Stefan Zweig
AMOK
Обложка работы
M. A. Кирнарского
Портрет работы
Франса Мазереля
(Париж)
Ленинградский Обл&стлит М 22281.
Тираж 7000 —18 я.
Заказ Д* 576
Гоо. тав . нм. Евгении Соколовой, Ленинград, Проев. Краев. Командиров, 29.

СТЕФАН ЦВЕЙГ

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
СТЕФАНА ЦВЕЙГА
▲BTOPHßOBAHHOB ИЗДАНИЯ
С ПРЕДИСЛОВИЕМ
М. ГОРЬКОГО
И КРИТИКО-БИОГРАФИ­
ЧЕСКИМ ОЧЕРКОМ
РИХАРДА П1НЕХТА
т
о
м
II
КООПЕРАТИВНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО сВРЕМ Я»
ЛЕНИНГРАД

СТЕФАН ЦВЕЙГ
АМОК
НОВЕЛЛЫ
ПЕРЕВОД
П.С
.
ВЕРНШТЕЙП
Д.М
.
ГОРФИНКЕЛЯ
И. В. МАНДЕЛЬШТАМА
ЧЕТВЕРТОЕ ИЗДАНИЕ
КООПЕРАТИВНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВРЕМЯ
ЛЕНИНГРАД — 1929

ЦЕПЬ
ЦИКЛ НОВЕЛЛ
ЗВЕНО ПЕРВОЕ
ЖГУЧАЯ ТАЙНА
ЗВЕНО ВТОРОЕ
АМОК
ЗВЕНО ТРЕТЬЕ
СМЯТЕНИЕ ЧУВСТВ

Франсу Масерелю,
художникуу другу и брату.
Зальцбург, весна 1922 г.

Раскройся, преисподний мир ж ел аний
Горячим ртом мой рот запечатлейте,
Вы, призраки изв еданных мечтаний,
От крови кровь и уст дыханье пейте!
Возникните из сум ере чной глуби
И не стыдитес ь ва шей темной боли.
Кто любит с трас ть, ее ст рада нья любит;
Мы связаны недугом общей доли.
Да, только страсть, нисшедшая до края,
В тебе заж жет твой образ сокровенный,
Ты возродиш ьс я на своей лиш ь тризне.
Гори ж е ярч е! Только сам сгорая,
Постигнеш ь духом глубину вселенной:
Лишь там, где тайна, спят истоки жизни.
Перевел М. Лозинский

AMOK
ПЕРЕВОД Д. М. ГоРФИИКЕЛЯ

В марте 1912 года, в Неаполе, при разгрузке в порту
большого океанского парохода, произошел своеобразный
несчастный случай, по поводу которого в газетах появи­
лись подробные, но весьма фантастические сообщения.
Хотя я сам был пассажиром «Океании», но так же, как
и другие, не мог быть свидетелем этого необыкновенного
происшествия, так как оно случилось в ночное время, при
погрузке угля, и мы, чтобы спастись от шума, съехали
все на берег и там проводили время в разных кафе ц
театрах. Как бы то ни было, я лично думаю, что некоторые
предположения, которых я тогда публично не высказывал,
содержат в себе истинное объяснение той ужасной сцены,
а отдаленность лет позволяет мне использовать доверие,
оказанное мне во время одного разговора, непосред~
ственно предшествовавшего странному эпизоду.
Когда я хотел заказать в пароходной агентуре в Каль­
кутте место для возвращения в Европу на борту «Океа­
нии», кл ерк только с сожалением пожал плечами. Он не
Знал, возможно ли еще обеспечить мне каюту, так как
теперь, перед самым наступлением дождливого времени,
все места бывают распроданы уже в Австралии, и он дол­
жен сначала дождаться телеграммы из Сингапура. Но на
9

следующий день он сообщил мне приятную новость, что
может еще занять для меня одну каюту, правда, не осо­
бенно комфортабельную, под палубой и в средней части
парохода. Я с нетерпением стремился домой, поэтому не
стал медлить и просил закрепить место за мной.
Клерк правильно осведомил меня. Пароход был пере­
полнен, а каюта плоха —тесный четырехугольный закоу­
лок недалеко от паровой машины, освещенный только
тусклым глазом иллюминатора. В душном, застоявшемся
воздухе пахло маслом и плесенью; ни на миг нельзя было
уйти от электрического вентилятора, который, как обезу­
мевшая стальная летучая мышь, вертелся и визжал над
головой. Внизу машина кряхтела и стонала, как грузчик,
без конца взбирающийся с углем по одной и той же ле­
стнице; наверху непрерывно шаркали шаги гуляющих на
палубе. Поэтому, сунув чемодан в какую-то затхлую серую
дыру, я поспешил назад на палубу и, поднимаясь из глу­
бины, вдохнул полной грудью мягкий, сладостный воздух,
доносившийся к нам с берега.
Но и на палубе для прогулок царили сутолока и
теснота: тут было полно людей, которые с нервностью,
вызванной вынужденным бездействием, без умолку болтали
н ходили взад и вперед. Щебетание и трескотня женщин,
безостановочное кружение по тесным проходам палубы,
возбужденная болтовня пассажиров, скоплявшихся перед
стульями для отдыха, —все это почему-то причиняло мне
боль. Я видел новый мир, впивал сливающиеся, мелькаю­
щие с бешеной быстротой картины. Теперь я хотел по­
думать, привести в порядок свои впечатления, воспроизвести
воображением то, что воспринял глаз, но здесь, на этом
тесном бульваре, не было ни минуты покоя. Строчки
в книге разбегались от мелькающих теней проходящих
мимо люде^.
Невозможно было оставаться наедине
10

с собой на этой, залитой солнцем и полной движения
пароходной улице.
Я три дня боролся с этим чувством и присматривался
к людям и к морю, но море было всегда одним и тем же,
пустынным и синим, и только на закате оно вдруг заго­
ралось всеми красками радуги; а людей я уже через трое
суток знал наизусть. Все лица были мне знакомы до непри­
ятно сти; резкий смех женщин больше не раздраясал меня,
и не сердили вечные споры двух голландских офицеров,
моих соседей. Мне оставалось только бегство; но в каюте
было жарко и душно, а в салоне английские мисс беспре­
рывно упражнялись у рояля, выбирая для этого самые
затасканные вальсы. Кончилось тем, что я решительно
изменил порядок дня и нырял в каюту сразу после обеда,
предварительно оглушив себя парой стаканов пива; это
давало мне возмояшость проспать ужин и вечерние танцы,
Я проснулся, когда в моем маленьком гробу было уш&
совсем темно и тихо. Вентилятор я выключил, и воздух
полз по вискам, жирный и влажный. Чувства были при­
туплены, и мне нужно было несколько минут, чтобы
сообразить, где я и который может быть час. ОчеийднЬ,
было уже за полночь, потому что я не слышал ни музыки,
ни неустанного шарканья шагов. Только машина, дыша­
щее сердце Левиафана, кряхтя, толкала потрескивающее
тело корабля вперед, в необозримое.
Ощупью выбрался я на палубу. Она была пуста, И когда
я поднял взор над дымящейся башней трубы и призрачно
мерцающими тросами, мои глаза озарил вдруг магический
свет. Небо сияло. Оно казалось темным, рядом с белизной
пронизывавших его звезд, но, все-таки, оно сияло, каза­
лось, что бархатный полог застилает какую-то светящуюся
поверхность, а звезды—только отверстия и прорезы, через
которые просвечивает этот неописуемый блеск. Никогда
11

же видел ж небо таким, как в ту ночь, таким сияющим,
таким холодным, как сталь, и, в то же время, искрящимся,
пенящимся, залитым светом, излучаемым луной и звездами,
Но горящим как будто в какой-то таинственной глубине.
Белым лаком блестели в лунном свете все очертания паро­
хода, резко выделяясь на темном бархатном фоне неба;
Канаты, реи, все узкое, все контуры растворялись в этом
струящемся блеске. Словно в пустоте висели огни на мач­
тах, а над ними круглый глаз наблюдательной корзинки—
Земные желтые звезды среди сверкающих небесных.
Над самой головой стояло таинственное созвездие.
Южный Крест, прибитый мерцающими бриллиантовыми
гвоздями к Неведомому; казалось, ч*о он колыхался, тогда
как движение создавал только ход корабля, который, слегка
дрожа и дыша полной грудью, то поднимаясь, то опускаясь,
гигантским поплавком подвигался вперед по темным вол­
нам. Я стоял и смотрел вверх. Я чувствовал себя, как
в ванне, где сверху падает теплая вода, только это был
свет, белый и теплый, изливавшийся мне на руки, на плечи,
нежно струившийся вокруг головы и, казалось , проникав­
ший внутри, потому что все смутное в моей душе вдруг
прояснилось. Я дышал свободно и чисто и с восторгом
ощущал на губах, как прозрачный напиток, мягкий,
'шипучий, опьяняющий воздух, напоенный дыханием плодов
и ароматом далеких остродов. Теперь, теперь впервые
с тех пор как я поднялся по трапу, меня охватила свя­
щенная радость мечтания и другая, более чувственная,
заставлявшая меня, словно женщину, отдавать свое тело
окружающей неге. Я хотел лечь и устремить взор вверх
на белые иероглифы. Но палубные кресла были все убраны,
и нигде, на всей пустынной палубе для прогулок, я не
видел удобного местечка, где можно было бы отдохнуть
я помечтать.
12

Я начал пробираться ощупью вперед, подвигаясь &
передней части парохода, совершенно, ослепленный светом,
все сильнее изливавшимся на меня со всех сторон. Мне
было почти больно от этого резко-белого звездного света,
мне хотелось укрыться куда-нибудь в тень, растянуться
на цыновке, не чувствовать блеска на себе, а только над
собой и отражения его от вещей, как смотрят на внешний
мир из затемненной комнаты. Спотыкаясь о канаты и об­
ходя железные лебедки, я добрался, наконец, до бака й стал
смотреть, как форштевень рассекает мрак и расплавленный
лунный свет вскипает пеной с обеих сторон лезвия. Не­
устанно поднимался и опускался плуг в черную жидкую
почву, и я чувствовал всю муку побежденной стихии, всю
радость земной мощи в этой искристой игре. И в созерцании
я утратил чувство времени. Не знаю, час ли я так про­
стоял, или несколько минут; качание чудовищной колы­
бели корабля унесло меня из пределов времени. Я чув­
ствовал лишь, что мной овладевает усталость, похожая
на сладострастье. Я хотел спать, грезить, но только не
уходить от этих чар, не спускаться в мой гроб. Бессозна­
тельно я нащупал ногой сверток канатов. Я сел, закрыл
глаза, но в них, все -таки , проникал струившийся отовсюду
серебристый отсвет. Под собой я чувствовал тихое жур­
чание воды, вверху — неслышный звон белого потока все­
ленной. И, мало по малу, это журчание наполнило мою%
кровь — я больше не сознавал самого себя, не отличал, мое>
ли это дыхание, или биение далекого сердца корабля; я
растекался, сливался в этом неугомонном журчании с полу­
ночным миром.
Тихий сухой кашель возле меня заставил меня вздрог­
нуть. Я сразу очнулся от своего опьянения. Глаза, осле­

пленные белым блеском, проникавшим даже сквозь закры­
тые веки, с трудом открылись—как раз нротив меня,
в тени борта, сверкало что-то похожее на отблеск от
очков; потом там вспыхнула большая круглая искра, несо­
мненно, огонек трубки. Очевидно, сидя и любуясь пеной
у носа корабля, я не заметил этого соседа, неподвижно
сидевшего здесь все это время. Невольно, не придя еще
в себя, я произнес по-немецки:
—
Простите!
—
О, пожалуйста.. . - п о -немецки же ответил голос
из темноты.
Не могу передать, как странно и жутко было сидеть
безмолвно во мраке возле человека, которого не было
видно. Я чувствовал, что этот человек смотрит на меня
так же напряженно, как и я на н е г о ;‘струящийся и мер­
цающий белый свет над нами был так силен, что каждый
из нас видел только контур другого в тени. Но мне каза­
лось, что я слышу, как дышит этот человек и как он
посасываёт свою трубку.
Молчание стало невыносимым. Охотнее всего я ушел
бы, но это казалось мне слишком грубым и внезапным.
В смущении, я вынул папиросу. Вспыхнула спичка, и ого­
нек ее секунду дрожал в нашем тесном углу. За стеклами
очков я увидел чужое лицо, которого ни разу не замечал
*на борту—ни за обедом, ни во время прогулки, и не знаю,
было ли больно моим глазам от внезапной вспышки, или
то была галлюцинация: но это лицо показалось мне мрач­
ным, искаженным ужасом, призрачным. Однако, прежде
чем я мог отчетливо разглядеть его, темнота поглотила
опять освещенные на миг черты; я видел лишь очерк
фигуры, темной на темном фоне, и минутами круглое
огненное кольцо трубки среди пустого пространства. Никто
14

из нас не говорил, и это молчание угнетало, как душный
тропический воздух.
Наконец, я не выдержал. Вскочив на ноги, я вежливо
сказал:
—
Спокойной ночи.
—
Спокойной ночи, — ответил из мрака хриплый, же­
сткий, словно заржавленный голос.
Я, спотыкаясь, побрел мимо такелажа и стоек. Вдруг
позади раздались шаги, торопливые и нетвердые. Это был
мой бывший сосед. Невольно я остановился. Он тоже
остановился в нескольких шагах от меня, и я сквозь тем­
ноту ощутил какую-то робость и удрученность в его походке.
—
Простите, — поспешно заговорил он, — если я обра­
щусь к вам с просьбой. Я . . . я,—он запнулся и от смуще­
ния не мог сразу продолжать, — я . . . у меня есть личные...
чисто личные причины искать уединения... у меня тр аур. . .
я избегаю общества пассажиров. . . Вас я не имею в виду • . .
нет, нет. . . Я хотел только попросить вас... вы меня очень
обязали бы, если бы никому на борту не говорили о том,
что видели меня здесь. .. На это есть... так сказать, лич­
ные причины, мешающие мне быть в настоящее время
на людях... да ... так вот . . . мне было бы чрезвычайно
неприятно, ёсли бы вы упомянули о том, что кто -то здесь
ночью...чтоя ...
-
Слова опять застряли у него в горле. Я поспешил
вывести его из замешательства, тотчас же обещав ему испол­
нить его просьбу. Мы пожали друг другу руки. Потом
я вернулся в свою каюту и уснул глухим, чрезвычайно
тревожным сном, полным причудливых видений.
*¥
*
Я сдержал обещание и никому не рассказал о странной
встрече, хотя искушение было велико. Во время морских
15

путешествий всякая мелочь обращается в событие, будь то
парус на горизонте, взметнувшийся над водой дельфин,
замеченный новый флирт или случайная шутка. Кроме
того, меня мучило желание узнать что-нибудь об этом
необыкновенном пассажире. Я просмотрел судовые списки,
в поисках его имени, присматривался к людям, стараясь
отгадать, не имеют ли они отношения к нему; целый день
я был во власти нервного нетерпения и ждал вечера, когда
мог бы снова встретиться с незнакомцем. Загадочные
психологические явления неодолимо притягивают меня;
они волнуют меня до безумия, и я не могу успокоиться,
пока мне не удается разгадать скрытую в них тайну. Люди
со странностями могут зажечь во мне жажду узнать их,
которая немногим меньше жажды обладания женщиной.
День казался мне длинным и пустым. Я рано лег в постель,
я знал, что в полночь проснусь, что какая-то сила меня
разбудит.
И, действительно, я проснулся в тот же час, как и вчера;
На покрытом фосфором циферблате часов обе стрелки
перекрывали друг друга, в виде светящейся черты. Я
поспешно поднялся из душной каюты в еще более душную
ночь.
Звезды сверкали, как вчера, и обливали рассеянным
светом дрожавший пароход; в вышине горел Южный
Крест. Все было, как вчера—в тропиках дни и ночи еще
более похожи на близнецов чем в наших ш иротах—только
во мне не было вчерашнего нежного, баюкающего, мечта­
тельного опьянения. Что-то влекло меня, смущало, и я знал,
куда меня влекло: туда, к черным лебедкам на носу; я
хотел знать, не сидит ли там тот, неподвижный и таин­
ственный. Сверху раздался удар корабельного колокола.
Меня словно что-то толкнуло. Ш аг за шагом я подвигался
вперед, уступая какой-то притягательной силе. Не успел
16

я еще добраться до места как впереди что-то сверкнуло,
точно красный глаз — его трубка. З начит, он епдит там*
Я невольно отступил и остановился. В следующий миг
я ушел бы назад, но что-то зашевелилось в темноте, кто-то
встал, сделал два шага, и вдруг я услышал прямо перед
собою его голос, вежливый и тихий.
—
Простите,— сказал о н,— вы, очевидно, хотите пройти
на ваше место, и мне показалось, что вы решили уйти,
когда меня увидели. Прошу вас, садитесь, а я сейчас уйду.
Я, со своей стороны, поспешил ответить , что прошу
его остаться и что я отошел назад, чтобы ему не помешать.
—
Мне вы не мешаете, — с какой-то горечью сказал он,—
напротив, я рад не быть некоторое время один. Уже
десять дней как я не сказал ни слова. . . собственно, даже
несколько лет... и мне тяжело — я задыхаюсь, верно, оттого,
что должен все глотать, м олча... я больше не могу сидеть
в каюте, в этом... в этом гробу... я больше не могу•..
и людей я тоже не переношу, потому что они целый день
смеются... Я не могу это выносить теперь... я слышу
Это в самой каюте и затыкаю себе уш и. . • правда, они ведь
не знают, что . •• они и понятия не имеют, а потом, какое
дело до этого чужим . . .
Он снова запнулся, «и вдруг неожиданно и поспешно
сказал:
—
Но я не хочу стеснять в ас . . . простите мою болтли­
вость.
Он поклонился и хотел уйти. Но я настойчиво удер­
живал его.
—
Вы нисколько не стесняете меня. Я тоже рад обме­
няться здесь, в тиши, парой слов...
Не хотите ли
папиросу?
Он взял. Я зажег спичку. Снова в колеблющемся свете
подвилось его лицо, оторвавшееся от черного фона^ на
амое. %
17

ртот раз оно было прямо повернуто ко мне. Глаза нз-за
очков впились в мое лицо, жадно н с какой-то безумной
силой. Меня охватил трепет. Я чувствовал, что этот чело­
век хочет говорить, что он должен говорить. И я знал,
что я должен молчать, чтобы облегчить ему это.
Мы снова сели. У него был второй палубный стул,
который он предложил мне. Мы курили, и но тому, как
беспокойно прыгало в темноте световое кольцо от его
папиросы, я видел, что его рука дрожала. Но я молчал?
молчал и он. Потом вдруг его голос тихо спросил:
—
Вы очень устали?
•— Нет, нисколько.
Голос во мраке снова на мипуту замер.
т— Мне хотелось спросить вас кое о чем... т. е. я хо­
тел бы вам кое-что рассказать. Я знаю, я прекрасно знаю,
как нелепо обращаться к первому встречному, о днако. . .
я . .. я нахожусь в ужасном психическом состоянии... я
дошел до предела, когда мне, во что бы то ни стало, нужно
с кем-нибудь поговорить. . . не то я погибну. . . Вы поймете
меня, когда я . . . да, когда я вам расскажу. . . Я знаю, что
вы не сможете помочь мне... но я прямо болен от этого
молчания. . . а больной всегда смешон в глазах других. . .
Я прервал его и просил не терзаться напрасно и, не
стесняясь, рассказать мне в с е .. • конечно, я не мог ему
ничего обещать, но на всяком человеке лежит долг пред­
ложить свою помощь. Когда мы видим ближнего в беде,
то, естественным образом, рождается долг помочь.
—
Долг. . . предложить свою помощь. . . долг сделать
опытку... так и вы, значит, думаете, что на нас лежит
долг . . . долг предложить свою помощь. . .
Трижды повторил ofc эту фразу. Мне стало жутко от
Этой тупой, упорной манеры повторять слова. Не сума­
сшедший ли этот человек? Не пьян ли он?
18

И словно угадывая мою мысль, он изменившимся голо­
вом произнес:
—
Вы, может быть, принимаете меня за безумного
или за пьяного. Нет, этого нет — пока еще нет. Только
сказанное вами слово странно поразило м е н я . . . поразило
потому, что это как раз то, что меня сейчас мучит — лежит
ли на нас долг... долг...
Он снова начал спотыкаться. Потом он замолк и начал
с новым усилием:
—
Дело в том, что я врач. В нашей практике часто бы­
вают такие случаи, такие роковые. . . да, я бы сказал, пре­
дельные случаи, когда не знаешь, лежит ли на тебе долг. . .
долг ведь не один — перед ближним, есть еще долг перед
самим собой, и перед государством, и перед н ау кой ... Нужно
помогать, конечно, для этого мы и существуем. . . но такие
правила хороши только в теории. . . До каких пределов
нужно помогать?. . . Вот вы, чужой человек, и я для вас
чужой, и я прошу вас молчать о том, что вы меня видели. . .
хорошо, вы молчите, исполняете этот долг. . . Я прошу вас
разговаривать со мной, потому что я прямо издыхаю от
своего молчания. .. Вы готовы слушать меня... хорошо • ..
Но это ведь легко... а что, если бы я попросил вас схва­
тить меня и бросить за борт... тут уж кончается любез­
ность, готовность помогать. Где-то она должна кончаться...
там, где начинается наша собственная жизнь, наша соб­
ственная ответственность . . . где-то это должно кончаться...
где-то должен прекращаться этот долг. . . или, может 6ы1ъ,
как раз у врАа он не должен кончаться? Неужели врач
должен быть каким-то искупителем, каким-то всесветным
помощником только потому, что у него есть диплом, напи­
санный латинскими буквами; неужели он, действительно,
должен отбросить всякую личную жизнь и подлить себе
воды в кровь, когда какая-нибудь... когда какой-нибудь
а*
19

пациент является и требует от него благородства, готов­
ности помочь и доброты? Да, где-нибудь кончается до лг..
там, где человек больше не может, именно т а м . . .
Он снова приостановился и затем продолжал:
—
Простите, я говорю с таким возбуждением, но я не
пьян ... пока еще не пьян... впрочем, и это со мной теперь
часто бывает, я спокойно признаюсь в этом вам, в этом
дьявольском одиночестве. . . Подумайте — я семь лет про­
жил почти исключительно среди туземцев и животных. . .
тут можно отучиться от спокойной речи. Потом, как
начнешь говорить, так всего сразу не перескажешь. . . Но,
подождите... да, я уже зн а ю . . . я хотел вас спросить, хотел
представить вам один случай. . . лежит ли на нас долг
помочь. • . так, с ангельской чистотой помочь. . . Впрочем,
я боюсь, что это будет длинная история. Вы, в самом
деле, не устали?
—
Да, нет же, нисколько.
—
Я... я очень признателен ваь... не хотите ли?
Он пошарил где-то за собой в те* лоте. Звякнули одна
о другую две, три, несколько, бутылок, которые он поста­
вил возле себя. Он предложил мне с .акан виски, к кото ­
рому я едва прикоснулся, в то вре^за как он разом опро­
кинул свой.
На зг. ;г" между нами воцарилось молчание. Вдруг уда­
рил колокол: половина первого.
--
И т а к . . . я хотел рассказать вам один случай. Пред­
положите, что врач в одном... в маленьком городке...
иди, вернее,в деревне... врач, который... врач,который...
Ои снова запнулся. Потом вдруг, вместе с креслом,
рвану,(сд ко мне.
*>

—
Так ничего не выйдет. Я должен рассказать вам
все прямо, с самого начала, а то*вы не поймете... Это
нельзя изложить в виде примера, в виде теоретической
возможности. . . я должен рассказать вам свою историю.
Тут не должно быть ни стыда, ни игры в прятки. . . передо
мной ведь тоже люди раздеваются до-нага и показывают
мне свои язвы и выделения... когда хочешь, чтобы тебе
помогли, то нечего вилять и стараться что-нибудь у таи ть . , .
Итак, я не стану рассказывать вам про случай с некоим
воображаемым врачом . . . я раздеваюсь перед вами до-гола
и говорю : я . . . стыдиться я разучился в этом собачьем
одиночестве, в этой проклятой стране, которая выедает
душу у человека и высасывает у него мозг из костей.
Вероятно, я сделал какое-нибудь движение, так как он
вдруг остановился.
—
Ах, вы протестуете. . . понимаю — вы в восторге от
Индии, от храмов и пальм, от всей романтики двух­
месячной поездки. Да, тропики полны очарования, если
видеть их только, катаясь по железной дороге, в автомо­
мобиле, на рикше: я сам это чувствовал, когда семь лет
назад впервые приехал сюда. О чем я только ни мечтал—
я хотел овладеть языками и читать священные книги
в подлинном тексте, хотел изучать болезни, работать для
науки, ознакомиться с психикой туземцев; я был, как
говорят на европейском жаргоне, миссионером человеч­
ности и цивилизации. Всем, кто сюда приезжает, грезится
тот*же сон. Но под невидимыми стеклами этой оранжереи
человек теряет силы, лихорадка — от нее ведь не уйти,
сколько ни жрать хинина — подтачивает нервы, стано­
вишься вялым и ленивым, рыхлым, как медуза. Европеец
невольно отстает от своего естественного образа жизни,
если попадает из больших городов на этакую проклятую
болотную станцию. Рано или поздно пристукнет всякого :

одни запивают, другие курят опиум, третьи дерутся
а звереют—так или иначЬ, но тупеют все. Они стремятся .
в Европу, мечтают о том, чтобы когда-нибудь опять
пройти по улице, посидеть в светлой каменной комнате
среди белых людей, год за годом мечтают об этом,
а когда настает срок, когда можно было бы получить
отпуск, то им уже лень двинуться с места. Они знают,
что всеми забыты, сознают, что они чужие, как морские
ракушки, на которые всякий наступает ногой. И они
остаются, завязшие в своих болотах, и погибают в этих
жарких, сырых лесах. Пусть будет проклят тот день,
когда я продал себя в эту вонючую дыру...
Между прочим — это было не так уж вполне добро­
вольно. Я учился в Германии, сделался врачом, даже хоро­
шим врачом, и работал при лейпцигской клинике. В одном
из медицинских журналов того времени много писали по
поводу нового вспрыскивания, которое я первый ввел
в практику. Тут подоспела история с одной бабенкой,
которую я впервые увидел в больнице; она своего любов­
ника довела до бешенства, и он ранил ее из револьвера ;
вскоре и я был таким же бешеным. У нее была манера
держаться высокомерно и холодно — это и выводило меня
из себя—властные и дерзкие женщины всегда умели при­
брать меня к рукам, а эта так скрутила меня, что
я и совсем потерял голову. Я делал все, что она хотела,
я—да что там, отчего мне не сказать всего, ведь прошло
уже восемь лет — я из -за нее растратил госпитальные
деньги, и, когда это выплыло наружу, скандал был ужас­
ный. Правда, моему дяде удалось прикрыть мое престу­
пление, но карьера погибла. В это время я услышал, что
голландское правительство вербует врачей для колоний
и предлагает подъемные. Я сразу сообразил, что это,
верно, отчаянное дело, раз за него предлагают деньги

вперед; я знал, ч т о могильные кресты на этих пораженных
лихорадкой плантациях растут втрое быстрее чем у нас;
но когда человек молод, ему всегда кажется, что in x o -
радка и смерть постигнут кого угодно, но только не его.
Ну, что же, выбора у меня не было, я поехал в Роттер­
дам, подписал контракт на десять лет и прлучпл внуши­
тельную пачку банкнот. Половину я отослал домой,
а другую выудила у меня в портовом квартале одна особа,
которая обобрала меня до-чиста только потому, что
была удивительно похожа на ту проклятую кошку. Без
денег, без часов, без иллюзий уезжал я из Европы и не
испытывал особой грусти, когда наш пароход выбирался
из гавани. А потом я сидел на палубе, как вы сидите, как
спдели все, и видел Южный Крест и пальмы, сердце
таяло у меня в груди — ах, леса, одиночество, тишина! —
мечтал я. Ну, одиночества-то я получил довольно. Меня
назначили не в Батавию, или Сурабайю, в город, где
есть люди, и клубы, и гольф, и книги, и газеты , а—впро­
чем, название не играет никакой роли — на одну из
районных станций, в двух днях езды от ближайшего
города. Два-три скучных иссохших чиновника, пара >полу-
белых туземцев— это было все мое общество, а кроме
него, вширь и вдаль только лес, плантации, пустыни
н болота.
Вначале еще было сносно. Я занимался всякой вся­
чиной; раз, когда вице-резидент упал во время инспек­
ционной поездки из автомобиля и сломал себе ногу, я без
всяких помощников сделал ему операцию, о которой много
говорили. Я собирал яды и оружие туземцев, занимался
множеством мелочей, лишь бы не опуститься. Но все это
шло только до тех пор, пока во мне действовала при­
везенная из Европы сила; потом я завял. Мои европейцы
наскучили мне, я прервал общение с ними, пил н
S3

отдавался думам. Мае оставалось ведь всего два года,
йотом я освобождался с пенсией, мог вернуться в Европу,
еще раз начать жизнь. Я забросил все занятия и только
ждал, лежал в своей берлоге и ждал. И так я торчал бы
там и по сей день, если бы не она... если бы не случилось
все это...
*
Голос во »траке умолк. И трубка больше пе тлела.
Стало, так тихо, что я сразу услышал опять звук воды,
пенившейся под носом парохода, и отдаленное глухое
биение сердца машины. Мне хотелось зажечь папиросу,
но я боялся резкой вспышки огня и отсвета на его
лицо. Он все молчал. Я не знал, кончил ли он, дремлет
ли, или спит, таким мертвым казалось мне его мол­
чание.
Вдруг прозвучал отрывистый сильпый удар колокола:
час. Он встрепенулся; и я снова услышал звон стакана.
Очевидно, его рука искала виски. Послышался тихий звук
глотания, затем вдруг его голос раздался снова, но на
Этот раз более напряженный и страстный.
—
Да, так вот. . . подождите.. . да, так вот, это было так*
Сижу я там, в своей проклятой дыре, сижу неподвижно,
как паук в паутипе, уже целые месяцы. Эт<> было как раз
после дождей. Неделя за неделей барабанила вода по крыше,
ни одна душа не заглядывала ко мне, ни один европеец;
изо дня в день сидел я в доме со своими желтыми жен­
щинами и своим добрым виски. Я был тогда как раз
совсем adown» , совсем болен Европой: когда я читал
в каком-нибудь романе про светлые улицы и белых женщин,
у меня начинали дрожать пальцы, я не могу передать вам
Это состояние, это особого рода тропическая болезнь,
яростная, лихорадочная и в то же время бессильная тоска
»

по родине. Так я сидел тогда, кажется, с географическим
атласом в руках и мечтал о путешествиях. Вдруг раздался
возбужденный стук в дверь, я я увидел «боя» и одну из
женщин. Лица обоих выражают крайнее изумление. Они
докладывают с важным видом: пришла дама, какая-то леди,
белая женщина.
Я вскакиваю. Я не слышал звука экипажа или авто­
мобиля. Белая женщина здесь, в этой глуши?
Я готов уже выбежать на лестницу, но делаю над
собой усилие и останавливаюсь. Смотрю мельком в зеркало,
наскоро привожу себя немного в порядок. Я нервничаю,
чувствую беспокойство, меня мучит неприятное предчув­
ствие, так как я не знаю никого на свете, кто из дружбы
пришел бы ко мне. Наконец, я иду вниз.
В передней ждет дама и поспешно направляется мне
навстречу. Густая автомобильная вуаль закрывает ее лицо.
Я хочу поздороваться с ней, но она сама начинает говорить.
— Добрый день, доктор,— говорит она по-английски. Ее речь
кажется мне слишком плавной и как бы наперед заучен,
ной. — Простите, что я застаю вас врасплох. Но мы были
как раз на станции, наш автомобиль остался там— «почему
она не подъехала к дому?» — молнией блеснула у меня
в голове мысль — и вот я вспомнила, что вы живете здесь
Я так много слышала о вас, с вице-резидентом вы про­
делали прямо чудо, е г ^ н о г а в безукоризненном состоянии,
и он попрежнему играет в гольф. О, да, у нас там все
говорят еще об этом, и мы охотно отдали бы нашего вор­
чуна военного доктора и обоих остальных в придачу, если бы
вы приехали к нам. Вообще, почему вас никогда не видно?
Вы живете, точно йог...
И так она тараторит без конца, торопится и не дает
мне вставить ни слова. Что-то нервное и неспокойное чув­
ствуется в этой скользкой болтовне, и я сам заражаюсь

беспокойством своей гостьи. Почему она так много гово­
рит, задаю а себе вопрос, почему не называет себя,
почему ие снимает вуали? Лихорадка у нее, что ли?
Больна она? Сумасшедшая? Я все больше волнуюсь, чув~
ствую себя в смешном положении, стоя так перед ней
и позволяя изливать на себя эту бесконечную болтовню.
Наконец, она на миг останавливается, и я могу попросить
ее наверх. Она делает бою знак остаться и первая подни­
мается по лестнице.
—
Как у вас мило — говорит она, осматривая мою
комнату. — О, какая прелесть — книги! Я хотела бы их
все прочесть!— Она подходит к полке и рассматривает
названия книг. В первый раз с тех пор как я вышел к ней?
она на минуту умолкает.
—
Разрешите мне предложить вам чаю? — спросил я.
Она, не оборачиваясь, продолжает рассматривать книж­
ные корешки. аНет, спасибо, доктор... нам нужно сейчас же
уходить. . . у меня мало времени. . . это была ведь просто
маленькая прогулка. . . Ах, у вас есть и Флобер, я его так
люблю. . . чудесная, удивительная вещь его «Education sen­
timentale» . . . я вижу, вы читаете и по -французски. . . Чего
только вы не знаете!. .. да, немцы, они проходят все в школе . .
Право, удивительно—знать столько язы ко в !... Вице-резидент
бредит вами и говорит всегда, что вы единственный
хирург, к кому он пошел бы под нож. . . наш добряк доктор
годится только для игры в бридж.?, ^кстати, знаете ли
(она все еще говорит, не оборачиваясь), сегодня мне самой
пришло в голову, что хорошо было бы разок посовето­
ваться с вами... и так как мы как раз проезжали мимо,
то я подумала... ну, вы сегодня, может быть, заняты . . .
я лучше заеду в другой раз.
сНаконец-то ты раскрыла карты!» , сейчас же поду**
мал я. Но я не дал ей ничего заметить и заверил ее, что
26

для меня составит честь быть полезным ей теДерь или
когда ей угодно.
—
У меня ничего серьезного,—сказала она, полуобер­
нувшись ко мне и в то же время перелистывая книгу,
снятую ею с полки, аничего серьезного,пустяки.. . женские
неприятности, головокружение, обмороки. Сегодня утром,
во время езды, на повороте, мне вдруг стало дурно, raide
m o rte. . . бой должен был посадить меня и принести воды. . .
ну, может быть, шоффер слишком быстро ехал. . . как вы
думаете, доктор?
—
Не могу так об этом судить. У вас часто такие
обмороки?
—
Нет... т. е. да... в последнее время... именно,
в самое последнее время. . . да. . . обмороки и тошнота.
Она снова стоит уже перед книжным шкафом, ста­
вит книгу на место, вынимает другую и начинает пере­
листывать. Удивительно, почему это она все перелисты­
вает . . . так нервно, почему не подымает взора из-под
вуали? Я намеренно ничего не говорю. Мне хочется заста­
вить ее ждать. Наконец, она снова начинает со своей раз­
вязной и суетливой манерой:
—
Неправда ли, доктор, в этом нет ничего серьез­
ного? Это не какая-нибудь опасная тропическая бол езн ь.. .
—
Я должен сначала посмотреть, нет ли у вас жара.
Позвольте ваш пульс. . .
Я направляюсь к ней, но она уклоняется легким дви­
жением.
—
Нет, нет, у меня нет ж ар а . . . безусловно, безусловно
нет... я измеряла температуру каждый день, с тех пор...
с тех пор как начались эти обмороки. Жара нет, всегда
ровно 36,4. И желудок у меня в порядке.
Минуту я медлю. Бо мне все растет недоверие: я чув­
ствую, что эта женщина чего-то от меня хочет, в такую
87

глушь ведь не приезжают, чтобы поговорить о Флобере
Я заставляю ее ждать минуту, другую.— Простите,«говорю
затем, — разрешите мне задать вам совершенно откровенно
несколько вопросов?
—
Конечно, вы ведь врач! — отвечает она, но тут же
поворачивается ко мне спиной и начинает возиться
с книгами.
—
У вас есть дети?
—
Да, сын.
—
А было ли у вас... былолиу васраньше... яхочу
сказать—т о г д а ... было ли у вас подобное состояние?
—
Да.
Ее голос стал теперь совсем другим — ясным, опреде­
ленным, без всякой трескучести и нервности. — А воз­
можно ли, чтобы вы... простите мой вопрос... воз­
можно ли, чтобы вы находились теперь в таком-же
состоянии?
—
Да.
Резко и остро, как нож, Оросила она это слово. Ничто
не дрогнуло в ее лице.
—
Будет лучше всего, сударыня, если я подробно осмо­
трю вас ... вы разрешите попросить вас... перейти в дру­
гую комнату?
Тут она вдруг оборачивается. Сквозь вуаль я чувствую
ее холодный решительный взгляд, устремленный на меня.
—
Нет. . . в этом нет надобности... я вполне уверена
в своем состоянии.
Голос на миг умолк. В темноте снова блеснул папол-
ненный стакан.
—
Итак, слушайте. . . но сначала постарайтесь вдуматься
немного во все это. К человеку, погибающему от одино­

чества, вторгается женщина, впервые за много лет бодая
женщина переступает порог его комнаты. . . я вдруг я чув­
ствую присутствие в комнате чего-то зловещего, какой-то
опасности. Бессознательно ощутил я это: мной овладел
трепет перед стальной решимостью этой женщины, вошед­
шей с беспечной болтовней, а потом вдруг обнажившей
свое требование, словно сверкнувший нож. Я знал ведь
чего она от меня хотела, угадал это сразу — это было не
в первый раз, что женщина обращалась ко мне с такой
просьбой, но они приходили не так, приходили присты­
женные и умоляющие, плакали и заклинали спасти их.
Но тут была. . . о, тут была стальная, чисто мужская
решимость.. . с первой секунды почувствовал я, что эта жен­
щина сильнее м еня. . . что она могла подчинить меня своей
воле... Однако.. . однако... и во мне сидела какая-то
злоба. . . гордость мужчины, обида, потому что . . . я сказал
уже, что с первой секунды, даже раньше чем я увидел эту
женщину я почувствовал в ней врага.
Сначала я молчал. Молчал упорно и ожесточенно.
Я чувствовал, что она смотрит на меня из-под вуали,
смотрит прямо и вызывающе и хочет заставить меня гово­
рить. Но я не уступал так легко. Я заговорил, н о . . .
уклончиво . . . невольно переняв ее болтливую равнодушную
манеру. Я делал вид, что не понял ее, потому что — не
знаю, можете ли вы почувствовать это — я хотел заставить
ее высказаться яснее, я не хотел предлагать, наоборот. . .
хотел, чтобы меня просили. . . чтобы просила она, явившаяся
с таким властным видом. . . н, кроме того, я знал, как
легко я подчиняюсь власти таких высокомерных холодных
женщин.
Я ходил вокруг да около, говорил, что ей нечего опа­
саться, что такие обмороки вполне в порядке нормального
хода вещей, напротив, они даже являются залогом нор-

мяльного развития беременности. Я приводил случаи из
клинических ж у р н ал о в... я говорил говорил спокойно
и легко, рассматривая ее недомогание, как нечто весьма
обычное и . . . все ждал, что она меня остановит. Я знал,
что она не выдержит.
И, действительно, она резким движением руки прервала
меня, словно отстраняя прочь все эти успокоительные
разговоры.
—
Меня, доктор, не это тревожит. В тот раз, когда
я родила своего мальчика, мое здоровье было в лучшем
состоянии... но теперь я уже не all right... у меня бывают
сердечные припадки. . .
—
Вот как, сердечные припадки, — повторил я, изобра­
жая на лице беспокойство, — сейчас же посмотрим.
Я сделал вид, что встаю и достаю слуховую трубку.
Но она мгновенно остановила меня. Голос ее звучал
теперь остро и повелительно, как голос команды на
плацу.
—
У меня бывают припадки, доктор, и я должна
просить вас верить моим словам. Я не хотела бы терять
время на исследования — вы могли бы, думается, оказать
мне немного больше доверия. Я, со своей стороны, доста­
точно доказала свое доверие к вам.
Теперь это была уже борьба, открыто брошенный
вызов. И я принял его.
—
Доверие требует откровенности, полной откровен­
ности. Говорите ясно, я врач. И, первым делом, снимите
вуаль, садитесь сюда, оставьте книги н все эти уловки.
К врачу не приходят под вуалью.
Гордо выпрямившись, она окинула меня взглядом.
Минуту помедлила. Потом села и подняла вуаль. Я увидел
лицо, такое, какое боялся увидеть, непроницаемое лицо,
твердое, уверенное, полное не зависящей от возраста
ЭО

красоты, лицо с серыми английскими глазами, казалось,
исполненными спокойствия, но скрывающими внутренний
огонь. Эти узкие сжатые губы умели хранить тайны. Она
смотрела на меня повелительно и испытующе, с такой
холодной стальной жестокостью, что я не выдержал
и невольно отвел взор.
Она слегка постукивала пальцами по столу. Значит,
и она нервничала; Затем, она вдруг сказала:
—
Знаете вы, доктор, чего я от вас хочу, или не
знаете?
—
Кажется, знаю. Но лучше поговорим на-чистоту*
Вы хотите освободиться от вашего состояния. . . хотите,
чтобы я избавил вас от ваших обмороков и тошноты,
устранив. . . устранив причину. В этом все дело?
—
Да.
Как топор гильотины, упало это слово.
—
А вы знаете, что подобные эксперименты опасны. • .
для обеих сторон?...
—
Да.
—
Что закон запрещает их?
—
Бывают случаи, когда это не только не запрещено,
но, напротив, рекомендуется.
—
Это бывает только при наличии известных меди­
цинских данных.
—
Так вы найдете эти данные. Вы — врач.
Ясно, твердо, не [мигая, смотрели на меня ее глаза.
Это был пррказ, и я, слабохарактерный, дрожал, поражен­
ный демонической мощью ее воли. Но я еще корчился,
не хотел показать, что я уже раздавлен. «Только не
спешить! Всячески оттягивать! Принудить ее просить»,
мелькало во мне какое-то смутное желание.
—
Эт<> но всегда во власти врача. Но я го тов..«
посоветоваться с коллегой в больнице. . .
Ш

—
Не надо иве вашего коллеги. . .
я пришла
к ван.
—
Позвольте узнать, почему именно ко мне?
Она холодно взглянула на меня.
—
Не вижу причины скрывать это от вас. Вы живете
в стороне, вы меня не знаете, вы хороший врач, и в ы . . .
—
она в первый раз запнулась, — в ероятно, недолго пробу­
дете в этих местах, особенно, е с л и . . . если вы сможете
увезти домой приличную сумму.
Меня так и обдало холодом. Эта сухая купеческая
ясность расчета ошеломила меня. До сих пор губы ее
еще не раскрылись для просьбы, но она давно уже вычи­
слила и сначала выследила меня, а потом начала травить.
Я чувствовал, как проникала в меня ее демоническая
воля, но сопротивлялся с ожесточением. Еще раз заста­
вил я себя принять деловитый, почти иронический
тон.
—
И эту приличную сумму в ы . . . вы предоставили бы
в мое распоряжение?
—
За вашу помощь и немедленный отъезд.
—
Вы знаете, что я, таким образом, теряю свою
пенсию?
—
Я возмещу вам ее.
—
Вы говорите очень определенно. . . Но я хотел бы
еще больше определенности.
Какую сумму имели вы
в виду, в качестве гонорара?
—
Двенадцать тысяч гульденов, с выплатой по чеку
Э Амстердаме.
Я задрожал... задрожал... от гнева и . . . и от восхи­
щения. Все она расчитала, и сумму, и способ платежа,
принуждавший меня к отъезду; она меня оценила и купила,
не зная меня, распорядилась мной в предвидении своей
власти. Я был бы рад дать ей пощечину... Но, когда
за

я поднялся, дрожа — она тоже встала — я посмотрел ей
прямо в глаза, взглянул на этот плотно сжатый рот, не
желавший просить, на этот надменный лоб, не желавший
склониться, мной вдруг овладела. • .
овладела. . • какая-то
жажда насилия. Должно быть, и она это почувствовала,
потому что высоко подняла брови, как делают, когда хотя!
осадить навязчивого человека — между нами сверкнула
открытая вражда. Я знал, что она ненавидит меня, потому
что нуждается во мне, а я ее ненавидел за то. •• за то,
что она не хотела просить. В эту секунду, в эту един­
ственную секунду молчания мы в первый раз говорили
друг с другом вполне откровенно. Потом, словно липкий
гад, заползла мне в душу мысль, и я сказал... сказал ей...
Но подождите, так вы неправильно поняли бы, что
я сделал . . • что сказал • . . мне нужно сначала объяснить
вам, как . . . как зародилась во мне эта безумная мысль • ..
Опять тихонько звякнул в темноте стакан. И голос
сделался более возбужденным.
—
Не думайте, что я хочу извиняться, оправдаться,
обелить себя... Но вы без этого не поймете... Не знаю,
был ли я когда-нибудь хорошим человеком . . . но, кажется,
помогал я всегда о х о тн о . . . это была ведь единственная
радость в моей собачьей жизни, когда я, пользуясь кру­
пицей науки, уцелевшей у меня в голове, спасал какую-
нибудь тлеющую искорку жизни . . . я чувствовал себя тогда
маленьким б о г о м . . • Право, эго были мои лучшие минуты,
когда приходил этакий желтый парнишка, посиневший от
страха, с змеиным укусом на вспухшей ноге, заранее
выл, чтобы ему не отрезали ногу, и я умудрялся спасти
его. Я проводил долгие часы в пути, чтобы посетить
Амок 8 л.
33

лежащую в лихорадке женщину; случалось мне оказывать
и такую помощь, какой ждала от меня сегодняшняя посе­
тительница— еще в Европе, в клинике. Но тогда я чув­
ствовал, что я кому-то нужен, тогда я знал, что спасаю
кого-то от смерти или от отчаяния — а это и нужно
самому помогающему, это сознание, что ты нужен другому.
Но эта женщина — не знаю, могу ли объяснить вам
это — волновала, раздражала меня с той минуты, когда
вошла в мой дом, словно мимоходом, вызывала своим
высокомерием на сопротивление, будила во мне все — как
бы это сказать . . . будила все подавленное, все скрытое,
все низменное. Меня сводило с ума то, что она разы­
грывала леди и с холодной неприступностью предлагала мне
сделку, когда речь шла о жизни и смерти. И затем . . .
затем. . . в конце концов, от игры в гольф не становятся
ведь беременными... я знал . . . т. е. я должен был вдруг
с ужасающей ясностью представить себе — это и была та
мысль — с ужасающей ясностью представить себе, что эта
спокойная, эта надменная, эта холодная женщина, презри­
тельно поднявшая брови над своими стальными глазами,
когда я, только для протеста . . . да, почти негодующе взгля­
нул на нее, что она два или три месяца назад, разгоря­
ченная, каталась по постели с мужчиной, голая, как зверь,
и, может быть, стонала от наслаждения, и тела их впива­
лись друг в друга, как их губы ... Вот это, вот это и была
обжигавшая меня мысль, когда она посмотрела на меня
с таким высокомерием, с такой неприступной холодностью,
словно английский офицер. . . и тогда, тогда все напрягалось
во мне... и я обезумел от мысли унизить ее... с этого
мгновенья я видел сквозь платье ее голое тело. . . с этого
мгновенья я только и жил мыслью овладеть ею, вырвать
стон из ее жестоких губ, видеть эту холодную, эту гордую
женщину в порыве сладострастия, как тот другой, которого
34

я не знал. Э^о... это я и хотел вам объяснить... Каи я пн
опустился, я, как врач, никогда не пытался злоупотреблять
своим положением. . . но на этот раз это ведь не была
похоть, в этом не было ничего сексуального, я roeopiô
правду. . . я ведь не стал бы отпираться. . . только страст­
ное желание победить ее гордость . . . стать ее господином,
как мужчина. . . Я, кажется, уже говорил вам, что высоко­
мерные, холодные на вид женщины всегда имели надо мной
особую власть . . . но теперь, теперь к этому прибавлялось
еще то, что я уже семь лет не имел белой женщины, что
я не знал сопротивления. . .
Здешние девушки, эти
щебещущие изящ ные зверьки, дрожат ведь от благогове­
ния, когда их берет белый человек, «господин»... они
расплываются в смирении, всегда доступны, всегда готовы
отдаться со своим тихим гортанным см ехо м... но именно
Эта покорность, эта рабская угодливость и отравляет все
наслаждение. . . Понимаете ли вы теперь, понимаете ли вы,
как ошеломляюще подействовало на меня внезапное
появление этой женщины, полной презрения и ненависти,
застегнутой на все пуговицы и в то же время дразнившей
своей тайной и отягченной недавней страстью. . . когда
подобная женщина дерзко входит в клетку такого мужчины,
такого одинокого, изголодавшегося, отрезанного от всего
мира полузверя... Это ••• вот это я хотел вам только
сказать, чтобы вы поняли все остальное. . . поняли то, что
теперь произошло.
Итак. . . полный какого-то злого
желания, отравленный мыслью о ней, голой, чувственной,
отдающейся, я словно сжался весь в комок и напустил на
себя равнодушный вид. Я холодно произнес: — Двенадцать
тысяч гульденов?. . . нет, это меня не удовлетворяет.
Она взглянула на меня, немного побледнев. Вероятно,
она уже догадывалась, что мой отказ вызван не денежной
алчностью. Но все же она сказала:
3*
36

—
Сколько же вы хотите?
Я больше не желал говорить спокойным тоном.
—
Будем играть в открытую. Я не делец... не бед­
ный аптекарь из Ромео и Джульетты, продающий яд за
презренное зо л о то . . . я представляю собой скорее противо­
положность делового человека. . . этим путем вам не удастся
достигнуть желаемого.
—
Так вы не хотите это сделать?
—
За деньги — нет.
На миг между нами воцарилась тишина. Было так
тихо, что я в первый раз услышал ее дыхание.
—
Чего же вы еще можете хотеть?
Теперь я больше не владел собой.
—
Во-первых, я хочу, чтобы в ы . . . чтобы вы не обра­
щались ко мне, как к торговцу, а как к человеку. Чтобы
вы, если вам нужна пошощь, н е . . • совали сейчас ваши
гнусные деньги... а попросили • . .
попросили меня, как
человека, помочь вам, как человеку. . . Я не только врач,
у меня не только приемные часы... у меня бывают
и другие часы. . . может быть, вы пришли в такой
час...
Она минуту молчит. Потом ее рот слегка кривится,
дрожит и быстро произносит:
—
Значит, если бы я вас попросила... тогда вы
сделали бы это?
—
Вот вы уже опять хотите заключить со мной сделку,
вы согласны попросить только в том случае, если я сна­
чала обещаю. Сначала вы должны меня попросить, тогда
я вам отвечу.
Она высоко закидывает голову, как горячая лошадь;
С гневом смотрит она на меня.
—
Нет, я не стану вас просить. Лучше погибнуть.
Тут мною овладевает гнев, красный, безумный гнев.
И

—
Тогда я требую, если вы не хотите просить. Я
думаю, мне не нужно выражаться яснее — вы знаете, чего
я от вас хочу. Тогда, тогда я вам помогу.
На миг она остолбенела. Потом — о, я не могу, не
могу передать, как ужасно это было — потом ее черты
нахмурились, и йотом. . . потом она вдруг расхохоталась. . .
с нескрываемым презрением расхохоталась мне прямо *
в лицо... с презрением, которое уничтожило меня...
и в то же время еще больше опьянило. .. рто было
похоже на взрыв, внезапный, раскатистый, м ощ ны й. . .
такая чудовищная сила чувствовалась в этом презритель­
ном смехе, что я •..
да, я готов был упасть на колени
и целовать ее ноги. Это продолжалось одно мгновенье. • .
словно молния; у меня был огонь во всем теле... вдруг
она повернулась и быстро пошла к двери.
Я невольно хотел пойти за ней . . . просить прощения. . .
умолять ее . . . моя сила была ведь совсем сломлена. . . но
она еще раз обернулась и сказала. . . и это звучало, как
приказ:
—
Не смейте итти за мной или наводить справки. . .
Вам пришлось бы раскаяться.
В этот же миг за ней захлопнулась дверь.
Снова пауза. Снова м ол чание. . . Снова неумолчное
журчание, словно от струящегося лунного света. И,
наконец, опять его голос.
—
Хлопнула дверь . . . но я стоял, не двигаясь с места. . .
я был словно загипнотизирован ее приказом. . . я слышал,
как она спускалась по лестнице, как закрылась входная
дверь. . . я слышал все, и вся моя воля устремилась ей
37

вслед•,. чтобы ее... я не знаю, что. . . чтобы позвать ее
назад, или ударить, или задушить. . . но только за не й . . .
за н е й . . . Но что-то удерживало меня. Мои члены были
словно парализованы электрическим ударом. . . я был
поражен, поражен в самую душу убийственной молнией
ее взора... Я знаю, что этого не объяснить и не рас­
сказать . . . это может показаться смешным, но я все стоял
и стоял . . . прошло несколько минут, может быть — пять,
может б ы ть — десять, прежде чем я мог отделить ногу от
земли...
Но как только я ступил ногой, я уже снова весь горел
и готов был бежать. .. в миг слетел я с лестницы. .. Она
могла ведь пойти только по улице, ведущей к станции. . .
я бросаюсь в сарай за велосипедом, вижу, что забыл
ключ, срываю засов, бамбук трещит и разлетается
в щепы. И вот я уже на велосипеде и несусь ей вдо­
гонку . . . я должен. . . я должен догнать ее, прежде
чем она сядет в автомобиль. . . я должен говорить
с ней /..
Я мчусь, оставляя за собой облака пы л и. . . теперь
только я вижу, как долго я простоял в оцепенении. . .
т а м . . . на повороте в лесу, перед самой станцией я вижу
ее, идущую торопливым твердым шагом, в сопровождении
б о я . . . Но и она, несомненно, заметила меня, потому
что говорит что-то бою, и тот останавливается, а она
идет дальше одна. . . Что она задумала? Почему хочет
быть одна?. . . Может быть, она хочет поговорить со
мной так, чтобы он не слышал?... Яростно, нажимаю я
на педали. . . Вдруг что-то бросается сбоку передо мной
на дорогу... это бой... я едва успеваю рвануть велосипед
в сторону и лечу на землю...
Встаю с ругательствами. . . невольно заношу кулак,
чтобы дать болвану тумака, но он легко уверты вается...
28

Встряхиваю свой велосипед, собираясь снова вскочить на
н е г о . . . Но подлец опять тут-как-тут, хватается за велоси­
пед и бормочет на ломаном английском языке: — Топ
remain here.
Вы не жили в тропиках. . . Вы не знаете, какая это
дерзость, когда такой желтокожий бездельник хватается
за велосипед белого «господина» и ему, «господину», при­
казывает оставаться на месте. Вместо ответа, я заезжаю
ему кулаком в физиономию. . . он отшатывается, но все-
гаки держит велосипед. . . его глаза, узкие трусливые глаза,
широко раскрыты и полны рабского страха. . . но он дер­
жит руль, держит его чертовски крепко... — You remain
here,—бормочет он еще раз. К счастью, при мне не было
револьвера, а то я непременно пристрелил бы мальчишку.
— Прочь, каналья!—прорычал я. Он глядит на меня, весь
согнувшись, но не отпускает руля. Я наношу ему новый
удар по голове, он все еще не отпускает. Тогда я при­
хожу в ярость.. . я вижу, что ее уже нет, может быть,
она уже уехала. . . я закатываю ему настоящий боксер­
ский удар под подбородок, сшибающий его с н о г . . .
Теперь велосипед опять в моем распоряжении. . . всакиваю
в седло, но машина не идет. . . во время борьбы погнулась
спица. . . Дрожащими руками я пытаюсь выпрямить е е . . .
Ничего не выходит..,
тогда я швыряю велосипед на
дорогу рядом с негодяем, который встает, весь в крови,
и уходит в сторону... И тогда — нет, вы не можете
понять, каким смешным и позорным считается там, если
европеец. . . словом, я не соображал уже, что делал. . .
у меня была только одна мысль: бежать за ней, догнать
е е . . . и я пустился бежать, бежал, как сумасшедший, по
деревенской улице мимо лачуг, где желтый сброд в изум­
лении теснился у дверей, чтобы видеть, как бежит белый
человек, как бежит доктор.

.Обливаясь потом, добрался я до станц ии ... Мой пер­
вый вопрос был : — Где автомобиль?. . .
—
Только что
уехал... — С удивлением смотрели на меня люди — я дол­
жен был показаться им сумасшедшим, когда прибежал
мокрый и покрытый грязью, и еще издали выкрикивал
свой вопрос. . . На улице за станцией я вижу клубящийся
белый дымок автомобиля. . . ей удалось удрать. . . удалось,
как должно удаваться все ее твердым, жестоким расче­
там ...
Но бегство ей не поможет. . . В тропиках нет тайн
между европейцами. . . один знает другого, всякая мелочь
выростает в событие. . . Не напрасно простоял шоффер
целый час перед правительственным бенгало. . . через не­
сколько минут я знаю все... Знаю, кто она. . . что живет
она внизу в . . . ну, в областном городе в восьми часах
езды отсюда по железной дороге... что она . . . ну, скажем?
жена крупного коммерсанта, безумно богата, из хорошей
семьи, англичанка. . . знаю, что ее муж пробыл теперь
пять месяцев в Америке и в ближайшие дни должен при­
ехать, чтобы взять ее с собой в Европу...
Но она — и эта мысль, как яд, сжигает меня — она не
больше двух или трех месяцев в положении.
До сих пор я мог еще быть понятным для вас...
может быть, только потому, что до этого момента сам еще
понимал с еб я. . . сам, как врач, ставил диагноз своего
состояния. Но тут мной словно овладела лихорадка. . . я
потерял способность управлять собой. . . т . е. я ясно созна ­
вал, как бессмысленно было все, что я делал, но я не
имел больше власти над собой... я больше не понимал
самого се бя. . . я, как безумный, бежал вперед, видя перед
40

собой только одну цель./ . Впрочем, подождите... я по­
стараюсь сделать это более понятным для в а с . . . Знаете
вы, что такое «амок»?
—
Амок?.. . что -то припоминаю.. . Эт<> род опьянения
у малайцев...
—
Эт(> больше чем опьянение. . . это бешенство,
напоминающее собачье. . . припадок бессмысленной, крово­
жадной мономании, который нельзя сравнить ни с каким
другим видом алькогольного отравления. . . во время сво­
его пребывания там, я сам наблюдал несколько случаев —
когда дело идет о других, мы всегда очень рассудительны
и деловиты — но мне так и не удалось выяснить ужасной
и таинственной причины этой болезни. . . Она находится
в какой-то связи с климатом, с этой душной, сгущенной
атмосферой, которая, как гроза, давит на нервы, пока,
наконец, они больше не выдерживают. . . Итак, я говорил
об амоке. . . да, амок — вот, как это бывает: какой-нибудь
малаец, человек простой и добродушный, сидит и тянет
свою водку. . . сидит, отупевший, равнодушный, вялы й. . .
как я сидел у себя в комнате. . . и вдруг вскакивает, хва­
тает кинжал и бросается на улицу. . . и бежит все вперед
и вперед.. . сам не зная, куда. . . Кто бы ни попался ему
на дороге, человек или животное, он убивает его своим
«крисом», и вид крови еще больше разжигает е г о . . .
Пена выступает у него на губах во время бега, он воет,
как дикий звер ь. . . и бежит, бежит, бежит, не смотрит
ни направо, ни налево, бежит, со своим резким криком и
с окровавленным «крисом» в руке, по своему ужасному
неуклонному пу т и . . . Люди в деревнях знают, что нет
силы, которая могла бы остановить гонимого амоком • . .
они кричат, предупреждая других, при его приближении:
«Амок! Амок!», и все обращается в бегство . . . а он бе­
жит, не слыша, не видя, убивая встречных . . . пока его
41

не пристрелят, как бешеную собаку, или он сам не рух­
нет, с пеной у рта.. .
Я видел это раз из окна своего бенгало . . . это было
жуткое зрелищ е. . . но только благодаря тому, что я это
видел, я понимаю самого себя в те дни... потому что
точно так же, с тем же ужасным, обращенным вперед
взором, с тем же бешенством, ринулся я . . . вслед за этой
женщиной. . . Я не знаю теперь, как я все это проделал,
с такой чудовищной, безумкой быстротой мелькало все
мимо меня : . . Через десять минут, нет, что я говорю,
через пять, через д в е . . . после того как я узнал все под­
робности об этой женщине, се имя, адрес, историю ее
жизни, я мчался уже на одолженном мне велосипеде домой,
швырнул в чемодан костюм, захватил денег и уехал в
экипаже на железнодорожную станцию . . . уехал, не пре­
дупредив районного чиновника. . . не назначив себе заме­
стителя, бросив дом на произвол судьбы . . . Вокруг меня
столпились слуги, изумленные женщины о чем-то спра­
шивали меня, но я не отвечал, даже не обернулся. . .
уехал на железную дорогу и первым поездом пустился в
город. .. Прошло не больше часа с того мгновенья как
эта женщина вошла в мою комнату, а я успел уже раз­
бить всю свою жизнь и мчался, гонимый амоком, в пу­
стоту . ..
Я мчался вперед, готовый головой пробивать стены . . .
в шесть часов вечера я приехал . . . в десять минут седь­
могоябылунеевдомеивелелдоложитьосебе...Это
было . . . вы понимаете
..
.
самое бессмысленное, самое
глупое, что я мог сделать . . . но гонимый амоком бежит
с незрячими глазами, он пе видит, куда бежит . . . Че­
рез несколько минут слуга вернулся. . . вежливый и
холодный. . . госпожа плохо себя чувствует и не может
меня принять.. .
42

Я вышел, шатаясь . . . Целый час я бродил вокруг
дома, в безумной надежде, что она пошлет за м н о й . . .
лишь затем я занял номер в Странд-Отеле и потребовал
себе в комнату две бутылки виски . . . этот виски и двой­
ная доза веронала помогли мне . . . я, наконец, уснул . . . и
Этот тяжелый, мутный сон был единственной передышкой
в этой скачке между жизнью и смертью.
Прозвучал колокол— два твердых, полновесных удара,
долго вибрировавших в мягком, почти неподвижном воз­
духе, и постепенно угасших в тихом неумолчном журча­
нии, долетавшем пз-под киля и все время сопровождавшем
возбужденную речь рассказчика. Человек, сидевший во
мраке против меня, как будто вздрогнул, и слова его пре­
секлись. Я опять услышал, как рука тянется к бутылке,
услышал тихое бульканье. Потом, несколько успокоившись,
он более твердым голосом начал:
—
То, что последовало с этого момента, я едва ли
сумею вам передать. Теперь я думаю, что тогда у меда
была лихорадка, во всяком случае, я был в состояние
крайнего возбуждения, граничившего с безумием— человек,
гонимый амоком, как я вам говорил. Но не забудьте, что
я приехал во вторник ночью, а в субботу, как я успел
узнать, должен был прибыть, пароходом из Иокогамы, ее
супруг; следовательно, оставалось только три дня, три
коротких дня, чтобы решить вопрос и оказать ей помощь.
Поймите: я знал, что должен оказать ей немедленную
помощь, и не мог поговорить с ней. И именно эта потреб­
ность просить прощения в моем смешном, необузданном
поведении и разжигала меня дальше. Я знал, как драго­
ценно каждое мгновенье, знал, что для нее это вопрос
43

жизни и смерти, и все-таки не имел возможности шепнуть
ей словечко, подать ей какой-нибудь знак, потому что она
была напугана моим неистовым и нелепым преследова­
нием. Это было... да, подождите... как бывает, когда
один бежит предостеречь другого, что его хотят убить, а
тот принимает его самого за убийцу и бежит вперед,
навстречу своей гибели. . . она видела во мне только
гонимого амоком, который преследует ее, чтобы унизить,
а я ... в этом и была вся ужасная бессмыслица... я
больше и не думал об этом . . . я был в конец уничтожен,
хотел только помочь ей, быть ей полезным . . . я пошел
бы на убийство, на преступление, чтобы ей помочь. . .
Но она, она этого не понимала. Когда я утром проснулся
и сейчас же побежал опять к ее дому, у дверей стоял
бой, тот самый бой, которого я ударил в лицо, и как
только издали заметил меня — несомненно, он поджидал
меня — ои проворно юркнул в дверь. Возможно, что он
Это сделал только для того, чтобы предупредить о моем
приходе . . . возможно
...
ах, эта неизвестность, как мучит
она меня теперь ! . . . может быть, тогда все было уже под­
готовлено для моего приема . . . но в тот миг, когда я его
увидел и вспомнил о своем позоре, тогда я опять потерял
всякую решимость еще раз повторить свой в и зи т. . . У
меня дрожали колени. Перед самым порогом я повернулся
и ушел . . . ушел в ту минуту, когда она, может быть, в
не меньшей муке ждала меня.
Теперь я совсем уже не знал, что делать в этом чужом
городе, который пугал и угнетал меня . . . Вдруг у меня
блеснула мысль; в тот же миг я окликнул экипаж, поехал
к тому самому вице-резиденту, которому я тогда оказал
помощь у себя на станции, и велел о себе доложить. . .
В моем внешнем виде было, вероятно, что-то странное,
потому что он посмотрел на меня как-то испуганно, н в
44

его вежливости сквозило беспокойство . . . повидимому, он
тогда уже отгадал во мне человека, гонимого амоком . . .
Я решительно заявил ему, что прошу перевести меня
в город, так как не могу больше выдержать на моем
посту. . . я должен переехать немедленно . . . Он взглянул
на меня . . . не могу вам передать, как он на меня взгля­
нул . . . ну, примерно, так, как смотрит врач на боль­
ного ...
—
У вас нервы не выдержали, милый доктор,—
сказал он затем, — я
это прекрасно понимаю. Ну, это
можно будет как-нибудь устроить, подождите только не­
много . . . скажем, недели четыре.. . мне нужно сначала
подыскать вам заместителя. — Не могу ждать ни единого
дня,—ответил я. Он опять взглянул на меня этим стран­
ным взглядом. — Нужно потерпеть, доктор,—серьезно ска­
зал он, мы не можем оставить станцию без врача. Но
обещаю вам, что сегодня же займусь этим. — Я стоял перед
ним со стиснутыми зубами—в первый раз я ясно, ощу­
тил, что я продавшийся человек, раб. Во мне уже наки­
пало упрямое сопротивление, но он, светский и ловкий,
опередил м е н я : — Вы отвыкли от людей, доктор, а это
тоже своего рода болезнь. Мы тут все удивлялись, почему
вы никогда не приезжаете, никогда не берете отпуска.
Вы нуждаетесь в обществе, в развлечениях. Приходите,
по крайней мере, сегодня вечером, — сегодня прием у
губернатора, вы встретите всю колонию, а многие давно
уже хотели познакомиться с вами, часто осведомлялись
о вас и высказывали пожелания, чтобы вы перебрались
сюда.
Последние его слова поразили меня. Осведомлялись обо
мне? Не она ли? Я сразу словно переродился и, поблаго­
дарив вице-резидента самым вежливым образом за при­
глашение, обещал быть пунктуальным. И я был точен,
даже слишком точен. Нужно ли мне говорить вам, что,

гонимый "своим нетерпением, я первый явился в огромный
зад правительственного здания н стал ждать; безмолвные
желтокожие слуги сновали туда и сюда, мягко ступая бо­
сыми ногами и, как мерещилось моему помраченному со­
знанию, посмеивались за моей спиной. В течение четверти
часа я был единственным европейцем среди этой бесшум­
н о й толпы и настолько ушел в себя, что слышал только
тиканье часов в своем жилетном кармане. Наконец, при­
шли два - три чиновника со своими семьями, а затем
подвился и сам губернатор, вступивший со мною в про­
должительную беседу; я внимательно слушал его и, как
мне казалось, удачно отвечал, п о к а . . . пока мной не овла­
дела вдруг какая-то необъяснимая нервность, я потерял
самообладание и стал говорить невпопад. Я стоял спиной
к входной двери зала, но сразу почувствовал, что вошла
она, что она уя;е здесь. Я не мог бы объяснить вам, как
возникла во мне эта смутившая меня уверенность, но,
говоря с губернатором и прислушиваясь к звуку его слов,
я в то же время ощущал где-то за собой ее присутствие.
К счастью, губернатор вскоре окончил разговор — мне
кажется, Ито если бы он не отпустил меня, я все равно,
пренебрегая вежливостью, обернулся бы, так сильно было
Это странное напряжение моих нервов, так мучительно
хотелось мне оглянуться. И, действительно, не успел я
повернуться как увидел ее на том самом месте, где мы­
сленно представил себе ее. На ней было желтое бальное
платье, оставлявшее обнаженными прекрасные узкие
плечи, сверкавшие, как матовая слоновая кость. Она раз­
говаривала, стоя среди группы гостей. Она улыбалась, но
мне показалось, что я уловил на ее лице какое-то напря­
жение. Я подошел ближе—она не могла меня видеть или
не хотела видеть — и смотрел на эту улыбку, любезную
и вежливую, игравшую на тонких губах. И эта улыбка
46

снова опьяняла меня, потому что о н а . . . ну, потому что
я знал, что это ложь, искусство, техника, шедевр при­
творства. Сегодня среда, мелькнуло у меня в голове,
в субботу приходит пароход, на котором едет ее м у ж , . ,
как может она так смеяться, так . . . так уверенно, так без­
заботно смеяться и лениво играть веером, вместо того,
чтобы скомкать его от волнения? Я .. . я, чужой. . . я
дрожал уже два дня с того часа... я, чужой, переживал
за нее ее боязнь, ее ужас, со всеми эксцессами расходив­
шегося чувства. . . а она явилась на бал и улыбалась,
улыбалась, улыбалась . . .
Где-то позади заиграла музыка. Начались танцы. Пожи­
лой офицер пригласил ее, она, извинившись , оставила
круг своих знакомых и прошла под руку с ним мимо меня
в другой зал. Когда опа заметила меня, внезапная судо­
рога пробежала по ее лицу — но только на секунду, потом
она вежливо кивнула мне, удостоив узнать меня, как слу­
чайного знакомого, прежде чем я успел решить, покло­
ниться мне или нет.
—
Добрый вечер, доктор. — Миг, и она
ушла. Никто не мог бы разгадать, что было скрыто
в этом серо-зеленом взгляде, и я, я сам этого не знал.
Почему она поклонилась... почему вдруг узнала меня?...
Была ли это самозащита, или шаг к примирению, или
просто следствие неожиданности? Не могу вам изобразить,
в каком я находился волнении, во мне все всколыхнулось
и готово было вырваться наружу. Я смотрел на нее,
спокойно вальсирующую в объятиях офицера, с холодным
и беспечным выражением на лице, а я ведь знал, что
она... что она, также, как и я, думала только о том...
только о то м . . . что между нами двумя среди всей этой
толпы была ужасная тайна. . . а она вальсировала. . . в эти
секунды моя боязнь, мое страдание и восхищение были
страстнее, чем когда-либо. Не знаю, наблюдал ли кто-
♦Т

нибудь за мной, но , несомненно, я свопм поведением выда­
вал гораздо больше чем она хотела скрыть — я не мог
заставить себя смотреть в другом направлении, я должен
был. . . да, я должен был смотреть на нее, я пожирал ее
глазами, я издали впивался в ее невозмутимое лицо, следя,
не уронит ли она маску, хотя бы на миг. Она, несомненно,
чувствовала на себе этот упорный взор, и ей было не­
приятно. Возвращаясь под руку со своим кавалером, она
сверкнула на меня глазами повелительно, словно прика­
зывая уйти. Уже виденная мною однажды складка гордого
гнева снова прорезала ее лоб. . .
Но... но . . . я ведь уже говорил вам... меня гнал
амок, я не оглядывался ни вправо, ни влево. Я мгновенно
понял ее — этот взгляд говорил: не возбуждай внимания!
владей собой — я узнал, что о на . . . как бы это выразить?..
что она требовала от меня корректного поведения, здесь,
в общественном за л е . . . я понимал, что уйди я теперь
домой, я мог бы завтра суверенностью расчитывать быть
принятым ею . . . Она хотела только избегнуть здесь бро­
сающейся в глаза интимности с моей стороны. . . я знал,
что она — и с полным основанием
—
боится какой-нибудь
моей неловкой выходки... Вы .видите... я узнал все,
я понял этот повелительный серый взгляд, н о . , .
но, это
было свыше моих сил, я должен был говорить с нею.
Итак, я, шатаясь, направился к группе, среди которой она
стояла, разговаривая, и присоединился к этому немного­
численному кружку, хотя знал лишь немногих из присут­
ствовавших. . . я хотел слышать , как она говорит, но избе­
гал, точно побитая собака, ее .взгляда, изредка так холодпо
скользившего по мне, словно я был холщовой портьерой/
к которой прислонялся, или воздухом, который слегка эту
портьеру колыхал. Но я стоял в ожидании слова от нее,
какого-нибудь знака примирения, стоял, не сводя с нее
4*

глаз, среди общего разговора. Безусловно, это должно
было уже обратить на себя внимание, безусловно, потому
что никто не сказал мне слова; и она страдала от моего
нелепого поведения.
Долго ли я так простоял, я не зпаю . . . может быть,
целую вечность... я но мог разорвать этих чар, сковы­
вавших мою волю... Но она больше нс могла выдержать...
Внезапно она повернулась со свойственной ей восхити­
тельной непринужденностью к мужчинам н сказала:— Я не­
много утомлена... хочу сегодня раньше лечь... Спокой­
ной ночи! — И вот она уже проплыла мимо меня, едва
кивнув головой. Я успел еще заметить складку на ее лбу,
а потом видел уже только спину, белую, холодпую, обна­
женную спину. Прошли мгновенья, прежде чем я понял,
что она ушла... что я больше но увижу ее, не смогу
говорить с пей в этот вечер, в этот последний вечер, когда
еще возможно спасени е.. . итак, я стоял, окаменев на месте»
пока не понял всего... а тогда... тогда...
Однако, подождите.. . подождите. Так вы не поймете
всей бессмысленности, всей глупости моего п о с ту п к а. ..
сначала я должен описать вам все место действия«. ,
Это
было в большом зале правительственного здания, в огром­
ном зале, залитом светом и почти пустом . . пары ушли
танцовать, мужчины — играть в к ар т ы . .. только по углам
болтали небольшие kjt4kii . . . итак, зал был пуст, малейшее
движение бросалось в глаза при ярком свете люстр. . . и она
медленно, легкой походкой, шла по этому огромному залу,
изредка величественно отвечая на поклоны . . она шла
с этим высокомерным, невозмутимым спокойствием, кото­
рое так восхищало меня в пей... Я . . . я оставался на
месте, как я вам уже говорил. Я был словно парализован
до того мгповенья, когда понял, что она уходит. . . и тогда,
когда это понял, она была уже на другом конце зала
49

у самого выхода... Тогда... о, я до сих пор стыжусь
вспоминать об этом . ,
тогда что-то вдруг толкнуло меня,
и я побежал«—вы слышите: я побежал..
я не шел,
а бежал за ней, и стук моих каблуков громко отдавался
от стен зала. . . я слышал свои шаги, видел удивленные
взгляды, обращенные на меня. . . я сгорал от стыда. . .
я уже во время бега сознавал свое безумие. . но я не
мог .. не мог вернуться на место. . . я догнал ее у две­
рей ... Она обернулась... ее глаза серой сталью вонзи­
лись в меня, ноздри дрожали от г н е в а . . я только собрался
что-то пробормотать. . . как о н а .
..
как она. . . вдруг громко
рассмеялась. . . звонким, беззаботным, искренним смехом
и произнесла. . . так громко, что все могли слышать . . .
—
Ах, доктор, теперь только вы вспомнили о рецепте для
моего мальчика... ах, эти люди науки !...
—
Стоявшие
вблизи добродушно засмеялись. . . я понял, был поражен—
как мастерски спасла она положение!... Порывшись в бу­
мажнике, я наскоро вырвал из блок-нота чистый листок...
она спокойно взяла его и . . . ушла . . . поблагодарив меня
еще раз холодной улыбкой. . . В первый миг я чувствовал
себя хорошо . . . я видел, что она искусно загладила не­
ловкость моего поступка, спасла положение. . . но тут же
я понял, что для меня все потеряно, что эта женщина
ненавидит меня за мою нелепую горячность. . . ненавидит
больше смерти. . . понял, что могу сотни раз подходить
к ее двери, и она будет отгонять меня, как собаку.
Шатаясь, шел я по залу... я чувствовал, что на меня
смотрят. . . у меня был, вероятно, страшный вид. . . Я
пошел в буфет, выпил подряд две, т р и . . . четыре рюмки
коньяку . . . это спасло меня от обморока. . . нервы больше
не выдерживали, они словно оборвались. . . Потом я
выбрался через боковой выход,тайком,как злоумышленник...
Ни за какие блага в мире не прошел бы я опять по тому
50

залу, где стены еще хранили отзвук ее смеха. . . я
пошел... точно не знаю, куда д пошел. .. в какие-то
кабаки. . . и напилей, напился, как человек, который хочет
все забыть... но . . . но мне не удалось одурманить себя...
этот смех отдавался во мне, резкий и злобный. . . этот
проклятый смех' я никак не мог заглуш ить. . . Потом я
бродил по гавани... револьвер я оставил в отеле, а то
непременно бы застрелился. Я больше ни о чем и не
думал, и с одной этой мыслью пошел домой. . . с мыслью
о левом ящике комода, где лежал мой револьвер . . . с одной
этой мыслью.
Если я тогда не застрелился . . . то, клянусь вам, это
была не трусость... для меня было бы облегчением спу­
стить уже взведенный холодный куро к. . . но, как бы объ­
яснить это в а м . . . я чувствовал, что на мне еще лежит
долг ... да, тот долг помощи, тот проклятый долг... меня
сводила с ума мысль, что я могу еще быть полезен ей,
что я нужен ей, у ж е . . . это было, ведь, утро четверг^,
а в субботу... я ведь говорил вам... в субботу должен
был притти пароход, и я знал, что эта женщина, эта
надменная, гордая женщина, не переживет своего позора
перед мужем и перед светом. . . О, как мучили меня мысли
о бессмысленно потерянном драгоценном времени, о моей
безумной опрометчивости, сделавшей невозможной свое­
временную по м о щ ь . . . часами, часами, клянусь вам, ходил
я взад и вперед по комнате и ломал себе голову, стараясь
найти способ приблизиться к ней, исправить свою ошибку,
помочь е й . . . Что она больше не допустит меня к себе,
было для меня совершенно яс н о . . . я всеми своими
фибрами ощущал еще ее смех и гневное вздрагивание ее
ноздрей. . . часами, часами метался я по своей узкой
комнате. . . был уже день, время приближалось к полу­
дню...
*1
4*

И вдруг меня толкнуло к столу. . . я выхватил пачку
почтовой бумаги и начал писать е й . . . писать обо всем...
визгливое, собачье письмо, в котором я просил у нее
прощения, называл себя сумасшедшим, преступником . . .
в котором я умолял ее довериться м н е. . . Я обещал
исчезнуть в тот же час из города, колонии, даже со свету,
если бы она этого пожелала. . . лишь бы она простила
мне и поверила и позволила помочь ей в этот послед­
ний, роковой час... Я исписал двадцать страниц... Это
было безумное, невероятное письмо, похожее на горячеч­
ный бред. Когда я поднялся из-за стола, я был весь
в п о ту . . . комната плыла перед глазами, я должен был
выпить стакан в о д ы . . . тогда лишь попытался я перечи­
тать письмо, но мне стало страшно при первых же сло­
вах . . . дрожащими руками сложил я его и собирался уже
положить в конверт. . . и вдруг меня осенило. Я нашел
истинное, решающее слово. Еще раз схватил я перо и
приписал на последнем листке: «Я жду здесь, в Странд-
Отеле вашего прощения. И если до семи часов не получу
ответа, я застрелюсь».
После этого, я позвонил бою и велел ему отнести
письмо. Наконец-то, было сказано все!
Возле нас что-то зазвенело и покатилось — неосторож­
ным движением он опрокинул бутылку с виски. Я слышал,
как его рука шарила по палубе и, наконец, схватила
пустую бутылку; широким взмахом бросил он ее в море.
Несколько минут его голос молчал, потом он продолжал еще
более лихорадочно, еще более возбужденно и торопливо.
—
Я больше не верю ни во что... для меня нет ни
неба, ни ада... а если и есть ад, то я его небоюсь—он

не может быть ужаснее тех часов, которые я пережил
от полудня до в еч ер а» . . Вообразите маленькую комнату,
нагретую солнцем, все более накаляемую его полуденным
жаром. . . комнатку, где есть только стол, стул и кро­
вать . . . на этом столе —ничего , кроме часов и револьвера,
а за столом — человек . . . неподвижный и не сводящий
взора с секундной стрелки часов. . . человек, который все
в р ем я. . . все, слышите, все время, три часа подряд смотрит
на белый круг циферблата и на маленькую стрелку, с ти­
каньем бегущую по этому кругу... Так... так . . . провел
я этот день, все ждал, ждал. . . но делал это так, как
делает что-нибудь гонимый амоком, бессмысленно, тупо,
с безумным, прямолинейным упрямством.
Ну... я не стану описывать вам эти часы... это не
поддается описанию . . . я и сам ведь не понимаю теперь,
как можно было это пережить, нс... не сойдя с ума•..
Итак.. ,
в двадцать две минуты четвертого. . . я знаю
точно, потому что смотрел ведь на ч а сы . . . раздался
внезапный стук в дверь. . . Я вскакиваю. . . вскакиваю,
как тигр, бросающийся на добычу, одним прыжком ока­
зываюсь у двери, распахиваю е е . . . в коридоре испуганный
маленький китайченок с запиской. Я выхватываю бумажку
у него из рук, и он сейчас же исчезает.
Разворачиваю записку, хочу прочесть... п не могу...
красные круги плывут передо м н о й .. . подумайте об этой
муке... наконец, наконец я получил от нее ответ... а тут
все прыгает и пляшет перед моими глазами... я окунаю
голову в воду.. • становится лучше . . . Снова берусь я за
записку и читаю:
«Поздно 1 Но ждите дома. Может быть, я вас еще
позову». .
Подписи нет. Бумажка измятая, отор!анпая от какого
нибудь старого объявления. . . торопливые, набросанные
»

карандашом стро ки. . . я не знал сам, почему меня так
взволновав этот л истов. • . какой-то ужас, какая-то тайна
была в этих строках, написанных словно во время бег­
ства, где-нибудь на подоконнике, или в экипаж е. . . какой-то
неописуемый страх и холод повеяли мне в душу от этой
тайной записки... и все-таки. . . и все-таки, я был
счастлив. . . она написала мне, я не должен был еще уми­
рать, она позволяла мне помочь ей. .. может быть... я
мог б ы . . . о, я сразу исполнился самых несбыточных
надежд и ожиданий. . . Сотни тысяч раз перечитывал я
маленькую бумажку, целовал е е . . . осматривал, в поисках
какого-нибудь забытого, незамеченного
слова... все
тяжелее, все туманнее становились мои грезы, это был
какой-то фантастический сон с открытыми глазами. . . оце­
пенение, тупое и в то же время напряженное, между дре­
мотой и бодрствованием, тянувшееся не то четверть часа,
не то целые часы...
Вдруг, я встрепенулся. . . Как будто, постучали? Я
притаил дыхание ... минута, две, мертвой тишины... А
потом опять тихий, словно мышиный шорох, тихий, но
настойчивый с ту к . . . Я вскакиваю, голова у меня кружится,
открываю дверь — за ней стоит бой, ее бой, тот самый,
которому я тогда дал в зубы . . . его коричневое лицо
было пепельного цвета, блуждающий взор говорил, что
случилось несчастие. . . Мной овладел у жас. . .
—
Что...
что случилось?—с трудом выговорил я. — Corne quickly—
ответил он... и больше ничего... мигом сбежал я
с лестницы, он за м н о й ... Внизу стояла «садо», малень­
кая коляска, мы с е л и . . . — Что случилось?—еще раз спро­
сил я . . . Дрожа, взглянул он на меня и молчал, стиснув
зубы ... Я повторил свой вопрос, но он все молчал и
молчал... я охотно дал бы ему опять по физиономии,
н о . . . меня трогала его собачья преданность этой жен-
54

щ нне... и я не стал больше расспрашивать... Колясочка
с такой быстротой мчалась по оживленным улицам, что
прохожие с ругательствами отскакивали в стороны. Мы
оставили за собой европейский квартал на берегу, про"
ехали нижний город и врезались в крикливую сутолоку
китайского квар тала. . . Наконец, мы добрались до узкой
улички, где-то в стороне. . . остановились перед низкой
лачугой. . . Домишко был грязный, вросший в землю,
впереди—лавчонка, освещенная светом сальной свечки. . .
одна из тех лавчонок, за которыми прячутся курильни
опиума и публичные дома, воровские притоны и склады
краденых вещ ей. . . Бой поспешно постучался. . . За щелью
двери послышался сиплый г о л о с . . . начались бесконечные
расспросы . . . Я не выдержал, выскочил из экипажа, толкнул
прикрытую дв ер ь . . . передо мной отступила, вскрикнув,
испуганная старуха-китаянка . . . бой шел за мной, провел
меня по узкому проходу. . . открылась другая дверь. . .
в темную комнату, где стоял запах водки и свернувшейся
крови... Оттуда послышался стон... я ощупью проби­
рался вперед. . .
W¥
Снова пресекся его голос. И дальнейшая речь преры­
валась непрестанными всхлипываниями.
—
Я... я нащупывал дорогу... и там. . . там, на
грязном м атраце. . . скорчившись от боли . . . лежало и
стонало человеческое существо. . . лежала о н а . . .
В темноте я не видел ее лица... Мои глаза еще не
привыкли ... ощупью, я нашел ее руку... горячую. . .
как огонь... у нее был жар, сильный жар ... и я содро­
гнулся ... я сразу понял все... она убежала сюда от
м е н я . . . дала первой попавшейся грязной китаянке иска­
лечить с е б я . . . только потому, что надеялась лучше сохра­
15

нить так свою тайну. • . позволяла какой-то ведьм© убить
себя, лишь бы только не довериться м н о . .. только
потому, что я, безумец. . . не пощадил ее гордость, пе помог
ей сразу... потому что смерти она боялась меньше чем
меня....
Я крикнул, чтобы дали свет. Бой вскочил,—отврати­
тельная китаяпка дрожащими руками внесла коптящую
керосиновую л ампу. . . я должен был сделать над собой
усилие, чтобы не схватить за горло желтую бестию . . .
она поставила лампу на сто л. . . желтый луч скользнул по
измученному телу. . . И вдруг. . . вдруг с меня точно
рукой сняло все мое отупение н гнев, весь этот нечистый
нагар накопившейся стр асти. . . теперь я был только
врач, помогающий, исследующий, вооруженпый знанием
человек. . . я забыл все л ичное. . . мое сознание прояснилось,
и я вступи! в борьбу с надвигавшимся ужасом... Нагое
тело, о котором я столько мечтал, я ощущал теперь только,
как.., ну, как бы это сказать... как материю, как орга­
низм... я не чувствовал, что это она, я видел только
жизнь, борющуюся со смертью, человека, корчившегося
в убийственных муках. . . Ее кровь, ее горячая, священ­
ная кровь текла по моим рукам, но я не чувствовал ни
восторга, ни трепета... я был только врач... я видел
только страдание. . . и видел. . .
Я видел, что все погибло, если не вмешается ч у д о . . .
у нее было повреждение, и она истекала кровью, от
неумелого вмешательства преступной р у к и . . . а у меня не
было ничего, в этом гнусном вертепе, чтобы остановить
кровь... не было даже чистой воды. .. все, до чего я ни
дотрагивался, было покрыто грязью ...
—
Нужно сейчас же в госпиталь, — сказал я . Но но
успел я этого произнести, как больная судорожным усилием
приподнялась с подушки. — Нет.. • нот. . . лучше смерть...

чтобы никто не узнал... чтобы никто не узнал... домой...
домой. . .
Я понял. . . только за тайну, за свою честь, боролась
она... не за жизнь . . . Ид послушался... Бой принес
носилки... мы уложили ее... и так . •. словно труп, слабую
и лихорадящую. . . несли мы ее сквозь ночь домой . . .
отстранили недоумевающих, испуганных слуг.. • как воры...
внесли мы ее в комнату и заперли двери. . . А по­
том . . . потом началась борьба, долгая борьба со смертью . . *
Внезапно в мою руку судорожно впилась рука, и я чуть
не вскрикнул от испуга и боли. Я видел во мраке его
лицо прямо перед собой, его белые зубы, стучавшие от
волнения, стекла очков в отблеске лунного света, точно
два огромных кошачьих глаза. Теперь он уже не говорил—
он кричал, потрясаемый охватившим его гневом:
—
Знаете ли вы, вы — чужой человек, сидящий здесь
спокойно на палубном стуле, совершающий увеселитель­
ную поездку по свету, засте ли вы, что это значит, когда
умирает человек? Случалось ли вам когда-нибудь быть
при этом, видели ли вы, как корчится тело, как синие
ногти t впиваются в пустоту, как хрипит глотка, как
каждый член борется, каждый палец упирается в борьбе
с неумолимым призраком, как глаза вылезают из орбит
от ужаса, которого не передать словами? Случалось ли
вам переживать это — вам, праздному человеку, туристу,
вам, рассуждавшему о долго помощи? Я часто видел все
Это, как врач, видел это, к а к . . . как клинические случаи,
как факты... я, так сказать, изучал это — но пережил
я это только один р а з . . . я, вместе с умирающей, пережи­
вал это в ту ночь... в ту ужасную ночь, когда я сидел
«Г

и напрягал свой мозг, чтобы найти чтб-нибудь, придумать,
изобрести против крови, которая все лилась, лилась
и лилась, против лихорадки, сжигавшей ее на моих гла­
зах . . . против смерти, которая подходила все ближе и кото­
рую я не мог отогнать от ее постели. Понимаете ли вы,
что это значит, быть врачом, знать все обо всех болез­
н я х — чувствовать на себе долг помочь, как вы так осно­
вательно зам етил и— и все-таки сидеть бессильно возле
умирающей, знать и не иметь си лы . . . знать только одно,
только эту ужасную истину, что помочь н ел ь зя . . . нельзя,
хотя бы даже вскрыв все жилы в своем теле... видеть
беспомощно истекающее кровью любимое тело, терзаемое
болью, чувствовать пульс, учащенный и прерывистый. . .
быть врачом и ничего не знать, ничего, ничего, ничего .. .
только сидеть и бормотать какую-нибудь молитву, как
церковная старушонка, или угрожать кулаками ничто­
жеству— богу, о котором только и знаешь, что его нет.
Понимаете вы это? Понимаете? . . . Я . . . я только одного
не понимаю, к а к . . . как люди умудряются не умереть вместе
с больными в такие минуты. . . как, поспав, встают на сле­
дующее утро и чистят себе зубы и завязывают галстук. . .
как можно жить после того, что я пережил. . . когда я чув­
ствовал, как улетает ее дыхание. . . как этот человек, за
которого я боролся, которого хотел удержать всеми силами
моей души, ускользает от м е н я . . . куда-то в неведомое,
ускользает все быстрее с минуту на минуту, и я ничего
не нахожу в своем лихорадочном мозгу, что бы могло
удержать этого человека. . .
И к тому же еще, чтобы удвоить мои дьявольские
муки... еще вот это... Когда я сидел у ее постели—я дал
ей морфий, чтобы успокоить боли, и смотрел, как она
лежит, с пылающими щеками, горячая и истомленная —
д а . . . когда я так сидел, я все время чувствовал за собой

два глаза, устремленные на меня с ужасным напряжением ..
Это — бой сидел там на корточках, на полу, и шептал
какие-то молитвы . . . Когда его взор встречался с моим,
то в нем... нет, я не могу это изобразить ... в нем отра­
жалась такая мольба, такая благодарность была в его
собачьем взгляде, и в такие минуты он протягивал ко
мне руки, словно заклинал меня ее спасти. . . вы понимаете:
ко мне, ко мне простирал он руки, как к богу... ко мне . . .
безвольному, бессильному человеку, знавшему, что все
потеряно. . . знавшему, что он здесь так же ненужен, как
ползущий по полу муравей. . . Ах, этот взгляд, как мучил
он м ен я. . . эта фанатическая, эта животная надежда на
мое искусство. . . я мог бы крикнуть на него и ударить
ногой, такую боль причинял он мне... и все-таки я чув­
ствовал, что мы оба связаны нашей любовью к ней ^..
и тайной. . . Как притаившийся зверь, сидел он, свернув,
шись клубком за моей спиной. . . стоило мне потребовать
чего-нибудь как он вскакивал, бесшумно ступал своими
голыми подошвами и, дро жа. . . исполненный ожидания,
подавал просимую вещь, словно в этом была помощь. . .
спасение. . . Я знаю, он позволил бы вскрыть себе жилы,
чтобы ей пом очь. . . такая женщина это была, такую
власть имела она над людьми... а я . . . у меня не было
власти спасти каплю ее крови... О, эта ночь, эта ужас­
ная, бесконечная ночь между жизнью и смертью!
К утру она еще раз очнулась... открыла глаза • . .
теперь в них не было ни высокомерия, ни холодности. . .
они горели влажным, лихорадочным блеском, когда она}
словно чужая, озиралась в комнате. . . потом она взгянула
на меня: казалось, она думала, старалась вспомнить что-то,
глядя мне в лицо... и вдруг... я видел это •: •она вспом­
нила . . . какой-то страх, какое-то негодование. . . что -то . . .
что-то . . . враждебное, гневное исказило ее лицо... она
59

начала двигать руками, как будто хотела бежать . . . прочь,
прочь, прочь от меня.. • я видел, что она думала о том...
о том часе, когда я . . . Ио потом к вей вернулось пол­
ное сознание. . . она спокойно смотрела на меня, но
тяжело дышала. . . я чувствовал, что она хочет говорить
что-то сказать . . . опять пришли в движение ее руки. . .
она хотела приподняться, но была слишком сл аба. . .
Я успокаивал ее, наклонился над н ей . . . тогда она,
посмотрела на меня долгим, полным страдания взглядом. . .
ее губы тихо шевелились. . . это был последний угасающий
звук... она сказала:
—
Никто не узнает?... Никто?
—
Никто,—сказал я решительным, уверенным голосом,—
обещаю вам.
' Но в глазах ее все еще было беспокойство. . . Не­
внятно, с усилием она пробормотала:
—
Поклянитесь мне... чтобы никто не узнал... по ­
клянитесь. — Я поднял руку, как для присяги. Она смотрела
на м ен я. . . неописуемым взглядом. . . нежным, теплым,
благодарным. . . да, поистине, поистине благодарным. • .
она хотела еще что-то сказать, но ей было слишком
трудно. . . Долго лежала она, обессилев от напряжения
и закрыв глаза. Потом начался ужас... ужас... Еще
долгий, мучительный час боролась опа. Только к утру
настал конец...
Он долго молчал. Я заметил это только тогда, когда
со средней палубы раздался в тишине колокол—один, два,
три сильных удара — три часа. Лунный свет потускнел
но в воздухе уже дрожала какая-то новая желтизна,
н изредка налетал легкий ветерок. Еще полчаса, час,
н настанет день, и весь этот кошмар погаснет в его
ео

ярком свете. Теперь я яснее видел черты рассказчика)
так как тени не были уже так густы п черны в нашем
углу. Он снял фуражку, и я увидел его лысину и изму­
ченное лицо, казавшееся еще более страшным. Но вот
сверкающие стекла его очков опять уставились на меня,
он сел прямее, и его голос принял резкий язвительный тон.
—
Для нее теперь настал конец — но не для меня.
Я был наедине с трупом — и один в чужом доме, один
в городе, не терпевшем тайн, и я . . . я должен был обе­
регать тай н у .. . Да, вообразите себе все это положение:
жеищпна из лучшего общества колонии, совершенно здо­
ровая, танцовавшая накануне на правительственном балу,
лежит вдруг мертвая в своей постели. . . при ней находится
чужой врач, которого будто бы позвал ее слуга. . . никто
в доме не видел, когда и откуда он пришел. . . ночью
внесли ее на носилках и потом заперли двери. . . а утром
она была уже мертва... тогда лишь позвали слуг, и весь
дом вдруг огласился воплями. . . в тот же миг об этом
узнают соседи, весь г о ро д. . . и только один человек может
все это объяснить... это — я, чужой человек, врач
с отдаленной стан ци и . . . Приятное положение, неправда
ли?...
Я знал, что мне предстояло. К счастью, возле меня
был бой, славный мальчуган, который читал малейшее
желание в моих глазах — даже это желтокожее тупое
животное понимало, что здесь еще придется выдержать
борьбу. Мне достаточно было сказать ему: — Госпожа
желает, чтобы никто не узнал, что пропзшло. — Он посмо­
трел мне в глаза своим влажным собачьим, но в то же
время решительным взглядом: — Yes, sir, — больше он
ничего не сказал. Но он вытер с пола следы крови, привел
себя в полный порядок — и эта решительность его дей­
ствий вернула и мне самообладание. Никогда в жизни,
61

я знаю это, я не проявлял подобной энергии и никогда
большее не смогу ее проявить. Когда человек потерял все, го
3& йоследнее он борется с остервенением—и этим послед­
ним было ее завещание, ее тайна. Я с полным спокой­
ствием принимал людей, рассказывал им всем одну и ту
же вымышленную историю о том, как посланный ею за
врачом бой случайно встретил меня по дороге. Но в то
время как я, повидимому, спокойно рассказывал все это,
я ждал. . . ждал решительной минуты . . . ждал освидетель­
ствования трупа, которое должно было состояться, прежде
чем мы могли запереть в гроб ее—и тайну вместе с нею...
Не забудьте, что была пятница, а в субботу должен был
приехать ее муж...
В девять часов мне, наконец, доложили о приходе
городского врача. Я велел его впустить — он был старше
меня по чину и в то же время мой соперник, тот самый
врач, о котором она, в свое время, так презрительно
отзывалась и которому, очевидно, были уже известны
мои хлопоты о переводе. Я почувствовал это как только
он взглянул на меня — он был моим врагом. Но именно
Это и придало мне силы.
Уже в передней он спросил :—Когда умерла госпожа?. .. —
он назвал ее имя.
—
В шесть часов утра.
—
Когда она послала за вами?
—
В одиннадцать вечера.
—
Вы знали, что я ее врач?
—
Да, но дело было спешное. . . и затем . . . покойная
определенно требовала, чтобы пришел я. Она запретила
звать другого врача.
Он уставился на меня; румянец появился на его блед­
ном, несколько ожиревшем лице — я чувствовал, что его
самолюбие уязвлено. Но это мне только и нужно было —
63

я всеми силами стремился к быстрой развязке, потому
что сознавал, что долго мои нервы не выдержат. Он
хотел ответить какой-то колкостью, но раздумал и с не­
брежным видом сказал: — Ну что же, если вы думали, что
можете обойтись без меня, то все-таки, мой служебный
долг—удостоверить смерть и . . . отчего она наступила.
Я ничего не ответил и пропустил его вперед. Затем
я вернулся к двери, запер ее и положил ключ на стол. Он
удивленно поднял брови:
—
Что это значит?
Я спокойно встал против него:
—
Тут речь идет не о том, чтобы установить причину
смерти, а о том, чтобы скрыть ее. Эта женщина позвала
меня, чтобы я помог ей после. .. после неудачного
вмешательства. . . я уже не мог ее спасти, но обещал
ей спасти ее честь и исполню это. И я прошу вас помочь
мне!
Он широко раскрыл глаза от изумления. — Неужели вы
хотите сказать, — пробормотал он, — что я, официальный
врач, должен покрыть здесь преступление?
—
Да, я этого хочу, я должен этого хотеть.
—
Чтобы я за ваше преступление . . .
—
Я уже сказал вам, что я и не прикасался к этой
женщине, ато... атоянестоял быпередвамиидавно
бы уже покончил с собой. Она искупила свой проступок —
если вам угодно так это называть — и свет ничего не дол­
жен об этом знать. И я не потерплю, чтобы честь этой
женщины была теперь бессмысленно поругана.
Мой решительный тон вызвал в нем еще большее раз­
дражение.
—
Вынепотерпите... так.
..
ну, вы ведь мой
начальник..% или, по крайней мере, собираетесь стать
им. .. попробуйте только приказывать мне... я сразу
63

подумал, что тут какая-то грязная история, раз вас вызы­
вают из вашего угла . . . недурпой практикой вы тут заня­
лись . • . недурной пробный образец. . . Но теперь я при­
ступлю к осмотру, я сам, и вы можете быть уверены, что
протокол, под которым будет стоять мое имя, будет
в полном порядке. Я не подпишу лжп.
Я остался спокоен.
—
На этот раз вам придется все-таки это сделать. До
тех пор вы не выйдете из комнаты.
При этом я сунул руку в карман — моего револьвера
при мне не было. Но мой коллега все-таки вздрогнул. Я
на шаг приблизился к нему и посмотрел на него.
—
Послушайте, я вам скажу пару слов . . . чтобы избе­
жать крайностей. Моя жизнь не имеет для меня никакой
цены . . . чужая—тоже
...
я дошел ужо . до такого пре­
дела . . . единственное, что имеет для меня значение, это —
выполнить свое обещапие и сохранить в тайне причппу
Этой смерти... Слушайте: я даю вам честное слово —
если вы подпишете свидетельство, что смерть в ы зв а н а . . .
какой-нибудь случайностью, то я в течение недели покпну
город, покину Индию ...
я, если вы этого потребуете,
возьму револьвер и застрелюсь как только гроб будет опущен
в землю, и я смогу быть спокоен, что никто. . . вы пони­
маете— никто
—
ие стапет заниматься расследованиями*
Этого будет для вас достаточно — это должно вас удовле­
творить.
В мрем голосе было, несомненно, что-то угрожающее,
что-то опасное, потому что, по мере того как я невольно
приближался к нему он отступал с тем же выражением
ужаса, с каким . . . ну, с каким люди спасаются от одер­
жимого амоком, когда он бешено мчится вперед, размахи­
вая «крисом» . . . И сразу он стал другим . . . каким -то при­
шибленным и безвольным . . . от его уверенного тона не

осталось и следа. В виде слабого протеста он промямлил
еще: — Это было бы в первый раз в моей жизни, что
я подписал бы ложное свидетельство. . . во, так или
иначе, какую-нибудь форму можно будет подыскать . . .
бывают всякие случаи. . • Однако, не мог же я так, без
всяких...
—
Конечно, не могли,—поспешно
поддержал я ёго
(только скорее!.,
только скорее!... — стучало у меня
в висках),— но теперь, когда вы знаете, что вы только оби­
дели бы живого и жестоко поступили бы с умершей, вы,
конечно, не станете колебаться.
Он кивнул головой. Мы подошли к столу. Через
несколько минут удостоверение было готово (оно было
затем опубликовано в газетах и вполне правдоподобно
описывало картину сердечного паралича). После этого, он
встал и посмотрел на меня:
—
Вы уедете на $той же неделе, неправда ли?
—
Даю вам честное слово.
Он снова посмотрел на меня. Я заметил, что он хочет
казаться строгим и деловитым. — Я сейчас же закажу
гроб, — сказал он, чтобы скрыть свое смущение. Но осо.
бенно мучительно для меня было — я не знаю сам, почему—
когда он вдруг протянул мне руку и с неожиданной сер­
дечностью потряс дою. —-Желаю вам молодцом перенести
это,—сказал о н —и я не знал, что ,он имеет в виду. Был
ли я болен? Или . .. сошел с ума? Я проводил его до
двери, отпер и, делая над собой последнее усилие,, запер
за ним. Ш&ом начался, опять этот стук в висках, все
закачалось и завертелось передо мной, и перед самой ее
постелью я рухнул на пол ... как . .
.
падает с оборвав­
шимися нервами гонимый амоком в конце своего безум­
ного бега.
«5
ЛМОК * 4.

Он опять приостановился. Меня знобило — вероятно,
оттого, что первый порыв утреннего ветра легкой волной
пробегал по кораблю. Но на измученном лице, которое
я уже ясно различал в свете сумерек, снова уже появи­
лось напряженное выражение:
—
Не знаю, долго ли пролежал я так на цыновке.
Вдруг я почувствовал легкое прикосновение. Я вскочил.
Это был бой, с робким и почтительным видом стоявший
передо мной и тревожно заглядывавший мне в глаза.
'— Сюдахотятвойти...хотят видетьее...
—
Не впускать никого!
-г-Да...но .
..
В его глазах был испуг. Он хотел что-то сказать и не
решался. Верное животное испытывало какое-то страдание.
—
Кто это?
-
Он, дрожа, посмотрел на меня, словно ожидая удара.
А потом он сказал—он не назвал имени
...
откуда
берется вдруг в таком низшем существе столько понима­
ния? Почему в иные мгновения удивительное чувство
такта осеняет подобных совершенно темных людей? , . .
он сказал .. . тихо и боязливо . ..
—
Это он.
,
Я вскочил, понял сразу, и меня охватило жгучее жела­
ние и нетерпение увидеть этого незнакомца. Дело в том,
видите* ли, что, как это ни странно. . . но среди всей
Этой муки, среди этих лихорадочных волнений, страхов
и сумятицы, я совершенно забыл о н е м . . . забыл, что
в дело замешан еще один мужчина. . . человек, которого
любила эта женщина, кому она в пылу страсти отдала то,
в чем отказала мне . . . За двенадцать, за двадцать четыре

часа я ненавидел бы этого человека, мог бы разорвать
его на куски... Но теперь... я не могу, не могу пере­
дать вам, как меня тянуло увидеть е г о . . . полюбить его
за то, что она его любила.
Одним прыжком я очутился у двери. Предо мной
стоял молодой, совсем молоденький офицер, блондин,
очень неловкий, очень стройный, очень бледный. Он
смотрел совсем ребенком, т а к . . . так трогательно молод
он был . . . и несказанно потрясло меня, как он старался
быть мужчиной, показать выправку. . . скрыть свое вол­
нение . . . Я сразу заметил, что у него дрожала рука, когда
он поднес ее к фуражке . . . Мне хотелось обнять его . . .
потому что он был именно таким, каким я хотел видеть
человека, обладавшего этой женщиной . . . не соблазнитель,
не гордец . . . нет, полуребенку, чистому, нежному созда­
нию подарила она себя.
В крайнем смущении стоял предо мною молодой чело­
век. Мой жадный взор и порывистые движения еще более
смутили его. Маленькие усики над губой предательски,
вздрагивали . . . этот юный офицер, этот ребенок; должен
был сделать над собой усилие, чтобы не расплакаться.
—
Простите, — сказал он, наконец,— я хотел еще раз.»*
увидеть ... sгоспожу ...
Невольно, сам не замечая этого, я положил ему,
чужому человеку, руку на плечо и повел его, как ведут
больного. Он посмотрел на меня изумленным й бесконечно
благодарным взглядом... в этот миг между нами уже
зародилось сознание какой-то общности. . . Я повел его.
к Hei|. . . Она лежала, белая, в белых простынях — я по ­
чувствовал, что мое присутствие все еще стесняло его .
поэтому я отошел назад, чтобы оставить его наедине с
ней. Он медленно приблизился к постели . . . дрожащими
шагами, волоча за собой ноги . . . по тому, как поднима­
5*
67

лись его плечи, я видел, какая боль разрывает ему грудь. . .
он ш ел . . . как человек, идущий против чудовищной
бури. . . И, вдруг, упал на колени перед постелью. . .
так же, как раньше упал я.
Я подскочил к нему, поднял и усадил в кресло. Он
больше не стыдился и разразился всхлипываниями. Я не
мог произнести ни слова и только бессознательно про­
водил рукой по его светлым, мягким, как у ребенка,
волосам. Он схватил меня за руку. . . с каким-то стра­
хом . . . и вдруг я почувствовал на себе его пристальный
взгляд ...
*
—
Скажите мне правду, доктор,— пробормотал он, —
она не наложила на себя руки?
—
Нет, — ответил я.
—
А... я хочу сказать . .. кто-нибудь... впноват ли
кто-нибудь в ее смерти?
—
Нет, — повторил я, хотя у меня уже готов был
вырваться из горла крик: «Я! Я! Я !... И ты! Мы оба!
И ее упрямство, ее злосчастное упрямство!».
Но я удержался и повторил еще раз:— Н ет... никто
не виноват. .. Это был рок!
—
Мне не верится, — простонал он, — не
верится.
Позавчера только она была на балу, улыбалась, кивнула
мне. Как это мыслимо, как это могло случиться?
Я начал плести длинную историю. Даже ему не выдал
я ее тайны. Все эти дни мы, как два брата, беседовали
с ним, словно одаренные связывавшим нас чувством. . .
мы друг другу не поверяли его, но каждый из нас чув­
ствовал, что жизнь другого тесно связана с этой женщи­
ной • . . Иногда запретное слово готово было сорваться
•с моих уст, но я стискивал зубы—и никогда он не узнал,
кто она носила под сердцем ребенка от него... что
д должен был убить этого ребенка, его ребенка. . . и что
68

она увлекла его с собой в пропасть. И все же, ны гово­
рили только о ней в эти дни, пока я скрывался у него...
потому что — я забыл это вам сказать — меня разыски­
вали ... Ее муж приехал, когда гроб был уже закрыт...
он не хотел верить официальной версии . . . ходили какие-
то слухи... и он искал меня . . . Но я не мог решиться
на встречу с н и м . . . увидеть его, человека, как я знал,
заставлявшего ее страдать. . . я спрятался . . . четыре дня
не выходил я из дома, четыре дня мы оба не покидали
квартиры. . . ее возлюбленный занял для меня под чужим
именем место на пароходе, чтобы я мог бежать . . . Словно
вор, прокрался я ночью на палубу, чтобы никто меня не
узнал... Я бросил там, в глуши, все, что у меня было...
свой дом, и работу, на которую потратил семь лет своей
жизни. Все мое добро брошено на произвол судьбы. . .
а начальство, вероятно, уже исключило меня со службы,
так как я без разрешения оставил свой пост. .. Но
я больше не мог жить в этом доме, в этом городе. . .
в этом мире, где все напоминает мне о ней... Как вор,
бежал я ночью... только, чтобы уйти от нее... за­
быть...
Однако ... когда я вступил на борт•. •
ночью...
в полночь .ч . мой друг был со мной ... тогда.. • тогда...
как-раз поднимали что-то краном . . . что -то продолговатое,
черное... это был ее гроб... вы слышите: ее гроб...
она преследовала меня, как раньше я преследовал е е . . .
и я должен был стоять тут же, с безучастным видом,
потому <it o он, ее муж, был тоже тут... он сопровождал
тело в Англию. . . может быть, он хочет произвести там
вскрытие... он овладел ею... теперь она опять принад­
лежит ему... уже не нам... нам обоим... Но я еще
здесь... Я пойду за ней до конца... он не узнает, он не
должен никогда у знать. . . я сумею защитить ее тайну от
М

всякого посягательства. . . от этого негодяя, из-за кото ­
рого она пошла на смерть. . . Ничего, ничего ему не
узнать. . . ее "тайна принадлежит мне, только мне одному. . .
Понимаете вы теперь . . . понимаете вы . . . почему я не
могу видеть людей... не выношу их смеха... когда они
флиртуют и ходят парочками . . . потому что там, внизу *. •
внизу, в трюме, между цыбиками чая и кокосовыми оре­
хами, стоит ее гроб... Я не могу пробраться, туда, там
Запер то. . . но я сознаю это всеми своими чувствами,
сознаю каждую секунду. . . сознаю и тогда, когда здесь
играют вальсы или танго... это ведь глупо, на дне моря
лежат миллионы мертвых : под любой пядью земли, на
которую мы наступаем ногой, гниет т р у п . . . но все-таки
я не выношу, не могу вынести, когда устраивают здесь
маскарады и так плотоядно смеются . . . я чувствую здесь эту
мертвую и знаю, чего она от меня хочет. . . я знаю, на
мне еще лежит долг... я еще не кончил... ее тайна еще
не погребена *.. она еще не отпускает меня . . .
На средней палубе зашаркали шаги, зашлепали мокрые
метлы, — матросы начинали уборку. Он вздрогнул, как
человек, застигнутый врасплох; на растерзанном лице
отразился испуг. Он встал и пробормотал:
—
Мне пора... пойду уж».
хМучительно было на него смотреть, — страшен был
пустой взгляд его опухших глаз, красных от алкоголя или
от слез. Его стесняло мое участие; я ощущал во всей
его сгорбленной фигуре стыд, мучительный стыд за откро­
венность со мной в минувшую ночь. Невольно я сказал:
—
Вы позволите мне зайти после обеда к вам
вкаюту.•.
70

Он посмотрел на меня, — жесткая усмешка нсказила
его губы, с какой-то злобой выдавливал он из себя каждое
слово.
—
Э-ге .. • наш знаменитыйдолг... помогать. . . Э-ге..•
этим самым словцом вы и подзадорили меня на болтовню.
Ну, нет, сударь, спасибо. Пожалуйста не воображайте, что
мне теперь легче, после того как я перед вами вывернул
наружу все свои внутренности. Жизнь свою я проворо­
нил, и никто мне ее не починит. . . вышло так, что
напрасно я трудился для почтенного голландского прави­
тельства . . . пенсия —тю-тю, бездомным псом возвращаюсь
я*в Европу... псом, с визгом плетущимся за гробом...
безнаказанно не бегут в бреду амока: рано или поздно —
меня подкосит, и я надеюсь, что конец уже близок. . ,
Нет, спасибо, сударь, за любезное желание меня посетить...
я уже завел себе приятелей в своей каюте. . . две-три
бутылки доброго старого виски. . . они меня иногда уте­
ш ают... а затем, мой старинный друг, к которому я,
к сожалению, своевременно не обратился — мой славный
браунинг... он-то уж поможет лучше всякой болтовни...
Прошу вас, не утруждайте с е б я . . . у человека всегда
остается его последнее право — околеть, как ему взду­
мается . . . и при этом отклонить всякую постороннюю
помощь.
Он еще раз насмешливо, даже вызывающе посмотрел
на меня, но я чувствовал, — в нем
говорил только стыд,
бесконечный стыд. Потом он втянул голову в плечи, по­
вернулся и, не прощаясь, пошел кривой и расслабленной
походкой по уже светлой палубе к каютам. Больше я его
не видал. Папрасно искал я его в ближайшие ночи на
обычном месте. Он исчез, и я мог бы предположить,
что все это был сон или галлюцинация, если бы мое
внимание не было привлечено одним пассажирам с траур­
71

ным флером на рукаве. Это был крупный голландский
коммерсант, и мне подтвердили, что он, действительно,
только-что потерял жену, скончавшуюся от какой-то тро­
пической болезни. Я видел, как он, с суровым, измучен­
ным лицом, прогуливался в стороне от других, и мысль,
что я знаю его сокровенные думы, несказанно волновала
и пугала меня; я всегда сворачивал с дороги, когда встре­
чался с ним, боясь неосторожным взглядом выдать, что я
знаю о его судьбе больше чем он сам.
**
В порту Неаполя произошел после этого тот своеобраз­
ный несчастный случай, объяснение для которого нужно,
мне кажется, искать в рассказе доктора. Большинство
пассажиров вечером съехало на берег — я сам отправился
в оперу, а оттуда в одно из блестяще освещенных кафе,
на Виа-Рома. Когда мы в ялике возвращались на паро­
ход, мне бросилось в глаза, что несколько лодок с факе­
лами и ацетиленовыми фонарями кружили и искали чего-
то вокруг корабля, а наверху в темноте таинственно
ходили по палубе карабинеры и жандармы. Я спросил у
одного из матросов, что случилось. Он уклонился от
ответа, и было ясно, что ему приказано молчать. На
следующий день, когда пароход мирно и без малейшего
следа какого-либо происшествия пошел дальше, в Геную,
на борту попрежнему ничего нельзя было узнать; и лишь
в итальянских газетах я потом прочел романтически
разукрашенное сообщение о несчастном случае в Неаполе.
В ту ночь — писали газеты
—
в поздний час, чтобы не
смущать печальным зрелищем пассажиров, с борта паро­
хода спускали в лодку гроб знатной дамы из голландских
колоний. Носильщик спускался с ним по веревочной
72

лестнице, а муж покойной помогал ему, держа за веревку.
В этот миг что-то тяжелое рухнуло с высоты борта и
увлекло за собой и гроб и обоих людей в глубину. Одна
из газет утверждала, что это был какой-то сумасшедший,
бросившийся сверху на веревочную лестницу. По другой
версии, лестница оборвалась сама, от чрезмерной тяжести.
Как бы то ни было, пароходная компания приняла, оче ­
видно, все меры, чтобы скрыть истину. С большим тру­
дом спасли из воды носильщика и мужа покойной, но
свинцовый гроб тотчас же пошел ко дну, и его не уда­
лось найти. Появившаяся одновременно заметка о том,
что в порту прибило к берегу труп неизвестного сорока­
летнего мужчины, не привлекла к себе внимания публики,
так как, повидимому, вовсе не стояла в связи с романти­
чески описанным происшествием; но предо мной как
только я прочел эти беглые строки, еще раз призрачно
выступило из-за газетного листа бледное, как месяц, лицо
с сверкающими стеклами очков.

ЖЕНЩИНА И ЛАНДШАФТ
ЦЕРЕВОД П. БЕРНШТЕЙ Н

*•
Это роковое лето, благодаря знойной засухе и неуро­
жаю во всей стране, еще долгие годы страшным призра­
ком бродило в памяти населения. Уже в июне и июле
редкие ливни скупо орошали алчущие поля, но с тех
пор как календарь перешагнул в август месяц» ни
одной капли не проронило небо на землю, и даже тут»
на возвышенной тирольской долине, где я, в числе многих
других, надеялся найти прохладу, шафранно-желтый воздух
был насыщен пылающим зноем и пылью. G раннего
утра желтое солнце подымалось на пустом небе и тупо
устремляло лихорадочный взор на поблекший ландшафт.
Проходили часы, беловатый, гнетущий пар подымался из
медного котла полуденного зноя, и томление охватывало
долину. Вдали мощно высились доломиты, и снег, свежий
и чистый, радовал глаз своим блеском, напоминая о про­
хладе; и было больно глядеть на них и мечтать о ветре,
быть может, обвевающем эти вершины, в то время как
здесь, в раскаленной котловине, жадный жар нагромо­
ждался днем и ночью и тысячами губ поглощал всю влагу.
Постепенно замирали движение и жизнь в этом гибнущем
мире завядших растений, чахнущей зелени и иссякающих
ручьев. Медленно, лениво тянулись часы. Я, как и другие,
проводил эти нескончаемые дни в комнате с опущенными
шторами, полураздетый, в безвольном ожидании перемены,
в тупом, бессильном томлении по дождю и грозе. Но
7Т

вскоре погасло и это желание, уступив место тупому
безволию, в какое были погружены засыхающие травы
и лес, неподвижно застывший под пеленой пара в тяжелом
сне.
Но жара росла с каждым днем, а дождя все не было.
С раннего утра до вечера палило солнце, и его желтый
истязующий взор напоминал тупое упорство умалишенного.
Казалось, вся жизнь готова остановиться : все затихло, звери
умолкли, с побелевших полей доносился только тихий,
поющий звон парящего над ними зноя, только жужжащее
кипение сгорающей природы.
Я хотел было уйти в лес, где мерцали голубые тени
среди деревьев; там можно было полежать и укрыться от
этого желтого, упорного взора; но даже эти несколько
шагов казались мне утомительными. И я продолжал
сидеть в соломенном кресле перед входом в гостиницу,
втиснутый в узкую полосу тени, которую бросала на
песок выступающая часть крыши. Я подвинулся, когда
узкий квадрат тени сжался и солнце подобралось к моим
рукам; затем я снова прислонился к спинке кресла и тупо
устремил взор в тупой блеск, не чувствуя времени, без
желаний, без воли. Время расплавлялось в этой ужасаю­
щей духоте, часы расплывались, растворялись в знойных,
бессмысленных грезах. Я ничего не чувствовал, кроме
обживающего прикосновения воздуха к моим порам извне
и лихорадочного биения крови внутри.
Но вдруг мне почудилось, будто, неведомо откуда,
в воздухе пробежало дуновение — тихое, тихое, словно
горячий вздох истомленной природы.
Я напряженно
прислушивался. Не дуновение ли ветра? Я не мог
вспомнить, каким оно бывает, — давно уже иссохшие
легкие не вдыхали его прохлады. Я еще не чувствовал
его прикосновения в своем затененном углу, но деревья
78

тан, на склоне холма, видимо, почуяли его приближение:
они тихц-тихо зашелестели, будто перешептываясь между
собой; тени между ними зашевелились, заметались, будто
живые; и вдруг где-то вдали, в вышине, раздался низкий,
вибрирующий звук. И действительно, ветер пробежал по
долине, поднялся шопот и шелест, веяние и движение;
с каждым мгновением рос этот шум, как бы бушующий
гул органа, и вот, наконец, раздался мощный удар. Будто
гонимые внезапным страхом, поднялись над дорогой
дымные облака пыли и понеслись все в одном направлении;
птицы, укрывавшиеся где-то в тени, шелестя крыльями,
взлетели, замелькав в воздухе черными пятнами; лошади
зафыркали, стряхивая с ноздрей пену, и вдали на лугу
замычал и заблеял скот.
Пробудилось что-то мощное, и вот — оно приближалось.
И земля, и лес, и звери почуяли эту мощь, и небо
затянулось легким серым флером.
Я дрожал от волнения. Моя кровь кипела от тонких
уколов жары, мои натянутые нервы готовы были заскри­
петь; впервые я испытывал такое наслаждение от прико­
сновения ветра, такое страстное желание грозы. И она
приближалась, она надвигалась, росла и вот-вот готова
была р азразиться. Медленно ветер подталкивал мягкие
клубки облаков, за горами что-то пыхтело и кряхтело,
как будто кто-то катил непосильную тяжесть. Изредка
это пыхтение прекращалось, будто от усталости. И тогда
тихо трепетали насторожившиеся ели, и мое сердце
трепетало вместе с ними. Куда ни взглянешь — всюду та
же напряженность; земля расширила свои трещины: они
раскрылись, как маленькие пасти, жаждущие влаги, — так
раскрывались и поры моего тела, ^ тобы принять прохладу
и освежающую, трепетную сладость дождя. Судорожно
сжимались мои пальцы, как бы стремясь схватить несущиеся
79

тучн и заставить их скорее пролиться над изнемогающим
миром.
И вот они лениво надвигаются, толкаемые невидимой
рукой, как круглые вздутые мешки; черные, отягощенные
дождевой влагой, сталкиваясь и ворча, они шумно стука­
лись друг о друга, как громоздкие, твердые предметы;
легкая молния, как чиркнувшая Спичка, сверкала над их
черной поверхностью, и грозно вспыхивал над ними
голубой свет. Все теснее они надвигались, все чернее
нависала их тяжесть. Как железный занавес в театре,
все ниже и ниже опускалось свинцовое небо. Теперь уже
весь горизонт был окутан черной пеленой; теплый воздух
неподвижно сгустился; наступили последние минуты ожи­
дания, немые и зловещие. Все было подавлено черной
тяжестью, нависшей над глубиной: птицы уже не щебе­
тали; бездыханные высились деревья, и даже маленькие
травки не смели шевелиться; небо, словно металлический
гроб, поглотило знойный мир, в котором все замерло
в ожидании первой молнии. Затаив дыхание, я стоял,
судорожно сжав руки, преисполненный сладостной тревоги,
не в силах пошевелиться. Я слышал, как за моей спиной
двигались люди: одни поспешно возвращались из леса,
другие выходили из двери отеля, горничные спускали
жалюзи и с шумом закрывали окна. Все вдруг засуети­
лись, заволновались, все к чему-то готовились . Я один
стоял без движения, без слов, дрожа, как в лихорадке.
Мое напряженное ожидание готово было вылиться в крик —
он подступал уже к горлу — в крик восторга навстречу
первой молнии.
И вдруг я услыхал за своей спиной вздох, вырвавшийся
из чьей-то измученной груди, и как бы вкрапленный
в него умоляющий возглас: аСкорее бы дождь!».
Так
дико, так стихийно прозвучал этот голос, этот взрыв

подавленного чувства, будто нз надтреснуты* г у б между»
щей земли раздался этот возглас; будто истерзанный
ландшафт, задыхаясь под гнетом свинцового не^а, исторг
из своей груди этот стон. Я оглянулся. За мной стояла
девушка, видимо, произнесшая эти слова. Ее тонко
очерчепные губы были еще полуоткрыты, и ее рука,
державшаяся за дверь, слегка дрожала. Не ко мне были
обращены эти слова и ни к кому другому. Как над
пропастью, она склонилась над ландшафтом, и ее
неподвижный взгляд не отражал нависшей над елями
темноты. Пуст и томен был этот взгляд, как бездонная
глубь, неподвижно обращенная к глубокому небу. Он
жадно устремлялся в высь, в сгустившиеся тучи, в на*
витавшую грозу, — меня он не задевал. Я мог спокойно
оглядеть незнакомую девушку. Я видел, как подымалась
ее грудь, как душила ее какая-то сила, стремившаяся
вырваться наружу, как пробежал трепет по нежной, от­
крытой шее, как задрожали, наконец, и раскрылись жажду­
щие губы и снова произнесли: «Скорее бы дождь!»
И опять прозвучали мне эти слова вздохом всей истомлен­
ной зноем земли. Будто сновидение, стояла она, устремив
в пространство неподвижный взор, и облик ее, вызывая
мысль о сновидении, напоминал сомнамбулу. Вся белая,
в светлом одеянии на фоне свинцового неба, она каза­
лась воплощением жажды и томления изнемогающей
природы.
Ч го-то тихо зашевелилось в траве. Что-то застучало
по карнизу. Что-то захрустело в горячем щебне. По­
всюду раздавался легкий шелест. И вдруг я понял: это
были капли, тяжело падавшие капли, благословенные
предвестники большого, шумящего, охлаждающего дождя*
Да, начинается! Начаюсь! Какой-то дурман, какое-то
блаженное опьянение охватило меня. Я ожил. Я вскочил*

подставил руку. Тяжелая, освежающая капля упала нв
мои пальцы. Я сорвал шляпу с головы, чтобы сильнее
чувствовать прикосновение насыщенного влагой воздуха
я волосам и ко лбу; я дрожал от нетерпения ощутить
вокруг себя этот шум, почувствовать его влагу на себе,
на своей разогретой, высохшей коже, в раскрытых порах,
глубоко-глубоко, вплоть до разгоряченной крови. Они
были еще скудны, эти гулко падающие капли, но я уже
предвкушал тяжесть их бузудержного потока, я уже
слышал шум и гул раскрытых шлюзов, я уже ощущал
блаженство минуты, когда небо разверзнется над лесом,
над духотой сожженного мира.
Но странно: капли не учащались. Их можно было
счесть: раз, раз, раз, р аз; со всех сторон раздавался
легкий свист, хруст, жужжание, но все эти звуки не
соединялись- в стройный хор шумной музыки дождя.
Робко падали капли: одна за другой все тише и тише,
и вдруг шум окончательно прекратился. Как будто
умолкло внезапно в часах тиканье минутной стрелки
и будто время приостановилось. Сердце мое, горящее
нетерпением, обомлело. Я ждал, ждал — но напрасно.
Небо глядело, нахмурив лоб, неподвижно и мрачно;
мертвенная тишина наступила на несколько мгновений,
н мне почудилось, что легкая, насмешливая улыбка
разлилась по его лицу. На западе засветились выси,
стена туч постепенно раздвигалась, с тихим шумом они
стали удаляться. Все прозрачнее и прозрачнее станови­
лась ее глубина, и насторожившийся ландшафт, сливав­
шийся с прояснившимся горизонтом, был охвачен горьким
чувством. Гневный трепет пробежал по деревьям; они
наклонились, как бы сгорбились, опустили свои зеленые
руки, только-что жадно протянутые, а теперь омертвевшие.
Все прозрачнее становилась облачная завеса, злая, зловещая

ясность стояла над бессильным миром.
Все утихло.
Гроза рассеялась.
Я дрожал всем телом. Гнев меня обуял; бессмысленное
возмущение бессилия, разочарования, возмущение против
предательства. Мне хотелось кричать, неистовствовать.
Я горел желанием разбить что-нибудь, сделать что-нибудь
злое, роко вое/ Меня обуревала бессмысленная жажда
мести. Я переживал мучения всей разочарованной при­
роды: ощущал в себе томление каждой травки, зной улиц
и леса, жар известняка, жажду всего обманутого мира.
Мои нервы были натянуты, как проволока, я чувствовал
их электрическое напряжение в этой сгущенной атмо­
сфере; точно маленькие огоньки, они пылали под натяну­
той кожей. Все причиняло мне боль; каждый звук
казался мне уколом, все было как бы окружено пламенами,
и взор, куда бы он ни обращался, ощущал ожог. Все
мое существо до самой глубины было охвачено возбужде­
нием; я чувствовал, как инстинкты, обычно неосознаваемые,
раскрылись, как множество маленьких ноздрей, и каждая
из них вдыхала пламя. Я не мог различить, где конча­
лось мое собственное возбуждение и где начиналось
возбуждение окружающего мира; тонкая мембрана ощуще­
ний, отделявшая меня от него, была разорвана; все
слилось в одно общее чувство возбуждения и разочарова­
ния и, устремив лихорадочный взор в долину, постепенно
засветившуюся множеством огней, я чувствовал, как
каждый маленький огонек загорался во мне, как каждая
звезда обжигала мое тело. Безграничное лихорадочное
возбуждение царило во мне и вокруг, и магически-болез­
ненно я ощущал, как все кругом набухало, сгущаясь во
мне и разгораясь пламенем вне меня. Мне казалось, что
объято пламенем таинственное, живое зерно, единое во
множестве существ.
Все чувствовал я с магической

остротой: и гнев кая кого листка, и тупой взгляд собаки,
с опущенным хвостом бродившей у дверей, — все я осязал,
в все причиняло мне боль. Почти физически я ощущал
В себе этот пожар: я коснулся пальцами двери, и мне
почудилось, что она зашипела под ними, как трут, н
Запахла гарью.
Зазвенел гонг, призывая к ужину. В глубине моего
существа отразился его металлический звук — он тоже
причинил мне боль. Я обернулся. Куда девались люди,
так недавно томившиеся здесь в страхе и волнении? Где
она, стоявшая здесь, как олицетворение истомленного
мира — я совершенно забыл о ней в смутные минуты
разочарования. Все исчезло. Я был один среди умолк,
шей природы. Еще раз охватил мой взор выси и дали.
Небо было пустое, туманное. Звезды покоились под туго
натянутой вуалью, восходящая луна сияла злым блеском
кошачьего глаза.
Тускло было вверху, насмешливо,
зловеще, а внизу, в глубинах обманчивой твердью, темно­
той наступала ночь, насыщенная фосфором, как будто
тропическое море, дышащее мучительно и сладострастно,
словно разочарованная женщина. В последний раз засияли
в вышине угасающие лучи, а внизу уже стелился душный,
томительно тяжелый мрак. Враждебно вглядывались друг
в друга две глубины — жуткая, немая борьба между небом
и землей. Я дышал учащенно и вдыхал волнение*
Я коснулся травы — она была суха, как дерево^ и хрустела
меж пальцев.
Снова раздался гонг. Тягостен был мне этот мертвый
'Звук. Мне не хотелось есть, не хотелось видеть людей,
но одиночество и духота на террасе становились невыно­
симы.
Свинцовое небо глухо давило мне грудь, и я
чувствовал, что не в силах выдерживать эту тяжесть.
Я вошел в столовую. Гости уже сидели за своими
81

столиками. Они тихо разговаривали между собой, но
даже тихий звук был слишком резок для моего слуха*
Все становилось мучительным, все раздражало натянутые
нервы: легкий шелест губ, бряцание ножей и вилок, звон
тарелок, каждый жест, каждое дуновение, каждый взгляд.
Все задевало меня, все причиняло боль. Я должен был
употребить усилие, чтобы удержаться от какого-нибудь
безумного поступка. Я чувствовал по биению пульса:
меня охватила лихорадка. Я разглядывал каждого из при­
сутствующих и к каждому из них чувствовал ненависть•
как могут эти обжорливые люди сидеть так мирно и
покойно, когда я пылаю, будто в огне!
Зависть овладела мною при виде этого сытого и уверен­
ного покоя, безучастного к мучениям целого мира,
к бессильному гневу, взволновавшему грудь истомленной
земли. Всех я обвел глазами: не найдется ли среди них
хоть одна сочувствующая душа? Но все были тупы
и беззаботны.
Здесь собрались только отдыхающие
спокойные, уравновешенные люди — все бодрые, бесчув­
ственные, здоровые, и только я — больной, охваченный
лихорадочным жаром вселенной.
Мне подали уж ин... Я попробовал есть, но кусок не
лез мне в горло.
Всякое прикосновение становилось
невыносимым.
Я был насыщен духотой, испарением
страдающей, больной, измученной природы.
Рядом со мной кто-то подвинул стул. Я содрогнулся.
Каждый звук жег меня, как раскаленное железо. Я оглянулся.
Там сидели чужие люди — новые соседи, которых я еще
не знал. Пожилой господин с женой — мещански уравно­
вешенные люди с круглыми, спокойными глазами и жую­
щими ртами. Но против них, в пол-оборота ко мне,
сидела молодая девушка — повидимому, их дочь. Мне
была видна только белая, тонкая шея, н над ней, как

стальной шлем, синевато-черны© роскошны© волосы. Она
сидела неподвижно, и ее оцепенение подсказало мне, что
это та самая девушка, которая стояла на террасе, позади
меня, и ожидала дождя, как увядающий белый цветок.
Ее маленькие болезненно-хрупкие, беспокойные пальцы
бесшумно играли ножом и вилкой, и окружавший ее
покой действовал на меня благотворно. Она тоже не
притронулась к еде и только раз быстрой и жадной
рукой схватила стакан. И по этому порывистому движению
я радостно угадал, что и она охвачена мировой лихорад­
кой, и мой взор дружелюбно и растроганно коснулся ее
шеи. Итак, я нашел человека, одного единственного
среди всей этой толпы, который не оторван окончательно
от природы, который причастен к мировому пожару,
и мне захотелось подать ей весть о нашем братстве. Мне
хотелось крикнуть ей: «Почувствуй меня! Почувствуй
меня! Я тоже горю, я тоже страдаю! Услышь меня,
услышь!]). Я окружил ее магнетическим пламенем жела­
ния. Я впился взором в ее спину, издали ласкал ее
волосы, я звал ее губами, мысленно прижимал ее к себе,
не сводил с нее глаз, устремив на нее весь свой лихора­
дочный жар в надежде найти в ней дружеский отклик.
Но она не обернулась. Она оставалась неподвижной, как
статуя, холодная и чужая. Никто не хотел мне помочь.
Даже она не услышала меня. И в ней я не нашел
отражения мировой муки. Я сгорал один.
Я был не в силах далее выносить эту гнетущую,
захватившую все кругом духоту. Запах теплых блюд,
жирных и приторных, мучил меня, каждый шорох действо­
вал мне на нервы. Кровь бурлила во мне, я был близок
к обмороку. Все слилось во мне в безысходное томление
но прохладе и простору, и эта тупая близость людей
давила меня. Рядом со мной было окно. Я широко

распахнул его. И странно: опять все было окутано тайной,
и беспокойные вспышки в моей крови растворялись
в безграничности ночного неба. Светло желтым пятном
сияла луна, как воспаленный глаз в красном кольце дыма
и над полями призрачно бродил бледный туман. Лихо­
радочно свиристели сверчки, будто металлические струны
были протянуты в воздухе, распространяя пронзительный
звон. Иногда тихо и бессмысленно раздавался крик жабы;
лаяли и громко выли собаки; где-то вдали ревели звери,
и я вспомнил, что в такие ночи лихорадка отравляет
молоко у коров.
Природа была больна; в ней чувствовалось то же
неистовство озлобления, и я смотрел из окна, как в зеркало,
отражающее мои чувства.
Все мое существо было
устремлено туда; тяжесть, давившая меня, слилась с тяже­
стью ландшафта в немое, влажное объятие.
Снова задвигали стульями рядом со мной, и снова я
содрогнулся. Ужин был окончен, гости шумно поднялись.
Соседи мои тоже встали и прошли мимо меня. Первым
прошел отец, спокойный и сытый, с приветливым улы­
бающимся взором, за ним последовала мать и, наконец,
за нею дочь. Теперь только я увидал ее лицо. Оно было
желтовато бледное, того же тусклого, болезненного цвета,
как и луна; губы, как и прежде, были полуоткрыты. Она
ступала бесшумно, но тяжело. Была в ней какая-то
вялость, изнеможение, удивительно напоминавшее мне мое
собственное состояние. Я ощутил ее приближение н
заволновался. Во мне зашевелилось желание стать ближе
к ней, коснуться ее белого платья, почувствовать аромат
ее волос. И вот она взглянула на меня. Холодный и
мрачный ее взгляд пронзил меня, засел глубоко, и мрак
расстелился передо мною, заслоняя ее светлый облик. Мне
казалось — я падаю в пропасть. Она приблизилась еще

на один шаг, по этот взгляд ne покидал пеня; он, как
черное копье, все глубже и глубже вонзался в меня. Вот
его острие коснулось моего сердца, и биение его остнно-
вилось. На одну-две секунды задержала она свой взгляд
на мне, затаившем дыхание,—всего несколько мгновений,—
и я почувствовал себя неудержимо увлеченным черным
магнитом ее зрачка. Она прошла мимо. И сейчас же
я ощутил, будто из раны устремилась моя кровь и горячо
разлилась по всему телу. Что это было? Я будто очнулся
от глубокого сна. Верно лихорадка затемнила мой рас­
судок, если я мог потеряться в случайно брошенном взгляде
женщины? Но не прочел ли я в этом взгляде то же немое
неистовство, ту же изнывающую, безумную, томительную
жажду, которая чудилась мне везде и повсюду,— во взоре
красной луны, в пересохших губах земли, в воющем крике
животных, — ту жажду, которая дрожала и во мне? О, как
дико смешалось все в этой магической, душной ночи; как
Все растворилось в едином чувстве ожидания и eeiep n c -
вия! Мое ли это было безумие, безумие ли всего мира?
Я был взволнован, я жаждал ответа — и я последовал за
вей на террасу. Она сидела рядом с родителями, спокойно
прислонившись к спипке кресла. Неуловим был ее опас­
ный взор под опущенными веками. Она читала книгу,
во я ей не верил. Я знал: если она разделяет мои стра­
дания, если оиа переживает бессмысленную муку изныва­
ющего мпра, — она не может отдыхать в спокойном раз-
думьи; это игра в прятки: она прячется от чужого любо­
пытства. Я сел против нее, устремив на нее присталь­
ный взгляд и лихорадочно ждал ее взгляда: не вернется лн
•в, околдовавший меня, не выдаст ли мне свою тайну?
Но она не шевельнулась. Рука равнодушно перелисты­
вала страницу за страницей, и взор ее оставался скрытым*
▲ я сидел против нее н ждал, ждал с жгучим нетерде-

пнем. Какая-то Загадочная сила напряглась во мне, по*
добво мускулу, мощная, почти физическая сила стремив­
шаяся сломить это притворство. Среди людей, уютпо бе­
седующих, курящих, играющих в карты, происходила
между вами немая борьба. Я чувствовал, что она, по­
давляя желание, заставляла себя не глядеть, но чем упор­
нее она сопротивлялась, тем сильнее становилось мое
упрямство. II я был силен, потому что бушевало во мне
ожидание всей истомленной земли и жгучий зной обма­
нутого мира. И как наступала па поры моего тела влаж­
ная духота ночп, так моя воля боролась с ее волей, и я
знал: сейчас она должна взглянуть на меня, должна.
В гостиной кто-то заиграл на рояле. Тихо доносились
к нам звуки в беглых пассажах; по ту сторону люди
шумно смеялись над какой-то глупой шуткой. Все я слы­
шал, видел все, что происходило вокруг, в то же время
ни на минуту не забывая своей цели. Я громко, считал
секунды, не спуская пристального взгляда с ее век и ста­
раясь внушением своей воли заставить ее поднять упрямо
опущенную голову. Проходили минуты — все еще доно­
сились к нам переливы музыки — и я чувствовал, что
силы начинают меия покидать, как вдруг она поднялась
и в упор взглянула иа меня, прямо на меия. Это был
тот же безграничный взор, черная, страшная, засасываю­
щая пустота, жажда, поглощавшая меня без сопротивле­
ния. Я пристально смотрел в эти зрачки, будто в черное
отверстие фотографического аппарата, и чувствовал, как
исчезает в нем мой облик, растворяясь в чужой крови,
как я отрываюсь от самого себя. Пол зашатался под
моими ногами, и я ощутил всю сладость головокружи­
тельного падения. Высоко надо мной все еще раздавались
Звенящие пассажи, но я уже не различал, откуда льются
Эти звука. Кровь отдала. Дыхание остановилось« Не­

выносимой тяжестью давили меня эти минуты, эти часы,
Э т а вечность — и вот ее веки опустились. Я вынырнул,
как утопающий из воды, дрожа от холода, от перенесен­
ной опасности.
Я оглянулся. Среди других, склонившись над книгой,
прямо против меня, тихо сидела стройная девушка, непод­
вижно, словно нарисованная, и только под тонкой одеждой
слегка дрожали ее колени. Дрожали и мои руки. Я знал,
что снова начнется сейчас эта сладострастная игра ожи­
дания и сопротивления, что пройдет несколько напряжен­
ных м и н у т— и снова я внезапно окунусь в "черное пламя
ее взора. В висках стучало, кровь кипела во мне. Я не
мог дольше выносить этого состояния. Я встал и, не
оглядываясь, вышел.
Широко раскинулась ночь перед сияющим домом. До­
лина казалась потонувшей, и небо чернело и сверкало
влажно, как мокрый мох. И тут не было прохлады —
всюду то же угрожающее сочетание жажды и опьянения—
то же, что и в моей крови. Что-то влажное, нездоровое,
как испарения лихорадки, тяготело над полями, испускав­
шими молочно-белые пары; призрачные пламена бродили
вдали, сверкая в отяжелевшем воздухе; вокруг луны
лежало желтое кольцо, и взор ее был злобен. Я чувство­
вал крайнюю усталость. Увидев забытое здесь соломенное
кресло, я опустился в него и, вытянувшись, почувствовал
такое облегчение, будто члены моего тела покинули меня.
Прислонившись к мягкой соломе, я вдруг ощутил духоту
благодатной. Она больше не мучила меня: нежно, сладо­
страстно, она прикасалась ко мне, и я не сопротивлялся.
Я только закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, чтобы
сильнее ощутить природу и окружающую меня жизнь.
Как полип, как мягкое, гладкое, сосущее существо, охва­
тила меня ночь, касаясь меня тысячами губ. Я лежал и
90

f
чувствовал, что уступаю, отдаваясь чему-то, меня обняв*-,
тем у , охватившему, окружившему, сосущему мою кровь,
и впервые я чувственно постиг в этих душных объятиях
переживания женщины, растворяющейся в нежном, лю­
бовном экстазе. Жуткую радость испытал я в этом не­
противлении, передавая свое тело объятию вселенной;
сладостно было нежное прикосновение невидимого к моей
коже: оно проникало вглубь моего существа, развязывало
члены, и я не боролся с этим усыплением внешних чувств.
Меня постепенно охватывало новое переживание, и неясно,
как во сне, я ощущал, что эта ночь и тот взор, женщина
и ландшафт, слились в одну необъятность, в которую
сладостно было погружаться. Минутами мне казалось,
что этот мрак — это она, что теплота, согревающая мои
члены, — ее тело, растворившееся в этой ночи вместе с
моим, и, чувствуя ее и во сне, я терялся в этой темной,
теплой волне сладострастного самозабвения.
Вдруг что-то испугало меня. Я напряг все свои силы
и не мог притти в себя. И тут я увидел, я понял, что,
полулежа с закрытыми глазами, я заснул. Должно быть,
я проспал час, быть может — два: свет на террасе гости­
ницы погас, и все было погружено в сон. Влажные во­
лосы прилипали к моим вискам; как горячая роса, опу­
стился на меня этот сон без сновидений. Я поднялся,
чтобы найти дорогу к дому. Смутны были мои чувства,
и та же смута была вокруг меня. Вдали гремело, и ред­
кие зарницы грозно вспыхивали в небе. Воздух был
насыщен блеском искр, за горами сверкали преда­
тельские молнии, и во мне фосфорически светились
воспоминания и предчувствия. Я бы охотно остался,
чтобы опомниться и предаться сладостному разгадыванию
тайны своих ощущений. Но час был поздний, и я
вошел.
91

Терраса была пуста. Кресла еще стояли в беспо­
рядке при тусклом свете свечи. Призрачной казалась их
немая пустота, я невольно в одно из них я вместил неж­
ный стан странного существа, которое так смутило меня
своим взором. В глубине моей души он еще жил — этот
взор. Он был подвижен, и я чувствовал, как он блистал
мне из мрака; таинственное предчувствие чуяло его где-то
здесь, в этих стенах, и бродило у меня в крови неясным
чаянием. Мне было душно. Стоило мне закрыть глаза
как под веками вспыхивали красные искры. Еще сверкал
во мне белый, знойный день, еще трепетала эта сырая,
сияющая, сверкающая фантастическая ночь.
Но я не мог оставаться здесь на террасе. Было темно
и одиноко. Я нехотя поднялся по лестнице. Было во мне
какое-то сопротивление, которого я не мог побороть.
Я был утомлен, но мне казалось, что ложиться спать еще
рано. Какое-то таинственное ясновидение обещало мне
приключение, и во мне зародилось желание увидеть что-
нибудь живое, согревающее. Будто тонкие щупальцы вы­
росли у меня, пока я пробирался по лестнице: я при­
коснулся ко всем комнатам, и, как прежде все мои чувства
были направлены на природу, так теперь я перебросил их
внутрь дома; я чувствовал сон и спокойное дыхание мно­
жества людей, тяжелую циркуляцию их густой, черной
крови, их благодушный покой, тишину и в то же время
присутствие какой-то магнетической силы. Мне чудилось
Здесь что-то бодрствующее вместе со мной. Был ли это
тот взор, был ли это тот ландшафт, которые все лили
в меня это тонкое, жгучее безумие? Мне казалось, что
сквозь стены н сваи я ощущаю прикосновение чего-то
мягкого; маленький, беспокойный огонек трепетал во мне,
дразнил кровь н не угасал. Нехотя я подымался по лест­
нице, останавливался на каждой ступеньке и вслушивался-«

не только слухом, но всем своим существом. Ничто бы
меня не удивило; все во мне ожидало чего-то небывалого,
неслыханного; я знал: эта ночь не завершится без чего-то
чудесного, и духота должна разразиться молнией. Еще
раз, стоя у перил лестницы, я ощутил в себе весь истом«
ленный мир, вздыхающий по грозе. Но ничто не шевель­
нулось. Только тихое дыхание бродило по уснувшему
дому. Усталый и разочарованный, я поднялся на последние
ступени; моя одинокая комната страшила меня, как гроб.
Тускло блестела в темноте ручка двери, влажная и
теплая. Я вошел. Распахнутое настежь окно открывало чер­
ный четырехугольник ночи — верхушки густых елей
и между ними кусок облачного неба. Темно было внутри
н снаружи—в мире и в комнате, но странно и непонятно—
у оконной рамы светлело что-то узкое, прямое: как зате­
рявшаяся полоска лунного света. Я в удивлении прибли­
зился, чтобы разглядеть, что это блестит так ярко в без­
лунной ночи. Я приблизился, и светлое пятно зашеве­
лилось. Я изумился, но не испугался : в эту удивительную
ночь я был готов к самым фантастическим событиям; все
было уже предчувствовано — все явившееся в сновидении.
Никакая встреча меня бы не поразила и меньше всего —
эта встреча. И действительно: это была она — та, о ком
я бессознательно думал на каждой ступеньке, при каждом
шаге, который я делал в этом спящем доме, и чье бодр­
ствование мои возбужденные чувства воспринимали сквозь
стены и двери. Облаком представилась она мне, окутан­
ная, словно туманом, ночным одеянием. Она присло­
нилась к окну и, всем существом обращенная к ландшафту,
будто отраженная в мерцающем зеркале его загадочной
бездны, она казалась сказкой: Офелия над прудом.
Я подошел ближе, смущенный и взволнованный. Шум,
должно быть, дошел до нее. Она повернулась. Ее лицо
9S

выло затемнено. Я не знал, видела ли она меня, слы­
шала ли мои шаги: в ее движении не было ни резкости,
ни испуга, ни сопротивления. Все было тихо вокруг.
Раздавалось только тикание карманных часов, висевших
на стене. Вдруг, еле слышно и неожиданно, в тишине
прозвучали слова: «Я так боюсь».
G кем она говорила? Узнала ли она меня? Ко мне
ли она обращалась? Или говорила со сна? Это был тот
же голос, тот же дрожащий звук, который трепетал сего­
дня на террасе при виде надвигающихся туч, еще до
того как встретил меня ее взгляд.
Странно было все это, но я не был ни удивлен, ни
смущен. Я подошел к ней, хотел успокоить, взял ее за
руку. Рука была горяча и суха, как трут; слабо зашеве­
лились в моей руке ее пальцы. Все в ней было вяло,
беспомощно, безжизненно. И только губы прошептали
еще раз, как будто издали: «Я боюсь! Я так боюсь!».
И тихо вздохнула она, как будто задыхаясь: «О, как
душно!». Эти слова, произнесенные шопотом и будто
вдали, прозвучали тайной меясду нами. И все же я чув­
ствовал: они были обращены не ко мне.
Я схватил ее за руку. Она не сопротивлялась, лишь
слегка задрожала, как деревья, тогда, в ожидании грозы.
Я крепче прижал ее к себе. Без сопротивления, словно
теплая, ниспадающая волна, коснулись ее плечи моей
груди. Теперь, наконец, я прикасался к ней. Я вдыхал
зной ее кожи, влажный аромат ее волос. Я не двигался,
она молчала. Странно было все это, и любопытство мое
разгоралось. Постепенно росло мое нетерпение. Я кос­
нулся губами ее волос — она не сопротивлялась. Тогда
я поцеловал ее в губы — они были сухи и горячи — и,
едва я поцеловал ее, они вдруг раскрылись, будто вбирая
влагу, но без жажды, без страсти, как у ребенка, сосу­

щего спокойнб, вяло, ненасытно. Полной томления ощу­
тил я ее. Как ее губы, присосалось ко мне ее стройное,
теплое, сквозь легкое одеяние трепещущее тело, и при­
косновение его напоминало мне то л ь ко -чт о испытанное
прикосновение ночи — бессильное, спокойное, но полное
упоения и жажды. И вот, держа ее в своих объятиях —
мысли бродили ярко и беспорядочно — я ощутил теплую,
влажную землю, изнывающую в трепетной жажде освобо­
ждения, ощутил бессильный, знойный, пылающий ланд­
шафт. Я целовал и целовал ее, и мне казалось, будто
я обнимал весь огромный, душный, истомленный мир,
будто жар, которым пылали ее щеки, был испарением
полей, будто ее мягкой, теплой грудью дышала трепещу­
щая земля.
И вот, когда мои блуждающие губы были готовы при­
коснуться к ее векам, к глазам, черную вспышку которых
я так трепетно ощутил, когда я поднялся, чтобы загля­
нуть ей в лицо и насладиться его созерцанием, я с изу­
млением увидал, что веки ее плотно закрыты. Как гре­
ческая маска, изваянная из камня, без глаз, без дыхания,
покоилась она — Офелия, но уже мертвая, плывущая по
волнам, с бледным, безжизненным лицом на черном фоне
потока. Я испугался. Впервые я почувствовал действи­
тельность в этом фантастическом происшествии. С ужасом
я понял, что я овладел спящей, что держал в объятиях
опьяненную, больную сомнамбулу, приведенную ко мне
только духотой ночи и красной, зловещей луной, — суще­
ство, которое не сознает своих поступков, которое меня,
может быть, не желает. Я испугался. Меня давила
тяжесть ее тела. Тихо я хотел опустить ее в кресло, на
кровать, чтобы не вырвать насильно из рук опьяненной
чашу наслаждений, которых она, быть может, не хотела
мне подарить, чтобы не воспользоваться безумием, 6ро~
Я

днвппш в ее крови. По, почувствовав, что п ее оставляю
она умоляюще прошептала: «lie покидай меня! Ile ноки-
дай меня!». II еще жарче присосались ко мне ее губы,
ещё теснее прижалось ко un e ее тело. Страдальчески
напряженным было ее лицо с закрытыми глазами, и с ужа­
сом я понял, что она хотела проснуться — хотела и не
могла; что се опьяненное сознание рвалось из заключения
н стремилось к свету. Но именно то, что под этой
свинцовой маской сна шевелилось что-то, что стреми­
лось вырваться из этой заколдованвостп, вызывало во
мне опасное и соблазнительное желание разбудить ее*
Я сгорал от нетерпения увидеть ее бодрствующей, гово­
рящей, живым существом, не только сомнамбулой, и во
что бы то пп стало я хотел пробудить к жизни ее бес­
сознательно наслаждающееся тело. Я привлекал ее к себе,
я тряс ее, я впивался зубами в ее губы и пальцами в ее
руки, я хотел заставить ее открыть глаза и сознательно
отдаться тому, к чему побуждал се неосознанный инстинкт.
Но она 1Ч>льгсо сгибалась и болезненно стонала в цепких
объятиях. tE ho! Еще!»— лепетала она с мольбой, с бес­
смысленной мольбой, которая меня возбуждала и лишала
рассудка. Я чувствовал, что пробуждение было близко,
что оно прорывалось из-под беспокойно шевелившихся,
сомкнутых век. Все крепче и крепче я обнимал ее, все
теснее прижимал се к себе — и вдруг я почувствовал, что
слеза покатилась из ее глаз, и я выпил ее соленую влагу.
Все трепетнее подымалась ее грудь, она стонала, члеиы
ее судорожно сжимались, как будто хотели побороть какую-
то сковывавшую их силу, подобно обручу окружившую
ее сном, — п вдруг, как молния в мире, насыщенном гро­
зой, что-то в ней сломилось. Снова она стала для меня
обременяющей тяжестью, ее губы оторвалась от моих,
руки упали, и, когда я опустил ее тело на постель, она
96

лежала, точно мертвая. Я испугался. Невольно я при*
коснулся к ней, тронул ее руки и щеки. Они были
холодные, оцепеневшие, каменные. Только в висках тихо
трепетала кровь. Словно мрамор, словно статуя лежала
она, с щеками, влажными от слез, тихо дыша напряжен*
ными ноздрями. Иногда проходил еще легкий трепет по
ней—отливающая волна разгоряченной крови,—но грудь
дышала все спокойнее и ровнее. Все больше и больше
она напоминала изваяние. Все человечнее—по -детски—
все яснее, естественнее становились ее черты. Судорога
прошла, она дремала, она спала.
Я остался сидеть на краю постели, трепетно накло­
нившись над ней. Как спокойное дитя, лежала она с за­
крытыми глазами и с легкой улыбкой на устах, возбу­
жденная сновидением. Низко я наклонился над ней;
каждую линию ее лица я различал отдельно, чувствовал
ее дыхание на своей щеке, и чем меньше становилось
расстояние между нами, тем отдаленнее и таинственнее
представлялась она мне. Где витали теперь мысли той,
которая так недавно лежала здесь, окаменелая, горячим
потоком душной ночи принесенная ко мне, чужому,
и теперь, будто мертвая, выброшенная на берег? Кто она,
покоющаяся здесь на моих руках? Откуда она, чья?
Я ничего не знал о ней и только чувствовал, что меня
ничто не связывает с ней. Я посмотрел на нее—одино­
кие минуты, тишина которых нарушалась только поспеш­
ным тиканьем часов—и старался прочесть разгадку в ее
безмолвном лице, но безуспешно. Мне хотелось пробу­
дить ее от сна, здесь, в моей комнате, в таком близком
соседстве с моей жизнью, воздвигнувшего между нами
стену отчуждения, и вместе с тем я боялся ее пробужде­
ния, первого ее сознательного взгляда. Так сидел я в без­
молвии час, может быть, два, оберегая сон этого чужого
«7
Лл*к 7 д.

мне существа, и постепенно стало мне казаться, будто это
Me женщина, не человек, с которым столкнуло меня это
странное приключение, а сама ночь, открывшая мне
тайну жаждущей, истомленной природы. Мне казалось,
будто здесь распростерт передо мною весь обезумевший
от зноя мир, будто земля восстала в своих муках и по­
слала ее вестницей этой удивительной, фантастической
ночи.
Что-то зазвенело у меня за спиной. Я вздрогнул, как
преступник, пойманный на месте преступления. Еще раз
зазвенело окно, как будто в него стучал огромный кулак.
Я вскочил. За окном открывалась изумительная картина:
преобразившаяся ночь, новая и грозная, сверкающая во
мгле и полная дикого движения. Шумы, шдрохи, свист
и вой царили в ней и громоздились в сливавшуюся
с небом черную башню; уже кидался' мне навстречу
в диком порыве холодный, влажный ветер. Из мрака он
вырвался, мощный, сильный, кулаками колотил в окна,
стучался в дом. Как страшная пасть, раскрылся мрак,
тучи неслись и с бешеной быстротой выстраивали черные
стены, и что -то зловещее завывало между небом и миром.
Сломлена была упорная духота этим диким потоком, все
неслось, набухало, ширилось, перемещалось в бешеном
беге, наполнявшем небесную твердь, и деревья, глубокими
корнями вросшие в землю, стонали под невидимым сви­
стящим бичом урагана. И вдруг разорвались облака:
молния, расколов небо пополам, ударила в землю. И сле­
дом за ней прогремели раскаты грома, будто вся башня
облаков обрушилась в пропасть. Шум послышался за
моей спиной. Она приподнялась. Молния сорвала сон
с ее глаз* Растерянно она оглянулась. «Что это», про­
молвила она, «где я?». И совсем иным прозвучал ее
голос. В нем еще слышался страх, но звук его был ясен,
98

резок и чист, как освеженный воздух. Снова молния
осветила ландшафт. На лету засверкали контуры елей,
потрясаемых бурей; тучи, бегущие по небу, как взбесив­
шиеся звери; комната в ослепительном белом сиянии, во
белее всего был ее бледный облик. Она вскочила. Ее
движения вдруг стали свободны — такой я ее еще не видал.
Она пристально вглядывалась в меня в темноте. Ее взор
показался мне чернее ночи. аКто вы? Где я?» , прого­
ворила она и испуганно забрала раскрывшееся на груди
платье. Я приблизился, чтобы успокоить ее, но она
ускользнула. «Что вам нужно от меня?» , громко вскрик­
нула она, когда я подошел к ней. Я подыскивал слово,
чтобы успокоить ее, заговорить с ней, и теперь только
заметил, что не знаю ее имени. Вновь молния осветила
комнату. Фосфорически засверкали белые стены; бледная,
она стояла передо мной с испуганно протянутыми руками,
и в ее пробудившемся взоре была безграничная нена­
висть. Напрасно старался я во мраке, обрушившемся на
нас вместе с громом, взять ее за руку, объяснить ей, она
вырвалась, распахнула дверь, освещенную новой молнией,
и выбежала из комнаты. И вместе со стуком захлопнув­
шейся двери раздался раскат грома, как будто небеса свали­
лись на землю.
И поднялся шум: ручьи падали с бесконечной высоты,
как водопады, и ураган бросал их, как мокрые веревки
из стороны в сторону. Иногда он пригонял к оконным
рамам струйки ледяной воды и сладкого, пряного воздуха
Я стоял у окна, глядел вдаль, пока не потекла вода
с моих намокших волос. Но какое блаженство ощу­
щать эту чистую стихию! Мне казалось, что зной, палив­
ший меня, разрешился в этих молниях, и мне хотелось
закричать от восторга. Я позабыл все кругом; насла­
ждаясь, я вдыхал свежесть и бодрость; я поглощал эту
7*
89

прохладу, как земля, как поля; я ощущал блаженство
встряхнувшихся деревьев, с легким шумом шелестевших
от мокрых ударов дождя. Демонически прекрасна была
сладострастная борьба между небом и землей, гигантская
брачная ночь, наслаждение которой я сочувственно пере­
живал. Молнией вздрагивало небо, с громом ниспадая на
трепещущую землю, и свершалось в этом стонущем мраке
яростное слияние выси и глуби, подобно слиянию пола
с полом. Деревья сладострастно вздыхали; все ярче свер­
кали молнии, сплетаясь с далями; раскрыты были горячие
жилы небесного свода, они изливались и соединяли свои
потоки с земными потоками дорог. Все было разбросано,
все переплелось—ночь и мир. Чудесное новое дыхание,
в котором аромат полей сочетался с огненным веянием
неба, проникло в меня освежающей прохладой. Три недели
накопившегося зноя разразились в этой борьбе, и насту­
пившее разряжение я ощущал и в себе. Мне казалось,
что буйный дождь проникает в мои поры, что очищающий
вихрь шумно обвевает мне грудь, и я ощутил себя и свое
переживание воплощением мира, урагана, дождя, ночи
и всего живого в бурном излиянии природы. И потом,
когда все постепенно стало успокаиваться, когда молния
лишь поблескивала на горизонте синеватым огнем, гром
погромыхивал отеческой угрозой и дождь ритмично сту­
чал под улегшимся ветром—тогда и мной овладело уешь
коени е и усталость. Музыка звучала в моих вибрирую­
щих нервах, и мягкое спокойствие снизошло на мои
члены. О, заснуть бы теперь вместе с природой и про­
снуться вместе с ней! Я сбросил одежду и лег в постель.
Еще оставался в ней мягкий след чужих форм. Я ощутил
его смутно: это странное приключение еще раз коснулось
моей памяти, но я уже не понимал его. Дождь шумел
и шумел, смывая мои мысли. Я уже переживал их, как
10Q

сновидение. Все еще я стремился вернуться к загадок
ному происшествию, но дождь шумел и шумел; будто
колыбель, убаюкивала меня эта сладостно звенящая ночь,
и я уплывал в ее сонную глубь.
На следующее утро, подойдя к окну, я увидел преобра­
женный мир. Ясный, с четкими и яркими контурами,
покоился ландшафт в уверенном солнечном блеске, и
в вышине, сияющим зеркалом этого покоя, круглился над
ним горизонт. Ясно были очерчены границы, бесконечно
далеким казалось небо, которое накануне так глубоко
врезалось в поля, оплодотворяя их. Но теперь оно было
далеко, на расстоянии целых миров и не касалось своей
жены —благоухающей, свободно дышащей, умиротворен­
ной земли. Голубая пропасть сверкала прохладой м^жду
ними; без вожделения, чужие друг другу, обменивались
они безразличными ^взглядами—небо и земля.
Я спустился в зал. Все уже собрались. Иными стали
и люди, не похожи они были на тех, что бродили здесь
в эти ужасные недели зноя. Все было в движении. Их
смех звучал радостно, голоса—мелодично и сильно, исчезла
сковывавшая их вялость, спало угнетавшее их бремя ду­
хоты. Я сел между ними, не чувствуя к ним ни малейшей
вражды, и какое-то любопытство побудило меня найти
среди них ту, облик которой растворился в сновидении.
И вот, между матерью и отцом, за соседним столиком,
сидела та, которую я искал. Она была весела, плечи ее
легки, и я слышал ее смех, беззаботный и звонкий. Лю­
бопытным взглядом окинул я ее. Она меня не заметила.
Она рассказывала что-то веселое, и между словами ее зве­
нел детский смех. Наконец, случайно она взглянула на
меня, и смех ее невольно оборвался при этом беглом
взгляде. Она посмотрела на меня пристально. Что-то
смутило ее: высоко поднялись брови, строго и напря­
101

женно устремился на меня ее вопрошающий взор, и лицо
приняло принужденно-мучительное выражение, будто она
старалась что-то вспомнить
—
и не могла. Полный ожи­
дания, я посмотрел ей прямо в глаза: не выдаст ли она
каким-нибудь движением волнение или стыд? Но она уже
отвела свой взор. Через минуту он вернулся ко мне.
Еще раз бросила она на меня испытующий взгляд. В те­
чение секунды, длинной, напряженной секунды, я чувство­
вал его твердое, колющее, металлическое острие, глубоко
вонзившимся в меня; но сейчас же он покинул меня,
успокоенный, и по беззаботной ясности взора, по легкому,
почти радостному повороту головы, я понял, что , бодр­
ствующая, она ничего не знала обо мне, что наша бли­
зость исчезла вместе с магическим мраком. Чуждыми н
далекими стали мы друг другу, как небо и земля. Она
разговаривала с родителями, беззаботно шевелились строй­
ные девичьи плечи, и зубы задорно блестели сквозь улыбку
под тонкими губами, с которых всего несколько часов
тому назад я пил жажду и томление целого мира.

ФАНТАСТИЧЕСКАЯ НОЧЬ
ПЕРЕВОД BU В. МАНДКАЬШТАМА

Нижеследующие заметки найдены были в запечатанном
конверте в письменном столе барона Фридриха Микаэля
фон Р ... после того как он, осенью 1914 года, пал
в сражении при Рава-Русской, служа обер-лейтенантом запаса
в одном драгунском полку. Семья покойного, решив, по
заглавию и после беглого просмотра этих листков, что
они представляют собою всего лишь литературный опыт,
передала мне их на рассмотрение и разрешила опублико­
вать. Я, со своей стороны, смотрю на это произведение
отнюдь не как на вымысел, а как на правдивую во всех
своих подробностях повесть о том, что действительно
переясил усопший и, утаив его имя, предаю гласности эту
исповедь, без всяких изменений и добавлений.
Сегодня утром вдруг меня озарила мысль, что мне
следовало бы для самого себя записать события той фан­
тастической ночи, чтобы, наконец, обозреть их в связном
виде и в естественной их последовательности. И, начиная
с этого мгновения, я испытываю необъяснимую потреб­
ность изложить письменно это приключение, хотя и
сомневаюсь, удастся ли мне, пусть даже приближенно,
выразить необычайность происшедшего. Я совершенно
лишен так называемого художественного дара, нимало не
искушен в литературе и, если не говорить о некоторых
гимназических произведениях шуточного, преимущественно^
105

характера, то никогда н не пробовал писать. Например,
я не знаю даже, существует ли особая, поддающаяся
усвоению, техника, позволяющая приводить в порядок
чередование внешних событий и одновременное их взаимо-
отражение; я задаюсь также вопросом, способен ли я
всегда придавать смыслу надлежащее слово, слову—надле­
жащий смысл, и тем самым устанавливать то равновесие,
которое я бессознательно всегда ощущал при чтении
хороших произведений. Но я ведь пишу эти строки только
для себя, и они нимало не предназначены объяснить дру­
гим нечто такое, что я с трудом понимаю сам. Они
являются всего лишь попыткою наконец-то в известном
смысле отделаться от одного происшествия, которое не­
престанно занимает мои мысли, приводя их в мучительное
брожение, — установить его, поставить перед собою и охва­
тить со всех сторон.
Я не рассказал об этом событии ни одному из своих
приятелей, руководясь именно тем чувством, что не смогу
им объяснить самое в нем существенное, да и как-то сты ­
дясь того, что столь случайные обстоятельства так меня
потрясли и переполошили. Ведь все в целом представляет
собою, в сущности, незначительное приключение. Но
едва лишь написав это слово, я уже начинаю замечать,
как трудно неопытному человеку выбирать слова надле­
жащего веса и какая двусмысленность, какая возможность
быть истолкованным ложно присуща каждому, самому
простому обозначению. Ибо, если я называю свое при­
ключение незначительным, то понимаю это, разумеется,
только в относительном смысле, в противоположность
крупным драматическим событиям, в которые вовлекаются
целые народы со своими судьбами, и понимаю это , с другой
стороны, жв смысле длительности, потому что все проис­
шедшее развернулось на протяжении каких-нибудь шести
106

часов. Для меня же это — вообще говоря, мелкое, мало­
важное и незначительное — событие имело столь большое
значение, что еще и теперь — спустя четыре месяца после
той фантастической ночи — я им пылаю и должен напря­
гать все свои духовные силы, чтобы скрывать его в своей
груди. Ежедневно, ежечасно перебираю я в памяти все
его подробности, ибо оно стало как бы стержнем всего
моего существования. Все, что я делаю и говорю, без­
отчетно для меня определяется им, мысли мои заняты
исключительно тем, что воспроизводят его снова и снова,
и тем самым утверждают меня во владении им. И теперь
мне вдруг стало ясно то, что я не сознавал еще десятью
минутами раньше, когда взялся за перо: что я для того
лишь излагаю теперь это происшествие письменно, чтобы
иметь его перед собою совершенно точно и как бы веще­
ственно зафиксированным, еще раз его прочувствовать и
в то же время охватить духовно. Я выразился совсем
неверно, совсем ложно, тол ько -что сказав, что хочу от
него отделаться; напротив, я хочу еще больше жизни
вдохнуть в слишком быстро пережитое, наделить его
теплом и дыханием, чтобы иметь возможность постоянно
его обнимать. О, я не боюсь забыть хотя бы одну секунду
того знойного дня, той фантастической ночи; мне не
надобно ни камней, ни вех, чтобы шаг за шагом снова
пройти в воспоминаниях путь этих часов: как лунатик,
попадаю я в любое время, посреди дня, посреди ночи,
в их сферу и вижу в ней каждую подробность, с тою
зоркостью, какую знает только сердце, а не мягкая память.
Я мог бы и теперь с неменьшею уверенностью нанести
на бумагу очертания каждого отдельного листка в зеле­
неющем весеннем ландшафте, я еще теперь, осенью, чув­
ствую нежный, пыльный аромат стоящих в цвету кашта­
новых деревьев; и поэтому, если я еще раз описываю эти
107

•часы, то не из боязни их утратить, а радуясь тому, что
их снова обрел. И когда я теперь, в точной последова­
тельности, представляю себе превращения той ночи, то
принужден, ради стройности изложения, сдерживаться,
потому что стоит мне подумать о подробностях, как
в душе моей поднимается какой-то экстаз, своего рода
дурман овладевает мною, и мне приходится пропускать
воспоминания сквозь запруду, чтобы они в многоцветном
опьянении не ринулись друг на друга. Все еще пережи­
ваю я со страстным пылом пережитое, тот день 7 июня
1913 года, когда я в полдень сел в фиакр...
Но снова, чувствую я, нужно мне остановиться, потому
что испуганно вновь замечаю, как обоюдоостро, как много­
значаще каждое отдельное слово. Только теперь, когда
мне впервые предстоит нечто в связном виде изложить,
я вижу, как трудно заключить в сжатую форму то усколь­
зающее, чем все же является все живое. Только что я
написал «Я», сказал, что 7 июня 1913 года, в полдень, сел
в. фиакр. Но уже это слово ведет к неясности, потому
что тем «Я», каким я был 7 июня, я быть уже давно пере­
стал, хотя только четыре месяца прошло с того времени,
хотя жить я продолжаю в квартире прежнего «Я» и пишу
за его столом, его пером и его собственной рукой. От
того прежнего человека, и как раз под влиянием этого
события, я отрешился совершенно, я гляжу на него теперь
со стороны, бесстрастно и холодно, и могу его описы­
вать, как товарища, сверстника, друга, о котором знаю
много существенного, но которым сам я отнюдь уже не
являюсь. Я мог бы о нем говорить, порицать его или
осуждать и при этом не чувствовать вообще, что он мне
принадлежал когда-то.
Человек, каким я был в ту пору, внешне и внутренне
мало отличался от большинства людей его социального
108

класса, который принято, в частности у нас, в Вене, на­
зывать, без особой гордости, но вполне убежденно, «хоро­
шим обществом». Мне шел тридцать шестой год; роди­
тели мои рано умерли и оставили мне, незадолго до моего
совершеннолетия, состояние, оказавшееся достаточно зна­
чительным, чтобы вполне избавить меня от забот о зара­
ботке и карьере. Таким образом, я неожиданно освобо­
дился от одного решения, которое меня в то время очень
беспокоило. Как раз об эту пору я окончил университет
и стоял перед выбором дальнейшего поприща деятельно­
сти, которым явилась бы, вероятно, в силу наших семей­
ных связей и моей рано уже обнаружившейся склонности
к спокойно расширяющемуся и созерцательному существо­
ванию,—государственная служба. Но тут мне досталось,
как единственному наследнику, состояние родителей и
обеспечило за мною нежданную праздную независимость,
даже в довольно широких пределах роскоши. Честолю­
бием я никогда не страдал, а поэтому решил сначала,
в течение нескольких лет, понаблюдать жизнь, пока сам не
почувствую потребности найти себе какой-нибудь круг
деятельности. Но так я и остался наблюдателем жизни,
ибо, не испытывая никаких особых стремлений, достигал
всего в узком кругу своих желаний; разнеживающий и
сластолюбивый город Вена, доводящий поистине до худо­
жественного совершенства привычку шататься без дела,
глазеть по сторонам и быть элегантным, превращающий
ее в цель существования, заставил меня совсем позабыть
о влечении к серьезной деятельности. Мне достались
в удел все удовольствия, доступные изящному, знатному,
состоятельному, приятной внешности молодому человеку,
лишенному, вдобавок, честолюбия,—безопасные у с е ч е н н а
игрою, охотой, регулярные услады экскурсий и путеше­
ствий,—и
вскоре я принялся, все с большею тщатель-*
No

ностыо и художественностью, украшать эту созерцатель­
ную жизнь. Я собирал редкий фарфор, не столько по
душевному влечению, сколько ради удовольствия, какое
доставляет приобретение навыка и знания в пределах не­
утомительной деятельности. Я украсил свою квартиру
особого рода итальянскими гравюрами барокко и пейза­
жами в манере Каналетто, поиски которых у антикваров
и приобретение на аукционах были полны для меня спор­
тивного, но нисколько не опасного азарта. Занимался
многими вещами с охотою и всегда со вкусом, редко про­
пускал концерты и выставки ка'ртин. У женщин я имел
успех немалый, и в этой области тоже вкусил, с тайною
страстью коллекционера, много памятных и ценных мгно­
вений, постепенно превратившись из простого сласто»
любца в знатока и ценителя. В общем, я много пережи
вал такого, что приятно наполняло мой день и позволяла
мне считать мою жизнь богатою, и я начинал все больше
любить эту теплую, сладостную атмосферу оживленной
и все же не ведавшей никаких потрясений молодости,
почти уже не испытывая новых желаний, ибо совсем не­
значительные вещи в безбурноМ' воздухе моих дней спо­
собны были претворяться в радость. Хорошо выбранный
галстук мог меня привести чуть ли не в веселое настрое­
ние; автомобильная поездка, прекрасная книга или сви­
дание с женщиной — дать мне ощущение блаженства. Осо­
бенно был мне приятен такой образ существования тем,
что он ни в каком отношении, совершенно как безупречно
сшитый английский костюм, никому не бросался в глаза.
Думается мне, что на меня смотрели, как на приятное явление,
в обществе меня любили и охотно принимали, и большин­
ство знакомых называло меня счастливым человеком.
Теперь уж я не мог бы сказать, чувствовал ли сам
себя счастливым тот прежний человек, которого я ста­
110

раюсь представить себе; ибо ныне, когда я, под влиянием
пережитого, требую для каждого чувства значительно более
полного смысла, мне представляется почти невозможною
всякая оценка прежнего моего самочувствия. Но я могу
с уверенностью сказать, что в это время, во всяком случае,
не чувствовал себя несчастным, потому что почти никогда
мои желания и требования к жизни не оставш ись неис­
полненными. Однако, как раз то обстоятельство, что я
привык получать от судьбы все, чего хотел, а вне этого
никаких притязаний к ней не иметь, породило мало-по ­
малу известный недостаток в напряжении, какую-то мер­
твенность в самой жизни. Что тогда, в иные минуты
смутного постижения, томясь, шевелилось во мне, было,
в сущности, не желаниями, а желанием желаний, потреб­
ностью вожделеть сильнее, необузданней, честолюбивее,
не столь удовлетворенно, жить больше, а также, быть
может, страдать. Я устранил из своего существования,
посредством чересчур разумной техники, все сопротивле­
ния, и об этот недостаток сопротивления притупилась
моя жизнедеятельность. Я замечал, что вожделею все
меньше, все слабее, что какое-то оцепенение овладе­
вает моими чувствами, что я — пожалуй, будет правиль­
нее всего так выразиться — страдаю духовным бесси­
лием, неспособностью к страстному обладанию жизнью.
Сначала я стал догадываться об этом изъяне по мел­
ким признакам. Я обратил внимание на то, что все
реже начал бывать в театрах, в обществе, на различ­
ных сенсационных собраниях, что, покупая книги, о кото­
рых я слышал лестные отзывы, оставлял их в течение
целых недель неразрезанными на своем столе, что меха*
нически продолжая коллекционировать свои любовные
похождения, фарфор и древности, я уже ие приводил
дх в порядок и не слишком радовался неожиданному

Сознал же я вполне это медленное и постепенное осла­
бление своей духовной энергии только по одному опреде­
ленному поводу, отчетливо сохранившемуся в моей памяти.
Я остался на лето в Вене—также под влиянием этой
странной вялости, не поддававшейся никаким приманкам
новизны,—и вдруг получил из одного курорта письмо от
женщины, с которою я в течение трех последних лет был
в связи и в любви к которой был даже искренне уверен.
Она взволнованно писала мне на четырнадцати страницах,
что за эти недели познакомилась там с одним человеком,
который занял в ее жизни большое, господствующее место,
что она выйдет осенью замуж за него и что наши отно­
шения должны быть прерваны. Она без раскаянья, больше
то го—с радостью вспоминает прожитое со мною время,
вступает в новый брак, сохраняя память обо мне, как
о самом дорогом в ее прежней жизни существе, и надеется,
что п прощу ей это неожиданное решение. Вслед за этим
деловым сообщением взволнованное письмо заканчива­
лось поистине потрясающими заклинаниями, чтобы я не
слишком страдал от этого внезапного разрыва, чтобы я
не пытался ее насильно удержать или совершить какой-
нибудь безумный шаг. Все стремительнее мчались строки:
она умоляла меня найти утешение у более достойной
женщины и сейчас же ей написать, потому что она
с трепетом думает о том, как я приму это сообщение.
И в виде пост-скриптума, карандашом, было еще порыви­
сто написано: «Не делай ничего безрассудного, пойми
меня, прости меня».
Читая это письмо, я сначала опешил от неожиданно­
сти, а потом, когда я его перелистал и начал вторично
читать, то почувствовал какой-то стыд, и, будучи осознан
приобретению, после долгих поисков, какой-нибудь редкой
вещи.
112

много, этот стыд быстро повысился до степени ужаса. Ибо
ни одно из тех сильных и все же естественных ощущений,
которые предвидела моя любовница, даже в слабой мере
не шевельнулось во мне. Ее сообщение не причинило
мне боли, не вызвало гнева во мЬе, и уж во всяком
случае ни на мгновенье не приходило мне на ум какое-
либо насилие над нею или над собою. И этот мой душев­
ный холод был все же настолько странен, что не мог не
испугать меня самого. Ведь от меня уходила женщина,
в течение ряда лет бывшая спутницей моей жизни,
женщина, чье теплое, гибкое тело прижималось к моему,
чье дыхание в долгие ночи сливалось с моим, ц ничто
во мне не шевельнулось, не возмутилось, ничто не пыта­
лось отвоевать ее снова, ничто не произошло в моей
душе из того, что чистый инстинкт этой женщины долг
жен был ожидать от настоящего человека. В этот миг
мне впервые уяснилось вполне, как далеко во мне
подвинулся процесс окостенения.
Я скользил мимо,
словно по проточной зеркальной воде, нигде не задержи­
ваясь, не пуская корней, и знал совершенно точно, что
Этот холод был чем-то мертвенным, трупным, еще не
отдававшим, правда, гнилостным запахом тления, не
говорившим о безнадежной окоченелости, о жуткой, ледя­
ной бесчувственности, которая предшествует подлинному
телесному умиранию, явному распаду.
Со времени этого эпяйода я принялся внимательно
наблюдать себя и эту странную духовную отупелость во
мне, как больной следит за своею болезнью. Когда вскоре
после этого умер один мой друг и я шел за его гробом,
то прислушивался к самому себе: шевелится ли во мне
скорбь, вызывает ли в моем сознании какую-нибудь боль
утрата этого близкого мне с детских лет человека?
Но ничто не шевельнулось во мне, я сам себе представ
113

деялся каким-то стеклянным предметом, сквозь который
вещи просвечивают, никогда не проникая во внутрь,
и как я ни силился при этом, да и при многих подоб­
ных обстоятельствах, что-нибудь почувствовать или хоть
доводами рассудка пробудить в себе чувство, никакого
ответа не доносилось из застывших душевных глубин.
Люди покидали меня, женщины приходили и уходили — ощу­
щал я это почти так же, как человек, сидящий в комнате,
ощущает дождь, который барабанит по стеклам. Между
мною и непосредственным была какая-то стеклянная стена,
и разрушить ее напором воли у меня не было сил.
Как ни ясно я это сознавал, подлинной тревоги не
вызвало во мне такое открытие, потому что, как я уже
говорил, я равнодушно относился к вещам, касавшимся
меня самого. Даже для страдания я был уже недоста­
точно чувствителен. Я довольетвовался тем, что этот
духовный изъян был так же незаметен для посторонних,
как телесное бессилие мужчины обнаруживается только
в интимные мгновения, и часто , в обществе, посредством
напускной сдержанности, посредством спонтанного пре­
увеличения, я старался с известным тщеславием скрыть,
до какой степени я внутренне безучастен и мертв.
Внешне я продолжал вести свой прежний угарный,
не знающий трений образ жизни, не изменяя его
направления; недели, месяцы легко скользили мимо
и медленно, серо скоплялись в годы. Однажды утром я
увидел в зеркале седую прядь у себя на виске и почув­
ствовал, что моя молодость медленно струится в другой
мир. Но то, что другие называли молодостью, во мне
давно миновало. Поэтому прощаться с нею было не
очень больно; я ведь и собственную свою молодость не
достаточно любил. Даже в отношении ко мне самому
строптивое мое сердце молчало.
114

В силу этой внутренней неподвижности дни мои стано­
вились все более однообразными, несмотря на пестроту
занятий и обстоятельств. Они выстраивались в тусклый
ряд, росли и увядали, как листья на дереве. И совершенно
обычно, ничем не выделяясь, без всякого предзнаменова­
ния, начался и тот единственный день, который я хочу
самому себе описать.
В этот день, 7 июня 1913 года, я поздно встал под влиянием
не поблекшего с детских, школьных лет праздничного
воскресного настроения; принял ванну, читал газету
и перелистывал книги, затем пошел гулять, будучи
прельщен теплым летним днем, участливо проникавши^
в мою комнату; по привычке прошелся по Грабену,
разглядывая экипажи, обмениваясь поклонами с приятелями
и знакомыми, кое с кем из них переговариваясь мимо­
ходом. Потом позавтракал вместе с друзьями. Дневные
часы были у меня свободны, потому что по воскресеньям
я особенно любил, в течение нескольких часов,' нераз­
дельно располагать самим собою, всецело отдаваясь на
волю случая или какого-нибудь внезапного решения.
Когда я затем, возвращаясь от друзей, переходил Ринг,
то почувствовал благородную красоту залитого солнцем
города и обрадовался его яркому, летнему убранствуг Все
люди казались веселыми и какими-то влюбленными
в праздничный вид пестрой улицы, многие частности
бросались мне в глаза и прежде всего то, как пышно
разоделись в свою новую зелень росшие посреди асфальта
деревья. Хотя я здесь проходил почти ежедневно, эту
воскресную сутолоку я вдруг воспринял, как чудо, и не ­
вольно испытал тоску по зелени, яркости и пестроте.
Я вспомнил с некоторым любопытством о Пратере, где
теперь, в конце весны, в начале лета, тяжелые деревья
стоят, как исполинские лакеи , по обеим сторонам *~>уя-
115
8*

щейся экипажами главной аллеи и неподвижно протяги­
вают свои белые цветы множеству принарядившихся,
Элегантных людей. Привыкнув сразу же уступать каждому
своему мимолетнему желанию, я окликнул первый
встретившийся мне фиакр и приказал кучеру ехать
в Пратер.
—
На скачки, господин барон, неправда л и ? — ответил
он подобострастно.
Тут только я вспомнил, что на этот день назначены
фешенебельные скачки, предшествовавшие розыгрышу
дерби, и что все хорошее венское общество собирается
туда.
«Странно)), подумал я, садясь в фиакр, «могло ли
еще несколько лет тому назад случиться, чтобы я про­
пустил или забыл такой день». Снова по этой забывчи­
вости почувствовал я, как больной, когда заденешь его
рану, душевную черствость, овладевшую мною.
Главная аллея была уже довольно пустынна, когда мы
выехали на нее. Скачки, должно быть, уже давно нача­
лись, потому что не видно было столь пышной обычно
вереницы экипажей, только несколько фиакров порознь
мчались под грохот копыт, словно в погоню за незримой
целью. Кучер повернулся на козлах и спросил, гнать ли
ему коней. Но я сказал ему, чтобы он не. торопился,
потому что мне было безразлично, опоздаю ли я. Слиш­
ком часто бывал я на скачках и наблюдал публику трибун,
чтобы стремиться приехать во время, и моему ленивому
настроению больше соответствовало мягко покачиваться
в коляске, ощущать нежно шелестящий синий воздух,
как море на палубе корабля, и спокойно присматриваться
к густолиственным каштановым •деревьям, отдававшим
по временам вкрадчиво-теплому ветру лепестки своих
цветов, которые он, играя, легко поднимал и крутил,
И6

прежде чем уронить их снежинками на аллею. Приятно
было давать себя ' укачивать так, вдыхать весну с за­
крытыми глазами, чувствовать себя, без всякого напряже­
ния, окрыленным и уносимым: в сущности, мне стало
досадно, когда коляска остановилась во Фройденау перед
воротами. Охотнее всего я бы еще повернул, продолжал
упиваться мягким днем раннего лета. Но уже было
поздно, коляска стояла перед ипподромом.
Глухой гул донесся мне на встречу. Словно море
бушевало за ступенчатыми трибунами, где скрывалась от
моих глаз взволнованная толпа, порождавшая этот
сосредоточенный шум, и невольно припомнилось мне, как
в Остенде, чуть только подымаешься на пляж, из ниж­
него города, по боковым уличкам, тебя уже обдает соле­
ными и резкими порывами ветер, и слышится глухой
грохот, прежде еще чем взор охватит пенистый, серый
простор с его гремящими валами.
В этот миг, повидимому, происходил один из заездов,
но между мною и кругом, по которому неслись теперь
лошади,
теснилась многокрасочная, гудящая, словно
внутренней бурею потрясаемая толпа игроков и зрителей;
мне не были скачки видны, но я угадывал каждую фазу
их по отражениям азарта. Лошади, очевидно, давно уже
были пущены, кучка разредилась, и двое боролись 3â
лидирующее место, потому что из толпы, таинственным
образом переживавшей незримые для меня движения, уже
вырывались крики и взволнованные призывы. По напра-
ьлению голов чувствовал я поворот, которого теперь
достигли жокеи и животные на продолговатом овале
дорожки, потому что весь людской хаос тянулся все
в большем единстве, все сплоченнее, как одна вытянутая
шея, по направлению к незримому для меня фокусу
взглядов, и все выше поднимавшийся прибой клокотал
117

■ ревел в этой единственной вытянутой шее тысячью
размолотых, отдельных звуков. И этот прибой рос
и вздувался, уже заполняя все пространство, вплоть до
равнодушного синего неба. Я взглянул на несколько лиц.
Они были искажены как бы внутренней судорогой, глаза
были выпучены и сверкали, губы прикушены, подбородок
жадно вытянут вперед, ноздри раздуты, как у лошадей.
Забавно и жутко было мне рассматривать в трезвом
состоянии этих не владеющих собою пьяных людей. Рядом
со мною стоял на стуле мужчина, щегольски одетый,
с лицом, вообще говоря, довольно приятным; теперь,
одержимый незримым дьяволом, он неистовствовал, размахи­
вал по воздуху палкой, словно кого -то подхлестывал, все
его тело страстно воспроизводило—для стороннего наблю­
дателя в этом был невыразимый комизм — движения
быстрой скачки. Как на стальных стременах непрестанно
постукивал он каблуками по стулу, правой рукою не
переставая рассекать воздух палкою вместо хлыста,
левою судорожно сжимая белую афишку. И вокруг все
больше развевалось этих белых афишек. Как пенные
брызги реяли они над этим яростным, серым, шумно
бурлившим водоворотом. Теперь, повидимому, две лошади
шли на кривой, голова в голову, потому что сразу рев
раздробился на два, три, четыре отдельных имени, кото ­
рые не переставали вырываться, как боевой клич, из
одиночных исступленных групп, и крики эти казались
клапанами их бредовой одержимости.
Я стоял среди этого оголтелого грохота, холодный, как
скала среди бушующего моря, и не мог дйже теперь ска­
зать, что испытывал в ту минуту. Прежде всего, я чув­
ствовал комизм всех этих гримас и ужимок, ироническое
презрение к плебейскому характеру этих излияний, но
все же м нечто иное еще, в чем я неохотно сам себе
11$

признавался, — какую-то тихую зависть к такому возбу­
ждению, к такой пылкой страстности, к жизненной силе,
таившейся в этом фанатизме. аЧто должно было бы про»
изойти», думал я, «чтобы до такой степени взволновать
меня, привести в такое лихорадочное состояние; чтобы
по телу моему разлился жар, а изо рта невольно выры­
вались крики?». Я не представлял себе такой денежной
суммы, получение которой могло бы меня так зажечь,
такой женщины, которая бы меня так возбудила, ничего,
ничего не существовало, способного довести мои онеме­
лые чувства до такого пожара! Перед внезапно на меня
направленным пистолетом сердце мое, за миг до смерти,
не билось бы так дико, как вокруг меня стучали, из-за
горсточки золота, сердца десятков тысяч людей.
Но вот, повидимому, одна лошадь уже подходила
к старту, потому что в слитном, становившемся все более
пронзительным крике тысяч голосов зазвенело, как н а тя ­
нутая струна, одно определенное имя и резко вдруг
разорвалось. Музыка заиграла, толпа внезапно растеклась.
Один заезд окончился, один бой разрешился, напряжение
разрядилось в пенящуюся, движимую затухающими коле­
баниями сутолоку. Толпа, только-что представлявшая
собою пучок страсти, распалась на множество отдельных,
бегущих, смеющихся, говорящих людей; спокойные лица
снова выплыли из-за уродливой маски возбуждения;
в игорном хаосе, на несколько мгновений спаявшем эти
тысячи в единую раскаленную глыбу, начали опять
выслаиваться человеческие группы, сходившиеся, расхо­
дившиеся, — люди, которых я знал и которые со мною
здоровались, люди чужие, которые окидывали друг друга
холодно-учтивыми взглядами.
Женщины критически
осматривали одна другую в новых своих туалетах, муж­
чины жадно поглядывали на них; то светское любопыт­
на

ство, которое, в сущности, является занятием для безу­
частных людей, опять начинало обнаруживаться. Они
выискивали, пересчитывали, проверяли друг друга: все ли
в сборе, все ли элегантны. Едва очнувшись от хмеля,
все эти люди не знали уже, антракты ли составляют цель
Этого светского сборища или самые скачки.
Я расхаживал посреди этой разгоряченной толпы,
кланялся и благодарил, с наслаждением вдыхал — ведь
Это была атмосфера моего
существования — запах
духов и элегантности, которым веяло от этого калейдо-
скопичёского муравейника, и с ббльшим еще упоением—
-
тихий ветерок, долетавший со стороны лугов Пратера и
согретых летним солнцем лесов, ласково игравший кисеею
женских туалетов. Несколько знакомых пытались загово­
рить со мною; Дпаиат красивая актриса, приветливо
кивнула мне головою из ложи, но я ни к кому не под­
ходил. Мне было неинтересно беседовать сегодня с кем-
нибудь из этих светских людей, мне было скучно видеть
в их зеркале самого себя; только общую картину хотел
я воспринимать, шелестяще-чувственное возбуждение, раз­
литое по этой толпе (ибо чужое возбуждение для безу­
частных составляет самое приятное зрелище). Несколько
красивых женщин прошли мимо меня, я взглянул нагло, но
без непосредственного вожделения, на их груди, трепе­
тавшие под легким газом от каждого их шага, и про себя
смеялся над полутягостным, полусладостным смущением,
какое должны были испытывать они, под чувственными,
оценивающими взглядами, будучи так бесстыдно обнажены.
В сущности, меня не прельщала ни одна, мне только
доставляло некоторое удовольствие напускать на себя
такой вид, игра с мыслью, с их мыслями, радовала меня,
приятно было телесно соприкасаться с ними, чувствовать
магнетическое подрагивание в глазах; ибо для меня, как

для всякого душевно-холодного человека, подлинным эро­
тическим наслаждением было вызывать в другом смятение
и зной вместо tforo, чтобы самому разгораться. Только
теплое дуновение любил я ощущать, которым обдает нашу
чувственность присутствие женщины, а не подлинный
жар, одно лишь побуждение, а не возбуждение. Так я
прогуливался, и теперь, принимая взгляды, отражал их
легко, как мячики, вкушал, не хватая, осязал, не чувствуя,
будучи только легко согрет теплым сладострастьем игры.
Но и это мне скоро прискучило. Все те же люди,
проходили мимо, я знал уже наизусть их лица и жесты.
Поблизости оказался свободный стул. Я уселся. Вокруг
меня опять возникло в группах вихревое движение, люди
беспокойнее забегали и стали толкаться; очевидно, начи ­
нался новый заезд* Я не интересовался им, сидел
небрежно и как-то дремотно в клубах своей папиросы,
уносившихся белыми завитками в высь, светлевших и
таявших, как облава в весенней синеве.
В этот миг началось то единственное, то неслыханное
событие, которым и теперь определяется моя жизнь. Я
могу совершенно точно установить это мгновение, потому
что случайно взглянул на часы. Было три минуты
четвертого в этот день, 7 июня 1913 года. Итак, я взгля­
нул, с папиросою в руке, на белый циферблат, совершенно
уйдя в это ребячливое и смешное созерцание, когда услы­
шал, как вплотную за моей спиною громко рассмеялась
женщина, тем резким, возбужденным смехом, который мне
нравится у женщин, тем смехом, который вылетает
с теплою,
встрепенувшейся непосредственностью из
разогретого кустарника чувственности. Невольно повер­
нул я голову, собираясь уже взглянуть н а женщину, чья
громкая чувственность дерзко ударила по моей беспечной
созерцательности, как искрящийся белый камень но глу-
121

tony, тинистому пруду, — но
сразу сдержался. Остано­
вило меня нередко уже овладевавшее мною странное
желание позабавиться, произвести небольшой и безопасный
психологический эксперимент. Я еще не хотел видеть
смеявшуюся, меня влекло сперва занять этой женщиной
свою фантазию ; представить ее себе, в своего рода
предвкушении, восполнить в воображении этот смех
каким-то лицом, ртом, шеей, затылком , грудью, целостным
образом живой, дышащей женщины.
Она, очевидно, стояла теперь прямо за моей спиною.
Смех опять перешел в беседу. Я напряженно прислуши­
вался. Она говорила с легким венгерским акцентом,
очень быстро и живо, широко растягивая гласные, точно
пела. Меня забавляло теперь присочинить к этой речи
определенный облик н по возможности обстоятельно раз­
работать эту фантазму. Я придал ей темные волосы,
темные глаза, широкий, чувственно изогнутый рот, с со­
вершенно белыми, крепкими зубами, очень узкий ма.§ень-
кпй нос, но с трепещущими круто выгнутыми ноздрями.
К левой щеке я приклеил мушку, в руку положил стэк,
которым она, смеясь, легко похлопывала себя по бедру.
Она продолжала говорить. И каждое слово прибавляло
новую деталь к молниеносно возникшему в моей фантазии
образу: узкая девическая грудь, темно зеленое платье
с косо пристегнутой бриллиантовой брошью, светлая
шляпа с белым пером. Все яснее становилась картина, и
я уже ощущал эту чужую женщину, незримо стоявшую
за моей спиною, в зрачке своем, как на освещенной
пластинке. Но я не хотел поворачиваться, стремясь уси­
лить эту игру воображения. Какой-то тихий трепет сла­
дострастья примешался к дерзким грезам, я закрыл глаза,
будучи уверен, что, когда я подниму веки и оглянусь на
нее, внутренний образ в точности совпадет с внешним.
122

В этот миг она появилась передо мною. Я невольно
открыл глаза — и рассердился. Я нелепо промахнулся
все было иначе; мало того — все каким -то злостным обра­
зом контрастировало с моим вымыслом. Она была не
в зеленом, а в белом платьи, была не стройна, а полна,
с пышными бедрами, нигде на пухлой щеке не видно было
воображенной мушки, волосы выбивались рыжевато-бело­
курыми, а не черными прядями из-под шлемообразной
шляпы. Ни один из моих признаков не соответствовал
ее облику; но эта женщина была красива, вызывающе
красива, хотя я старался, уязвленный в своем глупом
тщеславии психолога, не признавать этой красоты. Почти
враждебно взглянул я на нее; но даже то, что во мне
сопротивлялось, ощущало сильное чувственное обаяние,
исходившее от этой женщины, манящую, животную пре­
лесть ее плотных и в то же время мягких форм. Теперь
она снова громко рассмеялась, показав белые, крепкие
зубы, и я должен был признаться, что этот горячий,
чувственный смех вполне гармонировал с ее пышною
фигурою; все в ней было так ярко и вызывающе,
выпуклая грудь, выдвигающийся при смехе подбородок,
острый взгляд, вздернутый нос, рука, сильно вонзившая
зонтик в землю. Здесь было женское начало, стихийная
сила, сознательное, захватывающее прельщение, плотью
ставший маяк сладострастья. Рядом с нею стоял изящный,
немного поблекший офицер и что-то ей увлеченно гово­
рил. Она его слушала, улыбалась, смеялась, возражала,
но все это только вскользь, потому что в то же время
взгляд ее скользил повсюду, ноздри трепетали, как бы
всем навстречу. Она впивала внимание, улыбки, взгляды
со стороны каждого проходившего и оо стороны всей
мужской толпы. Взор ее все время блуждал то вдоль
трибун, чтобы вдруг, радостно узнав кого-нибудь, отве­
123

тить на поклон, то влево, то вправо, между тем как она
не переставала с тщеславной улыбкой слушать офицера.
Только меня, заслоненного ее спутником и находившегося
ниже поля ее зрения, не касался еще ее взгляд. Это
было мне досадно. Я встал — она меня не видела. Я
продвинулся ближе — она опять стала рассматривать три­
буны. Тогда я решительно к ней подошел, поклонился
ее спутнику и предложил ей стул. Она удивленно в згля­
нула на меня, улыбающийся блеск мелькнул в ее глазах,
губы вкрадчиво изогнулись в усмешку. Затем она меня
коротко поблагодарила и взяла стул, но не села на него.
Только своими полными, до локтей обнаженными руками
оперлась она мягко на спинку и воспользовалась легким
изгибом тела, чтобы явственнее показать его формы.
Досада, вызванная во мне неудачным психологическим
опытом, давно улеглась, меня прельщала только игра
с этой женщиной. Я немного отступил к стене трибуны,
откуда мог ее свободно и все же незаметно для других
разглядывать, оперся на свою трость и стал искать ее
глаза своими. Она это заметила, немного повернулась
в сторону моего наблюдательного поста, но все же так,
что это движение показалось совершенно случайным, не
избегала моего взгляда, отвечала на него при случае, но
ним&ло не обязывающе.
Глаза ее попрежнему блуждали,
всего касались, ни к чему не приковывались. Только ли
при встрече с моими излучали они неопределенную улыбку,
или она дарила ее каждому,— этого нельзя было решить,
и эта, именно неопределенность раздражала меня. В проме­
жутках, когда взор ее падал на меня, как белый луч, он
казался полным обещания, но теми же сталью сверкающими
Зрачками она без всякого разбора парировала всякий
брошенный в ее сторону взгляд, только ради кокетливого
увлечения игрою, а главное, ни на мгновение не отры­
124

ваясь от беседы со своим спутником, которая ее, повиди-
мому, интересовала. Нечто ослепительно дерзкое было?
в этих страстных выпадах, виртуозность кокетства или
прорвавшийся избыток чувственности. Невольно я при­
близился на шаг: ее холодная дерзость передалась мне.
Я уже не в глаза ее глядел, а деловито рассматривал ее
с головы до ног, взглядом срывал с нее одежду и чувство­
вал ее нагою. Она следила за моим взглядом, нисколько
не оскорбляясь, улыбаясь углами рта болтливому офицеру,
но я замечал, что этой улыбкой она подтверждает пони­
мание моего намерения. И когда я затем взглянул на ее
маленькую ногу, нежно выступавшую из-под белого платья,
она спокойно скользнула вдоль платья контролирующим
взглядом. Затем, в следующее мгновение, она как бы
случайно подняла ногу и поставила ее на нижнюю пере­
кладину стула, так что я сквозь ажурную юбку видел
чулки до колен, но в то же время ее улыбка, обращенная
к спутнику, словно сделалась какою-то ироничной или
коварной. Очевидно, она играла со мною так же без­
участно, как я с нею, и мне приходилось ненавистнически
дивиться утонченной технике ее наглости; ибо, украдкой
предоставляя мне постигать чувственность своего тела,
она в то же время польщенно прислушивалась к нашепты­
ванию своего спутника, давала и брала одновременно, и то
и другое — только шутя. В сущности, я был ожесточен,
я ненавидел в других этот род холодной и злостно-расчет­
ливой чувственности, именно потому, что ощущал ее столь
кровосмесительно*-близкое родство с моею собственной
искушенной бесстрастностью. Но все же я был взволно­
ван, быть может, в большей мере ненавистью чем вожде­
лением. Нагло подошел я ближе и грубо ощупал ее
взглядом. «Я хочу тебя, ты красивое животное», — гово ­
рил мой недвусмысленный жест и, по видимому, губы мои

невольно шевельнулись, потому что она с тихим презре-
* нием усмехнулась, отвернувшись в сторону от меня,
и опустила платье над обнаженною ногой. Но в следую­
щий миг черные зрачки начали опять, искрясь, блуждать
по сторонам. Было совершенно очевидно, что она была
так же бесстрастна, как и я, ■ достойна меня, что мы оба
холодно играли чужим пылом, который сам был всего
лишь нарисованным огнем, красивым, однако, с виду,
и с которым весело было играть посреди знойного дня. i
Вдруг напряженность угасла в ее лице, искрящийся
блеск потух, маленькая досадливая складка очертилась
вокруг только-что улыбавшегося рта. Я взглянул в ту же
сторону: маленький, толстый господин, в широко обле­
кавшем его костюме, торопливо к ней приближался, нервно
вытирая платком влажные от возбуждения лоб и лицо.
Из-под второпях на бекрень надетой шляпы видна была
сбоку большая плешь (невольно я почувствовал, что на
ней, под шляпою, застыли, должно быть, капли пота,
и почувствовал отвращение к этому человеку). В унизан­
ных перстнями пальцах он держал целую пачку талонов,
сопел от волнения и тотчас же, не глядя на свою жену,
громко заговорил по-венгерски с офицером. Я сразу
в нем угадал фанатика конского спорта, какого-нибудь
крупного лошадиного барышника, для которого тотализа­
тор был единственным экстазом, пленительным суррогатом
возвышенного. Его жена в этот миг сказала ему, невиди­
мому, нечто укоризненное (она явно стеснялась его при­
сутствия и утратила свою стихийную уверенность), ибо
он привел в порядок (очевидно, по ее указанию) свою
шляпу, потом фамильярно улыбнулся ей и с ласковым
добродушием похлопал ее по плечу. Она гневно вздернула
брови, негодуя на такую супружескую интимность, тяго ­
тившую ее в присутствии офицера, а еще больше,

пожалуй, в моем. Он как будто попросил извинения, сказал
опять по-венгерски несколько слов офицеру, на которые
тот ответил-любезно осклабясь, но затем ласково и несколько
подобострастно взял под руку жену. Я чувствовал, что
она стыдится в нашем присутствии близости к нему, н
наслаждался ееунижением, со смешанным чувством насмешки
и отвращения. Нр она уже опять немного овладела собою,
и, между тем как она мягко оперлась на его руку, взгляд
ее иронически скользнул в мою сторону, как бы говоря:
«Вот видишь, вот кому я принадлежу, а не тебе». Я испы­
тывал ярость и в то же время тошноту. Собственно
говоря, мне хотелось повернуться к ней спиною и пойти
дальше, чтобы показать ей, что супруга столь вульгарного
толстяка не может меня больше интересовать. Но чары
были слишком сильны. Я остался.
В этот миг раздался пронзительный сигнал старта.
Сразу же эта болтливая, тусклая, косная толпа всколых­
нулась и опять со всех сторон, толкаясь и бурля, хлынула
вперед к барьеру. Мне понадобилось известное усилие,
чтобы не дать себя увлечь в водоворот, потому что
я хотел как раз в этой сутолоке остаться поблизости от
нее, в надежде, что тут представится случай для решаю­
щего взгляда, жеста, какой-нибудь внезапной наглой вы­
ходки, какой именно — я еще не знал, и поэтому я упорно
проталкивался к ней сквозь торопливую толпу. Q это как
раз мгновение толстый супруг протиснулся вперед, в наме­
рении занять удобное место подле трибуны, и мы оба,
таким образом, каждый под влиянием своего порыва, так
сильно столкнулись друг с другом, что его шляпа полетела
на землю и засунутые за ее ленту талоны рассыпались
широким полукругом, усеяв собою песок в виде красных,
синих, желтых и белых мотыльков. На мгновение он
вперил в меня взгляд. Машинально я хотел извиниться,
Ш

чо какая-то злая воля сжала мне губы, мало того: я гля­
дел на него холодно, с тихим, дерзким н оскорбительным
вызовом. Взгляд его на секунду вспыхнул от сильного
прилива робко подавленной ярости, но малодушно погас
перед моим. G незабываемой, почти трогательной робо­
стью глядел он на протяжении другой секунды в мои
гдаза, потом отвернулся, вспомнил вдруг про свои талоны
и нагнулся, чтобы поднять их с земли заодно со шляпою.
С нескрываемым гневом, зардевшись от волнения, жена
блеснула на меня глазами, оставив его руку: я видел
с каким-то сладострастьем, что она охотнее всего ударила
бы меня. Но я продолжал стоять совершенно хладнокровно
и небрежно и наблюдал с улыбкою, не помогая, как,
Задыхаясь, нагибался тучный муж и ползал у моих ног, под­
бирая свои талоны. Воротник у негр высоко был задран,
как перья у нахохлившейся курицы, широкая складка жира
образовалась на красном затылке, он астматически сопел.
Невольно, при виде этого сопящего человека, возникла
у меня непристойная и тошнотворная мысль, я представил
его себе в супружеском общении с женою и, почерпнув
смелость в этом представлении, рассмеялся ей прямо
в лицо, потешаясь над ее уже еле сдерживаемым гневом.
Она стояла, теперь снова бледная, в нетерпении, с трудом
владея собою, — нако нец-то я все же вырвал у нее искрен­
нее, подлинное чувство: ненависть, необдуманный гнев!
Охотнее всего я продлил бы для себя эту злую сцену
в бесконечность. G холодным сладострастьем следил я за
тем, как он мучится, подбирая талон один за другим.
Какой-то проказливый чорт сидел у, меня в глотке, все
время хихикавший и подбивавший меня на смех — прият­
нее всего мне было бы вышутить или пощекотать немного
палкою эту мягкую, ползавшую мясную тушу: я даже не
помню, владела ли мною когда бы то ни было более
Ж

сильная злоба нем при этом искрометном торжестве над
унижением нагло игравшей женщины.
Но вот несчастный собрал, наконец, все свои талоны,
кроме одного, синего , который упал подальше и лежал на
песке, как раз передо мною. Он одышливо поворачивался
во все стороны, искал его своими близорукими глазами—
пенснэ сдвинулось у него на самый кончик влажного от
испарины носа, — и
этой секундою воспользовалась моя
каверзная злоба, чтобы продлить его забавное рвение:
безвольно повинуясь шаловливости, достойной школьника,
я быстро выдвинул ногу и прикрыл подошвой талон, так
что найти его он не мог бы, несмотря ни на какие уси­
лия, пока на это не согласился бы я. И он искал, искал
неутомимо, посапывая, пересчитывая все наново разно­
цветные карточки; ясно было, что одной — моей — он
не досчитывался, и когда посреди возраставшего гула он
снова хотел приняться за поиски, его жена, которая, судо­
рожно прикусив губы, избегала моих насмешливых взгля­
дов, не смогла больше сдержать свое гневное нете­
рпение.
—
Лайос, — властно
крикнула она ему вдруг, и он
встрепенулся, как лошадь при звуке трубы, еще раз ищу­
щим взором окинул песок — у меня было такое чувствО)
точно спрятанный талон щекочет мне ступню, и я с тру­
дом удержался от смеха-потом послушно вернулся к жене,
и та, с какою -то строптивою* поспешностью увлекла его
прочь, в сутолоку, пенившуюся все сильнее.
Я продолжал стоять на месте, не испытывая никакого
желания последовать за ними. ЭпиЗод был для меня
завершен; чувство эротического напряжения приятно раз­
рядилось в веселое настроение; возбуждение совершенно
покинуло меня, не оставив никаких следов, кроме здоро­
вого ощущения сытости, — утолена была моя внезапно дро-
Ам»к 9 д.
129

рвавшаяся злоба, — нагл ого, почти шаловливого удовлетво­
рения тем, что проделка удалась.
.
Спереди тесно сгрудились люди, волнение уже начинало
клокотать и напирать в виде слитной, грязной, черной
волны на барьер, но я совсем не смотрел в ту сторону;
я уже начинал скучать и подумывал о том, чтобы про­
гуляться по Криау или поехать обратно. Но едва лишь
я непроизвольно ступил ногою вперед как заметил синий
талон, забытый на земле. Я поднял его и держал, играя,
в пальцах, не зная, как с ним поступить. Смутно возникла
у меня мысль возвратить его «Лайосу», что могло бы
послужить превосходным поводом к знакомству с его
женою; но я чувствовал, что она меня больше не интере­
сует, что недолгий зной, которым опахнуло меня это при­
ключение, давно остужен моим старым равнодушием.
Большего чем этот борющийся, вызывающий обмен взгля­
дами, я не требовал от супруги Лайоса, — толстяк был
мне все же слишком противен, чтобы я мог делить ее
тело с ним, — нервный трепет я вкусил и теперь ощущал
уже только «покойное любопытство, приятный разряд.
Стул находился все там же, покинутый и одинокий.
Я удобно развалился на нем, закурил папиросу. Передо
мною опять начиналось бушевание страстей, я даже не'
прислушивался: повторения меня не прельщали. Я спо­
койно смотрел на стлавшийся табачный дымок и думал
о Меранском Гильфе, где к двумя месяцами раньше смо-
трель, на брызжущий водопад. Это было совсем как здесь:
тот же бурно возраставший гул, от которого не становилось
ни тепло, ни холодно, то же бессмысленное звучание среди
молчаливо-синего пейзажа. Но в этот миг азарт достиг
апогея, снова замелькала над черным людским прибоем
пена зонтиков, шляп, криков, платков, снова слились
голооа . воедино, снова из гигантской пасти толпы выр­
130

вался — иначе только окрашенный — возглас. Я слышал
одно имя, тысячекратно, с ликованием, звоном, экстазом,
отчаянием провозглашаемое: «Кресси! Кресси! Кресси»!
И снова, как натянутая струна, оно разорвалось (какую
монотонность сообщает повторение даже страстям!). За­
играла музыка, толпа расползлась.
Взметнулись доски
с номерами победителей. Я безотчетно взглянул на них.
На первом месте стояла семерка. Машинально посмотрел
я на синий талон, оставшийся у меня в руке. На нем
тоже стояла семерка.
Я невольно рассмеялся. Талон выиграл, этот славный
Лайос поставил верно. Итак, я по злобе своей еще
и обобрал толстого супруга: сразу вернулось ко мне мое
проказливое настроение, теперь меня интересовало, во
сколько ему обошлось мое ревнивое вмешательство. В пер­
вый раз присмотрелся я к синей карточке: это был талон
на двадцать крон, и Лайос поставил их в ординаре. Эт°
могло составить приличную сумму. Без долгих размышле­
ний. повинуясь только щекотанию любопытства, я дал
торопливой толпе увлечь себя по направлению к кассе.
Я вдвинут был в какую-то очередь, предъявил талон, и
костлявые, проворные руки человека, чье лицо мне даже
не было видно за перегородкою, сунули мне на мраморную
доску девять билетов по двадцать крон.
В этот миг, когда мне уплачены были деньги, настоя­
щие деньги, синие кредитки, смех у меня замер в гортани.
Сразу зашевелилось неприятное чувство. Невольно я от­
вел руки назад, чтобы не прикоснуться к чужим деньгам.
Охотнее всего я оставил бы синие кредитки на доске, но
за мною уже теснились люди, нетерпеливо ждавшие
выигранных ими денег. Мне поэтому ничего иного не оста­
валось как взять деньги, — с
омерзением в пальцах:
словно синие языки огня горели банкноты в руке, и я ее
И
131

невольно отводил в сторону, как будто и рука, их взя­
вшая, не мне принадлежала. Тотчас же я понял фаталь­
ность положения. Против моей воли, шутка превратилась
в нечто такое, что не должно было произойти с человеком
приличным, с джентльменом, с офицером запаса, и я не
решался перед самим собою назвать этот поступок надле­
жащим именем. Ибо это были не открытые, а коварством
добытые, украденные деньги.
Вокруг меня жужжали и реяли голоса, люди теснились
и толкались перед кассами. Я все еще стоял неподвижно,
с отведенной в сторону рукою. Что было мне делать?
Сначала возникла самая естественная мысль: разыскать
выигравшего, извиниться и возвратить ему деньги. Но это
было неосуществимо, особенно в присутствии того офи­
цера. Я ведь был лейтенантом запаса и за такое призна­
ние немедленно поплатился бы чином; ибо, пусть бы
я даже нашел талон, получение денег было некорректным
поступком. Я подумывал также о том, не уступить ли
мне инстинкту, щекотавшему мои пальцы, не смять ли
и не выбросить ли банкноты, но и это на людях могло
броситься кому-нибудь в глаза и породить подозрение. Но
я ни за что, ни намгновение не хотел оставлять у себя
чужие деньги или же положить их в бумажник, чтобы
позже подарить их кому-нибудь: привитое мне с детства,
подобно привычке к чистому белью, чувство опрятности
испытывало омерзение перед каждым, пусть мимолетным,
прикосновением к этим кредиткам. «Отделаться, только бы
отделаться от этих денег», лих орадочно шептал мне какой-то
голос, — раким бы то ни было путем». Невольно я стал
смотреть но, сторонам, и в то время как беспомощно
высматривал, нет ли поблизости какого-нибудь укромного
угадка, какой-нибудь не наблюдаемой возможности, я
заметил, что люди опять начали проталкиваться к кассам,
132

но теперь уже с деньгами в руках. 3'Jÿ> была освобо­
ждающая мысль. Швырнуть обратно деньги злому случаю,
который мне подбросил их, бросить их опять в прожорли­
вую пасть, которая проглатывала в этот миг с тою же
жадностью новые ставки, серебро и банкноты, — да, это
было правильно, это было правильно, это было подлиным
освобождением.
Я рванулся с места, побежал туда, вклинился в очередь.
Только два человека стояли еще передо мною, первый уже
подошел к тотализатору, когда я вдруг сообразил, что
совсем не мог бы назвать лошадь, на которую ставлю эти
деньги. Жадно прислушался я к раздававшимся вокруг
меня словам.
—
Вы ставите на Равахоля? — спросил кто-то .
—
разумеется, на Равахоля, — ответил ему спутник.
—
Вы думаете, у Тедди нет шансов?
—
У Тедди? Ни малейших. Он в гандикапе совсем
сплоховал. Это блеф.
Как умирающий от жажды, проглотил я эти слова.
Итак, Тедди был плох, Тедди не мог выиграть. Тотчас же
я решил поставить на него. Я сунул деньги в окошко,
назвал только-что впервые услышанное мною имя Тедди
в ординаре, чья -то рука, бросила мне талоны. Сразу сде­
лался я теперь обладателем девяти красных с белым кар­
точек вместо одной. Это было все еще тягостное чувство;
но как ни как оно не так было жгуче и унизительно, как
непосредственное осязание шелестящих денег.
Я опять почувствовал себя легко, почти беззаботно;
от денег я теперь отделался, покончил с неприятною сто­
роною приключения, и оно приняло опять характер такой
же шутки, с какой началось. Спокойно усевшись опять
на свой стул, я закурил папиросу и стал пускать кольцами
дым. Но мне не сиделось, я встал, принялся ходить взад

и вперед, опять опустился на стул. Удивительная вещь:
блаженная мечтательность исчезла бесследно. Какая-то
нервность колюще пробегала у меня по телу. Сначала
я думал, что это неприятное чувство вызвано возможностью
встретить Лайоса и его жену в струившейся мимо толпе;
но как могли бы они догадаться, что эти новые талоны
принадлежат им? Не мешало мне и волнение публики,
напротив, я внимательно следил, не начинает ли она опять
уже тесниться к барьеру, и даже поймал себя на том, как
все время приподнимался, чтобы смотреть на флажок,
который взвивается в начале заезда. Так вот это что было—
нетерпение, перемежающаяся лихорадка ожидания: скорее
бы уже начался заезд и навсегда кончилось это тягостно,
положение.
Мимо пробегал мальчишка с программами. Я окликнул
его, купил программу и принялся разбирать непонятные^
на чужом жаргоне напечатанные слова, пока не набрел,
наконец, на Тедди, на фамилию его жокея, владельца ко­
нюшни и цвет: красный с белым. Но почему это так
меня интересовало? Я раздраженно смял листок и отшвыр­
нул его, встал, сел опять. Мне вдруг стало очень жарко, —
пришлось вытереть платком влажный лоб, — и воротник
стал мне тесен. Заезд все еще не начинался.
Наконец, звонок задребезжал, люди хлынули, и в этот
миг я с ужасом почувствовал, как этот звон, точно будиль­
ник, пробудил и меня, в испуге, от какого -то сна . Я так
порывисто вскочил со стула, что он опрокинулся, и
поспешил <— нет, побежал — жадно вперед, крепко сжимая
в кулаке талоны, прямо в толпу, словно снедаемый неис­
товой боязнью опоздать, пропустить нечто чрезвычайно
важное. Грубо растолкав людей, я пробрался к переднему
барьеру и бесцеремонно рванул к себе стул, которым
хотела воспользоваться одна дама. Всю свою бестактность
т

в бешенство я сразу понял по ее глазам ,—»это была моя
добрая знакомая, графиня Р.,
и я уловил ее гневный
взгляд под высоко поднятыми бровями, но из стыда
и упрямства холодно отвернулся и вскочил на стул,
чтобы видеть ипподром.
Где-то вдали сгрудилась на лужайке у старта небольшая
кучка беспокойных лошадей, которых с трудом сдерживали
маленькие жокеи, похожие на пестрых полишинелей.
Я сразу же постарался узнать среди них моего, но зрение
у меня не изощренное, и в глазах так странно и знойно
все двоилось, что мне не удавалось различить среди много­
цветных пятен красный с белым цвет. В этот миг раз­
дался второй звонок и, как семь пестрых стрел с тетивы,
полетели лошади в зеленый коридор. Для спокойного
эстетического созерцания было, вероятно, наслаждением
наблюдать, как скакали узкие животные и неслись над
дерном, почти не касаясь грунта; но я всего этого не вос­
принимал, я только делал отчаянные попытки узнать мою
лошадь, моего жокея и проклинал . себя за то, что не
захватил с собою бинокля. Как ни выгибался я и ни
вытягивался, я видел только не то четыре, не то пять
насекомых, сплетавшихся в один летящий клубок; только
форма его начала теперь, у меня на глазах, постепенно изме­
няться; легкая стая клинообразно удлинилась на повороте,
спереди заострилась, а с боков стала крошиться. Борьба
разгорелась жарко: три или четыре лошади, совершенно
распластавшись в галопе, плоско, как цветные бумаж­
ные полоски, слипались друг с другом; то одна, то
другая выдвигалась на голову вперед. И невольно л
вытягивался всем своим телом, как будто мог при­
дать их скачке еще ббльшую стремительность этим
подражательным, пружинящим, страстно напряженным
движением.
т

Вокруг меня возбуждение росло.
Некоторые более
опытные зрители, вероятно, уже на кривой различили
цвета, потому что имена взлетели теперь, как ракеты над
смутным гулом. Подле меня стоял человек, неистово
вытянувший руки, и когда в этот миг выдвинулась одна
лошадиная голова, он заорал, стуча ногами, мерзко, прон­
зительным и торжествующим голосом: «Равахоль! Рава-
холь». Я увидел, действительно, синее мелькание жокея
на этой лошади, и ярость охватила меня оттого, что не
моя лошадь побеждала. Все невыносимее делался для ценя
пронзительный рев моего противного соседа: «Равахоль!
Равахоль!». Во мне клокотало холодное бешенство, охотнее
всего я ударил бы его кулаком в широко раскрытую чер­
ную дыру кричащего рта. Я дрожал от гнева, как в лихорадке,
чувствовал, что каждую минуту могу совершить какое-
нибудь безрассудство. Но тут еще другая лошадь увязалась
непосредственно за первой. Может быть, это был Тедди,
может быть, может быть — и эта надежда окрылила меня.
И вправду, мне показалось, будто над седлом мелькнула
красная рука и чем-то хлестнула по лошадиному крупу,
э т о 1мог быть Тедди, это должен, непременно должен быть
Тедди! Но почему не гонит он его, негодяй? Еще р аз—
хлыстом его! Еще раз! Вот, теперь уж он совсем близко
от первого. Вот уже отстает только на пядь. Почему
Равахоль? Равахоль? Нет, не Равахоль! Не Равахоль!
Тедди! Тедди! Вперед, Тедди! Тедди!
Вдруг я откинулся назад. Что — что это было? Кто
крикнул так? Кто тут орал: «Тедди! Тедди!»? Да ведь
Это я сам кричал. И посреди безумия, я испугался сам
себя. Я хотел сдержать себя, овладеть собою, посреди
лихорадки меня стал мучить внезапный приступ стыда.
Но я не мог оторвать взглядов от двух лошадей, точно
сросшихся друг с другом, И} повидимому, ЭТО был дей­
136

ствительно Тедди, боровшийся с проклятым, горячо мне
ненавистным Равахолем, потому что вокруг меня поднялся
теперь громкий и многоголосый, пронзительно-высокий
крик: «Тедди! Тедди!», — и крик этот опять погрузил меня
в страсть, меня, выплывшего на поверхность только на
одно мгновение. Он должен был, обязан был выиграть,
и в самом деле, вот, вот из-за мчавшейся лошади выдви­
нулась голова другой, только на четверть, а вот и на по­
ловину, а вот уже и шея видна — в этот миг звонко
задребезжал звонок и взорвался единый крик торжества,
отчаяния, гнева. На одно мгновение желанное имя запол­
нило собою весь синий небосвод. Потом оно рухнуло,
и где-то зашумела музыка.
Разгоряченный, весь мокрый, со стучащим сердцем
соскочил я со стула. Мне нужно было некоторое время
посидеть, так ошалел я от исступленного возбуждения.
Экстаз, какого я никогда еще не переживал, заливал меня,
бессмысленная радость от сознания, что случай так рабски
повинуется моему вызову; тщетно старался я уговорить
себя, что лошадь выиграла вопреки моей воле, что мне
хотелось бы проиграть эти деньги. Я не верил этому сам
и уже чувствовал в своем теле страшную тягу, меня куда-
то волшебною силою влекло, и я знал, куда меня влечет:
я хотел видеть победу, осязать ее, дер&ать, ощущать
в руках деньги, — много денег, синие, шелестящие билеты,
а в нервной системе — ту же дрожь. Какое-то совсем
необыкновенное, дикое вожделение овладело мною, и
никаким чувством стыда я уже не мог его побороть. И не
успел я встать как уже поспешил, побежал к кассе, грубо,
раздвинутыми локтями проталкиваясь между ожидающими
у окошка, нетерпеливо отбрасывая в сторону людей,
только чтобы увидеть деньги, подлинные деньги.
«Не­
вежа!» , — проворчал кто-то за моей спиною; я слышал
137

но не подумал о это, том, чтобы потребовать удовлетворе­
ния, я весь дрожал от непостижимого, болезненного
нетерпения. Наконец, очередь дошла до меня, мои руки
алчно ухватили синюю пачку банкнот. Я пересчитал их
с трепетом и в то же время с восторгом. В пачке было
шестьсот сорок крон.
Пылко рванул я их к себе. Моею следующей мыслью
было: еще играть, выиграть больше, гораздо больше.
Куда девалась моя программа? Ах, я ее выбросил oi
волнения! Я оглядывался по сторонам: как бы раздобыть
другую? Тут я заметил с неизъяснимым испугом, что
вдруг все вокруг меня растеклось в разные стороны, по
направлению к выходам, что кассы закрывались и разве­
вавшийся флажок опустился. И гр а окончилась. Это был
последний заезд* На мгновение я оторопел. Потом во
мне вспыхнул гнев, словно я стал жертвою несправедли*
вости. Я не мог примириться с тем, что теперь, когда
все мои нервы напряглись и дрожали, когда кровь заструи­
лась у меня в жилах впервые так горячо за многие
годы, — что
теперь всему должен наступить конец. Не
бесполезно было питать обманчивым желанием надежду,
что это была всего лишь ошибка, потому что все быстрее
рассасывалась пестрая сутолока и смятая трава уже
поблескивала Зелеными пятнами между одиночныяи
замешкавшимися зрителями. Постепенно я начал сознавать
комизм напряженного моего ожидания, а поэтому взвл
шляпу — палку я, повидимому, забыл от волнения в турии-
кете — и пошел к выходу. Сторож, подобострастно свдв
картуз, подскочил ко мне, я назвал ему номер моего
фиакра, он крикнул его, сложив рупором руку, и экипаж
подкатил под четкий топот копыт. Я велел кучеру
медленно ехать по главной аллее. Ибо как раз теперь,
когда возбуждение начало сладостно утихать, я испытывал
138

похотливую потребность еще раз воскресить в памяти всю
эту сцену.
В этот миг подкатил другой экипаж; невольно я взглянул
в ту сторону, чтобы тотчас же совершенно сознательно
отвернуться. Это была та женщина со своим дородным
супругом. Они меня не заметили. Но меня мгновенно
охватило гадкое, удушливое чувство, я был пойман
с поличным. И охотнее всего я крикнул бы кучеру, чтобы
он погнал коней, только бы поскорее мне скрыться от них.
Фиакр мягко ускользал на резиновых шинах посреди
других экипажей, которые, покачиваясь , уносились мимо
зеленых берегов каштановой аллеи, как убранные цветами
лодки, со своим пестрым грузом — женщинами в ярких
туалетах. Воздух был мягкий и сладостный, сквозь него
доносилось по временам легкое дуновение вечерней про.
хлады. Но прежнее блаженно-мечтательное состояние уже
не возвращалось: встреча с обокраденным человеком
привела меня в мучительное смятение. Словно струя
холодного воздуха, прорвавшись сквозь щель, подула вдруг
на мою разгоряченную страсть. Я теперь снова и совер­
шенно трезво обдумал всю разыгравшуюся сцену и не
понимал уже самого себя: я джентльмен, принятый
в лучшем обществе, офицер запаса, пользующийся всеоб­
щим уважением, без нужды присвоил найденные деньги,
сунул их в бумажник, и вдобавок это доставило мне
какую-то алчную радость, наслаждение, лишающее меня
права на какое бы то ни было оправдание. Я, бывший
еще за час до этого корректным, незапятнанным челове­
ком, совершил кражу. Я был вором. И как бы для
того, чтобы испугать самого себя, я вполголоса произно­
сил сам над собою приговор: в то время как экипаж
мягко катился, я говорил безотчетно, в такт стуку копыт;
tBop! Вор! Вор! Вор!».
Ш

Но стран но . . . Как мне описать то, что произошло
потом, это ведь так необъяснимо, так необычайно, и все
же я знаю, что ничего не измышляю post factum
Каждая стадия моего чувства, каждое колебание моей
мысли сохранились ведь у меня в сознании с такой
сверхъестественной ясностью, как почти никакое другое
впечатление за тридцать шесть лет моей жизни, и все же
я с трудом решаюсь изложить этот нелепый ход явлений,
эти озадачивающие колебания моей психики, да и сомне­
ваюсь, нашелся ли бы такой писатель или психолог,
который был бы в состоянии представить их в логическом
виде. Я могу только записать этот ряд чувствований
в строгом соответствии с тем, как они неожиданно одно
За другим возникали.
Итак, я говорил себе: «Вор, вор, вор». Затем настало
поразительное, как бы пустое мгновение, мгновение, когда
не произошло ничего, когда я только — ах, как это трудно
выразить — когда я только слушал, прислушивался к себе.
Я вызвал себя в суд, предъявил себе обвинение, теперь
подсудимый должен был представить свои объяснения суду.
Я стал, говорю я, прислушиваться — и не услышал ни­
чего. Это хлещущее слово «вор», ко торое должно было,
как я ожидал, вспугнуть, меня, а потом низринуть в не­
сказанный, уничтожающий стыд, — слово
это не вызвало
ничего. Я терпеливо ждал несколько минут, прильнул
потом еще ближе, так сказать, к самому себе, — потому
что слишком ясно чувствовал, что под этим упрямым
молчанием, что-то шевелилось, — и в лихорадочном ожида­
нии старался услышать непрозвучавшее эхо, крик омерзе­
ния, разочарования, отчаяния, который должен был
последовать за этим самообличением. И опять-таки не
произошло ничего. Никакого отзвука. Еще раз повторил
я себе слово «вор», «вор»— теперь уже совсем громко,
140

чтобы, наконец, пробудить в себе тугую на ухо, парализо­
ванную совесть. Опять не последовало ответа. И вдруг,
в яркой озарении сознания, как если бы спичка внезапно
зажглась над темною ямой, — я постиг, что только хотел
почувствовать стыд, но не стыдился, мало того , — что
я в этой яме на какой-то таинственный лад был горд
и даже счастлив своим безрассудным поступком.
Как могло это быть? Я отбивался, будучи теперь,
действительно, испуган сам собою, от этого неожиданного
открытия, но слишком сильно , слишком бурно поднима­
лось во мне это чувство.
Нет, не стыд это был, не
возмущение, не гадливость к самому себе, то , что так
знойно переливалось у меня в крови, — радость, пьяная
радость вспыхивала во мне, искрилась острыми, светлыми
огнями дерзновения, ибо я чувствовал, что в эти минуты,
впервые после долгих лет, был действительно жив, что
восприимчивость моя была только парализована, но еще
не омертвела, что где-то под песчаною поверхностью
моего равнодушия, стало быть, все-таки таинственно били
еще горячие ключи страсти и теперь, когда случай при­
коснулся к ним волшебным жезлом, высоко взметнулись
до самого сердца. Значит, и во мне, и во мне, в этом
осколке одухотворенной вселенной, еще дремало то рас­
каленное, хаинственное, вулканическое ядро всего земного,
которое иногда вырывается в вихревом порыве вожделе­
ни я,— значит, и я жил, был живым человеком, наделенным
злою и пылкою похотью. Какую-то дверь распахнула
буря этой страсти, какую-то бездну во мне раскрыла,
и я со сладостным головокружением вглядывался в то
неведомое, что было во мне, что внушало мне одновре­
менно страх и чувство блаженства. И медленно — между
тем как экипаж спокойно уносил мое сонное тело сквозь
буржуазный мир — я сходил, со ступени на ступень,
141

в свои человеческие глубины, невыразимо одинокий
в этом безмолвном нисхождении, озаряемый только подня­
тым надо мною, ярким факелом моего внезапно загор ев­
шегося сознания.
И в то время как людские волны,
смеясь и болтая, катились вокруг меня, я искал в душе
своей самого себя, потерянного человека, перебирая
в магически озарившейся памяти многие минувшие годы.
Совершенно забытые происшествия глянули на меня из
запыленных и потускневших зеркал моей жизни, я вспо­
мнил, что уже однажды, * будучи школьником, украл
перочинный нож у товарища и с таким же дьявольским
наслаждением следил, как он его искал повсюду, всех
расспрашивал и выбивался из сил; я понял вдруг таин­
ственные грозы многих сексуальных потрясений, понял,
что страсть моя была только искажена, только затоптана
общественным помешательством, деспотическим идеалом
джентльмена, — но что и
во мне, только глубоко, очень
глубоко, в засыпанных колодцах и трубах, струятся
потоки жизни, как и во всех других. О, я ведь жил
всегда, но только не осмеливался жить, я замуровался
и спрятался от самого себя; теперь же сжатая сила
возмутилась, жизнь богатая, несказанно мощная жизнь
одержала верх надо мною. И теперь я знал, что ею еще
дорожу; в блаженной оторопи, как женщицд, которая
впервые ощущает в себе движение младенца, ощутил
я в себе прорастание подлинного, — как назвать мне его
иначе, — истинного, непритворного зерна жизни; я чув­
ствовал — мне почти стыдно написать такое слово, — как
я, увядший, вдруг опять расцветаю, как у меня по
жилам тревожно и знойно струится кровь, тихо распу­
скается в тепле восприимчивость и вырастает неведомый,
полный сладости или горечи плод. Чудо Тангейзера
произошло со мною посреди залитого светом скакового
142

плаца, посреди гудения праздной тысячеголовой толпы:
я снова начал чувствовать; зазеленел и покрылся почками
высохший посох.
Проезжавший мимо в коляске господин поклонился
и окликнул меня — вероятно, я не заметил его первого
поклона — по имени. Я встрепенулся, злобный, разгневан­
ный тем, что пробужден от этого сладостного состояния,
когда душа моя как бы изливалась в самое себя, от этого
глубочайшего сна, когда-либо изведанного мною. Но
взглянув на того, кто поклонился, я совершенно ошалел:
Это был мой друг Альфонс, милый школьный товарищ,
а теперь прокурор. Сразу меня пронзила мысль: этот
человек, дружески тебя приветствующий, теперь впервые
властен над тобою; стоит ёму узнать про твой поступок —
и ты в его руках. Знай он о тебе и твоем деянии, он
должен был бы вытащить тебя из этого фиакра, вырвать
из всего этого мягкого буржуазного существования й стол­
кнуть на несколько лет в мрачный, с решетчатыми
окнами, скрытый мир отбросов жизни, других воров,
которых только кнут нужды загнал в их грязные камеры.
Но на одно лишь мгновение ухватил меня страх за
дрожащую руку, только на миг приостановил сердцебиение
во мне — потом и эта мысль превратилась в теплое
чувство, и фантастическую, наглую гордость, под влиянием
которой я теперь самоуверенно и почти насмешливо
мерил взглядом других людей. Как застыла бы у вас
в углах рта, — думал я, — ваша
слащавая, приятельская
улыбка, которой вы меня приветствуете, как человека
своей среды, если бы вы догадались, кто я такой. Как
брызнувшую грязь, стерли бы вы мой поклон гадливым
движением руки. Но прежде чем вы меня отвергли, я уже
вас отверг: сегодня днем я выбросился из вашего черствого,
окостенелого мира, где был бесшумно вертевшимся колеси^
143

ком в большой машине, холодно движущей своими
поршнями и суетно вращающейся вокруг собственной оси.
Я низринулся в пропасть, глубины которой не знаю, но
на протяжении этого единственного часа я в большей
мере был живым человеком, чем в течение ряда стеклянных
лет в вашем кругу. Не вам я больше принадлежу, не
к ваше*й среде, теперь я нахожусь где-то снаружи, на
вершине или на дне, но навсегда ушел с плоского
пббережья вашего мещанского благополучия. Я впервые
почувствовал все, что есть в человеке вожделеющего
к добру и злу, но никогда вы не узнаете, где я был, ни­
когда меня не постигнете: люди, что знаете вы о моей тайне?
Как мог бы я передать, что переживал в этот час,
в то время как в образе щегрльски одетого джентль­
мена, хладнокровно кланяясь и отвечая на поклоны, про­
езжал сквозь вереницы экипажей. Ведь между тем как
моя личина, — внешний, прежний человек, — еще ощущала
и узнавала лица, внутри во мне звучала такая оглушаю­
щая музыка, что мне надо было сдерживаться, чтобы
не прокричать чего-нибудь из этого неистового гула.
Я так был полон чувства, что этот внутренний прибой
меня физически мучил, и я должен был, как задыхаю­
щийся, сильно прижимать руку к груди, под которою
мучительно ныло сердце. Но боль, наслаждение, ужас,
отчаяние или сожаление — ничего этого не ощущал я от­
дельно, и все сливалось воедино, я ощущал только, что
живу, что дышу и чувствую. И это простейшее, это эле­
ментарное чувство, которого я не испытывал уже многие
годы, опьяняло меня. Ни разу за все тридцать шесть лет
моей жизни, хотя бы мимолетно, не вкушал я такого
Экстаза и полноты существования, как в это т час.
Экипаж, слабо дрогнув, остановился: сдержав лошадей,
кучер повернулся на но м ах и спросил, ехать ли домой.

Я очнулся от забытья, взглянул на аллею; опешив, уви­
дел, как долго я грезил, как далеко разлился во времени
дурман. Стемнело. Вершины деревьев тихо шевелились,
каштаны начинали струить в прохладу свой вечерний
аромат. И над ними уже серебрился затуманенный взгляд
луны. О, только бы не домой теперь, не в обычный мой
мир! Я расплатился с кучером. Когда я достал бумаж­
ник и взял в руку кредитные билеты, то словно слабый
электрический ток пробежал у меня от локтя в кончики
пальцев; стало быть, что-то еще было живо во мне от ста­
рого человека, которому было стыдно. Еще подергива­
лась умирающая совесть джентльмена, но рука моя уже
принялась перебирать украденные деньги, и я, в радости
своей, был щедр. Кучер так преувеличенно стал меня
благодарить, что я невольно усмехнулся : если бы ты
знал! Лошади тронулись, фиакр удалился. Я смотрел ему
вслед, как с корабля путешественник озирается в послед­
ний раз на берег, где был счастлив.
Некоторое время я стоял в нерешительности посреди
говорливой, смешливой, заливаемой звуками музыки толпы;
это было, вероятно, в семь часов вечера, и я машинально
повернул в сторону Захера, где обычно ужинал всегда
со знакомыми, после прогулок по Пратеру, и где кучер
намеренно остановил лошадей. Но не успел я притро­
нуться к двери элегантного садового ресторана, как что-то
меня затормозило : нет, я еще не хотел возвращаться
в свой мир, к небрежным разговорам, которые моглн бы
приостановить это дивное, таинственно меня наполнявшее
брожение, не хотел освобождаться из-под искрящихся чар
Этого приключения, под властью которых чувствовал себя
в течение последних часов.
Откуда-то глухо донеслась неясная музыка, н я
невольно двинулся по направлению к ней, потому что все
145
▲мок 10

манило меня сегодня, для меня было наслаждением все­
цело предаваться на волю случая, и в бесцельном блу­
ждании посреди этой мягкими волнами переливавшейся
толпы людей заключалась для меня какая-то фантастиче­
ская прелесть. Кровь моя бродила в этом густом, горячем,
вскипающем человеческом месиве: я был взвинчен, воз­
бужден, напряжен этим едким и дымным запахом чело­
веческого дыхания, пыли, пота и табака. Ибо все то, что
прежде, еще вчера, отталкивало меня вульгарностью, по­
шлостью, плебейским характером, чего всю жизнь презри­
тельно избегал живший во мне утонченный джентльмен,
все это магически привлекало к себе мой новый инстинкт,
кая если бы я впервые ощущал сходство с собою самим
в животном, в инстинктивном и грубом. Тут,, среди го­
родских подонков, среди солдат, проституток, бродяг,
я чувствовал себя хорошо на ка к ой -то особый, совер­
шенно мне непонятный лад; я с какою -то жадностью
вдыхал едкость этой атмосферы, толкотня и давка в сгру­
дившейся толпе были мне приятны, и я со сладостраст­
ным любопытством старался угадать, куда понесет меня,
безвольного, этот час. Все ближе раздавались из Вурстль-
пратера звуки дудок и гармоник, с фанатической моно­
тонностью наигрывали шарманки свои грохочущие польки
и вальсы, из балаганов доносился глухой треск, слышался
смех, звучали пьяные выкрики, а вот между деревьями
замелькала своими сумасшедшими огнями с детства мне зна­
комая карусель. Я остановился посреди площади, предо­
ставляя всему этому шуму заливать меня, наполнять мне
уши и глаза: эти каскады грохота, адская свистопляска
были приятны мне, потому что в этом водовороте заклю­
чалось нечто, заглушавшее мою внутреннюю бурю. Я смо­
трел, как служанки, в раздувающихся платьях, взлетали
в воздух
гигантских шадод испуская цроедиделыш-
146

радостные, чувствеппме кр ики ;как молодые мятники со сме­
хом ударяли тяжелыми молотами по силомерам; ка кз азы -
влтели, с обезьяньими ужимками, покрывали хриплыми
своими криками рев шарманок и как все это кипуче пе­
ремешивалось с тысячеголосою, неустанно колыхающейся
Ж И З Н Ь Ю толпы, пьяной от сивухи, духовой музыки, от
мелькания огней и от знойного наслаждения тесноты.
G тех пор как я сам проснулся, я вдруг ощутил жизнь
других людей, ощутил чувственность столичного города,
которая изливалась горячо и густо, возбуждаясь от соб­
ственной полноты до степени глухого, животного , но
в каком-то смысле здорового и плодотворпого возбужде­
ния. И постепенно, от давки, от непрестанного сопри­
косновения с их горячими, страстно напиравшими на меня
телами, мне начала сообщаться их жаркая похоть; нервы
у меня напрягались, пришпоренные острыми запахами,
сознание опьлненно играло с гулом толпы, испытывая то
отупение, которое неизбежно связано с каждым сильным
порывом сладострастья. Впервые за много лет, быть мо­
жет, за всю жизнь , ощутил я массу, ощутил людей, как
силу, которая сообщала жизнерадостность моему собствен­
ному, индивидуальному существованию, какая -то плотина
рушилась, и что -то струилось из жил моих в этот мир
ритмически текло обратно, и совсем новый порыв охва­
тил меня: расплавить еще эту последнюю кору, отделяв­
шую меня от них, — страстная тяга к соединению с этим
горячим, чужим, теснящимся человечеством. С вожделе­
нием мужчины влекся я к лону этого разгоряченного,
гигантского тела, с вожделением женщины открыт был для
любого прикосновения, любого зова, любых объятий —
н теперь, я знал: любовь была во мне и потреб­
ность в любви, какую я испытывал только в сумеречные
отроческие дни. О, только бы ринуться туда, в живую

плоть толпы, к ак и м -то образом слиться с этой вздраги­
вающей, смеющейся, переводящею дыхание страстностью
других людей, только бы влиться, излиться в ее крове­
носную систему; стать совсем ничтожным, совсем безы­
мянным в этой сутолоке, быть всего лишь инфузорией
в мировой грязи, дрожащим от наслаждения, искрящимся
существом в роящихся мириадах, — но только войти в эту
полноту, упасть в водоворот, сорваться, как стрела с те­
тивы собственного напряжения, в неведомое, в как ое -то
небо сплоченности.
Теперь я знаю: я был тогда пьян. В крови моей все
клокотало, перемешавшись: звон колокольчиков на кару­
сели, пронзительное взвизгивание женщин, которых хва­
тали мужские руки, хаотическая музыка, шуршание платья.
Остро западал в меня каждый отдельный звук и потом
еще мелькал в висках красной дрожащею полосою, я ощу­
щал каждое прикосновение, каждый взгляд фантастически
возбужденными нервами (как при морской болезни), но
и все вместе — в какой-то бредовой связности. Мне не­
возможно изобразить словами мое сложное состояние, вер­
нее всего это удастся, пожалуй, посредством примера, если
я скажу, что был переполнен шумом, гамом, ощущениями,
как машина, бешено работающая всеми колесами, чтобы
избежать непомерного давления, которое уже в следующий
миг должна взорвать ее котел. В кончиках пальцев дро­
жала, в виски стучала, горло сжимала, голову стискивала
кипевшая кровь — из состояния многолетней вялости
я сразу ввергнут был в лихорадку, в которой сгорал.
Я чувствовал, что должен теперь распахнуть себя, выско­
чить из собственной кожи посредством како го-нибудь
слова, взгляда, сообщиться, излиться, отдаться, предаться,
сделать себя общим, раствориться, — как-нибудь спасти
себя из этой твердой коры молчания, которая меня отде-
148

ляла от теплой, текучей, живой стихии. Много часов я не
говорил, ничьей руки не сжимал, ничьих вопрошающих
и участливых взглядов, обращенных на меня, не ощущал,
и теперь, под давлением событий, это волнение мое вос­
ставало против молчания. Никогда еще, никогда не испы­
тывал я такой потребности в общении, в общении с че­
ловеком, как теперь, когда меня несли волны многотысяч­
ной толпы, окатывая меня ее теплом и речами и все же
отделяя от ее кровеобращения. Я был подобен человеку,
умирающему в море от жажды. И при этом я видел,—
и каждый взгляд усиливал мою пытку, — к ак
справа
и слева в каждый миг завязывались узы, и шарики ртути,
как бы играя, сливались. Зависть охватывала меня при
виде того, как молодые парни мимоходом заговаривали
с незнакомыми девушками и уже вслед за первыми сло­
вами брали их под руки; как все приходило в согласие
и сближалось: достаточно им было поздороваться перед
каруселью или обменяться взглядами, и разнородные эле­
менты сливались в разговор, быть может, для того, чтобы
через несколько минут опять разъединиться, но все же
Это было связью, соединением, сопричастием, было тем,
по чему теперь томились мои нервы. Я же, искушенный
в салонных беседах, уверенный в себе, прославленный
causeur, — я
изнывал от страха, я стыдился заговорить
с какою-либо из этих широкобедрых служанок, боясь
показаться смешным; мало того — я опускал глаза, когда
кто-нибудь случайно смотрел на меня, а душа изнывала
в тоске по словам. Мне ведь и самому неясно было, чего
я хочу от людей, но только для меня сделалось невыно­
симым быть в одиночестве и сгорать от своей лихорадки.
Но все взоры скользили мимо меня, ни один не желал
на мне остановиться. Один раз ко мне приблизился две-
наддатнлетний мальчуган, оборвыш; глаза у него были
Ш

ярко озарены отражением огней, с таким томлением уста«
вился он на кружившихся деревянных лошадок. Узкий
рот его был открыт, словно от жажды; очевидно, у него
больше не было денег, чтобы кататься, и он мог только
впивать наслаждение и$ чужого смеха и визга. Я к нему
протолкался и спросил его — но почему—при этом так
дрожал у меня голос и срывался на такой пронзительный
то н?
—
Не хотелось ли бы вам разок прокатиться?
Он выпучил глаза, испугался — почему, почему? —
покраснел, как рак, и убежал, не сказав ни слова. Даже
босоногий ребенок — и тот не хотел быть мне обязанным
радостью: во мне, должно б ы т ь — так чувствовал я —
было нечто ужасающе чуждое всему, если я не мог ни
с кем сойтись и оторванно плыл в густой массе, как
масляная капля на струящейся воде.
Но я не уступал: я больше не мог быть один. Запы­
ленные лакированные ботинки обжигали мне ноги, в горле
першило от угара. Я оглянулся по сторонам: справа
и слева, между протекавшими человеческими улицами,
лежали зеленые островки, садовые трактиры с красными
скатертями и некрашеными деревянными скамьями, на
которых сидели за кружками пива, покуривая свои вос­
кресные сигары, мелкие мещане. Эта картина прельстила
меня: там сидели рядом чужие друг другу люди, вступали
в беседу друг с другом. Там можно было немного пере­
дохнуть от дикой лихорадки. Я вошел, стал осматривать
столы, пока не нашел одного, за которым сидело мещан­
ское семейство — толстый, коренастый ремесленник с же­
ною, двумя веселыми девочками и маленьким мальчиком.
Они покачивали в такт головами, обменивались шутками,
и от их удовлетворенных, жизнерадостных лиц на меня
пахнуло уютом. Я вежливо поклонился, притронулся
No

к свободному стулу и спросил, могу лд к ним присесть.
Смех у них сразу оборвался, на миг ou, приумолкли
(словно каждый ждал, чтобы другой изъявил согласие),
потом жена, точно опешив, произнесла;
—
Пожалуйста, пожалуйста!
Я сел и сразу же почувствовал, что нарушил своим
присутствием их непринужденное настроение, потому что
за столом тотчас же возникло жуткое молчание. Не
решаясь отвести глаза от красной клетчатой скатерти, на
которой неряшливо рассыпаны были соль и перец, я все
же ощущал, что они за мной озадаченно следят, и тут
же мне пришло в голову, — слишком поздно, — что я был
слишком элегантен для этого просто народного трактира,
в своем жакете, парижском цилиндре и с жемчужиной
в лиловато-сером галстуке; что мое изящество и аромат
роскоши тотчас же и тут создавали вокруг меня слой
враждебности и смятения. И это безмолвие пяти человек
пригнетало меня все ниже к столу, красные клетки кото­
рого я не переставал с затаенным отчаянием пересчиты­
вать на-ново, пригвожденный к месту сознанием, что
стыдно будет вдруг уйти, и вместе с тем чересчур мало­
душный, чтобы поднять на соседей глаза. Облегченно,
вздохнул я, когда, наконец, появился кельнер и поставил
передо мною тяжелую кружку с пивом. Тогда я смог,
наконец, шевельнуть рукою и, делая глотки, поверх кружки
скосить на пих глаза. И в самом деле, все пятеро наблю­
дали за мною, без ненависти, правда, но все же с немым
изумлением. Онп узнали во мне человека, вторгшегося
в их тусклый мнр9 почувствовали своим наивным классовым
инстинктом, что я здесь хотел, искал чего -то чуждого
моему миру, что не любовь, не симпатия, не простодуш­
ная тяг а к вальсу, к пиву, к уютному воскресному времдг
препровождению привели меня сюда, а какое-то вожделе~
Ш

ние, которого они не понимали н которому не доверяли,
так же, как мальчик подле карусели отказал в доверни
мобму подарку,
как тысячи безвестных созданий,
толкавшихся там, с безотчетною враждебностью избе­
гали моего изящества, моей светскости. И все же я
чувствовал: если бы у меня нашлось для обращения к ним
простое, безобидное, сердечное, поистине человеческое
слово, то мне ответили бы отец или мать, дочери поль-
щенно улыбнулись бы мне, я мог бы с мальчиком пойти
стрелять в соседний тир и поребячиться с ним. В какие-
нибудь пять, десять минут я был бы освобожден от самого
себя, окутан бесхитростной атмосферой обывательской
беседы, охотно оказываемого и даже польщенного доверия—
но этого простого слова, этого первого повода для беседы
я не находил; ложный, глупый, но непреодолимый стыд
сжимал мне горло, и я сидел, опустив глаза, как преступ­
ник, з а столом этих простолюдинов, терзаясь мыслью, что
отравил им последний час праздничного дня своим ковар­
ным присутствием. И во время этого пригвожденного
сидения, я искупал все те годы равнодушного высокомерия,
на протяжении которых проходил пренебрежительно мимо
десятков тысяч таких столов, мимо миллионов братьев-
людей, будучи занят только погонею за благоволением
и успехом в узкой сфере элегантности; и я чувствовал,
что теперь, когда в час моей отверженности я нуждался
в них, прямой к ним путь, возможность непринужденного
с ними общения отрезаны для меня извнутри.
Так сидел я, дотоле свободный человек, в томитель­
ном угнетении, все на-ново пересчитывая красные квад­
раты на скатерти, пока, наконец, опять не появился
кельнер. Я подозвал его, расплатился, встал, оставил
кружку почти полною, вежливо поклонился. Мне ответили
приветливыми, удивленными поклонами: я знал, не огля-
153

дмваясь, что теперь, чуть только я повернулся к ним
спиною, к ним вернутся жизнерадостность и веселье, что
круг задушевной беседы замкнется, коль скоро исторгнуто
чужеродное тело.
Снова я кинулся, но только с еще большею жадностью,
горячностью и отчаянием, в людской водоворот. Толкотня
тем временем разредилась под деревьями, которые черными
силуэтами поднимались в *небо, и ярко освещенный круг
карусели не так уже густо кишел людьми; движение шло
в обратную сторону, к периферии площади. Кипящий,
глубокий, как бы дышащий гул толпы дробился теперь
па многие мелкие шумы, сразу обрывавшиеся, всякий раз
как с какой-нибудь стороны опять начинала грохотать
свирепая музыка, словно стараясь удержать бегущих.
Другого рода фигуры выплыли теперь на поверхность:
дети со своими воздушными шарами и бумажными змеями
пошли уже домой, разъезжались также после воскресного
гуляния семьи. Теперь стали попадаться крикливые пья­
ные; из боковых аллей развинченной и все же краду­
щейся походкою начали выходить оборванцы: за тот час,
который я провел, пригвожденный, у чужого стола, этот
странный мир приобрел более порочный характер. Но
именно эта фосфоресцирующая атмосфера наглости и
опасности почему-то была мне больше по душе чем
прежняя, празднично-мещанская. Возбужденный инстинкт
чуял в ней то же похотливое напряжение. В этих шляю­
щихся, подозрительных фигурах, в этих отбросах общества
я ощущал себя отраженным под каким-то углом: ведь
и они здесь беспокойно ожидали какого-то мерцающего
приключения, быстрого возбуждения, н даже им, этим
проходимцам, завидовал я, глядя на их свободное, развяз­
ное блуждание, потому что сам стоял, прислонившись
в одному из столбов каруселц, стараясь исторгнуть из
1S3

себя гнет модчяпия, пытку своего одиночества, и будучи
все же неспособен ни на одао движение, ни на один
возглас. Я только стоял и пялпл глаза на площадь, осве­
щенную мигающим отражением огней, стоял и устремлял
глаза во мрак со своего островка света, с глупым ожида­
нием глядя на каждого человека, который на мгновение
поворачивался в мою сторону, привлеченный яркими
лучами. Но все взоры холоДяо скользили мимо меня.
Никто не хотел меся, никто не освобождал меня.
Я знаю, безумном было бы думать, будто можно кому-
нибудь описать, а объяспить — и подавно, как я, куль­
турный, изящпый, светский человек, богатый, независи ­
мый, связанный дружбою с самыми выдающимися жите­
лями столичного города, мог ночью целый час простоять
у столба надтреснуто визжавшей, неустапно вертевшейся
карусели, пропуская мимо себя двадцать, сорок, сто раз
одни и те же идиотские лошадиные морды из крашеного
дерева, под звуки одних и тех же спотыкавшихся полек
и ползучих вальсов, и не трогаться с места с затаенным
упрямством, с таинственной решимостью подчинить судьбу
своей воле. Я знаю, что действовал сумасбродно в этот
час, но в этом сумасбродном столбняке был такой напор
чувства, такое стальное напряжение всех мышц, какое
испытывают обычно люди разве что только при падении
й пропасть непосредственно перед смертью; вся моя пусто
промчавшаяся жизнь вдруг хлынула обратно и залила
меня до горла. И насколько я терзался своим бессмы­
сленным, сумасбродным решением оставаться, не трогаться
с места, пока меня не освободит какой-нибудь взгляд,
какое - нибудь человеческое слово, настолько же я насла­
ждался своим терзанием. Что-то я искупал этим стоянием
у столба, не столько эту кражу, сколько тупость, вялость,
пустоту своей прежней жизни: и я поклялся себе уйти, не
154

раньше нем какой-нибудь знак не будет мне дан, нем рок
не отпустит меня.
Тем временем ночь надвигалась. Одни за другими
гасли огни в балаганах, и всякий раз тогда выдвигался
мрак, проглатывая на траве пятно света: все уединеннее
становился светлый островок, на котором я стоял, и я
с трепетом взглянул на часы. Еще четверть часа — и раз­
малеванные деревянные кони останавятся, красные и зеле­
ные лампы накаливания погаснут у них на глупых лбах,
умолкнет гудящий орган. Тогда я буду весь поглощен
мраком, буду стоять совсем*один в тихо шелестящей ночи,
буду совсем отвержен, совсем покинут. Все тревожнее
поглядывал я на темную площадь, по которой теперь уже
только изредка пробегала какая-нибудь чета или, шатаясь,
проходило несколько пьяных парней. Но в конце площади,
наискосок, еще трепетала прячущаяся жизнь, беспокойно
и раздражающе. По временам раздавался тихий свист или
щелканье, когда проходили несколько мужчин. И когда
они сворачивали в мрак, привлеченные зовом, — то от­
туда слышались шепчущие, звонкие женские голоса, и по
временам ветер доносил обрывки громкого смеха. И по­
степенно фигуры начали выступать наглее из мрака в осве­
щенную часть площади, чтобы тотчас же нырнуть опять
во тьму, чуть только в лучах фонаря мелькала остроко­
нечная каска полицейского. Но едва лишь он удалялся,
сосершая обход, как призрачные тени появлялись опять,
и мне уже были теперь отчетливо видны их очертания,
так близко решались Ъни подходить к свету, — последняя
тина этого ночного мира, накипь, оставленная пронес­
шимся людским потоком: несколько проституток, из числа
самых убогих и отверженных, у которых нет своей по­
стели, которые днем спят на тюфяке, а по ночам не­
устанно бродят, за мелкую серебряную монету отдавая
155

любому где-то здесь, в темноте, свои истасканные, опо­
зоренные, тощие тела, — выслеживаемые
полицией тол­
каемые голодом или каким-нибудь проходимцем, подстере­
гающие добычу и подстерегаемые сами. Как голодные
собаки, выползали они постепенно на свет в поисках ка­
кого-нибудь запоздалого прохожего, чтобы выманить у него
одну или две кроны, купить себе на эти деньги вина
в кабаке и поддержать тускло мерцавший огарок жизни, кото­
рому и так уже вскоре предстояло догореть в больнице
или тюрьме.
Это были подонки, последняя жижа чувственности}
высоко вскипевшей в праздничной толпе — с беспредель­
ным омерзением смотрел я на эти голодные фигуры,
выходившие из мглы. Но и в этом омерзении была какая-то
волшебная услада, оттого что даже из этого грязнейшего
Зеркала снова глянуло на меня забытое и смутно пере­
житое: это была глубокая трясина, через которую я про­
шел давно, много лет тому назад, и которая ныне опять
заискрилась у меня в сознании фосфоресцирующим све­
том. Странно — чего только не открывала мне эта фан­
тастическая ночь! Так глубоко разоблачила она мою зам­
кнутую душу, что наружу вышли самые темные стороны
в моем прошлом, самые сокровенные мои порывы! Смут­
ное чувство всплыло из засыпанных глубин моих отро­
ческих лет, когда на таких фигурах останавливался робкий,
любопытством привлеченный и все же малодушно расте­
рянный взгляд, <
— воспоминание
о том часе, когда по шат­
кой, мокрой лестнице я в первый раз взобрался к такому
созданию — и вдруг, как будто молния разверзла ноч­
ное небо, я увидел четко каждую подробность этого за­
бытого часа, плоскую олеографию над постелью, амулет,
который она носила на шее, ощущал всеми фибрами то,
что было тогда, смутную духоту, отвращение и первую
Ш

мальчишескую гордость. Все это сразу прокатилось у мепя
по телу. Беспредельное ясновидение вдруг осенило меня
и — как мне это передать, это бесконечное? — я внезапно
понял все, что вызывало во мне такую жгучую жалость
п связывало меня с этими существами, как раз потому,
что они были последним шлаком жизни, и мой разожжен­
ный преступлением инстинкт постигал это голодное блу­
ждание, столь сходное с моим в эту фантастическую ночь,
эту порочную открытость всякому прикосновению, всякой
чужой, случайно встретившейся похоти. Меня повлекло
туда словно магнитом, бумажник с украденными деньгами
вдруг жарко запылал у меня на груди, когда я почувство-
п л , наконец, присутствие существ, людей, нечто мягкое,
дышащее, говорящее, желавшее чего-то от других существ,
быть может, и от меня, от того , кто только и ждал воз­
можности отдать себя, кто сгорал от неистовой тяги
к людям. И сразу я понял то, что влечет мужчин к.таким
созданиям, понял, что это редко бывает всего лишь ки­
пением крови, жгучим зудом, а чаще всего — только
боязнью одиночества, чудовищной разъединенностью,
обычно громоздящейся между нами и впервые уяснившейся
сегодня моему воспаленному сознанию. Я вспомнил, когда
в последний раз смутно испытал такое же чувство:
в Англии это было, в Манчестере, в одном из тех сталь­
ных городов, которые гудят под тусклым небом, как под­
земная железная дорога, и в то же время обдают человека
стужею одиночества, проникающей в поры тела до самой
крови. Три недели прожил я там у родственников, по
вечерам бродя всегда один 'п о барам и клубам и каждый
раз заходя в сверкающий мюзик-холь, только чтобы ощу­
тить немного человеческого тепла. И там я встретился
как-то вечером с таким ж$ созданием, чей уличный жар­
гон был мне почти непонятен, но вдруг очутился в какой-то
167

комнате, ппл смех из незнакомых уст, теплое тело было
рядом с моим, по-земному близкое и мягкое. Внезапно
растаял холодный, черный город, мрачная, гудящая об­
ласть одиночества; какое-то существо, которого я не знал,
которое стояло тут и поджидало всякого, кто приходил,
растворяло меня; снова легко дышалось, в легкой ясности
ощущалась жизнь посреди стальной тюрьмы. Для одино­
ких, для замкнутых в самих себя, какою было усладою со­
знавать, чувствовать, что для их страха все же есть всегда
прибежище, возможность крепко за него уцепиться, пусть бы
даже оно было захватано многими руками, изъедено ядо­
витою ржавчиною. И это, как раз это забыл я в убий­
ственном своем одиночестве, из которого, пошатываясь ,
выкарабкивался в эту ночь, — что
где-то, на последнем
углу, всегда еще ждут эти последние создания, готовые
принять всех отдающихся, дать отдохнуть в своем дыха­
нии всем покинутым, охладить всякий жар, за жалкую
плату, слишком ничтожную по сравнению с тем невероят­
ным благом, каким является их вечная готовность , вели­
кий подарок их человеческого присутствия.
Подле меня опять загремел орган карусели. Это был
последний тур; последнею фанфарой огласил темноту
кружащийся свет, возвещая переход воскресенья в тусклые
будни. Но не было уже никого, лошади без наездников
мчались в безумном своем круговращении, переутомленная
кассирша уже собирала и пересчитывала дневную выручку,
и мальчик подошел с крюком, собираясь после этого
последнего тура спустить ставни над балаганом. Только
я, один я все еще там стоял; прислонившись к столбу,
и смотрел на пустынную площадь, где мелькали, как лету­
чие мыши, только эти фигуры, ищущие, как л, поджидаю­
щие, как я, и все же отделочные о г меня непроницаемым
пространством разъединенности. Но теперь одна из них,
Ж

невидимому, заметила мспя, потому что медленно подо­
двинулась. Совсем близко видел я ее из-под полуопущен­
ных век: маленькое, кривое, рахитическое создание, без
шляпы, в безвкусном нарядном платьице, из-под которого
выглядывали стоптанные бальные туфли. Все это было,
вероятно, куплено по частям у старьевщика и с тех пор
вылиняло, смялось под дождем или при каком-нибудь
грязном похождении в траве. Она подкралась ближе,
остановилась передо мною, бросая на меня острый, как
крючок на удочке, взгляд и в заманивающей улыбке при­
открыв гнилые зубы. У меня замерло дыхание. Я не мог
шевельнуться, не мог смотреть на нее и все же не мог
вырваться: как в гипнозе ощущал, что вокруг меня алчно
бродит человек, что кому-то я нужен, что наконец-то я
могу отшвырнуть от себя одним словом, одним только
жестом это мерзкое одиночество, эту мучительную отвер­
женность. Но я не был в состоянии шевельнуться, деревян­
ный, как балка, к которой я прислонился, и в каком-то сладо­
страстном обмороке чувствовал только все время — между
тем как музыка карусели утомленно замерла—это близкое
присутствие, эту волю, домогавшуюся меня, и я на мгно­
вение закрыл глаза, чтобы во всей полноте ощутить, как
меня заливает это магнитное, исходящее от чего-то чело­
веческого, из мирового мрака исходящее притяжение.
Карусель остановилась, вальсирующая мелодия оборва­
лась на последнем, стонущем звуке. Я открыл глаза
и успел еще заметить, как фигура, стоявшая подле меня,
отвернулась. Ей, повидимому, надоело чего-то ждать от
деревянного истукана. Я испугался. Мае стало вдруг
очень холодно. Отчего дал я ей уйти, единственному
человеку в этой фантастической ночи, пошедшему ко мне
навстречу? Позади угасали огни, с потрескиванием
опускались ставай. Колец»
Ш

И вдруг,—ах, пак изобразить самому себе эту горячую,
Эту внезапно вскипевшую пену? — вдруг — это исторглось
так внезапно, так горячо, так багрово, как если бы
у меня разорвалась артерия в груди,— вдруг из меня,
гордого, высокомерного, совершенно закосневшего в хо­
лодном, светском достоинстве человека, вырвалось, как
немая молитва, как судорога, как крик, ребячливое и все
же столь для меня чудовищное желание, чтобы эта жал­
кая, грязная, рахитическая проститутка еще хоть раз на
меня оглянулась и дала мне возможность с нею загово­
рить. Ибо не гордость мешала мне пойти за нею, —
гордость моя была раздавлена, растоптапа, смыта совсем
новыми чувствами, — но слабость и беспомощность. И в
таком состоянии стоял я там, в трепете и смятении, один,
у позорного столба темноты, ожидая, как не ожидал никогда,
с отроческих лет, как только один раз вечером стоял у окна,
когда одна чужая женщина начала медленно раздеваться
и все медлила и задерживала, в неведении, свое обнаже­
ние,—я
стоял, взывая к богу каким-то мне самому не­
знакомым голосом о чуде, о том, чтобы эта искалеченная
тварь, эта жалчайшая человеческая падаль еще раз
повторила свою попытку, еще раз обратила в мою сторону
взгляд.
И — она обернулась. Еще один раз, совершенно
машинально, оглянулась она на меня. Но в глазах у меня,
повидимому, так сильно вспыхнуло мое напряженное
чувство, что она остановилась, наблюдая за мною. Она
еще больше повернулась ко мне, поглядела на меня сквозь
мрак и приглашающе кивнула головой в сторону погру­
женного в темноту края площади. И, наконец, я почув­
ствовал, как ужасное оцепенение начало меня покидать.
Я снова мог шевелиться и утвердительно кивнул голо­
вой.
160

Незримый договор был заключен. Она пошла вперед
по темной площади, от времени до времени оглядываясь,
идулиязаней. Ияшелзанею:свинецуменясва­
лился с ног, я мог ими двигать опять. Непреодолимо
влекло меня за нею. Я шел не сознательно, а как бы
плыл за нею следом, на буксире у таинственной силы.
Во мраке аллеи, между балаганами, она замедлила шаги.
Теперь она стояла подле меня.
Несколько секунд она ко мне присматривалась,
испытующе и недоверчиво: что-то внушало ей неуверен­
ность. Очевидно, мое странно робкое поведение, контраст
между моею элегантностью и местом деМпвия были ей
чем-то подозрительны.
Она несколько раз озиралась по
сторонам, колеблясь. Потом сказала, }казь>вая вглубь
аллеи, где было черно, как в шахте:
—
Пойдем туда. 3& цирком совсем темно.
Я не мог ответить. Невыразимая гвуствость этого
сближения ошеломила меня. Охотнее всего, я вырвался
бы как-нибудь, о ткупился бы монетою или какою-нибудь
отговоркой, но моя воля уже не имела власти надо мною.
Чувство у меня было такое, какое испытьпаешь , когда
мчишься в санях по отвесному снежному скату, когда
смертельный страх как - то сладострастно со четается
с опьянением от быстроты, и когда, вместо того, чтобы
тормозить, отдаешься падению с хмельным и в то же
время сознательным безволием. Я уже не мог повернуть
обратно и, быть может, совсем и не хотел повернуть,
и Когда она теперь доверчиво прильнула ко мне, я не
вольно взял ее под руку* Это была совсем худая рука
не столько женщины, сколько отсталого , скрофулезного
ребенка, и едва лишь я прощупал ее сквозь тонкое паль­
тецо, как меня охватила чрезвычайно мягкая, струящаяся
жалость к этому несчастному комочку жизни, который
À1MK 11л.
161

бросила мне под ноги эта ночь. И невольно пальцы мои
приласкали эти слабые, болезненные кости, так цело­
мудренно, так благоговейно, как я не прикасался к жен­
щине еще никогда.
Мы пересекли тускло озаренную аллею н вошли
в небольшую чащу, где вершины густолиственных
деревьев не давали выхода душной, дурно-пахнувшей мгле.
В этот миг я заметил, хотя теперь уже с трудом разли­
чимы были очертания предметов, что она, держась за мою
руку, очень осторожно оглянулась, и несколькими шагами
дальше — еще раз. И странно: между тем как я в каком-
то оцепенении соскальзывал в пропасть, сознание мое
все же было страшно бдительно и сверкающе. G ясно­
видением, от которого ничто не скрывается, которое
постигает каждое движение, я заметил, что сзади, вдоль
края дороги, нечто скользит за нами следом, и мне как
будто послышались крадущиеся шаги. И внезапно,— как
если бы молния белою вспышкою озарила долину,—
я угадал, я понял все: что меня тут заманивают
в западню, что сутенеры этой женщины крадутся за нами
и что она вела меня, в темноте, в какое-то условленное
место, где мпе предстояло стать их добычею. Со сверхъ­
естественной ясностью, какою обладают только зажатые
между жизнью и смертью мгновения, я видел все, взвеши­
вал все возможности. Было еще время спастись, главная
аллея должна была находиться неподалеку, потому что до
меня доносился шум пробегавшего по ней электрического
трамвая; крикнув или свистнув, я мог бы привлечь сюда
людей: в остро очерченных образах возникали в мозгу
все возможности бегства, спасения.
Но странно—это устрашающее постижение не охладило,
а еще больше разгорячило меня. Ныне, в трезвую
'*интту, при ясном свею осеннего дня, я не в силах
1Ьл

и сам себе как следует объяснить нелепость моего поводе*
ния: я понял, понял сразу всемн фибрами своего существа, что
я бесцельно подвергаю себя опасности, но это предчув­
ствие, как разжиженное безумие, струилось у меня по
нервам. Я предвидел нечто мерзкое^ может быть —
грозящее смертью, я дрожал от гадливости при мысли,
что меня здесь толкают в какое-то преступление, в подлое,
грязное приключение, но при том опьянении жизнью,
какое я испытывал тогда впервые, возможности которого
никогда не предполагал, самая смерть — и та представля­
лась мне предметом мрачного любопытства. Какое-то
чувство — стыдно ли мне было обнаружить трусость, или
это слабость была? — толкало меня вперед. Меня прель­
щала возможность спуститься в последнюю клоаку жизни,
за один день проиграть и промотать все свое прошлое;
дерзновенная похоть духа примешивалась к низменной
похоти этого приключения. И хотя я всеми своими нер­
вами предчувствовал опасность, ясно постигал ее своими
чувствами, своим рассудком, я все же углублялся в чащу,
под руку с этой грязной проституткой, которая меня
физически отталкивала, сильнее чем привлекала, и которая,
заведомо для меня, относилась ко мне только как
к добыче для своих сообщников. Но я не мог отступить.
Инерция преступности, днем сообщившаяся мне на иппо­
дроме, влекла меня все глубже и глубже вниз* И я только
сильнее ощущал вихревой, ошеломляющий дурман паде­
ния в новые бездны и, быть может, в последнюю: в смерть.
Пройдя еще несколько шагов, она остановилась. Опять
ее взгляд неуверенно заскользил вокруг. Потом она
взглянула на меня выжидательно:
—
А что ты мне подаришь?
Ах, вот что! Об этом я забыл. По этот вопрос не
протрезвил меня. Напротив. Я ведь так рад был воз*
XI*
т

можности дарить, отдавать, расточать себя. Я порывисто
опустил руку в карман, высыпал ей на открытую ладонь
все серебро и несколько смятых кредиток. И тут случи­
лось нечто до того поразительное, что еще и теперь у меня
кровь бежит теплее в жилах, когда я думаю об этом:
было ли это жалкое создание озадачено размером платы,—
обычно она за грязную службу свою получала только
грош и, —или было нечто непривычное, нечто новое в том,
гак радостно, быстро, почти осчастливленно подарил я ей
Это деньги, — но
только она поддалась назад, и сквозь
густую, дурно пахнувшую мглу я почувствовал, как ее
взгляд с крайним изумлением искал моего. И я испытал,
наконец, то, чего мне так долго в этот вечер не доставало;
кто-то искал меня, впервые я ж и л для кого-то в этом
мире. И что ко мне потянулось как раз это отверженное
существо, носившее, как товар, даже не глядя на покупа­
телей сквозь мрак, свое несчастное, захватанное тело, что
она подняла свои глаза на меня и во мне искала чело­
в ек а , — это усилило только мое поразительное опьянение,
одновременно ясновидящее и бредовое, постигающее
и растворенное в странном отупении. И ко мне уже при­
жалось это чуждое мне создание, но не ради исполнения
оплаченной обязанности; мне почудилась в этом движении
какая-то безотчетная признательность, женственная воля
к сближению. Я осторожно взял ее руку, худую, рахити­
ческую руку, ощутил ее маленькое, искалеченное тело
и вдруг, поверх всего этого, увидел всю ее жизнь : наня­
тый, грязный угол в предместьи, где она с утра до полу­
дня спала среди кишевших вокруг нее чужих детей, ее
сутенера, душившего ее, пьяных, которые в темноте,
рыгая, бросались на нее, отделение больницы, куда ее
приводили, аудиторию клиники, где ее поношенное, голое,
больное тело показывали наглым, молодым студэнтам, как
т

учебное пособие, и потом — конец в какой-нибудь бога­
дельне, куда ее выгрузят из полицейской кареты и оставят»
как собаку, околевать. Бесконечная жалость к ней совсем
овладела мною, нечто теплое, что было нежностью, но не
было чувственностью. Я не переставал гладить ее по худой,
тонкой руке. И потом наклонился над нею и поцеловал ее.
В этот миг за моей спиною раздался шорох, треск
ветвей. Я отскочил. И вот уже послышался грубый,
раскатистый смех мужчины:
4
—
Так и есть! Так я и думал!
Прежде еще чем я увидел их, я знал, кто они такйе,
Посреди своего глухого опьянения я ни на миг не забы­
вал, что меня выслеживают, больше то го —мое таинствен ­
ное, бодрствующее любопытство поджидало их. Теперь из
кустов выдвинулась человеческая фигура, а за нею — вто­
рая: опустившиеся парни, с наглыми повадками. Опять
послышался грубый смех.
—
Экая гадость, заниматься тут свинством! А еще
благородный господин! Но теперь мы с ним разделаемся!
Я стоял неподвижно. Кровь у меня стучала в висках
Я не испытывал страха. Я только ждал: что произойдет?
Теперь я был, наконец, на дне, на самом дне низости.
Теперь должна была наступить катастрофа, взрыв, конец,
которому я полусознательно шел навстречу.
Женщина от меня отпрянула, но не к ним. Она как
бы стояла между нами: повидимому, подготовленное
нападение было ей все же не совсем приятно. Парни же
были раздосадованы моею неподвижностью. Они пере­
глядывались, очевидно, ждали с моей стороны возражения,
просьбы, испуга.
—
Вот как, он молчит! — крикнул, наконец, один из
пих угрожающим топом. А другой подошел ко мне
в сказал повелительно:
166

—
Идем в комиссариат!
Я все еще ничего не отвечал. Тогда первый положил
мне руку на плечо и легко толкнул меня вперед.
—
Марш! — сказал он.
Я пошел. Я не сопротивлялся, потому что не хотел
сопротивляться: невероятная, низменная, опасная сторона
положения ошеломляла меня. Голова у меня оставалась
совершенно ясною; я знал, что парни эти должны были,
больше чем я, бояться полиции, что я мог откупиться
несколькими кронами, — но
я хотел испить до дна чашу
мерзости, я вкушал гнусную унизительность положения
в каком-то сознательном бреду. Не спеша, совсем маши­
нально пошел я в направлении, в паком они меня толк­
нули.
Но как раз то, что я так безмолвно, так послушно
пошел по направлению к свету, привело, повидимому,
в замешательство парней. Они тихо перешептывались.
Потом опять нарочно заговорили громко друг с другом.
—
Шут с ним, отпусти его, — сказал один (он был
малого роста, с изъеденным оспою лицом), но другой
ответил с напускною строгостью:
—
Нет, брат, шалишь! Пусть-ка это сделает нищий
вроде нас, которому жрать нечего, сейчас его засадят
под замок. Так нечего спуску давать такому благородному
господину.
И я слышал каждое слово, слышал в каждом их
слове неуклюжую просьбу о том, чтобы я начал с ними торго­
ваться; преступник во мне понимал преступников в них,
понимал, что они хотят пытать меня страхом, и я пытал их
своею уступчивостью. Это была немая борьба между нами
и — о, как богата была эта ночь! — я чувствовал, посреди
смертельной опасности, здесь, в смрадной чаще Пратера,
в обществе проходимцев и проститутки, во второй раз за
166

двенадцать часов сочувствовал я неистовый азарт игры,
но только дело касалось теперь высшей ставки, всего
моего гражданского существования, самой жизни моей.
И я предался этой чудовищной игре, искрящемуся вол­
шебству случая, со всею напряженною, вплоть до разрыва
напряженною силой моих трепетавших нервов.
—
О, вот и полицейский, — послышался голос за моей
спиной,— не
поздоровится ему, благородному господину,
придется недельку отсидеть.
Это должно было прозвучать злобно и грозно, но я
слышал запинающуюся неуверенность в тоне. Спокойно
шел я на свет фонаря, где, в самом деле, поблескивала
каска полицейского. Еще двадцать шагов — и я стоял бы
перед ним. З а мною парни перестали разговаривать;
я заметил, как они замедлили шаги. В следующее мгно­
вение,— я
это знал, — они должны были трусливо ныр­
нуть обратно в тьму, в свой мир, ожесточенные неудачей,
и выместить ее, быть может, на этой несчастной. Игра
подходила к концу: опять, вторично я выиграл сегодня,
опять обманным образом выманил у чужого, незнакомого
человека его злое удовольствие. Передо мною уже мерцал
бледный круг фонарей, и когда я в этот миг обернулся,
то в первый раз увидел лица обоих парией: ожесточение
и угрюмый стыд читал я в их шмыгающих глазах. Они
остановились, подавленные разочарйванием, готовые отпря­
нуть во мрак. Ибо власть их окончилась; теперь я был
тот, кого они боялись.
В это мгновение мною овладело — и мне показалось,
будто внутреннее брожение прорвало вдруг все скрепы
в моей груди и будто чувство мое горячо переливается
в кровь — бесконечная братская жалость к двум этим
людям. Чего же они домогались от меня, они, несчастные,
голодающие, оборванные парни, от меня, пресыщенного
Ш

паразита? Нескольких крои, нескольких жалких крои.
Они могли бы меня задушить, там, в темноте, ограбить
меня, убить и не сделали этого, а только попытались, на
неуклюжий, неискусный лад, запугать меня, и з - з а этих
маленьких серебряных монет, бесполезно лежавших
у меня в кармане. Как же я смел, я, вор из прихоти, из
наглости, совершивший преступление для щекотания нер­
вов, как смел я еще мучить этих жалких людей? И в мое
бесконечное страдание струился бесконечный стыд от
мысли, что ради своего сладострастья я еще играл с их
страхом, с их нетерпением. Я взял себя в руки: теперь,
как раз теперь, когда мепя уже защищал свет, струившийся
с улицы, теперь я должен был пойти навстречу им, пога­
си гь разочарование в этих ожесточенных, голодных
взглядах.
Круто повернувшись, я подошел к одному пз ппх.
—
Зачем вам доносить на меня? — сказал я и поста ­
рался сообщить голосу пптонацию подавляемого страха. —
Что вам от этого за польза? Может быть, мепя арестуют,
а может быть и нет. По вам ведь это ни к чему. Зачем
вам портить мне жизнь?
СGa в смущении таращили па мепя глаза. Они всего
ожидали, окрика, угрозы, от которой бы попятились, как
ворчливые собаки, только не этой податливости. Нако­
нец, один сказал, по совсем пе угрожающе, а как бы
извиняясь:
—
Нужно поступать по закону. Мы только исполняем
свой долг.
Это была, повидимому, заученная фраза для подобных
случаев. И все же она прозвучала как-то фальшиво. Нн
тот, ни другой не решались на меня взглянуть. Они'ждали.
И я знал, чего они ждали: что я буду молить о пощаде;
и что предлбжу им денег.
168

Я еще помню каждое из этих мгновений. Знаю каждый
нерв, напрягавшийся во мне, каждую мысль, проскакивав­
шую за висками. И я знаю, чего прежде всего хотела
моя злая воля: принудить их ждать, продолжать их
мучить, упиться сладострастьем сознания, что я их за ­
ставляю томиться. Но я быстро поборол себя, я стал клян­
чить, потому что знал, что должен их, наконец, освободить
от страха. Я принялся разыгрывать комедию боязни,
просил их сжалиться надо мною, молчать, не делать меня
несчастным. Я видел, в какое они пришли смущение, эти
бедные дилетанты вымогательства. И тогда я произнес,
наконец, слова, которых они жаждали так долго:
—
Я... я дам вам... сто крон.
Все трое отшатнулись и выпучили друг на друга глаза.
Так много они не ждали, теперь, когда все было потеряно
для них. Наконец, один пришел в себя, тот, у кого лицо
было в оспинках и взгляд беспокойно шмыгал. Два раза
начинал он говорить. Слова у него не вырывались из
горла. Потом он произнес — и я чувствовал, как ему
стыдно:
—
Двести крон.
—
Да перестаньте, вы,—вмешалась
теперь внезапно
женщина,— будьте рады, если он вообще вам что-нибудь
даст. Он ведь ничего не сделал, только притронулся ко
мне. З т0 вы> право, через край хватили.
С подлинным ожесточением крикнула она эти слова.
И у меня зазвенело сердце. Кто-то меня пожалел, кто-то
выступил моим защитником, доброта выглянула из низости,
какое-то темное стремление к справедливости—из вымо­
гательства. Какою это было усладою, как вторило это
тому, что поднималось во мне! Нет, я не смею больше
играть с этими людьми, не смею продолжать их мучить
Этим страхом, этим стыдом: довольно! довольно!
169

—
Ладно, значит, двести крон!
Они молчали, все трое. Я достал бумажник. Очень
медленно, широко раскрыл я его. В один миг могли они
вырвать его у меня из рук и спастись бегством в темноте.
Но они отвели застенчиво глаза. Между ними и мною
была какая-то тайная общность, не было борьбы и игры,
и возникло состояние правомерное, состояние взаимного
доверия, человеческая связь. Я извлек два кредитных
билета из украденной пачки и подал их одному из них.
—
Покорно благодарю, — произнес он невольно, и уже
отвернувшись. Очевидно, чувствовал сам, что смешно
благодарить за добытые вымогательством деньги. Он сты­
дился, и этот стыд, — о, я ведь все постигал в эту ночь,
каждое движение открывалось м не! — подавил меня. Я не
хотел, чтобы этот человек стыдился передо мною, равным
ему, таким же вором, как он, слабым, трусливым и без­
вольным, как он. Его унижение мучило его, и мне захо­
телось освободить его от этого чувства. Я отклонил его
благодарность.
—
Мне приходится вас благодарить, — сказал я
и сам
удивился тому, сколько подлинной задушевности было
в моем голосе. — Если бы вы донесли на меня, я был бы
погибшим человеком. Мне пришлось бы застрелиться,
а вам бы это пользы не принесло. Так лучше. Я пойду
теперь вправо, а вы сверните в другую сторону. Спокой­
ной ночи!
Они опять приумолкли на мгновение. Потом один
сказал:
—
Спокойной ночи!
За ним второй, и, наконец — проститутка, которая
пряталась в тени. Как тепло, как сердечно это прозву­
чало, словно искреннее пожелание! По их голосам я чув­
ствовал, что где-то глубоко, в тайниках души, они любили
170

пеня и что этого необычайного мгновения никогда не
забудут. В тюрьме иди в больнице оно, быть может, при­
помнится им опять: нечто отмени продолжало в них жить,
нечто свое я им отдал. И радость этого дарения напол­
няла меня, как ещ е ни одно чувство в жизни.
Я пошел один, сквозь мглу, к выходу из Пратера. Все,
чем я был угнетен, покинуло меня; я чувствовал, как
изливаюсь, в неведомой полноте, — я, безвестный, — в бес­
конечную вселенную. Все воспринимал я так, точно оно
живет только для меня, и ощущал себя снова связанным
со всем, что течет. Черными тенями обступали меня
деревья, приветствовали меня своим шелестом, и я их
любил. Звезды сияли мне с неба, и я вдыхал их белый
привет. Поющие голоса откуда-то доносились, и мне
чудилось, что они поют для меня. Все стало вдруг при­
надлежать мне, с тех пор как я разбил кору, облекавшую
мою грудь, и радость, с какою я отдавал, расточал себя,
влекла меня ко всему. О, как легко, — чувствовал я , —
Доставлять радость и самому возрадоваться этой радости:
нужно только открыться, и уже струится от человека
к человеку живой поток, низвергается от высокого
к низкому, пенясь , вновь поднимается из глубины в бес­
конечность.
У выхода из Пратера, подле стоянки фиакров, я увидел
торговку, устало склонившуюся над своею корзиной. Запы­
ленные сухари лежали в корзине и дешевые фрукты.
Должно быть, с самого утра сидела она тут, сгорбившись
над своими несколькими грошами, и утомление согнуло ее.
«(Отчего бы и тебе не радоваться», подумал я, «если
радуюсь я?». Я взял небольшой сухарь и положил в кор­
зину кредитный билет. Она торопливо хотела дать сдачи,
но я пошел уже дальше и успел только заметить, как ее
испугало счастье, как сгорбленная фигура выпрями­
171

лась вдруг и заплетавшийся от изумления язык лепетал
слова благодарности. С сухарем в руке я подошел к ло­
шади, понурившей усталую голову между оглоблями. Она
повернула ко мне морду и приветливо фыркнула. В ее
тусклом взгляде я тоже читал благодарность за то, что
погладил ее розовые ноздри, и подал ей сухарь. И едва лишь
я сделал это, мне захотелось большего: доставлять еще
больше радости, еще сильнее ощущать, как можно, при
помощи серебряных кружочков, нескольких пестрых бума­
жек утишать страх, убивать заботу, зажигать веселье.
Отчего не было нищих тут? Отчего не было детей, — они,
наверное, позарились бы на эти воздушные шары, которые
нес, ковыляя, домой хмурый хромой старик, в виде густых
гроздьев на множестве нитей, разочарованный плохою
выручкой этого долгого, знойного дня. Я подошел к нему.
—
Отдайте мне шары.
—
Десять геллеров за штуку, — сказал
он недовер­
чиво, потому что не мог понять, к чему нужны этому
щеголеватому бездельнику, теперь, в полночь, пестрые
шары.
—
Дайте мне все, — сказал я и дал ему десять крон.
Он зашатался, посмотрел на меня, как ослепленный,
потом подал мне веревку,'на которой держались все шары.
Они оттягивали мне пальцы, хотели вырваться, быть
свободными, подняться вверх, в небо. Так ступайте же
летите куда вас влечет, будьте свободны ! Я выпустил
веревочки, и шары взвились вверх, как множество пестрых
лун. Со всех сторон сбегались люди и смеялись, из мрака
выплывали влюбленные пары, кучера щелкали бичами
и, крича, показывали друг другу пальцами, как неслись
теперь над деревьями освобожденные шары к домам
и крышам. Все созерцал я радостно и забавлялся своим
блаженным безумием.
172

Отчего я никогда в жизни не знал, как это легко
и как хорошо — дарить радость. Кредитки вдруг опять
начали гореть у меня в бумажнике, оттягивали мне пальцы,
как только-что — воздушные шары: они тоже хотели
упорхнуть от меня в неведомое. И я взял их, украденные
у Лайоса и свои, — ибо нисколько уже не различал их
и никакой не чувствовал вины за собою, — взял их в руки,
готовый бросить их всякому, кто захочет. Я подошел
к метельщику, сердито подметавшему пустынную мостовую.
Он думал, что я хочу спросить его о какой-нибудь улице,
и угрюмо взглянул на меня; я улыбнулся ему и протянул
кредитку в двадцать крон. Он вытаращил в недоумении
глаза, потом взял ее, наконец, и стал ждать, чего я
потребую от него. Я же только улыбался ему, сказав:
—
Купи себе на эти деньги чего-нибудь хорошего, —
и пошел дальше. Все время смотрел я по сторонам, не
нужно ли кому чего-нибудь от меня, и так как никто не
подходил, то сам предлагал : одну бумажку подарил прости­
тутке, заговорившей со мною, две — фонарщику, одну
бросил в открытое окно пекарни, находившейся в подвале,
и так шел все дальше и дальше, оставляя за собою борозды
изумления, благодарности н радости. Наконец, я принялся
их разбрасывать порознь, смятыми комочками по улице,
по ступеням одной церкви и радовался при мысли о том,
как завтра, идя на заутреню, какая-нибудь старушка из
богадельни найдет эти сто крон и возблагодарит господа,
как поражены и осчастливлены будут какой-нибудь бедный
студент, мастерица, рабочий, — как
иясамбылвэту
ночь поражен и осчастливлен, найдя самого себя.
Я уже не помню теперь, куда и как их все разбросал
бумажные, а потом и серебряные мои деньги. Какое-то
головокружение чувствовал я, истечение, и когда послед­
ние бумажки упорхнули, я ощутил легкость, как если бы
173

но г летать, свободу, какой еще никогда не испытывал.
Улица, небо, дома, — все в мозгу сливалось у меня в какое-
то совсем новое чувство обладания, сопринадлежности;
никогда, даже в самые пылкие мгновения моей жизни, не
сознавал я так сильно, что все эти вещи действительно
существуют, что они живут, и что я живу, и что их
жизнь и моя жизнь совершенно тождественны, что это
одна и та же, великая, могучая жизнь, которой я никогда
не умел радоваться, как надлежало, которую постигает
только любовь, объемлет только тот, кто отдается.
Потом я пережил еще один последний, темный миг,
когда в блаженном состоянии дойдя до своей квартиры,
вставил ключ в замочную скважину и предо мной открылся
черный вход в мои комнаты. Тут вдруг меня охватил страх,
не вернусь ли я теперь в свою старую, прежнюю жизнь,
если войду в жилище того, кем я был до этого времени,
если лягу в его постель, если снова войду в связь со всем
тем, от чего меня э та ночь так дивно освободила. О, нет,
только бы не стать снова тем человеком, которым я был, этим
вчерашним, прежним джентльменом, корректным, бесчувст­
венным, отчужденным от мира! Лучше низвергнуться во все
пучины преступления и омерзения, только бы — в настоя ­
щую жизнь! Я был утомлен, невыразимо утомлен и все
же боялся, что сон низойдет на меня и снова смоет своею
черною тиной то горячее, пылкбе, живое, что зажгла во
мне эта ночь. Боялся, что все это переживание окажется
беглым и бессвязным, как фантастический сон.
Но на утро следующего дня я проснулся, бодрый,, й мое
благодарно струившееся чувство не обмелело ничуть.
С тех пор прошло четыре месяца, и былая черствость не
возвращалась ко мне, я все еще переживаю теплое цве­
тение. Волшебное опьянение того дня, когда я вдруг
потерял под ногами почву своего мира, низвергся
m

в неведомое и, при этом низвержении в собственную бездну,
ощущал головокружение скорости одновременно с глуби­
ною всей жизни, — этот
стремительный пыл, правда,
исчез, но я с того времени чувствую при каждом дыхании
свою собственную горячую кровь, и чувствую это с
возобновляющейся каждый день жизнерадостностью. Я
знаю, что сделался другим человеком, с иными ощуще­
ниями, иной раздражимостью и более ясным сознанием.
Разумеется, я не смею сказать , что стад лучшим челове­
ком: знаю только, ч'го стал счастливее, ибо нашел какой-
то смысл в моей совершенно остывшей жизни, смысл,
для которого не нахожу другого слова, кроме слова:
самая жизнь. G тех пор я ничего не запрещаю себе, ибо
ощущаю бессодержательность норм и форм моей среды,
не стыжусь ни других, ни самого себя. Такие слова, как
честь, преступление, порок приобрели вдруг жестяной,
холодный звуковой оттенок, я без отвращения не могу
их даже произносить. Я живу тем, что даю себя оживлять
той силе, которую впервые тогда так дивно ощутил. Куда
она толкает меня, я не спрашиваю: быть может, по
направлению к новой бездне, к тому, что другие назы­
вают пороком, или к чему-нибудь необыкновенно возвы­
шенному. Я этого не знаю и знать не хочу. И б о я
полагаю, что подлинно живет лишь тот, кто
судьбу свою воспринимает, как тайну.
Но никогда — и в этом я уверен — не любил я жизнь
более пылко, и теперь я знаю, что каждый совершает
преступление (единственное мыслимое преступление!) кто
равнодушно относится к какому-либо из обликов своих
или форм. G тех пор как я начал понимать самого себя,
я понимаю также бесконечно многое другое: вид жадно
глядящего на витрину человека может меня потрясти,
прыжок собаки — привести в экстаз* Я начал вдруг на
176

все обращать в и т а н и е , ничто не безразлично для меня.
Я ежедневно читаю в газете (в которой прежде меня
интересовали только театральная хроника и аукционы)
про множество вещей, волнующих меня; книги, казавшиеся
мне скучными, внезапно открылись моему постижению.
И вот, что удивительнее всего: я вдруг научился говорить
с людьми вне рамок того, что называется беседою. Слуга,
живущий семь лет в моем доме, интересует меня, я часто
с ним разговариваю; швейцар, мимо которого я обычно
проходил безучастно, как мимо движущегося столба,
недавно рассказал мне про смерть своей дочурки, и это
потрясло меня сильнее трагедий Шекспира. И это пре­
ображение — хотя, чтобы не выдавать себя, я внешне про­
должаю жить в кругу культурной скуки — как будто ста­
новится постепенно прозрачным. Многие люди вдруг
начали сердечно относиться ко мне, в третий р аз на этой
неделе ко мне подбегали чужие собаки. И друзья говорят
мне, как будто я перенес тяжелую болезнь, с каким-то
удовольствием, что находят меня помолодевшим.
Помолодевшим? Я ведь знаю один, что только теперь
начинаю действительно жить. Впрочем, таково ведь
общераспространенное заблуждение, каждый думает, что
все прошлое было только ошибкою и подготовкой, и я
отдаю себе отчет в той дерзости, какую совершаю, когда,
взяв холодное перо в теплую, живую руку, пишу себе
самому, на сухой бумаге: я подлинно живу. Но пусть
это безумие, — оно первое из всех сделало меня счастли­
вым, согрело мою кровь и разбудило мою душу. И если
я описываю здесь чудо своего пробуждения, то ведь я
делаю это только для себя, знающего все это глубже, чем
способны мне сказать мои собственные слова. Я не го­
ворил об этом ни с одним из друзей; они не догадыва­
лись, каким я уже был мертвецом, они никогда не дога­
176

даются, как я теперь цвету. И если бы смерти суждено
было вторгнуться в эту мою живую жизнь, и эти стра­
ницы оказались в руках другого человека, то меня такая
возможность ничуть не страшит и не мучит. Ибо, кто ни
разу не изведал волшебства подобного мгновения, так же
не поймет, как не понял бы я сам еще полгода тому
назад, что несколько таких беглых и с виду почти несвя­
занных друг с другом эпизодов за один вечер способны
были так чудесно воспламенить уже угасшую жизнь.
Перед таким человеком я не стыжусь, потому что он не
понимает меня. А кто постигает эту связь, тот не судит
и чужд гордости, перед ним я не стыжусь, потому что он
понимает меня. Кто однажды обрел самого себя, тот
больше ничего на этом свете утратить не может. И кто
однажды постиг в себе человека, тот понимает всех
людей.

ПИСЬМО НЕЗНАКОМКИ
шшод Д.М*КмФшииил

Когда известный романист Р.,
после трехдневной
Экскурсии в горы, возвратился ранним утром в Вену и,
купив на вокзале газету, взглянул на число, он вдруг
вспомнил, что ' сегодня день его рождения. Сорок первый, —
быстро сообразил он, и этот факт не доставил ему ни
радости, ни боли. Бегло просмотрел он шелестящие стра­
ницы газеты и поехал в наемном автомобиле к себе на
квартиру. Слуга доложил ему о приходивших в его
отсутствие двух посетителях и о нескольких вызовах по
телефону и передал на подносе накопившуюся почту.
Писатель лениво вскрыл пару конвертов, интересных для
него благодаря их отправителям; письмо, написанное
незнакомым почерком и показавшееся ему слишком объ­
емистым, он отложил в сторону. В это время подали
чай, Р. удобно уселся в кресло и пробежал еще раз газет^
и несколько печатных уведомлений; после этого, он зажег
сигару и взялся за отложенное письмо.
В нем было около тридцати страниц, торопливо испи­
санных неровным незнакомым женским почерком, — ско ­
рее рукопись, чем письмо. Он невольно еще раз ощупал
конверт, — не осталась ли там какая-нибудь сопроводитель­
ная записка. Но конверт оказался пустым, и на нем, так
же, как и на самом письме, не было ни адреса отправи­
теля, ни подписи. «Странно», подумал он и снова взял
в руки письмо. «Тебе, никогда не знавшему
т

меня», гласило вверху обращение или заголовок. Он
остановился в удивлении. . . К нему ли эхо относилось
или к какому-то вымышленному человеку? В нем сразу
проснулось любопытство. И он начал читать.
Мой ребенок вчера умер — три дня и три ночи боро­
лась я со смертью за маленькую, хрупкую жизнь; сорок
часов грипп сотрясал лихорадкой его бедное, горячее
тельце, и я не отходила от его постели. Я клала холод­
ные компрессы на его пылавший лобик, днем и ночью
держала в своих руках его неспокойные маленькие ручки.
На третий вечер я свалилась сама. Мои глаза не выдер­
жали и закрылись помимо моей воли. Три или четыре
часа проспала я, сидя на жестком стуле, а за эхо время
смерть унесла его. Теперь он лежит, милый, бедный маль­
чик, в своей узкой детской кроватке, такой же, каким я
его увидела после смерти; только глаза ему закрыли, его
умные, темные глазки, сложили ему ручки на белой
рубашке, и четыре свечи горят высоко по четырем углам
кроватки. Я боюсь взглянуть туда, боюсь тронуться
с места, потому что, когда вспыхивают свечи, тени про­
бегают по его личику и закрытому рту, и тогда кажется,
что его черты шевелятся, и я готова поверить, что он не
умер, что он проснется вновь и своим звонким голоском
Скажет мне что-нибудь наивное и нежное. Но я знаю,
он умер, я не хочу смотреть на него, чтобы не испытать
еще р аз надежды, не испытать еще раз разочарования.
Я знаю, знаю, мой ребенок вчера умер — теперь у меня
'только ты на всем свете, только ты, ничего не знающий
обо мне, веселящийся в эхо время или забавляющий себя
вещами и людьми. Только ты, никогда не знавшнй меня,
в которого я всегда любила.
т

Я взяла пятую свечу й поставила ее на стол, где я
тебе пишу. Я не могу быть одна с моим мертвым ребек-
ком, не выплакав свою душу, а с кем же мне говорить
в этот ужасный час, как не с тобой, который " для меня
был всем и есть все! Я, может быть, не смогу говорить
с тобой вполне ясно, может быть, ты не поймешь меня —
голова моя отупела, в висках стучит, и такая боль во всех
члeнàx. Я думаю, у меня жар, может быть, тоже грипп,
который теперь крадется от двери к двери, и это было бы
хорошо, потому что тогда я пошла бы за своим ребенком
и не должна была бы ничего больше делать. Иногда
у меня совершенно темнеет в чглазах, я, может быть,
не смогу даже дописать до конца это письмо, но я соберу
все свои силы, чтобы хоть раз, только этот единственный
раз, поговорить с тобой, мой любимый, никогда не узнав­
ший меня.
'
G тобой одним хочу я говорить, в первый pä$ сказать
тебе в се; ты узнаешь всю мою жизнь, всегда принадле­
жавшую тебе, но о которой ты ничего не знал. Однако,
ты узиаешь мою тайну только тогда, когда тебе не при­
дется отвечать мне, — если то, что сейчас, жаром и холо­
дом потрясает мое тело, есть, действительно, конец. Если
мне суждено жить еще, я разорву это письмо и буду
опять молчать, как молчала всегда. Но если ты держишь
его в руках, то знай, что в нем мертвая рассказывает
тебе свою жизнь, свою жизнь, которая была твоей от ее
первого до ее последнего сознательного часа. Не пугайся
моих слов, — мертвая ничего né хочет, ни любви, ни
сострадания, ни утешения. Только одного хочу я от тебя,
чтобы ты поверил всему, что поведает тебе моя стремя*
щаяся к тебе тоска. Поверь мне, только об этом одном
прошу я тебя : никто не станет лгать в чае смерти един^
ственного ребенка.
т

Я поведаю тебе всю мою жизнь, эту жизнь, поистине
Начавшуюся только в тот день, когда я тебя узнала.
До того было что-то тусклое и смутное, куда мое воспо­
минание никогда не спускалось, какой-то погреб, полный
запыленных, затканных паутиной вещей и людей, о кото ­
рых мое сердце ничего больше не знает. Когда ты явился,
мне было Тринадцать лет, и я жила в том же доме, где
ты теперь живешь, в том самом доме, где ты держишь
в руках это письмо, этот последний вздох моей жизни;
я жила на той же лестнице, как раз напротив дверей
твоей квартиры. Ты, наверное, уже не помнишь нас,
вдову скромного чиновника (она всегда ходила в трауре)
н худенького подростка — мы ведь всегда держались не­
заметно, словно придавленные нашим мещанским убоже­
ством. Ты, может быть, никогда и не слыхал нашего
имени, потому что у нас не было дощечки на входных
дверях и никто никогда не приходил и не спрашивал
нас. Так давно это было, пятнадцать, шестнадцать лет
тому назад, нет, ты, наверное, не помнишь этого , мой
любимый; но я — о, я жадно вспоминаю каждую мелочь,
я помню, словно это было сегодня, тот день, тот час,
когда я впервые услыхала о тебе, в первый раз увидела
тебя, и как могла бы я не помнить этого, если тогда для
меня начался мир. Позволь, любимый, рассказать тебе
все, с самого начала, и пусть тебя не утомит четверть
часа послушать обо мне, не уставшей всю жизнь любить
тебя.
Прежде чем ты переехал в наш дом, ;& твоей дверью
жили отвратительные, злые, сварливые жильцы. Они были
бедны и ненавидели бедность в своих соседях, в нас,
потому что наша бедность не имела ничего общего с их
грубостью опустившихся людей. Он был пьяницей и бил
свою жену; мы часто просыпались среди ночи от грохота
:No

падающих стульев и разбитых тарелок; раз опа выбежала,
избитая в кровь, простоволосая, на лестницу; пьяный,
с криком, преследовал ее, пока из других квартир не
выскочили люди и не пригрозили ему полицией. Мать
с самого начала избегала всякого общения с ними и
запретила мне разговаривать с их детьми, которые мстили
мне за это при всяком удобном случае. Встречая меня
на улице, они кричали всякие гадости мне вслед, а однажды
закидали меня такими твердыми снежками, что у меня
потекла кровь со лба. Весь дом единодушно и инстинк­
тивно ненавидел этих людей и, когда вдруг что-то случи-
юсь, — кажется, мужа посадили за кражу в тюрьму, —
и она со своей рухлядью должна была выехать, мы все
облегченно вздохнули. Пару дней на воротах висело
объявление о сдаче помещения, потом его сняли, и через
домоуправителя быстро разнеслась весть, что какой - то
писатель, одинокий, спокойный господин, снял квартиру.
Тогда я в первый раз услыхала твое имя.
Через д в а - тр и дня пришли маляры, штукатуры, сто­
ляры, обойщики, чтобы освободить квартиру от следов
пребывания ее неопрятных обитателей. Они начали
стучать молотками, чистить, мести, скрести, но мать
только радовалась, говоря, что теперь настанет конец
этим безобразиям в соседней квартире. Тебя самого мне,
во время переезда, еще не пришлось увидеть, за всеми
работами присматривал твой слуга, этот маленький,
степенный, седовласый камердинер, смотревший на всех
сверху вниз и распоряжавшийся тихо и деловито. Он сильно
импонировал нам всем, во-первых, потому, что камерди­
нер у нас в предместьи был совершенно новьш явлением,
а затем еще потому, что он был со всеми так необычайно
вежлив, не становясь в то же время на равную ногу с простыми
слугами и не* вступая с ними в товарищеские разго воры/

Моей матери ом с первого же дна кланялся почти­
тельно, è&k даме, и даже ко мнег девчонке, относился при­
ветливо и серьезно. Твое имя он произносил всегда
с каким-то особенным уважением, почти с благоговением,
и сразу видно *было, что он, помимо службы, чрезвы­
чайно привязан к тебе. И как я его за это любила,
славного старого Иоганна, хотя и завидовала ему в том,
что он всегда может быть возле тебя и служить тебе!
Я для того рассказываю тебе все это, любимый мой,
все эти маленькие,.
п Л т и смешные вещи, чтобы ты
понял, каким образом ты мог с самого начала при­
обрести такую власть над робким, запуганным ребенком,
каким я была. Еще раньше чем ты вошел в мою жизнь,
вокруг тебя уже создался какой-то нимб, ореол богатства,
необычайности и тайны — все мы в этом маленьком
домике в предместьи нетерпеливо ждали твоего приезда.
Ты знаешь, как развито любопытство у людей, живущих
мелкими, узкими интересами. И как поднялось во мне
Это любопытство к тебе, когда однажды, после обеда,
я возвращалась из школы домой, и перед домом стоял воз
с мебелью. Большую часть тяжелых вещей носильщики
уже подняли наверх, теперь же переносили отдельные,
более мелкие предметы, я осталась , стоять у двери, чтобы
все это видеть, потому что все твои вещи казались мне
чрезвычайно странными; я таких никогда не видела: тут
были индийские божки, итальянские статуи, огромные,
удивительно яркие картины, и, наконец, появились книги
в таком количестве и такие красивые, что я не верила
своим глазам. Их сложили столбиками у двери, там
принял их слуга и заботливо обмахнул метелкой каждую
из них. Охваченная любопытством, бродила я вокруг все
растущей груды, слуга не отгонял меня, но и не поощрял;
поэтому я не посмела прикоснуться ни к одной книге*
т

хотя мне очень хотелось потрогать мягкую ложу на пере­
плетах. Я только робко рассматривала сбоку заголовки—
тут были французские, английские книги, а некоторые на
совершенно непонятных языках. Я думаю, я часами любо­
валась бы ими, но меня позвала мать.
И вот я весь вечер думала о тебе, еще не зная тебя.
У меня самой был только десяток дешевых, переплетен-г
ных в истрепанную папку книг, которые я все очен£
любила и вечно перечитывала. Меня мучила мысль, каким
должен быть человек, который прочел столько прекрас­
ных книг, который знал все эти языки и был так богаа
и, в то же время, так образован. Все эти книги внушали
мне какое-то необъяснимое благоговение. Я старалась
мысленно создать твой портрет ; ты был старым чело­
веком, в очках и с длинной белой бородой, похожим на
нашего учителя географии, только гораздо добрее, кра­
сивее и мягче. Не знаю почему, но уже тогда, когда ты
представлялся мне стариком, я была уверена, что ты дол­
жен быть красив. Тогда, в ту ночь, еще не зная тебяу
я в первый раз мечтала о тебе.
На следующий день ты переехал, но сколько я ни
подглядывала, мне не удалось увидеть тебя, и это еще
больше возбуждало мое любопытство. Наконец, на третий
день я увидела тебя, и как я была потрясена неожидан­
ностью, когда ты оказался совсем другим, не имеющим
ничего общего с образом «старого бога» , созданным моим
детским воображением. Я грезила о добродушном старце
в очках, и вот явился ты, — ты, совершенно такой же,
как сегодня, ты, не меняющийся, мимо которого бесследно
скользят года ! На тебе был прелестный светло коричне­
вый костюм для спорта, и ты своей удивительно легкой,
юношеской походкой взбегал по лестнице, прыгая чере$;
две ступеньки. Шляпу ты держал в руке, и я была
т

неописуемо поражена, увидев твое светлое, живое лицо
и молодые волосы. Я прямо испугалась, до того я была
ошеломлена, увидев тебя таким юным, красивым, таким
стройным и элегантным. И разве это не странно: в этот
первый миг я сразу ясно ощутила то, что меня и всех
других всегда так поражало в тебе, — что у тебя какая-то
двойственная душа, ты — горячий, легкомысленный, пре­
данный игре и приключениям юноша и, в то же время,
в области твоего искусства, неумолимо строгий, верный
своему долгу, бесконечно начитанный и образованный
человек. Я бессознательно почувствовала, что ты ведешь
какую-то двойную жизнь, жизнь со светлой, обращенной
к внешнему миру стороной, и другую — темную, которую
Знаешь только ты один ; это глубочайшее раздвоение,
Эту тайну твоего бытия я, тринадцатилетняя, магически
притягиваемая к тебе, ощутила с первого взгляда.
Понял ли ты теперь, любимый, каким чудом, какой
заманчивой загадкой ты был для меня, бедного ребенка!
Ч ело век пред которым преклонялись, потому что он
писал криги, потому что он был знаменит в другом,
огромном мире, вдруг оказался молодым, элегантным,
юношески-веселым, двадцатипятилетним человеком! Нужно
ли мне еще говорить о том, что с этого дня в нашем
доме, во всем моем бедном детском мирке меня ничто
больше не интересовало, кроме тебя, что я со всей
настойчивостью, со всем цепким упорством тринадцати­
летней девочки, думала только о твоей жизни, о твоем
существовании. Я наблюдала тебя, наблюдала твои при­
вычки, наблюдала приходивших к тебе людей, и все это
только увеличивало мое любопытство к тебе самому,
вместо того, чтобы его уменьшать, потому что вся двой­
ственность твоего существа отражалась в разнородности
Этих посещений. Приходили молодые люди, твои това“
188

рищи, с которыми ты смеялся и бывал весел ; приходили
оборванные студенты; а то подъезжали в автомобилях
дамы, раз я видела директора оперы, видела знаменитого
дирижера, которым издали восхищались в театр е; бывали
маленькие девочки, еще ходившие в коммерческую школу
и спешившие смущенно юркнуть в дверь,— вообще, много,
очень много женщин. Я особенно над этим не задумыва­
лась, даже тогда, когда однажды, утром, отправляясь
в школу, видела уходившую от тебя под густой вуалью
даму. Мне ведь было только тринадцать лет, и я не
знала, что страстное любопытство, с которым я подка­
рауливала и подстерегала тебя, означало уже любовь.
Но я, мой любимый, знаю совершенно точно день и час,
когда я всей душой и навек отдалась тебё. Я гуляла
со школьной подругой, и мы, болтая, стояли у ворот.
В это время подъехал автомобиль, остановился, и в тот же
миг ты порывисто и эластично выпрыгнул из него и готов
был уже войти в дом. Невольно мне захотелось открыть
тебе дверь, я сделала шаг, и мы чуть не столкнулись.
Ты взглянул на меня теплым, мягким, окутывающим
взглядом,^ похожим на ласку, улыбнулся мне — да, именно
с лаской, улыбнулся мне и сказал тихим и почти друже­
ским голосом: «Большое спасибо, фрейлейн».
Вот и все, любимый; но с этой минуты, с тех пор
как я почувствовала на сёбе этот мягкий, нежный взгляд,
я была твоя. Позже, и даже скоро, я узнала, что ты
даришь этот охватывающий, притягивающий к тебе, ' оку­
тывающий и, в то же время, раздевающий взгляд, этот
взгляд прирожденного соблазнителя, каждой женщине,
проходящей мимо тебя, каждой продавщице в лавке, каж­
дой горничной, открывающей тебе дверь, — узнала, что
этот, взгляд не зависит у тебя от воли и склонности,
но что твое ласковое отношение к женщинам делает

твой взгляд совершенно ^бессознательно мягким и те­
плым, когда ты его обращаешь на них. Но я, тринадцати-
летний ребенок, этого не подозревала — я была вся охва­
чена огнем. Я думала, что эта ласка только для меня,
для меня одной, и в этот миг во мне проснулась женщина,
полусозревшая женщина, и она навек стала твоей.
«Кто э т о ? » — спросила меня подруга. Я не могла ей
сразу ответить. Я не могла заставить себя произнести
твое имя : в этот миг оно уже было для меня священ­
ным, оно стало моей тайной. «Ах, какой-то господин,
живущий здесь в доме», — неловко
пробормотала я.
«Почему же ты так покраснела ?» — дразнила меня
подруга. И именно потому, что кто-то посмел издеваться
йад моей тарной, кровь еще горячее прилила к моим
щекам. Я была смущена и ответила грубостью. «Дура
набитая» , — сердито отозвалась я. Я готова была ее заду­
шить. Но она расхохоталась еще громче и насмешливее,
и я почувствовала, что слезы бессильного гнева напол»
няюТ мои глаза. Я оставила ее и убежала наверх.
G этого мгновения я полюбила тебя. Я знаю, женщины
часто говорили тебе, избалованному, это слово. Но поверь
мне, никто не любил тебя так рабски, с такой собачьей
преданностью, с таким самоотвержением, как то существо,
которым я была и которым навсегда осталась для тебя,
потому что ничто на земле не сравнится с незаметной
любовью ребенка, такой безнадежной, всегда готовой
к услугам, такой покорной, чуткой и страстной, •какой
никогда не бывает исполненная желаний и бессознатель­
ных требований любовь взрослой жерщины. Только оди­
нокие дети могут всецело затаить в себе свою страсть,
другие выбалтывают свое чувство товарищам, треплют
его, поверяя своим друзьям, — они
много слышали
» читали о любви и знают, что она неизбежный удел
190

всех людей. Они играют ею, ъщр. игрушкой, хвастают ею,
как мальчики своей первой папироской. Но я — у меня
не было никого, кому я могла довериться, никто не
наставлял и не предостерегал меня, я была неопытна
и наивна; я бросилась в свою судьбу, как в пропасть.
Все, что во мне росло и распускалось, я поверяла тебе,
вызывая в мечтах твой образ ; отец мой давно умер,
от матери, с ее постоянной озабоченностью женщины,
живущей на пенсию, я была далека, испорченные школь­
ные подруги отталкивали меня, легкомысленно играя тем,
что было для меня высшей страстью, — и
я бросила
к твоим ногам все, что обычно раздробляют и делят, всю
свою сдавленную и каждый раз наново нетерпеливо про­
бивающуюся душу. Ты был для меня — как объяснить
тебе? каждое сравнение, в отдельности слишком мало —
ты был именно всем, всей моей жизнью. Все существо­
вало лишь постольку, поскольку оно имело отношение
к тебе, все в моем существовании лишь в том случае
приобретало смысл, если было связано с тобой. Ты изме­
нил всю мою жизнь. До тех пор равнодушная и посред­
ственная ученица, я неожиданно .стала первой, я читала
тысячи книг, читала до глубокой ночи, потому что знала,
как ты любишь кн и ги ; к удивлению* матери, я вдруг
начала с невероятным упорством упражняться в игре на
рояле, так как предполагала, что ты любишь музыку.
Я чистила и чинила свои платья, чтобы не попасться
тебе на глаза неряшливо одетой, и предметом моего
непрестанного огорчения была четыреугольная заплатка
на моем старом школьном переднике, перекроенном из
домашнего платья матери. Я боялась, что ты можешь
заметить эту заплатку и станешь меня презирать. По­
этому я, взбегая по лестнице, всегда прижимала к этому
месту сумку с книгами и все боялась, как бы ты все-

таки не заметил этот изъян. Но как это было глупо —
ты никогда, почти никогда больше на меня не смотрел*
И все же я весь день только и делала, что ждала
тебя, подкарауливала тебя. На нашей двери был малень­
кий медный глазок, сквозь круглый вырез которого
можно было видеть твою дверь. Это отверстие — нет,
нет, не смейся, любимый, даже теперь, даже теперь я не
стыжусь тех часов ! — было моим глазом в мир, там,
в ледяной передней, боясь, как бы не рассердить мать,
я просиживала в засаде, с книгой в руке, чуть не целыми
днями, как натянутая и звучавшая при твоем приближе­
нии струна. Я всегда была полна тобой, всегда в напря­
жении и возбуждении ; но тебе было так же трудно заме­
тить Э1 0 , как напряжение пружины часов, которые ты
носишь в кармане и которые терпеливо считают и отме­
ряют во тьме твои дни и сопровождают тебя на твоем
пути неслышными ударами сердца; ведь ты лишь раз за
миллионы отстукиваемых секунд бросаешь на них свой
беглый взгляд. Я знала о тебе все, знала все твои при­
вычки, все твои галстуки, все твои костюмы, я знала
и скоро научилась отличать отдельпых твоих знакомых
и разделяла их на таких, которые мне нравились, и таких,
которые были мне неприятны. С тринадцати до шестна­
дцати лет я каждый час жила тобой. Ах, сколько глупо­
стей я выделывала ! Я целовала ручку дверей, к которой
прикасалась твоя рука, я стащила окурок сигары, который
ты бросил, прежде чем войти к себе, и он был для меня
священным, потому что к нему прикасались твои губы.
Сотни раз, по вечерам, я под каким-нибудь предлогом
выбегала на улицу, чтобы посмотреть, в каких комнатах
горит у тебя свет, и таким образом лучше ощутить твое
невидимое присутствие. А в те недели, когда ты уезжал,—
у меня сердце останавливалось всегда от страха, когда я
192

видела старого Иоганна, идущего вниз с твоим желтым
чемоданом, — в эти
недели моя жизнь замирала и теряла
всякий смысл. Мрачная, скучающая, раздражительная,
ходила я по дому и должна была следить за тем, чтобы
мать по моим заплаканным глазам не отгадала моего
отчаяния.
Я знаю, что все это смешные преувеличения чувств и
детские выходки. Мне следовало бы стыдиться их, но я
их не стыжусь, потому что никогда моя любовь к тебе
не была чище и пламеннее чем во вр мя этих детских
эксцессов. Целыми часами, целыми днями могла бы я
рассказывать тебе, как я тогда жила тобой, почти не
знавшим моего лица, потому что, при встрече с тобой на
лестнице, я, боясь твоего обжигающего взгляда, наклоняла
голову и мчалась мимо, как человек, бросающийся в воду
чтобы спастись от огня. Целыми днями могла бы я рас­
сказывать тебе о тех давно забытых тобой годах, могла бы
восстановить полный календарь твоей жизни; но я не
хочу нагонять на тебя тоску, не хочу мучить тебя. Я
только хочу рассказать тебе о прекраснейшем переживании
моего детства и прошу тебя не смеяться, что оно ^ак
ничтожно, потому что для меня, ребенка, оно означало
необыкновенно много. Эт° было, вероятно, в один из
воскресных дней,— ты был в отъезде, и твой слуга втаски­
вал через открытую дверь квартиры то лько-что выколо ­
ченные им тяжелые ковры. Старику быдо тяжело, и я,
внезапно набравшись храбрости, подошла к нему и спро­
сила, не могу ли я ему помочь? Он удивился, но не стал
возражать и, таким образом, я увидела—могу ли я выска­
зать тебе, какое мной овладело благоговение! — внутрен­
ность твоей квартиры,— твой мир, — письменный стол, за
которым ты привык сидеть, и на нем цветы в голубой
хрустальной вазе. Я увидела твои шкапы, твои картины,
Амок 13 л.
193

ТВОИ КНИГИ. Это был лишь воровской, украдкой брошен­
ный взгляд в твою жизнь, потому что верный Иоганн,
несомненно, не позволил бы мне много разглядывать, но
к этим единственным взглядом впитала в себя всю атмо­
сферу твоего гнезда и запаслась пищей для своих беско­
нечных грез о тебе, наяву и во сне.
Это событие, этот быстрый миг был счастливейшим
в моем детстве. Я хотела рассказать тебе о нем для того,
чтобы ты, не знающий меня, начал , наконец, догадываться,
как человеческая жизнь горела и сгорела для тебя. Об
этом часе я хотела рассказать тебе и еще о другом,
ужаснейшем часе, который, увы, последовал очень скоро
за этим. Как я тебе уже говорила, я ради тебя забыла
обо всем, не слушалась матери и ни на кого не обращала
внимания. Я не заметила, что один пожилой госиоднн,
купец из Инсбрука, отдаленный родственник матери, начал
часто бывать и засиживаться у нас, — мне это было только
приятно, потому что он иногда брал маму с собой в театр,
и я могла оставаться одна, думать о тебе, подстерегать
тебя, а это было моим высшим, моим единственным
счастьем. И вот, однажды, мать с некоторой торжествен­
ностью позвала меня в свою комнату и сказала, что хочет
серьезно поговорить со мной. Я побледнела и почувство­
вала, как у меня внезапно начало биться сердце. Не воз­
никло ли у нее подозрение, не догадалась ли она о чем-
нибудь? Моя первая мысль была о тебе, о тайне, связы­
вавшей меня с миром. Но мать была сама смущена, она
нежно поцеловала меня (чего обыкновенно никогда не
делала) раз и другой, притянула меня к себе на кушетку
и начала, запинаясь и смущаясь, рассказывать, что ее
родственник-вдовец сделал ей предложение и что она,
главным образом ради меня, решила его принять. Еще
горячей забилось у меня сердце — только одна мысль
194

внутри отвечала на эти слова, мысль о тебе. «По мы ведь
останемся здесь?» — с трудом пробормотала я. «Нет, мы
переедем в Инсбрук, там у Фердинанда чудная вилла».
Больше я ничего не слыхала. У меня потемнело в гла­
зах. Потом я узнала, что была в обмороле. Я слышала,
как мать тихонько рассказывала ожидавшему за дверью
отчиму, что я вдруг отшатнулась и, вскинув руками, рух­
нула на пол, как кусок свинца. Не могу тебе описать,
что происходило в ближайшие дни, как я, слабое дитя,
боролась против ее, подавлявшей мспя, воли. Даже в эту
минуту, когда я пишу, у меня при воспоминании об этом
дрожит рука. Я не могла выдать свою настоящую тайну,
поэтому мое сопротивление казалось просто строптивостью,
каким-то злобным упрямством. Никто больше не загова­
ривал со мной, все совершалось за моей спиной. Для
подготовки к переезду пользовались теми часами, когда я
была в школе; возвращаясь домой, я всегда находила то
ту, то иную вещь проданной или увезенной. На моих
глазах разрушалась квартира, а с нею и моя жизнь, и
однажды, вернувшись из школы, я увидела, что были
упаковщики мебели и все унесли. В пустых комнатах
стояли упакованные чемоданы и две складных кровати—*
для матери и для меня: нам предстояло провести здесь
еще одну ночь, последнюю, а утром мы уезжали в Инсбрук.
В этот последний день я с удивительной ясностью
поняла, что не смогу жить вдали от тебя. В тебе одном я
видела свое спасение. Что я тогда думала и могла ли,
вообще, в эти часы отчаяния разумно рассуждать, этого
я никогда не буду знать, но вдруг — мать куда-то ушла—
я вскочила, в платьи, в котором только-что была в школе,,
и пошла к тебе. Нет, я не шла сама, какая-то магнети­
ческая сила тянула меня к твоей двери; я вся дрожала и
с трудом передвигала одеревеневшие ноги. Я сама не пред­
13*
198

ставляла себе, чего я хотела — упасть к твоим ногам,
просить тебя оставить меня у себя, кая служанку, как
рабыню. Боюсь, что ты посмеешься над этим невинным
экстазом пятнадцатилетией девочки; однако, любимый, ты
не стал бы больше смеяться, если бы знал, как я стояла
тогда в холодном проходе, скованпая страхом и все-такп
гонимая вперед какой-то неведомой силой, как я, словно
отрывая дрожащую руку от тела, заставила ее подняться,
и после коротких, но составлявших целую вечность мгно­
вений борьбы нажала пальцем пуговку звонка. Я по сей
день слышу резкий, дребезжащий звон и сменившую его
тишину, когда сердце мое перестало биться и вся кровь
во мне остановилась и прислушивалась, не идешь ли ты.
Но ты не пришел. Не пришел никто. Очевидно, тебя
не было дома, а Иоганн тоже ушел за какими-нибудь
покупками. И вот я побрела, унося в ушах мертвый отзвук
звонка, назад в нашу разоренную, опустошенную квартиру
и в изнеможении бросилась на какой-то тюк. От прой­
денных мною четырех шагов я устала, больше чем если бы
несколько часов ходила по глубокому снегу. Но под этим
утомлением тлела еще неугасшая решимость увидеть тебя,
поговорить с тобой, прежде чем меня увезут. Я клянусь
тебе, к этому не примешивалось никакой чувственной
мысли, я была еще совершенно наивна, именно потому,
что ни о чем больше не думала, как о тебе; я хотела
только увидеть тебя, еще раз увидеть. Всю ночь, всю
Эту долгую, ужасную ночь я прождала тебя, любимый.
Как только мать улеглась в постель и заснула,' я вы­
скользнула в переднюю и стала прислушиваться, не
идешь ли ты домой. Я прождала всю ночь, всю эту
ледяную январскую ночь. Я устала, все тело ныло, и кру­
гом не было даже стула, чтобы присесть. Тогда я легла
прямо на холодный пол, где сильно дуло от двери.

В одном лишь тоненьком пллтьи лежала я па xo.ioty и
даже не покрылась одеялом, я боялась, что, согревшись
усну и не услышу твоих шагов. Мне было больно, руки
у меня дрожали; приходилось каждый раз вставать, так
холодно было в этом ужасном, темном углу. Но я все
ждала, ждала тебя, как свою судьбу.
Наконец, — вероятно было уже около двух или трех
часов, — я услышала как отперли внизу ворота, и затем
на лестнице раздались шаги. В тот же миг я перестала
ощущать холод, меня обдало жаром, тихонько отворила я
дверь, готовая броситься тебе навстречу, упасть к твоим
ногам... Ах, я не знаю, чего бы я, глупое дитя, ни на­
делала тогда. Ш аги приблизились, огонек свечи зако­
лыхался по стенам. Дрожа, держалась я за рукоятку двери.
Ты это, или кто-нибудь другой?
Да, это был ты, любимый, но ты был не один. Я
услышала заглушенный смех, шуршанье шелкового платья
и твой тихий голос — ты шел к себе с какой-то дамой...
Как я могла пережить эту ночь, я не знаю. На сле­
дующее утро, в восемь часов, меня увезли в Инсбрук; у
меня не было сил сопротивляться.
Мой ребенок вчера ночью умер — теперь я буду опять
одна, если мне действительно суждено жить еще. Завтра
придут чужие, одетые в черное, бесцеремонные люди, при­
несут с собой гроб, положат в него моего ребенка, мое
бедное, мое единственное дитя. Может быть, придут и
друзья и принесут венки, но что значат цветы возле гроба?
Люди станут утешать меня и говорить мне какие-то слова,
слова, слова; но чем люди могут помочь мне? Я знаю,
что все равно останусь опять одна. А ведь нет ничего
197

более ужасного чем одиночество среди людей. Я узнала
это тогда, в те бесконечные два года, проведенные
в Инсбруке, от моего шестнадцатого до восемнадцатого года,
когда я, словно пленница, словно отверженная, жила среди
своей семьи. Отчим, человек очень спокойный, скупой
на слова, прекрасно относился ко мне; мать, словно загла­
живая какую-то неосознанную вину предо мной, шла на­
встречу всем моим желаниям; я была окружена молодым
людьми, но я отталкивала их всех с каким-то страстным
упорством. Я не хотела быть счастливой, не хотела быть
довольной — вдали от тебя. Я сама зарывала себя в ка­
кой-то мрачный мир самоистязания и одиночества. Новых
платьев, которые мне покупали, я не надевала; я отказы­
валась ходить на концерты и в театр или принимать уча­
стие в веселых поездках за город. Я почти не выходила
на улицу — поверишь ли ты, любимый, что я едва ли
знала десяток улиц в этом маленьком городке, где про­
жила целых два года? Я предавалась печали и хотела
быть печальной, я опьяняла себя лишениями, но моим
главным страданием было то, что я не видела тебя. И,
кроме того, я не хотела, чтобы меня отвлекали от моей
страсти, хотела жить только тобой. Я сидела дома одна,
целыми днями только думала о тебе, снова и снова пере­
рывая в памяти тысячи маленьких воспоминаний о тебе,
каждую встречу, каждое ожидание, — я, как в театре,
разыгрывала в своем воображении все эти мелкие эпи­
зоды. И, оттого что я несчетное число раз повторяла
каждую секунду минувшего времени, все мое детство
с такой яркостью запечатлелось в моей памяти, и каждый
миг тех минувших лет я чувствую так ясно и горячо,
как если бы он еще вчера жил в моей крови.
Только тобой жила я в это время. Я покупала все
твои книги; когда твое имя упоминалось в газете, это
198

был для меня праздник. Поверишь ли ты, что я знаю
наизусть каждую строчку твоих книг, — т ак часто я их
читала. Если бы ночью разбудили меня и прочли мне
какую-нибудь наугад вырванную строку, я могла бы еще
теперь, через тринадцать лет, продолжить ее с того же
места; каждое твое слово было для меня, как евангелие,
как молитва. Весь мир существовал только в его отноше­
нии к тебе; я читала в венских газетах о концертах,
о премьерах с одной лишь мыслью, какие из них могут
интересовать тебя, а когда наступал вечер, я издали
сопровождала тебя: вот ты входишь в зал, вот садишься
на свое место. Тысячи раз представляла я себе это,
потому что один единственный раз видела тебя в кон­
церте.
Но к чему рассказывать обо всем этом, об исступлен­
ном, трагически безнадежном экстазе одинокого ребенка,
зачем рассказывать эти вещи тому, кто не подозревает,
кто ничего не знает о них? Но действительно ли я была
тогда еще ребенком? Мне исполнилось семнадцать, восем­
надцать лет, — н а
меня начали оглядываться на улице
молодые люди, но это только раздражало меня. Любовь,
или только игра любовью, в помыслах о ком-нибудь дру­
гом, кроме тебя, была мне чужда и невыносима, и даже
самое искушение я сочла бы за измену тебе. Моя страсть
к тебе была неизменна, но с развитием моего тела, с про­
буждением моих чувств, она стала более пылкой, более
плотской и женственной. И то, чего не могло подозревать
дитя, которое, повинуясь бессознательному влечению,
позвонило у твоей двери, стало теперь моей единственной
мыслью: подарить себя тебе, отдаться тебе.
Окружающие считали меня робкой, называли тихоней,
оттого что я, стиснув зубы, хранила свою тайну. Но во
мне росла железная воля. Все мои мысли и стремления
199

были направлены к одному: назад в Вену, назад к тебе.
И я поставила на своем, каким бессмысленным и непо­
нятным ни казалось всем мое поведение. Отчим был
состоятельный человек и смотрел на меня, как на свое
дитя. Но я с ожесточением' настаивала на том, что хочу
сама зарабатывать себе на жизнь, и, наконец, добилась
того, что поехала в Вену и поступила на службу к одному
родственнику в магазин дамских вещей.
Нужно ли говорить тебе, куда лежал мой первый путь,
когда в туманный осенпий вечер — наконец! наконец!—
я прибыла в Вену? Я оставила чемодан на вокзале, вско­
чила в трамвай—мне казалось, что он так ползет! каждая
остановка выводила меня из себя—и подъехала к нашему
старому дому. В твоих окнах был свет, сердце пело у меня
в груди. Лишь теперь стал для меня живым город, встре­
тивший меня так холодно и оглушивший бессмысленным
Шумом, лишь теперь жила я сама, чувствуя твою близость,
тебя, мой вечный сон. Я ведь не понимала, что за
горами, за долами и реками я была так же чужда твоему
сознанию, как теперь, когда только тонкое освещенное
стекло в твоем окне отделяло тебя от моего восторжен­
ного взора. Я все стояла и смотрела вверх; там был
свет, был дом, был ты, был весь мой мир. Два года меч­
тала я об этом часе, и вот он был мне дарован. Я про­
стояла под твоими окнами весь долгий, мягкий, мгли­
стый вечер, пока не погас свет. Тогда лишь отправилась
я домой.
Каждый вечер простаивала я так перед твоим домом
До шести я была занята в магазине, занята тяжелой,
изнурительной работой; но мне была приятна эта суета,
так как она отвле кала меня от моих мучительных мыслей.
И как только железные шторы с грохотом опускались
за мной, я устремлялась к своей любимой цели. Увидеть
200

тебя, встретиться с тобой было моим единственным жела­
нием, еще хоть раз, издали, охватить взглядом твое
лицо. Прошло около недели, и, наконец, я встретила тебя,
встретила в тот миг, когда как раз этого не* ожидала«
Я только успела взглянуть вверх на твои окна как ты
перешел через улицу. И вдруг я стала опять тринадцати­
летним ребенком и почувствовала, как кровь хлынула
к моим щекам. Невольно, против своего внутреннего стре­
мления, против томительного желания ощутить твой
взгляд, я склонила голову и стрелой промчалась мимо тебя.
Потом я стыдилась этого школьнического трусливого бег­
ства, потому что моя воля была ведь для меня теперь
ясна: я хотела встретиться с тобой, я искала тебя,
я хотела, чтобы ты узнал меня, после всех этих прожитых
в томительных сумерках лет, хотела, чтобы ты заметил
меня, полюбил меня.
Но ты долго не замечал меня, хотя я каждый вечер,
не обращая внимания на мятель и острый, режущий вен­
ский ветер, простаивала в твоей улице. Часто я по целым
часам ждала напрасно, часто ты выходил, наконец, из
дома в сопровождении знакомых, и два раза я видела тебя
с женщинами. В эти мгновения я чувствовала, что стала
взрослой, угадывала какую-то новизну, измененность в
моем чувстве к тебе—по той внезапной боли в сердце,
которая разрывала мне душу при виде чужой женщины,
с такой уверенностью идущей рука об руку с тобой. Я не
была поражена: о твоих вечных посетительницах я знала
вед., с малых лет, но теперь это причиняло мне прямо
физическую боль, что -то напрягалось во мне, восставая
против этой, очевидной, тесной интимности с другой.
Один день, — детски гордая, какой я была и, может быть,
осталась до сих пор, — я не была у твоего дома; но каким
ужасно пустым показался мне этот вечер упорства и во>-
201

лущения! На следующий вечер я опять смиренно стояла
перед твоим домом, стояла и ждала, как я простояла весь
свой век перед твоей закрытой жизнью.
И, наконец, настал вечер, когда ты заметил меня. Я
уже издали увидела тебя и напрягла всю свою волю, что ­
бы не уклониться от встречи с тобой. Случай хотел,
чтобы улица была загорожена какой-то телегой, и тебе
пришлось пройти вплотную мимо меня. Ты рассеянно
взглянул на меня, но, в тот же миг как только ты почув­
ствовал пристальность моего взгляда, в твоих глазах по­
явилось уже знакомое мне выражение — о, как страшно
мне было вспомнить об этом! — тот посвященный женщи­
нам взгляд, нежный, окутывающий и, в то же время, раз­
девающий, тот взгляд, который меня, ребенка, превратил
в горящую любовью женщину. Секунду, другую этот
взгляд приковывал мой, я не в силах была оторваться,
а ты уже прошел мимо. У меня билось сердце; невольно,
замедлив шаг и уступая непреодолимому любопытству, я
оглянулась и увидела, что ты остановился и смотришь
мне вслед. И по тому любопытству и интересу, с кото­
рым ты меня разглядывал, я сразу догадалась, что ты
меня не узнал.
Ты не узнал меня ни тогда, ни потом; никогда ты не
узнал меня. Как передать тебе, любимый, все разочаро­
вание той минуты; тогда, ведь, в первый раз я испытала
свою судьбу — быть неузнанной тобой. Как изобразить
тебе мое разочарование! Подумай, за два года жизни
в Инсбруке, когда я каждый миг думала о тебе и только
и делала, что рисовала себе картину нашей будущей встречи
в Вене, я, смотря по настроению, перебирала самые
печальные возможности наряду с самыми упоительными.
Все было пережито в воображении; в самые мрачные
минуты я представляла себе, что ты оттолкнешь меня,
202

отвернешься от меня, потому что найдешь меня ничтож­
ной, некрасивой, навязчивой. В своих страстных видениях
я вкусила все виды твоей неблагосклонности, твоей холод­
ности, твоего равнодушия; но даже в самые безнадежные
мгновения, в минуты, когда я особенно остро сознавала
себя недостойной твоей любви, пе думала я об этом, самом
ужасном: что ты, вообще, совершенно не заметишь моего
существования. Теперь-то я понимаю, — о, ты научил
меня понимать! — что лицо девушки, женщ гны должно
казаться мужчине чем-то крайне изменчивым, потому что
оно, большей частью, представляет собой лишь отраже­
н и е — то страсти, то детской наивпостп, то утомления и
расплывается так же легко, как изображение в зеркале.
Мужчине легче забыть лицо женщины, чем наоборот,
потому что возраст меняет на женском лице игру света
и тени, потому что одежда создает для него каждый раз
иную рамку. Отвергнутые женщины — самые умудренные.
Но я, тогда еще молоденькая девушка, не могла так легко
попять твою забывчивость, тем более, что в результате
моих непрестанных мыслей о тебе, во мне зародилась
какая-то уверенность, что и ты часто вспоминаешь обо
мне и ждешь меня; как могла бы я жить, сознавая, что
я для тебя ничто, что даже мимолетное воспоминание обо
мне никогда не касается твоей души! И это пробуждение
под твоим взглядом, показавшим мне, что ни одна струнка
в тебе не помнит меня, что ни одна нить воспоминания
не протянута от твоей жизни к моей, — было первым
падением в действительность, первым предчувствием моей
судьбы.
Ты не узнал меня тогда. И когда, через два дня, твой
взгляд с известной интимностью охватил меня при новой
встрече, ты опять не узнал во мне ту, которая любила
тебя и которую ты разбудил, а только хорошенькую восем-
203

надцатилетнюто девушку, встреченную на том же месте
два дня назад. Ты посмотрел на меня удивленно и друже­
любно, и легкая улыбка играла на твоих губах. Ты опять
прошел мимо меня и, как в тот раз, тотчас замедлил шаг, —
я дрожала, » ликовала, я молилась, чтобы ты заговорил
со мной. Я чувствовала, что в первый раз я для тебя
живое существо. Я тоже пошла тише и не уклонилась от
встречи. И вдруг я почувствовала, что ты идешь за мной:
не оборачиваясь, я уже знала, что услышу твой любимый
голос, в первый раз обращенный ко мне. Ожидание сковы­
вало меня, и я боялась, что мне придется остановиться,
с такой силой билось во мне сердце, — но в этот миг ты
подошел ко мне. Ты заговорил со мной с твоей обычной
веселостью, словно мы были старые друзья — ах, ты ведь
нирего не подозревал, ты никогда не подозревал о моей
жизни! — с такой очаровательной непринужденностью заго­
ворил ты со мной, что я была даже способна отвечать.
Мы прошли вдвоем всю улицу. Потом ты спросил меня,
не поужинаем ли мы вместе,— я сказала «да». В чем я
посмела бы отказать тебе?
Мы поужинали вдвоем в небольшом ресторане —
помнишь ли ты, где это было? О, нет, ты, наверное, не
можешь отличить этот вечер от других таких же, ибо кем
я была для тебя? Одной из сотни, случайным приключе­
нием, звеном в бесконечной цепи. Да и что могло на­
помнить тебе обо мпе? Я мало говорила, потому что для
меня составляло невероятное счастье быть возле тебя,
слушать твои слова. Ни вопросом, ни глупым словом не
хотела я растратить эти мгновения. Я всегда с благо­
дарностью вспоминаю, с какой полнотой ты осуществил
мои благоговейные ожидания, как деликатен ты был, с
каким тактом себя держал: без всякой навязчивости, без
всяких вкрадчивых нежностей и, с первой же минуты;
т

с такой уверенной, дружеской n r -чмностью, что ею ты
победил бы пеня, если бы я уже давно всей своей волей,
всем моим существом не была твоей. Ах, ты ведь не
знаешь, какую великую мечту ты для меня осуществил,
не обманув моего пятилетнего ожидания.
Было поздно, и мы встали. У выхода из ресторана
ты спросил меня, спешу ли я или располагаю еще вре­
менем. Как могла бы я скрыть от тебя мою готовность
птти за тобой! Я сказала, что у меня еще есть время.
Тогда ты, с легкой заминкой в голосе, спросил меня, не
зайду ли я к тебе поболтать. «С удовольствием», — пови ­
нуясь непосредственному чувству, сказала я и тут же
заметила, что поспешность моего ответа не то неприятно,
пе то радостно, но явно поразила тебя. Теперь я понимаю
твое удивление: я знаю, что у женщин принято отрицать
эту готовность отдаться даже тогда, когда они горят
желанием, принято разыгрывать испуг или возмущение,
которые должны быть успокоены настойчивыми просьбами,
ложью, клятвами и обещаниями. Я знаю, что, может
быть, только те, для кого любовь—'Профессия, проститутки,
ответили бы немедленным согласием на подобное при­
глашение, или же так могла поступить совершенно на­
ивная молодая девушка. Во мне же это была лишь—как
мог ты об этом подозревать?—обратившаяся в слова воля,
неудержимое стремление тысячи отдельных дней. Как бы
то ни было, ты был удивлен, я начала интересовать тебя.
Я чувствовала, что ты во время ходьбы незаметно и
удивленно всматриваешься в меня. Твое чувство, это живу­
щее во всех людях магически верное чувство, сразу под­
сказало тебе, что какая-то тайна, что -то необычное скрыто
в этой миловидной, податливой девушке. В тббе проснулось
любопытство, и по твоим осторожным, выпытывающим
вопросам я заметила, что ты стараешься отгадать эту
305

Загадку. Но я уклонилась от прямых ответов: я предпочи­
тала показаться тебе глупой чем выдать свою тайну.
Мы поднялись к тебе. Прости, любимый, если я тебе
скажу, что ты не можешь попять, чем был для меня
подъем по этой лестнице, какое я испытывала опьянение,
смущение, какое безумное, почти смертельное счастье.
Мне и теперь трудно без слез вспоминать об этом, а ведь
у меня больше нет слез. Но ты должей понять, что каждый
предмет там был как бы пропитан моей страстью и был
для меня символом моего детства, моей тоски, — ворота,
перед которыми я тысячу раз ждала тебя, лестница, где я
прислушивалась к твоим шагам и где впервые увидела тебя,
глазок, отделявший меня от мира моих стремлений, коврик
перед твоей дверью, где я однажды стояла на коленях, звук
ключа в замке, заставлявший меня всегда вздрагивать. Все
детство, вся моя страсть сосредоточивались на этом неболь­
шом пространстве; тут была вся моя жизнь, а теперь на
меня словно обрушилась буря: все, все исполнилось, я я
шла с тобой — я с тобой! — по твоему, по нашему дому.
Подумай,— это звучит банально, но я це умею иначе ска­
з а т ь , — перед твоей дверью была действительность, тупая,
бесконечная повседневность, а за пей начиналось сказочное
царство ребенка, царство Аладпна; подумай, что я тысячу
раз горящими глазами смотрела на эту дверь, которую я
теперь прошла, опьяненная, и ты догадаешься о том —
только догадаешься, но никогда не поймешь вполне, мой
люГямый!—что значил в моей жизни этот стремительный
миг.
Я оставалась у тебя всю ночь. Ты и не подозревал, что
до тебя ни один мужчина не прикоснулся ко мне н не видел
моего тела. Да и как ты мог подозревать об этом, люби­
мый, если я не оказала тебе никакого сопротивления и
подавила в себе чувство стыда, лишь бы ты не мог отга­
206

дать* тайну моей любви к тебе, которая, наверное, испу­
гала бы тебя, новому что ты ведь любишь только все
легкое, невесомое, мимолетное и боишься вмешаться в чью”
нибудь судьбу. Ты расточаешь себя, отдаешь себя миру
и не хочешь жертв. Если я теперь говорю тебе, люби­
мый, что я отдалась тебе, невинная, то умоляю тебя: не
пойми этого в неправильном смысле! Я ведь не обвиняю
тебя, ты не заманивал меня, не лгал, не соблазнял—я, я
сама пришла к тебе, бросилась тебе на грудь, бросилась
навстречу своей судьбе. Никогда, никогда не стану я об­
винять тебя, нет, я всегда буду' благодарна тебе, потому
что, как богата, как озарена радостью, как напоена бла-
жепством была для меля эта ночь! Когда я в темноте
открывала глаза и чувствовала тебя рядом с собой, я уди­
влялась, что не звезды у меня над головой, что я не на
небе—нет, я никогда ни о чем не жалела, любимый: этот
час искупил все. И я помню, когда ты спал и я слышала
твое дыхание, чувствовала твое тело и свою близость к тебе*
я плакала в темноте от счастья.
Утром я заторопилась уходить. Мне нужно было по­
пасть в магазин, и я хотела уйти раньше чем придет слуга—
он не должен был меня видеть. Когда я, одетая, стояла
перед тобой, ты рхватил меня рукой и долго смотрел на
меня. Было ли это воспоминание, темное и отдаленное,
шевельнувшееся в тебе, или просто я показалась тебе кра­
сивой и дышащей счастьем? Потом ты поцеловал меня
в губы. Я тихонько отстранила тебя и хотела уйти. Ты
спросил меня: «Не возьмешь ли ты с собой немного цве­
тов?». Я сказала: «Да». Ты вынул четыре белых розы из
голубой хрустальной вазы на письменном столе (о, я звала
эту вазу еще с того времени, когда ребенком забралась
в твою квартиру). Ты дал мне эти розы, и я целыми днями
целовала их.

Мы условились еще раз встретиться. Я пришла, и бпять
все было чудесно. Еще одну, третью ночь подарил ты мне.
Потом ты сказал, что тебе нужно уехать — о, как ненави.
дела я с самого детства эти путешествия! — и ты обещал
мне сейчас же известить меня, когда вернешься домой. Я
дала тебе адрес — до востребования; своего имени я не
хотела тебе назвать. Я оберегала свою тайну. Ты опять
на прощанье дал мне две розы, — на прощанье!
Каждый день, два месяца подряд, я справляюсь. . . но
нет, к чему изображать тебе эти адские муки ожидания и
отчаяния? Я не виню тёбя, я люблю тебя таким, каков
ты есть, горячего и забывчивого, увлекающегося и невер­
ного, я люблю тебя таким, только таким, каким ты был
всегда и каким остался и теперь.
Ты давно уже вернулся, я видела это по твоим осве­
щенным окнам, но тм мне не писал. У меня нет ни строчки
от тебя в эти последние часы, ни строчки от тебя, кому
я отдала всю свою жизнь. Я ждала, я все ждала. Но ты
не позвал меня, ни строчки не написал мне... ни
строчки...
Мой ребенок вчера умер — это был и твой ребенок. Это
был н твой ребенок, любимый, — дитя одной из тех трех
ночей; я клянусь тебе в этом, и ты знаешь , что в присут­
ствии смерти не лгут. Это было наше дитя, я клянусь
тебе, потому что ни один мужчина не прикоснулся ко мне
с того часа, когда я отдалась тебе, до другого часа, когда
мое дитя извлекли из моего тела. Мое тело было священно
для меня благодаря твоему прикосновению. Как могла бы
я делить себя между тобой, который был для меня всем,
и другими, лишь мимоходом прикасавшимися к моей жизни?
Это было наше дитя, любимый, дитя моей глубокой любви
208

и твоей беззаботной, расточительной, почти бессозяатель^
ной ласки, наше дитя, наш сын, наше единственное дитя.
Но ты спросишь меня—быть может, испуганно, быть мо­
жет, только удивленно — ты спросишь меня, любимый,
почему я все эти годы молчала об этом ребенке и говорю
о нем только сегодня, когда он спит во мраке, уснув
навек, и лежит, готовый уйти, чтобы никогда, никогда не
возвращаться. Но как я могла сказать тебе? Ты никогда
не поверил бы мне, незнакомой женщине, покорной по­
друге трех ночей, без сопротивления и даже с ответным
желанием отдавшейся тебе, ты никогда не поверил бы
мне, безымянной, случайной знакомой, что я осталась тебе
верна, тебе, неверному, и лишь с недоверием признал бы
ты этого ребенка своим! Никогда, и даже в том случае,
если бы слова мои показались тебе правдоподобными, не
мог бы ты освободиться от тайного подозрения, что я
пытаюсь подсунуть тебе, состоятельному человеку, чужого
ребенка. Ты относился бы ко мне с подозрением, я между
нами осталась бы тень, беглая, робкая тень недоверия
между тобой и мной. Этого я не хотела. И потом, я ведь
знаю тебя; я знаю тебя так, как ты сам едва ли знаешь себя,
и я знаю, что тебе, любящему только беззаботное, легкое,
любящему в любви только игру, было бы неприятно вдруг
оказаться отцом, вдруг оказаться ответственным за чью-то
судьбу. Ты, привыкший к полнейшей свободе, почувство­
вал бы себя связанным со мной. Ты,— я знаю, что это
было бы независимо от твоей воли,— возненавидел бы меня
за свою связанность. Может быть, на час, может быть,
всего на несколько минут, я была бы тебе в тягость,
была бы тебе ненавистна, я же в своей гордости мечтала
о том, чтобы ты никогда в жизни не имел от меня забот.
Я предпочитала взять [все на себя, чем стать для тебя
обузой, и хотела быть единственной среди любивших теб^
▲мок U д.
209

женщин, о кон ты всегда думал бы с любовью и благодар­
ностью. Но, увы, ты никогда обо мне не думал, ты забыл
меня.
Я не виню тебя, любимый ! Нет, я не виню тебя. Прости
мне, если иногда капля горечи просачивается в мои строки—
мое дитя, наше дитя, лежит ведь мертвое возле меня под
мигающими свечами; я грозила кулаками богу и называла
его убийцей, у меня все спуталось на душе. Прости мне
жалобу, прости ее мне! Я ведь знаю, ты добр и отзывчив
по природе, ты помогаешь всякому, помогаешь совершенно
незнакомым людям, если они ^обращаются к тебе. Но твоя
доброта так своеобразна, она открыта для всякого, и всякий
может черпать из нее столько, сколько могут захватить его
руки; твоя доброта велика, безгранична, но она— ты мне
прости—она ленива, она ждет напоминания, просьбы. Ты
помогаешь, когда тебя зовут, когда тебя просят, помогаешь,
из стыда, из слабости, но не из радостной готовности
помочь. Ты, — позволь тебе это открыто сказать,— человека
в нужде и горе любишь, не больше чем баловня счастья,
каков ты сам. А людей, подобных тебе, даже самых добрых
среди них, тяжело просить. Раз, когда я еще была ребен­
ком, я видела через наш «глазок», как ты подал что-то
позвонившему у твоей двери нищему. Ты дал ему, прежде
чем он успел попросить, и дал, много, но ты сделал это
как-то испуганно и поспешно, с явным желанием, чтобы
он поскорее ушел; и казалось, что ты боишься смотреть
ему в глаза. Я никогда не забуду твою неспокойную, роб­
кую, избегающую благодарности манеру оказывать помощь.
Поэтому-то я никогда и не обращалась к тебе. Конечно,
я знаю, что ты помог бы мне тогда, и не имея уверен­
ности, что это твой ребенок. Ты утешал бы меня, дал бы
мне денег, много денег, но все это с тайным нетерпением
поскорее сбросить с себя эту неприятность: я даже думаю,
210

что ты стал бы уговаривать меня заблаговременно преду­
предить появление ребенка. А этого я боялась больше
всего — потому что, чего бы я ни сделала, если бы ты
этого пожелал, как могла бы я в чем-либо отказать тебе!
Но это дитя было для меня всем; оно ведь было от тебя,
по втор ено тебя, но не ты, счастливый, беззаботный, кото­
рого я не могла удержать, а ты, данный мне— так я ду­
мала—навсегда, связанный с моим телом, связанный g моей
жизнью. Теперь я, наконец, поймала тебя, я могла ощу­
щать в моих жилах тебя, рост твоей жизни, могла кор­
мить, поить, ласкать, целовать тебя, когда жаждой ласки
горела душа. Вот почему, любимый, была я так счастлива,
когда знала, что буду иметь от тебя ребенка. Вот почему
я скрыла от тебя, — теперь ты, все равно, не мог убе­
жать от меня.
Правда, любимый, я пережила не только месяцы сча­
стья, предчувствованные моей душой; настали для меня
месяцы, полные ужаса и муки и отвращения перед люд­
ской низостью. Мне пришлось не легко. В магазин я
в последние месяцы ходить не могла, так как родственники
заметили бы мое положение и сообщили бы об этом домой.
Просить денег у матери я не хотела и жила тем, что продала
кое-какие принадлежащие мне вещицы. За неделю до родов
прачка украла у меня из шкапа последние несколько крон,
и мне пришлось лечь в родильный приют. Там, куда при­
ходят в своей беде самые бедные, отверженные и заби­
тые, среди подонков нищеты, там родилось твое дитя.
В приюте было ужасно, все казалось бесконечно чужим,
и мы, одиноко лежавшие там, были друг другу чужие
и ненавидели друг друга. Только общее несчастье, общая
мука столкнули нас вместе в этой душной, пропитан­
ной хлороформом и кровью, полной криков и стонов
палате.
U*
211

Все унижения, какие приходится претерпевать неиму­
щим, стыд, нравственный и физический, испытала я там
в обществе проституток и больных; как страдала я от ци­
низма молодых врачей, которые с насмешливой улыбкой
приподнимали с беззащитных женщин одеяла, с фальшиво
ученым видом давали волю своим рукам; сколько натерпе­
лась от алчности сиделок! О, там человеческую стыдливость
распинают взглядами и бичуют словами. Табличка с твоим
именем, вот все, что остается там от тебя, а то , что лежит
в кровати, просто кусок содрогающегося мяса, предмет для
показа и изучения — ах, женщины, у себя дома дарящие
ребенка взволнованному ожиданием супругу, они не знают,
что значит рожать одинокой, беззащитной, чуть ли не на
экспериментальном столе ! И даже теперь, когда мне встре­
чается в книге слово «ад», я невольно думаю о битком
набитой, смрадной палате, где стоны и грубый смех пере­
межаются с кровавыми воплями, об этой клоаке
позора.
Прости, прости мне, что об этом я говорю. Я говорю
об этом в первый раз и никогда, никогда больше не
буду. Я молчала об этом одиннадцать лет и скоро умолкну
навсегда; но один раз я должна была выплакаться, один
раз высказать, какой дорогой ценой досталось мне это
дитя, составлявшее для меня счастье жизни и теперь без­
дыханное. Я давно уже забыла эти часы, забыла нх в
улыбке ребенка, в его смехе, в своей радости; но теперь,
когда он умер, мука вновь оживает, и я должна выплакать
ее, должна облегчить свою душу в этот единственный
раз. Но я обвиняю не тебя, а только бога, только бога,
лишившего это страдание всякого смысла. Клянусь тебе,
я не тебя обвиняю, и я никогда в гневе не восставала
против тебя. Даже в тот час, когда тело мое корчилось в
муках, когда тело мое сгорало от стыда под любопытными
211

взглядами студентов, даже в мгновения, когда боль раз- ,
рывала мне душу, я не винила тебя перед богом; никогда
не жалела я о тех ночах, никогда не проклинала свою
любовь к тебе; я всегда любила тебя, всегда благословляла
тот час, когда я встретила тебя. И если бы повторились
те адские часы и я знала бы наперед, что меня ожидает,
я пошла бы на это еще, раз, любимый мой, еще раз, и
тысячу раз!
Наш ребенок вчера умер — ты никогда его не знал.
Никогда, даже в мгновенной, случайной встрече твой взор
не коснулся этого маленького, цветущего создания, твоего
создания. Я долго скрывалась от тебя, с того момента как
у меня был ребенок : моя тоска по тебе стала менее мучи­
тельной, я даже думаю, что я любила тебя уже менее
страстно, по крайней мере, я теперь не так страдала от
своей любви. Я не хотела делить себя между тобой и им;
и я отдала себя не тебе, баловню счастья, жившему в сто­
роне от моей жизни, а ребенку, которому я была нужна,
которого я могла кормить, целовать и держать в своих
объятиях. Я была как будто спасена от своего томления
по тебе, от своего рока, спасена этим другим «тобой»,
принадлежавшим, по справедливости, мне; лишь изредка,
очень редко, мое чувство смиренно влекло меня к твоему
дому. Только одно я делала — посылала тебе каждый год
ко дню твоего рождения ^несколько белых роз, точно
таких же, какие ты подарил мне тогда, после первой ночи
нашей любви. Спросил ли ты себя хоть раз за эти десять,
за эти одиннадцать лет, кто их тебе посылает? Не вспом­
нил ли ты случайно о той, которой ты однажды подарил
такие розы? Я не знаю и никогда не узнаю твоего
ответа. Я довольствовалась тем, что протягивала их тебе

из мрака, раз в году позволяя расцвести воспоминанию
о том часе.
Ты никогда не узнал нашего бедного ребенка, — сего ­
дня я упрекаю себя, что скрыла его от тебя, потому что
ты любил бы его. Ты не знал нашего бедного мальчика,
ты никогда не видел, как он улыбался и, поднимая свои
темные, вдумчивые глаза — твои глаза! — озарял их лучи­
стым, радостным светом меня и весь мир. Ах, он был
такой веселый, такой милый. В нем по-детски повторилась
вся легкая живость твоего существа, твоя быстрая, пылкая
фантазия. Он мог часами с увлечением играть разными
вещами, как ты играешь жизнью, а потом подолгу проси­
живал, серьезно подняв брови, над своими книжками. Он
все больше становился тобой. В нем начала уже явственно
проявляться свойственная тебе двойственность серьезности
и легкомыслия, и чем более он становился похож на тебя,
тем больше я любила его. Он хорошо учился, болтал по-
французски, как сорока, его тетрадки были самые опрят­
ные во всем классе, и как он был притом хорош, в своем
черном бархатном костюме или в белой матросской кур­
точке! Он был всегда самым элегантным, где бы он ни
показывался; когда я гуляла с ним по берегу в Градо,
женщины останавливались и гладили его длинные бело­
курые' волосы; когда он на Земмеринге катался на санях,
люди в удивлении оглядывались на него. Он был такой
миловидный, такой нежный и ласковый. Когда он в минув­
шем году поступил в интернат Терезианума, он носил
свою форму и маленькую шпагу, как паж восемнадцатого
века — теперь на нем, бедном, только рубашечка, и он
лежит с бледными губами и сложенными на груди руками.
Но ты, может быть, спросишь меня, как я могла вос­
питывать дитя в такой роскоши, как сумела я доставить
ему эту светлую, радостную жизнь высшего класса. Люби­
214

мый мой, я говорю с тобой из мрака; я не стыжусь, я
скажу тебе, но только не пугайся, любимый, — я прода­
вала себя. Я не стала тем, что называют уличной феей,
проституткой, но я продавала себя. У меня были богатые
друзья, богатые любовники. Сначала я искала их, потом —
они меня, потому что я была — заметил ли ты это когда-
нибудь? — очень хороцш собой. Все, кому я ни отдавалась,
влюблялись в меня, были благодарны мне, привязывались
ко мне, все любили меня — только ты не полюбил меня,
только ты, мой любимый!
Презираешь ли ты меня теперь, после этого призна­
ния? Нет, я знаю, ты не презираешь меня; я знаю, ты
понимаешь все, поймешь и то, что я поступала так ради
тебя, ради твоего второго «я», ради твоего ребенка.
Однажды, в палате родильного приюта я прикоснулась
к ужасам нищеты, я знала, что бедного всегда попирают,
унижают, он всегда является жертвой, и я ни за что на
свете не хотела, чтобы твое дитя, твое светлое, чудное
дитя выросло на дне, среди голытьбы, среди дикости и
пошлости улицы, в ядовитом воздухе задворков. Его
нежные уста не должны были знать языка сточной
канавы, его белое тельце не должно было носить жесткого,
заскорузлого белья бедноты— у твоего ребенка должно
было быть все, роскошь и всевозможный комфорт, он
должен был подняться До тебя, до твоей жизненной сферы.
Поэтому, только поэтому, любимый, продавала я себя.
Это не составляло для меня жертвы, так как то, что
обычно называют честью и позором, не имело для, меня
значения; ты не любил меня, ты, единственный, кому,
должно было принадлежать мое тело, и мне было без­
различно, что еще будет с ним. Ласки мужчин и даже их
сильная страсть не затрагивали моей души, хотя я очень
уважала многих из них, и меня, при воспоминании о
215

собственной судьбе, искренне трогала их остававшаяся без
ответа любовь. Все те, кого я знала , были добры ко мне,
все баловали меня, все уважали меня. В особенности
один пожилой вдовец, граф, любил меня, прямо как дочь,
и без конца обивал пороги канцелярий, чтобы добиться
приема твоего ребенка, твоего безродного ребенка в Те-
резианум. Три раза, четыре раза просил он моей руки —
я могла быть теперь графиней, владелицей сказочного
зарка в Тироле, могла отбросить все заботы, так как
ребенок имел бы нежного, боготворившего его отца, а я—*
спокойного, благородного, доброго мужа. Я не согласи­
лась, несмотря на все его настояния, несмотря на то, что
причиняла ему боль своим отказом. Возможно, что это
была глупость, потому что я жила бы теперь где-нибудь
в тиши и мое ненаглядное дитя было бы со мной, — но
почему бы мне не признаться тебе? — я не хотела связы ­
вать себя, хотела в любой час быть свободной для тебя.
Где-то, в сокровенной глубине души, все еще таилась моя
старая детская мечта, что ты еще позовешь меня, хотя бы
только на час. И ради этого одного возможного часа,
я оттолкнула от себя все, — лишь бы быть свободной и
пойти по первому твоему зову. Чем была вся моя жизнь
с момента пробуждения сознания, как не ожиданием,
ожиданием твоей воли!
И этот час, действительно, настал. Но ты не знаешь
его, не подозреваешь о нем, мой любимый! Ты не узнал
меня и в этот раз — никогда, никогда, никогда ты не
узнавал меня! Я ведь и раньше часто встречала тебя
в театре, на концертах, в Пратере, на улице — каждый
раз у меня замирало сердце, но ты не смотрел на меня,
я ведь внешне сильно изменилась, из робкого подростка
превратилась в женщину; говорили, что я хороша; я всегда
была богато одета и окружена поклонниками. Как мог ты
216

эаподозреть во мне робкую девушку, которую ты видел
в полумраке твоей спальни!
Иногда с тобой раскланивался кто-нибудь из сопро­
вождавших меня мужчин. Ты отвечал и бросал взгляд на
меня, но этот взгляд был простой вежливостью, знаком
минутного интереса; это был незнающий, чуждый, бес­
конечно чуждый взгляд. Я помню случай, когда это неузна-
вание, к которому я уже почти привыкла, доставило мне
жгучую боль. Я была в опере и сидела в ложе со своим
знакомым, а ты в соседней ложе. Во время увертюры свет
погас, и я больше не могла видеть твоего лица, но я
слышала рядом с собой твое дыхание, как тогда, в ту
ночь, а на бархатном барьере, разделявшем наши ложи,
покоилась твоя рука, твоя тонкая, нежная рука. И мной
овладело неодолимое желание нагнуться и смиренно
поцеловать эту руку, когда-то ласкавшую меня. Вокруг
колыхалось море возбуждающих звуков, и желание во мне
неудержимо росло; я должна была делать над собой
судорожные усилия, чтобы не уступить этой силе, притя­
гивавшей мои губы к твоей любимой руке. После первого
акта, я попросила моего друга увести меня. Я больше
не могла вынести присутствия в темноте так близко от
меня и ... так бесконечно далеко любимого мной чело­
века.
Но час настал, он настал еще раз, последний раз
в моей разрушенной жизни. Это было почти ровно год
тому назад, в день, следующий за днем твоего рождения.
И странно, я весь этот день думала о тебе, потому что
день твоего рождения я справляла всегда, как праздник.
Рано, рано утром я уже вышла и купила белые розы,
которые я ежегодно посылала тебе, как воспоминание
о забытом тобою часе. После обеда я поехала с мальчиком
в кондитерскую Демеля, а вечером в театр; я хотела,
217

чтобы и он, не зная значения этого дня, ощущал его
с ранних лет, как некий мистический праздник. На сле­
дующий вечер я была на концерте с моим тогдашним
другом, молодым брюннским фабрикантом, с которым жила
уже два года; он обожал меня, баловал, хотел так же,
как и другие, жениться на мне и встречал с моей стороны
такой же, повидимому, беспричинный отказ, хотя засыпал
меня и ребенка подарками и был сам очень милый и
добрый человек. На концерте к нам присоединилась весе­
лая компания, мы поужинали в одном из ресторанов на
Рингштрассе, и там, среди смеха и шуток, я предложила
заглянуть еще в танцовальный зал—в Табарен. Обычно
такие места были противны мне, с их заученной алко­
гольной веселостью, и я всегда сама протестовала против
подобных предложений, однако, в этот раз какая-то
необъяснимая, магическая сила заставила меня неожи­
данно бросить эту мысль, радостно подхваченную осталь­
ными. Меня влекло туда смутное желание, словно какая-
то неожиданность предстояла мне там. Привыкшие уго­
ждать мне, мои спутники быстро встали, и мы пошли,
пили там шампанское, и на меня вдруг нашла какая-то
дикая, незнакомая мне, нездоровая веселость. Я пила
и пила, подхватывала гривуазные песенки и испытывала
неудержимое желание танцовать и смеяться. Но вдруг
что-то содрогнулось во мне, словно холодом или огнен­
ным жаром обдало мое сердце: за соседним столиком
сидел ты со своими друзьями и смотрел на меня восхи­
щенным и полным желания взглядом, тем взглядом,
который всегда имел надо мной такую власть. В первый
раз за десять лет я вновь ощутила могущество твоего
страстного взгляда. Я задрожала.
Я чуть не выронила из рук поднятый бокал.
К счастью, никто из сидевших со мной за столом не
218

заметил моего смущения. Оно потонуло в раскатах схема
и музыки.
Все сильнее воспламенялся твой взор и все более обжи­
гал меня. Я не знала, узнал ли ты меня, наконец, или
желаешь меня наново, как другую, незнакомую женщину.
Кровь прихлынула к моим щекам, и я рассеянно отве­
чала на вопросы моих друзей. Ты не мог не заметить,
как смущена я была твоим взором. Незаметным движе­
нием головы ты сделал мне знак, чтобы я на минуту
вышла в переднюю. Затем ты поспешно расплатился, про­
стился с товарищами и вышел, еще раз дав мне понять,
что будешь ждать меня. Я дрожала, как в ознобе, как
в лихорадке, не могла говорить, не могла смирить волне­
ния своей крови. Как раз в этот миг, негритянская пара,
прищелкивая каблуками и вскрикивая, пустилась в ка­
кую-то странную пляску: все стали смотреть на них,
и я воспользовалась этим мгновением. Я встала, сказала
своим друзьям, что сейчас вернусь, и вышла вслед за
тобой.
Ты стоял в передней у вешалок и ждал меня. Когда я
подошла, твой взор прояснился. Улыбаясь, поспешил ты
мне навстречу. Я сразу увидела, что ты не узнал меня,
не узнал во мне ни ребенка давно минувших лет, ни
девушку; тебя тянуло ко мне, как к чему-то новому,
неизвестному. «Найдется у вас, как-нибудь, и для меня
часок?» — спросил ты, и по уверенности твоего тона
я почувствовала, что ты принимаешь меня за одну из
этих дам, которых можно купить нЬ вечер. «Да», — отве­
тила я — то же дрожащее, само собой подразумевающееся
«да», которое однажды, более десяти лет назад, сказала
тебе девушка в сумерках улицы. «Когда же мы могли
бы увидеться?» — спросил ты. «Когда вам угодно» , —
ответила я — перед тобой у меня не было стыда. Ты
219

взглянул на меня немного удивленно, с тем же недоверчивым
любопытством н недоумением, как тогда, когда я совер­
шенно так же поразила тебя поспешностью своего согла­
сия. «Могли бы вы сейчас?» — несколько нерешительно
спросил ты. «Да», — ответила я , — «пойдем».
Я направилась к вешалке, чтобы взять свое манто.
Тут я вспомнила, что у моего друга был общий номе­
рок от нашего платья. Возвратиться и попросить номе­
рок было бы невозможно без сложных объяснений; с дру­
гой стороны, пожертвовать часом, который я могла прове­
сти с тобой, часом, столь желанным все эти годы, я не
хотела. Я не колебалась ни секунды. Набросив на плечи
только шаль, я вышла в сырую туманную ночь, не забо­
тясь о своем манто, не думая о добром, внимательном ко
мне человеке, с которым жила уже несколько лет, и
поставленном мною теперь в самое нелепое и унизи­
тельное положение перед друзьями — в положение глупца,
у которого его возлюбленная убегает по первому зову
чужога человека. О, в глубине души я сознавала всю
низость и неблагодарность своего поведения; я чувство­
вала, что поступаю бессмысленно и наношу своему другу
смертельную обиду, чувствовала, что разбиваю свою
жизнь4— но что значила для меня дружба и вся жизнь
в моем нетерпении вновь ощутить твои губы и мягкую
ласку твоих слов? Так я любила тебя: теперь я могу
сказать тебе это, когда все минуло и прошло. И я верю,
если бы ты позвал меня с моего смертного одра, у меня
явились бы силы встать и пойти за тобой.
У входа стоял экипаж, и мы поехали к тебе. Я снова
слышала твой голос, чувствовала твою милую близость
и была так же опьянена, так же детски смущена, как при
нашей первой встрече. Как я в первый раз, после более
чем десятилетнего промежутка, поднялась опять по лест-
320

вице, — нет, нет я не йогу тебе рассказать, как я в эти
мгновения переживала все вдвойне — в прошлом и в на«
стоящем, — и всем ощущала только тебя. В твоей комнате
мало что изменилось: прибавилось только несколько кар­
тин, книг , немного новой мебели, ио в общем все показа­
лось мне таким знакомым ! А на письменном столе
стояла ваза с розами — с моими розами, которые я нака­
нуне, ко дню рождения, послала тебе на память о той,
кого ты все-такй не вспомнил, все-таки не узнал, даже
теперь, когда она была возле тебя и ты соединял с ней
уста и руки. Но все же мне было приятно, что ты забо­
тился о цветах; в них тебя все-таки окружала частица
моей души, дыхание моей любви.
Ты обнял меня. Снова я осталась у тебя на всю
долгую ночь. Но и нагую ты не узнал меня. Счастливая,
принимала я твои изощренные ласки и видела, что твоя
страсть не знает разницы между любимой и купленной
женщиной, что ты предаешься своим желаниям со всей
беспечной расточительностью твоей натуры. Ты был так
нежен и деликатен со мной, взятой из ночного ресторана,
так благороден и сердечен, почтителен и, в то же время,
так страстен в наслаждении женщиной, что я, пьянея от
старого счастья, почувствовала опять эту двойственность
твоего существа — твою одухотворенность в чувственной
страсти, еще ребенком покорившую меня. Никогда не
встречала я человека, который так пламенно отдавался бы
во власть минуты, с такой яркостью проявлял бы сокро­
веннейшие недра своей души, чтобы затем, увы, угаснуть
в какой-то бесконечной, почти неестественной забывчи­
вости. Но и я забыла о себе ; кто была я здесь в темноте,
возле тебя? Была ли я та наивно влюбленная девочка,
была ли я мать твоего ребенка, была ли я та незна­
комка ? Ах, все было так знакомо, уже пережито
т

и все же так упоительно ново в эту страстную ночь!
И я молилась, чтобы ей не было конца.
Но настало утро ; мы встали поздно, и ты пригла­
сил меня остаться позавтракать с тобой. Мы пили чай,
приготовленный в столовой невидимой услужливой рукой,
и болтали. Ты опять говорил со мной открыто и сер­
дечно, избегая нескромных вопросов и не выпытывая,
кто я такая. Ты не спрашивал ни имени моего, ни
адреса, я была для тебя случайным приключением, чем-то
безличным, жгучей минутой, бесследно исчезающей во мгле
забвения. Ты рассказывал, что скоро предпримешь боль­
шое путешествие в северную Африку, на два или три
месяца. Я вздрогнула среди своего счастья, потому что
в ушах у меня уже звучало: «Прошло, прошло и забыто!».
С какой радостью бросилась бы я перед тобой на колени
и закричала: «Возьми меня с собой, тогда ты узнаешь
меня, наконец, наконец, после стольких лет!» . Но я так
робела, так боялась, была такой слабой перед тобой!
Я только пробормотала: «Как жаль!». Ты, улыбаясь,
взглянул на м еня: «Тебе, в самом деле, жаль?».
Тогда мной овладел внезапный порыв. Я встала
« долго и твердо смотрела на тебя. Потом я сказала:
«Человек, которого я любила, тоже постоянно уезжал».
Я смотрела на тебя, в самую зеницу твоего глаза.
«Теперь, теперь он узнает меня!» —стонало и дрожало
в моей груди. Но ты улыбнулся мне и, утешая, сказал:
«Из путешествий ведь возвращаются». «Д а» ,— отве ­
тила я, — «возвращаются, но успев забыть». Была какая-то
загадочная страстность в том, как я это сказала, потому
что теперь встал и ты и посмотрел на меня с удивлением
и теплой лаской. Ты взял меня за плечи. «Хорошее не
забывается — тебя я не забуду», — сказал
ты, и при
Этом твой взор погрузился в глубину моих глаз, словно
222

ты старался запечатлеть в памяти мой образ. И , чувствуя^
как прещшает в меня этот ищущий взор, впитывающий
в себя все мое существо, я подумала, что, наконец,
наконец, пелена упадет с твоих глаз. «Он узнает меня,
узнает меня!» . Душа моя ликовала при этой мысли.
Но ты не узнал меня. Нет, ты не узнал меня,
и никогда я не была более чужда тебе чем в этот миг,
а то... а то, ты не сделал бы того, что ты сделал через
несколько минут. Ты поцеловал меня, ты еще раз страстно
целовал меня. Мне пришлось снова оправить растрепав­
шиеся волосы, и, когда я подошла к зеркалу и смотрела
в него, я увидела — я чуть не упала от ужаса и стыда —
я увидела, как ты тайком сунул в мою муфту две круп­
ных бумажки. Как я только удержалась, чтобы не
вскрикнуть, чтобы не ударить тебя в лицо — ты платил
за эту ночь, мне, любившей тебя с детства и матери
твоего ребенка! Я была для тебя только проституткой
из Табарена, не больше — ты заплатил, заплатил за меня !
Мало того, что я была забыта тобой, я должна была еще
испытать унижение от тебя.
начала торопливо хватать свои вещи. Я хотела
уйти, поскорей уйти. Мне было слишком больно. Я схва­
тила шляпу, она лежала на письменном столе возле вазы
с белыми розами, моими' розами. Тут меня охватило
м о д не е, неудержимое желание; я хотела сделать еще
одну попытку напомнить тебе о себе. «Не дашь ли ты
мне одну из твоих белых роз?». «С удовольствием»,— отве­
тил ты и быстро вынул цветок. «Но, может быть, тебе
подарила их женщина, — женщина, которая тебя любит?».
«Возможно», — сказал ты, — «я не знаю. Они присланы
мне, и я не знаю кем. За это я их люблю». Я взгля­
нула на тебя. «Может быть, они тоже от женщины,
забытой тобой!» .

Ты изумленно посмотрел на меня. Я твердо встретила
твой взгляд. «Узнай меня, узнай же меня, наконец!» —
кричал мой взор. Но твои глаза светились лаской
и неведением. Ты еще раз поцеловал меня. Но ты меня
не узнал.
Я поспешно направилась к дверям, потому что слезы
готовы были брызнуть у меня из глаз, а этого ты не
должен был видеть. В передней я столкнулась с твоим
слугой Иоганном. Он проворно отскочил в сторону,
услужливо открыл предо мною дверь, и в этот миг, ты
слышишь? — в этот короткий миг, когда я заплаканными
глазами поглядела на старика, в его глазах блеснул какой-то
свет. В этот миг, ты слышишь ? — в этот единый миг
Иоганн узнал меня, ни разу не видев с детства. Я хотела
стать перед ним на колени и целовать ему руки за то,
что он узнал меня. Но я только вырвала из муфты эти
ужасные деньги, которыми ты пригвоздил меня к позор­
ному столбу и сунула их старику. Он задрожал, испу­
ганно* посмотрел на меня — в этот миг он, пожалуй,
больше отгадал обо мне чем ты за всю твою жизнь.
Все, все люди любили меня, все были ко мне добры,
только ты, только ты один забыл меня, только ты один
ни разу не узнал меня!
**
*
Мой ребенок умер; наш ребенок умер, и теперь
у меня нет никого на всем свете, кого бы я любила, кроме
тебя. Но кто ты для меня, ты, ни разу, ни разу не
узнавший меня, проходящий мимо меня, как мимо пустого
места, наступающий на меня, как на камень, живущий
своей жизнью и заставляющий меня без конца ждать?
Один раз мне казалось, что я удержала тебя, неуловимого,
в ребенке. Но это был твой ребенок: он жестоко поки-

нул меня я отправился в путешествие; он забыл меня
и больше не вернется. Я опять одинока, более одинока
чем когда-либо. У меня ничего нет, ничего нет от тебя,
ни ребенка, ни слова, ни строчки, никакого знака памяти
и, если кто-нибудь произнес бы при тебе мое имя, оно
ничего не сказало бы тебе. Почему мне не желать смерти,
когда я мертва для тебя, почему не уйти, раз ты ушел
от меня. Нет, любимый, я не упрекаю тебя, я не хочу
бросить свое горе в твой озаренный радостью дом.
Не бойся, что я стану надоедать тебе ; прости мне,
я должна была выплакать свою душу в час смерти своего
ребенка. Только раз я должна была поговорить с тобой —
потом я опять уйду во мрак и буду молчать, как я всегда
молчала возле тебя. Но ты не услышишь этого крика,
пока я жива — только, когда я умру, получишь ты это
мое завещание, завещание женщины, любившей тебя,
больше чем все другие, и которой ты никогда не узнал,
всегда ожидавшей тебя, и которую ты не позвал. Может
быть, может быть, ты позовешь меня тогда, и я в пер­
вый раз буду непослушна тебе: я не услышу тебя из
своей м( гилы. Я не оставлю тебе ни портрета, ни знака
памяти, как и ты мне ничего не оставил; никогда ты не
узнаешь меня, никогда. Такова была моя судьба при
жизни, пусть будет так и теперь, когда я умираю. Я не
хочу звать тебя в мой последний час. Я ухожу, и ты не
знаешь ни моего имени, ни моего внешнего облика.
Я умираю легко, потому что ты не чувствуешь этого
издалека. Если бы тебе было больно, что я умираю, я не
могла бы умереть.
Я не могу больше писать. . . у меня такая тяжесть
в голове... все тело ломит, у меня жар... кажется, мне
придется сейчас лечь. Может быть, это скоро пройдет,
а может быть, судьба на этот раз сжалится надо мной,
Амок lu
925

я мне не придется видеть, как унесут мое дитя. . .
Я больше не могу писать... Прощай, любимый, прощай,
благодарю тебя. . . Все, что было, было хорошо ; несмотря
ни на ч т о . . . я буду благодарна тебе до последнего вздоха.
Мне хорошо — я сказала тебе все, ты теперь знаешь,
вернее, ты только догадываешься, как сильно я тебя
любила, и, в то же время, эта любовь не ложится
бременем на тебя. Тебе не будет не доставать меня, —
Это меня утешает. Ничто не изменится в твоей красивой,
светлой жизни. . . я не омрачу ее своей смертью. . .
Это утешает меня, мой любимый.
Но к т о . . . кто будет посылать тебе белые розы
ко дню твоего рождения? Ах, ваза будет пуста, легкое
дуновение моей жизни, раз в год залетавшее в твою
жизнь, развеется и оно ! Любимый, послушай, я прошу
тебя... это моя: первая и последняя просьба к тебе...
исполни это ради меня: каждый раз, в день твоего рожде­
ния — ведь это день, когда думают о себе — бери розы
и ставь их в вазу- Делай это, любимый, делай это так,
как другие раз в году отслуживают панихиду по дорогой
им усопшей. Но я больше не верю в бога* и не хочу
панихид, я верю только в тебя, я люблю только тебя
и жить еще хочу только в тебе. . . ах, только один день
в году, тихо-тихо, как я жила возле тебя... Я прошу
тебя, исполни это, любимый. . . это моя первая просьба
к тебе и последняя... я благодарю тебя... я люблю
тебя, я люблю тебя... прощай...
»
»
Он дрожащей рукой отложил письмо. Потом он долго
думал. Смутные воспоминания вставали в нем о ребенке
соседей, о девушке, о женщине в ночном ресторане, но
236

воспоминания неясные, расплывчатые, как мерцание камня,
видимого сквозь воду на дне реки. Беспрестанно набе­
гали тени и мешали сложиться отчетливому образу. В его
чувствах оживали воспоминания, но он все-таки не мог
вспомнить. Ему казалось, что он часто видел все это
во сне, в глубоком сне, но только во сне. Тут его взор
упал на голубую вазу, на письменном столе перед ним.
Она была пуста, в первый раз за много лет пуста в день
его рождения. Он вздрогнул, ему показалось, что неви­
димо распахнулась дверь и холодный ветер повеял из
другого мира в его спокойную комнату. Он чувствовал
дыхание смерти и дыхание бессмертной любви; что-то
раскрывалось в его душе, и он думал о незримой, как
о чем-то бестелесном, как об отдаленной, страстной
музыке.

УЛИЦА В .ГУННОМ СВЕТЕ
пьшшод И. 1>. Мандельштама

Корабль, задержанный бурею, только поздно вечером
бросил якорь в маленькой французской гавани, — ночной
поезд в Германию уже ушел. Предстояло, таким образом,
провести лишний день в незнакомом месте, а вечер не
сулил никаких удовольствий, кроме меланхолической му­
зыки дамского оркестра в каком-нибудь загородном увесе­
лительном заведении или скучной беседы с совершенно
случайными спутниками. Невыносимым показался мне
чадный, сизый от дыма воздух в маленьком ресторане
гостиницы, духоту которого я ощущал тем сильнее, что
на губах у меня еще соленым холодком лежало чистое
дыхание моря. Я пошел, поэтому, наудачу, . вдоль широ­
кой светлой улицы, по направлению к площади, где играл
оркестр гражданской гвардии, а оттуда — еще дальше,
посреди спокойно струящегося потока гуляющих людей.
В начале мне было приятно так безвольно покачиваться
на волнах равнодушной, по-провинциальному разодетой
толпы, но все же мне вскоре стали несносны эта близость
чужих людей, их обрывистый смех, эти глаза, которые
останавливались на мне с удивлением, отчужденностью
или усмешкой, эти прикосновения, незаметно толкавшие
меня ,вперед, этот из тысячи крохотных источников про­
ливающийся свет и непрерывное шуршание шагов. Пла­
вание было бурным, и в крови у меня еще бродило сла­
достное чувство бреда н дурмана; все еще под ногами
231

ощущались каика и скольжение, земля словно дышала и
приподнималась, а улица как бы взвивалась к небу. Го*
лова у меня вдруг закружилась от этого громкого жужжа­
ния, и, чтобы спастись, я свернул в переулок, не поглядев,
ка^ он называется, с него — в другой, поуже, гдё посте­
пенно стал замирать этот бессмысленный гам, и пустился
Затем бесцельно блуждать по лабиринту этих разветвлен­
ных, как жилы, улиц, становившихся все темнее по мере
того как я удалялся ' от главной площади. Большие
дуговые фонари, эти луны широких бульваров, здесь уже
не горели, и скудное освещение позволяло, наконец, опять
увидеть звезды на черном, облачном небе.
Я находился, повидимому, недалеко от гавани, в
матросском квартале; это чувствовалось по гнилостному
запаху рыбы, по тому сладковатому аромату тления, какой
сохраняют водоросли, выброшенные прибоем на побережье,
по тому присущему затхлым помещениям смраду, который
чадно ложится на эти углы, пока сильная буря не опахнет
их своим дыханием. Мне были по душе полумрак и это
неожиданное одиночество, я замедлил шаги, осматривал
одну улицу за другою, — и
ни одна из них не была
похожа на свою соседку: одни были миролюбивы, другие —
разгульны, но все погружены в тьму и наполнены глухим
шумом голосов и музыки, струившихся так таинственно
из незримого, из груди их сводов, что почти нельзя было
угада1 ь их подземного источника; ибо все окна были
заперты и только мигали красным или желтым светом.
Я люблю эти улицы в чужих городах, этот грязный
рынок всех страстей, тайное нагромождение всех соблазнов
для моряков, которые, после одиноких ночей на чужих и
опасных морях, заходят сюда на одну ночь, чтобы в те­
чение часа осуществить свои долгие, похотливые мечта­
ния. Они должны прятаться где-нибудь в нижней части
233

большого города, эти маленькие переулки, ибо нагло и
назойливо говорят то, что за сотнями масок скрывают
светлые дома с зеркальными окнами и знатными обита­
телями. Музыка звучит здесь н манит из маленьких
лавчонок, кинематографы обещают кричащими своими
плакатами неслыханное великолепие, четырехгранные ф о­
нарики, приютившись под воротами, подмигивают при­
ветливо, и приглашающе, сквозь приоткрытые двери, мель­
кает голая плоть под позолоченной мишурой. Из кофеен
доносятся пьяные голоса и крики ссорящихся игроков.
Матросы ухмыляются, когда встречают здесь друг друга,
их тупые взгляды го рят от предвкушения, потому что тут
сосредоточено все: зрелище, женщины, игра, вино и
приключения, грязные и великие. Но все это робко и
все же предательски притаилось за лицемерно опущенными
ставнями, все находится внутри, и эта кажущаяся замкну­
тость возбуждает двойным соблазном скрытости и доступ­
ности. Улицы эти — одни и те же в Гамбурге, и в Ко­
ломбо, и в Гаванне, так же похожи друг на друга, как
роскошные проспекты в этих городах, потому что в жизни
верхи и низы имеют одинаковую форму. Последние фан­
тастические остатки хаотически-чувственного мира, где
инстинкты разряжаются грубо и необузданно; темные
дебри страстей, кишащие похотливым зверьем, — таковы
эти отверженные улицы, возбуждающие тем, что в них
рквозит, и прельщающие тем, что в них таится. О них
можно грезить.
Такою была и эта улица, у которой я вдруг очутился
в плену. Наудачу пошел я следом за двумя кирасирами,
чьи сабли бряцали по неровной мостовой. Из одного
бара их окликнули женщины, они рассмеялись и ответили
грубыми шутками, один из них постучал в окно, потом
где-то раздалась брань, они пошли дальше, смех разда-

вадся глуше и, наконец, замер совсем. Опять улица
стала безмолвной, несколько окон неясно поблескивали
в туманном свете матовой луны. Я стоял и глубоко
вдыхал эту тишину, казавшуюся мне странной, потому
что за нею что-то жужжало вроде тайны, сладострастия
и опасности. Явственно ощущал я, что эта тишина —
ложь и что под тусклым чадом этой улицы тлеет какое-то
гнилье мира. Но я стоял, не двигался и прислушивался
к пустоте. Я уже не чувствовал ни города, ни улицы,
ни названия ее,' ни своего имени; ощущал только, что я
Здесь чужой, что чудесно растворен в неведомом, что нет
у меня ни какого-либо намерения, ни миссии, ни связи
с этою темною жизнью вокруг меня, и все же я воспри­
нимал ее в такой же полноте, как свою кровь под кожей.
Только такое чувство было у меня: будто ничто не
происходит ради меня, и тем не менее все принадлежит
мне, — блаженнейшее чувство необычайно глубокого,
вследствие безучастности, и необычайно искреннего пере­
живания; чувство, присущее живым источникам моего
существа и всегда пронизывающее меня упоением в незна­
комой среде. И вдруг, в то время как я, прислушиваясь,
стоял на пустынной улице, как бы в ожидании чего-то ,
что должно произойти, чего -то , что выведет меня из этого
лунатического подслушивания в пустоте, до меня издали,
заглушенно, как сквозь стену, донеслась очень смутно
немецкая песня, бесхитростный хоровод из «Волшебного
стрелка»: «Schöner, grüner Jungfernkranz». Это пел женский
голос, очень плохо; но все же это была немецкая мело­
дия, немецкая — здесь, в каком -то чужом закоулке мира,
и поэтому братская в каком-то особенном смысле этого
слова. Песня доносилась неизвестно откуда, но для меня
она звучала как бы приветом, первым, после многих недель,
приветом родины. Кто говорит здесь на моем язы ке,—
234

спросил я себя, —к ог о в этом пустынном закоулке воспо­
минание влечет оживить в душе этот бедный напев? Дом
за домом ощупывал мой слух в ряду тех, что стояли здесь
в полусне, с закрытыми ставнями, но за которыми пре­
дательски мелькали огни, а иногда манящая рука. Снаружи
висели крикливые надписи, яркие плакаты, и притаившийся
бар сулил здесь прохожим виски, пиво, эль, но все было
заперто, все возбраняло вход и вместе с тем приглашало.
Шаги одиноких прохожих раздавались вдали, а голос не
переставал звучать, громче пуская трели припева и все
приближаясь. Наконец, я нашел этот дом. Немного по­
колебавшись, я подошел к двери в воротах, густо занаве­
шенной белыми шторами. Но в этот миг что-то во мраке
ворот оживилось: какая-то фигура, которая притаилась
там, прижавшись к стеклу, испуганно встрепенулась, —
лицо, залитое красным светом фонаря над воротами и
все же бледное от ужаса, лицо мужчины, который выта­
ращил на меня глаза, пробормотал что-то вроде извине­
ния и исчез в полумраке улицы. Странный был у него
вид. Я посмотрел ему вслед. Ускользавший силуэт его
был еще неясно виден. Изнутри продолжал доноситься
голос, даже еще громче, как мне показалось. Эт<> влекло
меня. Я нажал на дверную щеколду и быстро вошел.
Песня оборвалась, точно отрезанная ножом. И я
в испуге почувствовал перед собою пустоту, враждебное
молча чие, как будто я что-то вдребезги разбил. Посте­
пенно только взгляд мой освоился с обстановкой почти
пустой комнаты. Она состояла из буфетной стойки и
стола. Все это служило, несомненно, только преддверием
к другим комнатам, назначение которых легко было уга­
дать по приспущенному свету ламп и приготовленным
постелям, видневшимся сквозь приоткрытые створки.
Перед стойкой, облокотившись на нее, стояла накрашен-
235

ная и утомленная девица, за стойкою — хозяйка, тучная
с лицом землистого цвета, и еще одна, довольно мило­
видная девушка. Мои слова приветствия упали камнем
в пространство, только после паузы послышалось раздра­
женное эхо. Мне жутко было оказаться в такой пустоте,
в таком напряженном, пустынном, молчании, и я охотно
повернул бы обратно, но, смутясь, не находил для этого
предлога, а поэтому примирепно уселся за стол. Девушка,
вспомнив о своих обязанностях, спросила меня, что угодно
мне выпить, и, по ее твердому французскому произноше­
нию, я сразу угадал в ней немку. Я заказал пива. Она
ушла и вернулась вялой походкой, в которой еще яснее
сквозило равнодушие чем в тусклом выражении глаз,
лениво мерцавших под веками, как угасающие свечи. Со­
вершенно машинально, по обычаю подобных заведений,
поставила она, рядом с моим стаканом, второй для себя
Взгляд ее, когда она чокнулась со мной, тускло скользнул
мимо меня: я имел возможность рассмотреть ее. Лицо
ее было, в сущности, еще красивое и правильное, но
словно от душевного измождения сделалось вульгарным и
похожим на маску; все в нем было вяло, веки — тя ­
желы, волосы — плоски; щеки, с пятнами дешевых румян,
начинали уже опускаться широкими складками ко рту и
отекать. Платье тоже было небрежно напялено, голос—
сиплый от дыма и пива. Во всем чувствовался человек
усталый и продолжающий жить только по привычке,
как бы бесчувственно. В смущении, испытывая тошноту,
я бросил какой-то вопрос. Она ответила, не глядя на
меня, равнодушно и тупо, еле шевеля губами. Ясно было,
что мое присутствие стеснительно. Хозяйка зевала, другая
девушка сидела в углу и глядела так, словно ждала, чтобы
я ее тоже подозвал. Я рад был бы уйти, но все во мне
отяжелело, и сидел я в этом насыщенном, спертом воздухе,
236

тупо покачиваясь, как матросы, прикованный к месту любо­
пытством и омерзением, — потому что в этом безразличии
было нечто возбуждающее.
И вдруг я вздрогнул, испуганный резким хохотом си­
девшей подле меня женщины. И в то же время лампа
замигала: по сквозняку я понял, что за моей спиной
приоткрылась дверь.
—
Опять пришел? — насмешливо и резко крикнула
она по-немецки.
—
Опять уже бродишь около дома,
ты, сквалыга? Ну, да уж входи, я тебе ничего не
сделаю.
Я повернулся порывисто, сначала — к ней, так прон­
зительно крикнувшей эти слова, точно у нее пламя вы­
рвалось из тела, а потом к входной двери. И еще не
успела она открыться как я узнал пошатывающуюся
фигуру, узнал смиренный взгляд этого человека, который
раньше словно прилипал к дверям. Он робко держал
шляпу в руке, как нищий, и дрожал от резких слов, от
смеха, который сотрясал тяжелую фигуру женщины и
которому вторила хозяйка за стойкой торопливым шо
потом.
—
Туда садись, к Франсуазе, — приказала она бедняге,
когда он, крадучись, трусливо ступил на шаг вперед. —
Видишь, у меня гость.
Она крикнула это по-немецки. Хозяйка и девушка
громко рассмеялись, хотя понять ничего не могли, но
посетитель был им, повидимому, знаком.
—
Дай ему шампанского, Франсуаза, бутылку того,
что подороже, — со смехом воскликнула она и опять обра­
тилась насмешливо к нему:
—
Коли оно тебе дорого, оставайся за дверьми, скряга
несчастный. Хотелось бы тебе, небось, бесплатно глазеть
на меня, я знаю, все тебе хочется иметь бесплатно.
337

Длинная фигура съежилась от этого злого смеха, криво
выдвинулся горб; казалось, что рошедший хочет куда-
нибудь запрятать лицо, и рука у него дрожала, когда он
взялся за бутылку, и проливала вино. Он все хотел под­
нять на женщину глаза, но не мог оторвать их от пола,
и они бродили по кафельным плитам. Теперь только я
разглядел отчетливо, при свете лампы, это истощенное,
бледное, помятое лицо, влажные и жидкие волосы на
костистом черепе, дряблые и точно надломленные суставы,
убожество, лишенное силы, но все же не чуждое какой-то
злости. Искривленно, сдвинуто было в нем все и пригне­
тено, и взгляд, который он вдруг метнул и тотчас же
опять отвел в испуге, озарился злым светом.
—
Вы на него не обращайте внимания, —резко ска­
зала мне девица по-французски и ухватила меня за руку,
точно хотела рвануть меня к себе. —У меня с ним старые
счеты, не со вчерашнего дня.
И опять крикнула ему, обнажив зубы, точно для укуса:
—
Подслушивай, подслушивай, старая ехидна! Хочешь
знать, что я говорю? Говорю, что скорее в море кинусь,
чем к тебе пойду.
Снова рассмеялись хозяйка и другая девушка, тупо
осклабившись. Казалось, это была для них обычная за­
бава, повседневное развлечение. Но мне стало жутко,
когда я увидел, как другая девушка вдруг прильнула к нему
с напускной нежностью и начала приставать с любезно­
стями, от которых он содрогался в ужасе, не решаясь их
отклонить, и я пугался, когда его блуждающий взгляд
в робком смятении, подобострастно останавливался на мне.
И ужас вселяла в меня женщина, сидевшая рядом, очнув­
шаяся вдруг от своей вялости и сверкавшая такой злобой,
что у нее дрожали руки. Я бросил деньги на стол
и хотел уйти, но она их не взяла.

—
Если он мешает тебе, я его выброшу вон, собаку.
Он должен хвост поджать. Выпей-ка еще стакан со иною.
Иди сюда.
Она прижалась ко мне в неожиданном, фанатическом
порыве нежности, которую напустила на себя, — в
этом
нельзя было сомневаться, — только чтобы мучить другого.
При каждом движении она поглядывала в его сторону,
и мне противно было видеть, как он вздрагивал от вся*
кого ее жеста, обращенного ко мне, точно от прикосно­
вения раскаленной стали. Не обращая на нее внимания>
я следил только за ним и трепетал, наблюдая, как в нем
росло что-то вроде ярости, гнева, алчности и зависти, й
сразу же съеживалось, чуть только она поворачивала к нему
голову. Теперь она вплотную прильнула ко мне, я чув­
ствовал ее тело, дрожавшее от злорадного наслаждения
игрою, и меня мерзило от ее яркого, пахнувшего дешевой
пудрой лица, от дурного запаха ее дряблого тела.. Чтобы
отдалить ее от своего лица, я достал сигару и, когда
я начал искать глазами спичек на столе, она уже властно
крикнула ему:
—
Дай закурить!
Я испугался, еще больше чем он, его услуг и поры*
висто схватился за карман в поисках спичек; но подхлест*
нутый ее словами, как бичом, он уже подошел ко мне
своею кривою, шаткой поступью и быстро, словно мои
обжечься от прикосновения к столу, положил на него
свою спичечную коробку. На мгновение наши взгляды
скрестились: бесконечный стыд выражался в его глазах и
скрежещущее ожесточение. И этот порабощенный взгляд
поразил во мне мужчину, брата. Я почувствовал, что он
унижен женщиной, и стыдился вместе с ним.
—
Очень вам благодарен, — сказал я по -немецки— она
встрепенулась, — напрасно побеспокоились. — И я подал ем?
239

руку. Долгое колебание — потом я ощутил влажные, ко ­
стистые пальцы и вдруг — судорожное, благодарное пожа­
тие. На протяжении секунды его глаза струили свет в мои,
потом опять скрылись под веками. Из упрямства я хотел
попросить его присесть к нам, и, должно быть, пригла­
шающий жест уже скользнул в мою руку, потому что она
торопливо прикрикнула на него:
—
Ступай в свой угол и не мешай нам!
Тут мепя вдруг охватило отвращение к ее хриплому
голосу и этому мучительству. Для чего нужны мне этот
закопченый вертеп, эта противная проститутка, этот
слабоумный, чад пива, дыма и дешевых духов? Меня по­
тянуло на воздух. Я сунул ей деньги, встал и энергично
высвободился, когда она ласково меня обняла. Пне было
тошно соучаствовать в этом унижении человека, и мой
решительный отпор ясно ей показал, как она мало прель­
щает меня физически. Тогда в ней вспыхнула злоба,
вокруг рта очертилась пошлая складка, но все же она не
решалась разразиться бранью и вдруг, в порыве непри­
творной ненависти, повернулась к нему. Он же, ожидая
от нее чего угодно, торопливо и словно подстегиваемый
ее угрозою, выхватил из кармана дрожащими пальцами
кошелек. Он боялся оставаться с нею наедине, теперь
это было очевидно, и впопыхах не мог распутать узел
кошелька — это был вышитый, унизанный стекляшками
кошелек, какие носят крестьяне и простолюдины. Легко было
заметить, что у него не было привычки быстро давать деньги,
в противоположность матросам, которые достают их при­
горшнями из побрякивающих карманов и швыряют на
стол; он, повидимому, знал деньгам счет и приучен был
взвешивать монеты в пальцах.
—
Как он дрожит за свои милые, хорошие денежки!
Яе идет дело? Погоди-ка! — глумилась она и приблизн-
340

лась на шаг. Он отшатнулся, и она сказала, при вид© его
испуга, пожав плечами и с неописуемым омерзением во
взгляде: — Я у тебя ничего не возьму, плевать мно на твои
деньги. Знаю, все они у тебя на счету, твои славные
деньжата. Но только, — она
его неожиданно похлопала
по груди, — как бы кто не украл у тебя бумажек,
зашитых тут.
И вправду, как больной сердцем хватается вдруг судо­
рожно за грудь, так он приложил свою бледную и дро­
жащую руку к одному месту на пиджаке; невольно пальцы
его ощупали там припрятанное гнездо и потом, успо­
коившись, упали.
—
Скаред! — выплюнула она.
Но тут вдруг жар залил лицо мученика, он бросил
с размаха кошелек другой девушке, которая крикнула от
испуга, а затем расхохоталась,—и ринулся мимо нее в дверь,
точно спасаясь от пожара.
Еще мгновение она стояла, выпрямившись, ярко свер­
кая от злой своей ярости. Потом опять опустились вяло
веки, усталость согнула напряженное тело. Старой
и утомленной сделалась она в одну минуту. Какая-то расте­
рянность омрачила взгляд ее, остановившийся на мне
в этот миг. Как пьяная, очнувшаяся от дурмана, со
смутным чувством стыда, стояла она передо мною.
—
На улице он будет хныкать, оплакивать свои деньги,
еще побежит, чего доброго, в полицию, скажет, что мы
его обобрали. А завтра появится опять. Но я ему все-
таки не достанусь. Всем, только не ему.
Она подошла к стойке, бросила на нее монеты
и залпом выпила рюмку водки. Злой свет опять загорелся
у нее в глазах, но тускло, точно сквозь слезы ярости н
стыда. Отвращение к ней овладело мною и уничтожило
во мае сострадание.
Амок 16 д.
241

—
До свиданья!— сказал я и вышел .
—
Bonsoir, — ответила
хозяйка. Женщина не огля­
нулась и только смеялась, хрипло и насмешливо.
Улица, когда я вышел из дома, была только ночью и
небом, сплошною душною мглой в затуманенном, беско­
нечно далеком лунном свете. Жадно вдохнул я теплый,
но все же крепкий воздух; омерзение растворилось в вели­
ком изумлении перед тем, как различны судьбы люд­
ские, и снова я ощущал, — э то
чувство способно делать
меня блаженным до слез, — что за каждым окном всегда
подстерегает кого-то судьба, каждая дверь открывается
для каких-то событий; что вездесуще Многообразие жизни,
и даже гр язнейший угол так кишит уже оформившимися
переживаниями, как тление плоти - ^у сердным и червями.
Гнусная сторона происшествия позабылась, и напряжение
перешло в приятную, сладостную усталость, стремившуюся
преобразить все пережитое в более привлекательный сон.
Я невольно осмотрелся, чтобы найти дорогу домой в этом
запутанном клубке переулков. В это время — повидимому,
бесшумно подкравшись ко мне — какая -то тень выросла
передо мною.
—
Простите, — я сразу узнал этот смиренный голос, —
но мне кажется, вы заблудились. Не разрешите л и . . . Не
разрешите ли показать вам дорогу? Вы где изволите жить?. . .
Я назвал свою гостиницу.
—
Я провожу вас... если позволите, — тотчас же при­
бавил он смиренным тоном.
Опять меня охватила тошнота. Эта крадущаяся, при­
зрачная походка, почти неслышная и все же неотступная,
во мраке матросской улицы, вытеснила постепенно воспо­
минание о пережитом, заменив его каким-то безотчетным
смятением. Я чувствовал смиренное выражение его глаз,
не видя их, и замечал подергивание его губ; я знал, что

он хочет со мпою говорить, но ничего не делал ни для.
ни против этого, подчиняясь своему неуравновешенному
состоянию, в котором любопытство сердца дурманяще
сочеталось с телесным недомогапием. Он несколько раз
покашливал, я замечал его подавляемые попытки загово­
рить, по какая-то жестокость , таинственным образом пере­
давшаяся мне от этой женщины, радовалась происходив­
шей в нем борьбе между стыдом и душевным порывом:
я не помогал ему, предоставляя этому молчанию черной
массой тяготеть между нами. И вразброд звучали наши
шаги, его — скользящие, стариковские, м ои — нарочитг
гулкие и энергичные в стремлении уйти от этого грязногс»
мира. Все сильнее чувствовал я напряжение, возникшее
между нами: пронзительным, исполненным внутреннегс
крика было это молчание и уже уподобилось непомерно
патяиутой струне, когда он его, наконец, нарушил —
с какою отчаянной робостью — первыми словами:
—
Вы были там ... вы были... сударь... свидетелем
необыкновенной сцены . . . Простите. . . Простите, что я
к ней возвращаюсь, но она должна была показаться вам
необыкновенной ... а я — очень смешным ... эта жен­
щина... она, видите ли...
Он опять запнулся. Что-то стояло у него комом
в горле. Потом голос у него совсем упал, н он порывисто
пролепетал:
—
Эга женщина... она моя жена.
Я, вероятно, вздрогнул от удивления^ потому что он
продолжал порывисто говорить, словно хотел оправдаться:
—
То-ссть . . . она была моей женой . . . Пять лет тому
назад... В Гессене, в Герацхаймс, я оттуда родом... Я не
хотел бы, сударь, чтобы вы были о ней дурного мнения...
Это, может быть, моя вина, что она такая. . . Она такою
не всегда была... Я
...
я мучил ее... Я взял ее, хоть
10»
243

она была очень бедна, даже белья у нее не было, ничего,
решительно ничего... а я богат... то-есть состоятелен. . .
не богат... или, во всяком случае, в ту пору у меня
были деньги. . . н знаете ли, сударь, я, может быть, и
вправду был — она права — бережлив. . . но это было
раньше, до несчастья, и я себя за это проклинаю .. . Но
и отец мой был бережлив, и мать, все... И мне каждый
грош доставался с большим трудом. . . а она была легко-
мыслена, любила красивые вещ и. . . и при этом была
бедна, и я постоянно попрекал ее этим... Мне не сле­
довало так поступать, теперь я это знаю, сударь, потому
что она горда, очень горда. . . Вы не думайте, что она
такая, какою притворяется... Это неправда, и она сама
себя этим терзает. .. только . . . только для того, чтобы
меня терзать... и . . . потому что... потому что ей
стыдно. . . Может быть, она и вправду испортилась, но
я ... я этому не верю... потому что, сударь, она была
хорошей, очень хорошей.
Он вытер глаза и остановился от чрезмерного волне­
ния. Невольно я взглянул на него, и вдруг он перестал
казаться мне смешпым, и даже это странное, угодливое
обращение «сударь», которым* пользуются в Германии
только низшие классы населения, не коробило меня
больше.
Лицо его выражало страшные муки слова,
и когда он, с трудом пошатывая^, пошел дальше, то
глазами тупо уставился в камни мостовой, как будто
на них читал в мерцающем свете то, что так мучительно
вырывалось из его стиснутой гортани.
—
Да, сударь, — сказал он, глубоко переводя дыхание
и совсем другим, матовым голосом, исходившим как бы
из более мягкой сферы его души: — Она была добра...
добра и ко мне, была очень благодарна за то, что я ее
спас от нищеты... и я знал, что она была благодарна •.,
244

во... я . . . хотел это слышать. •.
Опять и опять... мне
было приятно слышать эту благодарность *. « сударь, это
было так бесконечно приятно ощ ущ ать. . . ощущать, что
я хороший человек... когда... когда ведь я рвал, что
я человек плохой. . . Я отдал бы все свои деньги эн то,
чтобы это постоянно слышать... А она была очень
горда и все сильнее упиралась, замечая, что я требовал
Этой благодарности. . .
Поэтому . . . Только поэтому,
сударь, заставлял я ее всегда просить. . .
Никогда не
давал добровольно. . . мне приятно было, что из-за каждого
платья, из-за каждой ленты ей приходилось подходить
и попрошайничать. . . Три года я так ее мучил, и все
сильнее... Но я это делал, сударь, только потому, что
любил е е . . . Мне нравилась ее гордость, и все же всегда
хотелось ее усмирять. . . Я был помешанным человеком. . .
и когда она чего-нибудь желала, я сердился. . . Но это
было, сударь, притворством. • . для меня была блаженством
каждая возможность ее унижать, потому что я совсем не
знал, как любил ее .. •
Опять он запнулся. Шел он, сильно пошатываясь .
Обо мне, повидимому, совсем забыл. Говорил машинально
как во сне, и голос у него становился все громче.
—
Это. . . это я узнал тогда лишь, когда... в этот
проклятый день. . • отказал ей в деньгах для ее матери,
в совсем ничтожной су м м е... то -есть, я уже приготовил
их, но хотел, чтобы она пришла еще раз... еще раз
попросила... да, что я сказал?... да, тогда я это понял,
когда вернулся домой, а ее не было, только записка на
сто ле. . . Оставайся при своих проклятых деньгах, мне
больше ничего не надо от теб я. • . вот, что было написано,
больше ничего. ... Сударь, я три дня, три ночи безум­
ствовал. Велел обыскать лес и реку, переплатил уйму
денег полиции • . . бегал по всем соседям, но они только
216

смеялись п глумились. ь . Никаких следов не удалось
найти, никаких . . . Наконец, один сказал мне, из соседней
деревни. . .
что видел с е . . . на вокзале с каким-то
солдатом... опа уехала в Берлин... в тот же день и я
туда поехал. . . бросил свою службу. . . потерял много
де н ег ... меня обокрали, мои работники, мой управляю­
щий, все, все. . . Но, клянусь вам, сударь, я был к этому
равнодушен. . . Я провел педелю в Берлине, прежде чем
разыскал ее в этом людском водовороте. . . и пошел
х ней ...
Он тяжело дышал.
—
Сударь, клянусь ва м . . . пи одпого сурового слова
не сказал я ей... я плакал... стоял на коленях. ..
предлагал ей деньги. . . все свое состояние и право
распоряжаться им, потому что тогда, я это уже зн а л . . .
я не могу жить без нее. Я люблю каждый волос ее...
ее рот... ее тело, все, все... и ведь это я, один
я столкнул ее...
Она побледнела, как смерть, когда
я нсожндаппо в о ш ел . . . я подкупил ее хозяйку, сводню,
гадкую, низкую женщину . . . опа была, как мел, бледна. . .
Выслушала меня. Сударь, мне кажется, она бы л а. . . да,
она была почти рада, что видпт меня... Но когда я за­
говорил о деньгах. . . а ведь сделал я это только для того,
чтобы показать ей, что больше не думаю о них... то опа
плюнула... и потом . . . так как я все еще не хотел
ухо дить. . . позвала своего любовника, они надо мною
глумились. . . Но я, сударь, продолжал туда ходить каждый
день. Жильцы того дома рассказывали мне все, я узнал,
что этот негодяй ее бросил и что она находится в нужде,
и тогда я пошел еще раз к ней... еще раз, сударь, но
она набросилась на мепя и разорвала деньги, которые
я украдкой положил на стол, а когда я все-таки опять
пришел, опа исчезла . . . Чего только не предпринимал
Ш

я, сударь, чтобы, отыскать ее снова! В течение года,
клянусь вам, я не жил, только искал, содержал агентов,
пока не узнал, наконец, что она за морем, в Аргентине. . .
в одном... в одном дурном доме...
Он запнулся на мгновение. Последние слова были
словно хрипом. И темнее сделался голос.
—
Я очень испугался. . . сперва. . . но потом сообразил,
что по моей, только по моей вине она до этого дошла. . .
И я подумал, как сильно должна она, бедная, страдать. . .
Ибо горда она прежде всего... Я пошел к своему
поверенному,тот написал в консульство и послал д е н ь г и .. .
не указав, от к о г о . . . лишь бы только опа вернулась.
Мне телеграфировали, что все удалось. . . я знал корабль. . .
и поджидал его в Амстердаме... Приехал за три дня,
так я горел от нетерпения. . . Наконец, он прибыл,
я испытал блажепство, едва лишь дымок парохода по­
казался на горпзопте, и думал, что у меня не хватит сил
дождаться, пока он причалит, так медлепно, медленно,
и потом пассажиры начали спускаться по сходням, и
наконец, она, она ... Я ее не сразу узнал... Она была
другая... накрашепная... и уже такая... такая, какою
вы ее видели. . . И когда она меня заметила, то поблед­
нела . . . Два матроса должны были ее поддержать, иначе
она упала бы в воду. . . Чуть только она ступила на
берег, я подошел к ней... Я не говорил ничего...
Горло было сжато... Она тоже ничего не говорила...
и не смотрела на меня.. •
Носильщик пошел вперед
с багажом, мы шли и ш л н . . . Вдруг она остановилась
н сказала... Сударь, как она это сказала... так мучи-
тсльпо больно мне сделалось, так печально это про­
звучало...
«Ты все еще согласен быть моим мужем?
Еще и теперь?»... Я взял ее руку... Она вздрогнула,
по не сказала ппчего. Но я чувствовал, что теперь все
т

опять заглажено . . . Сударь, как счастлив я был! Я плясал
вокруг нее, как ребенок, когда мы вошли в комнату,
я упал к, ее ногам . . » Говорил глупости, должно быть *..
потому что она улыбалась сквозь слезы и ласкала м е н я . . .
очень робко, разумеется... но, сударь... каким это было
для меня блаженством... сердце мое таяло... Я стал
бегать по лестницам вверх, вниз, заказал обед в гости­
нице . . . по случаю нашего примирения. . . помог ей
одеться. . . и мы сошли в ресторан, ели и пили, и были
веселы. . . О, как она веселилась, точно ребенок, какою
была сердечной и доброй, и она говорила о нашем
доме... и как мы теперь опять заживем... тут...
Голос его вдруг зазвучал сипло, и он сделал рукою
движение, словно хотел кого-то сокрушить. . .
—
Тут. . . стоял один официант. . . скверный, низкий
человек. . . Он подумал, что я пьян, потому что я безум­
ствовал, и плясал, и валился со стула от с м е х а ... между
тем как я только был счастлив... о, так счастлив...
и вот. . . когда я заплатил, он дал мне на двадцать фран­
ков меньше сд ач и ... Я на него накричал и потребовал
остальное... Он смутился и положил золотую монету на
стол... Тогда... тогда она вдруг резко расхохоталась
Я вытаращил на нее глаза, но это было другое, лицо. . .
сразу оно стало глумливым, черствым и з л ы м . . . «Какой
ты все еще точный.. . даже в день нашего примирения!»,
сказала она так холодно, так резко. . . так жалостливо . . .
я испугался и проклинал свою мелочность... старался
опять развеселиться... Но ее веселье исчезло... умерло...
Она потребовала отдельную компоту себе. « чего бы я ни
сделал для нее. . . и я лежал ночью один и думал только
о том, что бы ей купить на следующее утро . . как бы ее
Задарить... показать ей, что я не скуп .. никогда по
отношению к вей скупиться не буду. И на утро я вышел
т

из гостиницы, купил ей браслет, рано утром, и когда
вошел к ней в комнату... комната была пуста... совсем,
как в тот раз. И я знал, на столе должна быть записка...
Я убежал и взмолился к богу, чтобы это оказалось
неправдой... h o v . н о . . . записка все-таки оказалась на
столе... И я прочел...
Он запнулся. Я невольно остановился и смотрел на
него. Он понурил голову. Потом хрипло прошептал:
—
Я прочел. . .
«Оставь меня в покое. Ты мне про­
тивен... » .
Мы пришли в гавань, и вдруг в тишине зашумело гнев*
ное дыхание надвигавшегося прибоя. G горящими глазами,
как большие черные звери, лежали там корабли, одни
вблизи, другие далеко, и откуда-то доносилась песня. Все
было неразличимо, и все же многое чувствовалось, чудо­
вищный сон и тяжелые грезы города. . .
Рядом с собою
я ощущал тень этого человека, она призрачно подергива*
лась у меня перед ногами, то растекаясь, то стягиваясь
в блуждающем свете тусклых фонарей. . . Я не находил
никаких слов, ни в утешение, ни в виде вопроса, но мол­
чание его словно прилипало ко мне, давило меня неясною
тяжестью. Вдруг он ухватил меня трепетно за руку.
—
Но я не уеду отсюда без нее. . . Спустя несколько
месяцев я опять ее разыскал... Она меня терзает, но
я не потеряю с и л . . . Я заклинаю вас, сударь, поговорите
с нею... Она должна быть моею, скажите ей это...
меня она не слушает. . . Я больше так жить не могу. ..
Я не могу больше видеть, как мужчины приходят к ней* • •
и ждать снаружи перед домом, пока они выйдут опять...
пьяные, веселые... Вся улица уже знает меня... они
смеются, когда видят меня на дозоре. . . л от этого схожу
с ума >. и все же каждый вечер опять прихожу и стою...
Сударь, заклинаю вас... поговорите с нею... Я ведь не
249

Зпаго вас, но сделайте это во имя милосердного б о г а . . .
поговорите с нею . .
Я невольно постарался высвободить свою руку. Мне
было страшно. Но когда он почувствовал, что я отгора­
живаюсь от его горя, то упал вдруг посреди улицы на
колени и обхватил мои ноги.
—
Я заклинаю вас, сударь. . . Вы должны с нею
поговорить... Вы должны... иначе . . . иначе случится
нечто страшное. . . Я истратил все свои деньги, разы­
скивая ее, и здесь ее не оставлю... живою не оставлю . . .
Я купил себе нож... У меня есть, сударь, нож ... Я ее
пе оставлю тут... живою . . . Я не выпссу этого... По­
говорите с нею, сударь. . .
Он корчился передо мною в иепстовстве. В этот мпг
двое полицейских проходили по улице. Я его насильно
поднял. С минзтту он смотрел на меня оторопело. Потом
сказал совсем другим, сухим голосом:
—
Сверните по этой улице налево. Там ваша гостиница.
Еще раз уставился он на меня глазами, в которых
Зрачки словно расплавились в ч е м - т о ужасающе белом
и пустом. Потом исчез.
Я закутался в свой плащ. Меня зпобило. Только усталость
чувствовал я, дурман, бесчувственный и черный, — блу­
ждающий, багряный сон. Я хотел собраться с мыслями
и все это обдумать, но всякий раз во мне поднималась
и уносила меня эта черная волна утомления. Я добрел
до гостиницы, свалился на кровать и заснул, тупо, как
животное.
На следующее утро я уже не знал, что было явью
в пережитом, что сном, и во мне что-то противилось тому,
чтобы в этом разобраться. Проснулся я поздно, чужой
в чужом городе, и пошел осмотреть одну церковь, кото ­
рая славится древней мозаикой. Глаза мои не воспринимала
250

того, что виделп, все явственнее вспоминалась в стреча
минувшей ночи, и меня непреодолимо повлекло в тот
переулок, к тому дому. Но эти странные улицы живут
только по ночам, днем они носят серые, холодные маски,
под которыми узнать их может только посвященный^
Я не нашел этого переулка. Усталый и разочарованный
вернулся я домой, преследуемый образами бреда или *
воспоминаний.
В девять часов вечера уходил мой поезд. С грустью
покидал я город. Носильщик поднял на плечи мой багая*
и, шагая передо мной, понес его к вокзалу. И вдруг, н<ч
одном перекрестке, какая-то сила заставила меня повер­
нуться; я узнал поперечную улицу, ведшую к тому дому*
велел носильщику подождать и пошел, — между тем ка^
он улыбался с изумлением сначала, а потом с наглой
фамильярностью, — еще раз взглянуть на этот страшный
переулок.
Было темно, темно, как вчера, и в тусклом свете лунь*
поблескивали дверные стекла того дома. Еще раз хотед
я подойти поближе, в это время вынырнула из мракас
фигура. С ужасом узнал я того, кто стоял на пороге
и делал мне знаки, чтобы я приблизился. Мне сделалось
жутко, я быстро ушел из малодушного опасения, как бы
не ввязаться в какое-нибудь приключение и не опоздать
на поезд.
Но затем, на углу, прежде чем свернуть, я еще раз
оглянулся. Когда мой взгляд остановился на этом чело­
веке, он встрепенулся и бросился к двери. Когда он поры­
висто распахнул ее, металл блеснул у него в руке: я издали
не мог разглядеть, золото или лезвие ножа так преда­
тельски засверкало в лунном свете.

СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
A m o r ..........................................................................................................
9
Женщ ина п л а н д ш а ф т ....................................................................
77
Фантастическая н о ч ь .....................................................................
105
Письмо н е з н а к о м к и ........................................................................
181
Улица в лунном с в е т е .....................................................................
231

КООПЕРАТИВНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВРЕМЯ»
Ленинград, Стремянная, д. 4. Тед. 184-61
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
СТЕФАНА ЦВЕЙГА
АВТОРИЗОВАННОЕ ИЗДАНИЕ,
единственное на русском яз ы ке , ра зр еш е нно е автор ом ,
с предисловиями
М. ГОРЬКОГО
И АВТОРА,
специально написанными для русского издания, с кри~
тико-биографическим очерком Рихарда Шпехта (Вена)
и портретом автора, сделанным для Изд-ва «Время»
ФРАНЦЕМ МАЗЕРЕЛЬ (Париж).
T. I. ЖГУЧАЯ ТАЙНА. Содержание: Рассказ в сумерках.—
Гувернант ка. — Ж гу ч а я тайна. — Летняя новелла.
Изд. 4-е. Стр. 208. Ц. 1 р.20 к., в переплете 1 р. 50 к.
Т. П. АМОК. Содержание: Амок. — Женщина и ландшафт.—
Фантастическая ночь . — Письм о незнакомки. — Улица
в лунном свете .
Изд.4-е. Стр.256.Ц.1р.50к., в пер.1р.80к.
Т. Ш . СМЯТЕНИЕ ЧУВСТВ. Содержание: Двадцать четыре
часа из жизни женщины. — Закат одного сердца, —
Смятение чувств.
Изд. 4 е. Стр.2*4. Ц. 1р. 30 к., в переплете 1р. 60 к.
T. IV. НЕЗРИМАЯ КОЛЛЕКЦИЯ. Содержание: Ле порелла,—
Незримая коллекция. — Принуждение. — Случаи на
Женевском озере. —Страх. Тайна Байрона.
Из*. 4-е. Стр. 200. Tl. 1 р. 20 к., в переплете 1 р. 50 к.
T. V. РОКОВЫЕ МГНОВЕНИЯ . Содержание: Легенда о се-
страх-близ нецах.—Глаза извечного брата. —Лионска я
ле генда.— Р оковые мгнове ния: Миг Ватерлоо. — Ма-
риенбадская элегия. — Откр ытие Эльдорадо.—Смерт­
ный миг. — Бор ьба за южный полюс.
Изд.3-е. Стр.176.Ц.1р.20к„впереплете1р.50к.
T. VL ТРИ ПЕВЦА СВОЕЙ ЖИЗНИ. — Казанова. -
Стен-
даль. — Толстой. Изд. 3-е. Стр. 320. Ц . 1 р. 90 к.,
в переплете 2 р. 20 к.
T. VII. ТРИ МАСТЕРА .— Достоевский.—Диккенс,—Бальзак.
Готовится к печати,
КАТАЛОГ ИЗДАТЕЛЬСТВА ВЫСЫЛАЕТСЯ ДО
ТРЕБОВАНИЮ БЕСПЛАТНО

КООПЕРАТИВНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО аВ P Е М Я»
Ленинград, Стремянная, д. 4. Тед.' 1N4-61
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
СТЕФАНА ЦВЕЙГА
ИЗ ОТЗЫВОВ ПЕЧАТИ:
«Стефан Ц вейг—один из наиболее сейчас распространен­
ных в Германии бел ле тр исто в —обязан своею популяр ностью
действительно виртуозному литературному письму».
«Печать и Революция», 1926 г ,
3.
«Стефан Цвейг — один из. лучших писателей Запада, и
мы горячо рекомендуем его молодому поколению. Цв ейг по­
кор яет, прежде всего , своим л ит ер атурн ым талантом . Самые
щекотливые темы Цвейг передае т иногда прямо с по трясаю-
vщей силон, всегда с поразительной тонкостью и чуткостью».
«Смена*, Ленинград, 16. V . 1927 ».
«Это только средневековье умело т а к взволнованно рас­
с ка з ыв а ть о любви, страстной, вс епо жирающей любви, пол­
ной стр адания и сам оотрече ния, нераздел енно сти и ж ерт в ен­
ности... Но невольно приходят на ум именно эти средневеко ­
вые легенды, когда з а ч итае ш ься р ассказами Стефа на Цвейга»,
с Красная Газета», веч. вып. Ленитрад, 1925 ».
312.
«Автор подходит к своей тем е с великой чистотой,
с глубокой серьезностью и, всюду говоря об Эросе, никогда
не у ниж а ется до низменной эротики».
«Жизнь Искусства*, Ленитрад, 1925 ».,
29.
«Стефан Цв ейг - пр ирожденный художник, тво рч еств о ко­
торого не за висит от войны или мира. Лирик, новеллист, кр и­
тик, драматург, рас сказч ик и переводчик, Стефа н Цв ейг рано
достиг известности, заставляя с высоким мастерством звучать
любую струну».
«Красная Газета» , веч. вып, Ленинград, 1927 ».,
37.
КАТАЛОГ ИЗДАТЕЛЬСТВА ВЫСЫЛАЕТСЯ ПО
ТРЕБОВАНИЮ БЕСПЛАТНО

КООПЕРАТИВНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВРЕМЯ»
Ленинград, Стремянная, д. 4 . Тед. 184-61
ВЫШЛИ В СВЕТ:
ДЖОЗЕФ КОНРАД
НОСТРОМО
РОМАН
Пер евод с английского Марка Волосова
Обложка работы С. М. Пожарского
Стр.272. Цена2г.85к., в переплет 25к.
«По общему мнению з апа ш о-евр опепско п крптпки —
Джозеф Конрад один из самых интересных пр озаиков послед­
них л ет. Ко нрад—не новатор; он целиком прим ыка ет к класси­
ческой пр озе XIX в ека ,т о ч не е —к Флоберу и Мопассану; его ори­
гина льность — в способе изображения, в ч рез выч айно гибкой
и утонченной композиции и в стиле, более сдерж анном, чем
он мог бы быть. Конрад — художник больших замыс лов, глу­
бокого знания и беспощадного анализ а».
« Печать и Революция1925 г.,
2.
АНН ПАРРИШ
ВЕЧНЫЙ ХОЛОСТЯК
РОМА Н
Перевод с английского М. И. Ратнер
Обложкаработы М. А. Кирнарского
Стр.256.Ц.1р.75к.
«Узкий семейный мирок, замкнутый тесный круг буд­
ничных пе ре жив аний и за та ен ных лич ных драм изображен
автором с большой художественной силой и психологической
глубиной Действу ющие лица — ж ив ые люди; ка ждый имеет
свое индивидуальное лицо. Б ы т амер иканской провинции —
скульптурно выпуклый. Киша читается легко.
(Из отзыва Б ибл. Комиссии Научно-Метод,-Сове та АГ0110, *No 1435),
КАТАЛОГ ИЗДАТЕЛЬСТВА
ВЫСЫЛАЕТСЯ ПО ТРЕБОВАНИЮ БЕСПЛАТНО

КООПЕРАТИВНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВРЕМЯ»
Ленинград, Стрем янная, д. 4. Тед. 184-61
ВЫШЛИ В СВЕТ:
ГЕРМАН ЗУ ДЕРМАН
ЖЕНА
СТЕФФЕНА ТРОМХОЛЬТА
РОМАН
Перевод с немецкого Б. Евгениева и Е. Э* Б д о к
Обложка работ ы Евг. Белухи
Стр. 481. Цена 3 р. 40 к.
«Весь драматургический опыт Зудермана по обрисовке
и х а ра ктер ис тике действующ их л иц пригодился в романе для
изу мите льно четкого р ису нка его перс онаж ей... Ром ан пр о ­
изводит впечатление полной чаши ж и з н и , со всем ее трепетом
и насыщенностью... Зудермандал потрясающе полную картину
германского общества; он по ставил нано во изве чный в »upoc
об о тно шениях художника к браку, морали, «филис терам»
и ко всему социал ьно-бытовому у кладу о< щества в условиях
капиталистического строя страны... Этот роман Зудермана—
весьма зна ч ител ьное явле ние среди ос кудевшей и з ам етно
обмелев шей л и тер а тур ы послев оенной Германии».
«Красная Газета», веч. вып .} 1928 «., «Л? 306,
ЖОРЖ ДЮАМЕЛЬ
ПРИНЦ ЖАФФАР
РОМАН
Перевод с франц. под ред. Н. И . Шульговского
Стр.23*2. Ц.1р.10к.
«Вся книга—пестрая россыпь очень ярких и впечатляю­
щих «картинок». Перед читателем развертывается совре­
менный Тунис. Страна с большими ку льтурны ми традици­
ями и с большим ис торическим про шлым, сда вленная ныне
пято й французского империализма...
Кар тинки природы, бы та и выр а зит ел ьная га ллерея
типо в современного Туниса даны в «Ж аффаре» з ам еч ател ьно
ярко, выпукло и отчетливо».
яКнигокошаъу 1925 s . ,
6.
КАТАЛОГ ИЗДАТЕЛЬСТВА ВЫСЫЛАЕТСЯ ПО
ТРЕБОВАНИЮ БЕСПЛАТНО