новых верующих, ибо
молва о чудесных исцелениях просачивается
сквозь окна и двери; вскоре весь юрод только и
говорит, что об атом вновь возродившемся Тео-
фрасте Парапельсе. Нс в чаду успеха один чело-
век сохраняет трезвость — это сам маэстро Мес-
мер. Несмотря на настояния своих друзей, он все
еше не решается высказаться решительно об этом
чудодейственном флюиде; он лишь смутно наме-
чает в двадцати семи тезисах основы теории жиз-
ненного магнетизма. Но он упорно не соглашает-
ся учить других, чувствуя, что сам должен изу-
чить сначала тайну своего собственного воздей-
ствия.
РОМАН ДЕВИЦЫ ПАРАДИЗ

В той же мере, в какой растет аавесгность
Франца Автола Месмора в Бене, слабеет симпа-
тия к нему. Все венское культурное общество,
ученые и профессора любили его, человека осве-
домленного, нечестолюбивого, богатого и притом
гостеприимного, обходительного и всегда чуждого
высокомерия, любили до тех лор, пока он забав-
лялся новыми идеями, как безвредный дилетант.
Теперь, когда Месмер серьезно берется за дело и
его своеобразные сеансы возбуждают сенсацию,
он начинает вдруг чувствовать со стороны своих
товарищей по профессии, врачей, какое-то сопро-
тивление, сперва тайное, а затем постепенно и
открытое. Напрасно приглашает он своих бывших
коллог к сэбе в магнетическую клинику, чтобы
доказать им, что он оперирует не знахарскими
снадобьями и заговорами, а действует но обосно-
ванной системе: никто пз приглашенных профес-
соров и докторов но желает серьезно разбираться
в этих странных исцелениях. Весь этот род тера-
пии при помощи кончиков пальцев, без клиниче-
ского вмешательства, без лекарств, без обычно
прописываемых средств, эти манипуляции с вол-
шебной палочкой и с магнетизированными уша-
тами не представляются им, попятно, слишком
серьезными. Вскоре Месмер накипает чувствовать
острый холодок извпе. «Холодный прием, оказан-
ный здесь моим первым идеям, поверг меня в
изумление?;,— пишет он в те днп в Мюнхен. Он
искренне надеялся, что встретит со стороны вели-
ких ученых ставшего ему родным города, у сво-
их прежних друзей-ученых, с которыми столько
раз музицировал, по крайней мере интерес или
критическое участие. Но, когда-то столь общи-
тельные, люди науки вовсе не вступают с ним в
разговор, они только смеются и глумятся, повсю-
ду он наталкивается на предвзятое отрицание,
вселяющее в пего горечь. В марте 1776 года ои
снова сообщает секретарю Баварской Академии
наук, что его идея «подверглась в Веве вследст-
вие се новизны почти всеобщему гонению», а два
месяца спустя жалуется в более сильных выра-
жениях: «Я по-прежнему делаю все новые физи-
ческие и медицинские открытия в своей области,
но надежда найти у других объяснение моей си-
стемы ныне тем более несбыточна, что мне при-
ходится непрестанно наталкиваться на отврати-
тельные интриги. Здесь объявили меня обманщи-
ком, а всех, кто верит мне, дураками. Так встре-
чают новую истипу».

Неотвратимый рок, достигающий всякого, кто
пришел слишком рано, настиг его- бессмертный
консерватизм факультетов чувствует, что с ним
грядет познание новых истин, и с возмущением
на нею ополчается. Исподтишка начинаэтся в Ве-
не глухая, но упорная травля Месмера и его маг-
нетических сеапсов: во французских и немецких
журналах появляются — разумеется, без подпи-
си— корреспонденции из Вены, высмеивающие
его методы. Но ненависть вынуждена еще дейст-
вовать украдкой, ибо безукоризненное поведение
Месмера ко дает подходящих поводов для откры-
того нападения. Неудобно именовать шарлатаном,
недоучкою, невежественным знахарем доктора
двух факультетов, вот уже десять лет имеющего
диплом с подписями таких авторитетов, как Ван-
Свитен и Вав-Гаен, В вымогательство денег его
тоже нельзя попрекнуть, потому что этот бога-
тый человек лечит большую часть своих пациен-
тов совершенно бесплатно.

И что всего обиднее, невозможно даже дискре-
дитировать его, ославив бахвалом или пустозво-
ном, ибо Месмер не склонен и в малейшей степе-
ни преувеличивать масштаб своего открытия. Он
отнюдь не утверждает (как, например, утвержда-
ла позже Мэри Бейкер-Эдди со своей СЬпзНап
5с1епсе), что открыл универсальную терапию,
устраняющую нужду во всяком другом лечении:
наоборот, оя старательно ограничивает его при-
менение, подчеркивая, что жизненный магнетизм
непосредственно помогает только при нервных
болезнях и может влиять на их физические по-
следствия только косвенно. Этим оя как бы вы-
нуждаем к терпению своих коллег, втайне давно
уже копивших злобу на него и ожидающих слу-
чая подставить ножку ненавистному новатору.

Наконец долгожданный случай представился.
К развязке приводит эпизод с девицей Парадиз,
невинный роман, который легко было превратить
в полную значения драму, ибо редко сценическая
обстановка истории болезни бывала столь эффект-
на. Мария Терезия Парадиз, девушка большого
таланта, ослепшая на четвертом году жизни из-за
поражения зрительных нервов, считается неизле-
чимой. Своими выдающимися способностями в
игре на клавесине она снискала в Вене широкую
известность. Императрица самолично печется о
ней. Она назначила родителям даровитого ребенка
пенсию в двести золотых дукатов и взяли на сэбя
расходы по ее дальнейшему образованию. Впос-
ледствии девица Парадиз дала много концертов,
один даже в присутствии Моцарта, и множество
ее неопубликованных композиций доныне храпит
ся в Венской библиотеке.

И вот эту молодую девушку приводят к Мес-
меру. Перед тем ее многие годы лепили — по всем
правилам науки, но безрезультатно — первые
глазные врачи Вены: известный хирург, профес-
сор Барт и придворный врач Штерк, Но некото-
рые признаки (конвульсивное подергивание глаз,
затем непременно выступающих из орбит, боли в
области селезенки и печени, вызывающие нечто
вроде припадков помешательства) дают основа-
ние думать, что слепота девицы Парадиз имеет
причиной не разрушение зрительного нерва, но
лишь нарушение, обусловленное психикой. Дела-
ют еще одну попытку и приводят ее к Месмеру,
который находит у нее общее нервное расстрой-
ство и признает, что подобный случай поддается
излечению ого методом Чтобы быть в состоянии
в точности следить за успехами магнетического
курса, он берет ее к себе в дом, где подвергает
магнетическому лечению бесплатно, вместе с дру-
гими двумя пациентками.

До этого пункта все заявления современни-
ков сходятся в точности. Но затей возникает пол-
ное противоречие между показаниями Месмера,
утверждающего, что он почти полностью верпуя
девушке зрение, и свидетельством профессоров,
отрицающих какое бы то ни было улучшение,
как обман и «воображение», (Это слово «вообра-
жение» играет отныне решающую роль ьо всех
исходящих от научных кругов попреках Месме-
ру.) Конечно, теперь, по прошествии полутора
веков, нелегко сделать выбор, между двумя ут-
верждениями, столь резко друг другу противоре-
чащими. В пользу врачей говори г то, что к Ма-
рии Терезии Парадиз затем никогда уже больше
не вернулось зрение; в пользу Месмера, кроме
свидетельства общественности,—письменный от-
чет, котЗрЫй составлен отцом молодой девушки и
кажется мне слишком наглядным, чтобы можно
было объявит), ею подросту подделкой. Ибо я
анаю мало документов, которые бы так психоло-
гически точно и полно описывали первое воспри-
ятие видимого мира человеком, постепенно изле-
ченным от слепоты; чтобы измыслить такие тон-
чайшие, основанные на знании человеческой души
подробности, потребовался бы лучший поэт и
психолог, чем старый иацворный советник Пара-
диз-отец или столь мало поэтическая натура, как
Месмер. Записка в ее существенной части гласит:
«Поело непродолжительного, интенсивного магне-
тического воздействия со стороны г-на доктора
Месмера она капала различать очертания постав-
ленных перед нею предметов и фигур. Но новое
чувство было столь обостренным, что она могла
смотреть на все это только в очень темной, снаб-
женной ставнями и занавесями комнате. Когда
перед ее глазами, со впятеро сложенной на них
повязкой, проводили зажженной свечою, хот я бы и
очень быстро, она разом падала, словно сражен-
ная молнией, Первой человеческой фигурой, ко-
торую она увидала, был г-н доктор Месмер. Она
с большим вниманием наблюдала за ним и за
всевозможными движениями его тела, которые он
проделывал, чтобы испытать ее. Она была в изве-
стной мере иену юна этим и сказала; «Как ужас-
но видеть это! Неужели таксе облик человечес-
кий?» К ней, по ее желанию, привели большую
домашнюю собаку, очень ручную, ее всегдашнюю
любимицу, и она осмотрела ее с тем же внамани-
ем. «Эта собака,—сказала она потом,—нравится
мне больше, чем человек; мне много легче пере-
носить ее вид». Особенно поражали ее носы на
лицах, которые опа рассматривала. Она не могла
удержаться от смеха. Вот что она сказала об
этом: «Мне кажется, что они обращены на меня
с угрозой и хотят выколоть мне глаза». После,
увидев достаточное количество лид, она привык-
ла к ним. Наибольшего труда стоит ей научить-
ся различать цвета и степень отдаленности пред-
метов, ибо в отношении вновь проявившегося у
нее чувства арония она столь же неопытна и не-
пскушэпа, как новорожденный ребенок. Она ни-
когда не ошибается в различиях одного цвета от
другого, но зато смешивает их наименования, в
особенности если ее но навели на след — произ-
водить сравнения с окраскою, ей уже знакомою.
При виде черного цвета она поясняет, что это
образ ее былой слепоты. Этот цвет всегда пробуж-
дает в ней некоторую склонность к меланхолии,
в которую она часто впадала, пока длилось лече-
ние. В то время она неоднократно разражалась
внезапными рыданиями. Так, однажды о ней слу-
чился столь сильный припадок, что она бросилась
на софу, отбивалась руками, пыталась сорвать с
себя повязку, отталкивала от себя все и, жалост-
но стеная и плача, являла своим видом такое от-
чаяние, что мадам Сакко или любая другая зна-
менитая актриса но могла бы найти лучшего об-
разца для изображения женщины, потрясенной
крайним горем. Через несколько мгновений пе-
чальное настроение прошло, и она вернулась к
своей прежней приветливости > и жизнерадостно-
сти, хотя вскоре после того с нею ейоьа случился
такой же припадок. Когда в первые дни распро»
стравившаяся молва о ее прозрении привлекла
к нам многих родственников, друзей и высокопо-
ставленных лиц, она стала сердиться. В своем
недовольстве она однажды сказала мне так: «По-
чему ато я чувствую себя не такой счастливой,
как раньше? Все, что я вижу, вызывает во мне
неприятнее возбуждение. Ах, мне было гораздо
Спокомпее, пока я оставалась слепой!» Я утешил
ее гем доводом, что ее нынешнее раздражение
вызывается от восприятия непривычной области,
которая для нее открылась. Едва привыкнув к
зрению, она станет такой же спокойной и доволь-
ной, как и другие. «Эго хорошо,— отвечала она,—
потому что если при взгляде на что-нибудь но-
вое мне и дальше суждено испытывать беспокой-
ство вроде нынешнего, я готова теперь же вер-
нуться к прежней слепоте».

Так как вновь обретенное чувство вернуло ее
в первоначальное естественное состояние, то она
вполне свободна от предвзятых взглядов и имену-
ет вещи нросто по тому непосредственному впе-
чатлению, которое они на нее производят. Она
очень хорошо судит о чертах лица и делает из
этою выводы о свойствах характера. Знакомство
с зеркалом повергло ее в большое удивление; опа
не могла понять, как это поверхность зеркального
стекла улавливает предметы и вновь представля-
ет их глазу. Ее привели в великолепную комна-
ту, где была высокая зеркальная стона. Она ста-
ла принимать перед нею самые необычные позы
и особенно смеялась тому, что изображение в
зеркале, когда она приближалась, подступало к
ней, а при ее удалении отступало. Все предметы,
которые она замечает в известном отдалении, ка-
жутся ей маленькими, и в ее представлении они
увеличиваются по мера того, как придвигаются
к ней. Когда она с открытыми глазами подноси-
ла ко рту кусочек поджаренного хлеба, ей пред-
ставлялось, будто он такой большой, что не поме-
стится во рту,

Мотом ее провели к бассейну, который она
назвала большой суповой миской. Ей казалось,
что шпалеры кустов в аллео движутся рядом с
ней с двух сторон, а на обратном пути она дума-
ла, что дом идет навстречу, причем особенно по-
нравились ей освещенные окпа. На следующий
день пришлось исполнить ее желание и свести ео
в сад при свете дня. Она опять внимательно ос-
мотрела все предметы, но не с таким удовольст-
вием, как накануне вечером. Протекавший перед
домом Дунай она назвала длинной и широкой бе-
лой полосой и точно указала те места, еде она ьв-
дит начало и конец роки. До деревьев, стоявших
примерно в тысяче шагов по ту сторону реки, на
так называемой Пратерау, можно было, по ее
мнению, дотянуться рукою. Так как эго было сре-
ди бела дня, она не могла долго вынести пребы-
вание с открытыми глазами з саду. Опа сама по-
требовала, чтобы ей опять завязали глаза, так
как восприятие света не по силам се слабому
зрению и вызывает у нее головокружение. Когда
у нее на глазах повязка, она не решается без
провожатых и шагу ступить, хотя прежде, буду-
чи слепою, расхаживала по хорошо знакомой
комнате. Рассеянность, вызываемая новым чувст-
вом, служит причиной того, что она должна быть
более внимательной за клавесипом, чтобы сыграть
какую-нибудь пьесу, в то время как раньше она
исполняла целые концерты с безукоризненной
верностью и при этом вела беседу с окружаю щи-
ми. Теперь с открытыми глазами ей трудно сыг-
рать и небольшую вещицу. Опа следит за своими
пальцами — как они поднимаются над клавиату-
рой,*— но при этом не попадает в большинстве
случаев на нужные клавиши».

Производит ли это ясное, прямо-таки класси-
ческое описание впечатление подделки? Можно
ли действительно допустить, что ряд очевидцев,
пользующихся уважением, дал себя одурачить и
послал в газеты отчеты о чудесном исцелении, не
потрудившись удостовериться относительно состо-
яния бывшей слепой, живущей в двух кварталах
от них? Но именно из-за шума, вызванного этим
случаем магнетического лечения, врачебная кор-
порация с недовольством вмешивается в дело. На
этот раз Мосмер вторгся в их собственную, каса-
ющуюся их непосредственно область, я глазной
врач и снимете ль катаракт, профессор Барт, у ко-
торого девица Парадиз в течение нескольких лег
безуспешно искала помощи, с особым рвением
ополчается против непрошеного целителя. Он ут-
верждает, что девицу Парадиз следует рассматри-
вать еще как слепую, потому что зачастую она
не знает названий находящихся перед нею пред-
метов и нередко путает их,— ошибка, психологи-
чески очень попятная и даже вероятная у чело-
века, много лет бывшего слепым и впервые по-
знающего предметы; потому сама по себе эта
ошибка не дает оснований для упреков. Но за
официальным миром сила превосходства. Преж-
де всего вмешательство влиятельных врачей ста-
вит преграду намерению Месмера лично предста-
вить императрице Марии Терезии свою находя-
щуюся на пути к выздоровлению пациентку; и
все яростнее пытаются раздраженные коллеги по-
мешать Месмеру продолжать магнетическое ле-
чение. По какому праву?— спросит человек не-
предвзятый. Ибо даже в самом неблагоприятном
случае метод внушения не может сделать мерт-
вый зрительный нерв девицы Парадиз ещо более
мертвым, не может сделать следую более слепой.
Таким образом, при всем желании нельзя ни в од-
ном из параграфов закона найти право посторон-
них лиц отнять у дипломированного врача его
пациентку в середине лечения. И так как, поми-
мо того, девица Парадиз сама крепко держится
за своего целителя, противники Месмера избира-
ют обходный пуп., чтобы лишить его драгоценно-
го объекта опытов: они внушают отцу и матери
Парадиз устрашающую мысль, что если дочь их
действительно прсзреет, то сразу же пропала мо-
наршья милость — ежегодные двести дукатов —
и что покончено со своеобразной сенсацией, про-
изводимой выступлениями слепой концертантки.
Этот довод —угроза финансовая — сразу же дей-
ствует на семью. Отец, дотоле вполне доверявший
Месмеру, насильно врывается в дом, требует не-
медленно вернуть ему дочь обратно и грозит об-
наженной саблей. Но, удивительное дело, сопро-
тивление встречает он не со стороны врача. Са-
ма девипа Парадиз, привязавшаяся к своему це-
лителю, то ли как гипнотизируемый к своему маг-
нетизеру, то ли как женщина к возлюбленному,
заявляет определенно, что но намерена возвра-
щаться к родителям, а останется у Месмера. Эго
приводит в раздражение ее мать, она с невероят-
ной яроегью набрасывается ня непокорную де-
вушку. предпочитающую родителям чужого чело-
века, наносит ей, беззащитной, побои и ведет се-
бя по отношению к ней так ужасно, что та йа,14-
ет, охваченная судорогами. Но, несмотря на все
приказания, угрозы и побои, пе удается заставить
стойкую девиду Парадиз покинуть своего покро-
вителя (а может быть, своего возлюбленного).
Она остается в магнетической клинике. Месмер
одержал победу, правда, пиррову победу. Ибо в
результате перенесенного потрясения и насилий
слабый проблеск света, возникший с таким тру-
дом, угасает. Приходится снова начать лечение,
чтобы оживить пришедшие в расстройство нер-
вы. Но на это Месмеру не дают времени. Факуль-
тет пустил уже в ход самые тяжелые орудия. Он
мобилизовал архиепископа кардинала Мигацци,
императрицу и двор н, кажется, самую могуще-
ственную в Терезианской Австрии инстанцию;
знаменитую комиссию нравов. Профессор Штерк,
как глава медицинского ведомства в Австрии, да-
ет, по поручению императрицы, приказ «поло-
жить конец этому надувательству». И вог госу-
дарство отнимает у магнетизера власть над его
медиумом. Месмер принужден немедленно пре-
рвать лечение и выдать не получившую еще ис-
целения девицу Парадиз родителям, несмотря па
ее отчаянные мольбы. Дальнейшие последствия
этого тягостного дела, за недостатком соответст-
вующих документов, нс поддаются точному выяс-
нению. Либо Месмеру, как «нежелательному ино-
странцу», было более или менее настоятельно
предложено правительством покипуТь пределы
Австрии, либо сам он уже не в силах оставаться
среди венских медиков, своих бывших коллег.
Во всяком случае, оп сразу же после этого скан-
дального дела с довицой Парадиз покидает свой
великолепный дом на Загородной улице, 261, уез-
жает из Вены и ищет себе нового отечества сна-
чала в ПТвейпарии, потом в Париже.

Венский факультет может быть доволен: ого
пель достигнута. Он отстранил неприятного чу-
дака и дискредитировал (по его мнению, в глазах
всего мира) первые зачатки психотерапевтичес-
кого метода, правда неясного, но уже приближа-
ющегося к современным представлениям. На це-
лое столетие с четвертью воцаряется на Венском
факультете ш геЪиз рзусЬсЯодюз' величсствен-
тое спокойствие, пока опять не появляется со
своим психоанализом еще одни досадный новатор,
Зигмунд Фрейд, на которого профессопа факуль-
тета ополчаются с тек же предубеждением и с
такой же яростью, но на этот раз, по счастью, со
значительно меньшим успехом.

ПАРИЖ

Восемнадцатое столетие мыслит и живет кос-
мополитически. Наука Европы, ее искусство пред-
ставляют еще одну большую семью; для челове-
ка духовной культуры еще ие придумано совре-
менное обособленно одного государства от друго-
го. Художник и ученый музыкант и философ
странствуют в то время из одной резиденции в
другую, не мучась тоской по родине, чувствуя
себя как дома везде, гдо они могут проявить свой
талант и выполнить свою миссию, и каждый из
них— друг и желанный гость всех наций, наро-
дов и государей. Поэтому в решении Месмера пе-
реселиться из Вены в Париж*пет ничего особей-

1 в делах психологии (лат.)\
него, и с первого же часа ому не приходится рас-
каиваться в перемене обстановки. Его аристокра-
тические иапиеиты из Австрии открывают перед
ним двери посольства. Мария Антуанетта, живо
интересующаяся всем новым, необычайным и за-
нимательным, обещает ему свою поддержку, а
бесспорная принадлежность Месмера к всемогуще-
му тогда братству вольных каменщиков тот час же
вовлекает его в средоточие духовной жизни фран-
цузского общества. Кроме того, его учепие высту-
пает в исключительно удачный момент. Ибо Воль-
тер и энциклопедисты, своим агрессивным скеп-
тицизмом и своей иронией вытравив из общества
восемнадцатого века церковную веру, вовсе не
уничтожили неистребимую в человеке потреб-
ность верить («ёсгазег ПпГйте»)1, ио лишь за-
гнали ее в какие-то другие закоулки и мистические
тупики Никогда не был Париж столь жаден до
новшеств и суеверий, как в ту начальную пору
века Просвещения. Перестав верить в легенды о
библейских святых, стали искать для себя новых
старинных святых и обрели их в шарлатана^ —
розенкрейцерах, атхимиках и филалетах, толпа-
ми притекавших туда; все неправдоподобное, все
идущее наперекор ограниченной школьной науке
встречает в скучающем и причесанном по фило-
софской модо парижском обществе восторженный
прием Страсть к тайным наукам, к белой и чер-
ной магии проникает повсюду, вплоть до высших
сфер. Мадам до Помпадур, правительница Фран-
ции, прокрадывается ночью через боковую дверь
Тюильрийского дворца к мадам Бонтан, чтобы та
предсказала ее будущее по кофейной гуще; герцо-

* «рдздявито гадину!» (фр.),
гиня д’Юрфе велит приготовить для себя дерево
Дианы (об этом можно прочесть у Казановы) и
омолаживается способом в высшей степени фи-
зиологическим; маркизу де Л’Опиталь какая-то
старая женщина заманивает в глухой кабачок,
обещая представить ей там во время черной мес-
сы Люцифера собственной персоной; но в то время
как добрейшая маркиза и ее подруга ждут в чем
мать родила появления обещанного дьявола, мо-
шенница исчезает с их одеждой и кошельками.
Наиболее почтенные мужа. Франции трепещут от
почтительного благоговения, когда легендарный
граф Сен-Жермен тончайшим обрагом проговари-
вается за ужином и выдает свой тысячелетний
возраст, говоря об Иисусе Христе и о Магомете
как о личных своих знакомых. В то же самое
время в гостиницах и постоялых дворах Страс-
бурга все комнаты, на радость хозяевам, перепол-
нены, потому что принц Роган принимает у себя,
в одном из самых аристократических дворцов,
отъявленного сицилианского проходимца Бальза-
ме, именующего себя графом Калиостро. В почто-
вых каретах, в носилках и верхом прибывают со
всех концов Франции аристократы, чтобы приоб-
рести себе у этого безграмотного шарлатана мик-
стуры и волшебные снадобья. Придворные дамы
и девицы голубой крови, княгини и баронессы
заводят у себя в замках и городских особняках
алхимические лаборатории, и вскоре эпидемия
мистического помешательства охватывает к прос-
той народ. Едва лишь распространяется молва о
нескольких случаях чудесного исцеления у гроб-
ницы парижского архидиакона, на кладбише Сея-
Медар, как туда стекаются тысячи людей и впа-
дают в дикие корчи. Ничто пегбычное не кажется
в ту пору слитком нелепым, никакое чудо доста-
точно чудесным, и никогда не было мошенникам
столь удобно, как в ту, одновременно и рассудоч-
ную и падкую до щекочущих нервы сенсаций
эпоху, увлекающуюся всяким дурачествам, верую-
щую, при всем неверии, во всякое волшебство.
Таким образом, врач, владеющий новым универ-
сальным методом, заранее мог считать свою игру
выигранной.

Но Меамор (и это следует подчеркнуть снова
и снова) отнюдь ке намерен отбивать у какого-
нибудь Калиостро или Сен-Жермена золотые при-
иски глупости человеческой. Дипломированный
врач, гордый своей теорией, фанатик своей идеи,
более того, пленник ее, он хочет и желает прежде
всего быть признанным официальной наукой. Оп
прег.ирает весьма ценный и прибыльный энтузи-
азм угодников моды: благосклонный отзыв одного
академика был бы для него важнее, чем все кри-
ки сотни тысяч дураков. Но всесильные профес-
сора отнюдь не усаживаются с ним вместе за один
лабораторный стол. Берлинская Академия лако-
нически ответила на его доводы, что «это ошиб-
ка», Венский медицинский совет официально при-
знал его обманщиком; становится попятным его
отчаянпо-страстное желание удостоиться наконец
добросовестного отзыва. Едва успев прибыть в
феврале 1778 года в Париж, он сразу же направ-
ляется к Леруа, президенту Академии наук; че-
рез его посредство он настойчиво домогается, что-
бы все члены Академии сделали ему честь и под-
вергли серьезному рассмотрению его метод в орга-
низованном им на первое время госпитале в Кре-
тейле (поблизости от Парижа). Согласно уставу,
президент ставит этот запрос на обсуждение. Но
Венский факультет, по-видимому, опередил, ибо
Академия наук коротко и решительно заявляет о
своем отказе от рйёемо'трени'я меЬмёровбких опы-
тов.

Не столь легко, однако, отступает человек, ес-
ли, проникшись страстной уверенностью в том,
что дает миру нечто очень важное и новое, доби-
вается для своей научней мысли научной санк-
ции. Он тотчас же обращается к только что осно-
ванному Медицинскому обществу. Сам будучи
врачом, он можот требовать здесь того, что неос-
поримс положено ему по праву. Еще раз повторя-
ет он предложение — представить в Кретейле
своих излечившихся папиентов и с готовностью
дать ответы на все вопросы. Но члены Медицин-
ского общества не слишком склонны поступать
иначе, чем поступили их венские коллеги. Обще-
ство уклоняется от стеснительного приглашения
под тем малоубедительным предлогом, что мо-
жет судить о результатах лечения лишь в
случаях, когда ему известно предшествующее со-
стояние пациентов, а этого в данном случае
нет

Пять раз пытался Месмер добиться у всех фа-
культетов мира признания или по крайней мере
внимательного рассмотрения своей системы: труд-
но требовать более прямого, честного, достойного
ученого образа действий. Лишь теперь, когда уче-
ная клика своим молчанием выносит ему приго-
вор, не ознакомившись с документами и факта-
ми, лишь теперь обращается он к высшей и ре-
шающей инстанции — к обшесгвениому мнению,
ко всем образованным и интересующимся людям;
в 1779 году оп печатает иа французском языке
свой «Трактат об открытии животного магнетиз-
ма». Красноречиво и необычайно искренне просит
он помощи в своих опытах, участия и доброжела-
тельного отношения, ни одним намеком не обе-
щая ничего чудесного или невозможного: «Жи-
вотный магнетизм — это вовсе не то, что врачи
понимают под словом «таинственное средство».
Это на^ка, имеющая свои обоснования, выводы и
положения. Все в целом и доныне неизвестно, это
я признаю. По именно потому было бы неспра-
ведливо ставить судьями надо мною лиц, ничего
ве понимающих в том. о чем они решаются су-
дить. Мне нужны не судьи, а ученики. Поэтому
все мои намерения сводятся лишь к тому, чтобы
официально получить от какого-либо правитель-
ства дом, где бы я мог поместить больных для
лечения и без труда, не подвергаясь больше лож-
ным обвинениям, окончательно доказать действие
животного магнетизма. Затем я хотел бы взять на
себя подготовку известного числа врачей и пре-
доставить тому же правительству решить, в ка-
кой мере желает оно распространять мое откры-
тие — для всеобщего пользования или в ограни-
ченных кругах, быстро или не спеша. Если пред-
ложения мои будут отвергнуты во Франции, я по-
кину ее; пусть неохотно, но все же я сделаю это
непременно. Если они будут отвергнуты повсю-
ду, то я все же надеюсь найти для себя спокой-
ный уголок. Защищенный сознанием своей право-
ты, свободный от укоров совести, я собору около
себя частицу человечества (как я хотел быть по-
лезным ему в целом!), и тогда придет пора, ког-
да я смогу лишь с собою самим советоваться, как
поступать. Если бы я действовал иначе, то к жи-
вотному магнетизму отнеслись бы как к моде.
Каждый старался бы блеснуть им и найти в ном
больше или меньше того, что он действительно
в себе содержит. Им стали бы злоупотреблять,
и вопрос о его полезности превратился бы в про-
блему, разрешенио которой последует, может
быть, лишь через несколько столетий».

Это ли язык шарлатана, хвастливая болтовня
бесчестного человека? Конечно, в громогласном
обращении прежнего скромного просителя звучит
ужо нотка окрашенности: Мосмер впервые гово-
рит языком успеха. Ибо как раз в эти последние
месяцы его метод лечения нервных болезней вну-
шением нашел серьезных приверженцев и влия-
тельных союзников, и прежде всего Шарль Де-
лон, лейб-медик графа д’Артуа, выпустив бро-
шюру, открыто стал на его сторону. Это открыва-
ет Месмеру путь ко двору; в то же самое время
одна из придворных дам Марии Антуанетты, ко-
торую Месмер исцелил от паралича, хлопочет пе-
ред своей повелительницей в пользу того, кто
помог ой. Высшая зпать; мадам Лам ба л ь, принц
Конде, герцог Бурбон, барон Монтескье и в осо-
бенности герой для, молодой маркиз Лафайет
становятся горячими приверженцами его учения.
И вот, несмотря на враждебное отношение Акаде-
мии, несмотря на неудачу в Вене, правительство,
по приказу королевы, входит в переговоры с са-
мим Месмером, чтобы привяаать к Франции че-
ловека, выдвинувшею столь плодотворные идеи;
министр Морпа, по приказанию свыше, предлага-
ет ему пожизненное содержание в двадцать тысяч
ливров и, кроме того, десять тысяч ливров на
квартирные расходы, правда, с выплатой лишь в
том случае, когда три подготовленных им для го-
сударства ученика признают пользу магнитоте-
рапии.	•
Но Месмер сыт по горло и не желает вновь и
вцсвь наталкиваться па предвзятость узколобых
специалистов, он не идет ни на какие «если» и
«в том случае», сн пе принимает милостыни. Он
гордо отказывается: «Я не могу входить в дого-
ворные отношения с правительством, нока перед
тем не будет непреложно признана и подтвержде-
на правильность моего открытия». И после двух
лет магнетической терапии такую силу приобрел
в Париже высланный из Вены Месмер, что мо-
жет выставить угрозу покинуть Париж, и в этом
смысле предъявляет ультиматум королеве: «Един-
ственно из уважения к Вашему Вэличеству я Вас
заверяю, что продлю своо пребывание во Фран-
ции до 18 сентября, и до этого срока готов ока-
зать помощь тем больным, которые удостоят ме-
ня своим доверием. Я ищу, Ваше Величество, та-
кого правительства, которое признает необходи-
мость не допускать, чтобы в мир слишком пос-
пешно и необдуманно проникла истина, вызываю-
щая своим воздействием на физическую природу
человека изменения, кои с самого начала должны
быть контролируемы истинным знанием и истин-
ной силой и направляемы во благо. В деле, каса-
ющемся всего человечества, деньги должны оста-
ваться в глазах Вашего Величества лишь на вто-
ром плапе; пусть ничего ге значат четыреста или
пятьсот тысяч франков, истраченных на такую
цель. Мое открытие и меня самого должно награ-
дить со щедростью, достойной монарха, перед
которым я беру обязательства». Этот ультиматум
Месмера не принимается, по-видимому, в резуль-
тате сопротивления со стороны Людовика XVI,
чей трезвый и бережливый нрав восстает против
всяких фантастических экспериментов. И вот Мес-
мор действует всерьез: он покидает Париж и на-
правляется в германские владения, в Спа.

По это вызывающее самоизгнание — иного
свойства, чем прежнее, венское, безнадежно сма-
хивающее на бегство или высылку. Он удаляет-
ся из державы Бурбонов как властелин, как пре-
тендент, и целый рой восторженных привержен-
цев провожает высокочтимого наставника в доб-
ровольное изгнание Нс еще большее число их ос-
тается в Париже и во Франции, чтобы действо-
вать там в его пользу. Все выше поднимается
темнература общего возмущения по поводу того,
что из-за интриг факультета с по^ым равноду-
шием допустили отъезд такою человека из Фран-
ции. Статьи и брошюры в его защиту дюжинами
появляются в печати. В Бордо, в соборо, аббат
Эрвье открыто проповедует с кафедры догму маг-
нетизма; Лафайет перед своим отплытием в Аме-
рику сообщает Вашингтону как нечто вэсьма важ-
ное, что он везет американцам, кроме ружей и
пушек для войны за независимость, также и но-
вое учение Месмера («Сп досГеиг поттё Мез-
тег, ауап! ГаИ 1а р1из ^гапде дёсоцхейе, а Га-
11 дез ё!ёчез, ранги 1езцие18 чоГге !ттЫе зег-
чйеиг ез! арре!ё ип дез р1из еп1коиз1аз1ез...
Ачап! де рагНг роЬНепдга! 1а регппззюп де
чоиз сопПег 1е зесге! де Мезтег, ез! ипе
^гапде десоичейе рЬИсзорЫ^иех1). И масонст-
во, защищающее в науке, как и в области полити-

1 «Некий доктор, по имени Месмер, сделавший
величайшее открытие, приобрел себе учеников, среди
которых ваш покорный слуга считается олним из са-
мых восторженных... Перед отъездом я испроппт раз
решен! ° посвятить вас в тайну Месмера -большое
философское открытие» (Фр). •
кз, все новое и революционное, с решимостью ста-
новится на сторону собрата. Таи вопреки прави-
тельству, вопреки королю, вопреки медицинской
коллегии, вопреки Академии эти восторженные
приверженцы Месмера добиваются возвращения
Месмера в Париж на поставленных им условиях;
то, в чем отказал король, предлагают ему, за свой
счет, дворянство и буржуазия. Группа его учени-
ков во главе с Бергасом, известным адвокатом,
основывает акционерное общество, чтобы предо-
ставить учителю возможность учредить свою соб-
ственную академию в противовес королевской;
сто поклонников отдают по подписке сто луидо
ров каждый, «роиг асцшНег елуегз Мезтег 1а
деНе де ГЬитапИе»1, за что Месмер обязывает-
ся передать им свои знания. Сразу жо по выпус-
ке магнетические акции расхватываются; в две-
надцать месяцев подписка приносит 340 000 лив-
ров, значительно больше, чем требовал сначала
Месмер. Кроме того, ученики его объединяются
в каждом городе в так называемое «Гармоничес-
кое общество» (8оаё(ё де ГПагтогне), отдель-
но в Бордо, в Лионе, в Страсбурге, в Остенде и
даже в колониях в Сан-Домипго. Вызванный из
изгнания мольбами я заклинаниями, встречен-
ный празднествами и приветствиями, с триумфом
возвращается Месмер опять во Францию, некоро
нов энный властитель некоей незримой духовней
державы. То, в чем отказал ему король, он добыл
себе сам: свободу исследований, независимое су-
ществование И если официальная, присяжная
академическая наука объявит ему войну, Месмер
теперь готов к ней.

1 «чтобы выполнить во отношению к Месмеру
долг человечества» (фр-).
МЕСМЕРОМАНИЯ

Месмер, который обещает успокоить своим маг-
нетическим методом все виды болезненного воз-
буждения, сам приносит на первых порах в Па-
риж особый вид возбуждения — месмеромгнию.
Уже много десятков лет ничто не приводило ис-
конных обитателей Сен-Жерменского предмес-
тья — скучающее среди роскоши высшее общест-
во — в такое волнение, в такой, можно сказать,
пароксизм страсти, как практика магнетических
сеансов. В точение нескольких месяцев Месмер и
магнетизм становятся в Париже 1а ргапбе птойе,
1е дегш’ег сгР. Перед его роскошной квартирой на
Вандомской площади с утра до вечера стоят ко-
ляски и кабриолеты знати; лакеи з ливреях луч-
ших домов Франции ждут возле украшенных гер-
бами носилок; и так как приемные помещения
оказываются слишком тесными для столь неожи-
данного наплыва и к услугам хорошо платящих
пациентов имеются лишь три «ушата здоровья»,
то уже за несколько дней вперед покупают себо
место у «ушата», как в наши дни ложу на премь-
еру новой оперы. Но филантропия тоже в моде,
и Месмер предоставляет «ушаты» — правда, мень-
шего размера — и для лиц менее состоятельных,
ибо каждый, будь он богат или беден, должен
получить свою долю этого «гармонического» це-
лебною средства. Он исключает из круга больных
только лиц с открытыми ранами, несомненных
эпилептиков, умалишенных и калек, честно под-
черкивал этим, что оп достигает улучшения я об-
щем самочувствии лишь воздействием через нерв-

1 «величайшей модой, после^авм криком» (фр.).
ную систему, но не может чудом изменить строе-
ние органов.

В этих магнетических задах, а вскоре и в соб-
ственном особняке, во дворце Бугон на улице
Монмартр, где Месмер устроил клинику, пять лет
подряд толпятся пациенты всех сословий, настоя-
щие и воображаемые больные, любопытные и
снобы всех рангов. Каждый любопытный пари-
жанин—а какой парижанин из хорошего обще-
ства не любопытен?— должен во что бы то ни
стало хоть однажды испробовать на себе чудо-
действенный флюид и потом этой щекочущей
нервы сенсацией хвалиться в элегантных салонах
с тою же примерно дилетантской поверхностнос-
тью, с 1:акой в наше время за Нуе о’с1оск 1еа!
рассуждают о теории относительности или психо-
анализе. Месмер в моде, т потому его наука, ко-
торую он сам принимает всерьез, действует на
общество не как наука, а как театр.

Месмер и сам никогда не отрицал, а, напро-
тив, открыто признавал, что в постановке его ле-
чения действительно есть почто нарочито теат-
ральное. «Мез ргосёдёз, з’Пз п’ё1а1еп! раз гаЬ
зоппёз, рагаПга1еп1 сотте дез ^птасез аиз-
51 аЬзигйез яие п<Нси1ез, аихциеПез П зегаН:
еп еИе1 1трозз1Ые д’арейег кН»2. Ему, знатоку
душ человеческих, известно, что всякое основан-
ное на вэре лечение нуждается для усиления его
действия в определенном магическом или религи-
озном церемониале; и он, в силу психологической

* пятичасовой чай (англ.).

3 «Если бы мои приемы ме были разумно обо-
снованы, оии должны были бы казаться столь же
нелепыми, сколько и смешными, и их действительно
трудно было бы принять на веру» (фр.).
убежденности, окружает свою личность неким
магическим ореолом; как всякий сведущий в пси-
хологии врач, он поднимает свой авторитет таин-
ственностью. Уже само помещение своей необыч-
ной сбстаповкой действует на посетителей тре-
вожно и возбуждающе. Окна затемнены занавеся-
ми, чтобы создать мягкий полумрак, тяжелые
ковры на полу и по стенам приглушают всякий
звук, зеркала отражают со всех сторон золотис-
тые тона света, странные символические знаки
звезд возбуждают любопытство, не удовлетворяя
его. Неопределенность всегда делает чувство ожи-
дания более острым, таинственность усиливает
напряжение, молчание и замалчивание способст-
вуют мистическим настроениям; поэтому в вол-
шебном приемном покое Месмера все чувства —
зрение, слух и осязание — напрягаются и подсте-
гиваются самым утонченным способом. Посредине
большого зала стоит широкий, как колодец, «ушат
здоровья». В глубоком молчании, словно в церк-
ви, сидят вокруг этого магнетического алтаря за-
таившие дыхание больные, никто не смеет поше-
вельнуться пли проронить слово, чтобы не нару-
шить дарящего в зале напряжения. Время от вре-
мени со-бравшпеся вокруг «ушата» образуют, по
данному знаку, знаменитую (впоследствии заим-
ствованную спиритами) магнетическую цепь.
Каждый касается кончиков пальцев своего соседа,
чтобы мнимый ток, усиливаясь при прохождении
от тела к телу, пронизал весь благоговейно за-
мерший ряд. Среди этого глубокого, нарушаемого
лишь легкими вздохами молчания из соседней
комнаты доносятся аккорды невидимого клавеси-
на или тихое хоровое пение; иногда даже сам
Месмер играет па своей стеклянной гармонике,
чтобы нежным ритмом умерить работу вообра-
жения или повысить его, если нужно, ускоряя
ритм. Так в продолжение часа организм заряжа-
ется магнетической силой (или, как сказали бы
мы в наши дни, гипнотическая напряженность
подготовляется благодаря тому, что нервная си-
стема раздражается однообразием и ожиданием).
Потом появляется наконец сам Месмер.

Серьезный и спокойный, он входит медленно,
с величавыми жестами, излучая покой среди об-
щего беспокойства; и едва лишь оп приближает-
ся к больным, как легкий трепет, словно от нале-
тевшего издали ветерка, пробегает по цепи. На
нем длинная шелковая мантия фиолетового цве-
та, вызывающая мысль о Зороастре или об одеж-
де индийских магов; сурово и сосредоточенно, на-
подобие укротителя, который с легким хлыстом в
руке лишь силою воли удерживает зверя от пры-
жка, шатает он со своим железным жезлом от од-
ного больного к другому. Перед некоторыми он
останавливается, тихо спрашивает о их состоя-
нии, потом особым образом проводит своей маг-
нетической палочкой ио одной стороне тела кни-
зу и по противоположной кверху, в то же время
властно и настойчиво приковывая к себе полный
ожидания взгляд больного. Других он вовсе не
касается жезлом, лишь с важным видом проводит
им по воздуху, словно очерчивая невидимый нимб
кад головой или пад местом, где сосредоточена
боль, и при этом не отрывает взгляда от пациен-
та, сосредоточив на нем все свое внимание и этим
приковав его внимание к себе Во время этой
процедуры другие благоговейно удерживают ды-
хание, и некоторое время в просторном, приглу-
шенном коврами помещении не слышно ничего,
креме ого медлепных шагов и порою облегчен-
ного или подавленного вздоха. Но обыкновенно
это длится недолго, и один из больных начинает
от прикосновения Месмера дрожать, конвульсив-
ная судорога проходит по ого членам, его броса-
ет в пот, он кричит, вздыхает или стонет. И едва
у одного обнаруживаются видимые признаки бу-
доражашей нервы силы, как другие участники
цели тоже начинают чувствовать знаменитый, не-
сущий исцеление кризис. Словно электрическая
искра, пробегает по замкнутому ряду волна подер-
гиваний, возникает массовый психоз; второй, тре-
тий пациент впадает в судороги, и в мгновение
ока шабаш ведьм достигает вершины. Одни, за-
катив глаза, корчатся па полу, другие "ачинают
пронзительно смеяться, кричать, стонать и пла-
кать, некоторые, охваченные судорогами, носят-
ся в дьявольской пляске, некоторые — все это
можно ьидеть запечатленным на гравюрах той
поры — как бы впадают под влиянием жезла или
упорною взгляда Месмера в обморочное состоя-
ние или гипнотический сон. С тихой, гаегывпей
на губах улыбкой лежат они безучастно, в ката-
лептическом оцепенении, и в это время музыка
по соседству продолжает играть, чтобы состояние
напряженности все усиливалось и усиливалось,
ибо, по знаменитой «теории кризисов» Месмера,
всякая нервно обусловленная болезнь должна
быть доведена до высшей точки своего развития,
должна как бы выйти наружу, чтобы потом тело
могло исцелиться. Тех, кто слишком сильно охва-
чен кризисом, кто кричит, буйствует и корчится
в судорогах, служители и помощники Месмера
быстро уносят в соседнюю, плотно обитую, на-
глухо изолированную комнату, в «8а11е Зез сг1-
$е5'>’, чтобы они таи успокоились (что, разумеет-
ся, дало глумливым статейкам позод утверждать,
будто нервные дамы получают там успокоение
путем в высшей степени физиологическим). По-
разительнейшие сцены ежедневно разыгрывают-
ся в волшебном кабинете Месмера: больные вска-
кивают, вырываются из цепи, заявляют, что они
здоровы, другие бросаются па колени и цэлуют
руки спасителя, некоторые умоляют усилить ток
и еще раз их коснуться. Понемногу вера в магию
его личности, в его личные чары становится для
его пациентов формой религиозного помешатель-
ства, а сам он —святым и исцелителем несчетно-
го числа людей. Как только Месмер показывается
на улице, одержимые недугом бросаются к нему,
чтобы только дотронуться до его одежды; княги-
ни и герцогини на коленях просят, чтобы он по-
сетил кх; опоздавшие, не получившие доступа к
его «ушату» покупают себе, для личного употреб-
ления, так называемые «реШз Ьадие(з»>, малень-
кие «ушаты», чтобы лениться магнетизмом по его
методу на дому, И в один прекрасный день Па-
риж может созерцать глупейшую картину: по са-
мой середине улицы Бопди сотня человек, верев-
ками привязанных к памагнегйаированыому Мес-
мером дереву, ждет «кризиса». Никогда ни один
врач не знал такого стремительного н шумного
успеха, как Месмер; пять лет подряд парижское
общество только и говорит, что о его магичесяи-
магветлчесжом лечении.

Но нет ничего опаснее для возникающей нау-
ки, чем стать модой и предметом светской болтов-
ни. Против своей воли Месмер попадает в дву-

1 зал кризисов (фр.).
смысленное положение: как честный врач, он хо-
тел дать науке носов целебное средство, а дает,
оказывается, лишь модную тему для разговоров
тем, кто в сноёй праздности готов следовать за
модой на край света. Заводят споры: за Месмера
или против, и обе стороны спорят так же несерь-
езно, как прежде спорили приверженцы Пиччини
или Глюка, Руссо или Вольтера. Кроме того, столь
пряная эпоха, как восемнадцатое столетие, спе-
шит отыскать во всяком новшестве сторону эро-
тическую: придворные кавалеры ждут от магне-
тизма одного основного эффекта — оживления
своей утомленной мужской силы, а про дам сплет-
ничают, что они ищут в ьаПе дел спаев нату-
ральнейшей формы охлаждения нервов. Каждый
мелкий писака вступает теперь в дискуссию, вы-
пуская глупую, восторженную или пренебрежи-
тельную брошюру; анекдоты и памфлеты подбав-
ляют литературного перцу в медицинский спор, и
в конце концов месиеромания переносится даже
в театр. 16 ноября 1784 года итальянская коро-
левская труппа разыгрывает фарс под названном
«Ьез <1ос1еиг8 тойегпез»1, в котором Раде, сти-
хотворец третьего сорта, высмеивает магнетизм.
Но он прогадывает, ибо фанатики мосмерианства
не допускают даже в театре шуток над своим ку-
миром. И вот представители высокопоставленных
семейств, слишком гордые, разумеется, для того,
чтобы самим утруждать свои уста, посылают в
театр лакеев с приказом освистать пьесу Во вре-
мя представления какой-то королевский государ-
ственный советник бросает из лояся в ряды слу-
шателей печатную брошюру р защиту магнетиз-

1 «Современные доктора» (фр.).
ма, и когда на следующий день недальновидный
автор пьесы, Раде, направляется в салон мадам
де Вильруа, она велит слугам указать ему на
дверь: герцогиня пе принимает субъектов, кото-
рые осмеливаются «издеваться над новым Сокра-
том наподобие Аристофана». День ото дпя сумас-
шествие нарастает, и чем больше профанов начи-
нают развлекаться новой салонной игрой, том фан-
тастичнее и нелепее становятся крайности. Б при-
сутствии принца Прусского, а также асах членов
магистрата в полном служебном облачении под-
вергают в Шараптоне магнетизации старую ло-
шадь. В замках и парках возникают магнетичес-
кие рощи и гроты, в городах — тайные кружки и
ложи, дело доходит до открытых схваток вруко-
пашную между приверженцами п противниками
системы, даже до дуэлей; короче говоря, вызван-
ная Месмерам сила выходит за пределы своей
собственной офоры, медицины, и затопляет всю
Францию опасным и заразительным флюидом
снобизма и истории — мссмероманией.

АКАДЕМИЯ ВМЕШИВАЕТСЯ В ДЕЛО

Перед лицом распространяющейся эпидемии
безумия уже' нельзя делать вид, будто Месмера в
науке не существует. Возможность или невозмож-
ность жизненного магнетизма превратилась из
предмета городских толков в дело государствен-
ное, и ожесточенный спор должен наконец полу-
чить разрешение с высоты академической кафед-
ры. Культурные круги Парижа и дворянство поч-
ти целиком за Месмера, королева Мария Антуа-
нетта под влиянием принцессы Ламбаль всецело
на его стороне, все ее придворные дамы поклоня-
ются «божественному немцу». Лишь один человек
во всем Бурбоаском дворце смотрит на эту маги-
ческую возню с упорным недоверием-это король.
Абсолютно чуждый неврастении, с обложенными
жиром флегматичными нервами, обжора в духо
Рабле, с отличным пищеварением, Людовик XVI
не в состоянии проявить особого любопытства к
вопросам врачевания души; и когда перед отъез-
дом в Америку ему представляется Лафайет, бла-
годушный монарх весело посмеивается пад ним:
«Что-то скажет Вашингтон по поводу того, что он
пошел в аптекарские ученики к господину Мес-
меру». Он ведь против всяких беспокойств и тре-
волнений, добрый, толстый король Людовик XVI;
в силу какого-то внутреннего чутья он ненавидит
революции и новшества даже и в области духов-
ной. Челочек деловитый, основательный, любящий
порядок, ое высказывает пожелание, чтобы внес-
ли наконец ясность в эту бесконечную распрю по
поводу магнетизма; и в марте 1784 года он под-
писывает приказ Обществу врачей и Академии,
чтобы они немедля подвергли официальному рас-
смотрению магнетизм как в его полезных, так
и вредных проявлениях.

Редко видела Франция состав более внуши-
тельный, чем тот, который выделили обе органи-
зации для порученного им дела’ имена почти всех
участников и допыне пользуются мировой извест-
ностью. В числе четырех врачей находится и не-
кий доктор Гильотен, который через семь лет
изобретает отличную машину, в одну секунду из-
лечивающую все земные фолезни,— гильотину.
Среди других имен блистают славой такие, как
имя Бенджамена Франклинр, изобретателя гро-
моотвода, Байльи, астронома и в дальнейшем мэра
Парижа, Лавуазье, обновившего химию, иЖюсьэ,
знаменитого ботаника. Но при всей своей учености
эти столь дальновидные в остальном умы пе по
дозревают, что двое из них, астроиом Байльи и
химик Лавуазье, сложат через несколько лет
свою голову под машиной своего коллеги Гильо-
тена, с которым они в таком дружеском единении
исследуют теперь магнетизм.

Спешка несовместима с достоинством Акаде-
мии, ее доля:ны заменить методичность и основа-
тельность. Проходит несколько месяцев, прежде
чем ученая коллегия выносит окончательный от-
зыв. Этот официальный документ честно и добро-
совестно удостоверяет прежде всего бесспорное
действие магнетических сеансов: «Некоторые ти-
хи, спокойны и испытывают блаженное состояние,
другие кашляют, плюют, чувствуют легкую боль,
теплоту по поверхности всего тела, начинают уси-
ление потеть; третьих охватывают конвульсии.
Конвульсии необычайны по частоте, продолжи-
тельности и силе. Едва начавшись у одного, они
появляются тут же и у других. Комиссия наблю-
дала и такие, которые продолжались три часа,
они сопровождались выделением мутной, слизи-
стой жидкости, исторгаемой силою такого напря-
жения, Наблюдаются в отдельных случаях и сие •
ды крови. Эти конвульсии характеризуются быст-
рыми непроизвольными движениями всех членов,
судорогами в глотке, подергиваниями в области
живота (ЬуросЬондге) и желудка (ёр^азНе),
блуждажлцим или застывшим взором, пронзитель-
ными крикам*, подскакиваниями, плачем и неис-
товыми припадками смеха; затем следуют дли-
тельные состояния утомления и вялости, разби-
гости и истощения. Малейший неожиданный шум
заставляет вздрагивать в испуге, и замечено, что
изменения силы звука и темпа исполняемых на
фортепьяно мелодий действуют на больных, при-
чем более быстрый темп возбуждает их еще боль-
ше и усиливает неистовство нервных припадков.
Нет ничего поразительнее зрелища этих конвуль-
сий; тот, кто их не видел, пе может составить о
пах никакого понятия. Удивительно, во всяком
случае, спокойствие одной части больных и воз-
бужденное состояние остальных; удивительны
различные, пеизмопно повторяющиеся промежу-
точные явления и та симпатия, которая возника-
ет между больными; можно наблюдать, как боль-
ные улыбаются друг другу, нежно разговаривают
друт с другом — и это умеряет судорожные явле-
ния. Бее подвластны тому, кто их магнетизиру-
ет Если спи даже, по-видимому, находятся в пол-
ном изнеможении, его взгляд, его голос тотчас же
выводят их из этого состояния».

Таким образом, то огбстоятельство, что Мес-
мер влияет на своих пациентов внушением
или как-либо иначе, установлено официально.
Тут участвует нечто необъяснимое, удосто-
веряют профессора, нечто незнакомое им при
всей их учености: «Судя по этому стойкому
воздействию, нельзя отрицать наличие некоей
силы, которая действует на людей и покоряет
их и носителем которой является магпетизбр»
Этой последней формулировкой комиссия, собст-
венно говоря, вплотную подошла к щекотливо-
му пункту: она сразу же подметила, что удиви-
тельные эти явления имеют источником челеве^а,
особое личное воздействие магнетизера. Еще один
шаг в этом направлении, ещр немного внимания
непонятной «связи» между магнетизером и меди-
умом, и ученые на целый век опередили бы свое
время, начав рассматривать проблему под углом
зрения, свойственным нашим дням. Но этого по-
следнего шага комиссия не делает. Ее задача —
установить, согласно королевскому указу, сущест-
вует или нет магнетически-жизненный флюид, то
есть новый физический элемент. Поэтому со
школьной педантичностью она ставит только два
вопроса, пункт А и пункт Б: во-первых, доказуем
лн вообще этот жизненный магнетизм п, во-вто-
рых, полезен ли он как лечебное средство; «ибо,—
аргументирует опа тоге ^еотеЫсо1,— жизнен-
ный магнетизм может существовать и вместе с
гем не быть полезным, но ни в коем случае он не
может быть полезным, если не существует».

Таким образом, комиссия занята не таинствен-
ным контактом между врачом и пациентом, меж-
ду магнетизером и медиумом, то есть не сутью
проблемы, а единственно вопросом о «ргёзепсе
8еп81Ые»1 2 таинственного флюида и ею доказуе-
мости. Можно его видеть? Нет. Можно обонять?
Нет. Можно его взвешивать, трогать, измерять,
пробовать на вкус, рассматривать под микроско-
пом? Нет. И вот комиссия прежде всего устанав-
ливает эту его непознаваемость для органов
чувств: «841 ех181е еп поив е1 аи(ог де поив
сев! допе (Типе тагиёге аЬзсЯитеп! 1П8еП81Ь-
1е»3. После такого не слишком трудного утверж-
дения комиссия переходит к вопросу, доказуемо

1 по способу геометрии /лат.).

2 «осязаемом наличии» (фр.).

3 «Если он и существует в нас и вокруг нас, то
лишь . абсолютно не воспринимаемой органами
чувств форме» (фр.).
ли по крайней мере действие этой незримой суб-
станции. На этот предмет экспериментаторы ре-
шают подвергнуть магнетизации прежде всего
самих себя. Но, как известно, на людей, скептиче-
ски настроенных и абсолютно здоровых, внушение
не действует ни в какой мере. «Никто из пас ни-
чего не почувствовал, и прежде всего ничего та-
кого, что можно было бы назвать реакцией на
магнетизм; один только ощутил во второй поло-
вине дня нервное раздражение, по пикто не ис-
пытал кризиса». Укрепившись таким образом в
своем недоверии, они с особой предвзятостью при-
ступают к рассмотрению бесспорного факта воз-
действия на других. Они ставят пациентам ряд
ловушек: предлагают, например, одной женщине
несколько чашэк, из которых только одна намаг-
нетизирована, и действительно, пациентка ошиба-
ется и берет себе другую чашку, непамагнетизи-
рованную. Казалось бы, этим доказано, что дейст-
вие магнетизма — шарлатанство, «1та^1па15оп»,
воображение. Но академики должны согласиться
одновременно, что у той жо самой пациентки, как
только сам магнетизер подносит ей чашку, сразу
наступает кризис. Решение задачи опять-таки
близко и, собственно говоря, уже найдено: логи-
чески им бы следовало теперь установить, что эти
явления возникают в силу особого контакта меж-
ду магнетизером и медиумом, а не благодаря ка-
кой-то таинственной материи. Но, как и сам Мес-
мер, академики обходят уже близкую к разреше-
нию проблему личного воздействия, передаваемо-
го посредством внушения или флюидальным пу-
тем, и выносят торжественное заключение «пи1-
Шё (1и та^пё^згпе»1. Там, где ничто не ощу-

1 «подзйствителъпости магнетизма» (фр.).
щаотся па глаз и в а ощупь, где ничем не пах-
нет,— там ничего и нет, поясняют опи, а атс за -
мечательное воздействие покоится исключительно
на одном воображении (слово, чрезвычайно близ-
кое к понятию «внушение», которое они просмот-
рели) .

Такое торжественное признание магнетизма
несуществующим снимает, разумеется, и второй
вопрос — об универсальной полезности магнети-
ческого (мы говорим психотерапевтического) ле-
чения. Ибо действие, причины которого Академия
не может указать, ни в каком случае не должно
быть признано перед всем миром полезным или
целебным. И вот лица, признанные способными
судить о деле (и на сей раз оказавшиеся неспо-
собными понять существо дела), утверждают,что
метод господина Месмера опасен, ибо оти искус-
ственно вызванные кризисы и конвульсии могут
стать хроническими. И свое заключение они изла-
гают, наконец, в тезисе, для прочтения которого
надо набрать побольше воздуха: «После того как
члены комиссии признали, что флюид жизненно-
го магнетизма не познается ни одним из наших
чувств я не произвел никакого воздействия ни яа
них самих, ни на больных, которых они испыта-
ли, после того как опи установили, что касания
и поглаживания лишь в редких случаях вызыва-
ли благотворное изменение в организме и имели
своим постоянным следствием опасные катаклиз-
мы способности воображения, после тою, как они,
с другой стороны, доказали, что воображение и
без магнетизма может вызвать судороги, а магне-
тизм без воображения ничего не в состсхпии вы-
звать, они единогласно постановили, что ничто
не доказывает существования магнетически-жиз-
ценного флюида и что, таким образом, этот не-
познаваемый флюид бесполезен, что разительное
его действие, наблюдавшееся при публичных се-
ансах, должно быть частично объяснено прикос-
новениями и возбуждаемым ими воображением,
а также тем автоматическим воображением, кото-
рое против нашей воли побуждает нас повторять
действия, воспринятые нашими чувствами. Вмес-
те с тем комиссия считает себя обязанной присо-
вокупить, что эти прикосновения, эти непрестан-
но повторяющиеся старания вызвать кризис мо-
гут быть вредными и что зрелище таких кризисов
опасно в силу вложенного в нас природою стрем-
ления к подражанию, а потому всякое длитель-
ное лечение на глазах у других может иметь вред-
ные последствия».

Этот официальный отзыв от 11 августа 1784
года сопровождается секретным рукописным до-
несением комиссии па имя короля, в котором в
мрачном свете изображается опасность для нрав-
ственности, какую влечет за собой раздражение
нервов и допущение к сеансам лиц обоего пола.
После такого приговора Академии и равным обра-
зом отрицательного и неприязненного отзыва вра-
чебной коллегии вопрос о психотерапевтических
методах, о лечении путем личного воздействия
раз и навсегда снят для ученого мира. Не помога-
ет и то, что несколько месяцев спустя открыты и
в ряде опытов с непреложной ясностью проде-
монстрированы явления сомнамбулизма, гипноза
и медиумического воздействия па чужую волю,
что они вызвали громадное возбуждение во всем
интеллектуальном мире; для >высокоучоной Па-
рижской Академии, после того как она однажды
в восемнадцатом столетии изложила свое мнение
письменно, но существует, почти до двадцатого
века, никаких гипнотических, сверхчувственных
явлений. Когда в 1830 году один французский
врач предлагает дать ей новое доказательство,
она отвергает его. Она отвергает все и вся даже
в 1840 году, когда Брэйд своей «Кеврогипнологи-
ей» сделал из гипноза всем понятное орудие нау-
ки. В каждом селе, в каждом городе Фракции,
Европы и Америки магнетизеры-любители уже с
1820 года демонстрируют в переполненных залах
примеры самого поразительного влияния на лю-
дей; пи один полуобразованный или даже на чет-
верть образованный человек пе пробует отрицать
их. Но Парижская Академия, та самая, что от-
вергла громоотвод Франклина и противооспенную
прививку Дженнера, которая назвала паровое
судно Фультона утопией, упорствует в своем бес-
смысленном высокомерии, отворачивает голову и
утверждает, что ничего не видит и не видела.

И так длится ровно сто лет, пока наконец
французский врач Шарко не добивается в 1882
году, чтобы сиятельная Академия соблаговолила
официально познакомиться с гипнозом; так дол-
го — битых сто лет — ошибочный приговор Ака-
демии Францу Антону Месмеру тормозил откры-
тие, которое, окажись академики более справед-
ливыми и вдумчивыми, могло бы ужо в 1784 го-
ду обогатить пауку.

БОРЬБА СТОРОН

Еще раз —в который раз?—психотерапевти-
ческий метод ниспровергнут академической юсти-
цией. Едва только Медицинское общество публи-
кует свой отрицательный отзыв, как в лагере
противников Месмера воцаряется ликование, слов-
но навеки покончено со всяческими видами вра-
чевания путем воздействия на психику. В каж-
дом магазине продаются забавные гравюры, ко-
торые изображают «Победу науки* в наглядном
даже для неграмотных виде: озаренная ослепи-
тельньтм ореолом, комиссия ученых развертывает
свиток с уничтожающим приговором, и перед
лицом этого «семикратно пылающего света» бегут
верхом на метлах Месмер и его ученики, укра-
шенные каждый ослиной головой и ослиным хвос-
том. На другой гравюре изображена наука, ме-
чущая молнии в шарлатанов, которые, спотыка-
ясь о разбитый ушат здоровья, проваливаются в
преисподнюю: третья: с надписью «Коз ТасиНёз
5ОГЙ еп гаррогЬ1, изображает Месмера, магнети-
зирующего длинноухого осла. Брошюры с издева-
тельствами появляются дюжинами, на улицах
распевают новую песенку:

Ъа шадгёНзте еь1 опх аЪо1з,
Ьэ 1аси!М е! ГАсаЛёппе
Ь’оп1 сочбатпе 1ои1 4’ипе ко1х,
Е1 тёте сосуег! <Г!п{ат:ё.

Аргёз се ] и детей!, Ыеп заве е! Ыеп 1ёеа1,
81 дие1дие езрп! епдт.а!

Регз1з1е епсоге дгпз зсп бёЕге,
II зега рента ёе Ы (Нге:
Сготз ап та^пёбзте... атта!!* 2

’ Здесь: «Между нашими натурами есть глубокая
свяеь» (фр-)-

2 Магнетизм при последнем издыхании, академия
и факультет единогласно осудили его и даже по-
крыли позором. Если после такого отзыва, столь же
мудрого, сколь и законного, какой-нибудь чудак
вздумает упорствовать в своем безумии, можно бу-
дет с полным правом ему сказать: Верь в воздейст-
вие... животное! (фр.)	•
В продолжение нескольких дней кажется дей-
ствительно, что и теперь в Париже, как некогда
в Вене, тяжкий удар академической палицы окон-
чательно переломил Месмеру хребет. Но дело про-
исходит в 1784 году; гроза революции, правда,
еще не разразилась, но опасный дух беспокойст-
ва и сопротивления уже чувствуется повсюду.
Приговор затребован христианнейшим монархом,
торжественно провозглашен королевской Акаде-
мией -при короле солнце никто не осмелился бы
пойти наперекор столь грозному проклятию. Но
при слабом Людовике ХУТ королевская печать не
гарантирует от насмешек и дискуссий; дух на-
двигающейся революции давно ужо проник в
общество и охотно вступает в страстный спор,
противореча мпению короля. И целый рой него-
дующих брошюр разлетается по Парижу и Фран
ции, чтобы реабилитировать Месмера. Адвокаты,
врачи, коммерсанты, представители высшей зна-
ти публикуют под своими полными именами бла-
годарственные отчеты о своих исцелениях, и сре
ди пустой дилетантской болтовни в этих памфле-
тах можно разыскать немало откровенною и сме-
лого. Так, Ж. Б. Бонфуа, член коллегии хирургов
в Лиспе, настойчиво спрашивает, могут ли госпо-
да члены Академии предложить лучший способ
лечения. «Как поступают при нервных болезнях,
этих доныне еше совершенно непонятных заболе-
ваниях? Прописывают холодимо и горячие ван-
ны, стимулирующие, освежающие, возбуждающие
или успокаивающие средства, и ни один из этих
жалких паллиативов не дал до сих пор столь по-
разительных результатов, как психотерапевтиче-
ский метод Месмера». В «Оои1ез (Тип ргсмпсЬ
а!»’ некий аноним обвиняет Академию в том, что
она в своей высоко мерной ограплдепности даже
близко не цодошла к самой цроолвме. «Недоста-
точно, господа, если м&Сгь в'аша поднимается вы-
ше предрассудков нашего столетия. Нужно еще
позабыть интересы своего сословия ради всеобще-
го благополучия». Один адвокат пишет пророчес-
ки: «Господин Месмер, на основе своих открытий,
построил целую систему. Эта система может быть
так же плоха, как и вео предшествующие, ибо
всегда опасно делать выводы относительно пер-
вопричин. Но если, независимо от этой системы,
он ясно изложил некоторые смутные идеи, если
хоть одна истина обязав а ему своим существова-
нием, то он имеет неоспоримое право па челове-
ческое уважение. В этом смысле он будет признан
более позднею эпохою, и никакие комиссии и пра-
вительства в мире не смогут отнять у него его за-
слуги».

Но академии и ученые общества не вступают
в дискуссии, они решают. Едва вынеся приговор,
ини предпочитают надменно игнорировать всякие
возражения. Но в этом единственном, особом слу-
чае происходит печто неприятное п неожиданное:
из самой среды академиков выступает обвините-
лем член комиссии, причем один из самых вид-
ных,— знаменитый ботаник Жюсье. По указу ко-
роля он присутствовал при опытах, отнесся к ним
с большей добросовестностью и меньшей предвзя-
тостью, чем другие его коллеги, и поэтому при
окончательном решении вопроса отказался дать
свою подпись под великой хартией опалы. От ост-
рого взора ботаника, привыкшего с благоговей-

1 «Сомнения одного провинциала» (фр.).


ным терпением наблюдать мельчайшие и неза-
метнейшие нити и следы семян, не скрылся ела
бый пункт расследования: комиссия, сражаясь с
ветряными мельницами теории, била мимо цели,
вместо того чтобы, убедившись в безусловной эф-
фективности месмеровского лечепия, доискивать-
ся возможных ее причин. Но интересуясь фантас-
магориями Месмера, магнетизацией деревьев, зер-
кал, воды и животных, Жюсье попросту устанав-
ливает тот новый, существенный и поразительный
факт, что при новом методе на больного действу-
ет какая-то сила. И хотя он столь же мало, как
и остальные, может подтвердить осязаемость и
зримость этого флюида, тем ае менее Жюсье, с
точки зрения логики, вполне правильно допус-
кает возможность такого агента, «который может
переноситься от одного человека к другому и час-
то оказывает на этого последнего видимое воздей-
ствие». Какого рода этот флюид — психического,
магнетическою или электрического,— об этом че-
стный эмпирик не решается самостоятельно вы-
сказать какое-либо предположение. Возможно, го-
ворит оп, это сама жизненная сила, «(сисе У11а-
1е», но, во всяком случае, какая то сила здесь,
песс-мненно, налицо, и долгом беспристрастных
ученых было исследовать эту силу и ее действие,
а не отрицать предвзято впервые обнаруживаю-
щийся феномен, окрестив его таким расплывча-
тым и неопределенным словом, как «воображе-
ние». Столь неожиданное заступничество со сто-
роны вполне беспристрастного ученого означает
для Месмера огромную моральную поддержку.
Теперь он сам переходит в наступление и обра-
щается в парламент с жалобой, указывая, что ко-
миссия при ознакомлении с делом обратилась
только к Делону, вместо того чтобы опросить его,
истинного изобретателя метода, и требует нового,
непредубежденного расследования. Но Академия,
довольная том, что отделалась от неприятного ка-
зуса, не отвечает ни слепа Она полагает, что с
того мгновения, как сдан в печать ее приговор,
бесповоротно ликвидирован и тот толчок, который
дал науке Месмер.

Но в этом деле Парижской Академии с самого
начала как-то не везет. Ибо как раз в тот момент,
когда она вышвырнула нежелательный и непри-
знанный факт внушения за дверь медицины, он
возвращается обратно, черев дверь психологии.
Именно 1784 год, когда, по мнению Академии, ее
отзыв положил конец отдающему колдовством
способу терапии, становится подлинным годом
рождения современной психологии; именно в этом
году ученик и помощник Месмера Пюисогюр от-
крывает явление искусственно вызываемого сом-
намбулизма и бросает новый свет па скрытые
формы взаимс действия души и тела.

МЕСМЕРИЗМ БЕЗ МЕСМЕРА

Судьба неизменно оказывается богаче выдум-
кою, чем любой роман. Ни один художник не мог
бы придумать для трагического рока, неумолимо
преследовавшего Месмера всю жизяь и долгое
время спустя после смерти, символа более ирони-
ческого, чем тот факт, что этот отчаянный иска-
тель и изыскатель не сам сделал самое важное
свое открытие и что система* именуемая месме-
ризмом, не является ни учением Фрапца Антона
Месмера, ни его изобретением. Он, правда, пер-
вым вызвал на свет проявления гой силы, которая
стала решающей для познания динамики души,
но — роковое обстоятельство — зн ее не заметил.
Он смотрел на нее и в'Се просмотрел. А так как
по действующему везде и всегда соглашению
открытие принадлежит не тому, кто его подгото-
вил, но тому, кто его закрепил и формулировал,
то слава досталась не Месмеру, а его верному
ученику, графу Максиму де Пюисегюру, доказав-
шему восприимчивость человеческой психики к
гипнозу и бросившему свет на таинственную про-
межуточною область между сознательный! и бес-
сознательным. Ибо в роковом 1784 году, когда
Месмер сражается с Академией и учеными обще-
ствами за излюбленные свои ветряные мельницы,
за магнетический флюид, этот ученик публикует
свое чисто фактическое, трезвое дс конца «^ар-
рог1 без сшез орёгёез а Вауоппе раг 1е ша^пё-
Нзте апйпа1, адгеззё а М. ГаЬЬё Ле Рои1апгг1,
соп8еП1ег-с1егс аи раг1ептеп1 <1е Вогбеаих,
1784»1, которое при помощи бесспорных фактов
вносит недвусмысленною ясность в то, что мета-
физически настроенный немец тщетно искал в
космосе и в своем мистическом мировом флюиде.

Опыты Пюисегюра пробивают доступ в мир
психики с совершенна неожиданной стороны, От
самых ранних времен, в средние века так же, как
и в древности, наука с неизменным изумлением
рассматривала лунатика, сомнамбулу как явление
исключительное, из ряда вон выходящее. Среди
соток тысяч и миллионов нормальных людей не-

1 «Сообщение о сеансах лечения жизненным маг-
нетизмом. имевших место в Бойонне, адресованное аб-
бату де Пу ланзе, советнику парламента в Бордо,
1784 год» (фр-).
измени о появляется на свет один такой удивитель-
ный любитель ночных прогулок, который, задетый
во сне лунным лучом, с закрытыми глазами вста-
ет с постели, с закрытыми глазами, не глядя и
не нащупывая, взбирается на крышу по ступень-
кам и перекладинам лестниц, с сомкнутыми века-
ми пробирается на головокружительной высоте
по выступам, карнизам и греблям крыш, а потом
опять возвращается к своей постели, не сохраняя
на другой день ни малейшего представления и
воспоминания о своем путешествии в бессозна-
тельное. И этому очевидному феномену никто до
Пюисегюра не мот найти объяснения. Таких лю-
дей нельзя было назвать душевнобольными, по-
тому что, бодрствуя, они толково и добросовест-
но делали свое дело. Признать их нормальными
тоже нельзя было: ведь их поведение в сомнам-
булическом сне противоречило всем признанным
законам природы, ибо когда такой человек, за-
крыв глаза, шагает во мраке и, несмотря на то,
что веки его смежил сои и зрачки не восприни-
мают света, замечает малейшие неровности, ког-
да он с лунатической уверенностью взбирается
по крутизне, которой он, бодрствуя, никогда не
преодолел бы,— кто же ведет его, не давая ему
упасть? Кто его поддерживает, кто делает его яс-
новидящим? Что за странное внутреннее зрение
под сомкнутыми веками, что за противоестествен-
ное второе чувство, что за «зепз п^ёпеиг»1, ка-
кое «зесопй 31§!11»1 2 ведет этого спящего наяву
или бодрствующего во сне, как окрыленного ан-
гела, через всо опасности? Так непрестанно, со вре-

1 «ввутренее чувство» (фр.).

2 «вторе в зрение» (англ.).
мея древности вновь и вновь спрашивали себя
ученые; тысячу, две тысячи лет стоял испытую-
щий ум человека перед одним из проявлений той
магической игры, которой природа время от вре-
мени нарушает правильный порядок вещей, как
бы желая таким яеиостижимым отклонением от
своих обычных твердых законов напомнить чело-
вечеству о благоговении перед иррациональным.

И вот внезапно, весьма некстати, когда никто
того не желал, один из учеников этого чертова
Месмера, даже не врач, а простой магнетизер-лю-
битель устанавливает при помощи неопровержи-
мых опытов, что эти явления сумеречного состоя-
ния — не единичный промах в творческом плане
природы, не случайное отклонение в ряду нор-
мальных человеческих типов, вроде ребенка с те-
лячьей головой или сиамских близнецов, но орга-
ническое и массовое явление, и к тому же — от-
крытие еще более важное и неприятное!—дока-
зывает, что такое сомнамбулическое состояние,
когда воля парализована и поступки совершают-
ся бессознательно, можно вызвать искусственно
почти у всех людей в магнетическом (мы гово-
рим: гипнотическою) сне. Граф Июисегюр, знат-
ный, богатый и, согласно моде, весьма филантро-
пически настроенный человек, уже давно стал
страстным последователем Месмера. Из дилетант-
ской гуманности, из философского любопытства
он безвозмездно дает в своем поместье в Бюзан-
си сеансы магнетического лечения по рецептам
своего наставника. Его больные — вовсе не исте-
рические маркизы и вырождающиеся аристокра-
ты. но кавалерийские солдаты, крестьянские пар-
ни, народ грубый, здоровый, не неврастеничный и
поэтому представляющий собой куда более в&ж-
ный материал для опытов. Как-то раз к нему
скова обращается целая группа ищущих помощи,
и граф-филантроп, верный указаниям Месмера,
старается вызвать у своих больных по возможно-
сти более бурные кризисы. И вот он неожидан-
но повергнут в изумление, более того, в испуг.
Молодой иастух, по имени Виктор, вместо того,
чтобы ответить на магнетические пассы подерги-
ваниями, конвульсиями и судорогами, которых от
него ожидали, становится просто томным н мир-
но засыпает под его поглаживанием. Поскольку
такое поведение противоречит правилу, согласно
которому магнетизер должен прежде всего выз-
вать конвульсии, а не сон, Пюисегюр пытается
расшевелить увальня. Но тщетно! Пюисегюр кри-
чит на него — тот не двигается. Он трясет его, по,
удивительное дело, этот крестьянский парень
спит совершенно другим, не похожим на обыч-
ный спои. И внезапно, когда он вновь отдает ему
приказ встать, парень действительно встает и де-
лает несколько шагов, но с закрытыми глазами
Несмотря на сомкнутые веки, он держится совер-
шенно как наяву, как человек, владеющий всеми
чувствами, и сон в то же время не прерывается.
Он среди бела дня впал в сомнамбулизм, начал
бродить во сне. Смущенный Пюисегюр пытается
заговорить с ним, предлагает ему вопросы. И что
же, крестьянский парень в сонном состоянии от-
вечает вполне разумно и ясно на каждый вопрос
и даже выражается более изысканно, чем обыч-
но. Пюисегюр, взволнованный этим своеобразным
явлением, повторяет опыт. И действительно, ему
удается вызвать такое состояние бодрствования
во сне, такой сон наяву, при помощи магнетиче-
ских приемов (правильнее, приемов внушения)
не только у молодого пастуха, но и у целого ряда
других лиц. Пюисегюр, увлеченный своим неожи-
данным открытием, с удвоенным рвением Продол-
жает опыты. Он дает так называемые послегипно-
тические приказания, то есть велит спящему вы-
полнить после пробуждения ряд определенных
действий. И в самом дело, медиумы, придя в
сознание, выполняют в точном соответствии с
приказом то, что было им внушено в сомнамбули-
ческом состоянии. Теперь Пюисегюру остается
только описать в своей брюшюре эти удивительные
вещи, и Рубикон, за которым начинается совре-
менная психология, перейден: явления гипноза
зафиксированы впервые.

Само собой разумеется, гипноз не впервые в
мире появился у Пюисегюра, но у пего он впер-
вые был осознан. Уже Парацельс сообщает, что
в одном монастыре в Каринтии монахи, лечив-
шие больных, отвлекали их внимание блестящи-
ми предметами; в древности следы гипнотических
приемов наблюдаются со времен Аполлония Ти-
авокого. За пределами человеческого общества, в
животном царстве, уже давно известен был за-
влекающий и приводящий в оцепенение взгляд
змеи, и даже мифологический символ Медузы —
что он означает, как не возможность парализо-
вать чужую волю силою внушения? Но это на-
сильственное расслабление чужого внимания ни-
когда еще не применялось методически, даже и
самим Месмером, который своими поглаживания-
ми и пристальным взглядом добивался его несчет-
ное число раз. Правда, нередко ему бросалось в
глаза, что у некоторых пациентов под его взгля-
дом или при поглаживании тяжелели веки, появ-
лялась зевота, вялость, ресницы их нервно вздра-
гивали и медленно смыкались; даже случайный
свидетель Жюсье описывает в своем с<х»бщечии
эциаод, когда один пациент вдруг встал, начал
магиетивчроварь других пациентов, потом возвра-
тился с закрытыми глазами и спокойно сел на
свое место, не отдавая себе никакого отчета в сво-
их поступках,— точь-в-точь лунатик среди бела
дня. Десятки, сотни раз, может быть, наблюдал
Месмер за долгие годы своей практики такое оце-
пенение, такое погружение в себя и угасание
внешних чувств. Но он искал лишь кризиса, до-
бивался как средства исцеления лишь конвульсии
и поэтому упорно не замечал удивительных су-
меречных состояний. Загипнотизированный идеей
своего мирового флюида, этот вечный неудачник,
гипнотизируя, сам глядит только в одну точку и
теряется в своей теория, вместо того чтобы пос-
тупить согласно пополненному мудрости изрече-
нию Гете: «Важнее всего понять, что все факти-
ческое — уже теория. Не следует искать чего-ли-
бо за явлениями, они сами — научная система».
Таким образом, Месмер упускает идею, которая
могла бы увенчать его жизнь, и то, что посеял
отважный предтеча, достается, как жатва, дру-
гому. Открытие важнейшего феномена, «ночной
души человека», открытие гипнотизма похищено
из-под носа у Месмера его учеником Пюисегюром.
И, строго говоря, месмеризм в какой-то мерс так
же несправедливо назван по имени Месмера, как
Америка по имени Америго Веспуччи.

Последствия этого на первый взгляд ничтож-
ного наблюдения, сделанного в одной из месмери-
ческих мастерских, оказались да будущем безгра-
ничными. В короткий срок пределы наблюдения
раздвинулись вовнутрь, открылось как бы третье
измерение. Ибо после того как опыт над простым
деревенским парнем из Бюзанси показал, чго в
области человеческого мышления существует
между черным и белым, между сном и бодрство-
ванием, между разумом и инстинктом, между во-
лей и насилием над ней, между сознательным и
бессознательным множество скользящих, неустой-
чивых, переходных состояний, положено начало
дифференциации той области, которую мы име-
нуем душой. Этот сам по себе в высшей степени
незначительный эксперимент неопровержимо сви-
детельствует, что даже самые необычные психи-
ческие явления, которые, кажется, появляются,
словно метеориты, из пространства природы, под-
чиняются вполне определенным нормам. Сон, до-
селе воспринимавшийся только как отрицатель-
ная категория, как отсутствие бодрствования и,
следовательно, как черный вакуум, обнаруживает
в этих вновь открытых промежуточных степенях
сна наяву и бодрствования во сне, как много тай-
ных сил действует в человеческом мозгу за пре-
делами сознательного разума и насколько явст-
венней проявляется жизнь души тогда, когда от-
влечено контролярующзс сознание (мысль, здесь
лишь робко намеченная, но которая через сто лет
получает творческое развитие в психоанализе).
Все психические явления приобретают благодаря
этому переключению на подсознание совершенно
другой смысл; несчетное количество твооческих
мыслей врывается в дверь, пе столько сознатель-
но отпертую человеческой рукой, сколько распах-
нутую случаем. «Благодаря месмэризму мы впер-
вые вынуждены были подвергнуть исследованию
явления сосредоточенности и рассеянности, уста-
лости, внимания, гипноза, нервных припадков,
симуляции, а они все в совокупности и составля-
ют современную психологию» (Пьер Жане). Впер-
вые получает человечество возможность логиче-
ски осмыслить многое, что считалось до сих пор
сверхъестественным и чудесным.

Когда так неожиданно в результате пезначи
тельного наблюдения Пюисегюра расширилось
понятие о внутреннем мире человека, восторг со-
временников не знал границ. И нелегко описать
то почти жуткое по быстроте своей воздействие,
которое оказал на всех образованных людей Ев-
ропы «месмеризм» как первая стадия познания
доселе таинственных явлений. Только что Мон-
гольфье добился владычества над эфиром и на-
ново открыт Лавуазье химический строй элемен-
тов, теперь удался первый прорыв в область сверх-
чувственного; не удивительно, что все поколение
проникнуто чрезмерно смелой надеждой: вот-вот
раскроется наконец полностью изначальная тай-
на души. Поэты и философы, эти вечные землеме-
ры царства духа, первыми проникают на новые
континенты, едва только открыты неведомые до-
толе берега; смутные предчувствия предсказыва-
ют им, как много скрытых кладов можно разыс-
кать на этих глубинах. Уже не в рощах друидов,
не в пещерах фемы и кухнях ведьм ищут роман-
тики романтическое и необычайное, а в этих но-
вых подлуппых областях между сном и явью,
между волею и вынужденным безволием. Из всех
немецких писателей больше всех заворожен этой
«ночной стороной природы» самый сильный, са-
мый зоркий, Генрих фон Клейст. Так как его по
природе влечет ко всякой бездне, то оп всецело
отдается радости творческого погружения в эти
глубины, воплощая в поэзии «самые головокружи-
тельные состояния на грани между сном и явью.
В один миг. со свойственным ему напором, про-
никает он сразу же вплоть до глубинных тайн
психопатологии. Никогда не было сумеречное со-
стояние изображено гениальнее, чем в «Марки-
зе О.», никогда явления сомнамбулизма не были
воспроизведены столь клинически точно и вместе
с тем детально, как I «Кетхек из Гейльбронна» и
в «Принце Гомбургском». В то время как Ге-
те, тогда уже осторожный, лишь со сдержанным
любопытством издали следит за новыми открыти-
ями, романтическая юность бурно бросается за
ними вслед. 3. Т. А. Гофман, Тик и Брентано,
в философии Шеллинг, Гегель, Фихте со всею
страстью примыкают к этому сулящему перево-
рот учению, Шопенгауэр усматривает в месме-
ризме решающий аргумент в пользу доказывае-
мого им прпмата воли над чистым разумом. Во
Франции Бальзак в «Луи Ламбере», самой лич-
ной из своих книг, даст прямо-таки биологию ми-
рообразующей мощи вопи и жалуется, что не все
еще прониклись величием месмерояского откры-
тия— «81 1трог1ап1е е{ 81 та! арргёаёе епсо-
ге»1. По ту сторону океана Эдгар Аллан По тво-
рит с кристаллической ясностью свою классичес-
кую новеллу о гипнозе. Мы видим; повсюду, где
в мрачной стене вселенской тайны наука проби-
вает брешь, в нее тотчас же устремляется, как
светящийся газ, фантазия поэтов и оживляет
вновь открытые области образами и событиями:
всегда — и Фрейд тому пример в наши дни — с
обновлением психологии возникает и новая пси-
хологическая литература. И будь каждое слово,

1 «столь значительного и гак мало еще оцененно-
го» (фр ).
каждая теория, каждая мысль Месмзра стократ-
но неверны (что еще весьма сомнительно), все
же он более творчески, чем все ученые и иссле-
дователи его эпохи, указал путь новой и давно не-
обходимой науке, приковав взор ближайшею по-
коления к тайне психики.

Дверь распахнута, лучи врываются в прост-
ранство, никогда еще пе озарявшееся светом зна-
ния. Но происходит то, что и всегда: чуть только
где-либо открывается доступ к новому, как вместе
с серьезными исследователями туда проникает
целая свора любопытных, мечтателей, дураков и
шарлатанов, ибо человечеству присуще священное
и опасное заблуждение, что оно одним прыжком
может перешагнуть границы земного и приоб-
щиться к мировой тайпе. Если область познания
раздвигается для него хоть на один вершок, то оно
в самоуверенном своем недовольстве уже надеется,
что в его руках вместе с единичным знанием ока-
зался и ключ к целому. Так было и на этот раз.
Как только открыт факт, что в состоянии искус-
ственного сна загипнотизированный может отве-
чать на вопросы, начинают верить, что медиум мо-
жет отвечать на все вопросы. С весьма опасной
торопливостью сновидцы объявляются ясповидца-
ми, сны паяву отождествляются с пророческими
снами. Полагают, что в таком завороженном чело-
веке просыпается другое, более глубокое, так
называемое «внутреннее чувство». «В магнетиче-
ском ясновидении тот дух инстинкта, который
направляет птицу за море, в никогда пе виданные
страны, который побуждает насекомое к пророче-
скому действию во имя потомства, еще не рожден-
ного, обретает внятный язык; он дает ответы на
наши вопросы.» (Шуберт). Не знающие меры при-
вержеппы месмеризма безапелляционно заявляют,
что в момент кризиса сомнамбулы могут видеть бу-
дущее, их чувства могут воспринимать события в
любом направлении и на любом расстоянии. Они
могут прорицать и предсказывать, заглядывать
внутрь благодаря интроспекции (особый род са-
мосозерпания) своего и чужого тела и безошибоч-
но определять таким способом болезни. В трансе
они могут, никогда не учившись, говорить по-ла-
тыни, по-еврейски, по-арамейски и по-гречоски,
называть неведомые им имена, шутя решать труд-
нейшие задачи; брошенные в воду, сомнамбулы
не идут будто бы ко дну; благодаря дару прори-
цания они при помощи «сердечной ямки» способ-
ны читать книги закрытые и за печатанные,
положенные им на голое тело, они могут вполне
отчетливо созерцать события, происходящие в
других частях света, раскрывать в своих снах
преступления, совершенные десятки лет назад,—
короче, нет столь нелепого фокуса, который не при-
писывался бы чудесным способностям медиумов.
Сомнамбул отводят в погреба, где, по слухам, скры-
ты сокровища, и зарывают их по грудь в землю,
чтобы при помощи их медиумического чутья най-
ти золото и серебро. Или ставят их с завязанны-
ми глазамп посреди аптеки, чтобы они силою сво-
его «высшего» чувства нашли правильное лекар-
ство для больного, и вот среди сотен лекарств они
вслепую выбирают единственно благотворное. Са-
мые невероятные вещи приписываются без
всякого колебания медиумам; всо оккультные
явления и методы, доныне еще занимающие наш
трезвый мир: ясновидение, чтение мыслен, спири-
тическое вызывание духов, телепатические и теле-
пластические художества,— все это имеет нача-
лом фанатичный интерес той поры к «ночной
стороне природы*. Проходит некоторое время, и
появляется новое распространенное ремесло —
профессиональный медиум. И так как медиум це-
нится тем дороже, чем более поразительные от-
кровения от него исходят, то карточные шулеры
и симулянты при помощи трюков п обмана
взвинчивают свои «магнетические» силы до
невероятных пределов. Уже во времена Месмера
начинаются по вечерам, в затемнепных комнатах,
знаменитые спиритические беседы с Юлием Цеза-
рем и апостолами; энергично вызывают и «мате-
риализуют» духов. Все легковерные, все болту-
ны и люди с извращенной религиозностью, все
полупоэты, как Юстинус Кернер, и полуучепые,
как Эннемозер и Клюге, громоздят одно на дру-
гое чудеса, якобы совершенные во сне наяву; по-
этому вполне понятно, что при виде их шумли-
вой и часто неуклюжей взвинченности гаука
сначала недоверчиво пожимает плечами и в кон-
це концов сердито отворачивается. Постепенно иа
протяжении девятнадцатого столетия месмеризм
приобретает все более дурную славу. Слишком
большой шум, поднятый вокруг какой-нибудь
идеи, всегда делает ее невразумительной, и ни-
что так не препятствует влиянию творческой мыс-
ли, как ее преувеличение.

ВОЗВРАТ В ЗАБВЕНИЕ

Бедный Месмер! Никто не удручеп шумным
вторжением названного в его»честь месмеризма
более, чем он сам, ни в чем не повинный родона-
чальник этого имени. Там,, гдо он честно старал-
ся насадить новый метод врачевания, теперь в
порыве неумеренного восторга топочет и бушует
вакхический рой скороспелых некромантов, лже-
магов и оккультистов, и благодаря злосчастному
наименованию «месмеризм» Месмер чувствует се-
бя ответственным за моральную потраву. Напрас-
но без вины виноватый предтеча отбивается от
непрошеных последователей; «В легкомыслии, в
неосторожности тех, кто подражает моему мето-
ду, заключается источник множества направлен-
ных против меня предубеждений». Но как изоб-
личить извратителей своего собственного учения?
С 1785 года «жизненный магнетизм» Месмера на-
стигнут и насмерть сражен месмеризмом, его
буйным и незаконным порождением. То, чего не
могли добиться соединенными силами чрачи—
Академия и наука,— благополучно совершили
шумные и неистовые последователи: па десятки
лет Месмер прослыл легкомысленным фокусни-
ком и изобретателем ярмарочною шарлатанства.

Напрасно протестует, напрасно борется еще
несколько лет живой челочек, Месмер, против не-
доразумения, именуемого месмеризмом,— заблуж-
дение тысяч людей значит больше, чем правота
одного. Теперь все против него: его враги — по-
тому, что он зашел слишком далеко, ого друзья—
потому, что он не разделяет их крайностей, и
прежде всего отступается от него столь благоже-
лательное доселе время. Французская револю-
ция сразу же гогружает в забвение его многолет-
ний труд. Массовый гипноз, более неистовый, чем
конвульсии возле ушата, потрясает всю страну,
на смену магнетическим сеансам Месмера прихо-
дит новое всеисцеляющее средство — железный
нож гильотины. Теперь у всех этих принцев, и
герцогинь, и аристократических философов нет
больше времени остроумно рассуждать о флюиде;
пришел конец и сеансам в замках и самим зам-
кам. Друзей и врагов, королеву и короля, Байльи
и Лавуазье губит тот же кусок отточенного же-
леза. Нет, миновала пора, когда философически
настроенные умы будоражила лечебная магия и
ее создатель, — теперь мир думает только о по-
литике и тревожится прежде всего за собствен-
ную голову. Месмер видит, что его клиника опус-
тела, ушат покинут, с трудом заработанный мил-
лион франков разменян на ничего не стоящие
ассигнации; только жизнь оставлена ому, да и
той, по-видимому, угрожает опасность. Вскоре
судьба его германских соотечественников, Тренка,
Клоотса, Келлермана и Адама Люкса, паучит его,
как непрочно держится на плечах во время тер-
рора чужеземная голова, и подскажет, что немцу
лучше всего переменить место жительства. И вот
Мосмор замыкает свой дом и, вконец обедневший
и забытый, бежит в 1792 году из Парижа от Ро-
беспьера. Н1с тарИ (гадоеШа1. В короткий срок
лишившись славы и богатства, одинокий пягиде-
сятивосъмилотнпй человек, усталый и разочаро-
ванный, покидает арену своих европейских три-
умфов, не зная, что предпринять и где преклонить
голову. Мир не нуждается в ном больше, почему-
то не хочет его знать,— того, кого еще вчера все
встречали как спасителя и осыпали всевозмож-
ными почестями и знаками внимания. Не разум-
нее ли будет обождать теперь лучших времен на
родине, в тиши Боденского озора? Но он вспоми-
нает, что у него ость еще дом» в Вене, доставший-

1 Здесь начинается трагедия? {ла т ),
ся ему после сморти жепы, чудесный дом на За-
городной улице; там надеется он найти в старо-
сти желанный покой и возможность продолжать
свои занятия. Пятнадцати лет, полагает он, дос-
таточно, чтобы и самая пылкая ненависть улег-
лась. Старые врачи, когда-то недруги, давно уже
в могиле, Мария Терезия умерла, а за нею и два
императора, Иосиф П и Леопольд,— кто вспомнит
теперь о злополучием приключении с девицей
Парадиз!

Этот состарившийся человек надеется, что в
Вене он найдет покой. Но у досгохвальной при-
дворной полиции в Вепе хорошая память. Едва
прибыв на место, 14 сентября 1793 года, «поль-
зующийся дурной славой врач» доктор Месмер
вызывается в полицию, где его спрашивают о
«предшествующем местопребывании». Так как он
заявляет, что был только в Констанце и в «тамош-
ней местности», то у магистрата Фрейбургского
округа немедленно затребованы «соответствующие
данные» о его «предосудительном образе мыс-
лей»; староавстрийский служилый конь начинает
ржать и пускается рысью. От констанцскою бур-
гомистра получаются, к сожалению, благоприят-
ные сведения,— что Месмер вел себя там «безуп-
речно и жил весьма одиноко» и что никто ничего
но заметил «в отношении ошибочных опасных ут-
верждений». Таким образом, приходится подо-
ждать, чтобы потом еще покрепче затянуть пет-
лю, как в свое время, после случая с девицей Па-
радиз. Действительно, проходит некоторый срок,
в затевается новое дело. В доме Месмера живет,
в садовом павильоне, принцесса Гопзага. Как че-
ловек вежливый и благовоспитанный, д-р Месмер
делает своей квартирантке официальный визит,
Так как он вернулся из Франции, то принцесса
заводит, конечно, разговор о якобинцах — ив тех
же выражениях, которыми пользуются в соответ-
ствующих кругах, говоря о русских революционе-
рах. В возмущении своем она трактует — я цити-
рую дословно, по тайному донзсепию на француз-
ском языке — «сез {гиецх соттс дез гё^'стдез,
дез аззаз^пз, дез уо1еигз»’. И вот Месмер, сам
бежавший от террора и потерявший из-за револю-
ции все состояние, все же, как человек мысля-
щий, находит такого рода определения крупного
события в истории мировой культуры несколько
упрощенными и говорит в том примерно смысле,
что люди зти в конце концов боролись за свобо-
ду и лично не являются ворами, опи обложили
налогами богатых в пользу государства и что в
конце копцов и император тоже вводит налоги.
Бедная принцесса Гонзага почти лишается чувств.
У пее в доме настоящий якобинец! Едва успел
Месмер затворить за собой дверь, как она броса-
ется с ужасающей новостью к своему брату, гра-
фу Ранцони, и к гофрату Шгупфслю; тотчас же
оказывается налицо (ведь мы в старом Австрии)
темная личность, именующая себя «кавалером»
Деза лер, которого полицейский рапорт называет,
правда, «некий» Дезалор (полиция могла бы и
больше о нем знать). Этот сыщик усматривает
великолепный случай заработать несколько банк-
нот и тотчас же пишет всепокорнейшее донесение
в высочайшую канцелярию. Там граф Коллородо
повергнут в тот же смертельный ужас: якобинец
в добром городе Вене! Как только возвращается

1 «этих нищих как цареубийц, разбойников, воров»
(ФР-).	 '
с охоты его величество, боюхранимыя император
Фрапц. ему с осторожностью сообщают страшное
известие, что в его резиденции пребывает привер-
женец «французской разнузданности», и его вели-
чество тотчас же изаолит приказать, чтобы учи-
нено было строгое следствие. И вот 18 ноября не-
счастного Месмера отводят, «избегая всяческой
огласки», в особое арестное помещение при поли-
ции.

Но еще раз приходится убедиться, как глупо
верить с излишней поспешностью тайным доно
сам. Секретный доклад полиции на имя императо-
ра хромает, оказывается, на обе ноги, ибо «выяс-
няется из произведенного следствия, что Месмер
не признал себя виновным в произнесении ука-
занных, противных государству речей и что та-
ковые не доказаны установленным законом обра-
зом», и довольно жалостно звучит во «всеподдан-
нейшем докладе» министра полиции, графа Пер-
рона предложение: «Месмера отпустить, сделав ему
настоятельное внушение и строгий выговор». Что
остается императору Францу, как не огласить
«высочайшую резолюцию»: «Освободить из-под
ареста Месмера, и поскольку таковой сам заявля-
ет, что намерен в скорейшем времени отбыть от-
сюда к мосту своего рождения, то следить за тем,
чтобы он скорее отбыл и за время своего хотя бы
и короткого пребывания в Вене не пускался ни
в какие подозрительные речи». Дело замяли,
и притом так основательно, что в течение ста
двадцати лет никто не знал о вторичном изгна-
нии Месмера из Вены. Но факультет мог быть
доволен: теперь навсегда покопчено в Австрии с
неприятным медиком.
Куда же теперь, старик? Состояние потеряно,
на родине, в Констанце, подстерегает император-
ская полиция, во Франции свирепствует террор,
в Вено ждет тюрьма. Война — непрохращающая-
ся, безжалостная война всех наций против всех
наций бьется о границы — и переливается через
них. И от этого сумасшедшего мирового грохота
не по себе ому, старому, испытанному исследова-
телю, обнищавшему, забытому человеку. Он хо-
чет только покоя и куска хлеба, чтобы продол-
жать начатый труд и в новых опытах сделать на-
конец свою излюбленную идею очевидной для че-
ловечества. И вот Месмер спасается в вечное убе-
жище европейской интеллигенции, в Швейцарию.
Он поселяется з одном из небольших кантонов, в
Фрауэнфельде, и, чтобы поддержать жизнь, зани-
мается скудной практикой. Десятки лет живет он
во мраке, и никто в крохотном кантоне не подоз-
ревает, что седоволосый тихий человек, пользую-
щий крестьян, сыроваров, жнэцоп и служанок,—
тот самый доктор Франц Антон Месмер, с кото-
рым боролись и которого привлекали на свою сто-
рону императоры и короли, в комнатах которого
теснилась высшая знать и дворянство Франции,
на которого шли войной все академии и факуль-
теты Европы и чьей системе посвящены сотни пе-
чатных трудов и брошюр,— вероятно, больше, чем
кому-либо другому из современников, включая
Руссо и Вольтера. Никто из прежних учеников
и последователей не посещает ею, и, вероятно, за
все эти годы пребывания во мраке никто не уз-
нал о месте его жительства: так притаился этот
одинокий человек в тени небольшой, отдаленной
горной деровушкп, где оп провел, непрестанно
работая, трудные годы наполеоновской эпохи.
Едва ли найдется во всей мировой истории при-
мер столь стремительного падения с вергаипы
шумной славы в бездну забвения и безвестности;
едва лк мы найдем чью-либо биографию, в кото-
рой полнея безвестность пришла бы за поража-
ющими триумфами и так же скоро, как в этой
замечательной и, можно сказать, неповторимой
судьбе, судьбе Франца Антона Месмера.

Ничто но выявляет характера человека луч-
ше, чем испытаниз золотом успеха и огнем не-
удачи. Чуждый наглости и хвастовства в дни сво-
ей безмерной славы, этот стареющий человек и в
забвении скромен и полон стоической мудрости.
Без борьбы, можно даже сказать, охотно отходит
он во мрак и не делает ни малейшей попытки еще
раз обратить на себя внимание. Напрасно немно-
гие оставшиеся ему верными друзья зовут его в
1803 году вернуться после десятилетнего затвор-
ничества пазад в Париж, уже успокоившийся и
вскоре ставший императорским, и снова открыть
там клинику, собрать вокруг себя новых учени-
ков. Месмер отклоняет их предложение. Он не хо-
чет больше споров, пререканий и болтовни; он
бросил свою идею в мир, пусть она плывет по
течению или потонет. В благородном отречении
он отвечает: «Если, несмотря на мои усилия, мне
не выпало счастье просветить своих современни-
ков отпосительно их собственных интересов, то я
испытал все же внутреннее удовлетворение, ис-
полнив свой долг перед обществом». Лишь для
самого себя, в тлшипе и безвестности, вполне
анонимно продолжает он свои опыты и не спра-
шивает больше, значат ли они что-либо для апло-
дирующего или равнодушного мира; не современ-
ность, а будущее — так предчувствует он проро-
чески — отдаст дапь справедливости его трудам,
и лишь после его смерти идеи его начнут жить.
Нп единой ноты нетерпения не слышно э ого
письмах, ни единой жалобы на угасшую славу,
утраченное богатство,— одна лишь тайная уве-
ренность, лежащая в основе всякого великого
терпения.

Но лишь земная слава может угаспуть, как
свеча,— живая мысль пе угасает. Брошенная од-
нажды в сердце человечества, она выживает и в
самую неблагоприятную пору, чтобы потом не-
ожиданно расцвести; ни один стимул не пропадет
для вечно любопытствующего духа науки. Рево-
люция, наполеоновские воины разбросали во ьсе
стороны сторонников Месмера и остановили при-
ток последователей; и, не вникая в суть, можно
подумать, что незрелый еще посев безнадежно
растоптан поступью военных легионов. Но среди
мировой сутолоки, в полной тайне даже от само-
го забытого всеми Месмера, живет и развивает-
ся его первоначальное учение в среде немногих
молчаливых приверженцев. Ибо, как ни странно,
именно военное время усиливает у вдумчивых
натур потребность искать прибежище от буйства
и насилия окружающего мира в области духа.
Прекраснейшим символом истинного ученого на
вечные времена остается Архимед, который, не
отрываясь, продолжает чертить свои круги, в то
время как банда солдат врывается я ею дом По-
добно тому как в разгаре нашей мировой войны
Эйнштейн, не устрашенный озверелостью эпохи,
вычисляет свой преобразующий вселенную, от-
влеченный принцип, так в период, когда наполео-
новские войска маршируют по'всей Европе и гео-
графическая карта ежегодно меняет окраску, ког-
да дюжинами лишаются престолов короли и дю-
жинами создаются новые монархии, несколько
скромных врачей в отдаленнейших провинциях
размышляют над положениями Месмера и Пюи-
сегюра и развивают их дальше, как бы укрыв-
шись в глубоком убежище своей сосредоточенно-
сти. Они работают в одиночку во Франции, и
Германии, в Англии, чаще всего ничего друг о
друге не зная; никто из них не знает об исчез-
нувшем Месмере, и Месмер не ведает о них. Сво-
бодные в своих утверждениях, осторожные в вы-
водах, они испытывают и проверяют описанные
Месмером явления, и каким-то подпольным пу-
тем, через Страсбург, под влиянием писем Лафа-
тера из Швейцарии новый метод прспикает даль-
ше. В особенности возрастает интерес в Швабии
и в Берлине; знаменитый Гуфелянд, лейб-медик
при прусском дворе и член всех учепых комис-
сий, имеющий большое влияние на короля, до-
бивается от него особого указа, которым учреж-
дается наконец комиссия для повторной провер-
ки месмеризма.

В 1775 году Месмер впервые обратился в Бер
линскую Академию — и мы помним, с каким пе-
чальным результатом. Теперь, почти сорок лет
спустя, в 1812 году, когда то же учреждение бо-
рется за проверку магнетизма, Месмер, выдвинув-
ший проблему, забыт так основательно, что при
слове «месмеризм» никто уже не думает о Фрапце
Антоне Месмере. Комиссия поражена, когда один
из ее членов неожиданно вносит на одном из за-
седаний вполне естественное предложение — вы-
звать в Берлин человека, открывшего магнетизм,
Франца Антона Мзсмс>ра, чтобы он обосновал п
разъяснил сзой метод. Как, изумляются они,
Франц Антон Месмер еще жив? Но почему же он
так упорно молчит, почему по выступит гордо и
с триумфом теперь, когда его ждет слава? Ни-
кто не может понять, почему великий, всемирно
известный человек так скромно и незаметно ушел
в забвение. Тотчас же посылают врачу кантона
Фрауэнфельд настоятельное приглашение — по-
чтить Академию своим визитом. Его ждет ауди-
енция у короля, внимание всей страны, возмож-
но даже триумфальное восстановление доброго
имени после стольких перенесенных несправедли-
востей. Но Месмер отказывается,— он слишком
стар, слишком устал. Он не хочет больше ввязы-
ваться в борьбу. И вот в сентябре 1812 года к
Месмеру посылают королевского эмиссара, про-
фессора Вольфарта с полномочиями «просить
изобретателя магнетизма господина доктора Мес-
мера сообщить все сведения, которые могут слу-
жить к ближайшему установлению, описанию и
уяснению этого важного предмета, с тем чтобы
содействовать этой поездкой целям комиссии*.

Профессор Вольферт тотчас же уезжает. И по
прошествии тридцати лет безвестности мы полу-
чаем наконец известие об этом исчезнувшем че-
ловеке. Вольфарт сообщает: «Я увидел, что пер-
вое же личное знакомство с изобретателем магне-
тизма превзошло все мои ожидания. Я застал его
погруженным в ту благотворную деятельность,
которой он себя посвятил. В его преклонном воз-
расте тем более удивительными показались мне
широта, ясность и проницательность его ума, не-
утомимое и живое рвение, с которым он делится
своими сведениями, его столь жо простая, сколь
и выразительная, крайне своеобразная благодаря
удачным сравнениям речь, а также изящество его
манер и любезное обхождение. Если взять огром-
ный запас положительных знаний во всел отрас-
лях науки, какой не часто встретишь у одного
ученого, и благожелательную мягкость сердца,
сказывающуюся во всем его существе, в словах,
поступках и во всем окружении, если взять еще
и могучую, почти чудесную силу воздействия на
больных, оказываемого его проницательным взо-
ром или даже спокойным поднятием руки, если
прибавить ко всему благородную, внушающую
благоговение внешность,— то таковы будут глав-
ные черты в портрете Месмера, такого, каким я
его нашел». Без всякой утайки раскрывает Мес-
мер посетителю свой опыт и свои идеи, позволя-
ет ему принять участие в лечении больных и пе-
редает профессору Вольфарту все свои заметки,
чтобы он сохранил их для потомства. Но всякую
возможность выйти на свет, привлечь к себе вни-
мание он отклоняет с поистине великолепным
спокойствием. «Так как путь моей жизни вот-вот
оборвется, для меня нет дела более важного, чем
посвятить остаток сзоих дней исключительно
практическому применению того средства, в ог-
ромной пользе которого убедили мопя мои наблю-
дения и опыты, с тем чтобы мои последние тру-
ды умножили число фактических данных». Та-
ким образом, пам неожиданно достался портрет
этого замечательного человека в преклонных ле-
тах, после того .как он прошел все ступени сла-
вы и ненависти, богатства и бедности и, наконец,
забвения, с тем чтобы спокойно и величественно
встретить смерть убежденным в непреходящей
ценности своей жизни.

Его последние годы — закат мудреца, иску-
шенного и просветленного духом исследователя,
148
Материальные заботы не гнетут его, так как
французское правительство назначило ему по-
жизненную ренту в возмещение миллиона фран-
ков, потерянного им на обесцененных государст-
венных бумагах. И вот, независимый и свобод-
ный, он может вернуться на родину, к Боденско -
му озеру, и символически замкнуть крут своего
существования. Так живет он, словно небогатый
зомлсвладслец-дворянип, следуя лишь своей
склонности, и склонность эта до последнего дня
остается неизменной: служить науке и исследо-
ванию все новыми и новыми опытами. Сохраняя
ясность зрения, точность слуха и живость ума
вплоть до последнего мгновения, он применяет
свою магнетическую силу ко всем, кто с довери-
ем к нему обратится; часто отправляется он в ко-
ляске в дальний путь, чтобы взглянуть па инте-
ресного больного и, насколько возможно, помочь
ему лечением по своему методу. В промежутках
он производит физические опыты, строит модели
и чертит и никогда не пропускает еженедельного
концерта у князя Дальбеога. В этом музыкаль-
ном кружке все, кто с ним встречается, превоз-
носят исключительную, универсальную эрудицию
этого всегда прямо держащегося, всегда невозму-
тимого и величественно спокойного старца, с мяг-
кой улыбкой рассказывающего о своей былой сла-
ве и говорящего без всякой злобы и горечи о са-
мых пламенных и яростных своих противниках.
5 марта 18(4 года, в восьмидесятилетием возрас-
те, почувствовав приближение смерти, он просит
одного семинариста сыграть ему на его любимой
стеклянной гармонике. Это вер тот же инстру-
мент, на котором пробивал свои силы юный Мо-
царт в доме на Загородной у*ице, тот самый, из
которого извлекал в Париже новые и неведомые
гармонии Глюк, тот инструмент, что сопровождал
его на всех путях и перепутьях его жизни — до
самой смерти. Его миллионы рассеялись, слава по-
блекла; после всего шума, всех распрей и разгово-
ров, вызванных его учением, престарелому отшель-
нику ничего не осталось, кроме этого инструмента
и любимой музыки. Так, с непоколебимой керой в
то, что он возвращается к гармонии, в мировой
флюид, уходит, как истинный мудрец, тот, кого не-
нависть представила шарлатаном и пустословом, и
его завещание трогательно свидетельствует о
стремлении к полной безвестности- он хочет, что-
бы его похоронили, как хоронят всех, без малей-
шей пышности. Это последнее желание выполне-
но. Ни в одной газете нет известия о его кончине.
Как человека, никому не ведомого, предали земле
на чудесном кладбище в Мерсбуртв, где покоится
и Дросте-Гюльсгоф. старяа, чья слава гремела
когда-то в мире и чьи труды, намечающие пути
в будущее, лишь в наше время становятся дос-
тупными пониманию Друзья сооружают ему сим-
волический памятник в форме мраморного тре-
угольника, с мистическими знаками, солнечными
часами и буссолью, которые должны аллегориче-
ски изображать движение во времени и простран-
стве.

Но такова уж судьба всего необычного — веч-
но возбуждать ненависть в людях: злые руки ма-
жут грязью и разрушают солнечные часы и бус-
соль, эти непонятные знаки на могиле Месмера,—
так же, как поступают невежественные писаки и
исследователи с его именем. Годы прошли, пока
снова в недавнее время не поставили па место,
в пристойном виде, камень над его могилой; и
вновь проходят годы, прежде чем более просве-
щенное потомство вспоминает наконец о его за-
глохшем имени и о роковой судьбе великого не-
мецкого врача-предтечи.

ПРЕЕМНИКИ

Всегда возникает трагедия духа, когда изобре-
тение гениальнее, чем изобретатель, когда мысль,
которую художник или исследователь хотят вопло-
тить, им не по силам и они вынуждены выпустить
ее из рук завершенной лишь наполовину. Так бы-
ло и с Месмером. Он ухватился за одну из важней-
ших проблем новою времени, но справиться с нею
было выше его сил; он задал миру вопрос и зам
безнадежно мучился в поисках ответа. Избрав
ошибочный путь, он все же оказался предтечей,
пролагателем новых дорог к цели, которую оа из-
брал первым, ибо — и это непреложный факт —
все современные психотерапевтические методы и
добрая часть психологических проблем восходят
непосредственно к этому человеку, Францу Анто
ну Месмеру, который первый воочию доказал си-
лу внушения, путем несколько примитивных,
правда, и обходнвтх практических приемов, но
все-таки доказал вопреки усмешкам, глумлению и
презрительному невниманию чисто механистиче-
ской пауки. Это одно возвышает его жизнь до под-
вига, его судьбу — до историческою события.

Месмер — первый профессиональный врач но-
вого времени, обнаруживший и в дальнейшем не-
престанно вновь вызывавший то благотворное
воздействие, которое оказывает на потрясенного
больного лицо, владеющее даром внушения, своей
близостей?, своими речами, разговорами и прика-
ааниямп; он только не мог объяснить его и видел
еще в этой непоняткой ему душевной механике
средневековую магию. Ему (как и другим его со-
временникам) недостает самого важного поня-
тия— именно понятия «внушение», под которым
разумеется та исцеляющая через посредство пси-
хики передача силы, происходящая либо благода-
ря воздействию воли на расстоянии, либо благо-
даря излучению некоего внутреннего флюида (по
этому вопросу мнения и сейчас еще расходятся).
Его ученики уже ближе подходят к проблеме,
каждый со своей стороны: образуются две пгколы,
так называемые флюидистическая и анимистичес-
кая. Делез, представитель флюидистической теории,
по-прежному придерживается гипотезы Месмера
об истечении материальной нервной субстанция,
особого вещества; подобно тому как спириты
верят в телекинез и некоторые исследователи —
в учение о силе «од», оп полагает, что действи-
тельно возможно органическое выделение на-
шего телесного «личного» вещества. Анимистиче-
ский последователь Месмера, шевалье Барбарен,
отрицает всякую передачу материи от магнетизе-
ра к магнетизируемому и видит только чисто пси-
хическое внедрение воли в чужое сознание. По-
этому он вовсе не нуждается в подсобной гипоте-
зе Месмера о непостижимом чувствами флюиде.
«Сгоуег е( уеиШег!»1 — вот и вся его волшебная
формула — концепция, которую в дальнейшем
попросту перенимают СЬпзНал 5с1епсе, Мшй
Сиге1 2 и Ку. Но его психологическая теория все
более и более проникается мыслью, что внуше-

1 «Верьте и желайте!» (фр.).

2 Лечение духом (англ.).
ние — один из самых решающих факторов при
всяком психическом воздействии. И вот наконец
в 1843 году Брэйд в своей «Неврогипнологии.» да-
ет неоспоримое, основанное на многих экспери-
ментах описание этого процесса принуждения
чужой воли, насилия пад нею, короче говоря,
процесса гипноза. Уже в 1818 году одному немец-
кому магнетизеру, Вингольту, бросилось в глаза,
что его медиум засыпал скорее, когда на нем са-
мом был сюртук с блестящими стеклянными пу-
говицами. Но этот не получивший образования
наблюдатель не уловил тогда решающей связи, а
именно, что талое отвлечение взгляда на блестя-
щий предмет скорее вызывает усталость внешне-
го чувства, способствующую внутренней подат-
ливости сознания. И вот Брэйд впервые вводит в
практику технический прием — сначала утомляет
взор медиума при помощи небольших блестящих
хрустальных шариков и лишь потом приступает
к пассам; этим путем гипноз вводится наконец в
науку, столь недоверчивую до сих пор, как тех-
нический лечебный прпем, лишенный всякой та-
инственности. Впервые решаются теперь во Фран-
ции университетские профессора продемонстриро-
вать в аудиториях — правда, поначалу только па
душевнобольных — опороченный и заклейменный
гипноз: Шарко — в Сальпе!риере, в Париже, Бер-
нем — на факультете в Нанси. 13 февраля 1882
года Месмер удостаивается в Париже реабилита-
ции (правда, при этом ни одним словом не вспо-
минают о несправедливо обойденном человеке):
внушение, прежде именовавшееся месмеризмом,
признается научно обоснованием врачебным сред-
ством тем факультетом, который сто лет держал
его в опало. Теперь, после тогц как пробита дорога,
психотерапия, столь долго теснимая, шагает от
успеха к успеху. В Сальпетриер учеником Шарко
поступает молодой врач-невропатолог Зигмунд
Фрейд и знакомится там с гипнозом; он становит-
ся для Фрейда мостом, который тот впоследствии
сожжет за собою, как только вступит в область
психоанализа; и он, следовательно, в третьей сту-
пени наследования пожнет плоды посева, брошен-
ного Месмером как будто в скудную землю. Столь
же творчески влияет месмеризм на религиозные
и мистические точения в психотерапии: М1П(1 Си-
ге и самовнушение. Никогда пе могла бы Мэри
Бейкер-Эдди основать свою СНпзИ’ап 5с»епсе
без знакомства с «уеиШег е! сгоуег», без тера-
пии убеждения Квимбп, который, в свою очередь,
получил толчок от ученика Месмера Пуайена, Не-
мыслим был бы спиритизм без впервые применен-
ной Месмером цепи, без понятия транса и связан-
ного с ним ясновидения, немыслима и Блаватская
с ее теософским цехом. Все оккультные науки,
все телепатические, телекинетические опыты, все
ясновидящие, вешающие во сне — все в конечном
счете ведут свое происхождение от «магнетичес •
кой» лаборатории Месмера. Совершенно новый род
науки возникает из опороченного убеждения это-
го забытого человека в том, что, воздействуя вну-
шением, можно подвигнуть душевные силы боль-
ного на такие дояпия, которых никогда не добить-
ся лечебными методами школьной медицины,—
человека, честного в своих намерениях, правого
в своих предчувствиях и ошибавшегося лишь в
попытках объяснить то важное, что он сам совер-
шил.

Но, может быть, мы стали осторожными в
эпоху, когда одно открытие обгоняет другое, когда
вчератпние теории блекнут за одну ночь и внезап-
но обновляются другие, существующие долгие ве-
ка, может быть, ошибаются даже и те, которые
еще сегодня высокомерно именуют фантазией
спорную идею Месмера о допускающем передачу,
текущем от человека к человеку личном флюиде,
ибс очень возможно, что последующий час миро-
вой истерии неожиданно превратит ее в истину?
Мы, чьего слуха в ту же секунду, без провода и
без мембраны, достигает слово, произнесенное в
Гонолулу или в Калькутте, мы, которые знаем,
что эфир пролизан невидимыми точениями и вол-
нами, и охотно верим, что несчетное число таких
силовых станций бесполезно и неведомо для нас
работает во вселенной, мы поистине не столь смо-
лы, чтобы предвзято отвергать теорию, согласно
которой от живых покровов и возбужденных нер-
вов исходят одаренные силою токи, подобные тем,
которые Месмер недостаточно точно назвал «маг-
нетическими», отрицать, что в отношениях чело-
века к человеку все же действует, может быть,
принцип, сходный с «жизненным магнетизмом».
Ибо почему не может человеческое тело, близость
которою возвращает угасшему жемчугу блеск и
сияние жизненной силы, но создавать действи-
тельно вокруг себя ореола теплоты или излуче-
ний, действующих на нервы возбуждающе пли
успокаивающе? Почему в самом деле не могут
возникать между теламп и душами тайные тече-
ния и противотечения, не может существовать
между индивидом и индивидом притяжение и от-
талкивание, симпатия и антипатия? Кто в этой
области дерзнет произнести смелое «да» или дерз-
кое «нет»? Может быть, уже завтра физика, ра-
ботающая все более и более тонкими измерит ель-
ньтми приборами, докажет, что то, что мы сегод-
ня воспринимаем просто как напор душевной си-
лы, есть все же нечто вещественное, доступная
восприятию тепловая волна, проявление электри-
ческих или химических сил, энергия, которую
можно измерить и взвесить, и что нам приходится
вполне серьезно считаться с том, пад чем отцы
наши смеялись, как нац глупостью. Поэтому
возможно, вполне возможно, что мысли Месмера
о творчески излучающейся жизненной силе
суждено еще вернуться в мио, ибо что такое
наука, как не постоянное претворение в дей-
ствительность древних грез человечества? Вся-
кое новое изобретение раскрывает и подтверж-
дает предвидение какого-нибудь человека; во
все времена действию предшествовала мысль.
Но история, слишком торопливая, чтобы быть
справедливой, служит только успеху. Она пре-
возносит только свершение, только победоносный
конец, а не отважную, негодованием и небла-
годарностью отмеченную попытку Только завер-
шителя венчает сна, а не зачинателя; только по-
бедителя озаряет своим светом, а борца ввергает
во тьму — так было и с Месмером, первым в ря-
ду новых психологов, который бескорыстно под-
чинился вечному жребию пришедших слишком
рано. Ибо все еще блюдется — когда-то во плоти,
а ныне в духе — древнейший и варварский закон
человечества, неумолимый завет, во все времена
требовавший, чтобы первенцы приносились в
я;ертву.

ОН (Не таг се! о( ту И}е! Ф1,а( июМ Ье 1Нои§Н1 о/ И,
Ц И таз кпоип иг а тйНогИН о} Их ИеСаИз? Ви( 1Н1з сап-
по( Ье пот. 11 иМ (аке ссп(ш 1ез )ог (Н1з.

МАКУ ЫАКЁЯ-ЕВЙ?

О чудо моей жизни! Что бы подумали о ней,
если бы знали хотя бы миллионную долю ее по-
дробностей? Но сейчас это невозможно. Для это-
го понадобятся века.

МЭРИ БЕИКЕР-ЗДДИ

В письме к миссис Стетсон

(1893 г.)
ЖИЗНЬ И УЧЕНИЕ

аиболее таинственный миг у челове-
ка — осознание личной своей идеи, на-
иболее таинственный у человечества —
зарождение религии. Мгновения, когда
одна-единственная идея овладевает

сотнями, тысячами и сотнями тысяч людей, когда
одна такая случайная искра разом вздымает к
небу пламя от земли, как при степном пожаре,
такие мгновения раскрываются неизменно как по-
истине мистические, великолепнейшие в истории
духа. Но в большинстве случаев исходная точка
таких религиозных течений в дальнейшем теряет-
ся. Она занесена прахом забвения, и как отдель-
иый человек редко мс?жет вспомнить решающие
мгновения своей внутренней жизни, так и челове-
честву редко известны исходные мгновения его
страстных вероощущений

Поэтому для тех, кто интересуется психологи-
ей масс и отдельных личное!ей, большая удача,
что у нас есть, наконец, возможность в непосред-
ственной близости, таг за шагом, проследить воэ-:
никяовение, развитие и распространение одною
из мощных движений в области веры. Ибо СЬпз-
Нап 8с5епсе возникла у самого порога нашего
столетия, в атмосфере электрического света и ас-
фальтовых дорог, в ярко освещенную эпоху, не
признающую уже никакой частной жизни и ни-
каких тайн и с безжалостной точностью отмеча-
ющую при помощи осведомительного аппарата
журналистики всякое движение. Говоря об этом
новом, религиозном методе врачевапия, мы впер-
вые можем, день за днем, проследить кривую его
развитии по договорам, процессам, чековым книж-
кам, банковским счетам, закладным, фотографи-
ческим снимкам, впервые можем подвергнуть
психологическому анализу чудо или элементы
чудесною в массовом внушении. И то обстоятель-
ство, что в истории Мэри Бейкер-Эдди невероят-
ная сила широкого, можно сказать, мирового
воздействия исходит из младенческой в фи-
лософском отношении и до жути простой идеи,
что здесь действительно песчинка интеллекта при-
водит в движение лавины, именно это ненормаль-
ное соотношение делает чудо мирового ее успеха
още более удивительным. Если в наши дни дру-
гие великие движения в области веры — изна-
чально-христианский анархизм Толстого иль не-
противление Ганди — связывают или возбуждают
миллионы людой, то мы мржом все-таки постиг-
нуть этот процесс, а то, что постижимо умом, пе
производит в конечном счете впечатления чудес-
ного. У этих гигантов мысли сила исходит от си-
лы, мощное действие — от мощного побуждения.
Про обоих можно сказать, чго не они выра-
зили мысль, но мысль, прирожденный гений их
папии выразились в них; и поэтому не чудом, но
скорее абсолютной противоположностью чуду, то
есть строго логическим и закономерным актом яв-
ляется то, что учение их захватило миллионы. Но
кто такая Мэри Бейкер-Эдди? Какая-то женщина,
ни прекрасная, ни увлекательная, не вполне
правдивая, не вполне умная, притом еще полу-
или на четверть образованная, изолированная
анонимная личность без какого-либо унаследован-
ного положения, без денет, без друзей, без свя-
зей. Она не опирается ни на какую группу, нп на
какую секту; в руках у нее только перо, а в моз-
гу, в высшей степени посредственном, одна-один-
ственная мысль. С первого же мгновения все про-
тив нее: паука, религия, школа, университеты и,
мало того, природный здравый смысл, «соттоп
аепзе»; для ее учения ни одна страна не кажет-
ся с первого взгляда столь неблагоприятной, как
ее родина, Америка, самая деловитая, самая креп-
кая нервами и наименее склонная к мистике на-
ция. Всем этим преградам ей нечего противопос-
тавить, кроме своей твердой, упрямой, почти до
глупости упрямой веры в эту самую веру, и един-
ственно благодаря этой маниакальной одержимо-
сти она совершает невероятное. Успех ее абсо
лютно нелогичен. Но ведь как рад неправдоподоб-
ное и является наиболее явпыч признаком чу-
десного.	,
У нее, у этой твердолобой американки, нет
ничего, кроме одной-единственной и к тому же
весьма спорной мысли, по ена только ею и заня
та, у нее это только одна исходная точка. И за
нее она держится, крепко упершись ногами в зем-
лю, непоколебимая, глухая ко всяким доводам; и
своим ничтожным рычагом пытается перевернуть
мир. За двадцать лет она пз метафизической пу-
таницы создает новую систему лечения, целую
науку, в которую уверовали и которой посвятили
себя миллионы приверженцев, с особыми универ-
ситетами, журналами, преподавателями и учебни-
кам т, создает церкви с гигантским мраморным со-
бором, целый сонм проповедников и жрецов, и
для себя самой — личное состояние в три миллио-
на долларов Но сверх всего этого она именно
благодаря крайнему заострению своей идеи дает
толчок всой современной психологии и обеспечи-
вает себе свою отдельную страницу в истории
этой пауки. По сила действия, по быстрому ус-
пеху, по числу последователей эта полуобразован-
ная, полуинтеллигентная, только наполовину здо-
ровая и с двусмысленным характером старая жен-
щина превзошла вождей и мыслителей нашего
времени; никогда еще в близкую нам эпоху не
исходило от отцого-единственного человека сред-
него масштаба столько интеллектуального и ре-
лигиозного беспокойства.

Фантастическая жизнь Мэри Бейкер-Эдди опи-
сана дважды, причем налицо полное противоре-
чие этих описаний. Существует официальная био-
графия, одобренная церковью, освященная духов-
ным авторитетом руководителей СЬпзНап 5с1'еп-
се; ее «раз1ог ешегИиз», то есть сама Мэри
Бэйкер-Эдди, собственноручной надписью рекомен-
довела ее общине верующих; казалось бы, биогра-
фия эта, составленная мисс Сибил Уилбер, должна
быть, в таком случае, безусловно правдивой;
на самом же дело она является образцом визан-
тийской разукрашенности. В этой биографии, ко-
торая, для ободрения и укрепления и без того
уже крепких верою, написана Сибил Уилбер *в
стиле Евангелия от Марка» — я цитирую дослов-
но,— основательница СЬпзНап 8с1епсе являет-
ся в ореоле святой и в розовом озарении (поэто-
му в настоящем очерке я каждый раз имзпую ее
для краткости розовой биографией). Исполнен-
ная божественной благодати, одаренная сверхзем-
ной мудростью, посланнипа небес, воплотившая
в себе все совершенства, Мэри Бэйкер-Эдди в не-
запятнанной чистоте предстает нашему взору.
Все, что она делает.— благо, все добродетели, упо-
минаемые в молитвеннике, ей приписываются, ха-
рактер ео расцветает в семи цветах радуги, как
благостный, женственный, христолюбивый, мате-
ринский, любвеобильный, скромный и сотканный

.3 кротости; все ее противники, наоборот, оказы-
ваются тупыми, низкими, завистливыми, пороч-
ными, пораженными слепотою людьми. Со слеаою
в растроганном взоре любуется благочестивая
ученица созданным ею образом святой, в котором
тщательно заретушированы все черты земного
(а следовательно, и характерного для нее) И вот
на это приторное изображение решительно зама-
хивается составительница другой биографии мисс
Милмайн, вооружившись суковатой дубиной доку-
ментов; сна орудует при помощи черного цвета
так же последовательно, как первая при помощи
розового. У нее великая изобретательница оказы-
вается самой обыкновенной плагиаторшей, вы-
кравшей всю свою теорию из письменного с гола
ничего не подозревавшего предшественника, па-
тол мической лгуньей, злостной истеричкой, рас-
четливой спокулязткой, отъявленной мегерой.
С удивительным усердием чисто репортерского
свойства притянуты к делу все свидетельства, ко-
торые могут резко подчеркнуть ее лицемерие,
лживость, пронырливость и грубую деловитость,
а также выявить то смешное л бессмысленное, что
заключается в ее учении. Само собою разумеется,
биография эта общиной СйпзНап Зеленее столь
же яростно преследуется, сколь страстно превоз-
носится другая — розовая. И каким-то таинствен-
ным образом все ее экземпляры исчезли из про-
дажи (так же, как пропала с витрин у большин-
ства книготорговцев другая недавно вышедшая
биография, написанная Фрэнком А. Дэкинсэм).

И вот евангелие и памфлет, цвета розовый и
густо-черный, оказываются в резкой оппозиции
друг другу. Но странно: для беспристрастного на-
блюдателя действие обеих книг в данном случае
удивительным образом взаимозаменяется. Как раз
биография мисс Милмайн, решившейся во что бы
го ни стало представить Мэри Бейкер-Эдди в
смешном виде, придает ей в наших глазах психо-
логический интерес; и именно розовая биография
с ее плоским, не знающим меры обожествлением,
делает эту безусловно интересную женщину смеш-
ной. Ибо обаяние этой сложной души и заклю-
чается единственно в смешении противоположных
предрасположений, в переплетенности духовной
наивности и практического финансового смысла,
в небывалом досело сочетании истерии я расчета.
Так же как уголь и селитра, вещества со-
вершенно различные, будучи смешаны в правиль-
ном соотношении, дают порох и разбивают гро-
мадную взрывчатую силу, так и здесь, благодаря
небывалому смешению дарований мистических п
коммерческих, истерических и психологических,
возникает невероятная напряженность; и, может
быть, Америка, со всеми своими Фордами и Лин-
кольнами, Вашингтонами и Эдисонами, не созда-
вала еще типа личности, который так наглядно
выражал бы сочетание американского идеализма
и американской деловой сметки, как Мэри Бейкер-
Эдди, Правда, я согласен,— в карикатурном иска-
жении, с оттенком духовного донкихотства. Но
так же как Дон Кихот в мечтательной своей одер-
жимости, в нелепом своем невежестве, вопреки
всему, представил миру идеализм испанских
идальго более выпукло, чем все даже серьезно за-
думанные рыцарские романы, гак и эта героиче-
ски-нелепо выступающая по имя абсурдной идеи
женщина дает нам об американской романтике
лучшее понятие, чем официально-академический
идеализм какого-нибудь Уильяма Джемса. Во вся-
ком Доп Кихоте, вооружившемся во имя абсолют-
ного, есть — мы давно это знаем —нечто от неум-
ного, от свихнувшегося, и за ним неизменно пле-
тется на добром своем осле вечный Санчо Панса,
вульгарный человеческий рассудок. Но так же как
рыцарь Ламанчский открыл в сожженной солн-
цем кастильской равнине волшебный шлем Мам-
брина и остров Баратарию, так в эта крепко
скроенная, глухая к школьной выучке женщина
из Массачусетса открыла среди небоскребов и
фабрик, з самом центре мира цифр, биржевых
курсов, банков, трестов и расчетов, царство Уто-
пии. И всегда тот, кто обучает мир новой мечте,
тот обогащает человечество.
СОРОК ПОГИБШИХ ЛЕТ

Малев ький одноэтажный неотштукатуренный
деревянный дом в Боу, поблизости от Конкорда;
его собственноручно построили Бейкеры, фермеры
средней руки, англосаксонцы родом, вот уже бо-
лее ста лот живущие в Нью-Гемпшире. Отец,
Марк Бейкер — кряжистый крестьянин, суровый,
крайне благочестивый и крайне упрямый, с креп-
кими кулаками и крепким черепом; «уои сод 1(1
по1 тоге томе Ыт 1Ьап уои сои1(1 то\е о1д
Кеагзагре», говорят о пем соседи, т. е. его столь
же трудно сдвинуть с места, как и старую гору
Кирсердж. Эю каменное упорство, эту непоколе-
бимую ярость воли унаследовала от него и его
дочь Мэри, седьмой но счету ребенок (родившая-
ся 16 июля 1821 года); но она не унаследовала
его крепкого здоровья, счастливого равновесия.
Беспокойной слабенькой нервной девочкой растет
она, чувствительная ко всему, чересчур уж чувст-
вительная Если кто-нибудь вскрикнет, она сразу
же вздрагивает; всякое резкое слово волнует ее
свыше всякой меры; она даже яе в состоянии
справиться с курсом нормальной окружной шко-
лы, так как не выносит возни и шума, поднимае-
мых соседскими детьми. Поэтому хрупкую девоч-
ку оставляют дома, позволяют ей учиться, чему
она сама хочет, а это — можно собе представить—
не слишком много на отдаленной американской
ферме, за много миль от деревень и городов. Кра-
сотою маленькая Мэри не отличается, хотя в
круглых больших зрачках вспыхивают порой со-
ро-стальные, странно-тревожные искры, и резко
очерченный крепкий рот энергично замыкает уз-
кое лицо. Но отличаться — этого опа как раз и
хочет, об этом прежде всего и думает этот осо-
бенный, своевольно-нервный ребенок. Повсюду
и всегда ома хочет отличаться ст других; эта пре-
обладающая черта ее характера обнаруживается
очень рано. С самого начата она добивается, что-
бы па нее смотрели, как на нечто «высшее», осо-
бенное; и для этой дели не может придумать на
первых порах ничего лучшего, чем разыгрывать
жеманность Она придает себе вид превосходства,
изобретает для себя особенную походку, употреб-
ляет в разговоре бессмысленные иностранные сло-
ва; в одежде, в манерах и обращении она старает-
ся отойти от слишком «обычного» окружения. Но
у американских фермеров не очень много време-
ни и охоты замечать такого рода выдумки ребен-
ка: никто не удивляется маленькой Мэри и не
востортается ею. И вполне естественно, что эта
встречающая преграду воля к проявлению своей
личности (воля, как мы потом увидим, одна из
сильнейших на протяжении столетия) ищет бо-
лее грубых средств, чтобы дать себя заметить.
Всякое устремление, встречающее внешний отпор,
обращается внутрь и в первую очередь давит на
нервы и вносит в них расстройство. Еще до на-
ступления зрелости с маленькой Мэри нередко
приключались конвульсии и необыкновенные при-
падки. И поскольку опа замечает вскоре, что до-
ма проявляют к ней при этих припадках особен-
ную нежность и внимание, то сознательно или
бессознательно — здесь трудно указать грани цу—
все чаще опа разыгрывает такие истерические
«Ш§»*. С ней случаются — или она симулирует —
припадки страха и отчаянны^ галлюцинации; она

1 «припадки» (англ.}.
ни с того ни с сего издает пронзительные крики и
падает как мертвая. Родители начинают уже по-
дозревать эпилепсию, и о приглашенный врач с
сомнением качает головой. Он не слишком серь-
езно смотрит на дело; «Ьуь^епа пппдЫ длгИВ
ЬаН (ешрег»1, гласит его слегка насмешливый
диагноз. И так как эти припадки часто повторя-
ются, не становясь отнюдь опасными и, что весь-
ма подозрительно, наступают тменно в тех слу-
чаях, когда Мэри хочет настоять на своем жела-
нии или противится чужому, то даже ее несведу-
щий в медицине отец проникается постепенно
недоверием Однажды, когда она, после предвари-
тельных волнений, падает опять без чувств, он ос-
тавляет ее спокойно лежать, не обращая на нее
никакого внимания, и берется за свою работу;
вернувшись вечером домой, он видит, что она,
встав без чьей-либо посторонней помощи, спокой-
но сидит в своей комнате и читает книгу.

Во всяком случае, одного достигает она этой
игрой нервов и как раз того, чего она больше все-
го хотела: особого положения в доме, Ей не при-
ходится вместе с сестрами мыть посуду, стряпать,
шить, доить коров, не приходится вместе с брать-
ями выходить на работу в поле; она уже с ран-
них пор освободилась от «обыкновенного», буд-
ничного, пошлого женского труда. И то, что уда-
ется пятнадцатилетней девушке добиться от ро-
дителей, того добивается эта женщина везде и от
всех. Никогда, даже в годы горчайших лишений
и ужаснейшей нужды, никогда не соглашается
Мэри Бейкер выполнять обычную женскую рабо-
ту. С самого начала, в согласии с тайно присушим

1 «истерия, смешанная с дурным характером»
(англ.).
зй желанием, умеет она сознательно добиваться
иного, более возвышенного образа жизни. Из всех
болезней истерил без сомнения самая, так ска-
зать, сообразительная, наиболее связанная с внут-
ренним личным устремлением; н нападении и за-
щите ока всегда обладает способностью выявлять
самые тайные желания; поэтому никакой силе не
суждено в дальнейшем добиться от Мэри Бейкер
того, чего ее властная воля втайие не хочет. В то
время как сестры изводятся в хлеву и на поле,
эта маленькая американская Бовари читает кни-
ги и заставляет ухаживать за собой и жалеть се-
бя. Она держится спокойно, пока не идут напере-
кор ее воле; но если пробуют принудить ее к чему-
нибудь неприятному, она тотчас же пускает в ход
свои припадки и начинает игру на нервах. Уже
под родительским кровом эта властная, эгоцент-
рическая натура, не желающая приспосабливать-
ся к чему бы то ни было, является по очень при-
ятным домочадцем. И вполне закономерно ее дес-
потическая воля и в дальнейшем будет вызывать
непрестанно и повсюду конфликты и кризисы,
ибо Мэри Бейкер не выносит ничего, что было бы
на одном с ней уровне; она признает только под-
чинение своему чудовищно приподнятому «я»,
для которого вся вселенная едва ли достаточно
просторна.

И истому ее бравые родители смотрят как на
двойной праздник на рождество 1843 года, когда
Вашингтон Глоувер, симпатичный молодой ком-
мерсант, уводит их двадцатидвухлетнюю дочь к
алтарю. После венчания молодые уезжают в юж-
ные штаты, где у Глоувера свое предприятие, и за
короткий период брака по страстной любви ниче-
го не слышно о галлюцинациях и истерических
припадках. Письма Мэри говорят неизменно о
полнейшем счастье и дышат здоровьем; сожитель-
ство с сильным молодым мужчиной поставило на
место ее шаткие нервы. Но счастливое и здоро-
вое время длится недолго; уже в 1844 году жел-
тая лихорадка уносит Глоувера. Мэри Бейкер-
Глоувер остается в ужасном положении. Неболь-
шая сумма, принесенная ею в качестве приданно-
го, прожита; беременная па последнем месяце и
в полном отчаянии стоит она в Уилмингтоне пе-
ред гробом мужа и не знает, что делать. К счас-
тью, товарищи мужа по масонству собирают кое-
как два-три десятка долларов, так что можно по
крайней мере отправить вдову обратно в Нью-
Йорк. Там ее встречает брат, и вскоре она произ-
водит на свет в родительском доме ребенка

Жизнь никогда но баловала Мэри Бейкер.
В двадцатитрехлетнем возрасте волна отбрасыва-
ет ее назад, к месту отплытия; после каждой по-
пытки к самостоятельной жизни ей суждено на-
ходить прибежище в сомьс; до пятидесягилетнего
возраста Мэри Бейкер ост подаренный ей или вы-
прошенный кусок хлеба, спит в чужой постели,
сидит аа чужим столом. Ей, столь сильной волею,
без осознания, однако, своего волеустремления,
столь безумно гордой, однако без права на эху
гордость и без заслуг, приходится с тайным чув-
ством своей исключительности быть постоянно в
тягость людям, равнодушным и, по ее убеждению,
пиже ее стоящим. Сначала ей дает приют отец,
потом она переселяется к сестре Абигейл; там она
остается целых девять лет, в качестве гостя все
более и более неприятного и тягостного. Ибо с тех
пор как умер Вашингтон Глоувер, нервы моло-
дой вдовы опять разыгрываются, и, являясь не-
прошеной нахлебницей, опа своей раздражитель-
ностью терроризирует весь дом Никто не реша-
ется возражать ей, чтобы не вызвать «Шз»: двери
должны быть тщательно закрыты, все в доме дол-
жны ходить на цыпочках, чтобы не потревожить
«больную». Порою она блуждает но комнатам с
застывшим взором, как сомнамбула, порою по це-
лым дням остается и постели в состоянии полной
неподвижности, утверждая, что не может ни сто-
ять, ни Ходить, что всякое движение причиняет
ей боль. Своего собственного ребенка опа поспеш-
но сбывает из дому; эта черствая душа не жела-
ет думать о чем-нибудь постороннем, будь это да-
же ее собственная плоть и кровь. Вся семья долж-
на ей прислуживать, каждый должен поспевать за
ее неожиданными желапиями; опа угнетает семью
одним уже своим пассивным, снисходительным
присутствием, своим неслышным расхаживанием
то комнате, своими претензиями на деликатное
к себе отношение. Наконец она придумывает для
себя особую манию. Она обнаруживает, что ее
нервы только тогда могут быть в некое, когда ее
будут раскачивать в гамаке Само собою понят-
но — все ведь делается, чтобы она только остави-
ла в покое,— устраивается такая подвесная софа,
и уличным мальчишкам улыбается отныне зара-
боток особого рода: за несколько центов в час
раскачивать Мэри Бейкер-Глоувер. Это ь спокой-
ном пересказе звучит как шутка, но на деле ста-
новится страпшо серьезным. Чем более она жалу-
ется, тем хуже ее самочувствие, в результате ду-
шевной неудовлетворенности и физическое состо-
яние Мэри Бейкер становится за эти девять лет
все более внушающим опасение. Ее слабость, ее
усталость принимают патологические формы; в
конце концов она уже не может одна спуститься
по лестнице, мускулы ослабели, и врач подозрева-
ет паралич нервов спинного мозга. Во всяком слу-
чае, в 1550 году Мэри Бейкер-Глоувер представ-
ляет собой полностью нежизнеспособное сущест-
во. Сколько в этих неоспоримых явлениях пара-
лизованности заключается у молодей вдовы дей-
ствительно телесного страдания и сколько созна-
тельной симуляции и воображения? Требуется
много смелости, чтобы решить это определенно,
ибо истерия, гениальнейшая в мире патологии
комедиантка, способна при помощи самых досто-
верных симптомов являть вид болезни в той же
мере, как сама болезнь. Она играет с болезнью,
но эта игра часто против ее воли переходит в дей-
ствительность; и истерик, который юна чалу хо-
тел только внушить другим веру в свою болезнь,
принужден в конце концов сам в нее уверовать.
Поэтому надо отказаться от мысли различить в
столь запутанном случае, были ли эти каталепти-
ческие состояния Мэри Бейкер действительно
параличными или являлись только бегством в
болезнь. Подозрительным остается во всяком
случае то, что она временами при помощи воли
умеет неожиданно стать госпожой над своими не-
дугами. Один эпизод дает основание подозревать
многое. Однажды она лежит неподвижно в пос-
толи, беспомощная, бессильная калека, и вдруг
слышит, как ее муж зовет снизу на помощь. Он
с кем-то поссорился, и, по-видимому, ему угрожа-
ет серьезная опасность. И чго же, парализован-
ная одним'прыжком соскакивает с постели и бе-
жит вниз по лестнице, чтобы заступиться за му-
жа. Такие случаи (этот по единственный в ее
жизни) дают основание думать, что Мэри Бейкер
и раньше могла преодолевать свою парализован-
ность с помощью воли, но, вероятно, не хочет —
или что-то и ней не хочет. Возможно, глубоко
подсознательно ее эгоцентрический инстинкт по-
стигает, что в явно здоровом состоянии от нее,
нахлебницы, тотчас же потребуют услуг по хо-
зяйству, участия в работе. Но она не хочет рабо-
тать с другими, на других, рядом с другими, и,
чтобы сохранить свою независимость, она зары-
вается в болезнь; несомненно, как во многих слу
чаях, истерия является здесь прикрытием глубо-
ко заложенного инстинкта — бегством' в болезнь.

Но тому, какая огромная сила психического
воздействия уже тогда была заложена в это не-
мощное, хрупкое тело, эта удивительная женщи-
на дает разительный пример в 1853 голу. На 32
году ее жизни и на девятом году вдовства объяв-
ляется в Тилтоне странствующий зубной врач,
«доктор» собственного своего факультета Дэниел
Паттерссп, красавец с пышной бородой. Своей
преувеличенно столичной элегантностью — на нем
всегда чёрный, наглухо застегнутый сюртук и
тщательно проглаженный цилиндр — этот ловелас
без труда завоевывает в высшей, степени неизба-
лованные женские сердца в Тилтоне. Но — удиви-
тельная вещь!— он не замечает красивых, добро-
детельных, богатых: его очаровывает единствен-
но прикованная к постели, бледная болезненная
нервная женщина, калека в параличе. Ибо если.
Мэри Бейкер хочет быть чем-либо, опа тотчас же
может этим и стать, в том числе и очарователь-
ной; от ее страдальчески улыбчивой кротости ис-
ходит такая прелесть, что она пленяет этого ши-
рокоплечего мужественного человека. Уже 21
июня 1853 года оп предлагает ей руку.
Жизвеньая сила невесты Дэниела Паттерсона
в ту пору настолько сломлена, что она не в состо-
янии даже прейти несколько шагов через улицу,
к церкви. Со всей решительностью жених подни-
мает парализованную с дивана и спускается с ней
по лестнице. У подъезда ее усаживает в карету,
и она возвращается к себе в комнату уже как
миссис Паттерсон на руках своего мужа. Но бре-
мя, которое с такой легкостью возложил на себя
доктор Паттерсон, потом долгие годы давит его
своей тяжестью. Ему не требуется много времени,
чтобы открыть, с каким трудным характером, с ка-
кой неудобной супругой он связался: при любом
переезде приходится погружать в карету вечную
пациентку, а вместе с пей и неизбежную софу-
качалку; в хозяйстве она проявляет себя столь
непригодной, что Паттерсон вынужден взять до-
моправительницу. Героиня своих собственных
грез «погружается между тем в книги», как с вос-
хищением сообщает розовая биография, иначе го-
воря, лежит в неврастеническом изнеможении в
постели и читает романы; вместо того, чтобы
взять к себе в дом сына от первого брака, кото-
рый духовно погибает где-то на Западо у необра-
зованных людей, она занимается оккультизмом и
пописывает в газеты; иной раз она сочиняет для
провинциальных журналов статейки и стихи.
В летаргическом слоем бессилии она со свойствен-
ным ей смутным тщеславием грезит о чем-то ве-
ликом, значительном; и так долгие годы ждет это
создание в полной праздности и бездеятельности
какого-то решающего слова, какой-то предназна-
ченной ей роди. Но почти па десять лет ей оста-
ется все та же однообразная роль неизлечимой
больной, достойной сожаления, обреченной всеми
врачами и друзьями на безнадежное состояние,
«непонятной» женщины. Скоро и добрый Паттер-
сон замечает то, что многие знали до него, а пос-
ле — все: что долго не проживешь сколько-нибудь
сносно с этим деспотом, с этой болезненно падкой
на преклонение женщиной. Разразившаяся в 1563
году гражданская война дает ему желанный по-
вод уклониться от супружеской жизни. Он выс-
тупает в поход з качестве врача северной армии,
но попадает в первом же сражении в плен и ин-
тернируется до копца войны. Мэри Бейкср-Пат-
терсон остается столь же одинокой и беспомощ-
ной. как и двадцать лет назад, после смерти Гло-
увера. Еще раз потерпевшее крушение судно при-
бивается к старому берегу, еще раз попадает она
в дом к сестре.

Мэри Бейкер уже 40 лет, и она всо еще не
знает, для кого и для чего она живет. Первый
муж под землею, второй за тысячу миль, в пле-
ну, ее ребенок где-то у чужих людей, она все еще
кормится нз милости за чужим столом, никого не
любя и не зная ничьей любви, самое ненужное
существо между Атлантическим и Тихим океана-
ми. Напрасно она пытается чем-нибудь заняться.
Она преподает в школах, но ее норвы не выдер-
живают регулярной работы; она читает книги и
пишет статейки для захудалых провинциальных
журналов; но глубокий ее инстинкт знает, что
такое бумагомарание не разрешает еше главней-
шего вопроса се жизни. Так бродит она бесцель-
но и тоскливо по дому сестры, и огромные, демо-
нические силы этой загадочной женщины пребы-
вают наглухо замурованными и незримыми где-то
внутри. Есе более бурно разражаются нервные
припадки, все болезненнее конвульсии, все более
стойкими становятся состояния парализованнос-
ти Теперь она не может сделать и полумили
пешком без того, чтобы не устЬть. Врачи отказа-
лись от больной с ее нервами, безрезультатно
обращалась она к самым неожиданным средствам,
к месмеризму и спиритизму, лечилась травами и
всякими другими способами. Курс в водолечебни-
це Нью-Гемпшира только ухудшает ее состояние.

И вот, па сорок первом году все еще бесполез-
ной своей жизни ждет Мэри Вейкер со всем пы
лом отчаяния чуда, которое превратило бы ее,
духовно в физически разрушенное существо,
опять в живого человека.

КВИМБИ

О чудесах и об одном подлинном чудодее хо-
дят с некоторых пор толки и слухи в Нью-Гемп-
шире какой-то врач, Финиас Панкхерст Квимби,
совершает будто бы чудесные и небывалые исце-
ления, и притом каким-то новым и таинственным
способом. Этот целитель не применяет ни масса-
жа, ни лекарств, ни магнетизма, ни электричест-
ва, и все-таки он в тех случаях, когда другие вра-
чи с их средствами бессильны, шутя достигает
цели. Проходит немного времени, и со всех кон-
цов страны устремляются пациенты к чудодею-
докгору в Портленд.

Этот сказочный доктор Квимби, нужно с само-
го начала сказать, возсе не доктор, а всего лишь
бывший часовщик из Белфаста, сын бедного куз-
неца. Усердный и дельный ремесленник, он тер-
пеливо изготовил бог весть сколько часов, как
вдруг является в 1838 году в Белфаст некий док-
тор Пуайен и впервые открыто демонстрирует там
опыты гипнотизма. Этот французский врач, уче-
ник Месмера, вызвал возбуждение во всей Амери-
ке своими гипнотическими сеансами, и непрехо-
дящее любопытство того времени к «теневой сто-
роне природы» находим мы в рассказах Аллана
Эдгара По. Ибо почва Америки, с первого взгля-
да трезвая и сухая, становится именно в силу
своей невозделанности весьма благоприятной для
всякого рода сверхчувственных исканий. Здесь
ученые академии и королевские общества в сво-
ем высокомерии не объявляют, как в скептиче-
ской Европе месмеровской поры, простым «вооб-
ражением» даже самые очевидные явления пере-
дачи посредством внушения, и наивно оптимисти-
ческий ум амерпканцев с любопытством обраща-
ется к этим волнующим и новым для них вопро-
сам. Громадная спиритуалистическая (и вскоре
после того спиритическая) волна бежит следом за
докладом французского месмериста Скромный ча-
совщик Квимби также принадлежит к числу пол-
ностью завороженных. Он посещает каждую лек-
цию, не может насытиться чарами гипноза; он
следует за доктором Пуайеяом из одного места
в другое, пока по обращает на себя его особого
внимания Доктор Пуайен подвергает исследова-
нию этого широкоплечего симпатичного человека
с твердым и умным взглядом и сразу же откры-
вает в нем бесспорное гипнотическое дарование
в активной форме. Еуайен часто привлекает
Квимби, чтобы усыплять медиумов, и американец
с изумлением убеждается при этом в своей дотоле
ему неизвестной способности передачи воли.
Энергичный ремесленник решительно порывает
с часовым делом и обращает свою способность
в ремесло. В одном пятнадцатилетием немце,
Люциусе Бургмайвре, он открывает идеаль-
ного медиума; оба объединяются,—он в качест-
ве активного гипнотизера, Бургмайер в качест-
ве чутко реагирующего объекта знушения. И с
этих пор новый доктор со своим Бургмайером
разъезжает по стране, как какой-нибудь прори-
цатель с обезьяной или попугаем, и практикует
вместе с ним особый вид врачевания — терапию
гипнотического ясновидения.

Новый метод часовщика Квимби основан пона-
чалу на давно отвергнутом заблуждении ранней
поры месмеризма — о присущей будто бы сомнам-
булам способности к интроспекции, к прозрению
своего внутреннего мира. Как известно, сразу же
после открытия сна наяву возникло мнение, что
всякий загипнотизированный может отвечать на
все, о чем его спрашивают, о будущем и о прош-
лом, о видимом и невидимом; почему бы ему в
в этом случае но постигать незримо существую-
щие в человеке болезни и не устанавливать воз-
можные средства к ее излечению? Вместо клини-
ческого диагноза уворенпый в своей медиумиче-
ской силе Квимби вводит диагноз ясновидения.
Его метод прост. Сначала он усыпляет пепел пуб-
ликой Бургмайера. Как только тот впадает в
транс, к нему подводят больного, и в своем меди-
умическом сне Бургмайер с закрытыми глазами
прорицает о болезни и прописывает способ лече-
ния. Пусть этот род диагностики кажется нам за-
бавным и мспее надежным, чем исследование
крови и рентгеновские снимки, по нельзя отри-
цать, что на многих больных действует удивитель-
ным образом определение их страдания и способа
его лечения сновидцем, как бы с того света По-
всюду во множестве находятся пациенты, и ком-
пания Квимби и Бургмайера процветает.

Теперь, ио изобретении столь блестящего трю-
ка, бравому «доктору» оставалось идти тем же
путем и дальше заниматься медицинским ремес
лом. Но этот Квимби, необразованный п необре-
мененный подобно представителю науки чувством
ответственности, по природе своей отнюдь не
шарлатан, а честный и добросовестно ищущий че-
ловек, проявляющий любопытство ко всему непо-
нятному. Часовщик и мехапик в нем не дают ому
покоя, пока он не докопается наконец, где же
главная, скрытая пружина этих ошеломляющих
исцелений. Случай приходит ему на помощь. Как-
то в состоянии трапса Бургмайер опять прописы-
вает пациенту лекарство, нс больной не распола-
гает средствами для его приобретения; и Квимби
прописывает лекарство более дешевое, чем то, ка
которое пророчески указал Бургмайер. И что же,
действие его столь же благотворно. Тогда у Квим-
би впервые появляется творческое подозрение, что
вовсе не транс и гипнотическое прорицание, пе
пилюли и не жидкости вызывают выздоровление,
а единственно вера больного в эти. пилюли и мик-
стуры, что только внушением пли самовнушени-
ем достигается чудо исцеления; короче, он дела-
ет тс же открытие, что и Месмор в свое время с
магнитом. Квимби отказывается от гипноза, как
тот от металлического магнита. Он разрывает
договор со своим медиумом Бургмайором, остав-
ляет в сторопо магию сонного ясновидения л ос-
новывает свой метод исключительно на сознатель-
ном воздействии внушением. Его врачебный ме-
тод, так называемое М1П(! Сиге (переделанное
в дальнейшем Мэри Бейкер в СЬпзНап 5с1епсе
и выдаваемое ею за свое собственное, богом вну-
шенное открытие), очень прост. Квимбп па опыте
собственных сеансов пришел к мысли, что многие
болезни основаны на воображении и легче всего
устранить недомогание, разрушив у больного ве-
ру в его болезнь. Отныне Квимбп лечит своих па-
циентов тем, что психически выключает представ-
ление о болезни, то есть попросту говоря, «заго-
варивает» болезнь у пациента. В печатном прос-
пекте Квимби дословно говорится: «Ввиду того,
что мои приемы отличаются от всех других меди-
цинских приемов, я подчеркиваю, что пе пропи-
сываю никаких лекарств и не лечу извне, а при-
саживаюсь к пациенту, объясняю ему, какого я
мнения относительно эго болезни, и в этом моем
объяснении и заключается лечение. Когда мне
удается изменить ошибочную установку, то тем
самым я изменяю и флюид его физической кон-
ституции и восстанавливаю истину; мой метод —
истина». Наивный и все жо вдумчивый человек
вполне сознает, конечно, что этим методом он пе-
реступил границу науки и проник в область ре-
лигиозного воздействия. «Вы спрашиваете мепя,—
пишет он,— входит ли мой метод в состав какой-
нибудь определенной науки. На это я отвечу: нет!
Оп входит в состав мудрости, которая выше са-
мого человека, которая возвещена восемнадцать
веков назад, С тех пор она никогда не имела мес-
та в сердпе человеческом, по она существует в
мире, и только мпр об этом ве знает». Таким об-
разом, Квимби еще до СЬпзНал Заспсе форму-
лировал свое учение с ссылкой на Иисуса, как
первого «Ьеа1ег», врачевателя душ, правда, с топ
разницей, что Квимби практиковал метод индиви-
дуального воздействия, основанный на силе его
внушающей личности, между тем как Мэри Бей-
кер с гораздо большей смелостью и безрассудно-
стью возводит отрицание болезни и первенство
веры перед страданием в систему, претендующую
на истолкование и улучшение всего мира.

Новый метод Финиаса Квимби, во многих слу-
чаях чудодейственный по своим последствиям, не
заключает в себе, однако, ничего чудесного. Бла-
годушный, седовласый человек со взглядом, вну-
шающим доверие и вместе с тем твердым, садит-
ся напротив больного, крепко зажимает его коле-
ни между своими, поглаживает и потирает ему
слегка влажными пальцами голову (последний
след магнетически гипнотической установки з це-
лях концентрации внимания больного) и потом
предлагает подробно рассказать о болезни и на-
стойчивым образом разубеждает пациента насчет
нее. Он не исследует симптомов научно, но попро-
сту вытесняет их путем отрицания, он не выклю-
чает болевого ощущения с помощью тех или
иных средств из организма, но путем внушения
устраняет его из области чувства. Слишком уж
просто, слишком примитивно, скажут, пожалуй,
о таком лечении путем голого отрицания болез-
ни. Но в действительности между методом часов-
щика 1860 года п получившим высоко авторитет-
ное научное признание методом аптекаря Ку 1920
года всего лишь один шаг расстояния. И успех
неведомого Квимби не уступит успеху его знаме-
нитого последователя: тысячи пациентов домо-
гаются его «М1П<1 Сиге», в конце концов он вы-
нужден ввести лечение на расстоянии, так назы -
ваемые «аЬяеп! 1геа(шеп1з» при помощи писем и
инструкций, поскольку его кабинет не справляет-
ся с наплывом пациентов. И до супругов Патгер-
сон еще несколько лет г азад дошла весть об этой
удивительной «Зсчепсе оГ НеаИп» экс-часовщика
Квимби, и в 1861 году, перед отъездом в южные
штаты «доктор» (или, вернее, тоже не доктор)
Паттерсоп пишет 14 октября чудодейственному
врачу, но приедет ли он как-нибудь в Конкорд.
Но огромная практика не дает возможности чаро-
дею совершать такие путешествия, он вежливо
отклоняет приглашение. Голом позже, когда Пат-
терсон ужо в плену, прикованная к постели боль-
ная шлет Квимби еще более фантастический, на-
стоятельный призыв 508 — прибыть и «спасти»
ее. Она (та самая, которая впоследствии изъяла
имя Квимби из всех своих сочинений) пишет до-
словно: «Я должна прежде всего лично увидеть
Вас! Я чувствую полное доверие к Вашей филосо-
фии в той форме, как оиа изложена в Ваших про-
спектах. Можете Вы, хотите Вы меня спасти? Мне
придется умереть, если Вы не можете моня спас-
ти. Моя болезнь хроническая, я не могу уже по-
вернуться сома и не выношу ничьего прикоснове-
ния, кроме мужа. Я теперь добыча ужаснейших
мук, пожалуйста, помогите мне! Простите мне
все ошибки в этом письме, я пишу в постели и без
всяких приспособлений». И опять Квимби пе мо-
жет приехать, и в третий раз пишет она ему в от-
чаянии, спрашивая, можно ли ей, по ого мнению,
решиться на поездку к нему. «Предположите, что
у меня достато чно доверия, чтобы поехать к Вам,
полагаете ли Вы, что я могу доехать и не погиб-
нуть в результате этой поездки? Я в таком воз-
буждении, что надеюсь прибыть к Вам още жи-
вой. Но вопрос,— достаточна ли будет Ваша по-
мощь, чтобы снова поставить меня на ноги?»
Квимби предлагает ей решиться на путешествие
без колебаний.

Мзри Бейкер набирает в долг горсточку девег,
доллар за долларом, у друзей, у знакомых, у чу-
жих. В конце октября 1862 года наконец-то она
может купить билет и поехать в Портленд. Совер-
шенно изможденная и разбитая, она прибывает
в чужой город. Прямо с вокзала, усталая, в дорож-
ной пыли тащтся она тотчас же в 1п1егпа(юпа1
Но1е1, где устроился д-р Кьимби, но сил ее хва-
тает только до первой площадки лестницы. Дальше
ей, парализованной, не подняться. И вот ее берут
на руки, и поддерживают служители и другие
случайные помощники. Они ступенька за ступень-
кой несут кверху бледную, истощенную, дрожа-
щую от возбуждения бедно одетую женщину. Две-
ри распахиваются, беспомощное тело вталкивает-
ся; она без сил опускается в кресло, калека,
изломанные, истерзанные остатки человека. И с
мольбой обращается ее испуганный взор к крот-
кому седому человеку, который присаживается
к ней, поглаживает ей руки и виски и начинает ее
утешать.

И через неделю — о чудо!— Мэри Бейкер, от
которой отступались, пожимая плечами, все вра-
чи, совершенно здорова. Ей свободно и легко по-
винуются мускулы и суставы. Она опять может
ходить и бегать, она, легко прыгая, взбирается
по ста десяти ступеням городской башня Порт-
ленда, говорит, расспрашивает, ликует, восторга-
ется, пламенеет,— сияющая, помолодевшая, почти
красивая женщина, дрожащая от жажды дея-
тельности и полная новой энергии, энергии, не
имеющей себе равной даже в отечестве ее. в Аме-
рике, энергии, которая вскоре вавоюет миллионы
людей.
ПСИХОЛОГИЯ ЧУДА

Как могло случиться такое чудо, являющееся
насмешкой над всеми правилами врачебной нау-
ки, над здравым смыслом? Прежде всего, полагаю
я, в силу полнейшей готовности Мэри Бейкер к
чуду. Как молния, вспыхивающая в тучах, пред-
полагает особую зараженность и напряженность
атмосферы, так и чудо, чтобы совершиться, тре-
бует определенного предрасположения, некоего
нервно и религиозно возбужденного душевного
состояния; никогда не свершается с человеком
чуда без того, чтобы он внутренне пе ждал его
давно и страстно. Мы знаем, что чудо — «веры
лучшее дитя», но и этот вид рождения в духе тре-
бует полярности, как рождение от отца и матери;
если вера — отец, то отчаяние, несомненно, мать
чуда; лишь путем сочетания безгранично уповаю-
щей веры с полнейшей безысходностью обретает
чудо здесь, на земле, свой образ. А Мэри Бейкер
близка в то время, в тот октябрьский день 1862
года, к последнему пределу отчаяния: Финиас
Квимби — ее последняя ставка, два-три доллара
в кармане — ее последние деньги. Она знает, что
если и в этом случае излечение не наступит, то
для нее нет уже больше надежды. Поэтому она
воодушевлена прямо-таки демоническим доверием
отчаяния; одним дорытом извлекает сна из сво-
его истерзанного тела ту элементарную душевную
мощь, которую Месмер назвал волею к здоровью.
Короче, она выздоравливает потому, что ее ин-
стинкт усматривает в данном случае последнюю
возможность выздороветь

Наконец наружу выходят глубочайшие душев-
ные предрасположения Мэри Бейкер. С ранной
юности эта дочь фермера-американца ждала, как
я сестра ее у Ибсена, «чудесного». Оьа всегда
мечтала, что с нею произойдет что то необычай-
ное; все ее погибшие годы были сладостным пред-
вкушением этою таинственного мига. И вот она
у порога испытания. Если она приковыляет об-
ратно хромою, то сестра осмеет ее, у нее потребу-
ют обратно деньги, и жизнь ее бесповоротно по-
гибла. Но если она излечится, то с ней сверши-
лось чудо, и (ее мечта с детства!) ей будут ди-
виться. Наконец-то мир заинтересуется ею, и
впервые не из сожаления, как до сих пор, но с
почтительным восхищением,— ибо она преодоле-
ла свою болезнь сверхъестественным способом.
Из многих тысяч одержимых недугами во всей
Америке, обращавшихся в течение двадцати лот
к чародею доктору Квимби, никто, пожалуй, ке
был в такой степени духовно предрасположен к
выздоровлению, как Мэри Бейкер.

Здесь сливаются, таким образом, в одно целое
добросовестная воля к исцелепию со стороны вра-
ча и страстная, титаническая ноля к выздоровле-
нию со стороны пациента. Поэтому выздоровле-
ние совершилось при первой же встрече. Уже то,
как окидывает ее умиротворяющим взором серых
глаз этот спокойный, серьезный, приветливый че-
ловек, уже это успокаивает ее. Годами она при-
выкала к тому, что все окружающие прячут судо-
рожную зевоту, когда она рассказывает о своих
недугах; и вот впервые перед нею человек, кото-
рый всерьез принимает ее страдания, и оэ често-
любию льстит, что именно ее хотят исцелить ду-
ховным методом, через душу, ч}о наконец-то кто-
то ищет у нее, всеми пренебрегаемой, душевных
и духовных спл. С верою вслушивается она в
объяснения Квимби, она впивает его слова, опра-
шивает и даст себя спрашивать. И за страстным
интересом к этому новому, духовному методу сна
забывает свою болезнь. Тело ее забывает о том,
что оно парализовано или должно создавать ви-
димость парализованности, кровь быстрее течет
ио жилам, лихорадочное возбуждение передается
изможденным органам, повышал их жизненность.
Но и славный Квимби вправе изумиться. Привык-
ший к тому, что его пациенты, в основном рабо-
чие-ремесленники, не мудрствуя, подчиняются
его внушению и, получив облегчение, тотчас же
кладут свои два-три доллара, больше не интересу-
ясь пи им. ни его методом, он неожиданно видит
перед собой женщину особую, литератора, аиШо-
ге§8, которая всеми порами жадно впитывает его
слова; видит наконец не тупую, а страстно-любо-
пытную пациеитку, которая не только хочет мгно-
венно выздороветь, но и понять, почему и как она
выздоравливает. Это сильно льстит самолюбию
бравою часовщика, который много лет серьезно,
честно и в полном одиночестве отстаивает свою
«науку», который до сих пор не встречал пякого,
кто бы поговорил с ним как следует по поводу его
сумбурных мыслей. И вот какнм-то попутным вет-
ром занесло к нему в дом эту женщину, которая
тотчас же всю свою вновь обретенную жизненную
силу претворяет в духовный интерес; она застав-
ляет его рассказывать о себе и объяснять все, его
метод, его приемы; она просит позволения загля-
нуть в его заметки, в его записки, рукописи, в
которых он довольно беспомощно нацарапал свои
туманные теории. Но для нее эти записи становят-
ся откровенном; она копирует (очень важная под-
робность!) страницу за страницей, в особенности
тетрадку сЕопросов и ответов», которая содержит
квинтэссенцию теория и практики Квимби; она
опрашивает, спорит, выуживает из добродушного
Квимби все, что он знает, Воодушевленность Мэ-
ри Бейкор новыми методами лечения создает ей,
собственно, новое здоровье. Впервые эта эгоцент-
рическая натура, которая ни в чем и ни в ком не
принимала самоотверженного участия, эротика
которой вытеспепа доведенным до крайности чув-
ством своего «я», материнский инстинкт которой
подавлен перенапряжением личной воли,— впер-
вые познает Мэри Бейкер истинную страсть, ду-
ховную взволнованность. А элементарная страсть
всегда оказывается лучшим лекарством при не-
врозе. Теперь опа впервые чувствует такую сосре-
доточенность своей дотоле рассеянной и подавлен-
ной страсти, что у нее нет времени думать о чем-
либо другом, нет, следовательно, времени для бо-
лезни,— а как только у нее не стало времени для
болезни, болезнь исчезла. Теперь ее подавленная
жизненная сила, прорвавшись на свободу, может
претвориться в творческую деятельность; Мэри
Бейкер нашла наконец на сорок первом году свою
задачу. С октября 1862 года эта изломанная, ис-
коверканная жизнь впервые обретает смысл и на-
правление.

Благоговейный восторг сразу же охватывает
воскресшего Лазаря, восставшую от смерти; с то-
го момента, как жизнь получила смысл, прекрас-
ным представляется ей земное существование.
И отныне этот смысл в том, чтобы рассказывать
о себе и новом учении. Возвратившись домой,
она уже другая стоит лицом к 'лицу со старым
своим миром: она стала интересной, наконец-то
ею занимаются. Все глядят-на'нее с изумлением,
все только и говорят, что о ее чудесном выздо-
ровлении. «Для всех, кто смотрит на меня и кто
знал меня раньше, я живой памятник вашей мо-
щи,—пишет она, ликуя, своему спасителю.—
Я пью, ем, радуюсь и чувствую себя как вышед-
шая из тюрьмы». Но этой не знающей меры жен-
щине недостаточно, что родственники и соседи
дивятся ей, как чуду,— нет, весть должна обойти
всю страну; весь мир, все человечество должно
знать о чудодее из Портленда! Она набрасыва-
ется на улице на знакомых и незнакомых со
своими патетическими рассказами, читает докла-
ды о «сиге рг1пс;р1е5»1 нового спасителя и в сво-
ей провинциальной газетке «РогПапд Соипег»
помещает восторженное писание «своего воскре-
сения». Бее методы, сообщает она, оказались не-
действительными, магнетизм, холодные души,
электричество, все врачи от нее отказались, по-
тому что пе познали еше истинного, гениального,
нового принципа лечения. «Те, кто лечил меня,
думали, что может быть болезнь, не зависящая
от «гитй», от духа. И я была не умнее, чем они.
Но теперь я впервые могу понять принцип, ле-
жащий в основе деятельности д-ра Квимби, и по
мере того, как я познаю эту истину, здоровье мое
все улучшается. Истина, которую он вселяет в
больного, излечивает его без его ведома, и тело,
исполнившееся света, освобождается от недуга».
В своем напыщенном, брызжущем фанатическим
экстазом воодушевлении она, не колеблясь, срав-
нивает нового спасителя Квимби с Христом:
«Христос излечивал больных, но не зельями и
не лекарствами. Квимби так говорит, как до него

1 «принципах лечения» (англ.),
ни один человек не говорил и не исцелял со вре-
мен Христа,— так разве сн и истина не едино?
И разве не сам Христос жив в нем? Квимби от-
валил камень от гроба заблуждения, дабы исти-
на могла восстать,— но мы знаем, что свет во тьме
светит и тьма не может объять его».

Такого рсда благочестивые сравнения в адрес
старого часовщика кажутся всо же слегка бого-
хульными конкурирующей газетке «РогПэпс!
АдчегНьег». Уже люди начинают втайне качать
головой по поводу ее нелепых вдохновений. Но
глумление и насмешка, сомнение к неверие, всо
эти препоны со стороны насторожившегося рас-
судка не имеют отныне власти над опьяненной
душой Мэри Бейкер. Квимби, Квимби, Квимби и
исцеление духом — это на долгие годы остается
ее единственной мыслью, единственным словом.
Никакой плотиной ре зума не преградить этого
потока.

ПАВЕЛ СРЕДИ ЯЗЫЧНИКОВ

Самый сильный человек — это человек единой
мысли. Ибо всю накопленную им мощь, силу воз-
действия, волю, интеллектуальность, нервное на-
пряжение обращает он в одном-единственном на-
правлении и создаст таким образом напор, кото-
рому редко может противиться мир. Мэри Бей-
кер— одна из таких типичных мономанов на
протяжении всей истории культуры: она облада-
ет с 1862 года одной-одинственной мыслью, или,
скорее, мысль владеет ею. И 'она остановится не
прежде, чем эта идея целения духом завоюет ее
страну, весь мир.	’
Правда, у нее пет еще системы, нет учения,—
это оформится лишь потом,— у нее только фана-
тическое чувство благодарности, подсказывающее,
что на ее долю выпало оповестить мир об апо-
стольской миссии Квимби. Но и этой первона-
чальной установки, сосредоточенности воли до-
статочно, чтобы физически и духовно преобразить
беспокойную, не покидающую постели, подвер-
женную конвульсиям женщину. Походка ее ста-
новится твердой, нервы напрягаются силою целе-
устремленности, в упавшей духом неврастеничке
пробуждается неудержимо властная натура и
вместе с нею — множество действенных дарова-
ний. В короткий срок сентиментальный синий чу-
лок превратился в энергичную, искусную писа-
тельницу, усталая страстотерпица — в увлекатель-
ного оратора, вечно жалующаяся больная — в
страстную проповедницу здоровья. И чем больше
мощи она теперь достигает, тем больше мощи п
достижений будет, в ненасытности своей, доби-
ваться эта женщина, на пятом и шестом десятке
более живая, жизнеспособная и деловитая, чем
в двадцать и тридцать лет.

Этим изумительным превращением но слит-
ком, по-видимому, восхищен одип человек, а
именно вернувшийся из плена д-р Паттерсон.
Ему и раньше было нелегко жить под одной кры-
шей с нервной, капризной, всегда требующей
внимания и но покидающей постели истеричкой;
теперь он в испуге отступает от выздоровевшей,
проникшейся внезапным самосознанием пророчи-
цей и прорицательницей. Он скорее согласен пла-
тить двести долларов в год на ее содержание и
отказаться от дальнейшей совместной жизни: пос-
ле довольно бурных объяснений он навсегда осво-
бождается от брачного сожительства. Розовая био-
графия накидывает, разумеется, на щекотливый
эпизод некий покров, она объясняет это расхож-
дение в кисло-сладком тоне душеспасительной
хрестоматии: «Было нелегкой задачей руководить
ее красивым неразвитым мужем, помышлявшим
о кастрюлях, о суете и соблазнах чувственного
мира л мало поддавшимся обаянию духовности и
света». Но странно, этой «духовности», этого
«света», исходящего от «шо1Нег»1 Мэри, пе чув-
ствует как будто и преданная вот уже несколь-
ко лет Абигейл. И она не в силах выносить бо-
лее властной повелительной манеры выздоровев-
шей сестры; дело доходит до бурных столкнове-
ний, в результате которых Мэри Бейкер вынуж-
дена искать себе пристанища где-нибудь в другом
месте. С этого дня обе сестры больше никогда не
встречались, и с семейством своим неуживчивая
Мэри порвала последнюю связь.

И вот в пятьдесят лет Мэри Бейкер снова оди-
нока; первого муже она похоронила, второй ее
бросил, ребенок где-то за много миль. У нее нет
денег, работы: что удивительного, еслв она до-
ходит до ужасающей бедности.

Так как и теперь еще Мэри Бейкер с тем же
надменным упорством отклоняет всякую возмож-
ность работы по хозяйству, то единственным ее
спасением от голодной смерти является пристро-
иться к кому-нибудь приживалкой. В эти годы
крайней нужды оиа жила не иначе, как умствен-
ной работой, и только ради своей идеи. И ничто
не свидетельствует неопровержимое о ее психо-
логическом гении и о присущей ей мощи внуше-

1 «матери» (англ.).
ния, как то, что, несмотря на все это, опа за все
время «тернистого пути» (так именуются годы
скитаний в официальном евангелии) всегда нахо-
дит доброхотных кормильцев, приглашающих эту
бесприютную к себе в дом. Повсюду в мире, в
каждом городе, в каждой деревне существует та-
кая разновидность людей со смутно-религиозным
мироощущением, которых среди их трудовых
будней до самой глубины души захватывает тай-
ка земного нашего существования, людей, склон-
ных к вере, но недостаточно сильных для того,
чтобы создать себе собственную веру. Этот род
людей, обычно чистосердечных и трогательных,
но часто слабых, бессознательно требующих себе
посредника, который бы направлял их и руково-
дил ими, повсюду и всегда дает лучшую почву
для всяких новых религиозных сект и учений.
Кто бы они ни были, оккультисты, антропософы,
спириты, последователи «СйпзНап 8с!епсе»,
толкователи Библии или толстовцы, всех их
объединяет единая метафизическая воля, смутное
влечение к «высшему смыслу» жизни; все они
поэтому становятся благодарными и покорными
учоникамп тех, кто творчески или шарлатански
культивирует в них мистическую, религиозную
силу. Такие люди повсюду вновь и вновь появля-
ются, и американский народ, с виду реалистиче-
ски настроенный, как раз особенно богат подоб-
ными религиозными прослойками, и прогесганг-
ски-твердая вера, в непрестанном своем обновле-
нии, дает там все новые и новые ответвления в
форме различных сект. В гигантских городах Аме-
рики или рассеянные по бесчисленным ее окру-
гам живут и сейчас еще тысячи и сотки тысяч
тех, для которых Библия все ещо является самой
важной и единственной книгой, а истолкование
ее — существеннейшей задачей жизни.

У таких религиозно мистических натур нахо-
дит себе всякий раз прибежище Мэри Бейкер в
годы своей бедности. Временами это сапожник,
которому после механической, угнетающей дух
фабричной работы хочется услышать что-вибудь
высшее или потолковать с кем-нибудь о библей-
ских текстах, временами это старая, высохшая
женщина, которую мысль о смерти бросает в оз-
ноб и для которой всякая весть о бессмертии
означает уже утешение. Для этих незамыслова-
тых, попавших в окружение глухоты людей
встреча с Мэри Бейкер становится событием.
С почтительным непониманием внемлют ей они,
когда она за скудным вечерним столом повеству-
ет о чудесных исцелениях. Почтительным изум-
лением провожают они ее, когда она исчезает
потом в своей комнатке на чердаке, чтобы при
мерцании керосиновой лампочки всю ночь рабо-
тать над таинственной «Библией». Разве так уж
это много — предоставить этой вестнице духа, ни-
где в земном этом мире не имеющей, родины, по-
стель под самой крышей, стол для ее работы, та-
релку, чтобы она не мучилась голодом. Подобно
благочестивым нищенствующим монахам средне-
ьековья, подобно русским богомольцам, скитается
Мэри Бейкер в те годы от одного дома к друго-
му; но никогда эта женщина, демонически одер-
жимая мыслью о себе, не чувствует себя смущен-
ной или кому-нибудь обязанной этим гостепри-
имством, никогда не приходит ей в голову, что
она принимает милостыню. Ник*о в эти годы
бедности не видел ее со склоненной головой, ни-
кто не наблюдал в ней хотя ид миг чувства при-
ниженности.
По она нигде не может надолго удержаться.
Повсюду, у бедных и у богатых, в мансарде или
впоследствии в ее мраморном дворце, в нужде и
в богатстве, в кругу семьи, у друзей и у чужих,
повсюду, по истечении короткого срока, испол-
няется трагический закон ее жизпи— чрезмерная
напряженность ее воли рушит всякое общение с
дру1 ими. Ее властные манеры, ее деспотическое
своеволие неизбежно приводят к ссорам. Свершая
свою одиссею по морям всяческих бедствий, она
находит на время прибежище у некоего Хайрэма
Крафта из Линна, дпем занимающегося в качест-
ве первоклассного мастера починкою сапог и каб-
луков, а вечера посвящающего по примеру Якова
Беме и Ганса Сакса размышлениям и метафизи-
ке. Она уже успела воодушевить его своим боже-
ственным учением настолько, что он намерен
бросить сапожное ремесло и помещает в газетах
пространное объявление о том, что он, д-р Хай-
рам Крафт, умеет лечить новым способом все бо-
лезни и готов возвратить деньги всякому, кто не
исцелится у неГо Но почтенная супруга будуще-
го доктора, которой по-прежнему приходится
скоблить плиту, варить обед, шить и чистить
обувь, в то время как метафизически настроенная
гостья высокомерно отказывается от всякого уча-
стия в работе, проникается подозрением, что эта
тощая старая женщина намерена увести у нее
мужа при помощи дьявольских своих дурачеств.
И она неожиданно ударяет кулаком по столу и
заявляет: «Вы или я!» И па следующий день
Мэри Бейкер опять без крова, на улице. Со сме-
лостью отчаяния она направляется прямиком на
виллу, где ЖЕвет Сара Вентуорт, старая женщи-
на, известная во ьсем округе как отъявленная
психопатка и спиритка. Она стучится в дверь.
Сара Вентуорт отворяет и спрашивает, что ей
угодно. Мэри Бейкер заявляет, что дух повелел
ей прийти сюда, ибо здесь чистый, гармоничный
дом, «а П1се Иагтогпсиз Ьаиге». Может ли на-
стоящая спиритка выгнать обратно на улицу че-
ловека, которого прислал дух? И Сара Вентуорт
говорит просто: «(Ногу 1о Соте т!*1—
и Предоставляет совершенно чужой женщине пре-
ют на ночь. Но Мэри Бейкер остается не ча одну
ночь, она остается па много дней и недель, она
овладевает старой женщиной посредством своей
пламенной речи, пылкого темперамента. Напрас-
но в здесь пытается супруг выжить притаелицу,
эму не справиться с волею Мэри Бейкер, пока,
наконец, много месяцев спустя не приходит на
помощь сын. Вернувшись, он видит, что родитель-
ский дом превратился в спиритический бедлам и
что отец в отчаянии. Оп нэ разводит особенно
церемоний и попросту грубо объявляет Мэри Бей-
кер, чтобы она убиралась к черту. Не слишком
много обращая внимания на ео страстные про-
тесты, он швыряет ее вещи в чемодан, взвалива-
ет его на плечи и выбрасывает на улицу,— и вот
Мэри Бейкер снова одна, под проливным дождем,
ночью, без пристанища. Хождение по мукам, от
одного дома к другому, длится целых четыре года.
Гравимэя всячески, терзаемая денежными забота-
ми, она ни на один день пе перестает обдумывать
все одну и ту же мысль. С одной улицы яа другую
перетаскивает она в смешном потрепанном сак-
вояже пожелтевшие уже и расползающиеся листы

1 «Слава богу! Войдите!» (англ.)
своей рукописи; днями и ночами пишет, переде-
лывает и вносит улучшения в каждую страницу,
с тою одержимостью, которая должна внушать как
раз уважение художникам и людям мысли. Сота и
раз читала она и поясняла выдержки из этой ру-
кописи сапожникам, слесарям, рабочим и старым
женщинам, в неизменной надежде, что вот, на-
конец, мысль ее попята, со вероучение постига-
ется другими. Но она никого не находит, кто бы
ео действительно понимал. Постепенно это тяго-
стное состояние беременности невыношенною
мыслью переходит в муку. Плод, она чувствует
это, созрел и стремится наружу, и все же, несмот-
ря на страшные судороги и напряжение, она не
может вытолкнуть его в мир. Ибо, втайне пости-
гая глубочайшее свойство своей природы, она
знает, что ей самой отказано в искусстве целеб-
ного воздействия. Чтобы быть врачевателем,
?>Ьеа1ег», практиком, требуется спокойствие, пре-
восходство, терпение, та целостная, всегда благо-
желательная, всегда теплоизлучающая сила, ко-
торую она сама испытала когда-то в лице своего
целителя Квимби. Но сама оиа, человек беспокой-
ный, успокаивать не может. Она можег только воз-
буждать, воспламенять, взывать духовно, но не
сдерживать лихорадочный пыл, не умерять дейст-
вительные страдания. Значит, надо найти другого
посредника, помощника, мужское начало, чтобы
претворить ее духовное учение в действитель-
ность. И вот этого человека, в которого она могла
бы вдохнуть жаркое дыхание своей веры, чтобы
сам он потом спокойно и хладнокровно проводил
ее предписания, такого человека она страстно
ищет долгие годы. Но тщетно! И вот она обраща-
ется к широкой аудитории и помещает в спири-
тическом журнале «Ваппег оГ	рядом с

писаниями всяких тсмпых хиромантов, яснови-
дящих, сектантов, астрологов и гадалок первое
свое открытое» объявление — о том, что она за
плату готова поделиться со всяким желающим
великой тайной лечения духом. Приводим здесь,
в точном соответствии с оригиналом, этот исто-
рический призыв, этот первый трубный звук до-
ныне незакончившепся войны:

Алу регзоп йезитц 1:о 1еагп Ь<ж 1о ГеасЬ
1Ье й1ск, сап гесе1Уе Ггот 1Ье цпйегз^^пей
тзГгисНоп 1Ьа1 туШ епаЫе 1Ьет 1с соттепсе
ЬеаНпд оп а рг1пс1р1е о[ зыепсе а зиссезз
Гаг Ьсуопй апу оУ 1Ье ргезеп! тойез. Ко тс-
Й1с1пе, е1есМсНу, рНузюГо^у ог Ьу§1епе гецш-
гей юг ипрага11е1ей зиссезз т 1Ье тоз1 дИН-
сиИ сазез. Ко рау 1з гедшгсй ип!езз 1Ье &кП1
18 оЫашей.

Айгезз Мгз. Магу В. С1оуег
АтезЬигу. Мазз. Бох 611 2.

Но никто, по-видимому, не отозвался. И опять
бесполезно проходит год, проходят два года этой
все еще бесплодной жизни. Наконец, на пятиде-

1 «Знамя света» (англ.).

2 Желающие узпать, как следует лечить больных,
могут получить от нижеподписавшейся указания, ко-
торые дадут им возможность начать лечение на прин-
ципах пауки, с успехом, далеко выходящим за пре-
делы современных способов. Пе требуется ии ле-
карств, ни электричества, ни физиологин или гит иены
для несравненного успеха в самых трудных случаях.
Плата вносится после усвоения курса. Адрес: миссис
Мэри Б. Глоувер, Эмсбери, Масс., почгов. яшик 61
(англ.).	,
сятом году существования, удается ей найти че-
ловека, правда, он еще очень молод, этот еванге-
лист Иоанн, ему всего двадцать один год; по
профессии он рабочий картонажной фабрики, и
зовут его Ричард Кеннеди. Ее целям более соответ
ствовал бы человек покрепче, постарше, повну-
шительнее. Но три четверти жизни прошли уже
зря, нет больше времени ждать и разбираться.
Опа ставит последнюю ставку на этого юношу.
Два года назад она познакомилась с ним в доме
миссис Вентуорт, и скромный малочик привлек
ео внимание тем, что единственный из всех бла-
гоговейно слушал, когда она рассказывала о сво-
ем учении. Может быть, этот невзрачный паре-
нек понимал столь же мало, как и другие, когда
фапатичоски настроенная женщина горячо и
страстно толковала о «т1п<1» и «та^ела*1, но
все-таки он хоть слушал почтительно, и она бы-
ла счастлива: вот молодой человек, первый, кто
уверовал в нее и в ее учение. И вот теперь, ког-
да ему двадцать един год, а ей пятьдесят, она
неожиданно предлагает ему заняться практиче-
ским врачеванием на основе ее метода. Скромный
картонажник не отказывается. Для него это не
риск — скинуть фабричную блузу и без всяких
академических премудростей превратиться во вра-
ча по всем болезням; наоборот, он чувствует себя
в высшей степени полыцепным. Прежде чем пу-
ститься в дорогу на завоевание мира, эта стран-
ная пара успевает заключить договор, деловой и
обстоятельный: Мэри Бейкер обязуется ознако-
мить Ричарда Кеннеди со своей «8с1епсе», со

1 о «духе» и «материи» (англ.).
своей наукой, а он, со своей стороны, обязуется
содержать ее в это время и передавать ей поло-
вину всех доходов от практики И с этого мгно-
вения метафизическое и материальное начала,
Христос и доллар, пребывают в истории этого
американского метода врачевания неразрывно
связанными.

Потом они упаковывают небольшой чемодан —
в нем умещается все их имущество — и наскре-
бают деньги на первый месяц предстоящей жиз-
ни. С этим млнумом опи перебираются в соседний
городок Линн — содая женщина и неоперивший-
ся юнец. И положено начало одной из авантюр в
области духа.

ПЕРВАЯ СТУПЕНЬ

Великая героически-комическая борьба с нау-
кой начинается как идиллия, как забавный фарс.

В Линне, в том самом захолустном городке под-
мастерьев, где Мэри Бейкер пыталась сделать из
честного починщика чужих каблуков Хайрэма
доктора новой врачебной науки, живет скромная,
приятного нрава учительница мисс Сюзи Мэгоуп.
Она сняла дом для своей частной школы; на пер-
вом зтаже будут помещаться классы, второй ова
хотела бы сдать. И вот однажды вечером, в 1870
году, является некий молодой человек. Он вежли-
во кланяется и спрашивает, не сдадут лк эти
пять комнат врачу. «Охотно»,— отвечает мисс Мэ -
гоун: он, вероятно, ищет помещение для лечебницы
свого отца? Лицо юного картонажника заливает-
ся краской: «Нет,— он сам доктор, и пять комнат
нужны ему для его практики, и с ним будет одна
пожилая дама, пишущая книгу». Через несколь-
ко дней новые жильцы въезжают. И что у них не
так-то уж густо с деньгами, доказывает то об-
стоятельство, что юный медик берется сразу же
за черную работу, собственноручно оклеивает
комнаты обоями, подметает их и чистит. Но по-
том — историческая дата: июль 1870 года! — юнец
прибивает к дереву дощечку: «Д-р Кеннеди».
И тем кладет начало практике СЬпвНап 8с1епсе.

Прибить к дереву дощечку и назвать себя
доктором — это еще не являлось чем-то особен-
ным в тогдашней Америке, но возражавшей, по
свободомыслию, против такого способа соискания
ученых степеней. Удивительным является лишь
дальнейшее следствие этого решительного шага,
а именно, что в первую же неделю появляются
у этого только что устроившегося доктора пациен-
ты. И еще удивительнее: они, по-видимому, до-
вольны его искусством, так как на второй неделе
клиентов еще больше, а на третьей их число еще
увеличилось. В конце июля совершается нерзое
чудо СЬНзНап Зслепсс: незадолго перед тем вы-
лупившийся из яйца «доктор» Кеннеди в состоя-
нии точно выплатить долю из своих доходов.
И чудо из чудес: кривая успеха с каждой неде-
лей идет вверх. В августе пациентам приходится
уже занять очередь в передней, а в сентябре од-
на из классных комнат мисс Мэгоун отводится
под приемную. Как бчдто при помощи какого-то
лассо новый метод компании Кеннеди и Бейкер
оттащил к себе всех больных города Линна от
остальных врачей. Правда, нам, знакомым с прак-
тикой д-ра Квимби, метод доктора Кеннеди не
кажется столь уж ноьым, ибо он повторяет до
мельчайших подробностей испытанный уже курс
лечения методом внушения бравого часовщика из
Портленда. Тая же как и тот, присаживается док-
тор по картонажному делу Кеннеди к своим па-
циентам, трет им слегка влаягсыми пальцами вис-
ки и сообщает затем всю метафизическую пре-
мудрость, которую вбила ему в голову его по-
кровительница: «что человек божественного про-
исхождения, и так как бог не хочет зла, то по-
этому не может быть никакого зла. никаких стра-
даний и болезней. Это лишь рассудочное пред-
ставление, заблуждение, от которого надлежит
освободиться».

С маниакальным упорством, которое вколоти-
ла ему Мэри Бейкер, ок твердит, твердит и твер-
дит свои тексты больным с такой безусловной
убежденностью, словно у него безграничная
власть над их страданиями. И уверенность этого
симпатичного, с ясными глазами человека, вну-
шающего доверие своей простотой, передается
действительно большинству пациентов, принося
им облегчение. Рабочие, сапожники, мелкие слу-
жащие, обращающиеся к нему, чувствуют в ско-
ром времени, что избавились от страданий, и —
к чему отрицать! —целый ряд давно отвергнутых
врачами женщин, болеющих туберкулезом, муж-
чин в параличе обязаны этому «метафизическому
лечению» моментальным облегчением; некоторые
утверждают даже, что совершенно выздоровели.
И очень быстро по Линну распространяется мол-
ва, что этот доктор Кеннеди действительно парень
хоть куда, он пе мучит вас инструментами, по-
рошками и дорогими микстурами, а если иногда
и не помогает, то по крайней мере и не приносит
вреда. В течение нескольких недель новая наука
одержала в Линне новую победу

Но знают пока и превозносят только Кеннеди.
О том, что неподалеку, в соседней комнате, си-
дит еще крепкая, не совсем старая женщина, от
которой, собственно, исходит этот поюк воли, о
том, что именно ее напряженная энергия управ-
ляет, как куклой, этим юным медиком, что каж-
дое его слово внушено ею, каждое движение его
продиктовано и рассчитано ею, об этом пока не
знают в Линне. Ибо в первые недели Мэри Бей-
кер пребывает полностью невидимой. Целыми
днями сидит она тихо и незаметно в своей ком-
нате и пишет, пишет свою таинственную книгу,
свою «Библию». Никогда сна не входит в приемный
кабинет своего Голема, редко обменивается с ним
словом; иногда лишь узкая молчаливая тень
скользит, к изумлению больных, из одной ком
на гы в другую. Но воля к утверждению своей
личности слишком сильна в Мэри Бейкер, чтобы
долго оставаться на заднем плане; она ничего
не хочет и не может делить с другими, и менее
всего успех. С изумлением, с трепетом видит эта
женщина, годами терпевшая насмешки, глумле-
ние, издевательства, что практическая примени-
мость ее метода доказана на чужих людях, и не-
выразимым экстазом наполняет ее нежданное
счастье: тот камень, который она случайно под-
няла не своем трагическом пути,— действитель-
но магнит, «р!егге рЬПояорка^»1, обладающий
магической силой притягивать души и облегчать
страдания. В ней, вероятно, вспыхнуло в ту ми-
нуту нечто от неистовой радости, от восторжен-
ного изумления конструктора, который, размыш-
ляя теоретически, набросал за письменным сто-
лом эскиз машины в видит через много лет, как

1 «философский камень» (лат.).
она впервые правильно функционирует, нечто от
блаженного состояния драматурга в миг, когда
начертанные им образы воспроизводятся людьми
и воздействуют на людей; в эти часы, возможно,
озарило ое смущенную душу первое предчувст-
вие тех неизмеримых возможностей, которые су-
лило это начало. Ъо всяком случае с первого же
намека на успех Мэри Бейкер не выносит более
тени. Неужели доверить эту великую тайну лишь
какому-то Кеппсди; неужели весть об ее откры-
тии должна ограничиться рамками Линна? Нет,
вновь обретенная тайна веры, посредством кото-
рой Христос исцелял прокаженных и воскресил
Лазаря, столь божественный метод нужно пестл
человечеству как новое евангелие! Экстатически
осознает Мэри Бейкер свое новое и истинное при-
звание: учить и возвещать! И тотчас же опа ре-
шает искать апостолов, учеников, которые с од-
ного конца мира в другой пронесли бы ее учение
об «отрицании болезни», как Павел — весть о
Христе.

Счастливая и сгорая от нетерпения наконец-
то передать миру свою спасительную тапну, Мэ-
ри Бейкер остается американкой и дочерью де-
лового вока, она ни минуты не думает о том, что-
бы поделиться этой благой премудростью бес-
платно; наоборот, с первого жо момента она ста-
рается нотариально оформить свои позиции и
оценить в долларах свое потрясающее открытие,
требуя таких же гарантий, какие дает патент на
новый запал для гранат или на гидравлический
тормоз. С самого начала в метафизике Мэри Бей-
кер мы ьпднм удиви тельное несоответствие: на-
ше тело, наши чувства, все это она с презрени-
ем отвергает как призрачное и преходящее; ас-
сигнации ж охотно приемлет как реальность.
С первого же часа она смотрит на свой неземной
дар как на отличное средство сколотить, пропо-
ведуя нереальность зла, добрый и всегда полезный
реальный денежный капитал. Прежде всего она
заказывает для себя деловые карточки:

Мгй. М. СПоуег
ТеасЬег Мота! 5с1епсе1

Пока опте «Мега! Зеленее», поскольку спаситель-
ного, решающего слова «СЬпзНап» она тогда,
в 1870 году, еще не нашла. Она не решается раз-
двинуть горизонты до небесных, религиозных
пределов, она еще добросовестно считает, что ее
учение — лишь новая система лечения силами
природы, усовершенствованный метод Квимби.
Она предполагает в то ьремя готовить врачей,
практикующих по ее «ментальной» системе, и эю
должно быть проведено на полуторамесячных
курсах. В качестве гонорара за ее наставничест-
во в изучении ее метода она устанавливает сна-
чала единовременный взнос в сто долларов (в
дальнейшем повышающийся до трехсот), причем
предусмотрительно и деловито возлагает на бу-
дущих врачевателей обязательно отчислять в ео
пользу десять процентов от всех доходов. Мы ви-
дим, как в первые же минуты первого ее успеха
в этой женщине проснулся имеете с напряженно-
стью жизненной энергии мощный дух неутолимой
предприимчп вости.

Учеников ей не приходится додаю ждагь. Кое-
кто иь вылеченных Кеяседи пациентов — сапож-

1 Миссис М, Глоувер, наставница моральной нау-
ки (англ,),
ников, трактирщиков и фермеров, две-три празд-
ные женщины соблазняются перспективой. Ие
рискнуть ли в самом деле, думают эти бывалые
люди, сотмой долларов, чтобы в шесть недель вы-
учиться докторскому ремеслу у этой миссис Бей-
кер-Глоувор, придумавшей все так здорово, в то
время как другие простаки-врачи по пять лет
болтаются в университетах и бог весть как му-
чатся? Кандидат из более осторожных, прежде
чем рискнуть сотней долларов, осведомляется на
всякий случай у профессорши, пе требуется ли
все-таки для студента кое-что знать из анатомии.
Мзри Бейкер отвечает весьма решительно и гор-
до: нет, ни в коем случае, это скорее было бы
препятствием, так как анатомия относится к
«КпстяЛедре» (земной науке), а «8с1епее», мен-
тальная наука — к богу, и миссия ее как раз в
том и состоит, чтобы разрушить	при

помощи «Всюпсе» Ответ успокаивает даже са-
мых нерешительных, и вскоре дюжина узколо-
бых широкоплечих сапожных подмастерьев уса-
живается на метафизическую школьную скамью.
И в самом деле, Мэри Бейкер-Глоувер не затруд-
няет им прохождения курса 8с)епсе: двенадцать
лекций, а потом копирование и заучивание на-
изусть рукописи «Вопросы и ответы», которая —
Мэри Бейкер впоследствии будет отчаянно от
этого отпираться — в существенной своей части
списана с экземпляра Квимби. Закончив послед-
нюю лекцию, она именует бравых сапожников
или лавочников «докторами» и отпускает их на
волю; ученая степень получена, еще несколько
человек могут прибить к дереву дощечку с док-
торским титулом и храбро взяться за лечение.

Во всем этом мною смешйого. Но основная
черта в характере этой удивительной женщины:
она совершенно лишена чувства юмора. Она ис-
полнена такого самоуважения, до такой степени
аамкиута в своей убежденности, чго никакой до-
вод рассудка не доходит до ее сознания и нервов.
То, что она говорит,— истина, что говорится дру-
гими — ложь. То, что делает она,— безупречно,
что об этом думают другие — не имеет значения;
словно танк, забронированный до последней ще-
ли, продвигается она в своей самоодушевленно 
сти вперед через все проволочные заграждения
действительности. Именно из этою противостоя-
ния доводам разума проистекает ее фанатическая,
несравненная мощь в проповедовании самых не-
вероятных вещей, и по мере успеха сна перера-
стает в самовластие и деспотизм. С того момен-
та, кэк достигается успех в лечении больных ео
методом, с момента, когда она начинает наблю-
дать с высоты кафедры сияющие, возбужденные,
пламенные взоры преданных учеников, кровь
так бурно приливает к ее сердцу и голове, что
она на протяжении всей дальнейшей жизни глу-
ха ко всяким доводам.

За несколько недель новое чувство преобразу-
ет все ое существо. Долгие годы бесполезным за-
бытым грузом лежала ока на дне трюма и вот
теперь стоит наверху, на капитанском мостике,
держа руку на штурвале; теперь шаткость и по-
рывистость уступают место властности. Впервые
она познала самсе опасное из опьянений: власть
над людьми Наконец-то кольцо льдов вокруг
нее растопилось, наконец-то бедность выпустила
из своих цепких когтей: в первый раз за свои
пятьдесят лет она живет не на чужие, а на свои
собственные, заработанные деньги Наконец-то
она может выбросить рваные, штопаные, пропи-
танные чадом нищеты тряпки и облечь свое тело,
приобретшее повелительную осанку, в черное
шелковое платье. Отныне эта так долго отвергае-
мая жизнью женщина навсегда пронизана элект-
рической энергией самосознания. И та, кто в
двадцать лет была уже стара, становится в пять-
десят лет молодой.

Но — таинственное возмездие! Столь внезап-
ный прилив новой жизненной силы, возбужден-
ность и омоложение связаны и с особого рода
опасностями. Ибо эта пятидесятилетняя пророчи-
ца, наставница, проповедница, оставалась в глу-
бине своего существа женщиной, нли. правиль-
нее, сейчас только ею стала. И происходит нечто
неожиданное. Этот бесцветный юнец Кеннеди, ее
ученик, с поразительной быстротой содействовал
успеху ее метода. Как Ъеа1ег он исполнил все,
чего могла требовать учительница от ученика, и
даже превзошел все ожидания; два года они ра-
ботали в тесном содружестве, текущий счет в
банке свидетельствует о его деловитости, честно-
сти и усердии.

Но личный успех Кеннеди начйпает у нее вы-
зывать инстинктивное раздражение. Какое-то
чувство, в котором эта пуритански суровая жен-
щина никогда не дает себе отчета, все чаще на-
растает в ней в его присутствии, и понемногу ее
чувственная установка окрашивается (защитная
окраска — психологически это попятно!) в тай-
ную враждебность.

Чего-то нет, того, лето она от него ожидала, и
ясно — чего именно: женщина,, плотская женщи-
на, требует в ней такого же признания, как и на-
ставница, хотя она не осмелится ни себе, ни ему
признаться в этом желании. И так как не слиш-
ком умный Кеннеди все еще но понимает или не
хочет этого понять, то внутреннее напряжение
прорывается внезапно в виде замещающего эро-
тику чувства — ничем не прикрытой дикой нена-
висти: во время карточной игры, при свидете-
лях, Мэри Бейкер называет компаньона мошен-
ником и шарлатаном.

Бравый Кеннеди, отнюдь не истерик, поступа-
ет как человек спокойный и рассудительный. Он
тотчас же направляется в их общую квартиру и
достает из письменного стола договор, разрывает
его на части, бросает клочья в огонь и заявляет,
что с совместной их деятельностью навсегда по-
кончено. Мэри Бейкер впадает в истерический
транс и без чувств валится на пол.

Резкий разрыв с Кеннеди является, может
быть, важнейшим душевным движением Мэри
Бейкер-Глоувер за всю ее жизнь. Это не первая
ее размолвка со случайным партнером и не по-
следняя,— такие бурные, кончающиеся разлукой
сцены являются, видимо, неизбежным следстви-
ем ее деспотического характера и проходят че-
рез всю ее жизнь. Ни с кем из своих близких —
ни с мужем, ни с сыном, ни с пасынком, ни с
сестрою, ни с друзьями — не могла расстаться
эта безнадежно своевольная жепщипа иначе, чем
поссорившись ка жизнь или смерть. Но здесь ей
панссспа рапа в область наиболее глубокую и со-
кровенную— в область ее женственности. То, что
Кеннеди, это ничтожество, выуженное ею с кар-
тонажной фабрики, может совершенно спокойно
жить без нее, что он продолжает свою практику,
ею же вбитую ему в голову, за несколько улиц
от нее, без ее помощи и с выдающимся успехом,
эта мысль взвинчивает ее гордость почти до су-
масшествия. В дьявольском отчаянии оиа непре-
станно, стиснув зубы, думает и думает о том, как
бы уничтожить предателя. Чтобы сорвать с него
маску, она должна как-нибудь доказать своим
приверженцам, что эют изменник в области чув-
ства изменил вместе с тем и «истине», что его
метод ложен, <<шеп1а1 тафгасНсе»1. Назвать его
шарлатаном значит опорочить свой собственный
метод. Но если Мэри Бейкер чего-нибудь хочет,
то она пробьет стену головою. Чтобы иметь пра-
во назвать безумно ненавистного ей Кеннеди об-
манщиком, «тафгасННопег», она согласна луч-
ше опровергнуть свой способ в одном из решаю-
щих пунктов; и неожиданно она запрещает то,
что до сих пор предписывала всем своим учени-
кам в качестве непременной первоначальной ста-
дии воздействия — поглаживание висков увлаж-
ненными пальцами и сжимание колен, то есть
физико-гипнотическую подготовку внушения. От-
ныче тот, кто коснется тела пациента, соверша-
ет, согласно этой неожиданно изданной папской
булле, не только ошибку в отношении «8с1спсе»,
но и прямое преступление. И так как ничего не
подозревающий Кеннеди энергично продолжает
орудовать по старому методу, то на него нала-
гается запрещение. Мзри Бейкор открыто клей-
мит его как преступника против науки, как «ду-
ховного Нерона», как «месмериста». Но ей недо-
статочно этого акта личпой меоти; внезапно, под
влиянием болезненпо взвинченной и накалившей-
ся ярости против отст упника, мирное понятие
«месмеризм» принимает в ее Аглаэах демрниче-

1 «духов.но зловреден» (англ.).
ский характер: в безудержном своем раздраже-
нии эта женщина приписывает бравому Кенне-
ди — в середине девятнадцатого века — сатанин-
ские влияния. Она обвиняет его в том, что он
при помощи своего месмеризма парализует ее
целительную силу, что он, оперируя черной ма-
гией, напускает на людей болезни и отравляет
их посредством таинственных телепатических
трюков. Поистине невероятно для 1878 года.— но
эта истеричка, одаренная мощью волевого воздей-
ствия, собирает своих учеников, заставляет их
взяться за руки я образовать круг, чтобы отвра-
тить от нее зловредные месмерические излучения
нового «Перона».

Безумие, скажут некоторые, неправдонодобно
или вообще придумано. Но этой личной ненави-
сти посвященная (и впоследствии, как слитком
неуместная, снятая) глава «Демонология», в ко-
торой она обличает «таИаоиз ап/та! та^пе-
Мзт»1, черным по белому напечатана во втором
издании ее книги — три печатных листа столь
бешено-суеверной чепухи, какая едва ли выхо-
дила в свет со времен «Молота ведьм» и псевдо-
каббалистических сочинений. Мы видим, что и ь
области чувства, так же как в области веры, эта
женщина утрачивает перспективу, как только де-
ло доходит до ее «я». Когда она хочет добить-
ся своего,—а ока всегда и везде хочет добиться
своего,— она теряет всякое чувство справедливо-
сти и меры. Процесс за процессом возбуждает
она против отступника: то пытается взыскать с
него невыплаченные по договору суммы, то кле-
вещет на него перед студентами, в конце концов

1 «зловредный животный магнетизм» (англ.),
сна своей бредовой идеей так настраивает своего
сына, простоватого сельского рабочего, что тот
отправляется к Кеннеди на квартиру и грозит
испуганному лекарю револьвером, если он не пе-
рестанет оказывать «зловредное месмерическое
влияние» на его мать. ?г?алсбы становятся всо
бессмысленнее: то он направил па нее особые
смертные лучи, парализующие ее силы, то от-
равил Аза Эдди «месмерическим мышьяком», то
сделал невозможным проживание в ее квартире
при помощи магнетической дьявольщины. Разрыв
с первым ее и самым любимым учейиком внес на
долгие годы расстройство в интимнейшую сферу
чувствительности женщины, переживающей кли-
мактерический период, и вплоть до смзрти она
подвергалась время от времени все той же ма-
нии преследования — будто Кеннеди тревожит ее,
и подавляет, и грозит ей при помощи телепати-
ческих и магнетических приемов, В личной ее
жизни до самого конца преобладает невероятная
напряженность и болезненное, до предела дове-
денное раздраженно. Но созданная ею система,
целиком основанная на противоречии с логикой,
была бы неосуществима при полном равновесии
духовных и душевных сил. Как у Жан-Жака
Руссо и множества других, универсальная систе-
ма, направленная к оздоровлению всего челеве
чества, порождена болезнью одного-единственаого
человека

Но такие трагические столкновения никогда
не действуют на ее боевую мощь подавляюще
или разрушающе; наоборот, к ней применимы
слова Ницше: «То, что мен$ не губит, сообщает
мне еще большую силу». Вражда и сопротивле-
ние удваивают волевую, мощь этой женщины.
Кризис с Кеннеди становится как бы судорогой,
в которой рождается собственное ее учение. Ибо
запрещая откыно категорически всякое ослабляю-
щее волю прикосновение к больному, она сразу
же и творчески разрывает всякую связь между
своим методом и методом своих предшественни-
ков месмеровского толка; теперь только СйпзИ-
ап 8с1епсе становится, в чистом виде, «лечени-
ем духом» Теперь чудо достигается только сло-
вом и верой. Последний мост, ведущий к логике,
последняя связь с прежними системами разру-
шены.

УЧЕНИЕ МЭРИ БЕЙКЕР ЭДДИ

В 1875 году становятся, наконец, зримыми те
десятки лет длившиеся во мраке усилия, кото-
рые достались на долю этой безвестно живущей
и слишком долго пребывающей в тени женщине.
В этом году Мэри Бейкер-Эдди (в то время еще
Мэри Вейкер-Глоувер) выпускает ту «бессмерт-
ную» книгу, которая объединяет в одну систему
ее теологию, философию и медицину, ту киигу,
«8с1епсе апд НеаИЬ»*, которая и сейчас еще яв-
ляется для сотен тысяч и миллионов людей са-
мой важной после Библии.

Все, что имеет следствием воздействие в миро-
вом масштабе на миллионы людей, важно по
меныпей море в психологическом отношении, и
уже самая техника возникновения этого библей-
ского труда свидетельствует о необычайной ре-
шимости духа, о редком в наши дни героизме за-
мысла. Стоит только вспомнить; с 1867 года гони-

1 «Наука и здорсвье» (англ,).
мая из дома в дом, от одного стола к другому,
женщина таскает повсюду вместе со скудным
своим скарбом и свою руксппсь. В ее скверном
чемоданчике нет второго платья на смену, золо-
тые часы с цепочкою — все ее имущество, не
считая этих нескольких листов бумаги, давно
уже стертых и загрязнившихся во время чтений
и от периодически возобновляемых переработок.
Поначалу эта знаменитая рукопись представля-
ла собою пе что иное, как точный список с «Во-
просов и ответов» Квимби, дополненный ею и
снабженный предисловием. Но понемногу преди-
словие перерастает последующий текст, ее до-
бавки становятся с каждым разом самостоятель-
нее и пространнее, ибо не единожды, но два, три,
четыре и пять раз перерабатывает начисто эта
одержимая свое фантастическое руководство по
врачеванию душ Никогда она не приходит к кон-
цу своего труда. И десять, двадцать, тридцать
лет спустя после появления книги будет она вно-
сить в нее улучшения и изменения; никогда не
даст ей эта книга покоя, никогда опа не оставит
в покое книгу. В 1867 году, приступая к работе,
она, в качестве истой дилетантки, едва справля-
ется с орфографией, еще менее—с языком и
мепее всего--с тою огромною проблемою, на ко-
торую она отважилась; как сомнамбула, с закры-
тыми глазами, в каком-то таинственном сне, взби-
рается она на высочайшие башни, на головокру-
жительнейшие гребни философской проблемати-
ки. У нее нет, в доступном ей кругу, ни одного
образованного человека, ни одного специалиста,
с которым она могла бы посоветоваться; и как
ей надеяться, что найдется издатель для такого
сумбурного нагромождения мыслей! Но с той
одержимостью, которая совершенно несвойствен-
на профессионалам и которая отличает только
идущих своим, особым путем, она все пишет и
пишет в неистовом экстазе пророческою своего
самоощущения. И то, что должно было стать, по
первоначальному замыслу, лишь орнаментацией
рукописи Квимби, преобразуется постепенно в
вихревую гуманность, из напряженного мрака ко-
торой возникает мерцающая звезда единой
мысли.

Наконец, в 1874 году, рукопись готова к пе-
чати. Нежданный успех у учеников и пациентов
внушил ей бодрость. Пусть теперь эта новая
весть, это благословенное учение дойдет до всех,
проникнет в мир! Но пи один издатель но думает,
разумеется, о тем, чтобы рискнуть деньгами ра-
ди этою двусмысленного порождения врачебной
науки и религиозной мистики. Приходится обра-
титься к собственному карману. Но в собственный
карман — мы это увидим из дальнейшего—Мери
Бейкер начисто отказывается залезать даже в те
времена, когда оп полон и переполнен. Ей, од-
нако, знакома уже ее сила — внушать свою во-
лю другим людям, она уже научилась претворять
фанатическую веру в себя и в свою миссию —
в покорность, в слепую, пламенную готовность
к жертве. Тотчас же два студента заявляют о со-
гласии своем дать на это дело, в виде аванса, три
тысячи долларов. Благодаря их своевременной по-
мощи выходит в 1875 году ь издательстве
«СЬпеНап Бшепсе РиЫ1$Ыг1§ Сотрапу»1, в
Бостоне, под заглавием «8с1епсе апо НеаИЬ»,
книга кпиг, это второе, по мнению ое привержен-
цев, Евангелие христианства.

' Издательство «Христианская наука» (англ.).
Это первое издание — четыреста пятьдесят
шесть страниц убористой печати, в зеленом ко-
ленкоровом переплете, автор — тогда еще Мэри
Бейкер-Глоувер, принадлежит в настоящее вре-
мя к гаг1.ч51т151 в книжной торговле: во всей
Европе существует, вероятно, один только экземп-
ляр его, который составительница принесла в дар
философскому факультету Гейдельбергского уни-
верситета, этому высшему, в глазах каждого аме-
риканца, трибуналу 1п геЬиз рЫ1050р1пс181 2. Но
как раз этот недоступный первый вариант, тот
единственный, который ею самою составлен и не
выправлеп чужой рукой, кажется мне единствен-
но пригодным для психологической оценки ее
образа, ибо пи одно из последующих четырехсот
или пятисот изданий не достигает уже бливости
к первичной, варварской прелести оригинала.
В последующих изданиях немало самых отчаян-
ных выпадов против здравого смысла, грубейших
исторических и философских промахов изъято
по совету образованных доброжелателей. Посте-
пенно, в позднейших изданиях, пантера, яростно
вцепляющаяся в науку, превратилась в дикую,
можно даже сказать, в домашнюю кошку, кото-
рая благодушно уживается с другими домашними
друзьями современного общества — с государст-
венной моралью, с просвещением, с церковной ве-
рой; как и всякая религия, всякое евангелие, и
эта новейшая, последняя религия, СйпзНап
8с1спсе, в интересах более успешного уловления
душ, отошла от истоков, омещанилась и искази-
лась.

1 редчайшим (лет ).

2 « делах философских (лат.).*
Р этом кодексе, одновременно гениальном и
нелепом в силу его неистовой и слепой целеодер-
жимости, беспредельно смешном ио ребяческой
нелогичности и всо же поражающем маниакаль-
ною мощью прямолинейности, есть, безусловно,
нечто от средневековья, от религиозного фана-
тизма таких самобытных представителей теоло-
гии, как Агриппа Неттесгеймскип и Якоб Бёме.
Элементы шарлатанства и творчества сменяются
в причудливой игре мысли, самые противополож-
ные влияния бурлят, стекаясь и растекаясь, аст-
ральная мистика Сведепборга переплетается с де-
шевкою популярных зпапий, приобретаемых из
брошюрок в десять центов; рядом с библейским
текстом приводятся вырезки из нью-йоркских га-
зет; ослепительные образы чередуются со смехо-
творными и ребяческими утверждениями. Теря-
ешь трезвый рассудок, кажется, что ты в фау-
стовской «кухне ведьм», и слышишь, как и он,
«сормотапио сотни тысяч глупцов»; ко этот вих-
рящийся хаос обращается неизбежно вокруг од-
ной и той же точки; неутомимо и непрестанно
вколачивает Мзри Бейкер-Эдди вам в голову од-
ну я ту же, единственную свою мысль. Уже пред-
ставляется поистине великолепным то, как эта
совершенно необразованная, неученая, нелогич-
ная жевщкна пламенным хлыстом своей одержи-
мости вновь и вновь подгоняет, будто волчок,
свою бессмысленную идею и заставляет вращать-
ся вокруг этой идеи солнце, лучу к звезды, всю
вселенную,

В чем же эта новая, неслыханная идея, эта
божественная, эта «дМие» 8с1епсе, которую она
перная «гспаегеЛ 1о Ьип аг арргеИдп&юги, при-
близила к нашему ограниченному земному пони-
манию? В чем то мировое открытие, которое ро-
зовая биография, не задумываясь, ставит в один
уровень с законами Ньютона и Архимеда? Одна
только мысль, одна, единственная, лучше всего
выражающаяся в ее формулировке: «ЫиНу о(
бод апд ипгеаШу оГ емП», что должно значить:
есть только бог, и так как бог блаю, то зла быть
не может. В соответствии с этим никакие болезни
невозможны, и мнимое их наличие ость всего
только неправильная сигнализация со стороны
паших чувств, «еггот»1 человечества. «Оод 18 (Не
оп1у Ше апй	Ше 15 1ги(Ь апд !оуе а г. б

±Ьа+ НМпе 1ги+Ь сазЬ оц1 аиррскед еггог апд
Исак 1Ье 81ск»- (Бог есть единая жизнь, и эта
жизнь есть любовь и истина, и эта божественная
истина побеждает всякое заблуждение и излечи-
вает болезнь.) Значит, болезни, старость, недо-
могания могут лишь постольку угнетать челове-
ка, поскольку он, в ослеплении своем, дает веру
этой нелепой мысли о болезни и старости, по-
скольку оп сам создает себе мнимую картину их
наличия. На самом жэ деле (великая истина
8с1епсе!) бог никогда не посылает человеку бо-
лезни: «боб пеуег гладе а тг.ап ззе’к». Болезни,
следовательно, только заблуждение человечества;
против этого опасного и заразительного заблуж-
дения, а не против болезней, вовсе невозможных,
и оползается истинное, новое искусство враче-
вания.

Посредством такого ошеломляющего отрица-
ния Мэри Бейкер в один момент порвала связь
со всеми своими предшественниками, как в фи-
лософии, так и в медицине, и даже и теологии

1 «заблуждение» (англ.).
(ибо разве сам господь в Библии не поражает
Иова проказой?) Ее непосредственные предте-
чи, Месмер и Квимби, как бы смело и настойчиво
ни провозглашали они возможности врачевания,
вытекающие из внушения, считались все же с
болезнью, как с фактом, как с неоспоримой дан-
ностью. Болезнь была для них существующей,
и вот возникала задача устранить ее, преодолеть,
«очегсоте» ощущение боли, а иной раз и самое
страдание. При помощи ли магнетического гип-
ноза или мысленного внушения, они честно пы-
тались помочь больному в тяжелейшем его кри-
зисе, «(о Ье1р 1Игои§Ь», но, воздействуя через
психику, все время сознавали, что перед ними
действительная болезнь, страждущее человече-
ское тело. А Мэри Бейкер одним гигантским ша-
гом переступает через эту исходную точку, она
бесповоротно порывает с миром здравого смысла
и опрокидывает воззрение своих предшественни-
ков, ставя попросту дело вверх ногами. Никоим
образом, утверждает опа, дух не может действо-
вать на материю, «таНег саппо! гер1у (о эрЬ
гИ», так как — логическое сальто-мортале! — ни-
какой материи нет. Мы, люди, не материя, а бо-
жественная субстанция, «шап к по! таНег, Ьс
18 Изе сотрозед Иеа оГ Сод». У нас нет тела,
оно нам только снится, и земное наше существо-
вание всего только «дгеат оГ Шс т таНег»,
сон о существовании в материальных пределах.
Поэтому нельзя лечить болезни способами меди-
цины, ибо их нет; по новому евангелию Мэри
Белкер-Эддп, всякая земная наука, всякое
«кпоч/кд^е»1, медицина, физика, фармаколо-

1 «звание» (англ.).
гия — ни на что не нужная бессмыслица и заб-
луждение. Мы спокойно можем взорвать динами-
том на воздух паши совершенно лишние больни-
цы и университеты: к чему все эти дорогие затеи
в борьбе с заблуждением, с самовнушением че
ловечества! Только 8с1епсе может помочь чело-
веку, просвещая его относительно «еггог», дока-
зывая ему, что болезнь, старость и смерть вооб-
ще не существуют. Как только больной уразумел
и воспринял эту «!ги!11», эту никогда но слыхан-
ную новую истину, боль, опухоль, воспаление и
слабость исчезают. «\УЬеп Иге 81ск аге шаёе !о
геаПхс 1Ье Не оГ регзопа! веп&е, Н1е Ьоду 18
Иеакй»*. Наш бедный земной, слишком научно
воспитанный, к сожалению, разум вначале сму-
щен этим «Ьо1у д15соуегу>>, этим священным, не-
досягаемо глубоким открытием Мэри Бейкер-
Эдди. Вот уже три тысячи лет, знаем мы, все
мудрецы, все философы Востока и Запада; бого-
словы всяческих религий страстно и без устали
раздумывают над этой проблемой из проблем —
о связи между душой и телом. Мы знаем, что са-
мые светлые умы добивались хотя бы слабого
освещения этой изначальной тайны, в бесконеч-
ных догадках, с непомерной затратой страстно
напрягаемых умственных сил, и что же, в 1875
году эта решительная и скорая на философию
женщина одним взмахом, одним головоломным
прыжком за пределы здравою смысла разрешает
вопрос психофизического соотношения, диктатор-
ски заявляя: «$ои! 18 по! 1п 1Ие Ьоду», душа
вообще не имеет ничего общего с телом. Как про-

1 «Когда больной осознал лживость своих ощуще-
ний, тело исцелилось» (англ.).
сто, как трогательно-просто! Конечная и изна-
чальная проблема всяческой философии разреше-
на — ]иЬ!1еши5!* — и притом с такою дивной
простотой, путем кастрирования действительно-
сти. Проделана радикальная конональская опера-
ция над мыслью, устраняющая всякое телес пос
страдание тем, что объявляет тело попросту не-
существующим — система, столь же надежная и
безошибочная, как если бы зубную боль пыта-
лись устранить, отхватывая больному голову.

«Никакого состояния болезни нет» — выставить
столь безумно смелое утверждение не так уж, ч
конце концов, трудно. Но как доказать правиль-
ность этой сумасбродной мысли? Очень просто,
отвечает Мэри Еейкер Эдди: бог сотворил чело-
века по своему образу и подобию, а бог, как вам
известно, есть благое начало. Следовательно, че-
ловек может быть только божественным, а так
как все, что от бога, благо, то как могут найти
себе пристанище в этом отображении божьем та-
кие виды зла, как болезнь, слабость, смерть и
старчество? Самое большое, это человек может
вообразить себе прп помощи лживых своих
чувств, что тело его болит, что оно слабеет и ста-
рится, но так как он способен на такие пред-
ставления лишь при помощи чувств, которым не
дано непосредственно познавать бога, то мнение
его «еггог», ошибка, и эта ошибочная вера обус-
ловливает его страдания, «эаИепп^ 13 «еИ !т-
ро.чед а ЬеИеГ апд по! !ги!Ь»1 2. Сам бог никог-
да ведь не болеет, как же может недомогать ого

1 возрадуемся! (лат.)

2 «страдание — это самовиушенпое убеждение, и
оно неистинно» (англ ).
образ и подобие, живое зеркало божеской его
благости? Нет, люди сами у себя крадут слое
здоровье, благодаря неверию в божественное свое
начало. Быть больным поэтому не только
«еггог». «заблуждение мысли, но и даже, в изве-
стном смысле, «преступление», ибо тут налицо со-
мпепие в боге; таким путем приписывают всебла-
гому возможность зла, а бог никогда не причи-
нит зла, «(гой саппо! Ье 1Ие Га1Ьег оГ еггог».
И вот неистовое колесо ее логики катится в ди-
кой стремительности дальше; душа — это ттппй, и
гтнид — это бог, и бог — ЭТО 5р1Г11, и 8р1гИ — это
опять-таки и 1ги1Г1 — опять-таки бог, и бог
опять-таки благо, и так как, значит, есть только
благо, то яла нет, нет смерти и прогрешения. Мы
видим, что техника аргументации Мэри Бейкер
осповапа исключительно на круговращении, не-
изменно одно абстрактпое понятие сопоставляется
с другим, и значения слов с такою факирскою
быстротою и с такой настойчивостью пускаются
по кругу, что, как в рулетке, их нельзя отличить
одно от другого. И эта путаница понятий мелька-
ет на пятистах страницах «Зсзепсе ап<1 НеаИЬ»
в таком множестве искусных перестановок и по-
вторений, что начинает кружиться голова и пере-
стаешь, ошеломленный, противиться.

Я преувеличиваю? Может быть, я злонаме-
ренно приношу в ее систему нелогичность? Ну,
так я дословно приведу для примера знаменитей-
шее ее положение, так называемый «бессмертный
тезис? Мэри Бейкер-Эдди, за «присвоение» кото-
рого она подала на одного из своих учеников офи-
циальную жалобу. Эго бессмертное положение
гласит: «Нет ни жизни, ни ‘истины, ни разуме-
ппя, пи существа в материи. Все — безграничный
дух (ггипд) и безграничное его откровение, ибо
бог это все во всем. Дух — это бессмертная исти-
на, материя — смертное заблуждение. Дух — это
подлинное и вечное, материя — ненодлинное и
преходящее. Дух — это господь, и человек — его
образ и подобие, следовательно, человек не ма-
териален, а духовен». Понятно это? Нот. Тем луч-
ше. Ибо как раз этого «сгедо дша аЬеигднт»* 1
требует Мэри Бейкер от нас, от человечества Как
раз того, чтобы мы оставили в стороне проклятый
свой, высокомерный земной рассудок. Бея наша
нелепая «кпочДеа^е», паша высокославная нау-
ка, двинула ли она вселенную хоть на шаг впе-
ред? Нет, вся медицина, начиная от Асклепия,
Гиппократа и Галена, создала ровным счетом
нуль. «РЬу8ю1о§у Ьа$ по! 1тргоуе<1 тапкт<1»2,
диагностика и терапия ни на что не годны, к
дьяволу их! Медицинская наука не дает никаких
объяснений душевным явлениям, и даже телес-
ным. Поэтому, по мнению Мэрп Бейкер, врачи,
эти «шапиГас1игег8 о! «Нзеазе», эти фабриканты
болезной, как опа насмешливо их именует, не
только бесполезные, непужныс люди, более того,
они вредители человечества, так как (весьма
сложное сальто!), претендуя лечить болезни, в
то гремя как на самом деле никаких болезней
нет, они зловредно увековечивают прилипчивое,
пагубное заблуждение, «еггог» — будто сущест-
вуют какие-то болезни. И еще одно сальто!—
имея перед глазами всегдашнее напоминание о
болезни в лице этих, по профессии существую-

1 «верую, ибо кет в этом смысла» (лат.).

1 «Физиология не сделала человечество лучше»
(англ.),
щих целителей болезней, люди начинают верить,
что могут заболеть, и благодаря ложной этой ве-
ре чувствуют себя действительно больными. Та-
ким образом (еще раз — какой изумительно сме-
лый оборот!), врачи фактом своего существова-
ния вызывают болезни, вместо того чтобы лечить
их: «Оос1огз Газ^еп сПзеазе». В первой, началь-
ной и чисто личной фазе СЬпзНап Зсюпсе Мэ-
ри Бейкер-Эдди отвергает всех врачей, даже хи-
рургов, как ни на что не нужных вредителей че-
ловеческого общества, и решительно объявляет
им войну; лишь впоследствии, наученная кое-
какими неудачами и тягостными судебными про-
цессами, она умеряет свою строгость и допускает
привлечение этих распространителей болезнен в
таких хирургического характера случаях, как пе-
релом ноги, удаление зубов и тяжелые роды.
В первый же и решающий период опа признает
только одного врача и только один его метод,
признает Христа, «1Ье тоз! заег.НЯс тап о!
%'Ьот ще Ьаус апу гесогй»1, его, чудесного цели-
теля, который излечивал кровоточащих и про-
каженных без порошков, лекарств, пинцетов и
без хирургического вмешательства, его, «который
никогда не описывал болезней и только лечил
их», его, который поднял расслабленного с одра
болезни одним только словом «Встань и иди!».
Его методом было лечение без диагноза и тера-
пии, единственно лишь верою. С тех пор восем-
надцать столетий осмеяли и отвергли это простей-
шее и самое естественное лечение, пока, наконец,
она, Мерг Бейкер-Эдди, не сделала его вновь до-
ступным пониманию и благоговейному признанию

1 «самого ученою из людей, согласно имеющимся
свидетельствам» (англ.).
человечества. И потому-то и даст ога своей нау-
ке горделивое наименование «СЬпзНап 8с1епсе»,
что признает своим извечным повелителем и на-
ставником только Христа и единственным исце-
ляющим средством — бога. Чем больше воплотит
в себе ученик ее, <<Ьеа1ег», от этого Христова ме-
тода, чем меньше думает он о земной науке, тем
более совершенной явится его целебная мощь.
«То Ьу СЬпвМ&е 1в 1о ШишрЬ оуег «ккпеяз
апб деаШ». Достаточно, чтобы врачеватель вну-
шил больному основную мысль СЙпзНап 8с1епсе
о том, что пе только его лично индивидуальной
болезни, но и болезни вообще не существует в
силу богоподобия человека,— ото и есть начало
и конец всей его работы. Удастся ему передать
свою убежденность подлинно-убедительно, тогда
эта вера, подобно наркотическому средству, сра-
зу же сделает тело больного нечувствительным ко
всем страданиям и болям, внушение разрушит
вместе с образом страдания и все его симптомы;
«по1 1о айгпИ сПзеазе, 18 1о согщиег Л»—«от-
рицать болезнь значит преодолеть ее». Врачева-
тель, значит, ни в каком случае не должен напо-
добие врача исследовать симптомы и сколько-ни-
будь серьезно ими заниматься; наоборот, его
единственная задача не видеть их, принимать их
не всерьез, а как плод заблуждения, и добиться
от пациента, чтобы и он точно так же не видел
больше их и в них не верил. И тогда сразу, без
всякою исследования, без всякого вмешательст-
ва, устранены туберкулез и сифилис, рак желуд-
ка и перелом ноги, золотуха и белокровие, все
эти мнимые явления, порожденные заблуждени-
ем человеческим — и все это единственно благо-
даря духовному наркозу СЬпзНап 8с1епсе, это-
му непогрешимому универсальному сродству, это-
му «^геа1 сигарке рг 1пс;р!е»'.

Едва оправившись от страшного удара дуби-
ною,— от вести об отсутствии у нас тела, о лжи-
вости наших чувств, об ошибочности нашего пред-
ставления о болезни, старости и смерти,— повер-
женный в прах разум понемногу и робко припод-
нимается и начинает тереть воспаленные глаза.
Как, спрашиваем мы, болезней нет? Все это
«еггог» и «Ьад ИаЪИ», дурпая привычка, и все-
таки миллионы людей лежат в больницах и ла-
заретах в лихорадке, разъедаемые гноем, кор-
чась от боли, глухие, слепые, измученные, рас-
слабленные! И вот уже тысячи лет какая-то наив-
ная наука, в глупом своем усердии старается при
помощи микроскопов, химического анализа и са-
мых смелых операций облегчить и распознать эти
вовсе не существующие страдания, в то время
как простой веры в их призрачность достаточно
для моментального исцеления. Зпачит, все эти
ужасы, будь тс воспаленно селезенки или желч-
ные камни, спинная сухотка или кровотечение
шутя можно уничтожить при помощи нового
«рппс!р1е»? Могут ли эти титанические нагро-
мождения страданий, эта к небу вопиющая боль
несчетного множества людей быть всего только
плодом ослепления и ошибки? «Да,— отвечает
она,— все еще есть ужасающее множество мнимо-
больных, но только потому, что человечество все
еще не прониклось истиною христианской науки,
и потому, что опаснейшая из всех болезней —
вера в болезнь — совращает, в качестве непрехо-
дящей заразы, все новых и новых людей в «стра-

1 «великому принципу врачевания« (англ.).
данив и смерть». Ни одна из эпидемий не явля-
ется столь роковой,— как «еггог» о болезни и
смерти, ибо всякий человек, мнящий себя боль-
ным и жалующийся на свое страдание, заражает
другого этим роковым представлением, и мука пе-
редается таким образом от поколения к поколе-
нию «Но (я цитирую дословно), подобно тому
как оспе поставлены были постепенно границы
путем прививок, можно объявить войны и этому
«злу», этой «дурной привычке» считаться с мпи
мыми болезнями и предстоящей якобы смертью».
Стоит только привить всему человечеству сыво-
ротку веры СЬпзКап 8с:епсе, и пора недомога-
ний миновала, так как чем меньше будет на све-
те глуппов, верящих в свою болезнь, тем меньше
будет возникать на земле болезней. Но до тех
пор, пока большинство держится еще этого за-
блуждения, человечество будет находиться под
угрозой болезни и смерти.

Еще раз изумляешься — как, значит, нет и
смерти? «Нет,—решительно отвечает Мэри Бей-
кер Эдди,— у пас нет никакого доказательства это-
то». Ведь 1ерят же, аргументирует она, при по-
лучении телеграммы о смерти друга, в то, что он
действительно умер, но эта телеграмма, это из-
вестие может быть ошибочным. Так как наши
чувства приводят только к заблуждению, то част-
ное наше мнение об отмирании тела не является
достоверным доказательством этого. И на самом
деле, до спх пор церковь СЬпайап Зсйепсе ни-
когда не говорит о мертвых, и только о «так на-
зываемых мертвых», «яо саИед йеаФ>, и, по со-
поставлению, умерший не умер, а только отошел
от нас за пределы, где он был доступен восприя-
тию наших чувств, «опт ортюпз апд гесо^.п!-
Нолз». Так же точно нет у нас поныне никакого
доказательства того,— вещает далее Мэри Бейкер
с неумолимой последовательностью,— что пища
и питьо действительно необходимы для поддер-
жания жизни»; и никакие сострадательные улыб-
ки физиологов не поколеблют ее упорства. Если
подвести ее к покойнику, чтобы убедить в тлен-
ности жизни, то опа будет утверждать, что зидит
всего только «дошу ои( о! ЬсПс!»1, что, очевидно,
этот индивидуум недостаточно сильно верил в не-
возможность смерти. Действительно, вера в на-
лгу духовную мощь слишком ещо слаба, к сожа-
лению, в наши дни, для того чтобы вытравить во
всем человечестве это «ацидемическое» заблужде-
ние о наличии болезней и возможности смерти.
Но с течением столетий дух человеческий, при
помощи все более и более страстного приятия
СЬйзНап 8с1епсс, при помощи огромного на-
пряжения заложенной в него веры, приобретет
невообразимую пока еще зласть над кашей
плотью: «ШЬеп гтшоНаШу 1з ЬеМег цпдегз-
1осс1, Дзете шП1 {о11озм ап ехегазе о( сарасЛу
ипкпоигп (о гпог1а1я»1 2. Тогда только угаснет в
человечестве эта паду манная мысль о болезни и
смерти и будет восстановлено на земле божест-
венное начало.

.Этим столь же смелым, сколь и искусным по-
воротом в сторону утопического Мэри Бейкер
незаметно приоткрывает дверь, через которую
может выскользнуть в некоторых неудобных слу-
чаях из пределов своей теории; как и все рели-
гии, ее система скромно отодвигает свой идеал от

1 «вышедшего из веры» (англ.).

2 «Когда бессмертие лучше поймут, миллионы об-
ретут способность, неизвестную смертным» (англ.).
настоящего к будущему, к царствию небесному.
Бессмыслица, мы сознаем это, но в этой бессмыс-
лице есть безусловно свой метод, и ее кричащая
нелогичность преподносится с талою логе ческой
твердолобостью, что в результате получается свое-
го рода система.

Правда, система, которая в истории филосо-
фии едва ли удостоится иного места, чем в ка-
бинете курьезов, но которая конструктивно пока-
зала себя как нельзя более приспособленной для
целей практики, для создания массового гипноза.
Для непосредственного воздействия психотехни-
ческая напряженность всякого учения имеет, к
несчастью, более решающее значзние, чем его
интеллектуальная мошь; и подобно тому как при
гипнозе не требуется брильянта — достаточно бле-
стящего стеклышка, чтобы вызвать полное оцепе-
нение,— так и при массовых психических движе-
ниях первобытный, но интуитивный инстинкт с
избытком восполняет недостаток истинности и ра-
зумности. Было бы грубой подтасовкой отрицать
неоспоримый факт, что тысячам и тысячам ве-
рующих СЬпзНал 8с!епсе помогла больше, чем
дипломированные врачи, что, согласно докумен-
тальным данным, женщины рожали под ее вну-
шением без боли, что производились без всякого
наркоза безболезненные операции, потому что
верующие последователи «8с;епсе» становились
нечувствительными не под влиянием хлороформа,
а благодаря новому духовному наркотику «!ггеа-
Шу о( еу11», и что гигантский заряд этого уче-
ния повысил жизнеспособность и жизнеощуще-
ние множества людей. При всех своих крайно-
стях эта гениальная, несмотря на путаницу в
мыслях, женщина весьма правильно уразумела
некоторые, основные законы психики и примени-
ла их в своей практике, и прежде всего тот бес-
спорный факт, что вечное воображаемое чувство,
а следовательно и чувство боли, заключает в се-
бе тенденцию к проявлению в действительности
и что своевременное внушение нередко устраняет
страх заболевания, который так же почти опасен,
как сама болезнь. «ТЬе 1115 и~е Геагз, аге !Ье
ог.1у опе сопчиег из», только та болезнь,
которой мы боимся, берет над нами верх,— за
этпми словами, если даже они уязвимы п факти-
чески тысячекратно могут быть опровергнуты,
кроется все же проникновение в какие-то истины
психической жизни, и, по существу, Мэри Бей-
кер предвосхищает учение Ку о самовнушении,
когда говорит: «Больные сами приносят собе вред,
заявляя, что они больны». Поэтому и пользую-
щиеся ее методом врачеватели никогда не долж-
ны соглашаться с пациентом, что он болен: «1Ье
рЬуз&а! аЖгтаНус аИоиМ Ъе те! Ьу а тегИа!
пе§а11Уе»', и сам больной не должен признавать-
ся себе в том, что чувствует боль, так как, со-
гласно опытным данным, излишне уделяемое бо-
ли внимание усиливает путем внушения ужо
имеющуюся боль. Учение ее, подобно системам
Ку и Фрейда, возникло, несмотря на все интел-
лектуальное различие, из того же чувства реак-
ции: слишком уж долго современная медицина
пренебрегала на путях физико-химического раз-
вития психическими факторами лечения, волей
к здоровью, как пособником, в то время как на-
ряду с мышьяком и камфарою могли быть вво-

1 «материальное утверждение должна быть встре-
чено духовным отрицанием» (акгл.).
димы в человеческий организм в качестве жиз-
ненной инъекции и чисто психические средства —
бодрость, вера в свои силы, вера в бога, действен-
ный оптимизм. Как бы ни противился внутренне
паш разум бессмысленному с терапевтической
точки зрения учению, которое стремится устра-
нять бациллы «Ьу П11Пс1»:, сифилис при помощи
и обызвествление сосудов при помощи
«^оё»3, мы не вправо — иначе как объяснить ус-
пех этой системы? — пренебрегать тем коэффи-
циентом мощности, который, как доказано уже,
характеризует это учепие. Пусть это дурман,
лишь мимолетно оживляющий нервную систему,
как камфара или кофеин, лишь временно преграж-
дающий путь болезни, пожирающей тело, но ведь
часто он приносит облегчение в качестве силы,
идущей от психики и благотворно влияющей на
тело. В общем итоге СЬпяНап Зс'.епсе должна
была принести своим приверженцам больше
пользы, чем вреда. И в конце косцов оса помог-
ла и науке, потому что психология по мере все
более обстоятельного и более серьезного озна-
комления с поражающим воздействием СЬпзНап
8с1епсе может многому еще выучиться на ее чу-
десах.

Но самым своеобразным чудом СЬпзНап
Зсгспсе остается все же, вопреки всему, ее по-
разительно быстрое распространение, ее прямо
неностижимый для трезвого рассудка лавиной
разросшийся успех. Как вышло, приходится спро-
сить, что система естественного лечения, столь

1	«дулом» (англ.).

2	«истины» (англ.).

8	«бога» (англ.).
несуразная духовно, логически столь скудная и
любительская, стала в течение десятка лет для
сотен тысяч людей средоточием их вселенной?
Какие предпосылки способствовали тому, что
именно эта теория, в ряду бесчисленных других
попыток толкования мира, разлетавшихся в те-
чение нескольких минут как мыльные пузыри,
объединила вокруг себя миллионы? Как могла та-
кая сумбурная, якобы пророческая книга стать
евангелием для несчетного количества людей, в
то время как самые мощные духовные движения
ослабевали большею частью уже в первые десять
лет?

Я попытаюсь ответить: решающим техниче-
ским фактором распространения СЬпзйап
8с1епсе является ее доступность. Первой пред-
посылкой быстрого и широкого воздействия идеи
остается, как показывает опыт, требование, чтобы
она нашла себе простейшее и приноровленное к
простейшим своим последователям выражение,
чтобы оо формула могла быть вбита, подобно
гвоздю, одним ударом молотка, быстро и легко в
каждую голову. В одной библейской легенде не-
кий неверующий гробует от пророка, в качестве
мзды за свое обращение, чтобы тот изъяснил ему
смысл своей религии в течение короткого срока,
пока он, пророк, может устоять на одной ноге.
Такому требованию стенографически-краткого
вразумления превосходно отвечает учение Мэри
Бейкер-Эдди. И СЬпзНап Зсгепсе может быть
изъяснена, пока стоишь на одной ноге: «Человек
божествен, бог — это благо, следовательно, не
может быть в действительности никакого зла, и
все зло, болезнь, старость и смерть не действи-
тельность, а обманный призрак, и кто познал од-
нажды это, того уже пе посетит никакая болезнь,
никакая бель пе одолеет». Этот экстракт содер-
жит все, и такая всспонятная формула не
предъявляет ппкаких запросов к интеллектуаль-
ности. Тем самым 8с1епсе заранее был обеспечен
удел массового фабриката: портативная, как
«Кодак», как вечное перо, опа является абсолют-
но демократическим продуктом духа. И удостове-
рено, что христианскую систему врачевания бес-
численные сапожники, агенты по сбыту шерсти
и коммивояжеры изучили действительно за де-
сять лекций, то есть в мепьший срок, чем тре
буется для того, чтобы стать приличным мозоль-
ным оператором, плетельщиком корзин или па-
рикмахером, СЬпзйап 8с1спсе не требует ни об-
разования, ни интеллигентности, ни какой-либо
вообще личной человеческой зрелости; благодаря
этой грубой своей простоте, зарапее доступна ши-
роким массам, в качестве еуогутап философии1,
Сюда присоединяется второй психологически важ-
ный фактор: учение Мэри Бейкер-Эдди не требу-
ет от приверженцев, чтобы они хоть сколько-ни-
будь поступались личными удобствами. И — вся-
кий день приносит нам доказательства этой зау-
рядной истины —чем меньше моральных или ма-
териальных требований предъявляют та или иная
вера, партия, религия к индивидууму, тем более
широким кругам они желанны. Стать последова-
телем СЬпьНап 8с1епсе не означает какой-либо
жертвы; это просто пи к чему не обязывающее,
ни в какой мере не обременительное решение.
Ни одним словом, ни одной строчкой не требует
эта догма от нового последователя, чтобы он из-

1 философии для всех (англ.),
менял внешнюю сбою жизнь: ему не надо соблю-
дать поста, молиться, ограничивать себя в чем-
либо; даже благотворительности с него не спра-
шивают. Этой американской религией дозволено
зарабатывать сколько угодно денег и богатеть:
СЬпзНап 8с<епсе предоставляет кесарю кесаре-
во и доллару — долларово, более того, среди вся-
ческих восхвалений по адресу СЬпзНап 8с1епсе
можно найти и несколько странное, что эта «Ъо1у
Зсйепсе»1 улучшила баланс многих коммерческих
предприятий. «Меп о! Ьизшсзз Ьауе загс!, 1Ыз
зеленее \уаз о! §геа! адуал!а^е (тот а зеси1аг
рот! о! у!е«». Даже жрецам своим и врачева-
телям эта снисходительная секта разрешает
энергично делать деньги. Так сильнейший из ма-
териальных инстинктов человека, погоня за день-
гами, весьма рассудительно сочетается с его ме-
тафизическими склонностями. И, право, я не возь-
му в толк, каким бы образом можно было стать
мучеником во имя СЬпзИап Зеленее.

И, в-третьих, — 1аз! по1 1еаз11 2: если, с одной
стороны, СйпзНап 8с1спсс при помощи мудрого
своего нейтралитета исключает- всякий повод к
столкновению с государством и обществом, то,
с другой, она получает сильнейшую поддержку
из живых источников христианства. Тем, что Мэ-
ри Бейкер-Эдди с гениальным провидением стро-
ит свою систему духовного врачевания на скале
официально признанной церкви и связывает свою
«Зщепсе» с магическим всегда и везде в Амери-
ке словом «СЬпзНап», она как бы прикрывает
свой тыл. Ибо пи кто не отважится с такой уж

1 «святая паука» (англ.).

2 последнее, но не менее важное (англ.).
легкостью назвать чепухой или шарлатанством
систему, прообразом которой провозглашается
Христос, а наглядным символом — воск решение
Лазаря. Скептически отвергать столь благочести-
вую родословную не значило ли бы сомневаться
в библейских исцелениях и в содеянных спасите-
лем чудесах? Уже одним этим гениальным приоб-
щением своей религиозной системы к самому мо-
гущественному вероучению человечества, к хри-
стианству, свидетельствует эта ясновидящая в
делах практики о своем, в дальнейшем столь пло-
дотворном превосходстве над всеми предшествен-
никами, над Месмером и Квимби, которые, по
присущей им честности, упустили случай объя-
вить свои методы боговнушенными, между тем как
Мэри Бейкер-Эдди одним наименованием удалось
привлечь в свою секту все скрытые течения аме-
риканского христианства.

Таким образом, это на асфальте взращенное
миропонимание не только удовлетворяет свойст-
венной американцу потребности в материальной
и моральной независимости, но и опирается на
его религиозное чувство, всецело замкнувшееся в
формулах официально-церковного христианства.
Этой нации, всего сто лет назад себя открывшей,
а затем в один прием обогнавшей в техническом
отношении весь мир, никакое предприятие не
может показаться слишком смелым, никакая ве-
ра в будущее — слишком странной. После того как
силою воли столько чудес совершилось в течение
двух столетий, почему бы считать невозможной
(долой это слово!) победу воли над болезнью, по-
чему бы ве справиться и со смертью? Эксцентрич-
ность такого рода вызола как нельзя лучше соот-
ветствовала инстинкту Америки, не пероутомлен-


ному, наподобие европейского, двумя тысячеле-
тиями сомнений и скепсиса; это учзние, нимало не
покушающееся на частную жизнь, деловые инте-
ресы и церковную веру демократически настроен-
ного обывателя и вместе с тем окрыляющее его
душу возвышенной надеждой, предъявило его
энергии, его неукротимому боевому темпераменту
вызов— сделать невероятное здесь, на земле, воз-
можным. Самая смелая из гипотез нового време-
ни нашла себе столь гостеприимное прибежище
в новой части света именно потому, что была
дерзновенное, чем все предыдущие; церкви из
мрамора и камня возникли на американской зем-
ле, чтобы вознести эту веру де небес. Ибо во все
времена любимейшей игрой духа человеческого
остается мыслить невозможное как возможность.
И тот, кто пробудит в человечестве эту священ-
нейшую его страсть, тот сам заранее выиграл
игру.

ПРЕВРАЩЕНИЕ В ОТКРОВЕНИЕ

Среди каких но-провинциальному смехотвор-
ных обстоятельств протекают первые годы юной
системы! Неверного Кеннеди сразу же заменила
дюжина других учеников — часовые подмастерья,
фабричные рабочие, две-три зрЕгЫегя, незамуж-
ние немолодые женщины, не знающие, куда де-
вать свое время и свою жизнь. Напряженно си-
дят на партах широкоплечие здоровые парни и,
орудуя неповоротливыми мозолистыми пальцами,
заносят в тетрадки, как в сельской школе, основ-
ные правила «8с1епсс», которые диктует им, си-
дя за деревянным столом, высокая, прямая, вла-
стная женшина; восторженно, с поднятыми на
нее глазами, с полуоткрытыми ртами, прислуши-
ваются они и напряженно силятся понять ее
речь, горячо и порывисто льющуюся из ее уст.
Забавная и вместе с тем трогательная картина:
в тесной, затхлой комнате, пропитанной запахом
поношенного платья, унылого труда и нищеты,
в низком и умственно убогом окружении впер-
вые передает миру свою «тайну» Мэри Бейкер, и
несколько пролетариев, ничего другого не ищу-
щих, как только промепять свой изматываюлгий
машинный труд на более легкую и доходную про-
фессию, составляют сообщество ее первых после-
дователей, зачаточную, мраком еще повитую
ячейку, которая разовьется в одно из мощных
духовных движений.

Этим бесхитростным ребятам надо заплатить
триста долларов за курс, прослушать двенадцать
легший, и потом они могут нахлобучить шляпу
на голову и именовать ее докторской шляпой.
После получения искомой степени каждый из
них может заняться докторским ремеслом и не
беспокоиться больше о Мэри Бейкер. Но проис-
ходит нечто неожиданное, ученики уже не от-
ходят от своей учительницы. Впервые выявляет-
ся необычайное излучение, исходящее от этой
потрясающей и насилующей души женщины,
впервые обнаруживается ее таинственная способ-
ность подвигать на духовное служение даже са-
мые ограниченные и тяжеловесные натуры и вы-
зывать всегда и повсюду страсть — поклонение
или отчаянную ненависть. Проходит всего лишь
нолмесяца, и ее ученики душою и телом в ее
власти. Они не могут ни говорить, ни думать,
ни действовать без своей душеправителшицы,
они приемлют как откровение всякое ее слово,
мыслят, направляемые ее волей. Под влиянием
встречи с Мэри Бейкер — неслыханная мощь! —
меняется жизнь каждого человека, всегда и по-
всюду вносит она в чужое существовапке, от из-
бытка своей жизненной силы, нежданную пере-
напряжеиность— влечение или отталкивание, при
неизменном возбуждении. Вскоре между се уче-
никами начинается соревнование на почве само-
забвенного служения ей, какое-то яростное раст-
ворение в ее воле. Желанно этих отдавшихся ей
людей — чтобы опа была не только истолкова-
тельницей науки, но и наставницей их жизни.
И все это приводит к тому, что в июне 1875 года
ученики собираются и протокольно закрепляют
следующее свое решение:

«Имея в виду, что в недавнем времени в го-
роде Лиино объявилась открытая Мэри Бейкер -
Глоувер наука врачевания, новая для наших
дней и далеко превосходящая все другие
способы,

и что многие наши друзья распространили по
всему городу добрую весть и высоко держали
знамя жизни и истины, освободившее множество
людей от оков болезни и заблуждения,

и что в силу злостного и нарочитого непослу-
шания о дного-ед лиственною, коему нет имени в
царстве любви, премудрости и истины, свет уче-
ния затмился тучами превратного толкования и
туманом тайны и слово божие сокрылось от мира
и осмеяно на улицах,

мы. ученики и защитники этой философии,
науки жизни, договорились с* Мэри Бейкер-Глоу-
вер, что опа раз в неделю, по воскресеньям, бу-
дет держать нам проповедь м руководить каши-
ми собраниями. И мы даем друг другу обет и за-
являем и доводим до сведения всех, что согласи-
лись на протяжении года выплачивать суммы,
указанные против нашей подписи, с оговоркою,
однако, что наши взносы ни на что другое не
должны быть обращены, как только на поддержку
названной Мэри Бейкер-Глоувер, нашей учитель-
ницы и наставницы, а также на наем соответст-
венного помещения».

Далее следуют подписи восьми учеников: Ели-
завета М. Ньюхелл —1,50 доллара, Данпел
X. Споффорд — 2 доллара, большинство остальных
всего только 1 доллар или 50 центов. Из этой
суммы уплачивается Мэри Бейкер-Глоувер по
5 долларов за со каждодневную проповедь.

Приятельская подписка собутыльников, хочет-
ся сказать с улыбкой по поводу мизерности этих
взносов. Но день 6 июня 1875 года является по-
воротным в истории Мэри Бейкер, в истории
СЬпзНап Зшепсе; с этою дня начинается пере-
краска личного миросозерцания в цвета религии.
Из Мега! 8с1епсе разом возникла СЬгцзНап
8с1епсе, из школы — община, из бродячей враче-
вательницы — вестница божья. Отныне она не
представительница природных методов лечения, а
промыслом божьим ниспосланная для врачевания
душ. Внешне на первых порах происходит нечто
едва ли даже заметное: каждое воскресенье Мэ-
ри Бейкер-Глоувер держит в снятом для этой це-
ли помещении проповедь своим ученикам час или
два; потом исполняется какой-нибудь благочести-
вый гимн на фисгармонии,— и скромное утрен-
ноо служение закончено. Кажется, таким обра-
зом, что дело ограничилось всего лишь тем, что
ко многим тысячам крохотных американских сект
прибавилась еще одна. В действительности же
эта перекраска врачебного метода в религиозный
культ опрокидывает все наши обычные представ-
ления: несколько месяцев, и на главах всех людей
совершается процесс, требовавший у других ре-
лигий десятилетий и столетий, а именно некая
земная вера сама себя утверждает в качестве бо-
жественной и, следовательно, непреложной дог-
мы, человек ещо при жизни превращается в миф,
в иророчески-сверхземной образ. Ибо с того мгно-
вения, как чистейшее М1г.с Сиге, лечение путем
внушения, соединяется с богослужением, как Мэ-
ри Бейкер па врача-практика превращается в
блюстительницу дуги и акт врачевания становит
ся религиозным обрядом, с этого мгновения все
то земное и рациональное, что характеризует воз-
никновение СЬп$Нап 8с1епсе, должно быть со-
знательно затушевано. Никогда никакая религия
не должна казаться ворующим придуманной от-
дельным разумом человеческим; эй во всех слу-
чаях подобает быть сошедшей свыше, из миров
невидимых, быть «явленной»; в интересах веры
сна должна утверждать, что избранный общиной
есть на самом деле избранник самого господа-бо-
га. Кристаллизация церкви, превращение зако-
на, задуманного первоначально как чисто гигие-
нический, в закон божий свергав отся в данном
случае столь же явно и открыто, как в химиче-
ской лаборатории. Шаг за шагом можем мы на-
блюдать, как легенда вытесняет документальную
историю Мэри Бейкер, как СЬпзНап Заепсе
измышляет свой день благовещения, свой Да-
маск, Вифлеем и Иерусалим.' На наших глазах
«открытие» Мэри Бейкер становится «внушением
божьим», составленная ею кий га — священной, ее
земной путь — странствием нового спасителя ио
лицу земли.

Разумеется, столь внезапное обожествление тре-
бует основательной переработки биографии Мари
Бейкер в духе верующих. Сначала сознательно
подмалевывается, в стиле «1е§епаа аигса»1, дет-
ство будущей святой, при помощи двух-трех тро-
гательных черточек. Что должпа была слышать
уже ребенком истинная призвазппца божья? Она
должна была слышать голоса, как Жанна д’Арк,
и ангельское вещание, как Мария. Само собой
разумеется, Мэри Бейкер (согласно автобиогра-
фии) их слышала, а именно на восьмом году.
Ночью доносится к ней из мирового пространст-
ва таинственный призыв по имени, и она отве-
чает— восьмилетпий ребенок! — словами Самуи-
ла: «Говори, о господи, твой раб тебе внемлет».
Второй случай являет аналогия беседе Христа с
книжниками: отвечая, па двенадцатом году жиз-
ни, на вопросы пастора, белокурая, бледная де-
вочка повергает в трепет всю общину ранней сво-
ей мудроспю. После столь осторожной подготов-
ки прежнее паучнео «открытие» легко может быть
переделано в «озарение». Долгое время колеба-
лась Мэри Бейкер, к какому сроку приноровить
момент сошествия благодати, пока, наконец, не
решилась приурочить это «озарение» к 1866 году
(т. е. осторожным образом, к тому времени, ког-
да Квимби уже ьге было в живых). «В 1866 году
я открыла христианскую науку, или божествен-
ные законы жизни, истины и любви, я назвала
свое открытие СИпвНап 5аепсе. Господь на
протяжении целою ряда лет, в милосердии своем,

1 «золотая легенда» (лаг.).
подготовил меая к восприятию этого решающего
откровения, в коем явлен абсолютный и божест-
венный принцип научного целёния духом». «Оза-
рение», согласно задним числом придуманной
версии, свершилось следующим образом: 3 фев-
раля 1866 года Мэри Бейкер (тогда еще Паттер-
сон) падает, поскользнувшись на мостовой в
Линне, и ее поднимают в бессознательном со-
стоянии. Ее отвозят на дом, где врач объявляет
(будто бы), что случай безнадежный. На третий
день, в отсутствие врача, опа отказывается от
лекарства и возносит (по ее собственным словам)
«сердце к богу». Дело происходит в воскресенье,
она отсылает из комнаты присутствующих, берет
Библию и раскрывает ее; взор ее останавливает-
ся па исцелении Христом расслабленного, Тотчас
же она «внемлет утраченному голосу истины из
глубин божественной гармонии» и благоговейно
познает свой принцип на примере распятого Хри-
ста, когда он отверг уксус, смешанный с желчью,
поднесенный ому. Она познает бога лицом к ли-
цу, сна «касается невиданных вещей и берет их
в руки», она, как чудо божье, постигает это свое
состояние, она слышит, как он вещает ей:
«Встань, дочь моя!» И тотчас Мэри Бейкер вста-
ет, одевается, входит в общую комнату, где ждут
уже священники и несколько друзей, трагически
готовых принести ей последнее утешение на зем-
ле. И вот они в оцепенении при виде воскресше-
го Лазаря. Лишь в этом, лично ею пережитом
чуде познала якобы она, Мэри Бейкер, под влия-
нием молниеносного внушения свыше универсаль-
ный принцип творческой веры. Этой легенде про-
тиворечит, к сожалению, данное под присягой по-
казание- врача и еще более 'резко опровергает ее
собственноручное письмо Мэри Ьейкер-Здди, от
весны 1866 года, в котором она спустя много не-
дель с отчаянием пишет преемнику Квимби,
Д-РУ Дрессеру, об ужасных последствиях этого
падения для нервной системы и в котором закли-
нает его (давно уже выздоровевшая, по последней
версии) помочь ей по методу Квимби. Квимби?
Кто же такой Квимби? Имя это внезапно исчез-
ло одновременно с превращением СЬшНап
8с(епсе в сверхземное наитие. Напрасно ей ука-
зывают на ее панегирики в «РогНапд Соипег»,
напрасно публикуют ео благодарственные пись-
ма и доказывают при помощи фотографических
снимков, что ее первые рукописные инструкции
являются буквальными копиями его текстов,—
на женщину, которая весь мир реальности объяв-
ляет «еггог», заблуждением, ни один документ
не производит впечатления. Сначала она отрица-
ет, что вообще пользовалась когда-либо его руко-
писями, и, припертая наконец к стене, не заду-
мываясь, опрокидывает факты вверх ногами и
утверждает, что не Квимби просветил ее относи-
тельно новой науки, а опа его. Только богу,
только его милосердию обязана она своим откры-
тием. И ни один верующий не заслуживает этого
наименования, если он отваживается сомневаться
в ее догме.

Проходят год, два года, и свершилось самое
ошеломляющее из превращений: из светского ме-
тода, по поводу которого «изобретательница» еще
несколько месяцев назад с честной наивностью
хвалилась, что «при помощи его можно в корот-
кий срок составить хорошее состояние», получи-
лось во мгновение ока божественное наитие; уча-
стница, в половинной доле, доходов доктора-кар-
тонажника Кеннеди стала беговдохновенной про-
рочицей. Ее инстинкт самовластия ограждается
отныне непроницаемым прикрытием: всякое свое
желание она выдает за божественный глагол и
требует, во имя небесной своей миссии, повино-
вения даже в случаях самых смелых претензий
Так, теперь учебный курс не просто стоит у нее
триста долларов добрыми американскими банк-
нотами, но она поясняет (дословно!): «Когда гос-
подь внушил мне назначить плату за мое настав-
ничество в христиански-научном врачевании, то
какое-то особенное прозрение привело меня к
установлению этого взноса». Своей книгой (автор-
ское право на которую ока яростно отстаивает)
она обязана не собственному своему тленному
разуму, но наитию божьему. «Никогда бы я не
осмелилась утверждать, что книга написана
мною». Всякое противодействие ей является по-
этому непризнанием «божественного начала»,
коего она здесь, пз земле, избранница. Опьянен-
ная ощущением своего избранничества, она все
пламеннее и плгменпее захватывает и слуптате
лей. Веря в себя, как в некое чудо, она созида-
ет веру; и через какой-нибудь десяток лет сотни
тысяч людей подчинятся ее воле.

ПОСЛЕДНИЙ КРИЗИС

Всякое религиозное движение рождается в су-
дороге и напряжении; грозная атмосфера неиз-
менно сопутствует его проникновению в мир
И для Мэри Бейкер эти часы первого оформле-
ния веры не проходят без опасного потрясения
первной системы. Внезапный налор создавшегося
вокруг Мэри Бейкер возбуждения почти опроки-
дывает ее. Испуганная, застигнутая неожиданно
слишком крупным, слишком бурным успехом,
она убеждается, что нервы ео не в силах спра-
виться с предъявляемыми к ним требованиями.
И вот сна просит, чтобы ей дали вздохнуть, оду-
маться хотя бы на миг. Она заклинает еду шаге
лей оставить ее в покос со своими признаниями,
просьбами и вопросами,— ей не вынести этой на-
зойливой близости, этого отчаянного цепляния за
нее. Пусть они сжалятся над ней, умоляет она,—
иначе она сама погибнет: «ТЬозе, туЬо са1) оп
те тсп1аПу, аге 1яШп$ те»1. Но вызванный
ею экстаз не знает удержу. Жаркими своими,
пылающими устами ученики крепко к ней при-
сасываются и обессиливают ее вконец. Напрасно
она противится. Подобно тому как изголодавший-
ся человек, вместо того чтобы проглотить пред-
ложенную ему пищу, извергает се обратно, по-
тому что его желудок после длительных лишений
стал чрезмерно чувствителен и не усваивает пи-
щи, так и в данном случае десятилетиями при-
выкшее к одиночеству чувство отвечает поначалу
на столь неожиданное преклонение безудержным
испугом, судорожным отталкиванием. Она сама
еще не поняла чуда своего воздействия, а уже от
нее требуют чуда. Она еще чувствует себя сдва-
одва исцелившейся, а уже хотят, чтобы она была
святая и всецелительница. Она лихорадочно ози-
рается вокруг, выискивая человека, который бы
помог ой самой. К этому присоединяется еще и
личная неустойчивость женщины в клпмактори-

1 «Те, кто мысленно прибывают меня, убивают
меая» (англ.).
ческом возраста. Более десяти лет жила она в
стороне от мужского общества, и первый же мо-
лодой человек, к ней впетне приблизившийся,
Кеннеди, при всем его равнодушии, вызвал в вей
смятенность. И вот она нежданно оказывается
целыми днями, с утра до ночи, в кругу мужчин,
молодых людей, и все они проявляют по отноше-
нию к ней избыток преданности, покорности, обо-
жания. С трепещущим сердцем, с просветленным
взором вскидываются они с места, как только
она коснется порога платьем, всякое слово, кото-
рое она скажет, они принимают как истину, вся-
кое желание как приказ. И ее отношение к сту-
дентам не вполне устойчиво, со поведение харак-
теризуется то жаром, то холодом, непрестанными
переходами от товарищеской простоты к деспоти-
ческой отчужденности. Что-то в сексуальной жиз-
ни Мэрп Бейкер всегда девало отклонение в сто-
рону; равнодушие, можно сказать, почти отвра-
щение к собственному ребенку, наряду с посто-
янно возобновляемыми попытками возместить
этот дефект материнского чувства путем брака
или близости с молодыми мужчинами, придают
особую загадочность ее чувственной сфере. Все
явственнее прорывается внутренняя неуравнове-
шенность в се втайпэ страстных призывах «отой-
ти» от нее. В конце концов она пишет любимому
своему ученику Споффорду, единственному, кого
она с большею нежностью зовет по вмени: «Гар-
ри», чрезвычайно экзальтированное и вместе с
тем крайне неловкое письмо. «Оставите вы меня
в покое или хотите убить меня? — обращается
она к ничего не подозревающему слушателю,—
вы один виновны в ухудшении моего здоровья,
и оно никогда не поправится, -если вы но возь-
мете себя в руки и не отвратите своих мыслей от
меня. Не возвращайтесь больше ко мне, я уже
никогда не поверю мужчине»

«Я уже никогда не поверю мужчине»,— пишет
она в избытке раздражения Споффорду 30 декаб-
ря 1876 года. Но уже через двадцать четыре ча-
са тот же самый Споффорд с изумлением читает
другую записку, в которой Мэри Бейкер сообща-
ет, что переменила свои взгляды. Она завтра вен-
чается с Аза Джильбертом Эдди, другим своим
учеником. На протяжении суток Мэри Бейкер
пришла к дикому решению; ужасаясь перспекти-
ве полного расстройства своих нервов, она в от-
чаянии цепляется за первого человека, оказавше-
юся под рукой, только чтобы не впасть в безу-
мие, и вырывает у пего согласие. Она связывает
себя прочными узами с одним из своих учеников,
с человеком случайным, ибо до сих пор никто из
ее общины —даже она сама, вероятно,—не заме-
чал ни малейшего признака особого ее располо-
жения к Лза Джильберту Эдди, слушателю на
одиннадцать лет ее моложе, бывшему агенту по
швейным машинам, славному, несколько болезнен-
ному парню, с прозрачными пустыми глазами и
красивым лицом. Но теперь, стоя вплотную перед
бездной, она резким движением привлекает к се-
бе этого скромного незначительного человека, ко-
торый, будучи сам ошеломлен непонятной стре-
мительностью этого выбора, честно поясняет
изумленному в свою очередь Споффорду. «I (П(1пЧ
кпочт а аЬои! И тузеИ ипШ 1а з! гидЫ»1.
И сутки спустя — как не узнать в этом неистовом

1 «Я сам ничего те знал об этом до последней но-
чи» (англ.),
темпе чудовищной целеустремленности Мэри Бей-
кер! — в первый день новою, 1877 года заключа-
ется этот третий брак, и во время церемонии ис-
тине скоро наносится некоторый ущерб, невеста
и жених в один голос заявляют, что им по сорок
лет, хотя Эдди исполнилось сорок пять, а Мэри
Бейкер — но менее пятидесяти шести. В третий
раз стоит она, теоретически отвергающая в своей
книге брак, перед алтарем; но в этот раз новое
имя, ею принимаемое, принадлежит не только ей,
но и истории. Новое имя, Мэри Бейкер-Эдди, она
разносит* по всем частям нашего света; и в дар
своему жениху, маленькому агенту по швейным
машина м, она приносит половинную долю своей
славы. Такие порывистые решения характерны
для поистине роковых мгновений ее судьбы. Са-
мые важные поступки Мэри Бейкер-Эдди выте-
кают отнюдь не из логических рассуждений, а из
вулканических извержений ее энергии, из какпх-
то судорожных разрядов подсознательной сферы.
Что же удивительного в том, что она мнит себя
озаренной свыше, что она смотрит на разрядку
своей нервной энергии как на вспышку от не-
земной искры, а на себя самое как на избран-
ницу, призванную к пророческой проповеди?
Опа ведь непрестанно переживает чудо претворе-
ния болезненных припадков нерешительности. в
озаряющую молнию прозрения, и большей частью
с самым счастливым результатом. Ибо поступая
импульсивно и неожиданно, она почти всегда
попадает в цель; инстинкт Мэри Бейкер в сто раз
умвее ее рассудка. И в этом решающем ее жен-
скую судьбу кризисе она, даже* продумав самым
тщательным образом, не могла бы пайти более
разумного, с терапевтической точки зрения, сно-
соба укрепить свои первы, чем избрать себе че-
ловека, правда, суховатого, но именно потому на-
дежного. Без этого спокойного и успокоительно
действующего Аза Джиль(юрта Эдди она, вероят-
но, нс вынесла бы напора критических лет своей
жизни.

Ибо этим ближайшим годам ее учения сужде
но быть критическими. Одно мгновение даже ка-
жется, что с таким трудом созданная община на-
кануне распада, что недостроенная баггшя истин-
ной веры обрушится. В ответ на ее замужество
задетый в своей гордости Споффорд, вернейший
из верных, соучастник киши «8с1епсе апд
НеаИЬ», покидает круг смиренных и открывает
в Линне, как и Кеннеди, собственную торговлю
СЬпзНап 8с1епсе. Само собой разумеется, на-
ставница, чья властная патура но терпит отпаде-
ний, мечет ему вслед громовые проклятия; она
затевает тяжбу и с ним; так же, как и по отно-
шению к Кеннеди, она пускает в ход против
Споффорда маниакальное обвинение, что он теле-
патически зловредно влияет на расстоянии, чго
он отравляет здоровье ни в чем не повинным и
ничего не подозревающим людям своим гл. а т.,
своим «таВсюиз атта! таепеНвт»1.

Как раз своих сбежавших учеников травит Мэ-
ри Бейкер всего яростнее, ибо, как и все осново-
положники церквей, она знает, что именно в пер-
вые мгновения созадапЕь новой церкви всякий
раскол, всякое отщепенчество грозят потрясени-
ем всему зданию,— вспомним только ненависть
Лютера к «свинскому» Цвингли, сожжепие Сер-
вета Кальвином из-за одного-единственпого рав-

1 «зловредным животным магнетизмом» (англ.).
ногласия в области богословия. Недосягаемая и не-
постижимая в своей страстности, эта женщина,
неизменно переходящая все границы в области
чувства, не останавливается и перед открытою
бессмыслицей, когда хочет уничтожить против-
ника. Происходит нечто невероятное, гелспость,
вот уже сто лет не имевшая места в Америке: в
современный суд поступает самое настоящее де-
ло о колдовстве. Ибо сила психического воздей-
ствия Мэри Бейкер столь затуманивает разум ео
стороппиков, что 14 мая 1878 года, в разгаре де-
вятнадцатого столетия, одна из преданных ей ду-
шою и телом и разделяющих ее ненависть уче-
ниц, последовательница СйпяНап 8с!епсе, мисс
Лукреция Браун подает на Дэниела Г. Споффор-
да официальную жалобу, что «он, пользуясь сво-
ей силой и искусством, вот уже год как наслал
на нее... тяжкую болезнь, телесную и душевную,
сильнейшие боли в области позвоночника и _ерв-
ноо, а также периодически повторяющееся умст-
венное расстройство». Хотя, как доказано, Споф-
форд никогда не видел этой благочестивой Лук-
реции, никогда с ней не разговаривал и не под-
вергал ее врачебному освидетельствованию, и,
следовательно, речь могла идти только о средневе-
ковых бреднях на темы телепатического околдо-
вапия при помощи «та1оссЫо»’, этот курьезней-
ший из всех процессов недавнего времени дохо-
дит все же до суда. Судья, разумеется, объявляет
себя некомпетентным в таких каббалистических
вопросах и со смехом бросает дело о колдовстве
в корзину. Нс смешное ни в какой мере пе до-
ступно восприятию Мэри Бейкер>-Эдди; она веру-

1 «дурного глаза» (ит.).
ет и ненавидит с отчаянной серьезностью. Она
не идет на устулки. Споффорд и Кеннеди долж-
ны быть уничтожены. Неожиданно ее муж и вто-
рой ее любимец из учеников, Аренс (с которым
она, впрочем, в дальнейшем тоже затеяла тяж-
бу), подвергаются аресту по обвинению в том, что
подговорили двух безработных к покушению на
Споффорда Это темное дело никогда не разъяс-
нилось до конца; во всяком случае уже один
факт официального обвинения в попытке убий-
ства, непосредственно после колдовского процесса,
свидетельствует, до какой смертельпой не-
приязни дошли эти несогласия в вопросах веры.
Одна жалоба опережает другую; что ни месяц,
появляется в суде Мэри Бейкер-Эдди по новому
делу. В конце концов и судья уже начинает улы-
баться, когда худощавая седая женщппа, волну-
ясь и кусая губы, излагает новую жалобу: то
один из учеников не платит следуемых долларов
и процентов по долгу, то какой-нибудь обманув-
шийся в ожиданиях требует деньги обратно, то
«присвоили» какой-нибудь тезис ее учепия. Одно
из самых примечательных духовных зрелит не-
давней современности грозит снизойти до уровня
простого шарлатанского фарса.

Это начинают наконец понимать и ученики.
Они чувствуют то смехотворное, что заключается
в этих колдовских процессах, в этой «демонофо-
бии» их руководительницы. Постепенно начинает
пробуждаться у них затуманенный с давних
пор «соттоп зепзе». Восемь вернейших учени-
ков тайно собираются вместе и решают выразить
свое носочувствие всему этому бреду о «шаПсЁ-
оиз агита! та^пеНдт». Они утверждают, что
примкнули к ЗсЁелсе, потому что она явилась
для иих вестью с всеблагости и вездесущии божь-
ем; и вот теперь Мэри Бейкер — по примеру всех
религий — задним числом вселила в мир вместе
с богом и дьявола. И этого смехотворного дьяво-
ла, тзИсюиз агата! та^пеНзт, воплощенного
в таких жалких фигурах, как Споффорд и Кен-
неди, они не согласны признать в богопроникно-
вепном мире божьем. И восемь ветеранов «Весел-
ее» опубликовывают 21 октября следующее со-
общение:

«Мы, нижеподписавшиеся, признавая и ценя,
что наставница наша, Мэри Бейкер-Глоувер-Эдди,
помогла нам в усвоении истины, подвигнуты бо-
жественным внушением к тому, чтобы с сожале-
нием отметить ее отход от прямого и тесного пу-
ти (каковой единственно ведет к преуспеянию в
добродетелях Христовых); этот отход выразился
в частых вспышках гнева, в любви к деньгам и
в склонности к лицемерию. Посему мы не можем
долее подчиняться такому руководству. На этом
основании мы, без малейшего чувства неприяз-
ни, мести или молочного недовольства, а единст-
венно пз сознания долга по отношению к ней, к
нашему делу и к себе самим, почтительнейше
уведомляем о нашем выходе из сообщества уче-
ников и из церкви христианской науки».

Это сообщение как громом поражает Мэри
Бейкер-Эдди. Тотчас же оиа бросается к каждому
из отступников и требует отказа от заявления.
Но так как все восемь человек остаются непре-
клонными, то она ловким образом выворачивает
дело наизнанку и ъаходит (как выражается розо-
вая биография) «мастерское решение», оспариван
у ушедших право самовольно покинуть общину,
и, таким образом, как бы кричит через улицу
ученикам, уже захлопнувшим за собою двери,
что она приказывает им покинуть дом. Но такой
мелочный триумф не может изменить решающе-
го факта — игра Мэри Бейкер-Эдди проиграна в
Линне. Община распадается среди непрестанных
распрей, газеты отвели СЬНвНап 8с;епсе по-
стоянную увеселительную рубрику, дело ее ру-
шилось. В качестве единственной возможности
остается заново создать его в другом месте и на
более прочном, широком фундаменте. И вот не-
признанная пророчица поворачивается спиною к
неблагодарному Вифлеему и перекочевывает в
Бостон, этот Иерусалим американской религиоз-
ной мысли.

Именно это последнее поражение становится
ее величайшей победой, так как только вынуж-
денное переселение пробивает ей дорогу. Учение
ее не могло широко распространиться, имея ис-
ходной точкой Липн Слишком уж нелепо было в
этом узком кругу несоответствие между ее манией
величия и ничтожным сопротивлением. Мэри Бей-
кер требует простора для своего действия; ника-
кой спаситель, сээнает она, не в состоянии тво-
рить чудеса, если соседи целыми днями глазеют
в его мастерскую; никто не может остаться про-
роком в привычной и буднично-лримелькавшейся
обстановке. Тайна должна окутывать чудо; ореол
может воссиять только в сумерках отдаления.
Только в большом городе Мэри Бейкер может
развернуться во всю свою величину.

Но еще раз, в последний раз, старый жесто-
кий рок пригибает к земле тяжелой своей дланью
шестидесятилетпюю женщину. Едва только устраи-
вается она в Бостоне, едва успевает заложить
новый и более прочный фундамент СйпзНап
8с1’епсе, как на нее обрушивается предательский
удар. С давних времен Аза Джильберт Эдди, ее
супруг, страдал болями в груди; эта слабость
здоровья привела его когда-то к Споффорду и к
5с1епсе, теперь сердечная болезнь быстро начи-
нает развиваться. Напрасно Мэри Бейкер-Эдди
с большим жаром, чем когда-либо, практикует на
этом самом нужном для нее человеке свою «пау-
ку», напрасно она применяет к нему свой «ду-
ховный» метод, испытанный на множестве людей,
для пее безразличных,—усталое сердце и обыз-
вествленные сосуды не поддаются никаким це-
лебным молитвам. И на глазах у мнимой чаро-
дейки-целительницы он постепенно угасает. Та,
кто принесла и возвестила здоровье тысячам и
десяткам тысяч, сознает себя бессильной перед
болезнью собственного мужа.

В этот исполненный драматизма миг Мэри
Бейкер-Эдди совершает — самая, по-моему, чело-
вечная секунда в ее жизни — предательство по
отношению к своей науке. Ибо в безвыходном
своем положении она делает то, что деспотически
воспрещает всем другим: она уже не пытается
более спасать своего мужа «Ьу пн’пд»1, но при-
зывает к постели умирающего настоящего врача,
д-ра Руфуса Нейеса, одного на «соп?ссНспег5 о!
бн-еазе»1 2. Один-единственый раз склоняется эта
неукротимая душа перед своим врагом, перед
действительностью Д-р Нейес устанавливает на-
личие сильно запущенной сердечной болезни,
прописывает дигиталис и стрихнин. Но поздно.
Вечный закон сильнее науки, сильнее веры.

1 «духеи» (англ.).

2 «фабрикантов болезни».(англ.).
3 июня 1882 года Аза Джильберт Эдди умирает
в присутствии той самой женщины, которая пе-
ред лицом миллионов людой объявила болезпь и
смерть невозможными.

Один раз, лицом к лицу с сильнейшим из про-
тивников, со смертью, эта исполинская воля сло-
жила оружие. Но лишь на секунду, не более. Как-
только оборвалось дыхание на устах у Ала Джиль-
берта Эдди, вдова поднимает голову, более не-
преклонная, чем когда-либо. Установленный
вскрытием диагноз она именует ложным: нет, не
от перерождения сердца скончался Аза Джиль-
берт Эдди; оп отравлен «те!арНуз1са1 агзегис»,
«теп1а! рсизоп»1, г она сама не могла его спа-
сти при помощи «$с1епсе» только потому, что в
то время ее собственные силы были надломлены
месмерически-телепатическим воздействием Кен-
неди и Споффорда. Чтобы ослабить впечатление,
произведонноо этой смертью на верующих, она
пишет буквально следующее: «Му ЬизЬапсГз
деаШ \уаз саизед Ьу таПсюиз тезтеп'зт..
I кпои' К и-аз рензоп (На! кШей Шт, ЬШ по!
та!епа1 ро1зоп, Ьи! тезтепс рейзоп... акег а
сег!ат атоип! о! тезтепс ро1зоп Ьаз Ьееп
адпйтз^егед, 1! сап по! Ье ауег!ед. Мо рочмег
о{ ттд сап гсз1з! К»2. Даже на могиле мужа
воздвигает она знамя этой ужасающей боссмыс-

1	«метафизическим мышьяком», «духоззым ядом»
(англ.).

5	«Смерть моею мужа произошла от зловредного
месмеризма. Я знаю, его убил яд, но не материальный,
а месмерический... после того как известное количест-
во месмерического яда было пушено, нельзя было это-
го предотвратить. Никакая сила духа не могла этому
помешать» (англ.).

И 4
лицы о магнетическом отравлении на расстоянии.

Но это было последним ее потрясением. Пер-
вого мужа она схоронила, второй ее покинул, те-
перь и третий под землею. С этого часа, ни с кем
пе связанная чувством любви, ни к чему на свете
не прилепившаяся, живет она для одного-един-
ственного— для своего дела. Начет о не осталось
у нее после шестидесяти лет горестей, кроме этой
непоколебимой, непреклонной, фанатической и
фантастической веры в свою веру. И вооружась
этой своей мошыо, она завоевывает теперь, в
старческом возрасте, мир.

ХРИСТОС И ДОЛЛАР

Шестьдесят один год насчитывает Мэри Бей-
кер-Эдди, когда возвращается с могилы мужа.
В таком возрасте другие женщины надевают чер-
ный чепчик и тихонько усаживаются в темный
уголок. Но у этой поразительной женщины дру-
гой счет времени. В старческом возрасте ещо бо-
лее отважная, проницательная и страстная, чем
когда-либо, приступает Мэри Бейкер Эдди в
шестьдесят один год к настоящему своему делу.

Сопротивление всегда было ее силою; на про-
тиводействии строит она свою мошь. Отчаянию
обязала она своим выздоровлением, болезни —
смыслом жизни, бедности — упорным стремлени-
ем ввысь, неверию других — непреклонною верою
в самое себя. То обстоятельство, что город, где
она основала свою церковь, Линн, отверг ее, ста-
новится даже решающим преимуществом в деле
развития ее учения. Ибо этот городок башмачни-
ков был слишком тесен для ее широких планов;
гигантский рычаг, которым она хочет перевер-
нуть мир, не мог быть слишком глубоко заложен
в землю, там она была в стороне от великих
факторов успеха. В Бостоне, при взгляде на со-
временный деловой город, ей сразу же становит-
ся ясным, что ее «духовную» идею нужно подкре-
пить всеми материальными и механизированны-
ми средствами техники, пропаганды, рекламы,
прессы и производственной деловитости, что под
духовный аппарат надо подвести как бы сталь-
ные колеса, чтобы он, как огненная колесница
Ильи, поднял ввысь, к небесам, сердца челове-
ческие.

И вот она сразу же ставит дело в Бостоне на
более широкое основание. Убожество — она ужо
зпаег это — вредит в земном нашем мире; за че-
ловеком, с виду незначительным, пе признают
силы. Поэтому она уж не снимает, как в Линне,
одноэтажный невзрачный деревянный сарайчик,
а покупает в лучшей части города, на авеню Ко-
лумба, трехэтажный гранитный дом, с приемными
помещениями, картинами, коврами и красивым
салоном. Аудитория не уставлена грубыми
скамьями, но отделана изящно, ибо ее учениками
в Бостоне будут не сапожники, не громоздкие
неуклюжие парни, а «геНпед реор1е>*; этих но-
вых клиентов не стоит отпугивать видом скудо-
сти. И снаружи новая широкая серебряная вы-
веска знаменует повышение социального уровня.
Такие слова, как «ТеасЬсг о! Мота! Зеленее»,
преподаватель моральной пауки, звучат для Бо-
стона слишком жидко, скромно в невнятно.
Слишком легко можно угодить с ними в один ряд

* «избранная публика» (англ.).
с карточными гадалками, телепатами и спирита-
ми. Поэтому школа высшего разряда сразу же
присваивает себе и более высокое наименование:
СЬпзНап 8с5епсе преобразуется в университет,
в «МаззасНизеКз Ме1арЬуз1са1 Со11еде»', где,
как объявляет Мэрп Бейкер, преподаются, с раз-
решения властей, патология, терапевтика, фило-
софия, метафизика я их практические приложения
к болезням. В кратчайший срок, с чисто амери-
канской поспешностью, подпольная учительница
превратилась в доцента университета, докторское
ремесло стало профессурой, и ускоренные «ду-
ховные» курсы — утвержденной государством
«высшей» якобы научной школой.

Но наряду с этим внешним превращением еще
более разительной представляется внутренняя
приспособляемость Мэри Бейкер-Эдди к ее соб-
ственному возвышению; по мере своего успеха
она неизменно поднимается выше и выше, до ду-
ховного и социального уровня новой сферы.
Здесь, где слушательницами ее явятся дамы об-
щества, образованные или — скажем осторож-
нее— наполовину образованные люди, она уже
ни на секунду нс ведет себя в лучшем «зош'еТу»2
как особа «1г.1епог»3 или провинциалка; уже на
первой ступени сказывается ее поразительный
дар самовыдвижения; она сразу же превращает-
ся в леди и производит впечатление даже па са-
мых требовательных. Та, которая сорок лет оде-
валась в дешевые тряпки, принимает в Бостоне,
в своей гостиной, за чайным столом гостей изящ-

1 Массачусетский метафизический колледж
( англ.).

1 обществе (англ.).

5 Здесь: «из низов» (англ ).	'
яо одетая. Любой разговор она умоет с успехом
поддержать, и когда по воскресеньям она всходит
в своей церкви на кафедру в белом шелковом
платье, с ясным и твердым взором, в ореоле се-
деющих волос, у всех захватывает дыхание,—
так властно действует ее величественная фигура.
С первых же ее слов слушатели чувствуют себя
захваченными ее красноречием. На протяжении
десятка лет эта женщина преодолевает в речи и
в письме, в учении и в жизни все препоны свое-
го скромного происхождения, своего недостаточ-
ного образования; она учится не учась; все как-
то само собой приходит к ней. Вскоре вокруг ее
личности создается ореол; все более пламенным
становится обожание окружающих; но по опыту
Линна эта вдумчиво наблюдающая женщина зна-
ет, что, только сохраняя дистанцию, можно сбе-
речь ореол. Теперь Мэри Бейкер-Эдди не подпус-
кает ни одпого чужого человека к своей жизни;
она пе терпит, чтобы в окна ее заглядывало лю-
бопытство. И отяыпе между ею самой и миром
установлены живые буферы — личный секретарь
и низшие служащие, которые избавляют ее от
всех деловых и неприятных процедур. Ери такой
недоступности ценят как выдающееся отличие,
если она примет иной раз, в виде исключения,
частным образом, ученика или пригласит в салон
гостей. В центре миллионного города, в грохоте
городских дорог, под шум биржи и в круговоро-
те людских потоков создается постепенно вокруг
ее личности легенда. Из живой человеческой фи-
гуры Мэри Бейкер-Эдди превращается в миф.

Но она сознает с полной ясностью, что, еелп
тишина и тайна повышаю г психическое воздей-
ствие имени, то само учение требует громкости.
требует органа для звучания. Америка 1890 го-
да — пе ия тех стран, где можно пробиваться не-
заметно, тихо, медленно. Если хочешь обеспечить
чему-либо успех, нужно это «что-либо» вбивать
в сознание масс тяжким молотом, громкими от-
дающимися ударами рекламы. И новая секта
также нуждается в шумихе, пропаганде, плака-
тах, подобно новому мылу, вечному перу новой
системы, виски новой марки. Слишком велик
стал наш мир, чтобы весть могла передаваться
из уст в уста, как в раннюю пору человечества.
Здесь надо иметь в своем распоряжении для
каждой вести микрофонную трубку, мегафон, для
того, чтобы опа прогремела до другого края стра
ны, до Кентукки и Калифорнии, до берегов Ти-
хого океана. Все новое нуждается в век типо-
графской краски в газете; и так как наиболее
крупные из них проявляют к ее учению равно-
душие, то она решает основать в качестве перво-
го а главнейшего средства пропаганды собствен-
ный орган — «-СйнгНап ЗаепсеЛоиглаЬ. Тем
самым впервые преодолено пространство, грани-
цы звучания слова раздвинуты. Основание «СЬп-
зНап 8с1епсе-1оигпа1» тотчас же решает победу
СйгШгап 8с1епсе; впервые узнают в дальних
провинциях больные, нигде не нашедшие себе
исцеление, о новом бостонском универсальном
медицинском методе, благодаря обстоятельно рас-
писанным случаям выздоровления. Из Нью Йор-
ка, из Филадельфии прибывают пациенты; неко-
торые выздоравливают, и эти выздоровевшие раз-
носят учение дальше. С другой стороны, «Ьеа!егз»
из разных городов, первые евангелисты Мэри Еей-
кер-Эдди, печатают в «Лоигпа!» объявления со
своими адресами, и вот .колеса этой новой ма-

9»

209
шины успеха начинают работать все быстрее и
быстрее. Ибо всякий Ьеа1ег, чтобы расширить
возможности заработка, весьма заинтересован в
том, чтобы максимально распространить учение и
веру в это учепие; всякий новый «доктор» дей-
ствует как пропагандист «СйпвНап 8с1епсе-
Лоигпа1», вербует подписчиков, продает экземпля-
ры «8с1епсе апд НеаШ1». От этого колесо вер-
тится еще быстрее; новые читатели увеличивают
число пациентов «МаззасНибеНз СоПсуе», неко-
торые из выздоровевших в свою очередь стремят-
ся сами стать «Ьеа1ег», эти новые целители вер-
буют опять новых подписчиков и пациентов — и
так, наподобие снежного кома, нарастают тираж
газеты, тираж книг, число верующих. Стоит в
каком-нибудь городе завестись первому сторон-
нику, как через два-три месяца туда перекочевы-
вает «Ьеа1ег», пациенты которого образуют об-
щину, и так происходит повсюду. Измерить не-
удержимо быстрый расцвет СИпзНап 8с!епсе
можно ростом цифр. В 1883 году в «СЬпзНа'п
Заелсе-Лоигпа!» печатают свои адреса четырна-
дцать «?.еа!ег», в 1886 году уже сто одиннадцать,
в 1890-м — двести пятьдесят; кроме того, в том
же году числится официально тридцать три ака-
демии, то есть филиалы в Колорадо, Канзасе,
Кентукки и других штатах. В том же темпе рас-
тет и число изданий «Библии»: в 1882 году вы-
ходит первая, а в 1886 году — шестнадцатая ты-
сяча «8с1елсс апс! НсаИЬ»; к концу столетия
число экземпляров этой книги переваливает, ве-
роятно, за триста тысяч. И от всех этих внезапно
открывшихся источников — от книг, газеты,
объявлений, университета и от практики — начи-
нают притекать все более обильные денежные по-
токи, объединяемые кассовой книгой «тоШег
Магу»1, цифры из десятилетия в десятилетие ра-
стут в геометрической прогрессии. Тысячи и сот-
ни тысяч гонорара за университетский курс, сот -
ни тысяч авторского гонорара, сотни тысяч в
форме подарков и миллионы долларов как вкла-
ды на построение церквей.

О том, чтобы поставить преграду этому неча-
янному потоку, Мэри Бейкер-Эдди никогда и не
думала; наоборот, с тех пор как ее костлявая,
жесткая, старческая рука однажды ухватилась за
рукоять насоса, она не перестает уже до послед-
ней капли качать золотую кровь из верующих.
Вместе с первыми нажитыми деньгами просну-
лись в Мэри Бейкер-Эдди, наряду со многими
другими дремавшими в ней способностями, прямо-
таки гениальная деловая сметка, безграничное
сребролюбие. С той же непреклонностью, с какою
она впитывает жаждущей своей душою всякую
земную власть, загребает она теперь деньги, эту
наиболее наглядную форму власти. Чем доход-
нее оказывается СЬпзНап Зсгепсе, тем более
деловитую организацию придает, ей проявившая
неожиданный практический талант руководи-
тельница. Как в хорошо идущем торговом пред-
приятии, она открывает, по трестовской систе-
ме, одно за другим отделение своей фирмы. Едва
только спрос на «Зс’епсе ап<1 НеаИЬ» бурно по-
вышается, как Мэри Бей кер-Эдди поднимает про
дажную цену на пятьдесят центов, обеспечивая
собе на каждом экземпляре доллар чистоганом
«авторских». Кроме того, почти каждое издание
видоизменяется, и верующий* покупает вдобавок

1 «матери Мэри» (англ.)-.
к прежним и новую, «окончательную» обработку;
таким образом избегается какой бы то ни было
застой в сбыте Все явственнее проглядывает за
«делом веры» финансовая организация, возникает
целая промышленность, обслуживающая |СИп-
зНап 8с|‘епсе,-- книги, брошюры, уставы, «аутен-
тичные фотографические снимки» Мэри Бейкер-
Эдди по пять долларов за штуку, «СЬп'зНап
Зсгепсе зроолз» (ужасающе безвкусные сереб-
ряные ложки) с ее изображением на эмали
К доходам от промышленной продукции присо-
единяются благодарственные приношения верую-
щих своей руководительнице, о жоторых обстоя-
тельно сообщается в журнале на рождество и
новый год, чтобы подвинуть к жертвам менее
ревностных; большой брильянтовый крест, горно 
стаевый палантин, кружева и драгоценности —
все это награды кроткой настойчивости «тоГЬег
Магу». Человечество не припомнит, чтобы когда-
либо религиозная вера была удачнее и быстрее
преобразована в статью дохода, чем СЬпзНап
ЗсЗепсе при помощи финансового гения ее осно-
вательницы; за десять бостонских лет метафизи-
ческое учение о нематериальное™ мира превра-
щается в одно из самых доходных, в материаль-
ном смысле, предприятий. И Мэри Бейкер Эдди,
недавно еше нищая, может в конце века с гор-
достью именовать себя миллионершей.

Однако неизбежным образом всякая вера, ко-
торая служит денежным интересам или власти,
берет грех на душу. Нажпва снижает моральную
ценность подвига; так и здесь* связавшись с рек-
ламой, с деньгами, с пропагандой и придав, та-
ким образом, СЬгЁзНап 8с1'епсе характер дело-
вого предприятия, Мэри Бейкер-Эдди протянула
черту мизинец; скоро и вся она будет в его ла-
пах. С момента этого своеобразного сочетания
якобы христианского метода с полновесными ты-
сячедолларовыми чеками появляется изъян в фа-
натически прямолинейной досоле тактике Мэри
Бейкер-Эдди; все труднее становится верить в
ее веру, поскольку она при помощи этой веры де-
лает неплохие дела. Ибо для всякого искренне-
го чувства необходима неразрывная связь благо-
честия с самоотвержением, с отказом от земного;
Будда, покидающий свой царский дворсп и несу-
щий свое учение в мир в качестве нищего, Фран-
циск, срывающий с себя одежды и раздающий их
бедным, любой неприметный еврей начетчик, пре-
зирающий деньги и наживу и корпящий над свя-
щенными книгами, с коркою хлеба в руке,— все
они убеждают жертвою, а не елевом. Путь всех
религий к божеству вел до сих пор только через
бедность и лишения. Но здесь, в этой новой аме-
риканской религии Мэри Бейкер-Эдди, банков-
ский счот впервые не приносит огорчения для
пророка, а ссылка на Христа не препятствует
ему энергично хватать отовсюду доллары. В этом
пункте теологической системы оказывается тре-
щина, и сюда энергично обрушивается великий
американский сатирик Марк Твои, дабы низверг-
нуть здание Мэри Бейкер-Эдди. Б своей блестя-
щей полемической статье он ставит ряд щекот-
ливых вопросов новой пророчице, которая, пре
зирая материю, загребает больше миллиона в год
«материальных долларов». Раз ее кни^а «Зслепсе
апд МеэШт», но собственному ее призванию, на-
писана не ею самой, а продиктована свыше, по-
чему, спрашивает он, ставит она чужую собствен-
ность под защиту закона об 'авторском праве и
получает таким образом отчисления, причитаю-
щееся, собственно говоря, богу? И если, объясняя
свой метод, опа ссылается на исцеления, которые
совершал Христос, то пусть спа попробует Биб-
лией доказать и вторую половину своей аналогии,
а именно, что Христос, подобно ей и ее ученикам,
когда-либо требовал денег или иных ценностей
за лечение духом. В забавной форме изображает
он расхождение между теорией и практи-
кой: бравый Ьеа1ег с пафосом внушает своему
папионту, что все нереально, опухоль на ноге
нереальна, боль от опухоли нереальна, нога
нереальна я самое тело, к которому привешена
эта нога, нереально, человек вместе со своим те-
лом нереален и мир нереален.— и все же, если
больной тут же не выложит на стол за лечение
столько-то реальных земных долларов наличны-
ми, 1)еа1ег обязательно бежит к ближайшему ре-
альному окружному судье. Неумолимо разобла-
чает Марк Твен эту своеобразную двойственную
любовь Мэри Бейкер-Эдди к сиянию святости и
к блеску золота и в конце концов называет
сплошным лицемерием религию, которая набива-
ет свои карманы деньгами, не помышляя о том,
чтобы проповедовать и исполнять закон благо-
творительности. Даже его, коренного американца,
сына страны, где деловитость не мешает граж-
данам быть добрыми христианами, коробит эта
тростовски-бойкая торговля предметами веры,
эта слишком тесная связь между Христом и дол-
ларом, и он вкладывает всю силу своего художе-
ственного дара, чтобы динамитом сатиры взо-
рвать, пока не поздно, основы ее учения.

Но что и кто может смутить такую женщину,
как Мэри Бейкер-Эдди? Что она сказала — исти-
264
на, что сделала, то правильно. В деспотическом
своем великолепии оиа никогда не станет счи-
таться с чьими бы то ни было доводами против
своих поступков и мыслей В особенности двух
вещей не позволяет она касаться в непоколеби-
мом своем упорстве: своего капитала и своей ве-
ры. Поэтому она никогда но поступится ни йотой
своих убеждений, пи одним центом из своих трех
миллионов долларов. И от брошенного ей упрека
в наживании денег она легко отмахивается. Да,
отвечает она, верно, последователи Зщепсе зара-
батывают теперь много денег, но как раз это до-
казывает добротность учения. И если когда-то гос-
подь повелел ей требовать платы за наставниче-
ство и лечение, то впоследствии она уразумела
смысл этого веления божия: принося материаль-
ную жертву, пациент тем самым крепит, как по-
казал опыт, свою волю к вере. Чем тяжелее для
него жертва, тем благотворнее напрягает он своп
силы для выздоровления.

Нет, деньги — эго сила, и ни одной крупицы
силы не выпустит Мэри Бейкер добровольно из
своих рук; глухая ко всем возражениям, подклю-
чает она мотор своей 8с1епсе к электрической
сети «риЬИсИу» (рекламы), которая питает все
движения и начинания современности. И дейст-
вительно, беспримерный успех как бы оправды-
вает ее систему насильственного уловления душ.
С тех пор как печатные станки в сотнях тысяч
экземпляров распространяют ее книги, с тех пор
как некий осведомительный центр повышает ее
личное влияние до степени безличного, с тех пор
как путем планомерной организации по всей
нервной сети страны устанойлены переключаю-
щие контакты, учение зачинает распространять-
ся американскими темпами, и результат превос-
ходит самые смелые ее ожидания. Уже давно в
круг влияния Мэри Бейкер-Эдди входят не толь-
ко Бостон, не только один Массачусетс, но и вея
огромная страна от Атлантического до Тихого
океана.

Когда в 1888 году, через пять лет после откры-
тия «университета», Мэри Бейкер-Эдди решается,
наконец, устроить в Чикаго официальный смотр ве-
рующим, она впервые в жизни переживает мисти-
ческое головокружение от массового воодушевле-
ния, переживает полную, неоспоримую победу.
Ожидали прибытия 80Э делегатов СИпзНап
Зеленее, но четыре тысячи человек ломится в
двери, чтобы лицезреть «бостонскую пророчицу»
(так ее теперь называют). Как только она появ-
ляется, все встают, как наэлектризованные, и
овации длятся несколько минут. Нерешительно
всходит о а. а на эстраду, оглядывает своими серы-
ми глазами, с чем-то думая, толпу и начинает
импровизированную речь; сначала она говорит
медленно, но торжественность минуты увлекает
ее, и речь льется столь страстно, столь вдохновен-
но и едохповляюще, что журналисты, подобно
тому как это было со знаменитой речью Лин-
кольна в Блумингтоне, забывают ее стенографи-
ровать. Никогда, заверяют единодушно ее после-
дователи, не говорила Мэри Бейкер-Эдди так го-
рячо, так выразительно и прекрасно, как в этот
раз, на первом своем смотре, когда впервые ощу-
тила живое дыхание масс Едва она кончила вы-
ступать, как невероятное воодушевление охвати-
ло зал. Мужчины бросаются на эстраду, женщи-
ны протягивают свои подагрические руки к взы-
вают: «Помоги!», ей целуют руки, платье, ботин-
ки, и требуется величайшее усилие, чтобы этот
вихрь одержимости не сбил с ног и не смял Мэри
Бейкер-Эдди. Положение в силу чрезмерности
экстаза становится опасным; овации временами
перекрываются пронзи тельными воплями боли,
рвутся шелковые платья и кружева, пропадают
драгоценности; словно в опьяпепии рвутся к ней
верующие, чтобы коснуться хотя бы только ее
руки или края, складки ее платья и ст этого при-
косновения выздороветь. По официальному сооб-
щению «СЬпзНап 8с1ег.се-Лоигпа1», одинна-
дцать больных исцелились в этот день только
благодаря ее присутствию.

Этот «праздник духа» в июне 1888 года при-
носит Мэри Бейкер решающую победу. Он за-
воевывает ей Америку. Теперь верующие уже
требуют памятника этому торжеству. Они хотят,
чтобы отныне, когда незримая церковь столь ве-
личественно утвердилась в душах, она и внеш-
не вознеслась бы ввысь, в каменных глыбах. Та-
кой проект претворения духовной системы в прах
земной ставит СЬг1я1?ап 8с!епсе под угрозу но-
вой опасности. И Мэри Бейкер-Эдди, повинуясь
своему безошибочному инстинкту, некоторое
время колеблется. В первом издании «Зс^епсе
аги! НеаНЬ», в эпоху своею радикализма, она
высказалась ясно и отчетливо против зримых
храмов божиих и даже признала ошибкою со сто-
роны учеников Христа, что они ввели церковное
устройство и церковные обряды. «СйпгсЕез’гПсз
апд Сегетотез дгату из 1о та!епа! Нппдч».
Церковность тянет нас книзу, к земле, и молит-
ва в храме не настоящая молитва, так писала
она тогда, в 1875 году. Но тепбрь, когда ей пред-
лагают соорудить собственное святилище, ссбст-
венную церковь, «гпо1Ьег Магу» не в силах про-
тивиться попытке ее обожествления. После неко-
торых колебаний она дает свое согласие. Учени-
ки поспешно собирают деньги на постройку, и,
кажется, впервые со времен упадка Римской им-
перии воздвигается святилище живому человеку.
Впервые можно на фронтоне христианской церк-
ви, где обычно высекают надписи о посвящении
богу или какому либудь святому, прочитать имя
частного лица: «А 1евНтоп1а1 1о Оиг Бе1оуей
ТеасЬег, 1Ье Яеу. Магу Вакег-Ес1с1у, О1$сс^е-
гег апд Роипдег оГ СЬпзНап Зоепсе»1 Внут-
ренность церкви украшепа изречениями из двух
священных книг, из Библии и из канонизирован-
ного уже евангелия Мэри Бейкер-Эдди. Но свя-
тая святых храма — невероятно, но на самом де-
ле так —это «ТЬе то^Ьег’з гоот»1 2, выложенная
драгоценным деревом, отделанная ониксом и мра-
мором часовня, которая предназначена для ее
пребывания, когда она вздумает посетить цер-
ковь, и которой никто, кроме нее, не вправе
пользоваться. Неугасимая лампада горит - этой
комнате — символ непреходящего смысла СЬп-
йЬ'ап 8с1епсе. И оконная мозаика — в других
церквах цветное отображение событий из жизни
святых — представляет Мэри Бейкер-Эдди в тес-
ной мансарде, озаренною звездою Вифлеема, На-
чало опасному обожествлению положено. Впер-
вые в новую эпоху верующие соорудили святи-
лище живой женщине; пе удивительно, что вско-
ре и се будут именовать святой,

1 «Возлюбленной нашей наставнице, преподобной
Мэри Бейкер-Эдди, открывшей и основавшей хри-
стианскую науку» (англ.).

2 «Комната матери» (англ.).
ОТХОД В ОБЛАКА

Когда она возвращается с первого своего пуб-
личного триумфа, с «праздника дула», из Чикаго,
трепет благоговения пронизывает общину верую-
щих. С изумлением собираются вокруг нео уче-
ники, лихорадочное ожидание владеет всеми: ка-
кие новые чудеса совершит эта необыкновенная
женщина? Не покорит ли своим чарующим крас-
норечием всю Америку, предприняв триумфаль-
ную поездку по огромной стране? Не возникнут
ли по всей стране сотни новых академий и об-
щин?

Психологический гений Мэри Бейкер-Эдди в
том и заключается, что в решающий час она по-
ступает самы», неожиданным и всегда самым
правильным образом. В миг, когда вся общипа
ждет от нее повою подъема, именно в этот на-
пряженный миг она величественно, как будто от-
рекаясь, добровольно слагает с себя власть; воз-
вратясь победительницей, она неожиданно выпус-
кает из рук покрытое славой оружие. Три эдик-
та издаются один за другим, ошеломляя друзей,
смущая приверженцев, три приказа, представляю-
щихся ослепленному взору ей подвластных совер-
шенно бессмысленными, даже нелепыми. Ибо
разве они не грозят разрушением величаво воз-
несшейся постройке? Первый эдикт, от 1889 года,
повелевает разрушить до основания крепчай-
ший бастион СЬпзйап 8с1епсе, закрыть Мааза-
сйизеНз Ме1Ьар11у81са1 СоПе^е, «дабы дух Хри-
стов свободно веял среди учеников его». Одновре-
менно упраздняется и внешняя, зримая
организация церкви. Вторым эдиктом, от 1890 года,
она отказывается от всякою вмешательства и вся-
кого влияпия па построение общины: «Не следует
пи устпо, ни письменно просить у меня совете»!
о том, кого включать или не включать в списки
иногородних представителей, о том, что подлежит
опубликованию в журнале, о несогласиях, буде
таковые возникнут в среде учеников христиан-
ской науки, отпосительпо приема или исключе-
ния членов христианско-научной церкви или от-
носительно лечения больных. Я же буду любить
все человечество и работать для его блага». Этим
указом старая воительница торжественно слага-
ет с себя доспехи. А третий эдикт объявляет уже
о том, что она окончательно покидает резиден-
цию и отказывается от всех должностей и отли-
чий. В мае 1889 года ее журнал, сообщавший до
сих пор подобно наполеоновскому «МопНеиг»
только о победах, обнародует великую весть об
ее отходе в облака. «Так как дорогая наша мать
во Христе удаляется из пашей среды в гору, да-
бы воспринять высшее посвящение и указать
нам и грядущим поколениям путь к истинному
позпанЕЮ бога, то да осенит нас благоговейное
безмолвие». И действительно, она ликвидирует
свое домашнее хозяйство в Бостоне, покупает се-
бе уединенный сельский домик близ Конкорда
«Р1еазап1 У:е^» и исчезает.

Учеников охватывает благочестивый трепет
перед лицом столь высокой премудрости и столь
неожиданного смирения. Этим отречепием,— так
чувствуют они,— Мэри Бейкер-Эдди наглядное,
чем когда-либо, явила свое равнодушие ко всему
земному; подобно тому как император Карл уда-
лился в монастырь св. Юста, дабы служить одно-
му богу, удаляется и опа в затворничестяо; по-
добно тому как Игнатий Лойола кладет свой меч
на алтарь Монсеррата, так и опа отказывается от
всякого видимого величия ради величия иного.
Какое замечательное посрамление клеветникам,
дерзавшим называть Мэри Бейкер-Эдди честолю-
бивой, падкой до денег и власти! Теперь чистота
ее доказана непреложно, и этим подвигом впервые
достойно освящена ее вера.

Но какое заблуждение со стороны ее просто-
душных последователей! Никогда эта женщина
с цепкой хваткой не помышляла всерьез о том,
чтобы выпустить власть из рук, и менео всего —
в эти минуты лицемерного отречения. На самом
деле этот мнимый отход свидетельствует лишь о
гениальных тактических способностях испытан-
ной воительницы. Если она рушит теперь свое
дело, то единственно потому, что оно слишком
разрослось, слишком расширилось, и не подда-
ется уже в таком виде твердому и последователь-
ному руководству. Она рушит существующую ор-
ганизацию, чтобы по-новому овладеть ею, еще
крепче держать в своих руках и еще более само-
властно, чтобы еще в большей степени стать ео
госпожой и владычицей. Ведь по мере того как
церковь росла вширь, она все больше и больше
освобождалась от ее авторитета; слишком свобод-
ным, независимым образом на расстоянии, не до-
ступном личному ее воздействию, возникали но-
вые общины и университеты под началом какого-
нибудь случайного наставника или духовного ру-
ководителем. Как легко могло это кончиться отпа-
дением отдельных общин! И вот она решает, что
лучше уж разрушить до основания прежний по-
рядок и создать новый, более прочный и устой-
чивый. Горизонтальная схема построения СЬг1-
зИап СйигсИ1 заменяется го новому проекту как
бы вертикальной, демократия в области веры —
иерархией, пирамидой, где вершина власти оли-
цетворяется ее личной волей. Все церкви, все
общины СЬпгНап 8с1епсе теряют, силою одно-
го указа, свою самостоятельность; все они под-
падают под власть наново созданной «материн-
ской церкви», «Мо1Ьег СЬигсИ», и ее «разлог
етегкиз» (всего правильнее перевести — ее па-
пы), разумеется, все той же Мэри Бейкер-Эдди
Решения принимаются, правда, консисторией, но
кто назначает ее членов? Мэри Бейкер-Эдди. Кто
в любой момент может отстранить непокорных?
Мэри Бейкер-Эдди. Кто может своим «уе(о»
объявить выбор председателя недействительным?
Опять таки Мэри Бейкер-Эдди, которая, спрятав-
шись за именем «Мо1Ьег СЬигсН» удесятеряет
силу воздействия своей личности. Создается же-
лезный капон, который упраздняет отныне какую
бы то ни было самостоятельность отдельных
церквей, устраняет проповедников, которые до
сих пор располагали возможностью свободно
изъяснять слушателям проблемы СЬпзНап
8с1епсе, и заменяет их простыми «гсааег», чте-
цами; в церквах не могут продаваться никакие
другие книги, кроме кпиг Мэри Бойкор-Эддя, и
только собственные ее слова могут быть оглашае-
мы, с точным указанием источника, чем наперед
исключается возможность ереси. Изменяется и
финансовая организация. Все денежные средства
поступают отныне в фонд «материнской церкви»,
которой пожизненно распоряжается она одна, и
никто другой. И горе тому, кто пожелает дейст-

1 Христианской церкви (англ.).
вовать по-своему и не подчинится незримой и не-
преложной воле той, которая будто бы покинула
мир! Тотчас же проклятие церкви упадот на его
голову из того облака, за которое скрылась не-
доступная и непостижимая Мэри Бейкер-Эдди,

Совершенно ясно, каким образом воспользова-
лась Мэри Бейкер-Эдди этой полной перестрой-
кой своей системы: англосаксонская проповедни-
ца в точности воспроизводит в своей «пирамиде
власти» иерархию католической церкви. Она до-
билась важнейших прерогатив папы, несменяе-
мости и непогрешимости. После столь успешного
государственного переворота она уже не боится,
что ее самовластие может быть ослаблено отступ-
ничеством, потревожено мятежом, поколеблено
какими-либо протестами. Она свободно может те-
перь выполнять внутренний свой закон: приказы-
вать, вместо того чтобы наставлять. Недоступная
никому, кроме благочестивых пилигримов или от-
дельных избранных, живет она в своем новом Ва-
тикане, Р1еа§агЛ в ореоле таинственности.
Теперь она при жизни может стать в глазах
верующих мифом, логондой, символом.

Этот исход из Бостона за пределы повседнев-
ной видимости и доступности оказался в психо-
логическом смысле безошибочным шагом. Ибо
эта созданная ою самой завеса но только повы-
шает ее власть, но и служит ей защитой в весь-
ма трудных обстоятельствах. Дело в том, что зе-
нита своей славы она достигает в возрасте от
семидесяти до восьмидосяти лет; а в эти годы
человек уже стар или стареет — фатальная неиз-
бежность. И как ни поразительны в ней бодрость
и дееспособность воли и дух», тело врачеватель-
ницы подчиняется непреложному гакону. Ноги
отказываются служить, зубы выпадают, изменяет
слух, под влиянием внезапной усталости време-
нами наступает нервнее оцепенение — слабость,
в которой любая другая восьмидесятилетняя
женщина признается открыто, ведь &то же есте-
ственное для такого возраста явление. Но разве
можно ей, Мэри Бейкер-Эдди, изобретательнице
СЬпвНап 8<лег.се, болеть когда-либо, явить ког-
да-либо черты старости, ибо разве же но учила
она сама, что старость и умирание — недостаток
веры в бога? Если тридцать лет подряд человек
проповедовал и трубил всем в уши, что очень
легко «Ьу пппс!» преодолеть все болезни, победо-
носно справиться при помощи СЬпзНап $с!епсе
с заблуждением относительно старости, с «бес-
смыслицей смерти», то нельзя допустить, чтобы
тебя самого застигли в состоянии начавшегося
одряхления. Уже в последние годы всякий раз,
когда ока появлялась на кафедре в очках, неко-
торые смельчаки из слушателей возбуждали ще-
котливый вопрос, почему это представительница
духовного метода исправляет свою дальнозор-
кость при помощи линз, то есть материальными,
земными средствами, вместо того чтобы устранить
ее «Ьу гите!» Насколько острее звучал бы сей-
час вопрос, почему она пользуется при ходьбе
палкой, почему при ее отчаянной ненависти к
докторам опа обращается к зубкому врачу, а не
к «пмп(1», почему опа облегчает свои боли и су-
дороги морфием! Ради веры в ее собственную во-
ру Мэри Бейкер-Эдди, великая изобретательница
непогрешимой науки врачевания, не вправе дать
повод кему-то заявить: «МссПса, сига 1е 1рзат»,
врачевательница, исцелись сама! Поэтому Мэри
Бейкер-Эдди поступает умно, укрывая свою
дряхлость за легендой о благочестивом бегстве
из мира. Опушенные жалюзи, тщательно охраняе-
мая дверь садовой ограды скроют ее личную
жизнь от чужого, непосвященного взора!

На самом же деле за этими запорами, за оча-
ровательно подстриженным газоном, за роскош-
ной балюстрадой Р1еа2ап( У1ем кроется настоя-
щий ад страстей. Ибо и б зените своего торжест-
ва этот постоянно перенапрягаемый ум не нахо-
дит успокоения; все еще мелькает по комнатам
старый призрак — мания преследования; та. что
лечила ч своей жизни тысячи людей, до конца
еще пэ освободилась от ужасов воображаемого
т. а. т,, таПаоиз аш'та! тадпейзт. В са-
мом разгаре ночи испуганный дом сотрясается от
звонков, сбегаются приближенные и пытаются
ослабить бредовый экстаз или судороги Мэри
Бейкер-Эдди успокоительными речами или уме-
ряющими боль впрыскиваниями. Но еще в боль-
шей степени, чем от истерических припадков,
страдает она от полного одиночества. Но траги-
ческая судьба всех деспотических натур: всегда
хотят они иметь возле себя людей, которых мог-
ли бы ценить, и все-таки способны выносить
лишь рабов, угодливо им поддакивающих, кото-
рых онп сами презирают. Так же и Мэри Бенкер-
Эдди. Она чувствует себя чужой всем своим те-
лохранителям и доверенным в Р1еазап( У1егу:
«I апй ту (о?кз Неге аге (НзНпс^, I пеуег 1аке
1Ьет 1п1о соипзеЬ1. Смирепиые рабы, они под-
чиняются ее властным и прихотливым распоря-
жениям, никогда не пытаясь противоречить. Но

1 «У меня и моих людей ничего общего, я ни-
когда с нами не советуюсь» (англ.).
втайне старая воительница тоскует по живому
сопротивлению; ей противны эти покорные на-
туры; она пишет своей подруге, что отдала бы
состояние за то, чтобы хоть однаяеды собрать во-
круг себя несколько действительно интересных
людей. Но кто иглучает холод, тот может ожидать
только холода; и стареющая женщина обречена
на безнадежное одиночество. «I ат а1опе 1П 1!1е
%ог.а Пке а 5о1Нагу 8|аг»!, она это понимает
- все-таки вновь и вновь ищет, не познав сча-
стья, такого человека, которого могла бы полю-
бить. И вот, на семидесятом году жизни, вспо-
минает она вдруг, что где-то в мире есть у ное
сын. Может быть, в нем она найдет наследствен-
ного хранителя ее воли? И тут-то отмщается ста-
ринная вина материнства без любви: на слиш-
ком долгие, преступно долгие годы отдалила она
своего ребенка от себя, сдав на руки необразо-
ванной служанке и ни разу не побеспокоившись
о ого воспитании; и вот стоит перед нею широко-
плечий, тяжеловесный фермер с Запада, из неза-
житочных, и смущсяпо вертит в руках шляпу;
необразованный, как рыба, без каких-либо духов-
ных интересов, он благодушно, но совершенно не-
осмысленно вскидывает на нее свои тупые глаза,
когда она заводит разговор о христианской науке.
Ей противен его скверный, безграмотный англий-
ский язык, и уже через две-три недели она за-
мечает, что он плевать хотел на ее метафизику
и что ему ничего не требуется от пежданяо объя-
вившейся матери, как только полупить несколько
сот долларов иа ремонт своего домишки. Разом
разлетаются материнские грезы; и мановепием

1 «Я одна в мире, подобно одинокой звезде»
( англ.).
своей жесткой руки она отсылает назад, па За-
пад, слишком поздно найденного сына. И так как
в собственном сыне она разочаровалась, то ищет
теперь другого. Ко всеобщему изумлению, Мэри
Бейкер-Эдди в патриархальном возрасте семиде
сяти лет усыновляет некоего врача, д-ра Фостера,
который отныне, в честь своей новой матери, име-
нует себя Фостер-Эдди; он вместе со своей венце-
носной матерью будет править новым королевст-
вом ее веры. Но и этот наскоро избранный наслед-
ный принц не в состоянии долю выкосить гнет
ее ревпивой властности; и он слишком уж любит
«жизнь во плоти»; ему предъявляется обвинение
в поступке, довольно простительном,— в том, что
он сошелся с молодой женщиной. Тотчас же но-
вая Елизавета, или новая Екатерина, отсылает от
себя и этого последнею фаворита.. Пет, Р1еаьап(
У1е5У никогда пе был, как хочет уверить розовая
биография, мирным уголком. Внешне пристапнще
успокоения,' храм тишины, священный центр па-
ломничества, Р1еазагБ У1е\у являет собой в дей-
ствительности ад человеческий, то пламенеющий
страстями, то пропизанпый холодом одиночества,
сопутствующего всякому стареющему деспоту.

Но как бы ни вибрировали в электрическом
трепете ее нервы, ее титаническая веля к власти
остается стальной и непоколебимой, и всякий ус-
пех служит лить поводом к ее перенапряжен ню.
Среди непрестанных припадков, в судорогах, со-
зидает она невидимую свою мировую державу —
гигантский труд на протяжении восьмого десятка
лет. К концу столетия движение СЙпзНап
8с1епсе достигло исполинских размеров. Чпсло
учеников приближается уже к ста тысячам, со-
стояние ее выражается миллионными цифрами,
и дело, начатое сорок лет назад в чердачной ка-
морке башмачника, все еше растет; церкви из
камня и мрамора возникают во многих городах,
экстренными поездами, сразу по десять тысяч
человек, прибывают в Конкорд паломники, что-
бы хоть на секунду узреть выходящую на балкон
глубокочтимую воительницу. Новые обшины
шлют вести о своем возникновении из Англии, из
Европы, из Африки; теперь ей лично уже ничего
не нужно делать, все делает за нее ее ореол, ме-
ханически работающее и засасывающее души
внушение, столь дальновидно организованное ее
гением. Без какого-либо ее намека, без единого
движения руки набирает ее ученица Августа
Стетсон, с какой-то фанатической энергией, мил-
лион двести пятьдесят тысяч долларов, чтобы по-
строить в Нью-Йорке, напротив Центрального
Парка, в самом дорогом месте города, гигантскую
церковь СЬпзНап $>с5епсе, вмещающую в своих
мраморных стенах пять тысяч человек и, кроме
того, имеющую двадцать пять приделов для це-
лителей.

Но как раз то обстоятельство, что нью-йорк-
ская церковь, этот величайший из видимых па-
мятников ее триумфа, возникла без всякого ее
участия, раздражающе действует на ее самолю-
бие. Неизменно недовольная слабыми способно-
стями части своих учеников и друзей, неизмен-
но ревнивая к дарованиям других, она не проща-
ет Августе Стетсон ее успеха, не прощает того,
что она превзошла свою руководительницу. Не-
ужели этому величественному нью-йоркскому со-
оружению суждено затмить ее скромную бостон-
скую церковь, стоящую только пятьдесят тысяч
долларов? Нет! Мэри Бейкер-Эдди не даст прев-
зойти себя! Натура властная и деспотическая до
последнего вздоха, она ни с кем не разделит сла-
вы и титула.

И вот в 1902 году, на восемьдесят первом году
жизни, Мэри Бейкер еще раз простирает руку.
Твердой Моисеевой дланью ударяет опа о скалу
и требует от конгресса верующих два миллиона
долларов на постройку новой церкви в Бостоне.
Два миллиона долларов требует женщина, кото-
рая сорок лет назад не могла заплатить полто-
ра доллара в неделю за комнату; два миллиона
долларов, сумму, превышающую стоимость даров,
когда-либо подносившихся народами мира королю
или императору. И все же — чудо беспример-
ное!— Мэри Бейкер Эдди приказала, и огромная
сумма собрана в несколько недель. Ровно три ме-
сяца прошло с момента, когда эта женщина на-
бросала на бумаге десять строчек приказа, и ужо
тысячи рабочих приступают к величественному
сооружению. Исполинский храм из белоснежно-
го мрамора вознесся своим светозарным куполом
не только пад маленькой, как-то разом поблек-
шей «МоШег СйигсЕ», но и пад всеми соседни-
ми зданиями и даже башнями города — красивей-
шее из зданий Бостона в ту пору и, несомненно,
одно из самых величественных и в новейшие вре-
мена, и прежде всего замечательное как памят-
ник духовной энергии, ибо создалось оно волей
одной-единственпой женщины на восемьдесят пя-
том году ее жизни.

В 1906 году, то есть именно на восемьдесят
пятом году жизни Мэри Бейкер-Эдди, происходит
освящение гигантского храма. Такого торжества
не переживал еще старый Ббстон. Со всех сто-
рон, иа кораблях и в экстренных поездах, прибы-
чают верующие. Так как церковь вмещает только
пять тысяч человек, а принять участие в священ-
ной церемонии хотят тридцать тысяч, то обряд
освящения повторяется, начиная с пяти часов
утра шесть раз. Со знаменами и хоругвями прохо-
дят делегаты из всех городов, из Гаваны, Лондона,
Дрездена, из Парижа, из Калифорнии и Канады.
Десятки ораторов па разных языках и наречиях
сообщают о чудесных исцелениях; приводятся
неопровержимые свидетельства, какое множест-
во людей взирает на одну женщину как
на спасительницу во всех бедствиях телесных и
душевных; тысячи верующих поют снова и снова
сочиненный самой Мэри Бейкер-Эдди гимн:
«ЗйерЬег^, зйоху те Ноу/ 1о §о»', детские звон-
кие голоса — вестники нового поколения — хором
возносятся к небу. Со времен Елизаветы Англий-
ской и Екатерины II ни одна женщина не удо-
стаивалась такого мирового триумфа, ни одна из
них но воздвигла владычеству своему на земле
столь зримого памятника, как Мэри Бейкср-Эдди,
королева своей волей, владычица собственной
державы, опирающаяся на собственную свою
мощь.

РАСПЯТИЕ

На восемьдесят пятом году Мэри Бейкер-Эдди
достигает вершины власти. Гигантская церковь в
Нью-Йорке, десяток церквей и университетов в
Соедиь.енных Штатах, одна в Европе, в центре
Лондона, и вот теперь двухмиллионный, затмив-

1 сУкажп мае, пастырь, путь» (англ.).

2АС
ший своим сияющим куполом все другие здания
собор базилика в Бостоне,— какая другая женщи-
на на земле за иоследние сто лет сумела стяжать
себе, двумя дряхлыми рукчми, такую наполео-
новскую мощь? До сих пор широкие обществен-
ные круги Америки сравнительно мало интересо-
вались Мэри Бейкер-Эдди. Время от времени
вспоминали о ее секте, так ясе как о сотне других,
смешивали последователей СЬпзНал 8с1епсе с
методистами, баптистами и сторонниками других
религиозных течений. Но перед этой гигантской
мраморной постройкой, горделиво возвышающей-
ся яад всеми башнями и кровлями города, люди
останавливаются с раскрытыми ртами: ничто
ведь не импонирует так в нашем мире цифр, как
математическая мистика миллиона. Начинается
шепот и вопросы: что это за загадочная женщи-
на, которой стоит только шевельнуть пальцем,
написать воззвание, чтобы к ней в две три неде-
ли притекли миллионы долларов? Кто эта вол-
шебница, по мановению руки которой вырастают
такие миллионные соборы на самых красивых и
дорогих улицах Бостона и Нью.Йорка? Газеты
чуют этот интерес и дают пространные описания;
христианская наука стремится использовать все-
общее любопытство в целях новых денежных сбо-
ров. Но одновременно с э”им наставляют свои
орудия и враги, постигая опасность, грозящую им
в случае дальнейшего распространения СЬпзНап
2с1епсе. Марк Твен выпускает отдельной книгой
свою сатиру, и наследники Квимби, привлечен-
ные шумом, узнают, какие деныи нажила быв-
шая ученица их отца и деда на его инициативе.
Опи печатают в газетах обличающие письма и
статьи, объявляют идею СЬпзНап Зстепсс пла-
гиатом и богатство — узурпацией; одна статья
следует за другой, нападки сменяются напад-
ками.

В день открытия бостонской базилики сто ре-
портеров стоят наготове с веяными перьями в
руках, чтобы описать ее появление, два десятка
фотографе наставили свои объективы, чтобы
запечатлеть ее наружность. Но, увы, разочарова-
ние! В день своего высшего торжества Мэри Бей-
кер не появляется в своей церкви. Сначала удив-
ляются, потом начинается подозрительный шепот
и разговоры о том, что Мэри Бейкер-Эдди, в
честь которой выстроены все эти церкви, давно
умерла, и что какая-то анонимная компания об-
делывает свои дела под ее фирмой. Так как лю-
бопытство разгорается все неистовее, «СЬпвНвп
5с;.епсе-Лоагпа!» обращается ст ее имени с отча-
янной мольбою «не заниматься ее личностью» —
Но 1оок а\уау кот регвопаШу апб Нх 1йе!г
еуез оп (ги1Ь»*. Трагическая поремева — семьде-
сят лет подряд хотела эта женщина только одного,
чтобы мир занимался ее личностью; и вот, когда
ей восемьдесят пять лет, когда опа устала, боль-
на и разваливается и впервые хочет укрыться от
взоров, как раз теперь настаивает мир на том,
чтобы ее увидеть.

Редакция «^ог!д» не желает пи от кого на
свете слышать слово «невозможно»; и вот двум
наиболее отчаянным и прожженным репортерам
дается поручение взорвать закрытые двери «свя-
тая снятых», будь то посредством долларов или
динамитом, и дать точные сведения о Р1еазап!

1 «отвратить взоры от личности и обратить их ла
истину» (англ ).
и о Мэри Бейкер-Эдди. Сначала они обра-
щаются к важнейшему лицу в доме — управляю-
щему ее финансами; они наступают и грезят до
тех пор, пока им пе разрешают бегло ознако-
миться по крайней мере с домом. Впрочем, им
уже в первый день удалось установить пикант-
ное обстоятельство, а именно, что закутанная в
вуаль седая дама, совершающая каждый день
послеобеденную прогулку по аллеям Конкорда в
экипаже Мэри Бейкер-Эдди, вовсе не миссис Эд-
ди, а предназначенная для ее замены камеристка:
великолепный материал! Эти парни толковые,
они раздувают несколько незначительных под-
робностей в огромную статью, где сообщают, что
Мэри Бейкер-Эдди, верховная представительница
непогрешимого метода врачевания, коей подвла-
стна всякая болезнь, душевно и физически опу-
стилась и является послушным орудием в руках
окружающих.

Бомба взорвалась. В крайнем смущении соби-
раются члены комитета СЬпзНап Зеленее для
обсуждения дела. Опи сразу же постигают, как
тяжело пострадал бы авторитет 8р!епсе, если бы
по всей Америке посредством мегафона прессы
распространилась весть, что Мэри Бейкер-Эдди,
отрицающая болезнь и старость, одряхлела физи-
чески и проявляет слабость ума. И вот они умо-
ляют руководительницу спасти веру и церковь —
принять один только раз репортеров с тем, чтобы
опровергнуть легенду о ое душевной расслаблен-
ности и телесном расстройстве. В этом, 1906 году
Мэри Бэпкер-Эдди уже восьмидесятипятилетняя
старуха. Она уплатила неизбежную дань возра
сту, плохо видит, плохо слышит; во рту у нее нет
ни единого зуба, ноги ей не повинуются; и для
этой гордой и властной женщины нет мысли
страшнее, чем явить свою расслабленность чужо-
му, враждебному взору. Но в этой развалине жи-
ва еще в первоначальной полноте и цельности
старая мощь, демоническая воля к самоутверж-
дению. И так как дело идет о самом для нее
важном, о вере в ее веру, она героически согла-
шается на пытку и в возрасте восьмидесяти пя-
ти лет добровольно становится к мученическому
столбу — принимает интервьюерог

30 октября 1906 года она переживает потря-
сающий час. Журналисты сговорились с «Ьоагб
о) Йггес(ог8»' поставить Мэри Бейкер-Эдди толь-
ко четыре вопроса:

1.	Совершенно ли вы здоровы?

2	Есть ли у вас другой врач кроме господа
бога?

3.	Выезжаете ли вы ежедневно?

4.	Управляете ли вы сами вашим имуществом
или кто-нибудь другой ведает вашими делами?

В салон вводят девять репортеров. Там они
ждут в некотором волпеппи. Неожиданно откиды-
вается в сторону занавес, отделяющий соседнее
помещопие, и перед ними, держась за бархатную
портьеру, стоит недвижимо миссис Эдди (поста-
рались избегнуть зрелища ее мучительного пере-
движения) Ее ввалившиеся щеки подмазаны,
пергаментная кожа напудрена, горностаевый па-
лантин прикрывает блеклые плечи, брильянтовое
колье болтается на морщинистой шее. Всех бро-
сает в дрожь перед этим взнузданным в бой при-
зраком, перед этим мертвым Сидом в снаряжении
живого, перед разукрашенной и расцвеченной

1 «советом директоров» (англ.).
мумией. На один миг воцаряется в салоне тяже-
лое, почти участливое молчание. Потом выступа-
ет репортерша — выбрали из деликатности Сибил
Уилбер, впоследствии составительницу ало-розо-
вой биографии,— и бичевание начинается вопро-
сом:

— Совершенно ли вы здоровы, миссис Эдди?

Лицо восьмидесятипятилетной женщины на-
прягается. Звук не поколебал утратившей упру-
гость барабанной перепонки. Она не поняла.

— ШЬа!... умЬа!?1 — спрашивает она.

Еще раз, громче, почти крича, повторяет ре-
портерша условленный вопрос. Теперь миссис
Эдди поняла и отвечает:

— Да, да, я здорова.

При втором вопросе: «Есть ли у вас другой
врач кроме господа бога?» — слух опять изменя-
ет. Приходится повторить вопрос громче. И она
лепечет тихо, сопровождая ответ энергичным же-
стом отрицания (хотя в данное время ее поль-
зует зубной врач):

— Нет, нет! Его всемогущая десница на мне!

На третий вопрос: выезжает ли опа ежеднев-
но,— она, собравшись с последними силами, от-
вечает утвердительно (равным образом — невер-
но). Но на четвертый: управляет ли кто-либо ее
имуществом,— она не в силах ответить. Нервная
дрожь пробегает по телу, шляпа с большими
перьями начинает раскачиваться на голове из
стороны в сторону, вся фигура колеблется,— еще
миг, и она упадет без чувств, Разом подбегают
друзья и уводят ео прочь. Этим мгновением поль-
зуется один из беззастенчивых палачей, чтобы

*. » Что,., что? (англ.)
подступить к ней вплотную и заглянуть вблизи
в одряхлевшее, напудренное и накрашенное лицо
с остановившимся взором (лишних тридцать стро-
чек!). Его торопливо отталкивают. Этим кончает-
ся интервью; Мэри Бейкер-Эддя прошла первую
стадию пытки.

Но и от второй она не избавлена Интервью
«удалось». Мир знает теперь, что Мэри Бейкер-
Эдди существует, любопытство разгорается с но-
вым неистовством. Тотчас редакция требует для
ненасытных своих гигантских столбцов добавоч-
ных порций этого лакомства — Мэри Бейкер-Эдди
и СЬпзНап 8с1епсс,—она требует материала,
материала, интересных, возбуждающих подробно-
стей, захватывающих анекдотов из жизни жен-
щины, которая сама хочет только покоя и забве-
ния. Десяток репортеров, вооруженных чековыми
книжками, рассылается по стране, чтобы высле-
дить, где только можно, прошлое Мэри Бейкер -
Эдди. Прощупывают каждую квартиру, в которой
она когда-либо жила, фотографируют бывших ее
учеников ч Линне, интервьюируют их, тащат к
нотариусу, чтобы они протоколом подтвердили
свои показания; снимают копии с запылившихся
документов, опрашивают ео врагов и друзей, пе-
репечатывают с торжеством газетные статьи ста-
родавних времен Квимби. При этих обстоятель-
ных поисках один из посланцев открывает не-
ожиданно для себя чрезвычайную сенсацию; он
открывает, что у святой есть сын, родной сын,
начисто забытый, покинутый и презираемый,
Джордж Глоувер; он живет где-то на Западе, в
самых стесненных обстоятельствах, в то время
как его мать одними своими сочинениями зара-
батывает четыреста тысяч долларов в год. Какая
находка для газеты! Теперь придется Мэри Бей-
кер-Эдди уплатить свой материнский долг с про-
центами и процентами па проценты; придется от-
ветить за то, что ока навязала его чужим людям
и десятилетиями о пем не вспоминала. И некий
прожженный адвокат, сенатор Чендлер, экспрес-
сом устремляется к сыну и натравливает его на
мать, у которой миллионное состояние и которая
впала будто бы в слабоумие, находится в руках
целой тайки. Он-де один имеет все права на ее
деньги; пусть он подаст жалобу в суд. Для бед-
ного Глоувера, который никогда по имел сколько-
нибудь правильного представления о богатстве
своей матери, эта весть звучит как ангельская
музыка. Конечно, он покажет этим бандитам, пре-
граждающим ему путь к родной матери! В прош-
лом году, когда он просил пятьсот долларов для
больной своей жены, один из этих негодяев, ко-
нечно, припрятал ого письмо. И тотчас же он на-
пишет, под диктовку поверенного, спокойное п
вежливое письмо, сообщая, что собирается посе-
тить дорогую свою мать.

Это письмо производит в Р!еаьап( впе-
чатление землетрясения. С первого же мгновения
руководители комитета СНпаНап 8с!епсе пости-
гают ту опасность, которая грозит всему религи-
озному тресту, если жестокосердие МсИЬег Магу
станет достоянием гласности и если оглашены бу-
дут .ча суде ее грубые письма к сыну. Только но
процесс! Лучше помириться, лучше заплатить!
Тотчас же навстречу Джорджу Глоуверу посыла-
ется гонец, который должен отобрать у него
письма, столь мало похожие на’ материнские. Ио
прожженный адвокат весьма осторожно припря-
тал эти письма в безопасном мёсте; нет, заявляет
оз яростно, теперь мы разоблачим эту шайку из
Р1еа5ап1 У1ем.

Газеты и поверенный не хотят упустить про-
цесса. Еще раз трагическая перемена: тридцать
лет подряд громоздила Мэри Бейкер-Эдди один
процесс на другой из дикого упрямства и болез-
ненной уверенности в постоянной своей правоте;
целые груды документов хранятся в Линне и в
Эмсбери как свидетельство ее неукротимого, не-
преклонного сутяжничества; а теперь, когда она,
смертельно усталая и больная, во что бы то ни
стало хочет избежать открытой тяжбы, она на-
вязывается ей насильно и частный иск раздувает-
ся в целый иродесс против христианской науки.
Подготовляется вторая стадия пытки. Сепатор
Чендлер заявляет перед судом, что изобретатель-
ница СЬпзНап 8с1епсе, «рав1ог етегИиъ», сла-
боумная женщина, и в качество аргумента в
пользу «(ЗетепПа»1 не только ссылается с особой
жестокостью на ее преклонный возраст, но и
утверждает, что распространяемое ею учепие са-
мо по себе является лучшим доказательством се
помешагельства, «де1ищоп».

«Мир,—так начинает м-р Чендлер свою аргу-
ментацию,— известен астрономам, геологам, фи-
зикам, химикам, естествоиспытателям и законо-
дателям страны. А миссис Эдди между тем, под
влиянием своего безумия (<1е1и81оп), уверяет,
что мира не существует». Эта бредовая мысль,
продолжает он, ведет к другим бессмыслицам,
как-то: к утверждению, что она чудесным и сверхъ-
естественным образом избрана богом для того,
чтобы воспринять его откровение и дать миру

1 «слабоумия» (лат.),
новый и непогрешимый способ лечения болезней.
Он издевается и глумится над ее патологической
верой в «таНслопз агйта! та^псНзгп», над ее
смехотворной боязнью черта и утверждает, опи-
раясь на множество мелочей, что эта «йегпепНа»
с годами прогрессирует. Впервые Мэри Бейкер-
Эдди соприкасается со скальпелем правосудия и
немилосердным образом подвергается вскрытию
на глазах широкой общественности. Суд но вы-
носит определенного решения. Он вполне осно-
вательно воздерживается от того, чтобы предвзя-
то трактовать учение СйпзНап 8с:епсе как знак
«тзапНу»1, а саму Мэри Бейкер-Эдди — как по-
мешанную; он корректным образом постановляет
произвести сначала судебно-психиатрическое
освидетельствование ее умственных способностей.
Два члена суда командируются к миссис Эдди,
два члена суда и — ужасающее оскорбление! —
один врач-психиатр, который ех оШс!о2 должен
установить, страдает ли учредительница величай-
шей религиозной общины в Америке, изобрета-
тельница СЬпзИап Зеленее паранойей или нет.

Теперь Мэри Бейкер-Эдди ждет третья, самая
мучительная стадия пытки. В марте 1907 года
восьмидесятпшестилетпяя женщина вынуждена
принять у себя в доме психиатра и обоих чле-
нов суда. По даже в состоянии упадка и раз-
рушения эта стальная женщина являет себя ве-
личественной, коль скоро речь идет о ее вере, о
деле ее жизни. Опасность неизменно извлекает
из ее больного надломленного тела последние не-
жданные запасы энергии, и в этот решающий

«сумасшествия» (англ.),
г официально (лат.).

Ю Заказ 77

2ЬУ
час она еще раз проявляет полную ясность и
мощь. Целый час подряд задают ей вопросы, и
притом не по поводу духовных и метафизических
проблем, ей ставятся типично психиатрические
вопросы — сколько деревьев у нее в саду, испы-
тывают ее в отношений хронологических дат и
чисел; со, проповедницу нереальности всего зем-
ного, спрашивают — ужасающая ирония! — как
она помещает свои деньги, предпочитает ли она
счет в банке, или городской заем, или государ-
ственные бумаги. Мзри Бейкер Эдди собрала ос-
татки сил, она отвечает твердо и ясно. Сознание,
что от нее зависит спасение или гибель ее, за-
ставляет сосредоточиться ее слабый и затуманен-
ный рассудок. Врач и двое судей удаляются, не
высказав своего заключения. И вот поверенные
обеих сторон усаживаются в конце концов за
стол и торгуются относительно суммы отступного
в пользу Джорджа Глоувера. Представители мис-
сис Эдди предлагают ее сыну двести пятьдесят
тысяч долларов и приемному сыну, д-ру Фосте-
ру, пятьдесят тысяч долларов, если они сразу
же возьмут жалобу обратно. К счастью, Джордж
Глоувер объявляет себя удовлетворенным сум-
мою в четверть миллиона, единственно благодаря
этому примирению потомство не дождалось от
американского суда курьезного решения на тему:
является ли СЬпзНап 8с1епсе боговнуптепной
или она — продукт паранойи.

После такого троекратного бичевания Мэрп
Бейкер-Эдди лишается последних сил. Нервы ее
пылают, возобновляются бредовые представления
о «таНсюиз атша1 гпаяпеНзт», ибо невозмож-
но было, по ее мнению, естественным путем соз-
дать вокруг нее такую травлю. За этим преследо-
вапием скрывается ненависть месмерианцев, их
зловредный магнетизм. Опять овладевает сю ста-
рый бред преследования. Внезапно Мэри Бейкер-
Бдди объявляет, что она и дня больше не может
выдержать в Р1еа8агй У1е\у, она не может ни
дышать здесь, ни спать, пи жить, прочь отсюда,
из этого отравленного магнетизмом дома. Наско-
ро посланные агенты покупают за сто тысяч дол-
ларов новую виллу в Честнет Хилле близ Босто-
на, и так как Мэри Вейкер-Эдди ни дня болыпэ
не хочет оставаться в своем отравленном дома
в Рказап! У1е'У, то нанимают семьсот рабочих,
которые в сумасшедшем темне работают день и
ночь посменно, чтобы только двумя часами рань-
ше предоставить возможность переселиться одер-
жимой женщине. В патологическом бреду по по-
воду животного магнетизма несчастная даже в
поезде боится смертоносного воздействия своих
врагов. К вечеру она прибывает в новое приста-
нище, в Честнст Хилл. И начипая с этого дня
прежний Ватикан, Р1еа»ап1 У1ету, священное
место, куда притекали сотни тысяч благоговей-
ных паломников, покинут навсегда.

Но удивительное дело, в Честнет Хилле туман
еще один раз спадает с ее пог графленных чувств,
еще раз собирается воедино ее прежняя несокру-
шимая сила. Одна страсть остается до последнего
издыхания живою в этой женщине — гигантская
воля к самоутверждению. Кто восстал на нее,
должен склониться! Сила ополчилась на ее силу,
воля — на ее волю: газета, ежедневная газета!
А она не терпит никакой силы помимо себя.
Месть должна свершиться над репортерами, месть
над редакторами и собственниками газет. Они
должны почувствовать, что во всей стомиллион-
Вой стране одна Мэри Бейкер-Эдди от них но за-
висит: она создаст свою собственную газету!
8 августа 1908 года выпускается булла па имя
доверенных по управлению ее имуществом: «Я
хочу, чтобы вы теперь же приступили к изданию
ежедневной газеты и назвали ее «СЬпзНап
5с1спсе МопЧог». Не медлите». Когда Мэри Бей-
кер-Эдди велит торопиться, все делается как но
волшебству. 19 сентября сторонникам христиан-
ской науки предлагают открыть подписку, при-
чем ни одним словом не поясняется, на что имен-
но. Но призыва волшебницы достаточно. Тотчас
же начинают притекать деньги. В кратчайший
срок сносятся жилые дома по соседству с бази-
ликой, чтобы очистить место для новой построй-
ки. будущего помещения газеты; закутанные в
непромокаемую парусину, чтобы никто прежде-
временно не догадался о тайне, подвозятся на
место гигантской постройки ротационные маши-
ны. И 25 ноября совершенно неожиданно для
всех выходит первый номер ее ежедневной газе-
ты «СЬпзНап 8с1епсе МошЧог», существующей
и по сей час; впрочем, чтобы воздать должное
истине, нужно сказать, что это превосходная,
блестяще осведомленная, в культурном отноше-
нии высоко стоящая газета, которая дает беспри-
страстную информацию обо всех областях жиз-
ни— о политике, литературе, спорте и биржевой
сфере — и которая отмечает свою принадлеж-
ность к СЬпбНап 8с!епсе только той симпатич-
ной особенностью, что, в противоположность боль-
шинству газет, по возможности исключает из
своего кругозора всякие отвратительные и оттал-
кивающие явления, как-то: убийства, эпидемии,
скандальные происшествия и преступления, и
вместе с тем подчеркивает все благотворное, все
чистое и бодрящее — тенденция, счастливым об-
разом воплощающая жизненные стороны СЬп-
зНап 5с1епсе, без досадных крайностей еэ дог-
мы.

Держава, таким образом, утверждена. Огляды-
ваясь назад, восьмидесятисемилеткяя дама может
быть довольна. Все ее противники побеждены
или исчезли; Споффорд, и Кеннеди, и отступив-
шийся от нее муж Паттерсон живут где-то во
мгле, безымянные и никому не ведомые, в то
время как ее имя с каждым днем возносится
ввысь в новом ореоле. Науке, с которой она боро-
лась, она противопоставила свою собственную
науку, университету — университет, церквам —
спою церковь, газетам — свою газету; то, что
весь мир считал бредом, личной ее нелепой фан-
тазией, вкоренилось в сотни тысяч душ. Она
всего достигла, чего только можно достигнуть.
И один только вопрос тревожит еще старую жен-
щину: ктс ей наследует, кто будет править? Взо-
ры всех в общине давно ужо обращены к верней-
шей и преданнейшей из ее учениц — к Августе
Стетсон, невероятная энергия которой покорила
самый важный юрод, Нью-Йорк, и которая собра-
ла на нужды святого дела больше миллиспов, чем
другие целители и ученики. Но Мэри Бейкер Эдди
ревнует даже к посмертному своему будущему
Как раз женщине, даровитой жекщипе, не со-
гласна она оставить свое высокое наследие; ни-
чье другое имя не должно иметь для СЬпвНап
$с!епсе значения в настоящем и в будущем —
только ее. И вот на восемьдесят девятом году
своей жизни — да, на восемьдесят девятом! — ова,
только для того чтобы па вечные времена не до-
пустить избрания Августы Стетсон, только для
того, чтобы та не могла стать наследницей, тороп-
ливо изгоняет из церкви, своими дряхлыми и
расслабленными руками, вернейшую, способней-
шую свою ученицу. За всю ее непреклонную
жизнь ее самолюбие не выносило никого, кто
стоял бы на одном уровне с ней,— так будет и
во веки веков! Уж лучше она швырнет свое на-
следие какой-нибудь безымянной, чем свяжет его
с чужим именем. И действительно, только одно-
одинственноо имя признается отныне эе привер-
женцами— имя Мэри Бейкер-Эдди.

Вплоть до восемьдесят девятого года жизнп
вселяла борьба в эту неукротимую женщину но-
вую и новую силу. Но теперь ей не с кем боль-
ше бороться. И тут берут над нею наконец верх
старость, которую она тщетно отрицала, и непре-
одолимый закон действительности. Она уходит из
мира, тело разрушается, или, выражаясь в ее
стиле, «тленный сон о жизни, сущности и духе те-
ряет в материи свою силу». И 4 декабря на по-
душках ее поотели недвижно покоится «смерт-
ная оболочка, покинутая верою», труп Мэри Бей-
кер-Эдди.

Но для верующей ее общины всякая смерть
означает но исчезновение, а переход в недоступ-
ное восприятию состояние. Без всякого пафоса
и видимого волнения, как нечто незначительное
и случайное, провозглашают в церквах СйпзНап
8с1епсе с кафедры, что Мэри Бейкер-Эдди «со-
крылась за пределы нашего кругозора» Не
устраивают никакого официального поминовения,
никакой пышной церемонии. 11 лишь небольшая
горстка избранных принимает участие в простом,
как бы безымянном погребении, которому стара-
юте я придать характер незаметности и незначи-
тельности, потому что для верующего последова-
теля 5с1епсе смерть не означает конца и разру-
шение тела но ость изменение по существу. Так
называемую покойницу, «зо са!1е<1 йеас!», кла-
дут в стальной гроб, гроб опускают в землю, и
могилу бетонируют. В продолжение двух дней,
пока цемент не затвердел, у могилы стоят на
страже люди; вожди церкви сами поставили их
в противовес чрезмерному фанатизму некоторых
последователей Мэри Бейкер-Эдди, ожидающих,
что она, как Христос, поднимет могильную пли-
ту и восстанет на третий день. Но не происходит
никакого сверхъестественного знамения. Чуда
больше не требуется. Ибо успех ее жизни и учз-
ния, не объяснимый до конца путем рассудоч-
ным, сам по себе принадлежит к чудеснейшим
явлениям нашей бедкой чудесами и потому утра-
тившей веру эпохи.

НАСЛЕДИЕ

Под гнетущим впечатлением ’ несравненного
триумфа СйпзЙаП Зеленее Марк Твен обращает-
ся в конце столетия со споим отчаянным призы-
вом ко всем американцам. Если но оказывать
должного сопротивления, го в два-три года это
лжеучение завоюет всю страну, весь мир, ибо,—
Справедливо- как всегда, аргументирует серьез-
но настроенный на этот раз юморист,— СИпзНап
8 слеп се — это типичная наука для простаков, а
так как четыре пятых человечертва заведомо при-
надлежат к нищим духом, то этой метафизиче-
ской чепухе обеспечена победу. Само собой разу-
меется, несколько преждевременное предсказание
Марка Твена оправдалось в столь же слабой сте-
пени, как и мессианская вора последователей
Заепсе в то, что учение их «откроет новую эру
в мировом прогрессе». СЬНзНап Зо'епсе пе по-
беждена, во и не победила; она неприметно, с
вложенным в ножны мечом, приспособилась к
миру и к мировой науке. Всякое движение в об-
ласти веры после периода начального переизбыт-
ка сил переходит в более умеренную стадию, ког-
да движения веры уже пот, когда она костенеет,
превращаясь из живого организма в организа-
цию; так было и с учением Мэри Бейкер-Эдди.
До сих пор еще сотни тысяч разделяют это миро-
воззрение; число приверженцев Мэри Бейкер-
Эдди. весьма вероятно, даже возросло после ее
смерти. Но решающее значение имеет то обстоя-
тельство, что наличие и непосредственная бли-
зость этих сотен тысяч не имеют ровно никакого
влияния па миллионы остальных людей; тот буй-
ный поток, что, неистово пенясь, грозил во вре-
мена Мэри Бейкер-Эдди опасностью пределам
самой науки, течет ныне бесшумно в отведенных
ему государством границах. Всо еще устраивают
последователи Зеленее свои благочестивые сбо-
рища, все еще читаются в тех же церквах те же
тексты «8с1епсе апй НеаКЬ», ежедневная газета
«СЬпзНап Заепсе МопИог» все еше выходит
в колоссальном числе экземпляров, но тот глаша-
тай не зовет ужо в бой против «рЬу51о1о(»у», а
благородным образом уклоняется от всякой борь-
бы, всякой распри. Не слышно больше ничего о
процессах, о шумных столкновениях, и громовой
громкоговоритель рЛьЬИсИу замолк, уступив ме-
сто неслышной агитации из уст в уста. Мирно
орудует в ваши дни ♦Иеа1ег», врачеватель Скп-
зНап 8с5епсе, бок с бок с дипломированным вра-
чом; новый метод религиозного внушения прони-
кает, без каких-либо трений, в систему современ-
ной психологии и психиатрии; подобно бесчис-
ленным другим революционным теориям и эта
теория весьма благоразумно ограничила себя бо-
лее узкими пределами. Она не пробилась даль-
ше СЬпзНап 8с1епсе и не иссякла; она застыла,
претворилась из пламенеющей мощью формы в
формулу После первого, бурного извержения вул-
канической души Мэри Бейкер-Эдди лаза затвер-
дела, и у потухшего кратера мирно ютится об-
щина верующих.

Но никакая сила из тех, что создала когда-то
массовое психическое движение, не пропадает
бесследно для вселенной нашего духа; ни одна
мысль человеческая, пусть она уже далеко ушла
за пределы разумного, не теряет в веках своей
творческой мощи. Идея Мэри Бейкер-Эдди не по-
гибла полностью вместе с ее личностью. Уже дав-
но полагали в Америке, что спор относительно
СЬтНап 8с1спсе, относительно лечения верою,
кончен навсегда, как вдруг возвращается откуда-
то с дальних берегов Европы медленно откатив-
шаяся гуда волна; теория Ку вновь ставит перед
наукой проблему Мэри Бейкер-Эдди относительно
возможности преодоления болезни верою. Под
несомненным влиянием идеи СЬпзНап 5с1епсе
аптекарь из Нанси вручает дело исцеления болез-
ни самому человеку; он выключает требуемый
Мэри Бейкер-Эдди промежуточный контакт — це-
лителя, посредника между пациентом и его стра-
данием; путем раздвоения личЬости он отводит
одному и тому же индивидууму роль субъекта

♦ 1 -
вкушающего и роль воспринимающего внушение
субъекта. Но, совмещая, подобно своей предше-
ственнице, волю к исцелению с волей самого че-
ловека, он является, по отношению к этой отваж-
ной воительнице во имя сверхрассудочного, гла-
шатаем ее и последователем, И если даже одно-
сторонним положениям Мэри Бейкер-Эдди сужде-
но в будущем претерпеть изменения или даже
быть вовсе отвергнутыми, то решающим для ее
мирового значения в области психологии оста-
ется одно: проблема целения верою, столь резко
поставленная этою женщиной перед человечест-
вом, не может отойти в прошлое. Своей деятель-
ностью эта ненавистница всякой учености сни-
скала себе, вне зависимости от правильности или
неправильности своих идей, прочпоо место в ря-
ду провозвестников повых путей в психологии и
ещэ раз доказала, что в пределах истории духа
неистовство человека непосвященного может
иметь столь же важное значение для развития
идей, как и всяческая ученость и премудрость.
Ибо создать творческое беспокойство — это уже
одно является первым испытанием для всякой
наново оформившейся мысли. Тот, кто хватает
через край,— и именно он,— двигает дело вперед.
Даже и заблуждение, в силу своей крайности,
способствует успеху. Всякая вера, внушенная че-
ловеком человечеству силою его душевного на-
пора, истинная или ложная, ведущая к победе
или обреченная на неуспех, расширяет пределы
духовного нашего мира и сдвигает в сторону от-
служившие вехи.

Потомки не смогут постичь, почему нам снова
пришлось жить в такой густой тьме, после того
как однажды уже настал свет.

КАСТЕЛЛИО.
Об искусстве сомневаться,
1562 г.
ВВЕДЕНИЕ

Се1ш яш 1отЬе оЬзНлё еп зол соитие, цЫ,
роит яие^ие баг^сг Ле 1а тог! уо1з1пе, ле
ге’.аскс аисип ротг Йе зол аззигапсе, цш
ге^агёе епсоге, ел гепдап! Гате, зол елпепп
сГиле уие Тегте е* дёйащлеизе, 11 ез! Ь^Ни,
поп раз Йе полз, та1з де 1а Гоггипе; 11 ез!
гиё, пол раз уатси: 1еь р1из уаП1ал!з зол!
рагТо1з 1ез р1из тТогй'.лёз. Алзз! у а-!-И без
реггез 11 ютркагЛез а Гелу! без у1с!окез...

Моп1а1еп^

уха против слона». Поначалу она
удивляет, эта собственноручная над-
пись Себастьяна Кастеллио на базель-
ском экземпляре его полемического
сочинения против Калье ина, и проще

1 «Тот, кто пал, пе изменив своему мужеству...
тот, кто перед лицом грозящей ему смерти не утра-
чивает способности владеть собой, тот, кто., испуская
последнее дыхание, смотрит на своего врага твердым
и презрительным взглядом,—тот сражен, но не по-
бежден Самые доблестные быварт порой и самыми
несчастливыми Бывают поражения, слава которых
вызывает зависть у победителей» (Ментевь, Опы-
ты, и, 1, гл. XXXI),
всего было бы предположить здесь одно из обыч-
ных для гуманистов преувеличений Но в сло-
вах Кастеллио не было ни гиперболы, ни иронии.
Таким резким сравнением этот мужественный че-
ловек хотел лишь ясно показать своему другу
Амербаху, сколь отчетливо и сколь трагически
он осознавал, какого мощного противника вызвал
на бой, открыто обвинив Кальвина в том, что тот
из-за фанатичной нетерпимости убил в процес-
се Реформации человека и тем самым свободу
совести. С первых мгновений этого опасного спо-
ра, подняв перо, подобно копью, Кастеллио хоро-
шо понимает и бессилие любой чисто духовной
борьбы против превосходящей силы, закованной
в латы и броню диктатуры, и безнадежность сво-
ей смелой гатей. Да и как может безоружный
одиночка пойти войной против Кальвина и побе-
дить того, на чьей стороне тысячи, десятки тысяч
приверженцев, да к тому же еще поенный аппарат
государственной власти! Благодаря превосходной,
организации Кальвину удалось превратить целый
народ, все государство, тысяча свободных преж-
де граждан в жесткий послушный механизм, ис-
коренить всякую самостоятельпость, уничтожить
свободу мысли ради своею собственного учения.
Вся власть в городе и государстве принадлежит
ему, все подчинены ему — ведомства и органы,
магистрат и консистория, университет и суд, фи-
нансы и мораль, священники, школы, палачи,
тюрьмы, написанное, сказанное и даже произне-
сенное шепотом слово. Его учение стадо законом,
а того, кто осмеливается сказать хоть слово про-
тив, сразу же вразумляют тюрьма, изгнание или
костер —эти аргументы всякой духовной тира-
нии; все споры блестяще разрешаются благода-
ря тому, что в Женеве признается только одна
истина и Кальвин —пророк ее. По и далеко за
пределы городских стен распространяется злове-
щая власть этого зловещего человека; города
Швейцарского Союза видят в ном важнейшего
политического союзника, протестанты всего мира
выбирают у101епНз8ктиз скп51Лапи.'>1 духовным
пождем, князья и короли ищут милости главы
церкви, который создал в Европе самую мощную,
наряду с римской, организацию христианства. Ни
одно политическое событие не происходит боль-
ше боз ого ведома, почти ни одно — против ого
воли: враждовать с проповедником собора св.
Петра стало так же опасно, как с императором
или папой.

А его противник Себастьян Кастеллио — оди-
нокий идеалист, во имя свободы человеческой
мысли объявивший войну этой и всякой иной ду-
ховной тирании, кто он? Поистине муха против
слона — против фантастически полновластною
Кальвина! Никто, ничто — пето — в смысле об-
щественного влияния, да к тому же гол как со-
кол, нищий ученый, которому едва удается про-
кормить жену и детей с помощью переводов и
частных уроков, изгнапник на чужбине, без права
на убежище и гражданство, дважды эмигрировав-
ший: как всегда во времена всеобщей одержимо-
сти, гуманный человек оказывается в бессилии
и полном одиночестве меж сражающихся зелотов.
Годами этот великий и скромный гуманист
ведет самое убогое существование, обречен-
ный на преследования, бедность, вечно стеснен-
ный, но и вечко свободный, не связанный ни с

* самого неистового христианина (лат.).
одним лат ерем, не присягнувший никому из фа-
натиков. И только после убийства Сервета, услы-
шав властный голос своей совести, он прерывает
мирные занятия, чтобы во имя попранных прав
человека обвинить Кальвина,— и тогда это оди-
ночество перерастает в героизм. Ведь Кастеллио
не защищен, не окружен тесно сплоченной и чет-
ко организованной свитой, как его более при-
вычный к беям противник Кальвин, и ни одна
партия, ни католическая, ни протестантская, не
оказывает ему поддержки, никакие влиятельные
персоны, императоры или короли, не простирают
над ним, как некогда над Лютером и Эразмом,
свою заботливую десницу, и даже немногие
друзья, которые им восхищаются, даже сии лишь
тайком решаются внушать ему мужество. Опасно
ведь, опасно для жизни открыто стать на сторо
ну человека, который бесстрашно поднимает го-
лос в защиту обездоленных и угнетенных, в то
время как во всех странах ослепление эпохи му-
чает и травит еретиков, словно загнанных жи-
вотных, и который, опираясь на единичный слу-
чай, раз и навсегда лишает всех сильных мира
сего права преследовать за мировоззрение кого
бы то ни было на этом свете! Ведь опасно поддер-
живать того, кто отваживается сохранить ясность
и человечность взгляда в один из тех ужасных
моментов помрачения разума, какие время от
времени переживают народы, и кто осмеливается
назвать все эти благочестивые погромы, совер-
шающиеся якобы во славу господа, их истинным
именем: убийство, убийство и еще раз убийство!
Ведь опасно защищать того, кто. движимый глубо-
чайшим чувством человечности, один лишь пе
может больше молчать и, страдая от бесчеловеч-
ностп, взывает к небесам, борясь один за всех и
одни против всех! Ибо тому, кто поднимает го-
лос против власть имущих и власть дарующих,
не следует сяшдать широкого признания, учиты-
вая неистребимую трусость нашего земного рода.
Так и у Себастьяна Кастеллио в решающий час
пе было за спипой пикого, кроме собственной те-
ни, а при себе ничего, кроме единственного не-
отъемлемого свойства борющегося художника: не-
поколебимой совести в бесстрашной душе.

Но именно то, что Себастьян Кастеллио зара-
нее знал о безнадежности своей борьбы и все-
таки, послушный голосу своей совести, вступил в
эту борьбу — это священное «все-таги» и «не-
смотря ни па что» на все времена прославит «не-
известного солдата» как героя велнкой освободи-
тельной войны всего человечества. Уже благода-
ря мужеству одинокого человека, страстно проте-
стовавшего против всемирного террора, борьба
Кастеллио против Кальвина должна остаться в
памяти каждого мыслящего индивида. Но и по
существу поставленного вопроса эта историче-
ская дискуссия выходит далеко за рамки своего
времени. Потому что здесь речь вдет не только
о теологии в узком смысле, не только о человеке
по имени Сорвет и, конечно, не о решающем раз-
рыве между либеральным и ортодоксальным на-
правлениями в протестантизме: в этом неизбеж-
ном столкновении заключается значительно бо-
лее важный, непреходящий вопрос, поя1га гез
а&Ниг* — начинается бой, который под иными на-
званиями и в других формах будет вспыхивать
вновь и вновь. Богословская форма всею лишь
случайная маска времени, а Кйстеллио и Каль-

1 здесь: суть дела (лат.).
вин — только наиболее ощутимое проявление это-
го скрытого, не непреодолимого противоречия.
Неважно, как назвать иолюса этого постоянного
напряжения: терпимость против нетерпимости,
свобода против надзора, гуманизм против фана-
тизма, индивидуальность против унификации,
совесть против насилия — все эти выражения
означают по сути своей самое сокровенное и лич-
ное напто решение: что считать для себя болео
важным — человечность или политику, Е111О8 или
Ьо^оз, индивидуальное или общее?

От подобной необходимости постоянно разгра-
ничивать свободу и авторитет пе избавлен ни
один народ, ни одна эпоха, ни один мыслящий
человек, ибо свобода невозможна без авторитета
(иначе она превратится в хаос), а авторитет без
свободы (иначе он превратится в тиранию). Не-
сомненно, в основе человеческой природы лежит
таинственное стромление раствориться в общности,
и неистребимым остается извечное наше заблуж-
дение, будто возможно отыскать некую религи-
озную, национальную или социальную систему,
которая, наконец, справедливости ради дарует
всему человечеству мар и порядок. Великий инк-
визитор Достоевского с помощью жестокой диа-
лектики доказал, что, в сущности, большинство
людей боится собственной свободы, и на деле вся
эта огромная масса, устав от неисчерпаемого мно-
гообразия проблем, от сложностей и ответствен-
ности жизни, тоскует по унифицированию мира
с помощью окончательного, всеобщего, опреде-
ленного порядка, который освободит ее от необ-
ходимости всякой мыслительной работы. Эта мес-
сианская тоска по освобождению от проблем бы-
тия я есть та первоначальная сила, которая про-
кладывает путь всем социальным и религиозным
пророкам. Стоит только идеалам поколения поте-
рять свой огонь, свои краски, и тут же является
человек, способный убедить, не слушая возраже-
ний, что ему и только ему принадлежит новая
формула, и вот уже доверие тысяч потоком
устремляется к предполагаемому спасителю на-
рода или мира — новая идеология (и в этом ее
метафизический смысл) провозглашает на земле
новый идеализм. Ведь тот, кто дарит людям но-
вую иллюзию единства и чистоты, прежде всего
высасывает из них самые святые силы, их готов-
ность жертвовать, их воодушевление. Миллионы
как зачарованные готовы позволить взять себя,
оплодотворить, даже изнасиловать, и чем больше
требует от них подобный провозвестник и пророк,
тем больше они оказываются в его власти. В уго-
ду ому они послушно отказываются от того, что
ещо вчера было их высшей радостью, их свобо-
дой, только чтобы с еще большей пассивностью
позволить руководить собой, и вновь подтвержда-
ется древнее Тацитово выражение «гпеге ж
бегуШит»1: в страстном упоении солидарностью
народы добровольно отдают себя в кабалу и еще
славят тот бич, которым их хлещут.

Теперь для каждого духовно развитого чело-
века в самой мысли о том, что снова существует
идея — эта самая нематериальная сила на зем-
ле,— способная творить в нашем старом, трезвом,
технизированном мире столь невероятное чудо
убеждения, заключалось нечто возвышающее его,
и он легко впадал в искушение, восхищаясь эти-
ми всемирными обманщиками и. прославляя их,
поскольку им удается управлять косной материей

1 «впадать в рабство» (лат.). '
с помощью духа. Однако именно эти идеалисты
и утописты почти всегда сразу же после своей по-
беды роковым образом разоблачают себя как са-
мые гнусные предатели духа. Потому что
власть приводит к всевластию, победа к злоупот-
реблению победой, и все эти конкистадоры, столь
сильно воодушевившие многих людей своей соб-
ственной иллюзией, что тс с радостью готовы
жить и даже умереть за нее, вместо того чтобы
удовлетвориться этим, соблазняются возможно-
стью превратить большинство в абсолют, а свою
догму навязать и неприсоединившим ся. Они не
сознают того, что безусловная истина, если она
навязывается силой, становится прогрешением
против духа.

А дух — явлен ее. полное таинственности. Не-
осязаемый и невидимый, как воздух, он как буд-
то бы легко укладывается во все формулы и фор-
мы. Это постоянно приводит деспотические нату-
ры к заблуждению, что дух якобы можно как
угодно сжать, закрыть, закупорить, а затем спо-
койно разлить по бутылкам. Но с каждым сжа-
тием возрастает его динамическое сопротивление,
и, как раз спрессованный и сжатый, он становится
взрывчатым, взрывоопасным. всякое подавление
рано или поздно ведет к мятежу. Ибо моральная
самостоятельность человечества — и в этом наше
вечное утешение! — в конечном счете несокруши-
ма. И до чего же банальпо и тщетно поэтому всякое
стремление свести божественное многообразие
бытия к единому знаменателю, пометить челове-
чество черным и белым, разделить его на доброе
и злое, на богобоязненных и еретиков, на по-
слушных и враждебных государству, основыва-
ясь на принципе, осуществленном с помощью ку-
лачного права! Ведь всегда найдутся независимые
духом, которые окажут сопротивление такому на-
силию над человеческой свободой, «соп5С1Сп1!оиз
оЬ]Р.с1огз»1, решительно отказывающиеся служить
всякому Василию над совестью, и никогда эпоха
не будет столь варварской, а тирания столь по-
следовательной, чтобы никто не смог избежать
массового насилия и защитить право на собствен-
ные убеждения от насильников, одержимых толь-
ко одной, своей собственной, истиной.

И шестнадцатый век знал такие свободные и
неподкупные души. Когда читаешь письма гума-
нистов тех дней, по-братски разделяешь их глу-
бокую печаль из-за растерянности мира перед на-
силием, взволнованно сочувствуешь их душевно-
му отвращению к тупым, базарно крикливым за-
явлениям догматиков Ах, какой ужас охватывает
этих просвещенных граждан мира перед бесчело-
вечными усовершенствователями человечества,
которые вломились в их мир, исполненный ве-
ры в прекрасное, и теперь с пеной у рта пропо-
ведуют свою жестокую ортодоксальность! О, как
их воротит от этих Савонарол, Кальвинов, Джо-
ков Ноксов, которые хотят умертвить красоту на
земле и превратить землю в семинарию нравст-
венности! С трагической прозорливостью все эти
умудренные гуманисты осознают то зло, которое
неистовые упрямцы принесут Европе за этими
горячими речами им слышится бряцание оружия,
а в ненависти уже предчувствуется грядущая
ужасная война. Но, даже зная истину, эти гума-
нисты все-таки не отваживаются бороться за нее.
В жизни почти всегда существует разрыв между
идеей и ее воплощением: мыслители не бывают

1 «сознательные противники»» (ан?л.).
деятелями, а деятели — мыслителями. Все эти
трагические, скорбящие гуманисты пишут друг
Другу трогательные, изящные письма, опи стена-
ют за закрытыми дверями своих кабинетов, но
никто из пих не выступит нротпв антихриста.
Время от времени Эразм отваживался послать не-
сколько стрел из укрытия; Рабле, прикрываясь
шутовским платьем, хлестал бичом яростного
смеха; Монтень, этот благородный и мудрый фи-
лософ, находит в своих «Опытах» самые убеди-
тельные слова, но никто не пытается восстать
всерьез и предотвратить хотя бы одно единствен-
ное преследование или казнь. Мудрец не должен
спорить с фанатиками, считают эти познавшие
мир и потому ставшие осторожными люди, в та-
кие времена лучше уйти в тень, чтобы самого
не схватили и не сделали жертвой.

Но Кастеллио — и в этом его непреходящая
слава — единственный из всех гуманистов, кто
решительно выступает вперед, навстречу своей
судьбе. Оп отваживается защищать преследуемых
соратников, рискуя собственной жизнью . Совер-
шенно лишенный фанатизма, хотя фанатики угро-
жали ому ежечасно, исключительно бесстраст-
ный, но по-толстовски непоколебимый, он как
знамя поднимает над суровым временем свою ве-
ру в то, что никому нельзя навязывать мировоз-
зрение и никакая земная власть не может рас-
поряжаться совестью человека; а поскольку он
исповедует эту веру не от имени какого-либо ла-
геря, но из вечного стремления к гуманности, его
мысли, как и некоторые его слова, имеют непре-
ходящее значсниэ. Общечеловеческие, но завися-
щие от времени мысли, если они сформулирова-
ны художником, всегда сохраняют свою остроту,
вероучение, объединяющее мир, всегда переживет
доктринерское и агрессивное. Но беспримерное,
достойное подражания мужество этого забытою
человека должно остаться образцом, и прежде
всего нравственным, для последующих поколений.
Ведь если Кастеллио, вопреки всем теологам ми-
ра, называет Сервета, принесенного Кальвином в
жертву, безвинно убитым, если он в ответ иа все
софизмы Кальвина бросает бессмертные слова:
«Предать человека сожжению не означает защи-
тить учение, это означает только одно: убить че-
ловека», если он в своем манифесте веротерпимо-
сти (задолго до Локка, Юма, Вольтера и куда бо-
лее внушительно, чем они) раз и навсегда про-
возглашает право на свободу мысли, то этот че-
ловек делает залогом своих убеждений саму
жпзнь. Пет, мы не пытаемся сравнить протест
Кастеллио против узаконенного убийства Мигеля
Сервета с гораздо более известными протестами
Вольтера в деле Каласа и Золя в деле Дрейфу-
са — эти примеры и в малой степени не достига-
ют нравственной высоты его дела. Потому что
Вольтер, начавший борьбу за Каласа, живет уже
в более гуманном веко; кроме того, всемирно из-
вестный писатель пользуется покровительством
королей, князей, а за спиной Эмиля Золя неви-
димой армией стоит восхищенно всей Европы, все-
го мира. Сба они, принимая участие в чужой
судьбе, рискуют больше своей репутацией и сво-
им комфортом, но — ив этом принципиальное раз-
личие—не собственной жизнью, как Себастьян
Кастеллио, которому в борьбе за идеалы гуманиз-
ма пришлось испытать всю убийственную бесче-
ловечность его века.

Целиком, без остатка, отдал все свои силы Се-
бастьян Кастеллио — такова цена моральною ге-
роизма. И потрясает, как этот провозвестник не-
применения насилия, не желавший пользоваться
никаким другим оружием, кроме духовного, как
он был подавлен жестокой силой. Увы, снова и
слова обнаруживаешь, сколь безнадежна всякая
борьба, если одиночка, не имеющий никакой иной
поддержки, кроме моральной правоты, сказывает
сопротивление сплоченной организации. Л когда
какой-либо доктрине удается однажды овладеть
государственным аппаратом, егс средствами при-
нуждения, она не задумываясь развязывает тер-
рор; тому, кто ставит под сомнение ее всесилие,
она затвткаот глотку, а чаще всего просто душит.
Кальвин ни разу всерьез не ответил Кастеллио;
он предпочел заставить его замолчать навеки. Его
книги рвут, запрещают, сжигают, конфискуют, с
помощью политического нажима добиваются в со-
седнем кантоне запрещения писать, а как только
он не может больше отвечать и опровергать, при-
спешники Кальвина набрасываются на него с
клеветой: вскоре это уже не борьба, а лишь под-
лое насилие над безоружным. Ибо Кастеллио не
может ни говорить, ни писать, его сочинения без-
молвно лежат и ящике стола, а у Кальвина кни-
гопечатные машины и церковная кафедра, при-
ходы и синоды, весь аппарат государственной
власти, и он безжалостно пускает ого в ход; за
каждым шагом Кастеллио наблюдают, каждое
слово подслушивают, каждое письмо перехваты-
вают — удивительно ли, что такая стоглавая ор-
ганизация одерживает верх над одним человеком,
и толькс преждевременная смерть спасает Ка-
стеллио от возможного изгнания или сожжения.
Но бешеную ненависть торжествующих Догмати-

зм
ков но останавливает и смерть ученого. Разъе-
дающей известью бросают они ему даже в моги-
лу подозрения и клевету и предают забвению его
имя.

И на этот раз вопиющее проявление насилия
над беззащитным чуть было ке удалось: методич-
ное подавление свело на нет не только влияние
этого великого гуманиста на современников, но,
на многие годы, я его посмертную славу; и сего-
дня образованный человек ни в коем случае не
должен стыдиться тото, что оп никогда не встре-
чал, не слышал имени Себастьяна Кастеллио. Ибо
откуда можно узнать о нем, если самые значи-
тельные ого произведения цензура утаивала от
печати десятилетиями и веками! Ни один из ти-
пографов, близких к Кальвипу, не решался опуб-
ликовать их, а когда много лет спустя они все же
выходят из печати, то уже слишком поздно для
заслуженной славы. Но другие восприняли идеи
Кастеллио, и теперь ужо под новыми именами
продолжается борьба, в которой он, первый ее
вдохновитель, пал слишком рапо и почти незамет-
но. Некоторым предназначено жить в тени, уме-
реть ко тьме — потомки пожинали славу Себа-
стьяна Кастеллио, и еще сегодня в каждом
школьном учебнике можно прочитать ошибочное
утверждение, что Юм и Локк были первыми, кто
провозгласил в Европе идею веротерпимости, как
будто еретическое сочинение Кастеллио никог-
да и не было написапо и папечатапо. Забыт его
великий нравственный подвиг, борьба за Сервера,
забыта война Кастеллио против Кальвпна, «мухи
претив слона», забыты его труды: жалкого вида
голландское собрание сочинений, несколько руко-
писей в швейцарской и голландской библиотеках,
несколько благодарных слов его учеников — вот
все, что осталось от этого человека, которого со-
временники единодушно прославляли не только
как одного из самых образованных, но и самых
благородных людей своего времени. Какой жо
долг благодарности следует еще заплатить этому
забытому человеку) Какую чудовищную неспра-
ведливость следует еще исправить!

Ведь у истории нет времени быть справедли-
вой. Бесстрастный летописец, опа ведет счет
только успехам, во редко измеряет их нравствен-
ной мерой. Она взпрает литпь на победителей, а
побежденных оставляет в тени; без сомнения,
этих «неизвестных солдат» собирают в могиле ве-
ликого забвения; ли11а стих, пиПа согопа, ни
крест, ни венец не прославляют их забытые жерт-
вы, ибо они представлялись напрасными. Но в дей-
ствительности ни одно усилие, предпринятое из
благородных побуждений, нельзя назвать тщет-
ным, ни одно нравственное усилие никогда пол-
ностью не теряется во вселепной. И потерпев-
шие поражение, побежденные, пришедшие сли-
шком рано, они исполнили свое назначение
носителей вечного идеала, ибо идея сущест-
вует на земле только благодаря порождае-
мым ею приверженцам и убежденным, которые
живут и умирают за нее. При серьезном размыш-
лении слова «победа» и «поражэние» приобре-
тают иной смысл, и поэтому внимание мира, взи-
рающего только на памятники победителей, слова
и снова необходимо обращать на то, что истинны-
ми героями человечества являются не те, кто
возводит свои недолговечные царства на миллио-
нах могпл и растоптанных жизней, а как раз те,
чья беззащитность не отступает перед насилием,—
таким был Кастеллио, боровшийся против Каль-
вина за свободу духа и за окончательную победу
гуманизма на земле.

КАЛЬВИН ЗАХВАТЫВАЕТ ВЛАСТЬ

В воскресенье, 21 мая 1536 года, граждане
Женевы, созванные торжественными звуками
фанфар, собрались на городской площади и, еди-
нодушно проголосовав поднятием рук, объявили,
что отныне они хотят жить только «согласно
Евангелию и слову божию». Путем референдума,
и по сой день еще столь характерного для Швей-
парии архидемократичсского обычая, в бывшей
резиденции епископа была введена реформирован-
ная религия — как единственное законное и раз-
решенное вероисповедание в пределах города и
государства. Нескольких лет хватило, чтобы в го-
роде на Роне не только подавить старую католи-
ческую веру, пс и з’ничтожить, искоренить ее.
Последние священники, каноники, монахи и мо-
нахини, которым угрожала чернь, бежали из мо-
настырей, все без исключения церкви были очи-
щены от икон и других признаков «суеверия».
И теперь, в этот праздничный майский день, на-
ступил окончательный триумф, отныне по зако-
ну протестантизм в Женеве стал не только выс-
шей и преимущественной властью — он стал
единственной властью.

Это решительное всеобщее введение реформи-
рованной религии в Женеве, по существу, явля-
ется достижением одпого-единственногс радикаль-
но настроенного человека, убежденного террори-
ста, проповедника Фареля. Эта фанатичная на-
тура» узкий железный лоб, сильный и к тому же
беспощадный характер («никогда в жизпи не
встречал более самонадеянного и наглого чело-
веке».— говорил о нем мягкий, сдержанный
Эразм), этот «романский Лютер» осуществлял
принудительную диктаторскую власть над масса-
ми. Миленький, уродливый, с рыжей бородой и
растрепанными волосами, он с церковной кафедры
своим грохочущим голосом и безмерной яростью
властной натуры приводил чувства парода в лихо-
радочное емнгейме; и подобно политику Дантону
этот религиозный революционер умел собрать во-
едино рассеянные и скрытые инстинкты уличной
толпы и зажечь их для решающею удара и на-
ступления. Прежде чем победить, Фарел 1. тысячу
раз рисковал своей жизнью, крестьяне угрожали
побить его камнями, его арестовывали и изгоня-
ли всо власти; но с первобытной мощью и непри-
миримостью человека, которым владеет одна-
единственная идея, он силой подавлял всякое со
противление. Как варвар врывался ос со своей
гвардией штурмовиков в католические церкви в то
время, когда священник совершал причастие у
алтаря, и самовольно взбирался на кафедру, что-
бы под крики своих сторонников обличать мерзо-
сти антихриста. Из уличных мальчишек он фор-
мирует юягфольк, он вербует толпы детей, чтобы
те во время богослужения влетали к соборы и
криками, визгом, смехом срывали службу, нако-
нец, осмелев благодаря все более сильному при-
току сторонников, он мобилизует свою гвардию
на последнюю атаку и приказывает силой втор-
гаться в монастыри, срывать иконы со стен и
сжигать их. Этот метод открытого насилия ока-
зался успешным: как всегда, малочисленное, но
активное меньшинство, проявляющее смелость и
не останавливающееся перед террором, запугива-
ет подавляющее, но вялое большинство. Конечно,
католики жалуются на нарушение прав и осаж-
дают магистрат, но в то же время, покорные судь-
бе, они сидят по своим домам; в довершение все-
го бежавший епископ без сопротивления остав
ляет свою резиденцию победоносной Реформации.

Но теперь, после победы, становится ясно, что
Фарель в порыве фанатизма сумел опрокинуть
старый порядок, нс отнюдь не был призван для
созидания нового. Фарель — хулитель, но не тво-
рец, бунтарь, цо пе созидатель; он мог яростно
идти на штурм римской церкви, возбуждать в ту-
пых массах ненависть к монахам и монахиням,
своим кулаком бунтовщика он мог разбить скри-
жали старого закона. Беспомощно и бесцельно
стоит он перед обломками. Теперь, когда вместо
изгнанной католической религии в Женеве тре-
бовалось создать новые устои, Фарель оказался
совершенно несостоятельным, как чисто разру-
шительная сила, он сумел только освободить про-
странство для нового; но никогда уличный ре-
волюционер пе сможет действовать творчески и
в духовной сфере. Разрушив, он выполнил свое
дело, но строигь должен прийти другой.

Не только один Фарель переживал тогда по-
добный критический момент неопределенности
после слишком быстрой победы; и в Германии,
п в остальной части Швейцарии руководители Ре-
формации колеблются, не имея единой точки зре-
ния и ясности в отношении выпавшей на их до-
лю исторической задачи. То, что первоначально
хотели осуществить и Лютер, и Цвингли, было
ве чем иным, как очищением* существующей
церкви, возвращением веры от авторитета папы и
соборов к забытому евангельскому учению. Перво-
начально Реформация действительно означала
для пих в прямом смысле слова лишь реоргани-
зацию, то есть улучшение, очищение, преэбразова-
нне. Но так как католическая церковь упрямо от-
стаивала свои позиции и не выказывала готов-
ности пойти на какие-либо уступки, перед ними
неожиданно встала задача осуществить свои ре-
лигиозные требования не внутри, а впо католи-
ческой перкви; и сразу же, как только перешли
от разрушения к созиданию, мнения разделились.
Само собой разумеется, не было бы ничего логич-
нее, если бы религиозные революционеры Лютер,
Цвингли и другие теологи-реформаторы братски
объединились на основе общей веры и новой
церкви. Но когда в истории побеждало логическое
и естественное? Вместо одной всемирной проте-
стантской церкви повсюду возникают отдельные
направления; Виттенберг не хочет принимать за-
кон божий из Цюриха, а Женева — обряды Бер-
на, но каждый город хочет осуществить свою ре-
формацию, на свой, цюрихский, бернский и же-
невский, лад; уже в этом кантональном кризисе
в миаиатюре пророчески отражается будущая на-
ционалистическая заносчивость европейских го-
сударств. В мелочных распрях, в теологической
казуистике и полемических трактатах Лютер,
Цвингли, Меланхтон, Ьуцер и Карлштадт, все
те, кто совместно подрывали огромное здание
есс1е51а игпуегзИаз1, растрачивают теперь свои
лучшие силы. А в Женеве Фарель, абсолютно
бессильный, стоит перед обломками старого по-
рядка — вечная трагедия человека, который ис-

1 вселенской церкви (лат.).
полнил предназначенное ему историческое дая-
ние, но не чувствует себя соответствующим его
результатам и требованиям.

Поэтому счастливым был для трагического
триумфатора тот час, когда он случайно узнал,
что Кальвин, знаменитый Жан Кальвин, остано-
вился проездом из Савойи на один день в Жене-
ве. Он немедленно посетил его в гостинице, что-
бы получить совет и попросить практической по-
мощи. Ибо этот двадцатишестилетний человек,
почти на двадцать лет моложе Фароля, считается
ужо непререкаемым авторитетом. Сын еписко-
пального сборщика налогов, нотариуса, родивший-
ся в Нуайоие во Франции, воспитанный в стро-
гой школе Коллегии Монтегю (как Эразм и Лойо-
ла), которою прочили сначала в священники, а
потом в юристы, Жан Кальвин (или Шовен) в
двадцать четыре года должен был бежать из
Франции в Базель из-за своей приверженности
лютеровскому учению. По в отличие от большин-
ства людей, теряющих вместе с родиной внутрен-
нюю силу, эмиграция пошла ему на пользу. Имен-
но в Базеле, этом перекрестке Европы, где встре-
чаются и сталкиваются разные формы протестан-
тизма, Кальвин гениальным прозрением логика
постигает, что ого час настал. От ядра евангели-
ческого учения уже откололись наиболее ради-
кальные ею последователи, пантеисты и атеисты,
мечтатели и фанатики начинают уводить проте-
стантизм в ту или иную сторону от христианства,
кровью и ужасом закончилась у;рс зловещая тра-
гикомедия анабаптистов в Мюнстере, уже возни-
кает угроза распада Реформации па отдельные
секты и превращения их в национальные рели-
гии вместо того, чтобы подняться до всеобщей
власти, подобно ее противнику — римской церкви,
С пророческой уверенностью двадцатичетырехлет-
ний человек осознает, что этому внутреннему
расколу следует своевременно противопоставить
объединение, духовную кристаллизацию нового
учения в книге, схеме, программе; следует, нако-
нец, создать творческий набросок евангелического
догмата. С самого начала этот неизвестный моло-
дой юрист и теолог отважно нацеливается на мо-
лодежь. И пока истинные руководители еще со-
средоточены на мелочах, он, устремившись к
главкому, за один год создал в своем «ТпзШиНо
геП^югиз СНпзНапае»'- (1535 г.) первый набро-
сок евангелического учения — учебник и руковод-
ство, каноническое произведение протестантизма.

Это «ТпвШцпо» — одна из десяти или двадца-
ти книг в мире, о которых без преувеличения
можно сказать, что они определили ход истории
и изменили облик Европы, важнейшее произве-
дение Реформации после лютеровского перевода
Библии, оно, благодаря своей логической непре-
клонности, своей конструктивной решимости, с
первого же часа оказывало на современников ре-
шающее воздействие. Духовному движению всег-
да необходим гений, который его начинает, и
гений, который его завершает. Лютер, вдохнови-
тель, привел Реформацию в движение, а Кальвин,
организатор, остановил ее, прежде чем она раз-
дробилась на тысячи сект. Поэтому в определен-
ном смысле «1пзШиНо» так же завершает ре-
лигиозную революцию, как Кодекс Наполеона —
французскую: оба подводят черту, подытожива-

1 «.Наставление в христианской вере» (лат.).
ют их, оба они лишают бурное, перехлестывающее
через край начальное движение огненной лавы,
стремясь придать этому потоку форму закона и
стабильности. Тем самым произвол превращает-
ся в догму, свобода в диктатуру, душевный
подъем — в жесткую духовную норму. Отныне
католической церкви противостоит духовно еди-
ная протестантская мировая дерягаьа.

Силу натуры Кальвина подтверждает тс, что
он никогда но смягчал и не изменял жесткости
своих первых формулировок; все последующие
издания его произведения содержали в себе лишь
расширение, ио не изменение его первоначальных
принципиальных положений. К двадцати шести го-
дам он логически продумал и выработал свое
мировоззрение в законченном виде, а все после-
дующие тоды будут служить только практиче-
ской реализации его организаторской идеи. Пе
изменив ни одного существенного слова, и преж-
де всего не меняя самого себя, Кальвин не отсту-
пит ни на шаг и ни к кому не сделает шага на-
встречу. Такого человека можно либо сломить,
либо самому сломаться о пего. Любое нейтраль-
ное чувство по отношению к нему бесполезно.
Существует только один выбор: отвергнуть его
или полностью подчиниться ему.

Всо эго,— в чем, собственно, и состоит вели-
чие человеческой натуры,— Фарель почувствовал
сразу же, с первой встречи, с первой беседы.
И хотя он был на двадцать лет старше, с этого
часа Фароль полностью подчиняется Кальвину.
Он признает ь нем своего вождя и учителя, с
этого момента он становится его духовным слу-
гой, его подчиненным, его рабом. Никогда за по-
следующие тридцать лет Фарель не осмелится
возразить ни одного слова младшему по возрасту
Кальвину. В любой схватке, в любом деле он бу-
дет принимать ею сторону, из любого места спе-
шить на любой его зов, чтобы бороться за него
и под его началом. Фарель первым подает пример
не задающего вопросов, некритического послуша-
ния, полною самоотречения, которого Кальвин,
фанатик субординации, требует в своем учении
как высшего долга от каждого человека. За это
Фарель поставил ему только одно условие в сво-
ей жизни, и именно в этот час: пусть Кальвин
как наиболее достойный возьмет на себя духов-
ное руководство Женевой и с помощью своей пре-
восходящей силы осуществит дело Реформации,
для завершения которого сам он слишком слаб.

Кальвин рассказывал впоследствии, как долго
и яростно он отказывался последовать этому оше-
ломляющему призыву. Для духовно развитой лич-
ности решение покинуть сферу чисто абстрактно-
го и вступить во мрак реальной политики связано
всегда с очень большой ответственностью. Такой
тайный страх охватил и Кальвина. Он медлит,
колеблется, ссылается на свою молодость, на
свою неопытность; он просит Фареля оставить
его лучше в творческом маре книг и проблем.
Наконец, нежелание Кальвина последовать при-
зыву заставляет Фареля, потерявшего терпение,
обрушиться па нерешительного человека с силой
библейских пророков: «Ты приводишь в оправ-
дание свои занятия. Но от имени всемогущего
бога я объявляю: проклятие ждет тебя, если ты
откажешь в помощи делу господа и будешь
стремиться белое к себе, чем к боту».

Только этот вызов становится решающим для
Кальвина и определяет его дальнейшую жизнь.
Он заявляет, что готов создать в Женеве новый
порядок: то, что до сих пор являлось существом
его слов и мыслей, должно теперь воплотиться в
делах. Теперь он попытается выразить свою во-
лю не в книгах, а в деяниях города и государ-
ства.

Современники всегда меньше всего знают о
своем времепп. Самые важные моменты незамет-
но ускользают от их внимания, и действительно,
решающие минуты почти никогда не находят
должного отражения в их хрониках. Так и в про-
токоле Женевского совета от 5 сентября 1536 го-
да, в котором отмечено предложение Фареля по-
стояино использовать Кальвина в качестве
«1ес1еиг <1е ка 8а(п1е ЕзспрНлге»1, нисколько не
чувствуется необходимости назвать имя того че-
ловека, который принес Женеве неизмеримую
славу. Писец совета лишь сухо констатирует
факт: Фарель предложил, чтобы «13±е СаПдз»,
«этот француз», продолжал свою деятельность
проповедника. Это все. Зачем стараться разби-
рать имя по буквам и вносить в документы? Ка-
жется, ни к чему не обязывающее решение —
предоставить небольшое содержание этому нище-
му иностранному проповеднику, Ведь магистрат
города Женевы пока еще считает, что он всего
лишь взял на службу мелкого чиновника, который
впредь будет так же скромно и послушно испол-
нять свои обязанности, как какой-нибудь вновь
принятый школьный учитель, хранитель казны
или палач.

1 «толкователя Священного Дисанмя» (Фр.).

11*

Л23
Правда, простодушные советники — это не уче-
ные, в часы досуга они не читают богословских
книг, и, конечно, ни один из них даже не пере-
листал раньше «1пзШиНо геП^юшз СКпзНа-
пас» Кальвина. Иначе они, без сомнения, при-
шли бы в ужас, настолько там четко и повели-
тельно говорилось о том, на какую полноту вла-
сти для проповедника в обгцине претендует «1&1е
СаПиз». «Необходимо ясно охарактеризовать
власть, которой должны быть облечены проповед-
ники церкви. Поскольку они являются распоря-
дителями и провозвестниками слова божьего, они
могут рисковать всем и принуждать всех великих
и сильных мира сего склоняться перед величием
господа и служить ему. Они имеют право прика-
зывать всем от мала до велика, устанавливать бо-
жественные правила и разрушать царство сата-
ны, защищать агнцев и истреблять волков, уве-
щевать и наставлять покорных, обвинять и унич-
тожать противников. Они могут схватить и воль-
ны отпустить, могут метать громы и молнии, но
все это согласно слову божьему».

Несомненно, что слова Кальвина — «проповед-
ники имеют право приказывать всем от мала до
велика» — господа советники упустили из виду,
ипаче они никогда не отдались бы столь опромет-
чиво в руки этого деспота. Не имея представле-
ния о том, что французский эмигрант, которого
они призвали в свою церковь, с самого начала ре-
шил стать властителем города и государства,
они предоставили ему должность и положение.
По с этого дня их собственной власти пришел
конец, поскольку в силу своей неукротимой энер-
гии Кальвин будет захватывать всо, будет на-
стойчиво претворять в жизнь свое всеобщее
требование и тем самым превращать демокра-
тическую республику в теократическую дккта
гуру.

Уже первые мероприятия обнаруживают даль-
новидную логику и целеустремленную решимость
Кальвина «Когда я впервые пришел в эту цер-
ковь,— писал он позднее об этом времени в Же-
неве,— там почти ничего не было. Велись пропо-
веди, и только. Разыскивали иконы и сжигали
их. Но Реформации ис существовало, все находи-
лось в беспорядке». А Кальвин — прирожденный
гений порядка: все беспорядочное и бессистемное
противоречит его математически точной патуре.
Если хочешь воспитать в людях новую веру, то
сначала следует дать им возможность узнать, во
что они должны верить и что признавать. Они
должны четко различать, что можно и чего нель-
зя; всякому царству духа, как и любому земно-
му, нужны свои конкретные границы и свои зако-
ны. Поэтому уже через три месяца Кальвин пред-
ставляет Совету готовый катехизис, в 21 статье
которого с доступной краткостью' формулирует
основные положения нового свашелического уче-
ния, и совет, принципиально одобрив, принимает
этот катехизис в качестве десяти заповедей но-
вой церкви.

Но такой человек, как Кальвин, не позволяет
собе удовлетвориться простым одобрением, он
требует полного послушания, до последней мело-
чи Ему совершенно недостаточно, что учение
сформулировано, ибо вместо с тем все же для
каждого отдельного человека к^к бы сохраняется
некоторая свобода выбора: подчиниться ли уче-
нию и если да. то в какой степени. А Кальвин
никогда и ни в коей мере не терпит свободы в
делах веры и жизни. Он не соглашается отдать
внутреннему убеждению отдельного человека ни
пяди свободного пространства в религиозных и
духовных делах; по его представлению, церковь
не только имеет право, но и должна силой навя-
зывать всем людям авторитарное повиновение и
неумолимо наказывать даже элементарное равно-
душие. «Пусть другие думают иначе, но я пе счи-
таю, что у нашей должности такие уакие рамки,
будто после прочитанной проповеди мы можем спо-
койно сложить руки на коленях, словно уже вы-
полнили тем самым свой долг». Его катехизис
представляет собой не просто наставление в вере,
но государственный закон; поэтому он требует
от совета, чтобы граждане города Женевы, каж-
дый в отдельности, один за другим, принужда-
лись бы официально признавать этот катехизис
и присягать ему. Как школьники, группами по
десять человек со старшими во главе, граждане
должны направляться в собор и там, подняв пра-
вую руку, давать клятву, текст которой зачитывал
вслух государственный секретарь. А тех, кто от-
казывался дать ее, следовало немедленно заста-
вить покинуть город. Ясно раз и навсегда: от-
ныне п стенах Женевы не может жить ни один
гражданин, который в религиозных делах хоть
на волосок отклоняется ог требований и взгля-
дов Жапа Кальвина. В Женеве покончено со
«свободой христианина», которой требовал Лю-
тер, с пониманием религии как дела индивиду-
альной совести Закон победил мораль, а буква
Реформации — ее дух. С тех пор как Кальвин
вступил в город, в Женеве покончено со всякой
свободой, единая воля господствует теперь надо
всеми.

Любая диктатура немыслима и невозможна
без насилия. Кто хочет сохранить власть, должен
иметь средства принуждения, кто хочет повеле-
вать, должен в то же время обладать и правом
карать. А у Кальвина, согласно указу о его
должности, пе было ни малейшего права давать
распоряжения о высылке за религиозные про-
ступки. Советники призвали «1ес1еиг де 1а
8ат1е Езспр^иге» — излагать писание верую-
щим, проповедника — проповедовать и наставлять
общины в истинной вере в бога Но право нака-
зывать юридические и нравственны* проступки
граждан они, вполне естественно, полагали со-
хранить за собой. Ни Лютер, ни Цвингли, ни-
какой другой реформатор не попытались до сих
пор оспорить у гражданских властей это право
н самую власть; по Кальвин, как авторитарная
натура, сразу же применяет свою огромную волю,
чтобы низвести роль магистрата до простого ис-
полнителя его приказов и распоряжений А так
как Кальвин не обладает для этого законными
средствами, он создает их по собственному праву,
вводя отлучение от церкви с гениальной изворот-
ливостью превпащает он религиозное таинство
причащения в личное средство власти и принуж-
дения. Ибо кальвинистский проповедник допус-
тит к <:пище господней» исключительно того, чье
нравственное поведение покажется ему лично не
вызывающим сомнений. А с тем, кому проповед-
ник откажет в причащении — и здесь проявляет-
ся вся мощь этого оружия,— с тем покончено и в
гражданском смысле. Никто не смеет больше раз-
говаривать с ним, что-нибудь продавать ему или
покупать у него; том самым предписанная рели-
гиозной властью и якобы только церковная мера
тотчас оборачивается бойкотом в общественной и
деловой жизни; если затем отлученный все ешо
пе капитулирует, а отказывается совершить пред-
писанное священником публичное покаяние, то
Кальвин распоряжается выслать его. Противник
Кальвина, будь он даже самым уважаемым граж-
данином, не сможет после этого долго жить в
Женеве, отныне гражданское существование того,
кто навлзк на себя ненависть духовенства, на-
ходится под угрозой.

С згой молнией в руках Кальвин может пора-
зить всякого, кто оказывает ему сопротивление,
одним-единственным смелым приемом он зажал
в кулаке огненные и громовые стролы, которые
прежде не сумел метнуть ни разу епископ горо-
да. Ибо в католицизме надо было все-таки прой-
ти бесконечный путь по инстанциям, от высоких
к самым высоким, прежде чем церковь решалась
открыто изгнать одного из своих членов. Отлуче-
ние не зависело от отдельного человека и было
полностью свободно от его произвела. Кальвин
же, целеустремленный и неумолимый в своей
жажде власти, изо дня в день легко передавал
это право отлучения от перкви в руки проповед-
ников и консистории, он превратил эту ужасную
угрозу в почти регулярное наказание и как пси-
холог, точно определивший результат воздейст-
вия террора, неизмеримо увеличил свою личную
власть с помощью страха перед этим наказани-
ем. Правда, магистрату еще удается с трудом по-
становить, что прпчащение должно совершаться
только раз в три месяца, а не ежемесячно, как
этого требовал Кальвин. Но уже никогда боль-
ше Кальвин не позволит вырвать у него самое
сильное оружие, поскольку лишь благодаря ему
может он начать свое кровное дело: борьбу за
полноту власти.

Чаше всего требуется некоторый срок, пока
народ начнет замечать, что за временные пре-
имущества диктатуры, ее более строгую дисцип-
лину и повышенную действенность коллективной
мощи всегда бывает заплачено ценой личных
прав людей и что каждый новый закон неизбеж-
но принимается в обмен на старую свободу. Так
и в Женеве лишь постепенно пробуждается это
сознание. С открытым сердцем горожане согла-
сились провести Реформацию, добровольно собра-
лись они на рыночной площади, чтобы как сво-
бодные люди, поднятием рук, объявить себя сто-
ронниками новой веры. Но все-таки ил. республи-
канская гордость возмущается против того, чтобы
их группами по десять человек гнали по городу,
как сосланных на галеры, под стражей в церковь
для принесения торжественной присяги каждому
параграфу господина Кальвина. Не для того они
одобрили строгую реформу нравов, чтобы теперь
этот новый проповедник ежедневно мог грозить им
изгнанием и отлучением только за то, что однаж-
ды они весело пели за стакапом вина или носили
одежду, которая показалась господам Кальвину
или Фарелю слишком пестрой или чересчур пыш-
ной. И кто же они, наконец, эти люди, которые
так властно ведут себя — начинает вопрошать на-
род. Это граждане Женевы? Это старейшие ко-
ронные жители, которые заботйлись о величии и
богатстве города, испытанные патриоты, столетия-
ми связанные родственными узами с лучшими
семьями? Нет, это недавние беженцы, пришедшие
из другой страны, из Франции. Их радушно при-
няли. обеспечили пропитанном и хорошо оплачи-
ваемым местом, а теперь этот сын сборщика на-
логов из соседней страны, который сразу же пе-
ретащил с собой на теплое местечко своего брата
и зятя, осмеливается оскорблять их, делать вы-
говор им, коренным гражданам! Он, эмигрант,
ими жо па злаченный служащий, берет на себя
смелость определять, кому позволено оставаться
в Женеве, а кому пет.

Всякий раз в начале диктатуры, пока свобод-
ные души еще не порабощены, а независимые
не изгнаны, сопротивление имеет определенную
силу: настроенные по-республикански открыто
заявляют в Женеве — они и не думали о том, что-
бы позволить отчитывать себя, «будто они улич-
ные разбойники» Все улицы, прежде всего Не-
мецкая, отказываются дать требуемую клятву,
они ропщут громко и возмущенно, что не будут
присягать и не оставят свой родной город по при-
казу этих приблудных французских голодранцев.
Все-такл Кальвину удается вынудить преданный
ему «Малый совет», чтобы тот действительно по-
карал высылкой отказавшихся дать клятву, но
непопулярную меру больше не отваживаются
проводить в жизнь, а результат новых выборов
ясно показывает, что большинство города начало
противиться произволу Кальвина. Его ярые при-
верженцы теряют преимущество в поьом Сопоте
в 1538 году, демократия в Женеве сумела еще раз
противопоставить свою волю авторитарным пре-
тензиям Кальвиля.

2ЛЗ
Кальвин слишком стремительно двинулся впе-
ред. Политические идеологи вечно недооценивают
сопротивление, заложенное в инертности челове-
ческой натуры, опи полагают, будто решающие
нововведения в реальном мире можно осущест-
вить так же быстро, как в рамках их умствен-
ных построений. Разум должен был бы подска-
зать сейчас Кальвину действовать мягче, пока
оп снова не завоевал на свою сторону светские
власти, так как с делом его пока еще обстоит бла-
гополучно; и вновь избранный соьст выражает по
отношению к ному лишь осторожность, а не
враждебность. Даже самые крайние его против-
ники за этот короткий срок вынуждены были
признать, что фанатизм Кальвина основан на не-
преклонной воле к укреплению нравственности,
что у этого неистового человека речь идет нс о
мелком честолюбии, а о великой идее. К тому же
Фарель, его собрат по борьбе,— все еще идол мо-
лодежи и улицы; поэтому напряжение легко мож-
но было смягчить, если бы Кальвин проявил не-
много дипломатического благоразумия и приспо-
собил свои остро радикальные требования к бо-
лее осторожным взглядам бюргерства.

Но в этом вопросе наталкиваешься на гранит-
ную основу натуры Кальвина, на его железную
непреклонность. На протяжении всей жизнп не
было ничего более чуждого этому безграничному
фанатику, нежели компромиссы. Кальвин не
признает среднего пути — только единственный,
свой. Он признает только все или ничего, а бсо-
лютная власть или абсолютное неприятие. Он ни-
когда не идет на компромисс, ибо быть правым —
настолько характерная его особенность, что он
совершенно не донимает, не представляет себе,
что кто-то тоже может быть по-своему прав. Для
Кальвина аксиома, что только он может учить,
а другие — учиться у него; с самой искренней
убежденностью он говорит буквально следующее:
«То, чему я учу, я получил от бога, и аю прида -
ет силы моей совести». С ужасной, безграничной
самоуверенностью он считает свои утверждения
равными абсолютной истине — «О1еи т’а ГаЛ 1э
^ггсе де дес1атег се чп’ез! Ьоп е1 шаиуатз»1,—
и всякий раз этот одержимый снова бывает огор-
чен и потрясен, если кто-нибудь осмеливается
выразить мнение, противоположное его собствен-
ному. Противоречие уже само по себе вызывает
у Кальвина что-то вроде нервного припадка, ду-
ховная чувствительность глубоко влияет на ор-
ганизм, желудок бунтует и выбрасывает жолчь,
а если еще противник умеет дельно и разумно
изложить свои возражения, то уже один факт,
что он осмеливается думать иначе, превращает
его для Кальвина в личного смертельного врага и,
кроме того, во врага мира, врага господа. Змея-
ми, которые шипят на него, собаками, которые
на него рычат, бестиями, негодяями, слугами са-
таны — так этот человек, подчеркнуто сдержан-
ный в личной жизни, называет видных гумани-
стов и теологов своего времени; любое возраже-
ние, даже совершенно академическое по форме,
сразу же воспринимается Кальвином как оскорб-
ление «чести господа» в лице «его слуги», а ког-
да один из проповедников церкви св. Петра от-
важился выразиться ад регзопат1 2 как о чело-

1 «Бог даровал мне милость провозглашать, что
сеть добро, а что — зло» ($р.).

2 о личности. применительно к данной личности
(лат.).
веке властолюбивом — сразу же было заявлено,
что «церковь Христова находится под угрозой».
Побеседовать с кем-нибудь с глазу па глаз —
означает для Кальвипа только, что собеседник
должен признать и принять его мнение: ни разу
в жизни этот обычно трезво мыслящий разум не
усомнился в своем исключительном праве толко-
вать слово божье и быть единственным, кто по-
знал истину. Но именно благодаря этой стойкой
вере в самого себя, благодаря этой пророческой
одержимости самим собой, этой безграничной мо-
номании, Кальвин оказался правым в реальной
жизни; секрет его политического успеха объясня-
ется исключительно этой его упорной непоколе-
бимостью, этой железной, нечеловеческой твердо-
стью. Человечество, постоянно подвергающееся
внушению, никогда не подчиняется терпимым и
справедливым, а всегда только великим одержи-
мым, у которых хватало смелости провозглашать
свою истину как единственно возможную, а свою
волю — как основную формулу мирового закона.

На Кальвина не производит ни малейшего впе-
чатления, что большинство нового городского со-
вета настроено против него и в -самой вежливой
форме дает ему пенять, что ради сохранения ми-
ра ему следовало бы отказаться от своей дикой
угрозы и отлучения и присоединиться к более
мягкой позиции бернского синода; но такие
упрямцы, кек Кальвин, не приемлют легкого ми-
ра, если для этого необходимо уступить хотя бы
в одном пункте. Для его авторитарной натуры
совершенно невозможен никакой компромисс, и,
когда магистрат возражает ему, Кальвин, тре-
бующий ото всех безусловного подчинения лю-
бой власти, ни минуты не сомневаясь, сам стаио-
вится революционером по отношению к власти,
стоящей над ним. Он открыто поносит с кафедры
«Малый совет» и заявляет, «что предпочел бы
умереть, чем отдать священное тело господа на
поругание» Другой священник в церкви называ-
ет городской совет «собранием пьяниц»; окруже-
ние Кальвина, твердое и незыблемое, как камен-
ная глыба, дает отпор власти.

Магистрат не может терпеть такого провока-
ционного неповиновения проповедников своему
авторитету. Вскоре он издает недвусмысленный
указ: в будущем не злоупотреблять кафедрой для
политических целей, а использовать ее исключи-
тельно для проповеди слова божьего. Но посколь-
ку Кальвин и его сторонники хладнокровно игно-
рируют это официальное приказание, не остает-
ся ничего иного, как запретить проповедникам
подниматься на кафедру; самого агрессивного сре-
ди них, Курто, даже арестовывают за открытое
подстрекательство к мятежу. Так была объявлена
открытая война между церковной и государствен-
ной властью, и Кальвин решительно принимает
ее. В сопровождении своих приверженцев он про-
никает в собор св. Петра и упрямо поднимается
на запретную кафедру. Но поскольку сторонники
и противники обеих партий с мечами ломятся в
церковь: одни — чтобы добиться запрещенной
проповеди, другие — чтобы пометать ей, возни-
кает ужасающее столпотворение, и дело чуть бы-
ло пе дошло до кровопролития. Это исчерпало
терпение магистрата. Он созывает высший орган,
Большой совет двухсот, и ставит вопрос о том,
ье следует ли уволить со службы Кальвина и
других проповедников, которые упрямо пренебре-
гали приказами магистрата. Подавляющее боль-
шинство отвечает согласием. Мятежзоо духовен-
ство отстраняется от должностей и получает при-
каз покинуть город в течение трех суток. Нака-
зание изгнанием, которым Кальвин в течение
последних полутора лет угрожал стольким жите-
лям этого города, теперь постигло его самого.

Первый штурм Женевы Кальвину не удался.
Но в жизни диктатора подобная неудача ничего
не означает. Напротив, окончательному возвыше-
нию неограниченного властителя почти неизбеж-
но предшествует такое драматичное поражение.

Для политика нет ничего более важного, чем
время от времени отступать на второй план, по-
тому что именно благодаря своему отсутствию он
становится легендой; прославляющая молва буд-
то облако парит вокруг его имени, а когда он
возвращается, его встречают стократно усиливаю-
щимся напряжением ожидания, которое как бы
возникло из воздуха, без его участия История
показала, что почти все народные герои завоевы-
вали огромную эмоциональную власть над своей
нацией благодаря изгнанию. То же произошло и
с Кальвином.

Конечно, в период изгнания Кальвин многим
кажется конченым человеком. Его организация
разгромлена, его дело полностью потерпело не-
удачу, а от успехов но осталось ничего, креме
воспоминания о его фанатическом стремлении к
порядку и нескольких дюжин покинутых друзей.
Но, как и всем политическим деятелям, которые,
вместо того чтобы заключать, соглашения, в
опасный момент делают решительный шаг назад,
на помощь Кальвину приходят, ошибки и его по-
следователей; и противников. Вместо Кальвина
и Фареля, личностей весьма представительных,
магистрат с трудом нашел несколько сговорчи-
вых проповедников, которые, опасаясь, что из-за
строгих мер они станут неугодны пароду, пред-
почли совсем отпустить вожжи, вместо того что-
бы сильно их натянуть. При них проведение Ре-
формации в Жеиево, столь энергично, даже че-
ресчур энергично начатое Кальвином, вскоре за-
стопорилось, и гражданами города овладевает та-
кая неуверенность в религиозных делах, что от-
мененная католическая церковь постепенно об-
ретает былую силу и пытается с помощью
умных посредников снова обратить Женеву в
римскую веру Ситуация становится все более
критической; постепенно те же самые привер-
женцы реформатской церкви, для которых Каль-
вин был слишком жестким и строгим, начинают
беспокоиться и спрашивать себя, но было ли та-
кое железное повиновение в конце концов все-
таки более желательным, чем грозяший хаос. Все
больше граждан и даже некоторые из прежних
противников настаивают на возвращении изгнан-
ного, и, наконец, магистрат пе ьидит иного выхо-
да, кроме как последовать всеобщему желанию
народа. Первое послание п письмо к Кальвину —
еще слабые и осторожные запросы, но вскоре они
становятся болсо открытыми и настоятельными.
Приглашение явно превращается в просьбу: со-
вет вскоре будет писать не «топж'еиг» Кальви-
ну, чтобы тот вернулся для спасения города, а
уже «тайге» Кальвину; наконец, беспомощные
члены совета прямо-таки на коленях просят «доб-
рого брата и единственного другал снова принять
место проповедника и уже добавляют обешапио
«так вести себя го отношению к нему, что у него
будут основания остаться довольным».

Если бы Кальвин обладал слабым характером
и его устраивал дешевый триумф, то он мот бы
удовольствоваться тем, что его с такими мольба-
ми призвали обратно в город, откуда с прозрением
выгнали два года назад. Но для того, кто жаждет
получить все, и иногда но бывает достаточно ча-
сти, а для Кальвина, в этом самом святом его де-
ле речь идет не о личном тщеславии, но о побе-
де авторитета. Сн не хочет, чтобы какая-нибудь
власть опять чинила ему препятствия; если он
вернется, в Женеве можно будет сохранить толь-
ко одну законную власть — его. Пока город со
связанными руками не отдаст себя в его полную
собственность и не объявит себя обязанным под-
чиняться, Кальвин отвергает всякие предложения
и с намеренно преувеличенным отвращением
долгое время отправляет назад настоятельные
призывы. «Я в сто раз охотнее пойду ₽а смерть,
чем опять начну эти прежние мучительные стыч-
ки»,— пишет он Фарелю. Он не делает ни одного
шага навстречу своим бывшим противникам. Ког-
да же, наконец, магистрат стал ка коленях умо-
лять Кальвина вернуться, даже его ближайший
друг Фа рель теряет терпение и пишет ему: «Ты
ждешь, чтобы в конце концов и камни звали те-
бя?» Но Кальвин остается твердым, пока Женева
не сдается на милость и немилость победителя.
Только когда они дали клятву придерживаться
его катехизиса и требуемой им «дисциплины»,
когда советники направили смиренные письма в
город Страсбург и по-братски умоляли тамопших
граждан, чтобы те все-таки отпустили к ним это-
го незаменимого человека, лишь когда Женева
унизилась не только пород ним, а перед всем
миром, Кальвин сдался и объявил, наконец, о
своем согласии принять старую должность с но-
вой полнотой власти.

Женева готовится к вступлению Кальвина, как
побежденный город к вступлению завоевателя.
Будет сделано все мыслимое, чтобы унять его не-
годование. Спешно вводятся в действие прежние
строгие эдикты, только чтобы Кальвин нашел
свои религиозные приказы уже осуществленны-
ми, члены Малого совета лично занимаются выбо-
ром подходящей квартиры с садом для долго-
жданного гостя и приготовлением необходимой
обстановки. В соборе св. Петра специально пере-
страивается старая кафедра, чтобы она была бо-
лее удобной для его выступления, а фигуру Каль-
вина постоянно видели бы все присутствующие.
Почесть следует за почестью- еще до того, как
Кальвин смог выехать из Страсбурга, ему на-
встречу высылают глашатая, чтобы тот уже в до-
роге приветствовал его от имени города, а семье
готовят торжественную встречу за счет горожан
Наконец, 13 сентября дорожная карета прибли-
жается к воротам Корнавеп, и сразу же собира-
ются большие толпы людей, чтобы с ликованием
ввести возвратившегося в стены города. Теперь
город у Кальвина в руках, мягкий и податливый,
как глина, и он не отступит до тех пор, пока не
создаст из него искусного произведения вопло-
щенной мысли. С этого часа их больше нельзя от-
делить друг от друга — Кальвина и Женеву, дух
и форму, творца и творение.
«Ш5С1РЫМЕ»

С того часа, как этот сухопарый, суровый че-
ловек в черной ниспадающей рясе священника
вступил в город через ворота Корнавен. начи-
нается один из самых примечательных экспери-
ментов всех времен: государство, дышащее с
помощью бесчисленных живых клеток, должно
превратиться в застывший механизм, а зарод со
всеми своими мыслями и чувствами — в единую
систему; это первая попытка полной унифика-
ции, которая предпринимается здесь, в Европе,
во имя идеи. С демонической серьезностью, с хо-
рошо продуманной систематичностью приступает
Кальвин к своему дерзкому плану — создать в
Женеве первый вариант царства божьего на зем-
ле: общество без земной подлости, без корруп-
ции, беспорядка, пороков и грехов, истинный но-
вый Иерусалим, откуда должно исходить спасе-
в ие всего земного — отныне только эта единст-
венная идея определяет его жизнь, а его жизнь
в свою очередь служит только этой единственной
идее. Необычайно серьезно, невероятно честно
относится этот железный идеолог к своей вели-
кой утопии, и за четверть века своей духовной
диктатуры Кальвин никогда пе усомнился в том,
что, беспощадно лишая людей всякой индивиду-
альной свободы, он только помогает им. Ибо этот
благочестивый деспот полагал, что с помощью
всех своих требований и невыносимых сверхтре-
боваяий он не добивается от людей ничего иного,
кроме обязанности жить правильно, то есть в
соответствии с волей и законом божьим.

Это в самом дело звучит очей! просто и не-
опровержимо. Но как узнать эту волю бога?
И где найти его указание? В Евангелии, оттекает
Кальвин, и только в Евангелии. Там, в вечно жи-
вом писании дышит и живет воля и слово божье.
Не случайно сохранились для потомков святые
книги. Господь ясно выразил свой завет в слове,
чтобы заповедь легко воспринималась и доходила
до самого сердпа. Это Евангелие существовало до
церкви и стоит выше церкви, и нет никакой дру-
гой истины по ту сторону писания и вне его,
«сп беЬогз е( аи де1а» Поэтому в истинно хри-
стианском государстве слово Библии, «1а раго1е
бе □1еи»1, следует считать единственной нормой
морали, мышления, веры, прана и жизни, так как
в этой книге содержится вся мудрость, вся спра-
ведливость, вся истина. Библия для Кальвина —
альфа и омега, любое решение любых дел основы-
вается на начертанном в ней слове.

Делая слово писания высшей инстанцией для
всякого земного деяния, Кальвин, кажется, по
сути дела, лишь повторяет хорошо известное пер-
воначальное требование Реформации. Но в дей-
ствительности он делает О1ромный шаг за ее пре-
делы и даже совсем отходит от первоначального
круга ее идей. Ведь Реформация началась как
движение за духовно-релпгиозную свободу, она
хотела открыто вложить Евангелие в руки каж-
дого человзка; не папа римский и соборы, а ин
дивидуальпыо убеждения должны были формиро
вать свое христианство. Но Кальвин снова беспо
шадно отнимает у человека эту провозглашенную
Лютером «свободу христианина», как и любой
другой вид духовной свободы; лично ему слово
божье совершенно ясно, следовательно, он по дек

1 «слово божье» (фр).
татарски требует покончить со всяким другим
толкованием и превратным пониманием божест-
венного учения; чтобы не дрогнула церковь, сло-
во Библии должно «оставаться» непоколебимым,
как каменные опоры храма. Огныве оно должно
действовать и изменяться нс как 1о&оз зрегта-
Икоз1, как вечно творящая и преобразующая се-
бя истина, а как раз и навсегда запечатленная
в толковании Кальвина.

Этим требованием Кальвина вместо папской
ортодоксальности с!е Гас(о2 вводится новая, про-
тестантская, и ату новую форму догматической
диктатуры по праву назвали библиократией. Ибо
одна-единственная книга является сейчас ч Же-
неве господином и судьей, богом и законодателем,
а ее проповедник — единственным авторитетным
толкователем этого закопа. Он — «судья» в духе
Моисеевой Библии, и его власть над правителями
и пародом неоспорима. Теперь не магистрат и
гражданское право, а только истолкованная кон-
систорией Библия определяет, что позволено и
что запрещено, и горе тому, кто осмелится хотя
бы в мелочи не повиноваться этому принужде-
нию! Ибо всякого, кто воспротивится диктатуре
проповедников, будут судить как бунтовщика
против бога, а комментарий к Священному пи-
санию вскоре будут писать кровью.

Все диктатуры начинаются с идеи. Но всякая
идея обретает форму и окраску лишь благодаря
тому человеку, который ее осуществляет. Учение
Кальвина как духовное творение неизбежно

1 жпвотворпое слово /древнггреч.).

’ фактически (лат	,
должно походить обличьем на своего творца, и
нужно только взглянуть на его внешность, что-
бы предвидеть' оно будет более суровым, мрач-
ным и недружелюбным, чем какое-либо толкова-
ние христианства до этого. Лицо Кальвина напо-
минает карстовый рельеф, один из тех уединен-
ных, потусторонних скалистых пейзажей, в чьей
безмолвней замкнутости присутствует лишь бог,
но нет ничего человеческого. Этот нодобрый, уны-
лый облив аскета без возраста лишен всего, что
обычно делает жизнь плодотворной, наполнен-
ной, радостной, цветущей, теплой и чувственной.
Все жестко и некрасиво, угловато и дисгармонич-
но в этом угрюмо-удлиненном овале: узкий и
строгий лоб, под которым как тлеющие угли мер-
цают два глубоких и утомленных глаза, острый
крючковатый нос, властно возвышающийся меж
цу впалыми щеками, узкий, как ножом прорезан-
ный, рот, который мало кто видел улыбающимся.
Теплый румянец не просвечивает сквозь морщи-
нистую, сухую, пепельною цвета, иссохшую ко-
жу; будто бы внутренняя лихорадка как вампир
высосала кровь из щек — такого серого цвета мор-
щипы на них, такие они болезненные и блеклые,
кроме тех коротких секунд, когда гнев охватыва-
ет их огнем лихорадочных пятеп. Напрасно длин-
ная ниспадающая борода библейского пророка
(в этом ему послушно подражают все ученики и
последователи) пытается придать этому желчно-
му и желтому лицу видимость мужественной си-
лы. Да и борода эта лишена густоты и силы, она
не низвергается мощно, как у бога-отца, а закру-
чивается тонкими прядями — печальная поросль,
взошедшая на каменистой почво.

Горячий, легко приходящий в возбуждение,

ЗА2
сожженный и истощенный собственный! духом —
таким выглядит Кальвин на изображениях, и хо-
чется уже посочувствовать этому переутомлен-
ному, перенапрягшемуся человеку, изнуренному
своим собственным усердном, но, переведя взгляд,
вдруг пугаешься его рук —жутких рук кррысто-
любда, этих исхудавших, лишенных мышц и дзе-
та рук, которые холодно и сильно, как когти, уме-
ют цепко держать своими жесткими, жадными
пальцами все, что они однажды смогли ухватить.
Невозможно представить себе, чтобы эти костля-
вые руки когда-нибудь нежно играли цветком,
ласкали теплое тело женщины; чтобы они сердеч-
но и радостно протянулись навстречу другу; это
руки неумолимого человека, по пим одним угады-
ваешь большую и жестокую силу господства и
выдержки, которая исходила от Кальвина на про-
тяжении всей жизни.

Какое мрачное, безрадостное, накос одинокое
и отталкивающее лицо, да, впрочем, и весь облик
Кальвина! Непостижимо, чтобы кто-нибудь захо-
тел видеть портрет этого непреклонного, требую-
щего и предостерегающего человека на стене
своей комнаты: дыхание стало бы холоднее, если
бы постоянно чувствовался бдительно наблюдаю-
щий за чьими-то ежедневными делами взгляд это-
го человека, наиболее чуждого радости из всех
людей. Можно предположить, что веряее всего
изобразил бы Кальвина Сурбаран: в фанатич-
ной испансксй манере, как он писал аскетов и
анахоретов, темное на темпом, простившихся с
миром и обитающих в пещерах, с книгой перед
собой, всегда с книгой и еще, цожалуп, с чере-
пом или крестом, как единственными символами
духовно-рели! иозной жизни; а ц окру г холодное и
черное, неприступное одиночество. Ибо всю жизнь
вокруг Кальвина существовало это почтительное
холодпое пространство неприступности. С ранпей
юности он одевается только в безжалостное чер-
ное. Черный берет уменьшает лоб — наполовину
капюшон монаха, наполовину шлем воина, черпая,
широкая, ниспадающая до пола мантия — одеяние
судьи, который должен неустанно наказывать лю-
дей, одеяние врача, который должен вечно исце-
лять их грехи и язвы. Черный, всегда черный,
всегда цвет серьезности, смерти и неумолимости.
Едва ли Кальвин когда-нибудь носил что-то кро-
ме символа своей должности, ведь он хотел, что-
бы другие видели и боялись его только как слу-
жителя бога, только в одеянии долга, а не лю-
били как человека, как брата. Но, суровый по от-
ношению к миру, он был таким же и но отно-
шению к самому себе. Всю жизнь он держал
свою плоть в строгости, питался лишь самым не-
обходимым и на досуге предпочитал заботиться о
духе, а не о теле. Он спал ночью три, самое боль-
шее — четыре часа, ел только один раз в день, да
и то наскоро, за раскрытой книгой. И ни прогул-
ки, ни игры, ни радости, ни отдыха, а главное —
никогда настоящего наслаждения: в своей фана-
тичной преданности духу Кальвин с наслаждени-
ем всегда только действовал, думал, писал, рабо-
тал, боролся, но никогда не жил и часа для себя.

Эта абсолютная бесчувственность наряду с
извечным отсутствием молодости — самая харак-
терная существенная чорта Кальвина; неудиви-
тельно, что она стала и наиболее опасной для
его учения. Ибо в то время как другие реформа-
торы верят, что самым добросовестным образом
служат б<лу, когда они с благодарностью прини-
мают из его рук все дары жизни, в то время как
они, от природы здоровые нормальные люди, ра-
дуются своему здоровью и способности наслаж-
даться, в то время как Цвингли в первом же
своем приходе оставляет внебрачного ребенка, а
Лютер однажды шутя сказал: «Если не в духе
жена, то сойдет и служанка», в то время как
они смело пьют, чревоугодничают и веселятся, у
Кальвина все чувственное подавлено или присут-
ствует в виде неясного следа. Как фанатичный ин-
теллектуал он в полной мере самовыражается в
слове и духе; только логически ясное является
для него истинным, он понимает и термит лишь
упорядоченность и не выносит выходящее за ее
рамки. Его фанатичная рассудочность никогда не
требовала е не получала радости ни от чего, что
опьяняет,— ни от випа, ни от женщины, ни от
искусства, ни от каких божественных даров на
земле. Единственный раз, когда он сватался, что-
бы удовлетворить требования Библии, сватовство
происходило так до смешного холодно и деловито,
как будто речь шла о заказе на книгу или о но-
вом берете. Вместо того чтобы поискать само-
му, Кальвин поручает своим друзьям выбрать
ему подходящую супругу, и при этом, яростный
враг чувственности, он чуть было не нарывается
на весьма легкомысленную девицу. Наконец, ра-
зочарованный, он женится на вдове обращенного
им анабаптиста, но ему судьбой отказано быть
счастливым самому или сделать счастливым дру-
гого. Единственный ребенок, которого родила ему
жепа,— нежизнеспособен, так и хочется сказать:
само собой разумеется, потому .что был зачат та-
кой водянистой кровью и со столь ледяными чув-
ствами. Он умирает через несколько дней, а ког-
да вскоре после этого жена оставляет Кальвипа
вдовцом, то тем самым для тридцатишестилетне-
го человека ужо раз и навсегда покончено не
только с супружеством, но и с женщинами. До
своей смерти, то есть еще на протяжении лучших
для мужчины двадцати лет, этот добровольный
аскет больше никогда не коснется другой женщи-
ны, будучи предан духовному, религиозному,
«учению»

Но тело человека, так же как и его дух, тре-
бует своего развития и жестоко карает того, кто
его насилует. Каждый орган бренного тела ин-
стинктивно стремится полностью осуществить то,
к чему он предназначен природой. Поэтому кровь
хочет быстрее бежать, сердце — сильнее стучать,
легкие — кричать от радости, мускулы — двигать-
ся, семя — извергаться, а против того, кто по-
стоянно сознательно тормозит эту жизненную си-
лу и сопротивляется ей, органы в конце концов
восстают.

Тело Кальвина жестоко отомстило своему гос-
подину: чтобы доказать свое существование ас-
кету, который обращается с ними так, как будто
их кет, нервы изобретают для своего деспота по-
стоянные мучения, и, вероятно, немногие люди
умственного труда так сильно страдали когда-ни-
будь на протяжении жизпи от возмущения своего
организма, как Кальвин. Непрерывно один пе-
дуг сменяет другой, почти каждое письмо Кальви-
на сообщает о новом коварном приступе новых
неожиданных болезней. То это мигрени, которые
на несколько дней укладывают эго в постель, за-
тем снова боли в желудке, головные боли, гемор-
рои, колики, простуды, нервные судороги и кро-
воизлияния, камни в желчном пузыре и карбук
нуды, резкое повышение температуры и снова
озноб, ревматизмы и заболевания мочевого пузы-
ря. Врачи должны постоянно наблюдать его, так
как в этом нежном, хрупком теле нет ни одного
органа, который бы коварно не причинял ему бо-
ли и страдания И однажды Кальвин, горько се-
туя, пишет: «Моя жизнь подобна непрерывному
умиранию»

Но этот человек выбрал девизом выражение:
«рег шейгаш дейрегаНопеш ргогитреге соп-
уепИ» — с возрастающей силой вырываться из
глубин отчаяния; демоническая духовная энер-
гия этого человека не позволяет пропасть ни еди-
ному часу работы. Постоянно обремененный сво-
им организмом, Кальвин снова и снова доказы-
вает ему превосходство духа; если оп в лихорад-
ке не может подняться на кафедру, то приказы-
вает нести себя на носилках в церковь, чтобы
вести там проповедь. Если он вынужден пропу-
стить заседание совета, то члены магистрата со
бираются на совет в его доме. Если он в лихорад-
ке лежит в постели, покрыв зябнугпее, сотрясае-
мое ознобом тело четырьмя-пятью согретыми
одеялами, то рядом сидят два или три помощни-
ка, которым он попеременно диктует. Если он
едет на один день к друзьям в недалекое поме-
стье, чтобы глотнуть более свежего воздуха, то
секретари сопровождают его в карете, и сразу
поело приезда посыльные начинают сновать в
город и обратно. И он снова борется за перо, сно-
ва начинается работа. Невозможно представить
себе не занятого делом Кальвина, этого гения
прилежания, который на протяжении практиче-
ски всей жпзки трудился без единого перерыва.
Еще спят дома, еще не настало утро, а на Кие
(1е Скгпоте»1 уже горит лампа над его рабочим
столом, и наоборот, далеко за полночь, когда
все давно уже отправились на покой, в его ок-
но все еще горит этот как будто вечный свет.
Его работоспособность непостижима, кажется,
будто за него одновременно трудились четыре-
пять умов. Ведь, действительно, этот постоянно
больной человэк одновременно исполнял работу
четырех или пяти профессий. Предоставленная
ему непосредственно должность проповедника в
церкви св. Петра — лишь одна среди многих дол-
жностей, которые оп постепенно захватил бла-
годаря своему истеричному стремлению к вла-
сти. И хотя только напечатанные тома тех про-
поведей, которые он прочитал в церкви, запол-
няют уже стенной шкаф, и хотя писцу до кон-
ца жизни хватит работы только по их переписке,
это все-таки лишь небольшая часть ьсех его тру-
дов. Этот «министр святого слова» единолично
управляет и руководит всеми министерствами
своего теократического государства: как предсе-
датель консистории, которая не принимает без
него пи одного решения, как автор бесчисленных
богословских и полемических книг, как перевод-
чик Библии, как основатель университета и со-
здатель богословского семинара, как постоянный
советник городского совета, как идеолог генераль-
ного штаба во время религиозных войн, как ди-
пломат высшего ранга и организатор протестан
тизма. Он просматривает сообщения проповедни-
ков из Франции, Шотландии, Англии и Голлан-
дии, он налаживает зарубежную пропаганду, с
помощью типографов и распространителей книг

1 улице Каноников (фр.).
создает тайную службу, которая охватывает всю
землю. Он дискутирует с другими лидерами про-
тестантизма, ведет переговоры с князьями и дип-
ломатами. Каждый день, почти каждый час при-
бывает посетитель из-за границы, ни один сту-
дент, ни один молодой теолог не проезжает че-
рез Женеву, пе обратившись к нему за советом
или не засвидетельствовав ему своего почтения.
Его дом — как почтамт и постоянное справочное
бюро по всем государственным и частным вопро-
сам; со вздохом он пишет однажды, что не мог
бы вспомнить за время своей деятельности и
двух часов, когда бы ему не мешали. Ежедневно
из самых дальних стран, из Венгрии и Польши,
приходят письма ст его доверенных людей; в то
же время еще и забота о спасении душ требует
бесчисленных личных советов тем, кто обращает-
ся к нему за помощью. То эмигрант хочет посе-
литься и перевезти сюда свою семью: Кальвип
собирает деньги, ищет для него пристанище и
средства для пропитания. Один хочет жениться,
другой — расторгнуть брак: оба пути ведут к
Кальвину, ведь ни одно религиозное событие в
Женеве не происходит без его согласия, его со-
вета. Но если бы это стремление к власти огра-
ничивалось собственной епархией, религиозными
делами! Для Кальвина же не существует границ
его власти, потому что как теократ он хочет по-
пытаться подчинить все земное божественному
и религиозному Он властно налагает свою жест-
кую руку на все в государстве, едва ли есть
день, когда в протоколах совета не нашлось бы
пометки: здесь следует сиросить метра Кальвина.
Этот неутомимо зоркий глаз ничего не пропуска-
ет, ничего не упускает, а его неустанному деятель-
ному уму следовало бы удивляться как чуду,
если бы подобный аскетизм духа одновременно
не означал и огромной опасности Ведь тот, кто
так последовательно отказывается в жизни от
личных удовольствий, захочет сделать этот от-
каз—для него самого все-таки добровольный —
законом и нормой для всех других и попытается
естественное для себя навязать другим как не-
свойственное им. Аскет-политик, например, всегда
является самым опасным типом деспота. Тот, кто
сам не живет по человечески полно и радостно,
всегда становится бесчеловечным по отношению
к другим людям.

Но повиновение и безжалостная строгость яв-
ляются подлинным фундаментом кальвинистского
учения. Согласно взглядам Кальвина, человек во-
обще но имеет права идти по жизни с высоко
поднятой головой и чистой совестью, он должен
постоянно пребывать в «страхе господнем», по-
давленный смиренно переносимым чувством не-
поправимого несовершенства. С самого начала пу-
ританская мораль Кальвина отождествляет по-
нятие радостного и непринужденного наслажде-
ния с понятном «греха», а все, что призвано
украсить и оживить наше земное бытие, что при-
звано дать радостное отдохновение душе, возвы-
сить, освободить и облегчить ее — в первую оче-
редь искусство,— эта мораль осуждает как бес-
полезное и опасное излишество. Даже в религи-
озную сферу, которая извечно была связана с
мистикой и обрядами, Кальвин вносит свою соб-
ственную идеологическую целесообразность, из
цоркпи и культа удаляется все без исключения,
что могло бы воздействовать на чувства, умиро-
творять их мягко и неясно, так как истинно ве-


рутощий должен обращаться к боту с душой, но
возбужденной искусством, не опьяненной слад-
ким ладаном, не одурманенной музыкой, не соб-
лазненной красотой якобы благочестивых (а в
действительности богохульных) картин и скульп-
тур. Истина заключается только в ясности, до-
стоверность — только в четком слове божьем. По-
этому вон на церкви «идолопоклонство», картины и
статуи, вон пестрые одеяния, вон требники и
дарохранительницы с алтаря — бог не нуждается
в роскоши. Долой все наслаждения, одурманиваю-
щие душу: никакой музыки, никакой игры на
органе во время богослужения! Даже церковные
колокола должны отпыге в Женеве молчать: ис-
тинно верующему не следует напоминать о его
обязанности с помощью мертвого металла. Благо
честив никогда не проявляется при помощи внеш-
него, при помощи жертв и даров, а только лишь
благодаря внутреннему послушанию; поэтому воп
из церкви торжественные мессы и все церемонии,
вон всо символы и обычаи, конец всем торжест-
вам и праздникам! Кальвин яростно вычеркивает
из календаря все праздничные дни. Ликвидиру-
ются пасха и рождество, отмечавшиеся уже в
римских катакомбах, упраздняются дни святых,
запрещаются старые обычаи: бог Кальвина хо-
чет, чтобы его не чествовали и даже не люби-
ли, но чтобы всегда боялись. Со стороны человека
является высокомерием, если он пытается навя-
зывать себя богу при помощи экстаза и порыве,
вместо того чтобы издалека служить ему в по-
стоянном благоговении. Ибо вот самый глубокий
смысл кальвинистской переоценки: чтобы возне-
сти божественное как можно выше над миром,
Кальвин с невероятной силой подавляет земное,
чтобы предать самое совершенное достоинство
идее бога, он лишает прав и достоинства идею
человека. Этот реформатор-мизантроп никогда не
представлял себе человечество иначе, чем в виде
нечестивой, распутной толпы грешников, и всю
жизнь он с монашзским отвращением и ужасом
возмущался прекрасной, неудержимой, рвущей-
ся из тысяч источников радостью нашего мира.
Как непостижима воля божья,— снова и спова
стенает Кальвин- создать свои творении столь
несовершеппыми и аморальными, вечно склонны-
ми к пороку, неспособными познать божествен-
ное, стремящимися предаваться греху! Всякий
раз, когда он смотрит на своих собратьев, его
охватывает дрожь, и, возможно, ни один из ве-
ликих основателей религии никогда не унижал
достоинства человека столь глубоко и грубо; он
называет его сЪИе тдогпр^аЫе е( {ёгосе»* 1, и
еще хуже, «ппе стдиге»2, а в своем ЯпаИЦГЙоп
ЕЬгёНеппе» пишет буквально следующее: «Если
посмотреть только на природные данные челове-
ка, то с головы до ног в нем не найти даже те-
ни доброты. Все, что хоть немного достойно в нем
похвалы, идет от милости божьей... Вся наша
справедливость — несправедливость, наши заслу-
ги — дрянь, наша слава — позор. А самые лучшие
дела, которые мы творим, все. еще порочны и от-
равлены нечистой плотью и смешаны с грязью».

Тот, кто рассматривает человека в философ-
ском смысле как подобного рода неудачное и не-
лепое создание бога, будучи богословом и полити-
ком, разумеется, никогда не согласится с тем, что

1 «свирепым и необузданным животным» (фр).

1 «сволочью» (фр.).
бог предоставил такому чудовищу хотя бы малей-
шую степень свободы и самостоятельности. Зна-
чит, такое существо, испорченное, и подвергающе-
еся опасности из-за своей жажды жизни, следует
безжалостно взять под опеку, ибо «если человека
предоставить самому себе, то его душа способна
только на зле». Раз и навсегда следует покончить
с самоуверенностью детей Адамовых, полагающих,
будто у них есть какое-то право строить свои от-
ношения с богом и с земным миром в соответст-
вии со своей личностью, и чем суровев ломают
это своеволие, чем больше человека подчиняют
и обуздывают, том лучше для него. Только ке да-
вать никакой свободы, потому что человек всегда
будет злоупотреблять ею! Унижать его с помо-
щью силы перед величием бога! Отрезвлять его
высокомерие и запугивать, пока он безропотно не
вольется в благочестивое и покорное стадо, пока
все исключительное не растворится бесследно в
общем порядке, а индивидуум — в массе!

Для того чтобы столь жестоко лишить лич-
ность прав, по-варварски ограбить ее ради обще-
ства, Кальвин применяет особую методику, зна-
мени! ую «(НзсгрНпе», «церковное повиновение».
И едва ли когда-нибудь, вплоть до наших дпей,
человечеству навязывалась более суровая узда.
С самого начала этот гениальный организатор за-
гоняет свое «стадо», свою «общипу» в сеть из ко-
лючей проволоки параграфов и запретов, так на-
зываемых «ордонансов», и одновременно, чтобы
следить за осуществлением своего морального
террора, основывает собственное ведомство —•
«консисторию», задача которой вскоре определя-
ется в высшей степени двусмысленно: «иаблю-
дать за общиной, чтобы по-пастоящему чтили
бога». Но сфера влияния этой инспекции нравов
только внешне ограничивается религиозной
жизнью Ведь в тоталитарном представлении
Кальвина о государстве земная жизнь и мировоз-
зрение полностью сливаются, и тогда даже са-
мое сокровенное проявление жизни автоматиче-
ски попадает под контроль власти; ищейкам па
консистории, «ап^епз»1, настоятельно предписы-
вается «следить за жизнью каждого». Ничто не
должно ускользнуть от их внимания, и «контро-
лировать следует» не только «произнесенное сло-
во. яо также мнения и взгляды»

Само собой разумеется, с того дпя, когда в
Женеве вводится такой всеобщий контроль, боль-
ше на существует частной жизни. Кальвин од-
ним махом обогнал католическую ипквизицию, ко-
торая все же сначала рассылала своих шпионов и
соглядатаев для получения сообщений или
доносов. Но, согласно мировоззренческой систе-
ме Кальвина, каждый человек постоянно склонен
к злу, и поэтому в Женеве каждого заранее подо-
зревают в грехах, и он должен мириться с над-
зором. Со времени возвращения Кальвина во всех
домах разом открылись дпери, а степы вдруг ста-
ли прозрачными. В любой момент, днем и ночью,
в ворота могут резко постучать, и появится член
религиозной полиции для «досмотра», причем го-
рожанин не может ему помешать. Самый богатый
и самый бедный, самый значительный и самый
мелкий должны по меньшей мере раз в месяц
давать подробный отчет этим профессиональным
шпионам от морали. В ордонансах говорится:
«Следует располагать достаточным временем, что-

1 «бывалым» (фр-).
бы не спеша вести расследование» — и вот убе-
ленные сединами, почтенные, испытанные мужи,
как ученики в школе, должпы позволять часами
проверять себя: хорошо ли сии знают наизусть
молитвы или почему они пропустили хоть одну
проповедь Кальвина. Но и после такого экзамена
по катехизису и рассуждений о морали проверка
отнюдь не закончена. Потому что эта полиция
нравов вмешивается во все. Она ощупывает жен-
ские платья: не слишком ли они длинны или
коротки, нет ли на них лишних оборок или рис-
кованных вырезов; она осматривает прическу: не
чересчур ли замысловато она сооружена, и пере-
считывает кольца на пальцах и туфли в шкафу.
Из комнат идут к кухонному столу — не готовит-
ся ли супчик или кусок мяса сверх единственно-
го дозволенного блюда, не спрятапы ли где-ни-
будь сладости или варенье. А благочестивый по-
лицейский идет по дому все дальше. Он ьлезает
в книжный шкаф: нет ли там какой-нибудь кни-
ги без штампа августейшей цензуры консистории,
он роется в ящиках: не спрятаны ли там икона
или четки. Он выспрашивает слуг о господах, де-
тей— об их родителях. Одновременно он прислу-
шивается к уличному шуму: не поет ли кто-ни-
будь светскую песню, не играет ли на музыкаль-
ном инструменте, или, может быть, предается
дьявольскому пороку веселья. Ибо теперь в Же-
неве постоянно преследуется любая форма раз-
влечений, любой «раШагдше»1, и горе тому граж-
данину, который попадется на том. что зашел од-
нажды после работы в таверну выпить глоток вина
либо развлечься игрой ь крстм млн карты!

1 «раоьраг» (фр.).

12*

ак>
День за днем идет эта охота па людей, и даже в
воскресенье шпионы от морали не делают пере-
дышки. Они опять обходят все переулки, стучат
в каждую дверь и смотрят, не предпочел ли ка-
кой-нибудь лодырь или нерадивый остаться в по-
стели, вместо того чтобы получать духовное на-
слаждение от проповеди господина Кальвина.
А в церкви уже стоит наготове другие согляда-
таи, они доносят на каждого, кто слишком позд-
но входит в храм божий пли хочет раныпо вре-
мени покинуть его. Эти официальные пастыри от
морали вездесущи и неутомимы; вечерами они
прочесывают темные беседки на берегу Роны: не
предается ли какая-нибудь грешная пара невин-
ным ласкам, на постоялых дворах роются в по-
стелях и чемоданах иностранцев. Они вскрывают
каждое письмо, которое посылают из Женевы или
в Женеву, и хорошо организованная бдительность
консистории распространяется далеко за город-
ские стены. В карете, в лодке, на корабле, на
иностранных ярмарках и па соседних постоялых
дворах — повсюду сидят ее платные шпионы;
каждое слово, которое произнес какой-нибудь не-
довольный в Лионе или Париже, неизбежно ста-
новится известным. А вскоре к этим официаль-
ным или платным надсмотрщикам присоединяют-
ся бесчисленные добровольцы, что делает эту
уже самое по себе невыносимую слежку еще бе-
лее невыносимой. Петому что везде, где государ-
ство терроризирует своих граждан, процветает
отвратительное явление — добровольный донос.
Там, где в принципе разрешается и даже поощ-
ряется доносительство, честные в обычных усло-
виях люди из-за страха сама становятся донос-,
чинами; только чтобы отнести от себя подозре-
ние в «яреступлеппи против бога», каждый косо
смотрит на своих сограждан и подсматривает за
ними К тому же «ге.о аеНа раигг», усердие
страха, нетерпеливо опережает всех доносчиков.
И уже через несколько лет консистория могла
бы, по сути дела, прекратить всякий надзор, по-
тому что все граждане стали добровольными конт-
ролерами. Дном и ночью течет мутный иоток до-
носов и поддерживает постоянное движение мель-
ничного колеса церковной инквизиции.

Как в условиях такого постоянного морально-
го террора чувствовать себя уверенным и неви-
новным в нарушении заповедей бога, если Каль-
вин, в сущности, запретил все, что делает жизнь
радостной и желанной? Запрещены театры, увесе-
ления, народные празднества, тапцы и игры в
любой форме; даже такой невинный спорт, как
бег на коньках, вызывает желчное недоброжела-
тельство Калььина. Запрещена всякая иная
одежда, кроме самой скромной, почти монаше-
ской: так, портным запрошено шить по новым фа-
сонам без разрешении магистрата, девушкам в
возрасте до пятнадцати лет запрещено носить
шелковые платья, а после этого — бархатные, за-
прещены платья с вышивкой золотом и серебром,
золотые галуны, пуговицы и пряжки и вообще
всякое употребление золота и украшений из дра-
гоценного металла. Мужчинам запрещено носить
длинные волосы с пробором, женщинам — делать
любы» пышные прически с завивкой, запреще-
ны кафтаны с кружевами, перчатки, оборки и
модная обувь. Запрещено пользоваться носилка-
ми и уоНигев гои1ап!е51. Запрещены семейные

экипажами (фр.).
торжества с участием более двадцати человек,
запрещено во время крестин или помолвок пода-
вать больше определенного числа блюд или сла-
достей, например ьаренья. Запрещено пить иное
вино, кроме местного красного, запрещено про-
износить тосты, запрещены дичь, птица и паште-
ты. Супругам запрещено во время свадьбы или
шесть месяцев спустя делать друг другу подарки.
Само собой разумеется, запрещены всякие вне-
брачные связи; и помолвленным — тоже никакого
снисхождения. Местным жителям запрещено за-
ходить и трактир, трактирщику запрещено пода-
вать иностранцу еду и питье прежде, чем он со-
вершит молитву, а, кроме того, ему строго вме-
няется в обязанность шпионить за своими гостя-
ми, «(ППдеттепЫ следить за каждым подозри-
тельным словом или намерением. Запрещено бел
разрешения печатать книгу, запрещено писать за
границу, запрещено искусство во всех своих фор-
мах, запрещены иконы и скульптуры, запреще-
на музыка. Даже во время благочестивого пения
псалмов ордонансы приказывают «тщательно сле-
дить за тем», чтобы внимание обращалось не на
мелодию, а на дух и смысл слов, так как «бега
следует прославлять только живым словом». От-
ныне некогда свободным гражданам не разреша-
ется даже свободно выбирать имена для креще-
ния детей. Запрещаются хорошо известные на
протяжении столетий имена Клод и Амадё, по-
тому что их нет в Библии, а вместо них навязы-
ваются библейские, например Исаак и Адам. За-
прещено произносить «Отче паш» по-латыни, за-
Лрещепо отмечать праздничные дни пасхи Иг

1 «старательно» (фр.).

35Я
рождества, запрещено все, что нарушает торже-
ством серую однообразность бытия, заире щены,
разумеется, даже проблески духовной свободы в
печатном зли устном слове. И запрещена — как
выспгео из всех прсступлепий — любая критика
диктатуры Кальвина: под звук барабанов настоя-
тельно предостерегают «говорить об обществен-
ных делах иначе, чем в присутствии Совета».

Запрещено, запрещено, запрещено — зловещий
ритм. И озадаченно спрашиваешь себя: что же
разрешается женевскому гражданину поело столь-
ких запретов? Немного. Разрешено жить и уми-
рать, работать и повиноваться в ходить в цер-
ковь. И даже больше того, последнее не только
разрешено, но и предписывается законом под
страхом самого строгого наказания. Ибо горе то-
му гражданину, который пропускает проповедь
в своем приходе, две по воскресеньям, три в те-
чение недели и «урок благочестия» для детей!
Ибо принуждение не смягчается даже в воскре-
сенье, неумолимо движется круг обязанностей,
обязанностей, обязанностей. После тяжелой служ-
бы ради хлеба насущного — служба богу, неделя
для работы — воскресенье для церкви; так и
только так можно убить в человеке дьявола, а
вместе с тем, конечно, всякую свободу и радость
жизни.

Но с удивлением спрашиваешь себя, как рес-
публиканский город, который десятилетиями жил
по-гельветически свободно, мог выносить такую
савснаролозу диктатуру, а доныне по-южном у ве-
селый народ — подобное подавление жизнерадост-
ности? Как удавалось одному' аскету-интеллек-
туалу совершать такое абсолютное насилие над
радостью бытия тысяч и тысяч? Секрет Кальви-
на но нов, он вечен для: всех диктатур: террор.
Не следует заблуждаться: насилие, которое ни-
чего не боится и издевается над всякой туман-
ностью как над слабостью,— это чудовищная си-
ла. Систематически совершенствуемый, деспоти-
чески осуществляемый государственный террор
парализует волю отдельного человека, ослабляет
и подтачивает всякую общность. Он въедается в
души как изнурительная болезнь и — это его по-
следний секрет — вскоре всеобщая трусость ста-
новится ему помощником и прибежищем, потому
что если каждый чувствует себя подозреваемым,
он начинает подсзрегать другого, а боязливые из-
за страха еще и торопливо опережают приказы
и запреты своего тирана. Организованное господ-
ство страха всегда совершало чудеса, а Кальвин
никогда не медлил, скова и снова осуществляя
это чудо, если речь шла о его авторитете; едва
ли какой-нибудь духовный деспот превзошел его
в неумолимости, и его жестокость не извиняет то,
что она — как все свойства Кальвипа — была, по
сути дела, лишь продуктом его идеологии. Конеч-
но, этот человек духа, этот неврастеник, этот ин-
теллектуал лично питал исключительное отвраще-
ние к крови и, будучи неспособным — как он сам
признается — выносить жестокость, никогда но
был в состоянии присутствовать ни на одной из
совершавшихся в Женеве пыток или казней. Же-
стокое, безжалостное отношение к любому «греш-
нику» Кальвин считал самым главным положени-
ем своей системы, а полное ее осуществление, в
том числе и в области мировоззрения,— обязан-
ностью, возложенной ма него богом; таким обра-
зом, он нолагал лишь своим долгом вопреки соб-
ственной природе воспитывать в себе неумоли-
мость, систематически закаливать в себе жесто-
кость с помощью дисциплины; он «упражняется»
в нетерпимости как в высоком искусстве: «Я
упражняюсь в суровости во имя подавления все-
общих пороков» Конечно, этому человеку, обла-
давшему железной волей, великолепно удалось
подготовить себя для совершения зла. Он откры-
то признает, что предпочитает видеть, как понес
наказание невиновный, чем если хоть один ви-
новный избежит божьего суда, и когда случилось,
что одна из многих казней из-за неловкости па-
лача превратилась в невольную пытку, Кальвин,
извиняясь, пишет Фарелю: «Конечно, не без осо-
бой ьоли божьей вышло так, что приговоренные
вынуждены были терпеть такое продолжение му-
чений». Лучше быть слишком суровым, чем слиш-
ком мягким, когда речь идет о «чести бога», ар-
гументирует Кальвип. Нравственное человечество
может возникнуть только с помощью постоянной
кары.

Нетрудно представить себе, к какому крово-
пролитию вело осуществление подобного тезиса
о неумолимом Христе, о боге, который неустанно
«должен защищать свою честь», в том, еще сред-
невековом мире. Уже за первые пять лет господ-
ства Кальвина в относительно небольшом городе
тринадцать человек повешены, десять обезглав-
лены, тридцать пять сожжены, кроме того семь-
десят шесть изгнаны из своих домов, и это не
считая большого числа тех, кто своевременно бе-
жал от террора. Вскоре все темницы в «Новом
Иерусалиме» настолько переполнены, что их ко-
мендант вынужден сообщить магистрату: он боль-
ше не может пронимать новых заключенных. Не
только приговоренные, но и просто подозревае-
мые подвергаются столь ужасным мучениям, что
обвиняемые предпочитают кончать жизнь само-
убийством, нежели следовать в камеру пыток; в
конце концов совет вынужден даже издать распо-
ряжение, согласно которому заключенные днем
и ночью должны находиться в наручниках, «что-
бы предотвратить случаи подобного рода» Но
Кальвин никогда не скажет ни одного слова, что-
бы прекратить эти зверства; наоборот, ио его на-
стоятельному совету наряду с тисками для паль-
цев и дыбой при допросе с пристрастием вводится
еще сЬаиНешепТ де р:'ед8, прожигание подошв
нот. Ужасна цена, которую город платит за «по-
рядок» и «дисциплину», ибо никогда Женева не
знала стольких кровавых приговоров, наказаний,
пыток и ссылок, как с тех пор, когда там от име-
ни бога начал господствовать Кальвин.

Однако наибольшую опасность представляли
не эти варварские кровавые приговоры, с по-
мощью которых Кальвин подавил чувство свобо-
ды у жителей Женевы; пс-настонщему изнуряю-
щее действие оказывали систематические муче-
ния и ежедневные запугивания. Возможно, на
первый взгляд покажется смехотворным., в какие
мелочи вмешивается «д18С1рНпе» Кальвина. Но
не следует недооценивать изощренности этого
метода. Кальвин намеренно соткал сеть запретов
с такими плотными мелкими ячейками, что про-
скользнуть и остаться на свободе, по сути дела,
невозможно: он намеренно нагромождает запреты
именно в самых незаметных мелочах, чтобы каж-
дый постоянно чувствовал себя виновным и воз-
никало непрерывное состояние страха перед все-
сильным, всезнающим авторитетом. Ибо уем боль-
ше ловушек ставят справа и слева на повседнев-
ном пути человека, тем труднее ему ступать сво-
бодно и прямо, и вскоре в Женеве становится не-
возможно чувствовать себя уверенно, так как
консистория объявляет грехом любой беззабот-
ный вздох. Нужно лишь полистать список прото-
колов совета, чтобы понять изощренность мето-
да запугивания. Один горожанин улыбнулся во
время обряда крещения: три дня тюрьмы. Другой,
утомленный летней жарой, заснул во время про-
поведи: тюрьма. Рабочие ела на завтрак паштет:
три дня на воде и хлебе. Два горожанина играли
в кегли: тюрьма. Два других поспорили на чет-
верть вина; тюрьма. Один человек отказался окре-
стить своего сына именем Авраам: тюрьма. Сле-
пой скрипач играл музыку для танцев: изгнан
из города. Другой горожанин хвалил перевод Биб-
лии, выполненный Кастеллио: изгнан из горо-
да. Девушку уличили в катании па конь-
ках, женщина бросилась на могилу своего мужа,
горожанин во время богослужения предложил
своему соседу щепотку табаку: вызов в конси-
сторию, строгое предупреждение и покаяние.
И так далее и тому подобное, без конца и края.
Какие-то весельчаки в день богоявления запек-
ли боб в пирог: на двадцать четыре часа посаже-
ны на хлеб и воду. Один горожанин сказал «мсье»
Кальвин вместо «метр» Кальвин, двое крестьян,
как издавна принято, заговорили о делах: тюрьма,
тюрьма, тюрьма! Человек играл в карты: поставлен
к позорпому столбу с картами вокруг шеи. Другой
задорно пел на улице: указано, что «петь на
улице» означает быть высланным из города. Двоз
слуг лодочника подрались, никого не убив при
этом: казнены. Трое иесоьершеннолетних маль-
чишек, которые творили непристойности друг с
другом, сначала приговорены к сожжению, затем
помилованы — публично поставлены перед горя-
щим костром. Наиболее жестоко карается, конеч-
но, всякое проявление сомнений в государствен-
ной и религиозной непогрешимости Кальвина. Че-
ловека, который открыто выступал против уче-
ния Кальвина о предопределении, до крови би-
чуют на всех перекрестках города, а затем высы-
лают. Владельцу типографии, который в пьяном
виде обругал Кальвина, прежде чем выгнать его
из города, проткнули язык раскаленным железом;
Жака Грюе подвергли пыткам и казнили только
за то, что оп назвал Кальвина лицемером. Каж-
дый проступок, даже самый ничтожный, кроме
того, тщательно отмечается в актах консистории,
так что частная жизнь любого отдельного граж-
данина постоянно находится на виду; полиция
нравов Кальвина забывает или прощает так же
мало, как и он сам.

Такой вечно бодрствующий террор неизбежно
должен был разрушить внутреннее достоинство и
силу личности и массы. Когда каждый гражда-
нин в государстве постоянно обязан быть готовым
к обыску, к осуждению, когда он постоянно чувст-
вует невидимые взоры топиков, фиксирующие
всякое его действие, всякое слово, когда днем и
ночью неожиданно могут распахнуться двери дома
для внезапных «досмотров», тогда постепенно сла-
беют нервы, возникает массовый страх, которым
со временем заражаются даже самые мужествен-
ные. Всякая воля к самоутверждению должна в
конце концов ослабевать в столь безнадежной
борьбе, и благодаря его системе воспитания, благо-
даря «сПзарПпе» город Женева вскоре действи-
тельно стал именно таким, каким хотел его видеть
Кальвин: богобоязненным, робким и рассудочным,
без сопротивления добровольно подчинившимся
одной-единственной воле — его.

Два года такой дисциплины, и Женева на-
чинает изменяться. Как будто серая пелена лег-
ла на когда-то свободный и радостный город. Пе-
стрые одежды исчезли, краски поблекли, коло-
кола на башнях больше не звонят, не слышно
бодрых песен на улицах, все дома стали безли-
кими, лишенными украшений, как кальвинист-
ская церковь. Опустели трактиры, с тех пор как
скрипка больше пе играет музыки для танцев, не
разлетаются весело кегли, а кости больше с лег-
ким треском пе постукивают по столу. Танце-
вальные площадки пустуют, темные аллеи, где
обычно попадались влюбленные пары, покинуты,
только голое пространство церкви собирает людей
по воскресеньям в серьезное и молчаливое сооб-
щество. Город получил иной, строгий и суровый,
облик, облик Кальвина, и постепенно все его
жители, из-аа страха или неосознанного приспо-
собления, принимают его напряженную мапсру
держаться, его мрачную замкнутость. Они боль-
ше не шагают легко и свободно, взгляды больше
не отваживаются выказать теплоту из опасения,
что сердечность могут посчитать чувственностью
Они разучились быть непринужденными, боясь
мрачного человека, который сам никогда не вы-
казывает веселого настроения. Вместо того что-
бы говорить, они привыкли шептаться даже в са-
мом узком кругу, потому что за дверью могла
подслушивать прислуга, из-за .ставшего уже хро-
ническим страха они затылком ощущают повсю-
ду невидимых подлиз и подслушивающих. Толь-
ко бы стать незаметным! Только бы но выде-
ляться пи одеждой, ни необдуманным словом,
ни бодрым выражением лица! Только бы не по-
пасть псд подозрение, только бы о тебе забыли!
Охотнее всего жители Женевы остаются дема,
ведь тогда засов и стены хоть как-то все-таки за-
щищают их от наблюдения и подозрения. Но они
сразу же с испугом отшатываются от окна и
бледнеют, если случайно видят, что по улице
идет один из людей консистории; кто знает, что
сообщил или сказал о них сосед? Если же им нуж-
но выйти на улицу, то они крадутся с опущен-
ным взором, немые и лихие, в своих темных одеж-
дах, будто идут к проповеди или на похороны.
Даже дети, растущие в этом новом строгом вос-
питании и сильяо напуганные во время «уроков
благочестия», больше не играют громко и весе-
ло; они уже склоняются как бы в ужасе перед
невидимым ударом, невеселые и пугливые, опи
подрастают подобно цветам, которые с трудом
распускаются яе на солнце, а в холодной тени.

Равномерно, словно часовой механизм, никог-
да не нарушаемый праадЕииами и торжествами,
в печальном и холодном «тик-так» движется ритм
этого города, монотонный, размеренный и надеж-
ный. Новый или чужой человек, идя по улице,
подумал бы, что в городе траур — так угрюмо и
холодно смотрят люди, так немы и безрадостны
переулки, такая будничная и подавленная здесь
духовная атмосфера. Конечно, воспитание и дис-
циплина— этс великолепно, по такая строгая раз-
меренность и воздержанность, которую Кальвин
навязал. городу, куплена неизмеримой потерей
360
всех священных сил, которые всегда возникают
только от избытка и изобилия. И если этот город
сможет назвать множество своих благочестивых,
богобоязненных граждан, прилежных теологов и
серьезных ученых, то еще и через два столетия
после Кальвина Женева все-таки не породит ни
одного художника, ни одного музыканта, ни одно-
го артиста с мировой славой. Исключительное
отдано в жертву ординарному, творческая сво-
бода — беспрекословному раболепию. И когда на-
конец впоследствии в этом городе снова родит-
ся человек, обладающий артистической натурой,
тс вся его жизнь станет гневным мятежом про-
тив насилия над личностью; только в лице свое-
го самого незаписимого гражданина, Жан-Жака
Руссо, Женева полностью освободится от Каль-
вина.

появление кастеллио

Бояться диктатора совсем не означает любить
его, и поэтому тот, кто внешне подчиняется тер-
рору, еще долге пе признает его правомерности.
Конечно, в первые месяцы после возвращения
Кальвина горожане и власти еще единодушно
восхищаются им, многие сначала восторженно
упиваются единообразием- Ко вскоре наступает
отрезвление. Ибо, само собой разумеется, все, кто
призывал Кальвина для установления порядка,
втайне надеялись, что, как только «сПзарПпе»
будет обеспечена, этот свирепый диктатор ослабит
свою жестокость, поставленную выше морали.
Вместо этою они видят изо дня в день, что узда
натягивается все сильнее, они никогда пе слышат
ни одного слова благодарности за свои чудовищ-
ные жертвы личной свободой и радостью, с горь-
кой обидой опи вынуждены выслушивать с ка-
федры, например, такие речи’ нэобходима была
бы виселица для 'казни семисот пли восьмисот
молодых жителей Женевы, чтобы ввести, наконец,
настоящие нравы и повиновение в этом разложив-
шемся городе. Только теперь они обнаруживают,
что вместо врачевателя душ, которого они выма-
ливали, они призвали в город тюремщика своей
свободы, а все более суровые принудительные ме-
ры в конце концов возмущают даже самых вер-
ных ого сторонников.

Итак, прошло всего несколько месяцев, а в
Женеве уже опять возникло недовольство Кэль-
вином: издалека, как идеал, его «(НзщрИпе» вы-
глядела значительно более привлекательной, чем
в своей властной реальности. Теперь романтиче-
ские краски бледнеют, и те, кто вчера ли-
ковал. начинают тихо стонать. Но в любом случае
необходим видимый и попятный всем предлог,
чтобы развенчать личный ореол диктатора, и
вскоре такой предлог находится. В первый раз
жители Женевы начинают сомневаться в чело-
веческой непогрешимости консистории во время
той ужасной эпидемии чумы, которая в течение
трех лет (с 1542 по 1545 год) свирепствовала в
городе. Потому что с тех пор, как один нз про-
поведников заразился и умор, остальные пропо-
ведники, которые обычно под угрозой самого
страшного наказания требовали, чтобы каждый
больной в течение трех дней обязательно позвал
священника к своей постели, оставляют больных
чахнуть и умирать в чумном госпитале без рели-
гиозного утешения. Магистрат умоляет: пусть
наймется хоть один член консистории «для обод-
рения и утешения бедных больных в чумном гос-
питале». Но не вызвался никто, кроме доктора
Кастеллио, которому, однако, пе доверяют пору-
чения, потому что он не является членом конси-
стории. Сам Кальвин позволяет своим коллегам
провозгласить себя «незаменимым» и открыто на-
стаивает, что «не годится оставлять всю церковь
на произвол судьбы, дабы помочь ее части». Но
и другие проповедники, которые не должны бы-
ли осуществлять столь важной миссии, упорно
скрывались вдалеке от опасности. Напрасны все
мольбы совета, обращенные к трусливым пасты-
рям душ: один дажо заявляет без обиняков, что
«лучше они пойдут на виселицу, чем в чумной
госпиталь», и 5 января 1543 года Женева пере-
живает удивительную сцену, когда все городские
проповедники реформатской церкви с Кальви-
ном во главе появляются на собрании Совета,
чтобы там публично сделать постыдное призна-
ние: ни одип из них не обладает мужеством пой-
ти в чумной госпиталь, хотя они знают, что в их
обязанности входит служить богу и его святой
церкви и в хорошие и в тяжелые дни

Но ничто не воздействует на народ более убе-
дительно, чем личпое мужество его вождей.
В Марселе, Вене и других городах еще сотни лет
спустя отмечается намять тех героических свя-
щенников, которые во время больших эпидемий
несли утешение в больницы для бедных Народ
никогда пе забывает такого героизма своих па-
стырей, по еще меньше — их личное малодушие
в решающий момент Жители Женевы теперь с
яростной издевкой наблюдают его и насмехаются
над тем, как священники, которые еще недавно
патетически требовали с кафедры самых больших
жертв, оказались по готовы даже к самой малой,
и напрасно разыгрывают гнусный спектакль, что-
бы направить всеобщез озлобление в другое рус-
ло. Л именно: по приказу совета схватили не-
сколько нищих и самым жестоким образом пыта-
ли до тех дор, пока они не сознались, что они
якобы принесли чуму в город, смазав ручки две-
рей мазою, изготовленной из вкскрементов дьяво-
ла. И Кальвин, этот ум, всегда обращенный
вспять, признает себя убежденным защитником
средневекового заблуждения, вместо того чтобы,
как подобает гуманисту, с презрением выступить
против подобных бабьих сплетен. Но еще боль-
ше, чем публично высказанное им убеждение, что
«зетеигз йе рез^»1 получили по заслугам, ему
вредит сделанное с кафедры заявление, будто бы
одного человека из-за безбожия дьявол средь бе-
ла дня вытащил из постели и бросил в Ропу;
впервые Кальвин вынужден пережить, что неко-
торые из его слушателей даже не делали усилий,
чтобы скрыть свои насмешки над таким суеве-
рием.

Во всяком случае значительная часть той ве-
ры в его непогрешимость, которая означает для
каждого диктатора необходимый психологический
элемент власти, была разрушена во время эпи-
демии чумы. Наступает несомненное отрезвление:
сопротивление распространяется более быстро и
во все более широких кругах. Но, к счастью для
Кальвина, оно только распространяется, а пе
сплачивается. Ибо временное преимущество дик-
татуры, которое обеспечивает ей господство еще

1 «распространители чумы» (фр,).
и тогда, когда она давно уже находится в числен-
ном меньшинство, неизменно заключается в том,
что ее военизированная воля выступает воедино
сплоченной и организованной, в то гремя как
противостоящая ей воля, возникая в разных точ-
ках и преследуя разные пели, или вообще пе
объединяется в действительную ударную силу,
или делает зто слишком поздно. Даже если мно-
гие люди внутренне противятся диктатуре, зто
не приносит результатов до тех пор, пока они ке
будут действовать сообща по единому плану, спло-
ченно. Поэтому в большинстве случаев от того
момента, когда авторитет диктатора впервые по-
шатнулся, до его свержения предстоит долгий и
продолжительный путь. Кальвин, его консисто-
рия, его проповедники и его сторонники из эми-
грантов представляют единый блок воли, спло-
ченную, целеустремленную силу; его противни-
ки, наоборот, рекрутируются без разбора изо всех
возможных кругов и классов. Это, с одной сторо-
ны, бывшие католики, которые еще тайно при
вержены своей старой вере, яо наряду с ними —
и пьяницы, у которых отняли трактир, и женщи-
ны, которым не разрешают наряжаться, опять же
старые женевские патриции, озлобленные ново-
испеченными голодранцами, которые, едьа по-
явившись как эмигранты, укрепились на всех
должностях.— эта сильная числом оппозиция со-
стоит, с одной стороны, из самых именитых, а с
другой — из самых жалких элементов; но пока
недовольство пе будет объединено идеей, оно
остается бессильным ропотом, силой потенциаль-
ной, но отнюдь не действительной. Никогда слу-
чайно собравшаяся толпа пе может противосто-
ять обученной армии, стихпйцое недовольство —
организованному террору. Поэтому в первые го-
ды Кельвину нетрудно обуздывать этп разроз-
ненные группы, они ведь никогда не выступают
против него как едипос целое, и он может раз-
делываться неожиданным ударом поочередно с
каждой из них.

По-настоящему опасным для носителя идеи
всегда бывает лишь человек, который противопо-
ставляет ему другую мысль, а это Кальвин сразу
видел своим ясным и недоверчивым взглядом.
Поэтому с первого до последнего часа он изо всех
своих противников больше всего боялся единст-
венного, который духовно и нравственно был ра-
вен ему и который со всей страстью свободной
совести восставал против его духовной тирании:
а именно Себастьяна Кастеллио.

Только один портрет Кастеллио дошел до нас,
да и тот, к сожалению, посредственный. На нем —
исключительно одухотворенное, серьезное лицо с
открытым, так и хочется сказать — искренним,
взглядом, с высоким чистым лбом; больше вы ни-
чего не увидите. Этот портрет ке позволяет всмот-
реться в глубину характера, но самую сущест-
венную черту этого человека, его внутреннюю
уверенность и уравновешенность, ок демонстри-
рует зсе таки недвусмысленно. Если портреты
обоих противников, Кальвина и Кастеллио, поме-
стить рядом, то противоположность, которая впо-
следствии так резко проявится в духовной сфере,
видпа ужо в сфере чувственного: лицо Кальви-
на — сама напряженность, судорожно и болез-
ненно сконцентрированная энергия, которая не-
терпеливо и упрямо жаждет разрядиться, облик
Кастеллио мягкий, полный выжидающей невозму-
тимости. Взгляд одного — настоящий огонь, у дру-
гого — абсолютно спокойный, темные глаза, не-
терпение про।ив терпения, неуравновешенное рве-
ние против настойчивой решительности, фанатизм
против гуманизма.

О молодости Кастеллио мы знаем почти так
же мало, как о его внешности. Он родился па
шесть лет позднее Кальвина, в 1515 году, в по-
граничном районе между Швейцарией, Франци-
ей и Савойей. Его называли Шатийон или Шатай-
он, возможно также во время господства Савойи
иногда Кастеллионе или Кастильоне, но его род-
ным языком был, по-видимому, не итальянский,
а французский. А его собственным языком вскоре
становится латынь, так как в двадцать лет Кас-
теллио оказывается студентом университета в
Лионе и там к знанию французского и итальян-
ского языков добавляет абсолютное владение ла-
тинским, греческим и еврейским Позднее он
присоединяет к ним немецкий язык, да и во всех
других областях знаний его прилежание и эруди-
ция оказываются столь выдающимися, что гума-
нисты и теологи единодушно причислили его
к самым ученым мужам своего времени. Вначале
молодого студента, который под влиянием край-
ней нужды честно зарабатывал свой хлеб уро-
ками, привлекли художественные искусства; так
возникает ряд латинских стихов и сочинений.
Но вскоре им овладевает страсть более сильная,
нежели отжившая древность: он чувствует, сколь
мощно влекут его новые проблемы времени. Клас
сический гуманизм, если рассматривать его исто-
рически, знал, по сути дела, очень короткий я
славный период расцвета, всего лишь несколько
десятилетий между великими эпохами Ренессан-
са и Реформации. Только в этст момент моло-
дежь надеется на спасение мира с помощью об-
новления классиков, систематического образова-
ния; по вскоре даже самым страстным, лучшим
из этого поколения начинает казаться, что снова
и снова обрабатывать старые пергаменты Цице-
рона и Фукидида — больше занятие для стариков,
низкая работа извозчика, и зто в то время, когда
религиозная революция, начавшись в Германии,
словно лесной пожар охватывает миллионы душ.
Вскоре зо всех университетах больше дискутиру-
ют о старой и новой церкви, чем о Платоне и Ари-
стотеле. вместо пандектов профессора и студенты
исследуют Библию; как в более поздние време-
на политическая, национальная или социальная
волна захлестывает всю молодежь Европы, так
и в шестнадцатом веке ею овладевает неудержи-
мая страсть размышлять, высказываться, содей-
ствовать религиозным идеям того времени. И Ка-
стеллио захвачен ею, а решающим для его гуман-
ной натуры становится личное переживание. Ког-
да в Лионе он первый раз присутствует при сож-
жении еретиков, его до самой глубины души по-
трясает, с одной стороны, жестокость инкьизиции,
а с другой — мужественное поведение жертв.
С этого для он желает жить и бороться га новое
учение, в котором он видит свободу н освобож-
дение.

Разумеется, с того момента, как двадцатипяти-
летний человек внутренне решал встать па сто-
рону Реформации, его жизнь во Франции нахо-
дится в опасности. Там государство или система
силой подавляют свободу вероисповедания, для
тех, кто не хочет подчиняться насилию над сво-
ей совестью, существуют лишь три пути: можно
открыто бороться с государственным террором
и стать мучеником; этот наиболее смелый путь
открытого сопротивления выбирают Беркен и
Этьенн Доле, конечно, поплатившись за свой про-
тест сожжением на костре. Или же, чтобы сохра-
нить одновременно и внутреннюю свободу и
Жизнь, можно внешне подчиниться и скрывать
свое собственное мнение — это прием Эразма и
Рабле, которые внешне поддерживают мир с цер-
ковью и государством, чтобы, закутавшись в
мавтию ученого или прикрывшись колпаком шу-
та, пускать ядовитые стрелы из-за спины, ловко
избегая насилия, обманывая жестокость хитростью,
на манор Одиссея. Третьим выходом остается
эмиграция: попытка улести внутреннюю свободу
невредимой из страны, где ее преследуют и под-
вергает опале, в другую землю, где она может ды-
шать беспрепятственно. Кастеллио, прямой, но в
то же время мягкий по природе, выбирает, как
и Кальвин, этот самый мирный путь. Весной 1540
года, вскоре после того, как он с истерзанным
сердцем наблюдал в Лионе сожжение первого про-
тестантского мученика, он покидает свою родину,
чтобы отпыне стать вестником и спасителем еван-
гелического учения.

Кастеллио направляется в Страсбург, как и
большинство религиозных эмигрантов, «ргор1ег
СаЬлпит», из-за Кальвина. Потому что с тех
пор, как этот человек в предисловии к «{пзШи-
Но» столь смело потребовал от Франциска I тер-
пимости а свободы вероисповедания, он, хотя сам
был еще так молод, считается среди всей фран-
цузской молодежи глашатаем и знаменосцем
евангелического учения. Все эти преследуемые
беженцы надеются с помощью того, кто умеет
формулировать требования и ставить цели, обре-
сти цель жизни Как ученик, и восторженный
ученик — ибо свободная натура Кастеллио еще
вадит в Кальвине представителя духовной сво-
боды,—Кастеллио сразу же направляется к нему
в дом' и в течение недели живет в студенческом
приюте, который организовала в Страсбурге же-
на Кальвина для будущих миссионеров нового
учения. Но до желанных более близких отноше-
ний в тот момепт дело не дошло, потому что
вскоре Кальвина отозвали для участия в собо-
рах в Вормсе и Хагенау. Упущена возможность
наладить отношения. Однако вскоре выясняется,
что двадцатичетырехлетний Кастеллио уже про-
извел соответствующее впечатление. Ибо как толь-
ко был окончательно утвержден отзыв Кальвина
в Женеву, то по предложенью Фароля и, без со-
мнения, с согласия Кальвина молодого ученого
приглашают преподавателем в женевскую школу.
Ему специальным решением присвоено звание
ректора, даны в подчинение два сверхштатных
утителя, и, помимо того, на него возложена обя-
занность вести проповеди в церкви в женевском
приходе Вандевр, к чему оп так стремился.

Кастеллио полностью оправдывает это доверие,
и, кроме того, его преподавательская деятель-
ность приносит ему особый литературный успех.
Чтобы сделать изучение латыни для учеников
более увлекательным, Кастеллио переводит наи-
более живые эпизоды из Ветхого и Нового за-
вета в форме латинского диалога. Вскоре неболь-
шая книга, которая была задумана прежде всего
как шпаргалка для женевских детей, станет все-
мирно известной, сравнимой по своему литера-
турному и педагогическому воздействию, возмож-
но, только с «Разговорами» Эразме. И даже сто-
летия спустя будут перепечатывать маленькую
книжку, в свет вышло но менее сорока семи из-
даний ее, сотни тысяч учеников выучили по ней
основы своей классической латыни. И если с точ-
ки зрения гуманистических устремлений она бы-
ла лишь побочным и случайным трудом, то этот
латинский букварь стал всо же первой книгой,
благодаря которой Кастеллио выдвинулся в ду-
ховном отношении на передний план своего вре-
мени.

По честолюбие Кастеллио стремится к более
высоким пелям, чем написание интересного и по-
лезного справочника для школьников. Не для
того он отошел от гуманистических дел, чтобы
растрачивать свои силы и эрудицию на мелочи.
Этот молодой идеалист вынашивает высокий план,
который в определенной степени должен одно-
временно и повторить и превзойти грандиозные
свершения Эразма и Лютера: он планирует пе
больше и не меньше, как еще один перевод всей
Библии на латинский и на французский языки.
И его народ, французы, должны обладать всей
истиной, как мир гуманистов и немецкий мир
благодаря творческой воле Эразма и Лютера.
И сс всей упорной и спокойной религиозностью
своего существа Кастеллио принимается за эту
огромную работу. Молодой ученый, который целы-
ми днями напряженно, малооплачиваемым тру-
дом добывает скудное пропитание для своей
семьи, ночь за ночью работает над осуществлени-
ем самого священного замысла, которому оп по-
святит всю свою жизнь.

Однако с первых шагов Кастеллио наталки-
вается на решительное сопротивление. Один же-
невский книготорговец изъявил готовность на-
печатать первую часть его латинскою перевода
Библии. Но в Женеве Кальвин — неограниченный
диктатор во всех духовных и религиозных делах.
Без ею согласия, без его разрешения в стенах
города не может быть выпущена ни одна книга,
цензура всегда является естественным порож-
дением, как бы родственницей всякой диктатуры.

Поэтому Кастеллио отправляется к Кальвину,
один ученый к другому ученому, один теолог к
другому теологу, и по-товарищески обращается
к нему за разрешением. Но авторитарные натуры
всегда видят в самостоятельно мыслящих людях
несносного соперника. Первое движение Кальви-
на-негодование и едва скрытое недовольство.
Потому, что он сам написал предисловие к фран-
цузскому переводу Библии, выполненному одним
из его близких, и тем самым в определенной сте-
пени призпал его «Уи)да(а» официально действи-
тельной для всего протестантского мира. Какова
же «смелость» этого «молодого человека», что он
не хочет скромно признать единственной закон-
ней и правильной самим Кальвином одобренную
и при его участии созданную версию, а вместо
этою предлагает свою собственную, новую! В
письме к Вире ясно чувствуешь раздраженную доса-
да’ Кальвина на «самонадеянного» Кастеллио. «Те-
перь послушай о фантазии нашего Себастья-
на: он дает нам повод не только посмеяться, но
и прогневаться. Три дня назад он пришел ко мне
и попросил разрешения опубликовать свой пере-
вод Нового завета». Уже по этой иронической ин-
тонации можно представить, как сердечно си
привял своего соперника. Действительно, Каль-
вин, на долго думая, отделывается от Кастеллио:
он готов дать Кастеллио разрешение, но только
при условии, что сначала получит возможность
прочитать перевод и исправить то, что он, со
своей стороны, сочтет нужным исправить.

Для характера Кастеллио по самой сути пет
ничего более чуждого, чем самодовольство или
самоуверенность. Никогда он, как Кальвин, не
считал свое мнение единственно верным, свой
взгляд на какой-нибудь предмет безукоризнен-
ным и неоспоримым, и его более позднее преди-
словие к этому переводу представляет собой об-
разец научной и человеческой скромности. В нем
он открыто пишет, что сам понял не все места
Священного писания, и поэтому предупреждает
читателя, чтобы тог не доверял бездумно его пе-
реводу, ведь Библия — темная книга, она полна
противоречий, а то, что предлагает он,— лишь
толкование, но ни в коем случае не окончатель-
ный вариант.

Но насколько скромно и по-человечески Ка-
стеллио оценивает свое собственное произведе-
ние, настолько неизмеримо высоко он как чело-
век ставит благородство личной независимости.
Сознавая, что как знаток древнееврейского и
древнегреческого языка, как ученый он ни в ко-
ей мере не уступает Кальвину, он справедливо
видит унижение в ого стремлении подвергать
цензуре сверху донизу, в его авторитарной пре-
тензии «улучшать». Находясь в свободной респуб-
лике, учопый рядом с ученым, теолог рядом с
теологом, он не хочет ставить себя и Кальвина
в отношения ученика и учителя, не хочет до-
пустить, чтобы с его трудом обращались просто
как с ученическим заданием, при помощи крас-
вого карандаша. Чтобы найти гуманный выход й
засвидетельствовать свое личное уважение к
Кальвину, он предлагает в любое время, которое
устроило бы Кальвип», читать ему рукопись
вслух и заранее выражает готовность принять да-
же самые мелкие его советы и предложения. Но
Кальвин в принципе противник всякой любезно-
сти. Он не хочет советовать, он хочет только при-
казывать. Он отказывается коротко и резко. «Я
сообщил ему, что даже если он пообещает мне
сто кроя, я не выражу готовности связать себя
уговором на определенное время, чтобы затем в
течение нескольких часов спорить об одном-един-
ственном слове. После этого он ушел, обижен-
ный».

Впервые скрестились клинке. Кальвин почув-
ствовал, что Кастеллио не склонен безвольно под-
чиняться ему в религиозных и духовных делах,
среди всеобщей лести он обнаружил извечною
противника всякой диктатуры, независимого че-
ловека. И с этого часа Кальвип решил при пер-
вой же возможности лишить должности и, если
получится, убрать из Женевы этого человека, ко-
торый хочет служить не ему, а лишь своей соб-
ственной совести.

Кто ищет предлог, тот всегда сумеет его най-
ти. Кальвину не пришлось долго ждать. Потому
что Кастеллио, который не можег прокормить
свою многочисленную семью на слишком скудное
жалованье школьного учителя, добивается более
соответствующего его способностям и лучше
оплачиваемого места «проповедника слова божье-
го». С того часа, как он покинул Лион, это было
целью его жизни — стать служителем и глаша-
таем евангелического учения. Вот уже несколь-
ко месяцев блестящий теолог ведет проповеди в
приходе Вапдевр, не вызывая ни малейшего уп-
река в городе со строгими нравами; и ни един
человек в Женеве не может с таким же основа-
нием требовать включения в число проповедни-
ков. Действительно, просьба Кастеллио встрече-
на единодушным согласием магистрата, и 15 де-
кабря 1543 года принимается решение: «Так как
Себастьян является ученым человеком и весьма
пригодным для служения церкви, сим приказыва-
ем зачислить его на церковную должность».

Но магистрат не принял в расчет Кальвина.
Как? Не спросив его заранее самым почтитель-
ным образом, магистрат распорядился сделать
проповедником и, значит, членом консистории
Кастеллио, человека, который благодаря внут-
ренней независимости может стать неугодным
ему? Кальвин сразу же выдвигает протест против
назначения Кастеллио и в письмо обосновыва-
ет свои самовольные действия неясными слова-
ми: «Существуют серьезные причины, которые
препятствуют его назначению... Я вс всяком слу-
чае лишь намекнул на эти причины перед сове-
том, но не указал на нпх, и в то же время высту-
пил против всякого ложного подозрения, чтобы
оставить ею имя нетронутым. Моим намерением
является пощадить его».

Когда читаешь эти темные и таинственно зву-
чащие слова, то прежде всего закрадывается не-
приятное подозрение. Действительно, разве это
не выглядит так, как будто против Кастеллио
имелось нечто позорящее его, что делало невоз-
можным для него занять место проповедника, ка-
кой-то порок, который Кальвин милосердно скры-
вает под покровом христианского снисхождения,
чтобы «пощадить» его. Спрашивается, какое пра-
вонарушение совершил этот многоуважаемый уче-
ный, о чем Кальвин столь великодушно умалчи-
вает? Посягал на чужие деньги, насиловал жен-
щин? Разве его известное всему городу безупреч-
ное поведение скрывает какое-нибудь тайное за-
блуждение? Но с помощью намеренной неясности
Кальвин позволяет совершенно неопределенному
подозрению витать над Кастеллио, а для чести и
престижа человека нет ничего более губительно-
го, чем «щадящая» двусмысленность.

Однако Себастьян Кастеллио не хочет, чтобы
его «щадили». Совесть его чиста и ясна, и как
только он узнает, что именно Кальвин хотел ко-
варно помешать его назначению, он выступает
и требует, чтобы Кальвин публично в присутст-
вии магистрата объяснил, но каким причинам
ему следует отказать в должности проповедника.
Теперь Кальвин обязан раскрыть карты и ука-
зать на таинственное правонарушение Кастеллио,
в кепцо концов становится известно преступле-
ние, о котором столь тактично умалчивал Каль-
вин: Кастеллио — ужасное заблуждение! — в двух
второстепенных теологических комментариях к
Библии не совсем согласен с мнением Кальвина.
Во-первых, он высказал точку зрения — и здесь
с ним открыто или молча согласятся, конечно,
все теологи,— что «Песнь поснсп Соломона» явля-
ется не религиозным, а светским сочинением;
гимн Суламнфи, груди которой реззятся подобно
двум молодым сернам па пастбище, явно пред-
ставляет собой светское любовное стихотворение,
а вовсо не прославление церкви. Второе отклоне-
ние тоже незначительно; сошествию Христа в ад
Кастеллио придает иное значение, чем Кальвин.

Таким образом, ♦великодушно умалчивавшее-
ся» преступление Кастеллио выглядит чересчур
мелким и незначительным, чтобы из-за этого сле-
довало отказать ему в сане проповедника. Но —
здесь, по существу, и зарыта собака — для тако-
го человека, как Кальвин, в области учения нет
мелкого и незначительного. Для его методичного
ума, который стремится к высшему единству и
авторитету новой церкви, самое малое отклоне-
ние кажется столь же опасным, как и самое боль-
шое. В своем грандиозном логическом построении
Кальвип стремится к тому, чтобы каждый камень
и каждый камешек оставались незыблемыми на
своем месте, и как в политической жизни, в об-
ласти морали и права, так и в религиозном смыс-
ле любая форма свободы является для него прин-
ципиально невозможной. Если его церкви суж-
дено существовать и дальше, она должна оста-
ваться авторитарной, от фундамента до самого
последнего украшения, а кто не признает этого
руководящего принципа, кто пытается мыслить
самостоятельно, в либеральном духе, тому нет
моста в его государстве.

Поэтому изначально тщетны усилия, когда со-
вет вызывает Кастеллио и Кальвина на открытую
дискуссию, чтобы они мирно уладили свои раз-
ногласия. Ведь всо время следует помнить: Каль-
вин хочет только учить, но никогда не позволяет
поучать себя или обращать себя в ночую веру,
он никогда и ни с кем не дискутирует, он дик-
тует. Сразу, с первого слова он, при зыкает Касгел-
лио «признать наше мнение» и остерегает его
«доверять собственному суждению», действуя тем
самым совершенно в духе своего мировоззренче-
ского вывода о необходимости единства и авто-
ритета в церкви. Но и Кастеллио остается верен
собе. Потому что свобода совести для Кастел-
лио — высшая добродетель, и он готов заплатить
за эту свободу любую земную цену. Он точно
знает, что достаточно просто подчиниться Кальви-
ну в этих двух ничтожных деталях, и ему сразу
же было бы обеспечено выгодное место в конси-
стории. Но, неподкупный в своей независимости,
Кастеллио возражает: он не может обещать того,
чего он пе сможет выполнить, не действуя про-
тив своей воли. Поэтому обмен мнениями остает-
ся безрезультатным. В эту минуту в лице двух
человек сталкиваются либеральное направление
в Реформация, которое требует свободы в религи-
озных делах для каждого, и ортодоксальное па-
правление; и после этого безуспешного столкно-
вения с Кастеллио Кальвин по праву может на-
писать: «Он — человек, который, насколько я мо-
гу судить по наптим беседам, имеет обе мно та-
кие представления, что трудно предположить,
что когда-нибудь между нами могло бы возник-
нуть согласие».

Но что это за «представления» Кастеллио о
Кальвине? Кальвин сам разглашает их, когда пи-
шет: «Себастьян вбил себе в голову, что я будто
бы стремлюсь к власти». Действительно, нельзя
более правильно изобразить положение вещзй.
Кастеллио довольно быстро догадался о том, что
вскоре узнают остальные: в соответствии со сво-
ей тиранической натурой Кальвин принял реше-
ние терпеть в Женеве только одно мнение, свое,
и жить в сфере его духовного влияния можно,
только рабски подчиняясь каждой букве его докт-
рины, как де Без и другие приспешники. Но Ка-
столлио не хочет дышать тюремным воздухом ду-
ховного принуждения. Он не для того сбежал
от католической ипквпзиции во Франции, чтобы
подчиняться новому протестантскому духовному
надзору, не для того он отказался от старой дог-
мы, чтобы стать служителем новой. Для него Хри-
стос не такой, каким его видит Кальвин, непри-
миримый формалист, Евангелие которого — за-
стывшим и схематичный кодекс; Кастеллио видит
в Христе только лишь самого человечного из лю-
дей, нравственный образец, которому каждый сам
по собе и на свой лад должен смиренно следо-
вать в жизни, не утверждая безрассудно по этой
причине, что он и только он якобы знает истицу.
Сильная обида сжимает душу этого свободного
человека, когда он вынужден наблюдать, как
вновь назначенные проповедники в Женеве яад-
мепдо и самоуверенно толкуют слово божье, буд-
то оно понятно только им одним; его охватывает
гнев по отношению к этим высокомерным людям,
которые постоянно похваляются своим священ-
ным призванием, а обо всех остальных говорят
как об отвратительных грешниках и недостойных.
И когда однажды во время публичного собраапя
комментируются слова апостола: «Мы как по-
сланники бога должны отличаться во всех делах
большой терпимостью», Кастеллио неожиданно
встает и требует от «посланников бога» все-таки
когда-нибудь посмотреть и на себя, вместо того
чтобы только проверять, наказывать и судить

13 Заказ П

38о
других. Вероятно. Кастеллио знал немало фак-
тов (позднее они выясняются и из протоколов
Совета), которые свидетельствуют, что нравствен-
ная безупречность женевских проповедников в их
личной жизни была далека от пуританства, и по-
этому он считал необходимым покарать когда-
нибудь публично подобное ханжеское высокоме-
рие. Дословный текст нападок Кастеллио изве-
стен нам, к сожалению, только в редакции Каль-
вина (который никогда не испытывал долгих со-
мнений, коли требовалось исказить смысл чужою
высказывания, тем паче если речь шла о против-
нике). Но даже из ею одностороннего изложения
можно сделать вывод, что в это призвание все-
общей греховности Кастеллио включал и самого
себя, потому что он говорил: «Павел был слугой
бога, а мы служим самим себе, он был терпимым,
мы — весьма нетерпимы. Он терпел несправед-
ливость от других, а мы преследуем невинов-
ных».

Кальвин, присутствуя на этом собрании, на-
жегся, совершенно неожиданно был поражен вы-
падом Кастеллио Такой страстный, живой участ-
ник дискуссий, как Лютер, тотчас же вскочил бы
и ответил пламенной речью, гуманист Эразм, ве-
роятно, стал бы поучать и спокойно вести ученый
спор; ко Кальвин —в первую очередь реалист,
тактик и практик, который умеет держать свой
темперамент в узде. Он чувствует, как сильно по-
действовали слова Кастеллио на присутствующих
и что было бы нецелесообразным выступать про-
тив него сейчас. Поэтому оп остается безмолвным
и сжимает узкие губы еще плотнее. «Я молчал в
тот момент,— оправдывал он позднее эту наме-
ренную сдержанность,— но только, чтобы не раз-
жигать яростную дискуссию перед лицом многих
врагов».

Он будет вести ее позднее, в узком кругу?
Будет спорить с Кастеллио с глазу на глаз, точ-
ка зрения против точки зрения? Вызовет его в
консисторию, потребует подтвердить общее обви-
нение именами и фактами? Ни в коем случае.
Кальвину всегда была чужда всякая лояльность
в политике. Для него любая попытка критики
представляет собой нс просто теоретическое раз-
ногласие вс мнениях, а сразу же государствен-
ное правонарушение, преступление, Яо наказы-
вать за преступления — это дело светской вла-
сти. Туда, а не в консисторию тащит он Кастел-
лио, превращая дискуссию о нравственности в
дисциплинарный акт. Ею жалоба в магистрат го-
рода Женевы гласит: «Кастеллио унизил автори-
тет духовенства».

Совет собирается без особенно большого же-
лания. Он не очень любит эти ссоры проповедни-
ков, потому что кажется, будто бы светской вла-
сти даже приятпо, что наконец кто-то отважился
и выступил с искренними, энергичными словами
против самонадеянности консистории. Сначала
советники долго откладывают решение, а их окон-
чательный приговор оказывается откровенно дву-
смысленным. Кастеллио осудили устно, но не на-
казали и не уволили; только отстранили его от
деятельности проповеднику в Вандевре впредь
до дальнейших распоряжений.

Кастеллио мог бы легко примириться с таким
мягким выговором, Но внутренне он ужо при-
нял решение. Он скова видит подтверждение то-
му, что рядом с такой тиранической натурой,
как Кальвин, в Женеве нет места для свободного
человека. Поэтому он просит у магистрата осво-
бождения от должности. Но уже в этой первой
пробе сил он достаточно познакомился с такти-
кой своих противников, чтобы попять: пристраст-
ные люди всегда обходятся с истиной как дикта-
торы, если она должна служить их политике;
весьма справедливо он предвидит, что его добро-
вольный и мужественный отказ от должности и
звания будет задним числом искажен ложью, буд-
то бы он потерял свое место ио каким-то небла-
говидным причинам. И потому Кастеллио, преж-
де чем покинуть Женеву, требует письменного
свидетельства о происшедшем. Таким образом,
Кальвин вынужден собственноручно подписать
документ (его еще и ныне можно видеть в биб-
лиотеке в Базеле), в котором говорится, что Ка-
стеллио не был назначен проповедником только
потому, что существовали разногласия в двух ча-
стных теоретических вопросах. И дальше в до-
кументе говорится буквально следующее: «Чтобы
никто ае мог допустить иной причины отъезда
Себастьяна Кастеллио, сим публично удостоверя-
ем, что он ио собственной воле (зроп(е) отказал-
ся от места учителя, а до того исполнял свои
обязанность так, что мы считали его достойным
принадлежать к сословию проповедников. Если
он все таки не был допущен, то это произошло
совсем не потому, что в его поведении можно бы-
ло обнаружить какой-нибудь порок, а исключи-
тельно по вышеназванной причине».

Изгнание единственного равного ученого из
Женевы означает победу деспотизма Кальвина,
но, по сути дела, ииррову победу. Потому что в
самых широких кругах сожалеют об уходе много-
уважаемого ученого, как о тяжелой потере. От-
крыто говорят, что «Кальвин совершил несправед-
ливость по отношению к метру Кастеллио», и для
всего международного круга гуманистов благода-
ря этому случаю становится очевидным, что Каль-
вин терпит в Женеве только попугаев и эпигонов,
и еще два столетия спустя Вольтер приводит в
качестве решающею доказательства тиранической
духовной позиции Кальвина расправу с Кастел-
лио. «Об этой позиции можно судить по пресле-
дованиям, которым он подвергал Кастеллио, быв-
шего куда более крупным ученым, чем он сам, и
которого его ревность изгнала из Женевы».

Но для упреков у Кальвина тонкая, очень тон-
кая кожа. Он сразу чувствует всеобщее недоволь-
ство, вызванное устранением Кастеллио. И как
только <н достиг своей цели, сумев изгнать из
Женевы этого единственного независимого челове-
ка с именем, его начинает угнетать забота об-
щественность может поставить ему в вину, что
теперь Кастеллио блуждает по свету совершенно
без средств. И в самом деле, решение Кастеллио
было актом отчаянным. Ведь как открытый про-
тивник политически самою могущественного про-
тестанта оп нигде в Швейцарии не может рас-
считывать на быстрое получение должности в ре-
форматской церкви; поспешноо решение низверг-
ло его в самую горькую нищету. Бывший рек-
тор женевской реформатской школы бродит как
нищий от двери к двери, и Кальвиа достаточно
дальновиден, чтобы попять: это откровенно бед-
ственное положение изгнанного соперника долж-
но принести ему самый большой вред. Поэтому
тетерь, когда Кастеллио больще не докучает ему
своей близостью, он пытается облегчить изгнан-
нику путь к отступлению. С бросающимся в гла-
за усердием, чтобы оправдать се1оя, он пишет
своим друзьям письмо за письмом, как он оза-
бочен тем, чтобы обеспечить подходящее место
бедному и нуждающемуся Кастеллио (который
стал бедным и нуждающимся только по его ви-
не). «Я бы желал, чтобы он мог устроиться где-
нибудь без помех, и, со своей стороны, я согласил-
ся бы на это». Но Кастеллио не позволяет затк-
нуть себе рот, как надеялся Кальвин. Свободно и
открыто он рассказывает повсюду, что вынужден
был покинуть Женеву из-за властолюбия Каль-
вина, и таким образом попадает в самую чувст-
вительную точку Кальвина, потому что тот ни-
когда открыто не признавал своей диктаторской
власти, но всегда хотел вызывать удивление со-
бой как самым скромным, самым смиренным ис-
полнителем своей тяжелой обязанности. Теперь
тон его писем сразу меняется; у него сейчас же
пропало сочувствие к Кастеллио. «Гюли бы ты
знал,— жалуется он другу,— как лает на меня
эта собака,— я имею в виду Себастьяна. Он рас-
сказывает, что был изгнан с должности только
из-за моей тирании, чтобы я мог править один».
В течение нескольких месяцев тот самый человек,
которому Кальвин собственноручно подписал до-
кумент, что он вполне достоин исполнять святую
должность как слуга господа, стал для все того
же Кальвина «Ьезва», «сИ^еп»1 только потому,
чго он охотнее соглашался на самую горькую
бедность, чем позволять купить себя с помощью
доходного места и тем самым заткнугъ себе рот.

1 «животное» (лат.), «собака» (фр).
Эта добровольно избранная героическая бед-
ность Кастеллио вызывала удивление уже у со-
временников. Монтень недвусмысленно отмечает:
достойно сожаления, что такой заслуженный че-
ловек, как Кастеллио, вынужден был терпеть по-
добную нужду, и, конечно, добавляет он, многие
люди были бы готовы помочь ему, если бы они
своевременно получили известие об этом. Но в
действительности люди совсем не выражают го-
товности избавить Кастеллио даже и от самой от-
кровенной бедности. Пройдут еще годы и годы,
прежде чем изгпанник добьется моста, которое
хоть сколько-нибудь соответствует его учености;
а пока его не приглашает ни один университет,
ему не предлагают места проповеднике, потому
что политическая зависимость швейцарских горо-
дов от Кальвина уже слишком велика, чтобы они
рискнули открыто принять на службу противника
женевского диктатора. Изгнанник с трудом нахо-
дит, наконец, кое-какие средства к существова-
нию в подчиненной должности корректора в ба-
зельской типографии Опорена; но нерегулярней
работы недостаточно, чтобы содержать жену и
детей, а поэтому Кастеллио вынужден, помимо
того, добывать необходимые гроши в качестве до-
машнего учителя, чтобы прокормить свои шесть
или восемь ртов. Еще много мрачных лет он дол-
жен прожить в невыразимой, мелкой, презренной,
ежедневной, парализующей душу, сковывающей
силы нужде, прежде чем, накопеп, университет
пригласит всесторонне образованного ученого по
меньшей мере преподавателем греческого языка?
Но п эта скорее почетная, чем доходная долж-
ность еще долго не дарует Кастеллио свободы от
вечного ярма; всю свою жизнь крупный ученый —•
некоторые называли его даже первым ученым
своего времени — будет вынужден снова и снова
исполнять низкую подсобную работу. Он собст-
венноручно вскапывает землю возле своего ма-
ленького дома в предместье Базеля, а так как
дневной работы недостаточно, чтобы прокормить
семью, Кастеллио мучается целые почи напролет,
исправляя печатные тексты, совершенствуя чу-
жие труды, переводя со всох языков; насчитыва-
ются тысячи и тысячи страниц, которые он Для
заработка перевел для базельского издателя с
греческого, еврейского, латинского, итальянского,
немецкого языков.

Но эта многолетняя нужда сможет подорвать
только его организм, ого слабое, чувствительное
тело, но никогда — независимость и решимость
его гордой души, Потому что среди такой необо-
зримой подневольной работы Кастеллио никогда
не забывает свою собственную задачу. Оп про-
должает невозмутимо работать над трудом своей
жизни, переводом Библии на латинский и фран-
пузский языки; по ходу дела возникают статьи
и полемические сочинения, комментарии и диало-
ги, не проходит ни дня, ни ночи, чтобы Кастел-
лио не работал; никогда этот вечный ломовой из-
возчик не знал ни радости путешествия, ни бла-
женства отдыха, ни ощутимого вознаграждения
великой славой или богатством. Лучше этот сво-
бодный дух станет слугой вечной нужды, лучше
предаст своя ночпой соп, чем свою независимую
совесть — великолепный пример тех скрытых,
нс замеченных миром героев духа, которые и во
тьме забвения ведут борьбу за самое святое для
них дело: за неприкосновенность слова, за непо-
колебимое право на собственные убеждения.
Непосредственное единоборство между Кастел-
лио и Кальвином еще не началось Но два чело-
века, две идеи взглянули друг другу в глаза и
прпэнали себя непримиримыми противниками.
Для обоих стало невозможным даже хоть час
жить в одном городе, в одном духовном прост-
ранстве; но и разъединенные, наконец, один в
Базеле, другой в Женеве, они все-таки бдитель-
но наблюдают друг за другом. Кастеллио не за-
бывает Кальвина, а Кальвин — Кастеллио, и их
молчание — только ожидание решающего слова.
Ибо подобные, наиболее глубинные противоре-
чил, которые представляют собой не просто раз-
личия во мнениях, а извечную вражду между
двумя мировоззрениями, не могут поддерживать
длительный мир; никогда духовная свобода не мо-
жет ощущать свою полноту в тени диктатуры,
никогда диктатура не может спокойно проявить
себя во всей полноте, пока хоть один независимый
человек остается в ее пределах. Ко всегда нужен
повод, чтобы обнаружила себя скрытая напря-
женность. Только когда Кальвин зажжет костер
Сернета, воспламенится обвинение в устах Ка-
стеллио. Только когда Кальвин объявит зойну
против всякой свободы совести, Кастеллио ст
имени совести объявит ему войну не на жизнь,
а на смерть.

ДЕЛО СЕРВИТА

Иногда случается, что история выбирает из
миллионов людей одну-одинотвенную фигуру,
чтобы на ее примере образно продемонстрировать
столкновение мировоззрений. Такой человек сов-
сем пе обязательно должен быть гением высше-
го порядка. Часто судьба удоьлесверяется, вы-
рвав из множества других совершенно случайное
имя, чтобы навсегда вписать его в память потом-
ков. Так и Мигель Сервет стал примечательной
фигурой не в силу особого гения, но только лишь
благодаря своему ужасному концу. В этом не-
обычном человеке перемешались разносторонние,
но не очень удачно совмещенные способности:
сильный, живой, любознательный, своенравный
интеллект, но мятущийся от одной проблемы к
другой; подлинное стремление к истине, но от-
сутствие творческой ясности. Этот фаустовский
ум не мог основательно завяться никакой наукой,
хотя и тянулся к каждой, «вольный стрелок» од-
новременно в философии, медицине, теологии,
иногда ослепляющий смелыми наблюдениями, а
затем снова вызывающий раздражение легкомыс-
ленным шарлатанством. Во всяком случае, од-
нажды в книге его пророческих заявлений сверк-
нуло действительно перспективное медицинское
наблюдение, открытие так называемого малого
круга кровообращения, но Сервет и ве думает о
том, чтобы систематически изучить свою находку
и углубить в научном плане; эта гениальная
вспышка блеснула из тьмы своего столетия как
единственная преждевременная зарница. У это-
го одиночки много духовных сил, но только внут-
ренняя целеустремленность превращает сильный
дух в творческую ли чность.

То, что в каждом испанце есть частица Доп
Кихота, повторялось до отвращения часто; и все
же по отношению к Мигелю Сервету это наблю-
дение поразительно справедливо и прямо-таки бро-
сается в тлаза. Тщедушный бледный арагонец с
острой бородкой обладает нэ только портретным
сходством с худым и поджарым героем из Ла
Маппи; и внутрение его сжигала такая же все-
поглощающая и причудливая страсть бороться за
то, что лишено смысла, и в неистовом идеализме
нападать па все реальные преграды. Абсолютно
лишенный всякой самокритичности, постоянно
что-то открывая или утверждая, этот странствую-
ший рыпарь теологии несется навстречу всем
валам и ветряным мельницам своего времени. Его
привлекают только приключения, все потусторон-
нее, странное и опасное, и в неистовом задоре
он ожесточенно бьется со всеми другими упрям-
цам л, пе связывая себя ни с какой партией, не
принадлежа ни к какому клану, всегда в одино-
честве, одновременно полный фантазий и лишен-
ный практичности, и потому он уникальная
эксцентричная личность.

Тот, кто так сильно себя переоценивает и по-
стоянно выступает один против всох, прямо таки
поневоле должен испортить со всеми отношения;
примерно как и у Кальвина, у Сервета, еще под-
ростка, уже произошло нервоа столкновение
с миром: в пятнадцать лет он вынужден бежать
от инквизиции из родного Арагона в Тулузу,
чтобы продолжить там своп занятия. Затем
из университета исповедник Карла V берет его
в качестве секретаря в Италию, а позднее на
Аугсбургский конгресс; там юный гуманист, как
и все его современники, оказывается во власти
тогдашнего политического увлечения великим ре-
лигиозным спором. При виде всемирно-историче-
ского конфликта между старым и новым учени-
ем начинается брожение его беспокойного ума.
Там, где все спорят, он тоже хочет участвовать
в споре, где все пытаются реформировать цер-
ковь—он жаждет участвовать в преобразованиях,
и с радикализмом молодости этот пылкий человек
считает все предшествующие размежевания и
отделения от старой церкви слишком медлитель-
ными, слишком спокойными, слишком нереши-
тельными. Даже Лютер, Цвингли и Кальвин, эти
смелые новаторы, еще долго кажутся ему недо-
статочно революционными при освобождении
Евангелия, поскольку опи продолжают включать
догмат о триединстве в свое новое учение. И Сер-
вет с непримиримостью двадцатилетнего человека
объявляет Никейский собор просто недействитель-
ным, а догмат о трех вечных ипостасях несовме-
стимым с единой сущностью бога.

Подобна» радикальная точка зрения ни в ко-
ем случае не выделялась бы в такое чересчур
бурное время в религиозной жизни. Всегда, ког-
да все ценности и законы уже пошатнулись, каж-
дый стремится обрести для себя право думать са-
мостоятельно и нетрадиционно. Но Сервет ро-
ковым образом перенимает у всех спорящих тео-
логов не только страсть к дискуссии, но и самую
плохую их особенность — фанатичное упрямство.
Ибо человек двадцати лет сразу хочет доказать
руководителям Реформации, что опи реформиро-
вали церковь абсолютно недостаточно и только
он, Мигель Сервет, знает истину. Он в нетерпе-
нии посещает крупных ученых своего времени
Мартина Буцера и Кгпито в Страсбурге, Эколам-
падия в Базеле, чтобы призвать их как можно
скорее ликвидировать «ложный» догмат о три-
единстве в евангелической церкви. Легко можно
представить себе ужас достойных, зрелых пропо-
ведников и профессоров, когда у них в доме пе-
ожиданно появляется испапский студент и со
всей неистовостью бурного и истеричного темпе-
рамента требует, чтобы они сразу отвергли все
свои взгляды и послушно присоединились к его
радикальному тезису. Опи так осеняют крестпым
знамением этого дикого еретика, как будто дья-
вол во плоти послал им в рабочий кабинет бра-
та из преисподней. Эколампадий выгоняет его
из дома как собаку, называет его «иудеем, тур-
ком, богохульником и одержимым демоном»,
Булер клеймит его с кафедры как слугу
дьявола, а Цвингли публично предостерегает от
«дерзкого испанца, ложное, вредное учение кото-
рого хочет покончить со всей нашей христианской
религией».

Но как рыцарь из Ла Манчи во время своего
странствия не позволял запугать себя оскорбле-
ниями и побоями, так и его земляк-теолог не по-
зволит себе сомневаться в своей борьбе из-за ар-
гументов или отказов. Если лидеры его не пони-
мают, если мудрые и умные люди не хотят слу-
шать его в своих рабочих кабинетах, то борьбу
следует продолжить открыто; теперь пусть весь
христианский мир прочтет его доказательства в
виде книги! В двадцать два года Сервет собира-
ет свои последние деньги и в Хагенау отдает
свои тезисы в печать. Теперь буря против него
разражается открыто. Буцер заявляет с кафедры
ни много ни мало, что этот наглец заслуживает,
чтобы ому «вырвали внутренности ив живого те-
ла», и с этого часа во всем протестантском миро
Сервет считается избранным посланником вопло-
щен аою сатаны.

Разумеется, для человека, который столь про-
вокационно противопоставил себя всему миру,
который объявляет ложным одновременно като-
лическое и протестантское учения о церкви, боль-
ше не находится спокойного места во всей хри-
стианской Западной Европе, для него нет ни до-
ма, ни крыши над головой. С тех пор как Ми-
гель Сервет благодаря своей книге оказался об-
виненным в «арианской ереси», человека с таким
именем стали травить, он попал и положение бо-
лее опасное, чем дикий зверь. Для него мыслимо
еще единственное спасение: исчезнуть совершен-
но бесследно, сделаться невидимым и неулови-
мым, сорвать с себя свое имя как горящее платье;
отвержепный возвращается во Францию как Ми-
шель Вильнев и под этим псевдонимом поступает
корректором к одному типографу в Лионе. Его
сильная дилетантская интуиция вскоре и в этой
сфере находит новый стимул и полемические воз-
можности. Во время корректуры «Географии»
Птолемея Сервет за ночь превращается в геогра-
фа и снабжает труд подробным введением. При
сверке корректуры медицинских книг подвижный
ум делает его медиком, через короткое время
он уже всерьез принимается за изучение ме-
дицины; он едет в Париж, чтобы продолжить об-
разование, и одновременно служит препаратором
во время лекций Везалия по анатомии. Но снова,
как до этого в теологии, он, нетерпеливый, но до-
учившись еще как следует до конца и, вероятно,
не получив докторской степени, сразу жаждет по-
учать и превзойти всех других и в этом новом
предмете. В медицинской школе в Париже он
смело объявляет курс математики, метеорологии,
астрономии и астрологии, но такое смешение аст-
рономии и медицины и некоторые из его шарла-
танских затей вызывают раздражение у врачей;
Сервет-Вилладовус1 вступает в конфликт с ав-
торитетами, и, наконец, его открыто обвиняют в
парламенте, что, занимаясь своей астрологией,
паукой, которая осуждена божественными и граж-
данскими законами, он совершает грубое бесчин-
ство. Сервет спасается еще раз благодаря быст-
рому исчезновению, только поэтому при офици-
альном расследовании не была обнаружена его
идентичность с давно разыскиваемым закорене-
лым еретиком. Ночью дспент Виллановус исчез
из Парижа, как некогда теолог Сорвет исчез из
Германии. Долго о нем ничего не слышно А ког-
да он вдруг опять появляется, то на нем уже дру-
гая маска: кто бы мот предположить, что новый
лейб-медик архиепископа Польмье во Вьенне, бла-
гочестивый католик, который каждое воскресенье
идет к мессе,— это опальный закоренелый еретик
и осужденный парламентом шарлатан? Конечно,
Мишель де Вильнев благоразумно остерегается
распространять во Вьенне еретические тезисы.
Он держится совершенно тихо и незаметно, он
посещает и лечит многих больных, он зарабаты-
вает достаточно денег, и добродетельные гражда-
не Вьенна, ничего не подозревая, почтительно
приподнимают шляпу, когда мимо них с достоин-
ством испанского гранда шествует лейб-медик его
архиепископского высокопреосвященства мсье
доктор Мишель де Вильнев: какой благородный,
благочестивый, учепый и скромный человек!

Ко в действительности еретик отнюдь не умер
в этом страсти^ честолюбивом человеке; в глуби-

1 Латинская форма фамилии Вильнев,— Рв9.
не души Мигеля Сервета непоколебимо живет ста-
рый, ищущий, беспокойный дух. Если однажды
идея овладевает человеком, если она подчиняет
его до самых глубин его мыслей и чувств, то она
неудержимо вызывает внутреннюю лихорадку.
Живая мысль никогда не хочет жить и погибать
в одном единственном смертном человеке, она
требует пространства, и мира, и свободы Поэтому
у каждого мыслителя наступает час, когда идея
его жияни выходит изнутри наружу, как заноза
из нарыва на пальце, как ребенок из утробы ма-
тери, как плод из скорлупы. Человек со страстью
и самоувзренностью Сервета не сможет долго
удерживать мысль своей жизни только в себе;
он должен неодолимо стремиться к тому, чтобы,
наконец, весь мир думал, как и он. По-прежнему
ежедневная мука сонести для пего — наблюдать,
как протестантские руководители провозглашают
ложные, по его мнению, догматы крещения де-
тей и триединства, как все еше порочат хри-
стианство с помощью этих «антихристовых» за-
блуждений. И разве не его обязанность — высту-
пить, наконец, вперед и принести всему миру по-
слание истинной веры? Эти годы вынужденного
молчания должны были ужасно угнетать Сервета.
С одной стороны, ею мучает невысказанное сло-
во, с другой стороны, он как отверженный и
скрывающийся не должен раскрывать рта. В та-
ком мучительном состоянии Сервет пытается, на-
конец,—понятная потребность — по меньшей ме-
ре вдали, найти идейного собрата, с кем он мо-
жет вести духовный разговор с глазу на глаз;
поскольку у себя он ни с кем но отваживается
достичь духовного согласия, он высказывает свои
теологические убеждения в письменном виде.
Роковым образом именно Кальвин оказывает-
ся том, кому ослепленный дарует свое полное до-
верие. Сорвет надеется на понимание более стро-
гого и более смелого толкования писания именно
со стороны этого самого радикального и самого
отважного новатора евангелического учения: воз-
можно, тем самым он возобновит также и един-
ственный бывший личный контакт. Ибо уже во
время занятий в университете оба ровесника од-
нажды встретились друг с другом в Париже; но
только годы спустя, когда Кальвин стал уже вла-
стителем Женевы, а Мишель до Вильнев лейб-
медиком вьеннского архиепископа благодаря по-
средничеству одного лионского книготорговца
между' нами завязывается переписка Инициатива
исходит от Сервета. С настойчивостью, которую
невозможно отклонить, даже с назойливостью, он
обращается к Кальвину, чтобы привлечь этою
сильнейшего теоретика Реформации к своей борь-
бе против догмата триединства, и пишет ему
письмо за письмом. Сначала Кальвин отвечает,
лишь доктринерски сдерживая его; сознавая свою
обязанность учить заблуждающихся и р качестве
руководителя церкви возвращать отбившихся в
нужный загон, он пытается объяснить Сервету
его ошибку; но в конце концов его ожесточает
как еретический тезис, так и самоуверенный и
диктаторский тон, в котором Сервет его высказы-
вает- Писать столь авторитарной натуре, как
Кальвин, которого уже малейшее возражение в
любой мелочи приводит в ярость: «Я часто уве-
домлял тебя, что ты находишься на ложном пу-
ти, принимая чудовищные различии трех божест-
венных сущностей» — уже это ‘ означает вызывать
столь опасного противника па крайность. И на-
конец, когда Сервет посылает домой всемирно из-
вестному автору экземпляр его труда «1пзШиНо
ге!1§;оп1з СЬпзНапае», в котором он как школь-
ный учитель ученику отметил на полях замененные
им ошибки, то легко можно представить себе на-
строение, с которым властитель Женевы прини-
мает гту дерзость теолога-любителя. «Сорвет на-
брасывается на мои кпиги и марает их оскорби-
тельными замечаниями, как собака, которая куса-
ет камень и грызет его со всех сторон»,— с пре-
зрен сем пишет Кальвин своему другу Фарелю.
К чему терять время и спорить с таким безна-
дежным путапиком? Он пинком отделывается от
аргументов Сервета. «На слова этого индивидуу-
ма я обращаю внимание не больше, чем на кри-
ки осла (1с Ып-Ьап (Типе апе)».

Нс вместо того чтобы почувствовать, на какую
броню железной самоуверенности поднимает он
свое тонкое копье, злосчастный Доп Кихот не
уступает. Он жаждет любой ценой склонить к
своей идее именно этого, одпого-единственного
человека, который не хочет ничего знать о ном,
и не сдается; действительно, пишет Кальвин, он
был как бы одержим «сатаной». Вместо тоге что-
бы остерегаться Кальвина как наиболее опасного
возможного противника, он даже посылает ему
для прочтения еще не опубликованные отрывки
из подготовленного им теологического труда, и
если уже содержание должно возмутить Кальви-
на, то в первую очеродь это относится к назва-
нию! Ибо свой труд о вере Сервет называет
«СЬпзДатзпъ КезШиНо»1, дабы весьма нагляд-
но подчеркнуть перед веем миром, что «1п$Н-

1 «Восстановление христианства» (лат.).
1и1ю» Кальвина следовало бы противопоставить
некое «КеаШиНо». Теперь Кальвлп приходит в
бешенство от патологического стремления своего
противника к изменениям и от его дурацкой на-
зойливости. Он недвусмысленно уведомляет кни-
готорговца Фреллопа, который до сих пор был
посредником в переписке, что у него есть поисти-
не более срочные дела, чем возиться с таким са-
модовольным дураком. Но одновременно он пи-
шет своему другу Фарелю — позднее эти слова
приобретут страшный смысл: «Недавно Сервет
написал мне и приложил к своему письму тол-
стый том своих измышлений, утверждая с неве-
роятной самонадеянностью, что я прочел бы там
удивительные вещи. Он заявляет, что готов при-
ехать сюда, если я этого пожелаю... Но я не хо-
чу давать своего согласия; ибо если он приедет,
то я, если я еще обладаю некоторым влиянием в
этом городе, не допущу, чтобы он покинул его
живым».

Получил ли Сервет сведения об этой угрозе
или сам Кальвпп (в песохраяившёмся письме)
еще предостерег его — во всяком случае, по-види-
мому. его, наконец, охватило подозрение, какому
страшному врагу он выдал себя, впервые ему
становится жутко сознавать, что та опасная руко-
пись, которую он послал Кальвину «виЬ §!^Шо
весгеН»1, и впредь будет находиться в руках че-
ловека, который столь откровенно выразил свою
враждебность по отношению к нему, «Так как
ты считаешь,— пишет он, напуганный, Кальви-

1 «под тайной печатью», «секретно» (лат.).
ну,—что я для тебя сатана, то я кончаю. Вышли
мне мою рукопись обратно и будь здоров. Но
если ты искренне веришь, что папа — антихрист,
го ты также должен быть убежден, что триедин-
ство и крещение детей, которые составляют
часть папского учения, являются демонической
догмой».

Но Кальвин остерегается отвечать, и еще мень-
ше он думае т о том, чтобы вернуть Серве ту изоб-
личающую рукопись. Тщательно, как опасное
оружие, хранит он еретическое сочинение в ящи-
ке стола, чтобы его можно было извлечь в над-
лежащий момент. Потому что после этого послед-
него жесткого обмена мнениями они оба зна-
ют, что должна начаться борьба, и Сервет в
мрачном предчувствии пишет в эти дни одному
теологу; «Теперь мне абсолютно ясно, чго мие
предстоит принять смерть за это дело. По эта
мысль не может ослабить моего мужества. Как
ученик Христа я иду вслед за моим учителем».

Каждому — Кастеллпо, Сервету и сотням дру-
гих — ясно, что выступать против такого фана-
тичного упрямца, как Кальвин, даже один-един-
ственный раз, даже только против второстепен-
ного пункта ею учения — смелое и опасное для
жизни дело. Ибо ненависть Кальвина, как и все
в его характере, непреклонна и методична, это
не стремительно возникающий и быстро осты-
вающий порыв гнева, не неистовые вспышки Лю-
тера и грубости Фареля. Его ненависть — непри-
язненное чувство, суровое, острое и режущее,
как металл; она идет не от крови, не от темпера-
мента, вспыльчивости или желчи — жесткая, хо,-
иодная мстительность Кальвина идет из головы,
и у его ненависти страшно хорошая память.
Кальвин не забывает никогда и никого—«диапс!
11 а 1е деп1 ссп1ге цие1ци’ип се п‘ез1 ]аша1з
ТаК»1,— говорит о нем пастор де ла Мар, а имя,
которое ок однажды вписал в свою память жест-
ким грифелем, сотрется не раньше, чем самого
человека вычеркнут из книги жизни. Поэтому и
все то годы, в течение которых Кальвин больше
ничего не слышит о Сервете, ничего не значат,
все равно он его не забудет. Молча хранит он в
ящике стола компрометирующие письма, в своем
колчане — стрелы, в своей суровой и неумолимой
душе — старую, неизменную ненависть.

Действительно, в течение этого долгого срока
Сервет внешне держится совершенно тихо. Оп
отчаялся убедить неисправимого; вся его страсть
направлена теперь на сочинение. Со скрытой и
поистино потрясающей самоотверженностью
лейб-медик архиенискона тайно продолжает тру-
диться над своим «КевШиНо», которое, как он
надеется, должно намного превзойти реформацию
Кальвина, Лютера и Цвингли в правдивости и
освободить мир для истинного христианства. Ибо
Сервет никоим образом и никогда нс был тем
«циклопическим хулителем Евангелия», как его
позднее пытался заклеймить Кальвин, но также
не был и смелым вольнодумцем и атеистом, как
его иногда прославляют ныне. Сервет всегда оста-
вался в религиозной сфере, и о том, насколько
остро он воспринимал себя благочестивым хри-
стианином, который должен отдать свою жизнь

1 «если есть зуб па кого-то, то уж это навсегда»

( Фр-).
&а гору в божественное, свидетельствует при-
зыв в предисловии к его книге. «О Иисус Христос,
сын божий, данный нам свыше, откройся своему
служителю, чтобы такое великое откровение ста-
ло для нас истинно ясным. Дело, которое я взял-
ся защищать, следуя внутреннему божественному
побуждению, принадлежит тебе. Первую попыт-
ку я уже сделал раньше; теперь меня сноза при-
нуждают к этому, ибо поистине время настало.
Ты учил нас не утаивать нашего света; поэтому
горе мне, если я не оглашу истину!»

Сервет полностью сознавал опасность, грозя-
щую ему после опубликования книги, об этом
свидетельствуют особые предосторожности при
печатании. Риск чрезвычайный — печатать ере-
тическое произведение объемом в семьсот стра-
ниц, будучи лейб медиком архвенископа в болт-
ливом маленьком городе. Не только автор, но и
типограф и все подручные ставили на карту свою
жизнь в столь безумно рискованном предприя'
тин. Но Сераег охотно жертвует все свое состоя-
ние, с трудом составленное благодаря многолет-
ней медицинской практике, чтобы подкупить ко-
леблющихся рабочих и чтобы те, назло инквизи-
ции, тайно печатали ого произведение. Кроме то-
го, в целях осторожности печатную машину пере-
носят из типографии в уединенный дом, который
Сервет снял специально для этой цели. Там над
еретической книгой незаметно работают теперь
надежные люди, которые под присягой обязались
сохранить тайну, и, разумеется, в готовом произ-
ведении всякая отметкч о месте печатания и вы-
пуска отсутствует. Только на последней странице
Сервет роковым образом позволит поместить над
годом издания предательские инициалы М, 5. V.
(Мигель Сервет Виллановус) и таким образом
предоставит ищейкам ипквизипии неодровёржи-
мое доказательство своего авторства.

Но Сервету совсем не обязательно самому вы-
давать себя, об этом уже заботится внешне дрем-
лющая, а в действительности зорко стерегущая
ненависть его неумолимого противника. Гранди-
озная организация для слежки и шпионажа, ко-
торую Кальвин все более методично и тонко со-
здавал в Женеве, действует во всех соседних
странах, далеко по ту сторону границы, а во
Франции даже лучше, чем папская инквизипия.
Произведение Сервета еще не успело по-настоя-
щему увидеть свет, еще почти вся тысяча томов,
связанных в пачки, лежит в Лионе или их не-
распакованными в повозках для книг везут па
ярмарку во Франкфурт, еще сам Сорвет вручил
так мало экземпляров, что ныне их всего сохра-
нилось едва ли больше трех, а один все-таки уже
находится в руках Кальвина. И тот сразу же
приступает к делу, чтобы одним ударом уничто-
жить обоих, еретика и его произведение.

Это первое (менее известное) покушение
Кальвина на убийство Сервета является, по су-
ществу, по своему коварству еще более отвра-
тительным, чем публичное убийство на рыночной
площади Шамиля впоследствии. Потому что если
Кальвин, получив книгу, которую он считал архи-
еретическсй, хотел толкнуть своего противника в
руки духовных властей, то для этого перед ним
был открытый и честный путь.» Ему достаточно
было только с кафедры предостеречь христиан от
чтения этой книги, и уж католическая иьквизи-
дия вскоре сама отыскала бы автора дажо в тени
архиепископского дворца. Но руководитель Ре-
формации избавляет папский ОЖсшт1 от тру-
дов по розыску, причем самым вероломным об-
разом. Тщетно те, кто прославляет Кальвина, пы-
таются защищать его и в этом, весьма темном
вопросе, тем самым они недооценивают и обесцве-
чивают его характер. Кальвин — несомненно че-
ловек безупречного рвения и истинной религиоз-
ной воли — утрачивает все свои положительные
качества, едва речь заходит о его догме, о «де-
ле». Для своего учения, для своей партии он го-
тов сразу одобрить любое средство, если только
□но кажется действенным (и в этом пункте их
полярность с Лойолой превращается в тождест-
во). Едва лишь книга Сервета оказывается в ру-
ках Кальвина, как уже 16 февраля 1553 года
один из его ближайших друзей, сторонник проте-
стантизма, эмигрант по имени Гийом де Три, пи-
шет из Женевы письмо во Францию своему ку-
зепу Аптуану Арне, который остался таким же
фанатичным католиком, каким протестантом стал
де Три. В своем письме де Три сначала в общих
словах хвалит то, как превосходно в протестант-
ской Женеве подавляют все происки еретиков,
пока в католической Франции этому сорняку по-
зволяют буйно разрастаться. Но дружеская бол-
товня вдруг становится опаспо серьезной: там, во
Франции, пишет де Зри, сейчас, например, нахо-
дится еретик, который заслуживает сожжения,
гдо бы его ни схватили («дш тёгИе Ысл сГёгге
Ьги1ё раг!ои! ой И зега»).

Невольно вздрагиваешь в испуге. Потому что
этс предложение ужо опаспо перекликается с за-

1 службу (лат.).

4Св
явлением Кальвина в свое время: если Сервет
вступит в Женеву, он позаботится о том, чтобы
тот больше не вышел из города живым. Но де
Три, подручный Кальвина, выражается еще по-
нятнее. Теперь он доносит совершенно открыто
и ясно.' «Речь идет об испанце из Арагона, имя
которого — Мигель Сорвет, но он называет себя
Мишель де Вильнев и является врачом по про-
фессии». Одновременно де Три прилагает ти-
тульный лист книги Сервета, содержание и че-
тыре первых страницы. После этого он, посето-
вав со вздохом на греховность мира, посылает
свое убийственное письмо.

Эта женевская мина заложена по всем пра-
вилам искусства, она должна взорваться в нуж-
ный час и в нужном месте. И действительно, все
происходит так, как и предусматривалось подлым
доносом. Благочестивый кузен-католик Арне,
вконец растерянный, бросается с письмом к цер-
ковным властям Лиона, кардинал срочно призы-
вает к себе папского инквизитора Пьера Ори. Ко-
лесо, приведенное в движение Кальвином, начи-
нает вращаться с невероятной скоростью. 27 фев-
раля прибыл донос из Женевы, 16 марта во Вьен-
не Мишель де Вильнев уже получает вызов.

Но какая горькая досада для благочестивых
и усердных доносчиков из Женевы: искусно за-
ложенная мина не взрывается. Чья-то готовая
помочь рука, вероятно, обезвредила ее. По-види-
мому, архиепископ Вьенна 1п регзопа1 подал
своему лейб медику нужный знак, чтобы тот свое-
временно скрылся. И когда инквизитор появля-
ется во Вьенне, печатный станок,уже магическим

1 лично (лат.).
образом исчез из того места, где печаталась кни-
га, рабочие клятвенно заверяют, что они никог-
да не печатали ничего подобного, а многоува-
жаемый врач Виллановус с негодованием отрица-
ет всякую тождественность с Мигелем Серветом.
Странно, но инквизицию удовлетворяет одпо это
негодование, и столь явная снисходительность
лишь подтверждает предположение, что чья-то
влиятельная рука, должно быть, защитила тогда
Сервета. Суд, который обычно сразу начинает с
орудий пыток, оставляет Вильнева на свободе,
инкпизитор пи с чем возвращаемся в Лион, где
Арне сообщают, что, к сожалению, переданная
им информация недостаточна для обвинения. За-
мысел Жепевы разделаться с Серветом окольным
путем, через католическую инквизицию, кажет-
ся, плачевно провалился. И наверное, вся темная
история кончилась бы ничем, если бы Арне во
второй раз пе обратился в Женеву, чтобы испро-
сить у своего двоюродного брата де Три новые
и на этот раз более веские доказательства.

До сих пор, видимо, еще можно было с самой
крайней степенью снисходительности предпола-
гать. что де Три и вправду исключительно от
усердия в вере сообщает своему двоюродному
брату-католику об авторе, ему лично неизвест-
ном, и что нм он, ни Кальвин не предполагали,
что их донос мог бы быть передан дальше, пап-
ским властям. Но теперь, когда машина право-
судия уже пущена в ход и женевская группа
должна точно знать, что Арне обращается к ним
га дальнейшими доказательствами пе ради соб-
ственного любопытства, а по поручению инквкзи-
дии, они уже больше не могут пребывать в не-
ведении, кому, собственно, они оказывают услугу.
По всем земным представлениям протестантский
религиозный деятель должен был бы теперь
ужаснуться тому, что служит шпионом как раз
для той власти, которая только что опять сожгла
нескольких друзей Кальвина на медленном огне,
и впоследствии Сервет по праву бросит вопрос
своему убийце Кальвину: «не было ли ему изве-
стно, что в обязанности слуги Евангелия пе вхо-
дит становиться официальным обвинителем е пре-
следовать человека по долгу службы»?

По когда речь идет о ого учении, Кальвин —
об этом следует постоянно помнить — теряет вся-
кую меру нравственности и чувство гуманности.
С Сервером следует покончить, а каким оружием
и каким способом это осуществится — жестокому
ненавистнику в тот момепт совершенно безраз-
лично. Па деле всо происходит самым подлым и
позорным образом. Потому что новое письмо, ко-
торое де Три — без сомнения, по настоянию Каль-
вина— отправляет своему двоюродному брату
Арне, является шедевром лицемерия. Де Три
прежде всего делает вид, будто весьма удивлен
тем, что его кузен передал письмо инквизиции.
Он якобы сделал все-таки сообщение только
«рпуёхешеп!, а иоиз зеи!» (только ему лично).
«Я намеревался лишь показать, каково религи-
озное рвение тех, кто называет себя столпами
церкви». Но теперь, вместо того чтобы отказаться
от дальнейшего представления материала като-
лической инквизиции (ведь ему все-таки извест-
но, что готовится костер), этот щалкий доносчик,
благочестиво воздев очи к небу, раз уж случи-
лась ошибка, заявляет, что «бцг хотел как луч-
ше, чтобы христианство очистилось от подобной
грязи и смертоносной чумы». И тут происходит
невероятное: после этой недостойной попытки
втянуть бога в дело о человеческой или, скорее,
нечеловеческой ненависти, убежденный порядоч-
ный протестант вручает католической инквизи-
ции самые убийственные доказательства, какие
только можно себе представить, а именно, пись-
ма, написанные рукой Сервета, и отрывки из руко-
писи его сочинения. Теперь инквизитор может
быстро и споро приняться за работу. Письма, на-
писаппые рукой Сервета? Но как и откуда де
Три, которому Сервет никогда не писал, мог раз-
добыть эти письма? Игра в прятки кончилась:
Кальвин должен выйти из укрытия, где он со-
бирался затаиться во время этого темного дела.
Конечно же, это письма, направленные Кальвину,
и части посланной ему рукописи, а Кальвин —
вот что важно — совершенно точно знает, для ко-
го он достал их из ящика своего стола. Он знает,
кому передадут эти письма: тем самым «папи-
стам», которых он с кафедры ежедневно называ-
ет слугами сатаны и которые мучают и сжигают
его собственных учеников. И он точно знает, для
какой цели письма так срочно понадобились Ве-
ликому инквизитору; чтобы возвести Сервета на
костер.

Напрасно поэтому он позднее пытался фаль-
сифицировать очовидпый факт, когда писал как
софист: «Ходит слух, будто бы я дал повод, что-
бы Сервета схватила папская инквизиция, что
я действовал непорядочно, выдав его смертельным
врагам веры и бросив в волчью пасть. Но, поми-
луйте, каким образом я сумел бы вдруг наладить
связь с папскими сателлитами? Маловероятно,
что мы общаемся друг с другом и что те, кто
относится ко мне, как Велиал1 к Христу, были в
заговора со мной». И все же эти логические осли-
ные скачки вокруг истины слишком пеленки;
ведь если Кальвин бормочет, «каким образом он
сумел бы наладить связь с папскими сателлита-
ми», то документы дают ошеломляюще ясный от-
вет: прямым путем, через спое”о друга де Три,
который, между прочим, сам в своем письме к
Лрне совершенно наивно признает пособничест-
во Кальвина: «Должен сознаться, что мне стойле
больших усилий получить у господина Кальвина
документы, которые я прилагаю. Не потому, что
он придерживается взгляда, будто такое позорное
богохульство не следует подавлять, а потому, что
он считает своим долгом убеждать еретиков с
помощью учения, а но преследовать их мечом
правосудия». Совершенно напрасно неумелый ав-
тор пытается (безусловно, под давлением Каль-
вина) снять всю вину с истинного виновника,
когда пишет: «Я так наседал на господина Каль-
вина и так убедительно доказал ему, что, если
он не поможет, на меня падет упрек в легкомыс-
лии, что в конце концов он все-таки предоставил
имеющийся материал в наше распоряжение».
Документальные факты говорят здесь лучше, чем
все искусные слова: вольно или невольно, но все-
таки Кальвин с целью убийства выдал «папским
сателлитам» направленные ему частным обра-
зом письма Сервета. Только благодаря его созна-
тельному пособничеству оказалось возможным,
чтобы де Три мог приложить убийственные до-
казательства к своему письму Дрне — а в дейст-

1 черт, дьявол (библ.).
я стельности в адрес папской инквизиции —и за-
кончить письмо откровенным намеком: «Я пола-
гаю, что вооружил Вас хорошим материалом и
тепеоь не составит сложности захватить Серве-
та и привлечь его к суду».

Есть сведения, что, когда кардинал дс Тур нон
и Великий магистр Ори неожиданно получили эти
неопровержимые доказательства против еретика
Сервета именно благодаря любезному рвению
своего смертельного врага, закоренелого еретика
Кальвина, они тотчас же разразились громким
смехом, и хорошее настроение князей церкви впол-
не понятно: ханжеский стиль очень неискусно
скрывает несмываемое позорное пятно на чести
Кальвипа — руководитель протестантизма по доб-
роте, из кротости и дружеской верности де Три,
но все же, все же, все же им, именно им хочет
самым любезным образом помочь сжечь еретика.
Подобная учтивость и обходительность обычно
не были приняты между представителями обеих
религий, которые ожесточенно боролись друг с
другом во всех странах земного шара огнем и
мечом, с помощью виселицы и колесования. Сра-
зу же после этого приятного момента отдохнове-
ния инквизиторы энергично принимаются за свое
жестокое дело. Сервета хватают, сажают под
арест и срочно допрашивают. Представленные
Кальвпном письма являю юл таким потрясающим,
убийственным доказательством, что обвиняемый
больше не может отрицать авторства книги и то-
го, что Мишель до Вильнев и Мигель Сервет —
одно лицо. Его дело проиграно. Скоро во Вьенне
запылает костер.

Однако горячая надежда Кальвина, что за-
клятые враги помогут ему самому освободиться
от заклятого врага, и во второй раз оказалась
преждевременной. Или у Сервета, которого уже
давно любили в этой местности как врача, были
особеппо хорошие помощники, или — что еще бо-
лее вероятно — авторитеты церкви доставили
себе удовольствие действовать несколько халат-
но именно потому, что Кальвину было столь не-
обходимо невероятно срочно поставить этою че-
ловека к позорному столбу; они полагали, что
лучше дать уйти незначительному еретику, чем
услужить метру Кальвипу, в тысячу раз более
опасному организатору и распространителю всей
ереси! Охрана Сервета остается откровенно не-
брежной. В то время как обычно еретиков запи-
рали в теспых камерах и приковывали к стене
железными кандалами. Ссрвету совсем неожидан-
но позволяют ежедневно совершать прогулки в
саду, чтобы глотнуть свежего воздуха. А 7 апре-
ля после такой прогулки Сервет исчез, тюремщик
нашел лишь его домапший халат и лестницу, с
помощью которой он перебрался чераз садовую
ограду; на рыночной площади Вьенна вместо жи-
вого человека сожгли только его портрет и пять
пачек книги «КезШиНо». Утонченно разработан-
ный женевский план предательски разделаться
с личным духовным противником с помощью фа-
натизма других, чтобы самому остаться с чисты-
ми руками, провалился жалким образом.

Кальвин с руками, обагренными кровью, от-
меченный ненавистью всех гуманных людей, дол-
жен будет сам отвечать за то, что он продолжал
яростно преследовать Сервета и предал челове-
ка смерти только за его убеждения.
УБИЙСТВО СЕРВЕТА

После побега из тюрьмы Сервет на несколько
месяцев бесследно исчез. Никто никогда но смог
бы себе представить, сколько душевных мук вы-
терпел этот затравленный человек, прежде чем
однажды августовским днем, одолжив у кого-то
лошадь, въехал он в самый опасный для него
город на земле, в Женеву, и остановился в гости-
нице «У Розы».

Почему этот «таПз ацзркНз аррикиз»',
этот, как позднее выразился Кальвин, ведомый
несчастливой звездой человек, искал приюта
именно в Женеве, навсегда останется необъясни-
мым. Провел ли он там действительно только
одну единственную ночь, собираясь на следующий
же день бежать на лодке дальше через озеро?
Надеялся ли, что в личной беседе сможет скорее
переубедить своего заклятого врага, нежели в
письмах? Или же его поездка в Женеву была
всего лишь одним из тех безрассудных действий
истерзанных нервов, том дьявольски сладостным,
жгучим желанием игры с опасностью, которое
овладевает человеком именно в минуту крайнего
отчаяния? Мы не знаем и никогда не сможем
узнать этого. Ни один на протоколов допросов
не пролил свет а настоящую загадку: почему
Сервет приехал в Женеву, и именно в Женеву,
где от Кальвина он мог ожидать только самой
лютой жестокости.

Но вызывающая, безрассудная смелость за-
водит злосчастного еще дальше. Едва добравшись

1 «направляемый дурным предзнаменованием»
(лаг.).
до Женевы, он отправляется воскресным дней в
церковь, где собралась вся община кальвинистов,
да к тому же — по иронии судьбы — из всех церк-
вей именно в ту, в которой проповедовал Каль-
вин, единственный, кто знал его в лицо с тех
давних парижских дней. И тут уж торжествует
какой-то психический гипнотизм, исключающий
всякоо логическое объяснение: змея ли ищет
взгляда своей жертвы или же, скорее, жертва —
ее стальной, притягательно страшный взгляд.
В любом случае некая таинственная сила увле-
кала Сервета навстречу его судьбе.

Однако в городе, где каждый совершенно офи-
циально обязан следить за другим, чужак неиз-
бежно привлечет к себе любопытные взгляды.
И моментально происходит то, чего и следовало
ожидать: Кальвип распознает хищного волка по-
среди своего благочестивого стада и немедленно
отдает охранникам приказ схватить Сервета при
выходе из церкви. Час спустя Сорвет уже в це-
пях.

Разумеется, арест Сервета был явным право-
нарушением, грубым попранием международного
права и священного во всех странах мира закона
гостеприимства. Сервет ведь иностранец, испа-
нец; он впервые попал в Женеву, следовательно,
был не в состоянии совершить такой проступок,
который потребовал бы лишения его свободы.
Написанные им книги, все без исключения были
изданы за границей, таким образом, он ио мог
никого подстрекать, ке мог погубить своими ере-
тическими взглядами ни одкой набожной души
в Женеве. К тому же «проповеднику слова бо-
жия», духовному липу никак уж не подобало
арестовывать кого-либо в пределах Женевы и за-
ключать в оковы без вынесенного прежде поста-
новления суда. С какой стороны ни взгляни,
нападение Кальвина на Сервета представляет со-
бой всемирно-исторический акт диктаторского
произвола, сравнимого в своем откровенном над-
ругательстве над всеми уставами и договорами
только с нападением и убийством Наполеоном
герцога Энгиенского: и здесь тоже после противо-
законного лишения свободы начался над Серве
том пе обычный судебный процесс, а преднаме-
ренная, не завуалированная никакой ложью во
спасение расправа.

Безо всякого предварительного обвинения Сер-
вет был взят под стражу и брошен ь тюрьму; те-
перь хотя бы задним числом необходимо было
сфабриковать обвинение. По логике вещей чело-
век, на чьей совести был этот арест — «те ацс!о-
ге», по моему распоряжению, как Кальвин сам
признался в этом,— и должен был бы выступить в
качестве обвинителя. Но, по истинно образцовым
женевским законам, каждый гражданин, обви-
няющий другого в преступлении, сам тот час же
должен быть взят под стражу и пробыть в за-
ключении до тех пор, пока не будет доказана
обоснованность обвинения. Таким образом, чтобы
публично обвинить Сервета, Кальвин должен был
сам предстать перед судом. Однако Кальвин, тео-
кратический владыка Женевы, решил, что для
столь пеприятной процедуры он слишком хорош,
ведь если Совет признает невиновность Сервета,
он сам останется в тюрьме как допосчик и кле-
ветник. Какой удар по его авторитету — какой
триумф для его врагов! Поэтому Калъвип, ловкпй
как всегда, предоставляет неприятную роль обви-
нителя своему секретарю Николаусу де ла Фон-
тену, и действительно, послушно, без единого
слова его секретарь дал засадить себя в тюрьму,
успев прежде передать властям состоящее из два-
дцати трех пунктов обвинение против Сорвста,
составленное, естественно, Кальвином: комедия
переходит в жестокую трагедию. Но теперь, пос-
ле вопиющего нарушения закона, создается хотя
бы видимость судебной процедуры. Впервые Сер-
вот был подвергнут допросу, и в ряде парагра-
фов сообщалась суть различных обвинений про-
тив него. Спокойно и рассудительно отвечал Сер-
вет на все вопросы и обвинения; его энергия ещо
не сломлена тюремпым заключением, ого нервы
в порядке. Пункт за пунктом отклоняет сн обви-
нения, и среди прочего в том, что в его сочинени-
ях якобы подвергалась нападкам личность самого
г-на Кальвина. Это было явное искаженно фактов,
ведь Кальвин обрушился на него первым, и толь-
ко в ответ Сервот попытался объяснить, что п
Кальвин пе свободен от ошибок в некоторых сво-
их суждениях. Пусть Кальвин обвиняет его в
том, что он, Сервет, твердо отстаивает некоторые
свои тезисы, но и он в свою очередь может об-
винить его в таком же упорстве. Речь может
идти только о расхождениях в их теологических
взглядах, которые не подвластны светскому су-
ду, и если Кальвин псе же замочил его, то это
лишь из соображений личной мести. Но ктс
иной, как пождь протестантиама в свое время до-
нес на него католической инквизиции, и отнюдь
не этому проповеднику божьего гласа он обязан
тем, что ещо тогда не был предан огню.

Возражения Сервет а были > юридически столь
Неопровержимо обоснованными, что мнение со-
вета стало склоняться в его пользу, и, возможно,
все закончилось бы простой высылкой Сервета
за пределы страны. Но Кальвин по каким-то при-
знакам, должно быть, почувствовал, что с делом
Сервета не все в порядке и что жертва в конце
концов может ускользнуть от него. Поэтому 17
августа он неожиданно появился перед советом
и разом покончил с комедией своей мнимой не-
причастности. Ясно и напрямик он раскрывает
свои карты; Кальвин больше но отрицает, что на-
стоящим обвинителем Сервета является он сам,
и просит у совета разрешения с этого момента
принимать участие в допросах под лицемерным
предлогом, будто «сам он сумеет полнее раскрыть
перед обвиняемым суть его заблуждений», на де-
ле же для того, чтобы появлением своим предот-
вратить возможное освобождение жертвы.

С той минуты, как Кальвин собственной вла-
стью встал между обвиняемым и его судьями,
положение Сервета стало скверным. Искусный
логик, высокообразованный юрист, Кальвин
сумел по-иному повести наступление, нежели
мелкий секретарь де ла Фонтен, и по мере
того как обвинитель все больше демонстрировал
слою силу, обвиняемый, терял уверенность в се-
бе. Вспыльчивый испанец на глазах стал утрачи-
вать самообладание, когда внезапно увидел рядом
с судьями своего обвинителя и смертельного вра-
га, холодного, сурового, задающего для видимо-
сти абсолютной объективности лишь отдельные
вопросы, но Сервет всеми фибрами души ощутил
железную решимость с помошыэ этих, вопросов
загнать его в угол и задушить. Жгучая жажда
борьбы овладела несчастным; вмосто того чтобы
спокойно, невозмутимо отстаивать свою юриди-
чески прочпую позицию, он позволил Кальвину
с помощью хитрых вопросов увлечь себя на зыб-
кую почву теологических дискуссий и сильно
повредил себе проявлением своего безграничного
упрямства. Даже одного утверждения, что дья-
вол — тоже часть божественной субстанции, было
абсолютно достаточно, чтобы у благочестивых со-
ветников мурашки забегали по коже. Но ущем-
ленный однажды в своем философском честолю-
бии, Сервет начал безудержно разглагольство-
вать о наиболее деликатных и каверзных догма-
тах веры, как будто советники. сидящие напро-
тив него, были просвещенными богословами, перед
которыми он совершенно беззаботно мог рассуж-
дать об истине. Именно эти яростные речи и
жажда спора возбудили подозрения у судей; гео
более склоняются они к точке зрения Кальвина:
этот чужеземец, который со сверкающими глазами
и сжатыми кулаками проповедует против учения
пх церкви, должно быть, опасный возмутитель
духовного спокойствия и, по всей вероятности,
ужасный еретик, в любом случае .будет правиль-
но провести в отношении него тщательное рас-
следование. Было решено признать правомочным
его арест, а обвинителя де ла Фон тепа, напро-
тив, освободить. Кальвин добился своего и радо-
стно писал одному из друзей: «Я надеюсь, что
его осудят на смерть».

Почему Кальвин так страстно желал смерти
Сервета? Почему не удовольствовался бзлее
скромным достижением — вестью о простой вы-
сылке своего идейного противника или на худой
конец о том, что оп изгнан из страны с позором?
Невольно создается впечатление, что здесь на-
шло выход чувство личной ненависти. Но Каль-
Вйн ненавидел Сорвета отнюдь не более, чем На'
стеллио или любого другого, кто восстал бы про-
тив ею авторитета: безграничная ненависть к
каждому, кто осмелится учить по-другому, неже-
ли он сам, была проявлением абсолютно инстинк-
тивного чувства его натуры тирана. И если сн
приложил столько усилий, выступая с самой лю-
той жестокостью, на какую был способен, имен-
но против Ссрвета и именно теперь, то объясня-
лось это не личными мотивами, а причинами, ко-
ренящимися в политике диктата: взбунтовавший-
ся против его авторитета Мигель Сервет должен
заплатить за другого противника его ортодоксии,
бывшею монаха-доминиканца Иеронима Больсе-
ка, которого он тоже собирался схватить желез-
ными клещами пыток и который самым досадным
образом ускользнул от нею. Иероним Больсек,
пользовавшийся как личный врач всеобщим при-
знанием самых знатных семей Женевы, открыто
выступил против слабых, спорных положений
учения Кальвина, против жесткого принципа
предопределения в его веро и, опираясь на те же
доводы, что и Эразм в споре с Лютером, объявил
абсурдной идею, что бог как олицетворение все-
го доброго может намеренно, сознательно скло-
нить, толкнуть человека на самое чудовищное
преступление. Известно, сколь мало любезности
выразил Лютер в отношении возражений Эразма,
какой поток ругательств и грязи обрушил этот
мастер грубости на мудрейшею гуманиста. Од-
нако если Лютер возражал вспыльчиво, грубо,
жестоко, все же это вмело форму духовного
столкновения, и у него не воэвикло даже отда-
ленной мысли тут же перед земным судом обви-
нить в ереси Эразма, оспаривавшего неколеби-
мость догматов его веры. Кальвин же в непогре-
шимом ослеплении считает каждого своего
оппонента скрытым еретиком; неприятие его
церковного учения приравнивается им к государ-
ственной измене. Вместо того чтобы ответить
Еольсеку как богослову, Кальвип немедленно
бросает ого в тюрьму.

Но попытка запугать Иеронима Больсена вне-
запно потерпела досаднейшую неудачу. Слишком
уж многие гнали набожность этого образованней-
шего врача, и так же, как в случае с Кастеллио,
возникло подозрение, что Кальвин хочет только
избавиться от самостоятельно мыслящего и не
абсолютно подчиненного ему человека, чтоб
остаться в Женеве единственным и неповтори-
мым. Сочиненная Бол иском в тюрьме элегия, в
которой он говорит о своей невиновности, ходи-
ла в списках по рукам, и, как ожесточенно Каль-
вин ни наседал на магистрат, советники все же
побоялись осудить Больсека за ересь. Чтобы из-
бавиться от необходимости вынесения мучитель-
ного приговора, они объявили себя некомпетент-
ными в области богословия и уклонились от кон-
кретного решения на том основании, будто все
эти теологические проблемы выше их Пс-лпмани.ч.
Они намеревались прежде получить экспортное
заключение по втому щекотливому вопросу от
других швейцарских порквей. Благодаря такому
опросу Больсон был спасен, поскольку реформат-
ские церкви Цюриха, Берйа и Базеля, втайне
всем сердцем желая нанести удар по непогреши-
мости и высокомерию своего фанатичного колла-
ги, единодушно отказались усмотреть в высказыва-
ниях Больсека кощунственные убеждения. И со-
вет вынес ему оправдательный приговор; Каль-
вин вынужден был оставить свою жертву в по-
кое и довольствоваться тем, что Больсек, по воле
магистрата, исчез из города.

Это явное унижение его богословского авто-
ритета могло быть предано забвению лишь толь-
ко благодаря новому процессу против ерети-
ка. За Больсека должен заплатить Сервет, и
в этой вторичной попытке у Кальвина боль-
ше шансов на успех. Поскольку Сорвет —
чужестранец, испанец, у пего нет в Женеве,
как у Кастеллио или у Больсека, друзей, по-
читателей или помощников, к тому же вот уже
несколько лет, как он своим вызывающим поведе-
нием, своими дерзкими нападками на догмат о
троице возбуждает ненависть всего реформатско-
го духовенства. Такого чудака, не имеющего ни-
какой поддержки, гораздо легче использовать в
качестве примера для устрашения других; вот
почему процесс этот, с первой же минуты просб-
ретший политический характер, стал для Кальви-
на вопросом власти, испытанием, причем решаю-
щим, его волн к духовному диктату. Если бы
Кальвин хотел просто убрать подальше Сервета,
своего личного оппонента в вопросах теологии,
как легко было бы ему это сделать! Поскольку,
едва в Жепеве началось следствие, сразу же по-
явился представитель франпуэского правосудия
и потребовал выслать осужденного во Фракции
беглеца во Вьенн, где его ожидает костер. Какая
прекрасная возможность для Кальвипа продемон-
стрировать великодушие в одновременно изба
виться от противника! Стоило только женевскому
совету одобрить высылку — и неприятпое дело
Сервета было бы закрыто! Но Кальвин помотал
этому. Для него Сервет не живей человек, не
субъект, а объект, на котором он собирался про-
демонстрировать всему миру истинность собст-
венного учения. Посланник французских властей
вернулся пи с чем; только в своих владениях
диктатор протестантизма намеревался провести и
завершить процесс, который возведет в ранг го-
сударственного закона идею, что тот, кто восста-
ет против диктатора, рискует собственной
жизнью.

Что история с Сорвстом была для Кальвина
только испытанием власти, вскоре в Женеве за-
метили не только его друзья, но и враги. И есте-
ственно, они предприняли все, чтобы испортить
Кальвину этот показательный процесс. Само со-
бой разумеется, политикам пе было дела до Сер-
вита-челсвека. для них несчастный был не более,
чем игрушкой, объектом эксперимента, рычагом,
с помощью которого можно было бы опрокинуть
власть диктатора, и в глубине души всем им бы-
ло совершение безразлично, выдержит ли этот
рычат такую нагрузку. На деле же опасные дру-
зья оказали Сервету плохую услугу тем, что лож-
ными слухами поколебали его и без того неустой-
чивое истерическое сознание, тайно паправив к
нему в тюрьму послание, в котором говорилось,
что он сможет одолеть Кальвина только путем
решительного сопротивления. И в его интересах,
чтобы процесс принял волнующий, сенсационный
характер: чем энергичнее будеу Сервет оборо-
няться, чем яростнее нападать на ненавистного
противника, тем лучше. ,
Однако, к величайшему сожалению, уже побы-
ло необходимости делать из этого утратившего
рассудительность человека ещо более безрассуд-
ного. Тяжелое длительнее заключение уже давно
сделало свое, превратив экзальтированность в без-
граничное бешенство, поскольку Сервет (и Каль-
вин не мог этого не знать) содержался в тюрьме
с намеренно утонченной жестокостью. В течение
нескольких недель больного, взвинченного, исте-
ричного человека, который чувствовал себя абсо-
лютно невиновным, держали взаперти, как какого-
нибудь убийцу, в сырой, промозглой темнице,
с цепями на ногах и руках. Истлевшие лохмотья
сладали с его дрожащего тела, но никто не подал
ему другой одежды, самые элементарные требо-
вания чистоты не соблюдались, никому не было
позволено оказывать ему хоть какую-нибудь по-
мощь. Испытывая неописуемую нужду, Сервет
обратился с потрясающими письмами к совету,
умоляя о человечности: «Блохи сжирают меня за-
живо, башмаки развалились, у меня нот никакой
одежды, никакого белья».

Однако некая тайная рука —и, думается, ее
можно узнать, эту жестокую длань, которая бес-
человечно душит, как в тисках, любое сопротивле-
ние.—воспрепятствовала даже малейпюму послаб-
лению, хотя совет в ответ на жалобу Сервета рас-
порядился устранить все нарушения. И этого
смелого мыслителя, ученого оставили чахнуть в
его промозглой яме, как какого-то шелудивого
пса па навозной куче. Во втором письме, написан-
ном несколько недель спустя, еще ужаснее про-
звучал призыв Сервета о помощи, поскольку он
уже буквально захлебывался в собственных не-
чистотах: «Я прошу Бас ради всего святого не
отказывать мне в том, в чем Вы пе отказали бы
даже самому последнему иноверцу или преступ-
нику. Прежде всего не исполняется Ваше распо-
ряжение содержать меня в чистоте Я все в том
жо плачевном состоянии, как и прежде. Ведь это
ужасно жестоко — лишать меня возможности нор-
мально удовлетворять свои естественные потреб-
ности».

Но ничего не изменилось! И удивительно ли
в таком случае, что Сервета, извлеченного из
его сырей ямы, каждый раз охватывает настоя-
щее бешенство, когда оп, униженный, с цепями
на ногах, в зловонных лохмотьях, видит сидяще-
го напротив, за столом судьи, человека в черной,
прекрасно вычиптеппоп мантии, холодного и рас-
четливого, отлично подготовленного и духовно
отдохнувшего, с которым он собирался начать
диалог: разум — против разума, ученый — против
ученого, к который обходится теперь с ним и ис-
тязает его более жестоко, нежели того заслужи-
вает даже убийца. Но разве не было неизбежным
то, что он, замученный и затравленный подлыми,
коварными вопросами и клеветой, распространяв-
шейся даже на самое интимное в его личной жиз-
ни, потеряв всякое благоразумие и осторожность,
теперь в свою очередь напал с ужасной ру-
ганью на фарисеев? В лихорадке от бессонных
ночей он схватил за горло человека, которому
был обязан всой этой бесчеловечностью, и ска-
зал: «И ты будешь отрицать, что ты убийца?
Я докажу это твоими же деяниями. Что касается
меня, я верен своему правому делу и не боюсь
смерти. Ты же вопиешь, как сдепой в пустыне,
ибо дух мщения сжигает твое сердце. Ты
лжешь, лжешь, невежественный человек и кле-
ветник. В тебе клокочет ярость, когда гы просле-
дуешь кого вибудь до смерти. Хотел бы я, чтоб
вся твоя магическая сила осталась еще во чреве
твоей матери, и у меня была бы возможность
вскрыть все твои ошибки». Несчастный Сервет в
пылу гнева абсолю тно забыл о своей беспомощ-
ности; лязгая цепями, с пеной у рта, этот неисто-
вый человек требовал от совета, который должен
был его судить, приговора не для себя, а для
преступного Кальвина, диктатора Женевы. «И ча-
родея этого следует не только признать винов-
ным и осудить, но изгнать из города, его же со-
стояние должно перейти мне в качество возме-
щения за потерянное из-за нею».

При виде всего этого, слыша такие слова,
добродетельные советники приходят, разумеется,
в дикий ужас: этот бледный, тощий, изнуренный
человек с растрепанной, запущенной бородой, с
горящим взором, который на странном языке в
безумии бросил чудовищное обвинение вождю
христианства, должен был невольно показаться
им одержимым, направляемым сатаной. От до-
проса к допросу положение становилось всо
более неблагоприятным. Собственно говоря, про-
цесс ужа подходил к концу, и осуждение Серве-
та было неизбежно. Но тайные недруги Кальвина
были заинтересованы в том, чтобы продлись, рас-
тянуть процесс, поскольку не желали доставить
Кальвину удовольствие покарать противника с
помощью закона. Запросив, как в случае с Болъ-
секом, мнение по поводу его взглядов у других
реформатских синодов Швейцарии, они еще раз
попытались спасти Сервета, втайне надеясь и на
этот раз вырвать у Кальвина в последний миг
жертву его догматизма.
Однако Кальвин слитком хорошо понимал,
что теперь его авторитет окончательно поставлен
на карту. Во второй раз он не мог позволить себе
проиграть. Своевременно и рьяно принял он на
этот раз меры. В то время как его злополучная
беззащитная жертва заживо гнила в темнице,
Кальвин сочиняет послание за посланием цер-
ковным синодам Цюриха, Базеля, Берна и Шафф-
хаузена, чтобы заранее повлиять на их реше-
ние. Оз шлет курьеров во все стороны света, пус-
кает в ход всех своих друзей, чтобы напомнить
собратьям, что они не должны избавлять столь
ярого богохульника от справедливого возмездия.
Его субъективному влиянию способствовало то
обстоятельство, что в случае с Серистом речь шла
об известном нарушителе мира в богословии и
что еще со времоп Цзингли и Буцера «дерзкого
испанца» ненавидели в церковных кругах; дей-
ствительно, все синоды Швейцарии единогласно
объявили взгляды Сервета ложными я кощунст-
венными, и хотя ни одна из четырех духовных
общин не потребовала открыто смертной каяпи
и даже не санкционировала ее, все. же в принци-
пе в ми было одобрено применение строгостей.
Цюрих писал: «Решить, какое наказание приме-
нить к тому человеку, мы предоставляем вашей
мудрости». Берн взывал к богу, умоляя при-
дать женевцам «дух мудрости и силы, чтобы
они служили своей и другим церквам и освобо-
дили бы ее от этой заразы...» Упоминание о на-
сильственном устранении смягчается предостсре
жеяием: «...Однако таким способом, чтобы Вы
тем пе мепее пе сделали ничего'такого, что могло
бы показаться неподобающим христианскому ма-
гистрату». Никто открыто ие поощрил Кальвина
применить смертную казнь. Однако поскольку
церкви одобрили суд над Серветом, оки одобрят,
почувствовал Кальвип, и дальнейшее, ведь своими
двусмысленными словами спи развязали ему ру-
ки. А рука Кальвина, если она свободна, бьет ре-
шительно и жестоко. Напрасно тайные друзья,
уэиав о суждении церквей, даже теперь, в пос-
ледний ми’’, пытались задержать надвигавшуюся
беду. Перрен вместо с другими республиканцами
предложил запросить еще высшую инстанцию об-
щины — Совет двухсот. Но было уже поздно, со-
противление для врагов Кальвиза становит-
ся слишком опасным: 26 октября было едино-
гласно решено заживо сжечь Сервета на костре,
и этот чудовищный приговор должен был быть
приведен в исполнение на следующий день на
площади Шамиля.

Педеля за неделей Сервет, отгороженный сво-
ей темницей от всего мира, предавался несбыточ-
ным мечтаниям. По натуре своей чрезмерно раз-
дражительный и склонный к фантазии, да еще
сбитый с толку тайными нашептываниями мни-
мых друзей, он все более пылко упивался иллю-
зией того, что уже давно убедил судей в истин-
ности своих взглядов и что узурпатор Кальвин
через несколько дней будет с позором изгнан из
города. И тем ужаснее было его пробуждение в
тот миг, когда секретарь совета с каменным ли-
пом вошел к нему в камеру и церемонно раз-
вернул для оглашения пергамент. Приговор по-
разил Сервета как гром среди ясного неба. Непо-
движно, словно не понимая всего ужаса проис-
ходящего, выслушал он зачитанный приговор о
том, что уже завтра он будет заживо предан ог-
ню как еретик. Несколько минут стоял он, слов-
но утратив дар речи и рассудок. Потом нервы
измученного человека не выдержали. Он начал
стонать, сетовать, рыдать, и из его горла выры-
вался резко-прерывистый безумный крик страха
на родном испанском языке: «М’зепсогсИаз!»1
Страшное известие до самого основания раско-
лоло его до сих пор болезненно напряженное и
преувеличенное самомнение; разбитый и уничто-
женный, этот несчастный человек ошарашенно
уставился перед собою остановившимися глаза-
ми. И своенравные проповедники ужо решили:
пробил час, когда после светской победы над Сер-
истом можно одержать и религиозную, вырвав
у отчаявшегося добровольное признание в своих
заблуждениях.

Но поразительно: едва только коснулись са-
мых сокровенны? моментов вероучения этого раз-
давленного и уже почти потухшего человека, едва
потребовали от него отречения от собственных
взглядов, тут же могуче и гордо вспыхнуло в
пем прежнее упорство. Сни могут осудить его, за-
мучить и сжечь, они могут разрезать его на кус-
ки — от своих взглядов Сервет не отступится ни
па шаг; именно эти последние дпи возносят
странствующего рыцаря знаний до героя и муче-
ника убеждений. Резко противостоит он напору
Фареля, примчавшегося из Лозаппы, только чтоб
стать участником триумфа Кальвина; Сервет за-
являет, что приговор светского суда никогда де
может служить доказательством правоты или не-
правоты человека в религиозных вопросах. Убить
не значит убедить! Ему ничегф Ее доказали, его

1 «Милосердия!» (исп.)
попытались только задушить. Ни угрозы, ни обе-
щания не помогли Фарелю выманить у закован-
ной в цепи и уже обреченной па смерть жертвы
ни единого слова отречения. Но чтоб ясно пока-
зать, что, несмотря на заключение, он не ере-
тик, а убежденный христианин и потому обязан
примириться даже с самым злейшим из своих
врагов, Сервет выразил желание еще раз перед
смертью увидеть Кальвина в своей темнице.

О посещении Кальвином своей жертвы у нас
осталось сообщение только одной стороны, Каль-
вина. И даже в его собственном изложении видна
чрезвычайно отталкивающая внутренняя жесто-
кость и черствость этого человека: победитель спу-
скается в промозглую камеру, но не затем, чтобы
добрым словом утешить обреченного на смерть,
не затем, чтоб дать братское или христианское
напутствие ближнему, который назавтра должен
умереть в ужасных муках. Трезво и расчетливо
начинает Кальвин беседу с вопроса, зачем Сер-
вот вызвал его к себе и что он собирается ому
сказать. Он явно ожидал, что теперь Сервет
упадет на колени и начнет умолять, чтоб все-
сильный диктатор отменил приговор или хотя
бы смягчил егс. Однако осужденный очень скром-
но ответил —и одно это должно было бы по-
трясти любого человечного человека,— что он по-
звал Кальвина лишь затем, чтобы просить о про-
щении. Жертва предлагает своему победителю
христианское примирение. Но никогда холодные
глаза Кальвина не согласятся увидеть в поли-
тическом и религиозном противнике ни христиа-
нина, ни человека. Необыкновенно бесстрастно
говорится об этом в отчете: «Я просто возразил
на это, что никогда —и это действительно соот-
ветствует истине — не нит ал к нему личной не-
нависти». Не понимая или не желая попять хри-
стианскую сущность предсмертного поступка Сер-
вета, Кальвин отверг всякую форму человеческо-
го примирения между ними; Сервет должен от-
речься от всего, что касается его личности, и осо-
бенно признать свое заблуждение в отношении
бога, чью «троичную» сущность он оспаривал.
Сознательно или несознательно, но идеолог в
Калььине отказался увидеть собрата в этом уже
принесенном в жертву человеке, который на сле-
дующий день будет брошен в пламя, как никчем-
ное полено. Непримиримый догматик, Кальвин
видел в Сорвете противника, отрицающего его
собственное понимание бога, а значит, отрицаю-
щего бога вообще. Даже теперь для атого одер-
жимого упрямца было важно лить одно: выжать
из обреченного на смерть перед его последним
вздохом признание, что был прав не Сервет, а сн,
Кальвин. Но как только Сорвег почувствовал, что
этот бесчеловечный фанатик хочет отнять у него
единственное, что еще осталось в его погибшем
теле и что для него бессмертно — ого вору, его
убеждения,— то этот мученик восстал. Он реши-
тельно отвергает возможность всяких трусливых
уступок. Таким образом, все дальнейшие слова
Кальвина становятся излишними: тот, кто не от-
дает себя полностью делу религии, для него
больше не брат во Христе, а слуга сатаны и
грешник, на которого не стоит тратить ни одного
ласкового слова. К чему зерна доброты еретику?
Кальвин круто повернулся и, не бросив привет-
ливого взгляда, без единого слова покинул свою
жертву. За ним лязгнули железные засовы, и не-
обыкновенно безжалостными словами закапчиза-

1
ет этот фанатик-обвинитель свое сообщение, став-
шее навечно обвинением ему самому: «Посколь-
ку ни предостережениями, ни увещеваниями я
не смог ничего добиться, то не стал мудрствовать
более, нежели это дозволяет мой Учитель. Я по-
следовал наставлению св. Павла и удалился от
еретика, который сам себе вынес приговор».

Смерть у столба на медленном огне — самая
мучительная иа всех видов смертной казни: да-
же в пользующееся мрачной славой жестокое
среднезековье чрезвычайно редко прибегали к
этому длительному кошмару; в большинстве слу-
чаев осужденных заранее, у столба, душили
или оглушали Но именно этот чудовищный,
ужасный вид смерти был уготован первой
жертве протестантизма, и можно понять, почему
Кальвин после взрыва возмущения в цивили-
зованном мире предпринял все, чтобы избе-
жать запоздалого, слишком запоздалого ответа
за чрезвычайную жестокость в убийстве Серве-
та. Он, как и остальные члены консистории, ста-
рался, по его словам (когда тело Сервета давно
уже превратилось в пепел), заменить мучитель-
ную смерть сожжением заживо на более легкую
от меча, но «их усилия оказались напрасными»
(«делив тпогНз сопаН зитиз ти!аге, зед Гги-
з(га»). Об этих мнимых усилиях в протоколах со-
вета нет ни слова, да и какой беспристрастный
человек сочтет правдоподобным, что Кальвин,
который сам добивался этого процесса и букваль-
но клощами вырвал у покорного совета смерт-
ный приговор Сервету, что именно он вдруг ока-
зался слишком невлиятельной, слишком слабой
персоной в Женеве, чтобы избрать более человеч-
ный вид казни? Хотя в определенном смысле вер-
но, что Кальвин действительно имел в виду смяг-
чение казни для Сервета, но, правда (и в этом
заключается диалектическая гибкость его утверж-
дения), только в одном-единственном случае, если
Сервет за это облегчение заплатит в последний
миг своим заспНсю (Пп^еПеНо1, своим отрече-
нием; отнюдь не из человеколюбия, а из голого
политического расчета проявил бы впервые в
жизни Кальвин милосердие ь отношении своего
противника. И какой был бы триумф женевского
учения, если б можно было вырвать у Сервета
хоть крупицу признания, что прав не он, а Каль-
вин! Какая была бы победа, если б этого запу-
ганного человека довести до того, чтоб он умор
не как мученик за свое ученпе, а чтоб он в пос-
ледний миг черед всем пародом провозгласил: не
мое, а только учепио Кальвина истинно, единст-
венно истинно на земле!

Но и Сервет представлял себе цену, которую
должен был заплатить. Упорство столкнулось
здесь с упорством, фанатизм — с фанатизмом.
Лучше уж умереть в неописуемых мужах а а соб-
ствоппые убеждения, чем принять облегченную
смерть за догмы метра Жана Кальвина. Лучше
полчаса невыразимо страдать, но покрыть себя
славой мученичества, а врага тем самым позором
бесчеловечности! Наотрез отказывается Сервет от
сделки и готовится всеми мыслимыми страдания-
ми жестоко заплатить га свое упорство.

Конец был ужасен. 27 октября в одиннадцать
часов утра в истлевших лохмотьях заключенный
был выведен из своего подземелья. В первый раз
за много дней, и теперь уже г последний раз в

* жертва разума (ит.).
его жизни, вновь увидели небо ею отвыкшие от
дневного света глаза. Грязный и изможденный,
со спутанной бородой, в громящих цепях, шата-
ясь, доплелся осужденный до места, и страшно
подействовала на всех пепельно-серая дряблость
его лица на фоне солнечного осеннего дня. Перед
ступенями ратулш охранники грубо, с силой
бросили на колени с великим трудом дошед-
шего сюда шатающегося человека: за несколько
недель он совсем разучился ходить. Сс склонен-
ной головой должен был он выслушать приговор,
который синдик огласил перед собравшимся на-
родом и который закапчивался словами: «Мы при-
говариваем тебя, Михаэль Сервет, закованного,
доставить в Шамиль, где предать заживо огню,
и вместе с тобой рукопись твоей книги, а также
уже опубликованную книгу, пока тело твое не
превратится в пепел; так ты окончишь свои дни,
став предостережением всем, кто задумает со-
вершить подобное преступление».

Дрожа от ужаса и холода, выслушал осужден-
ный приговор. В предчувствии неминуемой смер-
ти подполз он на .коленях к членам магистрата
и стал умолять о ничюжкой милости — принять
смерть от моча, — «с тем чтобы невыносимая
боль не ввергла его в отчаяние». Если он и гре-
шил, это происходило помимо его сознания; им
всегда руководило только одно стремление — слу-
жить во славу божью. В эту минуту между судья-
ми и упавшим на колени человеком появился Фа-
рель. Громко, чтоб все слышали, он спросил обре-
ченного на смерть, готов ли тот отказаться от сво-
его направленного против идеи «троичности» уче-
ния и тем самым добиться милости — облегчения
казпи. Но Сервет — именно последние часы под-
няли па новую нравственную высоту этого в об-
щем-то заурядного человека — вновь отвергает
предложенную сделку, полный решимости сдер-
жать свое прежнее слово и вытерпеть все за свои
убеждения.

Остается самое трагичное. Процессия пришла
в движение Впереди шествовали сеньор-лейте-
нант и его помощник, оба со знаками различия,
окруженные со всех сторон стрелками, вслед ва
ними теснилась вечно любопытная толка. Па про-
тяжении всего пути через город, мимо иену)'эн-
ных, безмолвных зевак, Фа рель шел рядом с
осужденным. Неотступно, шаг за шагом, угова-
ривал он Сервета признаться в последнюю мину-
ту в своем заблуждении, отказаться от ошибоч-
ных взглядов. Но, услышав поистине кроткие
слова Сервета, что он несправедливо осужден на
смерть, и тем не менее молит бога быть милости-
вым к его судьям, Фаре.ть набрасывается на него;
«Как? Посла того как ты ьпал в тяжелейший из
всех грехов, ты еще намерен оправдываться! Ес-
ли будешь продолжать в том же духе, я предо-
ставлю тебя божьей каре и не стану сопровож-
дать дальше, хоть и было решено не оставлять
тебя до последнего вздоха»

Но Сервет больше пе отвечал. Ему опротиве-
ли все эти болтуны и палачи; ни слова больше!
Словно желая забыться, беспрерывно бормочет
про себя этот мнимый еретик и безбожник: «О
боже, спаси мою душу, о Иисусе, сын вечного бо-
га, сжалься надо мной», потом, наоборот, громко
просит присутствующих, чтобы они помолились
вместе с ним и за него. Даже ’на месте казни,
уже перед столбом, еще раз упадет он па колени,
чтоб снова мысленно обратиться к богу. Но, опа-
сансь, что этот искренний порыв мнимого ерети-
ка произведет впечатление на народ, фанатик
Фарель вскричал, не обращая внимания на благо-
говейно преклонившего колена человека: «Теперь
вы видите, какой властью обладает над человеком
сатана, когда держит ого в своих когтях! Сей
ученый муж верил, что поступает правильно. Сей-
час же он во власти сатаны, и с каждым из вас
это может случиться».

Между тем ужасные приготовления начались.
Уже древа были сложены вокруг столба, уже
лязгнула цепь, на которой подвесят Сервета к
столбу, ужо палач связал осужденному руки. Тут
Фарель еще раз, и уже последний, пробрался
сквозь толпу к Сервету, теперь лишь тихо сто-
навшему: «О боже, боже мой», и яростно прокри-
чал ему: «Тебо больше нечего сказать?» Упря-
мец все еще надеялся, что при виде столба пы-
ток Сервет признает, наконец, единственно вер-
ную истину, истину Кальвина. Но Сервет отве-
тил: «Что еще я могу делать, кроме как говорить
о боге?»

Разочарованный, отошел Фарель от своей
жертвы. Теперь другому палачу, по должности,
осталось свершить свое страшное дело. На же-
лезной цепи подвесили Сервета к столбу, несколь-
ко раз обмотав веревкой его исхудавшее тело.
Между живой плотью и жестоко врезавшейся ве-
ревкой палачи втиснули кпигу и ту рукопись, ко-
торую Сервет в свое время зиЬ «1§Шо ьесгеН*
послал Кальвину, попросив высказать свое брат-
ское суждение о ней; и наконец, глумясь, надви-
нули на голову отвратительный венец страданий,

* под большим секретом (лат.).
венок из листьев, пропитанных серой. Этим наи-
ужаснейшим приготовлением палач закончил
свою работу. Ему осталось лишь поджечь костер,
и убийство началось.

Когда со всех сторон взметнулось пламя, не-
счастный испустил такой жуткий вопль, что лю-
ди на секунду в ужасе отшатнулись. Скоро огонь
и дым охватили вздыбившееся в муках тзло, но
непрестанно и все белее резко доносился из мед-
ленно пожиравшего живую плоть огня пронзи-
тельный вопль невыразимо страдавшего челове-
ка, и, наконец, в последний раз резанула слух
страстная мольба: «Иисус, сын вечного бога, по-
милуй меня!» Полчаса продолжалась эта неопи-
суемо ужасная борьба со смертью. Потом пламя,
насытившись, осело, дым рассеялся, и на закоп-
ченном столбе показалась висевшая па раскален-
ной докрасна цепи черкая, обуглившаяся, чадя-
щая масса, какой-то омерзительный студень, в
котором больше не было ничего человеческого.
То, что некогда было бренной оболочкой, страст-
но стремящейся к вечности, живой частью боже-
ственной души, теперь превратилось в ужасные
отбросы, в столь отвратительную, смердящую
массу, что вид ее, может быть, в один миг спосо-
бен был бы показать Кальвину всю бесчеловечную
сущность его самомнения, позволившего ему
стать судьей и убийцей своего собрата.

Но где же Кальвин в этот страшный час? Да-
бы показаться непричастным или чтобы сберечь
нервы, он предусмотрительно остался дома и, за-
крыв все окна, сидел в своем кабинете, продоста.»
вив это кровавое дело жестокому собрату по вере
Фарелю и палачу. Когда нужно было выследить
невиновного, предъявить ему < обвинение, растра-
вить его и обречь па костер, Кальвин был не-
устанно впереди всех; в час казни же можно
было видеть только профессионального палача, но
пе истипеого виновника, желавшего и санкциони-
ровавшего это «праведное убийство». Лишь толь-
ко в следующее воскресенье он торжественно
взошел в своей черной мантии на церковную ка-
федру, чтоб перед молчаливой общпной провоз-
гласить необходимость, величие и праведность
деянии, на которое сам он не отважился открыто
взглянуть.

МАНИФЕСТ ВЕРОТЕРПИМОСТИ

Искать правду и высказывать ее такой,
какой предсте вляешь, не есть преступле-
ние. Нельзя насильно навязывать убежде-
ния. Убеждения — свободны.

Себсстъян Кастеллио, 1551 г.

Сожженио Сервета было сразу же воспринято
современниками как моральный тупик Реформа-
ции. Сама по себе казнь одного человека не явля-
лась чем-то необычным в том жестоком веке; от
берегов Испании до Северного моря и Британских
островов — повсюду сжигали еретиков во имя
Христа. Тысячи н тысячи беззащитных людей
волокли на эшафот, сжигали, обезглавливали, ду-
шили, топили от имени различных церквей и сект,
каждая из которых была, конечно, единственно
верной. «Если бы там пропадали свиньи, я уж
не говорю о лошадях,— пишет в своей тшиге о
еретиках Кастеллио,— то любой правитель ска-
зал бы, что он понес большие убытки». Но истреб-
ляли ведь всего лишь людей, и поэтому никто не
собирался считать жертвы. «Не знаю,— воскли-
цает в отчаянии Кастеллио, который, разумеется,
е представить себе не мог наш век войн,— в ка-
кое еще время было пролито столько крови, как
в наше!»

Во все времена бывают отдельные чудовищ-
ные преступления, ст которых просыпается вроде
бы спящая совесть мира. Пламя мук Сервета
осветило всех его современников, и даже два сто-
летия спустя Гиббон признавал, что «одно толь-
ко это жертвоприношение потрясло его сильнее,
нежели тысячи костров инквизипии». Ведь казнь
Сервета была, говоря словами Вольтера, первым
«религиозным убийством» в рамках Реформации
и первым явным отречением от ее основопола-
гающей идеи. Понятие «еретик» само по себе аб-
сурдно для учения евангелистов, которое предо-
ставляет каждому право свободного его толкова-
ния, и в самом начале Лютер, Цвингли и Меланх-
тон действительно выразили отвращение к лю-
бым насильственным мерам в отношении всех
непримкнувших к их движению и искажавших
его суть. Лютер совершенно ясно заявлял: «Мне
не очеьь-то нравятся смертные приговоры, даже
для тех, кто этого заслуживает, и что меня при-
водит в ужас, так это пример, который подастся.
Поэтому я никоим образом не могу согласиться
с тем, что осуждают лжеученых». Необычайно
сжато формулирует он свою мысль: «Еретиков
нельзя подавлять и угнетать с помощью внеш-
ней силы, с ними можно бороться только словом
божьим. Поскольку ересь — явление духовное, ее
нельзя выжечь земным огнем или смыть земной
водой». Столь же ясно Цвинглп выражает свою
антипатию в отношении любых обращений в ма-
гистрат и применения насилия.

Вскоре новое вероучение, которое тем време-
нем само превратилось в «церковь», должно было
признать — прежнему учению это было дав-
ным-давно известно,— что нельзя долго удержи-
вать власть, не применяя силы; тогда Лютер,
чтобы отсрочить неизбежное решение, предложил
пока компромисс, поскольку собирался сначала
уяснить различие между «ИаегеНс15»1 и «зесИ-
Ноз15»1 2, то есть между теми «идейными против-
никами», которые только в духовпо-рслигпозных
вопросах придерживались отличного от рефор-
матской церкви мнения, и бунтовщиками, настоя-
щими «мятежниками», которые вместе с религи-
озным хотели изменить и социальное устройст-
во. Толы:г в отношении этих последних — здесь
имеются в виду «анабаптисты-коммунисты» —
признает он за властями право подавления. Ко на
решительный шаг, на передачу инакомыслящих
и свободомыслящих в руки палачей не решался
ни один из лидеров реформатской церкви. В них
еще жиле воспоминание о том времени, когда
они сами, являясь духовными революционерами,
выступали против папы и императора, отстаивая
внутренние убеждения как самое священное пра-
во человека. Поэтому им казалось невозможным
Введение новой, протестантской, инквизиции.

Этот всемирно-исторический шаг сделал те-
перь Кальвин, предав Сервета огню Одним ма-
хом разбивает оп завоеванное Реформацией пра-
во «свободы христианина», одним прыжком до-
гнал он католическую церковь, которая, к ее че-

1 «еретики» (лат.).

2 «мятежники» (лат.).
сти. медлила более тысячи лет, прежде чем за-
живо сжечь человека за своевольное толкование
вопросов христианской веры. Кальвин же своим
подлым актом духовной тирании опозорил Рефор-
мацию уже на втором десятилетии ее господст-
ва, а в моральном отношении ею деяние, может
быть, еще более отвратительно, чем все злодейст-
ва 'Горквемады. Ибо если католическая церковь из-
гоняла из своего лона еретика и передавала его
светскому суду, то отнюдь не с целью удовлетво-
рения чувства личной ненависти; наоборот, от-
деляя вечную душу от бреппого тела, творила
она акт очищения, спасения во Христе. Подобная
идеи искупления абсолютно отсутствует у же-
стокою правосудия Кальвина. Там речь пе шла
о спасении души Сервета: только для того, чтобы
подтвердить незыблемость Кальвинова изложе-
ния божественной теории, и был зажжен тот ко-
стер в Шамиле. Не отрекшимся от бога принял
Сервет свою ужасную смерть (таким он никог-
да не был), а отрекшимся только от некоторых
тезисов Кальвина. Поэтому надпись на памят-
нике, который несколько воков спустя свободный
город Женева поставил свободному мыслителю
Сервету, напрасно пытается снять вину с Каль-
вина, называя Сервета «жертвой своей эпохи».
Ибо не ослепление и заблуждение того времени —
ведь Монтень и Кастеллио тоже жили в эти дни —
бросили Сервета в огонь, по исключительно лич-
ный деспотизм Кальвина. Никакое оправдание не
в состоянии снять с протестантского Торквемады
вину за его деяние. Ведь неверие и суеверие, по-
жалуй, может быть оправдано эпохой, но за не-
которые злодеяния всегда будет в ответе тот, кто
их совершил.
Разумеется, сразу же начало расти недоволь-
ство ио иоводу зверского убийства Сервета, и да-
же де Без, евангелист, ярый сторонник Кальви-
на, вынужден был признать: «Еще не остыл по-
пел несчастного, как уже разгорелся ожесточен-
ный спор, следует ли паказывать еретиков. Од-
ни придерживались мнения, что их надо пресле-
довать, но не применяя смертной казни. Другие
требовали предоставить их наказание исключи-
тельно божьему суду». Даже у этого человека,
постоянно прославлявшего все дела Кальвина,
появляются в голосе заметные нотки колебания;
сомнения еще более характерны для друтих сто-
ронников Кальвина. Правда, Меланхтон, который
сам, кстати, в свое время обрушивался на Сервета
с ужасными оскорблениями, пишет своему «доро-
гому брату» Кальвину: «Церковь благодарив тебе
к будет впредь благодарна. Ваши чиновники по-
ступили справедливо, осудив этого богохульника
на смерть», и нашелся даже — извечное «ЦаЫзоп
с1е5 с1егс5»!' — один чересчур рьяный филолог
по имени Мускулюс, который сочинил по этому
случаю духовпую песнь. Одпако более не слыш-
но было слов настоящего одобрения. Цюрих,
Шаффхаузен и другие синоды высказались по по-
воду мученической смерти Сервета далеко не с та-
ким энтузиазмом, какого ожидала Женева. Если
они в принципе были и не прочь попугать «одер-
жимою мыслителя», все же, без сомнения, радо-
вались, что первое в истории сожжение ере-
тика протестантами состоялось не в стенах пх
города и что ответственность перед историей за
это ужасное решение будет нести Жан
Кальвин.

1 «предательство мелкого чиновника» (фр.).
Вместе с тем были слышны голоса й много
рода. Крупный правовед того времени Пьер Бу-
ден публично высказал свое суждение на этот
счет: «Я придерживаюсь точки зрения, что Каль-
вин не имел права возбуждать уголовное пресле-
дование из-за спорных религиозных вопросов».
Ужасались и возмущались не только свободомыс-
лящие гуманисты всей Европы; даже в кругах
протестантского духовенства росло чувство про-
теста. Всего в часе езды от ворот Женевы, за-
щищенное от ищеек Кальвина лишь покрови-
тельством Борна, духовенство Ваадта с церковной
кафедры клеймило действия Кальвина против
Сервета как антирелигиозные и незаконные, и
даже в своем собственном городе Кальвин вы-
нужден был сдерживать критические настроения
с помощью полиции. Так, бросили в темницу
женщину, открыто заявившую, что Сервет был
мучеником во имя Иисуса Христа, и книгопечат-
ника, утверждавшего, что магистрат осудил Сер-
вета в угоду одному-единствснному человеку.
Некоторые выдающиеся иностранные ученые де-
монстративно покинули город, в котором не чув-
ствовали себя в безопасности, с тех пор как
свободомыслию там стала угрожать подобная ду-
ховная деспотия. И скоро Кальвин поймет, чго
мученическая смерть Сервета представляет для
него гораздо большую опасность, нежели его тру-
ды и его жизнь.

Нетерпеливое, чуткое ухо Кальвина улавлива-
ло любое возражение; не помогало и то, что за-
пуганная Женева остерегалась высказываться от-
крыто; через окна и стены доходило до Кальвина
с трудом сдерживаемое волнение. Но дело сде-
лано, его не поправить, и поскольку Кальвин не
мог уйти ог всего этого, ему больше ничего
не оставалось, как открыто встать на защиту сво-
их деяний. Незаметно Кальвин, начавший с па-
падения, перешел к обороне, 13сс друзья едино-
душно поддерживали его во мнении, что настало
время, когда, наконец, нужно оправдать это сен-
сационное сожжение; и, собственно, не но сво-
ей воле Кальвин решился все-таки на апологию
своих деяний и на «разъяснение» миру проблемы
Сервета, которого он сам предусмотрительно убил.

Совесть Кальвина в отношении дела Сервета
не была чиста; а с нечистой совестью пишется
плохо. Поэтому его сочинение «Защита истинной
веры и Святой Троицы от ужасных заблуждений
Сервета», написанное, как выразился Кастеллио,
«руками, еще обагренными кровью Сервета», бы-
ло одним из самых слабых его произведении.
Сам Кальвин признавался, что состряпал его
«{итиКнапс»1, то есть вервно и в спешке; и
сколь неуверен он был в этой вынужденной за-
щите, доказывает тот факт, что он заставил под-
писаться под своими тезисами все женевское ду-
ховенство, чтоб не быть в ответе одному. Ему
явно не хотелось прослыть непосредственным
убийцей Сервета, и петому в его сочинении до-
вольно беспорядочно переплелись две противопо-
ложные тенденции. С одной стороны, Кальвип,
напуганный всеобщим негодованием, хочет сва-
лить всю ответственноегь на «власти», с другой —
должен доказать, что магистрат поступил пра-
вильно, уничтожив такоа «топ5|гит»2. Стремясь

1 «суетливо» (лат.).

: «чудовище» (лат,).
прежде всего представить самого себя в высшей
степени милосердным человеком, убеятденным
противником любого насилия, этот искусный диа-
лектик наполняет добрую половину книги вопля-
ми об ужасах католической инквизиции, которая
осуждает верующих без защиты и казнит их са-
мым жесточайшим образом. («А ты? — скажет
ему позднее Кастеллио,— кого ты дал в защит-
ники Сервету?») Далее Кальвин озадачивает
изумленного читателя сообщением о том, что он
втайне «неустанно пытался верпуть Сервета на
путь истинный» («7е п’а! раз сеззё с!е Гаге
топ роззг’Ые, еп зесгеГ, роиг 1е гатепег а йез
зепНтепГз р1из затГз»1)! собственно, только
магистрат, невзирая на склонявшегося к сни-
схождению Калинина. настоял на смертном при-
говоре, да и к тому же особо жестовом. Но эта
мнимая забота Кальвина о Сервете, убийцы о
жертве, была, очевидно, слишком «тайной», чтоб
хоть одна живая душа поверила этой на ходу
придуманной легенде, и полный прозрения Ка-
стеллио определяет истинное положение вещей:
«Первым твоим наставлением была хула, вто-
рым— тюрьма, которую Сервет покинул только
для того, чтобы в муках заживо сгореть на ко-
стре».

В то время как Кальвин одной рукой сбрасы-
вает с себя ответственность за муки Сервета, дру-
гой он дарует «властям» полное прощение за их
приговор. И как только «дело доходит» до оправ-
дания насилия, Кальвин становится красноречи-
вее. Недопустимо, убеждает оп, предоставлять

1 «Я не переставал делать все возможное, чтобы
вернуть его к более праведный чувствам» (фр.).
каждому свободу говорить то. кто он думает (1а
ИЬегЧё «1 сЬасип де сНге се ци‘П уоидгай1), это
слишком бы понравилось эпикурейцам, атеистам
и богохульникам. Проповедовать можно только
истинное учение (Кальвиново).

Такое запрещение, однако, ни в коем случае
не означает (к подобным нелогичным аргументам
духовная деспотия прибегает всегда) ограниче-
ния свободы. «Се п’ез! раз {угапгйзег ГЕдИзе
цие (ГетрёсИег 1ез ёспуатз та1 1п1епНоппёя
бе гёрапйге риЫ1циетеп1 се ди! 1еиг разве раг
1а Ше»1 2. Если человек заставляет молчать всех,
кто думает иначе, то, по мнению Кальвина и его
сторонников, он ни в коем случае не оказывает
тем самым давления; он только поступает спра-
ведливо, служа таким образом великой идее — во
славу божью.

Не только вопрос о моральном подавлении
еретиков был тем уязвимым пунктом, который
нужно было защищать Кальвину,— протестантизм
уже давно воспринял этот тезпе; решающим же
был вопрос, можно ли убивать или позволять уби-
вать инакомыслящих. Если Кальвин в случае с
Серистом своими деяниями ужо заранее дал
утвердительный ответ на этот вопрос, то теперь
задним числом он должен был обосновать свои
поступки, оправдание которым он ищет, естест-
венно, в Библии, желая показать, что только «по
повелению свыше» и будучи послушным «божьей
воле» устранил Сервета. Кальвин перерыл все

1 свобода для каждого говорить то, что оп захочет
(ФР-)- п

2 «Запрещать неблагонадежным писателям пуб-
лично распространять все, что им приходит в голову,
ие значит терзать церковь» (фр.).
учение Моисея га предмет случаев казни ерети-
ков (ведь в евангелиях слишком, часто повторя-
ется: «любите врагов ваших»!), по ничего убеди-
тельного не смог гайти, Библия вообще еще но
употребляла понятия «еретик», я только «Ыаз-
рИета!ог», то есть богохульник, Сервет же, да-
же из пламени костра взывающий к божьей ми-
лости, никогда не был атеистом. По Кальвин,
опирающийся только па те места в Библии, кото-
рые ему больше всего подходили, невзирая ни на
что, объявляет истребление инакомыслящих «свя-
той» обязанностью властей: «Уж коли виновен про-
стой человек, если он не берется за меч, едва
толвко язычник осквернил его дом или сто ближ-
ний восстал против бога, то пасколвко же отвра-
тительнее трусость правителя, который закрывает
глаза на оскорбление пслигии». Для того и дан
им меч, чтобы они могли употребить его «во сла-
ву господа» (Кальвин постоянно злоупотребляет
этим словом в своих призывах к насилию): любое
деяние, свершенное в «заш! 2ё1е», в набожном
рвении, заранее оправдало. Защита ортодоксии,
истинной веры, по мнению Кальвина, разрывает
кровные узы, уничтожает любые законы человеч-
ности; даже своего ближнего надо уничтожить,
если сатана склоняет ого к отречению от «истин-
ной воры», к страшному кощунству против бога:
«Ол пе 1ш €аИ ро1п( 1’Ьоппецг ди'оп 1ы( йоК,
81 оп пе ргё^ёге соп зетсе а (сиг ге^агд Ни-
гг.ат, роиг п’ераг^пег ш рагеп1а^е, ш зап&,
ш Ч1е цш йоП е( ди’оп теПе еп оиЬКе (ои(е
ИитапИё диапд П ез( дисзНсп де сотЬаКге
роиг за ё1о1ге»'.

* «Ему пе воздают подобающей хвалы, если не
предпочитают любой человеческий взгляд служе-
Страшные слова, печальное свидетельство того,
как далеко может завести в общем-то ясно
мыслящего человека фанатизм! Ведь здесь со
всей ужасающей неприглядностью проявляется
мнение Кальвина, что благочестивым может счи-
таться только тот, кто ради «учения» — его уче-
ния — убьет в себе «*ои1 геуагд Ьита!п»], то
есть чувство человечности, тог, кто жену и друга,
брата и сестру, родных по крови людей послуш-
но предаст в руки иякьиаиции. как только у ко-
го-то из них в каком-либо вопросе, или вопроси-
ке, веры появится иное мнение, нежели у конси-
стории. А для того чтобы никто не оспаривал
столь кровавый тезис, Кальвин прибегает к свое-
му последнему, излюбленному аргументу: к тер-
рору. Он заявляет, что каждый, кто защищает или
прощает еретиков, сам виновен в ереси и заслу-
живает наказания И поскольку Кальвин не тер-
пит возражений, сп стремится запугать каждого
своего оппонента, предсказывая ему судьбу Сер-
вета : либо молчание и повиновение, либо — на
костер! Раз и навсегда хочет Кальвин покончить
с мучительными для него спорами по поводу
убийства Сервета и закрыть .дискуссию.

Но нельзя заставить умолкнуть обвиняющий
глас убитого (столь же резко, исступленно и Каль-
вин бросал всему миру свои угрозы), и Кальвипо-
ва «Защита» с ее призывом преследования ерети-
ков производит ужаснейшее впечатление. Чувство
отвращения охватывает даже самых преданных

нию господу, если не поступаются в и родством, ни
кровью, ни чьей бы то ни было жизнью, если, когда де-
ло касается славы его, не предается забвению всякая
человечность» (фр.).

1 «любой человечный взгляд» (фр.),
протестантов, которые видят, что пекиизишпо тре-
буют теперь уже ех са^Ьедга1 их собственной
реформатской церкви. Кое-кто поговаривал, что
подобные кровожадные принципы более подходи-
ли бы магистрату, нежели проповеднику божьего
гласа, служителю Христа; решительно высказы-
вается по этому поводу городской писарь Берна
Церхинтес, который впоследствии станет предан-
ным другом и защитником Кастеллио. «Я откры-
то признаю,— пишет он Кальвину,— что тоже
принадлежу к тем, кто стремится уменьшить, на-
сколько это возможно, число смертных пригово-
ров в отношении противников пашей веры и да-
же в отношении тех, кто заблуждается доброволь-
но. И что меня особенно склоняет к такой точке
зрения, так это пе только то места Священного
писания, в которых говорится о неприменении
насилия, но и примеры того, как поступают в
этом городе с анабаптистами. Я сам видел, как
тащили на эшафот восьмидесятилетнюю женщи-
ну вместе с дотерыо — матерью шестерых де-
тей,— которая не совершила никакого иного пре-
ступления, кроме того, что отказалась крестить
их. Под впечатлением этого случая я стал опа-
саться, что судебные власти не будут держать
себя в тесных рамках, в которые ты сам их хо-
чешь заключить, и что мелкие заблуждения будут
наказываться так жо, как крупные проступки.
Потому мне представляется желательным, чтобы
власти были повинны скорее в проявлении из-
лишнего милосердия и понимания, нежели в ре-
шимости пускать в ход меч... Я же, со своей сто-
роны, лучше отдал бы свою кровь, чем позво-

1 с кафедры (лат.).
Лил запятнать себя кровью человека, который
ье заслуживает всенепременно смертной
казни»,

Так в эту эпоху фанатиков говорил мелкий,
неизвестный писарь магистрата, и так думали
многие, но все держали свое мнение при себе.
Даже славный Церхинтес, как и его учитель
Эразм Роттердамский, опасался споров на злобо-
дневные темы и, стыдясь, честно признавался
Кальвину, что высказывает ему свое мнение толь-
ко в письме, публично же предпочитает молчать.
«Я не буду вступать в открытую борьбу до тех
пор, пока этого на потребует моя совесть. Пред-
почитаю хранить молчание, пока позволяет со-
весть, вместо того чтобы вызывать споры, заде-
вающие кого-либо». Человеколюбивые натуры
всегда слишком быстро опускают руки, облегчая
тем самым насильникам их задачу; так же, как
этот замечательный, но пассивный Церхинтес, по-
ступали и остальные: они молчали и молчали,
эти гуманисты, мыслители, ученые, одни из от-
вращения к шумным склокам, другие из страха
быть обвиненными в ереси, если они не станут
лицемерно превозносить казнь Сервета как по-
хвальное деяние. И уже казалось, что чудовищ-
ный призыв Кальвина к всеобщему преследова-
нию инакомыслящих но встретит сопротивления.
Но ьдруг раздается голос, прекрасно знакомый и
ненавистный Кальвину, открыто обвиняющий от
имени оскорбленного чувства человечности в пре-
ступлении, совершенном против Мигеля Сервета»
это ясный голос Кастеллио, которого еще никог-
да не пугали угрозы женевского насильника и
который не задумываясь рискует своей жизнью
ради спасения жизни многих других.

В любой духовной войне лучшие воины не те,
кто с легкостью и пылом бросаются в бой, а дол-
го колеблющиеся, в душе миролюбивые, в ком
сначала медленно созревает решение и реши-
мость. И только исчерпав все возможности дости-
жения взаимопонимания и постигнув неизбеж-
ность «вооруженной» борьбы, переходят они к
вынужденной обороне; но именно те, кому труднее
всего решиться ла битву, становятся потом
самыми ропительяыми борцами. Таков и Кастел-
лио. Истинный гумапист, он ие был прирожден-
ным политиком; обходительность, миролюбие, все-
проникающая любезность гораздо белее присущи
его мягкой и, в самом глубочайшем смысле это-
го слова, религиозной натуре. Так же как и его
духовный предшественник Эразм, Кастеллио зна-
ет о многогранности, многозначности каждой зем-
ной, каждой божественной истины, и ие случай-
но одно из самых его значительных произведений
озаглавлено «Бе аНе диЬКагмК», или «О высо-
ком искусстве сомнения». Но способность посто-
янно сомневаться в самом себе, перепроверять
себя ни в коем случае не превращает Кастеллио
в холодного скептика; осторожность учит его
только терпимости в отношении мнения других,
в он лучше промолчит, нежели станет опромет-
чиво вмешиваться в чужой спор. С тех пор как
он, оберегая внутреннюю свободу, добровольно
отказался от своего высокого положения, он сов-
сем отошел ет проблем современной политики,
чтобы, трудясь с высокой духовной отдачей над
двойным переводом Библии, как можно лучше
служить евателцческому учению. Базель стал
для него спокойным приютом, одним из послед-
них островков, где еще царпл религиозный мир;
здешние университеты сохраняли наследие Эраз-
ма, потому-то в эти последние прибежища неког-
да общеевропейскою гуманизма и стекались все
те, кто пострадал от преследования церковной
диктатуры. Здесь жил Карлштадт, изгнанный Лю-
тером из Германии, и Бернарде Окино, преследуе-
мый римской инквизицией, здесь были и Кастел-
лио, вытесненный Кальвином из Женевы, и Ле-
лио Социн, и Курион, и даже скрывающийся под
чужим именем анабаптист Давид Йорис. Общая
участь одинаково преследуемых объединяла этих
эмигрантов, хотя точки зрения по всем теологи-
ческим вопросам у них отнюдь пе были едины;
но никогда человеколюбивые натуры не испыты-
вали потребности в систематической унификации
точек зрения в самых мельчайших нюансах толь-
ко для того, чтобы по-человечески дружелюбно
начать дискуссию. Все эти люди, отказавшиеся
от службы по причинам морального давления из-
вне, вели в Базеле молчаливое, замкнутое суще-
ствование ученых, опи не забрасывали мир трак-
татами и брошюрами, не разглагольствовали на
лекциях, не собирались в различные союзы и
секты; и только чувство общей скорби по поводу
усиливающегося ограничения п оболванивания
духа объединяло одиноких «мятежников» (так
называли позднее этих противников всякого дог-
матического террора) в тайное братство.

Сожженпе Сервета и кровожадный памфлет
Кальвина означали для независимых мыслителей
объявление войны Гневом и ужасом наполнил
их этот дерзкий вызов. Момент был решающий —
и все они сразу почувствовали это. Если подоб-
ную тиранию оставить без ответа, то свободе в
Европе будет дана отставка, а насилие станет за-
коном. Но неужели «после того, как однажды
уже настал свет», после того, как Реформация
предъявила миру требование свободы совести,
неужели действительно снова мрак? Неужели
правда всех инакомыслящих христиан надо
истреблять на виселице и эшафоте, как тою тре-
бует Кальвин? Не следует ли теперь, в самый
опасный момент, прежде чем тысячи костров за-
жгутся от костра в Шамиле, твердо заявить, что
нельзя людей, придерживающихся иного мнения
в духовных вопросах, травить как бешеных зве-
рей и жестоко истязать как разбойников и убийц?
Теперь, в этот последний, самый последний миг
необходимо во всеуслышанье объяснить мину,
что любая нетерпимость--дело недостойное хри-
стианина, а прибегающая к террору — и вовсе
противо человеческое. Необходимо было — это по-
нимали всо —ясно и во вест» голос высказаться
в защиту преследуемых и против преследовате-
лей.

Яспо и во весь голос — но возможно ли это в
такие времена! Бывают минуты, когда самые
элементарные и ясные человеческие истины вы-
нуждены окутывать себя дымкой, маскироваться,
чтобы достичь сознания людей, когда самые чело-
вечные, святые мысли должны просачиваться,
словно вор через лазейку, таясь и прячась, по-
скольку открытые двери охраняют палачи и
стражникп власть имущих. Потому-то в условиях
Кальвинсва террора ни Кастеллио, пи его сто-
рочники никак не могли решиться изложить свои
взгляды; манифест веротерпимости — воззвание
к человеколюбию, каким они себе его представ-
ляли, с самого начала был обречен на запрет ду-
ховной диктатурой. Но силе можно противопо-
ставить хитрость. На титульном листе поместили
абсолютно вымышлеппое имя издателя — «Марти-
нус Ьсллиус» и фиктивное место издания (Магде-
бург вместо Базеля); однако важнее всего
то, что даже сам текст воззвания в защиту не-
законно преследуемых был замаскирован под чи-
сто научный богословский трактат. Должно было
создаться впечатление, что высокообразованные
церковные и прочие мужи с чисто академических
позиций обсуждают вопрос: «Бе ЬаегеНыз ап
б1п1 регееаиешН е1 отпто диотойо зН сит
аз аеепйит тиИогит К'т уе(;егит 1ит ге-
сепНогит зеп1еп'йае», или же: «Можно ли пре-
следовать еретиков и как следует с ними посту-
пать, изложено на основании отзывов многих
старых и новых авторов». И правда, если просто
перелистать страницы, то сначала создается впе-
чатление, что в руках действительно всего лишь
религиозно-теоретический трактат, поскольку ви-
дишь сентснпии известнейших отцов церкви — св.
Августина, св. Хризостома и Иеронима — в доб-
ром соседстве с избранными высказываниями та-
ких крупнейших протестантских авторитетов,
как Лютер, Себастьян Франк, или же независимых
гуманистов, таких, как Эразм. Казалось, что это
всего лишь антология схоластики, подборка тео-
лого-юридических цитат из сочинений философов
самых различных на правлений, представленная
здесь для того, чтобы помочь читателю соста-
вить свое собственное независимое суждение пс
этому сложному вопросу^ Если же посмотреть
внимательнее, то видно, что здесь, бесспорно, со-
браны только то высказывания, в которых но до-
пускаемся смертная казнл в отношении еретиков.
Но есть в этой, по сути своей необыкновенно
серьезной книге одинединственный каверзный
момент, хитроумная уловка: среди всех процити-
рованных оппонентов Кальвина присутствует
один, чьи высказывания должны быть для него
особенно неприятны: и это не кто иной, как сам
Кальвин. Его собственпое мнение, высказанное,
правда, ь то время, когда он еще подвергался
преследованиям, резко противоречит его тепереш-
нему пламенному призыву к огню и мечу; свои-
ми же собственными словами, словами Кальвина,
должен характеризовать себя жестокий убийца
Сервета: «Преследовать оружием отлученных от
церкви, отказывать им в человеческих правах —
недостойно христианина».

Однако ценность книги заключается прежде
всего в четкс сформулированной, а не в скрытой,
завуалированной мысли. И Кастеллио формули-
рует ее в своем посвящении герцогу Вюртемберг-
скому, именно эти предваряющие и заключитель-
ные слова прославили теологическую антологию
на все времена. И хотя посвяшение насчитывало
немногим более десятка страниц, но это были пер-
вые страницы, с которых свобода мысли заявила
в Европе о своих священных гражданских пра-
вах. Этот призыв знаменует собой начало вековой
борьбы со смертельным врагом всякой свободной
мысли, с ограниченным фанатизмом, стремящим-
ся задавить любое мнение, кроме того, которого
придерживается он сам,— борьбы, в которой фа-
натизму противопоставлена рсепобеждающая
идея, единственная, что в состоянии усмирить
вражду на земле,—идея духовной терпимости.

Ясно и неопровержимо, с железной логикой,
развивает Кастеллио свой тезис. Вопрос стоит
так: можно ли преследовать еретиков и лишать
их жизни только за духовные проступки? Этому
вопросу у Кастеллио предшествует другой, го-
раздо белее важный, а что, собственно, такое ере-
тик?

Снова и снова Кастеллио задает этот вопрос
себе и читателю. Л поскольку Кальвин и другие
инквизиторы ссылаются на Библию как на един-
ственно важный свод законов, то и он исследует
ее страницу за страницей. Но, как ни странно, он
вообще не находит там этого слова и понятия —
ведь сначала должны появиться догматики, орто-
доксия, единое учение, чтобы выдумать его, ибо
для того, чтобы восстать против церкви, необхо-
димо сначала основать церковь как особый ин-
ститут. Правда, в Священном писании говорится
о богохульниках и необходимости их наказывать.
А еретик совсем не обязательно должен быть бо-
гохульником— дело Сорвета доказало это; напро-
тив, именно те, кого называют еретиками, и наи-
более восторженные кз них, анабаптисты, утверж-
дают, что они — настоящие, истинные христиане
и что они почитают спасителя как самый
благородный и возлюбленный образец. А так как
еретиком никогда не называли турка, еврея, языч-
ника, то ересь, следовательно, может считаться
проступком исключительно в рамках христиан-
ства. Отсюда новая формулировка: еретик — это
тот, кто, хотя и является христианином, но при-
надлежит к «истинному» христианству, а свое-
вольно отклоняется от «правильных» представле-
ний в различных вопросах.

Таким образом, казалось бы, найдено оконча-
тельное определение. Но — вот он, роковой во-
прос! — что считается «истинным» христианством
среди различных его интерпретаций, что такое
«правильное» толкование слова божьего? Католи-
ческая, лютеранская, цвинглианская, анабаптист-
ская. гуситская, кальвинистская экзегеза? Дей-
ствительно ли существует абсолютная уверен-
ность в толковании религиозных вопросов, дей-
ствительно ли слово Писания всегда поддается
объяснению? Кастеллио — в отличие от упрямца
Кальвина — обладает мужеством смиренно отве-
тить «нет». Наряду с доступным пониманию он
видит в Священном писаттии и непостижимое.
«Религиозные истины,— пишет этот глубоко на-
божный мыслитель,— таинственны по своей при-
роде и даже епустй более тысячи лет представ-
ляют собой предмет нескончаемого спора, в ко-
тором будет биться жизнь, пока любовь не про-
светит умы и не скажет своего последнего слова».
Всякий, кто берется толковать слове божье, мо-
жет ошибиться, впасть в заблуждение, и поэтому
первым делом следовало бы соблюдать взаимную
терпимость. «Если бы все было столь же ясно и
очевидно, как то, что бог един, христиане лег-
ко могли бы прийти к общему мнению по различ-
ным вопросам, так же как все народы признают,
что бог един; но поскольку все томно и неясно,
христиане не должны осуждать друг друга, и ес-
ли мы мудрее язычников, то пусть мы будем и
лучше и добрее их».	>

И вновь Кастеллио делает шаг вперед в своем
сочинении: ерзтиком называют йсяксго, кто хотя
и признает основные принципы христианской ве-
ры, однако не в той форме, которой требуют вла-
сти его страны. Наконец, самое важное различие:
ересь, следовательно, не абсолютное, а относи-
тельное понятие. Само собой разумеется, что
кальвинист считается еретиком для католика, так
же как анабаптист для кальвиниста; один и тот
же человек, который во Франции считается пра -
воверным,— еретик для Женевы, и наоборот. Тот,
кого в одной стране считают преступником, для
соседней страны — мученик, «в то время как в
одном городе или местности тебя считают истин-
но верующим, в другой принимают уже за ере-
тика. так что, если кто-то хочет теперь жить спо-
койно, он должен, по сути дела, иметь столько
убеждений и верований, сколько существует
стран и городов». Таким образом, Кастеллио при-
ходит к своей последней, самой смелой форму-
лировке. «Когда я размышляю, что же такое
еретик, я не нахожу ничего иного, кроме того,
что мы называем еретиками всех, кто не согла-
сен с нашим мнением».

Это рассуждепие кажется простым, почти ба-
нальным в своей естественности. Но высказать
его открыто и непринужденно в то время означа-
ло проявить огромное нравственное мужество.
Ибо эта пощечина одинокого бесправного челове-
ка целой эпохе, ее вождям, князьям и священни-
кам, католикам и лютеранам свидетельствовала
о том, что их жестокая охота на еретиков — бес-
смыслица и страшное безумие. Что зсе эти тыся-
чи и десятки тысяч невиновных преследуют, ве-
шают, топят и сжигают незаконно, потому что
они все-таки не совершили никакого преступления
против господа и государства^ их отличает от
других людей пе реальный мир поступков, а
лишь невидимый духовный мир. Но кто облада-
ет правом судить мысли человека, приравнивать
ого внутренние личные убеждения к обычному
правонарушению? — Ни государство, ни власти.
Согласно Библии кесарево принадлежит только
кесарю, и Кастеллио прямо приводит высказыва-
ния Лютера, что земные правители имеют силу
только над телом; но бог не допускал, чтобы ка-
кое-либо земное право распоряжалось душами.
Государство может требовать от каждого поддан-
ного соблюдения внешнего и политического поряд-
ка. Поатому всякое вмешательство любого автори-
тета во внутренний мир нравственных, религиозных
и — мы бы добавили — творческих убеждений,
пока они не представляют собой открытого воз-
мущения против сущности государства — ска-
жем, политической акции,— всегда означает
превышение власти и нарушение незыблемых
прав личности. Никто не отвечает да и но дол-
жен отвечать перед государством за свой внутрен-
ний мир, ибо «каждый из нас должен сам дер-
жать ответ перед богом». Истинное человеколю-
бие невозможно без стремления к примирению,
ибо только «внутренне владея собой, мы сможем
всо вместе жпть в мире, и даже если иногда па-
ши взгляды будут расходиться, мы все-таки
сумеем договориться и придем к соглашению
друг с другом, поскольку нас будут связывать
узы любви и мира, даже если мы не достигнем
еще единства в вопросах веры».

Для Кастеллио виновным, навеки виновным в
убийственном ослеплении и диком помешательст-
ве нашего мира являются фанатизм, нетерпи-
мость идеологов, которые всегда признают толь-
ко свою идею, свою религию, свой взгляд на мир.
Кастеллио безжалостно разоблачает это неисто-
вое высокомерие. «Люди настолько убеждены в
своем собственном мнении или, скорее, в его не-
погрешимости, что высокомерно презирают дру-
гие; из этого высокомерия возникают жестокость
и преследования, и никто не хочет терпеть друго-
го, если тот не придерживается одного с ним
взгляда, хотя нынче существует столько же раз-
личных мнений, сколько и людей. Тем не менее
нет ни одной секты, которая не осуждала бы все
другие и не хотела бы господствовать одна. И в
этом причина всох ссылок, изгнаний, костров, ви-
селиц, гнусное бешенство казней и пыток, ко-
торые совершаются каждый день — только из-
за существования нескольких мнений, которые
не нравятся большим господам, а часто вообще
даже- без определенной причины». Только упрям-
ство порождает подобную нелепость, а духовная
нетерпимость — «эго дикое варварское желание
созерцать жестокости, и некоторые теперь воз-
буждены подобной вызывающей клеветой на-
столько, что впадают в бешенство, если кого-то
из приговоренных к казни сначала задушат, а
не сожгут в мучениях па медленном огне».

Поэтому, считает Кастеллио, лишь одно может
спасти человечество от такого варварства: веро-
терпимость. В нашем мире достаточно места не
для одной, а для многих истин, и если бы толь-
ко люди захотели, они могли бы жить рядом.
«Давайте терпеть один другого и не судить веру
друг друга!» Тогда станут излишними эти пута-
ные вопли о еретиках, ненужным всякое пресле-
дование из за духовных разногласий. И пока
Кальвин в своем труде побуждаем князей у потрет
бить меч для полного истребления еретиков, Ка-
стеллио взывает к ним: «Скорее склонитесь в
сторону милосердия и не прислушивайтесь к тем,
кто подстрекает вас к убийству, ибо ьы не сможе-
те помочь себе, когда придется отчитываться пе-
ред богом, вы будете слишком заняты своей соб-
ственной защитой. Поверьте мне, если бы Хри-
стос сейчас был здесь, он никогда не подал бы
вам совета убивать тех, кто признает его имя, да-
же если они заблуждались в каких-либо мело-
чах или шли по неверному пути...»

Непредвзято, как и подобает исследовать ду-
ховные проблемы, подошел Себастьян Кастеллио
к опасному вопросу о виновности или невиновно-
сти так называемых еретиков. Он исследовал эту
проблему и оценил ее. И в то время как сектан-
ты, подобие рыночным торговцам, пронзительно,
громко и шумно расхваливают своя догмы, в то
время как каждый из этих узколобых доктрине-
ров беспрерывно кричит с кафедры, что он, и
только он, торгует настоящим, истинным учением,
что именно его устами провозглашается истин-
ная воля и слово божье, Кастеллио просто гово-
рит: «Я обращаюсь к вам не как пророк, послан-
ный богом, а как человек яз народа, которому от-
вратительны распри и который хотел бы лишь
тою, чтобы религия утверждалась не перебран-
ками, а состраданием и любовью, не внешними
обрядами, а внутренней потребностью сердца».
Доктринеры всегда говорят с другими как с уче-
никами и слугами. Гуманисты —всегда как брат
с братом, как человек с человеком.

Но поистине гуманный чел'овек не может
остаться равнодушным при виде творящегося вар-
варства. Рука честного писателя не может спо-
койно выводить холодные принципиальные сло-
ва, осли душа у него дрожит от безумия, своего
времени; его голос не может оставаться ровным,
если нервы готовы лопнуть от справедливого
возмущения. Вог и Кастеллио не смог долго
сдерживаться и заниматься простыми академиче-
скими исследованиями, видя столб для пыток за
площади Шамиля, у которою до самой смерти
корчился в муках невиновный человек, заживо
принесенный в жертву братом по духу: ученый —>
учепым, теолог — теологом, да еще к тому же во
имя религии любви. Мысленно представляя кар-
тину пыток Сервета, жестокие массовые Пресле-
дования еретиков, Кастеллио поднимает взгляд
от своих исписанных листков и ищет зачинщиков
этих зверств, которые напрасно хотят оправдать
свою личную нетерпимость благочестивым служе-
нием богу. Перед взором Кастеллио предстает
Кальвин, когда Кастеллио вое клип аст: «И как бы
ни были жестоки подобные вещи, виновные в них
впадают в еще болсо ужасный грех, пытаясь при-
крыть эти чудовищные злодеяния именем Христа
и притворяясь, что исполняют таким образом его
волю». Он знает, что насильники всегда пытают-
ся приукрасить свои злодеяния с помощью како-
го-нибудь религиозного или философскою идеала;
но кровь оскверняет любую идею, насилие уни-
жает любую мысль. Нет, не велением Христа был
сожжен Мигель Сервет, а по приказу Жана Каль
вила, иначе такое преступление опозорило бы
всех христиан на земле. «Кто теперь захочет
стать христианином, если именно тех, кто объяв-
ляет себя приверженцем Христа, истребляют ог-
нем и водой и обращаются с ними более жестоко,
чем с убийцами и разбойниками,.» — восклицает
Кастеллио. «Кто же захочет служить Христу пое-
ло того ок увидел, что того-, кто в какой-то ма-
лости не был согласен с людьми, захватившими
силу и власть, заживо сожгли по имя Христа, хо-
тя он, объятый пламенем, кричал и во всеуслы-
шанье признавался, что верит- в бога?»

Значит, считает этот в высшей степени гу-
манный человек, следует положить конец заблуж-
дению, будто можно мучить и убивать людей
только потому, что они оказывают духовное со-
противление нынешнему властителю. И посколь-
ку он видит, что власть имущие постоянно зло-
употребляют силой, а па земле нет никого, кро-
ме него — единственного, маленького, слабого,—
чтобы позаботиться о преследуемых и загнанных,
Кастеллио в отчаянии обращает свой голос к не-
бесам и заканчивает призыв восторженной фугой
сочувствия. «О Христос, творец и парь мира, ви-
дишь ли ты все это? Истинно ли стал ты совсем
другим, таким жестоким и таким враждебным
себе самому? Когда ты пребывал на земле, не
было чикого мягче и милосерднее тебя, никого,
кто бы с большим снисхождением сносил издева-
тельства; оскорбленный, оплеванный, осмеянный,
увенчанный терновым венцом, распятый вместе с
разбойниками, глубоко униженный, ты молился за
тех, кто нанес тебе все эти обиды и поносил те-
бя. Истинно ли, что ты так изменился теперь?
Я взываю к тебе, во имя твоего святого отца:
действительно ли ты приказываешь топить, раз-
рывать клещами до самых внутренностей, посы-
пать солью, кромсать мечом, поджаривать на мед-
ленном огне и с помощью всевозможных пыток
как можно дольше, до смерти, мучить тех, кто не
следует всем твоим предписаниям и заповедям с
такой точностью, как этого требуют твои толко-
ватели? О Христос, действительно ли ты одобря-
ешь все эти деяния? Истинно ли твои слуги те,
кто устраивает подобные бойпи, где так терзают
и кромсают людей? Когда твое имя призывают в
свидетели, действительно ли ты присутствуешь
при этой жестокой резне, словно жаждешь чело-
веческой крови? Если бы ты, Христос, действи-
тельно требовал этого, что же тогда оставалось
бы делать сатане? О, какое ужасное кощупство,
утверждать, что ты, как и он, творишь якобы то
же самое! О сколь же низок человеческий дух,
если приписывает Христу то, что может быть
волей и выдумкой только дьявола!»

Даже если бы Себастьян Кастеллио не напи-
сал ничего, кроме этого вступления к книге «О
еретиках», а в самом вступление только эту стра-
ницу— эго имя уже должно было бы навечно
остаться в истории гуманизма. Ибо как одиноко
возвышается его голос, как мало надежды у этой
потрясающей мольбы быть услышанной в мире,
где звон оружия заглушает слова, а окончатель-
ное решение достигается путем войн. Но забывчи-
вому человечеству всегда надо напоминать как
раз о самых общечеловеческих требованиях, хотя
они и провозглашались бессчетное количество раз
всеми религиями и проповедниками мудрости.
«Несомненно,— скромно добавляет Кастеллио,— я
но говорю ничего такого, что уже не было бы ска-
зано другими. Но истинные и справедливые слова
всегда полезно повторять до тех пор, пока они не
возымеют действия» Л поскольку в каждую
эпоху насилие проявляется в новых формах, мы-
слящие люди должны постоянно возобновлять
борьбу с ним; они не имеют права воспользоваться
предлогом, что в настоящий момент сила чересчур
велика и поэтому бессмысленно противиться ей
с помощью слова. Ибо важное никогда пе произ-
носится слишком часто, а правда никогда но
бывает бесполезной.

СОВЕСТЬ ВОССТАЕТ ПРОТИВ НАСИЛИЯ

Всегда находятся люди, которые самым бес-
пощадным образом насилуют мнение других, не-
обычайно бслезненно относясь к малейшим от-
личиям ого от своего собственного. Так и Кальвин
считал вопиющей несправедливостью то, что кто-то
вокруг позволяет себе обсуждать казнь Сер-
вета, вместо того чтобы восторженно превозносить
ее как праведное, богоугодное дело. Тот самый че-
ловек, который только что безжалостно позволил
зажарить на медленном огне другого из-за принци-
пиальных различий во взглядах, вполне серьезно
требует сочувствия пе к жертве, а к себе. «Если
бы ты мог вообразить десятую часть оскорблений
и нападок, которым я ныне подвергаюсь,— пишет
он своему другу,— ты бы посочувствовал печаль-
ному моему положению. Со всех сторон лают на
меня собаки, немыслимые ругательства обруши-
ваются на мою голову. И гораздо сильнее откры-
тых врагов-нацистов нападают па меня сейчас за-
вистники и ненавистники из собственного лагеря».
С досадой Кальвин вынужден был признать, что,
несмотря на зсе его аргументы >и цитаты из Биб-
лии, никто не желал молча одобрить убийство
Сервета; и эта нерзсзность нечистой совести пе-
рерастает у него в своего рода панику, особенно
когда он узнает, что Кастеллио и его друзья в
Базеле готовят ему печатный ответ.

Первая мысль тиранического темперамента —
подавить, ограничить, заткнуть глотку любому,
кто выступает с противоположным мнением. По-
лучив известие, Кальвин сразу я;е спешит к столу
и, совершенно не зная книгу «Бе ЬаегеНс18»,
прежде всего начинает осаждать синоды Швейца-
рии, требуя запретить ее. Никаких дискуссий
больше! Женева сказала — Сепача 1оси1а сз1,
поэтому все, что другие собираются высказать
теперь по поводу истории с Серветом, с самого
начала неверно, бессмысленно, ложно, орегично,
богопротивно, так как противоречит ему, Кальви-
ну. Усердно выводит перо: 28 марта 1554 года он
сообгдает в письме Булли нгеру, чтс в Базеле под
вымышленным именем вышла книга, в которой
Кастеллио и Курион доказывают, что еретиков
нельзя устранять силой. Распространение подоб-
ной ошиботной доктрины недопустимо, поскольку
«великое зло — проповедовать снисходительность
и тем самым отрицать, что ересь и богохульство
должны быть наказаны». Словом, немедаолпо за-
ткнуть рот посланникам веротерпимости. «Богу
угодно, чтобы священники этой церкви, пусть
даже с опозданием, все же позаботились о том,
чтобы это зло не распространилось дальше». Но
одного этого обращения недостаточно; па следую-
щий же день еще настойчивей предостерегает
Кальвинов последователь Теодор де Без: «На титу-
льном листе обозначен Магдебург, но этот Магде-
бург, я полагаю, расположен на Рейне: я уже давно
узнал, что там измышляют подобные гнусности.
И вот я спрашиваю, в чем еще сохраняется сила
христианской религии, если допустимо то, что
эти подлецы выдумали в своем предисловии».

Но уже поздно, трактат тем временем опере-
дил донос; и как только первый экземпляр дошел
до Женевы, там вспыхнул настоящий пожар ужа-
са. Как? Нашлись люди, которые ставят гуман-
ность выше власти? Инакомыслящих нужно счи-
тать братьями и щадить вместо того, чтобы та-
щить их на костер? Каждому христианину, а не
одному только Кальвину, должно быть разреше-
но пс-своему толковать Священное писание? Но
ведь тем самым подвергаются опасности основы
церкви (само собой разумеется, Кальвин считает:
его церкви). По сигналу в Женеве был брошен
вызов еретикам. Обнаружен новый вид ереси,—
кричали повсюду,— и особенно опасный; «бел-
лианизм» — так называют с этого момента уче-
ние о веротерпимости по имени его проповедни-
ка Мартина Беллия (Кастеллио). Скорее зату-
шить этот дьявольский огонь, прежде чем он ус-
пеет распространиться по всей земле! В припадке
ярости де Без писал о провозглашенном впервые
требовании веротерпимости. «Такого неслыхан-
ного богохульства пе было со времени основания
христианства».

Немедленно был созван в Женеве военный со-
вет: надо отвечать или не надо? Приближенный
Цвингли, Буллингер, от которого женевцы столь
настойчиво требовали своевременно вадавить кни-
гу, благоразумно советовал из Цюриха: книга за-
будемся сама собой, поатому лучше было бы не
отвечать. По Фарель и Кальвин в пылу нетерпе-
ния настояли на открытом выступлении. А по-
скольку, учитывая горький опыт перкой попытки,
Кальвину лучше было оставаться в тени, он по-
ручает одному из самых молодых своих последо-
вателей, Теодору де Безу, сокрушительный ата
кой на «сатанинскую» доктрину веротерпимости
послужить чистоте религиозного учения и за-
воевать признательность своего диктатора.

Теодор де Без, прямой и блаючестивый чело-
век, который в награду га многолетнюю предан-
ную службу станет приближенным Кальвина, в
своей бешеной ненависти к малейшему проявлению
духовной свободы, превзошел (как всегда несамо-
стоятельный дух превосходит в атом творческий)
даже Кальвина. От него исходят те слова, кото-
рые навеки снискали себе сомнительную геро-
стратову славу в истории мысли свобода сове-
сти — это дьявольское учение («1дЬсг1а5 сспз-
шспНае ШаЬоНсит до^та»). Только никакой сво-
боды! Лучше огнем и мечом истреблять людей,
нежели допустить освобождение самостоятельно-
го мышления; «лучше иметь тирана, пусть даже
самого ужасного,— доказывал де Без с пеной у
рта,—чем допустить, чтобы каждый мог посту-
пать по собственному усмотрению... Утверждать,
что нельзя наказывать еретика, все равно что го-
ворить, что не ваде лишать жизни отцеубийцу,
в то время как ересь в тысячу раз преступней от-
цеубийства». После такого вступления уже мож-
но себе представить, в какое неистовство впадает
ортодоксальная тупость пылкого памфлета,
направленного против «беллианилма». К тому
самому богу, к состраданию которого из чувства
собственного сострадания взывал некий Кастел-
лио, умоляя, чтобы он все-таки положил конец
зверской резне, к этому же богу с такой же
страстной ненавистью обращается женевский па-
стор, моля его (только чтобы прекратить бойню),
«наделить князей христианской церкви твердо-
стью характера и величием души, чтобы оконча-
тельно истребить этих злодеев». По даже такое
истребление инакомыслящих представляется ду-
ховному мстителю де Безу недостаточно сильной
мерой. Еретик должен быть не просто умерщв-
лен, пусть казнь его будет полна немыслимых
мучений; и уже зарапее де Без извиняет любые,
еще не придуманные пытки, благочестиво заме-
чая: «Если бы их следовало наказывать в зави-
симости от масштабов преступления, то, я думаю,
вряд ли можно сыскать такие мучения, которые
соответствовали бы размерам их проступков».

Отвратительно даже повторять подобные ди-
фирамбы террору и ужасные аргументы в пользу
антигуманноеги! Но совершенно необходимо было
их привести. Причем слово в слово, чтоб постичь
ту опасность, в которую был бы вовлечен весь
протестантский мир, если бы действительно поз-
волил непависти женевских фанатиков втянуть
себя в деяния новой инквизиции, а также чтоб
оценить, на что отваживались и смельчаки, и
благоразумные люди, которые бросались напере-
кор одержимым мапией ереси, разумеется, под-
вергая себя опасности и жертвуя своей жизнью.
Ибо, стремясь своевременно «истребить» идею
веротерпимости, де Без в своем памфлете тира-
нически потребовал считать отныне каждого сто-
ронника идеи веротерпимости, каждого защитни-
ка «беллианизма» «врагом христианской религии»,
еретиком, что означает — подлежащим сожжению.
«К таким лицам следует применять тот пункт
приведенных мной здесь тезисов, в котором го-
ворится, что богохульники п еретики должны на-»
казываться властями». А чтобы Кастеллио и его
товарищи не оставались в неведении относитель-
но того, что их ожидает, если они и дальше бу-
дут защищать преследуемых инакомыслящих, де
Без, потрясая кулаками, угрожает, что ни лож-
ные сведения о месте издания, ни использование
псевдонима «не спасут их от преследования, по-
скольку каждому известно, кто есть кто и кто к
чему стремится... Я заранее предупреждаю вас,
Беллиус и Монфор, вас и всю вашу клику».

Ясно, что памфлет де Беза только внешне
имел форму ученого спора; истинная же суть ого
заключалась именно в угрозах. Ненавистные за-
щитники свободы мысли должны, наконец, по-
нять, что с каждым следующим призывом к гу-
манности они все больше рискуют жизнью; в
своем нетерпеливом стремлении обезоружить их
главу Себастьяна Кастеллио де Без провокацион-
но обвиняет зтого смельчака в трусости. «Тот,—<
издевается де Без,— кто обычно выдавал себя за
весьма смелого, отважного человека, показал се-
бя в этой книге, в которой только и говорится,
что о сострадании и милосердии, таким трусливым
и робким, что, только замаскировавшись и укрыв-
шись, отважился показать свою голову». Возмож-
но, он надеялся, что Кастеллио теперь благора-
зумно отступит перед опасностью открыто на-
звать себя и признать свое авторство. Но Кастел-
лио принял вызов. Именно то, что женевская
ортодоксия стремилась теперь свои недостойные
деяния возвести в закон и утвердить на практи-
ке, побудило этого страстного поборника мира к
открытой войне. Он признал, что час решитель-
пых действий гробил. Если преступлеЕие протия
Сервета не вынести для окончательного приговора
на суд всего человечества, это может привести
к тому, что от одного костра разгорятся сотни
и тысячи других, а то, что до сих пор считалось
единичным случаем убийства, выкристаллизует-
ся в преступный принцип. Решительно от-
кладывает Кастеллио литературные и научные
изыскания, чтоб написать «.Гассизе»1 своего ве-
ка, обвинение Жана Кальвина в убийстве по ре-
лигиозным соображениям Мигеля Сервета, совер-
шенном на плопг&ди Шамиля. И это открытое
обвинение, «Сопка ЦЪеПшп Са1у1ш»1 2, хоть и
было основано на конкретном случае, благодаря
заключенной в нем нравственной силе преврати-
лось в одно из величайших творений, посвящен-
ных борьбе с любыми попытками насилия: зако-
на над словом, доктрины над разумом и беско-
нечно презрев пой силы над вечно свободной со-
вестью.

Уже много-много лет знает Кастеллио своего
противника, знаком поэтому и о его методами.
Ему известно, что любые наладки на Кальвина
будут превращены пм в нападки против «учения»,
религии и даже против бога. Поэтому Кастеллио
с самого начала уточняет, что в своем сочине-
нии «Сопка ПЬеПитп Са1у1ш» не будет ни за-
щищать, ни осуждать тезисы Сервета и ни в ко-
ем случае не собирается вмешиваться в вопросы
религии или их толкования, а только выдвинет
обвинение против человека Жанд Кальвина, убив-

1 «Я обвиняю» (фр).

2 «Против памфлета Кальвина» (лат.).
шего другого человека — Мигеля Сервета. Твердо
решив с самого начала не допускать никаких со-
фистических искажений, четко, как юрист, он
еще во введении определяет предмет спора, кото-
рый намеревался вести. «Жан Кальвин,— так
начинает он свое обвинение,— пользуется на сей
день большим авторитетом, и я желал бы ему
еще большего, если б видел, что человека вооду-
шевляют благие порывы. Но его последнее дея-
ние — кровавая казнь и угрозы множеству пра-
ведных людей. Поэтому-то л, тот, кому отврати-
тельно кровопролитие, и взялся с божьей по-
мощью разоблачить перед всем миром его наме-
рения и вывести из заблуждения хотя бы неко-
торых из тех, кого он увлек своими ошибочными
взглядами —не так ли нужно поступать всему
свету?

27 октября прошлого, 1553 года в Женеве по
настоянию Кальвина, пастора тамошней церкви,
был сожжен из-за своих религиозных убеждений
испанец Мигель Сорвет. Эта казнь вызвала мно-
гочисленные протесты, особенно в Италии и
Франции, и в ответ па жалобы Кальвин издал
книгу — в которой, по всей вероятности, все при-
украшено самым ловким образом,— преследуя
цель оправдать самого себя, раздавить Сервета
и тем самым доказать, что тот заслуживал смерт-
ной казни. Эту-то книгу я и собираюсь подверг-
нуть критическому разбору. По своему обыкно-
вению, Кальвип, возможно, далее назовет меня
учеником Сервета, однако это никого но введет
в заблуждение. Я не защищаю тезисов Сервета —
я нападаю на ошибочные тезисы Кальвина. Я от-
казываюсь абсолютно ото всех дискуссий по во-
просам крещения, «троичности» и по другим по-
добиым проблемам, у меня нет и книг Сервета; по-
скольку Кальвин сжег их, я даже не знаком с
идеями, которые тот отстаивал. Только на тех от-
дельных моментах, которые не касаются подоб-
ных принципиальных расхождений во взглядах,
я продемонстрирую заблуждения Кальвина, и
каждый сможет увидеть, что представляет собой
человек, которого сбил с толку запах крови. Я не
поступлю с ним так, как он поступил с Серистом,
которого вместе с его книгами он сначала зажи-
во сжег, а теперь, когда тот мертв, еще н поно-
сит. Если противник Ссрвотэ, поело того как
сжег и. автора и книги, имеет теперь смелость
отсылать нас к этим книгам, цитируя оттуда от-
дельные страницы, то это есо равно, как если бы
какой-нибудь поджигатель, превратив здание в
пепел, потребовал бы потом, чтоб мы осмотрели
обстановку каждой отдельной комнаты. Что каса-
ется нас, мы никогда не предадим огню ни одного
автора^ ни одной книги. Книгу, против которой мы
выступаем, .может прочесть каждый, существует
два ее издания: одно па латинском, другое на
французском языках; чтобы не возникало возмож-
ных возражений, я буду постоянно называть каж-
дый параграф, на который захочу сослаться, и мои
ответы внизу будут помечены теми же соответст-
вующими цифрами».

Более честно нельзя было бы вести дискуссию.
Кальвин в изданной им книге четко изложил
свою полицию. Этот доступный всем документ и
использует Кастеллио, как использует судебный
следователь запротоколированные показания об-
виняемого. Слово в слово он еще раз переписы-
вает всю книгу Кальвина, чтобы никто пе смог
заявить, будто он хоть как-то фальсифицирует и
изменяет точку зрения своего противника: а что-
бы с самого зачала исключить у читателя подо-
зрение, что умышленно сделанные им сокраще-
ния искажают текст Кальвина, он нумерует каж-
дую фразу автора. Таким образом этот второй, ду
ховный, процесс по делу Сервета велся гораздо
справедливее, нежели тот первый, женевский,
когда обвиняемый дрожал, запертый в подзе-
мелье, лишенный возможности защиты и всего са-
мого необходимого Открыто, перед лицом всего
человечества дело Сервета должно теперь найти
свое нравственное решение.

Суть дела ясна и неоспорима. Человек, кото-
рый, даже когда его уже охватило пламя, внят-
ным голосом заявил о своей невиновности, этот
человек был казнен самым ужасным образом по
настоянию Кальвина и по приказу женевского
магистрата. И теперь Кастеллио задает решаю-
щий вопрос: а, собственно, какое преступление
совершил Мигель Сервет? Кто позволил Кальви-
ну, занимавшему не государственный, а только
духовный пост, передать это чисто теологическое
дело в магистрат? Был ли женевский магистрат
вправе осудить Сервета за его мнимое преступ-
ление? И наконец, под влиянием кого и по ка-
кому закону был осужден на смерть этот чуже-
земный богослов?

Для ответа на первый вопрос Кастеллио изу-
чает протокол показаний Кальвина, чтобы преж-
де всего установить, в каком, собственно, пре-
ступлении обвинял Кальвин Мигеля Серве га?
И ои не находит никакого иного обвинения, кро-
ме того, что Сервет, по мнению Кальвина, слиш-
ком «дерзко извращал Евангелие и был охвачен
необъяснимой жаждой нововведений». Таким об-
разом, Кальвин не обвинял Сервета ни в каком
ином преступлении, кроме того, что он самостоя-
тельно, своевольно толковал Библию и приходил
к иным выводам, нежели сам Кальвин в своем
церковном учении. Но Кастеллио тут же возра-
жает. Разве Сервет был единственным, кто при-
бегал к подобному своевольному истолкованию
Евангелия в рамках Реформации? И кто осме-
лится утверждать, что тем самым он грешит про-
тив истинного значения нового учения? Разве та-
кое индивидуальное толкование не есть даже ос-
новное требование Реформации, и что иное де-
лали вожди евангелической церкви, как не осу-
ществляли на бумаге и в устных проповедях по-
добное новое толкование? А не кто ивой, как сам
Кальвин вместе со своим другом Фарелем, не
был разве самым смелым, самым твердым в деле
преобразования и построения повой церкви и «не
только потому, что оз весь предался излишним
новшествам; он сумел навязать их всем таким об-
разок, что стало слишком опасно ему возражать.
За десять лет он ввел йе Гас(о больше новшеств,
нежели католическая церковь за шесть столе-
тий»; кто-кто, а Кальвин, один из самых дерзких
реформаторов, не имел права называть преступ-
лением и осуждать новые толкования в рамках
протестантской церкви.

Рассматривая собственную непогрешимость
как нечто само собой разумеющееся, Кальвин
считает свою точку зрения правильной, а мнение
любого другого человека ошибочным. И здесь у
Кастеллио сразу же возникает второй вопрос: кто
дал Кальвину право судить, что истинно, что
ложно? Со дня сотворения мирА зло исходит от
доктринеров, которые со всей нетерпимостью
объявляют свою точку арония, СВОК) ПОЗИЦИЮ
единствэнио правильной. Именно эти фанатики
единообразия мыслей и действий смущают своим
воинственным диктаторским духом мир на земле
и превращают естественное сосуществование идей
в их противостояние и в убийственную вражду.
И Кастеллио обвиняет Кальвина в подстрекатель-
стве к духовной нетерпимости: «Все секты вос-
создают свои религии согласно слову божьему и
все считают свою религию правильной. Но с точ-
ки зрения Кальвина, одна должна преследовать
другую. Естественно, Кальвин уверяет, что пра-
вильно его вероучение. Но и другие утверждают
то же самое. Он же заявляет, что другие заблуж-
даются; но те говорят то же самое о нем. Кальвин
хочет быть судьей — другие тоже. Где жо выход?
И кто уполномочил Кальвина стать высшим тре-
тейским судьей надо всеми с исключительным
правом приговаривать людей к смертной казни?
На чем основана его монополия судьи? — На том,
что он владеет елевом божьим. Но ведь и другие
утверждают то же. Или на том, что ею учение
неоспоримо. Неоспоримо, но для кою? Да для
пего самого, для Кальвипа Но зачем же тогда
пишет он так много книг, если на самом деле ис-
тина, которую он проповедует, столь очевидна?
Почему нет ни одной книги, в которой он дока-
зывал бы, что убийство или прелюбодеяние —
это преступление? — Потому что это ясно всем.
Если Кальвин на самом доле раскрыл и постиг
все духовные истины, почему же оп не оставля-
ет и другим хоть немного времени, чтоб постичь
это? Почему с самого начала он подавляет всех
и тем самым отпимает возможность признать эту
истину?»
Таким образом, теперь становится ясным пер-
вый и решающий момент: Кальвин осмелился
присвоить себе функции судьи, на что он не имел
никакого права. Его задача заключалась в том,
чтобы объяснить Сервету, какую точку зрения
он считал неправильной, в чем тот заблуждался
и наставить его на нуть истинный. Но вместо
мирпой дискуссии Кальвин тут же прибегает к
насилию. «Твоим первым деянием стал арест, ты
запер Сервета и отстранил от ведения процес-
са го только всех друзей Сервета, но даже всех
тех, кто не был его врагом». Кальвин использо-
вал только старый испытанный метод ведения
дискуссии, к которому доктринеры прибегают
всегда, когда спор становится неприятным: за-
ткнуть себе уши, а другим рот; но стремление
спрятаться за спиной цензуры всегда вернее все-
го обнаруживает душевную неуверенность чело-
века или сомнительность учения. И словно пред-
чувствуй свою собственную судьбу, Кастеллио
призывает Кальвина к нравственному ответу.
«Спрашиваю тебя, г-н Кальвин, если бы ты су-
дился с ком-нибудь из-за наследства и твой про-
тивник добился бы у судей права слова только
для себя одного, в то время как тебе было бы за-
прещено говорить, разве ты не восстал бы про-
тив такой несправедливости? Зачем же ты дела-
ешь другим то, чего не хотел бы, чтоб делали те-
бе? Мы дискутируем с тобой по вопросам веры,
почему же ты затыкаешь нам рот? Неужели ты
настолько убежден в убожестве своих доводов, так
боишься быть побежденным и потерять свою
власть диктатора?»	>

Таким образом, принципиальное обвинение
против Кальвина было сформулировано. Оппра-
ясь на государственную власть, Кальвип при-
своил себе право одному решать все богословские,
светские и нравственные проблемы. Тем самым
он преступил богом данный закон, по которому
каждый человек наделен мозгом, чтобы самостоя-
тельно мыслить, ртом, чтоб говорить, и совестью,
этим высшим сокровенным нравственным нача-
лом; преступил он и всякие земные законы, ког-
да позволил преследовать человека как последне-
го злодея только за его инакомыслие.

В этот момент Кастеллио прерывает про-
цесс, чтобы обратиться к свидетелю. Некий всем
известный теолог должен доказать проповеднику
Ж^ну Кальвину, что любое преследование людей
властями только лишь за духовные проступки
недопустимо по божественным законам. Но этим
выдающимся ученым, которому Кастеллио предо-
ставляет слово, неожиданно оказывается не кто
иной, как сам Кальвин. И совсем не по собст-
венной воло принимает участие в споре этот сви-
детель. «Заявив, что все слишком запуталось,
Кальвин спешит обвинить других, чтоб не за-
подозрили его самого. Ио совершенно ясно, что
только одно вызвало ату путаницу: а именно,
действия его как преследователя Один только
факт, что он позволил осудить Сервета, вызвал
взрыв возмущения пе только в Жепеве, но и во
всей Европе и поселил тревогу во всех странах;
теперь он собирается на других свалить вину за
то, что он сделал сам. Но прежде, когда Каль-
вин еще принадлежал к числу тех, кто страдал
от преследований, он вел иные речи; тогда он ис-
писал множество страниц против подобных пре-
следований, и, чтобы никто в этом не сомневался,
я приведу здесь одну страничку из его «1п&Н-
ЬдНо».

И здесь Кастеллио цитирует «ТпзШиНс», на-
писанное прежним Кальвином, за которое Каль*
вин сегодняшний, вероятнее всего, предал бы
автора огню. Ведь ни на йоту тезис Кальвина
прежнего не отличается от тезиса, который вы-
двигает теперь против него Кастеллио. В первом
издании «ТльШиПо» буквально говорится: «Уби-
вать еретиков — преступление; истреблять их ог-
нем и мечом — значит отречься от всех принци-
пов гуманизма». Правда, едва добившись власти,
К альвил тут же вычеркнул этот призыв к гуман-
ности из своей книги. Во втором издании «1пзН-
1цНо» он настолько изменен, что его четкая, ка-
тегоричная форма уже исчезла. Как Наполеон,
став консулом, а затем императором, стремился
изничтожить самым тщательным образом яко-
бинский памфлет, написанный им в молодости,
так и этот вождь Церкви, едва превратившись из
преследуемого в преследователя, постарался, что-
бы его призыв к снисхождению исчез бесследно.
Но Кастеллио не дал Кальвину ввести себя в за-
блуждение. Слово в слово повторяет он строки
из «1пяШиНо», обращая особое внимание на эти
детали. «Теперь каждый сравнит это первое заяв-
ление Кальвина с его сегодняшними писаниями
и деяниями и уьидит, что его прошлое и настоя-
щее так жо отличны друг от друга, кек свет в
тьма. Казнкв Сервета, он хочет теперь погубить
всох, кто мыслит не так, как он. Он отвергает
законы, установленные им самим, и требует
смертп... Удивительно ли, что Кальвин хочет
истребить других, боясь, что они-смогут обнару-
жить его изменчивость и непостоянство и пред-
ставить его в истинном свете? Поступив плохо,
он боится ясности».

Но именно этой ясности и хочет Кастеллио.
Кальвин должен, наконец, совершение недвусмыс-
ленно объяснить миру, по какой причине он,
прежний поборник свободомыслия, позволил
сжечь в ужаснейших мучениях на виду у всей
базарной площади Шамиля Мигеля Сервета.
И вновь начинается безжалостный допрос.

С двумя вопросами уже ясно. Факты показа-
ли, что, во-первых, Мигель Сервет не совершил
ничего, кроме духовного проступка, и, во-вторых,
что отклонение от общепринятого толкования ни-
когда но расценивалось как преступление в обыч-
ном смысле слова Почему же теперь, спрашива-
ет Кастеллио, Кальвин, церковный проповедник,
призвал к подавлению противоположного мления,
касающегося чисто теоретических, абстрактных
вопросов, гражданские власти? Между мыслящи-
ми людьми интеллектуальные разногласия долж-
ны разрешаться только с помощью интеллекта.
«Если б Сервет сражался с оружием в руках, то
ты был бы вправе призвать на помощь совет. Но
если он боролся с тобой только пером, почему ты
противопоставил его сочинениям меч и кандалы?
И скажи, наконец, почему ты спрятался за спи-
ну магистрата?» Государство но является авто-
ритетом в вопросах совести, «не дело магистрата
отстаивать учения теологов, оружие но имеет ни-
чего общего с наукой, наука — дело исключи-
тельно ученых. Магистрат должен защищать уче-
ного точпо так же, как ремесленника, работника,
медика или любого гражданина, если ему при-
чинен физический ущерб. Вот если бы Сервет со-
бирался убить Кальвина, тогда магистрат был бы
вправе защищать его Но поскольку Серве г бо-
ролся только с помощью своих книт и доводов
разума, его можно было привлечь к ответу тоже
только при помощи книг и доводов разума».

Решительно отклоняет Кастеллио все попытки
Кальвина оправдать содеянное им высшей боже-
ственной заповедью: для Кастеллио не существу-
ет никаких божественных, никаких христианских
заповедей, предписывающих убийство человека.
И когда Кальвин в своем сочинении пытается опе-
реться на закон Моисея, требовавший огнем и
мечом истреблять неверных, Кастеллио яростно
и резко отвечает: «Но как Кальвин собирается
имепем божьим осуществлять этот закон, к ко-
торому он взывает? Разве не должен будет он
тогда уничтожить во всех городах дома, кварти-
ры, скот, утварь и, если у него в один прекрас-
ный день хвати: военной мощи, напасть на Фран-
цию и другие нации, которые он сочтет одержи-
мыми ересью, сравнять с землей их города, унич
тожить мужчин, женщин и детей и даже младен-
цев «в чреве матери»?» Когда Кальвин в свое
оправдание заявляет, что не иметь мужества от-
сечь загнивающую ветвь — значит дать погибнуть
всему древу христианского учения, Кастеллио
возражает ему: «Изгнание неверующего из лона
церкви — дело священника, оно означает только,
что еретика отлучают и изгоняют из общины, не
отнимая при этом жизни». Ни в Евангелии, ни
в какой-либо светской книге —нигде не найти
призыва к подобной нетерпимости. «Может, ты
еще скажешь, что именно Христос научил тебя
сжигать людей?» — бросает Кастеллио упрек
Кальвину, который «руками, обагренными кровью
Сервета», в спешке и в смятении набрасывает
свою апологию. И поскольку Кальвин снова и
сноэа настаивает на том, что сжечь Сервета бы-
ло необходимо для защиты веры и слова божье-
го, поскольку сн вповь и вновь, как всякий на-
сильник, старается оправдать свое насилие ины-
ми, стоятцими над личными, высшими интереса-
ми, к нему обращены бессмертные слова Ксстел-
лио, вспыхнувшие ослепительным светом в ночи
мрачного столетия: «Убить человека не означает
защитить веру, это означает только одно: убить
человека. Казнив Сервета, женевцы не отстояли
веры, но принесли в жертву человека; свою веру
защищаешь ие тем, что отправляешь другого на
костер, а лишь тем, что в огонь за нее идешь
сам».

Но бот все факты разобраны, на всо вопросы
даны ответы; топерь Себастьян Кастеллио от име-
ни поруганною чувства человечности выносит
приговор — и история подписалась под ним. Че-
ловек по имени Мигель Сервет, богоискатель,
ё!ид1ап1 де 1а 8з1П(е ЕзспрЪтге1, убит; виновны
в этой смерти Кальвин как идейный вдохнови-
тель судебного процесса и женевский магистрат
как исполнительный орган. Переоценка проис-
шедшего с точки зрения морали привела к вы-
воду: обе стороны, как духовная, так и светская,
превысили свои полномочия. Магистрат виновен
в превышении власти, «поскольку он не был ком-
петентен рассматривать духовные проступки». Но
еще более виновен Кальвин, который взвалил всю
ответственность на плечи совета «На основании

1 изучивший Священное писание (фр.),
Твоих показаний и показаний твоего соучастника
магистрат убил человека. Но магистрат оказался
точно так же не способен разрешить и разобрать-
ся в этом деле, кан слепой в красках». Кальвин
виновен вдвойне- как инициатор и как исполни-
тель этого гнусного деяния. Неважно, по какой
причине бросил он в огонь этого несчастного че-
ловека, содеянное им — чудовищно. «Ты казнил
Сервета либо за то, что он думал, что говорил,
либо за то, что он, согласно своим внутренним
убеждениям, говорил, что думал. Если ты убил
его за то, что он выразил свси убеждения, то ты
убил его 8а правду, поскольку правда и состоит
в том, чтобы говорить то, что думаешь, даже ес-
ли заблуждаешься. Но если ты позволил убить
его только лишь за ошибочность взглядов, то
твоим долгом было бы попытаться склонить его
к истинным взглядам или доказать ему с Писа-
нном в руках, что каждый, кто заблуждается в
отношении истинной веры, должен быть казней».
Но Кальвин убил, он устранил противника неза-
конно; поэтому виновен, виновен, виновен в
умышленном убийстве...

Виновен, виновен, виновен; трижды прогремев
трубным гласом, приговор был объявлен на ве-
ка; последняя высшая нравственная инстанция —
гуманность — вынесла решение. По что изменит
теперь спасенная честь убитого человека, которо-
му никакое возмездие не поможет вновь увидеть
свет: нужно оберегать живых и, клеймя позором
одно бесчеловечное деяние, предотвращать мно-
жество других. Осужден должен быть не только
один Жан Кальвин, ко и его книга, содержащая
ужасную доктрину террора и насилия. «Ноуже-
ли ты не видишь,— нападает Кастеллио на ви-
новного,— к чему вздут твоя книга и твои дея-
ния? Есть много людей, утверждающих, что они
защищают честь божью, теперь они, задумав
убить человека, смогут сослаться на тебя. Идя
по твоему гибельному пути, они запятнают себя
кровью. Так же, как ты, они позволят казнить
всех тех, кто придерживается иного мнения, не-
жели они сами». Ни один фанатик не опасен сам
по себе, опасен злой дух фанатизма; мыслящей
личности придется, таким образом, бороться не
только против жестоких, своенравных, кровожад-
ных людей, но и против любого замысла, несу
щсго в себе зачатки террора, поскольку — и в
этом пророческий взгляд человека на грядущую
столетнюю войну религий — «даже самые свире-
пые тираны с их пупгками не прольют столько
крови, сколько вы пролили и прольете еще в по-
следующие времена в вашей кровавой борьбе с
ересью; пусть же господь сжалится над родом
человеческим и откроет глаза государям и власть
имущим, чтоб они, наконец, отказались от своего
кровавого ремесла». И как в своем милосердном
манифесте веротерпимости Себастьян Кастеллио
не смог в конце концов остаться безучастным,
видя страдания затравленных, гонимых людей, и
обратил свой голос к богу, моля в отчаянии о
большей человечности на земле, так и в этом
памфлете его слово возвышается до всепотоясаю
щего проклятия тем, кто своей поулротимой не-
навистью разрушает мир на земле; направляя
гром и молнии благородного гнева против всяко-
го фанатизма, заканчивает он свою книгу* воз-
вышенной тирадой: «Подобная гнусность рели-
гиозных преследований свирепствовала еще во
времена Даниила: когда в его образе жизни не
было обнаружено ничего предосудительного, вра-
ги заявили: мы должны схватить его за убеж-
дения. Точно так же поступают и сегодня. Если
противника не удается схватить за нарушение
заколов морали, то тогда обращаются к «уче-
нию», и это очень удобно, поскольку власти, пе
имеющие в этом случае своего мнения, гораздо
легче поддаются переубеждению. Вот так и по-
давляют слабых, стоит только прозвучать маги-
ческим словам «святое учение». Ах, уж это «свя-
тое учение»! Сколь отвратительно оно будет для
Христа в день страшного суда! Он потребует от-
чета об обраге жизни а пэ об учении: и когда
ему скажут: «Господи, мы были с тобой, мы на-
ставляли подобно тобе», он ответит: «Прочь от
меня, преступники!»

О слепые, о ослепленные, о кровожадные, не-
поправимые лицемеры! Когда же постигнете вы,
наконец, истину и когда же земной суд прекра-
тит, наконец, по вашему произволу слепо про-
ливать кровь людей!»

СИЛА ПОБЕЖДАЕТ СОВЕСТЬ

Вряд ли когда-нибудь еще появлялся столь
решительный памфлет против духовной деспотии,
а, вероятно, никогда не существовало такого стра-
стного произведения, как «Сопка ИЬсИит Са1-
У1’т» Себастьяна Кастеллио; своей правдиво-
стью и ясностью он должен был показать даже
самым равнодушным современникам, что свобода
мысли протестантизма, более того, европейского
духа, может быть утрачена, если она вовремя не
защитят себя от женевской инквизиции мысли.
Поэтому, вероятнее всего, можно было ожидать,
что после неопровержимой аргументации Кастел-
лио по поводу истории с Серве том всо мыслящее
человечестве единодушно поставит свои подписи
под приговором проклятия. Манифест Кастеллио
должен был стать смертельным ударом по не при-
знающей компромиссов ортодоксии Кальвина.

Но в действительности ничего не происходит.
Блестящий памфлет Кастеллио и его замечатель-
ный призыв к веротерпимости не оказали даже
малейшего воздействия на мир, и только по од-
ной простой, грубой причине: «Соп1га ЕЬеПит
СаМп!» вообще по удалось опубликовать. Ибо,
по приказу Кальвина, на книгу Кастеллио, преж-
де чем она смогла пробудить совесть Европы, уже
заранее набросили петлю цензуры.

В последний момент, когда в самых надеж-
ных кругах Базеля уже распространяются копии
рукописи и все готово к печатанию, женевским
властителям усердными стараниями доносчиков
удалось пронюхать, какой опасный удар по их
авторитету готовит Кастеллио. И они тут же на-
чинают действовать. Б подобных ситуациях с осо-
бой силой проявляется превосходство государст-
венной организации над индивидуумом; Кальвину,
который поступил по-варварски, отправив на ко-
стер инакомыслящего, подвергнув его самым
страшным мукам, позволено, в силу пристрастно-
сти цензуры, беспрепятственно защищать свое
злодеяние; Кастеллио же, который во имя чело-
вечности хочет поднять голос протеста, зажима-
ют рот. Правда, у властей города Базеля не было
основания запретить свободному гражданину,
преподавателю университета литературную поле-
мику, но Кальвин, всегда искусный тактик и
практик, ловко приводит в действие политические
рычаги. Дипломатическая афора сработала; не
Кальвин как частное лицо, а город Женева подает
ех оН1С1о* жалобу в связи с нападками на «уче-
ние». Совет города Базеля и университет постав*
лены тем самым перед неприятным выбором: ли-
бо отменить права свободного писателя, либо
вступить в дипломатический конфликт с могу-
щественным федеральным городом, и, как всегда,
насилие побеждает мораль. Господа из совета
лучше пожертвуют одним человеком и наложат
запрет на публикацию каких-либо сочинений, ко-
торые но являются строго ортодоксальными Тем
самым издание книги Кастеллио «Соп1га ИЬеПит
СаМт» становится невозможным, и Кальвин
может торжествовать- «Какое счастье, что собаки,
лающие за нашими спинами, теперь яе смогут
пас укусить» («II уа Ыеп цие 1ез сЫепз ца;
аЬсиел! дегпёге поив пе поиз реиуеп! тогд-
ге»).

Подобно тому, как костер заставил замолчать
Сервета, цензура заставила замолчать Кастеллио,
и вновь «авторитет» на земле был спасен терро-
ром. Кастеллио связан теперь по рукам и ногам,
писатель не может больше писать, и, что самое
несправедливое и ужасное — он не сможет боль-
ше защитит^ себя, осли торжествующий про-
тивник станет нападать на него с удвоенной яро-
стью. Так будет продолжаться почти сотню лет,
прежде чем «Ссп!га НЬеПит СаМш» вообще
появится в печати: предчувствие, высказанное
Кастеллио в его трактате, стадо страшной прав-

1 официально (лат,).
дой: «Зачем та делаешь другим то, что сам не
стал бы терпеть? Мы говорим здесь о вещах ре-
лигиозных. зачем же ты затыкаешь нам рот?»

Однако протий террора нет пи закона, ни су-
дей. Там, где однажды воцарит насилие, побеж-
денные лишены права протеста, террор всегда
остается там и первой и последней ипстслцией
В трагическом смирении суждено Кастеллио
переносить несправедливость, но во все времена,
когда сила возносится над духом, утешением по-
бежденному служит чувство великого презрения
к сило, одолевшей его: «Вы обладаете лишь та-
кими доводами и таким оружием, которые прису-
щи тому виду деспотии, о которой вы грезпте,—
это скорее бренное, нежели духовное господст-
во, основанное не на любви божьей, а на наси-
лии. Но я не завидую вашей власти и вашему
оружию. У меня есть другое — истина, сознание
невиновности и имя того, кто мне поможет и по-
милует меня. И даже если ка некоторое время
истина подавлена слепым правосудием Фемиды,
которая и есть все человечество, все же никто
не властен над правдой. Оставим же суждение
о человечестве, убившом Христа, не будем пе-
чалиться о мирском суде, где всегда торжествует
только насилие. Истинное царство господнее —
не от мира сего».

Вновь победа осталась за террором, и что са-
мое страшное: ужасное деяние Кельвина не толь-
ко не поколебало его влияния в окружающем ми-
ре, но удивительным образом еще бслыие укрепило
его. Да и напрасное это дело —искать на протя-
жении всей истории человечества святую мораль
и трогательную справедливость хрестоматий! При-
ходится довольствоваться тем, что есть: история,
эта земная тень духа вселенной, ни нравственна,
ни безнравственна. Она не наказывает злодеяние,
не восхваляет добро. И поскольку в конечном сче-
те она основывается на насилии, а не на законе,
все внешние преимущества предоставляются ча-
ще всего ьласть имущим, а безграничная удаль,
жестокие по своей сущности устремления прино-
сят преступнику или злодею в результате борь-
бы скорее пользу, нежели вред.

Даже измученный своей жестокостью Кальвин
понимал, что спасти его может только одно: еще
большая жестокость и беспощадность. И снова
вступает в силу один и тот же закон: кто однаж-
ды прибегнул к насилию, и впредь должен посту-
пать так же, кто начал с террора, у того нет
иной возможности, кроме как ужесточить его. Со-
противление, с которым Кальвин столкнулся в
ходе и после процесса Сервета, только укрепило
в нем уверенность, что для авторитарного господ-
ства узаконенное подавление и простое запуги-
вание противника — метод недостаточно эффек-
тивный, и только одно может сохранить абсолют-
ную власть — полное уничтоя;еиие всякой оппози-
ции. Первоначально Кальвин удовлетворился тем,
что законным путем парализовал деятельность
республиканского меньшинства в женевском со-
вете, тайно изменив правила проведения выборов
в свою пользу. На каждом заседании общинного
совета новые протестантские эмигранты из Фран-
ции, находившиеся в материальной п моральной
зависимости от совета, объявлялись гражданами
Женевы, что обеспечивало включение их в спис-
ки избирателей: таким образом настроения и мяе-
шгя в совете должны были постепенно меняться
в его пользу, всо посты предоставляться тем,
кто слепо следовал за ним, а влияние старых
республиканских патрициев ослабляться. Однако
тенденция неуклонного роста Василия иностран-
цев вскоре становится слишком очевидной для
патриотически настроенных женевцев; но поздно,
поздно начинают бить тревогу демократы, про-
лившие кровь за свободу Женевы. Они организу-
ют тайные собрания, обсуждают способы защиты
последних остатков своей прежней независимости
от властолюбия пуритан. Общественное мнение
накаляется все больше и больше. На улицах де-
ло доходит до серьезных столкновений между ко-
ренными жителями и иммигрантами, и даже до
рукопашной схватки, правда, весьма безобидной,
в результате которой небито камнями два чело-
века.

Но Кальвин только этого и ждал. Теперь он
может, наконец, осуществить давно задуманный
государственный переворот, который обеспечит
ему всю полноту власти. Тотчас же мелкая улич-
ная потасовка раздувается до «страшного загово-
ра», который срывается только «божьей мило-
стью»,— всегда в таких случаях самое отврати-
тельное— это лживый облик и ханжески возде-
тый к небу взгляд. Молниеносно арестовывают
руководителей республиканской партии, которые
вообще не имели никакою отношения к атой по-
тасовке, происходившей в пригороде, их подвер-
гают таким жестоким пыткам, что они начинают
признаваться во всом, что так необходимо дик-
татору для достижения своих целей: что якобы
была запланироваса Варфоломеевская ночь, что
Кальвин и его сторонники подлежали физическо-
му уничтожению, а в город должны были войти
иностранные войска. На основании этих, вырван-
ных путем самых чудовищных пыток «призна-
ний» о запланированном «восстании» и состряпан-
ного дела о «государственной измене» палач мо-
жет наконец-то приступить к своему делу. Все,
кто оказывал Кальвину хотя бы малейшее сопро-
тивление и кто не смог вовремя ускользнуть из
Женевы, были казнены. Всего одна ночь — и в
Жепеве не остается никакой другой партии, кро-
ме кальвинистской.

После столь полной победы, после такого ра-
дикального устранения своих последних против-
ников в Женеве Кальвин мог бы быть, в сущ-
ности, спокоен, а посему’ великодушен, Но нам
известно ощо со времен Фукидида, Ксенофонта
и Плутарха, что всегда и везде, победив, олигар-
хи становятся липть нетерпимее. Трагедия всех
деспотов состоит в том, что они испытывают страх
перед свободным человеком даже тогда, когда
зажали ему рот и сделали его политически бес-
сильным. Им не достаточно того, что оп молчит
и будет молчать. Уже то, что ок не говорит
«да», пе служит им, но гнет пород ними спину,
не рвется в толпу льстецов и прислужников,
превращает его существование, теперешнее и
дальнейшее, в повод для их возмущения И имен-
но потому, что со времен жестокого государст-
венного переворота у Кальвина не осталось ни
единого политического противника, кроме нрав-
ственного, он с удесятеренной ожесточенностью
направляет всю свою воинственность против этого
одного — Себастьяпа Кастеллио.’

Единственная трудность, однако, заключалась
в том, чтобы заставить миролюбивого ученого
нарушить свое молчание Ибо Кастеллио устал от
открытой борьбы. Гуманистические натуры, нату-
ры типа Эразма Роттердамского, не могут долго
оставаться борцами. Они исповедуют свою исти-
ну, но, однажды ужа огласив свою точку зрения,
считают излишним всякий раз пытаться средст-
вами пропаганды убедить мир в том, что она яв-
ляется единственно правильной и законной. Ка-
стеллио сказал свое слово в деле Сервета, он, не-
смотря на все опасности, взял на себя защиту
гонимого и решительнее, чем кто-либо другой в
его время, выступил против террора, проявивше-
гося в насилии над совестью. Но время работа-
ло против его свободного слова; Кастеллио ви-
дит, что на какое-то время победу одержало на-
силие. И потому принимает решение тихо дожи-
даться случая, когда можно будет вновь начать
решительную борьбу терпимости против нетерпи-
мости. Глубоко разочарованный, но но изменив-
ший своему убеждению, он возвращается к сво-
ей работе. Наконец его пригласили в университет
преподавателем, наконец-то приближается к за-
вершению труд, которому он посвятил всю свою
жизнь — двойной перевод Библии. В 1555—1556
годах, после того как из его рук было выбито
оружие — слово, Кастеллио-полемист совершенно
умолкает.

Но Кальвин и женевцы узнают через шпио-
нов, что Кастеллио по-прежнему высказывает в
тесном университетском кругу свои гуманные
взгляды: лишенный возможности писать, он не
позволил, одкако, зажать себе рот; л крестонос-
цы нетерпимости с горечью замечают, что столь
ненавистное требование терпимости, неопровер-
жимые аргументы Кастеллио против учения о
предопределении находят все более широкий ОТ'
клпк у студентов. Высоконравственный человек
оказывает влияние уже просто своим существова-
нием, ибо создает вокруг себя атмосферу убежден-
ности, и это внутреннее воздействие, пусть ограни-
ченное внешне узким кругом, незаметно распро-
страняется, ширится, оно неудержимо, как волны
прибоя. Но поскольку Кастеллио, нежелающий
покориться, остается опасным человеком, ого
влияние должно быть вовремя подорвано. С боль-
шой хитростью ему расставляют сети, стремясь
вновь вовлечь его в борьбу против ороси, а один
из его университетских коллег охотно соглаша-
ется оказать услугу в качестве а§еп( ргогоса-
(еиг1. В довольно дружеском послании он обра-
щается к Кастеллио с просьбой (словно проявляя
особый интерес к некоему теоретическому
вопросу) растолковать ему свои взгляды на уче-
ние о предопределении. Кастеллио выражает го-
товность выступить публично, но уже после пер-
вых его слов вскакивает кто-то из слушателей и
обвиняет его в ереси. Кастеллио сразу же раз-
гадал тайный умысел. Вместо того чтобы продол-
жать защищать свой тезис и таким образом по-
пасть в ловушку, что дало бы достаточно мате-
риала для обвинения, он прерывает дискуссию,
а его коллеги по университету воспрепятствуют
дальнейшим выступлениям против него. Однако
Женева так легко не сдается. После провала
этого коварного замысла срочно была изменена
методика, и. поскольку Кастеллио отказался от
дискуссии, предпринимается попытка досадить
ему сплетнями и памфлетами. Осмеивается сде-

1 провокатора (фр.).
данный нм перевод Библии, на неге ваваливают
ответственность за анонимные пасквили и бро-
шюры, по всему свету распространяется самая
злобная клевета; словно по сигналу начинается
всесторонняя атака на Кастеллио.

Нс именно подобное рвение и показало всем не-
предубежденным людям, что у этого крупного и
поистине благочестивого учепото хотят отнять
жизнь, лишив его прежде свободы слова. Ковар-
ное преследование помогает преследуемому по-
всюду находить друзей, и на сторону Кастеллио
вдруг демонстративно становится родоначальник
немецкой Реформации Меланхтон. Ему претят,
как когда-то Эразму, любые непорядочные дей-
ствия тех, кто видит смысл жизни не в примире-
нии, а ь ссорах, и он неожиданно посылает пись-
мо Себастьяну Кастеллио. «До сих пор,— говорит-
ся в его письме,— я не писал тебе, поскольку из-
за занятий, объем и неприятный характер кото-
рых угпетяет, у меня остается мало времени для
такой переписки, которая мне самому доставля-
ла бы удовольствие. Еще меня удерживало то, что
мпой овладевает чувство глубочайшей печали
при виде ужасных разногласий между людьми,
считающими себя друзьями мудрости и доброде-
тели Однако я всегда ценил тебя за твою манеру
письма... И я хочу, чтобы это послание стало
для тебя свидетельством моего одобрения и до-
казательством искренней симпатии. Пусть соеди-
нят нас узы вечной дружбы.

Твои сетования не только ня расхождение зо
мнениях, но и на жестокую ненависть, с которой
кое-кто преследует друзей истины, только усили-
вает боль, которую я сам постоянно ощущаю.
В одном из мифов говорится, что из крови ти-
493
танов возникли гиганты. Так из семян, брошен-
ных монахами, взошли новые посевы — софи-
сты,— которые пытаются верховодить при дворах,
в семьях и в народе и считают, что ученые ме-
шают им в этом. Но господь бог сумеет защитить
остатки своей паствы.

Так, собрав всю свою мудрость, мы должны
терпеть то, что не можем изменить. Для меня
утоление моей боли — старость. Я надеюсь вскоре
предстать перед господом, оказаться подал ыг^ от
свирепых ураганов, которые так неистово сотря-
сают здесь церковь. Если я буду жив, я хочу о
многом поговорить с тобой. Будь здоров».

Это послание было задумано как охранная
грамота для Кастеллио, копии которой сразу же
начинают переходить из рук в руки, служа пред-
остережением для Кальвина и призывая его пре-
кратить, наконец, нелепое преследование велико-
го ученого. И действительно, похвальное слово
Меланхтопа оказывает очень сильное влияние на
весь гуманистический мир; даже ближайшие
друзья Кальвина настаивают теперь на мире.
Крупный учепый Буден так писал в Женеву:
«Теперь ты можешь видеть, сколь резко осуждает
Мелапхтон жестокость, с которой ты преследуешь
этого человека, и как далек он в то же время от
одобрения всех твоих парадоксов. Есть ли дейст-
вительно смысл в том, чтобы и впредь обращаться
с Кастеллио как со вторым дьяволом и одновре-
менно почитать Меланхтона как ангела?»

Ео какая великая ошибка полагать, что мож-
но вразумить или унять фанатика! Парадоксаль-
ным образом -- а может, и по логике вещей — за-
щитков письмо Мелаяхтона оказало на Кальвина
как раз обратное воздействие. Ибо тот факт, что
его противнику даже приносят дань уважения,
лишь усиливает в нем ненависть. Кальвин слиш-
ком хорошо знает, что для его воинствующей
диктатуры гораздо более опасны эти духовные
пацифисты, нежели Рим, Лойола и его иезуиты.
У них догма противостоит догме, слово — слову,
учение — учению, здесь же, в выдвинутом Кастел-
лио требовании свободы, под сомнение поставле-
ны, считает Кальвин, основополагающие принци-
пы его устремлений и деяний, идея единого ав-
торитета, вся суть ортодоксальности, и в любой
войне пацифист в своих рядах всегда опаснее са-
мого воинственною противника. Именно потому,
что охранная грамота Меланхтона подняла авто-
ритет Кастеллио в мире, у Кальвина нет теперь
никакой другой цели, кроме как посрамить его
имя. С этой поры, собственно, и начинается борь-
ба — борьба не на жизнь, а на смерть.

То, что теперь это война истребительная, до-
казывает уже факт личного выступления Кальви-
на. Как в деле Сервета, когда необходимо было
нанести последний, решающий удар, он отстра-
нил свою марионетку Николауса де ла Фонтена,
чтобы самому взяться за клинок, так и теперь
Кальвин отказывается от услуг сзоего пособяика
де Беза. Теперь уже речь идет не о справедливо-
сти и несправедливости, не о библейском учении
и его толковании, не об истинности или лож-
ности, а только о том, как быстро и окончатель-
но уничтожить Кастеллио. Настоящей причины
для нападок на него пока нет, поскольку Кастел-
лио с головой ушел в свою работу. Но коль нель-
зя найти повода, его создают искусственно и хва-

4Й
таюгся наугад за любую дубинку, чтобы обру-
шиться на ненавистную личность. В качестве по-
вода Кальвин использует анонимный пасквиль,
найденный его шпионами у странствующего куп-
ца; правда, нет ни малейшего доказательства то-
го, чтс это сочинение принадлежит перу Кастел-
лио, он и на самом деле пе был его автором. Но
«Саг(Ьа^1пет еззе <1е1еп<1ат{»( — Кастеллио
должен быть уничтожен, и Кальвин использует
эту, вовсе не принадлежащую Кастеллио книгу,
стремясь с помощью самых низких и злобных
оскорблений уязвить его как автора. Памфлет
Кальвина *Са1итп1ае пеЬсПоглз сирз^ат»1 2 —
это не выступление теолога против теолога, это
всего лишь извержение неистовой злобы: вор, не-
годяй, богохульник — этими оскорбительными
прозвищами, какими не награждают друг друга
даже ломовые извозчики, осыпан Кастеллио в
этой книге. Профессора Базельского университета
обвиняют ни в чем другом, как в воровстве дров
среди бела дня; этот злобный трактат, от страни-
цы к странице все сильнее дышащий ненавистью,
завершается в конце концов воплем, полным кло-
кочущей ярости: «Да покарает тебя бог, сатана!»

Этот пасквиль Кальвина — один из ярчайших
примеров того, насколько сильно ярость пристра-
стности может унизить даже человека с высоко-
развитым интеллектом. Но в то же время он
служит п предостережением о том, насколько апо-
литично поступает политик, если он не в состоя-
нии обуздать свои страсти. Под впечатлением

1 «Карфаген должен быть разрушен!» (лат.}

2 «Клевета одного негодяя» (лак).
ужасной несправедливости, которой подвергался
в городе честный человек, совет университета в
Базеле отменяет запрет на занятие Кастеллио
писательской деятельностью. Университет, поль-
зующийся признанным авторитетом в Европе,
не может пойти па сделку с совестью и позво-
лить, чтобы приглашенного им профессора обви-
няли перед всем гуманистическим миром, назы-
вая его вором, подлецом и бродягой. И поскольку
здесь речь идет, очевидно, уже не о дискуссии по
поводу «учения», а о частном подозрении и гру-
бой клевете, ученый совет недвусмысленно предо-
ставляет Кастеллио право публичного опровер-
жения. Ответ Кастеллио становится ярчайшим и
истинно возвышенным примером гуманной и гу-
манистической полемики. Даже чувство крайней
неприязни не может отравить этого человека, от-
личающегося глубочайшей терпимостью, низость
же вообще несвойственна ему. А каким спокой-
ствием и благородством дышит начало его сочи-
нения: «Без энтузиазма я встаю на путь откры-
той полемики. Насколько милее моему сердцу бы-
ло бы объясниться с тобой в атмосфере полного
братства и в духе Христа, а не по-крестьянски,
с оскорблениями, которые могут повредить авто-
ритету церкви. Но поскольку ты и твои друзья
сделали мою мечту о мирном общении невозмож-
ной, то я надеюсь, что умеренные ответы на твои
жестокие нападки нс будут противоречить моему
христианскому долгу». Прежде всего Кастеллио
разоблачает нечестный поступок Кальвина, кото-
рый в первом издании своего сочинения «\’еЪи-
1о» публично называет его автором памфлета. Во
втором издании, несомненно осознав последствия
своего заблуждения, Кальвин уже нц единым
словом больше пе упрекает его в авторство, не
проявляя при этом, однако, и лояльности, и не
признавая необоснованность своих подозрений.
И теперь Кастеллио железной хваткой припирает
Кальвина к стене. «Так знал ты или нет, что не-
справедливо приписываешь мне этот памфлет?
Сам я ко могу решить это. Но либо ты выдвинул
свое обвинение тогда, когда уже знал, что оно
необоснованно: и в таком случае это мошенниче-
ство, либо ты ничего еще не знал: и тогда это
твое обвинение было по мепьшей мере беспечно-
стью. И в первом и во втором случае твое пове-
дение не делает тебе чести, ибо все, что ты вы-
двигаешь в качестве обвинения, беслсчвенво.
Я не являюсь автором той брошюры и никогда
не носылал ее в Париж для публикации. Если
ее распространение стало преступлением, то тебя
самого надо обвинить в этом, ибо ты первый об-
народовал ее».

Показав, какие нехитрые средства Кальвип
использовал в качестве предлога для выпадов про-
тив него, Кастеллио принимается анализировать
их грубую форму: «Ты очень плодовит в отноше-
нии оскорблений и произносишь их в избытке
чувств. В своем латинском пасквиле ты назы-
ваешь меня поочередно богохульпиком, клевет-
ником, злодеем, рычапщм псом, наглой тварью,
полной невежества и скотства, нечестивым хули-
телем Священного писания, глупцом, глумящимся
над Всевышним, презирающим веру в бога, бес-
стыжей личностью, и снова грязным псом, суще-
ством непочтительным, безнравственным, нечест-
ным и с извращенным духом, бродягой, и таиуа-
15 зи]е11. Восемь раз ты называешь меня подон-

1 яэгодяем (фр.)-
ком (так я перевожу для себя слово «пеЬик»);
все эти злобные выражения ты с удовольствием
помещаешь яа двух листах и озаглавливаешь
свою книгу «Клевета одного негодяя», а твоя по-
следняя фразе гласит: «Да покарает тебя господь
бог, сатана!» Остальное в том же стиле; разве та-
ким должен быть человек апостольского величия
и христианской кротости? Горе народу, который
ты ведешь за собой, если он позволяет внушать
себе такие мысли и если окажется, что твои уче-
ники похожи на ссоого учителя. Меня, правда,
не трогают все эти оскорбления... Однажды рас-
пятая, истина воскреснет, и ты, Кальвин, должок
будешь ответить перед богом за оскорбления, ко-
торыми осыпал тою, за кого Христос, как и за
других, тоже пошел на смерть. Неужели ты на
самом деле не испытываешь стыда и в тебе не
звучат слова Христа: «Всякий, гневающийся на
брата своего напрасно, подлежит суду», и «кто
называет своею брата скверным человеком, тот
будет низвергнут в ад» Едва ли не с задором,
сознавая свою собственную невиновность, Кастел-
лио разделывается затем с основным обвинением
Кальвина, что он якобы украл в Базеле дрова.
«Это было бы в самом цело очень тяжким пре-
ступлена ем, — пасме хается он,— если предполо-
жить, что я ого совершил. Но столь же тяжким
преступлением является и клевета. Предположим,
что это нравда, и я, действительно, украл, ибо
я, как ты учить (и этим наносится блестящий
удар по Кальвинову учению о предопределении),
был предназначен для этого, почему же тогда ты
меня оскорбляешь? Разве не должен ты посочув-
ствовать, что господь предопределил мне эту
судьбу и лишил меня всякой возможности не
красть? Зачем ты кричишь всему миру о коем
воровстве? Чтобы в будущем помешать мие
красть? Если я ворую не по своей воде, а вслед-
ствие божьего предназначения, то в своих сочи-
нениях ты должен оправдать меня ввиду при-
нуждения, тяготеющего надо мной. В этом слу-
чае для меня было бы так же невозможно удер-
жаться ог воровства, как прыгнуть выше го-
ловы».

Показав всю бессмысленность подобной клеве-
ты, Кастеллпо рассказывает об истинном положе
вин вещей. Во время разлива Рейна он, как и
сотни других людей, багром вылавливал из пото-
ка плывущий лес, что было, разумеется, не толь-
ко законным действием, поскольку плывущий лес,
как известно, никогда не являлся ничьей собст-
венностью, но и настоятельней просьбой магист-
рата, ибо громоздящиеся во нремя разлива брев-
на— угроза для мостов. И Кастеллио может даже
доказать, что он, как н остальные «воры», полу-
чил от сената города Базеля в качестве возна-
граждения циа1сгпоз зоПйоз (примерно четверть
золотого) ва это «воровство», которое, по правде
говоря, было опасной для жизни помощью горо-
ду; после подобных доводов даже женевская кли-
ка никогда больше не решалась повторять гряз-
ную клевету, которая стала нс ором не для Ка-
стеллио, а для самого Кальвина

Едва брошюра Кастеллио увидела свет, как
снова началась атака. Правда, клевета на «соба-
ку» и «ЬезНа»1 Кастеллио наивная сказка о
якобы имевшей место краже дров с позором про-
валились; дальше дудеть в одну, и ту же дуду
Кальвин уже пе может. Поэтому назддки сразу

1 «скотину, тварь» Слаг.).
же переносятся в другую область, в теологию;
вновь приводятся в движение женевские печат-
ные стапки, на которых еще не высохла краска
после последней клеветнической кампании, и во
второй раз па передний план выдвигается Теодор
де Без. Верный гораздо в большей степени учи-
телю, нежели правде, он в своем предисловии к
официальному женевскому изданию Библии
(1558 г) предваряет Священное писание выпа-
дом, своего рода злонамеренным доносом на Ка-
стеллио, желая представить его именно как бого-
хульника. «Сатана, наш старый противник,— пи-
шет де Без,— осознав, что не может, как прежде,
препятствовать распространению слова божьего,
нападает теперь еще более опасным способом.
Долгое время не было французского перевода
Библии, по крайней мере, такого, который имел
бы право так называться, но теперь сатана на-
шел столько же переводчиков, сколько существу-
ет легкомысленных и дерзких умов, и он найдет,
очевидно, еще больше, если господь вовремя не
положит этому конец. Если бы меня попросили
привести здесь пример, то я указал бы па пере-
вод Библии на латинский и французский языки
Себастьяна Кастеллио, человека, в такой же сте-
пени известного в нашей церкви своей неблаго-
дарностью и наглостью, как и тщетными усилия-
ми наставить его на путь праведный. Поэтому мы
считаем долгом своей совести не замалчивать
более его имя (как делали это до сих пор), а
впредь призывать всех христиан остерегаться
человека, ставшего избранником сатаны».

Уж более явно и более намеренно нельзя пре-
дать ученого суду инквизиции. Нс теперь «из
бранному сатаной» Кастеллио незачем больше
молчать; испытывая отвращение к низменности
нападок и воодушевленный защитной грамотой
Меланхтона, ученый совет университета вновь
предоставил слово преследуемому.

Ответ Кастеллио до Безу полон глубокой и,
надо сказать, прямо-таки мистической скорби
Лишь сострадание вызывает в душе истинного
гуманиста тот факт, что люди его склада ума
способны на столь лютую ненависть. Правда, он
точно знает, что для кальвинистов важнее всего
не истина, а лишь монополия их истины и что
они не успокоятся до тех пор, пока не уберут его
со своего пути, как поступали до этого со всеми
идейными или политическими противниками.
И все же его благородное чувство отказывается
опуститься до низменной ненависти. «Вы натрав-
ливаете и воодушевляете магистрат погубить ме-
ня»,— пишет он, полный предчувствий. «Не будь
о ваших книгах явных подтверждений, я бы не
осмелился, несмотря на свою убежденность,
утверждать это, ибо мертвый, я не смогу больше
ответить вам. Тс, что я еще живу, для вас на-
стоящий кошмар, и когда вы видите, что магист-
рат не уступает давлению или по меньшей меро
пока еще не уступает — что может, однако, вско-
ре измелиться,— вы пытаетесь вызвать ко мне
пспависть всего человечества и предать меня по-
руганию». Прекрасно понимая, что противники
открыто посягают на его жизнь, Кастеллио взы-
вает лишь к их совести. «Скажите же,— спраши-
вает он этих писак, служащих слову Христову,—*
как можете вы в своих деяниях против меня ссы-
латься на Христа? Даже в тот момент, когда пре-
датель выдает Иисуса преследователям, Христос
говорит с ним, преисполненный доброты, и даже
распятый на кресте, он еще просит за своих па-
лачей. А вы? Вы с ненавистью преследуете ме-
ня по всему свету и побуждаете других так же
враждебно относиться ко мне только потому, что
некоторые положения моего учения и позиции
отличаются от ваших...»

Но до Без —и Кастеллио зяает это —всего
лишь пособник. Поэтому, обращаясь к де Бе-
зу, он обращается непосредственно к Кальвину.
Спокойно, открыто вступает Кастеллио в поле-
мику. «Ты называешь себя христианином, испо-
ведуешь Евангелие, кичишься именем господним
и хвалишься тем, что осуществил его замыслы,
ты уверяешь, что постиг евангельскую истину.
Но почему, наставляя других, ты не вразумишь
самого себя? Почему жо ты, призывающий гово-
рить только правду, наполняешь свои книги кле-
ветой? Почему вы осуждаете меня, желая якобы
окончательно сломить мою гордьпгю, с таким вы-
сокомерием, с такой надменностью и самонадеян-
ностью, словно вы советники господни и он по-
ведал вам тайны своего сердца?.. Обдумайте, на-
конец, свои поступки, пока не поздно. Попытай-
тесь, если это возможно, хоть на мгновение
усомниться в себе, и вы увидите то, что видят
уже многие другие. Откажитесь ст сжигающего
вас самолюбия, от ненависти ко мне и к другим.
Давайте померяемся друг с другом силой мило-
сердия, и вы увидите, что моя нечестивость
столь же абсурдна, как и позор, которым вы пы-
таетесь покрыть меня. Смиритесь же с нашими
расхождениями по некоторым вопросам. Разве
нельзя все же добиться, чтобы между благочести-
выми людьми наряду с идейным расхождением
сохранилось бы и единство души?..»
Никогда еще гуманный и миролюбивый дух нё
отвечал фанатикам и доктринерам с большей доб-
рожелательностью, и так же великолепно, как
прежде в своем сочинении (а может быть, и еще
более образцово); теперь уже человечностью свое-
го отношения к навязали ой ему борьбе проводит
Кастеллио в жизнь идею терпимости. Вместо то-
го, чтобы отвечать па насмешку насмешкой, на
ненависть ненавистью («я не знаю такой земли
и такой страны, куда бы мог бежать, если б по-
ступил с вами так же, как вы сс мной»), он еще
раз пытается положить конец распрям гуманной
полемикой, которая всегда гозможна между мыс-
лящими людьми. Вновь эн протягивает против-
никам руку в знак примирения, хотя те уже за-
несли меч над его головой. «Я прошу вас во имя
христианской любви уважать мою свободу и пре-
кратить осыпать меня ложными обвинениями.
Позвольте мне свободно исповедовать мою веру,
как вам вашу, ведь я со своей стороны охотно
признаю за вами право на нее. Никогда не ду-
майте, что все те, чье учениэ отличается от ва -
шего, заблуждаются, никогда не спешите обви-
нить их в ереси... Хотя я, как и многие другие
благочестивые люди, толкую Священное писание
иначе, все тйки всеми своими силами я верую в
Христа. Конечно, кто-то из нас двоих заблужда-
ется, и все же давайте относиться друг к другу
с любовью. Когда-пибудь учитель откроет заблуд-
шему истину. Единственное, что мы знаем на-
верняка, вы и я, или по крайней мере должны
знать,— это обязанность относиться к другим с
христианской любовью. Так пррявим же ее — и
мы заставим замолчать всех нашил противников.
Вы считаете свое мнение верным? Другие увере-
вы в истинности своего. пусть же мудрейшие
проявят себя настоящими братьями и не возгор-
дятся своей мудростью. Ибо господь зяает все,
он сгибает гордых и возвышает смиренных.

Охваченный великим желанием любви говорю
и вам эти слова. Я предлагаю вам любовь и хри-
стианский мир. Я призываю а ас к любви и за-
являю перед господом и живым духом, что де-
лаю это от чистого сердца...»

Непостижимо, что этот страстный, глубоко че-
ловечный призыв к примирению не смог унять
идейных противников. Но весь парадокс челове-
ческой природы состоит в том, что тот, кто при-
знает только одну-единствеиную идею, часто оста-
ется совершенно бесчувственным ко всякой дру-
гой мысли, какой бы наичелочечной она пи была.
Односторонность мышления неизбежно приводит
к несправедливости поступков, и там, где человек
иле народ одержим фанатизмом, там никогда ке
будет места взаимопониманию и терпимости. Ни
малейшего впечатления не производит на Каль-
вина страстный призыв этого стремящегося только
к миру человека, который публично не пропове-
дует, не агитирует, не спорит, у которого нет ни
малейшего стремления хоть кому пибудь ни земле
насильно навязать свои убеждения; как нечто «не-
слыханное» отвергает благочестивая Женева этот
призыв к христианскому миру. И тотчас хлыпул
поток новых ядовитых насмешек и подстрека-
тельств. Чтобы навлечь на Кастеллио подозрение
или по крайней мере высмеять его, берется на
вооружение новая ложь, и, наверное, самая под-
лая. Несмотря на то что женевцам строго запре-
щены как греховные все театральные увеселения,


ь женевской семинарии ученики Кальвина репе-
тируют «невинную» школьную комедию, в кото-
рой Кастеллио под именем «<1е рап'О1 Сая1е11о>
изображается как первый слуга сатаны, в в его
уста вкладываются стихи.

Риап1 А шоу, ип сЬасип ;с эсте
Роиг аг^еп*. еп ргозе оу еп чете
Аизз! пе ч15-]е й’аиИге скове...1 2

Даже эта последняя клевета, что такой живу-
щий в апостольской бедности человек продает за
деньги свой писательский талант и лишь как
платный агент каких-то папистов борется за бла-
городную идею терпимости, была пущена в ход
с разрешения Кальвина и, несомнеппо, по науще-
нию этого вождя христианства, проповедника сло-
ва божьего. Но правда то или клевета — такиэ
проблемы давно уже не волнуют сгорающих от
ненависти кальвинистов, все они живут одной
целью: удалить Кастеллио с кафедры Базельско-
го университета, бросить в костер его сочинения,
а по возможности и его самого.

Радостным сюрпризом для этих лютых нена-
вистников стало то, что в результате одного из
домашних обысков, столь обычных для Женевы,
у двух граждан была найдена книга, где отсут-
ствовало — уже это было преступлением — подпи-
санное Кальвином разрешение на ее печатание.
В небольшой брошюре «СолзеП а 1а Ргапсе дё-
со!ёе»3 не указывались ни фамилия автора, ни

1 ничтожный (лат.).

2 Что до меня, я за деньги любому служу:

В стихах или в прозе. А еще нам скажу,
Что другого мне в жизни не надо,.. (фр.)

8 «Совет опечаленной Франщщ» (фр.).
Место публикации; тем больше этот опус отдавал
ересью. Тотчас оба гражданина предстают перед
консисторией. В страхе перед пытками они созна-
ются, что взяли эту брошюру у племянника Ка-
стеллио— и вновь с фанатичным неистовством
идут охотники по горячем!' следу, чтобы наконец-
то добить затравленного зверя.

Действительно, эта «вредная, полная заблуж-
дений книга» — новое произведение Кастеллио.
И опять оказывается он в плену своих прежних
«заблуждений», призывая, подобно Эразму, к мир-
ному решению церковного спора. Кастеллио не
желал молча наблюдать, как религиозная травля
в любимой им Франции начинает приносить кро-
вавые плоды, как тамошние протестанты (при
тайной поддержке Женевы) направляют оружие
против католиков. И, словно предчувствуя Вар-
фоломеевскую ночь и страшные ужасы гугенот-
ских войн, он считает своим долгом еще раз в
последний миг показать бессмысленность такого
кровопролития. Ни то учение, ни другое,— заяв-
ляет Кастеллио,— само по себе пе ошибочно, оши-
бочна и преступна всегда лишь попытка силой
заставить человека веровать в то, во что он пе
верует. Все беды на земле исходят от этого
4огсошел! дез сопзаепсез»1; от все новых и
новых и всегда кровожадных попыток узколобого
фанатизма совершить насилие пад совестью. Но
навязывать кому-либо вероучение, которое он в
глубине души не признает, не только аморально
и противозаконно, это ещо и бессмысленно, п аб-
сурдно. Ибо всякое насильственное рекрутирова-
ние сторонников средневекового мировоззрения

1 «насилия над совестью» (фр.).
порождает лишь лжеверующих; лишь внешне и
численно метод выкручивания рук всякой насиль-
ственной пропагандой пополняет лагерь сторонни-
ков какой-либо партии. Но в действительности
мировоззрение, нашедшее себе новых привержен-
цев таким насильственным путем, вводит в за-
блуждение своей ошибочной математикой не
столько мир, сколько в первую очередь самое се-
бя. Потому что «тот, кто, стремясь только иметь
как можно больше сторонников, старается при-
влечь к себо множество людей, похож на одного
глупца, который, имея в большом сосуде немного
вина и желая иметь больше, доливает в сосуд
воду; но он не добивается своего, а только пор-
тит то хорошее вино, которое было у него. Ни-
когда вы не сможете доказать, что те, кому вы
навязали какую-либо веру, по-настоящему, ис-
кренне принимают ее. Предоставьте им свободу,
и они скажут: я искренне считаю, что вы — ти-
раны, лишенные понятия о справедливости, и что
то, чего вы добились от меня силой, ничего но
стоит. Плохое вино не станет лучше, если при-
нуждать людей пить его».

И поэтому вновь и вновь, но ' всякий раз по-
своему страстно Кастеллио заявляет! нетерпи-
мость неизбежно ведет к войне, и только терпи-
мость— к миру. Пе пытками, не топором и пуш-
ками нужно прививать мировоззрение, но исклю-
чительно в индивидуальном порядке, с помощью
своей глубочайшей убежденности; лишь путем
взаимопонимания можно предотвратить войны и
объединить людей. Пусть протестанты остаются
протестантами, а католики — католиками, искрен-
не признающими католицизм: не принуждайте ни
тех, ни других. Так этот трагически одинокий гу-
меняет еще в то время предложил Франции прос-
пект эдикта веротерпимости, но пройдет жизнь
целого поколения людей, прежде чем в Нанте,
над могилами десятков и сотен тысяч безрассуд-
но принесенных жертв, оба вероучения придут
к миру. «Мой тебе совет, Франция, прекрати на-
силовать, преследовать и убивать совесть; поз-
воль вместо этою каждому, кто верует в Христа
в твоей стране, служить господу не по чужим ка-
нонам, а по своим собственным».

Такое предложение по достижению взаимопо-
нимания между католиками и протестантами во
Франции, само собой разумеется, воспринимается
в Женеве как нэитятчайшее преступление. Ибо
как раз в это время тайная дипломатия Кальви-
на направляет свою деятельность на то, чтобы на-
сильно раздуть во Франции пламя гугенотской
войны; поэтому ничто не может быть более неже-
лательным для ею агрессивной церковной поли-
тики, неужели этот гуманный пацифизм. Сразу же
приводятся в движений псе рычаги с целью за-
давить миролюбивое послание Кастеллио. Во все
концы посылаются курьеры, всем авторитетным
лицам протестантской церкви направляются пись-
ма с заклинаниями, и, действительно, своей ор-
ганизованной агитацией Кальвин добивается то-
го, что реформатский Всеобщий синод в августе
1563 года принимает решение: «Сям церковь ста-
вится в известность о выходе кпигк «СопзеП а
1а Ргапсе дёзо1ёе», автором которой является
Кастеллио Это очень опасная книга, и ее нужно
остерегаться».

Вновь удается задавить «опасную» — для фа-
натизма! — «книгу» Кастеллио, прежде чем она
получила широкое распространение. А теперь на
очереди человек, этот несокрушимый, несгибае-
мый антидогматик и антидоктринер! Наконец-то
будет покончено с ним, наконец-то можно будет
не только заткнуть ему рот, по п навеки сломать
хребет! Чтобы прикончить Кастеллио, вновь при-
зывается Теодор де Без. Одно только посвящение
церковным властям его «Кеярогзю аё <1е(еп81о-
веь е! гергеИепзюпея ВеЬавНап! СааТеШотз»1,
обращенного к пасторам города Базеля, указыва-
ет на то, где должны быть приведены в действие
рычаги против Кастеллио. Настало время, самое
подходящее время,— внушает де Без,— заняться
духовному правосудию этим опасным еретиком
и другом еретиков. В полном беспорядке благо-
честивый теолог клеймит Кастеллио как лжеца,
богохульника, самого скверного анабаптиста,
осквернителя Священного писания, гадкого кле-
ветника, покровителя не только всех еретиков,
но и всех прелюбодеев и преступников; в заклю-
чение самым любезным образом его объявляют
убийцей, который изготовил свою защиту в ма-
стерской сатаны. Правда, в порыве бешеной яро-
сти все грязные обвинения были так нагромож-
дены друг на друга, что противоречили самим
себе и теряли всякую обоснованность. Но лишь
одно четко и ясно вытекает из этого поднятого
с такой яростью шума: безумное желание нако-
нец-то, наконец-то, наконец-то зажать Кастеллио
рот, а лучше всего — убить ого.

Брошюра де Ееза означает давно уже назрев-
шее обвинение перед инквизиционным судом; без
прикрас во всей своей вызывающей пагоге поед-

 «Ответ на энологию и опровержение Себастьяна
Кастеллио» (лат.).
стает теперь предательский замысел. Ибо базель-
скому синоду совершенно недвусмысленно былс
предложено незамедлительно обратиться к граж-
данским властям, чтобы те выступили против Ка-
стеллио как против подлого злодея, а чтобы при-
вести в движение колесо правосудия, де Без по-
является на несколько дней в Базеле. Кальвин по-
ступает согласно своему старому — столь хорошо
проверенному в деле Сервета — методу: лучше
действовать через услужливое третье лицо, нежели
самому отвечать за свое заявление перед властями.
И вновь повторяется лицемерная комедия, такая
же, как во Вьенне и в Женеве: в ноябре 1563 года,
сразу же после выхода киши де Беза, один совер-
шенно некомпетентный человек, некий Адам фон
Боденштейн, подает в базельский магистрат в
письменном вице жалобу на Кастеллио, обвиняя
его в ереси. Только этот Адам фон Боденштейн ме-
нее, чем кто-либо, имел основания разыгрывать
из себя защитника правоверия, поскольку сам он
был не кем иным, как сыном небезызвестного
Карлштадта, которого Лютер изгнал из универ-
ситета в Виттенберге как опасного фанатика; и
как ученик также в высшей степени неблагоче-
стивого Парацельса, он едва ли мог считаться
истинной опорой протестантской церкви. Однако,
видимо, во время своего посещения Базеля дс
Безу какпм-то образом удалось склонить Боден-
штейпа на эту жалкую услугу, ибо в своем пись-
ме в совет Боденштейн дословно повторяет все
запутанные аргументы книги, понося Кастеллио,
с одной стороны, как паписта, а с другой — как
анабаптиста, с третьей — как вольнодумца, а с
четвертой — как богохульпЪка и помимо всего —
как покровителя всех прелюбодеев и преступпц-
Кой. Однако так или иначе — дело формально бы-
ло всо же передано в суд в сопровождении этого
сохранившеюся до наших дней официально на-
правленного магистрату обвинительного письма.
А поскольку был представлен запротоколирован-
ный документ, суду города Базеля ничего нс
остается, как начать следствие. Кальвин и его
прислужники постигли своей целя: Кастеллио
как еретик оказался на скамье подсудимых.

Естественно, Кастеллио мог бы с легкостью
защитить себя от всех этих бессмысленно нагро-
можденных обвинений. Ибо в слепой рьяности
Боденштейн выдвигает против него столько вза-
имно исключающих обвинений, что их сомнитель-
ность становится очевидной. Кроме того, в Базеле
хорошо знают о безупречном образа жизни Ка-
стеллио: егс не заключают сразу, как это было
с Серветом, в тюрьму, не заковывают в цепи, не
мучают вопросами; его как профессора универ-
ситета сначала настоятельно просят оправдаться
перец сенатом в выдвинутых обвинениях. И кол-
легам достаточно того, что он, следуя истине, на-
зывает своего обвинителя Боденштейна марио-
неткой и требует, чтобы Кальвин и де Без, под-
линные подстрекатели, лично предстали перед
судом, если они хотят обвинять его. «Если подо-
зрения в отношений меня столь сильны, то я
от всего сердца прошу вас разрешить мне защи-
щать себя. Если Кальвип и де Без делают это из
лучших побуждений, го пусть спи сами выйдут
вперед и приведут вам доказательства преступле-
ний, в которых меня обвиняют. Если они увере-
ны в правильности своих поступков, им нечего
стыдиться трибунала в Базеле, уж коль они н&
отказались от намерения обвинить меня перед
всем миром... Я знаю, велики и всесильны мои
обвинители, но всесилен и господь, который су-
дит всех без различия. Знаю, что я — всего лишь
бедный, темный человек, незнатного рода, нико-
му не известный, по именно на простых людей
взирает господь бог и никому не прощает их без-
винно пролитую кровь». Поэтому он, Кастеллио,
искренне уважает суд. Если хоть одно обвинение
противной стороны будет доказано, то он сам
подставит свою голову для заслуженной кары.

Само собой разумеется, чю Кальвин и де Без
остерегаются принять столь благожелательное
предложение; ни тот, ни другой так и но реши-
лись предстать перед сенатом Базеля. И уже ка-
залось, что злобный донос не дает никаких ре-
зультатов, как вдруг случай оказал противникам
Кастеллио непредвиденную услугу: именно теперь
роковым образом выявляется одно, ранее неиз-
вестное, обстоятельство, которое резко усилива-
ет подозрение в богохульстве Кастеллио и друж-
ба с еретиками. В Базеле произошло нечто осо-
бенное: па протяжении двенадцати лет в своем
замке в Виппингене жил един богатый дворянин,
иностранец, по имени Жан де Брюг, который бла-
годаря своей благотворительной деятельности
пользовался большим уважением и любовью у
всех граждан. И когда в 1556 году этот знатный
чужестранец умер, в его пышных похоронах уча-
ствовал весь город; гроб установили на самом по-
четном место в церкви св. Леонхарда. Прошли
годы, и вдруг по городу распространяется неверо-
ятный слух, что этот знатный чужестранец был
вовсе не иностранным дворянином или купцом,
а не кем иным, как небезызвестным отверженным
архиеротиком Давидом де Йорисом, автором
«ХУопбегЬсек»1. который во время кровавой рас-
правы над анабаптистами таинственным образом
исчез из Фландрии. Какая досада для всего Ба-
зеля: оказать столько высоких почестей при жиз-
ни и на смертном одре этому нечестивому врагу
церкви! И вот, дабы открыто покарать мошенни-
чество и злоупотребление гостеприимством, вла-
сти начинают процесс над давно умершим чело-
веком. Происходит отвратительная церемония:
полуистлевший труп еретика извлекают из скле-
па и подвешивают на виселице, пока его вместе
с кипой еретических книг нс сжигают на костре,
устроенном на огромной базарной площади Базе-
ля в присутствии тысяч людей. Вместе с другими
профессорами университета Кастеллио должен
присутствовать на этом омерзительном спектак-
ле — и можно себе представить, с каким чувством
подавленности и отвращения! Ибо все эти годы
с Давидом де Йорисом его связывала крепкая
дружба; в свое время они вместе пытались спа-
сти Сервета, и весьма вероятно, что Давид де
Йорис, еретик, был также анонимным соавтором
книги Мартина Беллиуса «Ое ЬаегеНсгз». Во вся-
ком случае несомненно, что Кастеллио никогда не
принимал господина из замка в Бипнишеве за
скромного купца, за которого тот себя выдавал,
а с самого начала знал подлинное имя этого мни-
мого Жана де Брюга; ко терпимый в жизпи, как
и в своих сочинениях, он никогда не стал бы
пособничать доносчикам и лишать своей дружбы
человека только потому, что тот был проклят все-
ми церквами и властями мира.

Эта неожадавно всплывшая связь с самым
* «Книга чудес» (голланд.}.
одиозным из всех анабаптистов становится опас-
ным подтверждением выдвинутых кальвиниста мп
обвинений в том, что Кастеллио якобы является
покровителем и укрывателем всех еретиков и
преступников. Новым ударом, и опять-таки слу-
чайным, стало то, что в это жо самое время об-
наруживается еще одна близкая связь Кастеллио
с другим изобличенным еретиком — Бернардо
Окипо Известный когда-то мопах-доминиканец,
своими беспримерными проповедями завоевавший
популярность всей Италии, Окино неожиданно
оставляет свою родину, преследуемый папской
инквизицией. Но и в Швейцарии своеволием сво-
их тезисов он вскоре наводит страх на рефор-
матских священников; прежде всего его послед-
няя книга «Тридцать диалогов» предлагает чи-
тателю толкование Библии, которое во всем про-
тестантском мире воспринимается как неслыхан
кое богохульство: в ней Бернардо Окино считает
многоженство,— ссылаясь на закон Моисея, одпако
не навязывая ого,— в принципе дозволенным
Библией, а посему — допустимым.

Книгу, содержащую этот скандальный тезис
и многие другие воззрения, столь нетерпимые ор-
тодоксальностью (против Бернардо Окино тотчас
же было начато дело), перевел с итальянского
на латинский язык не кто иной, как Кастеллио.
В его переводе это еретическое сочинение ушло
в печать; том самым он, действительно, был ви -
новен в распространении еретических воззреппй.
Разумеется, ему как соучастнику инквизицион-
ный суд грозит теперь не меньше, чем автору.
Так крепкая дружба Кастеллио с Давидом де
Йорисом и Бернардо Окино за одну ночь превра-
тила шаткие обвипепия Кальацна и де Беза в
адрес Кастеллио в том, что тот является опло-
том и главой самой дикой ереси, в угрожающе
достоверные. Такого человека университет не
может, да и не хочет защищать дальше. И Кастел-
лио уже проиграл, прежде чем начался процесс.

Что было уготовано защитнику терпимости
нетерпимостью его современников, можно себе
представить, вспомнив ту жестокость, с какой
церковные власти отнеслись к его товарищу Бер-
нардо Окино, В течение одной ночи преследуе-
мого изгнали из Локарно, где он был священни-
ком в общине итальянских эмигрантов, и все его
мольбы об отсрочке так и остались неуслышан-
ными Ни его сомидесятилстпий возраст, ни его
бедность ие вызвали чувства жалости. И то, что
он несколько дней тому назад потерял свою же-
ну, не помогло получить никакой отсрочки. Не
смягчило гнев благочестивых теологов и то, что
с несовершеннолетними детьми он должен был
пойти по миру. Его фанатичных преследователей
не волновало, что уже зпма и горные дороги, за-
несенные спегом, стали непроходимыми: пусть
подыхает в пути этот подстрекатель, этот еретик!
В середине декабря его изгоняют, и через обле-
денелые горы, по крутым склонам, больной седо-
бородый человек вместе с детьми должен был
отправиться по свету в поисках нового убежища.
Но и эта жестокость показалась проповедникам
ненависти, благочестивым служителям слова
божьего епте недостаточной. Опережая отвержен-
ного, из деревни в деревню пересылалось письмо,
отнюдь не свидетельствующее, однако, о благо-
честии его авторов и гласившее, что ни один
честный христианин не должен терпеть под своей
крышей это чудовище, и тотчас двери и ворота во
всех городах и деревнях закрываются перед ним,
как перед прокаженным. В поисках спокойного
места этот седовласый ученый вынужден был
с большим трудом, как нищий пробираться через
всю Швейцарию, ночуя в сараях, изнемогая от
мороза, чтобы дойти до границы, а затем пересечь
огромную территорию Германии, где все общины
тоже были извещены о его прибытии; лить на-
дежда на то, что в Польше оп паконеп-то найдет
у добрых людей приют для себя и своих детей,
заставляла его двигаться дальше. По сломленному
человеку это стоило слишком больших усилий.
Бернардо Окипо никогда не достигнет своей цели,
не найдет мира. Жертва нетерпимости, обессилен-
ный старец валится с ног на середине пути, где-то
на проселочной дороге в Моравии, и там на чуж-
бине его, как бродягу, зарывают в могилу, давно
теперь уже забытую всеми.

В этом жутком кривом зеркало Кастеллио со
всей ясностью смог прочесть свою судьбу. Уже
готовится процесс против него, но ни на состра-
дание, ни на гуманность не может пэдеяться
в эту страшную, жестокую эпоху человек, единст-
венным проступком которого было человеколю-
бие и сочувствие слишком многим преследуемым.
Защитнику Сервета уже грозила судьба Сервета,
рука нетерпимости уже тянулась к горлу своего
опаснейшего противника, глашатая терпимости.

Однако волею судьбы его преследователям не
суждено ликовать, не суждено видеть Себастья-
на Кастеллио, злейшего врага всякой духовной
диктатуры, за решеткой, в ссылке или на костре.
Скоропостижная смерть в последнюю минуту
спасает его от процесса и жестокости крагой.
Уже давно чрезмерная работа обессилила его, и
когда тревога и беспокойство камнем ложатся ому
на сердце, ослаблсппый организм не выдержива-
ет. Вплоть до последнего часа Кастеллио продол-
жал с величайшим трудом ходить в университет,
к своему рабочему столу, но все усилия были на-
прасны! Смерть уже взяла верх над волей к жиз-
ни, волей к мышлению. Дрожащего от озноба Ка-
стеллио укладывают в постель, сильные желудоч-
ные боли заставляют его отказаться от всякой
пищи, кроме молока, все хуже работают внутрен-
ние органы, и, наконец, измученное сердце не
выдерживает. Себастьян Кастеллио умер 29 де-
кабря 1563 года в возрасте 48 лет, «вырванный
волей господа из когтей его противников», как
сказал, узнав о его смерти, один из сочувствовав-
ших ему друзей.

Смерть Кастеллио разрешила всо клеветниче-
ские наветы, слитком поздно его сограждане осо-
знают, как плохо, с каким равнодушием защища-
ли они этого благороднейшего человека. Его на-
следство неопровержимо доказывает, в какой апо-
стольской нищеге жил этот настоящий крупный
ученый; в его доме не было найдено ни одпой се-
ребряной монеты, друзьям пришлось оплатить
гроб и мелкие долги, нести расходы по похоронам
и взять к себе малолетних детей. И расплатой за
позор и обвинение становятся похороны Себа-
стьяна Кастеллио, вылившиеся в триумфальное
шествие духа; все молчавшие из трусости и осто-
рожности, пока Кастеллио находился под подо-
зрением в ереси, рвутся теперь к его гробу, что-
бы высказать, как сильно они его любили и почи-
тали; ибо гораздо легче защищать мертвого, не-
жели живого и гонимого Торжественно шествует
в похоронной процессии весь университет, на
плечах студенты вносят гроб с телом Кастеллио
в собор и па территории монастыря опускают в
могплу. На средства троих его учеников на над
гробной плите было высечено посвящение; «Слав-
ному учителю в знак благодарности за ею ве-
ликие знания и чистоту его жизни».

А в то время как Базель оплакивает крупного
ученого и настоящего человека, а Женеве царит
радостное ликование; не слышно только коло-
кольного звона, вещающего о получении желан-
ного сообщения, что этот самый смелый защит-
ник духовной свободы, к счастью, уничтожен, что
красноречивые уста, протестовавшие против со-
вершавшегося насилия над совестью, наконец-
то умолкли навеки! Но скрывая радости, поздрав-
ляют друг друга эти по-библейски благочестивые
«слуги слова божьего», как если бы слова «Воз-
любите врагов своих» никогда не встречались им
в их евангелиях. «Кастеллио умер? Тем луч-
ше!» — пишет Буллит-ер, пастор Цюриха; дру-
гой же насмехается: «Чтобы не оправдываться
за свод дела перед базельским сенатом, Кастел-
лио сбежал к Радаманту (к князю тьмы)».
Де Без, который поверг Кастеллио своими преда-
тельскими стрелами, восхваляет бога за то, что
тот избавил мир от этою эротика, и славит себя
как вдохновителя-провозвестника: «Я был хоро-
шим прорицателем, когда говорил Кастеллио:
господь бог покарает тебя за твою хулу». Даже
со смертью этого одинокою — а потому, хотя я
побежденного, но вдвойне прославившего себя —
борца бешеная ненависть к нему не утихает.
Но к чему теперь все это: никакая насмешка
не обидит мертвого, и идеи, ради которых он жил
и за которые умер, как и все истинно гуманные
цели, возвысятся над любым творящимся на зем-
ле насилием и сделают его преходящим,

КРАЙНОСТИ СХОДЯТСЯ

Ье 1етрв ея{ (гоиЫе, ’.е (егт.рз, зе езс1агз!га
Авгсз 1а р!не Гоп а!еп11е сваи 1етрз
Аргёз пс18ез е1 ргалз Луегз ссгПепз
Ра IX асМепЙга с1: гг.а1еиг сеззега.

Ма!$ еп1ге Ленх дие та! Гоп зоиПгега!

Спатоп <1е МагциегИе <1 Аи1г1сНе'

И вот борьба, кажется, окончена В лице Ка-
стеллио Кельвин устранил единственно серьез-
ного духовного противника, а поскольку тем вре-
менем он заставил замолчать в Женеве и поли-
тических противников, Кальвин может теперь
беспрепятственно продолжать свое дело с еще
большим размахом. В течение одного поколения
идея может основательно изменить народ, вот
так и религиозная заповедь Кальвина через два
десятилетия из субстанции теологического мыш-
ления превратилась в чувственно осязаемую фор-
му бытия. Справедливости ради следует признать,
что после победы этот гениальный организатор с
необычайной последовательностью вывел свою

1 Погода пасмурна — погода прояснится,
И засияет дннь дождю ч мгле вослед.
Так после ссср, вражды и распрей стольких лет
Настанет мир и буря укротится.

Но между этих двух — какое море бед!

Песнъ Маргариты Австрийской (фр.).
систему из тупика на простор, придав ей всемир-
ный характер. Железный порядок делает Женеву
образцовым городом по своему внешнему жизнен-
ному укладу. Изо всех страд мира в «протестант-
ский Рим» стекаются сторонники Реформации,
стремящиеся насладиться там плодами последова-
тельного проведения в жизнь теократического
режима. Все, что могут дать строгое воспитание
и спартанская закалка, было полностью достиг-
нуто; творческая многогранность принесена в
жертву трезвому однообразию, а удовольствие —
математически холодному расчету, зато сам про-
цесс воспитания превратился в своего рода ис-
кусство. Учебные заведения и благотворительные
учреждения находятся под безукоризненным ру-
ководством, большое место отводится науке, и,
основав «академию», Калт-вин создает пе только
первый духовный центр протестантизма, но одно-
временно и противовес иезуитскому ордену свое-
го давнего товарища Лойолы: дисциплина логики
против просто дисциплины, закаленная воля про-
тив просто воли. Обладающие превосходным тео-
логическим оружием, проповедники и агитаторы
кальвинистскою учения направляются отсюда по
строго рассчитанному военному плану во все
утолки мира, поскольку Кальвин давно уже отка-
зался от мысли ограничить свою власть и идею
атим маленьким швейцарским городом; через
страны и моря простирается ею необузданное
стремление к господству, цель которого — посте-
пенное подчинение своей тоталитарной системе
всей Европы, всего мира. Унте Шотландия поко-
рена с помощью его логата Джона Нокса, ужо
Голландия и часть северных стран проникну-
ты пуританским духом, уже гугеноты во Франции
вооружаются на решающий бой; еще один един-
ственный успешный шаг, и «ЫЦНиЕо» станет
руководством к действию во всем мпро, а каль-
винизм— единой формой мышления и жизни за-
падноевропейских стран..

К каким значительным изменениям в евро-
пейской культуре привело бы подобное победонос-
ное проникновение кальвинистского учения, мож-
но себе представить па примере той особой стр$'к-
туры, элементы которой кальвинизм за самый
короткий срок внедрил в покоренных им странах.
Всюду, где женевская церковь смогла насадить —
хоть на короткое время — свою нравственно-рели-
гиозную диктатуру, внутри каждой нации возник
новый особый тип личности: тип гражданина
с незапятнанной репутацией, незаметно живущего
и безупречно, «зроИезе», выполняющего свои
лравстзенныо и религиозные обязанности; повсюду
чувственно-свободное подавлялось мотодичоски-
укрощенпым, жизнь сводилась к трезвому холод-
ному образцу. В любой стране, ужо начиная с
улицы, в степенности поведения, в неброс кости
одежды, манерах и даже в скромной неторжест-
венное™ облика каменных построек еще и сегодня
сразу же ошущаешь присутствие или следы при-
сутствия кальвинистской строгости — настолько
прочло сильная личность смогла увсковочитъ себя
в этой рациональной деловитости. Ломая всякую
индивидуальность и насущные жизненные потреб-
ности каждой отдельной личности, укрепляя
всюду авторитет власти, кальвинизм создал в на-
циях, где он господствовал, тип корректного «слу-
жакй», всегда скромпо подчиняющегося общему
делу, то есть превосходного чиновника и идеально-
го представителя среднего сословия; как ецравед-
лизо показал Вебер в своем известном
исследовании о капитализме, никакое обстоятель-
ство в такси степени не помогло подготовить
промышленную революцию, как кальвинистское
учение об абсолютном послушании, ведь начиная
со школы религии готовит людей к будущей
унификации и механиэированию общества. Всеоб-
щая строгая организованность подданных всегда
укрепляет внешнюю военную ударную мощь го-
сударства; великолепное, крепкое, выносливое и
испытавшее лишения поколение мореплавателей
и колонистов, которое завоевало сначала для Гол-
ландии, а затем для Англии новые континенты,
превратив их в колонии, было  основном пури-
танского происхождения, и именно это духовное
начало в свою очередь творчески определило аме-
риканский характер; все эти нации своими миро-
выми успехами в политике бесконечно обязаны
строгому воспитательному воздействию проповед-
ника-пикардиппа из собора св. Петра.

Однако какой был бы кошмарный сон, если
Кальвин, до Без и Джон Нокс, эти «кШ-^'оу»1, по-
корили бы весь мир, придав ему грубейшую фор-
му своих первых требований! Какая будничная
скука, какое однообразие, какая бесцветность об-
рушилась бы на Европу! Как бы свирепствовали
эти чуждые творчеству, радости, жизни религиоз-
ные фанатики в отношении великолепного изоби-
лия и всех тех прелестных излишеств бытия, в
которых в божественной многогранности прояв-
ляется вдохновенная игра творчества! Сколь охот-
но истребили бы они в пользу унылой монотонно-
сти все социальные и национальные контрасты,

1 «зануда, брюзга» (анг.).
чувственное разнообразие которых как раз и обес-
печило Западу главенствующую рель в истории
культуры; их предельно четкий порядок сделал бы
невозможным великое упоение формой. Так же как
в Женеве на долгие столетия они задушили тягу
к искусству, так же как на нервом этапе своего
господства в Англии их безжалостный каблук на-
всегда растоптал замечательный цветок мирового
разума, шекспировский театр, так же как они
уничтожали полотна старых мастеров в церквах
и насаждали богобоязненность вместо человече-
ской радости,— точно так же вс всей Европе пре-
давалось библейской анафеме Моисея любое пыл-
кое стремление приблизиться к божественному
иначе, чем с помощью канонизированного смире-
ния. Сердце сжимается, стоит только представить
себе; Европа семнадцатого, восемнадцатого, де-
вятнадцатого веков без музыки, без живописи,
без театра, без танца, без роскошной архитекту-
ры, без ее празднеств, ее утолченной эротики, без
изысканности общения! Только голы» стены церк-
вей, строгие проповеди в качестве назидания,
только повиновение, покорность и богобоязнен
ность! Искусство, этот свет божий в нашей тем-
ной, затхлой повседневности, проповедники запре-
тили бы нам как «греховное сибаритство», раз-
врат, как «ра! ПагсПзе»'; Рембрандт остался бы
батраком у мельника, Мольер — обойщиком или
слутой. В ярости они сожгли бы роскошные кар-
тины Рубенса, а может быть, и его самого, лиши-
ли бы Моцарта его возвышенной жизнерадостно-
сти, низвели бы Бетховена до сочинителя музыки к
псалмам! Шелли, Гете, Китс —рдзве можно пред-

1 «распутство, разврат» (Фр.),
ставить себе их под гнетом «р1асе(»’ и «шгрп-
гпаЫг»2 благочестивой консистории? Или Канта
и Ницше, стоящих свой духовный мир под
сенью Кальвииовой «дпсципликьТЗ? Никогда рас-
точительство и смелость художественного духа не
смогли бы запечатлеться в неповторимом вели-
колепии Версальского дворца, в римском барокко;
никогда в моде и танце не смогла бы раскрыть-
ся нежная игра красок рококо,—в богословском
пустозвонстве зачах бы европейский разум, вме-
сто того чтобы, творчески изменяясь, развиваться.
Потому что бесплодным, не способным к созида-
пию остается мир, если его не питают и пс под-
держивают свобода и радость, и жпзнь всегда
замирает в любой застывшей системе.

К счастью, Европа не позволила «дисциплини-
ровать» себя, пуританизировать и превратить в
подобие Женевы: воля к жизни, жаждут гая веч-
ных обновлений, вдохновила несокрушимую силу
противодействия. Только в незначительной части
Европы кальвинистское наступление закончилось
победой, но даже там, где опо стало господство-
вать, оно постепенно добровольно упразднило
свой строгий библейский диктат. Ни одному госу-
дарству Кальвиноза теократия пе смогла навя-
зать своего владычества на длительное время, и
вскоре после смерти Кальвина перед лидом со-
противления действительности отступает м дела-
ется более гуманным враждебное отношение к
жизни и к искусству его некогда безжалостной
«дисциплины». Потому что чувственность жизни
в конечном счете сильнее любого абстрактного

1 «копии судебного акта» (фр.).

' «разрешения па выпуск в свет» (даваемое цер-
ковной властью) (фр).
учения. Своими теплыми соками ока пропитывает
любую закостенелость, ослабляет любую сзро-
гость, размягчает любую черствость. Как мускул
не может надолго оставаться в крайнем напряже-
нии, как страсть, доведенная до предела, пе мо-
жет постоянно сохраняться в этом состоянии,—
так и духовные диктатуры пе способны длительное
время сохранять свой беспощадный радикализм:
чаще всего только одному поколению удается му-
ченически переносить их крайнее давление.

Так и учение Кальвина быстрее, чем этого
можно было ожидать, утратило свою крайнюю
нетерпимость. Почти никогда по истэчонии сто-
летия учение не бывает похожим на свою перво-
начальную форму, и было бы роковой ошибкой
отождествлять то, что требовал сам Кальвин, с
тем, во что превратился кальвинизм в ходе исто-
рического развития. Правда, в Женеве даже при
Жан-Жаке Руссо спорили о том, следует ли
разрешить или запретить театр, серьезно обсужда-
ли необычный вопрос, означают ли «изящные ис-
кусства» прогресс или несчастье для человечест-
ва, но уже давно сломлено опасное сверхнапря-
жение Кальвпновой «дисциплины», и застывшая
библейская вера органически сочетается с гуман-
ностью. Ведь животворный дух развития всегда
сумеет использовать для свопх таинственных це-
лей то, что с самого начала пугает нас как гру-
бый регресс, вечный прогресс берет у каждой си-
стемы только полезное и как выжатый лимон от-
брасывает все тормозящее. В широком аспекте
истории человечества диктатуры означают толь-
ко кратковременные отклонения, а все, что стре-
мится своей реакционностью затормозить ритм
жизни, на самом дело после короткого спада при-
водит только к еще более энергичному движению
вперед: и как вечный символ — Валаам, который
жаждет проклясть, но, вопреки своей воле, бла-
гословляет. Таким образом, именно из системы
кальвинизма, которая с особенной жестокостью
стремилась ограничить личную свободу, путем
удивительного превращения возникла идея поли-
тической свободы; Голландия, Англия Кромвеля
и Соединенные Штаты — первые поля деятель-
ности кальвинизма — открыли широкий путь
идее либерального, демократическою государст-
ва. Пуританский дух создал один из важнейших
документов нового времени — Декларацию неза-
висимости Соединенных Штатов, которая в свою
очередь оказала решающее влияние на француз-
скую Декларацию прав человека. И самый не-
обычный поворот; крайности сходятся — как раз
те страны, которые сильнее всего были проник-
нуты духом нетерпимости, поразительным обра-
зом стали первыми убежищами веротерпимости
в Европе. Именно там, где религия Кальвина —
закон, идея Кастеллио становится реальностью
Именно в ту самую Женеву, где некогда Кальвин
из-за расхождения нс богословским вопросам сжег
Сервета, бежит «враг божий», живой антихрист
своего времени, Вольтер. Но заметьте: его друже-
ски навещают преемники Кальвина, про-
поведники именно его церквей, чтобы самым гу-
манным образом пофилософствовать с богонена-
вистником С другой стороны, в Голландии Де-
карт и Спиноза, не нашедшие больше нигде на
земле прибежища, создают такие произведения,
которые освобождают человеческое мышление от
оков церкви и традиций. Именно в лоно самого
строгого божественного учения бегут из многих
стран те, пад мем нависла угроза из-за их воры и
убеждений,— Ренан, который обычно мало верил
в чудеса, назвал «чудом» этот поворот строгою
протестантизма к просвещению. Ничто так силь-
но но притягивается друг к другу, как абсолют-
ные противоположности. Точно так жо в Гол-
ландии, Англии, Америке спустя два столетия
почти по-братски уживались веротерпимость и
религия, требование Кальвина и требование Ка-
стеллио.

Ведь и идеи Кастеллио пережили его время.
Только на мгновенно может показаться, что вме-
сте с человеком кончается и его миссия; еще не-
сколько десятилетий молчание и непроницаемый
мрак покрывают это имя, как земля — гроб.
Никто больше но спрашивает о Кастеллио, его
друзья умирают или исчезают из поля зрения, то
немногое, что было напечатано, становится по-
степенно недоступным, с другой сторопы, неопуб-
ликованные труды никто пе отваживается пуб-
ликовать; кажется, напрасной была вся борьба,
напрасно прожпта жизнь. Но пути истории неис-
поведимы: именно победа его Противника помогла
возрождению Кастеллио. Бурно, может быть, да-
же слишком бурно, распространяется кальвинизм
в Голландии. Проповедники, закаленные фана-
тичней учобой в академии, считали, что должны
превзойти строгость Кальвина в новообращенной
стране. Но вскоре в этом народе, который только
что защитил себя от императора «двух миров»,
вспыхивает сопротивление; народ не желает опла-
чивать только что завоевэнпутб политическую сво-
боду догматическим насилием над совестью.
В кругах духовенства некоторые проповедники
(их позднее стали называть ремонстрантами)
возражали против тоталитарных притязаний каль-
винизма, и когда они в борьбе с неумолимой ор-
тодоксальностью начали искать духовное оружие,
они вдруг вспомнили забытого и ставшего ужо
почти мифическим борца. Корнхерт и другие ли-
беральные протестанты ссылаются на сочинения
Кастеллио, и начиная с 1603 года появляются все
новые л новые издания и голландские переводы,
привлекал всеобщее внимание. Сразу выясняется,
что идем Кастеллио ни в коем случае не была за-
быта, а только как бы перезимовала самое суро-
вое время; ну а теперь наступает ее звездный
час. Скоро уже не хватает его опубликованных
трудов, в Базель отправляются посыльные, чтобы
разыскать неопубликованное наследие Кастеллио;
все, что удалось найти, доставляют в Голландию
и вновь и вновь перепечатывают на языке ориги-
нала и в переводах; и спустя полстолетия после
его смерти ему, давным-давно забытому, посвя-
щают полное собрание его произведений (Гуда,
1612). Таким образом, Кастеллио снова находится
в центре спора, победоносно возрожденный, впер-
вые окруженный своими преданными последова-
телями; беспредельно его влияние, хотя почти и
анонимно. В чужих делах, в чужой борьбе нахо-
дят свое выражение идеи Кастеллио; во время
знаменитой дискуссии арминиан о либеральных
реформах в протестантизме большинство аргу-
ментов заимствовано из его сочинений, и хотя
документальпо едва ли может быть доказано, что
существовала духовная связь Декарта и Спинозы
с идеями Кастеллио, псо же при необычайно ши-
роком распространении его произведений в Гол-
ландии такое предположение имеет под собой
реальную почву. Но в Голландии не только ду-
ховенство, не только люди с классическим обра-
гозанием былп охвачены идеей терпимости, по-
степенно эта идея глубоко проникает в нацию,
уставпгую от богословской грызни и убийствен-
ных церковных войн. В Утрехтском мирном дого-
воре идея веротерпимости становится государст-
венной политикой и из абстракции превращает-
ся в реальность: политически свободный народ
внимает вдохновенному призыву к взаимному
уважению мнений (призыву, который Кастеллио
когда-то адресовал владыкам) и возводит этот
призыв в ранг закона. Из этой «провинции» идея
уважения любой веры и любого убеждения побе-
доносно шагает в свое «мировое» будущее; одна
страна за другой осуждает в духе Кастеллио вся-
кое религиозное и мировоззренческое преследова-
ние.

Однако история — это приливы и отливы, веч-
ные взлеты и падения; никогда право не бывает
завоевано на все времена, пикогда свобода • нс
гарантирована ог насилия, постоянно принимаю-
щего новые формы. Всегда любое прогрессивное
явление слова и снова оспаривается человечест-
вом, и даже само собой разумеющееся опять
подвергается сомнению. Но именно тогда, когда
мы воспринимаем свободу уже как нечто при-
вычное, а но как священнее достояние, вдруг
из мрачного мира страстей вырастает таинствен-
ная воля, стремящаяся совершить насилие над
свободой; и всегда, когда человечество слишком
долго и слишком беззаботно радуется миру, им
овладевает опасная тяга к упосгамю силой и пре-
ступиое желание войны. Ведь чтобы продвигать-
ся вперед к своей неисповедимой цели, история
время от времени создает непостижимые для нас
кризисы; и как в период наводнения сносятся са-
мые прочные дамбы и плотины, точно так жо
рушатся оплоты законов; в такие жуткие момен-
ты человечество, кажется, движется назад к бе-
шеной яростп толпы, к рабской покорности
стада. Но так же как после всякого наводнения
вода должна схлынуть, так я всякий деспотизм
устаревает и остывает; только идея духовной
свободы, идея всех идей и поэтому ничему не
покоряющаяся, может постоянно возрождаться,
ибо она вечна как дух. Если кто-то пзвпо на ка-
кое-то время лишает ее слова, она прячется в
глубинах совести, недосягаемых для любого втор-
жения. С каждым новым человеком рождается
новая совесть, и кто-то всегда вспомнит о своем
духовном долге — возобновлении давней борьбы
за неотъемлемые права человечества и человеч-
ности; вновь п вновь Кастеллио будет поднимать-
ся на борьбу протпв всякого Кальвппа и защи-
щать суверенную самостоятельность убеждений
от любого насилия.
ПРИМЕЧАНИЯ

ФРА1Ш АНТОН МЕСМЕР.

МЭРИ БЕЙ] ГЕР-ЭДДИ

Публикуемые два очерка входят в трилогию «Вра-
чевание духом» (<<О1е НеЛипд йигсЬ Дел (1е1з1я, 1930)
вместе с очерком «Зигмунд Фрейд». Книга посвяшена
Альберту Эйнштейну Под названием «Врачевание и
психика» трилогия на русском языке издавалась
ь Собрании сочинений Цвейга, т. 11 (Л., 1932). В дан-
ном сборнике очерк «Франц Антон Месмер» публи-
куется с некоторыми уточнениями по изд.: Цвейг С.
Собр. соч. в 7-ии т., т. 6. М., 1963; очерк «Мэри Бойкер-
Эдди» печатается по изданию 1932 г. с некоторыми
сокращениями и уточнениями.

Книге Ст. Цвейг предпослал «Введение», в кото-
ром недвусмысленно заявил об антирелигиозной на-
правленности своего произведения. Однако главную
свою задачу он сидел в другом — в том, чтобы пока-
зать, какими путями, порой самыми неожиданными,
идет развитие тознапия человеком мира и самого себя.
В качестве причины возникновения релита Цвейг на-
зывает болезнь, страдание: «А болезнь—она
проникает внезапно, как что то чуждое, она
нечаянно набрасывается на объятую страхом
душу и бередит в ней множество вопросов. Ибо если
откуда-то со стороны явился оп, злей ворот, то кто же
послал ею? Останется оп или отойдет? Доступен он
ааклятию, мольбе, преодолению? Жестокими своими
когтями извлекает болезнь из сердца противоречияей-
шие чувства: страх, веру, надежду, обреченность, про-
клятие, смиронио, отчаяние. Она научает больного
спрашивать, думать и молиться, поднимать полный
ИСлуга взор в пустоту и обретать $ам существо, коему
можно поведать о своем страхе, Только страдание соз-
дало в человечестве религиозное чувство, мысль
о боге». Несомненно, что болезни, как и многие дру-
гие непонятные человеку явления, были одним из
источников религии, но отнюдь не единственным. У ре-
лигии есть социальные корни, се питают неразвитость
и антагонизм общественных отношений.

Обозревая историю борьбы человека с болезнями,
Цвейг верно отмечает связь древнего врачевания с ре-
лигиозной верой. «Боги посылают болезнь, боги одни
могут и взять ее обратно: эта мысль утверждена не-
зыблемо в преддверии всякой .-.рачебной науки. Еще
полностью лишенный сознания собственного своего
разумения, беспомощный, несчастный, одинокий и сла-
бый, охвачен человек древности пламенем своего
недуга и не знает другою выхода, как с воплем обра-
тить свою душу ввысь, к богу-чародею, чтобы он от
него отступился Только вопль, молитву, жертвопри-
ношение и знает первобытный человек в качестве ле-
чебного средства». Или еще. «Всяческая медицина на
земле начинается как теология, как магия, культ,
ритуал, как душевная напряжепнэсть человека против
последнего богом испытания. Телесному страданию
противопоставляется не технический, а религиозный
акт. Не ищут причин кодуга, а ишут бога»

Можно привести много подобных мест из «Введе-
ния» Ст. Цвейг». В общем верные, они зачастую не
лишены свойственных писателю преувеличений и од-
носторонности Ибо, конечно же, наряду с магией,
ритуальными действиями, молитвой ужо в древние
времена в нерасчлененном человеческом познании-
практике зарождались объективные знания о болез-
нях и способах их лечения. Нс было бы неверно
утверждать, что Цвейг здесь просто ошибается. Цвейг
не ошибается, а разрабатывает собственную концеп-
цию. Оп хочет показать, что как в древней, так
и в современной медицине важную роль играют пси-
хологические моменты, в частности готовность боль-
ного к выздоровлению, к чуду, поскольку исцеление
пспокон веков почиталось как чудо.

В своей книге «Врачевание духом» Цвейг утверж-
дает материальные основы лечения болезней, показы-
вает трудные, зигзагообразные пути науки, воссоздает
образы сложных, противоречивых людей, чьими ста-
раниями добывались крупицы истины. Даже в полу-
шарлатанской фанатической деятельности Мэри Бей-
кер-Эдди Цвейг усматривает то зерно, которое впослед-
ствии через систему Ку даст рациональные всходы
в достижениях современной психотерапии. Посвящая
книгу Альберту Эйнштейну, Цвейг тем самым подчер-
кивает не только свое глубокое уважение к великому
ученому, но и свою приверженность ко всякому ново-
му достижению человеческого познания.

Стр. 48.

Парацельс (наст, имя Филипп Ауреол Теофраст
Бсмбаст фон Гогонгойм) (1493—1541) — врач и есте-
ствоиспытатель. Подверг критическому пересмотру
идеи дровней медицины, способствовал внедрению в
медицину химических препаратов. В ею учении науч-
пые предвидения зачастую соседствовали с мистиче-
скими представлениями.

Стр. 49.

Лихтенберг Георг Кристоф (1742—1799) — немец-
кий писатель-сатирик, литературный, театральный
и художественный критик, ученый-физик. Иностран-
ный почетный члеп Петербургской Академии паук.
Его перу принадлежит большой сборник социально-
критических, бытовых п философских афоризмов.

Винпелърид Арнольд — швейт(йрский народный
горой. По преданию, в битве 1386 г. при Зсмпахс бро-
сился на вражеские копья и погиб, но прорвал строй
противника и тем самым обеспечил победу птзойпар-
цев над войском австрийского герцога.

Калиостро Алессандро (каст, имя Джузеппе Валь-
замо) (1743—1795) — международный авантюрист, вы-
давал себя за мсдпка, натуралиста, алхимика, закли-
нателя духов, мага; продавал жизненную эесепцпю
и воду, якобы прадаватшую красоту и пр., основал
тайную секту франкмасонства; имел много привер-
женцев в придворных кругах. Как масон был осужден
в Риме на пожизненное заключенно.

Сен-Жермен (ум. в 1795) — граф, международный
авантюрист, алхимик, шарлатан, выдавал себя за бес-
смертного мага, способного при тэмощи философского
камня превращать металлы в золото.

Ло Джон (1671—1729)—французский финансист,
родом шотландец. В 1720 г. стал государственным со-
ветником и главным контролером финансов. Предло-
жил пустить в обращение бумажные деньги, не обес-
печенные золотом и серебром. В связи с начавшейся
инфляцией и поднявшимся против пего возмущением
бежал в Брюссель, а затем в Венецию, где и умер.

Шопенгауэр Артур (1783—186'3) — немецкий фило-
соф идеалист, представитель волюнтаризма.

Стр. 50.

...поверхностное сознание энциклопедистов . —
Цвейг несправедливо оценивает творчество француз-
ских просветителей, энциклопедистов — учепых, фило-
софов, писателей, создавших во главе с Д. Дидро
«Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств
и ремесел» (35 томов, 1751—1780). «Эецик.тэпсдия»
сыграла огромную роль не только в деле просвещения
масс, но и в революционизировании общественного
сознания на пороге Великой французской революции.

...грубо материалистическая диктатура Гольбахов,
Ламетри, Кондильяков.,.— Гольбах Поль Анри (1723—
533
1789) — французский философ-материалист, атеист,
один из создателей «Энциклопедии». Ламетри Жюльен
Офре де (1709--1751) — французский философ, врач.
Кондильяк Этг.еип Богио де (1715—1/80) — француз-
ский философ-просветитель. Цвейг, видимо, имеет
в виду то, что материализм этих философов был в ос-
новном механистическим, а, в частности, Ламетри рас-
сматривал организм человека как самозаводящуюся
машину, подобную часовому механизму.

...вырвал у господа бога молнию при помощи
Франклинова громоотвода...— Согласно представлениям
многих религий (древнегреческой, римской, христиан-
ской и пр.) верховное божество карает людей за их
прегрешения, ниспосылая на них молнию, град, земле-
трясения и г. д. Франклин Бенджамин (1706—1790) —
американский ученый-просветитель, государственный
деятель, иностранный почетный член Петербургской
Академии наук. Исследовал атмосферное электриче-
ство и изобрел молпиеотвод (громоотвод).

Стр. 52.

...между макрокосмом и микрокосмом,...— Макро-
косм — Вселенная в целом, под микрокосмом подразу-
мевается человек.

Стр. 55.

СкпеИап 8с1епсе (Христианская наука) — рели-
гиозная организация протестантской ориентации, воз-
никшая в СП1А в 70-х гг. XIX в. См. очерк Цвейга
«Мэри БейкорЭдди» в настоящем издании.

Психоанализ — метод психотерапии и психологи-
ческое учение, развитое австрийским психиатром
и психологом Зигмундом Фрейдом (1856—1939).
В центре внимания в психоанализе ставятся бессозна-
тельные психические процессы и иризации. В основе
психотерапии — апализ вытесненных комплексов с по-
мощью свободных ассоциаций, толкования сновидений
в т. д. Свой метод Фрейд пытался применять л для
объяснения явлений культуры и религии.

Стр, 56.

Гармоника мисс Дэвис (стеклянная гармоника) —
старинный музыкальный инструмент. Представлял со-
бой ряд стеклянных стаканчиков, наполненных водой,
из которых извлекали звук, лроводя по их краю
влажным пальцем. Мисс Дэвис — Мэрианн Дэнис
(1744—1792) — знаменитая исполнительница, высту-
павшая с концертами на стеклянной гармонике.

Стр. 58.

Пиччини Никола (1728—1830) — итальянский ком-
позитор, автор многочисленных опер. С его именем
связана борьба старых и новых (идущих от Кристофа
Виллибальда Глюка, 1714—1787) оперных традиций.

Ригини Винпепт (1756—1812) — итальянский певец
и композитор, живший и работавший в Австрии.

Стр. 59.

Вач-Свитсн Герард (1700—1772) — нидерландский
врач, лейб-медик императрицы Марии-Терезии, основа-
тель так называемой старой венской школы. Иност-
ранный почетный член Петербургской Академии наук.

Стр. 60.

Сыны Енаковы — упоминаемый в Библии (Второ-
законие, 9, 2) народ пеликанов.

Свенгали — персонаж романа английского писате-
ля и художника Джорджа Дю Марье (1834—1896)
«Трильби», гипнотизер.

Спаланцани — персонаж новеллы Э. Т. А. Гофмана
«Песочный человек».

Стр. 64.

Гален (ок. 130 —ок. 200) — древнеримский врач.
Обобщил представления античной медицины, его уче-
ние сказывало влияние на медицину вплоть до XV—
XVI вв. Идеалистическая направленность его ссчине-
чиЛ послужила тому, что они были каногизнроваиы
христианской церковью, а любые отступления от
его взглядов преследовались и осуждались.

Стр. 68.

Философский камень — главкам цель алхимии. Ал-
химики искали философский камень, который, по их
представлениям, должен превращать неблагородные
металлы в золото и серебро и исцелять болезни.

Стр. 69.

Бётгер Иоганн Фридрих (1639—1719) и Э. Чпрн-
тауз в начале XVIII в. изобрели в Саксонии твердый
фарфор (е каолином).

Стр. 71.

Папин Дени (1647—1714) — французский физик,
изобрел котел с предохранительным клапаном: при-
менил паровую машину с высоким давлением для дви-
жения лодки.

Стр. 75.

А.и то на — город на правом берегу Эльбы, примы-
кавший к Гамбургу и постепенно слившийся с пим.

Стр. 77.

Магическая пентаграмма.— Пентаграмма — пра-
вильный пятиугольник, на каждой стороне которого
построены равнобедренные, равные по высоте тре
угольники. В средние века в пентаграмме видели сред-
ство заклипания духов

Стр. 81.

.методы изгнания... применяемые... патером Гас-
нером...— «Чудесные исцеления», которых добивался
католический священник Иоганн Иозеф Гаснер (1727—
1779), «изгоняя бесов», были широко известны и об-
суждались как в медицинских, так и церковных кругах.

Стр. 85.	,

Ван-Гаен Антон (1704—1776) — нидерландский
врач, с 1754 г. практиковавший в ,Вене и создавший
дам собственную клиническую школу.
Стр. 96.

Братство вольных каменщиков — масонство, рели-
гиозно философское точение и организации, первона-
чально возникшие в XIЦ в. и принявшие современную
космополитическую форму в XVIII в. Мистическая
обрядность, сопровождающая все действия масонов,
заимствована из средневековых статутов цехов ка-
менщиков. Масоны провозглашали своей целью «объе-
динение людей па началах братской любви, взаимо-
помощи и верности». Первоначально масонство высту-
пало в русле вольнодумства и оппозиции па отноше-
нию к официальной церкви и ее морали, но со време-
нем приобрело откровенно реакционный характер.

...«е'сгазсг Г1п {ате!» — слова, которыми Вольтер
(1694—1778)—заканчивал свои письма энциклопеди-
стам, подразумевая под гадиной церковь.

...шарлатанах — розенкрейцерах, алхимиках и фи-
лалетах...— Розенкрейцеры — члены тайных религиоз-
но мистических обществ, распространенных в XVII—
XVIII вв. в Германии, России, Нидерландах и других
страиах. Были близки к масонству. Их эмблема —роза
л крест. Часто выдавали себя за могущественных ма-
гов. Филалеты — «друзья истины», члены масонской
ложи, основанной в 1773 г.

Мадам де Помпадур (Жанна-Антуанетта Пуассон,
1721—1764) — фаворитка короля Людовика XV,

Стр. 97.

Дерево Дионы — амальгама серебра и ртути, кри-
сталлизующаяся в форме дереза; ей приписывались
чудодейственные свойства.

Казанова Джованни Джакомо (1725—1798) —
итальянский писатель, путешественник, оставил «Ме-
муары» в 12-ти томах, где запечатлел нравы современ-
ников.

Люцифер — сатана, глава злых духов.
Стр. 101.

Граф Д’Артуа (1757—1836) — брат Людовика XVI,
после реставрации монархии правил под именем Кар-
ла X (1824—1830). Мадам Ламбаль Мария-Тореза-Луи-
за (1743—1792) — придворная дама и подруга короле-
вы Марии Антуанетты, в эпоху революции была каз-
нена. Принц Конде Луи Анри Жозеф (1756-1330) —
один из принцев крови, играл видную роль при дворе
Людовика XVI.

Герцог Бурбон (Луи Жозеф, принц Копде, 1736—
1818) — отец принца Луи Анри, генерал в армии Лю-
довика XV, впоследствии сражало» против револю-
ционных войск. Барон Монтескье (ум. 1822) — внук
знаменитого философа, участник войны аа независи-
мость в Северной Америке (1775—1783). Маркиз Ла-
файет Мари Жозеф (1757—1834) — французский
политический деятель, в звании генерала американ-
ской армии участвовал в войне за независимость в Се-
верной Америке; в феврале 1780 г. вернулся на время
в Париж, где был встречен как герой.

Стр. 108.

Зороастр —прорек и реформатор древкеиранской
религии, получившей название зороастризма; жил в
первой половине VI в. до н. э. Согласно легепдам бо-
ролся с демопами и побеждал их словом и чуде-
сами.

Стр. 112.

.. издеваться над новым Сократом наподобие Арис-
тофана...— Древнегреческий комедиограф Аристофан
(ок. 445 — ок. 385 до н. э.) в комедии «Облака» вы-
смеял знаменитого философа Сократа (470/469—399
до н. э.).

Стр. 113.

ГилЪотен (Гийотен) Жозоф Иньйс (17’38—1814) —
французский врач1 предложившей в 1789 г. применять
для казни путей обезглавливания машину: тяжелы#
нож, движущийся в пазах двух вертикальных столбов.
Это орудие получило название «гильотина».

Стр. 114.

Байлъи Жан Сильвэп (1736—1793)—историк аст-
рономии, депутат и затем председатель Генеральных
штатов; был провозглашен мэром Парижа га следую-
щий день после взятия Бастилии, 15 июля 1789 г.

Лавуазье Антуан Лоран (1743—1794) — француз-
ский химик и физик, один из основоположников со-
временной химии. Выяснил роль кислорода в процес-
сах горения, дыхания, окисления, брожения. В 1768—
1791 гг. был генеральным откупщиком. Обвиненный в
заговоре и должностных злоупотреблениях, был гильо-
тинирован.

Жюсье Антуан Лоран (1768—1836) — французский
ботаник, директор Парижского ботанического сада
(1770—1826), опубликовал большой труд по естествен-
ной систематике растений (1789).

Стр. 120.

Шарко Жан Мартен (1825—1893)— французский
врач, один из основоположников невропатологии и
психотерапии. Внес вклад в изучение явлений гипно-
тизма, разработал методы лечения истории и других
неврозов.

Стр. 130.

Аполлоний. Тианский (I в. н. э.) —греческий фило-
соф, неопифагореец, странствующий проповедник, вы-
давал себя за чудотворца и пророка.

Медуза Гергопа — согласно греческим мифам чу-
довище с головой женщины, обладавшее взглядом, об-
ращающим в камень всех па нее смотревших.

Стр. 131.

Америго Веспуччи (между 1471 и 1474—1512) —
мореплаватель, флорентиец, участник испанских и
португальских экспедиций (1499—1504) к берегам
Южней Америки; впервые высказал предположение,
что что новая часть света. В 1507 г. лотарингский кар-
тограф М. Вальдземюллер в его честь назвал откры-
тые земли Америкой

Стр. 133.

Пьер Жане (1859—1947) — французский философ,
психолог, психопатолог. Рассматривал психологию как
науку о поведении, разработал сложную систему форм
поведения — ст простых рефлекторных реакций до
высших интеллектуальных действии.

Только что Монгольфье добился владычества над
эфиром..— 21 поября 1783 г. в Пария;е состоялся пер-
вый полет с людьми воздушного шара, изобретенного
братьями Монгольфье — Жозефом (1740—1810) и
Этьенном (1745—1799).

...не в рощах друидов, не в пещерах феми...—
Друиды — жрецы у древних кельтов; ведали жертво-
приношениями, выполняли функции судей, были про-
рицателями, врачами, учителями; фема — тайное су-
дилище в средневековой Гермапии.

Генрих фон Клейст (1777—1811)—немецкий пи-
сатель, в произведениях которого иррационально-ро-
мантическое сплавлено с жизненно достоверным. По-
кончил самоубийством. Цвейг посвятил Клейсту вто-
рой очерк трилогии «Борьба с безумием».

Стр. 135.

Шуберт Готглльф Генрих (1780—1860) — немецкий
врач, психолог и философ; термин «ночная сторона
природы», употребляемый неоднократно Цвейгом, за-
имствован из названия одной ею книги.

Стр. 137.	>

Юстинус Кернер (1786—1862)—немецкий поэт,
нрач по профессии. Был настроен мистически, изучал
животный магнетизм, странные психические явления,

‘/а!8 Заказ!/

545
в 1829 г. опубликовал книгу с Ясновидящая из Префе-
рета». В Этой книге он передавал свои наблюдения пад
нервнобольной женщиной, жившей у него в доме, заод-
но проповедуя возможность связей людей с миром ду-
хов. Эннемозер Иозеф (1787—1854) — немецкий психо-
лог, посвятивший ряд своих работ обоснованию теории
животного магнетизма. Клюге Карл Александр
(1782—1844) — немецкий писатель и врач, аьтор книги
«Опыт' наложения животного магнетизма как лечеб-
ного средства».

Стр. 139.

Тренк Фрпдрих фон (1726—1794) — прусский офи-
цер, служил в Австрии и России. Сочувствуя Фран-
цузской революции, отправился в Париж, был казнен
во гремя якобинского террора.

Клоотс Жан Батист, известен был иод именем
Анахарсис Клоотс (1755—1794) — барон, сын советника
прусского короля, владелец крупного состояния, объез-
дил Европу, проповедуя демократическое устройство
европейских народов по образцу древних греков; меч-
тал о всеобщем братстве народов, о всемирной рес-
публике. Принадлежал к левой политической группи
розке периода Ьсликой французской революции—
эбертисгам, отражавшим настроения бедноты. Был
каапел в числе других эбертистоь после раагрома их
организации Робеспьером. Адам Люке (1766--1793) —
политический деятель периода революции, примыкал
к жирондистам, был казнен после их разгрома.

Стр. 145.

.. в разгаре нашей мировой войны Эйнштейн...
вычисляет отвлеченный принцип,— Здесь имеется в
виду первая мировая война. Альберт Эйнштейн
(1879—1955) создал общую теорию относительности
о 1907 -1916 гг.

Стр 146.

Лафатер Иоганн Каспар (1741—1801) — швейцар-
ский писатель, в 1775—1778 гг. написал трактат «Фи-
зиогномические фрагменты. », где обосновывал физио-
гномику, учение о выражении сущности человека во
внешнем облике.

Гуфелянд Кристоф Вильгельм (1762—1836) —врач
и популяризатор медицинских знаний; среди ею па-
циентов были Гете и Шиллер.

Стр. 150

Дросте-Гюлъсгоф Анетта (1797—1848)—немецкая
писательница.

Стр. 152.

Делез Жап Филипп Франсуа (1753—1835) — фран-
цузский натуралист, приверженец теории животного
магнетизма, автор книг «Критическая история магне-
тизма», «Защита магнетизма», «Практическое настав-
ление в животном магнетизме»

—учение о силе «од»... — немецкий натуралист
Карл фон Рейхенбах (1788—1869) разрабатывал учение
о излучаемой человеком силе «од», восприятие которой
доступно лишь некоторым предрасположенным к ато-
му индивидам.

«М1пй Сисе» — английский эквивалент понятия
«психотералия», буквальный перевод — «лечение ду-
хом».

Ку Эмиль (1857—1926) — французский фармацевт,
психотерапевт, разработавший метод лечения самовну-
шением, состоящий в ежедневном неоднократном по-
вторении фраз. «У меня ничего не болит», «Я здоров»
и т. п. Его метод впоследствии лег в основу принципа
аутогенной тренировки.

Стр. 153.

Салъпетриер — госпиталь в Парижа.

Бернем Иннокит (1837—1919) — французский нрач,
разрабатывавший проблемы внушения и гипноза.
Стр, 154.

Квимби Финеас Панкхерст (1802—1866) — амери-
канский врач-самоучка, лечивший больных внуше-
нием

Блаватская Елена Петровна (1831—1891)—рус-
ская писательница, основательница Теософического
общества сначала в Нью-Йорке, затем в Индии, в Бом-
бее и Мадрасе. Теософы ставили целью «развивать
сверхчувственные силы человеки». В сочинениях и
действиях Блаватской было много шарлатанства.

Стр. 160.

.. непротивление Ганди...— Ганди Мохагдас Ка-
рамчадд (1869—1948) —один ие лидеров националь-
но-освободительного двия:ения в Индии, его идеолог.
Разработал в начале XX в. тактику ненасильственной
борьбы против английского колониального господст-
ва — сатьяграху (букв.— упорство в истине); она
выражалась в двух фермах: несотрудвичества и граж-
данского неповиновения. Стержнем учения Ганди был
принцип ненасилия, исходящий из традиционно рели-
гиозно-этического принципа ахилеы (букв.— непричи-
нс-ние вреда).

Стр. 165.

Уильям Джемс (1842—1910) — американский фи-
лософ-идеалист и психолог, один из основателей праг-
матизма. Согласно гы двину тому им прагматическому
критерию истинно то, что способствует практическому
успеху. Защищал религию.

Стр. 202.

Гол ем — согласно еврейской легенда искусствен-
ный человек, созданный из гливы для выполнения
тяжелых работ; образ Голема впервые введен в ли-
тературу немецким писателем Людвигом Ахимом фон
Арнимом (1781—1831) в его фантастической новел-
ле «Изабелла Египетская»,
Стр. 210.

«Молот ведьм»—книга немецких инквизиторов
Генриха Инститориса г Якова Шпренгера, опублико-
ванная в конца XV в Ссылаясь на Библию и труды
отцов церкви, авторы обосновывали необходимость рас-
правы над еретиками, ведьмами и колдунами. Книга
способствовала распространению невеж вствонеых
представлений, разжиганию религиозного фанатизма.

Стр. 216.

Агриппа Неттесгеймский Генрих Корнелис (1486—
1535) — немецкий гуманист, боролся со схоластикой и
суевериями, один из знаменитейших людей своею вре-
мени, воин, врач, богослов, алхимик, астролог. Ему
принадлежали трактаты «С ненадежности наук» и «Об
оккультной философии».

Сведенборг Эмануэль (1688—1772) — шведский фи-
лософ; создал теософское учение о «потусторонней»
жизни и о поведении бесплотных духов.

Стр. 218.

...разве сам господь в Библии не поражает Иова
проказой...— В библейской Книге Иова содержится
эпизод, в котором бог разрешает сатане поразить про-
казой праведника Иова, чтобы проверить крепость
его веры (см. Иов, 2, 4—7).

Стр. 222.

Асклепий — в греческой мифологии бог врачева-
ния, воскрешавший даже мертвых.

Гиппократ (ок. 460 — ок. 370 до н.' э.) — древне-
греческий врач, реформатор античной медицины; тру-
ды Гиппократа стали основой дальнейшего развития
клинической модиципы.

Стр. 240.

Бееепда аитеа — собранно фаптастическнх жизне-
описаний святых католической церкви, составленное в
ХШ в. архиепископом генуэзским Яковом Ворагином.
Стр. 248.

Лютер Мартиг (1483—1546) — вождь в идеолог
Реформации в Германии, сформулировавший основные
положения гротестантизма; основатель лютеранства —
одного из крунмейгиих ио численности приверженцев
направлений протестантизма.

Цеичгли Ульрих (1484—1531) — идеолог и деятель
швейцарской Реформации, теолог и гуманист, основа-
тель цвинглианстьа — радикального направления
протестант ияма: организатор реформы церкви в Цю-
рихе. Погиб в войне между католическими и проте-
стантскими кантонами.

. .сожжение Сервета Кальвинам...— Сервет Мигель
(1509 или 1511—1553) — испанский мыслитель, ученый
и врач; подверг резкой критике христианскую догма-
тику, в частности догмат о троице. Выступал за очи-
щение христианства от искажений католицизма и про-
тестантизма. По указанию Кальвина был сожжен в
Жспово. Кальвин Жан (1509—1364)—один яз круп-
нейших деятелей Реформации, основатель кальвиниз-
ма—одного из самых распространенных направлений
протестантизма. Подробнее — в очерке Цвейга «Со-
весть против насилия».

Стр. 270 -271.

...Игнатий Лойола кладет свой меч на алтарь
Монсеррата...— Офицер армии испанского короля, Иг-
натий Лсйола (1491—1556), после тяжелого ранения
отказался от военной карьеры, пришел в монастырь
Моясеррат вблизи Барселоны и посвятил свое оружие
богородице. В 1540 г. римским папой был утвержден
созданный Лойолой орден иезуитов.

СОВЕСТЬ ПРОТИВ НАСИЛИЯ.

Кастеллио против Кальвина

Книга Цвейга вышла в 1936 г. Воскрешая эпизод
из эпохи Реформации, Цвейг не скрывает своей аэти-
550
патин к тому режиму, которые Кальвин установил
в Женеве. Однако за изложением событий в Женеве
япственно проглядываются другие события, происхо-
дившие в современной Цвейгу фашистской Германии.
Книга насыщена аналогиями и ассоциациями, и хотя
в ней пи разу не упомянуты имена нацистских деяте-
лей и их акции, именно о них вспоминает всякий,
когда читает о штурмовиках Фареля или же о юнг-
фолькс. Работая над произведением, Цвэйг изучил
огромную историческую литературу, прежде всего тру-
ды С. Кастеллио, в том числе его рукописи. Он зани-
мался в библиотеках и архивах Цюриха, Женевы, Ба-
зеля, в Британском музее в Лондоне. Его талантом
воссоздал один из самых драматических периодов
европейской Реформации.

На русском языке фрагменты из книги «Совесть
против насилия» были опубликованы в 1984 г. в жур-
нале «Наука и религия»». В настоящем издании впер-
выэ печатается наиболее полный перевод книги, в ко-
тором сделаны незначительные сокращения.

Стр. 301.

Монтень Мишель (1533—1592) — французский фи-
лософ-гуманист В своем проязве,дезии «Опыты» кри-
тиковал теологию, догматизм, схоластику; рассмат-
ривал человека как высшую ценность; защищал тер-
пимость и осуждал религиозный фанатизм.

Стр. 303.

...меж сражающихся велотов.,Зелоты — воинст-
вующая антримская религиозно-политическая партия
в Иудее в I в. до н. э.— I в. и. а.; выражала интересы
мелких собственников — земледельцев и ремесленни-
ков. Цвейг употребляет понятие «зелоты» для обозна-
чения религиозных фанатиков.

Стр. 304

...простирают над ним, как некогда над Лютером
и Эразмом, свою заботливую десницу...— Цвейг имеет
в виду то обстоятельство, что Лютер после 1520 г. пере-
шел на сторону княээй и пользовался их покрови-
тельством, з частности Фридрихе Саксонского; Эразм
Роттердамский (1460—1536) — один из крупнейших гу-
манистов эпохи Возрождения, автор памфлета «Похва-
ла глупости» (1509),:в котором остро и тонко высмеи-
вал церковные и политические порядки феодального
общества, ханжестве, невежество, выступал против
схоластики; Эразм пользовался поддержкой и покро-
вительством императора Священной Римской империи,
английского и французского королей, ряда иерархов
католической церкви.

Стр. 305.

...с решающем разрыве между либеральным и ор-
тодоксальным направлениями в протестантизме...—
Протестантизм — обшее название различных направ-
лений в христианстве, отколовшихся от католической
церкви во время Реформации XVI в. Протестантизм
отражал протест нарождающейся буржуазии против
духовкого авторитета церкви. Это нашло выражение
в доктрине «спасения» путем «личной веры», а не
церковными таинствами, в отрицании верховного ав-
торитета римского папы, в требовании создания на-
циональных церквей, отмены монашества, почитания
икон, культа свитых, безбрачии духовенства, во введе-
нии богослужения на родном языке. Протестантизм не
был однородным течением. Это и имеет в виду Цвейг,
говоря о либеральном и ортодоксальном направлениях
в протестантизме.

Стр. 306.

РЛкоз или Еоуоз...— Е(коз (грея.— обычай, нрав,
характер) — термин античной философии, обозначаю-
щий характер физического, морального, общественного
и художественного явления. Лоуса (греч.— слово,
мысль, разум) — термин античной философии, начи-
ная с Гераклита обозначавший всеобщий закон мира.
Противопоставляя эти понятия, Цвейг подразумевает
некоторую конкретность первого в противополож-
ность абстрактности (и потому безликости) вто-
ро.о.

...Неликий инквизитор Достоевского...— Имеется
в виду образ, созданный Достоевским в романе «Бра-
тья Карамазовы» (гл. «Великой инквизитор» из кн. 5
романа), персснаж поэмы, сочиненной Иваном Кара-
мазовым. В образе Великого инквизитора Достоев-
ский хотел показать человека, извратившего учение
Христа; по словам писателя, Великий инквизитор, в
сущности, атеист. Тем самым Достоевский выказал
свое отрицательное отношение к атеизму

Стр. 309

Савонарола Джироламо (1452—1498) — итальян-
ский религиозно-политический реформатор, пропо-
ведник, монах-докипикапец, Призывал церковь вер-
нуться к аскетизму, к апостольскому идеалу, осуждал
роскошь, назвлечепия, светское искусство. Попытался
образовать во Флоренции религиозную республику.
Сторонники римского папы добились осуждения Саво-
наролы как еретика, и оп был казнен.

Джон Нокс (1505—1572) — шотландский кальви-
нистский реформатор и богослов В 1559 г. стал гла-
вой пресвитерианской церкви в Шотландии. Перевел
Библию на английский язык.

Стр, 310.

Рабле Франсуа (ок. 1494— 1553)—французский
писатель-гуманист, выступал против религиозного
фанатизма. Ромап Рабле «Гаргантюа и Пантзгрю
эль» подвергался запрету за свободомыслие. Главная
идея романа — отрицание аскетизма, прославление
удовлетворения естественных человеческих потребно-
стей и свободного развития личности.
Стр. 311.

Локк Джон (1632—1704) — английский философ-
материалист и просветитель Выступал против фана-
тизма различных христианских сект и гоизывал к во-
ротэрпимосги. В защиту религиозной свободы написал
четыре письма о веротерпимости. Юм Дэвид (1711—
1776/—английский философ, психолог, экономист,
истерик, основоположник агностицизма в европейской
философии. Уделял в своих работах внимание вопро-
сам происхождения религии, ее истерии. Отрицая
церковные догмы, критикуя религиозную мораль и не-
терпимость, Юм выступал за так называемую есте-
ственную религию. Вольтер (Франсуа Мари Аруэ)
(1654—1778) — французский философ-просветитель и
писатель. Беспощадный и остроумный критик церк-
ви и религиозного фанатизма. Широко известны были
его выступления в защиту Жака Каласа (1690—1762),
французскою торговца, протестанта, который по лож-
ному обвинению в убийстве сыва был осужден на
смертную казнь.

...Золя в деле Дрейфуса...—Французский писатель
Эмиль Воля (1840—1902) в 1898 г. выступил в защиту
А. Дрейфуса, осужденного за государственную изме-
ну. Дело Дрейфуса, офицера французского генераль-
ного штаба, еврея, обвиненного в шпионаже в пользу
Германии, было сфабриковано реакционной француз-
ской военщиной в 1894 г. Под давлением обществен-
ности в 1899 г. Дрейфус был освсбождоп,

Стр. 315.

Фарель Гийом (1489—1565) — швейцарский ре-
форматор, в 1533 г. содействовал победе Реформации
в Женеве.

Стр. 316.

Дантон Жорж Жак (1759—1794) —один из видных
деятелей Великой французской революции и руково-*
554
дителей восстания 1732 г. В результате раскола в яко-
бинском блоке Дантон и его сторонники, требовавшие
ослабления революционной диктатуры, были осуждены
трибуналом и казнены.

...формирует юнъфолък...— Так в фашистской Гер-
мании называлась детская нацистская организация.

Стр. 318.

Меланхтон Филипп (1497--1560) — немецкий бо-
гослов и туманист, идеолог Реформации, сподвижник
М. Лютера и систематизатор его учения. Поддерживал
Лютера и Кальвина в борьбе против радикальных
и народных течений в Реформации. Вуцер Мартин
(1491—1551)—деятель Реформации радикально-бюр-
герского направления, оказал влияние на Кальвина.

Стр. 319.

...кровью и ужасом закончилась уже зловещая
трагикомедия анабаптистов в Мюнстере...— Анабапти-
сты (перекрещенцы)—приверженцы движения, воз-
никшего в ходе Реформации в Германии в XVI в.,
выражавшего интересы народных низов. Согласно их
учению святость крещения требует, чтобы человек
принимал его сознательно, поэтому они настаивали
на вторичном крещении взрослых людей. Стремясь
осуществить царство божие на земле, освовали ком-
муну в г. Мюнстере (1534 -1535), в котовой были осу-
ществлены мероприятия в изтгресах бедноты После
14-месячной осады город был взят войсками герман-
ских князей, а значительное число участников комму-
ны было казнено.

Стр. 320.

Кодекс Наполеона — свод законов, составленный
по указанию Наполеона и при егр личном участии
и 1804—1810 гг. Явился классической кодификацией
буржуазного права, оказавшей влияние на законода-
тельство всех европейских государств.
Стр 374,

Пандекты (или Дигосты) — одна из трех частей
«Свода римского грава», созданного при императоре
Юстиниане, изданы в 533 г., представляют собой свод
извлечений из сочинений римских юристов.

Стр. 375.

Деле Этьенп (1509—1546) — французский гума-
нист, лионский типограф. Критиковал религиозные
догмы, отрицал бессмертно души. Обвиненный в изда-
нии запрещенных книг и безбожии, был казнен.

Стр. 378.

Уи1ца1а (Вульгата, лат.— народный, общедоступ-
ный) — латинский перевод Библии, выполненный о
конце IV —начале V в. блаженным Иеронимом. Был
признан официальным текстом в римско-католической
церкви. Здесь Цвейг использует термин Уи1ца1а
для обозначения перевода Библии на европейские
языки.

Стр 382.

...груди которой резвятся подобно двум молодым
сернам на пастбище.. — Цьойг своими словами пере-
дает фрагмент из библейской книги «Песнь сосней
Соломона»: «...два сосца твои —как двойни молодой
серны, пасущиеся между лилиями» (4, 5).

Стр. 395.

Аугсбургский конгресс.— На Аугсбургском конг-
рессе ь июне 1530 г. рейхстагу и императору было за-
читано Аугсбургское исповедание — важнейший доку-
мент лютеранства, составленный Меланхтонсм под
наблюдением Лютера (признается и ныне всеми лю-
теранами как основа и оправдание их веры).

Стр. 396.

Никейский собор — I Вселенский собор (собрание
высшего духовенства христианских церквей), собрав-
шийся в г. Нвкее в 325 г., один кг важнейших цер-
ковных соборов. Принял в первой редакции «.символ
веры» христианства, осудил арианскую ересь.

С гр. 398.

Арианская ересь — течение в христианстве, воз-
никшее в IV в., осиовнпиое священником Арнем; от-
рицало один из главных догматов официальной церкви
с «единосущности» бога отца и бога-сына. Арий
утверждал, что бог-отец и бсг-сып «поцобосущны»,
что бог-сын отличается от человека более высокими
достоинствами; стремясь к благу, сын божий стано-
вится богом.

Стр. 407.

...на ...площади Шамиля—Шамплъ — холм в пред-
местье Женевы, место отдыха горожан. Иа площади
Шамиля совершались в то время казни.

Стр. 418.

Герцог Энгиенский Луи Антуан (1772- -1804) —
французский принц, последний представитель одной
из боковых ветвей Бурбонов. Заледоьренный Наполео-
ном I в намерении занять французский престол, был
обвинен в причастности к заговору и убит.

Стр. 424.

Догмат о троице — один из основных догматов
христианства, входит в символ веры, утвержден на
соборе в Константинов еле в 381 г. Согласно догмату
бег существует в трех лицах (ипостасях): бег отец, бог
сын, бог-дух святой.

Стр. 436.

Синдик — человек, следящий за правильным ре-
шением дел в различных учреждениях, корпорациях
и пр.

Стр. 4^2.

Анабаптисты-коммунисты последователи Т. Мюн-
цера (1489- 1525),
Стр. 443.

Торквемада Томас (ок. 1420—1498) — монах-доми-
никанец, глава инквизиции в Испании, ввел в практи-
ку аутодафе; известен греследсваниом мусульман
к евреев.

Стр. 444.

Де Без Теодор (1519—1605) — видный деятель Ре-
формации во Франции и Женеве, сподвижник Каль-
евна, поэт.

Стр. 454.

Бернардо Окино (1487—1564) — итальянский про-
поведник локарнской общины в Цюрихе, деятель Ре-
формации.

Социн Лслио (1525—1562)—деятель Реформации
в Италии; с племянником Фаустом (1539—1604) осно-
вал направление (социниаиство), отвергавшее догма-1
святой троицы, божественность Христа, первородный
грех, молитву.

Курион Цолий Секунд (1503—1569) — итальян-
ский протестант, с 1547 г. профессор в Базеле, анти-
тринитарий. Давид де Дорис (ок. 15ЭС- -1556) — круп-
ный ангитринитарий.

Стр. 456.

.отцов церкви — ев Августина, св Хризостома
и Иеронима...— Отцы церкви — традиционное название
деятелей христианской церкви II—VIII вв., создавших
ее догматику и организацию. Августин Аврелий (354—
430) — христианский теолог к церковный деятель.
В сочинении «О граде божием» «земному граду» —го-
сударству протилопоетавлял мистически понимаемый
«божий град» — церковь. Развил учение о благодати
и предопределении. Св. Хризостом, или Иоапн Злато-
уст (347—407) — епископ Византии, славился красно-
речием. Иероним (340—420) — христианский богослов,
перевел Библию на латинский язык.
Себастьян Франк (1499--1542)—немецкий исто-
рик, философ и богослов.

Стр. 459.

Экзегеза (греч.— истолкование) — толкование древ-
него текста, преимущественно Св. писания.

Стр. 468.

Буллцнгер Генрих ('.504—1575)—деятель швей-
царской Реформации; после смерти Цвивгли был гла-
вой реформатской церквп в немецкой Швейцарии;
заключив в 1549 г. соглашение с Кальвином, достиг
объединения немецких и французских реформаторов.

Стр. 473.

...«Рассизе» своего века...— Цвейг сравнивает памф-
лет Кастеллио с письмом Э. Золя, озаглавленным «Я
обвиняю», с которым писатель обратился к президенту
Франции. Письмо было опубликовано в газете «Орор»
в начале 1898 г. В письме Золя требовал пересмотра
сфабрикованного дела А. Дрейфуса.

Стр. 522.

Радамант— согласно греческому мифу сын Зевса
и Европы, за свою справедливость назначенный судьей
в царстве мертвых.

Стр. 526.

...как справедливо показал Вебер...— Речь идет
о работе немецкого социолога Макса Вебера (1864—
1920) «Протестантская этика и дух капитализма»,
(1905).

Стр. 530.

...и как вечный символ Валаам,. — В Библии (Чис-
ла, 23) содержится рассказ о пророке в Месопотамии
Валааме, который должен проклясть народ Израиля
и вместо этого, по указанию бога, дважды его благо-
словляет.
СОДЕРЖАНИЕ

Л. Н. Митрохин. СТЕФАН ЦВЕЙГ: ФАНАТИКИ,
ЕРЕТИКИ, ГУМАНИСТЫ	.	5

ФРАНЦ АНТОН МЕСМЕР. Пес. Л. Бернштейн .	47

МЭРИ БЕЙКЕР-ЭДДИ. Пер. В. Зоргенфрея . .	157

СОВЕСТЬ ПРОТИВ НАСИЛИЯ. КАСТЕЛЛИО

ПРОТИВ КАЛЬВИНА*. Пер. С. Гаврилъченко
и А. Ры.бикоеой . . ................29Э

ПРИМЕЧАНИЯ ,	. 535

Стефан Цвейг

ОЧЕРКИ

Ред« ктор
С. С. Никоненко
Художественный редактор
И. И. Р-ыбченко
Технический редактор
П. А Фирссл.

Корректоры

В. 3. Сергеева, Т. А. Лебедева

ИБ М 4504

Сдано в наб. 30.05.84. Подп. в печать 16.01.85. Формат
70Х90/«. Бумага типогр. У» 1. Гарнитура обыкновенная
новая. Печать высокая. Уел. п. л. 20,48. Уел. кр.-отт.
20.77. Уч.-ивд л. 21,78. Тираж 100 000 ем. (,2-и завод
60.001—100,000 эм.). Зак. 77. 'Цена 2 р. Г Изд. инд,
НА-450.

Ордена «Знак Почета» издательстве «Советская Рос-
сия» Государственного комитета РСФСР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли. 103012,
Москва, проезд Сапунова, 13/15.

Книжная фабрика УА 1 Рос! лавлолиграфпромь Госу-
дарствеыюгэ комитета РСФСР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли, 144003, г. Электро-
сталь Московской области, ул, им. Тевосяиа, 25.
V*

$

I?!

&

'У