Автор: Бурнашёва Н.И.  

Теги: русская литература   биографические и подобные исследования   история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран   художественная литература   литературоведение   лев толстой   русские писатели  

ISBN: 5-87902-013-4

Год: 1999

Похожие

Л.Н. Толстой и Индия. Переписка

Переписка Л.Н. Толстого и Н.Н. Страхова (1870-1896 гг.). Том 1. 1870 - 1879 гг

Переписка Л.Н. Толстого и Н.Н. Страхова (1870-1896 гг.). Том 2. Книга 2. 1890 - 1896 гг

Переписка Л.Н. Толстого и Н.Н. Страхова (1870-1896 гг.). Том 2. Книга 1. 1890 - 1896 гг

Текст 
                    FI. И. Бурняшева
РАННЕЕ
ТВОРЧЕСТВО
Л. Н. ТОЛСТОГО
текст и время


QUEEN MARY
AND WESTFIELD COLLEGE
UNIVERSITY OF LONDON
THE LIBRARY


WITHDRAWN
QMW Library
lillWIiil
23 1 154447 0
DATE DUE FOR RETURN


Н. И. Бурнашева
РАННЕЕ ТВОРЧЕСТВО
Л. Н. ТОЛСТОГО:
ТЕКСТ И ВРЕМЯ
МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «МИК»
1999


УДК 821.161.1,0+929Толстой
ББК 83.3(2Рос=Рус)1
Б91
Бурняшева Н.И.
Б91
Раннее творчество Л. Н . Толстого: текст и время.—
М.: Издательство «МИК», 1999. — 336 с.
ISBN 5-87902-013-4
Н. И . Бурнашева, автор ряда работ о жизни и творчестве Льва
Толстого, один из немногих исследователей-текстологов, кому рас­
крывают свои «тайны», казалось бы, самые «нечитаемые», нераз­
борчиво написанные слова и строки автографов писателя. Итоги
многолетнего изучения рукописных и печатных источников худо­
жественных текстов Толстого, новые архивные материалы пред­
ставлены в данной книге; ее страницы послужат объяснением,
своеобразным «ключом» к текстам первых двух томов готовяще­
гося академического Полного собрания сочинений Л. Н . Толстого.
ISBN 5-87902-013-4
© Н.И .Бурнашева, 1998
© Издательство «МИК», 1999


От автора
Настоящая книга — итог многолетнего изучения рукописных и печат­
ных источников текстов ранних сочинений Л Н. Толстого в процессе
подготовки академического издания Полного собрания сочинений писа­
теля. Окончательные тексты художественных произведений Толстого
приводятся в книге по материалам, подготовленным для этого издания.
Все черновые тексты цитируются по рукописям и печатаются по совре­
менным грамматическим правилам, но с сохранением характерных осо­
бенностей правописания Толстого («противуположный», «азиатский»,
«дотрогиваясь», иногда «бастьон» и др.) . Слова, сокращенные или недо-
писанные в рукописи, дополняются без особых оговорок или, при отсут­
ствии абсолютной уверенности, в угловых скобках; в сомнительных слу­
чаях — в угловых скобках со знаком вопроса. В текстах писем, дневников
сохраняется тот же принцип, за исключением некоторых дневниковых за­
писей, где необходимо буквальное воспроизведение текста; слова, оши­
бочно пропущенные Толстым в рукописи, дополняются в угловых скоб­
ках; слова, не поддающиеся прочтению, обозначаются в угловых скобках
<1 нрзб>, т.е. 1 слово не разобрано. Зачеркнутые тексты в черновых руко­
писях и дневниках приводятся по мере необходимости и в прямых скоб­
ках. Пропуск в текстах, цитируемых фрагментарно, обозначается <...>.
Ссылка на большие отрывки окончательного текста дается со значком
Тексты, подчеркнутые в рукописи, печатаются курсивом.
Книга адресована толстоведам, текстологам, преподавателям литера­
туры вузов и школ, студентам-филологам, а также всем, кто интересуется
творчеством Л. Н. Толстого.
Автор выражает искреннюю признательность сотрудникам отдела ру­
кописей и научной библиотеки Государственного музея Л. Н. Толстого за
высококвалифицированную помощь и поддержку в работе.
3


ВВЕДЕНИЕ
— --------------------- ----- --- ------ —♦ —— —
В изучении художественного наследия Л. Н. Толстого, несмотря на
постоянный и пристальный интерес ученых к творчеству писателя, суще­
ствует целый ряд еще нерешенных проблем, обнаруживаются белые пят­
на и пустоты, зияющие и очевидные. Наименее исследованной областью
творчества Толстого, без сомнения, является история текстов его художе­
ственных произведений, которая, будучи представлена досконально и
верно, может внести существенные коррективы в сложившиеся мнения и
позиции, открыть новые факты и обстоятельства как в жизни произведе­
ния, так и в жизни его создателя, дать возможность более полного и вер­
ного прочтения текста. Изучение текста в процессе его создания, а следо­
вательно, в контексте времени, с его реальными событиями, условиями,
лицами и взаимоотношениями, позволяет увидеть художественное про­
изведение в той естественной среде, в которой оно возникло, ощутить
«звук и запах» эпохи, уловить почти стершиеся сегодня намеки и ассоци­
ации, хотя бы частично воссоздать ту неуловимую атмосферу, в которой
дышало и жило само это произведение до того, как сделалось «классиче­
ским наследием».
Тщательное текстологическое изучение произведений Толстого необ­
ходимо в первую очередь в эдиционных целях: далеко не все равно, какие
тексты сочинений писателя переходят и будут переходить из издания в
издание — будут ли это тексты Толстого или тексты, искаженные когда-
то переписчиками, редакторами, цензурой, наборщиками и разного рода
случайными и не случайными обстоятельствами. Но этим не ограничива­
ется значение исследования художественных текстов Толстого: как спра­
ведливо отмечает крупнейший литературовед-текстолог Л. Д . Громова-
Опульская, «текстологическое исследование литературных произведений
диктуется в наше время не только практическими нуждами научных из­
даний писателей-классиков. Знание творческого формирования текста от­
крывает «секреты» писательского искусства, помогает осмыслить текст в
его целостном виде, в нерасторжимой связи мировоззрения автора и ху­
дожественной структуры его творения»1. И если мы ставим задачу вос­
создать наиболее полную и подлинную картину жизни и творчества Тол­
стого, надлежит прежде всего исследовать сами тексты его художествен­
1 Громова-Опулъская Л. Д. Лев Толстой и проблемы текстологии // Славянские
литературы: VIII Международный съезд славистов, Загреб—Любляна, сен­
тябрь 1978: Доклады советской делегации. М ., 1978. С. 340.
4


ных сочинений и воссоздать достоверную и но возможности более по­
дробную их историю.
Особенно важным, с этой точки зрения, представляется раннее твор­
чество Л. Н. Толстого, первый период его литературной деятельности,
] 851-1855 годы: именно это пятилетие открыло Толстому дорогу в лите­
ратуру, в эти годы начался процесс формирования Толстого-писателя,
становления его мировоззрения и художественного метода. В эти годы за­
кладывался прочный, основательный фундамент, на котором позднее вы­
строилось все великое творчество Толстого-художника. Самый ранний
период творчества Толстого интересен и важен еще и потому, что здесь и
только здесь можно в полной мере увидеть и почувствовать подлинную
самобытность его таланта, не испорченного цензурой и общественным
мнением, не обработанного редакторами и «литературными школами»,
не укрощенного издателями и жизненным опытом. Именно в ранних про­
изведениях, при всей сложности их судьбы, как нигде более мощно про­
явился «свежий неизломанный инстинкт Льва Толстого»2.
2 Фет А. Мои воспоминания. М., 1 890. Ч. I. С . 132.
Первые пять лет творчества Толстого — естественный и вполне за­
вершенный период его жизни и литературной деятельности, в который
был пройден огромный путь от начинающего литератора, пробующего
перо, до известного писателя, имя и слава которого перешагнули границы
России. Это пятилетие вместило жизнь в Ясной Поляне и в обеих столи­
цах (Петербурге и Москве), войну на Кавказе и участие в обороне Севас­
тополя, общение с казаками и горцами, с солдатами и офицерами, извест­
ными русскими литераторами и яснополянскими мужиками... В эти пер­
вые годы своего писательского пути Толстой увидел, что такое война и
смерть на войне, узнал радость творчества и горечь и отчаяние при виде
изуродованного в журнале «Современник» своего сочинения, испытал
«искушение славой» и откровенный произвол цензуры. Эти годы стали
временем проб и ошибок, поисков своей дороги в литературе, временем
определения собственных творческих принципов и правил и создания
подлинных литературных шедевров. И закономерно третий севастополь­
ский рассказ «Севастополь в августе 1855 года», которым завершался
ранний период творчества, в No 1 журнала «Современник» за 1856 год
впервые был подписан настоящим полным именем автора — «Граф
Л. Толстой». Так уже известный писатель Толстой расставался с собст­
венными литературными «детством» и «отрочеством» и вступал на про­
фессиональное писательское поприще.
Ранние произведения Толстого создавались в условиях исключитель­
ных. И не только потому, что не было «секретарей», что автор не работал
с редактором и не держал корректур, а в первую очередь потому, что пи-
5


садись они не за письменным столом и не в тиши кабинета, а часто в по­
ходной палатке, в блиндаже, на бастионе, под разрывы бомб и свист пуль.
Горячий, живой, сегодняшний материал становился предметом творчес­
кого осмысления Толстого, реальная действительность давала столько
сюжетов, лиц, ситуаций, рождала столько мыслей, вопросов, предполо­
жений, что далеко не всегда все это мог запечатлеть дневник, хотя Тол­
стой довольно прилежно вел его даже на 4-м бастионе. Многое отража­
лось в письмах родным в Ясную Поляну, в Петербург — в редакцию «Со­
временника», но далеко не все письма сохранились, да и в тех, что дошли
до нас, вряд ли мог Толстой воспроизвести во всей полноте свою жизнь
на Кавказе и в Крыму, рассказать подробно и исчерпывающе о своем пи­
сательском труде. Чрезвычайно мало сохранилось и мемуарных сведений
о первом периоде творчества Толстого: конечно, если бы знали современ­
ники или хотя бы могли предположить, что волонтер на Кавказе, затем
подпоручик в Севастополе станет когда-нибудь гордостью и славой Рос­
сии! Много лет спустя некоторые из севастопольских сослуживцев Тол­
стого пытались записать свои воспоминания, но, осененные писатель­
ской славой Толстого, эти мемуары были во многом лишены непосредст­
венности и объективности, да и тех появилось ничтожно малое
количество. Таким образом, для исследования раннего периода творчест­
ва Толстого ученые располагают весьма незначительным кругом матери­
алов, зачастую второстепенных, плохо сохранившихся, разрозненных,
мало способствующих доскональному и подробному изучению творчес­
кого процесса молодого писателя.
Самым же главным материалом и чрезвычайно авторитетным источ­
ником для воссоздания истории текстов ранних произведений Толстого
являются сами эти тексты и прежде всего сохранившиеся черновые их
рукописи, текстологическое исследование которых становится основной
задачей ученых, занимающихся подготовкой художественных текстов пи­
сателя для печати. «Текстология, в частности исследование и расшифров­
ка черновых рукописей, принадлежит к числу тех дисциплин, объединяе­
мых собирательным понятием «литературоведение», которые стоят бли­
же всего к тому, что мы называем точными науками, — писал
известнейший текстолог, крупнейший исследователь рукописей Пушки­
на, теоретик и практик современной текстологии С. М. Бонди. — Выводы
текстологических исследований менее всего могут быть произвольными
и субъективными»3.
3 Бонди С. М. Черновики Пушкина. М ., 1971. С. 3.
Рукописи ранних сочинений Толстого — бесценный материал для ис­
следования художественных текстов — более всего и в высшей степени
достоверно могут рассказать об истории создания произведений, о самом
6


творческом процессе и его особенностях, предоставить в распоряжение
исследователей новые факты для воссоздания истории самих текстов.
К сожалению, эти рукописи сохранились не полностью, но то, что дошло
до наших дней, должно быть изучено с величайшей тщательностью и
предельно внимательно: это довольно полно сохранившийся рукописный
фонд повестей «Детство» и «Отрочество», десять рукописей первого во­
енного рассказа «Набег», автографы текстов «Записок маркера», «Рубки
леса», «Севастополя в мае», маленького рассказа «Как умирают русские
солдаты», черновые материалы и наборная рукопись «Севастополя в ав­
густе 1855 года», автографы многих незавершенных произведений (рас­
сказов «Записки о Кавказе. Поездка в Мамакай-Юрт», «Святочная ночь»,
«Дяденька Жданов и кавалер Чернов», очерка «Характеры и лица», не­
скольких стихотворений). Сохранились корректуры второго и третьего
севастопольских рассказов: корректура «Севастополя в августе» автори­
зована. Конечно, отсутствие наборных рукописей (кроме рукописи «Се­
вастополя в августе») и почти всех корректур в большой мере усложняет
работу текстолога, но тем более значимы и важны каждый сохранивший­
ся лист, каждая строка автографов, позволяющих на конкретном материа­
ле хотя бы частично проследить творческий процесс, заглянуть в творче­
скую лабораторию молодого Толстого, текстологически исследовать его
сочинения. Трудности исследования текстов ранних произведений Тол­
стого сопряжены и с тем, что первые повести и рассказы помимо журна­
ла «Современник», где их уродовала цензура, в 1856 году были напечата­
ны в других изданиях (книгах «Военные рассказы», «Детство и отрочест­
во», в сборнике «Для легкого чтения»), для которых автор переработал
тексты своих сочинений; но и здесь, тоже скованный рамками цензуры,
хотя и более либеральной при Александре II, Толстой до конца не мог
восстановить свои произведения (особенно военные рассказы) в том ви­
де, в каком они появились из-под его пера. Все эти обстоятельства еще
раз подчеркивают необходимость скрупулезного исследования всех не
только рукописных, но и печатных источников текстов ранних произведе­
ний Толстого.
К проблемам раннего творчества Толстого обращались многие лите­
ратуроведы, и существует обширная Толстовиана, посвященная именно
этому периоду литературной деятельности писателя. Однако вопросы
текстологии ранних произведений Толстого в большинстве работ остава­
лись вне поля зрения, что можно объяснить рядом причин: это и ограни­
ченный доступ к рукописям Толстого, хранящимся в Москве, в Государ­
ственном музее Л. Н. Толстого (Отдел рукописей), и недостаточное вни­
мание к самой рукописи как источнику художественного текста и факту
художественного творчества писателя; и, конечно, прежде всего труднос­
7


ти, связанные с непосредственной работой с толстовскими рукописями.
Автографы писателя представляют собой документы чрезвычайной
сложности. И дело не только в неразборчивом почерке Толстого: помимо
почерка каждая рукопись имеет свои особенности, свои законы, свое «ли­
цо» и свои «загадки». Как известно, Толстой «не скучал поправлять, пе­
ределывать десять, двадцать раз одно и то же»4, тщательно и кропотливо
отделывал каждую страницу, фразу, строчку, искал нужный оборот и са­
мое точное слово, «измарывая» рукописи, вставляя и вычеркивая отдель­
ные слова и целые куски текста, восстанавливая уже вычеркнутое и сно­
ва зачеркивая... Поиски нужного слова порой превращались в мучитель­
ный процесс, который и запечатлели рукописи, ставшие «живой и
подлинной фиксацией движения художественной мысли»5 писателя. Об
огромном внимании к слову, о том, как дорожил Толстой каждым точным
и выстраданным словом своих произведений, вспоминал Н. Н . Страхов,
принимавший участие в редактировании «Анны Карениной»: «Лев Нико­
лаевич твердо отстаивал малейшее свое выражение и не соглашался на
самые, по-видимому, невинные перемены. Из его объяснений я убедился,
что он необыкновенно дорожит своим языком и что, несмотря на всю ка­
жущуюся небрежность и неровность его слога, он обдумывает каждое
свое слово, каждый оборот речи не хуже самого щепетильного стихотвор­
ца»6. Многие страницы черновых рукописей Толстого написаны скоро­
писью: недописаны слова и фразы, порой несколько слов сливаются в од­
но, иногда целые куски фраз написаны лишь начальными буквами слов.
Условные значки и обозначения, многочисленные перемещения текста на
одной странице и в пределах всей рукописи, записи поперек текста, вы­
носки, подчеркивания, отчеркивания на полях, иногда — оценки на по­
лях... В одном автографе может содержаться несколько редакций и мно­
жество вариантов одного и того же текста, «расслоить» который — очень
непростая работа, требующая не только усидчивости или технических
навыков чтения почерка, а предполагающая хорошее знание и художест­
венных текстов, и публицистики, и дневников, и писем Толстого, знание
русского и европейских языков, истории литературы, отечественной ис­
тории и, к примеру, географии Кавказа и Крыма. И конечно, при тексто­
логическом исследовании необходимо как можно подробнее знать био­
графию Толстого. 1 рудности, на преодоление которых уходят годы, есте­
4 Толстой Л. Н . Поли. собр. соч.: В 90 т. (Юбил. изд.). М„ 1928-1958. Т . 64. С. 40.
Далее все ссылки на это издание приводятся в тексте только с указанием тома и
страницы.
Зайденшнур Э. Е . Накануне: О творческой судьбе рукописного наследия
Л.Н .Толстого //Новый мир. 1978. No 8. С. 255.
6 Страхов Н. Н. Летом 1877 года... // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современ­
ников. М., 1978. Т. 1. С. 238.
8


ственно, ограничиваю! круг толстоведов, рискующих вступить на столь
тернистый путь. Особенно это относится к работе с рукописями ранних
произведении, находящихся словно в тени «Войны и мира», хотя очевид­
но, что корни великой книги Толстого подчас ведут за пределы ее руко­
писного фонда именно к рукописям первых художественных сочинений.
Проблемы текстологии раннего творчества Толстого в той или иной
степени пытались решить исследователи еще при жизни писателя, но все
попытки носили случайный и фрагментарный характер. Первым таким
очень добросовестным «самодеятельным» текстологом стала жена Тол­
стого С. А . Толстая: руководимая благими эдиционными намерениями и
располагающая самыми широкими возможностями использования пер­
воисточников (от сохранившихся рукописей до живого общения с
Л. Н . Толстым), она в последние годы жизни Толстого предприняла ис­
правленное издание его ранних произведений в составе XII Собрания со­
чинений, для которого были привлечены рукописи повестей «Детство» и
«Отрочество», кавказских и севастопольских рассказов, рассказа «Запис­
ки маркера» и др.7
7 Более подробно об этом - - в гл. IV.
8 Подробнее об этом - в IV и V главах.
В начале 1900-х годов совершенно неожиданно был поднят вопрос об
авторстве и тексте «Севастопольской песни» («Как четвертого числа...»),
дискуссия приняла довольно острый характер и выплеснулась на страни­
цы газеты «Новое время» (1904 г., No ЮНО, 10129, 10130). 26 апреля в
статье «По обычаю предков» известный журналист К. А . Скальковский,
рассуждая о неудачах русской армии в войне с японцами, упомянул
вскользь Крымскую кампанию и песню «Как восьмого сентября...», на­
звав ее песней П. Менькова. Эта неосторожная фраза вызвала резкий про­
тест у читателей газеты. 15 мая П. Д . Драганов высказал свои соображе­
ния о происхождении этой и других севастопольских песен, считая их ав­
тором графа Л. Н . Толстого. На следующий день газета опубликовала еще
одну заметку К. Скальковского «Севастопольские песни», где публицист
оправдывался в своей позиции, ссылаясь на авторитет издателя «Запи­
сок» П. К . Менькова. Эта полемика дошла и до самого Толстого, о чем
свидетельствует его переписка с М. Н. Милошевич в том же 1904 году8.
К истории текста «Севастопольской песни» обратился и первый био­
граф Толстого П. И . Бирюков, в 1904 г. уже работавший над книгой «Лев
Николаевич Толстой. Биография»; первый том этого очень серьезного и
важного для толстоведов исследования был издан в Москве «Посредни­
ком» в 1906 году. Впервые история текстов ранних произведений Толсто­
го рассматривалась здесь в тесной связи с биографией писателя, опира­
лась на его дневники, письма и другие материалы, к тому же необходи­
9


мые сведения Бирюков мог получить от самого Толстого и нередко поль­
зовался этой возможностью, что запечатлела переписка его с Л. Н . Тол­
стым и дополнения и исправления Толстого к «Биографии». Однако ос­
новной проблемой этого четырехтомного труда была именно биография
и текстологические вопросы автор ставил и решал настолько, насколько
необходимы и существенны оказывались они в плане биографическом.
Собственно текстологические исследования стали появляться в печати
уже после смерти Толстого, причем носили они в основном публикатор­
ский характер. В 1911 г. в «Толстовском ежегоднике» вышла публикация
Евг. Ляцкого «К истории текста произведений Л. Н. Толстого. Корректур­
ный текст очерка «Севастополь в августе 1855 г.»9, где впервые был напе­
чатан текст корректуры с правкой Толстого и в небольшом научном ком­
ментарии давался краткий анализ текста корректурных гранок в сравне­
нии с известным, печатавшимся по изданию 1856 г., текстом рассказа.
9 Толстовский ежегодник, 1911 /Известия Общества Толстовского музея СПб
1911. NoNo 3-5. С. 27-87.
Все эти работы, безусловно, связанные с изучением ранних текстов
Толстого, вряд ли можно назвать в полном смысле слова научным тексто­
логическим исследованием: скорее, это материалы для исследования, по­
явившиеся у истоков текстологии произведений Толстого.
Большим событием и важным научным достижением в области ис­
следования текстов ранних произведений Толстого стало их издание в
Полном собрании сочинений в 90 томах (Юбилейном издании), где впер­
вые была проведена собственно текстологическая работа: проанализиро­
вана возможность использования того или иного источника текста в каче­
стве основного, выверены по рукописям тексты многих произведений,
приведены рукописные и печатные варианты текстов, опубликованы
фрагменты черновых редакций. Первый том этого издания, где были на­
печатаны самые ранние литературные наброски и повесть «Детство», вы­
шел к столетию со дня рождения Л. Н. Толстого в 1928 году. В обширных
комментариях М. А. Цявловского, выдающегося литературоведа и текс­
толога, здесь были представлены история писания повести и описание
рукописей сочинения, история печатания «Детства» в журнале «Совре­
менник» и в издании 1856 г, а также приводился сравнительный обзор
состава глав всех четырех редакций. Два года спустя, в 1930 г., появился
второй том этого издания с продолжением трилогии. Здесь были впервые
опубликованы два плана романа «Четыре эпохи развития» и ранние на­
броски «Отрочества», печатались не публиковавшиеся прежде отрывки
из первой и второй редакций повести, приводились печатные варианты.
М. А. Цявловский в комментариях давал историю создания и печатания
повести, описание относящихся к ней рукописей.
10


Авторы комментариев к произведениям, помещенным в третьем томе.
Н. М. Мендельсон и С. Л, Толстой (старший сын Л. Н . Толстого), также
тщательно исследовали историю писания и печатания каждого сочине­
ния, дали описание рукописей, относящихся к текстам рассказов, приве­
ли список исправлений и замен, внесенных в тексты. Такая же серьезная
текстологическая работа была проведена авторами комментариев и ре-
дакторами четвертого тома В. И. Срезневским и М. А . Цявловским.
В комментариях к произведениям севастопольского периода предлагался
большой реальный комментарий.
Первые четыре тома Юбилейного издания, в которых представлены
произведения раннего периода творчества Толстого, вышли в свет в
1928-1932 гг., на заре современной отечественной текстологии. Фактиче­
ски это был первый опыт научного издания текстов произведений
Л. Н. Толстого, и естественно, несмотря на то, что в этой работе прини­
мали участие виднейшие ученые-текстологи, был допущен ряд досадных
ошибок и промахов, недостаточно качественно были прочитаны сами ру­
кописи Толстого, не учтены некоторые, недоступные в то время, материа­
лы. Подготовка текстов для Юбилейного издания уже тогда, несколько
десятилетий назад, поставила ряд текстологических проблем, которые не
решены до настоящего времени: от проблем, связанных с процессом
творчества писателя, до вопросов датировки рукописей и научной крити­
ки текста его ранних произведений. Л. Д. Опульская, принимавшая непо­
средственное участие в подготовке ряда томов Юбилейного издания, в
нескольких своих статьях, вышедших в последние годы работы над девя­
ностотомником и позднее, критически оценивая весь огромный и очень
важный труд ученых, признавала, что за столь «короткий срок»10 «при
колоссальном объеме рукописного наследия Толстого не все могло быть
проработано с необходимой тщательностью и полнотой, хотя в подготов­
ке томов участвовали такие выдающиеся текстологи, как Н. К . Гудзий,
А. Е. Грузинский, М. А. Цявловский, Б. М. Эйхенбаум и др. <...> В ре­
зультате получилось так, что полное текстологическое исследование на­
чалось после Юбилейного издания: в Собраниях сочинений, выпускае­
мых издательством «Художественная литература», в серии «Литератур­
ные памятники», в томах «Литературного наследства» и даже в
миниатюрных изданиях «Книги»11. В полной мере это замечание можно
отнести и к текстологическому исследованию ранних сочинений Толсто­
го, ибо далеко не все задачи, связанные с историей их текстов, были ре­
шены в Юбилейном издании.
10 Издание выходило с 1928 по 1958 год.
11 Опульская Л. Д . Актуальные вопросы текстологии художественных произведе­
ний Л. Н . Толстого // Яснополянский сборник, 1986. Тула, 1986. С. 103.
11


Одновременно с первым томом Полного собрания сочинений вышла
статья Н. К . Гудзия «Молодой Толстой и цензура»12, где рассматривался
один из важнейших вопросов текстологии ранних сочинений Голстого
о цензурном вмешательстве в тексты его повестей и рассказов, печатав­
шихся в журнале «Современник». В центре внимания исследователя в
этой статье — второй севастопольский рассказ, корректура которого, ис­
пещренная замечаниями и поправками цензоров, фактически уничтожив­
ших текст Толстого, стала доступна ученым в 20-е годы.
12 Известия Таврического общества истории, археологии и этнографии Симферо­
поль, 1928. Т . II (59).
Гусев Н. Н . Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1828 по 1855
год. М., 1954. В дальнейшем ссылки на это издание приводятся так: Гусев. Ма­
териалы.. . Кн. I.
Новый всплеск интереса к текстологии произведений Голстого при­
ходится на 50-е годы. Среди немногочисленных исследований, в которых
в той или иной степени анализируется история текстов ранних сочинений
писателя, прежде всего необходимо назвать авторитетнейший труд изве­
стного ученого Н. Н. Гусева, бывшего секретаря Л. Н. Толстого, его друга
и ученика, «Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии». Первая
книга из четырех, написанных Гусевым, посвящена раннему периоду
жизни и писательской деятельности Толстого и включает первые пять лет
его творчества13. Монографически рассматривая жизнь и творчество пи­
сателя, Гусев широко использует рукописное наследие Толстого, воссоз­
дает историю многих художественных текстов, анализируя черновые ру­
кописи, дневники, письма и многие другие материалы, впервые появив­
шиеся в печати именно на страницах этого серьезнейшего исследования.
Однако в задачу ученого не входило изучение собственно текстологичес­
ких проблем и при всей глубине, универсальности, высокой научности и
фундаментальности этот замечательный труд — начало всех начал и на­
стольная книга каждого толстоведа, и начинающего и маститого, не смог
«объять» многих проблем, принадлежащих к области текстологии произ­
ведений Толстого. Кроме того, книги Н. Н. Гусева, в частности первые то­
ма «Материалов...», выходили в 50-е годы; за прошедшие с той поры де­
сятилетия были обнаружены многочисленные новые материалы, позво­
ляющие внести существенные коррективы в сложившиеся и давно
устоявшиеся представления о тех или иных фактах, датах, проблемах
творчества Л. Н . Толстого, исследовать художественные тексты писателя
с позиций нового времени и новых задач, опираясь на достижения отече­
ственной и мировой текстологической науки.
В 1955 г. вышла очень важная и необходимая для текстологов-толсто-
ведов книга «Описание рукописей художественных произведений
Л. Н . Толстого» (М., АН СССР); ее составители, работники Отдела руко­
12


писей Государственного музея Л. Н. Толстого В. А . Жданов, Э. Е. Зайден-
шнур, Е. С. Серебровская, впервые представили систематически органи­
зованный свод данных обо всех сохранившихся рукописях художествен­
ных произведений писателя, куда, естественно, вошли сведения и о ран­
них его сочинениях. Книга может служить справочником и ориентиром
для толстоведов в безграничном море рукописного наследия Толстого, но
в ее задачи не входило решение текстологических проблем.
Истории создания и анализу текстов ранних произведений Толстого
посвящены многие страницы книги Е. Н. Купреяновой «Молодой Тол­
стой» (Тула, 1956); здесь есть ряд очень верных текстологических наблю­
дений, хотя в целом исследование текстологии ранних произведений не
являлось главной целью автора и носило «попутный», второстепенный
характер, выполняя вспомогательную роль при аргументировании мыс­
лей и выводов монографии.
Отдельные вопросы текстологии ранних произведений Толстого рас­
сматривал М. П. Громов в своей кандидатской диссертации «Становле­
ние реализма Льва Толстого (1847-1856)» (1954) и в статье «Первый ро­
ман Льва Толстого (к истории замысла)»14, где доказывал тесную и непо­
средственную связь «Романа русского помещика» с замыслом романа
«Четыре эпохи развития». Текстологических вопросов касался Б. И . Бур-
сов в работах о труде писателя и о раннем творчестве Толстого15; в основ­
ном эти немногочисленные и довольно случайные текстологические
фрагменты его исследований обращены в область поэтики. Некоторые
вопросы истории создания рассказа «Рубка леса» освещены в статье
Г В. Краснова «Севастопольский рассказ на кавказскую тему. Из творче­
ской истории «Рубки леса»16. В этой статье история работы Толстого над
рассказом анализировалась в контексте севастопольского периода твор­
чества писателя, что не могло не сказаться на содержании и образной
структуре «Рубки леса».
14Уч. записки/Таганрогский Гос. педагог, ин-т . Таганрог, 1956. Вып. 1 .
]5 Бурсов Б. И . Лев Толстой: Идейные искания и творческий метод, 1847-1862 гг.
М., 1960. Его же: Ранний Толстой // Творчество Толстого: Сб. статей. М., 1954.
Его же: Лев Толстой и русский роман. М .; Л., 1963.
16 Л. Н .Толстой: Сб. статей /К 50-летию со дня смерти. Горький, 1960. III.
17Вопросы текстологии: Сборник статей. М ., 1957
Самый серьезный и значительный вклад в изучение текстологии ран­
них произведений Толстого внесли работы Л. Д . Громовой-Опульской,
опубликованные в последние четыре десятилетия в России и за рубежом.
Среди них статья «Некоторые итоги текстологической работы над Пол­
ным собранием сочинений Л. Н. Толстого»17, где автор, объективно и
критически оценивая достижения и просчеты завершающегося Юбилей­
ного издания, останавливается и на его первых томах, не соглашаясь с це-
13


дым рядом замен и поправок в текстах «Детства», «Отрочества», севасто­
польских рассказов. Особенно спорными представляются «текстологиче­
ские решения относительно некоторых мест, подвергавшихся цензурным
искажениям» (в частности в «Севастополе в мае»), и несколько фрагмен­
тов, выпущенных из текста «Севастополя в декабре»; автор статьи аргу­
ментированно доказывает свою точку зрения и полагает, что «задачу ус­
тановления подлинного текста севастопольских рассказов еще нельзя
признать решенной Юбилейным изданием»18. В 1978 г. Л . Д . Опульской
был опубликован неизвестный автограф Л. Н. Толстого, представляющий
собой план и фрагмент ранней черновой рукописи «Севастополя в авгус­
те 1855 года»19; комментарий к тексту черновика стал небольшим иссле­
дованием этой находки и высветил прежде неизвестную страницу в твор­
ческой истории рассказа. В том же 1978 г. вышла фундаментальная рабо­
та, изданная в серии «Литературные памятники»20, где наряду с первой
редакцией романа, из которого позднее выросла повесть «Детство», были
напечатаны планы и некоторые черновые редакции текстов трилогии
«Детство. Отрочество. Юность». Достоинство книги прежде всего в том,
что впервые тексты повестей были выверены по рукописям и история
текстов воссоздана по первоисточникам (автографам, первым публикаци­
ям). В тексты повестей был внесен ряд исправлений, устранены ошибки,
по разным причинам закравшиеся в тексты еще при жизни Толстого, в
комментариях уточнены этапы творческой истории трилогии. Тогда же
была напечатана статья «Достояние всех»21, где шла речь о текстологиче­
ской работе над сочинениями Толстого, в том числе и ранними. Общим
проблемам текстологического исследования творчества Толстого был по­
священ доклад Л. Д . Громовой-Опульской «Лев Толстой и проблемы тек­
стологии» на Международном съезде славистов в Югославии осенью
1978 года. Здесь ставились вопросы, непосредственно относящиеся и к
раннему периоду творчества писателя, в частности, вопрос выбора ос­
новного источника текста, проблемы научной критики текста, эволюции
художественного метода писателя, настоятельно звучала мысль о том, что
«решение сложных текстологических вопросов возможно лишь на осно­
ве пристального изучения истории создания и печатания, анализа моти­
вов, которыми руководствовался писатель, изменяя текст»22. В своей док­
торской диссертации «Проблемы текстологии русской литературы
XIX века» (1982) Л. Д . Опульская ставит теоретически и практически ре­
нтам же. С.265.
’9Записки отдела рукописей /Гос. б-ка СССР им. В . И . Ленина. М ., 1978. Вып. 39.
20 Толстой Л. Н . Детство. Отрочество. Юность. М ., 1978. Издание подготовила
Л. Д . Опульская.
21 В мире книг. 1978. No 9.
-2 Славянские литературы. VIII Международный съезд славистов. С. 339.
14


тает целый ряд проблем, связанных с историей текстов произведений
Толстого, в частности, в главе о научной критике текста автор обосновы­
вает существенные поправки в текстах повестей трилогии, очищающие
подлинный текст Толстого от ошибок и инородного вмешательства. Та же
проблема научной критики текста на материале повестей «Детство»,
«Отрочество» и других произведений Толстого рассматривается в стать­
ях исследователя «Актуальные вопросы текстологии художественных
произведений Л. Н. Толстого»2*' и «Точность авторского слова. (Из на­
блюдений текстолога)»*Л Текстологии рассказа «Севастополь в декабре
месяце» коснулась Л. Д . Громова-Опульская в докладе «Основания «кри­
тики текста»232425, прочитанном на Международной конференции «Совре­
менная текстология: теория и практика», состоявшейся в Институте ми­
ровой литературы Российской Академии наук в октябре 1996 года.
23 Яснополянский сборник, 1986. Тула, 1986.
24 Русская речь. 1988. No4 .
25 Современная текстология: теория и практика. М., 1997.
26 Прежде всего имеются в виду практически не исследованные рукописи расска­
зов, ибо рукописи повестей «Детство» и «Отрочество» основательно изучены
Л. Д. Громовой-Опульской, о чем говорилось выше, и результаты исследования
опубликованы.
Таким образом, очевидно, что текстологические проблемы раннего
творчества Л. Н. Толстого, в разное время привлекавшие исследователей и
частично решенные, требуют осмысления и научного практического реше­
ния во всей своей совокупности, с привлечением всех имеющихся на сего­
дняшний день источников; и в первую очередь необходимо исследовать все
сохранившиеся рукописи ранних художественных произведений26.
Главная задача настоящей работы — системное текстологическое ис­
следование ранних произведений Л. Н. Толстого. Один из основных во­
просов, рассматриваемых в книге, — датировка текстов и этапов их со­
здания, датировка черновых редакций и отдельных их фрагментов. Неко­
торые сохранившиеся черновые материалы и рукописи повестей
«Детство» и «Отрочество», военных рассказов, незавершенных сочине­
ний могут и должны быть хронологически определены в контексте твор­
чества Толстого — эта задача решается в предлагаемой книге.
Важное место занимает и вопрос о соотношении процесса творчества
писателя с его временем, теми реалиями, о которых идет речь в произве­
дении. Как рождались замысел, сюжет, образ; в какой степени и как авто­
биографические черты, наблюдения, заметки, реальные факты, свидете­
лем и современником которых был Толстой, отражались в его произведе­
ниях; как от прототипа писатель шел к созданию образа-персонажа — все
15


эти элементы творческого процесса исследуются на материале текстов
ранних произведений Толстого.
До сих пор недостаточно изучена проблема отношений молодого Тол­
стого с цензурой, и, хотя толстоведы не раз обращались к этой теме27,
многое остается не вполне ясным, весьма туманным и загадочным. До
наших дней архивы постепенно раскрывают хранящиеся в них цензур­
ные документы, связанные с судьбой ранних произведений Толстого: не­
которые документы об истории печатания и о цензурной истории первых
повестей и рассказов писателя впервые вводятся в научный оборот и пуб­
ликуются в данной книге. На архивном материале прослеживается исто­
рия печатания двух первых книг Толстого: «Военные рассказы» и «Детст­
во и отрочество».
27 См. работы Н. К. Гудзия, Н. Н. Гусева и др.
Одним из наиболее сложных вопросов текстология ранних произве­
дений писателя остается вопрос о выборе основного источника текста:
следы жесточайшего цензурного произвола в печатных источниках, нали­
чие нескольких печатных редакций, отсутствие наборных рукописей и
авторизованных корректур — все это затрудняет решение проблемы
(в первую очередь это касается второго и третьего севастопольских рас­
сказов и севастопольской песни). В предлагаемой книге эта проблема ре­
шается путем тщательного анализа всех имеющихся на сегодняшний
день источников текста, как рукописных, так и печатных, а также с при­
влечением других документальных материалов.
Пожалуй, самая важная проблема в текстологическом исследовании
ранних сочинений Толстого — это научная критика основного источника
текста. Многочисленные искажения, появившиеся в текстах ранних про­
изведений писателя еще при его жизни в результате ошибок переписчи­
ков и наборщиков, правки редакторов и цензоров, дают неверное пред­
ставление о самих этих текстах, лишают возможности читателей и иссле­
дователей оперировать подлинными текстами Толстого. «Очистить»
тексты ранних сочинений писателя от инородных элементов, ошибок, со­
знательных или случайных искажений, восстановить подлинный толсто­
вский текст — необходимая и первостепенная задача текстолога; этому
уделено в книге особое внимание.
Все эти вопросы, конечно, не исчерпывают общей проблематики тек­
стологического исследования раннего творчества Толстого: проблемати­
ка этой области толстоведения обширна, разнообразна и чрезвычайно
сложна. Однако рассматриваемые в данной работе проблемы представля­
ются ключевыми и наиболее актуальными, ибо составляют своего рода
фундамент, на котором базируются многие другие проблемы текстологии
и общего толстоведения: только имея в своем распоряжении правильно
16


выбранный основной источник текста и очищенный от искажений худо­
жественный текст, опираясь на достоверные сведения об истории текста
и верную датировку рукописей, толстоведы могут выстраивать свои на­
учные концепции и вести дальнейшие литературоведческие и другие ис­
следования. А к т у а л ьность текстологического изучения ранних со­
чинений Толстого определяется и тем, что несколько лет назад началась
работа по подготовке первого академического издания Полного собрания
сочинений Л. Н . Толстого. В результате этой работы в архивах Москвы и
Петербурга обнаружены новые источники текстов, новые документы
цензурного ведомства и другие материалы, но самое главное — доско­
нально изучены рукописи произведений и их история. Это позволяет вне­
сти существенные коррективы в некоторые сложившиеся представления
о творческом процессе молодого Толстого, сделать важные исправления в
текстах, уточнить отдельные позиции. Необходимость и своевремен­
ность обобщения некоторых результатов текстологического исследова­
ния первых произведений Толстого определяется и тем, что в процессе
работы над сочинениями всех периодов творчества писателя возникает и
в будущем, безусловно, возникнет множество вопросов, ответы на кото­
рые можно найти, лишь опираясь на опыт изучения самых первых, ран­
них произведений Толстого; корни ряда текстологических проблем тол-
стоведения уходят в раннее творчество писателя, и многое, что может по­
родить недоуменные вопросы у будущих поколений толстоведов,
которым предстоит завершить работу, начатую сегодня, вполне очевидно
и определенно выявлено в художественных текстах Толстого первого пя­
тилетия его литературной деятельности. Комментарий к произведениям в
академическом издании, даже самый добросовестный и обширный, не в
состоянии вместить всего многообразия проблем и случаев, требующих
осмысления и аргументированного объяснения; сам жанр «комментария»
фактически не имеет права на гипотезы или приблизительные сведения:
таким образом, в этом издании не может быть представлен весь огром­
ный материал (в полном его объеме, от жизненных реалий до исчерпыва­
ющей картины замен и исправлений в основном источнике текста), кото­
рый накоплен и осмыслен при изучении текстов произведений раннего
периода творчества Толстого. Этот материал, думается, так же как и науч­
ная аргументация многих позиций могут оказаться совсем не лишними в
дальнейшей работе толстоведов над текстами ранних повестей и расска­
зов писателя.
Основные научные принципы, на которых строится исследование,
очень близки принципам, провозглашенным самим Толстым еще в пер­
вом севастопольском рассказе, где автор показывает войну в истинном ее
«выражении» и, завершая рассказ и обращаясь к читателю, говорит:
«<.._> только теперь рассказы про эти времена перестали быть для вас
17


прекрасным историческим преданием, но сделались достоверностью,
фактом». «Достоверность», «факт» и, разумеется, научно-исторический
подход к самому факту — в основе методологии исследования
всех текстологических проблем, рассматриваемых в книге.
«Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для по­
томства, — писал Пушкин, размышляя над автографами Вольтера. — Мы
с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что
иное, как отрывок из расходной тетради или записка к портному об от­
срочке платежа. Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая
эти смиренные цифры, эти незначащие слова, тем же самым почерком и,
может быть, тем же самым пером написала и великие творения, предмет
наших изучений и восторгов»28. Тем более драгоценны строчки сравни­
тельно немногочисленных автографов ранних художественных сочине­
ний Толстого: за каждой такой строчкой рукописи встает целый мир жи­
вых реалий и представлений, ассоциаций, переживаний, взаимоотноше­
ний,
воспоминаний, ставших
частью
художественного
мира
произведений Толстого. И важнейшая задача текстолога-толстоведа не
только воспроизвести строки автографов и вообще художественных текс­
тов в их подлинном звучании, но и определить их во времени и реальном
контексте живой жизни.
28 Пушкин А. С. Вольтер // Пушкин А. С. Собр. соч.: В Ют. М„ 1962. Т. 6. С. 142
18


ГЛАВА I
ДАТИРОВКА ТЕКСТОВ И ХРОНОЛОГИЯ
ТВОРЧЕСКОГО ПРОЦЕССА
Одна из важнейших текстологических проблем — -
датировка текс­
тов -—
в раннем творчестве Л. Н. Толстого встает применительно к
ряду художественных текстов; в их числе планы романа, из которого по­
зднее выросла трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность», отдельные
редакции рассказа «Набег», а также некоторые неоконченные произведе­
ния, наброски, не печатавшиеся при жизни Толстого. «Если произведе­
ние осталось неопубликованным при жизни автора или не было заверше­
но, сохранилось лишь в рукописях или дошло до нас только в копиях или
списках, — пишет Л. Д . Опульская в главе «Проблема датировки произ­
ведений» в книге «Основы текстологии», — датировка становится един­
ственною нитью, руководящей текстологом в его работе»1.
1 Основы текстологии. М ., 1962. С. 172 .
2 Томашевский Б. В. Новое о Пушкине//Литературная мысль. Пг., 1922. No 1. С . 172 .
Под всеми завершенными сочинениями Толстой, как правило, подпи­
сывал число и год окончания работы, эту дату и принято считать време­
нем создания произведения. Тексты же ранних сочинений, оставшихся в
набросках, или тексты промежуточных редакций авторской даты не име­
ют, и порой невозможно датировать их не только с точностью до одного
дня, но даже определить месяц создания. В первую очередь это относит­
ся к двум автографам — планам романа о «четырех эпохах развития», к
нескольким сохранившимся рукописям «Набега», представляющим со­
бой законченные редакции или фрагменты редакций рассказа, а также к
текстам незавершенных произведений «Святочная ночь», «Дяденька
Жданов и кавалер Чернов». Довольно неопределенной представляется
дата появления единственного сохранившегося автографа (фрагмента ру­
кописи) рассказа «Рубка леса» и чернового наброска к рассказу «Севасто­
поль в августе 1855 года», опубликованного впервые в Юбилейном изда­
нии под заглавием, данным редактором, «Солдатские разговоры». Но
«для науки нужны все редакции и все стадии творчества», - —
подчерки­
вал Б. В . Томашевский, ибо «каждая стадия поэтического творчества есть
сама по себе поэтический факт»2.
Решая проблемы датировки текстов, следует помнить и мысль, выска­
занную академиком Д. С. Лихачевым, о том, что «для текстолога важно вос­
19


становить it все промежуточные этапы истории текста, выяснить их проис­
хождение, намерения их создателей»3. При исследовании творческого про­
цесса молодого Толстого, при тщательном изучении документов и материа­
лов открывается целый ряд промежуточных дат, позволяющих воссоздать
хронологию или отдельные моменты создания если не произведения в це­
лом, то некоторых его фрагментов, эпизодов, деталей, штрихов... Особен­
но это касается севастопольских рассказов, где с документальной точнос­
тью запечатлены реальные, действительные события и ситуации, что помо­
гает представить достоверную хронологию процесса рождения этих
произведений.
ЛихачевД. С . Текстология: Краткий очерк. М.; Л., 1964. С . 23.
4 Описание рукописей художественных произведений Л. Н . Толстого. С. 29.
Опульская Л. Д . Примечания
Толстой Л. Н . Детство. Отрочество. Юность.
(Лит. памятники). С. 513.
ПЛАНЫ РОМАНА
Среди рукописей трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность» со­
хранились два автографа, в которых представлены «основные мысли» и
планы романа о «четырех эпохах жизни». Это рукописи без подписи и да­
ты; в работах о текстах трилогии они мало привлекали внимание иссле­
дователей, тогда как хронологическое определение того и другого авто­
графа поможет уяснить, как развивался замысел Толстого, когда впервые
обозначен тот или иной поворот в этом замысле, позволит яснее предста­
ли гь всю творческую историю первых повестей писателя.
Когда же были составлены эти планы? В «Описании рукописей худо­
жественных произведений Л. Н . Толстого»4*они даются под номерами
1 и 2. Такая же последовательность принята в Юбилейном издании (т. 2,
с. 241-245). «Первым планом» назван автограф «Засыпаю ~ Сплетни
управляющего», и во 2-м томе Юбилейного издания М. А. Цявловским
предположительно определено, что он «был набросан в начале работы над
второй редакцией «Детства», вероятно, в сентябре 1851 года» (т. 2, с. 349).
О другом автографе говорилось: «<.. > второй план романа «Четыре эпохи
развития» <...> на основании имеющегося в нем указания, что «Детство»
уже написано», можно датировать 1852 годом. Точнее определить время
его писания затруднительно, так как о «написанном» «Детстве» Толстой
мог сказать, закончив работу и над II редакцией, и над III, и над IV. Вторая
редакция «Детства» закончена была в январе 1852 г., четвертая — 3 июля
1852 г.» (т. 2, с. 350). О тех же планах вскользь упоминалось в примечани­
ях к текстам трилогии, опубликованным Л. Д . Опульской в серии «Литера­
турные памятники»: «Одновременно с работой над «Детством» были со­
ставлены два плана всей книги, включавшей, по замыслу автора, еще три
части — «Отрочество», «Юность», «Молодость»-? Но в этом издании пла­
20


ны были напечатаны непосредственно за ранней редакцией романа и в об­
ратной последовательности. И такая поправка справедлива: анализ текстов
обоих автографов подтверждает более раннее происхождение рукописи,
начинающейся изложением «основных мыслей сочинения». В этом авто­
графе, так и озаглавленном «Основные мысли сочинения», впервые рас­
крывался полный замысел произведения, определялись его форма и содер­
жание, намечались основные мысли и сюжетные линии. Впервые здесь
Толстой назвал все четыре части, на которые предполагал разделить свое
сочинение, да и само «деление на 4 части»6 также было определено в этой
рукописи. Первоначально собственно «План» был написан на последней,
4-й, странице автографа сплошным текстом без разделения на части. Запи­
сав подряд все необходимые ситуации и события, Толстой между строк
вписал заголовки частей: «Детство» — перед первыми строками «Плана»;
«Отрочество» — перед строкой «Возвращение в Москву, отставка Ф. И .,
новый гувернер»; «Юность» — перед строкой «Жизнь в П., равнодушие
отца, поступление в ун<иверситет>» — но тут же зачеркнул и слово
«Юность», и только что написанную строку о «жизни в П.» . «Классы, гор­
дость, сочинения...» — продолжал он свой план «Отрочества». Заканчива­
лось содержание этой части смертью бабушки. Далее снова появилось за­
главие «Юность», но уже не втиснутое между строк постфактум, а предва­
ряющее будущее содержание этой части. «Я дурно поступаю в
у<ниверситет>»7 — начиналась запись и, не уместившись на этой страни­
це, переходила на свободное оставшееся место на предыдущей странице8;
завершалась «Юность» в этом плане возвращением после путешествия.
Четвертая часть романа «Молодость», видимо, представлялась автору пока
не достаточно ясно, поэтому всего в двух строках уместилось ее содержа­
ние, заканчивавшееся «сочинением рассуждения»9.
6 ГМТ (Государственный музей Л.Н .Толстого). ОР (Отдел рукописей). «Детст­
во»,оп.2,л. 1об.
7 Там же, л. 2об.
8 В Юбилейном издании и в серии «Литературные памятники» допущена ошиб­
ка: эта часть содержания «Юности», перенесенная с соседней страницы, меха­
нически присоединена к ранее написанным на этой странице строчкам об «От­
рочестве».
9 ГМТ ОР. «Детство», оп. 2, л. 2 .
10Наименования «первый план» («первый автограф»), «второй план» («второй
автограф») даем согласно последовательности, определенной в книге:
Толстой Л. Н. Детство. Отрочество. Юность. (Лит. памятники). С. 307-310.
В сравнении с первым планом10 во втором автографе содержание час­
тей «Отрочество» и «Юность» выглядит более подробным и проработан­
ным, «Молодость» также представлена чуть детальнее, а в содержании
«Детства» записан лишь «2-й день». Сам план «Детства» открывается,
видимо, последней записью из «1-го дня»: «Засыпаю». И далее Толстой
21


намечал содержание второго дня. Этого дня не было в первоначальной
рукописи романа, а в первом плане он дан гораздо менее подробно. Завер­
шала план второго дня «Детства» «Смерть матери», Толстой записал этот
пункт плана в скобках — смерть матери уже была написана в первона­
чальной рукописи романа. Очевидно, что данный план появился позднее
рассмотренного выше: это доказывается и его большей проработаннос­
тью, и таким, к примеру, фактом, что «смерть матери» определенно вве­
дена в содержание «Детства», тогда как в плане предыдущем Золетой
еще колебался, записав сначала вслед рукописи романа это горе в содер­
жание «Отрочества».
Если последовательность планов требует объяснения, то время их
появления по отношению к первоначальной рукописи романа обозначено
в первом автографе в короткой авторской ремарке по поводу «Детства»:
«(уже написано)»11. Текст этого автографа был написан не ранее рукопи­
си романа и создавался для продолжения работы, т.е. предварял будущие
тексты.
11 ГМТ. ОР. «Детство», оп. 2, л. 2.
12Там же, л. 1.
13Там же.
14 Там же, оп. 3, л. Збоб.
15 Там же, оп. 2, л. 1об.
Первый автограф начинался записью «основных мыслей сочинения»;
некоторые из этих мыслей в различных вариантах уже звучали на послед­
них страницах рукописи романа: так, «различие братьев: одного, наклон­
ного к анализу и наблюдательности, другого — к наслаждениям жиз­
ни»1213, — которое намеревался Толстой «провести во всем сочинении»,
уже довольно отчетливо заметно в рукописи романа в фигурах Володи и
самого повествователя. Мысль «во всем сочинении проводить героев в 4-х
сферах -— чувств, наук, обращения и денежных обстоятельств»12 в основе
своей также появилась на страницах неоконченного романа: «Чтобы по­
нять характер молодых людей, — рассуждал автор, — нужно рассматри­
вать поступки их в трех главных сферах и подвиги их на трех этих попри­
щах, именно: наук, светского обращения и [и любви] нежнейшей из страс­
тей»14. Как видно, написанное в первом плане было предметом
размышлений Толстого еще в процессе создания ранней рукописи романа,
особенно на последних этапах работы над ней. «Форма сочинения», далее
обозначенная в плане — «в форме автобиографии младшего брата»15,—
также была использована уже в первоначальной рукописи романа.
Что касается «содержания», то прежде всего Толстой очертил здесь
круг лиц в первой и во второй частях сочинения, т.е. в будущих «Детстве»
и «Отрочестве»: «Лица в 1-й части: отец, мать, два сына, дочь. Гувернер,
гувернантка и ее дочь. Во 2-й
—
отец, 2 сына, другой гувернер, учителя,
22


гувернантка, дочь ее, горничная, товарищи, дядька, лица на вечере»16.
Очевидно, что Толстой пересмотрел состав действующих лиц, исключив
из романа третьего сына: только два брата, Володя и Николенька, в даль­
нейшем пройдут через все рукописи и останутся в окончательном тексте
трилогии. Третий брат, Васенька, уже в первоначальной рукописи романа
как-то постоянно «выпадал» из поля зрения автора, это особенно заметно
во второй части сочинения, правда, словно спохватившись, почти в са­
мом конце рукописи Толстой посвятил несколько страниц только ему, Ва­
сеньке, его исключительным музыкальным способностям и артистичес­
кой его натуре. Этим восторженным финалом и закончилась судьба Ва­
сеньки в первом романе Толстого.
Согласно изложению «содержания» будущих частей сочинения, раз­
вернутому в первом автографе перед собственно «Планом», «смерть ма­
тери» первоначально вслед за созданной рукописью романа планирова­
лась во 2-й части — «Отрочестве»; однако уже непосредственно в «Пла­
не» Толстой заверили этим сюжетом описание «Детства».
Рукопись романа была оставлена в конце лета 1851 года: 22 августа
Толстой записал в дневнике задание «на завтра»: «С восхода солнца за­
няться приведением в порядок бумаг, счетов, книг и занятий; потом при­
вести в порядок мысли и начать переписывать первую главу романа»
(т. 46, с. 86). О какой «главе» идет речь? Первоначально в рукописи рома­
на не было деления не только на главы, но и на части. Обозначение «Вто­
рая часть» появилось позднее: оно вписано, буквально втиснуто между
строк. Ясно, что это разделение на первую и вторую части могло быть
сделано только тогда, когда в сознании автора прежний замысел романа-
«записок» трансформировался в идею романа об «эпохах развития», ви­
димо, незадолго до составления первого плана: заголовок «Вторая часть»
четко отделял рассказ о детской жизни (первую часть) от следующих от­
роческих и юношеских лет. Эта первая часть, заметно более проработан­
ная и цельная, и названа в дневнике «первой главой романа».
Намерение «привести в порядок мысли», конечно же, относилось к
работе над романом, и на следующий день, 23 августа, эти «мысли» о ро­
мане были сформулированы в «Основных мыслях сочинения», открыва­
ющих первый автограф: этот автограф, без сомнения, создан по «горячим
следам» незавершенной рукописи романа. Палеографический анализ ру­
кописи свидетельствует, что она была написана по меньшей мере в два
приема, поэтому датировать данный автограф только 23 августа было бы
не совсем верно, хотя не исключено, что «основные мысли», написанные
«с восхода солнца», были продолжены «планом» в другое время того же
дня. Так или иначе, 24 августа Толстой уже «привел в порядок мысли»,
16 Там же.
23


потому что снова начинается интенсивная работа над сочинением, в
дневнике планировалось «встать до солнца, пить чай [на ходу] не садясь
и учить т<атарские> слова. Писать роман до обеда <...>» (т. 46, с. 87). Та­
ким образом, первый план романа открывал новый этап в работе 1олсто-
го над повестью «Детство»: он предварял процесс, который автор обозна­
чил в дневнике как «начать переписывать первую главу романа». Факти­
чески с первого плана романа началась работа непосредственно над
первой редакцией «Детства»17.
17 Иногда первой редакцией «Детства» называют текст в первоначальной рукописи
романа, однако «это не совсем верно», как считает Л. Д. Опульская, ибо многое
в новой рукописи, почти половина, осенью 1851 г. было написано впервые. «По­
этому правильней эту рукопись считать первой редакцией «Детства» — началь­
ной повести в задуманной в это время тетралогии» (Опульская Л. Д. Примеча­
ния // Толстой Л. Н. Детство. Отрочество. Юность. (Лит. памятники). С. 513).
18 В двух отдельно сохранившихся дневниковых записях (на отдельных листах) от
29 ноября и 22 декабря 1851 г. роман не упоминается.
Несмотря на то, что в момент создания первого плана Толстой считал
«Детство» «уже написанным», «переписывание первой главы романа», на­
чавшееся в конце августа 1851 года, стало для автора не механической ра­
ботой, а продолжением того же творческого процесса. Вспоминая об этом
времени в дневниковой записи 20 марта 1852 г. (дневник 1851 г. обрывает­
ся на записи 4 сентября18), Толстой почти не говорит о своей писательской
работе, но все же замечает, что ноябрь и декабрь, пока лечился и «сидел це­
лых два месяца, т.е. до нового года, дома», он «провел хотя и скучно, но
спокойно и полезно — написал всю первую часть» романа (т. 46, с. 93).
«Первая часть», т.е. первая редакция «Детства», существенно отлича­
лась от «первой части» черновой рукописи романа: первые четырнадцать
глав и главы о смерти матери действительно были «переписаны» автором,
т.е . творчески переработаны, остальные же представляли собой абсолют­
но новое сочинение. Трудно сказать определенно, когда в эти осенние ме­
сяцы Толстой закончил «переписывать» уже созданный текст и когда нача­
лась работа над новым текстом, составившим вторую половину «Детст­
ва»: этот этап работы не зафиксирован ни в дневнике, ни в письмах
писателя. Единственный документ, где отразился именно этот момент
творческого процесса, — автограф с записью второго плана, и доказатель­
ство тому — содержание плана «Детства». Здесь нет почти ничего из ра­
нее написанного текста, потому что Толстой пробует спланировать буду­
щую новую часть сочинения, и только первое слово «Засыпаю», которым
открывается автограф, да упоминание о «смерти матери» связывают уже
написанные главы с теми, что пока живут лишь в воображении автора.
«2-й день» из жизни Николеньки (это имя появилось уже в первой ре­
дакции «Детства») представлялся Толстому как «именины бабушки», ко-
24


юрые отмечались в доме спустя «две недели после приезда» мальчиков в
Москву. Содержание будущих глав еще не совсем определилось в созна­
нии автора, о чем говорят многочисленные вставки и вымарки в этом не­
большом тексте. Толстой еще не решил, что он включит в рассказ о «вто­
ром дне», он пишет и зачеркивает разные варианты: «[Валахины] [страст­
ная любовь] [обе<д>]» — и наконец останавливается на «гулянье»,
«кондитерской», а затем снова записывает: «обед, Валахины», потом сле­
довал «театр», далее — «разговор с братом о проведенном дне». Новая
часть «Детства» заканчивалась в плане главой о «пьяном К<арле> И<ва-
ныче>», после которой шли уже написанные главы, связанные со «смер­
тью матери». В процессе работы над планом, а быть может, и в период
дальнейшего непосредственного создания текста, в план вносились до­
полнительные пункты: были введены сцены, названные одним словом
«танцы», они должны были предшествовать «театру»; в конце плана по­
сле пункта «Пьяный К. И .» Толстой сделал вставку: «Детство». «Танцы»
в тексте сочинения были развиты в две довольно большие главы «Бал» и
«После мазурки», сцены же, обозначенные в плане как «театр», в тексте
повести так и не появились. Можно только предполагать, что хотел пред­
ставить Толстой в главе (главах) о «театре». Здесь могло отразиться его
детское воспоминание о первом посещении театра в ноябре 1837 г.: «Ког­
да меня маленького в первый раз взяли в Большой театр в ложу, — вспо­
минал он уже в старости, — я ничего не видал: я все не мог понять, что
нужно смотреть вбок на сцену, и смотрел прямо перед собой на противо­
положные ложи»19. Не исключено, что задуманные сцены в «театре», на­
званные в плане, но так и не появившиеся в тексте повести, позднее
(1857 г.) были описаны в незавершенной «Сказке о том, как другая девоч­
ка Варенька скоро выросла большая».
^Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М ., 1922. Т . 1 . С . 111.
Вставка, озаглавленная автором «Детство», — первое упоминание о
большом лирическом отступлении, составившем в окончательном тексте
содержание пятнадцатой главы. Первоначально Толстой планировал поме­
стить его в конце первой части романа, между главами, названными в пла­
не «Пьяный К. И.» и «Смерть матери». Однако в рукописи первой редак­
ции глава «Детство» не появилась. Во второй же редакции эта глава уже
заняла свое место, позднее закрепленное в окончательном тексте, между
первым и вторым днем жизни героев. В числе рукописей повести «Детст­
во» сохранился отдельный автограф на двух листах с заглавием «Отступ­
ление. Детство. Глава»; обращает на себя внимание, что Толстой не озна­
чил номера этой главы. Сам же текст «отступления» есть не что иное, как
первый вариант главы «Детство», предназначавшийся для первой редак­
ции повести, но так и не включенный в нее по неясным причинам. Анализ
25


второго плана романа проясняет ситуацию. Приступая к работе над новы
ми главами «Детства» осенью 1851 г., Толстой, судя по плану, предполагал
каждую из четырех частей романа завершать своеобразной «исповедью»
героя: в первой части это должна была стать глава «Детство» (не случайно
сначала ей было отведено место почти в самом конце плана первой части),
вторая часть, «Отрочество», заканчивалась в плане «Исп<оведью> 2»
(«исповедью» 1 — можно считать главу «Детство» в первой части романа),
третья часть, «Юность», первоначально завершалась решением героя
«быть (ученым] писателем», а четвертая — «Молодость» — его «рассуж­
дением», в сущности той же «исповедью». Тогда же, видимо, в октяб­
ре—декабре 1851 г., текст «исповеди 1», те. главы «Детство» был написан,
но это отступление, начинавшееся восклицанием: «Какая счастливая пора
детства!..», никак не вписывалось в запланированное окружение, между
главами о «пьяном К<арле> И<ваныче>» и «смерти матери». Новое место
для этого «отступления» пока не находилось, и не пронумерованная, хотя
и готовая, глава осталась ждать своего часа, так и не включенная в общий
текст первой редакции первой части романа.
На обороте единственного листа второго автографа уже после запи­
санного плана Толстой сформулировал «главную мысль» романа: «Чувст­
во любви к Богу и к ближним сильно в детстве. В отрочестве чувства эти
заглушаются сладострастием, самонадеянностью и тщеславием, в юнос­
ти гордостью и склонностью к умствованию, в молодости опыт житей­
ский возрождает эти чувства»20. Эта «мысль» написана другим почерком
и, видимо, позднее, чем сам план; ее первая фраза о «чувстве любви к Бо­
гу и к ближним» прозвучит отголоском в последних строках «отступле­
ния» о детстве, где автор говорит о «потребности любви и силе веры, ко­
торыми бессознательно обладаешь в детстве», и о «чувстве близости к
Богу»-1. Эта текстовая перекличка автографов тоже подтверждает, хоть и
косвенно, хронологическую близость их происхождения.
20ГМТ. ОР. «Детство», on. 1, л. 1 об.
21 Там же, оп. 5, л. 2об.
22 Датировка М. А . Цявловского: сентябрь 1851 г. — ограничивает период «пере­
писывания» первой части первоначальной рукописи романа всего одним меся­
цем, для чего нет никаких оснований.
Текстологическое исследование сохранившихся планов романа о «четы­
рех эпохах развития» позволяет заключить, что оба плана были написаны
по «следам» ранней рукописи романа. Первый автограф появился 23-24 ав­
густа в преддверии начала работы Толстого над первой редакцией «Детст­
ва». Второй план целесообразнее датировать «широкой» датой — осень
1851 г.22; он был создан уже в процессе работы над первой редакцией «Дет­
ства» на подступах к новому материалу, не прошедшему через первоначаль­
ную рукопись романа. Широкой датой (последние месяцы 1851 г) следует
26


определить и время рождения первой редакции «отступления» - главы
«Детство».
ПЕРВЫЙ ВОЕННЫЙ РАССКАЗ
В вопросе о датировке текстов пристального внимания исследовате­
лей требуют несколько сохранившихся рукописей рассказа «Набег» (как
полные рукописи, так и отдельные фрагменты). В «Описании рукописей
художественных произведений Л. Н. Толстого» эти рукописи (8 автогра­
фов и 2 копии) представлены не в хронологическом порядке23, номера
описаний автографов расходятся с действительной последовательностью
их появления, что вносит путаницу при исследовании творческой исто­
рии рассказа. Столь же безоснователен порядок публикации фрагментов
рукописей «Набега» в 3-м томе Юбилейного издания (с. 218-240): из 24
помещенных здесь отрывков 22 отнесены к той или иной редакции (это
распределение не всегда бесспорно), а два просто помещены под поряд­
ковыми номерами. Упорядочить, определить последовательность и хотя
бы примерную хронологию создания этих текстов — задача необходимая
и первостепенная в работе с рассказом.
23 Описание рукописей художественных произведений Л. Н . Толстого. С. 32 34.
24ГМТ. ОР. «Набег», оп. 4, л. 1.
Самый ранний дошедший до нас фрагмент рукописи «Набега», начи­
нающийся словами: «Капитан ушел вперед с колонной пехоты <...>» —
и кончающийся: «<...> бросал слабый, бледный свет на их вершины», —
несомненно, принадлежит к первой редакции рассказа, о чем свидетельст­
вует как характер записи текста (оставлены большие, в полстраницы, по­
ля — признак первого подступа Толстого к материалу), так и то, что в тек­
сте сочинение названо «письмом» («Позвольте не сказать вам того, о чем я
задумался в эту минуту, во-первых, потому, что это нейдет к цели моего
письма <.. .>»24), что позволяет определить рукопись как один из чернови­
ков «Письма с Кавказа» (первоначальное название будущего «Набега»),
над которым Толстой начал работать, еще не завершив повесть «Детство».
Первое упоминание о новом начатом сочинении появилось в дневнике
17 мая 1852 года в Пятигорске: «Сейчас начал и изорвал письмо с Кавка­
за, обдумаю его» (т. 46, с. 116), — отметил Толстой. На следующий день
снова «писал п<исьмо> с К<авказа>, кажется, порядочно, но не хоро­
шо, — признавался Толстой самому себе на страницах дневника.
—
Буду
продолжать: 1) занятие, 2) привычки работать, 3) усовершенствование
слога» (т. 46, с. 116). 19 мая в дневнике он отметил: «Как-то не пишется
п<исьмо> с К<авказа>, хотя мыслей много и, кажется, путные» (т. 46,
с. 11 7). 20 мая опять «писал п<исьмо> с К<авказа> — и хорошо и дур­
но, — Как оценил сам автор. — Я убеждаюсь, что невозможно (по крайней
27


мере для меня и теперь) писать без корректур» (т. 46, с. 117), — делал вы­
вод Толстой после первых дней работы над рассказом. На следующий
день он опять «писал не лениво, но небрежно». Правило «привычки рабо­
тать» выполнялось изрядно: порой два раза в день принимался писатель за
свой труд. В тот же день. 21 мая, еще запись в дневнике: «Спал в саду, пил
воды, чай, писал опять небрежно. Завтра переписываю эту же часть пись­
ма с Кавказа и продолжаю дальше» (т. 46, с. 117). 22 мая он отметил в
дневнике, что «переписывал письмо <с Кавказа>, за второй частью кото­
рого придется подумать» (т. 46, с. 117-118). Наконец 23 мая с удовлетворе­
нием записал Толстой, что «докончил письмо <с Кавказа> довольно хоро­
шо» (т. 46, с. 118). Таким образом, над первой оконченной редакцией буду­
щего «Набега» писатель работал семь дней, с 17 по 23 мая 1852 года;
единственный же сохранившийся отрывок о пребывании автора «Письма»
в крепости, по содержанию близкий к окончательному тексту первой по­
ловины шестой главы рассказа, написан в период с 18 по 23 мая 1852 года.
Началом новой редакции рассказа можно считать черновой автограф с
рассуждением о храбрости («Храбрость есть наука того ~ есть эгоизм и
самоотвержение»25). Так же, как и в первом автографе, здесь нет ни загла­
вия, ни подписи, ни даты, однако этот фрагмент можно датировать точнее,
хотя первоначально рассуждения о храбрости не были связаны с сюжетом
будущего «Набега»: позднее Толстой включит часть этих рассуждений в
художественный текст рассказа, а слова Платона о храбрости поставит
эпиграфом к одной из рукописей «Набега». Рассуждения о храбрости бы­
ли написаны спустя неделю по завершении первой редакции «Письма с
Кавказа»: 31 мая Толстой отметил в дневнике, что «писал о храбрости.
Мысли хороши, но от лени и дурной привычки слог не обработан» (т. 46,
с. 119). Трудно сказать, насколько мысли о храбрости на том этапе были
сопряжены с «Письмом с Кавказа», не исключено, что были записаны эти
мысли как самостоятельное, отдельное рассуждение и только в процессе
работы над будущим «Набегом» обрели в нем свой смысл и место.
25ГМТ. ОР. «Набег», оп. 8 .
4 июня Толстой, по его признанию, вел «обыкновенный образ жизни,
писал письмо с Кавказа мало, но хорошо». В той же дневниковой записи
очень важная мысль по поводу собственной творческой работы: «Я увле­
кался сначала в генерализацию, потом в мелочность, теперь, ежели не на­
шел середины, по крайней мере, понимаю ее необходимость и желаю
найти ее» (т. 46, с. 121). Вполне возможно, это размышление имело пря­
мое отношение к мыслям о храбрости, четыре дня назад записанным в
дневнике и оказавшимся нужными Толстому именно сейчас в начатом
рассказе. Поиски «середины» опускали на землю высокие и отвлеченные
рассуждения о храбрости, заставляли находить возможные варианты
28


проявления этой «способности души» в конкретных людях. На следую­
щий день Толстой «перечитывал и переправлял п<исьмо> с К<авказа>.
Написал немного дальше, но не хорошо» (т. 46, с. 122), как ему казалось.
6 июня «встал в 5 <часов утра> и тотчас принялся переписывать», «рабо­
тал усердно до обеда и после до 'А 6» (т. 46, с. 122). Назавтра снова рабо­
тал целый день: «Встал в А 6, принял ванну, пил воду, был спокоен и здо­
ров, переписывал и поправлял до 6 вечера» (т. 46, с. 123). А 8 июня «охо-
та к переписыванию прошла — я очень мало писал нынче, — отметил
Толстой. — Хотя ничего не делал, кроме листа писания и апреля «Совре­
менника», который прочел» (т. 46, с. 123). «Переписыванием» называл
здесь писатель не простое копирование набело, а основательную пере­
делку, переработку чернового текста: в результате такого «переписыва­
ния» создавалась новая редакция будущего «Набега».
Только через неделю Толстой вернулся к мысли о кавказском расска­
зе: 14 июня в дневнике задание на завтра: «Завтра встаю в 5-м <часу>,
принимаю ванны и пишу утром «Д<етство>», а вечером новое» (т. 46,
с. 124). 17 июня он «небрежно написал две страницы п<исьма> с К<авка-
за>» (т. 46, с. 125). А 4 июля, после того как было отправлено в Петербург
в журнал «Современник» первое произведение, повесть «Детство», Тол­
стой вдруг решил «сначала писать письмо с К<авказа>» (т. 46, с. 131). На
следующий день опять «писал п<исьмо> с К<авказа>, начал хорошо, а
кончил небрежно» (т. 46, с. 132), как отметил он в дневнике. В первой по­
ловине июля работа над рассказом шла почти ежедневно и довольно ус­
пешно. Правда, автору не нравился сатирический тон его сочинения и он
старался устранить сатирическое начало в рассказе: «Надо торопиться
скорее окончить сатиру моего п<исьма> с Кавказа, — определял он себе
задачу в дневнике 7 июля, — а то сатира не в моем характере» (т. 46,
с. 132). 8 июля он «писал п<исьмо> с К<авказа> порядочно» (т. 46, с.
132). В следующие несколько дней рассказ в дневнике не упоминался:
Толстой был занят чтением книги А. И . Михайловского-Данилевского
«Описание Отечественной войны 1812 года». Но, видимо, в эти дни все
же продолжал работу над рассказом; 14 июля он записал: «Читал, кончил
брульон п<исьма> с К<авказа>. Много надо переделывать, но может
быть хорошо. Завтра примусь» (т. 46, с. 134). 14 июля, таким образом,
можно считать датой окончания работы Толстого над второй редакцией
рассказа, начатой 5 июня и продолжавшейся почти полтора месяца.
В этой завершенной черновой редакции «Письма с Кавказа» общий ха­
рактер будущего «Набега» просматривался довольно отчетливо: сложи­
лись сюжет и композиция рассказа, определились основные персонажи и
их характеристики, но не было деления на главы и, пожалуй, самое важ­
ное: весь тон сочинения, как ни старался Толстой быть беспристрастным,
носил откровенно сатирическую окраску.
29


«Брульон «Письма с Кавказа», как 14 июля назвал эту редакцию 1 од­
етой, подлежал серьезной обработке: на некоторых страницах рукописи ав­
тор конспективно помечал, что нужно изменить, вставить, дописать... Он
планировал многое переделать и приняться за эту работу на следующий
день, однако 15 июля с укоризной отметил в дневнике: «П<исьмо> с К<ав-
каза> лежит на столе, и я не принимаюсь за него» (т. 46, с. 134). А еще че­
рез несколько дней появилась новая идея в отношении рассказа: «Завтра
начинаю переделывать п<исьмо> с К<авказа>, и себя заменю волонтером»
(т. 46, с. 135-136), — записал Толстой в дневнике 20 июля 1852 года. Наме­
рение это в ближайшие месяцы так и осталось неосуществленным.
Вторая законченная черновая редакция («брульон «Письма с Кавказа»)
будущего «Набега» сохранилась в виде неполной рукописи26: в середине
после 12-го листа отсутствует несколько листов. Автограф не имеет ни за­
главия, ни подписи, ни даты. Судя по почерку и чернилам, рукопись эта
фактически составлена из нескольких разновременных автографов: пер­
вые 12 листов были написаны позднее, чем остальная часть рукописи; ли­
сты 13-18 (начиная: «Взглянув кверху, можно было...»), видимо, перешли
во вторую редакцию из первой редакции рассказа, перебеленной для удоб­
ства корректур с большими интервалами между строк (об этом запись в
дневнике 22 мая). Последние же листы 19-28 — тоже из первой редакции,
но оставшиеся не переписанными, т.е. текст, о котором в дневнике запись
23 мая. Таким образом, работа над второй редакцией рассказа включала не
только сочинение нового текста, но и обработку, окончательную отделку
уже имевшихся фрагментов текста первой редакции рассказа.
26Там же, on. I.
27 Эту запись Н. Н. Гусев расшифровывал как «История Сал<омониды>», «исто­
рия» казачки Соломониды» (Гусев. Материалы... Кн. I. С . 398), «очень нравив­
шейся» Толстому. На наш взгляд, это недописанное слово означает название ау­
ла Салты, одного из самых укрепленных аулов в Среднем Дагестане. Под ко­
мандованием князя Воронцова летом и осенью 1847 г. была предпринята осада
Салты. Защищать аул Шамиль поручил лучшему из своих наибов Омар-Деби-
ру. Осада длилась 52 дня; аул был почти полностью разрушен, но не сдавался.
14 сентября начался штурм; горцы оказывали отчаянное сопротивление, защи­
щая каждую саклю. К ночи русскому гарнизону удалось овладеть лишь полови-
Только в середине октября Толстой снова обратился к своему незавер­
шенному рассказу. 13 октября он записал в дневнике, что хочет «писать
к<авказские> о<черки> для образования слога и денег» (т. 46, с. 145).
В ожидании письма от Н. А . Некрасова по поводу гонорара за «Детство» и
дальнейших отношений с «Современником» Толстой продумал целую
«программу» таких очерков, которые готов писать для публикации в жур­
нале. 19 октября эту «программу» он записал в дневнике: «Ежели письмо
от редактора побудит меня писать оч<ерки> Кавк<аза>, то вот программа
их: 1) Нравы народа: а) История Сал<ты?>27, в) Рассказ Балты28, с) Поезд­
30


ка в Мамакай-Юрт. 2) Поездка на море: а) История немца, в) Армянское
управление, с) Странствование кормилицы. 3) Война: а) Переход, в) Дви­
жение, с) Что такое храбрость ?» (т. 46, с. 145 —146). Как видно из этой за­
писи, мысли о храбрости, записанные еще 31 мая, теперь уже определен­
но Толстой включал в свой замысел рассказа о войне, будущего «Набега».
Пункт «в) Рассказ Балты» также найдет место в следующей редакции рас­
сказа, там где пойдет речь о чеченце Джеми и его семействе. 21 октября к
трем пунктам «программы» кавказских очерков добавился еще один, по­
черпнутый из рассказов «Япишки», старого казака Епифана Сехина: «Пи­
сал мало (3/4 листа), — отметил Толстой в этот день.
—
Вообще был це­
лый день не в духе; после обеда помешал Япишка. Но рассказы его удиви­
тельны. Оч<ерки> К<авказа>- .
4) Рассказы Япишки: а) об охоте, в) о
старом житье казаков, с) о его похождениях в горах» (т. 46, с. 146). После
этой записи более месяца в дневнике не было ни слова о работе писателя
над кавказскими очерками. Лишь в конце ноября, ободренный добрыми
словами в письме Некрасова, Толстой принялся за осуществление своего
нового замысла. «После обеда начал писать хорошо и получил письмо от
Некрасова, — писал он в дневнике 26 ноября 1852 года.
—
Мне дают 50
рублей серебром за лист, и я хочу, не отлагая, писать рассказы о Кавказе.
Начал сегодня. Я слишком самолюбив, чтобы написать дурно, а написать
еще хорошую вещь едва ли меня хватит» (т. 46, с. 150). Сомнения писате­
ля в собственных возможностях усиливаются и потому, что «нейдет Кав­
казский рассказ» (т. 46, с. 150), как отметил он в дневнике 27 ноября. Но­
вый кавказский рассказ — это, видимо, «Записки о Кавказе. Поездка в Ма-
макай-Юрт», очерк, оставшийся незаконченным. Отдельные мысли и
строки этого сочинения так или иначе отголоском звучали в черновиках и
в окончательном тексте «Набега». В тот же день, 27 ноября, Толстой писал
Некрасову: «Хотя у меня кое-что и написано, я не могу прислать вам те­
перь ничего; во-первых, потому, что некоторый успех моего первого сочи­
нения развил мое авторское самолюбие и я бы желал, чтобы последующие
не были хуже первого, во-вторых, вырезки, сделанные цензурой в «Дет­
стве», заставили меня, во избежание подобных, переделывать многое
снова». И далее Толстой, не искушенный еще отношениями с цензурой и с
редакторами, обращался к Некрасову с просьбой: «Я буду просить вас,
ной аула. Омар-Дебир намерен был продолжать обороняться, но его соратники
бежали. Аул Салты пал. Эта операция стоила русской армии жизни 100 офице­
ров и более двух тысяч «нижних чинов». Историю осады, сопротивления и пре­
дательства, видимо, и имел в виду Толстой, собираясь писать «нравы народа».
Это тем более вероятно, что следующим пунктом шел «рассказ Балты» о чечен­
ском семействе. Едва ли казачка Соломонида могла иметь какое-то отношение к
«нравам народа», т.е . горцев.
28 Балта -- мирный чеченец, приятель Толстого.
31


милостивый государь, дать мне обещание, насчет будущего моего писа­
ния, ежели вам будет угодно продолжать принимать его в свой журнал, —
не изменять в нем ровно ничего. Надеюсь, что вы не откажете мне в этом.
Что до меня касается, то повторяю обещание прислать вам первое, что
почту достойным напечатания» (т. 59, с. 214). Написав письмо редактору
«Современника», Толстой «теперь успокоился на этот счет». «Не торопясь
примусь за что-нибудь», — решил он (дневник 27 ноября — т. 46, с. 150).
На следующий день «пробовал писать, нейдет. Видно, прошло время для
меня переливать из пустого в порожнее, — размышлял он на страницах
дневника.
—
Писать без цели и надежды на пользу решительно не могу»
(т. 46, с. 150). Наконец 29 ноября Толстой определил для себя круг литера­
турных занятий на ближайшее время: «Примусь за отделку описания вои­
ны и за «Отрочество», — записал он в дневнике. — Книга29 пойдет своим
чередом» (т. 46, с. 150). «Описание войны» — это новое черновое, рабо­
чее, название незаконченного «Письма с Кавказа». На следующий день к
«описанию войны» так и не приступил: «Много думал, но ничего не де­
лал, — признался Толстой в дневнике.
—
Завтра утром примусь за пере­
делку оп<исания> в<ойны>, а вечером за «Отрочество», которое оконча­
тельно решил продолжать» (т. 46, с. 150).
29 «Роман русского помещика».
Почти весь декабрь 1852 года Толстой усердно работал над рассказом,
над третьей его редакцией. «Писал целый день описание войны, — отме­
тил он в дневнике 1 декабря.
—
Все сатирическое не нравится мне, а так
<как> все было в сатирическом духе, то все нужно переделывать» (т. 46,
с. 151). Переделывать пришлось довольно основательно. Автор исклю­
чил из текста целый ряд сатирических описаний и характеристик: были
сняты портрет батальонного командира и описание офицеров из гене­
ральской свиты; «живописная картина» генерала со свитой, наблюдаю­
щих за переправой, была заменена не менее живописной, но теперь зна­
чительно более развернутой и высокой в художественном отношении
картиной самой переправы через горную реку. Убрал автор из третьей ре­
дакции эпизод пляски офицеров, упомянув лишь пляску молоденького
прапорщика. 2 декабря Толстой «был на охоте с братом, болтал с ним и
читал ему описание войны. Писал немного» (т. 46, с. 151). А на следую­
щий день «писал много. Кажется, будет хорошо. И без сатиры, — с удов­
летворением отметил он в дневнике.
—
Какое-то внутреннее чувство
сильно говорит против сатиры. Мне даже неприятно описывать дурные
стороны целого класса людей, не только личности» (т. 46, с. 151).
Рассказ завладевал писателем все более и более, и, хоть не всегда удава­
лось писать много, работал Толстой ежедневно. 4 декабря в дневнике запись:
«Написал ’/2 листа. Я с каким-то страхом пишу этот рассказ» (т. 46, с. 151).
32


Назавтра вновь написано только гюл-листа, но удовлетворенная запись:
«Рассказ будет порядочный» (г. 46, с. 151). В тот же день Л. Н . Толстой писал
брату С. Н. Толстому: «У меня был уже написан кавказский рассказ, я теперь
отделываю его и пошлю в этом месяце; но, несмотря на то, что редактор про­
сит меня прислать ему что бы то ни было моего писанья и за все предлагает
50 рублей серебром с листа и больше, я думаю, что для журналов больше пи­
сать не буду. Мне хотелось испытать себя и только» (т. 59, с. 217). Это черно­
вой вариант письма, которое будет отправлено из Старогладковской 10 дека­
бря. Между тем Толстой с усердием отделывал рассказ. 6 декабря «написал
листа 2», на следующий день «не мог писать больше '/4 листа». «Мне кажет­
ся, — признавался он в дневнике 7 декабря, — что всё написанное очень
скверно. Ежели я еще буду переделывать, то выйдет лучше, но совсем не то,
что я сначала задумал» (т. 46, с. 152). 8 декабря «писал немного, без всякой
охоты». Автор недоволен тем, что у него получается: «Решительно так пло­
хо, что я постараюсь завтра кончить, чтобы приняться за другое» (т. 46,
с. 152), — записано в дневнике в тот же день. 9 декабря «писал листа 2. На­
деюсь завтра кончить» (т. 46, с. 152), — предположил Толстой. Наконец 10
декабря «докончил рассказ», но он не хорош: «Еще раз придется переделы­
вать его» (т. 46, с. 152), — решил автор.
«Доконченный рассказ» — это третья редакция будущего «Набега»,
которая заметно отличалась от предыдущей не только тем, что были уст­
ранены сатирические характеристики и общий сатирический дух расска­
за, но и самой формой повествования. Толстой отказался от формы пись­
ма и рассказчиком сделал волонтера, человека неопытного, впервые ока­
завшегося в набеге. «Заменив себя волонтером», автор уходил от
личного, субъективного взгляда на войну, вырабатывая общечеловечес­
кую точку зрения на совершающиеся события.
Третья законченная редакция рассказа получила название «Рассказ
волонтера». Сохранились три черновых фрагмента этой редакции, а так­
же полная рукопись, предшествующая наборной; все рукописи — авто­
графы Л. Н . Толстого. Наиболее ранняя из них — вариант начала под за­
главием «Рассказ волонтера»30. Справа под заглавием позднее вписан и
зачеркнут эпиграф из Платона; подписи и даты нет. Условно, на основа­
нии дневниковой записи от 20 июля 1852 г, рукопись можно датировать
21 июля, однако не исключено, что этот вариант начала появился в пер­
вые дни декабря того же года, когда Толстой вернулся к работе над рас­
сказом. По содержанию фрагмент близок к окончательному тексту.
30ГМТ. ОР. «Набег», оп. 2 .
31Тамже,оп.7,оп. 6.
Две другие черновые рукописи31, фрагменты третьей редакции («Боль­
шая половина неба была покрыта...» и «Как хорошо жить на свете...»), по
33


содержанию соответствуют второй половине VI и началу VII главы оконча-
тельного текста. Ни в том ни в другом случае заглавия, подписи и даты не г.
Второй фрагмент («Как хорошо жить на свете...») — несомненно, более
поздний, чем предыдущий, однако оба автографа были написаны, если оп­
ределить по дневниковым записям, условно, с 1 по 10 декабря 1852 года.
Второй фрагмент послужил в следующей полной рукописи рассказа свое­
образной большой вставкой в вышеназванный первый фрагмент.
Полный автограф третьей редакции — самая большая из сохранив­
шихся рукописей «Набега», непосредственно предшествующая набор­
ной3233. Подписи и даты нет, и первоначально рукопись была без заглавия,
позднее на оставленном месте вписано заглавие: «Рассказ волонтера».
Основываясь на дневниковых записях Толстого, условно можно датиро­
вать автограф 1-10 декабря 1852 года.
32 Там же, оп. 3.
33 Там же, оп. 9, оп. 10.
Работа над рассказом продолжалась. 16 декабря Толстой записал о
прошедшем дне: «<...> я вожусь все с глупым рассказом <...>» (т. 46,
с. 153). В эти дни автор договорился с двумя своими сослуживцами, Хил-
ковским и Глушковым, о переписывании рассказа. Рукопись сочинения
была поделена по нескольку листов между переписчиками. Но, к своему
глубокому огорчению, Толстой понял, что «Хилковский, кажется, плох
писать», и решил: «Мне нужно самому, по крайней <мере>, еще раз пере­
писать этот рассказ для того, чтобы он был порядочен» (т. 46, с. 153).
17 декабря в дневнике Толстой снова с некоторой досадой писал об од­
ном из переписчиков: «Хилковский не может переписать, но мне глупо
совестно было сказать ему это. Ленюсь, а надо кончить и послать рассказ
до похода» (т. 46, с. 153). 18 декабря Толстой сам взялся переписывать:
«Начал было писать, но пришли офицеры и помешали мне», — отметил
он в дневнике. И далее: «Переписывал, и все еще раз надо будет перепи­
сать. Имел глупость дать Глушкову 5-15 <листы> и не отказать еще Хил-
ковскому» (т. 46, с. 153). Следующие несколько дней Толстой был занят
переписыванием рассказа. 19 декабря «целый день переписывал, отказал
Хилковскому» (т. 46, с. 153): два раза начинал Хилковский переписывать
набело, и обе копии уже с первых листов были неудачны, со множеством
ошибок и нелепостей. Эти копии сохранились13, Толстой во второй копии
сделал собственноручно несколько исправлений, сверяя писанное Хил-
ковским с текстом своей рукописи. (Обе копии на основании дневнико­
вых записей можно датировать 11-18 декабря 1852 г.). Глушков как пере­
писчик, видимо, тоже мало устраивал автора, и в тот же день, 19 декабря,
Толстой записал: «Глушков сердит на меня» (т. 46, с. 153). Но, по-види­
мому, часть черновой рукописи (с 5 по 15 листы) все же переписал Глуш­
34


ков, потому что сам Толстой переписывал вторую часть, что отметил в
дневнике 20 декабря: «Писал, утром помешали Николенька и Сулимов-
ский. <.. .> Однако переписал всю 2-ю часть. Кажется, хорошо» (т. 46,
с. 153). 22 декабря сам Толстой «переписал начало» (т. 46, с. 154), вероят­
но, 1-4 листы. 24 декабря в дневнике о рассказе лаконичная запись: «Со­
чельник. Окончил рассказ. Он не дурен» (т. 46, с. 154).
Процесс переписывания набело для Толстого, как и всегда, был процес­
сом творческим: в те дни, пока листы рукописи находились у него, да и ког­
да он сам переписывал текст рассказа, шла постоянная напряженная работа
над текстом. И неудивительно, что рассказ в наборной рукописи мог замет­
но отличаться от предшествующего текста. Это подтверждается самой по­
следней по времени дошедшей до нас рукописью рассказа34. Автограф не­
большого фрагмента по содержанию частично соответствует последним
трем абзацам главы VI окончательного текста. Отрывок этот («звуки ночи ~
или на стороне»), несомненно, написан позднее преднаборной рукописи,
однако в нем мало прямых совпадений с окончательным текстом. Это, бе­
зусловно, фрагмент новой, четвертой, редакции рассказа, которая рожда­
лась уже в процессе окончательной обработки и переписывания. Скорее
всего, эти страницы (двойной лист) были изъяты как неудачные из перепи­
сывавшейся для отправки Некрасову рукописи; косвенно указывает на это
первая страница автографа, начатая явно как чистовая, далее была сделана
большая авторская правка, как попутная, так и более поздняя, и наконец
лист был разорван (половина первого одинарного листа и нижний левый
угол второго неаккуратно оторваны и утрачены). Заглавия, даты и подписи
в автографе нет, датировать его можно условно первой половиной двадца­
тых чисел декабря. Всю же четвертую редакцию, т.е. несохранившуюся на­
борную рукопись, можно считать написанной с 11 по 24 декабря 1852 года.
34Там же, оп. 5 .
Таким образом, даже приблизительная, условная, датировка текстов
сохранившихся рукописей рассказа «Набег» помогает воспроизвести
процесс создания этого раннего сочинения Толстого, определить количе­
ство редакций рассказа, дает исследователю достоверный материал для
изучения раннего творчества писателя.
НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ЗАМЫСЛЫ
В архиве Л. Н. Толстого сохранились рукописи неоконченного расска­
за «Святочная ночь», датировка этих автографов требует уточнения. Пер­
вое упоминание о замысле рассказа появилось в дневнике 12 января
1853 г.: «Задумал — очерк: «Бал и бордель» (т. 46, с. 156), — записал Тол­
стой, находясь в крепости Грозной. Вот уже почти две недели дивизион, в
35


котором он служил, был в походе, и на некоторое время генерал Барятин­
ский приказал войскам оставаться в крепости. Лагерная военная жизнь
текла однообразно и праздно; Толстому «совестно так жить», и он даже
среди этой «безалаберной жизни» (дневник, 20 января — т. 46, с. 156)
пробовал как-то сосредоточиться на новом замысле, хотя получалось это
с трудом. Только через пять дней началась непосредственная работа над
текстом рассказа: «Писал немного», — отметил он в дневнике 1 7 января,
дальше пытался объяснить, почему не идет задуманное сочинение:
«Странно, что, задумав вещь, я долго не могу писать. Или это так случа­
ется?» (т. 46, с. 156). Объяснения никакого не получилось, а работа шла
по-прежнему вяло: «Писал немного, но так неаккуратно, неосновательно
и мало, что ни на что не похоже» (т. 46, с. 157), — запись в дневнике
21 января. И снова попытка найти причины такого нерабочего состояния:
«Умственные способности до того притупляются от этой бесцельной и
беспорядочной жизни и общества людей, которые не хотят и не могут по­
нимать ничего немного серьезного, или благородного», — в отчаянии пи­
сал Тол «той в тот же день. В этой дневниковой записи — последнее ян­
варское упоминание о работе над новым рассказом.
Только в конце марта Толстой возвратился из похода в станицу Старо-
гладковскую. Поход расстроил его налаженную, сосредоточенную на лите­
ратурных занятиях жизнь, но задуманный и начатый в январе рассказ не
был забыт. Толстой вернулся к работе над ним в середине апреля; 17 апре­
ля в дневнике запись: «Встал рано, хотел писать, но поленился, да и нача­
тый рассказ не увлекает меня. В нем нет лица благородного, которое бы я
любил; однако мыслей больше» (т. 46, с. 158). В тот же день в письме к бра­
ту С. Н . Толстому: «Писать нового ничего не писал, потому что все это вре­
мя был в походе; да и как-то охоты не было. Теперь опять принимаюсь»
(т. 59, с. 232). На следующий день работа пошла более успешно — 18 апре­
ля в дневнике Толстой отметил: «Встал рано <...> писал не дурно. План
рассказа только теперь начинает обозначаться с ясностью. Кажется, что
рассказ может быть хорош, ежели сумею искусно обойти грубую сторону
его» (т. 46, с. 159). Возможно, именно в этот день был составлен план «Свя­
точной ночи», который имел два варианта и предполагал в рассказе 11-12
глав; оба варианта плана сохранились, они написаны на одной странице (на
последней странице 22-го (11-го двойного) листа рукописи второй редак­
ции)35, очень похожи по содержанию и имеют одинаковые заглавия: «Свя­
точная ночь». «От непривычки работать» Толстому все же нелегко было
втянуться в систематические литературные занятия, но работа над расска­
зом продолжалась и к 25 апреля Толстой закончил первую черновую его ре­
дакцию, о чем свидетельствует запись в дневнике: «Окончил начерно
35ГМТ. ОР. «Святочная ночь», on. 1 .
36


«С<вяточную> н<очь>». Примусь за корректуру» (т. 46, с. 159). Снова се­
тует Толстой, что «очень отвык от работы», но тем не менее одно из его
«теперешних желаний», чтобы начатый рассказ «удался» (т. 46, с. 159). Та­
ким образом, первую редакцию «Святочной ночи» можно датировать до­
вольно определенно: начало работы 17 января (замысел — 12 января) —
окончание 25 апреля; или несколько иначе, несколько точнее: первый этап
работы, начало писания 12-21 января, второй этап работы и окончание
первой редакции — 17 —25 апреля 1853 года. Те. первая редакция была на­
писана в два этапа, разделенные трехмесячным промежутком.
От первой оконченной редакции «Святочной ночи» сохранились
лишь три фрагмента; один из них, самый большой по объему, финал рас­
сказа (начиная с середины главы IX «Веселье»), включающий моменты,
«грубую сторону» которых писателю удалось-таки «искусно обойти», пе­
рейдет в следующую редакцию рассказа36. В первой редакции главный
герой — восемнадцатилетний Alexandre, князь, иногда назван только
инициалом К., что можно прочитать как первую букву фамилии (напри­
мер, К<орнаков>) или как К<нязь>. Будущий князь Корнаков в этой ре­
дакции значился как «Н. Н.», а толстый генерал Н. Н. Долгов представлен
просто как «толстый генерал», и в возгласе старой цыганки дано его имя:
«Мих. Ник.» . Аталов здесь назывался «гвардеец», а графиня Шёфинг
первоначально носила имя Nathalie. Присоединив этот последний фраг­
мент первой редакции рассказа к тексту, написанному позднее, Толстой
не исправил имена персонажей, не обратив внимания на разночтения.
36Там же, оп. 3.
37Там же, оп. 5.
38 Там же, оп. 2.
Еще один фрагмент, сохранившийся от первой редакции «Святочной
ночи», — это сцена, запечатлевшая графиню Шёфинг дома и ее отноше­
ния с мужем, что впоследствии представлено в главе VII под названием
«А она могла бы быть счастлива». Этот черновой автограф ранней редак­
ции главы VII находится на последней странице рукописи второй редак­
ции37; заглавия, даты и подписи под текстом нет. Рукопись можно отнес­
ти к первому этапу работы Толстого над рассказом, так как главный герой
здесь назван Александром.
Третий фрагмент, дошедший до нас из первой редакции, — это отры­
вок, по содержанию соответствующий большей части главы VIII «Зна­
комство со всеми уважаемым барином»38. Ни заглавия, ни даты нет, по­
этому на основании дневниковых записей Толстого условно можно дати­
ровать этот фрагмент концом второй декады января.
26 апреля Толстой продолжил работать над рассказом, но ему не нра­
вилось то, что выходило из-под его пера: «Почти целый день, исключая
37


игры в бары, провел над бумагой, — отмечено в дневнике, — но ничего
почти не написал и чго написал, то дурно» (т. 46, с. 160). То же настроение
отразилось в дневнике и на следующий день, 27 апреля: «Встал рано, пи­
сал мало <...> . Кунаки помешали писать после обеда. Вечером писал не­
много. Рассказ будет плох» (т. 46, с. 160). Через два дня настроение изме­
нилось, но рассказ по-прежнему подвигался медленно: «Написал очень
мало, а был в духе. Нет привычки работать» (т. 46, с. 160), — с досадой за­
метил Толстой в дневнике 29 апреля. Работа шла трудно и без увлечения.
1 мая Толстой утром «писал немного», но признался в дневнике: «Пишу
только с тем, чтобы кончить начатое» (т. 46, с. 160). Вечером снова про­
должал писать. Видимо, и в последующие дни автор трудился над своим
сочинением. В дневниковой записи за четыре дня, «4, 5, 6, 7 <мая>», отме­
чено: «Нынче писал довольно много, изменил, сократил кое-что и придал
окончательную форму рассказу» (т. 46, с. 160). Так, по всей вероятности,
Толстой определил процесс соединения вновь написанного с тем послед­
ним куском первой редакции, который перешел в новую редакцию расска­
за. Эта вторая редакция, самая полная из сохранившихся черновых руко­
писей рассказа, первоначально называлась «Святочная ночь», теперь она
получила новое заглавие «Как гибнет любовь»39. Главный герой рассказа
здесь носит имя Сережи Ивина (очевидная перекличка с повестью «Дет­
ство»), Текст второй редакции первоначально разделялся на главы лишь
горизонтальными чертами, позднее были вписаны номера глав римскими
цифрами, еще позднее — названия глав. Причем разделение на главы бы­
ло сделано в первой части рукописи (на первых двадцати двух листах), на­
писанной позднее последних двенадцати листов, перешедших в рукопись
из первой редакции. На этих последних шести двойных листах разделе­
ния глав не было. Исходя из дневниковых записей Толстого, вторую редак­
цию можно датировать последней неделей апреля (с 26 апреля) — первой
неделей мая 1853 года, хотя последние двенадцать листов были написаны
в первой редакции еще до 25 апреля того же года.
- ,9Там же, он. 3.
40 Там же, оп. 4.
В середине мая 1853 г. Толстой все еще не оставлял мысли о «Святоч­
ной ночи». Получив в письмах Некрасова, а также С. Н. и М. Н. Толстых
«льстящие самолюбию» отзывы о рассказе «Набег», он с новой энергией
пытался взяться за работу над неоконченным сочинением. «Р<ассказ>
«Свят<очная> н<очь>» совершенно обдумал, —-
записал он в дневнике
15 мая. — Хочу приняться и вступить опять в колею порядочной жизни —
чтение, писание, порядок и воздержание» (т. 46, с. 160-161). Вероятно, в
эти дни автор начал переписывать рассказ, окончательно отделывая его.
Так рождались первые главы третьей редакции рассказа40, которому было
38


возвращено название «Святочная ночь». Отделка шла в основном стилис­
тическая, хотя появились некоторые новые мысли и подробности, отсут­
ствовавшие в предыдущей редакции. Две первые главы были завершены,
а третья доведена едва ли до середины — Толстой оставил замысел.
В дневнике после некоторого перерыва запись 22 мая 1853 г.: «Я очень
опустился. Бросил рассказ и пишу «Отрочество» с такой же охотой, как
писал «Детство» (т. 46, с. 161). Полностью переключившись на повесть
«Отрочество», работа над которой шла параллельно с «Набегом» и со
«Святочной ночью», писатель без сожаления расстался с незавершенным
рассказом «Святочная ночь». К этому сочинению он больше не возвра­
щался, и при его жизни рассказ напечатан не был.
Таким образом, исследуя рукописи незавершенного сочинения Тол­
стого «Святочная ночь», можно сделать вывод, что было создано три ре­
дакции рассказа, из которых последняя не была закончена. Толстой рабо­
тал над рассказом с перерывами с середины января (с 12-17 января) по
22 мая 1853 года, последний этап работы пришелся на третью неделю
мая и не был завершен.
***
В числе незавершенных произведений Толстого первых лет его твор­
чества сохранилась рукопись с началом рассказа под названием «Дядень­
ка Жданов и кавалер Чернов». Нет никаких сведений о работе писателя
над этим сочинением, и датируется оно предположительно октябрем —
ноябрем 1854 года41 на основании единственного факта: рукопись нахо­
дилась среди материалов, предназначавшихся для военного журнала
(«Военный листок»), задуманного офицерами-артиллеристами осенью
1854 года, но так и не увидевшего свет.
41 См., например: Гусев Н. Н . Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Тол­
стого. 1828-1890. М., 1958. С . 82. («Октябрь — ноябрь. Начат набросок «Дядень­
ка Жданов и кавалер Чернов». Рассказ предназначался для неосуществившегося
солдатского журнала, но не был докончен и появился впервые в 3 т. Юбилейного
издания»). Так же это сочинение датирует Г. В. Краснов в статье «Севастополь­
ский рассказ на кавказскую тему» («По-видимому, в то же время (ноябрь 1854 г.)
был сделан набросок «Дяденька Жданов и кавалер Чернов» <...> — с. 55). Ком­
ментарий Юбилейного издания признаёт, что «точной датировке отрывок не под­
дается» (т. 3, с. 335), и не указывает дату создания этого сочинения.
При тщательном исследовании всех обстоятельств, связанных с этим
сочинением, открывается, однако, несколько иная картина, позволяющая
не согласиться с привычно принятой версией и назвать другую, более по­
зднюю дату создания этого произведения.
Главным и определяющим аргументом принятой датировки является
исходное местоположение рукописи: автограф был обнаружен в числе
39


других рукописей, так или иначе связанных с несостоявшимся военным
журналом. Но когда и кем были положены листы «Дяденьки Жданова...»
в белую бумажную обложку с надписью на наклейке4- неизвестной ру­
кой: «No XXVIII. Бумаги относительно журнала»? Вместе с сочинениями
К. Боборыкина «Находчивость и презрение к смерти русского солдата»,
Ы. Ростовцева «Песни Журжинского отряда», неизвестных авторов
«Молдавия и Валахия», «Слава и честь, благосостояние, независимость и
целость России...», «Взоры России устремлены на Севастополь» и др.
здесь находились рукописи небольшого рассказа самого Л. Н . 1олстого
«Как умирают русские солдаты»», причем и копия этого рассказа под на­
званием «Тревога», писанная осенью 1856 г. (следовательно, материалы
сюда складывались или могли быть доложены позднее осени 1 856 г.). Все
сочинения, за исключением «Дяденьки Жданова...», — законченные про­
изведения, да и по своему настрою «Дяденька Жданов...» никак не согла­
суется с общим пафосом остальных сочинений. Материалы в белой бу­
мажной обложке наряду с другими разного времени (1860-1880-х гг.) ру­
кописями были сложены С. А. Толстой в папку424344 при передаче в 1887 г.
рукописей Л. Н . Толстого на хранение в архивохранилище Румянцевско­
го музея в Москве. Нет никаких свидетельств о том, что папки с рукопи­
сями формировались самим Толстым или при его участии44. Таким обра­
зом, единственная опора в датировке «Дяденьки Жданова...» выглядит
довольно шаткой, тем более что известны случаи обнаружения рукописей
того или иного сочинения Толстого (и особенно это относится к ранним
произведениям) среди материалов, вовсе к нему не относящихся45.
42 Наклейка и надпись сделаны в архивохранилище Румянцевского музея.
43 Папка No XVI. Все ее материалы в настоящее время находятся в Отделе рукопи­
сей Государственного музея Л. Н . Толстого в Москве.
14 В дневнике 25 августа 1887 г. С . А. Толстая писала: «Весь день отбирала и раз­
бирала рукописи Левочки, хочу свезти их в Румянцевский музей на хранение.
Мучительно разбирать путаницу, которую, наверное, ни разобрать, ни напол­
нить нельзя» (Толстая С. А. Дневники: В 2-х томах. М., 1978. Т . ГС. 123).
4?В Полном собрании сочинений в 90 тт. (Юбил. изд.) незавершенное произведе­
ние Л. Н. Толстого «Характеры и лица» было напечатано в составе материалов
к «Роману русского помещика» (т. 4, с. 377-380), так как находилось в папке с
рукописями к этому произведению. План и фрагмент черновой рукописи «Се­
вастополя в августе» и вовсе был найден уже в наше время: он оказался среди
старых каталогов Румянцевского музея, заложенный во 2-м томе «Catalogue des
Livres de la Bibliotheque de S.E . Le Chancelier de L’Empire».
Предположение, что «Дяденьку Жданова...» Толстой начал писать для
журнала «Военный листок», т.е. в октябре (между 5 и 23 октября) 1854 г.,
тоже весьма зыбко. Изучение связанных с историей журнала документов
делает эту версию безосновательной. В «Докладной записке <...>
М. Д . Горчакову о желании издавать журнал «Военный листок» от 23 октя­
40


бря 1854 г.» авторы ее, в том числе и «подпоручик Л. Н. Толстой», писали:
«Недостаток средств распространения сведений о современных военных
событиях часто порождает между войсками ложные и зловредные толки.
Блестящие подвиги храбрости и преданности престолу и отечеству, ко­
торыми гак богато русское воинство и которые так сильно возбуждают каж­
дого русского примером и соревнованием, по недостатку тех же сведений
для большинства войска остаются в неизвестности». Далее говорилось о
недостатке в войсках «полезного чтения» и сведений по «специальным
предметам военного искусства». «Сознавая сии потребности войска и с
единственной целью по мере сил быть полезным царю и отечеству, — про­
должали офицеры, — мы с помощью всех русских просвещенных офице­
ров предположили при Главной квартире Южной армии основать журнал
под заглавием «Военный листок». Затем они обращались «с просьбою ис­
ходатайствовать высочайшего государя императора соизволения: 1) На из­
дание <...>; 2) На представление сему журналу права <...> печатать воен­
ные события, а равно и частные подвиги, совершающиеся в кругу располо­
жения войск Южной армии, одновременно с донесениями государю
императору <.. .>». Едва ли обличительные строки «Дяденьки Жданова...»
могли быть созвучны благим намерениям задуманного издания. В «Проек­
те» журнала с первоначальным названием «Солдатский вестник» определя­
лась цель этого издания: «1) Распространение между воинами правил воен­
ных добродетелей, преданности престолу и отечеству и святого исполнения
воинских обязанностей. 2) Распространение между офицерами и нижними
чинами положительных сведений о современных военных событиях, неве­
дение которых часто порождает в войсках ложные и зловредные толки, и
распространение сведений о подвигах храбрости и доблестных поступках
отдельных отрядов и лиц на всех театрах настоящей войны». Журнал соби­
рался также писать «о специальных предметах военного искусства» и «о
достоинстве военных сочинений». Кроме того, одним из пунктов цели из­
дания было «доставление занимательного, доступного и понятного чтения
всем чинам войска», а также «улучшение поэзии солдата» (имелись в виду
солдатские песни и т.п .)46. Ни одному пункту названной цели не соответст­
вовало начатое Толстым сочинение о тяжелой доле солдата-рекрута.
46 Документы, связанные с историей журнала «Военный листок», цитируются по
статье: Поликарпов В. Д . Военный журнал Л. Н. Толстого // Яснополянский
сборник, 1960. Тула, 1960. С . 212 -214 .
47ГМТ. ОР. «Как умирают русские солдаты (Тревога)», on. 1, л. 4.
Трудно представить, что практически одновременно Толстой писал
небольшой рассказ «Как умирают русские солдаты», заканчивающийся
очень искренним восхищением «моральной силой» народа («Велики
судьбы славянского народа! Недаром дана ему эта спокойная сила ду­
ши, эта великая простота и бессознательность силы!..»47), и мрачную
41


историю «дяденьки Жданова». Состояние, в котором находился Тол­
стой в Кишиневе, готовя первый, «пробный», номер журнала, заявлен­
ного как издание, долженствующее отражать «блестящие подвиги храб­
рости и преданности престолу и отечеству», никак не соответствовало
тому горькому содержанию, которое появилось в наброске «Дяденька
Жданов...» . Осень 1854 г. для Толстого — время наивысшего подъема
патриотизма, веры в «великую моральную силу русского народа».
Штабной офицер Дунайской армии, он «просился» в Севастополь и тя­
жело переживал проигранное Инкерманское сражение. И даже это
«ужасное убийство», «дело предательское, возмутительное», не поколе­
бало в нем уверенности в силе России: «Много политических истин
выйдет наружу и разовьется в нынешние трудные для России минуты.
Чувство пылкой любви к отечеству, восставшее и вылившееся из несча­
стий России, оставит надолго следы в ней, — записал Толстой в дневни­
ке 2 ноября 1854 года.
—
Те люди, которые теперь жертвуют жизнью,
будут гражданами России и не забудут своей жертвы. Они с большим
достоинством и гордостью будут принимать участие в делах общест­
венных, а энтузиазм, возбужденный войной, оставит навсегда в них ха­
рактер самопожертвования и благородства» (т. 47, с. 28). Однако всего
через три дня, 5 ноября, в дневнике появилась запись, в которой впер­
вые звучали горечь и обеспокоенность: «Видел французских и англиц-
ких пленных, но не успел разговориться с ними. Один вид и походка
этих людей почему-то [убедили меня в том] внушили в меня грустное
убеждение, что они гораздо выше стоят нашего войска. Впрочем, для
сравнения у меня были фурштаты, провожавшие их» (т. 47, с. 29), — ус­
покоил себя Толстой, не погружаясь пока в тревожные раздумья о рус­
ском войске.
Первые дни в Севастополе были для него временем воодушевления и
гордости тем, что увидел он в осажденном городе. Письмо к брату
С. Н. Толстому от 20 ноября преисполнено восхищения патриотизмом и
«геройством» защитников Севастополя: «Дух в войсках свыше всякого
описания. В времена Древней Греции не было столько геройства. Корни­
лов, объезжая войска, вместо «Здорово, ребята!», говорил: «нужно уми­
рать, ребята, умрете?», и войска кричали: «умрем, Ваше превосходи­
тельство. Ура!» И это был не эффект, а на лице каждого видно было, что
не шутя, а взаправду, и уж 22000 исполнили это обещание. Раненый сол­
дат, почти умирающий, рассказывал мне, как они брали 24-го француз­
скую батарею и их не подкрепили; он плакал навзрыд. Рота моряков чуть
не взбунтовалась за то, что их хотели сменить с батареи, на которой они
простояли 30 дней под бомбами. Солдаты вырывают трубки из бомб.
Женщины носят воду на бастион для солдат. Многие убиты и ранены.
Священники с крестами ходят на бастионы и под огнем читают молит­
42


вы. В одной бригаде 2448 было 160 человек, которые, раненые, не вышли
из фронта. Чудное время!» Толстой благодарит Бога, что «видел этих
людей и живет в это славное время». «Только наше войско может стоять
и побеждать, —• (мы еще победим, в этом я убежден) при таких услови­
ях», — уверен он. И даже в сравнении с «народом бравым» (пленными
французами и англичанами) «наш какой-нибудь егерь: маленький, вши­
вый, сморщенный какой-то» — представлялся Толстому героем. Далее в
том же письме он рассказывал, как «в печати» можно будет «узнавать о
подвигах этих вшивых и сморщенных героев», писал о «мысли издавать
военный журнал с целью поддерживать хороший дух в войске, журнал
дешевый (по 3 р.) и популярный, чтобы его читали солдаты». «В журна­
ле будут помещаться описания сражений, не такие сухие и лживые, как в
других журналах, — продолжал Толстой. — Подвиги храбрости, биогра­
фии и некрологи хороших людей и преимущественно из темненьких; во­
енные рассказы, солдатские песни, популярные статьи об инженерном,
артиллерийском искусстве и т.д . Штука эта мне очень нравится: во-пер­
вых, я люблю эти занятия, а во-вторых, надеюсь, что журнал будет по­
лезный и не совсем скверный» (т. 59, с. 281-283). С такими мыслями и в
таком настроении вряд ли могла быть начата столь горькая история сол­
датской службы «дяденьки Жданова».
48 Речь идет об Инкерманском сражении 24 сентября 1854 года.
Восторг и гордость русским войском вскоре сменились у Толстого
возмущением и негодованием. В дневнике 23 ноября он записал, что
«больше, чем прежде, убедился, что Россия или должна пасть или совер­
шенно преобразоваться. Все идет навыворот <.. > Грустное положение и
войска, и государства <.. .> У нас бессмысленные учения о носках и хват­
ках, бесполезное оружие, забитость, старость, необразование, дурное со­
держание и пища убивают внимание, последнюю искру гордости <...>»
(т. 47, с. 31). Что послужило поводом для столь резкого высказывания, не­
известно, но, видимо, тогда же у Толстого появилась мысль серьезно об­
думать и описать состояние русской армии, хотя мысль эта в творческом
сознании писателя еще не оформилась в замысел сочинения о несчастной
доле солдата-рекрута. Спустя почти месяц, 19 декабря, в письме Некра­
сову Толстой сообщал, что желал бы «заняться отделкой новых вещей»,
которые надеялся поместить в «Современнике» и для которых у него «ма­
териалов гибель», «материалов современного, военного содержания, на­
бранных и приготовленных» (т. 59, с. 286-287) для военного журнала.
О том же шла речь и в следующем письме 11 января 1855 г., где Толстой
рассказывал о неудаче «журнала, который предполагалось издавать при
армии», и предлагал некоторые материалы, «набравшиеся <...> для воен­
ного журнала», прислать в «Современник»: «Я бы ежемесячно взялся до­
43


ставлять от 2 до 5 и более печатных статей военного содержания литера­
турного достоинства никак не ниже статей, печатаемых в вашем журна­
ле, — писал Толстой, — (я смело говорю это — ибо статьи эти будут при­
надлежать не мне), и направления такого, что они не доставят вам ника­
кого затруднения в отношении цензуры. <. ..> Ежели ответ ваш будет
благоприятен, то на 1-й месяц пришлю я вам «Письмо о сестрах милосер­
дия», «Воспоминания о осаде Силистрии», «Письмо солдата из Севасто­
поля» (т. 59, с. 297). Среди названных статей нет ни одного материала из
составивших позднее содержание белой бумажной обложки, переданной
в Румянцевский музей: нельзя исключить версию, что писатель перечис­
лил ряд собственных замыслов, в той или иной степени продуманных и
лелеемых им4950. Намерение «доставлять» в «Современник» статьи, кото­
рые не вызовут «никакого затруднения в отношении цензуры», также го­
ворит о том, что среди намеченных материалов не было «Дяденьки Жда­
нова...», откровенно обличительного произведения, сама идея которого
не могла не вызвать опасений «в отношении цензуры»'’0.
49 Одним из первоначальных набросков «Воспоминаний о осаде Силистрии»
представляется письмо Л. Н . Толстого тетке Т. А . Ергольской от 5 июля 1854 г.
(т. 59, с. 273-275). См. также об этом: Ткачев А. Подпоручик севастопольский.
Мистерия войны // Воин. 1995. No 10. С. 40-41 . Полностью работа напечатана:
Воин. 1995. NoNo 9 -12 . 1996. NoNo 1-6 .
50Е. Н. Купреянова, называя «Дяденьку Жданова...» «одним из черновых наброс­
ков к «Рубке леса», полагала, что вряд ли можно считать «этот отрывок началом
самостоятельного рассказа, предназначавшегося Толстым для задуманного им
солдатского журнала. Толстой не мог быть столь наивным, чтобы думать, что
цензура пропустит в солдатский журнал что-либо подобное» (Купреянова Е. Н .
Молодой Толстой. С. 102).
51 В письме от 3 февраля 1855 г., сохранившемся не полностью: часть текста утра­
чена. Н . Н . Толстой цитирует эти слова в ответном письме от 18 февраля 1855 г.
(Переписка Л. Н . Толстого с сестрой и братьями. М., 1990. С. 181).
В середине января 1855 г. двадцатишестилетний подпоручик Толстой
был переведен в 3-ю легкую батарею 11-й артиллерийской бригады, сто­
явшую на реке Бельбек, в 20 верстах от Севастополя. Новое место служ­
бы и новый, неприятный Толстому, офицерский кружок надолго отрави­
ли его существование. Удаленность от театра военных действий, «ни од­
ной книги, ни одного человека, с которым бы можно поговорить» (т. 59,
с. 321), ужасные условия жизни — все вызывало у Толстого досаду и воз­
мущение. В дневнике и в письмах появляются нотки пессимизма и даже
отчаяния: об «ужасах и мерзостях, которые делаются на театре войны»,
он писал брату Н. Н . Толстому51.
О литературной работе в это время почти нет речи. Первое упомина­
ние о новом замысле появилось в дневнике 15-16 февраля: «Начал пи­
сать Характеры и кажется, что эта мысль очень хороша, и как мысль, и
44


как практика» (т. 47, с. 37). Это единственная дневниковая запись о сочи­
нении, которое известно под общим названием «Характеры и лица». Из
задуманного был написан всего один очерк «Командир части
хороший
человек», законченное, хотя и не отделанное произведение. В облике
главного его персонажа капитана Белоногова узнаваемы черты батарей­
ного командира капитана Филимонова. Какие еще «характеры» и «лица»
могли стать частью этого общего замысла? Только ли характеры офице­
ров и лица, здесь, на Бельбеке, окружавшие Толстого, интересовали писа­
теля? Или это были и «лица» «солдатиков», оставшиеся в памяти со вре­
мен Кавказа, таких, как Жданов, и другие солдаты батареи?
В конце февраля Толстой начал работу еще над одним произведением —
проектом о переформировании армии: 20 февраля 1855 г., через два дня по­
сле внезапной смерти Николая I, этот проект впервые упоминался в дневни­
ке, а 1 марта в дневнике Толстой записал: «18 февраля скончался государь, и
нынче мы принимали присягу новому императору». Сам торжественный
акт присяги вызвал серьезные и глубокие раздумья о судьбе отечества. «Ве­
ликие перемены ожидают Россию, — продолжал Толстой свои размышле­
ния в дневнике. — Нужно трудиться и мужаться, чтобы участвовать в этих
важных минутах в жизни России» (т. 47, с. 37). «По долгу присяги, а еще бо­
лее по чувству человека, не могу молчать о зле, которое открыто совершает­
ся передо мной и очевидно влечет за собой погибель миллионов людей —
погибель силы, достоинства и чести отечества», — так начинался текст пер­
вой редакции проекта о переформировании армии52, к работе над которым
Толстой приступил на следующий день. 4 марта в дневнике он отметил:
«2, 3, 4 марта. В эти дни я два раза по нескольку часов писал свой проект о
перефор<мировании> армии. Подвигается туго, но я не оставляю этой мыс­
ли» (т. 47, с. 37). «Зло», о котором не мог молчать Толстой, по его мнению,
«дошло до последних пределов, последствия его выразились страданиями
десятков тысяч несчастных, и оно грозит погибелью отечества», — вот по­
чему он «решился, сколько может, действовать против него пером, словом и
силою». «Зло это есть разврат, пороки и упадок духа русского войска», уве­
рен Толстой. В России, считает он, «нет войска», а «есть толпы угнетенных
рабов, повинующихся ворам, угнетающим наемникам и грабителям, и в
этой толпе нет ни преданности к царю, ни любви к отечеству <...>, ни ры­
царской чести и отваги, есть, с одной стороны, дух терпения и подавленно­
го ропота, с другой — дух угнетения и лихоимства». Причину «сих печаль­
ных явлений» Толстой видел в «нравственном растлении войска».
52 В Юбилейном издании опубликован под названием «Записка об отрицательных
сторонах русского солдата и офицера» (заглавие дано редактором). Н . II . Гусев
считал, что при публикации должно быть принято название, данное этому со­
чинению самим Толстым в дневнике: «проект о переформировании армии» (Гу­
сев. Материалы... Кн. 1. С. 528).
45


В первой редакции «проекта» (т. 4, с 285-290) речь шла в основном о
солдатах, причем об «армейских»: «которых знаю», — подчеркивал ав­
тор. В солдатской массе Толстой выделял солдат «трех родов»: «угнетен­
ных, угнетающих и отчаянных» — и, давая развернутые характеристики
каждому роду, в итоге делал вывод: «Угнетенный страдает, терпит и ждет
конца. Угнетающий улучшает свой быт в солдатской сфере, в которой он
освоился. Отчаянный презирает все и наслаждается». Говоря о «скуднос­
ти содержания», «главном пороке» русского войска, причину его Толстой
видел в «злоупотребленном доверии правительства к начальникам час­
тей». Солдат же, «не получая необходимого, или чахнет и уничтожа-
ет<ся> от лишений, или считает себя принужденным и правым делать
беззакония. Солдат крадет, грабит, обманывает без малейшего укора сове­
сти; дух молодечества русского солдата состоит в пороке».
Вторая редакция проекта о переформировании армии (т. 4,
с. 290-294), в частности, характеристика солдат, существенно отличалась
от его первой редакции, и прежде всего более лаконичным рассуждением
о трех родах солдат и менее резкими, даже оскорбительными в первой ре­
дакции, определениями и формулировками: автоцензура заставляла ис­
кать более лояльные выражения, но общий обличительный пафос «про­
екта» оставался прежним. Вторая редакция, как и первая, не была завер­
шена, и желание «беспристрастно написать настоящую жалкую
моральную картину» русского войска осталось неисполненным.
В те дни, когда писался проект о переформировании армии (конец фе­
враля — начало марта 1855 г.), Толстой получил письмо из Никольского,
датированное 18 февраля 1855 г., где Н. Н. Толстой, разделяя возмущение
брата армейскими мерзостями, рассуждал, чего «стоят» русской деревне
и самим помещикам «эти подвиги, которые так глупо и пошло описывают
в газетах. С тех пор как я в отставке, — писал Николай Толстой, — я уже
поставил 8 рекрутов. Сегодня назначил еще 4-х, да через месяц надобно
поставить 8-х в милицию. Не знаю, что лучше: видеть, как умирает сол­
дат в деле или как провожают гожих, как у нас их называют. Бедный наш
добрый русский мужик!
И когда поймешь, что никак не можешь облегчить его участи, то сдела­
ется как-то гадко и досадно за себя. Что такое помещики — се sont les
bones d’expiations53, на которых падают слезы и проклятия народа, а за
что? За здорово живешь!»54 Этим размышлением о рекрутах заканчива­
лось письмо, которое, конечно, не могло не запечатлеться в душе Толстого.
53 это козлы отпущения (франц.) .
■'"’Переписка Л. Н . Толстого с сестрой и братьями. С. 181.
«Проект», как признавался сам Толстой, «подвигался туго»; возмож­
но, и потому, что в творческом сознании писателя уже зрела мысль о ху­
46


дожественном воплощении «настоящей жалкой моральной картины»
русского войска, побудительным толчком этой мысли могло стать и пись­
мо Н. Н. Толстого о рекрутах. После 4 марта в дневнике и в записной
книжке нет ни одного упоминания о «проекте», но, видимо, в эти дни
идея проекта о переформировании армии из-за сознания невозможности
назвать вещи своими именами и необходимости искать более корректные
формы выражения (что особенно заметно во второй редакции), постепен­
но и невольно переросла в замысел рассказать о судьбе русского солдата,
о рекрутской доле, об истории жизни «в солдатстве»55. Художественная
форма была привычнее, нежели обращение к государю императору, дава­
ла больше простора высказать все прямо и честно. Сам факт попытки
Толстого, уже достаточно выученного цензурой, выплеснуть в «проекте»,
адресованном новому царю, или в художественном произведении нако­
пившиеся негодование и возмущение тем, что совершается вокруг, стал
возможен именно в первые дни после смерти Николая I, дни, породившие
иллюзии и надежды на то, что кончилось время «молчания»; и вместе с
первым вздохом облегчения вырвались у него первое «не могу молчать!»
и первые страницы нового художественного сочинения, писанные без ог­
лядки на цензуру.
55 С. Дорошенко считает, что в «Дяденьке Жданове...» «явное отражение настроений
и взглядов Толстого времен составления проекта переформирования армии. Труд­
но представить, чтобы Толстой допускал возможность публикации такого расска­
за в журнале для солдат: к этому времени он был уже достаточно знаком с царской
цензурой» (Дорошенко С. Лев Толстой - - воин и патриот. М., 1966. С. 140).
56 На этом основании иногда делается вывод, что «Дяденька Жданов и кавалер
Чернов» есть один из вариантов начала рассказа «Рубка леса». Например, в од­
ном из самых добросовестных исследований, книге «Лев Толстой — воин и па­
триот», автор С. Дорошенко пишет: «Весьма убедительно мнение многих лите­
ратуроведов, полагающих, что набросок «Дяденька Жданов и кавалер Чернов»
является одним из вариантов «Рубки леса». Именно в этом рассказе встречает­
ся и старый солдат «дяденька» Жданов, и «отчаянный развратный», подозрева­
емый в воровстве солдат Чернов» (с. 140).
Замысел рассказа о судьбе солдатской мог быть особенно близок Тол­
стому и потому, что уже полтора года с переменным увлечением и успе­
хом шла работа над «Рубкой леса», где «солдатики» были главными пер­
сонажами и где автор хотел показать различные типы русских солдат,
служивших на Кавказе. «Характеры» и «лица» солдатские, материал, на­
копленный для «Рубки леса», как нельзя лучше подходили и для нового
замысла. Совершенно очевидно, что Жданов в «Рубке леса» и в «Дядень­
ке Жданове...» — это одно и то же лицо56. Время, о котором шла речь и в
том и в другом произведении, тоже одно: Жданов уже «дяденька».
В «Рубке леса», однако, Толстой не намеревался дать историю солдат­
ской жизни Жданова. Новый замысел открывал возможность вниматель­
47


нее вглядеться в судьбу и душу «солдатика», на примере этой судьбы по­
казать «настоящую жалкую моральную картину» русского войска.
В сохранившемся фрагменте начала «Дяденьки Жданова...» (автограф
писан точно на такой же бумаге, что и вторая редакция «проекта»57) — два
главных персонажа, два рекрута, «пригнанных» на линию в 1828 году.
Один из них, Жданов, по классификации Толстого в «проекте», принадле­
жал к роду солдат «угнетенных». Весь облик Жданова, его поведение
словно иллюстрировали характеристику, данную Толстым этому роду сол­
дат в проекте о переформировании армии. «Единственное наслаждение
его есть забвение — вино, — писал автор в первой редакции «проек­
та», — и три раза в год, получая жалованье 70 к. — эту горькую насмешку
над его нищетой, — он приходит в это состояние, несмотря ни на какие уг­
розы, — проздравляет, т.е . пропивает жалованье». «Он <Жданов> не мог
поить товарищей, — вторило «проекту» новое сочинение, — но так же,
как и они, старался отуманиться вином и весельем. Веселье его, однако,
было как-то неловко и жалко. Раз его напоили, и он тоже пошел плясать на
цыпочках по-солдатски, но вдруг расплакался, бросился на шею к Черно­
ву и начал приговаривать такую дичь, что всем смешно стало. На другой
день он поставил косуху и опять плакал»58. В «проекте» Толстой писал о
том, как бьют «угнетенного» и за что бьют. В наброске начала художест­
венного сочинения «Жданову битья много было. Его били на ученье, били
на работе, били в казармах». «Угнетенный солдат морщится и ожидает
удара, когда при нем кто-нибудь поднимает руку; он боится каждого свое­
го слова и поступка: каждый солдат, годом старше его, имеет право и истя­
зает его <...>» — это о солдате в «проекте». «<...> У рекрутов начальни­
ков много: каждый солдат годом старше его мыкает им, куда и как угод­
но»59, — это уже о Жданове; и о нем же: «Когда старший солдат подходил
к нему, он снимал шапку, вытягивался в струнку и готов был со всех ног
броситься, куда бы ни приказали ему, и, ежели солдат поднимал руку, чтоб
почесать в затылке, он уже ожидал, что его будут бить, жмурился и мор­
щился»60. Сравнивая последовательно некоторые положения, лексику и
стиль первой и второй редакций «проекта» с текстом «Дяденьки Ждано­
ва...», можно наглядно убедиться в том, что между этими двумя произве­
дениями существует самая тесная связь, и увидеть, как постепенно
оформлялась и оттачивалась нужная Толстому мысль.
57 «Сорт и качество бумаги» Л. Д. Опульская называет «фактором отнюдь не вто­
ростепенным» (Основы текстологии. С. 173)
58 ГМТ. ОР. «Дяденька Жданов и кавалер Чернов», on. 1, л. 1.
59 Там же, л. 1об.
661 ам же, л. 2. «Не подлежит сомнению, — пишет Е. Н . Купреянова в книге «Мо­
лодой Толстой», — что эти строки представляют собой попытку образного во­
площения сказанного об «угнетенном» солдате в «Проекте» (с. 102).
48


I редакция «проекта»:
«Угнетенные -—люди, сроднившиеся с мыслью, что они рождены для
страдания, что одно качество, возможное и полезное для него, есть терпе­
ние, что в общественном быту нет существа ниже и несчастнее его».
II редакция «проекта»:
«Угнетенный солдат убежден и сроднился с мыслью, что в общест­
венном быту нет существа ниже и несчастнее его, что единственная обя­
занность его есть страдания и терпение».
«Дяденька Жданов и кавалер Чернов»:
«Он <Жданов> вообразил, что он очень дурен и что ему нужно ста­
раться быть лучшим, и начал стараться. Он сделался усердным — до глу­
пости, но положение его от этого становилось еще хуже. < . . .> Одно оста­
валось — терпеть. И он терпел не только безропотно, но с убеждением,
что одна обязанность его терпеть и терпеть»61.
61 Там же, л. 1об.
62Там же, л. 2.
Еще пример. I редакция «проекта»:
«Угнетенного» солдата «бьют за то, что он смел заметить, как офицер
крадет у него, за то, что на нем вши, — и за то, что он чешется, и за то,
что он не чешется, и за то, что у него есть лишние штаны; его бьют и гне­
тут всегда и за всё, потому что он — угнетенный и потому что власть
имеют над ним бывшие угнетенные — самые жестокие угнетающие».
II редакция «проекта»:
«Он знает, что его бьют не за то, что он виноват, а для поддержания
духа угнетения <.. .>».
«Дяденька Жданов и кавалер Чернов»:
«<.. .> Его били — он терпел. Его били не затем, чтобы он делал луч­
ше, но затем, что он солдат, а солдата нужно бить. Выгоняли его на рабо­
ту, он шел и работал, и его били, его били опять не затем, чтобы он боль­
ше или лучше работал, но затем, что так нужно. Он понимал это»62.
Сопоставление текста «Дяденьки Жданова...» с обеими редакциями
проекта о переформировании армии доказывает, что художественный
текст чрезвычайно близок тексту «проекта» и, скорее всего, создавался на
основе уже определившихся в нем мыслей и формулировок, многие из
которых почти дословно перенесены в «Дяденьку Жданова...» .
По единственному сохранившемуся автографу «Дяденьки Ждано­
ва...» можно определить, что текст сочинения написан в три приема; в
одной рукописи соседствуют две редакции начала. В первой редакции по­
вествование шло от третьего лица, не было рассказчика юнкера и его от­
ношения к героям рассказа. И Жданов, и Чернов в первой редакции пред­
ставлены более описательно, внешне; неизвестно их происхождение; нет
49


некоторых характерных черт (например, что Чернов «пил водку и угащи-
вал товарищей»). Иначе, чем во второй редакции, даны портреты: Чернов
здесь «с русыми усами и ловкими самоуверенными движениями» и нет
пока его «бойких, разбегавшихся глаз». Нет в первой редакции и «боль­
ших круглых голубых глаз и белого стриженого затылка» Жданова — это
пока просто «белоголовый парень», а упоминание о «больших голубых
глазах» зачеркнуто автором. В первой редакции есть детали, которые ис­
чезнут впоследствии: Жданов вечно своим складным ножиком строгал
какую-нибудь палочку. Эта деталь, однако, останется в «Рубке леса».
Первоначальный замысел предполагал рассказать незатейливую и тя­
желую жизнь ЖСданова «в солдатстве»; Жданов должен был стать основ­
ным героем этой истории, о чем говорило первое заглавие начатого сочи­
нения: «Дяденька Жданов». Но в процессе писания Толстой изменил
главное направление рассказа: понадобилась сюжетная линия и для вто­
рого персонажа, своеобразного антипода Жданова, — Чернова. Не слу­
чайно и сопоставление: Жданов — «дяденька», Чернов — «кавалер».
Имя Чернова также упоминалось в «Рубке леса», причем дважды: в
связи с кражей сукна на шинель фельдфебелю, и это — денщик-пьяница;
в рассказе Толстой причислял Чернова к «отчаянным развратным» солда­
там. Возможно, сюжет нового сочинения о Жданове и Чернове должен
был опираться на какой-то неприглядный поступок «кавалера». Тем бо­
лее, что сама фигура Чернова не была вызвана писательским воображе­
нием, а взята из живой солдатской жизни: в батарее служил некий Чер­
ных, о котором есть запись в дневнике Толстого. Это замечание к «Запис­
кам фейерверкера» (будущей «Рубке леса»): «Только бы фолейтору возжи
держать», — сказал Черных перед кабаком, продавая краденую шубу»
(т. 46, с. 222). Факт этот, видимо, прочно врезался в память Толстому, да и
сам тип «отчаянного» солдата, увиденный еще на Кавказе, теперь, в Се­
вастополе, стал предметом для размышления писателя в проекте о пере­
формировании армии. Даже здесь прозвучал отголоском случай с «краде­
ной шубой»: говоря об «угнетающих солдатах», Толстой уверен, что этот
солдат «не украдет тулупа у товарища, но украдет порцию водки». Для
«отчаянного» же солдата «нет ничего невозможного, ничего святого; он
украдет у товарища, ограбит церковь, убежит с поля <боя?>, перебежит к
врагу, убьет начальника и никогда не раскается». Какой из этих сюжетов
мог выбрать Толстой для начатого рассказа о «кавалере Чернове»?
«Отчаянного солдата» во второй редакции «проекта» Толстой характе­
ризовал как существо «неверующее, порочное и развратное». «Отчаянный
презирает всё и наслаждается в пороке». Упомянув тип «отчаянного раз­
вратного» солдата в «Рубке леса», писатель не показал, однако, ни одного
такого солдата, хотя обозначил это «подразделение» типа «отчаянных»,
считая его «ужасно дурным». И далее, говоря об этом «подразделении»,
50


Толстой замечал, что, «отчаянные развратные, к чести русского войска,
встречаются весьма редко, и если встречаются, то бывают удаляемы от то­
варищества самим обществом солдатским». Возможно, именно в таком
направлении должен был развиваться сюжет начатого произведения о
Жданове и Чернове. Главные черты характера «отчаянного развратного»
Толстой определяет в «Рубке леса»: «Неверие и какое-то удальство в поро­
ке». Сам же Чернов как действующее лицо в «Рубке леса» не появляется.
Дяденьке Жданову в «Рубке леса» отведено много места — это один
из главных персонажей. Неизвестно, как сложился бы образ Жданова в
этом рассказе, если бы Толстой написал историю его солдатства в отдель­
ном сочинении. Но история солдатской жизни Жданова как самостоя­
тельное произведение не состоялась, хотя эта фигура привлекала особое
внимание Толстого. Солдат Жданов служил с ним в одной батарее.
В дневнике 6 января 1854 года, в один день с записью о воре Черных, по­
явилась очень теплая запись о Жданове, о том, что он «дает бедным рек­
рутам деньги и рубашки», о помощи Жданова фейерверкеру Рубину, ког­
да тот был рекрутом; обращение «солдатиков» к Жданову — «дядинь-
ка» — особенно понравилось: Толстой его даже подчеркнул в своем
дневнике (т. 46, с. 222), а потом взял в заглавие начатой истории.
Сочинение не было доведено до конца, полагал Н. Н . Гусев, потому что
слишком тяжелой и горькой оказывалась история солдата и никакая цензура
этого не пропустила бы в печать63. И еще, что могло остановить Толстого в
работе над «Дяденькой Ждановым...», — это новые литературные замыслы
(в двадцатых числах марта писатель уже приступил к работе над первым се­
вастопольским рассказом) и новые впечатления от общения с солдатами в
Севастополе, на 4-м бастионе. Здесь, на самом опасном участке обороны го­
рода, Толстой особенно близко сошелся с «солдатиками», увидел нравст­
венную силу и стойкость русских воинов, и мысли о «жалкой моральной
картине» русской армии заслонились новыми картинами и оценками.
63 Гусев. Материалы... Кн. I. С. 504.
Таким образом, учитывая все имеющиеся на сегодняшний день фак­
ты, можно с большой долей уверенности заключить, что неоконченное
произведение Толстого «Дяденька Жданов и кавалер Чернов» появилось
в марте 1855 года, непосредственно вслед за так и не завершенным про­
ектом о переформировании армии, и рукопись с началом рассказа оказа­
лась среди материалов военного журнала случайно.
***
В рукописном фонде рассказа «Рубка леса», над которым Толстой ра­
ботал около двух лет, сохранился единственный автограф, относящийся к
51


тексту рассказа. Это двойной лист, исписанный с обеих сторон, без но­
лей. Заглавие рукописи — «Рубка леса. Дневник кавказского офицера»
зачеркнуто. Подписи и даты нет. Рукопись явно не черновая и завершает­
ся началом нового абзаца: «В 18..... ». Все это позволяет предположить,
что автограф писался как чистовик к уже готовому дальнейшему тексту и
конец его есть начало этого дальнейшего текста: «В 18..... »
—
видимо,
так начинался уже написанный ранее текст рассказа (ср. в окончательном
тексте: «В середине зимы 185. года...» — так начинается рассказ «Рубка
леса»). Когда мог появиться этот автограф, вступление к рассказу?
Впервые будущий рассказ «Рубка леса» упоминается в дневнике Тол­
стого 25 июня 1853 года: «Завтра. Встать рано, писать «Отрочество» до
обеда —-
после обеда <...> писать «Дневник К<авказского> 0<фицера>»
или «Беглец»64 — до чаю» (т. 46, с. 164). «Дневник кавказского офице­
ра» — так пока назвал Толстой задуманное им сочинение; под этим загла­
вием (вариант — «Записки кавказского офицера») начатый рассказ еже­
дневно фигурировал в дневнике в конце июня 1853 года. 26 июня: «После
обеда искать доброе дело и писать «Беглеца» до чаю, после чаю -—
«Днев­
ник К<авказского> О<фицера>» (т. 46, с. 165). 27 июня: «После обеда до
самого вечера читал и обдумывал «Записки К<авказского> О<фице-
ра>». И задание на завтра: «Вечером писать «3<аписки> К<авказского>
О<фицера>» или, ежели будет мало мыслей, то продолжать «От<рочест-
во>» (т. 46, с. 165).
64 Одно из ранних названий будущей повести «Казаки».
28 июня в дневнике появилось еще одно заглавие рассказа: «Писал
немного «Д<невник> К<авказского> 0<фицера> и Р<убку> Л<еса>» и
обдумал» (т. 46, с. 165). И хотя эти два названия соседствуют как само­
стоятельные и полноправные, очевидно, что речь идет об одном произве­
дении. Это доказывает и сохранившийся автограф, где новое название
(«Рубка леса») уже выдвинуто на первый план. Возможно, первоначаль­
ный замысел рассказа сосредоточивался исключительно на дневнике
офицера, на сюжете из офицерской жизни на Кавказе, те. на том, что яви­
лось позднее в фигурах офицеров Волхова, Тросенко, Кирсанова и пр., и
не был сопряжен с солдатской темой. Скорее всего, Толстой начал «Днев­
ник (Записки) кавказского офицера» как «встречу с Кавказом», о чем он
обмолвится чуть позднее (запись в дневнике от 3 декабря 1853 г. — т . 46,
с. 208), и по содержанию это начало могло напоминать первые страницы
незаконченного сочинения «Записки о Кавказе. Поездка в Мамакай-
Юрт», оставленного автором еще в 1852 году. Не случайно многое из
этих незавершенных «Записок о Кавказе» перейдет в рассуждения ротно­
го командира Волхова в VI главе «Рубки леса»: это позволяет предполо­
жить, что сам «Дневник кавказского офицера» Толстой начал от имени
52


офицера, будущего Волхова в «Рубке леса», который должен был стать и
главным героем и рассказчиком одновременно. Однако запись от 28 июня
фиксировала новый, очень интересный поворот в развитии замысла рас­
сказа: появился еще один сюжет, который позволял ввести новые ситуа­
ции и лица. За отсутствием рукописей можно лишь догадываться, в каких
соотношениях существовали первоначально эти два сюжета, т.е . «Днев­
ник кавказского офицера» и «Рубка леса». Но для Толстого, безусловно,
многое в этом сочетании представлялось важным, интересным, открыва­
ющим новые возможности для воплощения художественного замысла.
Сопряжение двух сюжетных линий (служба кавказских офицеров и сол­
датская жизнь на Кавказе), видимо, пока не совсем отчетливо представля­
лось автору; в этой же дневниковой записи Толстой определил одно из
правил для собственной литературной работы: «Когда во время писанья
придут так много неясных мыслей, что захочется встать, не позволять
этого себе». «Неясные мысли», скорее всего, связаны именно с поисками
оптимальных сюжетных сцеплений, которые помогли бы наиболее есте­
ственно соединить два замысла: впервые перед Толстым встала задача,
которую он впоследствии столь успешно решал во многих своих произ­
ведениях, включая большие романные полотна, — в единой художествен­
ной ткани рассказа объединялись две ранее самостоятельные сюжетные
линии, переплетаясь и перетекая друг в друга.
За несколькими днями интенсивной июньской работы над рассказом
наступил довольно большой перерыв. В это время Толстой читал фран­
цузские и английские романы, перечитал «Записки охотника» Тургенева.
Книга Тургенева, уже читанная прежде, теперь была воспринята по-ново­
му: «Читал «Записки охотника» Тургенева, и как-то трудно писать после
него», — профессионально оценил Толстой «Записки охотника», неволь­
но проецируя их на свое творчество; и в тот же день, 27 июля, задание са­
мому себе: «Целый день писать» (т. 46, с. 170). Но только дней десять
спустя в дневнике снова появились записи о начатом рассказе: 6 августа
Толстой наметил: «Завтра утром писать «Отрочество», после обеда —
«3<аписки> К<авказского> 0<фицера>» (т. 46, с. 171). То же задание за­
писано 16 августа: «После обеда до бульвара к<авказский> р<ассказ> и
вечером р<оман>» (т. 46, с. 172). 26 августа Толстой «решился бросить
«Отрочество», а продолжать роман и писать рассказы кавказские. Причи­
на моей лени та, — размышлял писатель на страницах дневника, - —
что я
не могу писать с увлечением. <.. .> До обеда — рассказ. После обеда —
роман» (т. 46, с. 172 -173). Толстому «жалко бросать «Отрочество», но он
уверен, что «лучше не докончить дело, чем продолжать делать дурно».
Этому своему правилу писатель последовал и с «Дневником кавказского
офицера», надолго оставив начатое сочинение. Только в декабре Толстой
вновь вернулся к раздумьям о кавказском рассказе.
53


2 декабря запись в дневнике: «Я решился, окончив «Отрочество», пи­
сать теперь небольшие рассказы, настолько короткие, чтобы я сразу мог
обдумать их, и настолько высокого и полезного содержания, чтобы они не
могли наскучить и опротиветь мне». В гот же день еще одна запись:
«Есть два желания, исполнение которых может составить истинное счас­
тие человека, — быть полезным и иметь спокойную совесть» (г. 46.
с. 207-208). Размышления о «полезном» в эти дни особенно настойчиво и
часто появлялись в дневнике писателя. 16 декабря он приходит к заклю­
чению, что «нельзя жить для наслаждения, а должно жить для одной
пользы. Наслаждение представится само» (т. 46, с. 210). «Польза», «по­
лезное содержание» для Толстого прежде всего были связаны с вопроса­
ми нравственными; об этом он тоже рассуждал на страницах дневника и
20 декабря 1853 г. записал: «Читая философское предисловие Карамзина
к журналу «Утренний свет», <.. .> я удивлялся тому, как могли мы до та­
кой степени утратить понятие о единственной цели литературы — нрав­
ственной, что, заговорите теперь о необходимости нравоучения в литера­
туре, никто не поймет вас». «Вот цель благородная и для меня посиль­
ная — издавать журнал, целью которого было бы единственно
распространение полезных (морально) сочинений» (т. 46, с. 213-214), —
решил Толстой в тот же день.
В таком настроении писатель вновь обратился к оставленному кавказ­
скому рассказу. 3 декабря он записал в дневнике ряд замыслов, среди ко­
торых уже знакомое название: «Я был в нерешительности насчет выбора
из четырех мыслей рассказов. 1) [Встреча с Кавказ<ом>] Дневник кавказ­
ского офицера, 2) Казачья поэма, 3) Венгерка, 4) Пропащий человек».
«Все четыре мысли» представлялись Толстому «хорошими». «Начну с са­
мой, по-видимому, несложной, легкой и первой по времени — «Д<невни-
ка> к<авказского> о<фицера>» (т. 46, с. 208), — решил он. Скорее всего,
в эти дни и была написана единственная сохранившаяся рукопись, пред­
ставляющая собой вступление к основному содержанию рассказа. В этом
вступлении шла речь о «трех родах войны» на Кавказе и, объясняя суть
каждого рода, автор говорил в том числе о «рубке леса» как о «продолжи­
тельнейшем, труднейшем и полезнейшем занятии здешних войск»65. За­
главие рукописи («[Рубка леса. Дневник кавказского офицера»]) в даль­
нейшем в таком сочетании не встречалось в дневнике Толстого. Судя по
всему, сохранившийся автограф относился к первой редакции рассказа и
появился на завершающем этапе ее создания с 3 по 10 декабря 1853 года.
Зачеркнутое заглавие зафиксировало тот момент, когда Толстой решил
отказаться от выбранной им первоначально формы офицерского дневни­
ка; в своем же дневнике в записи от 11—16 декабря 1853 г. он отметил, что
65 ГМТ. ОР. «Рубка леса», on. 1, л. 1.
54


«начал вчера «3<аписки> Ф<ейерверкера>». Гак был обозначен переход к
новому этапу работы над будущей «Рубкой леса»: от «Дневника кавказ­
ского офицера» автор перешел к иной форме повествования, уже от лица
фейерверкера; это значит, что в середине декабря 1853 г. началась работа
над второй редакцией рассказа.
***
Некоторого уточнения датировки требует текст рукописи, опубликован­
ный в Юбилейном издании под названием «Солдатские разговоры» (т. 4,
с. 297-298) (название дано редактором). Это самый ранний автограф66 из
материалов, относящихся к третьему севастопольскому рассказу, и, по вы­
ражению автора комментария к севастопольским материалам в 4-м томе
Юбилейного издания В. И. Срезневского, эти «разговоры представляют со­
бою эскизы с натуры для будущей картины, которая так ярко нарисована
Толстым в его третьем очерке Севастополя» (т. 4, с. 417). Однако
В. II . Срезневский опубликовал этот набросок как отдельное произведение
среди «материалов севастопольского периода», дав ему произвольное на­
звание и полагая, что «писание наброска <...> надо относить к последним
числам августа 1855 г.» (т. 4, с. 417)67. Эта приблизительная датировка мо­
жет быть уточнена при тщательном рассмотрении как самого текста, так и
обстоятельств, сопутствовавших его появлению. И конечно, набросок этот
должен рассматриваться как этап истории текста «Севастополя в августе».
«Планы романа, записки следует считать материалом для истории текста
только тогда, когда в них начинает мелькать будущий текст (например, бег­
лые записи слов действующих лиц, наброски диалогов, поиски отдельных
выражений и пр.)», — считает Д. С . Лихачев68. «Будущий текст» третьего
севастопольского рассказа просматривается в этом автографе довольно от­
четливо. В начальных строках наброска Толстой давал примерный план то­
го, о чем поведут разговор солдаты: «Разговор духовно-поэтический —
66ГМТ. ОР. «Солдатские разговоры», on. 1.
67 Иначе датирует автограф с записью солдатского разговора А. Ткачев; его вер­
сия: этот набросок писался в конце апреля 1855 г. на 4-м бастионе (Ткачев А.
Указ. соч. // Воин. 1995. No И. с . 45). «Солдатские разговоры» — своего рода
стилистическое упражнение перед решительным приступом к строптиво-неда-
ющемуся замыслу» (имелась в виду работа над «Рубкой леса» — там же. No11.
С. 48). Едва ли можно согласиться с точкой зрения А. Ткачева, ведь в тексте
речь идет о «замиренье», о котором в апреле еще не помышляли, тем более на
уровне солдатских разговоров; к тому же разговор «о 24-м» вряд ли мог быть
про 24 октября 1854 года: слишком многое пережил Севастополь и каждый из
«солдатиков» уже и после 24 октября. Безусловно, в наброске речь идет о силь­
нейшем бомбардировании Севастополя 24 августа 1855 года.
68Лихачев Д. С . По поводу статьи Б. Я. Бухштаба И Русская литература. 1965.
No1.С.77.
55


о мертвецах — о 24-м
—
о политике — этнография и география — шуточ­
ный с Васиным»69. До конца этот короткий план не выполнен. Толстой то­
ропливо, скорописью, записал высказывания и реплики солдат, изредка
прерывая их своими ремарками (потому по форме запись напоминает дра­
матическое произведение). Последние реплики были записаны отрывочно
и наспех, словно для памяти. «В «Разговорах» Толстым особо помечен для
памяти его собственный «шуточный с Васиным» разговор, который он яв­
но собирался записать, но что-то помешало этому намерению исполнить­
ся, — пишет А. Ткачев. — «Разговоры» обрываются на предпоследней из
намеченных Толстым тем: этнография и география. Но шуточный свой раз­
говор с Васиным Толстой удержал в уме, использовав по меньшей мере в
трех произведениях: в «Рубке леса» <...>, в «Севастополе в августе» и да­
же в «Войне и мире»70. По поводу шуточного разговора с Васиным трудно
согласиться без дополнительных примеров и аргументов: в названных про­
изведениях нет повторяющихся или очень похожих между собой «шуточ­
ных разговоров», да и вовсе не обязательно «свой», «собственный» разго­
вор с Васиным намеревался записать Толстой: вполне вероятно, что это
был тот же солдатский разговор, центральной фигурой которого стал Ва­
син, шутник и балагур, появившийся позднее в третьем севастопольском
рассказе. Но замечание, что, видимо, «что-то помешало» Толстому запи­
сать разговор с Васиным, очень верно. В целом эскиз разговора еще далек
от сцены рассказа, которая из него выросла позднее, хотя помимо Васина
здесь уже появились и другие персонажи будущей 24-й главы «Севастопо­
ля в августе» — «молодой и красивый солдат с немного жидовской физио­
номией» и старый солдат. В разговоре уже слышались темы, которые зазву­
чат в окончательном тексте: об отпуске и «замиренье», о том, что «месяц за
год» скоро все отслужат, что «еще до вечера чистая выйдет». Разговор этот
в рассказе ведется утром в день штурма, 27 августа. Солдатский разговор в
черновом наброске также происходит утром (обычно угром и рассказыва­
ют сны), но он заметно обширнее тех нескольких строк, что вышли из него
в рассказе: «солдатики» говорили о снах и полетах во сне, о том, что «душа
летает», а «коли какие глупости, все телеса ведь»; говорили об арестантах,
как кладут они мертвецов на возы, чтобы переправить на Северную сторо­
ну, как «насмехаются» над солдатами; вспоминали «про 24-е»71.
69ГМТ. ОР. «Солдатские разговоры», on. 1, л. 1 .
70 Ткачев А. Указ. соч. И Воин. 1995. No 11. С. 47 .
71 ГМТ. ОР. «Солдатские разговоры», on. 1, л. 1 -1 об.
7~Об этом пишет и А. Ткачев, подчеркивая, что в наброске все фамилии солдат
подлинные, «а 3-й и 4-й, вне всякого сомнения, суть третий и четвертый номера
орудийного расчета» (Ткачев А. Указ. соч. // Воин. 1995. No 11. С. 46).
Набросок солдатской беседы носит явно документальный характер72,
он не датирован, в дневнике никаких сведений о нем нет: правда, с 26 ав­
56


густа до 2 сентября вообще нет дневниковых записей. Из содержания
разговора можно заключить, что записан он явно не ранее 26 августа, по­
скольку речь идет о сильнейшей бомбардировке Севастополя 24 августа и
ни разу не появилось слово «вчера». Но Толстой не мог услышать и запи­
сать солдатские толки 26 августа, потому что приехал в Севастополь в са­
мый день штурма, утром 27 августа. Не мог он записать эти разговоры и
на следующий день после штурма, 28 августа; хотя 28 он еще оставался в
Севастополе, но после штурма разговоры наверняка были другие. Един­
ственной возможной датой появления этой торопливой записи солдатско­
го разговора с большой долей вероятности можно считать утро 27 авгус­
та, до начала штурма, т.е . до 12 часов. Начало штурма и могло помешать
Толстому дописать разговор до конца. И вовсе не случайно в «Севастопо­
ле в августе» разговор «солдатиков» происходит именно в это утро перед
штурмом.
Так, внимательно читая сохранившиеся рукописи и исследуя обстоя­
тельства и документы, связанные с ними, можно точнее датировать сами
эти рукописи, т.е . отдельные этапы творческого процесса молодого Тол­
стого, воссоздать более объективную и полную картину рождения его
произведений.
«НЕЗАМЕТНЫЕ» ДАТЫ
Тексты ранних сочинений Толстого, прочитанные в контексте его
дневников, писем, других документальных материалов, дают возмож­
ность увидеть целый ряд маленьких, незаметных на первый взгляд дат
появления в произведениях тех или иных фактов, ситуаций, образов, рас-
суждений, даже деталей. При отсутствии рукописей некоторых произве­
дений («Севастополя в декабре месяце», «Рубки леса»), за неимением
полных комплектов рукописных фондов («Севастополя в мае», «Севасто­
поля в августе») такое прочтение помогает иногда воссоздать более яс­
ную и достоверную картину истории создания сочинения, уловить сам
процесс развития, движения творческой мысли автора на той или иной
стадии работы над текстом произведения.
Особенно ценными представляются такие наблюдения над текстами,
историю которых невозможно воссоздать по рукописям. Прежде всего
это текст рассказа «Севастополь в декабре месяце», над которым Толстой
работал весной, в апреле 1855 г., но самые первые подступы к этому за­
мыслу были сделаны еще в конце 1854 года. 7 ноября 1854 г. Толстой при­
был в Севастополь и в тот же день записал в дневнике, что «слухи» о тя­
желом положении города, «мучившие» его «дорогой, оказались враньем.
Взять Севастополь нет никакой возможности — в этом убежден, кажется,
и неприятель, — писал Толстой, — по моему мнению, он прикрывает от­
ступление» (т. 47, с. 30). Настроение Толстого в тот период ярко вырази­
57


лось в первом письме из Крыма 20 ноября С Н. Золотому. «Столько я пе-
реузнал, переиспытал, перечувствовал в этот год, что решительно не зна-
ешь, с чего начать описывать, да и сумеешь ли описать, как хочется. <.. .>
Теперь Силистрия — старая песня, теперь Севастополь, про который, я
думаю, и вы читаете с замиранием сердца и в котором я был четыре дня
тому назад, — писал Толстой из деревни Эски-Орда, что в нескольких
верстах от Симферополя.
—
Ну, как тебе рассказать все, что я там видел,
и где я был, и что делал, и что говорят пленные и раненые французы и ан­
гличане, и больно ли им, и очень ли больно им, и какие герои наши моряки
и наши солдаты, и какие герои наши враги, особенно англичане. Расска­
зывать это всё будем в Ясной Поляне или Пирогове; а про многое ты от
меня же узнаешь в печати. Каким это образом, расскажу после, теперь же
дам тебе понятие о том, в каком положении наши дела в Севастополе. Го­
род осажден с одной стороны, с южной, на которой у нас не было ника­
ких укреплений, когда неприятель подошел к нему. Теперь у нас на этой
стороне больше 500 орудий огромного калибра и несколько рядов земля­
ных укреплений, решительно неприступных. Я провел неделю в крепос­
ти и до последнего дня блудил, как в лесу, между этими лабиринтами ба­
тарей. Неприятель уже более трех недель подошел в одном месте на 80
сажен и нейдет вперед; при малейшем движении его вперед его засыпают
градом снарядов». О высоком «духе в войсках», о Корнилове, о геройстве
и самоотверженности защитников Севастополя рассказывал далее Тол­
стой в письме брату: «раненый солдат» и «рота моряков», солдаты, жен­
щины, священники, «пленные французы и англичане», казаки, егери —
все упомянуты на страницах этого большого письма. «Писать не пишу,
но зато испытываю, как меня дразнит тетенька», — признавался Толстой
в заключение (т. 59, с. 283).
Как предполагал Н. Н . Гусев, тогда же, в ноябре—декабре 1854 г.,
Толстой по свежим впечатлениям «набросал первую краткую редакцию
очерка «Севастополь в декабре», о чем «говорит не только самое содер­
жание очерка, но и целый ряд деталей. Многие рассуждения автора о му­
жестве севастопольцев и о моральной силе русского народа почти бук­
вально совпадают с ноябрьскими записями дневника и с отдельными ме­
стами из письма к С. Н. Толстому от 20 ноября; заключительный пейзаж
«Севастополя в декабре» («Солнце перед самым закатом вышло из-за се ­
рых туч...») очень напоминает набросок пейзажа в записи дневника от
7 декабря («Когда я вышел на берег, солнце уже садилось.. ,»)73.
;3 Гусев. Материалы... Кн. I . С. 515 .
1олько весной 1855 г. Толстой вернулся к мысли о севастопольском со­
чинении: 20 марта в дневнике записано намерение написать «Севастополь
в различных фазах и идиллию офицерского быта» (т. 47, с. 40). Это первое
58


упоминание о замысле будущих севастопольских рассказов. В 20-х числах
марта Голотой приступил к работе над этим замыслом. Возможно, все бы­
ло так, как представил это Н. Н . I усев: «Он достал написанный им еще в
декабре 1854 года набросок севастопольского очерка и занялся его перера­
боткой»71. Дневниковая запись 27 марта упоминала новое сочинение, над
которым, видимо, писатель работал уже не первый день: «<.. .> дней пять я
строчки не написал «Юности», холя написал, начал «Севастополь днем и
ночью» <.. .>» (т. 47, с. 40). На следующий день работа продолжалась: «Ут­
ром написал страницы четыре «Юности», но вечер, исключая нескольких
слов «С<евастополя>», ничего не делал <.. .>» (т. 47, с. 40).
74Там же, С. 536.
Новый рассказ подвигался очень медленно. 30 марта с Бельбека, где
стояла его батарея, Толстой квартирьером приехал в Севастополь, и уже
здесь шла основная работа над рассказом, которая продолжалась даже на
4-м бастионе, самом трудном и опасном участке обороны Севастополя,
куда Толстой был назначен в начале апреля. Первые две недели апреля,
как свидетельствует дневник, наряду с «Юностью» были посвящены рас­
сказу о Севастополе. Работа шла не ровно, однако 12 апреля Толстой за­
писал: «12 апреля. 4 -й б<астион>. Писал «С<евастополь> д<нем> и но­
чью» и, кажется, недурно и надеюсь кончить его завтра. Какой славный
дух у матросов! Как много выше они наших солдат! Солдатики мои тоже
милы, и мне весело с ними» (т. 47, с. 41-42). План «на завтра» был выпол­
нен, и в дневнике появилась запись: «13 апреля. Тот же 4-й бастион, кото­
рый мне начинает очень нравиться, я пишу довольно много. Нынче окон­
чил «С<евастополь> д<нем> и н<очью>» и немного написал «Юности».
Постоянная прелесть опасности, наблюдения над солдатами, с которыми
живу, моряками и самым образом войны так приятны, что мне не хочется
уходить отсюда, тем более что хотелось бы быть при штурме, ежели он
будет» (т. 47, с. 42). Это настроение Толстого не могло не отразиться в его
севастопольском рассказе, первая редакция которого была завершена
13 апреля и, видимо, по содержанию заметно отличалась от окончатель­
ной. На следующий день, 14 апреля, писатель планировал, помимо главы
«Юности», «начать отделывать «Севастополь» и начать рассказ солдата о
том, как его убило» (т. 47, с. 42). Однако отделка рассказа шла трудно, в
боевой обстановке, урывками, и через неделю, 21 апреля, Толстой при­
знавался в дневнике: «Семь дней, в которые я решительно ничего не сде­
лал, исключая двух перебеленных листов «Севастополя» и проекта адре­
са». В тот же день он с горечью отметил: «Третьего дня у нас отбиты лож-
менты против 5 бастиона, отбиты со срамом. Дух упадает ежедневно, и
мысль о возможности взятия С<евастополя> начинает проявляться во
многом» (т. 47, с. 42).
59


Работа над первым севастопольским рассказом, несмотря ни на что,
продолжалась: «<., .> в два дня на бастионе отделал только несколько
листочков «Севастополя» (т. 47, с. 43), - —
записал Толстой 24 апреля. 11 в
эти же дни в письме брату С. Н. Толстому объяснял свое долгое молча­
ние: «Отчего я тебе не пишу — Бог знает; отчасти есть причина, что не
хочется и неприятно писать там, где не знаешь нынче, будешь ли жив за­
втра. < ...> Мне очень хорошо здесь, я так спокоен, что пишу понемно­
гу <...>» (т. 59, с. 311). Отделкой рассказа автор был занят почти две не­
дели. За неимением рукописей только предположительно можно устано­
вить, в каком направлении шла работа. Из «Севастополя днем и ночью»,
т.е. из того, что первоначально было задумано как «Севастополь в раз­
личных фазах и идиллия офицерского быта», в процессе отделки руко­
писи все очевиднее вырисовывался Севастополь в одной «фазе» — Се­
вастополь днем. Всего один день, проведенный в Севастополе, давал
столько материала, что сама отделка рассказа, по-видимому, сводилась к
более тщательной разработке первой части начатого сочинения: Толстой
сосредоточился на «Севастополе днем», оставив на время мысли о «Се­
вастополе ночью». Замысел «рассказа солдата о том, как его убило»,
мелькнувший в дневнике 14 апреля, больше нигде не упоминался, но в
окончательном тексте первого севастопольского рассказа «старый исху­
далый солдат» в госпитале рассказывал, как его ранило: не исключено,
что именно в эту сцену трансформировался замысел рассказа «о том, как
его убило».
К этим апрельским дням, возможно, относится рассказ сослуживца
Толстого, К. Н. Боборыкина, о том, «как однажды он и его товарищ, при-
шед навестить Толстого на батарее в осажденном Севастополе, были
изумлены приказом Толстого начать огонь против неприятеля, на кото­
рый тот сейчас начал, конечно, отвечать. «Я хотел посмотреть, какие у
вас будут лица, когда в нас полетят снаряды», — объяснил им Толстой
свс й поступок»75. Эпизод напоминает сцену из «Севастополя в декабре»,
когда на четвертом бастионе «морской офицер, из тщеславия или просто
так, чтобы доставить себе удовольствие», решил «пострелять немно­
го», — так апрельские впечатления и наблюдения Толстого в Севастопо­
ле находили место в его рассказе. Разумеется, не всегда эти впечатления и
наблюдения, а следовательно, и связанные с ними фрагменты и детали
рассказа поддаются датировке: многое писалось не только по горячим
следам, но и черпалось из памяти. Однако есть некоторые моменты в тек­
сте «Севастополя в декабре», дату появления которых, хотя бы приблизи­
тельную, установить можно, даже не имея в распоряжении рукописей
рассказа. В начале сочинения рассказчик на ялике переправляется через
75Кашкин Н. Н . Родословные разведки. СПб., 1913. Т . II . С. 557 -558.
60


бухту с Северной стороны собственно в Севастополь'0, к Графской при­
стани. Кроме него в ялике — «старый матрос в верблюжьем пальто и мо­
лодой белоголовый мальчик, которые молча усердно работают веслами».
Старик и мальчик обмениваются несколькими репликами, и последняя
реплика старика открывается короткой фразой: «Это он с новой батареи
нынче палит» (он — это о неприятеле). Что это за «новая батарея»?
Н. В. Берг, участник обороны Севастополя, в своих «Записках» упоминал
эту батарею: «19-го апреля явилась на высотах, за Волынским и Селен-
гинским редутом, как раз против штаба7677, новая батарея и стала стрелять
навесно по рынку, пристани и кораблям. Впоследствии мы узнали, что
эту батарею называют «Мария». < . . .> Эта батарея была совершенно осо­
бого устройства, каких мы до тех пор не видали. <...> Пение новых
странных ядер <...> солдаты прозвали впоследствии «жеребец на водо­
пой», по их особенному свисту, похожему на ржание, и потому, что они
чаще всего падали «в воду»78. Об этой «новой батарее» шла речь в пись­
ме известного хирурга Н. И . Пирогова из Севастополя от 29 апреля: «Ког­
да 20 или 21 числа наши ложементы перед пятым бастионом были взяты
<...>, то неприятель, заняв их, мигом выстроил батарею, воспользовав­
шись нашими же работами, перед носом четвертого бастиона»79. Об
этой-то батарее и говорит старый матрос в ялике. Естественно, в тексте
«Севастополя в декабре» эта «новая батарея» никак не могла появиться
ранее 19-20 апреля, т.е. на последнем этапе работы над рассказом; уже
отделывая свое сочинение, Толстой вставил по меньшей мере два абзаца,
связанные с этой батареей. Но при внимательном чтении обнаруживает­
ся, что, видимо, вставкой является весь разговор старого матроса и маль­
чика. Впервые на это обратил внимание А. Ткачев в своей большой рабо­
те о пребывании Л. Н. Толстого в Севастополе80. Несмотря на органичес­
кое единство текста рассказа, его художественной ткани, «батарея»
тончайший шовчик все же оставила», — считает исследователь: — «рас­
сказчик переправляется через бухту как бы дважды»81. Скорее, прибыва­
ет в Севастополь как бы дважды: первый раз — в абзаце, предшествую­
щем разговору в ялике, второй раз — в последнем абзаце разговора. От­
дельный абзац: «Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в
Севастополе, не проникнуло в душу вашу чувства какого-то мужества,
76 Северная сторона хотя и считалась частью Севастополя, но так и называлась
Северной стороной, в отличие от Городской части, т.е. южной части Севастопо­
ля, которая в сущности и называлась Севастополем.
77 Главный штаб Крымской армии находился на Северной стороне.
TMБерг Н. В. Записки об осаде Севастополя. М., 1858. Т 1. С . 109-110.
79 Севастопольские письма Н. И . Пирогова (1854-1855). СПб., 1907. С . 132.
80 Ткачев А. Указ. соч.
81 Воин. 1995. No 10. С. 43.
61


гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах...»
вдруг вторгается в сцену переправы через бухту, разбивая эту сцену, хотя
рассказчик еще не в Севастополе, а лишь на пути к нему. В свою очередь
разговор старика и мальчика тоже вдруг разрушает логическое сцепление
приведенного выше абзаца и долженствовавшего следовать сразу за ним :
«На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, черных матросов
и пестрых женщин. Бабы продают булки...» . Не исключено, что вставка
была сделана непосредственно в наборной рукописи и наборщик не разо­
брал значок места этой вставки. Наборная же рукопись «Севастополя в
декабре» была закончена (под текстом подписана! авторская дата) 25 апре­
ля 1855 года.
Еще один фрагмент текста первого севастопольского рассказа может
быть условно датирован при рассмотрении его в реально-историческом
контексте. Рассказчик приводит читателя на Язоновский редут — «место
сравнительно очень безопасное и вовсе не страшное». А далее речь идет
об «узкой траншее», по которой надо идти, чтобы добраться к 4-му басти­
ону. «Чтобы идти на четвертый бастион, возьмите направо, по этой узкой
траншее, по которой, нагнувшись, побрел пехотный солдатик. По тран­
шее этой встретите вы, может быть, опять носилки, матроса, солдат с ло­
патами, увидите проводники мин, землянки в грязи, в которые, согнув­
шись, могут влезать только два человека, и там увидите пластунов черно­
морских батальонов, которые там переобуваются, едят, курят трубки,
живут, и увидите опять везде ту же вонючую грязь, следы лагеря и бро­
шенный чугун во всевозможных видах». Эта самая траншея появилась на
пути от Язоновского редута к четвертому бастиону только в ночь с 20 на
21 апреля. Э. И. Тотлебен, руководитель военно-инженерных работ во
время обороны Севастополя, в своем фундаментальном труде «Описание
обороны г. Севастополя» приводит «Часть генерального плана г. Севасто­
поля, с показанием осадных и оборонительных работ»82, где эта траншея
представлена в числе оборонительных «работ, проведенных» силами се­
вастопольского гарнизона с 19 апреля. На этот факт также впервые обра­
тил внимание А. Ткачев, заметив, что «на свое второе дежурство на бас­
тион Толстой следовал — 23, по-видимому, апреля — вдоль свежевыры­
той траншеи, которая и успела попасть в окончательный текст
«Севастополя в декабре»83. Запись в дневнике Толстого от 24 апреля, сде­
ланная во время пребывания на четвертом бастионе, запечатлела дату по­
явления фрагмента о траншее в тексте рассказа: «<.. > я в каком-то ужас­
но холодном практическом расположении и духа и в два дня на бастионе
отделал только несколько листочков «Севастополя», — отметил Толстой
-2Тотлебен Э. И . Описание обороны г. Севастополя. СПб., 1872. Ч. II. Отдел I.
83 Ткачев А. Указ. соч. //Воин. 1995. No 10. С . 42.
62


(т. 4/, с. 43). На этих «листочках» и появилась «траншея». Завтра уже бу­
дет подписана дата окончания рассказа — «25 апреля 1855 года», — а
буквально накануне, т.е. 23-24 апреля, Толстой включил в текст это ко­
роткое описание траншеи, состоящее всего из двух фраз и недостаточно
отделанное стилистически. Гак, внимательно читая текст в реально-исто­
рическом контексте, можно восстановить некоторые моменты и даты
процесса создания Толстым его первого севастопольского рассказа.
Аналогичным образом могут быть уточнены даты появления, хотя бы
приблизительные, отдельных фрагментов рассказа «Рубка леса». В сере­
дине декабря 1853 г. была начата вторая редакция рассказа, которую ав­
тор назвал «Записки фейерверкера». Работа шла неровно, вяло, без увле­
чения, что отражают частые записи в дневнике. 6 января 1854 г. Толстой,
вот уже не в первый раз, записал задание самому себе: «Писать «3<апис-
ки> Ф<ейерверкера>», — но опять не пошла работа. «Раскрыл тетрадь,
но ничего не написал, а до ужина болтал с Чекатовским о солдатиках», —
отметил Толстой в дневнике. И здесь же записал целый ряд «замечаний к
«Запискам фейерверкера» — характеристики, отдельные черточки, ма­
ленькие сюжеты из солдатской жизни: «Солдат Жданов дает бедным рек­
рутам деньги и рубашки, [из одного человеколюбия]. Теперешний фейер­
веркер Рубин, бывши рекрутом и получив от него помощь и наставления,
сказал ему: «Когда же я вам отдам, дядинька?» — «Что ж, коли не умру,
отдашь, а умру, все равно останется», — отвечал он ему» (т. 46, с. 222).
Солдатские характеры, эпизоды солдатского бытия, где особенно раскры­
вались высокие нравственные качества человека, привлекали внимание
Толстого. Видимо, в разговоре с Чекатовским услышал он и другой эпи­
зод, записанный тогда же, 6 января: «Спевак, строевой ефрейтор, полу­
чил от Рубина на сохранение 9 рублей серебром. Он пошел гулять и вы­
нул их с своими деньгами. Ночью у него украли их; и, несмотря на то, что
Р<убин> не упрекал его, он не переставая плакал, убивался от своего не­
счастия. Рекрутик Захаров просил Рубина успокоить его, предлагая свой
единственный целковый. [Солдаты] Взвод сделал складчину и выплатил
долг». Эти дневниковые записи совершенно определенно предвосхищали
отдельные моменты из жизни солдат будущей «Рубки леса», их характер­
ные черты и особенности отношений внутри солдатского мира.
Разговор «о солдатиках», видимо, придал новые творческие силы
Толстому: работа над рассказом пошла заметно продуктивнее; снова еже­
дневно (7, 8, 9 января) задание самому себе: «писать «Записки фейервер­
кера». Временный творческий подъем быстро сменился спадом: в следу­
ющие несколько дней Толстой почти ничего не написал. И января «толь­
ко '/4 страницы успел написать «Записок фейерверкера» (т. 46, с. 226).
12 января вечером, собираясь заняться рассказом, «раскрыл тетрадь, но
63


вместо дела мечтал о Гурецкой войне и Калафате» (т. 46, с. 226). Это по­
следние записи на Кавказе о работе над «Записками фейерверкера». Не
может быть никаких сомнений, что именно в эти дни, с 6-7 по 11 января,
в тексте второй редакции рассказа появились эпизоды, ситуации, отдель­
ные черты и детали, почерпнутые Толстым из рассказа Чекатовского. Не
имея рукописей, невозможно дословно представить, как выглядело все
это в тексте, но тот факт, что дневниковые записи уже тогда нашли свое
художественное воплощение в ситуациях и образах второй редакции бу­
дущей «Рубки леса», едва ли вызовет сомнение. Тогда же, в январе, в тек­
сте рассказа могла появиться и еще одна небольшая деталь, замеченная
Толстым и записанная в дневнике 21 января, по дороге с Кавказа в Рос­
сию. В дороге его не оставляла мысль о «Записках фейерверкера»: «До­
ехал до Щедринской, — записал он в дневнике 19 января.
—
Перечел
«Отрочество» и решил не смотреть его до приезда домой, а дорогой пи­
сать кавказские «Записки фейерверкера» (т. 46, с. 230). 21 января, доехав
до станции Галюгаевская, он отметил: «В Николаевской встретил Чикина
и с ним написал записку Алексееву. Доехал до Галюгая». Далее в тот же
день записал «мысль к «Запискам фейерверкера»: «Есть особенный тип
молодого солдата с выгнутыми назад ногами» (т. 46, с. 232), — эта чер­
точка позднее появилась в «Рубке леса» в портрете рекрутика. Не исклю­
чено, что тогда же в дороге, в двадцатых числах января, эта маленькая де­
таль была введена в текст рассказа.
Только летом 1854 г., находясь в Дунайской армии, Толстой вернулся
к работе над «Записками фейерверкера», о чем сообщают многочислен­
ные записи в дневнике, и 9 июля была окончена вторая редакция расска­
за, которой автор остался «так недоволен, что едва ли не придется пере­
делать все заново, — решил он, — или вовсе бросить» (т. 47, с. 10). Тем
не менее на следующий день Толстой вновь взялся за рассказ: «<...> пи­
сал набело «Записки фейерверкера» очень мало и лениво, за что и делаю
себе упрек» (т. 47, с. 10), — отметил он в дневнике. Дневниковые записи
середины июля говорят о том, что Толстой продолжал переписывать рас­
сказ. Как всегда, переписывание «набело» было для автора работой твор­
ческой и «беловая» рукопись становилась фактически очередным черно­
виком, где появлялись новые мысли, факты, черты характера и портрета
персонажей, иногда менялась композиция, расставлялись иные акценты,
уточнялись формулировки, оттачивался стиль сочинения. Так случилось
и на этот раз: хотя сам автор решил, что «кончил» «Записки фейерверке
ра», работа над рассказом продолжалась. В процессе переписывания со­
здавалась третья его редакция. Судя по записям в дневнике, характерис­
тики солдат стали предметом особого внимания писателя, и на этом со­
средоточился он, переписывая рассказ. «<..,> Я написал в утро довольно
много — все переделывал старое — описание солдат, — отмечено в днев­
64


нике 1 5 июля. — Вечером тоже пописал немного <...>» (т. 47, с. 13). И на
следующий день Толстой работал над «описанием солдат»: «С 10 часов
до 2 писал пристально и окончил описание солдат, — записал он в днев­
нике; — зато дальше идет туго» (т. 47, с. 14). Переделка рассказа, видимо,
получалась настолько значительной, что фактически приходилось писать
заново и работа шла с трудом, медленно, с перерывами. После двухне­
дельного перерыва в первые пять дней августа, а затем с 12 августа Тол­
стой ежедневно отчитывался в дневнике о выполненной работе. А 20 ав­
густа был подведен очередной итог: «Окончил «Рубку леса». Schwach84»
(т. 47, с. 22), — такова оценка третьей редакции рассказа.
84 Слабо (нем.).
Трудно сказать определенно, когда вновь Толстой приступил к работе
над «Рубкой леса»: проект военного журнала, севастопольские события,
новые впечатления и новые замыслы отодвинули на задний план кавказ­
ский рассказ «Рубка леса». Анализируя причины неудач русского войска
в Севастополе, Толстой по-новому взглянул на то, что происходит в ар­
мии, впервые осознал катастрофичность ее положения. В проекте о пере­
формировании армии он заявлял о «зле», царящем в рядах русского воин­
ства, о «нравственном растлении» духа и «жалкой моральной картине»
русской армии. Разделяя солдат на три рода: «угнетенных, угнетающих и
отчаянных», — столь же пристально всматривался Толстой и в офицеров,
выделяя среди них тоже три типа: «наемники», «грабители», «безнравст­
венные невежды» (в 1-й редакции «проекта») — или иначе: «офицеры по
необходимости», «офицеры беззаботные» и «офицеры-аферисты» (во 2-й
редакции). Описывая бедственное положение солдат в русской армии, ав­
тор в первой редакции «проекта» предлагал меры, по принятии которых
«солдат будет счастливее, нравственнее и храбрее». Что касается офице­
ров, Толстой более категоричен: «Содержание же офицера нашего было
бы недостаточно для офицеров таких, какие должны быть, но для таких,
какие есть, оно слишком велико. Ежели бы в половину убавить жалова­
нье офицера и в половину прибавить оным жалованье солдата, войско на­
ше было бы вдвое лучше», — такое решение задачи предлагал Толстой в
первой редакции «проекта».
Многие мысли этого сочинения нашли прямое отражение и художест­
венное воплощение в рассказе «Рубка леса», где автор так же вниматель­
но вглядывался в русского солдата и офицера, стараясь увидеть наиболее
характерное в русском воинстве. Не только мысли, но и сама классифика­
ция типов солдатских до «Рубки леса» прозвучала в проекте о перефор­
мировании армии, в рассказе же эта классификация приняла вид более
продуманный и четкий, а вместо теоретического очерка каждого из ти­
пов, данного в «проекте», в рассказе появилось художественное вопло­
65


щение перечисленных Толстым солдатских типов и подразделений. Оче­
видно, что как теоретическая классификация, так и окончательное разде­
ление персонажей рассказа по «типам» и «подразделениям», т.е. фактиче­
ски вторая и третья главы рассказа, могли быть написаны Толстым по
следам несостоявшегося проекта о переформировании армии. Об этом
пишет и Е. Н. Купреянова в своей книге «Молодой Толстой»: «Непосред­
ственно к «Проекту» восходит данная в «Рубке леса» градация солдат­
ских типов на «покорных», «начальствующих» и «отчаянных». <.. .> Рас­
пространение в рассказе аналогичной классификации на солдат всех ро­
дов и видов войск — «кавказских, армейских, гвардейских, пехотных,
кавалерийских, артиллерийских и т.д.»
—
свидетельствует, что рассказ,
задуманный и начатый еще на Кавказе, во всяком случае в этой своей ча­
сти, был написан позднее «Проекта», т.е. именно во время пребывания
Толстого в Севастополе. Это обстоятельство лишний раз подчеркивает
связь окончательной редакции «Рубки леса» с событиями Крымской вой­
ны и впечатлениями, которые вынес из них писатель»85. Существовавшее
прежде «описание солдат», которым пристально занимался автор, рабо­
тая над третьей редакцией будущей «Рубки леса», на новом этапе органи­
чески подчинилось описанию типов солдатских и их подразделений.
85 Купреянова Е. Н . Молодой Толстой. С . 100-101.
Этот новый этап в работе над рассказом наступил сразу после завер­
шения и отправки в Петербург «Севастополя в декабре месяце». 8 мая
1855 г. Толстой записал в дневнике: «Послал «Севастополь» и получил ве­
щи и «3<аписки> [Ю<нкера>] Ф<ейерверкера>» кончу на днях» (т. 47,
с. 43). На этой последней, завершающей стадии работы и была введена в
рассказ классификация солдатских типов, появление которой в тексте рас­
сказа можно датировать маем—июнем (до 19 июня) 1855 года. Тогда же в
мае был определен и новый рассказчик — юнкер: в дневнике 1 июня сочи­
нение с бывшим названием «Записки фейерверкера» значилось уже как
«За<писки> Юн<кера>» (т. 47, с. 44), а 14 июня в письме к Панаеву Тол­
стой писал, что дня через три пошлет ему «РассказХюнкера» (т. 59, с. 316).
16 июня в дневнике запись: «Целый день работал и, несмотря на то, что
здоровье хуже, я доволен своим днем и ни в чем не имею упрекнуть себя.
Ура... Окончил «Записки юнкера», нечетко и нехорошо, но послать мож­
но» (т. 47, с. 46). И в тот же день отмечено в записной книжке: «С утра до
обеда поправлял и собирал «Р<ассказ> ю<нкера>». < ...> На завтра испра­
вить: сделать естественнее разговор с Болховым. После обеда кончил «За­
писки юнкера» (т. 47, с. 169). На следующий день Толстой снова «работал
все над «3<аписками> ю<нкера>» (т. 47, с. 46). 18 июня — последнее упо­
минание о работе над рассказом: «Утром окончил поправку «Записок юн­
кера», написал письмо и отослал» (т. 47, с. 169), ■— отмечено в записной
66


книжке и то же самое в дневнике, где Толстой сетовал, что «не переделал
разговора в «Записках юнкера», который нужно было переделать» (т. 47,
с. 46): «поленился» — признался он в записной книжке (т. 47, с. 169).
Авторская дата, подписанная под рассказом в «Современнике», —
«15 июня 1855 года». Непонятно и странно выглядит эта дата, если учесть
все приведенные выше записи самого Толстого о работе над рассказом в
середине июня. По мнению Н. Н . Гусева, дата эта неверная. «Судя по тому,
что в дневнике окончание рассказа указано совершенно определенно под
датой 18 июня, полагаем, — писал он, — что та же дата была проставлена
и под рукописью рассказа, но так как в то время цифры 5 и 8 Толстой пи­
сал очень похоже одна на другую, то в типографии дата была прочитана
неправильно: вместо 18 — 15 июня, и с этой неправильной датой рассказ
появился в печати»86. Письмо, о котором упоминал Толстой 18 июня, да­
тировано 16 июня; возможно, это письмо И. И. Панаеву он начал писать
именно 16-го, в тот день, когда записал, что окончил рассказ.
Гусев. Материалы... Кн. I . С 552.
Отдельные уточнения необходимо внести в хронологию процесса со­
здания текста «Севастополя в мае». Как известно, этот рассказ возник из
замысла «Севастополь днем и ночью», из которого в апреле вырос и пер­
вый севастопольский рассказ. «Севастополь в различных фазах и идил­
лию офицерского быта» задумал написать Толстой 20 марта 1855 г., а
13 апреля отметил в дневнике, что «окончил «С<евастополь> д<нем> и
н<очью>». Таким образом, можно считать, что в этот день была заверше­
на самая ранняя редакция сочинения, в котором шла речь и о «Севастопо­
ле ночью». Без всякого сомнения, текст этой ранней редакции был еще
чрезвычайно далек от будущего «Севастополя в мае», хотя «идиллия
офицерского быта», возможно, уже присутствовала в рассказе. Об этой
«идиллии» Толстой писал из Севастополя в Ясную Поляну зимой и вес­
ной 1854-1855 гг., и отношение к этой стороне офицерской жизни в Сева­
стополе было вполне определенным: еще 20 ноября 1854 г. Л . Н. Толстой
извещал С. Н. Толстого о том, что он «слава Богу, здоров, живет весело и
приятно с самых тех пор, как пришел из-за границы» (т. 59, с. 283).
О приятности своей севастопольской жизни в апреле—мае он рассказы­
вал в письме Т. А. Ергольской 7 мая 1855 г.: «Я был на бастионе, — писал
Толстой; — но не так страшен черт, как его малюют, и уверяю вас, что
бомбардировка не так ужасна, как ее описывают. Скажу, наоборот, луч­
шее время было то, которое я там провел. Теперь почти стихло, 4 дня я
дежурю на бастионе, а затем я свободен на 12 дней, которые провожу
очень приятно. У меня очень нарядная квартира, с фортепьяно, она выхо­
дит на бульвар, где каждый день гулянье, музыка; у меня много хороших
67


знакомых <.. > здесь живется чересчур приятно» (т. 59, с. 314 — перевод
с франц.) . О том времени вспоминал Толстой в письме С. Н. Толстому
3 июля 1855 г.: «<.. > весна и погода отличная; впечатлений и народа про­
пасть, все удобства жизни, и нас собрался прекрасный кружок порядоч­
ных людей, так что эти полтора месяца останутся одним из самых моих
приятных воспоминаний» (т. 59, с. 322). Эти строки из писем предвосхи­
щали сцены в квартире Калугина в 5-й и 12-й главах «Севастополя в
мае». Наверняка первые наброски этих сцен появились уже в ранней ре­
дакции «Севастополя днем и ночью», оконченной 13 апреля.
Едва ли можно определенно сказать, что, помимо «идиллии офицер­
ского быта», могло быть сюжетной основой «Севастополя ночью», но не
исключено, что автор описывал одну из ночных вылазок: такие вылазки
были зимой и весной 1855 г. наиболее заметными событиями для защит­
ников города, о чем писал Л. Н . Толстой брату Н. Н. Толстому 3 февраля:
«<...> вот уже три месяца, что отражения никакого нет, исключая про­
должающейся осады. И та идет вяло. Ежедневно человек 15 потери, бес­
прерывный штуцерный огонь в передовых траншеях, бросание бомб с
той и другой стороны, взрывы мин, перебежчики и пленные<...> Изредка
ночные вылазки, в которых колются штыками и кусаются, вот и все. Се­
вастополь не может быть взят <...>» (т. 59, с. 300). Сюжет такой ночной
вылазки автор использовал в 11-й главе «Севастополя в мае», сосредото­
чив внимание на фигуре юнкера барона Песта, участника вылазки. Пер­
вые наброски описания одной из ночных вылазок, вероятнее всего, при­
сутствовали уже в ранней редакции «Севастополя днем и ночью». Может
быть, потому и был так быстро создан второй севастопольский рассказ
(всего с «проспектуса маленькой <статьи> «10 мая» до лаконичного
«Кончил» в записной книжке и даты, подписанной под рассказом, про­
шло 9 дней, с 18 по 26 июня), что многое уже было написано в ранней ре­
дакции и Толстой активно использовал уже имеющийся материал, в том
числе и упомянутые выше сцены и эпизоды.
Более отчетливо и определенно след ранней редакции «Севастополя
днем и ночью» просматривается в самом начале второго севастопольско­
го рассказа, в первой его фразе: «Уже шесть месяцев прошло с тех пор,
как просвистало первое ядро с бастионов Севастополя и взрыло землю на
работах неприятеля <...>» (глава 1). Почему «шесть месяцев», если речь
идет о мае 1855 года? Ведь оборона Севастополя началась 13 сентября
1854 года и продолжалась 349 дней, следовательно, в мае с начала оборо­
ны города прошло не шесть, а восемь месяцев. Конечно, эту хронологи­
ческую неточность можно пытаться объяснить тем, что сам Толстой при­
был в Севастополь 7 ноября 1854 г. и отсюда начинается отсчет «меся­
цев». Можно предположить также, что автор опирается на читательское
впечатление от его первого рассказа о Севастопольской обороне —
68


«Севастополь в декабре месяце». Но и такое объяснение выглядит натяж­
кой, если учесть постоянное стремление Толстого «быть до малейших
подробностей верным действительности» (т. 73, с. 353). «Шесть меся­
цев» с начала обороны Севастополя — это середина марта 1855 года.
20 марта — первое упоминание в дневнике о замысле севастопольского
сочинения; первые страницы и наброски будущего рассказа были написа­
ны в двадцатых числах марта, как раз через шесть месяцев после начала
Севастопольской обороны. Именно оттуда, из самых ранних набросков
будущего рассказа о Севастополе, т.е. из 20-х чисел марта 1855 г., пере­
шла в текст «Севастополя в мае» эта фраза, открывающая рассказ; она
прошла через все рукописи и печатные издания, не измененная автором.
Абсолютно бесспорной датировке поддаются некоторые детали и
фрагменты текста второго севастопольского рассказа, появившиеся в на­
борной рукописи, но отсутствующие в имеющейся в распоряжении ис­
следователей рукописи, предшествовавшей наборной. Закончив рассказ
26 июня, в последующие несколько дней Толстой переписывал его набе­
ло и, конечно, не смог удержаться, чтобы хоть немного не поправить
текст. Не имея наборной рукописи, трудно судить, насколько она отлича­
лась от предыдущей, но многочисленные разночтения преднаборной ру­
кописи и корректуры свидетельствуют о том, что в период с 27 июня по
10 июля (на следующий день, 11 июля, рассказ отправлен в Петербург)
были внесены в текст рассказа большие и маленькие изменения, поправ­
ки, дополнения. Некоторые из этих поправок и дополнений можно дати­
ровать приблизительной «широкой датой», т.е. с 27 июня по 10 июля 1855
года. В эти дни было написано подстрочное примечание к названию ро­
мана О. Бальзака «Splendeur et miseres des courtisanes»; в брани Михайло­
ва, адресованной денщику Никите, вместо прежнего «скотина» появи­
лось новое «болван»; Михайлов, сидя в укрытии, не только «закурил па­
пиросу», но прежде «выпил водки, закусил мыльным сыром»; вместо
«ротмистра Праскухина» появилось уточняющее «покойника ротмистра
Праскухина» и т.д. Три из этих вставок и поправок можно датировать бо­
лее точно. 29 июня в записной книжке наряду с другими фактами Тол­
стой отметил следующий: «Н<а> з<аметку>: земля баст<ионов>
желт<оватая>»87, — это наблюдение непосредственно касалось текста
«Севастополя в мае». 30 июня в дневнике было записано задание «на зав­
тра: <...> 2) Исправить аристократов. 3) Черную землю» (т. 47, с. 49) —
это опять о тексте «Севастополя в мае»: в самом начале рассказа «черная
изрытая земля бастионов Севастополя» (так в преднаборной рукописи) в
беловой рукописи была изменена на «желтоватую изрытую землю басти­
87 Приводится по автографу. В Юбилейном издании эти слова не разобраны: «Н.з.
[несколько слов неразобр.]» (т. 47, с. 171).
69


онов Севастополя» (глава 1); судя по дневниковым записям, замена эта
сделана не ранее 1 июля. Видимо, тогда же Толстой несколько поправил
рассуждение об аристократах в третьей главе («Слово аристократы ~ в
аристократах не нуждается, и т.д., и т.д ., и т.д .») и как продолжение этих
мыслей 2 июля в записной книжке появилась короткая заметка: «Тщесла­
вие есть характерная черта нашего века. 1) Принимайте его как должное,
2) как болезнь, 3) и всегда бессознательно» (т. 47, с. 171), — эта запись
есть не что иное, как маленький план-конспект рассуждения о тщеславии
(«Тщеславие, тщеславие, тщеславие ~ бесконечная повесть снобсов и
тщеславия») в третьей главе «Севастополя в мае», которое Толстой вста­
вил в беловую наборную рукопись. Эта вставка была введена в текст не
ранее 2 июля, т.е. на заключительной стадии работы над рассказом.
Все приведенные факты и даты из истории текстов ранних сочинений
Толстого как нельзя более наглядно подтверждают положение о том, что
«источниками датировки оказываются всякого рода и прямые и косвен­
ные свидетельства, находимые вне текста произведения, а также самый
текст, в его фактическом, идейном и художественном содержании»88.
ss Основы текстологии. С. 176.
70


Г.1АВАII
ТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС В РЕАЛЬНО
ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ
И
стория создания всех ранних произведений JI. Н. Толстого тесней­
шим образом связана с его временем, условиями, обстоятельствами,
с событиями, людьми, их жизнью и нравами, связана с конкретными фак­
тами и характерами, одним словом, связана с тем реальным миром, кото­
рый окружал писателя. И нельзя не согласиться с Н. М. Фортунатовым в
том, что «существует еще и внелитературная действительность, с которой
имеет дело автор и которой вынужден заняться исследователь рукопи­
сей»1. Эта «внелитературная действительность» в каждом отдельном слу­
чае по-разному влияла на ход творческого процесса и отражалась в текс­
тах произведений Толстого, соединяясь, сливаясь с необходимым количе­
ством вымысла и претворяясь в художественную ткань его сочинений.
Однако первые шаги в литературе, и это особенность раннего творчества
Толстого, были по преимуществу попыткой воплощения в художествен­
ном произведении именно той живой жизни, которая постепенно, страни­
ца за страницей открывалась молодому писателю. Собственный жизнен­
ный опыт и личные переживания, события, в которых участвовал, и харак­
теры, с которыми знакомился в жизни и в книгах, — все становится
предметом внимания, изучения, творческого осмысления и преломления в
художественном мире Толстого. «Стены творческой лаборатории писате­
ля, таким образом, у нас на глазах безгранично раздвигаются, — -
пишет
Н. М. Фортунатов.
—
Это вся жизнь, отразившаяся в его непосредствен­
ном опыте. Обращение к рукописям параллельно с изучением наблюдае­
мой им действительности и дает возможность восстановить процесс твор­
ческой переработки жизненных фактов в нечто совершенно иное по своей
природе — <.. > в художественный образ, деталь или сцену»2.
Судьбой было уготовано Толстому уже в молодости знать не только
мир дворянской усадьбы и провинциального города, но и вкусить на­
слаждения и прелести столичной жизни, познакомиться и на себе испы­
тать радости и лишения военной службы, впервые увидеть и осознать
кровь и смерть на войне, как на Кавказе, так и защищая осажденный Се­
вастополь. Все эти моменты и впечатления, лично и глубоко пережитые и
1 Фортунатов Н. М . Творческая лаборатория Л. Толстого: Наблюдения и разду­
мья. М„ 1983. С. 10.
2Тамже.С.11.
71


перечувствованные, не могли остаться за пределами творческого созна­
ния начинающего писателя и органически слились, переплелись с самим
процессом творчества, помогая находить свои сюжеты и образы, подска­
зывая наиболее верную форму для их художественного воплощения. Тес­
ная связь с живыми реалиями времени придавала произведениям молодо­
го Толстого яркую самобытность, основательность и ту особенную прав­
дивость, которая так притягивала современных читателей.
История текстов ранних сочинений Толстого берет свое начало в той
реальной почве, исследование которой открывает многое в самих текстах
и без которой не всегда эти тексты могут быть верно прочитаны и поня­
ты. Автобиографический и документальный характер ряда произведе­
ний, эпизоды, ситуации и имена, появляющиеся в текстах, факты, детали,
отдельные штрихи, столь важные для автора, могут пройти незамеченны­
ми и неузнанными без изучения того реально-исторического контекста, в
котором они существовали для самого писателя, а значит, произведение
останется непрочитанным даже для самого «понимающего» читателя, о
котором так мечтал Толстой, еще работая над повестью «Детство».
АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЙ «СЛЕД»
Все ранние сочинения Толстого носят очевидный автобиографический
характер, но доля и степень этой автобиографичности различны. Самый
первый литературный замысел еще трудно отделить от дневниковых запи­
сей, да и появилось начало этого произведения на страницах июньского
дневника 1850 года. Противоречие между кажущейся «беспутностью»
прожитых лет, с одной стороны, и их «занимательностью», «поэтичнос­
тью» и «полезностью» — с другой, побудило Толстого обратиться к размы­
шлению о прошедшем. Он попытался словно приподняться над своей иде­
ей самоусовершенствования и посмотреть на себя как на объект наблюде­
ния, со стороны. Впервые возникли желание и потребность обобщить эти
наблюдения и проанализировать уже не отдельные моменты, а ретроспек­
тивно проследить весь процесс своего нравственного развития. В дневнике
17 июня 1850 г. появилось заглавие: «Записки» — так Толстой отделил
свои воспоминания от обычных дневниковых записей. Начав рассказывать
о себе, автор тут же старался описать вообще «положение молодого чело­
века в московском свете» (т. 46, с. 36), показать типические обстоятельства
его жизни. Всего несколько строк составляют «Записки», они не законче­
ны, и к ним Толстой не вернется, но это была первая попытка преодолеть
рамки дневника и выйти за пределы привычных дневниковых записей, это
был первый шаг на пути к художественному творчеству3.
Большую роль дневников Толстого в процессе формирования его как писателя
отмечали многие исследователи: об этом см. в работах Н. Н. Гусева, Б. И . Бур-
сова, Г. Я. Галаган, Б. М. Эйхенбаума и др.
72


Не вызывает сомнений автобиотрафическая основа незавершенной «Ис­
тории вчерашнего дня»: вечер 24 марта 1851 г., проведенный в доме князя
Александра Алексеевича Волконского (троюродного брата Л. Н . Толстого) и
его жены Луизы Ивановны, урожденной Трузсон, — вот сюжет начатого
Толстым сочинения. Этот вечер не был каким-то особенным для автора, и
сюжет «Истории вчерашнего дня» не представляется ни занимательным, ни
даже интересным. Интересно в этом незавершенном сочинении другое: все,
что происходит с рассказчиком (т.е . самим автором) и вокруг него, Толстой
пытался «захватить» в мельчайших деталях, не прибегая к вымыслу, старал­
ся с документальной точностью описать «разнообразные, занимательные
впечатления и мысли, которые возбуждают эти впечатления»4. Внимание ав­
тора сосредоточено прежде всего на собственном внутреннем состоянии,
жизни его души. «С какой стороны ни посмотришь на душу человеческую,
везде увидишь беспредельность»5, — так по-своему сформулировал Тол­
стой лермонтовскую мысль о душе-«океане», но тут же зачеркнул фразу,
словно испугавшись этой «беспредельности». И эта попытка выйти за пре­
делы собственной личности, описывая и игру в карты, и хозяйку дома, и ку­
чера Дмитрия, и езду в санях по ночной морозной Москве, оказалась неудач­
ной: Толстой то и дело сбивался, начиная описывать себя в окружающем ми­
ре, он невольно вновь и вновь возвращался к своему «я», к собственным
размышлениям, ощущениям, движениям своей души. Внешний реальный
мир с огромным трудом, преодолевая инстинктивное сопротивление автор­
ского «я», тем не менее, начинал входить в мир творчества Толстого.
4 ГМТ. ОР. «История вчерашнего дня», on. 1, л. 1.
5 Там же.
6 Стахович А. А. Клочки воспоминаний // Толстовский ежегодник, 1912. М .,
1912. С. 33-34.
Повесть «Детство» — первое в полном смысле слова художественное
произведение Толстого: впервые здесь появились вымышленные герои и
вымышленные обстоятельства. Но и в этом сочинении доля художествен­
ного вымысла была весьма ограниченной. Близкий знакомый Толстого
А. А. Стахович (старший) в своих воспоминаниях передавал его рассказ о
том, как начиналась работа над «Детством»: «На Кавказе, в начале пятиде­
сятых годов, в отряде, во время экспедиции, раз вечером Лев Николаевич
стал вспоминать со своим старшим братом Николаем их детство; они заго­
ворились; воспоминаниям не было конца; вследствие этой ночной беседы
был написан первый рассказ Толстого «Детство»6. Более полувека спустя,
в 1903 году, во «Введении» к своим «Воспоминаниям» Толстой писал:
«<...> замысел мой был описать историю не свою, а моих приятелей дет­
ства, и оттого вышло нескладное смешение [правдивого и хорошего с вы­
думанным и слабым] событий их и моего детства <.. .>» (т. 34, с. 348). Сей­
час в этом «смешении событий» почти невозможно выделить в «чистом
73


виде» факты из детства самого Толстого, но автобиографическое начало в
повести, так же как и в двух следующих частях трилогии («Отрочество»,
«Юность»), настолько очевидно, что за этим сочинением Толстого прочно
закрепилось понятие «автобиографическая трилогия», а за «Детством» —
«автобиографическая повесть». Хотя сам автор не ставил задачей описать
именно свое детство, автобиографических моментов в повести появилось
довольно много: не случайно братья и сестра Толстые прямо увидели
здесь свое детство, Ясную Поляну, знакомые лица. «Я получаю «Совре­
менник», — писал С. Н . Толстой брату в ноябре 1852 г., — и ты можешь се­
бе представить, что по первым строкам «Истории детства» я догадался,
что это твое. Кроме меня, Ферзен7 <.. .> и Костенька89тоже по чутью узна-
ли, что это твое сочинение, оба им очень довольны, так же как и я» .
7 Ферзен Герман Егорович, приятель братьев Толстых.
8 Иславин Константин Александрович, близкий приятель детства Л. Н . Толстого;
некоторые черты и факты из истории детства братьев Иславиных легли в осно­
ву повести «Детство».
9 Переписка Л. Н . Толстого с сестрой и братьями. С. 125.
10Литературное наследство. Т. 90 . У Толстого: «Яснополянские записки»
Д. П. Маковицкого, 1904-1910: В 4 кн. М., 1979. Кн. 1 . С. 339. В дальнейшем все
ссылки на это издание приводятся так: Маковицкий. У Толстого. Кн. 1 .
Там же. С. 351. Конечно, речь шла о повести «Отрочество», ибо в момент появления
в «Современнике» «Детства» (сентябрь 1852 г.) И. С . Тургенев еще не был знаком с
семьей М. Н . и В. П . Толстых и не мог у них читать эту повесть.
|2Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1978. Т. 1. С . 404.
10 июля 1905 г. Д . П. Маковицкий записал в своем дневнике, что в Ясную
Поляну приехала Мария Николаевна, сестра Л. Н. < . . .> Все домашние по­
шли с ней гулять по парку. Мария Николаевна показывала, где стояла оран­
жерея; на том месте остановились. Л. Н . нравился вид отсюда, и он хотел
здесь построить беседку. Мария Николаевна сказала, что тут происходило
то, что описано в «Детстве»10. Через несколько дней, 21 июля, Маковиц­
кий снова отметил в дневнике разговор о повести «Детство»: «Мария Ни­
колаевна рассказала, как Тургенев у них читал вслух эту повесть, когда она
только что появилась, а они с Сергеем Николаевичем переглядывались:
—
Кто же это мог написать, ведь это описание нас, как мы жили в Яс­
ной Поляне? Решили, что это писал Николай»11. Родные и близкие Тол­
стого в герое повести узнавали самого автора, его черты характера. Дочь
М. Н. Толстой, Е. В . Оболенская, племянница Толстого, в своих воспоми­
наниях, сравнивая характеры М. Н. и Л. Н. Толстых, писала: «Мать в сво­
их поступках и в молодости, а в старости и подавно, совсем не руководст­
вовалась тем, что о ней подумают, что о ней будут говорить. Лев Никола­
евич в молодости не был свободен от этого чувства. Он особенно ярко
выставляет эту свою черту в «Детстве», «Отрочестве» и «Юности»
(смерть бабушки, говенье, экзамены и другие места)»12. О «несомненном
74


автобиографическом характере» «некоторых моментов душевного разви­
тия» Николеньки Иртеньева писал II. И. Бирюков в «Биографии»
Л. Н . Толстого13.
п Бирюков П. И . Лев Николаевич Толстой. Биография. Т.1 (глава V «Отрочест­
во»). Эту книгу просматривал и вносил некоторые дополнения и поправки сам
Л. Н . Толстой.
14ГМТ. ОР. «Детство», оп. 3, л. 1
Автобиографические черты в трилогии, и в частности в повести
«Детство», отмечались в работах многих толстоведов, наиболее основа­
тельно они рассмотрены в книге Н. Н. Гусева «Лев Николаевич Толстой.
Материалы к биографии с 1828 по 1855 год» (глава «Первая повесть Тол­
стого «Детство»), Однако автобиографическое начало проявилось в
«Детстве» не только, а может быть, не столько в описании событий собст­
венной детской жизни, сколько в изображении своих личных ощущений,
чувств, настроений, запомнившихся с детских лет или переживаемых ав­
тором в самый момент писания: жизнь, движения и сокровенные тайны
своей души открывает Толстой уже на первых страницах сочинения.
«Будьте же мне и исповедником и судьею, поверяюсь вам в этих запис­
ках»14, — завершая короткое вступление, обращается он к человеку, кото­
рому мысленно адресует свои записки. Это короткое предисловие к пер­
вой редакции романа тут же было зачеркнуто, но исповедальный харак­
тер сочинения оставался прежним: рассуждения автора о «выражении»,
которое «не столько заметно в лице, сколько в сложении», о красоте, ко­
торую он «меряет по улыбке», о взаимоотношениях мужа и жены, кото­
рые «можно узнавать <...> по расположению комнат» в доме, оценка ха­
рактеров и поступков отца и maman, мысли об «охоте с собаками», о мо­
литве и «знаках благоговения при молитве», о писании «из головы» и «из
сердца», о горловом и грудном голосе и множество других размышлений
и душевных движений самого Толстого запечатлел текст ранней рукопи­
си романа, из которого позднее вышла трилогия. В самые потаенные
уголки своего сердца порой заглядывал автор, работая над первым худо­
жественным произведением. Много лет спустя, определяя «главную цель
искусства», Толстой запишет в дневнике 17 мая 1896 г.: «Искусство есть
микроскоп, который наводит художник на тайны своей души и показыва­
ет эти общие всем тайны людям» (т. 53, с. 94). Эта позиция, осознанная и
в процессе работы над трактатом об искусстве сформулированная Тол­
стым, в ранние годы его творчества неосознанно и стихийно проявилась
в первых художественных сочинениях писателя, опираясь на жизненный
и духовный опыт авторского «я» как на самый прочный материал и са­
мую достоверную реальность.
Когда осенью 1852 года Толстой впервые увидел в девятом номере
«Современника» свою повесть, заглавие ее, данное редактором, «История
75


моего детства» привело автора в отчаяние. «Заглавие «Детство» и не­
сколько слов предисловия объясняли мысль сочинения, — писал он
Н. А . Некрасову 18 ноября того же года в письме, которое так и не решил­
ся отправить ввиду его жесткости; — заглавие же «История моего детст­
ва» противоречит с мыслью сочинения. Кому какое дело до истории.моего
детства?..» (т. 59, с. 211). У Толстого не было намерения писать автобио­
графию или историю собственной жизни, не собирался он писать ни се­
мейную хронику, ни мемуарные записки: в первоначальной рукописи ро­
мана слова «записки» и «воспоминания» означали, главным образом, ту
художественную форму, которую выбрал для своего сочинения начинаю­
щий писатель. «Форму сочинения» он сам определил в первом плане, на­
писанном вслед за рукописью романа, разделив задуманное произведение
на четыре части, каждая из которых представлялась ему «в форме автобио­
графии младшего брата». Но, видимо, в процессе работы над повестью
«Детство» рамки этой формы становились тесны для творческой фантазии
Толстого, и уже через год, обдумывая продолжение замысла «Четырех
эпох развития», он заметно тяготился выбранной им ранее «формой сочи­
нения»; в письме Н. А . Некрасову от 15 сентября 1852 г. Толстой призна­
вался: «Принятая мною форма автобиографии и принужденная связь по­
следующих частей с предыдущею так стесняют меня, что я часто чувст­
вую желание бросить их и оставить 1-ю без продолжения» (т. 59,
с. 202-203). «Форма автобиографии» предполагала личный взгляд и при­
сутствие автора, неизбежно влекла за собой анализ собственных душев­
ных движений, разрушая правду детского восприятия мира. Вот почему,
еще работая над «Детством», Толстой старался снять «взрослые» рассуж­
дения и оценки, устранить факты, ситуации, которые в силу возрастных
особенностей не могли быть в поле зрения ребенка: так, лишь в ранней ре­
дакции романа остались «взрослые» мысли и выводы об отношениях отца
и maman, о том, кто «подставлял щеку», а кто «целовал»; рассуждения о
характерах отца и maman, о тетушке, об охоте... Не вошли в окончатель­
ный текст размышления об отношениях отца с губернскими властями и со­
седями, об игре на фортепиано maman и «уездных барышень», о музыке
Бетховена и впечатлении от нее, описанном в романе Бальзака, о способ­
ности воображения... Даже изумительное по своей художественной силе и
тонкости описание детского восприятия «Патетической сонаты» Бетхове­
на, которую играла maman, останется в черновиках повести: «счастливая,
невозвратимая пора детства», которую так «поэтически рисовали воспо­
минания»15, должна была по замыслу автора явиться в сочинении во всей
своей непосредственности, без вторжения «взрослых» мыслей и «взросло­
го» взгляда на вещи, не нарушая правду реально-исторического контекста.
15 Там же.
76


Во второй повести трилогии, «Отрочество», Толстой использовал ту
же, что и в «Детстве», «форму сочинения»: «форму автобиографии млад­
шего брата». Начатая осенью 1 852 г., повесть была на время отложена, а
22 мая 1853 г. Толстой в дневнике отметил, что «пишет «Отрочество» с
такой же охотой, как писал «Детство» (т. 46, с. 161). Как и в «Детстве», в
«Отрочестве» много автобиографических моментов и ситуаций, что не­
однократно отмечалось исследователями, но так же, как и в первой пове­
сти, здесь не всегда безошибочно те или иные факты можно соотнести с
жизнью Толстого. Полвека спустя сам Толстой в «Воспоминаниях», огля­
дываясь на «Отрочество», увидит в нем «нескладное смешение правды с
выдумкой» (т. 34, с. 349). «Правда», определенно почерпнутая автором из
собственного отрочества, — это прежде всего отношения Николеньки с
новым гувернером St. -Jerome’oM и ужасный эпизод, пережитый малень­
ким Толстым и оставшийся в памяти на всю жизнь: «Не помню уже за
что, — писал семидесятишестилетний Толстой в одной из вставок к пер­
вому тому «Биографии», составленной П.И .Бирюковым, — но за что-то
самое не заслуживающее наказания St. -Thomas16, во-первых, запер меня
в комнате, а потом угрожал розгой. И я испытал ужасное чувство негодо­
вания и возмущения и отвращения не только к St. -Thomas, но к тому на­
силию, которое он хотел употребить надо мною» (т. 34, с. 395). Этот эпи­
зод с гувернером-французом запечатлен в 14-й главе «Отрочества» —
«Затмение». В первой редакции повести он был представлен в ряду дру­
гих столкновений с St.-Jerome’oM в большой главе, первоначально на­
званной [«Ненависть»] «Унижение»; здесь было описано «происшест­
вие», которое «долго мучило» Николеньку, - —
безобразная сцена, устро­
енная французом своему камердинеру Василию: «Как он, француз, смел
ударить нашего русского человека!»17 — с возмущением размышлял
мальчик. В этой главе шла речь и о детских проказах, шалостях, даже дер­
зостях и «мщении» St.-Jerome’y: «операция с платьем гувернантки»18,
сломанный стул, подставленный гувернеру, дерзкие французские фразы,
написанные Николенькой во исполнение наказания, но брошенные в ли­
цо самому St.- Jerome’y, — эти эпизоды из отрочества героя, не исключе­
но, что во многом автобиографические, не вошли в окончательный текст
повести. Не оказалось в окончательном тексте и факта, завершавшего
сравнительную характеристику Карла Иваныча и St.-Jerome’a: «Никогда
не забуду я одной страшной минуты, как St. - Jerome, указывая пальцем на
пол перед собою, приказывал стать на колени, а я стоял перед ним блед­
ный от злости и говорил себе, что лучше умру на месте, чем стану перед
16 В «Отрочестве» выведен под именем St.-Jerome.
17ГМТ. OP. «Отрочество», on. 3, л. 48об.
18Там же, л. 61.
77


ним на колени, и как он изо всей силы придавил меня за плечи и, пових-
нув спину, заставил-таки стать на колени. Ежели бы у меня был нож в эту
минуту, я, не задумавшись, зарезал бы его и два раза повернул у него в ра­
не»19. Н. Н . Гусев приводит этот эпизод как биографический, полагая, что
это «вспоминает Толстой»20; в окончательном тексте от этого факта оста­
лись лишь несколько слов: St.-Jerome «приказывал становиться на колени
лицом к себе и просить прощения. Наказание состояло в унижении»"1.
Что же касается сцены наказания в будущей главе «Затмение», сам мо­
мент насилия St.-Jerdme’a и отчаянного сопротивления мальчика в конце
главы в процессе работы над повестью почти не претерпел изменений,
правда, была устранена ремарка, имевшаяся в первой редакции: «(мне и в
мысль не приходило бежать; но хотелось убить его)»22. Состояние аффек­
та, пережитое Николенькой в сценах столкновения с гувернером, без со­
мнения, воспроизводило те минуты, которые пережил сам маленький
Толстой и о которых не раз вспоминал впоследствии.
19Там же, л. 47 -47об.
20Гусев. Материалы... Кн. I . С . 11 8. Последняя фраза в книге не приводится.
21 «Отрочество», гл. XVII «Ненависть».
22ГМТ. ОР. «Отрочество», оп. 3, л. 64-64об.
23 Там же, л. 71об.
24 Толстой ошибочно относил это событие к 1840 году.
25 Н. Б . Гольденвейзер, брат А. Б . Гольденвейзера, знакомый Л. Н. Толстого, не раз
гостивший в Ясной Поляне.
26Маковицкий. У Толстого. Кн. 2 . С . 177 178.
Еще один эпизод в первой редакции «Отрочества» был взят Толстым
из собственной жизни: «приезд государя в Москву»23 для участия в цере­
монии закладки Храма Христа Спасителя, которая состоялась 10 сентяб­
ря 1839 года. Об этих мгновениях своей детской жизни вспоминал Тол­
стой уже в глубокой старости, и это отражено в дневнике Д. П. Маковиц-
кого: «Л. Н .: Престиж царя у народа упал. В 1840 г.2425при закладке храма
Спасителя помню чувство восторга, был влюблен в царя; мы ждали, что
царь выйдет из дворца. Тут кто-то закричал, что царь вышел с заднего
крыльца, мы бросились туда, я первый. Извозчик чуть не задавил, выхва­
тил меня... Тут видел Александра Николаевича (цесаревича).
Николай Борисович1-: А Николая Павловича видели?
Л. Н.: Видел издалека», — запись эта сделана 17 июля 1906 года26.
В черновой рукописи этот эпизод также входил в главу «Унижение»:
мечты Николеньки о военных подвигах, «необыкновенной храбрости»,
«геройском поступке», который переменит всю жизнь его, достигли «по­
следней степени», высшего предела с известием о приезде в Москву царя.
«Я бросил все, несколько дней, несмотря на все увещания, не мог выучить
ни одного урока. — вспоминал он.
—
К чему мне было заботиться о чем
78


бы то ни оыло, когда вот-вот во всей моей жизни должна произойти ради­
кальная перемена? Мы ходили гулять к дворцу. Очень помню, как его им­
ператорское величество, в противность нашим ожиданиям, изволил вы­
ехать с заднего крыльца; как я, не помня сам себя, с народом бросился бе­
жать ему навстречу и кричал «ура», и смотрел на приближавшуюся
коляску; как на меня наехал извозчик, сбил с ног, но я поднялся и бежал
дальше, продолжая кричать, и как, наконец, его величество поклонился
всему народу, стало быть, и мне, и какое это для меня было счастье. Но я
остался все тем же Николенькой с невыученными за 2 дня уроками»27.
Этот эпизод не вошел в окончательный текст, вместо него в повести в гла­
ве XV «Мечты» государь появляется лишь в воображении Николеньки, в
наказание запертого в чулане, несчастного, одинокого, по-детски мечтаю­
щего о геройстве, о том, как он станет генералом, как государь будет гово­
рить с ним и он попросит позволения «уничтожить врага» своего «иност­
ранца St.- Jerdme’a». Мечта о мщении французу в окончательном тексте
обрывается так же внезапно и прозаически, как и восторг при встрече го­
сударя в первой редакции: «Но вдруг мне приходит мысль, что с минуты
на минуту может войти настоящий St. -Jerome с розгами, и я снова вижу
себя не генералом, спасающим отечество, а самым жалким, плачевным со­
зданием»28. Этот прием Толстой не раз будет использовать позднее в сво­
их сочинениях: подобное состояние переживут и штабс-капитан Михай­
лов во втором севастопольском рассказе, и Володя Козельцов в «Севасто­
поле в августе 1855 года». Сама сцена встречи государя, правда,
Александра I, станет фактом биографии юного Пети Ростова в «Войне и
мире», а чувство восторга и влюбленности в императора, в отрочестве ис­
пытанное самим Толстым, перейдет к обоим братьям Ростовым.
27ГМТ. ОР. «Отрочество», оп. 3, л. 71 об. 72 .
28 «Отрочество», гл. XV «Мечты».
Уже в процессе работы над самой ранней рукописью будущей трило­
гии замысел сочинения, начатого как «записки», постепенно трансфор­
мировался в замысел большого романа, получившего название в черно­
виках «Четыре эпохи развития». Этот замысел на протяжении первых пя­
ти лет творчества стал главным предметом внимания и притяжения всех
духовных сил Толстого. В творческом сознании писателя не было, да и не
могло быть разграничений или строгой очередности возникновения мыс­
лей и образов, связанных исключительно с той «эпохой», над которой в
данный момент шла непосредственная работа: истоки замысла, т.е. жела­
ние и попытка осмыслить себя в этой жизни, понять, отчего так несчаст­
лив, постоянно обращали внимание Толстого не столько к прошедшим
«эпохам развития», сколько к самым горячим и болезненным недавним
переживаниям, к тому, что объединялось общим временем и возрастным
79


понятием «Молодость». Мысли, сюжеты, образы, связанные с собствен­
ной еще не прошедшей молодостью, «роились», накапливались, переби­
вая, дополняя друг друга, разбивались и таяли, не успев оформиться, му­
чительно жгли сердце сознанием бессмысленности и бесцельности про­
житых лет. Круг проблем, ситуаций, нюансов душевного состояния рос
неудержимо, вбирая в себя прошлое и настоящее, радость и боль, любовь
и раскаяние... Картина «молодости» еще не была цельным «сюжетом»,
воспоминанием, отдаленным во времени и освещенным «поэтическим»
ровным светом: недавние отдельные, разрозненные эпизоды, события,
лица, живые и подвижные, вырисовывались отчетливо и резко, обрастая
художественной плотью, теснились в творческом воображении писателя
и претворялись в новых замыслах, в коротких произведениях. И прав был
Б. В. Томашевский, заметивший, что, «изучая замысел поэта, мы часто
вскрываем связи, на первый взгляд неясные, между различными произве­
дениями одного автора. Изучая его незавершенные планы и черновики,
мы часто находим те недостающие звенья эволюционной цепи, которые
позволяют нам «интерполировать», заполнять промежутки между от­
дельными объектами наблюдения»29. Так, параллельно с работой над
«Отрочеством» Толстой даже пытался писать стихи, в это же время был
начат рассказ «Святочная ночь» и написан рассказ «Записки маркера»,
сюжеты которых, без сомнения, входили в круг размышлений Толстого о
собственной молодости. Тогда же возник замысел «Романа русского по­
мещика», органически связанный с романом «Четыре эпохи развития», в
частности с «эпохой», названной в плане «Молодость»30.
29 Томашевский Б.В . Писатель и книга. С. 147-148.
20 См. об этом: Громов М.П . Первый роман Льва Толстого (к истории замысла).
Несомненна автобиографическая основа стихотворения без названия,
начинавшегося строкой: «Давно позабыл я о счастье...». В дневнике
30 декабря 1852 г. Толстой записал: «Вечером написал стишков 30 поря­
дочно» (т. 46, с. 154). Эта запись сделана за день до выступления в поход
дивизиона, в котором служил Толстой. «Стишки», о которых шла речь, —
одно из немногих редко публикующихся стихотворных произведений пи­
сателя, открывающее самодельную сшитую тетрадь с надписью «Стихи».
По содержанию стихотворение напоминает дневниковую запись, некото­
рые строки перекликаются с мыслями на страницах дневника 1851-1852
годов. Вероятнее всего, эти стихи — грустное воспоминание о сравни­
тельно недавнем и, может быть, еще не совсем прошедшем юношеском
увлечении Зинаидой Модестовной Молоствовой (1828-1897), с которой
последний раз Толстой виделся в Казани по пути на Кавказ в середине
мая 1851 года, в ночь на 10 мая он последний раз танцевал с ней на балу.
Толстой был «так опьянен Зинаидой», что тогда же в мае, покинув Ка­
80


зань, «возымел смелость написать стихи» (т. 59, с. 97). О своем «чистом,
высоком» чувстве он писал в дневнике 8 июня 1851 г., в первые дни сво­
ей жизни на Кавказе. Эта запись по сути очень близка стихам «Давно по­
забыл я о счастье...»: «Я видал прежде Зинаиду институточкой, она мне
нравилась; но я мало знал ее (фу! какая грубая вещь слово! — как пло-
щадно, глупо выходят переданные чувства). Я жил в Казани неделю. Еже­
ли бы у меня спросили, зачем я жил в Казани, что мне было приятно, от­
чего я был так счастлив? Я не сказал бы, что это потому, что я влюблен.
Я не знал этого. Мне кажется, что это-то незнание и есть главная черта
любви, и составляет всю прелесть ее. Как морально легко мне было в это
время. Я не чувствовал этой тяжести всех мелочных страстей, которая
портит все наслаждения жизни. Я ни слова не сказал ей о любви, но я так
уверен, что она знает мои чувства, что ежели она меня любит, то я припи­
сываю это только тому, что она меня поняла. Все порывы души чисты,
возвышенны в своем начале. Действительность уничтожает невинность и
прелесть всех порывов. Мои отношения с Зинаидой остались на ступени
чистого стремления двух душ друг к другу. Но, может быть, ты сомнева­
ешься, что я тебя люблю, Зинаида, прости меня, ежели это так, я виновен,
одним словом мог бы я тебя уверить.
Неужели никогда я не увижу ее? Неужели узнаю когда-нибудь, что
она вышла замуж за какого-нибудь Бекетова? Или, что еще жалче, увижу
ее в чепце веселенькой и с тем же умным, открытым, веселым и влюблен­
ным взглядом31. Я не оставлю своих планов, чтобы ехать жениться на
ней, я не довольно убежден, что она может составить мое счастие; но все-
таки я влюблен. Иначе что же эти отрадные воспоминания, которые
оживляют меня, что этот взгляд, в который я всегда смотрю, когда только
я вижу, чувствую что-нибудь прекрасное». И далее в той же записи: «Те­
перь Бог знает, что меня ждет. Предаюсь в волю Его. Я сам не знаю, что
нужно для моего счастия и что такое счастие. Помнишь Архирейский
сад, Зинаида, боковую дорожку. На языке висело у меня признание, и у
тебя тоже. Мое дело было начать; но, знаешь, отчего, мне кажется, я ни­
чего не сказал. Я был так счастлив, что мне нечего было желать, я боялся
испортить свое... не свое, а наше счастие. Лучшие воспоминания в жиз­
ни останется навсегда это милое время» (т. 46, с. 79-80).
31 В рукописи описка', глазом.
32Гусев. Материалы... Кн. I. С. 323.
Н. Н. Гусев полагал, что воспоминания о 3. Молоствовой Толстой
«хранил в первые месяцы своей кавказской жизни», а в 1852 г., «по-види­
мому, она уже не занимала никакого места в его сердце», и приводил за­
пись в дневнике Толстого от 22 июня 1852 г.: «Зинаида выходит за Тиле.
Мне досадно, и еще более то, что это мало встревожило меня»32. Однако
81


«картины былого» «следила» память Толстого. В черновой редакции сти­
хотворения есть строки о взгляде любимой девушки:
«Дитя так невольно сказало
Всю душу во взгляде одном,
Что слов бы никак недостало
Сказать то, что сказано в нем»33.
33 ГМТ. ОР. «Давно позабыл я о счастье...», on. 1, л. 1.
34Там же.
35 «Война и мир», т. 2, ч. 3, гл. XVI.
В первоначальном тексте стихотворения Толстой писал и о своем
«сладостном трепете счастья», и о готовом в душе, но не произнесенном
«слове любви и участья», и вообще о словах, которые «так ничтожны в
сравненье с Божественным чувством любви»3435.
О чистой, безгрешной минуте любви напишет Толстой и в рассказе
«Святочная ночь», и в романе «Воскресение». В главе XV первой части
книги Нехлюдов, «сидя у окна в комнате присяжных», вспоминает, как в
«ночь Светло-Христова Воскресения» при виде Катюши ощутил в себе
это великое и чистое чувство любви. «В любви между мужчиной и жен­
щиной бывает всегда одна минута, — пишет Толстой, — когда любовь
эта доходит до своего зенита, когда нет в ней ничего сознательного, рас­
судочного и нет ничего чувственного. Такой минутой была для Нехлюдо­
ва эта ночь Светло-Христова Воскресения. Когда он теперь вспоминал
Катюшу, <...> эта минута застилала все другие» (т. 32, с. 57). Поэтичес­
кое чувство влюбленности, пережитое Толстым в молодости, восторг и
«опьянение» этим чувством на какое-то мгновение захватили и Андрея
Болконского в «Войне и мире», когда он на балу предложил Наташе тур
вальса, «обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан и она зашеве­
лилась так близко от него и улыбнулась так близко от него, вино ее преле-
35
сти ударило ему в голову» .
Даже полвека спустя Толстой помнил о своем трепетном чувстве к
3. М . Молоствовой, о чем писал в 1903 г. П. И. Бирюкову, готовившему «Би­
ографию». И в том же 1903 г. в рассказе «После бала» героиня его Варень­
ка Б., танцующая на балу, отчасти напомнит 3. Молоствову, а Иван Василь­
евич, от имени которого ведется рассказ, уже стариком вспоминает, как был
молод и влюблен, «без вина был пьян любовью» к Вареньке, и чувство это
созвучно и дневниковой записи 23-летнего Толстого, и его стихам, написан­
ным полтора года спустя накануне выступления в поход зимой 1852 года.
Не менее заметны автобиографические черты в незавершенном рас­
сказе «Святочная ночь», над которым Толстой работал в первые месяцы
1853 года. Этот рассказ стал первой попыткой повествования от третьего
лица, попыткой скрыть авторское «я» за описаниями и диалогами, между
82


iем как в фигуре Сережи Ивина многое — от самого автора, его души и
характера. Автобиографическое начало, несомненно, присутствует и в
описании «положения молодого человека в московском свете» (в дневни­
ке Голстого в июне 1850 г. начаты «Записки» именно об этом), и в описа­
нии Сережи Ивина на балу, и в отношении его к графине Шёфинг, в его
сильном и свежем чувстве любви. Душевное состояние, переживаемое
Сережей, — это все то же воспоминание Толстого о собственном чувстве
к Зинаиде Молоствовой, высказанном в стихотворении «Давно позабыл я
о счастье...» за две недели до замысла рассказа. И детские черты в обли­
ке графини Шёфинг, и первоначальное название одной из глав в плане
«Два ребенка» (т.е. Сережа Ивин и графиня Шёфинг) — очевидная пере­
кличка «Святочной ночи» с образами и мыслями стихотворения, с воспо­
минаниями Толстого, нахлынувшими в это время.
Уже в первые годы творчества проявилась характерная особенность
писательской манеры Толстого, сохранившаяся на протяжении дальней­
шей работы, — вариативное повторение в разных художественных про­
изведениях той или иной ситуации, черты, детали; за таким повторением
обнаруживается автобиографический факт, несомненная принадлеж­
ность его к жизни или личности самого Толстого: состояние влюбленно­
сти, пережитое молодым Толстым, переживут и Сережа Ивин, и Нехлю­
дов в «Воскресении», и Иван Васильевич в «После бала». Между этим
рассказом и «Святочной ночью» очевидны прямые сюжетные параллели:
изображение бала, сердце, полное любви, — и горький финал после бала.
Совпадают даже отдельные детали и образы: веточка из букета графини
Шёфинг, спрятанная Сережей в перчатку, — и перышко из веера Варень­
ки Б., спрятанное в перчатку Иваном Васильевичем; чувство любви, ис­
пытываемое Сережей, «разливалось на всех и на всё» — герой «После
бала» «обнимал в то время весь мир своей любовью».
В «Святочной ночи» не лишены автобиографических моментов и сце­
ны у цыган, где отразилось увлечение молодого Толстого цыганами, цы­
ганской музыкой и песнями: в этих сценах — и дань раннему неосуществ­
ленному замыслу написать повесть из цыганского быта, и прообраз цыган­
ских сцен в пьесе «Живой труп». Автобиографические черты отчетливо
проступают и в мечтах Сережи (глава «Мечты»)36: деревня Семеновское,
где он родился и провел детство, березовая аллея, прямые липовые темные
аллеи, пруд и в саду любимое место покойной матушки — все это знако-
36 Характерно, что главы под названием «Мечты» появляются и в «Отрочестве» и
в «Юности»; как и автобиографические черты, это также вводит рассказ «Свя­
точная ночь» в круг большого замысла «Четырех эпох развития», органически
соединяя его с неосуществленным замыслом «четвертой эпохи», обозначенным
в планах названием «Молодость».
83


мне места в Ясной Поляне (прешпект, парк Клины, пруды, любимая бе­
седка покойной матери).
Рассказ «Святочная ночь» писался в то время, когда уже была начата
работа над «Отрочеством», но, едва подступившись к повести, написав
два варианта начала, Толстой на несколько месяцев оставил новое сочине­
ние и только в середине мая 1853 г. вернулся к нему. Так и не завершив
рассказ «Святочная ночь», писатель полностью переключился на остав­
ленный замысел повести. Работа над «Отрочеством» шла с большими и
маленькими перерывами, во время которых Толстой обращался к новым
замыслам («Дневник кавказского офицера», «Роман русского помещика»),
продолжал писать и обдумывать уже начатые сочинения («Беглец»). Всего
за четыре дня, с 13 по 16 сентября 1853 г., в Пятигорске был написан рас­
сказ «Записки маркера», так же, как и «Святочная ночь», выросший из об­
щего «корня» с замыслом романа «Четыре эпохи развития» и очевидно
входящий в его разветвившуюся «крону». В «Записках маркера» отрази­
лось состояние душевной тревоги и отчаяния, которое переживал Толстой
в это время. На страницы рассказа выплеснулось то, что копилось в душе
и долгое время мучило его. Настроение, с которым писалось «Отрочест­
во», в полной мере отразилось в «Записках маркера»: тяжелый разлад с
миром переживал Толстой в это время. «Отчего никто не любит меня? —
размышлял он на страницах дневника 18 июля 1853 г.
—
Я не дурак, не
урод, не дурной человек, не невежда. Непостижимо. Или я не для этого
круга?» (т. 46, с. 169). Порой представлялось, что назначено ему в жизни
что-то важное и значительное, но он так и не исполнил этого назначения.
28 июля он записал в дневнике: «Лез мес<яца> 25 лет, а еще ничего!»
(т. 46, с. 170), — и подчеркнул эту запись как упрек, как напоминание са­
мому себе. Мучительное одиночество и недовольство собой, своей жиз­
нью испытывал Толстой: «<...> жизнь с постоянным раскаянием — му­
ка», — писал он в дневнике 10 сентября того же года. И еще через день:
«<...> испытал весьма тяжелое чувство» (т. 46, с. 174). Свое душевное со­
стояние Толстой передал герою «Записок маркера» молодому князю Не­
хлюдову. Но и помимо этого многое в рассказе имело реальную жизнен­
ную основу, было взято автором из собственной жизни. Еще 20 марта
1852 г., стараясь заглянуть в себя и размышляя, действительно ли он «стал
гораздо лучше прежнего», Толстой записал в дневнике: «Сколько я мог
изучить себя, мне кажется, что во мне преобладают три дурные страсти:
игра, сладострастие и тщеславие. Я уже давно убедился в том, что добро­
детель, даже в высшей степени, есть отсутствие дурных страстей; поэто­
му, ежели действительно я уничтожил в себе хотя сколько-нибудь преобла­
дающие страсти, я смело могу сказать, что я стал лучше». Далее Толстой
анализировал «каждую из этих трех страстей». «Страсть к игре происте­
кает из страсти к деньгам, но большей частью (особенно те люди, которые
84


больше проигрывают, чем выигрывают), раз начавши играть от нечего де­
лать, из подражания и из желания выиграть, не имеют страсти к выигры­
шу, но получают новую страсть к самой игре — к ощущениям. Источник
этой страсти, следовательно, в одной привычке; и средство уничтожить
страсть — уничтожить привычку. Я так и сделал. Последний раз, — про­
должал Толстой, — я играл в конце августа — следовательно, с лишком
6 месяцев, и теперь не чувствую никакого позыва к игре. В Тифлисе я стал
играть с [мошен<ником>] маркером на партии и проиграл ему что-то око­
ло 1000 партий; в эту минуту я мог бы проиграть все. Следовательно, уже
раз усвоив эту привычку, она легко может возобновиться; и поэтому, хотя
я не чувствую желания играть, но я всегда должен избегать случая играть,
что я и делаю, не чувствуя никакого лишения» (т. 46, с. 93-94).
Некоторые автобиографические черты и детали особенно узнаваемы
в черновых рукописях рассказа. В первой редакции у Козельского
(в окончательной редакции — Нехлюдова) есть сестра, братья, тетка, а
покойную «матушку» его звали «М. Н.» (мать Толстого — Мария Никола­
евна). Герой рассказа, как и Толстой, уже «отроком» «хорошо понимал
священную обязанность помещика», но «передал» своих крестьян «Се­
лезневу-тирану». Селезневу, тульскому помещику, продал и Толстой
свою деревню Малая Воротынка с 22 душами крестьян в 1851 году. В од­
ной из черновых редакций предсмертной записки герой рассказа призна­
вался, что он «пробовал распределение дня, как делывал в старину»,
«пробовал снова вести франклиновский журнал пороков и каждый вечер
рассматривать свои поступки и объяснять себе причины тех, которые бы­
ли дурны»37, — то же самое делал Толстой в 1851 году.
3/ГМТ. ОР. «Записки маркера», оп. 3, л. 1 об.
Эпизод, связанный с «посвящением» Нехлюдова, — тоже из жизни са­
мого Толстого. По этому поводу Н. Н. Гусев в книге «Лев Николаевич
Толстой. Материалы к биографии» приводит слышанный им лично в
1911 г. рассказ близкого друга Л. Н. Толстого М. А. Шмидт о том, как од­
нажды во время работы над «Воскресением» С. А. Толстая «резко напа­
ла» на мужа «за сцену соблазнения Катюши Нехлюдовым». «Толстой ни­
чего не ответил на раздраженные нападки жены, — пишет Гусев, — а ког­
да она вышла из комнаты, он, едва сдерживая рыдания, подступившие
ему к горлу, обратился к М. А. Шмидт и тихо произнес: «Вот она напада­
ет на меня, а когда меня братья в первый раз привели в публичный дом и
я совершил этот акт, я потом стоял у кровати этой женщины и плакал».
«Этот рассказ Толстого, — считает Гусев, — дает полное основание по­
лагать, что та сцена в «Записках маркера», где молодые люди уговаривают
Нехлюдова поехать с ними туда, где он никогда не был, и, возвратившись,
поздравляют его с «посвящением», а он в ответ на это говорит им: «Вам
85


смешно, а мне грустно. Зачем я это сделал? И тебе, князь, и себе в жизнь
свою этого не прощу», а потом заливается — плачет, — сцена эта, не каса­
ясь деталей, несомненно имеет автобиографический характер»38. Первая
попытка дать такой эпизод в жизни героя была сделана в том же 1853 г. в
незавершенном рассказе «Святочная ночь», и отдельные штрихи и момен­
ты из этого неоконченного сочинения перешли в «Записки маркера». Более
десяти лет спустя Толстой еще раз обратится к этому факту в черновиках
«Войны и мира»: через «посвящение» должен был пройти юный Николай
Ростов, служивший в Павлоградском гусарском полку, но сцены эти так и
остались в рукописях, не дойдя до окончательного текста книги.
Гусев. Материалы... Кн. I. С . 168-169.
- ’Автобиографическую сторону рассказа отмечали многие исследователи, этот
вопрос достаточно подробно разработан в современном толстоведении.
***
Параллельно с сочинениями из круга замысла «Четырех эпох разви­
тия» создавались рассказы, основанные не на воспоминаниях, а на собы­
тиях сегодняшней, новой для Толстого, военной жизни. Эти «военные»
рассказы («Набег», «Рубка леса», севастопольские рассказы) значительно
более, чем повести будущей трилогии, были связаны с настоящей, еже­
дневной, будничной жизнью Толстого, они писались не по отдаленным
воспоминаниям или досужим военным анекдотам, а «с натуры», на жи­
вом фактическом материале, подвижном и изменчивом.
Первый рассказ «Набег» восходит к реальным фактам из жизни Тол-
ctotoj9. В основе рассказа — недавнее событие, набег на аул горцев, в ко­
тором принимал участие сам Толстой; это было первое «дело», в котором
он волонтером участвовал летом 1851 года, всего месяц спустя после
приезда на Кавказ. «Был в набеге, — отметил он в дневнике 3 июля.
—
Тоже действовал нехорошо: бессознательно и трусил Б<арятинского>»
(т. 46, с. 65). С. А . Толстая в своем дневнике 26 мая 1904 г. записала рас­
сказ Л. Н. Толстого о том, как он «ходил» в набег и «поступил на военную
службу»: «Когда Л. Н., проигравшись в Москве в карты и прокутив много
денег, решил ехать на Кавказ к служившему там брату своему, Николаю
Николаевичу, он в мыслях не имел поступить в военную службу. Ходил
он на Кавказе в штатском платье, и когда ходил в первый раз в набег, то
надел фуражку с большим козырьком и простое свое платье. Жили они с
Николаем Николаевичем в Старом Юрте, по названию Горячие Воды
(там и были серные ключи), а в набег ходили оттуда в Грозную. Набег
этот описан Львом Николаевичем.
Раз Л. Н. поехал верхом с старым казаком к знакомым в Хасав-Юрт, —
продолжает С. А. Толстая. — < . . .> По дороге, которая считалась опасной,
86


встретили они ехавшего с оказией графа Илью Андреевича Толстого40 в
коляске, окруженного казаками.
40 И. А . Толстой (1813-1879), двоюродный дядя Л. Н. Толстого, выведен в «Набе­
ге» в образе адъютанта генерала.
41 Толстая С. А . Дневники. М ., 1978. Т . 2. С. 102-103.
42Об этом см.: Е. Dieckmann. Erzahlformen irn Friihwerk L. N . Tolstojs. Berlin, 1969.
C. 79-80 .
43TMT. OP. «Набег», on. 2, л. 1.
Граф Илья Андреевич пригласил Л. Н. ехать с ним к Барятинскому.
Барятинский стал уговаривать Льва Николаевича поступить в военную
службу. Он хвалил Льва Николаевича за спокойствие и храбрость, кото­
рые он выказывал во время набега. Граф Илья Андреевич тоже присоеди­
нился к Барятинскому и уговаривал Л. Н. подать прошение. Л. Н . так и
сделал: подал прошение бригадному командиру и поступил в артилле­
рию юнкером. Два года он оставался юнкером без производства, хотя и
был в разных опасных делах. <...> Производство задержано было поте­
рей бумаг, документов Льва Николаевича, которые пришлось восстанов-
лять. А Барятинский, обещав многое, просто забыл про Толстого»41.
«Набег» стал первым художественным опытом молодого писателя, за­
печатлевшим живую, современную действительность. В процессе работы
над рассказом Толстой отказался от первоначально выбранной им формы
повествования: «Письмо с Кавказа», задуманное и начатое от лица собст­
венного «я», постепенно превращалось в «описание войны» от лица чело­
века невоенного, впервые попавшего в военную ситуацию и наблюдающе­
го и осмысливающего сам факт войны и все происходящее во время набе­
га. Решив «себя заменить волонтером» (т. 46, с. 136), Толстой, тем не менее,
наделил нового рассказчика автобиографическими чертами и передал ему
свой собственный взгляд на вещи: как и Толстой, волонтер на Кавказе не­
давно и еще не успел привыкнуть к войне, выработать к ней отношение как
к делу, как к службе, он пока человек «непривычный» (глава VIII), как себя
характеризует рассказчик. Это-то и нужно Толстому: свежесть восприятия
войны человеком «непривычным» позволяла обнажить сущность самого
бесчеловечного факта войны, тут наиболее полно создавался «эффект ост-
ранения», необходимый автору для раскрытия его замысла42.. Но и образ
волонтера в процессе дальнейшей работы писателя претерпел ряд измене­
ний, о чем свидетельствуют сохранившиеся черновые рукописи рассказа.
Первоначально волонтер намеревался «быть в деле»43, чтобы увидеть и
ощутить атмосферу войны, узнать, что движет людьми, убивающими друг
друга, понять, что такое храбрость. В окончательном тексте волонтеру оп­
ределена иная роль: он хочет «видеть дело» (глава I); теперь его позиция —
позиция наблюдателя, а не участника «дела». Полтора десятилетия спустя
та же роль наблюдателя будет отведена в «Войне и мире» Пьеру Безухову,
87


который «хотел видеть сражение»44 при Бородине. Так автобиографичес­
кий факт, трансформируясь и преломляясь в творческом сознании писате­
ля, становился фактом художественной биографии его героев. Менялся и
самый облик волонтера: личность рассказчика в процессе писания посте­
пенно «стиралась», нивелировалась; Толстой отказывался от персонифи­
цированных, личных качеств волонтера, в ранних рукописях проявлявших­
ся довольно отчетливо: были сняты рассуждения волонтера о войне, о
«чувстве самосохранения и долга», о храбрости и трусости, устранены
эмоциональные замечания и оценки. Так, первоначально волонтер «с доса­
дой» отвечал капитану: «Да я и не хочу никого удивлять <...> я уж не так
молод, чтобы воображать себя героем и чтобы это могло забавлять ме­
ня...»45. В третьей черновой редакции рассказчик признавался: «[Я люблю
природу ночью; она располагает меня к добрым мыслям: я думаю обо
всем, исключая о себе. «Как прекрасен Божий Mip! — думал я. — Как хо­
рошо жить на этом свете и как жалки люди, как мало умеют ценить [свое]
и наслаждаться своим счастьем».] Я люблю ночь. Никакое самолюбивое
волнение не может устоять против успокоительного, чарующего влияния
[безмолвной] прекрасной и спокойной природы.
44Цит. по изд.: Толстой Л. Н . Собр. соч.: В 22 т. М., 1978-1985. Т . 6. С. 213.
45ГМТ. OP. «Набег», on. 2, л. 2.
46Там же, оп. 3, л. 32.
47 Маковицкий. У Толстого. Кн. 4 . С. 112.
48 Там же. С. 227.
Как могли люди среди этой [прекрасной] природы не найти мира и
счастия? — думал я»46. То же «я» присутствовало и в «этюде о перепел­
ке». Столь назойливое «я» в черновых рукописях, «задушевные мысли»
рассказчика, в значительной мере сопряженные с автобиографическими
чертами, в окончательном тексте практически исчезли, их активная функ­
ция утратилась. Стремление «отдалить» от себя волонтера сказалось и в
намерении убрать из рассказа «все сатирическое» (т. 46, с. 151): «сатири­
ческий дух» в «описании войны», как ясно понимал Толстой, разрушал
правду волонтера и заставлял искать рядом с ним подлинного автора рас­
сказа. Так постепенно «автобиографическое» отходило на задний план,
уступая место художественному вымыслу и художественной правде.
Всю жизнь, даже в старости, помнил Толстой о первом своем набеге.
Д. П. Маковицкий записал короткие диалоги, где писатель вспоминал во­
енную молодость на Кавказе: 23 ноября 1909 г. — \<Л<ев> Н<иколаевич>
(о сегодняшней поездке): «Мне хотелось спать на лошади».
—
«Ты ни­
когда не засыпал на лошади?» — спросила Александра Львовна. Л . Н .\
«О, сколько раз в походах»47. А в разговоре с женой и сыном С. Л . Тол­
стым 18 апреля 1910 г. об издании рассказа «Набег» Толстой сказал: «Да
ведь это я в «Набеге» ходил, я не служил еще»48.
88


Немало автобиографического запечатлелось в рассказе «Рубка леса»,
начатом летом 1853 г. на Кавказе: Толстой не раз сам принимал участие
«в походах и делах против неприятеля»49, в том числе и в рубке леса, в
феврале 1852 и в январе—марте 1853 года (в этом походе он командовал
взводом). Много лет спустя знакомый Толстого А. Б . Гольденвейзер, гос­
тивший в 1900 г. в Ясной Поляне, записал в своем дневнике эпизод, свя­
занный с экспедицией 1852 г. и рассказанный самим Л. Н. Толстым:
«18-го <февраля> были именины Льва Николаевича.
49 Указ об отставке Л. Н. Толстого от военной службы // Летописи Гос. литератур­
ного музея. М., 1948. Кн. 12 . С . 185-189.
50Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М ., 1959. С. 61.
51/усев. Материалы... Кн. 1. С. 326.
52 Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями, с. 180.
Лев Николаевич рассказал:
—
В этот самый день на Кавказе я наводил пушку, а в это время не­
приятельская граната ударила в обод колеса этой пушки, вогнула колесо,
а мы все остались целы. Это было дело, которое у меня описано в расска­
зе «Рубка леса»50.
Об этом же «деле» спустя шесть лет Толстой писал своему знакомому
Г. А. Русанову (18 февраля 1906 г.): «Сегодня 53 года, как неприятельское
ядро ударило в колесо той пушки, которую я наводил. Если бы дуло пушки,
из которого вылетело ядро, на '/юоо линии было отклонено в ту или другую
сторону, я бы был убит, меня бы не было» (т. 76, с. 103). И в тот же день в
письме к другу и биографу П. И. Бирюкову: «Нынче вспомнил, как в этот
день 53 года тому назад был в сраженье и ядро попало в колесо пушки, ко­
торую я наводил» (там же, с. 101). Н . Н . Гусев считал, что в этих письмах
«Толстой ошибочно относит это событие к 1853 году», ибо сохранившееся
черновое письмо его к генералу князю А. И. Барятинскому, написанное в
июле 1853 г., «не оставляет сомнения в том, что данный случай произошел
в 1852 году»51. «Я поступил <на военную службу> 16 месяцев тому назад
с.. .>, — писал Толстой. — Я два года был в походах и оба раза весьма сча­
стливо. 1 год неприятель подбил ядром колесо орудия, которым я командо­
вал, на другой год, наоборот, неприятельское орудие подбито тем взводом,
которым я командовал» (т. 59, с. 237). Датировка этого случая 1852 годом
подтверждается и письмом Н. Н. Толстого младшему брату от 18 февраля
1855 г.: «Помнишь ли, где мы были с тобой в день твоих именин, те. сего­
дня, 3 года тому назад? Сегодня утром у тебя подбили орудие, и мы тащи­
лись по Чечне под градом пуль и пр., как говорят в книжках <.. ,>»52. На дан­
ное письмо также ссылается Н. Н . Гусев, полагая ошибочной дату 1853 г.,
хотя в той же книге ниже упоминает этот факт, определяя его 1853 годом.
Как видно, приведенные документы дают достаточно оснований считать,
что «дело», о котором говорил Л. Н. Толстой, происходило в 1852 году; его
89


участие в этом «деле» отмечалось и в «Указе об отставке Л. Н . Iодетого о г
военной службы»: «По прошению принят на службу фейерверкером 4 клас­
са 1852 февраля 13, — говорилось в «Указе», — <. . .> в батарейную No 4 ба­
тарею 20-й артиллерийской бригады <...> . В походах и делах против не­
приятеля находился. < ...> 18 февраля — в жарком и блистательном деле
против неприятеля в Майортупском лесу; при переправе через р. Гащень,
при атаке неприятельской позиции на р. Мичике и поражении неприятеля,
при переправе через р. Мичик. после чего прибыл в Куринское укрепление,
20 — возвратился в крепость Грозную <...>»5j. И если, как вспоминал сам
Толстой, он действительно описал в «Рубке леса» это «дело», то можно с
уверенностью заключить, что события в рассказе происходили в Майортуп­
ском лесу. Несомненно и то, что участие Толстого в походе 1853 года не
могло не отразиться в тексте будущей «Рубки леса» и какие-то сцены, ситу­
ации, факты, детали могли появиться в рассказе как результат наблюдений
во время этого похода.
В «Рубке леса» упоминается 4-я батарейная батарея — это батарея,
где служил Толстой; и «солдатики», и офицеры в рассказе — тоже оттуда,
из его батареи. В образе юнкера, от имени которого ведется рассказ,
нетрудно увидеть характерные черты и мысли самого Толстого: это и от­
ношение юнкера к Кавказу, к солдатам, к службе «в штабе», поведение
его во время обстрела. Но некоторые свои черты и взгляды автор передал
ротному командиру Волхову, бывшему «в нынешний отряд в первый раз в
деле» (глава VI): страх и тревогу перед выступлением дивизиона на руб­
ку леса, мечты и представления о Кавказе и реальное впечатление от зна­
комства его с Кавказом, его тщеславные надежды на военную карьеру и
награды. «Нынче Оголин сказал мне, что я получу крест, — записал Тол­
стой в дневнике 20 февраля 1853 г., во время похода, который позднее ча­
стично запечатлел в «Рубке леса».
—
Дай Бог — и только для Тулы»
(т. 46, с. 157). Эти настроения Толстого отголоском звучат в разговоре
юнкера с Болховым в VI и X главах, где Болхов говорил: «И потом, как я
покажусь на глаза в России своему старосте, купцу Котельникову, которо­
му я хлеб продаю, тетушке московской и всем этим господам после двух
лет на Кавказе без всякой награды? Правда, что я этих господ знать не хо­
чу <...>» (глава X). Н . Н. Гусев считал, что «иронический тон всего этого
разговора <...> заставляет думать, что Толстой написал его в назидание
себе самому как одно из средств борьбы с тщеславием, от которого в то
время он был далеко не свободен»'’4. Дневниковые записи тому доказа­
тельство: «Тщеславие — моральный беспорядок» (т. 46, с. 208), — опре­
делил Толстой 2 декабря 1853 года. «Не тщеславься», — записал он для**
53 Летописи Гос. лит. музея. Кн. 12. С . 185-189.
54 Гусев. Материалы... Кн. I. С. 556.
90


себя в «Правилах и предположениях» в те же дни и уточнил в «Правилах
исправления»: «Бойся лжи и тщеславия, которое производит ее» (т. 46,
с. 291). Мысли о тщеславии периодически будут появляться в дневнике и
позднее, в 1854 и в 1855 годах, и найдут свое отражение в рассказе «Сева-
стополь в мае», написанном сразу вслед за «Рубкой леса».
И еще необходимо отметить один маленький автобиографический
штрих в рассказе. Солдат-балагур Чикин похваляется, как он «в отпуску
тон задавал себе», «предводительствовал», говорил мужикам о неких
«мумрах», «двойнешках маленьких», которые «рука с рукой родятся»:
« 1 ы им руки разорви, так кровь пойдет, все равно что китаец: шапку с не­
го сними, она кровь пойдет». Здесь Толстой «подарил» Чикину версию,
связанную с собственными детскими воспоминаниями. 6 декабря 1908 г.
Д. П. Маковицкий в своем дневнике записал: «Еще был разговор о вос­
точных народах. Л. Н . говорил о том, что теперь с ними гораздо лучше оз­
накомились и что этому содействовала отчасти Японская война, а раньше
о Востоке знали очень мало. Л.Н. вспомнил, как брат Николенька расска­
зывал, что китаец в такой шапочке, которую если снять с головы — кровь
пойдет»55.
55Маковицкий. У Толстого. Кн. 3. С . 271.
Особое место, с точки зрения автобиографической, в раннем творче­
стве Толстого занимают севастопольские рассказы, и в частности «Севас­
тополь в декабре месяце», представляющий собой фактически докумен­
тальный очерк, близкий по форме к тематическому репортажу. Здесь нет
необходимости отыскивать материал, связанный лично с автором: все в
этом рассказе увидено и пережито самим Толстым. Начиная с «утренней
зари», которая «только что начинает окрашивать небосклон над Сапун-
горою», и кончая солнцем, что «перед самым закатом вышло из-за серых
туч, покрывающих небо, и вдруг багряным светом осветило лиловые ту­
чи, зеленоватое море, покрытое кораблями и лодками, колыхаемое ров­
ной широкой зыбью, и белые строения города и народ, движущийся по
улицам», ■— весь этот короткий декабрьский день, запечатленный в пер­
вом севастопольском рассказе, наполнен действительными, реальными
фактами и сценами, свидетелем и участником которых был сам Л. Н . Тол­
стой. Естественно, не все, описанное в рассказе, произошло в один из де­
кабрьских дней: впечатления, ситуации, наблюдения, копившиеся на про­
тяжении нескольких месяцев, с ноября 1854 г. по апрель 1855 г, собрал
автор на страницах «Севастополя в декабре месяце». Не все эти реальные
эпизоды нашли отражение в дневнике или письмах Толстого, не всегда те
или иные реальные ситуации можно определить хронологически, но то,
что все, представленное в рассказе, было не выдумано, не вызвано к жиз­
91


ни писательским воображением, не написано с чужих слов, увидено не
чужими глазами и прочувствовано не чужим сердцем, а являлось «досто­
верностью, фактом», вошедшим в сознание Толстого и отозвавшимся в
душе его, не вызывает никаких сомнений. Не раз приходилось ему испы­
тывать в Севастополе зимой, как «утренний резкий мороз хватает за лицо
и трещит под ногами», слышать, как «далекий неумолкаемый гул моря,
изредка прерываемый раскатистыми выстрелами в Севастополе, один на­
рушает тишину утра», а «на кораблях глухо бьет восьмая склянка». На­
верняка приходилось наблюдать, как «на Северной денная деятельность
понемногу начинает заменять спокойствие ночи», и те маленькие буднич­
ные сценки и черты военной жизни на Северной стороне, описанием ко­
торых открывается «Севастополь в декабре». Конечно, не раз бывал Тол­
стой на северной пристани, как и рассказчик, садился в ялик и переправ­
лялся на другую сторону бухты к Графской пристани, что на Городской
стороне Севастополя. То, что видит на набережной рассказчик, — карти­
на, неоднократно виденная Толстым, и впечатление, «непременно самое
неприятное», о котором тоже упоминает рассказчик, — это впечатление
самого автора, видящего и понимающего гораздо больше и глубже перво­
го впечатления: взгляд рассказчика (а значит, и самого Толстого) выхва­
тывает из этого «странного смешения лагерной и городской жизни», из
этой суеты и «отвратительного беспорядка» и «фурштадтского солдати­
ка, который ведет поить какую-то гнедую тройку», и «офицера, который в
безукоризненно белых перчатках проходит мимо», и лицо «матроса, кото­
рый курит, сидя на баррикаде», и лица «рабочих солдат, с носилками до­
жидающихся на крыльце бывшего Собрания», и даже лицо «девицы, ко­
торая, боясь замочить свое розовое платье, по камешкам перепрыгивает
через улицу».
О самом себе и о своем собственном недавнем восприятии военного
Севастополя говорит Толстой, словно предупреждая неверный взгляд чи­
тателя на «будничных людей, спокойно занятых будничным делом»: «мо­
жет быть, вы упрекнете себя в излишней восторженности, — обращается
рассказчик к читателю, — усомнитесь немного в справедливости поня­
тия о геройстве защитников Севастополя, которое составилось в вас по
рассказам, описаниям и вида и звуков с Северной стороны. Но, прежде
чем сомневаться, сходите на бастионы, посмотрите защитников Севасто­
поля на самом месте защиты...»
—
это уже говорит автор, побывавший
на бастионах и видевший там «защитников Севастополя». Он же, Тол­
стой, приглашает читателя и в бывшее севастопольское Собрание, где во
время обороны города был организован главный перевязочный пункт.
Сцены, описанные далее, видимо, отчетливо запечатлелись в памяти мо­
лодого подпоручика, еще в ноябре 1854 года впервые попавшего в этот
«дом страданий» через несколько дней после приезда в Севастополь. Это
92


посещение не отражено в дневнике писателяно в самом тексте расска­
за факт этот фиксируется с хронологической точностью: на вопросы о
том, куда и давно ли ранен, «старый исхудалый солдат» с ампутирован­
ной ногой рассказывает, как было дело и что «вот шестая неделя пошла»
с момента ранения, а ранен он в «первую бандировку», т.е . в четверг 5 ок­
тября 1854 года. Отсюда легко вычислить примерную дату состоявшего­
ся в действительности разговора Толстого с раненым солдатом: это нача­
ло «шестой недели», считая от 5 октября (начало — потому что «шестая
неделя пошла», началась), т.е . в один из дней с 10 по 12 ноября Толстой
побывал в здании бывшего Собрания; об этом посещении и разговоре с
ранеными косвенно упоминалось в письме брату С. И. Толстому от 20 но­
ября 1854 г., где Л. Н . Толстой писал о рассказе «раненого солдата, почти
умирающего», про дело 24 сентября. 7 ноября Толстой прибыл в Севасто­
поль, и конечно, одним из первых и самых запоминающихся впечатлений
стало для него увиденное и услышанное на перевязочном пункте. Это
впечатление было настолько тяжело и так глубоко врезалось в память,
что именно с этих сцен, с этих разговоров и картин начинает Толстой
свой первый севастопольский рассказ, стремясь показать «войну не в
правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем,
с развевающимися знаменами и гарцующими генералами», а «войну в
настоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в смерти...» И едва ли
заметил сам автор хронологическое несоответствие разговора с раненым
солдатом (в дальнейшем тексте — матросом), разговора ноябрьского, об­
щему времени и названию рассказа «Севастополь в декабре месяце»5657.
Десятилетия спустя Толстой сам объяснит в дневнике эту свою характер­
ную черту: «Память уничтожает время: сводит во единое то, что происхо­
дит как будто врозь» (т. 54, с. 50 -—
запись 28 октября 1900 г.) .
56 Не отражен этот факт и Н. Н. Гусевым в «Летописи жизни и творчества Льва
Николаевича Толстого».
57 «Ноябрьский пласт» в тексте «Севастополя в декабре месяце» подробно анали­
зирует А. Ткачев в своей работе «Подпоручик севастопольский. Мистерия вой­
ны» И Воин. 1995. No 10. С. 43.
Дальнейший путь рассказчика «на бастионы», его размышления и со­
стояние духа, все, что увидит он и услышит, — все это переживает сам
Толстой, видит, слышит и чувствует. Как старожил, хорошо знающий
свой город, давая подробные пояснения, автор прокладывает маршрут к
бастионам мимо церкви и баррикады, через «самую оживленную внут­
реннею жизнью часть города», мимо трактира, что «направо»... По этому
маршруту не раз проходил сам Толстой, минуя Язоновский редут и на­
правляясь на дежурство на 4-й бастион в апреле—мае 1855 года. Весь
путь от Язоновского редута до бастиона даже вымерен шагами («Пройдя
шагов двести...», «Пройдя еще шагов триста...»). Сам четвертый басти-
93


он описан явно человеком не посторонним, бывалым, отличающим визг
пушечного ядра от посвистывания бомбы, пущенной из мортиры. На чет­
вертом бастионе морской офицер решает «пострелять немного» — и да­
лее автор описывает случай, произошедший с ним самим на том же чет­
вертом бастионе в апреле 1855 г.; об этой ситуации рассказал сослуживец
Толстого К. Н. Боборыкин38.
38См. об этом в кн.: Кашкин Н. Н . Родословные разведки. Т. II. С. 557 -558.
В завершающем фрагменте «Севастополя в декабре месяце» также
слышны отголоски фактов и ситуаций, пережитых самим Толстым. Не­
возможность взять Севастополь герой рассказа, этот неведомый «вы»,
повсюду на протяжении целого дня сопровождавший автора-рассказчика,
видит «не в этом множестве траверсов, брустверов, хитросплетенных
траншей, мин и орудий, одних на других», но «в глазах, речах, приемах, в
том, что называется духом защитников Севастополя». Похожее настрое­
ние Толстого читалось в письме брату С. Н. Толстому от 20 ноября
1854 г., где он описывал укрепления Севастополя. Но более всего письму
и настроению автора придавало уверенности то, что «дух в войсках свы­
ше всякого описания. В времена Древней Греции не было столько герой­
ства» (т. 59, с. 281). Так от первых до последних строк в тексте рассказа
«Севастополь в декабре месяце» отразились севастопольская жизнь са­
мого Толстого, его настроение, мысли, наблюдения и оценки такого бес­
человечного события, как война.
Ряд автобиографических моментов из времени пребывания Толстого в
Севастополе можно увидеть во втором севастопольском рассказе. Осно­
вой сюжета «Севастополя в мае» стали события в ночь с 10 на 11 мая в
Севастополе и перемирие 12 мая 1855 года, свидетелем чего был Толстой:
отсюда и первоначальное название сочинения — «10 мая». В самом за­
мысле рассказа о Севастополе, когда Толстой хотел описать «Севасто­
поль в различных фазах и идиллию офицерского быта», уже присутство­
вали некоторые автобиографические намерения. «Идиллия офицерского
быта», задуманная и, возможно, тогда же, в марте, начатая писателем,
есть не что иное, как личное восприятие и отражение его собственной
жизни в Севастополе, о чем он писал Т. А. Ергольской и брату С. Н. Тол­
стому в 1854-55 гг., рассказывая о «нарядной квартире, с фортепьяно», о
бульваре, гулянье, музыке, хороших знакомых, о «всех удобствах жизни»
и «прекрасном кружке порядочных людей». «Идиллия офицерского бы­
та», нарисованная в письмах, нашла художественное воплощение в 5-й и
12-й главах рассказа (сцены в квартире Калугина).
Просматриваются автобиографические черты в сценах на бульваре в
3-й и 15-й главах и рассуждениях автора об аристократах и тщеславии:
94


дневниковые записи 1 одетого на Кавказе и в Крыму изобиловали размыш­
лениями о «дурных страстях», которые необходимо «уничтожить в себе»,
одна из этих «страстей» — тщеславие. «1 щеславие есть страсть непонят­
ная,
запись в дневнике 20 марта 1852 г., — одно из тех зол, которыми,
как повальными болезнями — голодом, саранчой, войной, — Провидение
казнит людей. Источников этой страсти нельзя открыть; но причины, раз­
вивающие ее, суть: бездействие, роскошь, отсутствие забот и лишений.
Это какая-то моральная болезнь вроде проказы, — она не разрушает
одной части, но уродует все, — она понемногу и незаметно закрадывает­
ся и потом развивается во всем организме; нет ни одного проявления, ко­
торое бы она не заразила, — она как венерическая: ежели изгоняется из
одной части, с большей силой проявляется в другой. Тщеславный чело­
век не знает ни истинной радости, ни горя, ни любви, ни страху, ни отча­
яния, ни ненависти - —
все неестественно, насильственно. Тщеславие, —
продолжал Толстой, — есть какая-то недозрелая любовь к славе, какое-то
самолюбие, перенесенное в мнение других, — он любит себя не таким,
каким он есть, а каким он показывается другим. Эта страсть чрезвычайно
развита в наш век, над ней смеются; но ее не осуждают, потому что она не
вредна для других. Но зато для человека, одержимого ей, она хуже всех
других страстей -—
она отравляет все существование. Исключительная
черта этой страсти, общая проказе, есть чрезвычайная прилипчивость.
[Мне кажется, однако, что, рассуждая об этом, я открыл источник этой
страсти — это любовь к славе.]
Я много пострадал от этой страсти — она испортила мне лучшие года
моей жизни и навек унесла от меня всю свежесть, смелость, веселость и
предприимчивость молодости.
Не знаю как, но я подавил ее и даже впал в противугюложную край­
ность: я остерегаюсь всякого проявления, обдумываю вперед, боясь
впасть в прежний недостаток. Не знаю, случай или Провидение сделали
так, что страсть эта редко удовлетворялась, так что я испытывал только
одни страдания, которые она доставляет; или влияние брата, который поч­
ти не понимает, что такое тщеславие, или отдаление от тщеславного круга
и образ жизни, который заставил меня смотреть с серьезной точки на свое
положение, только я уничтожил совершенно эту страсть во время моей бо­
лезни в Тифлисе» (т. 46, с. 94-95). Но далее Толстой все же признавался,
что «страсть эта» не совсем «уничтожена» в его душе, что он «еще имеет
наклонность к ней» (т. 46, с. 95-96). Об этой страсти, тщеславии, упоми­
налось в дневнике 29 марта того же года, 3 и 4 июня, 29 июня. Мысли о
тщеславии снова появились на страницах дневника в конце ноября — на­
чале декабря 1853 года. Отдельные проявления тщеславия отмечал в себе
Толстой в дневниковых записях 1854 г., а 4 июля называл тщеславие од­
ним из главных своих недостатков. В севастопольском дневнике на протя­
95


жении нескольких месяцев о тщеславии — лишь единственное упомина­
ние 27 марта: «Подавлю тщеславие — желание чинов, крестов — это са­
мое глупое тщеславие, особенно для человека, уже открывшего свою ка­
рьеру» (т. 47, с. 40). И вдруг — резкая саморазоблачительная запись
23 июня 1855 г.: «Тщеславился ужасно перед Столыпиным». В этот же
день Толстой усердно писал свой новый севастопольский рассказ, буду­
щий «Севастополь в мае»: «Окончил начерно и вечером лист набело пере­
писал», — отмечено в дневнике (т. 47, с. 47). 4 -5 июля, в последние дни
работы над рассказом, снова появляются в дневнике мысли о тщеславии.
Нет никаких сомнений, что личные переживания и размышления Толсто­
го по поводу этой пагубной «страсти» нашли прямое отражение в тексте
«Севастополя в мае».
Рассуждения об «аристократах» и «не аристократах» во втором севас­
топольском рассказе — тоже из севастопольской жизни Толстого. Более
полувека спустя, найдя однажды свое письмо из Севастополя к Т. А. Ер-
гольской, он вспоминал о том времени: «Я помню, что по-русски писать
было что-то низкое. Аристократический круг выделялся: «Мы — что-то
особенное». И даже вопроса не было, почему я сижу здесь, а они там»59.
Мысли об «аристократии», высказанные в рассказе, перекликаются и с
письмом Толстого брату С. Н . Толстому, написанным еще 24 июня 1852 г.
из Пятигорска; в этом письме выражено как нельзя более ясно отношение
Толстого к самому понятию «аристократия»-, иронизируя над молодым
офицером Н. И. Буемским, мечтавшим познакомиться «с аристократи­
ей», Толстой замечал: «(здесь во всякой говенной крепостченке есть ари­
стократия), а аристократия, как назло, устраивает кавалькады, пикники, и
его никуда не пускают. Почти всех офицеров, которые приезжают сюда,
постигает та же участь, и они притворяются, будто только приехали ле­
читься, хромают с костылями, носят повязки, перевязки, пьянствуют и
рассказывают страшные истории про черкесов. Между тем в штабу они
опять будут рассказывать, что были знакомы с семейными домами и весе­
лились на славу <...>» (т. 59, с. 183-184).
^Маковицкий. У Толстого. Кн. 3. С . 380. (Запись 4 апреля 1909 г.).
Автобиографический «след» легко обнаруживается и в описании ноч­
ной вылазки, участником которой стал юнкер барон Пест. В одной из та­
ких вылазок в ночь с 10 на 11 марта участвовал сам Толстой — ночную вы­
лазку он представит в 11-й главе «Севастополя в мае», но еще в начале фе­
враля в письме к Н. Н . Толстому упоминал эти вылазки, «в которых
колются штыками и кусаются» (т. 59, с. 300). Не исключено, что не только
современный севастопольский опыт, но и воспоминания о первом своем
участии в «деле» (еще на Кавказе), где, как определил сам Толстой, он
«действовал нехорошо: бессознательно», стали отчасти материалом для
96


изображения юнкера Песта в первой его вылазке. «Решительно не отдавая
себе отчета, где и зачем он был, юнкер стал на место и с невольно сдержан­
ным дыханием и холодной дрожью, пробегавшей по спине, бессознатель­
но смотрел вперед в темную даль, ожидая чего-то страшного». Эпизод вы­
лазки, переданный через восприятие юнкера Песта, — это в какой-то мере
ирония автора по отношению к самому себе, к тому наивному волонтеру,
каким он был четыре года назад, когда впервые участвовал в набеге.
Некоторые другие факты из своей жизни и собственные мысли пере­
дал Толстой персонажам рассказа. 11 апреля 1855 г. на 4-м бастионе он
записал в дневнике: «Очень, очень мало написал в эти дни «Юности» и
«Севастополя»; насморк и лихорадочное состояние были тому причиной.
Кроме того меня злит —-
особенно теперь, когда я болен, — то, что нико­
му в голову не придет, что из меня может выйти что-нибудь, кроме chair а
canon60, и самой бесполезной <...>» (т. 47, с. 41). Та же мысль о «пушеч­
ном мясе», правда, в ином контексте, возникает в сознании офицера Ка­
лугина, когда он во время «дела» задерживается в блиндаже, рассуждая:
«<...> но уж я и так нынче много подвергал себя. Надеюсь, что я нужен
не для одной chair a canon» (глава 10). Из круга чтения молодого Толсто­
го перешли в круг чтения Калугина небольшая книжечка историй о Напо­
леоне, рассказанных французским писателем Марко де Сент-Илером
(«Anecdotes du temps de Napoleon 1-er recueillies par Marco de Saint-
Hilaire». Paris, 1854), и роман О. Бальзака «Блеск и нищета куртиза­
нок»61. Мечты и грезы штабс-капитана Михайлова о том, как он стано­
вится генералом, сродни, безусловно, автобиографическим, отроческим
мечтам Николеньки Иртеньева в повести «Отрочество» (глава XV) и вос­
поминаниям волонтера в преднаборной рукописи «Набега» о давно про­
шедшем времени, когда он, «один, расхаживая по комнате и размахивая
руками, воображал себя героем, сразу убивающим бесчисленное множе­
ство людей и получающим за это чин генерала и бессмертную славу»62.
Михайлову грезится «генерал» —-
«бессмертная слава» чуть позднее бу­
дет грезиться семнадцатилетнему Володе Козельцову, герою «Севастопо­
ля в августе 1855 года», где также отчетливо просматриваются черты
личности самого Толстого, ситуации и эпизоды из его жизни.
60 пушечное мясо (франц.).
61 Факты чтения Толстым этих книг не зафиксированы ни в документальных источ­
никах, ни в «Летописи» Н. Н. Гусева, однако сам текст рассказа удостоверяет это.
62ГМТ. ОР. «Набег», оп. 3, лл. 2 -2об.
Материалом для третьего севастопольского рассказа стали события,
связанные со штурмом Севастополя 27 августа 1855 года. Толстой ока­
зался непосредственным очевидцем и участником происходящего во вре­
мя штурма и отступления русской армии. 4 сентября 1855 г. он писал
97


Т. А.Ергольской: «27-го в Севастополе произошло большое и главное де­
ло. Я имел счастье или несчастье прибыть в город как раз в день штурма;
так что я присутствовал при этом и даже принял некоторое участие, как
волонтер. Не пугайтесь: я почти не подвергался никакой опасности. 28-е,
день моего рождения, второй раз в моей жизни было для меня памятным
и печальным днем: в первый раз, 18 лет6-' тому назад, это была смерть те­
тушки Александры Ильиничны; теперь — потеря Севастополя. Я плакал,
когда увидел город в огне и французские знамена на наших бастионах; и
вообще во многих отношениях это был день очень печальный»6'.
63 Смещение в памяти: А. И . Остен-Сакен умерла 30 августа 1841 г.
м Перевод с франц, (в Юб. изд. перевод не совсем точный. Франц, текст - - т 59
с. 334).
65 Маковицкий. У Толстого. Кн. 1 . С. 163.
66Там же. Кн. 3. С. 312.
Во время штурма Толстой по поручению полковника II. Н. Глебова
командовал пятью батарейными орудиями и на себе и своих «солдати­
ках» мог почувствовать одушевление и отчаяние, охватившие защитни­
ков Севастополя, собственными глазами видел он ту «несокрушимость»
духа, с которой русское войско покидало пылающий город. Как личную
трагедию пережил Толстой падение Севастополя; долго еще память хра­
нила события, лица, мысли, ощущения, все передуманное и перечувство­
ванное в последние трагические часы обороны города.
Все, лично пережитое Толстым, входило в художественный мир его
рассказа: своими взглядами, чувствами, переживаниями наделял он близ­
ких ему персонажей. 3 июля 1855 г. в письме к С. Н . Толстому Л. Н. Тол­
стой писал, что он «просился в Крым», «чтобы видеть эту войну», а
«больше всего из патриотизма» (т. 59, с. 321). Именно эти чувства пере­
живают в «Севастополе в августе» молодые офицеры (среди них и Воло­
дя), едущие в Севастополь из Дворянского полка. Уже в глубокой старо­
сти 5 февраля 1905 г. Толстой в разговоре о сдаче Порт-Артура говорил:
«Я сам был военным. В наше время этого не было бы. Умереть всем, но
не сдать»63
*65. 28 января 1909 г., вспоминая себя в Севастополе, он заметил,
что «хотя имел самобытные мысли, но на войну смотрел, как на должное,
гордился своим положением сражающегося»66. Подобной гордостью
преисполнены и оба брата Козельцовы, сражающиеся и погибающие на
бастионах Севастополя. Но наряду с чувством гордости каждый из брать­
ев испытывал и другое чувство, скрытое глубоко внутри. На вопрос Во­
лоди, был ли брат «в схватке», Козельцов-старший отвечал: «Война сов­
сем не так делается, как ты думаешь, Володя!» (глава 9). Сам же Володя,
попав наконец в Севастополь, переживал отчаяние и ужас при виде всего,
что совершалось вокруг. Это состояние было знакомо и Толстому. 6 нояб­
ря 1909 г. Маковицкий записал в своей тетради, что «Л. Н . <...> читал
98


свои «Севастопольские рассказы» и говорил о них. «На замечание чье-то,
что он в то время не чувствовал ужас войны, Л. Н. сказал: «Как же не чув­
ствовал? Гут умирают. Пошел в солдаты и должен был оправдывать свое
положение»67.
67Там же. Кн. 4. С. 98.
6& Танеев С. И. Дневники. М., 1981. Кн. ЕС. 107 (запись 24 июня 1894 г.).
Вспоминая о своих севастопольских впечатлениях, Толстой рассказы­
вал, что «он не мог смотреть на раненых»68. Это состояние переживал и
Володя, с «страдальческим выражением» смотревший на раненых на пе­
ревязочном пункте. «Оградное чувство», которое испытал Володя при
мысли о Боге и во время молитвы, — тоже чувство, пережитое самим
Толстым, впервые столкнувшимся с войной на Кавказе; об этом писал он
в дневнике 12 июня 1851 г.: «Я прочел молитвы, которые обыкновенно
творю: Отче, Богородицу, Троицу, Милосердия Двери, воззвание к Анге­
лу хранителю и потом остался еще на молитве». Далее Толстой объяснял
состояние души, которое пережил он в «эту блаженную минуту». И «чув­
ство страха совершенно исчезло» (т. 46, с. 62).
В третьем севастопольском рассказе именно Володя Козельцов стал
персонажем, вобравшим в себя многое из личного опыта самого Толсто­
го, и в этом смысле образ Козельцова-младшего можно считать автобио­
графическим. Так, в седьмой главе братья разговаривают на крыльце и
Володя рассказывает о своем «несчастии»: «Одно только досадно... Мо­
жешь вообразить, какое несчастие: у нас ведь дорогой целый узел украли,
а у меня в нем кивер был, так что я теперь в ужасном положении и не
знаю, как я буду являться». Это беспокойство Володи сродни размышле­
ниям самого Толстого, только что прибывшего на Кавказ: мечты и воспо­
минания о любимой девушке, Зинаиде Молоствовой, перемежаются и ас­
социируются с сиюминутными заботами: «Не написать ли ей письмо? Не
знаю ее отчества и от этого, может быть, лишусь счастия. Смешно. Забы­
ли взять рубашку со складками, от этого я не служу в военной службе.
Ежели бы забыли взять фуражку, я бы не думал являться к Воронцову и
служить в Тифлисе. В папахе нельзя же!» (т. 46, с. 80) — записал Толстой
в дневнике 8 июня 1851 года. В 22-й главе, отправляясь на батарею и под­
ходя к дожидающимся его солдатам, Володя думал, сказать ли им «ма­
ленькую речь или просто сказать: «Здорово, ребята!» или ничего не ска­
зать». То же смущение, видимо, испытал Толстой, когда 17 января 1854 г.
записал в дневнике об «отступлениях» от своих правил: «Нерешительно
подошел к солдатам» (т. 46, с. 230).
Из своей кавказской жизни взял писатель и сцену обеда у батарейного
командира (глава 21). М . А . Янжул, служивший, на Кавказе в 20-й артил­
лерийской бригаде позднее Толстого, рассказывал о жизни и людях этой*6
99


бригады: «К странностям Никиты Петровича <батарейного командира
Н.П. Алексеева> нужно отнести и то еще, что он не мог спокойно видеть,
когда офицеры пили водку, в особенности же, когда это делала молодежь.
Между тем, по обычаю того доброго старого времени, все офицеры еже­
дневно обедали у батарейного командира. И тут Лев Николаевич нередко
школьничал, делая вид, что он собирается пить водку. Тогда Никита Пет­
рович серьезнейшим образом начинал убеждать его не делать этого и, по
своему обыкновению, предлагал вместо водки конфекты»69. Так что сло­
ва: «Прапорщики не пьют», — обращенные к Володе, возможно, когда-то
были обращены к самому Толстому.
69 Русская старина. 1900. No 2. С . 335.
Володя стал свидетелем сцены, поразившей Толстого и среди других
«фактов» отмеченной в дневнике 29 июня 1855 г.: «<.. .> мертвых раскачи­
вали за ноги и за руки и бросали за бруствер» (т. 47, с. 49). Это наблюде­
ние Толстого появилось в рассказе в 22-й главе: Володя Козельцов «в су­
мерках на Корниловской батарее, отыскивая начальника бастиона», «натк­
нулся» на это «зрелище» и «с минуту остолбенел, увидав, как труп
ударился на вершину бруствера и потом медленно скатился оттуда в кана­
ву». Как и сам Толстой, попав в Севастополь, Володя прежде всего оказы­
вается не на бастионе или на каком-то другом боевом объекте, а на перевя­
зочном пункте, где видит войну так, как она представлялась и самому ав­
тору, «в настоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в смерти...»
«Оставшись наедине со своими мыслями», Володя «невольно» пере­
бирает в воображении «впечатления дня», среди которых «ему грезились
раненые и кровь, то бомбы и осколки, которые влетают в комнату, то хо­
рошенькая сестра милосердия, делающая ему, умирающему, перевязку и
плачущая над ним» (глава 15), — и здесь отголосок душевного состояния
самого Толстого: 11 апреля 1855 г. на 4-м бастионе, размышляя о том, что
из него может выйти «что-нибудь, кроме chair a canon», Толстой признал­
ся: «Хочу еще влюбиться в сестру милосердия, которую видел на перевя­
зочном пункте» (т. 47, с. 41).
В разговоре офицеров о доходах батарейного командира и о том, что
любой на его месте будет «брать доход» и «остатки в карман класть», мыс­
ли и слова Володи, считающего, что это «неблагородно» и что ежели это не
его деньги, то он «и не может их брать», — тоже отражение ситуации, про­
исшедшей с самим Толстым во время его пребывания в Севастополе. По
воспоминаниям Ю. И . Одаховского, «во время командования горною бата­
реей» у Толстого «произошло первое серьезное столкновение с начальст­
вом. Дело в том, что, по обычаю того времени, батарея была доходной ста­
тьею и командиры батарей все остатки от фуража клали себе в карман.
Толстой же, сделавшись командиром батареи, взял да и записал на приход
100


весь остаток фуража по батарее. Прочие батарейные командиры, которых
это било по карману и подводило в глазах начальства, подняли бунт: ранее
никаких остатков никогда не бывало и их не должно было оставаться...
Принялись за Толстого. Генерал Крыжановский вызвал его и сделал ему
замечание. «Что же это Вы, граф, выдумали? — сказал он Толстому.
—
Правительство устроило так для Вашей же пользы. Вы ведь живете на жа­
лованье. В случае недостачи по батарее чем же Вы пополните? Вот для че­
го у каждого командира должны быть остатки... Вы всех подвели!» — «Не
нахожу нужным оставлять эти остатки у себя! — резко ответил Толстой. —
Это — не мои деньги, а казенные!»70 Воспоминания Одаховского (в запи­
си А. В . Жиркевича, 1898 г.) читал Л. Н. Толстой, по ходу делая пометы на
полях. На странице около этого эпизода он отметил: «Справедливо»71. Об
этой характерной черте Толстого вспоминал и Н. А. Крылов, уже после
Толстого служивший в 3-й легкой батарее 14-й артиллерийской бригады:
«<...> он себя заявил выдающимся писателем и обличителем наживы из
казны. Офицеры говорили, что батарейные командиры, которые вообще
наживались от казенных лошадей, заметно стыдились его, как будто им
жгли ладони остатки от овса и сена. Рассказывали, что он до такой степени
был брезглив к казенным деньгам, что проповедовал офицерам возвра­
щать в казну даже те остатки фуражных денег, когда офицерская лошадь не
съест положенного ей по штату»72. Сам Толстой по поводу остатков казен­
ных денег записал в дневнике 8 июля 1855 г: «Насчет остатков от командо­
вания: частию я решительно беру их себе и ни с кем не говорю об этом.
Ежели же спросят — скажу, что взял, и знаю, что честно» (т. 47, с. 50). Но
уже через четыре дня, 12 июля, запись иного рода: «И решил, что денег ка­
зенных у меня ничего не останется. Даже удивляюсь, как могла мне прихо­
дить мысль взять даже совершенно лишние. Я очень рад, что выдумал
ящики, которые будут стоить целковых 100 с лишком» (т. 47, с. 52).
70 Л. Н . Толстой в воспоминаниях современников. Т . 1 . С. 63 .
71ГМТ. ОР. Фонд Л. Н. Толстого. Воспоминания Ю. И . Одаховского, л. 7. При
публикации Жиркевичем (Исторический вестник. 1908. No 1) этот фрагмент и
слова Толстого приведены не точно.
72 Крылов Н. Очерки из далекого прошлого // Вестник Европы. 1900. No 5 . С . 145 .
73ГМТ. ОР. «Севастополь в августе 1855 года», оп. б/н, л. 1 об.
30 июня 1855 г. Толстой записал в дневнике: «<.. .> заехал к штабным,
которые более и более мне становятся противны <...>» (т. 47, с. 48). Это
неприятие «штабных» тоже отразилось в рассказе: столь же не любил
«штабных» Михаил Козельцов. Первоначально Толстой, видимо, наме­
чал дать сцену, сюжетно более развернутую, нежели в окончательном
тексте: в плане рассказа под четвертым номером написано — «[Корпус­
ные, армейские и] Штабный»73. Однако в наборной рукописи о «штаб­
ных» появилось лишь несколько строк в конце четвертой главы.
101


Рассматривая ранние произведения Толстого с точки зрения отраже­
ния в них реальных автобиографических фактов, можно не только обна­
ружить органическую связь художественных текстов с текстами дневни­
ков и писем молодого Толстого, духовное родство его персонажей с самим
автором, но и выявить некоторые неизвестные факты из жизни самого пи­
сателя. События и факты из собственной жизни Толстого, художественно
преображенные в процессе творчества, становились реальной, жизненной
основой художественного текста и, обновляясь, обрастая художествен­
ным вымыслом, придавали произведению убедительность и правдивость,
которыми особенно дорожил автор. Все автобиографическое легче скла­
дывалось в сюжет и поддавалось художественной трансформации, уве­
реннее вписывалось в художественный контекст и служило своего рода
камертоном, не позволяющим разрушить или исказить достоверность, ре­
альность происходящего в тексте произведения. Тем не менее «глубоко
личный, автобиографический подтекст служил лишь материалом для ху­
дожественного замысла и воплощался в психологических коллизиях и об­
разах обобщенно-реалистического повествования. Художественное слово
было «отпечатком жизни» и в то же время философским ее постиже-
74
нием» .
«Я ЧАСТО ПИШУ С НАТУРЫ»
Окружающая жизнь с ее событиями, людьми, судьбами, взаимоотно­
шениями решительно входила в художественный мир Толстого, занимая
в нем все более значительное место. Круг общения молодого писателя
расширялся стремительно. Новые знакомства, лица, характеры, с которы­
ми сталкивала Толстого военная жизнь на Кавказе и в Севастополе, ста­
новились не только фактами его биографии, но зачастую в процессе твор­
чества переплавлялись в тот художественный материал, который стиму­
лировал, развивал и воплощал многие ранние замыслы писателя.
Будущие герои произведений Толстого жили рядом с ним, их можно бы­
ло наблюдать и даже изучать в реальной обстановке, их характеры и судь­
бы являли собой благодатный неисчерпаемый источник и достоверный
фактический материал для Толстого в первые годы его творчества.
Однако было бы непростительной ошибкой полагать, что процесс со­
здания художественных образов для молодого писателя сводился к фото­
графически точному воспроизведению портретов, характеров, судеб.
«Увлечение поисками точных прообразов героев Толстого», «попытки
представить художественный образ в качестве суммы черт реальных лиц
или свести его к конкретному лицу в наше время, кажется, уже невозмож-*
Опульская Л. Д . Переписка с сестрой и братьями И Переписка Л. Н. Толстого с
сестрой и братьями. С. 11 .
102


ны. это безнадежный архаизм, которого не оживить новейшей фразеоло-
гией»'5, — справедливо замечает Н. М. Фортунатов. Сам Толстой порой
также считал «невозможным» ответить на вопрос, кто явился прототипом
того или иного персонажа в его сочинениях; хорошо известно его письмо
дальней родственнице Л. И . Волконской, где в ответ на ее вопрос об Анд­
рее Болконском Толстой пытался объяснить историю появления в романе
«1805 год» этого действующего лица: «Андрей Болконский — никто, как
и всякое лицо романиста, а не писателя личностей или мемуаров. Я бы
стыдился печататься, ежели бы весь мой труд состоял в том, чтобы спи­
сать портрет, разузнать, запомнить. <...> Но, как я сказал, в доказательст­
во того, что я желаю сделать для вас невозможное, я постараюсь сказать,
кто такой мой Андрей.
75 Фортунатов Н. М. Указ. соч. С . 52.
76 Чичерин А. В. Лев Толстой в начале пути // Толстой Л. Н . Собр. соч.: В 22 т. Т. 1 .
С. 396.
77 Об этом писали многие исследователи, и проблема прототипов трилогии изуче­
на в современном толстоведении достаточно основательно; наиболее глубоко и
достоверно она представлена в указ. соч. Н. Н . Гусева.
В Аустерлицком сражении <...> мне нужно было, чтобы был убит
блестящий молодой человек; в дальнейшем ходе моего романа мне нуж­
но было только старика Болконского с дочерью; но так как неловко опи­
сывать ничем не связанное с романом лицо, я решил сделать блестящего
молодого человека сыном старого Болконского. Потом он меня заинтере­
совал, для него представлялась роль в дальнейшем ходе романа, и я его
помиловал, только сильно ранив его вместо смерти. Так вот вам, любез­
ная княгиня, совершенно правдивое, хотя от этого самого и неясное объ­
яснение того, кто такой Болконский» (т. 61, с. 80-81).
Потаенный, интимный процесс рождения художественного образа,
глубоко скрытый от постороннего глаза труд души и мысли часто не под­
давались анализу даже для самого создателя; мгновения зарождения мыс­
ли, отдельные этапы ее развития, сопряжения с другими мыслями и обо­
собления от других, взлет творческой фантазии и моменты слияния вы­
мысла с действительностью были неуловимы, они не подчинялись
творческой воле писателя, и все объяснения этой стадии творческого про­
цесса были и будут гипотетическими и приблизительными.
Невозможность уловить, «остановить мгновенья» «упорной внутрен­
ней работы» (т. 61, с. 242) не раз давала повод для рассуждений о том, что
в ранних произведениях Толстого многие «персонажи писаны прямо с
натуры»75
7677, и отчасти это утверждение справедливо: уже в первой повести
«Детство» хорошо узнаваемы черты знакомых и родственников Толстого,
членов его семьи и яснополянских крестьян7'. О некоторых прототипах
трилогии писал Толстой в своих «Воспоминаниях»: «Немца нашего учи­
103


теля Фед<ора> Ив<ановича> Рёсселя я описал, как умел подробно, в
«Детстве» под именем Карла Ивановича. И его история, и его фигуры, и
его наивные счеты — все это действительно так было» (т. 34, с. 370). Об­
раз Натальи Савишны также был взят из реальной жизни Ясной Поляны:
«Прасковью Исаевну78 я довольно верно описал в «Детстве». Все, что я
об ней написал, было действительно» (т. 34, с. 372), — вспоминал Тол­
стой более полувека спустя. Живые лица виделись Толстому в братьях
Ивиных («Под фамилией Ивиных я описывал мальчиков гр<афов> Пуш­
киных79 <.. .»> — т . 34, с. 396), в Катеньке, дочери гувернантки («Под Ка­
тенькой я описал Дунечку, воспитанницу Темешева» — т . 34, с. 396)...
78 «Прасковья Исавишна» (Переписка Толстого с сестрой и братьями. С. 21), как
иногда называли ее маленькие Толстые, экономка, в «Детстве» — Наталья Са-
вишна, в первоначальной рукописи романа — Прасковья Савишна.
79 Мусиных-Пушкиных.
Довольно подробный перечень прототипов трилогии дала С. А . Тол­
стая в письме к Н. Н . Апостолову от 5(18) марта 1918 г.: «Все типы, опи­
санные в «Детстве», взяты из двух семей: граф<ов> Толстых и Александ­
ра Михайловича Исленьева, моего родного деда по матери. Его и описал
Лев Николаевич под заглавием «Папа» и «Что за человек был мой отец».
Матери Л.ев Ник. не помнил, ему не было 2-х лет, когда она умерла. Из
семьи моего деда Исленьева, кроме его самого, описана еще гувернантка
дочерей деда, в том числе и моей матери — шведка по мужу — мадам Ко-
первейн. Она и воспитала и мою мать, и ее сестер. Прозвище ее было
«Мими». При ней жила и ее дочь, Юзенька (Жозефина), в «Детстве» она
названа Катенькой.
Еще описаны в «Юности» вторая жена деда: «La belle Flamande»; пер­
вая, незаконная жена деда умерла молодая. Она была дочь графа П. В . За-
вадовского, фаворита Екатерины 2, замужем за княз<ем> Козловским, ко­
торого она покинула, полюбив моего деда А. М . Исленьева. Учитель
Карл Иванович, француз St. -Jerome были при мальчиках Толстых, но
Карл был Федор Иванович, a St.-Jerome был St.- Thomas. Наталья Савиш-
на была у Толстых.
«Володя» был брат Сергей, другие братья не описаны. А «Любоч­
ка» — это описана сестра Льва Ник. Машенька. «Бабушка» — это мать
отца Льва Ник. «Князь Иван Ив.» — это князь Горчаков, родственник ба­
бушки, рожденной кн. Горчаковой.
«Княгиня Корнакова» с бесчисленными княжнами — это тоже родст­
венница, княгиня Горчакова.
«Сонечка» — это Сонечка Калошина, жившая впоследствии в Трои-
це-Сергиевской лавре, никогда не вышедшая замуж. Она была первой
любовью еще мальчика Льва Николаевича.
104


Все лица в «Детстве», «Отрочестве» и «Юности» взяты с натуры, но я
не ясно помню, с кого они именно писались. < .. .>Думаю, что «Ивины»
были Мусины-Пушкины»80.
80Апостолов Н. Материалы по истории литературной деятельности Толстого //
Печать и революция. 1924. No 4. С. 96 .
81 Фортунатов Н. М . Указ. соч. С. 32.
Характерно, что Л. Н. Толстой и С. А. Толстая, вспоминая, с кого «пи­
сался» тот или иной персонаж, несколько расходились в своих версиях,
например, по поводу Катеньки (Дунечка — Юзенька), да и в том, что «все
лица» в трилогии «взяты с натуры» (как считала С. А. Толстая). Самому
Толстому это представлялось иначе: «Юродивый Гриша — лицо вымыш­
ленное» (т. 34, с. 395), — писал он, делая вставки и замечания к рукописи
первого тома «Биографии», составленной П. И. Бирюковым. «Подслуши­
вали же мы, дети, молитву не юродивого, а дурачка, помощника садовни­
ка, Акима, действительно молившегося в большой зале летнего дома
между двух оранжерей и действительно поразившего и глубоко тронув­
шего меня своей молитвой, в которой он говорил с Богом, как с живым
лицом. «Ты мой лекарь, ты мой аптекарь», — говорил он с внушительной
доверчивостью. И потом пел стих о страшном суде, как Бог отделит пра­
ведников от грешников и грешникам засыпет глаза желтым песком...»
(т. 34, с. 395). Сравнивая эти воспоминания с художественным образом
юродивого Гриши, можно убедиться, что для Толстого в данном случае
прототип — лишь «первотолчок в создании образа, творческий им­
пульс»81, с которого начиналась работа воображения.
Иного рода «творческий импульс» дал жизнь образу maman. В семье
не сохранилось портретов матери Толстого, но сохранились некоторые ее
письма, стихи, тетради, сохранились самые светлые воспоминания о
М. Н. Толстой (Волконской). Толстой бережно хранил в душе своей образ
матери. «<...> В представлении моем о ней есть только ее духовный об­
лик, — писал он, — и все, что я знаю о ней, все прекрасно» (т. 34, с. 349).
Поэтический, нежный образ maman в повести «Детство» стал первой по­
пыткой Толстого воплотить в художественном творчестве свои представ­
ления о матери, представления, созданные воображением сына и худож­
ника, но основанные на реальных материалах.
Очень важно упоминание С. А. Толстой об ее деде А. М . Исленьеве и
его незаконной первой жене, рано умершей и бывшей замужем за князем
Козловским. Сразу возникают ассоциации с текстом ранней редакции рома­
на, будущей трилогии, где в основе сюжета лежит именно эта ситуация:
«несчастная связь», незаконная семья, незаконные дети, беспокойство за
будущее этих детей. Первоначально даже некоторые имена в тексте сочине­
ния были подлинными: Александр Михайлович (папа), Володя, Михаил, от
105


имени которого ведется рассказ; Васенька на первых страницах именовался
Костенькой (с тремя братьями Иславиными, незаконными детьми А. М . Ис-
леньева, Владимиром, Михаилом и Константином в детстве и молодости
был дружен Толстой); даже фамилия старшего сына maman взята из реаль­
ной судьбы Исленьевых-Иславиных: Петруша Козловский. Однако уже в
самой ранней рукописи романа все эти лица, проживая судьбу их реальных
прообразов, отнюдь не «списаны» с них: в Володе были воплощены многие
черты Сергея Толстого («<...> Сережей я восхищался и подражая ему, —
писал Л. Н. Толстой в «Воспоминаниях», — любил его, хотел быть им.
Я восхищался его красивой наружностью, его пением, — он всегда пел, —
его рисованием, его веселием и, в особенности, как ни странно сказать, его
непосредственностью, его эгоизмом» — т. 34, с. 387). Сам рассказчик Ми­
хаил, будущий Николенька Иртеньев, разумеется, чертами своими более на­
поминал автора, нежели реального Михаила Иславина. Не достаточно про­
работанная и довольно бледная фигура Васеньки вообще мало походила на
Костеньку Иславина, разве что самая яркая и характерная его черта — нео­
быкновенная музыкальная одаренность — появилась в самом конце руко­
писи романа. Нечто похожее происходило и с другими персонажами этого
произведения: не случайно дочь гувернантки Юзенька, будущая Катенька,
С. А . Толстой казалась «списанной» с реальной Юзеньки Копервейн, а сам
Л. Н. Толстой видел в ней Дунечку Темешеву. Через много лет, анализируя
свой метод работы над образом, Толстой так определял «технологию» со­
здания художественного типа: «<...> я думаю так, что если писать прямо с
натуры одного какого-нибудь человека, то это выйдет совсем не типично —
получится нечто единичное, исключительное и неинтересное... — говорил
он. — А нужно именно взять у кого-нибудь его главные характерные черты
и дополнить характерными чертами других людей, которых наблюдал...
Тогда это будет типично. Нужно наблюдать много однородных людей, что­
бы создать один определенный тип»82. Этим методом пользовался начина­
ющий писатель, интуитивно почувствовав его преимущество как над точ­
ным копированием натуры, так и над безудержным полетом фантазии.
82Мотин Алексей. Ясная Поляна и Васильевка. СПб., 1904. С. 30-31.
Но неверно представлять художественные образы Толстого как сумму
характерных черт, деталей, штрихов, почерпнутых у различных людей и
сведенных в тексте произведения в единый образ: судьбы, характеры,
черты, детали не просто группировались и механически складывались в
некую фигуру, нужную автору в его сочинении, — в творческом сознании
Толстого происходил процесс органической переработки, перерождения,
переплавки накопленного материала в художественную плоть сюжетов и
образов. О сути этого процесса Толстой писал много лет спустя (17 нояб­
ря 1870 г.) А. А. Фету: «Я тоскую и ничего не пишу, а работаю мучитель­
106


но. Вы не можете себе представить, как мне трудна эта предварительная
работа глубокой пахоты того поля, на котором я принужден сеять. Обду
мать и передумать все, что может случиться со всеми будущими людьми
предстоящего сочинения, очень большого, и обдумать мильоны возмож­
ных сочетаний для того, чтобы выбрать из них '/юооооо, ужасно трудно.
И этим я занят» (т. 61, с. 240), — в это время начиналась работа над за­
мыслом романа из эпохи Петра I, позади была книга «Война и мир», и
Толстой уже был маститым писателем.
«Предварительная работа глубокой пахоты» совершалась и в созна­
нии Толстого, только вступившего на литературное поприще; эта работа,
конечно, отличалась от подобной работы периода «Войны и мира», отли­
чалась не только масштабом замысла, но и уровнем писательского опыта.
В некоторой степени сам процесс «глубокой пахоты» отражался в руко­
писях ранних сочинений, позволяющих увидеть запечатленные словом
поиски и муки рождения художественного образа. Черновики повести
«Детство» свидетельствуют о том, что Толстой, работая над текстом по­
вести, все дальше уходил и от реальных образов и обстоятельств, послу­
живших прообразами для первоначальной редакции романа, и от самих
художественных образов, появившихся в этой ранней редакции: в про­
цессе работы коренным образом была изменена судьба maman и папа, а
следовательно, и судьбы детей; Толстой отказался от первоначального
сюжета из жизни «незаконной семьи», вторая часть рукописи романа
фактически была пересмотрена полностью и лишь весьма немногочис­
ленные отдельные моменты ее перешли в дальнейшем повествовании в
«Отрочество» и «Юность». Тот же процесс «удаления» от «первоисточ­
ника», от реальных прототипов наблюдается в других произведениях,
входивших в орбиту замысла «Четырех эпох развития», где продолжали
жить некоторые лица, знакомые по тексту «Детства» и «Отрочества».
В незавершенном рассказе «Святочная ночь» вновь появились Сережа
Ивин, князь Корнаков, но это уже взрослые персонажи, практически не
связанные или почти не связанные со своими однофамильцами в «Детст­
ве». От Сережи Ивина-мальчика, о котором с таким восторгом говорил ма­
ленький Николенька Иртеньев, и от его реального прототипа Александра
Мусина-Пушкина, в которого был влюблен маленький Лев Толстой, в
«Святочной ночи» осталась, пожалуй, лишь одна внешняя черта, которую в
разных редакциях чуть различно определяет автор, называя Сережу Ивина
то «стройный, хорошенький мальчик»83, то «прекрасный мальчик»84, то, в
восприятии графини Шёфинг, это «милый мальчик»85. Первоначально в
83ГМТ. ОР. «Святочная ночь», оп. 3, л. 2.
84Там же, л. 4.
85Тамже, оп. 5, л. 1.
107


ранней редакции Толстой сохранял имя Alexandre, но далее и оно ушло из
рукописей, замененное именем Сережи. Отдельные черты Зинаиды Моло-
ствовой воплотились в образе графини Шёфинг. «Умный, открытый, весе­
лый и влюбленный» взгляд 3. Молоствовой, упоминавшийся в июньском
дневнике 1851 г., взгляд девушки, о котором с такой любовью написаны
строки в стихотворении «Давно позабыл я о счастье...», наивность и милая
простота графини Шёфинг -—
все эти детали представляются звеньями од­
ной цепи, связующей в творческом сознании Толстого художественный об­
раз и его прототип. «Графиня Шёфинг соединяла в себе все те условия, ко­
торые нужны, чтобы завлечь молодого мальчика, как Сережу, — писал Тол­
стой во второй главе (первоначально названной «Два ребенка») черновой
рукописи второй редакции рассказа, получившего здесь заглавие «Как гиб­
нет любовь». — Во-первых, она была хороша как женщина и ребенок; ум­
ное личико ее дышало кротостью и весельем; во-вторых, она стояла почти
в главе высшего света <.. .> Графиня Шёфинг имела еще прелесть, общую
очень немногим, это простоту — -
не простоту, противуположную аффекта­
ции; но милую, наивную простоту, которая так редко встречается, что со­
ставляет самую привлекательную оригинальность в женщине. Всякий во­
прос она делала просто и так же отвечала на все вопросы. Никогда не за­
метно было в ее словах и тени задней мысли; она говорила прямо все то,
что приходило в ее хорошенькую умную головку»86. Недавнее замужество
3. Молоствовой87 отозвалось и в судьбе графини Шёфинг: «(еще не про­
шло года, как он женился)», — в той же черновой редакции писал Толстой
о графе Шёфинге. А далее творческая фантазия уносила его в иллюзорные
мечты и грёзы... И, хотя, как признавался сам Толстой, его «мало встрево­
жило», что «Зинаида выходит за Тиле», тем не менее, нотки ревности за­
метно звучали в описании фигуры мужа графини Шёфинг, воображение
рисовало несчастную ее судьбу, слезы, рыдания и мечты об «этом милом
мальчике, так мало похожем на всех окружавших ее. Она воображала себе,
что говорит ему прямо: «Я люблю вас, Alexandre», и Alexandre счастлив,
как никто не бывал счастлив<.. ..>»88.
86Там же, оп. 3, л. 5-5об.
87 Июнь 1852 г.
88ГМТ. ОР. «Святочная ночь», оп. 5, л. 1 (входит в оп. 3, л. 34об.).
89Там же, оп. 4, л. 14.
В «Святочной ночи» появляется целый ряд лиц, второстепенных, да­
же третьестепенных, словно мелькающих, представляющих сценический
антураж; их прообразы, живые модели вряд ли были интересны Толсто­
му, и в рассказе от них остались лишь неопределенные размытые силуэ­
ты, сведенные в совокупный портрет: «вечные недоросли, молодые по
летам, но состаревшиеся на московском паркете, — Негичев, Губков, Та­
марин»89. В этой характеристике довольно отчетливо просматриваются
108


реальные имена (фамилии) знакомых Толстого по московскому свету: Бе­
гичев, Зубков, Самарин. Уже в первых своих произведениях писатель, да­
вая персонажу имя или фамилию, старался, чтобы звучали они «не фаль­
шивыми для уха». Об этом он позднее писал, заканчивая работу над
«Войной и миром», в статье «Несколько слов по поводу книги «Война и
мир»: «Имена действующих лиц: Болконский, Друбецкой, Билибин, Ку-
рагин и др. напоминают известные русские имена. Сопоставляя действу­
ющие не исторические лица с другими историческими лицами, я чувст­
вовал неловкость для уха заставлять говорить графа Растопчина с князем
Пронским, с Стрельским или с какими-нибудь другими князьями или
графами вымышленной, двойной или одинокой фамилии. Болконский
или Друбецкой, хотя не суть ни Волконский, ни Трубецкой, звучат чем-то
знакомым и естественным в русском аристократическом кругу, Я не умел
придумать для всех лиц имен, которые мне показались бы не фальшивы­
ми для уха, как Безухов и Ростов, и не умел обойти эту трудность иначе,
как взяв наудачу самые знакомые русскому уху фамилии и переменив в
них некоторые буквы» (т. 16, с. 9). Такой прием Толстой использовал уже
в повестях «Детство» и «Отрочество»: фамилии Иртеньев, Корнакова,
Валахина, Дубков очевидно восходили к реальным русским фамилиям
людей из окружения Толстого — Исленьев, Горчакова, Калошина, Зуб­
ков... Подобная метаморфоза обнаруживается и в фамилии Ивиных, воз­
можно, образованной от фамилии друзей Толстого Иславиных: в данном
случае не «переменив», а исключив из нее «некоторые буквы» (И[сла]ви-
ны), писатель использовал эту фамилию, назвав друзей Иртеньевых и Се­
режу из «Святочной ночи» Ивиными.
Есть в рассказе «Святочная ночь» персонаж, вызывающий особенную
неприязнь и особый интерес, — «отставной генерал» Н. Н. Долгов, кото­
рому Толстой дал настолько уничтожающую характеристику, что трудно
поверить в ее вымышленное происхождение: это «толстый, высокий муж­
чина лет 40, с опухшим, далеко не красивым, но чрезвычайно нахальным
лицом», он «с шляпой в руках твердым, уверенным шагом» проходил «че­
рез толпу, собравшуюся у двери» комнаты. «Я полагаю, что ни для кого не
нужно подробное описание типа толстого господина, которого звали
Н. Н. Долговым, — пишет Толстой. — Верно, каждый из моих читателей
ежели не знает, то видал или, по крайней мере, слыхал про Н. Н .; поэтому
достаточно несколько характеристических признаков, чтобы лицо это во
всей полноте своей ничтожности и подлости возникло в его воображении.
По крайней мере, это так для меня. Богатство, знатность, уменье жить,
большие разнообразные способности, погибнувшие или изуродованные
праздностью и пороком. Цинический ум, не останавливающийся ни перед
каким вопросом и обсуживающий всякий в пользу низких страстей. Со­
вершенное отсутствие совести, стыда и понятия о моральных наслажде­
109


ниях. Нескрытый эгоизм порока. Дар грубого, резкого слова. Сладострас­
тие, обжорство, пьянство. Презрение ко всему, исключая самого себя.
Взгляд на вещи только с 2-х сторон: со стороны наслаждения, которое они
могут доставить, и — их недостатков. И две главные черты: бесполезная,
бесцельная, совершенно праздная жизнь и самый гнусный разврат, кото­
рый он не только не скрывает, а, как будто находя достоинство в своем ци­
низме, с радостью выказывает, обнаруживает его. Про него говорят, что он
дурной человек; но всегда и везде его уважают и дорожат связями с ним.
Он это знает, смеется и еще более презирает людей. И как ему не прези­
рать того, что называют добродетелью, когда он всю жизнь попирал ее и
все-таки по-своему счастлив, то есть страсти его удовлетворены и он ува­
жаем»9091. Столь глубокий анализ личности отставного генерала Долгова
говорил о довольно близком знакомстве Толстого с человеком, которого он
описал в этом образе, причем для автора фигура Долгова и, следовательно,
человека, с которого писался генерал, была однозначно негативной, средо­
точием всех и всяческих пороков: по всей вероятности, какие-то серьез­
ные столкновения или разногласия стали тому причиной. Знакомство с
этим человеком могло относиться только к довоенной жизни Толстого и,
скорее всего, к периоду его московской жизни, когда двадцатилетний Тол­
стой, подобно его герою в «Святочной ночи», делал первые шаги в мос­
ковском свете и завязывал первые светские знакомства. Упомянутые выше
имена Бегичева и Зубкова в переписке Л. Н . Толстого с братьями встреча­
ются исключительно в связи с посылкой денег и уплатой долга. С. Н . Тол­
стой обеспокоенно спрашивал брата: «Зачем ты велишь посылать деньги
князю Бегичеву, не играешь ли ты опять в карты, ради Бога, не играй»9 ].
Сама фамилия отставного генерала Н. И. Долгова наводит на мысль, что и
эта фигура может быть связана с каким-то московским долгом молодого
Толстого. В письме С. Н. Толстому 13 февраля 1849 г. младший брат писал
из Петербурга, ожидая присылки денег: «Деньги мне нужны не для житья
моего здесь, но для уплаты долгов в Москве и здесь, которых с орловским
проклятым долгом оказалось 1200 р. сер.» (т. 59, с. 29). «Орловский про­
клятый долг» упоминался и в письме В. С . Перфильева Л. Н. Толстому от
3 апреля 1849 г., где московский приятель Толстого писал: «Из твоих
должников беспокоит меня Орлов, которого я привел немножко в себя
тем, что дал ему 15 руб. серебром, для примеру посылаю тебе его записку
под No 1227; на следующей почте, ежели хочешь, и остальные 1226, с тем,
чтобы ты заплатил за посылку» (т. 59, с. 37). О проигрыше Орлову писал
Толстому С. Н. Толстой 9 марта 1849 г.: «Живи же себе в Петербурге, слу­
жи, это будет еще лучше, но одно страшно мне, как бы тебя не поддели бы
90Там же, оп. 3,лл. 18об.-19об.
91 Переписка Л. Н . Толстого с сестрой и братьями. С . 134 135.
110


там в картишки; старик Перфильев92 говорит, что насчет этого Петербург
очень опасен. Смотри же, там станут с тобой играть не Орловы и Иванов­
ские, а действительно так называемые порядочные люди. Я этого ужасно
для тебя боюсь. С твоим презрением к деньгам ты, пожалуй, там проигра­
ешь что-нибудь значительное»9'. Вполне вероятно, что именно этот Орлов
и стал прототипом Н. Н. Долгова в рассказе «Святочная ночь», а фамилия
его как раз и образована от слова «долг», воспоминание о котором вызыва­
ло слишком тягостные ощущения и эмоции94.
92Г1ерфильев Степан Васильевич (1796-1878), жандармский генерал в Москве в
1836-1874 гг., отец приятеля Толстых В. С . Перфильева.
93 Переписка Л. Н . Толстого с сестрой и братьями. С . 43.
94 Разделяя в целом мысль об «архаичности» поиска точных прообразов персона­
жей художественных произведений и неправомерности «прямолинейных ис­
толкований» (Фортунатов Н. М . Указ. соч. С. 20) связи художественного образа
и прототипа, приходится, однако, признать, что и здесь порой необходим «ин-
дивидуальный» подход к каждому конкретному случаю; в данной ситуации по­
иск «Долгов - Орлов» представляется весьма продуктивным, ибо высвечивает
факт, не зафиксированный биографами Толстого, но игравший не последнюю
роль в творческой жизни писателя.
Гусев. Материалы... Кн. 1. С. 448.
С именем Орлова, возможно, связано появление и еще одного персона­
жа у Толстого — это «гость большой» в рассказе «Записки маркера». При
сопоставлении фигур Н. Н . Долгова и «гостя большого» бросается в глаза
несомненное их сходство, как внешнее, так и в чертах характера, и, что
также немаловажно, одинаково неприязненное отношение автора к тому и
к другому. На образ «гостя большого» обратил внимание Н. Н . Гусев, пола­
гая, что здесь имелась в виду чрезвычайно высокопоставленная фигура.
«Один из завсегдатаев биллиардных, особенно грубый в отношении к мар­
керу, — писал исследователь, — в окончательном тексте называется «гость
большой», а в первой редакции — «адъютант большой», те. флигель-адъ­
ютант — адъютант у царя. Замена сделана была, несомненно, по цензур­
ным соображениям»95. Не отрицая факт замены по цензурным соображе­
ниям, все же нельзя согласиться с Н. И. Гусевым в остальном. «Адъютант
большой», скорее всего, вовсе не «флигель-адъютант», а просто «адъю­
тант» крупного телосложения, большой, высокий ростом, полный (маркер
заметит в сцене ссоры «гостя большого» с Нехлюдовым: «Большой-то
гость мужчина здоровый, высокий — куда Нехлюдову!»). Это подтвержда­
ется и текстом «Святочной ночи»: отставной генерал Долгов (не исключе­
но, что тоже в прошлом адъютант) — «толстый, высокий мужчина лет 40».
Совпадают и многие «характеристические признаки» обоих персонажей:
«большой гость» кричит, бранится, «норовит в морду заехать» маркеру,
как и генерал Долгов, «грубый такой». И «цинический ум», и «совершен­
ное отсутствие совести, стыда» у Долгова абсолютно выражены и в обли­
111


ке персонажа из «Записок маркера»: это особенно ярко проявилось в сцене
ссоры «гостя большого» с Нехлюдовым. Как и у Долгова, у «гостя большо­
го» Толстой среди пороков отмечает «пьянство»: в эпизоде ссоры с Нехлю­
довым он «крепко выпимши был», как говорит маркер, и сам Нехлюдов за­
метил, что его обидчик «пьян был». Таким образом, с большой долей уве­
ренности можно предположить, что для персонажа из «Святочной ночи»
генерала Н. Н. Долгова и одного из действующих лиц «Записок маркера»,
названного «гостем большим», прототипом послужило одно и то же лицо,
видимо, некий Орлов, с которым Толстой не раз сталкивался, живя в Моск­
ве в 1848 и начале 1849 гг, и пережил очень неприятные моменты, надол­
го запечатлевшиеся в памяти и отразившиеся в его художественном твор­
честве.
***
В отличие от персонажей произведений, входящих в круг замысла
«Четырех эпох развития», герои военных рассказов Толстого жили не в
памяти и воображении писателя, а рядом, близко, в сегодняшней еже­
дневной реальности. Толстой мог видеть и представлять их характеры не
в вымышленных ситуациях, а в настоящем, живом течении жизни. Все
это существенно влияло на процесс создания художественных образов,
выдвигая на первый план очень важный этап этого процесса — наблюде­
ние над окружающими его людьми: в дневнике появлялись записи, замет­
ки, короткие, а иногда и подробные наброски портретов и характеристик
офицеров, «солдатиков», казаков — это служило необходимым и досто­
верным материалом для художественного творчества. «Живая натура»:
природа, люди, их нравы и обычаи — становилась объектом пристально­
го внимания, ничто не ускользало от цепкого взгляда молодого писателя.
Но это был лишь начальный момент творчества, стимулирующий новые
замыслы, повороты и развитие сюжетов и характеров, дающий мощный
импульс всему дальнейшему творческому процессу.
Наблюдая, изучая «живую натуру», Толстой, тем не менее, не ставил
целью копировать «натуру» в своих сочинениях. «Я часто пишу с нату­
ры»96, — это известное его признание в разговоре с А. Мошиным отнюдь
не означало намерение буквального воспроизведения этой «натуры» в ху­
дожественном слове. «Писать с натуры» и писать натуру — совсем не
одно и то же. Но почти за каждым персонажем военных рассказов про­
сматривалась эта «натура» как основа, как некий стержень, остов, как
первообраз, давший жизнь художественному образу, хотя никогда между
этим художественным образом и «натурой» нельзя было поставить знака
равенства: творческое воображение художника словно преображало «на­
96Машин Алексей. Ясная Поляна и Васильевка. С. 29.
112


туру», высвечивая невидимое и скрытое глубоко внутри, отсекая лишнее,
подчеркивая самое существенное. Сопоставление «натуры», те. реаль­
ных лиц, послуживших прототипами художественных образов, с самими
этими художественными образами, иногда столь пренебрежительно от­
вергаемое некоторыми современными исследователями как непродуктив­
ное и бессмысленное, для первых военных рассказов представляется
важным и даже необходимым, так как дает возможность проследить если
не весь процесс рождения художественного образа, то хотя бы «некото­
рые точки творческой линии»97, позволяет увидеть амплитуду творческо­
го размаха Толстого. С другой стороны, только изучив «живую натуру»,
можно правильно прочитать и интерпретировать художественный текст,
максимально приблизиться к тому образу, который рисовало художест­
венное воображение писателя: не случайно сам Толстой неоднократно
признавался, что слово — далеко не совершенная форма для передачи
мысли, настроения, чувства, и образ, живший в творческом сознании ав­
тора, мог отличаться от того, что явилось в художественном тексте. Едва
ли можно согласиться с Б. В. Томашевским, считавшим, что «важно не то,
куда целит автор, а куда он попадает»98, — более верной представляется
позиция Д. С . Лихачева, поддержанная Л. Д . Опульской: «Зная, куда «це­
лит», мы вернее можем узнать, куда же «попадает» автор»99.
97 Томашевский Б. В. Писатель и книга: Очерк текстологии. Л., 1928. С. 70 «Это не
значит, что самой линии нет, — продолжал автор свои рассуждения. — От ис-
следовательской способности историка зависит восстановить по этим точкам
линию, от исследовательского такта — восстановить ее доказательно, а не фан­
тазировать» (там же).
98 Там же. С. 139.
99 Опулъская (Громова) Л. Д. Проблемы текстологии русской литературы XIX ве­
ка: Автореферат дис. ... докт. филол. наук. М., 1982. С. 10.
В рассказе «Набег», первом произведении, созданном на современ­
ном военном материале, отчетливо проступали черты некоторых новых
кавказских знакомцев Толстого, офицеров 20-й полевой артиллерийской
бригады. Прежде всего это капитан Хилкодский <Петр Алексеевич?>, ко­
торого писатель запечатлел в образе капитана Хлопова. Характеризуя
свое окружение в Старогладковской, Толстой еще 22 июня 1851 г. писал в
Ясную Поляну Т. А. Ергольской: «Офицеры все, как вы можете себе
представить, совершенно необразованные, но славные люди и, главное,
любящие Николеньку». И далее в нескольких словах он описывал некото­
рых из этих офицеров: «<...> старый капитан Хилковский, из уральских
казаков, старый солдат, простой, но благородный, храбрый и добрый»
(т. 59, с. 105), — так был представлен в письме капитан Хилковский. Ста­
рый капитан все более притягивал к себе Толстого, не раз имя его упоми­
налось на страницах дневника писателя. 21 марта 1852 г. Толстой запи­
ИЗ


сал, что «за обедом говорил о пожарах с Хилковским и довольно хорошо
Славный старик! — отметил он.
—
Прост (в хорошем значении слова) и
храбр. В этих двух качествах я уверен; и притом его наружность не ис­
ключает, как наружность Сулимовского, все хорошее» (т. 46, с. 97). Через
день в дневнике появилась новая запись о капитане: «Хилковский мне
очень нравится, но он как-то на меня неприятно действует, мне неловко
на него смотреть, так, как мне бывало неловко смотреть на людей, в кото­
рых я влюблен» (т. 46, с. 99). 3 апреля Толстой записал, что «слушал
очень занимательные рассказы Хилковского о казачей линии в Южной
Сибири» (т. 46, с. 106). И еще короткая запись 5 июля 1852 г.: «Приехал
Хилковский, я был очень рад. Я люблю его» (т. 46, с. 132).
Старый капитан в рассказе, первоначально названный Василием Ивано­
вичем А., наделен многими чертами Хилковского: простота, благородство,
доброта и храбрость — эти черты капитана прошли через все редакции рас­
сказа как главные свойства его характера. В окончательном тексте рассказа
капитан Хлопов показан в основном в диалогах и действиях. Это своего ро­
да идеальный толстовский герой. В ранних же редакциях Толстой уделял
больше внимания описанию личности капитана, причем, судя по всему, это
описание было ближе к «натуре», к реальной фигуре капитана Хилковско­
го. Вот как, например, представлен этот персонаж во второй редакции
«Письма с Кавказа»: «Я привел вам разговор мой с штабс-капитаном А...
не для того, чтобы познакомить вас с мнениями этого старого кавказца, —
замечал рассказчик после своего диалога с капитаном, — а только для того,
чтобы несколько познакомить вас с его личностью — мнения его не могут
быть авторитетом вообще и о военных делах в особенности, потому что ка­
питан — человек известный за чудака, вечно всем недовольного, и за
страшного спорщика. Мнение его о завале, который будто бы без всякой
пользы брали четыре раза сряду, было совершенно ошибочно, как я узнал
то впоследствии от людей, близких самому генералу. Когда я стал повто­
рять при них слова капитана, меня совершенно осрамили и очень ясно до­
казали мне, что это делалось совсем не для того, чтобы иметь случай полу­
чать и раздавать награды, а по более основательным и важным причинам.
Вообще капитан пользуется не совсем хорошею репутациею в кругу этих
господ: они утверждают, будто он не только недалек; но просто дурак наби­
тый и притом грубый, необразованный, злой и неприятный дурак и сверх
того горький пьяница, но хороший офицер». Далее в рукописи шла фраза,
написанная и почти сразу же зачеркнутая Толстым: «Последнее обвине­
ние — в пьянстве -—
мне кажется не совсем основательным, потому что, хо­
тя действительно штабс-капитан имеет красное лицо, еще более красный
нос и пьет много; но он пьет регулярно и я никогда не видал его пьяным»100.
100 ГМТ. ОР. «Набег», on. I, лл. 2об.-3об.
114


I Тодобная характеристика капитана не появится ни в одной из последую­
щих редакций, хотя Толстой и в преднаборной рукописи постарался дать
его описание: «Павел Иванович жил скупо: в карты не играл, кутил редко и
курил простой табак — тютюн, который, однако, неизвестно почему, назы­
вал не тютюн, а самбратолический табак.
«Всего бывало, — говаривал капитан, — когда я в 26 году в Польше
служил...» . Он рассказывал мне, что в Польше он будто бы был и хорош
собой, и волокита, и танцор; но, глядя на него теперь, как-то не верилось».
И далее Толстой описывал портрет капитана, над которым работал упорно,
подбирая наиболее точные слова, чтобы передать выражение его лица,
глаз, улыбки: «Не потому чтобы он был очень дурен: у него было одно из
тех простых спокойных русских лиц, которые с первого взгляда не пред­
ставляют ничего особенного, но потому что небольшие серые глаза его вы­
ражали слишком много равнодушия ко всему окружающему и в редкой
улыбке, освещавшей его морщинистое загорелое лицо, был заметен посто­
янный оттенок какой-то насмешливости и презрения». Характерно, что это
портретное описание вовсе не исключает прежде отмеченных черт («крас­
ное лицо, еще более красный нос»); просто волонтер (новый рассказчик)
обращает внимание на другие особенности лица капитана. Заканчивалась
характеристика капитана в преднаборной рукописи (в третьей редакции)
суждениями о нем офицеров, гораздо более доброжелательными, нежели в
предыдущей редакции: «Офицеры одного с ним полка, кажется, уважали
его, но считали за человека грубого и чудака»101. Не может быть сомнений,
что и в первом и во втором случае в портрете капитана присутствовали хо­
тя бы некоторые черты лица его прототипа; косвенно это подтверждает од­
на маленькая деталь, появившаяся во второй редакции, — «красный нос»
капитана. Этот штрих больше не фигурировал ни в одной из черновых ру­
кописей, ни в окончательном тексте. Однако эта характерная деталь в лице
старого служаки, видимо, надолго запомнилась Толстому и годы спустя об­
рела свое место в портрете капитана Тимохина из «Войны и мира», такого
же скромного и простого, как капитан Хлопов и его прототип.
101 Там же, оп. 3, лл. 10— 1 Ооб.
В окончательном тексте это описание капитана, над которым так мно­
го трудился Толстой, заняло всего пять с половиной строк: «Капитан жил
бережливо: в карты не играл, кутил редко и курил простой табак, который
он, неизвестно почему, называл не тютюн, а самбратолический табак.
Капитан еще прежде нравился мне: у него была одна из тех простых, спо­
койных русских физиономий, которым приятно и легко смотреть прямо в
глаза<.. .>» (глава I).
«Удаляясь» от своего реального прообраза, герой Толстого становил­
ся все более цельным, оставляя в ранних редакциях отрицательные черты
115


или противоречия в характере и поступках. Во второй редакции рассказа
в поведении капитана присутствовали моменты, которые трудно опреде­
лить однозначно; так, во время разрушения захваченного аула рассказчик
и капитан стали свидетелями ужасной сцены, когда молодой карабинер,
пытаясь вырвать у женщины, бежавшей с ребенком на руках, мешок с
деньгами, «схватил ружье обеими руками и из всех сил ударил женщину
в спину. Она упала, на рубашке показалась кровь, и ребенок закричал. Ка­
питан бросил на землю папаху, молча схватил солдата за волосы и начал
бить его так, что я думал он убьет его, — признавался автор; — потом по­
дошел к женщине, повернул ее и, когда увидал заплаканное лицо голого­
лового ребенка и прелестное бледное, изо рта которого текла кровь, лицо
девятнадцатилетней женщины, бросился бежать к своей лошади, сел вер­
хом и поскакал прочь. Я видел, что на глазах его были слезы»102. В этой
сцене, трогательной и жестокой одновременно, видимо, не все было вы­
мыслом: простому и доброму капитану, каким представлялся Толстому
Хилковский, даже самое богатое воображение едва ли могло приписать
столько злости и жестокости в момент избиения солдата; возможно, дей­
ствительно Толстой был свидетелем подобной ситуации.
102 Там же, on. 1, лл. 21об.-22.
103 Письма с Кавказа к Л. Н . Толстому. Махачкала, 1928. С . 2.
104 Маковицкий. У Толстого. Кн. 4 . С . 227.
105 Гусев. Материалы... Кн. I. С. 411.
106 Зиссерман А. Л. Двадцать пять лет на Кавказе. СПб., 1879. Ч. II. С . 327.
Не только черты внешности и характера капитана Хлопова, но отчас­
ти, видимо, и судьба его подсказана жизнью Хилковского, и разговор о
переводе в Россию тоже не выдуман писателем. Через несколько месяцев
после отъезда с Кавказа Толстой получил письмо из Старогладковской о
гибели капитана Хилковского. Бывший командир батареи Н. П . Алексеев
21 сентября 1854 г. писал: «Хилковский и Олифер приказали вам долго
жить. Как много хлопотал первый о переходе на родину и для чего же?
чтобы там лечь костьми; дай Бог ему царство небесное! Был добрый и
благородный человек и прекрасный товарищ»103. О капитане Хилковском
Толстой помнил всю жизнь. 18 апреля 1910 г. Маковицкий записал в сво­
ем дневнике: «Л. Н. хотел вспомнить фамилию капитана из «Набега»:
«Ах, капитан батареи, он был старший, спокойный, тихий, прекрасный
человек!»104
Н. Н. Гусев полагал, «что и брат Л. Н. Толстого Николай Николаевич
имел много общего с капитаном Хлоповым»105. А в книге А. Л . Зиссерма-
на «Двадцать пять лет на Кавказе»106 приводились имена офицеров Курин-
ского полка, которые, как считал автор, были похожи на Хлопова. Позднее
отдельные черты, запечатленные в образе капитана Хлопова, Толстой не
раз. в большей или меньшей степени, воспроизводил в других своих пер­
116


сонажах, начиная с капитана Тросенко в «Рубке леса» и кончая капитана­
ми Тушиным, 1 имохиным и даже самим Кутузовым в «Войне и мире».
Молодой офицер прапорщик Аланин, погибающий в «Набеге», тоже
обязан своим появлением в рассказе реальному лицу — офицеру Николаю
Ивановичу Буемскому. В письме к Т. А. Ергольской 22 июня 1851 г. Толстой
писал о нем: «Буемский, молодой офицер — ребенок и добрый малый, на­
поминающий Петрушу» (т. 59, с. 105). 30 марта 1852 г. о прапорщике Буем-
ском запись в дневнике: «<.. .> Мой мальчуган — молод и мил — он жмет
руки и готов к сердечным излияниям. Еще опыт пьянства не научил его из­
бегать нежничества, которое так же несносно в пьяном, как и в трезвом.
У него нет рутины пьянства» (т. 46, с. 104). Очень близка эта запись описа­
нию молоденького прапорщика во время привала в четвертой главе расска­
за: «Он был очень забавен: глаза его блестели, язык немного путался; ему
хотелось целоваться и изъясняться в любви со всеми... Бедный мальчик! он
еще не знал, что в этом положении можно быть смешным, что его откро­
венность и нежности, с которыми он ко всем навязывался, расположат дру­
гих не к любви, которой ему так хотелось, а к насмешке, — не знал и того,
что, когда он, разгоревшись, бросился наконец на бурку и, облокотясь на
руку, откинул назад свои черные густые волосы, он был необыкновенно
мил». Юношеская непосредственность Буемского иногда откровенно раз­
дражала Толстого, уже вышедшего, как он считал, из поры «молодечества»,
т.е. «детского взгляда на войну»: «Не могу не сердиться на Буемского, он
слишком глуп, самоуверен и молод; и притом слишком живо напоминает
мне меня в былые времена», — записал он в дневнике 19 мая (т. 46, с. 117),
в первые дни работы над будущим «Набегом». Похожая характеристика Бу­
емского дана в дневнике и 13 июля: «Жалко, что Буемский так смел и так
детски патриотичен, не говоря о том, что ограничен» (т. 46, с. 133).
Образ молоденького прапорщика появился уже в первых редакциях
«Письма с Кавказа», он сложился, видимо, без усилий, сразу, и, пройдя
через все редакции, почти не изменился. Изменилась только националь­
ность прапорщика и некоторые детали в его облике. Первоначально это
был грузинский князь («князек»), «молоденький [мальчик] очень краси­
вый [мальчик] [молодой офицер в [аз<иатском>] черкесском платье и с
[ру<жьем>] винтовкой за плечами] офицер. <...> [черкесская одежда] Бе­
лая высокая папаха очень шла к его смуглому лицу, живым черным гла­
зам, орлиному небольшому носу и едва пробивавшимся черным усикам.
Улыбка у него была очень приятная; мне понравилось особенно то, — от­
мечал рассказчик, — что он не мог не улыбнуться от удовольствия, заме­
тив, что мы любуемся им и что он очень эффектен, поэтому заметно бы­
ло, что он еще очень молод»107. В третьей редакции к характеристике
107 ГМТ. ОР. «Набег», on. 1, л. 6.
117


прапорщика Толстой добавил, что «он как-то особенно грациозно сидел
на седле и держал поводья»108. Здесь это был уже не «грузинский кня­
зек», а «прапорщик Аланин»; и «небольшой орлиный нос» его, деталь,
перешедшая из предыдущей редакции, в преднаборной рукописи был за­
менен «небольшим вздернутым носом»109. Толстому, наверное, жалко
было расставаться с «орлиным носом» прапорщика: еще до начала рабо­
ты над «Письмом с Кавказа», 10 мая 1852 г., в его дневнике появилась та­
кая запись: «Орлиные носы сводят меня с ума; мне кажется, что в них за­
ключается вся сила характера и счастье жизни» (т. 46, с. 115). В оконча­
тельном тексте, однако, не удержался и «небольшой вздернутый нс .»:
«тонкий носик» (глава II) отметил рассказчик-волонтер, любуясь прапор
щиком Аланиным. Неизвестно, какой нос был у Буемского и насколько
внешность его совпадала с обликом персонажа «Набега», но известно,
что смерть молоденького прапорщика не связана с судьбой его прототипа.
108 Там же, оп. 3, л. 1Зоб.
109 Там же.
Возможно, Толстой читал Буемскому ранние черновики рассказа с изоб­
ражением молодого прапорщика, о чем упомянул 24 июня: «Прочел Б<уем-
скому> то, что писал о нем, и он, взбешенный, убежал от меня» (т. 46, с. 126).
Офицеры, появляющиеся в «Набеге» в массовых сценах, безусловно,
отражение лиц и характерных черт полковых и батарейных офицеров, с
которыми служил Толстой на Кавказе. 23 декабря 1851 г. он писал о них
С. Н . Толстому: «В батарее офицеров не много, поэтому я со всеми зна­
ком, но очень поверхностно, хотя и пользуюсь общим расположением,
потому что у нас с Николенькой всегда есть для посетителей водка, вино
и закуски; на тех же самых основаниях составилось и поддерживается
мое знакомство с другими полковыми офицерами, с которыми я имел
случай познакомиться в Старом Юрте (на водах, где я жил лето) и в набе­
ге, в котором я был» (т. 59, с. 131). Один из офицеров определенно узнал
себя в рассказе Толстого и был недоволен своим литературным изображе­
нием, о чем передали автору: «Сулимовский с обыкновенной своей гру­
бостью рассказал мне, как Пистолькорс ругает меня за Розенкранца, —
записал Толстой 16 декабря 1853 г.; — это сильно огорчило меня и охла­
дило к литературным занятиям» (т. 46, с. 211). Пистолькорса узнали в
«Набеге» и многие его современники, о чем рассказал военный историк
А. Л. Зиссерман в книге «Двадцать пять лет на Кавказе». «В <...> «Набе­
ге» выведен поручик Розенкранц, — писал он; — до какой степени изоб­
ражение верно, можно судить по тому, что, когда я в первый раз в Чечне
выступил с отрядом и увидел штабс-капитана Пистолькорса, разъезжаю­
щего в шикозном черкесском костюме, со всеми ухватками чистокровно­
го джигита, я не мог не подумать: да это Розенкранц, как есть, на чистоту,
118


без прикрас. И некоторые из грозненских старожилов просто мне даже
объявили, что Розенкранц Толстого и есть он, Пистолькорс, что с него-то
портрет и писан. А таких Пистолькорсов было не мало, и увлекались не­
которые до того, что гол овы были чуть не перейти в мусульманство и сов ­
сем очечениться...»110.
110 Зиссерман А. Л . Указ. соч. С . 327.
111 я узнал кузькину мать (франц.)
Толстой, конечно, и сам видел заметное сходство своих литературных
героев с реальными их прообразами, и не только Хилковского (Хлопов), Бу-
емского (Аланин), Пистолькорса (Розенкранц), но и самого генерала князя
Александра Ивановича Барятинского, начальника левого фланга Кавказской
линии, черты которого запечатлелись в образе генерала, командующего на­
бегом на чеченский аул. «Меня сильно беспокоит то, что Б<арятинский> уз­
нает себя в рассказе «Набег» (т. 46, с. 160), — с тревогой записал он в днев­
нике 30 апреля 1853 года.
*$*
Первым произведением, отразившим севастопольские впечатления
Толстого, стал набросок под названием «Характеры и лица», открывав­
шийся очерком «Командир части — хороший человек». Этот очерк явил­
ся частью замысла, предполагавшего, по всей вероятности, ряд характе­
ристик, но оставшегося незавершенным. С точки зрения содержания,
очерк «Командир части — хороший человек» — вполне законченное про­
изведение, хотя не совсем отделанное. Все три персонажа очерка: капи­
тан Белоногов, его брат и Андрей Ильич — имеют реальных прототипов,
легко узнаваемых в художественных образах.
В облике командира части Белоногова Толстой описал батарейного
командира Василия Семеновича Филимонова, под начальством которого
служил несколько месяцев в легкой No 3 батарее 11-й артиллерийской
бригады. В эту батарею (на новое место службы) Толстой был переведен
в январе 1855 г.; здесь ему пришлось столкнуться со многими трудностя­
ми, о чем летом 3 июля 1855 г. он писал брату С. Н . Толстому: «В январе
опять была тасовка офицеров, и меня перевели в батарею, которая стояла
лагерем в 20 в. от Севастополя, на Бельбеке. Там j’ai fait la connaissance de
la mere de Кузьма111, самый гадкий кружок полячишек в батарее, коман­
дир, хотя и доброе, но сальное, грубое создание, никаких удобств, холод в
землянках. Ни одной книги, ни одного человека, с которым бы можно по­
говорить» (т. 59, с. 321). В январском дневнике дана столь же жесткая ха­
рактеристика Филимонова: Толстой писал, что это «самое сальное созда­
ние, которое можно себе представить» (т. 47, с. 35). О капитане Филимо­
нове рассказывал в своих воспоминаниях о Толстом его севастопольский
119


сослуживец Ю. И . Одаховский, приводя в нескольких словах портрет ка­
питана: «неуклюжий, огромного роста, командир батареи капитан Фили­
монов (занятый главным образом набиванием своих карманов на счет ло­
шадиного овса и сена)»112. Столь же нелестную оценку своему подчинен­
ному офицеру Филимонову дал генерал И. С . Вдовиченко в своей книге
«Записки о Крымской войне»113: «Командир 3-й легкой капитан Филимо­
нов, всегда готовый дать взятку и в милости потому, что его брат старшим
адъютантом у Сикстеля»114. В очерке Толстого «меньшой брат» Белоно­
гова также служит старшим адъютантом, сам же Белоногов очень напо­
минает живого капитана Филимонова115. «Он высок ростом, толст, потен,
черты лица его грубо-правильны, но залиты каким-то пьяным и нечисто­
плотным жиром. Руки его велики, пухлы, но чрезвычайно хороши, хотя
вечно грязны, не только ногти и пальцы, но даже мякоть. Волоса его гус­
ты, русы, сальны без сала и кольцеобразно лежат на висках и на поднятом
хохле. Голос громок, звучен и имеет почти всегда какое-то повелевающее,
даже ссорющееся выражение»116. Белоногов в очерке Толстого «честен,
не затаит чужих денег, не будет унижаться ни перед кем, но брать с казны
всё, что может, и сносить всякого рода оскорбления от старшего он счита­
ет своей обязанностью. <...> Он хочет казаться человеком, под личиной
грубости и сальности скрывающим высокие чувства, патриотизм, моло­
дечество и ум, тогда как он в самом деле не добродетелен, не патриот, не
молодец и не далекого ума, а просто груб и сален. < ...> Он считает обя­
занностью брать с лошадей и едва ли удерживается от пользования с лю­
дей <...>»117.
112 Л. Н . Толстой в воспоминаниях современников. Т . 1. С. 60.
113 Рукопись книги, до сих пор не изданной, хранится в Отделе рукописей РГБ
(Российской государственной библиотеки). Ф . 178, е.х . 2775. Цит. по: Тка­
чев А. Указ. соч. // Воин. 1995. No 9. С. 63.
114 Генерал-майор Сикстель, начальник артиллерии 4-го корпуса.
115 Об этом см. также: Гусев. Материалы... Кн. 1. С. 525.
116 ГМТ. ОР. «Характеры и лица», on. 1, л. 1 .
117 Там же, on. 1, лл. 8-9.
Характеристика Белоногова — это фактически документально-художе­
ственное описание капитана Филимонова, здесь нет вымысла, все черты и
факты взяты из реальной жизни и достоверны, хотя и облечены в художест­
венную форму. Точно так же создан образ Андрея Ильина (Андрея Ильича),
с которым автор сравнивал капитана Белоногова, — это несомненно Анд­
рей Ильич Соболев (Толстой сохранил даже его имя), вольноотпущенный
крестьянин, служивший сначала приказчиком, а затем (до середины 1852 г.)
управляющим имением Л. И. Толстого Ясная Поляна. Он не раз упоминал­
ся в дневнике и переписке Толстого в связи с материальными и хозяйствен­
ными проблемами яснополянской жизни, а также в рассказе «Утро поме­
120


щика», повести «Казаки», в «Воспоминаниях». «Характеры», задуманные
как «практика» в работе над портретами, не были продолжены, но их опыт
нашел отзвук и художественное воплощение в других рассказах, написан­
ных позднее в Севастополе и Петербурге, в частности в третьем севасто­
польском рассказе, в рассказе «Метель», в «Угре помещика».
В Севастополе продолжалась работа над начатым еще на Кавказе рас­
сказом «Рубка леса». Солдатские и офицерские типы в рассказе —-
тоже
во многом плод наблюдений и размышлений Толстого над реальными ли­
цами, судьбами, отдельными чертами его кавказских сослуживцев. Стра­
ницы январского дневника 1854 г. запечатлели процесс «накопления» та­
ких наблюдений: Толстой записывал увиденное и услышанное (эпизоды
и ситуации из солдатской жизни, истории солдатские, характерные чер­
точки солдатского быта и пр.) иногда как короткий конспект для памяти,
иногда подробно, сохраняя особенности речи «солдатиков». Так появи­
лись записи о старом солдате Жданове, о том, что он бедным рекрутам
дает «деньги и рубашки» да еще «наставления», не требуя и не ожидая ни
похвал, ни отдачи; тогда же была записана история, произошедшая со
строевым ефрейтором Спеваком, у которого украли деньги, данные ему
«на сохранение» фейерверкером Рубиным. Эта «подготовительная» рабо­
та на страницах дневника, впервые так определенно обозначившаяся в
период трудного рождения «Рубки леса», уже в первые годы творчества
постепенно становилась важным и необходимым этапом в работе писате­
ля. «Создание типов без опоры на материал конкретных наблюдений не­
возможно. Толстой отлично сознавал эту необходимость, и трудно в исто­
рии литературы найти писателя, который бы в большей мере дорожил
черновой работой тщательного исследования жизни, становившейся
предметом его изображения»118, — это замечание Н. М . Фортунатова
очень верно определяет одну из ранних стадий творческого процесса
Толстого и относится как к работе над большими эпическими полотнами,
так и над произведениями малых форм. Беседы с офицерами, солдатские
разговоры, рассказы, характеры и портреты солдат в «Рубке леса» появи­
лись в значительной мере как результат «черновой работы тщательного
исследования жизни», той живой военной жизни на Кавказе, котррая шла
своим чередом в 20-й артиллерийской бригаде и была близка и понятна
Толстому, потому что «солдатики» эти были из его 4-й батарейной бата­
реи. Даже фамилии некоторых «батарейных» появились в рассказе. Под
своей фамилией выведен в «Рубке леса» солдат Жданов, тот самый, о ко­
тором писал Толстой в дневнике 6 января 1854 г. и который должен был
стать главным героем в рассказе «Дяденька Жданов и кавалер Чернов».
И характер его, и теплое и трогательное «дядинъка» в обращении к Жда­
118 Фортунатов И. М. Указ. соч. С . 32.
121


нову других солдат — все нашло место в «Рубке леса» в образе старого
солдата Жданова. Веселому, неунывающему солдату-балагуру автор дал
тоже знакомую фамилию Чикин, таким образом запечатлев одного из сво­
их батарейных сослуживцев, о котором упомянул в дневнике 21 января
1854 г. по дороге с Кавказа домой. Возможно, именно тогда пришла
мысль назвать весельчака солдата этим именем. Фейерверкер Макси­
мов — тот самый фейерверкер Рубин, о котором тоже шла речь в дневни­
ковой записи 6 января 1854 года. И наставления солдата Жданова Макси­
мову, когда тот был рекрутом, и отношение самого Максимова к старику
Жданову, и история с кражей у Веленчука — все это взято из жизни, о
чем и рассказал дневник Толстого. Сам же Веленчук — это, по-видимому,
во многом «строевой ефрейтор» Спевак (не случайно сохранил Толстой и
малороссийскую фамилию). Даже рекрутик, не главный, но столь выра­
зительный персонаж в рассказе, имеет своего прототипа — по всей веро­
ятности, это рекрутик Захаров, о котором Толстой тоже писал в дневнике
после разговора о «солдатиках» 6 января 1854 года.
Менее узнаваемы в «Рубке леса» офицерские типы, но и они, безус­
ловно, имеют свою реальную основу: не столько, может быть, конкрет­
ных людей, сколько те характерные черты, которые наблюдал Толстой у
своих сослуживцев и, творчески переработав и сгруппировав эти черты,
наделил ими своих персонажей-офицеров. В дивизионе, куда входила 4-я
батарейная батарея, было 4 офицера, вместе с которыми Толстой участво­
вал в экспедициях зимой 1852 и 1853 гг.; скорее всего, эти офицеры отча­
сти послужили прототипами четырех офицеров в «Рубке леса»: некото­
рые черты капитана Хилковского можно заметить в фигуре капитана Тро-
сенко, молодой прапорщик, батальонный адъютант, «скромный и тихий
мальчик, со стыдливым и добродушно-приятным лицом» отчасти напо­
минал молодого офицера прапорщика и бригадного адъютанта Н. И. Бу-
емского. «Масленые глазки» и весь облик майора Кирсанова стали в из­
вестном роде отражением севастопольского командира Толстого капита­
на В. С. Филимонова, на что косвенно указывало и имя его — Абрам
Ильич — некоторая аналогия, проведенная Толстым в «Характерах и ли­
цах» с яснополянским Андреем Ильичем. Кстати, фамилии некоторых
офицеров в рассказе совершенно очевидно близкого к Туле происхожде­
ния: Волхов, Кирсанов — названия маленьких уездных городков Орлов­
ской и Тамбовской губерний (А. И . Кирсанов, по его рассказам, «в пять­
десят втором году был в Тамбове»), граничащих с Тульской губернией119.
119 Такой способ образования фамилий («знакомых русскому уху») Толстой ис­
пользовал и раньше. Не исключено, что фамилия «Ивины» возникла в повести
«Детство» не от фамилии «Иславины» (см. с . 109), а от названия их имения
Ивицы. В рассказе «Записки маркера» Нехлюдов в черновых рукописях перво­
начально был назван «[Смоленс<ким>] Козельским» (ГМТ. ОР. «Записки мар­
122


Поручик Сулимовский, которому Веленчук «шинель работал», со своей
настоящей фамилией упоминался в рассказе — это кавказский сослужи­
вец Толстого.
Вслед за «Рубкой леса» всего за несколько дней был написан рассказ
«Севастополь в мае», в котором реальная севастопольская жизнь и севас­
топольское окружение Толстого представлены довольно полно и в кон­
кретных типах, и в отдельных чертах и фамилиях персонажей. Так, в ру­
кописи Толстой однажды оговорился, назвав будущего Михайлова «Бро-
невским». Возможно, какие-то качества его севастопольского
сослуживца штабс-капитана Е. А . Броневского отразились в облике
штабс-капитана Михайлова. В разговоре с А. Мошиным, признаваясь,
что «часто пишет с натуры». Толстой добавлял: «Прежде даже и фамилии
героев писал в черновых работах настоящие, чтобы яснее представлять
себе то лицо, с которого я писал. И переменял фамилии, уже заканчивая
отделку рассказа»120. До нас не дошли ранние черновики «Севастополя в
мае», и неизвестно, какую фамилию носил Михайлов, прежде чем под
фамилией Белугин появился в единственной сохранившейся рукописи.
Эта рукопись начиналась как беловая; видимо, здесь автор и «переменил
фамилии», единственный раз описавшись и назвав героя прежней его фа­
милией «Броневский». Однако уже в процессе работы этот беловик все
более стал походить на черновик, и Толстой еще раз, уже закончив текст
рукописи, решил изменить фамилии персонажей: так Кованое (Каванов)
стал Калугиным, Митюхин — Праскухиным, юнкер граф Рязанов — юн­
кером бароном Пестом, а Белугин, бывший Броневский, получил фами­
лию Михайлова.
кера», on. 1, л. 1об.) — фамилия очевидно восходила к названию уездного го­
родка Калужской губернии Козельска, близ Оптиной Пустыни. Фамилия князя
Воротынцева, упоминавшегося камердинером Нехлюдова, происходила от на­
звания деревни Малая Воротынка, которую Толстой продавал в 1849-51 гг.,
чтобы заплатить карточные и бильярдные долги в Петербурге и Москве.
120 Машин Алексей. Ясная Поляна и Васильевка, С. 29.
К Евгению Алексеевичу Броневскому (1825-1868) у Толстого было не­
изменно доброе отношение: в дневнике и в письмах не раз упоминалось
это имя. И марта 1855 г. Толстой записал в дневнике: «Броневский один
из милейших людей, которых я встречал когда-либо» (т. 47, с. 38). На сле­
дующий день снова о нем: «Утром написал около листа «Юности», потом
играл в бабки и болтал с Броневским. У нас составился план основать
пансион. Он вполне разделяет эту добрую мысль» (т. 47, с. 38). В конце
июня снова в дневнике мелькает имя Броневского: «28 июня. < .. .> Броне­
вский, Мещерский, Калошин — все меня любят и милы» (т. 47, с. 48). По­
добная оценка Броневского звучала и в письме к С. Н. Толстому от 3 июля:
«В марте стало теплей, и приехал в батарею милый, отличный человек
123


Броневский, я стал опоминаться <...>» (т. 59, с. 321). 13 марта в письме к
Т. А . Ергольской: «Я не встречал еще человека с таким горячим сердцем и
благородством натуры» (т. 59, с. 303). Все эти заметки о Броневском, от­
дельными чертами которого во втором севастопольском рассказе, вероят­
но, наделен был штабс-капитан Михайлов, позволяют лучше разглядеть и
тоньше определить отношение Толстого к одному из главных персонажей
«Севастополя в мае», понять, куда «целил» автор и куда он «попал».
В эпизоде на перевязочном пункте упоминался раненый рядовой Се­
вастьян Середа — реальный солдат Середа служил в одной батарее с Тол­
стым. На 4-м бастионе в одно время с Толстым служил штабс-капитан
П. В . Преснухин — явное созвучие слышится в фамилии Праскухин.
Столь же прозрачна фамилия князя Гальцина, возможно, произведенная
от фамилии севастопольского сослуживца и приятеля Толстого князя
А. В. Голицына (Галицына). В единственной дневниковой записи в дека­
бре 1854 г. Толстой упоминал его при описании Севастополя: «<...> на
Графской играла музыка и долетали звуки труб какого-то знакомого мо­
тива, Голицын и еще какие-то господа, облокотясь на перила, стояли око­
ло набережной [и слушали]. Славно!» (т. 47, с. 33). Н. Н. Гусев полагал,
что «при известной манере Толстого давать своим героям фамилии, близ­
кие по смыслу к фамилиям тех действительных лиц, которые служили
для них прототипами», не исключено, что прототипом Калугина с его
«блестящей храбростью» послужил «близкий знакомый Толстого Нико
лай Яковлевич Ростовцев, которого Толстой впоследствии называл «од­
ним из самых блестящих офицеров в Севастополе»121*.
121 Гусев. Материалы... Кн. I. С. 566.
Сам Ю. И . Одаховский в то время, по его словам, «был назначен старшим над
<...> орудиями, офицерами и людьми (нижними чинами)» вместо капитана
Филимонова, командира батареи, переведенного на Северную сторону.
Более очевидно происхождение в рассказе другого персонажа — пору­
чика Непшитшетского. В одной батарее с Толстым служил уже упоминав­
шийся поляк поручик Ю. И . Одаховский. В дневнике 23 января 1855 г.
Толстой дал характеристики новым своим сослуживцам по 3-й легкой ба­
тарее 11-й артиллерийской бригады. Среди прочих — «Одаховс<кий>,
старший офицер, гнусный и подлый полячишка» (т. 47, с. 35). О своем но­
вом окружении через полгода Толстой писал брату С. Н . Толстому (пись­
мо от 3 июля 1855 г.)’ «<...> самый гадкий кружок полячишек в батарее
<...>» (т. 59, с. 321). Отношения с этими новыми сослуживцами склады­
вались непросто. «И я связан и даже завишу от этих людей!» (т. 47,
с. 35) —- с досадой писал Толстой в дневнике (23 января). Конфликты слу­
чались часто, что позднее в своих воспоминаниях отмечал Одаховский:
«В Севастополе начались у графа Толстого вечные столкновения с началь­
ством1-2. Это был человек, для которого много значило застегнуться на
124


все пуговицы, застегнуть воротник мундира, человек, не признававший
дисциплины и начальства. Всякое замечание старшего в чине вызывало
со стороны Толстого немедленную дерзость или едкую, обидную шут­
ку»1 Толстой «с начальством вечно находился в оппозиции»123
124. Плохо
скрываемая антипатия к подпоручику Толстому сквозит в этих воспоми­
наниях: и «наружность Толстого была некрасивой», он «имел мало поня­
тия о службе», «никуда не годился как командир отдельной части»125;
«Толстой был бременем для батарейных командиров <...> его никуда
нельзя было командировать. В траншеи его не назначали; в минном деле
он не участвовал»1-6127
. В воспоминаниях Одаховского, записанных в 1898 г.
А. В. Жиркевичем, много ошибок памяти, на что Толстой обратил внима­
ние, читая рукопись. «Удивительно, как он мог все так забыть, — писал
Толстой Жиркевичу 6 октября 1903 г.,
—
но еще удивительнее, что мог
уверить себя, что было то, чего не было. Я отметил на полях его ошибки»
(т. 74, с. 199). Одной из ошибок, отмеченных Толстым, было утверждение
Одаховского, что в Севастополе он «и граф Толстой очутились в резерве,
то есть в бездействии»121. На самом деле «в бездействии» был лишь Ода-
ховский, а Толстой, как он сам заметил на полях рукописи воспоминаний,
«не был в резерве, а ставил орудия на 4-й бастион и чередовался на нем с
другими офицерами»128, об этом говорит и дневник Толстого. «Бездейст­
вие» же поручика Одаховского, да и вся эта фигура, неприятная писателю,
запечатлелись в образе поручика Непшитшетского в рассказе «Севасто­
поль в мае». Даже фамилия поручику дана не случайно: ее можно переве­
сти как «Непришедший», «Непошедший».
123 Л. Н . Толстой в воспоминаниях современников. Т . 1. С . 63 .
124 Там же. С. 60.
125 Там же. С. 63.
126 Там же. С. 64.
127 Там же. С. 61.
128 Исторический вестник. 1908. No 1. С. 168.
Ни одного вымышленного лица нет в следующем по времени произве­
дении — «Севастопольской песне». Это сочинение Толстого можно счи­
тать первой попыткой (и весьма своеобразной) воплотить в художествен­
ном тексте образы реальных исторических фигур, участвовавших в Крым­
ской кампании и позорно проигравших сражение на Черной речке
4 августа 1855 года. С некоторыми из этих лиц Толстой был знаком, о дру­
гих знал по толкам и слухам в армии. Из девяти поименно названных вое­
начальников только князь М. Д. Горчаков избежал сатирической характе­
ристики да генерал Липранди представлен вполне достойно. Имя генера-
ла-от-инфантерии Петра Петровича Липранди (1796-1864) не раз
упоминалось Толстым с большим уважением. Участник многих военных
кампаний, Липранди во время Крымской кампании особо отличился в сра-
125


жении под Балаклавой 13 октября 1854 года. Он имел большой военный
опыт и прекрасное военное образование, заботился о солдатах и пользо­
вался популярностью в армии. 26 ноября 1854 г. Толстой записал в дневни-
ке: «Липранди назначен командующим войск в Севастополе124. Слава Бо­
гу! Исключая успехов, которые он имел в этой кампании, он любим и по­
пулярен, не е<..... > матерью, а распорядительностью и умом» (т. 47, с. 32).
П. П . Липранди был назначен не командующим войск, а командующим 6-м
пехотным корпусом.
С бароном Павлом Александровичем Вревским (1808-1855), генерал-
адъютантом. Толстой познакомился в июне 1855 года. 18 июня в дневнике
он записал: «Получил от В. Перфильева письмо через Вревского, к<ото-
рый>, верно, хочет познакомиться со мною» (т. 47, с. 46). 27 июня в днев­
нике снова о Вревском: «Хорош Вревский! Он, говорят, пьяница» (т. 47,
с. 47-48), — эта черта Вревского появилась и в песне. 30 июня знакомство
состоялось; в дневнике Толстой заметил: «Вревской, у которого был уже
нынче, 30 июня, кажется, пустой человек» (т. 47, с. 48). Барон Вревский
был убит во время сражения на реке Черной ядром в голову. В шести стро­
ках песни «барон Вревский генерал» оказался представленным самыми
своими характерными качествами, которые успел увидеть в нем Толстой.
Не был обойден вниманием автора песни и его знакомый генерал-адъ­
ютант барон, а с пасхи 1855 г. граф Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен
(1790-1881), с 28 ноября 1854 г. начальник севастопольского гарнизона.
В Севастополе известная набожность генерала (он и не стеснялся этого)
нередко становилась предметом скрытой или даже явной насмешки офи­
церов, что отразилось и в тексте песни. Толстой довольно доброжела­
тельно отзывался об Остен-Сакене (например, в дневниковой записи
7 декабря 1854 г.), однако то, что севастопольский гарнизон не выступил
к месту сражения на реке Черной для поддержки основных войск, стави­
лось в вину именно Остен-Сакену, хотя тот в данной ситуации был ни при
чем: сочиняя песню. Толстой еще не знал всех обстоятельств случивше­
гося, так как сам находился на левом фланге в войсках под командовани­
ем генерала Липранди, не знал, что Д. Е. Остен-Сакен не мог слышать
сигнала, и не потому, что «акафисты читал», а потому, что изменились
планы и Горчаков не подал этого сигнала. В тексте песни прозвучал неза­
служенный упрек Д. Е. Остен-Сакену.
С остальными генералами Толстой не был знаком, во всяком случае
об этом нет никаких сведений, и их характеристика в «Севастопольской
песне» - —
художественное воплощение той оценки, которую давали им в
армии среди офицеров после трагедии 4 августа; информация, получен­
ная Толстым от участников сражения, и стала основой для создания в
тексте песни генеральских образов.*
126


Круг севастопольских знакомых Толстого оказался представленным и
в третьем севастопольском рассказе. Уже в самом раннем автографе запи­
си солдатского разговора появляется солдат-балагур Васин. Это, без со­
мнения, реальная фамилия «солдатика», под своей настоящей фамилией
пройдет он через все рукописи и войдет в окончательный текст рассказа.
В том же автографе появился «молодой и красивый солдат с немного жи­
довской физиономией»; 1олстой не дал ему имени, но этот реальный сол­
дат' позднее (также без имени) окажется одним из действующих лиц в
24-й главе «Севастополя в августе». В частично сохранившейся ранней
черновой рукописи рассказа, в конспекте финала, автор сосредоточивал
свое внимание на юнкере М. (далее в плане в пунктах 39-40 литера рас­
шифровывалась: Мезенцов)1 ?(|. Это будущий юнкер Вланг, в окончатель­
ном тексте сопровождавший Володю на батарею и бывший рядом с ним
вплоть до момента его гибели, а потом переправляющийся на пароходе на
Северную сторону. В конспекте финала юнкер Мезенцов уже на Север­
ной, забрался в мину. Его мысли о Володе и о Севастополе незаметно пе­
реходили в рассуждение о нашей непобедимости. Фамилия Мезенцов,
видимо, была дана юнкеру не случайно. Н. В . Мезенцов — севастополь­
ский сослуживец Толстого. «Мезенцов был мой знакомый, друг, пел тон­
ким голосом...» — рассказывал Толстой спустя полвека130
131. В конце жиз­
ни не раз вспоминал он Мезенцова. Маковицкий записал в тетради 5 мар­
та 1905 г.: «Лев Николаевич знал Мезенцова, был с ним на ты.
130 ГМТ. ОР. «Севастополь в августе 1855 года», оп. б/н, л. 2.
131 Маковицкий. У Толстого. Кн. 2. С. 154 . Запись 3 июня 1906 года.
132 Там же. Кн. 1. С. 201.
133 Там же. Кн. 4. С. 199.
—
Это был добродушнейший малый, — сказал Л. Н.
—
Был добр к
друзьям, наверное, к прислуге, а по службе был строг.. ,»132. Имя севасто­
польского товарища Мезенцова неизменно сопровождалось в памяти
Толстого добрыми чувствами: «Я его очень любил, был милый человек, а
занимал такое отвратительное, мерзкое место»133, — заметил он 15 марта
1910 года. Если принять во внимание уже тогда складывавшуюся манеру
работы Толстого — писать с натуры, иногда и фамилии персонажам да­
вать настоящие, чтобы яснее представлять те лица, с которых писал, — то
не исключено, что некоторые черты характера и облика Н. В . Мезенцова
были воплощены в фигуре юнкера Вланга. И не только доброта, доброду­
шие, которые запомнились Толстому как характерные черты Мезенцова,
но и свирепость Вланга, размахивающего хандшпугом, — это тоже, мо­
жет быть, не осознанное, внесенное в образ Вланга только благодаря ху­
дожественной интуиции Толстого, свойство натуры Мезенцова, будущего
шефа жандармов.
127


В третьем севастопольском рассказе вполне узнаваемы прототипы и
прообразы некоторых офицеров. Так, в обозном офицере, которого Миха­
ил Козельцов называет «Василий Михайлыч», без всякого сомнения, за­
печатлен уже известный нам батарейный командир Василий Семенович
Филимонов. Портрет его, нарисованный в «Характерах и лицах», во мно­
гом повторяется в «Севастополе в августе»: «Наружность обозного офи­
цера была очень красивая и воинственная, — пишет Толстой: — большой
рост, большие усы, благородная плотность. Неприятны были в нем толь­
ко какая-то потность и опухлость всего лица, почти скрывавшая малень­
кие серые глаза (как будто он весь был налит портером), и чрезвычайная
нечистоплотность — от жидких масленых волос до больших босых ног в
каких-то горностаевых туфлях» (глава 10). Если учесть, что в августе Фи­
лимонов уже находился на Северной стороне, но, как вспоминал
Ю. И . Одаховский, «оставил за собою продовольствие батарейных лоша­
дей 3-й батареи сеном и овсом (с целью получать по-прежнему дохо­
ды)»134, то становится очевидным родство облика обозного офицера из
«Севастополя в августе» с его реальным прототипом. «Подпоручик Дя-
денко, молодой офицер, говоривший хохлацким выговором», также во
многом писан с «натуры». Ю. И . Одаховский в своих воспоминаниях «в
числе офицеров, которых знал граф Толстой», называл «подпоручика
Проценко (которого Толстой, — полагал Одаховский, — в статье «Севас­
тополь в августе», изобразил в лице офицера, находившего, что «пушки в
Севастополе не на месте»)»135. И фамилия Дяденко, и то, что именно он
доказывал Володе, «что все орудия в Севастополе поставлены не по пра­
вилам», подтверждает слова Одаховского о прототипе этого персонажа.
134 Л. Н . Толстой в воспоминаниях современников. Т . 1 . С. 61.
135 Там же. С. 59.
Некоторые черты офицеров из окружения Толстого, по-видимому, во­
плотились и в образах братьев Козельцовых, образах в какой-то степени
автобиографических. Так, 29 июня 1855 г. Толстой записал в дневнике:
«Покойный Тертюковский был, говорят, чисто русский хорошенький мо­
лодой офицерик. Стоя на батарее, похлопывая ногой и в ладони, кричал,
бывало: 1-е, 2-е, 3-е .. .» (т. 47, с. 49). Не только внешность Володи («этого
хорошенького мальчика»), но и его манера командовать, детали пластики
угадываются в этих скупых дневниковых строчках.
Образ Козельцова-старшего вобрал в себя весь многослойный запас
наблюдений Толстого, относящихся к различным этапам его жизни, раз­
ным людям и обстоятельствам. Об этой «богатой» натуре в первой главе
рассказа говорится: «Он был не из тех, которые живут так-то и делают то-
то, потому что так живут и делают другие: он делал все, что ему хотелось,
а другие уж делали то же, что и он, и были уверены, что выйдет хорошо».
128


Спустя почти полвека, поправляя «Биографию», составленную Бирюко­
вым, Толстой сделал вставку к характеристике своего старшего брата
Н. Н. Толстого: «Николай Николаевич всегда думал и делал всё не потому,
что так думают другие, а всегда сам думал и делал то, что считал хоро­
шим» (т. 34, с. 400). Очевидное совпадение такого важного качества харак­
теров Михаила Козельцова и Николая Толстого было отнюдь не случай­
ным: оно во многом объясняет отношение самого Толстого к своему пер­
сонажу, помогает глубже понять и осмыслить этого толстовского героя.
Во втором и третьем севастопольских рассказах закреплялась тради­
ция, возникшая еще в «Святочной ночи», — давать персонажам фамилии,
образованные от названий русских городов, «знакомых русскому уху»:
адъютант Калугин, первоначальная фамилия юнкера Песта — Рязанов;
братья Козельцовы в ранней рукописи были Чернищевы (от названия уе­
здного города Чернь Тульской губернии), да и сама фамилия Козельцовы
явно образована от названия города Козельска. Эта традиция позднее бу­
дет продолжена и в фамилии Ростовых в «Войне и мире».
«ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ РАБОТА ГЛУБОКОЙ ПАХОТЫ»
Художественный мир ранних сочинений Толстого был не только отра­
жением его собственной внешней и внутренней жизни и жизни знакомых
ему людей — в этот мир входили все живые подробности и краски той
реальной действительности, которая окружала Толстого. Важные истори­
ческие события и едва заметные факты частной человеческой жизни,
личные наблюдения и рассказы очевидцев, большие литературные и му­
зыкальные произведения и сочинения фольклорные — все становилось
необходимым в процессе творчества, обретая в произведениях Толстого
свои смысл, время и место.
Непосредственные жизненные наблюдения и впечатления, трансфор­
мируясь в творческом сознании писателя в художественные сцены и об­
разы, становились едва ли не главным материалом и основным реальным
источником его литературного творчества. Судьба «подарила» молодому
Толстому жизнь, полную событиями, опасностями, обретениями и поте­
рями, насыщенную сюжетами, характерами, конфликтами, жизнь, окра­
шенную героикой, поэзией, самопожертвованием и высоким трагизмом.
Этот «подарок» судьбы был в известной степени «даром случайным», но
отнюдь не «даром напрасным»: только испытания страданиями и смер­
тью могли породить в молодом писателе стремление осмыслить жизнь во
всех многочисленных ее проявлениях, проникнуть в тайны «беспредель­
ности» души человеческой, стремление найти сопряжение «генерализа­
ции» и «мелочности» в изображении человека и мира.
Толстой глубоко зачерпывал и жадно впитывал тот реальный матери­
ал, который предлагала ему жизнь. Эта его психологическая особенность
129


проявилась чрезвычайно рано и обнаружилась уже в первом незавершен
ном художественном произведении. «История вчерашнего дня» демонст­
рировала острый, внимательный, всепроникающий глаз начинающего
писателя, от которого не ускользали самые, казалось бы, незаметные ме­
лочи и нюансы. То же самое можно было наблюдать в повести «Детство»,
где впервые реальный внешний мир во всем его многообразии, ощущае­
мом ребенком, воплощался в художественном тексте произведения. Реа­
лии и факты этого мира Толстой черпал из памяти, лишь изредка обраща­
ясь к тому временному контексту, в котором создавался текст повести.
«Детство» (как позднее и «Отрочество») в этом смысле было своего рода
«закрытым» произведением, дозированно допускающим в свой мир и в
свое время (ЗО-е годы) информацию и реалии более позднего времени
(это лишний раз подчеркивало автобиографический характер сочинения).
Иначе обстояло дело с военными рассказами, где в центре повество­
вания оказались современные события, характеры, ситуации. Впервые в
творческий процесс писателя входила реальная современная ему дейст­
вительность, изображение которой открывало Толстому новые широчай­
шие возможности. Осознание этих возможностей было важным открыти­
ем и огромным творческим стимулом для начинающего писателя: все,
что окружало его в живой жизни, виделось в новом качестве и обретало
новый смысл, становясь тем реальным материалом, из которого в процес­
се творчества формировалась ткань художественного текста.
Уже в первые дни на Кавказе в дневнике Толстого появились записи, в
которых, правда, еще с трудом и неясно просматриваются некоторые мыс­
ли и образы будущих военных рассказов. «Меня поразили три вещи, — -
писал Толстой 12 июня 1851 г.: 1) разговоры офицеров о храбрости. Как
заговорят о ком-нибудь. Храбр он? Да так. Все храбры. Такого рода поня­
тия о храбрости можно объяснить вот как: храбрость есть такое состояние
души, при котором силы душевные действуют одинаково [при каких бы то
ни было обстоятельствах. Или напряжение деятельности, лишающее со­
знания опасностей. Или есть два рода храбрости: моральная и физичес­
кая. Моральная храбрость, которая происходит от сознания долга и вооб­
ще от моральных влечений, а не от сознания опасности. Физическая та,
которая происходит от физической необходимости, не лишая сознания
опасности, и та, которая лишает этого сознания. Примеры первой — чело­
век, добровольно жертвующий собой для спасения отечества или лица.
2) Офицер, служащий для выгод. 3) В турецкой кампании бросились в ру­
ки неприятеля, чтобы только напиться, русские солдаты. Здесь только
пример с нашей стороны храбрости физической и потому все]» (т. 46,
с. 64). Только через год Толстой приступит к работе над рассказом «На­
бег», первым своим военным рассказом, но «разговоры офицеров о храб­
рости» уже настроили его на те мысли, которые появятся в «Набеге», и ед­
130


ва ли можно определить, когда началась «душевная» работа над расска­
зом, та «глубокая пахота», которая была незаметной и пока не находила
отражения в художественных текстах, но незримо совершалась в творчес­
ком сознании писателя. Год спустя фрагмент этой дневниковой записи ча­
стично разовьется в большое философское рассуждение о храбрости, а
также прозвучит отголоском в рассуждениях капитана Хлопова и о нем в
черновых текстах будущего «Набега» и дойдет до окончательного текста
рассказа (разговор волонтера с капитаном Хлоповым в первой главе).
Рассуждение о храбрости, написанное, предположительно, 31 мая
1852 г., открывалось очень важной в то время для Толстого мыслью:
«Храбрость есть наука того, чего должно и чего не должно бояться», —
говорит Платон. (Ясно, что под словом наука, он разумеет истинное зна­
ние)». И далее Толстой полемизировал с позицией древнего философа,
приводя свои аргументы, мысли, примеры, и в результате делал вывод:
«Платон говорит, что храбрость есть знание того, что нужно и чего не
нужно бояться, я говорю, что храбрость есть [чувство, руководящее нас в
выборе] способность души увлекаться [столь] высоким чувством до та­
кой степени, чтобы забывать страх к смерти.
Определение это не сливается с самоотвержением. Храбрость есть
понятие более общее, самоотвержение — частное.
[Ме<ра>] Масштаб, по которому можно измерять высоту чувства,
есть эгоизм и самоотвержение»1 36. В окончательном тексте Толстой да­
вал уже иное определение храбрости, вкладывая его в уста капитана Хло­
пова: «Храбрый тот, который ведет себя как следует». И, вспоминая
определение Платона, Толстой находил, «что основная мысль обоих не
так различна, как могло бы показаться, и что даже определение капитана
вернее определения греческого философа, потому что, если бы он мог
выражаться так же, как Платон, он, верно, сказал бы, что храбр тот, кто
боится только того, чего следует бояться, а не того, чего не нужно бо­
яться» (глава I). Столь решительный спор двадцатичетырехлетнего Тол­
стого с Платоном, знание его определений свидетельствуют о том, что
уже прочитаны некоторые сочинения древнего философа. Толстой воль­
но цитировал мысль Сократа из диалога Платона «Протагор»: «По сему,
знание того, что страшно и нестрашно, есть мужество?»136
137—имысльо
мужестве и мудрости, высказанную Никиасом в диалоге «Лахес», где Ни-
киас определяет мужество и мудрость как «знание того, чего должно
страшиться и на что отваживаться, как на войне, так и во всем другом»138.
Сведений о чтении Толстым этих диалогов Платона не сохранилось, од­
136 рмТ. ОР. «Набег», оп. 8, лл. 1 и 2об.
137 Сочинения Платона. СПб., 1841. Ч. 1. С . 158.
138 Там же. С. 320.
131


нако окончательный текст и рукописи «Набега» доказывают, что диалоги
«Протагор» и «Лахес» были не только прочитаны, но стали своего рода
творческим импульсом, философским источником художественного текс­
та рассказа «Набег».
Рождение замысла «Набега» восходит еше к одному реальному источ­
нику: 31 марта 1852 г. Толстой записал в дневнике: «После охоты я болтал
с Балтой до ужина; он мне рассказал драматическую и занимательную ис­
торию семейства Джеми. Вот сюжет для Кавказского рассказа» (т. 46,
с. 105). Рассказ о «семействе Джеми» не был написан, но в рукописях «На­
бега», там, где Толстой рассуждал, на чьей стороне справедливость, упо­
миналось имя чеченца Джеми, который, услыхав о приближении рубских,
с проклятием «снимет со стены старую винтовку <...> побежит навстречу
гяурам, который, увидав, что русские все-таки идут вперед, подвигаются к
его засеянному полю, которое они вытопчут, к его сакле, которую сожгут,
и к тому оврагу, в котором, дрожа от испуга, спрятались его мать, жена, де­
ти, подумает, что все, что только может составить его счастие, все отнимут
у него, в бессильной злобе, с криком отчаяния сорвет с себя оборванный
зипунишко, бросит винтовку на землю и, надвинув на глаза папаху, запоет
предсмертную песню и с одним кинжалом в руках очертя голову бросится
на штыки русских»139. Толстой много работал над этим фрагментом текс­
та уже в преднаборной рукописи, и есть основания полагать, что в этом
или несколько переработанном виде размышления о «семействе Джеми»
присутствовали и в наборной рукописи, но, разумеется, никакая цензура,
ни военная, ни общая, не могли пропустить в печать ничего подобного: в
окончательном тексте рассказа этот кусок не появился. Так или иначе
«драматическая и занимательная история семейства Джеми», рассказан­
ная Толстому его приятелем мирным чеченцем Балтой, послужила реаль­
ным материалом для создания «Набега».
139 ГМТ. ОР. «Набег», оп. 3, л. 33 .
Во время работы над рассказом Толстой познакомился с некоторыми
историческими сочинениями, в том числе с книгами русского военного
историка А. И. Михайловского-Данилевского. 12 и 13 июля он читал
«Описание Отечественной войны 1812 года» — в дневнике появилась ко­
роткая запись: «Читал М<ихайловского>-Д<анилевского> — плоско»
(т. 46, с. 133). 22 сентября в дневнике отмечено, что читал «Описание вой­
ны 1813 года», и далее в той же записи: «Составить истинную правдивую
историю Европы нынешнего века. Вот цель на всю жизнь» (т. 46,
с. 141 -142). Не удивительно, что труды известного историка вызвали
столь невысокую оценку начинающего писателя: участник войны 1812 г.,
генерал-лейтенант, адъютант М. И . Кутузова, Михайловский-Данилев ­
ский использовал в своих книгах обширный документальный и мемуар-
132


ныи материал, ограничившись лишь описанием военных действий, без
попыток проникнуть в истинную суть и причины событий. Все его рабо­
ты написаны в официозно-монархическом духе. Когда умер Михайлов­
ский-Данилевский, князь А. С. Меншиков, известный острослов, сказал:
«Вот и еще баснописец умер!»140 Отношение Толстого к сочинениям Ми­
хайловского-Данилевского прозвучало и в «Набеге»: «Хочется вам узнать,
какие сражения бывают? прочтите Михайловского-Данилевского «Описа­
ние войны» — прекрасная книга: там все подробно описано — и где какой
корпус стоял, и как сражения происходят», — говорит капитан Хлопов во­
лонтеру, желающему «видеть дело». «Напротив, это-то меня и не занима­
ет» (глава I), — отвечал рассказчик-волонтер, для которого важно было
совсем другое — что такое храбрость? А в преднаборной рукописи — еще
и «каким образом и под влиянием какого чувства убил один солдат друго­
го»? Это для волонтера «интереснее знать», «чем расположение войск при
Аустерлицкой или Бородинской битве»141. Так в тексте рассказа автор
продолжал оппонировать сочинениям Михайловского-Данилевского, за­
являя собственную позицию в рассмотрении такого важного вопроса, как
«самый факт войны — убийство»142. Отталкиваясь от трудов историка,
Толстой создает свое «описание войны» (т. 46, с. 150) — под таким наиме­
нованием некоторое время фигурировал в дневнике будущий «Набег», —
где не забывает указать и источник, точку зрения которого не приемлет.
140 Русская старина. 1875. No 3. С . 641.
141 ГМТ. ОР. «Набег», оп. 3, л. 2.
142 Там же.
Внешний мир, с его прошлым и настоящим, все увереннее входил в
контекст творчества Толстого, становясь частью его художественного ми­
ра. Жизнь и служба на Кавказе, наблюдения за жизнью казаков, знакомст­
во с обычаями и нравами горцев — все наполняло этот мир характерными
фактами и чертами, прежде неведомыми Толстому. Сами представления о
военной службе и субординации, о военных чинах и «двойном жалова­
нье», о кадетском корпусе и родах войск в русской армии обретают для
Толстого истинный смысл и значение только на Кавказе. Военная терми­
нология и этнографические реалии и понятия становятся неотъемлемой
частью художественных текстов писателя: арьергард, пикет, кобур, «рас­
сыпать цепь», пальник, «линейный казак», натруска появляются в текстах
его ранних произведений и выглядят в них столь же органичными и есте­
ственными, как и папаха, курией, маштак («маштачок»), балка, джигит,
кунак, чиразы, бешмет, кумган, ноговицы, чувяки, сакля и т.п . Все эти де­
тали и подробности военного кавказского быта, введенные в художествен­
ный текст, представлялись Толстому необходимыми для наиболее полного
воспроизведения картины мира и войны, того колорита, того «запаха»,
133


цвета, звука, очевидцем и наблюдателем которых был он сам. Конечно, все
эти черты кавказского бытия, каждая из этих черточек в живой реальной
жизни даже для самого писателя были чем-то большим, чем сумел запе­
чатлеть он в художественном тексте; многое, не ускользающее от его вни­
мательного взгляда в ежедневном быту, оказалось вне текста произведе­
ния, явилось лишь слабым отзвуком, приблизительным отражением той
реальной действительности, которая во всей совокупности ее проявлений
окружала Толстого, но в целом этот первый опыт художественного освое­
ния современной натуры увенчался блистательным успехом.
Немало способствовало успеху и введение в рассказ исторических ре­
алий и элементов этнического «наречия». Так, в упоминании капитана
Хлопова о том, как «в Дарги ходили», человеку сведущему, такому, как
сам капитан Хлопов, открывалась трагическая ситуация, в которой оказа­
лись русские войска летом 1845 года. В сороковых годах чеченский аул
Дарго, находившийся в самой лесистой и труднодоступной части Чечни,
был резиденцией Шамиля, там горцы устроили склады различных запасов
и военный арсенал. Экспедиция в Дарго под начальством графа М. С . Во­
ронцова была предпринята в самом конце мая. С 31 мая по 20 июня отряд
получил продовольствия на двадцать три дня; следующий транспорт с
продовольствием должен был прийти 26 июня, но опоздал. Ожидая при­
бытия транспорта, войска несколько дней оставались без хлеба, получая
только немного водки и мяса и деля один сухарь на десятерых. Эту' экспе­
дицию на Кавказе прозвали «сухарной». Бывалые «кавказцы», особенно
те, кто пережил эту ситуацию, читая «Набег», сразу проецировали корот­
кий диалог волонтера с капитаном Хлоповым «о сухарях» на поход в Дар­
го. Упоминание имени Шамиля (1797-1871), легендарной личности на
Кавказе, тем более указание места, где он живет («Вот, лева сторона, вер­
ста десять будет» — глава VII), и коротенький рассказ о нем татарина
приближали к читателю эту загадочную фигуру, вводили само повествова­
ние в реальный исторический контекст и придавали тексту «весомость»,
«зримость» и документальную подлинность. Это достигалось и введени­
ем в художественную ткань рассказа речи этнического персонажа с ее лек­
сическими, грамматическими и фонетическими неправильностями: на во­
прос волонтера, «что это за огни», которые вспыхивали «изредка на мрач­
ном фоне гор», татарин отвечал: «Это горской солома на таяк связал и
огонь махать будет», «чтобы всякий человек знал, — русской пришел. Те­
перь в аулах, — прибавил он, засмеявшись, ■— ай-ай, томаша идет, всякий
хурда-мурда будет в балка тащить» (глава VII) и т.д.
Современники оценили историческую и художественную достовер­
ность рассказа Толстого. «Твой «Набег» просто, как бы его назвать...
очень, очень хорош... или я давно не читал ничего, что бы мне так при­
шлось по сердцу!..
—
писал брату на Кавказ С. Н. Толстой 12 апреля
134


1853 г.
<...> я боялся, что этот рассказ тебе не удастся; чтобы тут не­
вольно не ввернулось бы какое-нибудь гусарство или, именно как ты гово­
ришь, мула-нурство, даже если бы этого и не было, многие порядочные
люди могли бы на разные вещи, вовсе не гусарские, смотреть как на гусар­
ские, одним словом, заглавие «Набег» меня беспокоило». Далее С. Н . Тол­
стой пытался объяснить, что и почему в рассказе особенно понравилось:
«Набег» очень хорош: Хлопов, Розенкранц, молодой прапорщик, татарин,
Шамиль — середка будет, подголосок шестой роты, который везде так
вовремя является с своим тенором и которого я, кажется, вижу и слышу.
Одним словом, все хорошо, и переправа через реку, «где артиллерийские
ездовые с громким криком рысью пускают лошадей по каменному дну,
ящики стучат, но добрые черноморки дружно натягивают уносы и с мо­
крыми хвостами и гривами выбираются на другой берег», вижу все это и
завидую, что я не на Кавказе»143.
143 Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. С. 133-134.
Наблюдения, заметки, мысли, вызванные тем или иным случившимся
фактом, все чаще и больше появлялись на страницах дневников и запис­
ных книжек писателя, сами наблюдения становились более целенаправ­
ленными; в конце 1853 г. заводится отдельный дневник наблюдений и те­
традь с «правилами и предположениями», среди них особо выделены
«Правила литературные». Некоторые из этих правил зафиксированы и в
дневнике; 5 января 1854 г. Толстой записал: «Часто в сочинении задержи­
вает желание вклеить хорошую или хорошо выраженную мысль, поэто­
му, как только мысль с трудом вклеивается, вписывать ее в дневник, не
останавливаясь на желании поместить ее именно там-то. Мысль сама
найдет себе место» (т. 46, с. 221). В соответствии с «предположением»
«вписывать в дневник только правила и замечания, относящиеся до пред­
положенных работ», в начале 1854 г. в дневнике появляются мысли и
факты, касающиеся непосредственной литературной работы в это вре­
мя, — повести «Отрочество» и рассказа «Рубка леса», пока фигурирую­
щего под названием «Записки фейерверкера». 6 января Толстой отметил в
дневнике свой разговор с офицером Чекатовским о «солдатиках» (о Жда­
нове, Рубине, Спеваке, Захарове и др.), а на следующий день записал но­
вое замечание к рассказу: «Русский — или вообще простой — -
человек в
минуту опасности любит показывать, что чувствует, или действительно
чувствует больше страха потерять порученные ему или собственные ве­
щи, чем жизнь» (т. 46, с. 223). Это наблюдение позднее писатель исполь­
зовал в VIII главе «Рубки леса» (последнее распоряжение Веленчука о
монетах и полтиннике). 8 января Толстой записал очень важное для себя
правило: «Нужно писать начерно, не обдумывая места и правильности
выражения мыслей. Второй раз переписывать, исключая все лишнее и да­
135


вая настоящее место каждой мысли. Третий раз переписывать, обрабаты
вая правильность выражения» (т. 46, с. 224). Так постепенно на практике
постигались основы писательского мастерства, формировались и форму­
лировались собственные методы литературного труда, осмысливался сам
процесс работы над рукописью. Еще одно правило записал Толстой 8 ян­
варя: «Избегай осуждения и [сплетней] пересказов» (т. 46, с. 225). Прави­
ло это относилось, безусловно, не только к живым житейским ситуациям,
но и к литературному творчеству: строчка в дневнике утверждала очень
важный творческий принцип, к которому интуитивно тяготел Толстой,
еще работая над «Набегом» и стремясь избавиться от сатиры как приема
изображения действующих лиц, потому что сатира — не в его характере,
сатира представляет людей односторонне, узко. Эта мысль «не суди» еще
не раз будет появляться на страницах дневника писателя, впервые же она
определилась и оформилась в его творческом сознании в период создания
рассказа «Рубка леса».
Маленькую, на первый взгляд, несущественную деталь солдатского
обмундирования отметил Толстой того же 8 января: «Солдаты носят су­
конные нагрудники» (т. 46, с. 225), — это «зам<ечание> к [солдатским]
военным рассказам» не вошло ни в один из рассказов, однако сама замет­
ка уже свидетельствовала о том, сколь важны были для писателя даже та­
кие, казалось бы, мелочи солдатского быта. Один из творческих принци­
пов Толстого в работе над историческим материалом «быть до малейших
подробностей верным действительности» формировался и в процессе со­
здания «Рубки леса», где не было исторических событий, но была совре­
менность, которую писатель ощущал как часть истории, и потому, рабо­
тая над рассказом, уже определял для себя степень и критерий историче­
ской правды, выраставшей именно из таких «малейших подробностей».
Среди «подробностей» — -
интересы и вкусы «солдатиков». «Забав­
ник» Чикин рассказывал сказку про «английского милорда» (этот факт,
безусловно, тоже перешел в «Рубку леса» из живой солдатской жизни:
лубочная книжка под названием «Повесть о приключении милорда Геор­
га и о бранденбургской маркграфине Фридерике Луизе <...> с присово­
куплением к оной Истории бывшего турецкого визиря Марцимириса и
сардинской королевы Терезии» пользовалась в народе огромной популяр­
ностью). Эта книжка М.Комарова (переделка рукописной «гистории» об
английском милорде Гереоне) представляет собой сказочный любовно­
авантюрный роман о пламенной любви милорда к маркграфине, любви,
преодолевшей все препятствия и испытания и увенчавшейся добропоря­
дочным браком. «Повесть...» переиздавалась в России десятки раз и бы­
ла одной из самых читаемых в солдатской среде. Эту книжицу небольшо­
го формата — одна восьмая доля листа — хранили в солдатских мешках
и ранцах, ее передавали из рук в руки, она переходила от погибших к жи­
136


вым... В Российской государственной библиотеке можно встретить эк­
земпляры этой книги с автографами ее бывших владельцев. Так, на об­
ложке, на форзаце и на обороте титульного листа книжки издания 1847 г.
(изд. 10)144 сохранились следы старых, тщательно стертых карандашных
надписей, начинавшихся словами: «Сия книга принадлежит...» . Послед­
ним владельцем книги был «солдатик» Иван Мартынов, о чем сообщает
четкая запись черными чернилами на правой стороне форзаца145: «Сия
книга принадлижитъ Ридовому и Ваня Мартынову. 1854 года ма!я
20 дня». В книге на полях есть несколько пометок, свидетельствующих о
том, что читана она не только солдатами, но, вероятно, и офицерами. На­
верняка не раз видел Толстой (а может быть, и сам читал) в руках «солда­
тиков» такую книжку.
144 РГБ. Шифр И. 267/41
145 Орфографию оригинала сохраняем.
146 Гусев. Материалы... Кн. I . С. 557 .
147 ГМТ. ОР. Материалы к повести «Казаки», on. 1, л. 1.
Перенес Толстой в рассказ и живую речь солдатскую: 18 ноября 1853 г.
в дневнике отмечено, что «казаки говорят: эта ружье» (т. 46, с. 201), - —
«та дерево», «чудо такая» говорят в «Рубке леса» солдат Веленчук и капи­
тан Тросенко. В архиве Л. Н. Толстого сохранились записи казачьих и сол­
датских песен. Одна из них, записанная рукой Толстого, вероятно, и есть
«Березушка», которую так любил «дяденька Жданов». Песня без заглавия;
неизвестно, когда она записана Толстым; текст ее неполный. Н. Н. Гусев
считал ее казачьей песней и полагал, что она была «прислана Толстому в
1862 году по его просьбе бывшим его батарейным командиром Алексее­
вым»146147
. Но, судя по всему, это солдатская песня (рекрутская), записанная
Толстым по памяти в конце лета или осенью 1854 г. для предполагавшего­
ся журнала «Военный листок»: в тексте есть исправление, многоточиями
обозначены пропущенные строки (Толстой, видимо, не знал или забыл
полный текст песни). Вот эта запись (сохраняем строку Толстого):
«В поле при долинушке [стояла]
выросла тут древа........................
оно древо березушка была.........
С корня корнявастая, посеред
береза ветлявастая, поперед
береза кудрявасгая. Под этой
березой белой водилася птица пава,
Птица пава запропала, некруцкая
147
слава, худая слава»1 .
137


В лексике и стиле песни слышны некоторые характерные черты речи тол­
стовских «солдатиков» из «Рубки леса»
Как и в «Набеге», в «Рубке леса» Толстой широко использовал военную
терминологию и армейскую лексику (по преимуществу артиллерийскую):
фитиль, передки, фейерверкер, пыжовник, баклага, квадрант, ватерпас,
бомбардир и т.п . — понятия, составляющие часть художественного текста.
Запечатлел рассказ Толстого и элементы солдатской военной формы
образца начала 50-х гг: Веленчук, хлопотавший около костра, «распахнул
шинель, надетую на нем в виде епанчи, на задней пуговице» (глава I) —
складки на спине солдатской шинели схватывались на талии двумя не­
большими клапанами, застегивавшимися сзади в виде хлястика на одну
пуговицу; при необходимости хлястик расстегивали, и шинель станови­
лась широкой и свободной, что и сделал солдат Веленчук. Форменный го­
ловной убор рекрута несколько раз упомянут в рассказе: «шапочка с крас­
ным верхом». Даже такая, казалось бы, несущественная и второстепенная
деталь, как «чересок с деньгами», появилась в «Рубке леса» — Толстой
дал примечание к этому факту: «Черес — кошелек в виде пояска, который
солдаты носят обыкновенно под коленом» (глава VIII).
В «Рубке леса» есть ряд исторических экскурсов, связанных с солдат­
скими судьбами; эти упоминания о прошлых военных походах, уместив­
шиеся в рассказе всего в нескольких словах, в реальной истории и каж­
дой отдельной судьбе солдатской значили гораздо больше и пережиты
были эмоциональнее и труднее, чем запечатлел текст рассказа. Так, пред­
ставляя солдата Антонова, юнкер-рассказчик пояснял, что это «тот самый
бомбардир Антонов, который еще в тридцать седьмом году, втроем, ос­
тавшись при одном орудии, без прикрытия, отстреливался от сильного
неприятеля и с двумя пулями в ляжке продолжал идти около орудия и за­
ряжать его» (глава III). Для самого Толстого, хотя и прожившего на Кав­
казе всего два с половиной года, события тридцать седьмого года, види­
мо, были тоже не просто давно забытым историческим фактом. Как у
многих старых, бывалых кавказцев, упоминание о 1837 годе вызывало в
его памяти и сознании трагическую ситуацию, рассказы о которой, види­
мо, не раз он слышал: отряд генерала К. К . Фези занял столицу Аварии
Хунзах, аул Унцукуль и часть аула Тилитль, вытеснив отряды Шамиля, но
из-за больших потерь и недостатка продовольствия русские войска оказа­
лись в тяжелейшем положении и 3 июля 1837 г. генерал Фези заключил с
Шамилем перемирие. Удачно проведенная операция закончилась факти­
чески отходом русских войск, равным поражению. Об этом и напоминала
строка из биографии солдата Антонова, в контексте истории Кавказской
войны прочитывавшаяся значительно яснее и трагичнее.
Столь же трагические ассоциации вызывало упоминание «про сорок
пятый год, про Дарги» — экспедицию, прозванную солдатами «сухар­
138


ной». По-разному вспоминают об этом походе офицер капитан Крафт и
солдатики, пережившие «Дарги». «Помните ночь с двенадцатого на три­
надцатое, когда по коленки в грязи ночевали, а на другой день пошли на
завалы? — говорит капитан Крафт. — Я тогда был при главнокомандую­
щем, и мы пятнадцать завалов взяли в один день» (глава XII). «Грязь» то­
же запомнилась солдатам, но главным образом помнилось другое: как
«два дня на орудии возили» контуженного «солдатика» «Шевченку», а
потом оставили под деревом, как «он» (т.е. неприятель) стал «уж крепко
донимать», как «от батареи своей отбились» и «совсем не думали орудия
увезти. Грязь же была» (глава XIV). Так художественный текст Толстого
сливался с реально-историческим контекстом, заставляя по-иному про­
читывать человеческие судьбы и характеры.
Жизнь на Кавказе для Толстого расставляла свои акценты, выделяла
свои особо значимые фигуры, что не могло не повлиять на творческий
процесс писателя. Отразилось это влияние и в «Рубке леса». Стремясь
развенчать «предания про Кавказ» и передавая эту функцию своему пер­
сонажу ротному командиру офицеру Волхову, Толстой не забыл упомя­
нуть имена известных героев Кавказской войны: «Это тоже одно из пре­
даний, существующих в России, которое утвердили Пассек, Слепцов и
другие, что на Кавказ стоит приехать, чтобы осыпаться наградами» (гла­
ва X), — говорит Волхов. Видимо, не случайно Волхов называет имена
уже погибших героев: генерал-майор Д. В . Пассек (1808-1845), отличив­
шийся в ряде крупных дел, погиб во время экспедиции в Дарго летом
1845 г.; генерал-майор Н. П . Слепцов (1815-1851), героически проявив­
ший себя в Аварии, погиб уже на памяти Толстого, 10 декабря 1851 г., в
бою на реке Гехи. О гибели генерала Слепцова Толстой писал брату
С. Н. Толстому через несколько дней 23 декабря: «Еще можешь с при­
скорбием рассказывать о том, что на днях убит известный храбрый и ум­
ный генерал Слепцов». И, словно отвечая на вопрос, давно и постоянно
мучивший братьев Толстых, продолжал: «Ежели ты захочешь знать:
больно ли ему было, то этого не могу сказать» (т. 59, с. 133).
И еще одно славное на Кавказе имя упоминал офицер Волхов, имя то­
же из прошлого Кавказской войны, но еще живого ее героя. В разговоре
офицеров о том, «как кавказцы пьют», Волхов отвечал капитану Тросен-
ко: «Да ведь ты, дядя, уж за десять лет на Кавказе, <...> а помнишь, что
Ермолов сказал...» (глава XI). А. П. Ермолов (1777-1861) — известный
русский генерал, герой Отечественной войны 1812 г., командующий Кав­
казского корпуса и главнокомандующий в Грузии во время Кавказской
войны — за покровительство сосланным на Кавказ декабристам в 1827 г.
был уволен в отставку, но авторитет Ермолова среди кавказских офице­
ров был по-прежнему высок. Слова его, бытовавшие в офицерской среде
на Кавказе, Толстой приводил позднее в письме Оленина, главного героя
139


повести «Казаки» (глава XXXIII): «Недаром, говорят, Ермолов сказал
кто десять лет прослужит на Кавказе, тот либо сопьется с кругу, либо же­
нится на распутной женщине» (т. 6, с. 120). Вполне вероятно, эти слова
первоначально присутствовали в тексте рассказа «Рубка леса», даже в на­
борной рукописи, но никакая цензура, разумеется, в то время пропустить
их не могла. Это высказывание Ерлмолова прочно врезалось в память Тол­
стого: его упоминал он и на страницах дневника. 30 марта 1852 г. он запи­
сал: «<...> Потом поехал верхом к брату — у него компания, пьянствую­
щая. < ...> Николенька насилу говорит и смотрит на меня глазами, кото­
рые говорят: я с тобой согласен, что это скверно и что я жалок; но мне это
нравится. < ...> Предсказание Ермолова сбывается на нем, к несчастию.
Ермолов забыл сказать: или с ума сойдет. Мне кажется, что я от скуки
рехнусь» (т. 46, с. 103-104). Возможно, помня эти слова Ермолова и пы­
таясь объяснить их, Толстой записал в дневнике 6 января 1853 г.: «Все,
особенно брат, пьют, и мне это очень неприятно. Война такое несправед­
ливое и дурное дело, что те, которые воюют, стараются заглушить в себе
голос совести» (т. 46, с. 155).
***
События, эпизоды, исторические реалии и будничные факты, свиде­
телем и участником которых стал Толстой в дни обороны Севастополя,
послужили важным и достоверным материалом для его севастопольских
произведений: многое из пережитого, увиденного, услышанного оказа­
лось запечатленным в художественных текстах рассказов о Севастополе.
В первом рассказе автор проводит читателя по городу, с топографической
точностью рисуя расположение улиц, площадей, зданий, военных укреп­
лений... Северная сторона, Графская пристань, здание Дворянского со­
брания, ставшее теперь главным перевязочным пунктом, Язоновский ре­
дут, 4-й бастион, разрушенное здание театра — все это реальные приме­
ты города, перешедшие в художественный текст.
Из современной военной жизни осажденного Севастополя почерпнул
Толстой и своих персонажей: в письме С. Н. Толстому от 20 ноября 1854 г.
он упоминал женщин, которые «носят воду на бастион для солдат», — од­
на из таких женщин появилась в рассказе: «матроска», ее «пятого числа в
ногу задело бомбой <...> она мужу на бастион обедать носила», — слы­
шит автор-рассказчик на перевязочном пункте. В том же письме брату
Толстой писал о солдатах, моряках — некоторых из них он представит в
первом севастопольском рассказе. «<.. .> Я благодарю Бога за то, что я ви­
дел этих людей и живу в это славное время», — признавался Толстой
(т. 59, с. 282). Как живая память об адмирале В. А . Корнилове прозвучат в
рассказе его слова, обращенные к защитникам Севастополя: сам Толстой,
разумеется, не мог слышать Корнилова, смертельно раненного в первую
140


бомбардировку 5 октября 1854 г., но слова этого героя Севастополя, пере­
дававшиеся из уст в уста, сначала появились в письме брату, а почти пол­
года спустя — в тексте рассказа «Севастополь в декабре месяце».
На перевязочном пункте из разговора с «женщиной в сереньком поло­
сатом платье», женой раненого матроса, автор-рассказчик узнает о том,
что «великие князья» говорили с раненым и «пожаловали ему двадцать
пять рублей, и как он сказал им, что он опять хочет на бастион, с тем что­
бы учить молодых, ежели уже сам работать не может». Содержание раз­
говора появилось только в художественном тексте Толстого и нигде в дру­
гих источниках не зафиксировано, но сам факт недавнего посещения ве­
ликими князьями главного перевязочного пункта можно считать вполне
достоверным, ибо исторические источники сообщают, что Николай Ни­
колаевич (1831-1891) и Михаил Николаевич (1832-1909), сыновья импе­
ратора Николая I, принимавшие участие в кампании 1854—1855 гг., при­
были в Севастополь 22 октября 1854 года.
«Севастополь в декабре месяце» запечатлел и нововведения, сделан­
ные только что назначенным начальником севастопольского гарнизона
Д. Е. Остен-Сакеном в ноябре—декабре 1854 года. В единственной де­
кабрьской дневниковой записи Толстой отметил, что «Сакен завел поря­
док для относу раненых и перевязочные пункты на всех бастионах»
(т. 47, с. 33). По приказу Остен-Сакена от 29 ноября 1854 г. были сформи­
рованы особые команды рабочих-носильщиков для доставления раненых
на перевязочные пункты и для переноса умерших из госпиталя в часов­
ню. Эти «рабочие солдаты, с носилками дожидающиеся на крыльце быв­
шего Собрания», тоже появились в рассказе. «Сакен заставил играть му­
зыку'» — отмечено в дневнике в той же записи 7 декабря. «Звуками како­
го-то старинного вальса, который играет полковая музыка на бульваре»,
заканчивается повествование в «Севастополе в декабре месяце».
«Полковая музыка» открывает сюжет второго севастопольского рас­
сказа, под эту музыку «толпы военного народа и женщин празднично
двигались по дорожкам» на бульваре. «Бульвар, где каждый день гулянье,
музыка», упоминал Толстой, в письме Т. А. Ергольской 7 мая 1855 года.
Этот Малый бульвар, с памятником герою русско-турецкой войны
1828-1829 гг. А. И . Казарскому, — одно из мест действия рассказа «Сева­
стополь в мае». Еще в 1852 г. в письме к С. Н. Толстому 24 июня
Л. Н. Толстой делился впечатлениями о Пятигорске и рассказывал, «как
под музыку ходят по бульвару», как его сослуживец, офицер Н. И. Буем-
ский, «надел голубые панталоны с ужасно натянутыми штрипками, сапо­
ги с огромными шпорами, эполеты, обчистился и пошел под музыку хо­
дить по бульвару», в надежде познакомиться «с семейными домами», «с
аристократией <.. .>». «Но, сколько мне известно, —-
замечал Толстой, —
вместо ожидаемых знакомств <...> он в целый месяц познакомился толь­
141


ко с тремя оборванными офицерами, которые обыграли его дотла <...>»
(т. 59, с. 183). Отдельные черты и детали ситуации, рассказанной в пись­
ме, нашли отражение в «Севастополе в мае» в фигуре Михайлова и в сце­
нах на бульваре.
В размышлении того же штабс-капитана Михайлова перед отправкой
«в ложементы» отголоском звучат прочно вошедшие в его сознание воин­
ские приказы: «Непременно убьют, чувствую, что убьют; но надо же бы­
ло кому-нибудь идти, нельзя с прапорщиком роте идти <...> Мой долг
был идти... да, святой долг» (глава 4). Для самого Толстого и для защит­
ников Севастополя эти мысли Михайлова, без сомнения, прежде всего ас­
социировались с генеральскими приказами по севастопольскому гарни­
зону. В Приказе генерал-адъютанта князя Меншикова, от 29 октября
1854 г, о монаршей благодарности чинам черноморского флота за оборо­
ну Севастополя говорилось: «Достойным ответом нашим на все милости
царя может быть только непоколебимое до конца исполнение нашего свя­
того долга царю, вере и отечеству. Исполним же его!» Приказ этот пред­
писано было «прочесть всем нижним чинам, во всех ротах, эскадронах и
батареях»148. Михайлов помнил слова приказа. Помнил он и другой при­
каз, отданный начальником севастопольского гарнизона Д. Е. Остен-
Сакеном; согласно этому приказу во время работ офицеры должны были
находиться непременно при солдатах-рабочих, которых посылали на ра­
боты не командами, а целыми ротами, с тем чтобы сами ротные команди­
ры могли быть при своих ротах. Мысли Михайлова, прочитанные в кон­
тексте приказов по гарнизону, проясняют некоторые черты его: исполни­
тельность, ревностное отношение к службе — и вместе с тем делают эту
фигуру более художественно убедительной: Михайлов хватается за слова
«святой долг» как за последнюю соломинку перед роковым — «убьют».
148 Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя СПб
1872. Вып. IV. С. 286.
Как и в первом севастопольском рассказе, в художественном тексте
«Севастополя в мае» Толстой воспроизводил реальные приметы воен­
ного Севастополя, упоминая Николаевскую казарму и Шварцовский ре­
дут, Зеленую гору и Морскую улицу, бастионы, перевязочный пункт, ло­
жементы, люнеты, траншеи, блиндаж, госпиталь... Само первоначаль­
ное название рассказа «10 мая» указывало на конкретное дело,
происшедшее в ночь с 10 на 11 мая 1855 года. Военные, исторические,
бытовые реалии времени органично вошли в художественный текст
рассказа. Так, на бульваре около павильона стояли, сидели и ходили
офицеры в «старых» и офицеры в «новых» шинелях. Это характерная
примета начала царствования нового императора Александра II, кото­
рый с первых дней своей власти издал ряд указов (начиная с 14 марта
142


1855 г.) о перемене обмундирования всех войск, о коренных изменениях
покроя и цвета одежды чинов военного ведомства. Не всем офицерам
было по карману в короткий срок приобрести новое обмундирование —
отсюда «старые» шинели.
Еще небольшая и, на первый взгляд, незначительная деталь — «све­
тящаяся трубка бомбы». Во время осады Севастополя союзники для
бомбардирования города использовали так называемые «ланкастер­
ские» бомбы; эти железные бомбы имели ударную трубку Мурсома,
она-то и светилась. В тексте рассказа эта, казалось бы, мелкая подроб­
ность многофункциональна: свет бомб освещает, выхватывая из темно­
ты, то, что происходит на земле в эту неспокойную ночь; «светлые точ­
ки бомб» наблюдают в пятой главе офицеры Калугин и Гальцин; светя­
щиеся бомбы девочка, «дочь матроски», принимает за звездочки.
В день начала работы над вторым севастопольским рассказом, 19 июня
1 855 г., в записной книжке Толстой отметил: «Н<а> з<аметку>: Как ба­
бы смотрят на падающие звезды» (т. 47, с. 170). Через несколько дней из
этой записи в шестой главе выросла сценка со старухой матроской и ее
десятилетней дочерью. (Здесь писатель использовал и более раннюю
заметку в дневнике от 7 апреля: «Девочка — дочь матроски. Каждый
день ходит на квартиру под ядра и бомбы» — т . 47, с. 41). Сам Толстой,
наверное, не раз видел «светящиеся трубки бомб» с довольно близкого
расстояния; это и могло стать «творческим импульсом» для создания
сцены смерти Праскухина, где «светящаяся трубка» играла уже своего
рода сюжетообразующую роль: глаза согнувшегося до земли Праскухи­
на «на мгновение встретились с светящейся трубкой в аршине от него
крутившейся бомбы». И далее следует известная сцена, когда за не­
сколько секунд до смерти «целый мир чувств, мыслей, надежд, воспо­
минаний промелькнул в его воображении» (глава 12). Среди этих мыс­
лей: что ежели ранят в ногу, «то отрежут, и я попрошу, чтобы непремен­
но с хлороформом», — думал Праскухин. Здесь Толстой давал еще одну
характерную деталь военной севастопольской жизни: хлороформ в рос­
сийской медицине впервые стал широко применяться для наркоза при
хирургических операциях академиком Николаем Ивановичем Пирого­
вым во время Крымской войны. Сам Пирогов находился в Крыму в пер­
вый свой приезд с ноября 1854 до конца мая 1855 года, так что мысль
Праскухина о «хлороформе» была не пустой фантазией, а имела под со­
бой вполне реальное основание.
Реальным материалом для художественного текста рассказа послужи­
ли и некоторые литературные источники. «Инвалид», который читают
бывший товарищ Михайлова и его жена «Пупка», — официозная газета
«Русский инвалид», главный источник информации по военным пробле­
мам и широко распространенное как в столице, так и в провинции перио­
143


дическое издание, имевшее право первой публикации всех, в том числе и
художественных, произведений и новостей военной тематики. «Русский
инвалид» выписывали и читали особенно охотно в годы Крымской кам­
пании, ибо зачастую только эта газета сообщала о положении наших
войск в Крыму, правда, сообщения эти носили в основном победный ха­
рактер. Именно в «Русском инвалиде» прочли Тургенев в Спасском,
Т. А. Ергольская в Ясной Поляне и «все знакомые» ее (т. 59, с. 323) рас­
сказ «Севастополь в декабре месяце». На Кавказе в далекой станице Ста-
рогладковской из этой газеты узнал о своем сослуживце бывший батарей­
ный командир Толстого Н. II . Алексеев. 30 июня 1855 г. он писал Толсто­
му в Севастополь «Номер 122-й «Русского инвалида» завладел статьей
«Севастополь в декабре 1854 года» автора Л. Н. Т. Получивши этот но­
мер, я взглянул на подпись автора и сказал: «Здравия желаю Вашему сия­
тельству, душевно рад — Вы защитник Севастополя, дай Бог Вам отсто­
ять его и истребить врагов отечества». И далее — почти как «бывший то­
варищ» Михайлова, теперь отставной, «помещик Т. губернии», — писал:
«Номер 122 «Инвалида» указал мне, куда к Вам писать, и спешу поздра­
вить Вас с победами! Душа радуется, читая в «Инвалиде» о победах геро­
ев Севастополя, и невольно завидуешь им»149. «Русский инвалид» неред­
ко читал и Толстой и, конечно, знал содержание и стиль газеты, что на­
шло сатирическое отражение в нескольких строках письма, полученного
штабс-капитаном Михайловым от своего друга.
149 Письма с Кавказа Л. H. Толстому. C. 3.
Очевидным источником небольшого фрагмента текста девятой главы
стала маленькая книжка, которую, видимо, тогда же, в Крыму, прочел
Толстой, — «Anecdotes du temps de Napoleon 1-er recueillies par Marko de
Saint-Hilaire» <«Истории времен Наполеона I, записанные Марко де
Сент-Илером»> (Paris, 1854). Калугин вспомнил одну из 99 историй
(анекдотов), рассказанных в этой книге; история называлась «Un mot sub­
lime»: «Au mois d’avril 1809, a 1’attaque de Ratisbonne, apres un combat
opiniatre, le marechai Lannes s’etait enfin rendu maitre de la ville, lorsqu’un
officier d’etat-major, quoique blesse mortellement, arrive du toute la vitesse,
de son cheval jusque sur ie monticule ou Napoleon, blesse lui-meme au talon
de matin, se trouvait entoure de ses officiers. Le messager met pied a terre et,
se soutenant a peine, s’approche pale, chanselant et 1’habit convert de sang et
de poussiere:
—
Sire, — s’ecrie-t -il d’une voix pleine d’exaltation, — Ratisbonne est a
nous! Voyez flotter nos drapeaux sur les murailles de la ville! Sire, voyez vos
aigles!..
—
Monsieur, vous etes blesse? - —
interrompt 1’Empereur.
—
Non, sire, je suis tue! — repond 1’heroique soldat.
144


Et en pronon^ant ces demiers mots, il tornbe mort» (c. 160). «(Высокое
изречение»: «В апреле 1809 г. при взятии Ратисбонна150, когда после
упорного сражения маршал Ланн151 наконец овладел городом, один из
офицеров штаба, несмотря на смертельное ранение, во весь опор приска­
кал на пригорок, где, окруженный своими офицерами, находился Наполе­
он, утром тоже раненный в пятку. Курьер спешился, едва держась на но­
гах, приблизился, бледный, шатаясь, весь в крови и в пыли:
150 Совр. город Регенсбург на берегу Дуная на юге I ермании.
151 Ланн Жан (1769-1809), маршал Франции (1804).
152 Отдельные факты, черты, даже имена, связанные с Наполеоном и почерпну­
тые в этой книжке, Толстой использует в «Войне и мире», на основании чего
можно считать истории Сент-Илера одним из источников «Войны и мира».
■— Государь, — вскричал он полным восторга голосом, — Ратисбонн
наш! Смотрите, наши знамена развеваются на стенах города! Смотрите,
Ваши орлы!..
—
Вы ранены? — прервал его император.
—
Нет, государь, я убит! — ответил доблестный воин.
И, произнеся эти последние слова, он упал замертво».>
Калугин читал эту совсем недавно вышедшую книжицу и неплохо за­
помнил данную историю, потому что мысленно почти дословно цитиру­
ет слова Наполеона и адъютанта; и «ему показалось, это очень хорошо, и
он вообразил себя даже немножко этим адъютантом» (глава 9). Интерес
Калугина к личности Наполеона (иначе зачем бы ему читать такую книж­
ку!?) — очень характерный штрих в его фигуре, дополняющий «блестя­
щую храбрость» и «тщеславие, двигатель всех поступков». Судя по этой
книжке, интерес к Наполеону уже в Севастополе, т.е. в 1854-55 гг., испы­
тывал и сам Толстой, но это были, скорее всего, разные интересы: «ма­
ленький Наполеон» Калугин утверждал себя в этой роли — у Толстого же
был интерес иного свойства, позднее подвинувший писателя к созданию
«Войны и мира»152.
Калугин — человек читающий, и на его столе князь Гальцин находит
довольно модную в те годы в России книгу французского писателя
О. Бальзака — роман «Splendeur et miseres des courtisanes» «<Блеск и ни­
щета куртизаною» (1838-1847). Первоначально название романа не со­
провождалось никаким пояснением, но в наборной рукописи Толстой
счел необходимым дать подстрочное примечание, в котором не без иро­
нии сообщал, что подобных книг «развелось такая пропасть в последнее
время» и что они «пользуются особенной популярностью почему-то»
(глава 12) среди современной молодежи. Читательский вкус Калугина —
еще одна черточка его натуры, связывающая этот художественный образ
с реальным течением жизни, а комментарий Толстого не только подчер­
145


кивал, что Калугин есть человек своего времени, но и позволял автору
дистанцироваться от своего персонажа.
Косвенно упомянуто в «Севастополе в мае» еще одно литературное
произведение, в начале и середине 50-х гг . довольно популярное в Рос­
сии, — роман английского писателя У. Теккерея «Ярмарка тщеславия»
(1848); Толстой не называет этого романа, но своим вопросом: «отчего
литература нашего века есть только бесконечная повесть снобсов и
тщеславия?» (глава 3) — адресует прямо к нему. Этот роман Толстой чи­
тал в июне 1855 г., незадолго до начала работы над вторым севастополь­
ским рассказом, и отголоски «Ярмарки тщеславия» слышатся в тексте со­
чинения Толстого, особенно в финале, в вопросе о «злодее» и «герое» по­
вести. Теккерей назвал свой роман «романом без героя» («А novel without
a hero») — среди персонажей «Севастополя в мае» автор также не нахо­
дит ни одного «героя повести»: его «герой» — правда. «Бесконечной по­
вестью снобсов и тщеславия» назвал Толстой литературу своего века,
возможно, имея в виду и очерк А. Ф . Писемского «Фанфарон» с подзаго­
ловком «Один из наших снобсов»; очерк этот был напечатан в журнале
«Современник» в восьмой книжке за 1854 год. В подстрочном примеча­
нии к сочинению говорилось, что «под общим названием «Наши снобсы»
автор «предполагает привести несколько биографических очерков»153. За
публикациями «Современника» Толстой следил, и не исключено, что но­
мер журнала с очерком Писемского побывал у него в руках. Так совре­
менная литература становилась материалом для творческого осмысления
писателя, стимулировала творческий процесс, в том или ином виде вхо­
дила в мир художественных произведений Толстого.
153 Современник. 1854. No 8. С . 191.
Своеобразным отражением событий Крымской войны стала «Севас­
топольская песня» («Как четвертого числа...»), в которой все — начиная
с основного сюжета и кончая характеристиками и мельчайшими деталя­
ми —-
почерпнуто автором из живой жизни военного Севастополя. «Сева­
стопольскую песню» Толстой сочинил по горячим следам кровопролит­
ного сражения, произошедшего 4 августа 1855 г. на Черной речке, под Се­
вастополем. Он сам был участником этого дела. В тот же день, 4 августа,
он писал из Севастополя Т. А. Ергольской в Ясную Поляну: «Сегодня,
4 числа, было большое сражение. Я там был, но мало участвовал. Я жив и
здоров, но в душевном отношении никогда себя хуже не чувствовал, сра­
жение было проиграно. Ужасный день: лучшие наши генералы и офице­
ры почти все ранены или убиты» (т. 59, с. 325). На следующий день ко­
роткая запись в дневнике: «3 и 4 был в походе и в неудачном, ужасном де­
ле...» (т. 47, с. 58). Об этом же сражении писал Толстой из Бахчисарая
146


брату
Н. Толстому 7 августа: «<...> я все-таки пишу тебе несколько
строк, чтобы успокоить за себя по случаю сражения 4-го, в котором я был
и остался цел; — впрочем, я ничего не делал, потому что моей горной ар­
тиллерии не пришлось стрелять» (т. 59, с. 327). В письме к И. И . Панаеву
8 августа Толстой сообщал, что, может быть, напишет рассказ о «бывшем
деле». Рассказ о 4-м августа Толстой не написал, а запечатлел это сраже­
ние в сочинении иного рода. «Если вспомнить те обстоятельства, при ко­
торых слагались эти песни154, — писал впоследствии друг и биограф
Толстого П. И. Бирюков, — все эти ужасы смерти, стоны раненых, кровь,
пожары, убийства, наполнявшие собою атмосферу Севастополя, неволь­
но приходишь в удивление перед той силой духа, которая оставляла мес­
то для добродушных шуток над самим собой под постоянной угрозой
страданий и смерти»155.
154 Имелись в виду две песни: «Как четвертого числа...» и «Как восьмого сен­
тября...» (песня, одним из соавторов которой, вероятно, был Л. Н . Толстой)
155 Бирюков П. И . Лев Николаевич Толстой. Биография. Т. 1 . С . 263.
156 Цит. по кн.: Богданович М. И. Восточная война 1853 -1856 годов. СПб., 1877.
Т.IV.С.2.
Реальные обстоятельства, послужившие основой для создания песни,
были хорошо известны Толстому. Главной задачей, поставленной воен­
ным командованием на 4 августа, было овладеть Федюхиными высотами,
высотами Телеграфной и Гасфортовой и Сапун-горою, занимаемыми со­
юзными неприятельскими войсками с 13 мая. Пассивность и нереши­
тельность главнокомандующего Крымской армией князя М. Д. Горчакова
давно вызывали недовольство и раздражение Петербурга. С миссией по­
будить Горчакова к активным наступательным действиям из столицы в
Севастополь в середине июня 1855 г. прибыл генерал барон П. А . Врев­
ский. Едва ознакомившись на месте с положением дел, генерал Вревский
стал настаивать на необходимости предпринять решительные действия, о
чем он в письмах доносил военному министру князю В. А. Долгорукову.
Горчаков медлил с принятием решения, понимая, что в нынешней ситуа­
ции наступление не может быть удачным ввиду реального положения ве­
щей, так как у армии недостаточно сил для этого. «Было бы просто сумас­
шествием начать наступление против превосходного в числе неприятеля,
главные силы которого занимают, кроме того, недоступные пози­
ции»156,— писал он военному министру 5 июля 1855 года. Однако сам
государь император предложил Горчакову собрать военный совет для ре­
шения вопроса о наступательных действиях русской армии. 28 июля во­
енный совет состоялся, на нем помимо князя М. Д . Горчакова присутство­
вали высшие чины Крымской армии: генерал-адъютанты граф Д. Е . Ос-
тен-Сакен и П. Е. Коцебу, генерал-лейтенанты А. О. Сержпутовский,
II. П Липранди, А. Е . Бухмейер, С. П . Бутурлин, С. А. Хрулев, Н. И. Уша­
147


ков, К. Р. Семякин. На совете присутствовали также генерал-адъютант
барон П. А . Вревский, начальники штабов генерал-майоры И. А. Крыжа-
новский, князь В. И. Васильчиков и другие генералы. Видя неготовность
некоторых членов военного совета принять столь важное решение, Гор­
чаков потребовал от них представить на следующий день их мнение в
письменной форме. В результате большинство военачальников высказа­
лось за наступление русских войск со стороны речки Черной.
Был разработан и выверен план наступления. Еще до рассвета главно­
командующий князь Горчаков в сопровождении ближайшего окружения
прибыл на свой наблюдательный пункт, который находился на склоне
Мекензиевой горы рядом с новым редутом (в песне: «большой редут»).
По плану командования, наступление на высоты Телеграфную и Федюхи-
ны должно было начаться с двух флангов, которыми командовали генера­
лы Липранди и Реад. В диспозиции было сказано, что войска должны
быть на месте к четырем часам по полуночи. Генерал Липранди атакует
Телеграфную гору, а генерал Реад в это время открывает артиллерийский
огонь по Федюхиным высотам, давая тем самым возможность удержать­
ся атакующим на Телеграфной горе. Обоим начальникам флангов, Реаду
и Липранди, Горчаков предписывал начинать атаку только по особому его
приказанию.
Сражение начал корпус генерала Липранди. Телеграфная высота бы­
ла взята довольно скоро, и Горчаков отдал распоряжение атаковать гору
Гасфорта. Резерв пехоты должен был поддержать атаку Липранди. Атака
на Гасфортову гору началась, как вдруг генерал Реад неожиданно повел
свои войска на взятие Федюхиных высот. Сильный ружейный огонь со­
провождался громким «ура!». Войска Реада направились к мосту через
речку Черную, заняли предмостное укрепление, перешли через мост, а
кто и вброд, по шею погружаясь в воду, и начали взбираться на занятые
неприятелем довольно крутые склоны средней горы. Позднее выясни­
лось, что генерал Реад, опасаясь пропустить удобный момент для атаки,
без специального приказания, едва заслышав стрельбу в стороне Липран­
ди, начал артиллерийский обстрел Федюхиных высот, и, когда адъютант
главнокомандующего передал ему приказ «время начинать», что и значи­
ло начинать канонаду, генерал воспринял это как сигнал к началу атаки.
«Я не могу ждать: я имею приказание от князя», — со всей решительнос­
тью заявил Реад в ответ на доводы его окружения о том, что войска еще
не заняли позицию и не подошли резервные части.
Первыми были посланы в атаку три полка 12-й пехотной дивизии под
начальством генерал-майора Мартенау. Его неожиданное нападение на
Федюхины высоты должен был поддержать генерал Ушаков со своей 7-й
пехотной дивизией. Но и здесь случилась неувязка: получив от генерала
Реада приказ «начинать», Ушаков не понял, что конкретно он должен
148


предпринять, и послал адъютанта к Реаду с просьбой разъяснить прика­
зание. Гак и не получив внятного распоряжения, генерал Ушаков двинул
свои войска через речку вброд, так как мосты навести не успели, перешел
Черную речку и атаковал Федюхины высоты с западной стороны, где
французам из ложементов было удобно в упор стрелять в наших солдат.
Положение усугубилось еще и тем, что не смогли переправить через реч­
ку артиллерию и она осталась на том берегу. Французы тем временем ус­
пели получить подкрепление, и успешно было начатая атака дивизии ге­
нерала Мартенау захлебнулась.
Узнав о случившемся, Горчаков, не имея достаточного количества ре­
зервных войск для ведения атак одновременно на Федюхиных высотах и
на Гасфортовой горе, отменил атаку на Гасфортову гору и направил под­
крепления войскам генерала Реада. Но спасти положение дивизий право­
го фланга было уже невозможно: подкрепления вовремя не успели; фран­
цузы, опомнившись от неожиданной атаки, подкрепленные свежими ре­
зервными войсками, отбросили и разгромили атакующих. Результатом
всей этой неразберихи были огромные потери среди офицерского и рядо­
вого состава русской армии. Убиты были генерал Реад, барон Вревский и
многие другие офицеры и генералы. После гибели генерала Реада Горча­
ков, видя бедственное положение войск правого фланга, поручил генера­
лу Белевцеву по возможности собрать в беспорядке отступающие, раз­
громленные полки. Белевцев прискакал на поле сражения, к отступаю­
щим остаткам наших войск. Приблизившись к кучке солдат, в руках у
которых он увидел полковое знамя, генерал высоко поднял это знамя и,
крича: «“Ребята, вы меня не знаете, но знаете это знамя!” — собрал во­
круг себя остатки полка и остановил отступление»157.
157 Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. СПб., 1900. Т . III. С. 373-374.
158 Записки Порфирия Николаевича Глебова И Русская старина. 1905. No 3. С . 525 .
Одновременно с наступлением со стороны речки Черной командова­
ние предполагало осуществить вылазку из Севастополя, со стороны Ко­
рабельной, силами севастопольского гарнизона. Но, видя безнадежность
положения, Горчаков отказался от этого замысла, чтобы сохранить силы
севастопольцев: сигнала на выступление колонны от князя не последова­
ло. Разгромленным русским войскам пришлось отступать.
И сентября 1855 г. подполковник Глебов отметил в своих записках:
«Говорят, сложена новая песенка на 4-е августа. Между прочим, в ней ба­
рон Вревский оченно просит князя — взять горы, чтобы не было с фран­
цузом ссоры, князь посылает Липранди, а он говорит: «Атанде, я не пой­
ду: для этого ума не надо, пошлите генерала Реада, а я посмотрю». И в та­
ком роде написана вся песня»158. Через день, 13 сентября, П. Н. Глебов в
записках вспомнил о графе Толстом. «4-го августа примкнул он ко
149


мне, — писал Глебов, — но я не мог употребить его пистолетиков в дело,
так как занимал позицию батарейными орудиями <...> . Говорят про него
также, будто он, от нечего делать, и песенки пописывает, и будто бы на
4-е августа песенка его сочинения»159.
159 Там же. С. 528-529.
160 Лёвенфельд Р. Гр. Л . Н . Толстой. Его жизнь, произведения и миросозерцание
(«Leo N. Tolstoj, sein Lcben, seine Werke, seine Weltanschauung»). Перевод c
нем. С. Шклявера. СПб., 1896. С. 91-92. Рассказ самого Толстого о том, как
была сочинена песня, Лёвенфельд воспроизвел в книге «Разговоры о Толстом
и с Толстым» («Gesprache Liber und mit Tolstoj». Berlin, 1891): «В нашем разго­
воре мы дошли до одного юмористического стихотворения, написанного гра­
фом под стенами Севастополя, — писал Лёвенфельд...
Да, автор ее <песни> я, — подтвердил граф... — Она написана мною в
Севастополе после штурма 4-го августа. Мы все лежали вокруг костра, и кто-
то предложил затянуть круговую песню. Каждый офицер должен был экс­
промтом придумать по одной строчке куплета, но это не удалось. На другой
день я прочел товарищам свою песню и, немного спустя, ее распевал весь ла­
герь». (Перевод А. В. Перелыгиной, цит. по: Звезда. 1978. No 8 . С . 118).
О самом «сочинении» песни существует несколько версий; одна из
них, наиболее правдоподобная, приведена в работах немецкого писателя
Р. Лёвенфельда «Гр. Л . Н. Толстой, его жизнь, произведения и миросозер­
цание» и «Разговоры о Толстом и с Толстым». Лёвенфельд дважды посе­
щал Ясную Поляну, беседовал с Толстым, и сам Толстой рассказал ему
историю появления «Севастопольской песни», которую «несколько дней
спустя» после сражения 4 августа «распевали» «севастопольские вои­
ны». В песне «осмеивалось поведение начальников, — писал Р. Лёвен­
фельд, — и шепотом (громко говорить об этом, конечно, боялись) переда­
вали друг другу, что автор песни — Лев Николаевич Толстой. И действи­
тельно, эту песню-сатиру написал Толстой. Идея песни возникла в
лагере. Батарейные офицеры сидели все вместе у костра и задумали петь
круговую песню. Каждый но очереди должен был сочинить строфу. Но
дело как-то не шло на лад; то, что приходило в голову, не стоило удержи­
вать в памяти. На следующий день Толстой принес товарищам свое сти­
хотворение. Песня была восторженно принята товарищами Толстого, и
через несколько дней ее распевала вся севастопольская армия»160.
Последние дни и часы обороны и последний штурм Севастополя, ве­
личие и трагедию его защитников запечатлел рассказ «Севастополь в ав­
густе 1855 года». Даже будучи участником этих драматических событий,
Толстой, конечно, не мог видеть всей картины штурма. Тогда же, в пер­
вые дни после падения Севастополя, он составил описание свершивше­
гося — донесение о бомбардировке и взятии Севастополя. Спустя три­
надцать лет, заканчивая работу над «Войной и миром», в статье «Не­
150


сколько слов по поводу книги «Война и мир» (1868) писатель вспоминал
эти дни: «После потери Севастополя начальник артиллерии Крыжанов-
ский прислал мне донесения артиллерийских офицеров со всех бастио­
нов и просил, чтобы я составил из этих более чем 20-ти донесений — од­
но. Я жалею, что не списал этих донесений. Это был лучший образец той
наивной, необходимой военной лжи, из которой составляются описания.
Я полагаю, что многие из тех товарищей моих, которые составляли тогда
эти донесения, прочтя эти строки, посмеются воспоминанию о том, как
они, по приказанию начальства, писали то, чего не могли знать. Все, ис­
пытавшие войну, знают, как способны русские делать свое дело на войне
и как мало способны к тому, чтобы его описывать с необходимой в этом
деле хвастливой ложью. Все знают, что в наших армиях должность эту,
составления реляций и донесений, исполняют большей частью наши
инородцы» (т. 16, с. 12).
Сведения, полученные из официальных рапортов, оказались противо­
речивыми и для автора «Донесения» явно недостаточными, потому он ре­
шил воспользоваться и другими источниками. 3 сентября, закончив рабо­
ту над документом и посылая его Крыжановскому, Толстой в сопроводи­
тельном письме признавался: «<...> несмотря на усердную двухдневную
работу, то, что я сделал, кажется мне из рук вон плохим и недостаточным.
Впрочем, сведения о бомбардировании очень недостаточны, особен­
но с левого фланга, а о ходе приступа часто противоречат друг другу. Мне
много помогли рассказы очевидцев (полевых же артиллеристов), так что
в описании хода приступа собственно на Малахов курган, мне кажется,
что я не ошибаюсь» (т. 59, с. 333).
«Рассказы очевидцев» помогли Толстому не только при составлении
«Донесения», а стали очень важным и серьезным подспорьем для форми­
рования художественного замысла будущего «Севастополя в августе».
Некоторые из этих «рассказов» Толстой надолго сохранил в памяти.
25 мая 1905 г. Маковицкий записал в своей тетради: «Лев Николаевич
<...> Обстоятельно рассказал, как он в Севастополе поехал к месту, где
происходило сражение (отразили атаку французов). В палатке было трое
его знакомых: Голицын, Урусов и... (третьего не запомнил). Приехал Иль­
инский. Увидев поваров, спросил пообедать. У него были медвежьи, об­
росшие руки, и он был страшный силач. За обедом молчал. Когда мы вы­
шли из палатки, увидели его в ближней яме, где прежде тоже палатка бы­
ла, спавшим. Урусов сказал мне: «Знаешь, что он только что сделал?
Взорвал подминированный мыс, чтобы не достался французам». А на мы­
се лежало 500 самых тяжелораненых»161. О том же рассказывал Толстой в
1907 г. (записал А. Б. Гольденвейзер 10 июля): «Нынче Лев Николаевич
161 Маковицкий. У Толстого. Кн. 1. С. 295.
151


вспоминал про Севастополь. Между прочим он рассказывал: «Когда Ма­
лахов курган был взят и войска спешно переправлялись на Северную сто­
рону, — тяжелораненых оставили на Павловском мыске, где была бата­
рея. Это сильная батарея, с которой можно было обстрелять весь город.
Когда сообразили, что нельзя ее так отдавать французам, то решили ее
взорвать. Я был у Голицына, там еще Урусов сидел, и тут же крепко спал
добродушный, здоровый офицер Ильин<ский>. Мне сказали, что он толь­
ко что вернулся из опасного поручения — взорвать Павловский мысок.
Мысок был взорван с батареей и со всеми ранеными, которых нельзя бы­
ло увезти, а батарею отдать неприятелю нельзя было... Потом пытались
отрицать это, но я знаю, что это было так»162. Факт этот отразился в не­
скольких строках третьего севастопольского рассказа: в финале его, гово­
ря о настроении и чувствах защитников Севастополя, покидающих город,
Толстой заметил: «Чувство самосохранения и желание выбраться как
можно скорее из этого страшного места смерти присутствовало в душе
каждого. Это чувство было и у смертельно раненного солдата, лежащего
между пятьюстами такими же ранеными на каменном полу Павловской
набережной и просящего Бога о смерти, и у ополченца, из последних сил
втиснувшегося в плотную толпу, чтобы дать дорогу верхом проезжающе­
му генералу, и у генерала <...>, и у матроса <...>, и у раненого офицера
<.. .>, и у артиллериста <.. .>, и у флотских <.. .>» (глава 28).
162 Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. С. 200.
16-’ ГМТ. ОР. «Севастополь в августе 1855 года», оп. б/н, л. 2.
Вероятнее всего, из «рассказов очевидцев» возник еще один эпизод,
составивший основу 25-й главы. Этого эпизода нет в наборной рукопи­
си: он появился в корректуре. Два моряка, наблюдающие с холма теле­
графа за бомбардированием и штурмом Севастополя, не знакомы читате­
лю и как бы со стороны смотрят на погибающий Севастополь. Однако
сцена эта была задумана уже в раннем замысле, она отражена в плане
рассказа, составленном 22 сентября: пункты плана 32 и 33 были названы
соответственно «Бомбардированье с телеграфа и занятия [зна<комых?>]
героев» и «Штурм на телеграфе»163. Судя по всему, первоначально здесь
должны были появиться знакомые персонажи. Возможно, сцена эта бы­
ла навеяна рассказом сослуживца Толстого Н. Я. Ростовцева, о котором в
своих «Записках» 17 сентября 1855 г. упоминал П. Н. Глебов: «<...> Ми­
ло очень он <Ростовцев> рассказывал, как главнокомандующий 4-го ав­
густа сидел на камне на Телеграфической горе и как Коцебу, позади его,
смотря в зрительную трубу, докладывал ему монотонным и апатичным
голосом о движении наших колонн, о приближении их к высотам, о заня­
тии ими некоторых частей этих высот, потом об отступлении, о пораже­
нии, о бегстве, — и все одним и тем же голосом, — словно маркер, счи­
152


тающий шары в лузах: <...> между тем как прогулка наших стоила нам
много жертв»16’. Далеко не апатично состояние участников этой сцены у
Голеfoi о. оба они чрезвычайно эмоционально воспринимают взятие
французами Малахова кургана — так в творческом сознании писателя
освещались и преломлялись действительные факты и ситуации.
164 Русская старина. 1905. No 3 . С. 535.
165 Имение М. Н . и В. П. Толстых в Чернском уезде Тульской губернии.
166 Переписка Л. Н . Толстого с сестрой и братьями. С . 185-186.
В числе «фактов» 25 июня 1855 г. в дневнике Толстого появился и та­
кой: «Путешествие фин<ляндских> 186 стрелков, отправленных
Ник<олаем 1> 4 января и прибывших в Крымскую армию 16 июня в чис­
ле 92 человек» (т. 47, с. 47). Этот факт не нашел места в рассказе, но три
месяца в дороге молодых офицеров и почти полгода мытарств на пути в
Севастополь «офицера из Петербурга» звучали отголоском той июньской
дневниковой записи. Историю многомесячного ожидания офицером-доб­
ровольцем (который «подал еще в феврале в действующую армию») ре­
шения своей судьбы подсказало Толстому и письмо старшего брата.
21 августа 1855 г. Н. Н. Толстой писал из Покровского164
165: «Я все лето
провел в таком глупом положении, что ужас. Представь себе, я в феврале
подал на службу на Кавказ, потому что в действующую армию в силу ука­
за мне нельзя или, по крайней мере, трудно было поступить, а мне хоте­
лось поступить поскорей, потому что ждать и не знать, когда и что, — это
ужасное положение. А вышло, что я в этом положении нахожусь март, ап­
рель, май, июнь, июль, август и могу еще пробыть Бог знает сколько вре­
мени. <...> Теперь, пока не выйдет мое определение, я решительно не
только ни на что решиться не могу, но даже думать о своей судьбе разу­
чился. Шутка ли, 6 месяцев ожидания, всякое терпение лопнет!»166 Похо­
жее состояние пережил и «офицер из Петербурга», и «энтузиазм уже
трудно бы было воскресить в нем» (глава 6).
Рассказывая в письме от 20 ноября 1855 г. С . Н. Толстому о своих пер­
вых севастопольских впечатлениях, Толстой писал о священниках, кото­
рые «с крестами ходят на бастионы и под огнем читают молитвы». Эта
строчка предвосхищала сцену смерти Михаила Козельцова, которой за­
канчивалась 26-я глава «Севастополя в августе»: рыжебородый священ­
ник «прочел молитву и подал крест раненому», а на вопрос умирающего,
«выбиты» ли французы, отвечал, что «везде победа за нами осталась»,
«скрывая от раненого, чтобы не огорчить его, то, что на Малаховом кур­
гане уже развевалось французское знамя» (глава 26).
О взятии Малахова кургана Толстой, конечно, тоже узнал из «расска­
зов очевидцев». Вот как об этом рассказывал, правда, уже почти два деся­
тилетия спустя, Э. И. Тотлебен в своей книге «Описание обороны г. Сева­
153


стополя»: «Французы атаковали курган целою дивизиею генерала Мак-
Магона, в составе до 6 тыс, человек. Густые толпы 1-го полка зуавов и
7-го линейного, выскочив из передовых сап167, быстро перебежали про­
межуток в 12 саж., отделявший их от контрэскарпа168, и внезапно появи­
лись на бруствере, прежде чем люди Модлинского полка успели занять
банкеты. Произошла страшная суматоха и свалка. Французы целыми тол­
пами лезли в амбразуры, соскакивали с бруствера и вступали в бой с ма­
лочисленными защитниками. Артиллерийская прислуга с ожесточением
защищала свои орудия, сражаясь банниками и всем что попадалось в ру­
ки», «матросы бросились в банники и ганшпуги169, ополченцы — в топо­
ры», офицеры дрались врукопашную. Через короткое время «трехцвет­
ное французское знамя взвилось на башне»170. У Толстого — художест­
венная версия этого момента: Володя «оглянулся на крик» и увидел, что
«человек двадцать французов показались сзади. Один из них, с черной
бородой, в красной феске, красивый мужчина, был впереди всех, но, до­
бежав шагов на десять до батареи, остановился и выстрелил и потом сно­
ва побежал вперед. С секунду Володя стоял как окаменелый и не верил
глазам своим. Когда он опомнился и оглянулся, впереди его на бруствере
были синие мундиры; даже два француза, в десяти шагах от него, закле­
пывали пушку. Кругом него, кроме Мельникова, убитого пулею рядом с
ним, и Вланга, схватившего в руки хандшпуг и с яростным выражением
лица и опущенными зрачками бросившегося вперед, никого не было».
Володя слышит «отчаянный голос Вланга, хандшпугом махавшего на
французов, зашедших сзади. Яростная фигура юнкера озадачила их. Од­
ного, переднего, он ударил по голове, другие невольно приостанови­
лись» — и далее Толстой дает необыкновенно выразительную по своей
простоте и силе картину гибели Володи Козельцова: «<...> Вланг, про­
должая оглядываться и отчаянно кричать: «За мной, Владимир Семеныч!
Что вы стоите! Бегите!» — подбежал к траншее, в которой лежала наша
пехота, стреляя по французам. Вскочив в траншею, он снова высунулся
из нее, чтобы посмотреть, что делает его обожаемый прапорщик. Что-то
в шинели ничком лежало на том месте, где стоял Володя, и все это прост­
ранство было уже занято французами, стрелявшими в наших» (глава 27).
В раннем черновом наброске сцена смерти Володи была иной — он поги­
бал в блиндаже от штыка зуава: услышав «крик нескольких голосов»,
«В<олодя> вынимает шпагу, она тупа, ф<ранцуз> уж в блиндаже, и ружье
167 Сапа — ход сообщения.
168 Контрэскарп — передняя отлогость внешнего рва укрепления, ближайшая к
противнику.
169 I аншпуг (хандшпуг) — рычаг для перемещения орудия и поднятия грузов.
170 Тотлебен Э. И . Описание обороны г. Севастополя. СПб., 1872 Ч II Отдел II
С. 185-187.
154


ею погоном зацепилось за гвоздь в двери, В<олодя> хочет броситься на
него, но уж другой штык показывается из-за первого и тот же красный
толстый зуав. В<олодя> бросает в него шпагой, но попадает в стену.
Француз бежит ближе. В<олодя> видит, что пот катит у него со лба из-
под фески и слюня запеклась во рту, он хватается руками за штык и отст­
раняется, но сзади уже стена, штык ближе и ближе, наконец штык выдер­
нут с криком из его рук и с быстротой направляется ему в грудь. «Ах, за
что?» — кричит В<олодя> и бросается на штык»171. В процессе дальней­
шей работы Толстой отказался от такого несколько романтизированного
и вместе с тем натуралистического описания последних минут жизни и
смерти Володи Козельцова: он «вывел» его из блиндажа, убрал самые по­
следние, предсмертные его ощущения, слова, движения и показал не про­
цесс смерти мальчика, а сам факт свершившегося. И это до боли простое
и даже какое-то прозаически будничное мгновение гибели Володи на Ма-
лаховом кургане было той подлинной правдой, которая органично вписы­
валась в общую трагическую картину гибели Севастополя.
171 ГМТ. ОР. «Севастополь в августе 1855 года», оп. б/н, л. 1.
172 Тотлебен Э. И. Описание обороны г. Севастополя. СПб., 1863. Т . 1. С . 57.
Как и в предыдущих военных рассказах, в «Севастополе в августе»
Толстой воспроизвел ту живую действительность, которая окружала его в
военном Севастополе. И «большая ущелистая севастопольская дорога,
между Дуванкой и Бахчисараем», и «густая и жаркая пыль» на этой доро­
ге (по свидетельству Э. И. Тотлебена, дорога на Севастополь «находилась
почти в первобытном, естественном виде»172), и «греческие волонтеры»
(во время Крымской войны был сформирован греческий батальон, состо­
явший из греков, поселенных в Балаклаве), и «белые приморские бата­
реи» (береговые батареи, построенные из местного белого известняка,
степного камня), и понтонный мост, построенный в середине августа, ос­
вященный и открытый для сообщения 15 августа, и «наши утопающие
корабли» — все точно и достоверно передает характерные реалии севас­
топольской военной жизни накануне последнего штурма.
В отличие от первых двух севастопольских рассказов, в «Севастополе
в августе» наряду с вымышленными персонажами появляются подлин­
ные исторические лица: Тотлебен, Горчаков, Пелисье, «любимый
царь» — правда, возникают они в воображении и в воспоминаниях Воло­
ди, но так или иначе становятся образами художественного текста. И
здесь Толстой остается «до малейших подробностей верным действи­
тельности»: Володя, выпускник Дворянского полка, вспоминая свои
«прошедшие недавние впечатления», представляет «любимого царя, ко­
торого он семь лет привык видеть и который, прощаясь с ними со слеза­
ми, называл их детьми своими», —-
так начинается одиннадцатая глава.
155


Сам Толстой не учился в петербургском военно-учебном заведении, на­
зывавшемся Дворянским полком, тем удивительнее, что он абсолютно
точен в описании выбранной ситуации. В 1855 г. Дворянский полк был
переименован в память его основателя великого князя Константина Пав­
ловича в Константиновский кадетский корпус. Толстой же оставил ста­
рое название: ведь Володя был выпущен в самом начале 1855 г.
«Любимый царь»... Какого царя вспоминает Володя? Николай I, о ко­
тором он мог бы так сказать, скончался 18 февраля 1855 г.; как он мог
прощаться с выпускниками, называя их «детьми своими»? И на этот раз
Толстой не ошибся: дело в том, что выпуск Дворянского полка 1855 г., так
называемый «усиленный», состоялся не как обычно «по окончании лаге­
рей»173, а, как исключение, в связи с тяжелым положением в Крыму, пе­
ред лагерем; потому император Николай I успел проститься с выпускни­
ками 1855 года. Семь лет Володя учился в Дворянском полку: в этом
учебном заведении будущие офицеры четыре года проходили общий курс
обучения, затем два года (класса) — высший, или специальный, курс,
причем выпуск в офицеры производился только из старшего класса; в
1852 г. был образован третий специальный класс, куда принимали «осо­
бенно отличных» из второго специального класса. Таким образом, Воло­
дя как «особенно отличный» действительно учился семь лет. В Дворян­
ском полку намеренно формировали и культивировали восторженное по­
клонение царю и царствующим особам, обожание царя было
естественным для воспитанников полка, будущих офицеров, — поэтому
неудивительно отношение Козельцова-младшего к «любимому царю».
Государь император и великие князья, не раз посещавшие Дворянский
полк, обращаясь к воспитанникам, называли их своими «детьми».
С 1850 г. каждый из выпускников-офицеров получал текст «Прощания с
моими детьми военно-учебных заведений», написанного незадолго до
смерти (28 августа 1845 г.) великим князем Михаилом Павловичем. «Де­
ти, отпуская вас на службу, я обращаюсь к вам не так, как ваш начальник
но как отец, вас душевно любящий, который следил за вами с юных ва­
ших лет, который радовался вашим успехам, вашему постепенному раз­
витию», — так начиналось это «Прощание...»174.
173 Гольмсдорф М. Г . Материалы для истории бывшего Дворянского полка -
1807-59 гг. СПб., 1882. С. 126.
174 Гольмсдорф М. Г Указ. соч. С . 132.
Разумеется, все, написанное с такой скрупулезной точностью о по­
следнем выпуске Дворянского полка, не было подсказано гениальной ин­
туицией Толстого, а почерпнуто им из общения с молодыми офицерами,
выпускниками 1855 года. Это общение не зафиксировано ни в дневнике
писателя, ни в других известных источниках, но сам факт тщательного
156


изучения материала о Дворянском полку не вызывает сомнений, [одето­
му для его работы становилось мало накопленных наблюдений и осмыс­
ления их — особенность его творческого процесса требовала все более
глубокого изучения того реального материала, который входил в художе­
ственные тексты: это придавало устойчивость, объемность и подлинную
жизненность его образам, силу и монументальность его творениям.
Своеобразными реалиями времени стали в третьем севастопольском
рассказе книги, которые не раз доводилось видеть Толстому в Севастопо­
ле в руках сослуживцев, а может быть, и самому просматривать. Это не
только «старые» «Отечественные записки», журнал, упоминающийся в
22-й главе (журнал этот иногда читал и сам Толстой, «упиваясь наслажде­
нием похвал» по поводу своих сочинений)175, но и книжка без определен­
ного названия: Толстой называет ее просто азбукой. Азбуку читают сол­
датики в тот момент, когда Михаил Козельцов входит в блиндаж, где
«стоит» его девятая рота (глава 17). Трудно сказать, какое именно издание
азбуки могло стать побудительным толчком для введения в текст рассказа
этой маленькой сценки: в начале и в середине 50-х гг . в России было изда­
но несколько десятков различных азбук, в том числе и солдатских. Но ни
в одной из них176 не было строчки, которая первоначально появилась в
наборной рукописи рассказа: «Страх смерти врожденное чувствие чело­
веку». Уже готовя рукопись к печати, Толстой, по совету ли Некрасова
или кого другого, а может быть, сам, решил заменить эту строчку, надпи­
сав карандашом сверху: «Мо-лит-ва после уче-ния . Благодарю Те-бя Соз-
дате-лю.. .»177. «Молитву после учения» можно было прочитать почти в
каждой азбуке, скорее всего, это и сделал автор, прежде чем зачеркнуть
старый текст.
175 Гусев. Материалы... Кн. I. С. 396 .
176 Просмотрено около 50 различных изданий.
177 ГМТ ОР. «Севастополь в августе 1855 года», on. 1, л. 47.
178 Там же, л. 60.
И еще одна книга, которую не просто видел или читал Толстой, а по­
дробнейшим образом изучал, упомянута в тексте 22-й главы «Севастопо­
ля в августе»: перед отправлением на «мортирную батарею» «капитан по­
советовал Володе прочесть сначала по «Руководству» о стрельбе из мор­
тир и выписать тотчас же оттуда таблицы». Первоначально в наборной
рукописи было — «таблицу углов возвышения», а к слову «Руководству»
была дана сноска: «Руководство — для артиллерийских офицеров, издан­
ное Безаком»178. Книга, о которой идет речь, «Руководство для артилле­
рийской службы» (Толстой несколько неточно давал название), была из­
дана по высочайшему повелению в 1853 г. в Петербурге. Приведенные в
книге таблицы для стрельбы из мортир вычислены по формулам баллис­
тической теории; наверняка Толстой изучал и эти таблицы, и другие во-
157


просы в «Руководстве», когда командовал батареей и, тем более, когда ра­
ботал над «проектом о переформировании батарей» (в январе — начале
февраля 1855 г.) . И конечно, со знанием дела рассказывал он о тех «ужа­
сах, опасностях, разочарованиях», которые испытал Володя, оказавшись
на мортирной батарее Малахова кургана: в череде разочарований было и
то, что «ни один заряд не был того веса, который означен был в «Руковод­
стве» (глава 22). Подобное разочарование, вероятно, пришлось пережить
и самому Толстому, тщательно и добросовестно изучившему «Руководст­
во для артиллерийской службы», книгу, ставшую впоследствии одним из
реальных источников текста «Севастополя в августе 1855 года».
Так в результате «глубокой пахоты» материала, предлагаемого дейст­
вительностью, его осмысления и творческого преломления рождались
«плоть и кровь» текстов ранних художественных произведений Толстого.
158


ГЛАВА 111
ИСТОРИЯ ПЕЧАТАНИЯ ТЕКСТОВ
И ЦЕНЗУРНЫЕ ИСТОРИИ
Н
овый, самый горький и трудный этап истории текстов ранних произ­
ведений Л. Н. Толстого начинался в редакции журнала «Современ­
ник». Это было обусловлено многими причинами. Конечно, отсутствие
автора в Петербурге, невозможность его непосредственного общения с
редакторами и работы с корректурами, не всегда идеально каллиграфиче­
ски переписанные наборные рукописи, часто неразборчивый почерк Тол­
стого осложняли процесс печатания сочинений. Однако главным препят­
ствием, с которым сталкивалось каждое новое произведение молодого
писателя, была цензура.
Толстой вступил на литературное поприще в самый тяжелый период
для русской культуры: после европейских революционных потрясений
1848 г. Николай I, напуганный возможностью пережить подобное в Рос­
сии, еще более ужесточил цензурные правила и требования. «Эпохой
цензурного террора» называли современники последние годы царствова­
ния Николая I, это «мрачное семилетие»1 (1848-1855 гг.) . Как ироничес­
ки замечал А. М . Скабичевский, известный публицист и историограф
русской цензуры, «цензора способны были вытравлять революционный
дух даже из поваренных книг»2. Помимо общей внутренней, т.е. граж­
данской, цензуры, представленной в нескольких крупных городах (С.-Пе­
тербург, Москва, Рига и др.) цензурными комитетами, «существовало 22
специальные цензуры»3, в том числе цензура «особая духовная», цензура
военная, от настроения которой самым прямым образом зависела судьба
многих ранних рассказов Толстого. Цензура «не только урезывала, но не­
редко и переделывала рассматриваемые рукописи, делая это не только с
точки зрения охранения религии, нравственности и правительства, но и с
точки зрения ученых и художественных достоинств, как это и продолжал
делать д<ействительный> т<айный> с<оветник> Мусин-Пушкин»4, —
замечал П. К . Щебальский, автор довольно известной книги о российской
цензуре.
1 Щебальский П. К. Исторические сведения о цензуре в России. СПб., 1862. С . 77.
2 Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры (1700-1863 г.) . СПб.,
1892. С. 369 .
3 Щебальский П. К. Указ. соч. С. 96.
4Тамже.С.83.
159


Нередко цензорами выступали и сами редакторы. Цензурные строгос­
ти, даже произвол, «непредвиденные цензорские придирки, — писал
Скабичевский, — принуждали редакторов периодической прессы изощ­
ряться в самой искусной, сложной и подчас унизительной политике во
всех отношениях к цензорам, в непрестанных хлопотах сговариваться с
ними, обойти их, если возможно, и провести в печать хоть то немногое,
что в то время проходило»5. Многочисленные цензурные ограничения и
запреты вынуждали издателей во избежание неприятностей уже на ста­
дии подготовки для представления в цензуру самым жестким образом
«резать» и «кромсать» рукопись, удаляя из нее хоть сколько-нибудь не­
благонадежные места. Запретов же было много. Так, «по высочайшему
повелению» «распоряжением от 20 июня 1848 г.» не могло «быть допус­
каемо в печать никаких, хотя бы и косвенных, порицаний действий или
распоряжений правительства и установленных властей, к какой бы степе­
ни сии последние ни принадлежали»6; конфиденциальным предписани­
ем министра народного просвещения от 21 апреля 1850 г. запрещено бы­
ло изображать темные стороны крепостничества. Рекомендовано было
цензорам «поступать со всею осмотрительностью, дабы в печать не мог­
ло прорываться ничего, могущего иметь, даже и косвенным образом,
вредное на общественную нравственность влияние»7; не имели право
«быть допускаемы неприличные выражения, могущие нарушить в чита­
телях должное к правительственным учреждениям уважение»8 и т.д . Ду­
ховная цензура, а оглядываясь на нее, и цензура гражданская, общая,
строжайшим образом соблюдала церковные запреты: «всякое упомина­
ние о Боге, о святом, о небесном и т.п. останавливало» цензоров, «коль
скоро упоминания соединяются с чем-либо житейским»9, — писал Ска­
бичевский. Особое внимание уделялось вопросам военным. Согласно
«Предложению министра народного просвещения» от 24 октября 1850 г.,
«сочинения, заключающие в себе описания военных действий Россий­
ской армии, в отношении военном или политическом, кроме, однако ж,
стихотворческого описания битв в эпической поэме, равно статьи о со­
временных военных событиях, назначаемые для помещения в журналах
и ведомостях, должны быть предварительно дозволения к напечатанию
рассмотрены и одобрены г. военным министром. При чем наблюдать
должно, чтобы известия о военных действиях войск наших не были по­
мещаемы в газетах и журналах, доколе не будут напечатаны в «Русском
5 Скабичевский А. М . Указ. соч. С . 373.
6 Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год СПб
1863. С. 250.
7 Там же. С. 253.
8 Там же. С. 270.
9 Скабичевский А. М. Указ. соч. С. 291.
160


инвалиде»10. По «высочайшему повелению», распоряжением от 14 мая
1 848 г. было объявлено: «Те из воспрещаемых цензурою сочинений, кото­
рые обнаруживают в писателе особенно вредное, в политическом или
нравственном отношении, направление, должны быть представляемы от
цензоров, негласным образом, в Ш отделение собственной его импера­
торского величества канцелярии, с тем чтобы последнее, смотря по об­
стоятельствам, или принимало меры к предупреждению вреда, могущего
происходить от такого писателя, или учреждать за ним наблюдение»1112
.
Столь же грозное предупреждение звучало в «Предложении бывшего ми­
нистра народного просвещения» от 27 марта 1848 г.: «Его императорское
величество повелел предупредить редакторов, что за всякое дурное на­
правление статей их журналов, хотя бы оно выражалось косвенными на­
меками, они лично подвергнутся строгой ответственности, независимо
от ответственности цензуры»1-.
10 Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год. С . 223.
11 Там же. С. 248.
12Там же. С. 245.
В таких тяжелейших условиях начиналась писательская судьба Тол­
стого. Конечно, он не знал всей этой официальной казуистики и очень
долго и трудно вырабатывал собственное отношение к тому, что называ­
лось «цензурой».
«ДЕТСТВО» БЫЛО ИСПОРЧЕНО, А «НАБЕГ»
ТАК И ПРОПАЛ ОТ ЦЕНЗУРЫ»
Столкновение с цензурным произволом последовало с первых шагов
Толстого в литературе: первое же печатавшееся в «Современнике» сочи­
нение молодого писателя, «Детство», попало под жесткий карандаш ре­
дактора и цензора. Еще не ведая тонкостей издательской практики и тем
более условий цензуры, Толстой, посылая рукопись «Детства» в журнал
«Современник», словно предвидел грустную ее судьбу и в сопроводи­
тельном письме Н. А . Некрасову от 3 июля 1852 года заранее соглашался
«на все сокращения», которые найдет нужным сделать редактор, но «же­
лал, чтобы она была напечатана без прибавлений и перемен». «В сущно­
сти, рукопись эта составляет 1-ю часть романа — «Четыре эпохи разви­
тия», — пояснял автор; — появление в свет следующих частей будет за­
висеть от успеха первой». Предполагая, что «по величине своей она не
может быть напечатана в одном номере», Толстой просил «разделить ее
на три части: от начала до главы 17-ой, от главы 17-ой до 26-ой и от 26-ой
до конца». Он был несколько смущен неприглядным видом своей рукопи­
си и, словно извиняясь, писал: «Ежели бы можно было найти хорошего
писца там, где я живу, то рукопись была бы переписана лучше, и я бы не
161


боялся за лишнее предубеждение, которое вы теперь непременно получи­
те против нее». Уважая авторитет Некрасова, «опытного и добросовест­
ного редактора», начинающий писатель полностью полагался на его мне­
ние о первом своем сочинении: «<...> я с нетерпением ожидаю вашего
приговора. Он или поощрит меня к продолжению любимых занятий, или
заставит сжечь все начатое», — завершал Толстой свое послание, подпи­
сывая его инициалами: Л. Н . (г. 59, с. 193-194).
Сочинение неизвестного Л. Н . заинтересовало Некрасова. «Я прочел
Вашу рукопись («Детство»), — писал он в ответном письме в середине ав­
густа 1852 г. — Она имеет в себе настолько интереса, что я ее напечатаю».
Некрасов почувствовал, «что в авторе ее есть талант». «Во всяком случае,
направление автора, простота и действительность содержания составляют
неотъемлемые достоинства этого произведения. Если в дальнейших час­
тях (как и следует ожидать), — продолжал редактор «Современника», —
будет поболее живости и движения, то это будет хороший роман». Некра­
сов просил прислать ему продолжение. «И роман Ваш, и талант меня заин­
тересовали», — признавался он и далее советовал автору «не прикрывать­
ся буквами, а начать печататься прямо с своей фамилией, если только Вы
не случайный гость в литературе», -— добавлял Некрасов13. Совет «не при­
крываться буквами» не только свидетельствовал о доброжелательности, но
прежде всего был вызван необходимостью не обострять отношения с цен­
зурным комитетом. Согласно «Предложению министра народного просве­
щения», вышедшему в марте 1848 г., «все поступающие в редакцию повре­
менных изданий статьи, как оригинальные, так и переводные», должны
были быть «за подписью сочинителей и переводчиков, и притом не вымы­
шленной, но подлинной их фамилии, которую, впрочем, если они не поже­
лают, дозволялось и не печатать под самыми статьями, с тем, однако ж,
чтобы имя автора каждой статьи известно было и редакторам и цензуре»14.
13 Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями: В 2 т. М., 1978. Т. ЕС. 50-51.
14Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год. С . 219.
15 Крылов Александр Лукич — профессор Петербургского университета, цензором
«Современника» был, с перерывами, со дня основания его Пушкиным, с 1836 года.
31 августа 1852 г. было дано цензурное разрешение (цензор
А. Л. Крылов15) для печатания сентябрьской книжки «Современника».
Через несколько дней, 5 сентября, накануне выхода из печати номера
журнала, Некрасов снова писал автору «повести» «Детство»: «Я дал ее в
набор на IX кн. «Современника» и, прочитав внимательно в корректуре, а
не в слепо написанной рукописи, нашел, что эта повесть гораздо лучше,
чем показалась мне с первого раза. Могу сказать положительно, что у ав­
тора есть талант. Убеждение в этом для Вас, как для начинающего, ду­
маю, всего важнее в настоящее время. Книжка «Современника» с Вашей
повестью завтра выйдет в Петербурге, а к Вам (я пошлю ее по Вашему
162


адресу), вероятно, попадет еще не ранее, как недели через три. Из нее
кое-что исключено (немного, впрочем)... Не прибавлено ничего». Далее
Некрасов обещал скоро написать подробнее и просил автора «Детства»
прислать продолжение. В постскриптуме редактор «Современника» на­
стойчиво просил сообщить «имя автора повести». «Это мне нужно
знать — и по правилам нашей цензуры», — заключал он16.
16 Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т . 1 . С . 51 -52.
17 Там же. С . 53-54.
Толстого «очень порадовало доброе мнение» известного литератора,
«тем более, что оно было первое», которое довелось услышать автору о
своем сочинении, о чем он писал Некрасову 15 сентября того же года
(т. 59, с. 202). Спустя полтора месяца, 30 октября, редактор «Современни­
ка» в письме молодому писателю объяснял, почему ему не выслан номер
журнала с его повестью и почему в «Современнике» существует «обычай
не платить за первую повесть», и обещал за следующие его произведения
«назначить» «лучшую плату, какую получают наши известные (весьма не­
многие) беллетристы, то есть 50 рублей серебром с печатного листа».
В том же письме Некрасов сообщал о впечатлении, какое произвела по­
весть начинающего автора на читающую публику. «Так как Ваша повесть
имела успех, — писал он, — то нам очень было бы приятно иметь поско­
рее второе Ваше произведение. Сделайте одолжение, вышлите нам, что у
Вас готово». И снова Некрасов настаивал, чтобы автор «Детства» сооб­
щил свое подлинное имя: «Мы обязаны знать имя каждого автора, которо­
го сочинения печатаем, и потому дайте мне положительно известия на
этот счет. Если Вы хотите, то никто, кроме нас, этого знать не будет»17.
Повесть свою, напечатанную в «Современнике» под названием «Исто­
рия моего детства», Толстой прочитал только 31 октября и записал в днев­
нике: «Прочел свою повесть, изуродованную до крайности» (т. 46, с. 148).
Горечь и отчаяние, охватившие его, выплеснулись в письме к редактору
«Современника» 8 ноября; письмо не сохранилось — осталась лишь за­
пись в дневнике: «Открыл тетрадь, но ничего не написал. Написал письмо
редактору, которое успокоило меня, но которое не пошлю» (т. 46, с. 148).
17 ноября Толстой еще раз написал письмо редактору и снова решил не
посылать его: «Редактору слишком жестко», — заметил он в дневнике
(т. 46, с. 149). Это неотправленное письмо, датированное в автографе 18
ноября 1852 г., сохранилось. «Милостивый государь! — писал Толстой. —-
С крайним неудовольствием прочел я в IX No «Современника» повесть
под заглавием «История моего детства» и узнал в ней роман «Детство»,
который я послал вам. Первым условием к напечатанию поставлял я, что­
бы вы прежде оценили рукопись и выслали мне то, что она стоит, по ва­
шему мнению. Это условие не исполнено. Вторым условием — чтобы ни­
163


чего не изменять в ней Это условие исполнено еще менее, вы изменили
всё, начиная с заглавия. Прочитав с самым грустным чувством эту жалкую
изуродованную повесть, я старался открыть причины, побудившие редак­
цию так безжалостно поступить с ней. Или редакция положила себе зада­
чею как можно хуже изуродовать этот роман, или бесконтрольно поручила
корректуру его совершенно безграмотному сотруднику». Более всего воз­
мутили автора изменение заглавия, о чем он писал далее, а также ряд нео­
правданных замен, обнаруженных им в тексте повести: «Портрет моей
маменьки вместо образка моего ангела на 1-й странице такая перемена,
которая заставит всякого порядочного читателя бросить книгу, не читая
далее. Перечесть всех перемен такого рода нет возможности и надобнос­
ти; но, не говоря о бесчисленных обрезках фраз без малейшего смысла,
опечатках, неправильно переставленных знаках препинания, дурной ор­
фографии, неудачных перемен слов дышать, вместо двошать (о собаках),
в слезах пал на землю, вместо повалился (падает скотина), доказывающих
незнание языка, замечу одну непостижимую для меня перемену. Для чего
выпущена вся история любви Натальи Савишны, история, обрисовывав­
шая ее, быт старого времени и придававшая возможность и человечность
этому лицу. Она даже подавила любовь к официанту Фоке. Вот бессмыс­
ленная фраза, заменяющая это место. Слово delire в записке Мими переве­
дено горячность. Чугунная доска, в которую бьет караульщик, заменена
медной. Непостижимо! Скажу только, что, читая свое произведение в пе­
чати, я испытал то неприятное чувство, которое испытывает отец при ви­
де своего любимого сына, уродливо и неровно обстриженного самоучкой-
парикмахером. «Откуда взялись эти плешины, вихры, когда прежде он
был хорошенький мальчик». Но мое дитя и было не очень красиво, а его
еще окорнали и изуродовали. Я утешаюсь только тем, что имею возмож­
ность напечатать с своею фамилией весь роман отдельно и совершенно
отказаться от повести «История моего детства», которая по справедли­
вости принадлежит не мне, а неизвестному сотруднику вашей редакции.
Имею честь быть, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга
Л. Н.»(т. 59, с. 211 -212).
Письмо это, спустя три недели, 10 декабря, Толстой послал брату
С. Н. Толстому, которому писал: «Ты не поверишь, сколько крови пере­
портило мне печатание моей повести, — столько в ней выкинуто дейст­
вительно хороших вещей и глупо переменено цензурой и редакцией.
В доказательство этого посылаю тебе письмо, которое я в первую минуту
досады написал, но не послал в редакцию. Мне неприятно думать, что ты
можешь приписать мне различные пошлости, вставленные каким-то гос­
подином» (т. 59, с. 215-216).
Только 27 ноября, накануне получив от редактора «Современника»
предложение о дальнейшем сотрудничестве, Толстой наконец написал
164


Некрасову довольно спокойное письмо. Соглашаясь с условиями, кото­
рые предлагал ему редактор, Толстой сожалел, «что не мог тотчас испол­
нить» его просьбу. «Хотя у меня кое-что и написано, ■— признавался
он,
я не могу прислать вам теперь ничего: во-первых, потому, что не­
который успех моего первого сочинения развил мое авторское самолю­
бие и я бы желал, чтобы последующие не были хуже первого, во-вторых,
вырезки, сделанные цензурой в «Детстве», заставили меня, во избежание
подобных, переделывать многое снова». Так впервые в творческий про­
цесс писателя входила самоцензура, и вероятно, речь шла о будущем рас­
сказе «Набег». «Не упоминая о мелочных изменениях», так огорчивши,к
автора «Детства», он далее обращал внимание редактора на два момента,
«которые в особенности неприятно поразили» его. «Это выпуск истории
любви Натальи Савишны, обрисовывавшей в некоторой степени быт ста­
рого времени и ее характер и придававшей человечность ее личности; и
перемена заглавия». По мнению Толстого, «заглавие «Детство» и не­
сколько слов предисловия объясняли мысль сочинения» (т. 59,
с. 213-214). Предисловие не было напечатано в «Современнике», а так
как наборная рукопись не сохранилась, можно лишь предполагать, что
собой представляли эти «несколько слов предисловия» и каким образом
они «объясняли мысль» сочинения. С предисловия начал Толстой первую
черновую редакцию романа, позднее названного «Четыре эпохи разви­
тия». В этом раннем предисловии автор тоже определял цель своего сочи­
нения, «записок»: «Зачем писал я их? Я вам верного отчета дать не могу.
Приятно мне было набросать картины, которые так поэтически рисуют
воспоминания детства. Интересно было мне просмотреть свое развитие,
главное же, хотелось мне найти в отпечатке своей жизни одно какое-ни ­
будь начало — стремление, которое бы руководило меня <...>»18. Вряд
ли предисловие, посланное в «Современник», походило на это, первое,
но отголоски его могли прозвучать и в окончательной редакции.
|8ГМТ. ОР. «Детство», оп. 3, л. 1 .
Что касается заглавия «История моего детства», то, видимо, и его имел
в виду автор, когда писал брату С. Н . Толстому о «различных пошлостях,
вставленных каким-то господином»: подобными заголовками пестрили
многие издания 40-50-х годов. (Однако заглавие повести «Детство» все
же было сохранено редакцией в колонтитуле.) Толстой считал, что загла­
вие «История моего детства» противоречит «мысли сочинения», посколь­
ку уводит от обобщения в мир частный, индивидуальный, в детство како­
го-то конкретного «я». «Кому какое дело до истории моего детства?» —
задавал он в письме риторический вопрос. Изменение заглавия было «в
особенности неприятно» автору еще и потому, что он «хотел, чтобы «Дет­
165


ство» было первой частью романа, которого следующие — должны были
быть: «Отрочество», «Юность» и «Молодость» (т. 59, с. 214).
«Выпуск истории любви Натальи Савишны», «неприятно поразив­
ший» Толстого, был сделан в главе XIII «Наталья Савишна»; в первом аб­
заце фрагмент: «Но напудренная голова и чулки с пряжками ~ И действи­
тельно она сдержала свое слово» — был заменен одной фразой: «Она да­
же подавила любовь к официанту Фоке». Видимо, и это место Толстой
считал в числе добавленных «различных пошлостей».
Помимо замеченных автором и означенных в письме искажений, из
текста повести были изъяты некоторые куски, заменены отдельные фразы
и слова. Например, в главе «Классы» бросается в глаза так и не исправлен­
ная Толстым впоследствии (ни в 1856 г., ни позднее) явная редакторская
оплошность: Николенька «вышел из угла и подошел к двери подслуши­
вать», дверь в комнату дядьки Николая затворена, однако подслушиваю­
щий мальчик видит, как «Николай, сидя у окна, за сапожной работой, ут­
вердительно кивнул головой», как Карл Иваныч говорит, «поднимая глаза
и табакерку к потолку» или «иронически улыбаясь»; видит, что Николай
отвечает, «положив шило и протягивая обеими руками дратвы», а Карл
Иваныч продолжает разговор, «прикладывая руку к груди», видит «выра­
зительный жест» его, когда он «кинул на пол обрезок кожи», видит, что
«Николай поднял голову и посмотрел на Карла Иваныча так, как будто же­
лая удостовериться, действительно ли может он найти кусок хлеба
<.. .>»19. Очевидно, что в этом месте был выпущен какой-то текст, из кото­
рого следовало бы, что Николенька не только «подслушивал», но и мог ви­
деть происходящее. И такой текст был в рукописи второй редакции — Ни­
коленька еще и «подсматривал»: «В замочную дыру я увидал, что Николай
сидит у окна и, опустив глаза, шьет сапоги, а против него Карл Иванович и,
держа табакерку в руке, говорит с жаром»20, — не может быть сомнений,
чго этот фрагмент текста в таком или несколько измененном виде присут­
ствовал в наборной рукописи. Но, радея о нравственности и благопристой­
ности читателей, чему должен был способствовать журнал в соответствии
с цензурными предписаниями, цензор, а возможно, и редактор сочли недо­
пустимым сам факт «подсматривания» и удалили его из текста повести.
Готовя текст «Детства» для издания 1856 г, Толстой, вероятно, не заметил
этой смысловой несообразности и оставил текст эпизода без изменения.
19 Толстой Л. Н . Детство и отрочество. СПб., 1856. С. 22 -23.
20 ГМТ. ОР. «Детство», оп. 8, л. 18об.
Наряду с этим изъятием была сделана замена в последнем абзаце гла­
вы «Гриша»: вместо очень яркой сцены в чулане («Совершенно бессозна­
тельно я схватил ее руку ~ толкнула сломанный стул, стоявший в чулане»)
«Современник» предлагал читателям одну из «различных пошлостей»:
166


«Стараясь расположиться попокойнее, я зацепил ногою сломанный стул,
стоявший в чулане, и произвел шум» (с. 39).
Среди «мелочных изменений» взгляд Толстого мог отметить, что имя
молодой Натальи Савишны (в одноименной главе), бывшее в наборной
рукописи, редактор или цензор переиначили на свой вкус: «девка Наташ­
ка», «горничная Наташка» стала называться «девка Наталья», «горничная
Наташа». В заключительной главе повести «Последние грустные воспо­
минания» были выпущены слова Натальи Савишны из разговора ее с Ни­
коленькой о rnaman: «Прежде чем душа праведника в рай идет ~ и может
еще в своем доме быть...» — духовная цензура никогда бы не пропусти­
ла ничего подобного, и фраза эта, видимо, была снята самим Некрасовым
или цензором Бекетовым.
Заканчивая свое письмо Некрасову, Толстой просил редактора «Со­
временника» дать обещание в будущих его «писаниях», если журналу
«будет угодно продолжать принимать» их, «не изменять <...> ровно ни­
чего». «Надеюсь, что вы не откажете мне в этом, — писал он.
—
Что до
меня касается, то повторяю обещание прислать вам первое, что почту до­
стойным напечатания.
Подписываюсь своей фамилией, но прошу, чтобы это было известно
одной редакции» (т. 59, с. 214).
Тяжело переживший историю печатания «Детства», Толстой с особен­
ной настороженностью и боязнью в конце декабря 1852 г. отправлял в ре­
дакцию «Современника» новое свое сочинение — рассказ «Набег». 26 де­
кабря он писал в Петербург Некрасову: «Милостивый государь! Посылаю
небольшой рассказ; ежели вам будет угодно напечатать его на предложен­
ных мне условиях, то будьте так добры, исполните следующие мои прось­
бы: не выпускайте, не прибавляйте и, главное, не переменяйте в нем ниче­
го. Ежели бы что-нибудь в нем так не понравилось вам, что вы не реши­
тесь печатать без изменения, то лучше подождать печатать и объясниться.
Ежели, против чаяния, цензура вымарает в этом рассказе слишком
много, то, пожалуйста, не печатайте его в изувеченном виде, а возвратите
мне. На последней странице, — продолжал Толстой, — я означил Хи*
два варианта, которые я сделал в двух местах, за которые я боюсь в этом
отношении; просмотрите и вставьте их, ежели найдете это полезным.
Я полагаю, что примечания, которые я сделал на последнем листе, или
по крайней мере некоторые из них, необходимы для русских читателей.
Я бы тоже желал, чтобы деления, означенные мною черточкой, так бы
и оставались в печати.
Извините, что рукопись уродливо и нечисто написана: и то мне стои­
ло ужасного труда!» (т. 59, с. 221-222) — так из письма Некрасову мы уз­
наем, как выглядела наборная рукопись «Набега» (к сожалению, не со­
хранившаяся) и отдельные завершающие штрихи, которые внес писа­
167


тель, отправляя рукопись в Петербург. В тот же день. 26 декабря, 1олстой
«отослал с Сулимовским рассказ и рассказал ему» (т. 46, с. 154).
Опасаясь цензурных вымарок, как видно из письма, автор в «двух ме­
стах» рассказа предлагал варианты для замены. Что же это за «места»?
В сохранившейся преднаборной рукописи «Набега» есть обозначения,
похожие на приведенные в письме Некрасову. Знак х, начертанный крас­
ным карандашом, стоит в трех местах и поставлен С. Л . Толстым, стар­
шим сыном писателя, в 1910 г., когда С. А. и С. Л. Толстые, готовя 12-е со­
брание сочинений Л. Н. Толстого, решили восстановить по имевшимся в
их распоряжении рукописям тексты некоторых ранних произведений, в
свое время пострадавших от цензуры. За советом и помощью обратились
к самому Л. Н. Толстому, о чем 18 апреля 1910 г. в своей тетради записал
Маковицкий: «После обеда Сергей Львович застенчиво, боясь утруждать
и отнимать много времени, спросил Льва Николаевича, может ли он пять
минут посвятить «Набегу», и прочел пропущенные цензурой места. Ока­
залось, —- Л . Н. помнил, — что они пропущены не Некрасовым, не по его
литературным соображениям, а по цензурным. Например, длинное хоро­
шее рассуждение о том, на чьей стороне справедливость: на стороне ли
оборванца-чеченца, защищающего свою семью, саклю, скарб, или рус­
ского офицера, метящего в адъютанты, или саксонца-офицера.
Л. Н . помнит, — продолжал Маковицкий, — что ему было обидно,
что это рассуждение было пропущено. Л. Н. сказал, что это удивительно,
как эти самые мысли, что теперь, он уже тогда высказал.
—
Надо вставить, что пропущено, — сказал Л. Н. <. . .>
На вопрос Софьи Андреевны и Сергея Львовича: «А в печатном есть
прибавки (против рукописи), очевидно, твои?» —-
И Сергей Львович про­
чел некоторые.
Л. Н .: «Разумеется, мое».
—
Печатать по рукописи с этими прибавками?
Л. Н. согласился, но ответил: «Сделайте, что хотите» (верно, чтобы
его оставили).
Л. Н -чу, очевидно, были очень интересны эти воспоминания, руко­
пись, вставки, но он не хотел им уделять времени в ущерб теперешним
писаниям и поэтому предоставляет Софье Андреевне и Сергею Львовичу
делать, как они хотят»21. Эту запись Маковицкого Н. Н. Гусев считал
«прямым указанием самого Толстого, что все это место не попало в пе­
чать по цензурным соображениям»22. Вот это рассуждение: «Я люблю
ночь. Никакое самолюбивое волнение не может устоять против успокои­
тельного, чарующего влияния прекрасной и спокойной природы.
21 Маковицкий. У Толстого. Кн. 4 . С. 227.
2 Гусев. Материалы... Кн. I. С . 414 .
168


Как могли люди среди этой природы не найти мира и счастия, думал
я. Война? Какое непонятное явление? Когда рассудок задает себе вопрос:
справедливо ли, необходимо ли оно? — внутренний голос всегда отвеча­
ет: нет. Одно постоянство этого неестественного явления делает его есте­
ственным, а чувство самосохранения справедливым.
Кто станет сомневаться, что в войне русских с горцами справедли­
вость, вытекающая из чувства самосохранения, на нашей стороне? Ежели
бы не было войны, что бы обеспечивало все смежные богатые и просве­
щенные русские владения от грабежей, убийств, набегов народов диких и
воинственных? Но возьмем два частные лица. На чьей стороне чувство
самосохранения и, следовательно, справедливость; на стороне ли того
оборванца, какого-нибудь Джеми, который, услыхав о приближении рус­
ских, с проклятием снимет со стены старую винтовку, и с тремя, четырь­
мя зарядами в заправах, которые он выпустит не даром, побежит навстре­
чу гяурам, который, увидав, что русские все-таки идут вперед, подвига­
ются к его засеянному полю, которое они вытопчут, к его сакле, которую
сожгут, и к тому оврагу, в котором, дрожа от испуга, спрятались его мать,
жена, дети, подумает, что все, что только может составить его счастие,
все отнимут у него, в бессильной злобе, с криком отчаяния сорвет с себя
оборванный зипунишко, бросит винтовку на землю и, надвинув на глаза
папаху, запоет предсмертную песню и с одним кинжалом в руках очертя
голову бросится на штыки русских? На его ли стороне справедливость,
или на стороне этого офицера, состоящего в свите генерала, который так
хорошо напевает французские песенки именно в то время, как проезжает
мимо вас? Он имеет в России семью, родных, друзей, крестьян и обязан­
ности в отношении их, не имеет никакого повода и желания враждовать с
горцами, а приехал на Кавказ... так, чтобы показать свою храбрость. Или
на стороне моего знакомого адъютанта, который желает только получить
поскорее чин капитана и тепленькое местечко и по этому случаю сделал­
ся врагом горцев? Или на стороне этого молодого немца, который с силь­
ным немецким выговором требует пальник у артиллериста23? Каспар Ла-
врентьич, сколько мне известно, уроженец Саксонии; чего же он не поде­
лил с кавказскими горцами? Какая нелегкая вынесла его из отечества и
бросила за тридевять земель? С какой стати саксонец Каспар Лаврентьич
вмешался в нашу кровавую ссору с беспокойными соседями?»24
23 Эта фраза впоследствии разовьется в крошечную сценку в середине VI главы.
Сценки этой нет ни в преднаборной рукописи, ни в «Современнике», но в 1856 г.
Толстой вставил ее в текст «Набега» в книге «Военные рассказы» («Проезжая
мимо вытянувшейся ~ поручик огня спрашивают»). Не исключено, что впервые
эта сценка появилась в наборной рукописи и тоже была вымарана цензурой.
24ГМТ. ОР. «Набег», оп. 3, лл. 32-34об.
169


Толстой много работал над этим рассуждением, существовало не­
сколько его редакций, но оно так и не было напечатано ни в «Современ­
нике», ни в «Военных рассказах» в 1856 году. «Трудно было бы предпо­
ложить, чтобы Толстой сам отказался от такой замечательной и по мыс-
25
лям, и по художественным достоинствам части своего рассказа» , —
писал Н. Н. Гусев. Сохранившиеся черновые рукописи свидетельствуют,
как вдумчиво и тщательно прорабатывал Толстой этот кусок текста.
Впервые рассуждение это появилось в черновиках третьей редакции рас­
сказа, хотя образ «оборванного Джеми», который «махал палкой с за­
жженной соломой и кричал во все горло»25
26, упоминался уже во второй
редакции.
25 Гусев. Материалы... Кн. I . С. 413-414 .
26ГМТ. ОР. «Набег», on. 1, л. 19.
27Там же, оп. 6, лл. 1об. -2об.
28 Там же, л. 2об.
29 Гусев. Материалы... Кн. I . С. 415.
10 Там же.
31 ГМТ. ОР. «Набег», оп. 6, л. 2об.
В первой черновой рукописи этого отрывка27 очевидна позиция Тол­
стого: чувство самосохранения, а следовательно, и справедливость на
стороне оборванца Джеми, у которого «всё отнимут»; генерал же, офице­
ры, молодой немец, адъютант даны в откровенно сатирическом тоне.
Этот перечень лиц, фигурирующих в риторических вопросах повествова­
теля, на чьей стороне справедливость, завершал слишком смелый, даже
вызывающий пассаж: «Или не на стороне ли того, который заставл<яет>
всех находить пользу и удовольствие в этой войне?»28 Анализируя черно­
вую редакцию рассуждения, Н. Н. Гусев полагал, что «эти слова могут
относиться только к царю, и больше ни к кому», здесь явный «протест
Толстого против колониальной политики Николая I»29. И замечание о
«праве» («Разумеется, на его стороне, на его стороне право. Это могут до­
казать все ученые»), по мнению Гусева, «тоже может относиться только к
царю»3031. Заканчивая свое рассуждение, Толстой находил «вину» обо­
рванца Джеми: «Так виноват этот оборванец тем, что он не знает, что та­
кое закон и право»^1.
Работа над этими строками будущего «Набега» фактически совпала
по времени с горьким разочарованием от недавно напечатанного «Детст­
ва». Уже получив первое представление и наглядный урок о том, что та­
кое цензура, Толстой не умел еще (не хотел?) «едкие истины» облекать в
форму, осознанно необходимую для того, чтобы рассказ появился в печа­
ти. В этой первой редакции рассуждения еще мало присутствовала автор­
ская самоцензура, мысли высказывались резко и нелицеприятно. Конеч­
но, Толстой понимал, что в таком виде этот отрывок не мог быть принят
170


ни редактором «Современника», ни цензурой, поэтому дальнейшая пере­
работка его была направлена на устранение откровенно обличительных
характеристик, сатирического тона, упоминаний о царе. В новой редак­
ции автор даже сумел объяснить, что в этой войне справедливость «на на­
шей стороне». Но и новая редакция такого нужного Толстому-писателю
рассуждения вызывала опасения 1 олстого-«цензора» — вот почему в на­
борной рукописи он предложил редактору вариант более спокойный, ни­
кого не задевающий и нейтральный. И Некрасов, готовя рассказ к печати,
скорее всего, сделал замену на вариант, данный Толстым. Однако цензору
даже такой безобидный текст (видимо, фрагмент: «Неужели тесно жить
людям ~ этим непосредственнейшим выражением красоты и добра» (гла­
ва VI) — или текст, близкий к нему) показался слишком опасным, и этот
кусок не был напечатан в «Современнике».
Сравнивая разные редакции рассуждения о справедливости и неспра­
ведливости в этой войне, Н. Н. Гусев полагал, что «Толстой отделывал
этот отрывок для печати; вероятно, он поместил его в последней редак­
ции в рукопись рассказа, посланную в «Современник»32. А дальше рож­
дались вопросы: «Не это ли место рассказа, — продолжал Гусев, — было
одним из тех двух мест, которые Толстой в рукописи, посланной Некрасо­
ву, отметил особыми значками, как опасные в цензурном отношении? Не
было ли это место в рукописи заменено тем, которым заканчивается опи­
сание ночи в тексте «Набега», вошедшем в отдельное издание «Военных
рассказов» Толстого 1856 года?»33
22 Гусев. Материалы... Кн. I. С . 415 -416.
33 Там же. С. 416.
Мысль о том, что это место в рассказе Толстой отделывал для печати,
подтверждает и сохранившийся среди материалов «Набега» фрагмент рас­
суждения о справедливости и несправедливости в войне, написанный по­
зднее преднаборной рукописи; текст его неполный, поскольку страницы
сильно повреждены, но по этому тексту можно представить, как автор
прорабатывал важный для него кусок, прежде чем переписать его набело:
«[Я люблю ночь; никакое самолюбивое волнение не может устоять против
успокоительного, чарующего влияния спокойной и прекрасной природы.
«И как могли люди среди этой природы не найти мира и счастия!» —
думал я. Война? Какое непонятное явление в роде человеческом! Когда
рассудок задает себе вопрос: справедливо ли, необходимо ли оно? внут­
ренний <голос?> <далее страница оборвана>] Природа дышала такою ча­
рующей, успокоительной красотой и примирительной силою, что мысль
о возможности войны казалась мне новою и непонятною. И действитель­
но, какое сильное и тщетное отвращение к злу [вложила природа] вложи­
ло провидение в душу человека, что, несмотря на из века веков продол-
171


жавш<уюся?> <далее страница оборвана> всегда восст ает про<тив> <да-
лее страница оборвана, по краям сохранились лишь обрывки слов> обес­
печивало все богатые и просвещенные, смежные русские владения от
грабежей, убийств, набегов народов диких и воинственных? Но возьмем
два частных лица. «На чьей стороне чувство самосохранения и, следова­
тельно, справедливости:3435на стороне ли какого-нибудь оборванца Дже­
ми, который [услышав] только что услышит о приближении русских,
[с проклятием] снимет со стены старую винтовку и с тремя, четырьмя за­
рядами [в заправах], которые он выпустит не даром, с проклятием " побе­
жит навстречу гяурам [и, увидав, что, несмотря на его усилия, они все-та­
ки идут вперед и подвигаются к его засеянному полю, которое они вытоп­
чут, к его сакле, которую сожгут, к той балке, в которой, дрожа от страха,
спрятались его мать, жена, дети, с ужасом подумает, что все, что только
могло составить его счастие, все отнимут у него; тогда, надрываясь в бес­
сильной злобе, он с криком отчаяния] Он будет драться, защищая свое по­
ле кукурузы, которое вытопчут [русские], свою дедовскую саклю, кото­
рую [они] сожгут, свою36***мать, жену, детей... [но когда он увидит] И ког­
да увидит, что, несмотря на его усилия, [русск<ие>] враги все-такио7 идут
вперед и ему нет более надежды спасти все, что он любит, все, что со­
ставляло его счастие, тогда08 он в бессильной злобе сорвет с себя обо­
рванный зипунишко, бросит винтовку на землю, [надвинет на глаза папа­
ху] запоет предсмертную песню и с одним кинжалом в руках09 [очертя го­
лову], надвинув на глаза папаху, бросится на штыки русских. На его ли
стороне справедливость, или на стороне этого офицера, состоящего в
свите генерала, который так хорошо напевает французские песенки
именно в то время, как проезжает мимо вас? Он имеет в России семью,
родных, друзей, крестьян и обязанности в отношении их, не имеет ника­
кого повода и желания враждовать с горцами; а приехал служить на
К<ав>каз, только так, чтобы показать, что рыцарь, храбрец... или на сто­
роне» <далее угол листа оторван, рукопись обрывается>40. Судя по этой
рукописи, вторая часть рассуждения, видимо, удовлетворяла Толстого:
она осталась почти без исправлений и, наверное, в такой редакции была
перенесена в беловую, наборную, рукопись, посланную Некрасову.
34Далее вписано и зачеркнуто: думал я
35 Вписано: с проклятием
36 Вписано: свою.
17 Вписано: все-таки
^Вписано: тогда.
^Вписано: в руках.
40ГМТ. ОР. «Набег», оп. 5, лл. 1об. -2об. Текст рукописи публикуется впервые.
О каком еще месте рассказа мог беспокоиться Толстой в цензурном
отношении? Значок х/ С. Л. Толстой поставил около второй версии фина­
172


ла «Ha6ei а»
нельзя исключить, что это место было одним из тех двух,
о которых писал Толстой Некрасову: в рукописи одинаково равноправны­
ми (не зачеркнуты) выступают две редакции финала; возможно, обе они,
чуть более проработанные, присутствовали в наборной рукописи, по­
сланной в «Современник», причем в качестве основного был дан текст
(первый по времени писания), за который, конечно, мог бояться автор.
Вот редакция первого финала рассказа в преднаборной рукописи: «Солн­
це бросало последние багровые лучи на продолговатые и волнистые об­
лака запада, молодой месяц, казавшийся прозрачным облаком, на высо­
кой лазури белел и начинал собственным неярким светом освещать шты­
ки пехоты, когда войска широкой колонной с песнями подходили к
крепости. Генерал ехал впереди, и по его веселому лицу можно было за­
ключить, что набег был удачен. (Действительно, мы с небольшой потерей
были в тот день в Макай-ауле ■— месте, в котором с незапамятных времен
не была нога русских). Саксонец Каспар Лаврентьич рассказывал друго­
му офицеру, что он сам видел, как три черкеса целились ему прямо в
грудь. В уме поручика Розенкранца слагался пышный рассказ о деле ны­
нешнего дня. Капитан Хлапов с задумчивым лицом шел перед ротой и тя­
нул за повод белую хромавшую лошадку. В обозе везли мертвое тело хо­
рошенького прапорщика»41. Именно эту версию продолжал прорабаты­
вать Толстой, прежде чем окончательно переписать конец рассказа
набело: были зачеркнуты несколько строк, первоначально завершавших
рассказ («В различных концах отряда звучали [песни] голоса, барабаны и
торбаны. Прелестный подголосок 6-й роты слышался изо всех и далеко
разносился по свежему вечернему воздуху»), и Розенкранц, слагающий
«пышный рассказ» об этом деле, появился здесь вместо «офицера Гене­
рального Штаба», слагавшего «реляцию, которую он должен был напи­
сать». Не зачеркивая эту редакцию финала, писатель попробовал даже
усилить ее, расписав подробнее настроение и выражение лиц генерала,
саксонца, Розенкранца, адъютанта, введя их прямую речь. Единственную
фразу «о мертвом теле хорошенького прапорщика» теперь заменил целый
абзац: «На одной из повозок, составлявших обоз, покрытое солдатской
шинелью, ничком лежало мертвое тело хорошенького прапорщика и без­
жизненно встряхивалось, когда колесо попадало на кочку. В повозке, спу­
стившись с грядок, сидел форштадский ездовой и лениво погонял уста­
41 Вряд ли можно согласиться с Н. Н . Гусевым, считавшим, что из-за «сатиричес­
кого тона» «такое окончание рассказа не удовлетворило Толстого. Ему <Толсто-
му> не хотелось заканчивать рассказ ни сатирой, ни картиной смерти. Ему хо­
телось показать торжество жизни над смертью», — писал Гусев (Материалы...
Кн. I . С. 417). Однако в рукописи рядом с этим фрагментом на полях Толстой,
просматривая и оценивая те или иные места по пятибалльной системе, сам се­
бе поставил оценку «5», что значило высшую степень удовлетворенности.
173


лых коней. На ногах трупа лежала припасенная ездовым вязанка сена и
порыжевшая солдатская шинель»4243. Картина природы, открывавшая пер­
вую редакцию финальной сцены, в новой редакции завершала эту сцену,
причем была выписана с большими подробностями и чрезвычайно живо­
писно. Страницы рукописи свидетельствуют, как мучительно давалась
Толстому новая версия этого отрывка; но она так и не устроила автора: в
результате был зачеркнут весь довольно большой текст нового финала,
исключая последнее описание природы и сливавшееся с ним описание
движения возвращавшегося отряда. Около этого оставшегося незачерк-
нутым текста в преднаборной рукописи С. Л . Толстой и поставил значок
х/ и в 12 издании объединил два незачеркнутых варианта финала в один.
Трудно сказать, каким оказался финал в наборной рукописи: наверняка
Толстой еще раз, переписывая набело, что-то изменил и исправил в фи­
нальной сцене рассказа. Если же и было предложено два варианта, то Не­
красов, впервые публикуя «Набег» в «Современнике» в 1853 г., конечно,
выбрал менее уязвимый в цензурном отношении вариант финала.
42ГМТ. ОР. «Набег», оп. 3, лл. 54-54об.
43 В окончательном тексте — капитан Хлопов.
В преднаборной рукописи есть еще одно место, где поставлен знак
/х/, — это разговор волонтера с капитаном Хлаповым4;> (в конце первой
главы) об офицерской службе и житье на Кавказе. Этот эпизод на полях
рукописи был оценен автором «4», довольно высокой оценкой по шкале
Толстого, и вряд ли подлежал глубокой переработке или сокращению.
Вот этот отрывок из преднаборной рукописи: «Когда я отдал капитану
образок (это было на моей квартире), он попросил бумажки, завернул
тщательно ладанку и положил в карман. Я много говорил ему о подроб­
ностях жизни его матери, но капитан молчал. Когда я кончил, он отошел
в угол и долго накладывал трубку.
«Славная старуха! Приведет ли еще Бог свидеться...» — сказал он не­
сколько глухим голосом, не поворачиваясь ко мне. Может быть, я ошибся,
но мне показалось, что в этих простых словах выражалось очень много
любви.
«Зачем вы здесь служите?» — спросил я.
«Надо же служить», — отвечал он с убеждением.
«Вы бы перешли в Россию: там бы вы были ближе».
«В Россию? в Россию? — повторил капитан, недоверчиво качая голо­
вой и грустно улыбаясь. — Здесь я все еще на что-нибудь да гожусь, а там
я последний офицер буду. Да и то сказать, двойное жалованье для нашего
брата бедного человека тоже что-нибудь да значит».
«Неужели, Павел Иванович, по вашей жизни вам бы недостало орди­
нарного жалованья?» — спросил я.
174


«А разве двойного достает? — подхватил горячо капитан, — посмот­
ри! е-ка на наших офицеров: есть у кого грош медный? Все у маркитанта
на книжку живут, все в долгу по уши. Вы говорите — по моей жизни...
что ж по моей жизни, вы думаете, у меня остается что-нибудь от жалова­
нья? Ни гроша! Вы не знаете еще здешних цен; здесь все втридорога...»
Капитан очень понравился мне после этого разговора —-
больше чем
понравился: я стал уважать его»44.
44ГМТ. ОР. «Набег», оп. 3, лл. 9 -10.
45Современник. 1853. No 3. С. 96 -97. Такой эта сцена и осталась в окончательном
тексте рассказа.
46 Вполне вероятно, что «Набег» подвергся «предварительному рассмотрению» в
Кавказском цензурном комитете. В «Журнале заседаний Главного управления
цензуры» за И октября 1852 г. отмечалось, что произведения о Кавказе, где
приводились «какие-либо исторические, статистические, этнографические и
тому подобные сведения об означенном крае, отправляемы были на предвари­
тельное рассмотрение в Канцелярию Кавказского комитета» (РГИА. СПб.,
ф. 772, on. 1, е.х. 9, л 455).
Конечно, сцена эта могла вызвать опасения Толстого в цензурном от­
ношении, но в каком виде она предстала в наборной рукописи? Трудно
поверить, что сам автор сделал ее такой, какой вышла она на страницах
«Современника»: во время рассказа волонтера о «подробностях жизни»
старушки Хлоповой «капитан молчал», а потом, в течение всего разгово­
ра, произнес только три короткие не очень выразительные фразы. И не­
сколько странным выглядит признание рассказчика: «но после этого раз­
говора я почувствовал к нему истинное уважение»45. Разговора-то факти­
чески нет, в печатном тексте остались лишь его следы. Очевидно, что
сцена эта была просто механически урезана, но не самим автором (навер­
ное, Толстой проработал бы ее тоньше), а редактором или цензором, от­
чего и получилась некоторая неувязка в тексте рассказа: возможно, в раз­
говоре, о котором писал Маковицкий, шла речь и об этом эпизоде, в ре­
зультате чего рядом с ним в рукописи и появился значок /х/.
В дальнейшем исключенные из этого диалога мысли капитана Хлопова
Толстой вложил в уста офицеров и развил в рассказе «Рубка леса», вот
почему, вероятно, в издании «Военных рассказов» 1856 г. эпизод этот в
«Набеге» не был восстановлен в своем первоначальном объеме.
В ожидании «ответа и мнения» редактора «Современника» о новом
рассказе проходили недели и месяцы. 17 апреля 1853 г. Толстой, все еще
не получив никаких известий из редакции, писал из Старогладковской
брату С. Н. Толстому: «Литературные мои дела идут плохо. Уж давно по­
слал рассказ в «Современник», и вот три месяца об нем ни слуху ни ду­
ху» (т. 59, с. 232).
Тем временем «Набег» прошел цензуру46: корректурные листы жур­
нала просматривал цензор А. Крылов, и 28 февраля он дал разрешение
175


на выпуск мартовской книжки «Современника». 9 марта 1853 г. новый
рассказ Л. Н «Набег» увидел свет в третьем номере журнала «Совре­
менник». «Вероятно, Вы недовольны появлением Вашего рассказа в пе­
чати, — писал Толстому Некрасов 6 апреля.
—
Признаюсь, я долго ду­
мал над измаранными его корректурами - —
и наконец решился напеча­
тать, сознавая по убеждению, что хотя он и много испорчен, но в нем
осталось еще много хорошего. Это признают и другие. Во всяком случае
это для Вас мерка, в какой степени позволительны такие вещи, — на­
ставлял редактор журнала молодого писателя, — и впредь я буду посту­
пать уже сообразно с тем, что Вы мне скажете, перечитав Ваш рассказ в
напечатанном виде.
При сем прилагаются 75 р. сер., следующие Вам за этот рассказ.
Пожалуйста, не падайте духом от этих неприятностей, общих всем
нашим даровитым литераторам, — старался ободрить Некрасов автора
«Набега». — Не шутя, Ваш рассказ еще и теперь очень жив и грациозен,
а был он чрезвычайно хорош. Теперь некогда, но при случае я Вам напи­
шу более. Не забудьте «Современника», который рассчитывает на Ваше
сотрудничество»4'.
47 Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т. 1 . С . 58-59.
Лишь в конце апреля 1853 г. Толстой прочитал «Набег» в журнале
«Современник». «Получил книгу с своим рассказом, приведенным в са­
мое жалкое положение, — записал он в дневнике 28 апреля.
—
Это рас­
строило меня» (т. 46, с. 160). Рассказ показался автору настолько иска­
женным, что в письме к брату С. Н . Толстому в начале июня он с горь­
ким отчаянием писал: «Детство» было испорчено, а «Набег» так и
пропал от цензуры. Все, что было хорошего, все выкинуто или изуродо­
вано» (т. 59, с. 236).
За неимением наборной рукописи и корректур трудно доподлинно ус­
тановить, что в тексте рассказа на последней стадии работы было измене­
но самим Толстым, а что не пропущено или заменено редактором и цензо­
ром, но в сравнении с преднаборной рукописью текст «Набега», напечатан­
ный в «Современнике», был заметно сокращен; сняты отдельные фразы и
целые абзацы: так, помимо уже названных эпизодов, в печатном тексте не
было в начале рассказа рассуждений о войне и храбрости, подробная ха­
рактеристика Розенкранца, занимавшая в преднаборной рукописи несколь­
ко страниц, в журнальном тексте была урезана до нескольких строчек; сло­
во «образок» (подарок матери капитану Хлопову) в «Современнике» заме­
нила принятая в те годы своеобразная официальная формула по
отношению к церковным символам: «св. изображение»; нет в журнальном
тексте песни «Шамиль вздумал бунтоваться...»; у Толстого офицеры во
время привала «кутили» — в журнале: «собрались повеселиться»... Но,*
176


как считал II. И . Бирюков, «больше всего от цензуры пострадало начало,
где приведены рассуждения о войне»48.
48РГАЛИ ( Российский государственный архив литературы и искусства), ф. 41,
on. I, е.х . 30 . Статьи Бирюкова II. И «К истории произведений Л. Н . Толстого:
«Детство», «Отрочество» и «Юность», «Казаки», «Набег», «С евастопольские
рассказы». 1914-1915 гг., л. 53.
«...ИЗРЯДНО ОБЩИПАЛА ЦЕНЗУРА...»
Новые мытарства пришлось пережить Золотому с рассказом «Записки
маркера»: написанный всего за четыре дня, рассказ более года ждал сво­
ей участи в редакции и цензуре. Посылая только что оконченный рассказ
Некрасову в «Современник», Толстой, возмущенный цензурным произ­
волом, испортившим ранние его вещи, опубликованные в журнале, в со­
проводительном письме 17 сентября 1853 г. писал: «Посылаю неболь­
шую статью для напечатания в вашем журнале. Я дорожу ею более, чем
«Детством» и «Набегом», поэтому в третий раз повторяю условие, кото­
рое я полагаю для напечатания, — оставление ее в совершенно том виде,
в котором она есть. В последнем письме вашем вы обещали мне сообра­
зоваться с моими желаниями в этом отношении. Ежели бы цензура сдела­
ла снова вырезки, то, ради Бога, возвратите мне статью или по крайней
мере напишите мне прежде печатания» (т. 59, с. 246). Автор предоставлял
Некрасову право самому выбрать название рассказа, хотя посланная ру­
копись определенно названа «Записки маркера». «Напечатать эту статью
под заглавием, выставленным в начале тетради, или: «Самоубийца. Рас­
сказ маркера» — будет зависеть совершенно от вашего произвола», —
писал Толстой. Далее он пояснял, что в рукописи знаки «(НС), поставлен­
ные над строкой, означают новую строку». «В ожидании вашего ответа и
суда об посылаемой вещи, имею честь быть, с совершенным уважением
ваш покорнейший слуга. Граф Л. Толстой», — заканчивал письмо редак­
тору автор «Записок маркера».
Из Петербурга долго не было ответа, но в сообщении издателей Пана­
ева и Некрасова «Об издании «Современника» в 1854 году» (этим сооб­
щением открывались NoNo И и 12 «Современника» 1853 г., страницы без
нумерации) Толстой 16 декабря прочитал, что «Рассказ маркера», повесть
Л. Н .» предполагалось напечатать в первом полугодии 1854 г.; причем
имя молодого писателя упоминалось в числе имен известных литерато­
ров. Это обрадовало автора и «возбудило» охоту к литературной работе.
От самого же Некрасова не было никаких известий. Раздосадованный
продолжительным молчанием «Современника», Толстой вечером 13 янва­
ря написал дерзкое письмо редактору и на следующий день послал его
(письмо не сохранилось). Некрасов отвечал Толстому в тот же день, как по­
лучил письмо, 6 февраля, оправдываясь, что послал ответ автору «доволь-
177


но скоро по получении рукописи («Записки маркера»), но по старому адре­
су на имя Н. Н. Толстого. «Там я излагал и мнение мое об этой вещи, — пи ­
сал редактор «Современника», — спрашивал Вас в заключение ■— печатать
ли все-таки эту вещь, или Вы соглашаетесь на мои замечания? Итак, при­
ходится мне теперь повторить эти замечания, — продолжал Некрасов.
—
«Записки маркера» очень хороши по мысли и очень слабы по выполнению;
этому виной избранная Вами форма; язык Вашего маркера не имеет ниче­
го характерного — это есть рутинный язык, тысячу раз употреблявшийся в
наших повестях, когда автор выводит лицо из простого звания; избрав эту
форму, Вы без всякой нужды только стеснили себя: рассказ вышел груб, и
лучшие вещи в нем пропали. Извините, я тороплюсь и не выбирал выраже­
ний, но вот сущность моего мнения об этом рассказе; это я счел долгом со­
общить Вам, прежде чем печатать рассказ, так как я считаю себя обязан­
ным Вам откровенностью за то лестное доверие, которым Вы меня удосто­
или. Притом Ваши первые произведения слишком много обещали, чтобы
после того напечатать вещь сколько-нибудь сомнительную. Однако ж я
долгом считаю прибавить, что, если Вы все-таки желаете, я напечатаю эту
вещь немедленно, мы печатаем много вещей и слабее этой, и если я ждал с
этою, то потому только, что ждал Вашего ответа. Жду его и теперь и наде­
юсь получить скоро вместе с «Отрочеством» <...>»49
49 Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. Т . 1 . С. 60 —61.
50 Повесть «Отрочество» была послана в «Современник» 27 апреля 1854 г.
Через неделю, 13 февраля, Толстой записал в дневнике: «Получил пись­
мо от Некрасова, он недоволен р<ассказом>» (т. 46, с. 236). Что Толстой от­
ветил Некрасову —-
неизвестно, но «Записки маркера» еще долго не появ­
лялись на страницах журнала. Затянувшаяся история с печатанием «Запи­
сок маркера», возможно, объяснялась и нечеткой работой почты, и
отъездом Толстого с Кавказа в Ясную Поляну, а затем в Дунайскую армию.
«Или мои, или Ваши письма, или те и другие — не доходят, — сетовал Тол­
стой в письме Некрасову уже из-под Симферополя, из деревни Эски-Орда,
19 декабря 1854 г., — иначе я не могу объяснить себе вашего шестимесяч­
ного молчания; а между тем мне бы очень многое было интересно знать от
вас. «Современника» тоже с августа я не получаю. Напечатаны ли и когда
будут напечатаны «Рассказ маркера» и «Отрочество»50 и почему не полу­
чаю я «Современника»? <.. .> Мне особенно хотелось бы теперь успокоить­
ся насчет этих двух вещей — то есть прочесть их в печати и забыть — для
того, чтобы заняться отделкой новых вещей, которые надеюсь поместить в
вашем журнале и для которых у меня матерьялов гибель» (т. 559, с. 286).
Как раз в эти последние дни уходящего 1854 г. «Записки маркера» бы­
ли готовы к печати. И. С . Тургенев 22 декабря оповещал из Петербурга
М. Н. и В. П. Толстых: «Рассказ маркера» — набран и, может быть, будет
178


напечатан в «Современнике», если ценсура позволит»51. Вместе с други­
ми материалами очередной книжки «Современника» цензура «позволи­
ла» рассказ Толстого к печати 31 декабря 1854 г., а 12 января 1855 года
Санкт-Петербургским цензурным комитетом был выдан билет на выход
журнала в свет. Рассказ «Записки маркера» появился в печати с подписью
«Л. Н. Т.». Некрасов писал Толстому 17 января 1855 г. по поводу вышед­
шего рассказа: «В 1 No «Современника» на 1855 год поместил я Ваш рас­
сказ «Записки маркера», в котором, кажется, я ошибался, в первом чтении
он мне не понравился, о чем я и Вам писал, но, прочитав его недавно,
спустя почти год, я нашел, что он очень хорош и в том виде, как написан,
по крайней мере, был хорош в рукописи, потому что в печати и его-таки
оборвали, — впрочем, существенного ничего не тронуто. Надо еще заме­
тить, что наш цензор — самый лучший. Что скажут об «Записках марке­
ра», я Вам напишу...»52.
51 Тургенев И. С . Поли. собр. соч. и писем: В 28 т. М.; Л., 1961-1968. Письма. Т . II .
С. 250.
52 Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. Т. 1. С . 68 .
53Тургенев и круг «Современника»: Неизданные материалы. М .; Л., 1930. С . 30.
54Щебальский П. К. Исторические сведения о цензуре в России. С . 54 -55.
«Самый лучший» цензор — Владимир Николаевич Бекетов, статский
советник, родственник председателя Петербургского цензурного комите­
та М. Н. Мусина-Пушкина, стал цензором «Современника» с 1 августа
1853 года. «Присылай, если что-нибудь есть, в «Современник», — писал
Панаев Тургеневу 22 сентября, — теперь, скажу по секрету, — у меня
ценсор отличный, умный и благородный. Это может оживить журнал.
Крылов умер от холеры, а после него ценсоровал Фрейганг два номера и
исказил их немилосердно»53. Цензор Бекетов в самом деле относительно
«пощадил» рассказ Толстого. Были устранены или заменены лишь от­
дельные грубоватые фразы и слова маркера (вместо: «так еще норовит в
морду заехать» — напечатано: «так только послушай»; вместо: «черт его
знает» — «не знай»; вместо: «играл чисто... бестия» — «играл чисто» и
т.п.); сняты упоминания рассказчика о дуэли, о пьянстве, о ругани и руко­
прикладстве, о том, что барин «мужичков разорил»; сделаны небольшие
купюры (к примеру, вычеркнуты строки об азартной карточной игре, не­
которые рассуждения Нехлюдова в предсмертной записке) — записка Не­
хлюдова была отредактирована цензором с особенным пристрастием.
Едва вышел в свет январский номер «Современника», его уже тща­
тельно исследовал чиновник особых поручений надворный советник
Н. Родзянко. (Еще в 1848 г. был издан циркуляр «о назначении чиновни­
ков особого поручения при Главном управлении цензуры для чтения все­
го, что выходило из печати в России, и наблюдений таким образом как за
направлением литературы, так и за действием цензоров»54. В рапорте ми­
179


нистру народного просвещения А. С . Норову 10 февраля 1855 г. Родзянко
доносил, что в первом номере журнала «Современник» «напечатан не­
благовидный рассказ под заглавием «Записки маркера». Далее чиновник
особых поручений излагал содержание рассказа, как он его понимал:
«Маркер делает колкие замечания о разных обычных посетителях одного
из петербургских трактиров, в котором он служит. Посетители эти — ка­
кой-то Князь и товарищи его, которых маркер, в своих записках, пред­
ставляет в унизительном и неприличном званию их виде. В круг их попа­
дает Нехлюдов (здесь Родзянко сделал поясняющую сноску: «Неклюдов
у нас довольно известная фамилия, члены которой, сколько мне известно,
принадлежат к высшему петербургскому обществу. В рассказе только
вместо К поставлено X. <1 нрзб>), молодой человек, добрую нравствен­
ность которого скоро испортили эти новые трактирные знакомцы его.
Сначала между ним и одним из сих последних возникла в трактире ссора,
едва не дошедшая до драки и кончившаяся, судя ио смыслу рассказа, тем,
что Нехлюдов убил на дуэли своего соперника. Потом князь и другие вся­
чески развращают Нехлюдова...» . Родзянко добросовестно пересказывал
рассказ до конца и в итоге делал вывод: «Цель автора нельзя назвать
иначе как благонамеренною: без сомнения, этим язвительным рассказом,
написанным с замечательным дарованием, он хотел представить в пора­
зительном виде печальную картину, в предостережение и назидание для
читателей, разврата и гибели, до которых может довести праздная, гуле­
вая, особенно трактирная жизнь в Петербурге. Несмотря, однако же, на
такую нравственную цель и даже, может быть, на самую нравственную
истину этого рассказа, в нем заключается так много неприличных сужде­
ний и язвений, отмеченных мною на стр. 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18,
19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26 и составляющих большую половину всего
рассказа, что сей последний, как по содержанию, так и по изложению,
представляется мне напечатанным в противность ценсурных правил, на
том основании, что в отмеченных мною местах, более или менее, нару­
шается нравственное приличие. Особенно неблаговидно еще то, что этот
рассказ выходит из пера трактирного слуги о дворянах, в числе которых
главное лицо, по праву его происхождения и состояния, представлено
принадлежащим к высшему петербургскому обществу, с придачею ему
фамилии, пользующейся в этом обществе известностию и уважением».
Реакция министра на рапорт Родзянко была спокойной: на полях каранда­
шом замечено о толстовском рассказе: «Был уж в виду, и признан без­
вредным». Здесь же рядом резолюция еще одного министерского чинов­
ника: «Министр приказал: оставить без последствий. 17 марта 1855 г.»55.
55РГИА (Российский государственный исторический архив) СПб, ф. 772, on. 1,
д. 3491, лл. 5-6.
180


Пока «Записки маркера» ждали своего часа в редакции у Некрасова,
русская читающая публика познакомилась еще с одним произведением
Толстого. Повесть «Отрочество», обещанную Толстым «Современнику»,
видимо, в одном из несохранившихся писем, Некрасов ожидал уже с фе­
враля 1854 г., о чем писал автору 6 февраля, «надеясь получить скоро».
«Отрочество» «может быть напечатано очень скоро, если Вы не замедли­
те его присылкою», — писал Некрасов Толстому и добавлял: «Если вы за­
глядываете в «Современник» (начиная с XI книги включительно), то мо­
жете заметить, что теперь Ваши произведения не подвергнуты таким из­
менениям по цензуре, каким подвергались прежде»56. Безусловно, этот
относительный либерализм цензуры редактор журнала связывал с цензо­
ром Бекетовым, но, желая сообщить приятное Толстому, не обратил вни­
мание на то, что за этот период в «Современнике» ни одно сочинение пи­
сателя не публиковалось.
56 Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т . 1 . С . 61.
57 Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т . 1. С . 61-62.
58 «Современник». 1854. No 10. С. 1.
27 апреля 1854 г., уже находясь в Дунайской армии, Толстой отправил
в Петербург только что законченную повесть «Отрочество». Только в
конце августа получил он ответное письмо Некрасова. «Если я скажу, что
не могу прибрать выражения, как достаточно похвалить Вашу послед­
нюю вещь, то, кажется, это будет самое верное, что я могу сказать, да и не
совсем ловко говорить в письме к Вам больше. Перо, подобно языку, име­
ет свойство застенчивости — это я понял в сию минуту, потому что никак
не умею, хоть и покушаюсь, сказать кой-что из всего, что думаю, выберу
только, что талант автора «Отрочества» самобытен и симпатичен в выс­
шей степени и что такие вещи, как описание летней дороги и грозы, или
сидение в каземате, и многое, многое дадут этому рассказу долгую жизнь
в нашей литературе. Я напечатаю «Отрочество» в IX или в X кн. «Совре­
менника»57. 30 сентября цензор Бекетов подписал разрешение печатать
очередной номер, и в первые дни октября 1854 г. «Отрочество». Повесть
Л. Н. Т.» вышло в свет в X книжке «Современника». Номер журнала от­
крывало объявление редакции «Об издании «Современника» в 1855 году.
«В настоящее время, когда важные политические события отодвинули
все другие интересы на второй план, — писали И. Панаев и Н. Некра­
сов, — журналу литературному, скромно действующему в своей ограни­
ченной среде, — трудно удержать за собою и ту степень внимания, какою
он пользовался со стороны публики во времена, когда литература более
интересовала читателей»58. И далее, безусловно, чтобы привлечь внима­
ние читателей, издатели называли ряд имен крупнейших современных
писателей (среди них и Л. Н. Т.), произведения которых были и будут на­
181


печатаны в журнале: «Такие явления, как письма Гоголя, впервые обна­
родованные в «Современнике», как повести г.г . Тургенева и Писемско­
го, —-
далее давалась подстрочная сноска: «Или как напечатанная в на­
стоящей книжке повесть Л. Н . Т . «Отрочество», — как стихотворения
Тютчева, Баратынского и Фета не до такой степени обыкновенны в нашей
литературе, чтоб опасаться, что они не будут замечены публикой без ука­
заний журнала, в котором напечатаны»59. Публикация «Отрочества» со­
провождалась примечанием редакции': «В «Современнике» 1852, No 9,
помещен был рассказ под названием «Детство», без сомнения оставший­
ся в памяти у читателей нашего журнала. Этот рассказ был, собственно,
началом романа, которого общее заглавие: «Четыре эпохи развития». Ны­
не мы представляем вторую часть этого романа, имеющую, подобно пер­
вой, интерес и как отдельное целое»60.
59Тамже. С.4.
60 «Современник». 1854. No 10. С. 81. Как резонно предположила Л. Д . Опульская,
«вероятно, в этой редакционной заметке использованы те «несколько слов»
предисловия, которые посылал Толстой с «Детством» (Толстой Л. Н . Детство.
Отрочество. Юность. М., 1978. С . 515. ■ —Лит. памятники).
61 Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателя. Т. 1 . С. 62-63.
62Там же. С. 68.
182
Текст «Отрочества», помещенный в журнале, сильно отличался от тек­
ста наборной рукописи, о чем писал автору Некрасов 2 ноября того же го­
да: «Видно, уж такова судьба Ваша, что и «Отрочество» в печати подверг­
лось значительным и обидным урезываньям. Случилось несколько цензур­
ных историй, выговоров — и на цензора нашего, как и на других, напал
панический страх, вследствие которого он вымарал более, чем бы следова­
ло. Само собою разумеется, что были употреблены все старания, чтоб от­
стоять, что можно, — уверял редактор журнала; — к счастию, как Вы заме­
тите, лучшие вещи все уцелели в неиспорченном виде. Вещь эта произвела
в читающем мире то, что называется эффект, а что касается литераторов,
разумеется, смыслящих, то они сознаются, что очень давно ничего подоб­
ного не было в русской литературе. В самом деле, хорошая вещь»61.
Узнав, что Толстой не получил его писем, Некрасов в письме 17 янва­
ря 1855 г. еще раз писал об «Отрочестве»: «Ваше «Отрочество» вышло в
свет в октябре 1854 года (его изрядно общипала цензура, вымарав многое
из первых проявлений любви в отроке и кое-что там, где рассказчик гово­
рит об отце) и произвело то, что называется эффектом, то есть некоторый
говор в Петербурге. Что касается до литературного круга, то все порядоч­
ные люди единогласно находили эту вещь исполненною поэзии, ориги­
нальною и художественно выполненною. < ...> Мои приятели Тургенев и
Анненков в восторге от этого произведения, в таком же, как и я (это при­
писано через час)»62.


«Значительные и обидные урезыванья», о которых писал Толстому Не­
красов, существенно исказили текст «Отрочества». Цензором были изъяты
полностью две главы: «Маша» и «Девичья» — так что в повести осталось
лишь 25 глав, из которых почти наполовину сокращены главы «Затмение» и
«Отрочество». Глава «Перемелется, мука будет» получила заглавие «Бо­
лезнь», и в ней были исключены и оборваны отдельные фразы. В главах
«Володя» и «Папа» урезан конец, в других главах сняты целые абзацы,
строчки, фразы, заменены слова и выражения. Особенно цензора заботило
состояние нравственности читателя, так как он вычеркивал малейшие упо­
минания о страстях, едва пробуждающихся в отроке: так, в главе «Я» были
сняты два абзаца о женитьбе Маши, в главе «Катенька и Любочка» на полу­
слове оборвана фраза, завершающая первый абзац: «Нового в ней только гу­
стая русая коса, которую она носит, как большие, — остальное цензор вы­
марал: — и молодая грудь, появление которой заметно радует и стыдит ее».
Расправа над сочинением Л. Н . Т . была слишком жестокой, и, несмот­
ря на то, что некоторые исключенные и измененные цензурой места в
тексте «Отрочества» Толстой воспроизвел в отдельном издании 1856 го­
да, полностью текст повести, написанной в 1854 г., восстановить невоз­
можно, так как наборная рукопись не сохранилась, а оставшиеся рукопи­
си довольно далеки от окончательного текста.
«Я, КАЖЕТСЯ, СИЛЬНО НА ПРИМЕТЕ У СИНИХ»
С началом Крымской кампании цензурные условия ужесточились на­
столько, что ни один литературный журнал и думать не мог о публикации
каких-либо сочинений, проливающих свет на ход военных действий.
«Когда началась Крымская война, — писал Скабический, — были упо­
треблены все наистрожайшие меры, чтобы в печать не проникло никаких
частных сведений с театра войны кроме официальных объявлений, печа­
таемых в «Русском инвалиде»63. Остальным же газетам и журналам, в
том числе и «Современнику», было разрешено лишь перепечатывать те
известия, которые уже сообщил «Русский инвалид». В конце марта 1854
года Некрасов и Панаев подали прошение министру народного просве­
щения А. С. Норову «об исходатайствовании» «высочайшего разреше­
ния: присоединить к существующим в «Современнике» отделам — отдел
известий военных и политических»64. М. Н. Мусин-Пушкин, председа­
тель С. - Петербургского цензурного комитета, по этому поводу писал тог­
да же министру свое мнение: «<...> я нахожу невозможным удовлетво­
63 Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры. С . 363 .
64Евгеньев Е. В. Цензурная практика в годы Крымской войны И Голос минувшего.
1917. No 11-12. С . 245.
183


рить просьбу г.г. издателей «Современника» и необходимым считаю при­
совокупить, что, в противном случае, нельзя отвечать, чтобы не вкралось
в желаемом ими отделе злоупотреблений, которых цензура, при спешном
рассмотрении, не всегда имеет возможность заметить»65. Таким образом,
не удалась попытка открыть в «Современнике» отдел военных известий.
Спустя некоторое время на новое свое прошение в Главное управление
цензуры издатели получили более положительный ответ, хотя он и огра­
ничивал журнал возможностью печатать «выборки одобренных уже ста­
тей из других повременных изданий»66*(имелись в виду «Русский инва­
лид» и «Северная пчела», к тому времени уже печатавшая военные сооб­
щения). Помещать же свои материалы о военных событиях
«Современнику» по-прежнему не дозволялось, поскольку «от подобного
совместничества может пострадать «Русский инвалид», доходы с изда­
ния коего имеют благотворительную цель». Цензора же, — как писал
Скабичевский, — еще более усугубили эту монополию «Русского инва­
лида»: они не допускали печатания в периодических изданиях не только
каких-либо корреспонденций из военного лагеря, но даже и беллетристи­
ческих произведений с военною обстановкою. При таких условиях «Се­
вастопольским рассказам» гр. Л. Н . Толстого предстояла печальная
участь пролежать в портфеле автора Бог знает сколько времени»6'.
65 Там же. С. 245 -246.
66Там же. С. 246.
07 Скабичевский А. М . Очерки истории русской цензуры. С. 392.
25 апреля 1855 г. Толстой с курьером отправил в Петербург только что
законченный рассказ «Севастополь в декабре месяце». В письме Некра­
сову 30 апреля он выражал надежду, что «Современник» уже получил
его, и просил редактора поместить «статью» в июньской книжке журна­
ла. Быстро и сравнительно благополучно миновав цензуру (цензурное
разрешение шестого номера «Современника» за подписью цензора Беке­
това последовало 30 апреля), рассказ был отдан в набор. И. И. Панаев, ре­
дактировавший «Современник» в отсутствие Некрасова, сообщал Тол­
стому 19 мая: «Я писал к Вам с месяц назад тому, адресуя мое письмо в
штаб главнокомандующего. Не знаю, получили ли Вы его? После того я
получил от Вас Ваш превосходный очерк «Севастополь в декабре», кото­
рый уже напечатан в VI книжке «Современника» с небольшими цензур­
ными пропусками. Редакция ничего не изменяет в Ваших статьях — и ес­
ли они печатаются не совсем так, как присылаются, то это уже вина не
наша, а цензуры. Умоляю Вас, - —
обращался Панаев к Толстому, — при­
сылать в «Современник» статьи вроде присланной... Они будут читаться
с жадностию. О продолжении такого рода статей я объявил уж в примеча­
нии к Вашей статье... <. ..> Мы все, интересующиеся сколько-нибудь
184


русской литературой, молимся за Вас, — продолжал Панаев , — да спасет
Вас Бог: <...> Пожалуйста, Лев Николаевич, не забывайте русскую лите­
ратуру и «Современник», если в Севастополе можно теперь о чем-нибудь
помнить»6869
. 31 мая Панаев еще раз известил Толстого, что его статья «Се­
вастополь в декабре» напечатана в шестой книжке «Современника», и
вместе с письмом послал автору оттиск рассказа отдельной брошюрой.
«Статья эта с жадностию прочлась здесь всеми, — писал Панаев, — от
нее все в восторге — и между прочим Плетнев^, который отдельный ее
оттиск имел счастие представить государю императору на сих днях. Ты­
сячу раз благодарю Вас за эту статью. Мы все здесь молимся, да хранит
Вас Бог для чести и славы русской литературы!»70.
68 Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т. 1 . С. 120 -121 .
69 П. А . Плетнев, ректор Петербургского университета, поэт и литературный кри­
тик, в 20-30 -е годы друг и издатель А. С . Пушкина, посвятившего ему роман
«Евгений Онегин».
70 Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. Т. ЕС. 122 .
71 Современник. 1855. No 6. Отд. 1 . С . 333.
77 Тургенев и круг «Современника». С . 249.
Рассказ «Севастополь в декабре месяце» за подписью Л. Н. Т. вышел
из печати в шестом номере «Современника» 1 июня 1855 года. Публика­
цию рассказа редакция сопровождала небольшим примечанием: «Автор
обещает ежемесячно присылать нам картины севастопольской жизни, в
роде предлагаемой. Редакция «Современника» считает себя счастливою,
что может доставлять своим читателям статьи, исполненные такого высо­
кого современного интереса и притом написанные тем писателем, кото­
рый возбудил к себе такое живейшее сочувствие и любопытство во всей
читающей русской публике своими рассказами «Детство», «Отрочество»,
«Набег» и «Записки маркера»71*.
Газета «Русский инвалид» 5 июня (1855, No 122) перепечатала из «Со­
временника» рассказ Л. Н. Т., заметив при этом: «Редакция «Инвалида»
считает долгом познакомить нашу военную публику с этою истинно пре­
восходною статьею». Эта акция газеты возмутила редакцию «Современ­
ника». «Панаев <...> хочет завести процесс с «Инвалидом» за перепеча-
тание статьи Толстого «Севастополь», — писал 7 июня Тургеневу
Д. Я. Колбасин, — так что в провинции из «Инвалида» она будет раньше
известна, чем из «Современника» и проч, и проч. Просто бедовый Иван
Иванович...»'2. Панаев волновался не напрасно: «Современник» рассы­
лался по России значительно медленнее, чем расходилась газета «Рус­
ский инвалид», так что именно эта газета стяжала «славу», предназначав­
шуюся «Современнику», чем и был так обеспокоен его редактор.
Помимо спора с «Русским инвалидом» Панаев предпринял еще один
решительный шаг: «<...> Некрасова нет, а Панаев сделался просто дело-
185


вая бестия! — еще 7 июня писал Тургеневу Д. Колбасин, — <.. .> убедил
Норова, весьма красноречивым письмом, позволить помещать в «Совре­
меннике» статьи военного содержания, т.е . описание военного быта, на
что Пушкин'3 не соблаговолял <...>»7374. Письмо министру народного
просвещения А. С. Норову о разрешении печатать «статьи литературно­
патриотического содержания, подобные статье «Севастополь в декабре»,
уже напечатанной в шестом номере «Современника», Панаев направил в
последних числах мая в связи с тем, что цензура не пропустила прислан­
ную Л. Н. Толстым статью А. Д . Столыпина «Ночная вылазка в Севасто­
поле» и письма сестер Крестовоздвиженской общины. К письму был при­
ложен уже отпечатанный рассказ Л. Н. Т. «Севастополь в декабре». То,
что рассказ этот беспрепятственно прошел цензуру и даже был представ­
лен государю, придало издателю смелости и решительности. В письме
Панаев доказывал необходимость разрешения печатать военные статьи в
литературных журналах, а не только в газетах «Русский инвалид» и «Се­
верная пчела», «ибо патриотизм — чувство, неотъемлемое ни у кого, при­
сущее всем и не раздающееся как привилегия, — писал редактор «Совре­
менника». ■ — Если литературные журналы будут вовсе лишены права
рассказывать о подвигах наших героев, быть проводниками патриотичес­
ких чувств, которыми живет и движется в сию минуту вся Россия, то
<...> оставаться редактором литературного журнала будет постыдно...
Разве мы, редакторы этих журналов, не русские по сердцу и убеждениям?
Можем ли же мы остаться в эти минуты совершенно чуждыми великим
совершающимся событиям; можем ли подавить в себе все патриотичес­
кие стремления, порывания чувства? <...> Что скажут о русской литера­
туре и об нас последующие поколения, перебирая наши журналы и тщет­
но отыскивая в них отражение того энтузиазма, которым проникнуты бы­
ли русские люди в 1855 году?..»75.
73 М. Н . Мусин-Пушкин.
74Тургенев и круг «Современника». С . 249.
75 Евгеньев Е. В . Цензурная практика в годы Крымской войны // Голос минувше­
го. 1917. No 11-12. С . 248-249.
г-
г
.
ЧЮ» К ’■’’•«н.
.
-от-..
Реакция министра последовала незамедлительно: 31 мая 1855 г.
А. С . Норов обратился к председателю С.-Петербургского цензурного ко­
митета М. Н. Мусину-Пушкину со следующими рекомендациями: «<...>
принимая во внимание, что подобного рода статьи представляют не по­
следовательный ряд военных событий, а отдельное литературное описа­
ние военных эпизодов и имеют целью интересовать читателя собственно
не изложением хода происшествий, а изображением в беллетристическом
виде особых патриотических действий и чувствований, я не могу при­
знать такие статьи уклоняющимися от программы «Современника», если
им будет дана форма, приличная одному из отделов журнала. Считая
186


'
несправедливым, при настоящем стремлении общества к отыскива­
нию во всяком произведении литературном, или другом, выражения
чувств, одушевляющих всякого в нынешнее время, лишать журнал «Со­
временник» возможности быть отголоском, в известной степени, совер­
шающихся событий, — писал Норов, — я нахожу возможным допускать
в нем печатание и перепечатку статей, подобных вышеозначенным и раз­
решенной к напечатанию в 6 No «Современника», под заглавием «Севас­
тополь в декабре месяце», при рассмотрении их в случае надобности во­
енною цензурою. О чем покорнейше прошу Ваше превосходительство
предложить С. - Петербургскому цензурному комитету к надлежащему ис­
полнению»76. Таким образом рассказ «Севастополь в декабре месяце»
помог сломать неприступную стену цензуры на пути в литературу сочи­
нений о севастопольской кампании. «После этого, — как писал Скаби­
чевский, — рассказы и повести из военного быта и корреспонденции из-
под Севастополя посыпались как из рога изобилия и ни один нумер «Со­
временника» не обходился без нескольких статей в этом роде»7778.
76 Голос минувшего. 1917. No 11-12. С . 249-250.
77 Скабичевский А. М . Очерки истории русской цензуры. С. 392-393 .
78 Т. Н . Грановский, русский историк, общественный деятель, профессор Москов­
ского университета.
79 Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. Т . 1 . С. 72.
Июньская почта приносила молодому писателю все новые и новые
отзывы о его рассказе. 15 июня из Москвы Некрасов отправил Толстому
гонорар за его «последнюю статью» и писал: «Статья эта написана мас­
терски, интерес ее для русского общества не подлежит сомнению, — ус­
пех она имела огромный. Еще до выхода VI кн<ижки> «Современника» я
имел ее здесь в корректуре и она была читана Грановским73 при мне в до­
вольно большом обществе — впечатление произвела сильное. Пожалуй­
ста, давайте нам побольше таких статей!» -—
с уже традиционной прось­
бой обращался Некрасов к Толстому79.
В конце июня до Толстого дошли сведения о том, что его как автора
«Севастополя в декабре» пригласила для сотрудничества газета
«Le Nord», официозная русская газета, издававшаяся в Брюсселе на
французском языке. Это «польстило» самолюбию писателя: мало того —
Толстой узнал, что по приказу Александра II его севастопольский рассказ
будет переведен на французский язык. 29 июня он записал в дневнике:
«Действительно, я, кажется, начинаю приобретать репутацию в Петер­
бурге. «Севастополь в декабре» государь приказал перевести по-француз­
ски» (т. 47, с. 48). 1 июля 1855 г. рассказ в сокращении под заглавием
«Une journee a Sebastopol» был опубликован в газете «Le Nord» (No 7).
«Севастополь в декабре», в отличие от всех ранних произведений
Толстого, уже при своем появлении на свет имел вполне счастливую
187


судьбу, хотя и в нем, как писал Панаев, были сделаны «небольшие цен­
зурные пропуски». Рукописи рассказа не сохранились, и невозможно оп­
ределить, сколько и какие пропуски и замены появились в тексте расска­
за после редакторской и цензорской правки. Хотя Панаев и заверил 1 од­
етого, что редакция ничего не изменила в его сочинении, не исключено,
что какая-то минимальная правка была сделана. Сам же автор ни разу ни
в дневнике, ни в письмах того времени не выразил какого-либо неудо­
вольствия печатным текстом «Севастополя в декабре».
Вопрос о цензурных искажениях в первом севастоггольском рассказе
возник несколько десятилетий спустя. В конце 90-х гг. Эльмер Моод80, пе­
реводивший на английский язык произведения Толстого и готовивший к
печати «Севастопольские рассказы», обратился к Толстому с письмом
(письмо не сохранилось), в котором просил разрешить возникший у него
вопрос по поводу некоторых фраз в «Севастопольских рассказах» (эти фра­
зы он приводил в письме): переводчик почувствовал, что здесь не обо­
шлось без вмешательства цензуры. Толстой отвечал Э. Мооду 5 мая 1901 г.:
«Что касается перевода «Севастополя», то все выписанные Вами места или
извращены или прибавлены редактором в видах цензуры и поэтому лучше
выпустить их. В особенности же отвратительно последнее выписанное у
Вас по-английски изречение, сочиненное редактором и еще тогда особенно
бывшее мне неприятным»81. Вдогонку этому письму 21 мая того же года из
Ясной Поляны Э. Мооду была отправлена открытка, в которой шла речь об
одной фразе из «Севастополя в декабре» (видимо, ответ на еще одно пись­
мо Э. Моода по поводу этой конкретной фразы): «Сколько помнится, и эта
фраза — очень неясная — есть произведение редактора или цензора, — пи ­
сал Толстой. — Я сейчас перечел и ясно вижу что всё после слов: «просто­
ты и упрямства» — есть прибавка цензора» (т. 73, с. 78). Фразы из «Севас­
тополя в декабре», авторство которых смущало Э. Моода, были следую­
щие: 1) «<.. .> но здесь на каждом лице кажется вам, что опасность, злоба и
страдания войны, кроме этих главных признаков, проложили еще следы
сознания своего достоинства и высокой мысли и чувства»; 2) «Главное от­
радное убеждение, которое вы вынесли, это — убеждение в невозможнос­
ти поколебать где бы то ни было силу русского народа»; 3) «<...> другая,
высокая побудительная причина. И эта причина есть чувство, редко прояв­
ляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, —
любовь к родине»; 4) «Надолго оставит в России великие следы эта эпопея
Севастополя, которой героем был народ русский...»82.
80Э.Моод, английский переводчик и корреспондент Л. Н. Толстого, автор первой
биографии Л. Н . Толстого на английском языке.
81 ГМТ. ОР, микрофильм.
Полтора года спустя С. Л. Толстой, готовивший «Севастопольские рассказы»
для нового издания собрания сочинений Л. Н . Толстого, обратился к Э.Мооду с
188


Текст «Севастополя в декабре» в английском переводе вышел без этих
фраз. Однако, проанализировав исключенные Э. Моодом фразы, прихо­
дится признать неправомерность такого исключения. Во-первых, потому,
что сам Л. Н. Голстой никогда прежде не называл эти строки «прибавкой
цензора» и, готовя в 1856 г. новый текст «Севастополя в декабре» для
сборника «Военные рассказы», не только оставил их в тексте, но и внес в
них очень характерные поправки. В первой фразе вместо: «что опас­
ность, злоба и страдания войны, кроме этих главных признаков» — в
«Современнике» было: «что опасность, злоба и страдания, кроме этих
главных признаков войны». Во второй фразе вместо: «убеждение в невоз­
можности поколебать где бы то ни было силу русского народа, — и эту
невозможность видели вы» — в «Современнике» было: «убеждение в не­
возможности взять Севастополь и не только взять Севастополь, но поко­
лебать где бы то ни было силу России. И эту невозможность видели вы».
В третьей фразе вместо: «чувство, редко проявляющееся, стыдливое в
русском», — было: «чувство, редко проявляющееся». Четвертая фраза в
«Современнике» звучала в таком контексте: «Велико, Севастополь, твое
значение в истории России! Ты первый служил выражением идеи единст­
ва и внутренней силы русского народа. Надолго оставит в России великие
следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский»8-5 .
просьбой: «В настоящее время готовится новое издание сочинений Л. Н ., меж­
ду тем рукопись его «Севастопольских рассказов» не сохранилась. Я знаю, что
он послал Вам несколько исправлений текста этих рассказов, искаженного цен­
зурой, -
писал С. Л . Толстой 21 января 1903 г. — Не можете ли Вы сообщить
мне (или моей матери) эти исправления. Если же нет, то не укажете ли Вы те
места, которые были исправлены <...>» (ГМТ. ОР.). На это письмо Моод отве­
тил 22 января (н.с.?) 1903 г., сообщив те несколько фраз, о которых шла речь в
его переписке с Л. Н. Толстым.
83Современник. 1855. No 6. С . 348.
Во-вторых, сопоставляя текст исключенных Э. Моодом фраз с текста­
ми дневника и писем Л. Н. Толстого 1854-1855 гг., можно убедиться, что
фразы эти принадлежат именно Толстому. Дневниковая запись 2 ноября
1854 г. отголоском прозвучит позднее почти в каждой из указанных ис­
ключенных Моодом строк: «Велика моральная сила русского народа.
Много политических истин выйдет наружу и разовьется в нынешние
трудные для России минуты. Чувство пылкой любви к отечеству, восстав­
шее и вылившееся из несчастий России, оставит надолго следы в ней. Те
люди, которые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не
забудут своей жертвы. Они с большим достоинством и гордостью будут
принимать участие в делах общественных, а энтузиазм, возбужденный
войной, оставит навсегда в них характер самопожертвования и благород­
ства» (т. 47, с. 27 -28). По содержанию, стилю и лексике эта запись очень
близка фразам, исключенным из «Севастополя в декабре».*
189


Некоторые мысли и словосочетания в этих фразах почти полностью
совпадают с отдельными строками наброска «Докладной записки кн.
М. Д . Горчакову»84: «Зародыш геро<ического> чувства готовности к
смерти за дело христианства и чести отечества — лежит во всех нас, —
писал Толстой. — Дайте ему ход и проявление, и дух этот выразится по­
ступками, достойными человека и русского» (т. 4, с. 295). Толстой призы­
вал каждого «принять клятвенное обещание, которое в виде <чувств>а
долга таится в душе каждого <...>» (т. 4, с. 295).
84 Этот набросок (заглавие по Юб. изд.), вероятно, и есть «проект адреса», о кото­
ром упомянул Толстой в дневнике 21 апреля 1855 г. рядом с «перебеленными
лист<ами> «Севастополя».
85 По поводу фраз, с согласия Толстого исключенных Э.Моодом из текста «Севас­
тополя в декабре месяце», как полагал Н. Н. Гусев, можно «вполне определен­
но утверждать, что места эти принадлежат самому Толстому, так как они тесно
связаны с контекстом очерка и нисколько не противоречат общему тону». Ис­
ключение этих фрагментов из текста рассказа «ничем не может быть оправда­
но» (Гусев. Материалы... Кн. 1. С. 542). Ту же точку зрения разделяла Е. Н. Ку­
преянова, не соглашаясь с В. И . Срезневским, вслед за Моодом не включившим
эти фразы в текст «Севастополя в декабре месяце» в Юбилейном издании. Осо­
бо обращалось внимание на третью фразу («И эта причина есть чувство ~ лю­
бовь к родине!»). По мнению исследователя, «позднее свидетельство Толстого
о ее якобы цензурном происхождении», относящееся к 90-м годам, «носит рет­
роспективный характер и тем самым требует критического отношения. Исклю­
ченная редактором Срезневским фраза органически входит в контекст рассказа,
органически увязывается с мыслями Толстого 50—60-х гг . о народном патрио­
тизме. Она непосредственно перекликается не только со словами Толстого о на­
роде как истинном герое Севастопольской обороны, но и с формулой «скры­
той» теплоты народного патриотизма, к которой Толстой прибегает в «Войне и
мире» в описании Бородинского сражения. Принадлежность исключенной фра­
зы Толстому представляется несомненной, а ее исключение из канонического
текста — ошибочным» (Купреянова Е. Н. Молодой Толстой. С. 96-97). Анало­
гичную позицию занимает Л. Д . Опульская, объясняя, почему Толстой согла­
сился с Моодом и поправил текст первого севастопольского рассказа: «Не обра­
В известном письме С. Н. Толстому от 20 ноября 1854 г. Л . Н . Толстой
писал: «Неприятель почти не стреляет, и все убеждены, что он не возьмет
города, и это действительно невозможно» (т. 59, с. 282). Все эти совпадения
не случайны, как не случайно и то, что Л. Н . Толстой, спустя 45 лет после
выхода в свет «Севастопольских рассказов», совершенно иначе рассматри­
вая понятия «патриотизм», «любовь к родине», «героическое» и т.п., согла­
сился с сомнениями Э. Моода и поспешил признать его правоту, отрекшись
от когда-то им самим написанного в первом севастопольском рассказе85.
***
Лояльность цензуры в отношении первого севастопольского рассказа
Толстого отнюдь не означала дальнейшего успеха молодого писателя в
190


преодолении цензурных барьеров. Еще не смолк голос похвал «Севасто­
полю в декабре», а Толстой утке переживал новые цензурные неприятно­
сти с рассказами «Рубка леса» и «Севастополь в мае».
18 июня была окончена правка «Записок юнкера» (одно из названий
будущей «Рубки леса»), в дневнике и записной книжке отмечено, что
Толстой «написал письмо <Панаеву> и отослал» (т. 47, с. 169). «Чтобы
сдержать свое обещание и прислать Вам «Рассказ юнкера» для седьмой
книжки «Современника», - - писал Толстой, — посылаю его Вам непере-
писанным в немножко непрезентабельном виде. Вы заметите, однако,
что, несмотря на перемарки, все очень четко и ясно. Я очень боюсь, что­
бы Вы не приняли небрежность переписки за небрежность сочинения,
напротив, ни один рассказ мне не стоил столько труда и времени, поэто­
му, — далее армейская цензура вырезала в письме несколько строк, в ко­
торых, видимо, были названы наиболее важные для автора сцены и эпи­
зоды, — <ес>ли бы были исключены, уничтожили бы весь смысл расска­
за, хотя то, что он мне стоил много времени, нисколько не доказывает мне
его достоинства; напротив, — продолжал Толстой, — он мне кажется
очень сомнительным, и так как я его никому не показывал, то мне очень
интересно будет узнать о нем Ваше мнение, которое и прошу Вас очень
поскорее сообщить мне и совершенно откровенно. <. . .> Как бы то ни
191
щаясь к тексту всего рассказа, который по своему содержанию был далек от то­
го, что в 1901 г. занимало и интересовало Толстого, и помня лишь то, что севас­
топольские рассказы были в свое время сильно изуродованы цензурой и редак­
торскими поправками, Толстой не стал поправлять казавшиеся Мооду неясны­
ми места и разрешил исключить их совсем». Эти фразы, считает
Л.Д .Опульская, «очень интересны и важны в общем контексте рассказа и от­
нюдь не противоречат «ни его общему содержанию, ни отношению самого
Л.Н .Толстого к описанным событиям», как это казалось Мооду.
Правда, они идут вразрез со взглядами Толстого позднего периода его твор­
чества. Но это вовсе не значит, что они не были сказаны Толстым в 1855 г., ког­
да он, будучи участником героической обороны Севастополя, вместе со всеми
русскими людьми переживал большой патриотический подъем». Исследова­
тель доказывает, что «и чисто текстологические основания не давали права ис­
ключать приведенные фразы. Подготовляя издание 1856 г, Толстой внес в текст
этих фраз исправления <...> и, стало быть, даже если бы они и были кем-то
вписаны в тексте «Современника» (что очень маловероятно), то в 1856 г. Тол­
стым авторизованы, и нет никаких оснований исключать их из печатного текс­
та. Таким образом, исполняя формально «последнее» распоряжение авто­
ра, содержащееся в письме Мооду, когда Толстой совершенно безразлично от­
носился к тексту севастопольских рассказов и готов был санкционировать
любое изменение, если к тому же было сказано, что текст противоречит пропо­
ведовавшимся им тогда взглядам, — текстологи по существу нарушили
творческую авторскую волю, активно, в печатном тексте, заявленную 1олстым
в 50-е годы» (Опульская Л. Д . Некоторые итоги текстологической работы над
Полным собранием сочинений Л. Н . Толстого // Вопросы текстологии. С. 266).


было, ежели Вы найдете рассказ этот в настоящем виде стоящим печата­
ния, печатайте, ежели нет, пришлите мне его обратно <...>» (т. 59, с. 319).
Ожидание ответа из «Современника» затянулось на целый месяц, хо­
тя газета «Северная пчела» 5 июля в отделе «Библиографических извес­
тий», сообщая о том, что будет напечатано в «Современнике» «в течение
нынешнего года», первой строкой среди прочих произведений называла
«Рубку леса. Рассказ юнкера» Л. Н . Т».
Письмо Панаева Толстой получил только 20 июля — в дневнике за­
пись за 19-20 июля: «Сегодня получил письмо от Панаева, «Записками
юнкера» довольны, напечатают в восьмой книжке86» (т. 47, с. 53).
К июльскому номеру рукопись «Рубки леса» не успела, и Панаев, види­
мо, рассчитывал поместить рассказ в «восьмой книжке» журнала, но, по­
лучив от Толстого вслед за «Рубкой леса» второй севастопольский рас­
сказ, решил дать сначала его в августовском номере, а «Рубку леса» оста­
вить на сентябрь.
86 Письмо Панаева неизвестно.
87 Имеется в виду письмо, полученное Толстым 20 июля.
8& Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т . 1 . С. 127 .
89 Переписка Н. А . Некрасова: В 2-х т. М ., 1987. Т. 1. С. 432.
'° В этом же письме Панаев писал о втором севастопольском рассказе, который
должен был появиться в сентябрьском номере журнала.
18 июля Панаев снова писал из Петербурга: «Я удивляюсь, как Вы не
получили мое письмо по почте87 в ответ на присланный Вами рассказ
«Рубка лесу» — -
прелестный рассказ, который будет в сентябрьской
книжке. <...> Присылайте рассказы к следующим книжкам. Вы не мо­
жете себе представить, с какою жадностию читает их вся Россия. Турге­
нев Вам кланяется. Он пишет мне, что Ваше посвящение ему и приятно,
и лестно»88.
О новом рассказе Толстого Некрасов писал Тургеневу 18 августа:
«В IX No «Современника» печатается посвященный тебе рассказ юнке­
ра: «Рубка лесу». Знаешь ли, что это такое? Это очерки разнообразных
солдатских типов (и отчасти офицерских), то есть вещь, доныне небыва­
лая в русской литературе. И как хорошо! Форма в этих очерках совер­
шенно твоя, даже есть выражения, сравнения, напоминающие «Записки
охотника», а один офицер так просто Гамлет Щигровского уезда в ар­
мейском мундире. Но все это далеко от подражания, схватывающего од­
ну внешность»89.
В конце лета, 28 августа, Панаев сообщал Толстому, как идет его кав­
казский рассказ: «Рубка лесу», с посвящением Тургеневу, — появится
также90 в сентябре (Тургенев просил меня очень, очень благодарить Вас
за память о нем и внимание к нему)... И в этом рассказе, прошедшем
сквозь три цензуры: кавказскую (цензор статс-секретарь Бутков), воен­
192


ную (генерал-майор Стефан)91 и гражданскую, нашу (мой цензор и Пуш­
кин), — тронуты типы офицеров и кое-что повыкинуто, к сожалению»9293.
Об этом же через несколько дней, 2 сентября, писал Толстому и Некра­
сов: «Рубка лесу» прошла порядочно, хотя и из нее вылетело несколько
драгоценных черт. Мое мнение об этой вещи такое, — продолжал редак­
тор «Современника», зная, что его суждения о рассказе ждет Толстой: —
формою она точно напоминает Тургенева, но этим и оканчивается сходст­
во; все остальное принадлежит Вам, и никем, кроме Вас, не могло бы
быть написано. В этом очерке множество удивительно метких заметок, и
весь он нов, интересен и делен. Не пренебрегайте подобными очерками;
о солдате ведь наша литература доныне ничего не сказала, кроме пошло­
сти. Вы только начинаете, и в какой бы форме ни высказали Вы всё, что
знаете об этом предмете, -—
все это будет в высшей степени интересно и
полезно»9-3. Уже 7 сентября газета «Северная пчела» (No 195. С . 1030)
уведомила читателей о том, что вышла и раздается подписчикам девятая
книжка журнала «Современник». Перечисляя произведения, составив­
шие книжку, газета называла и «Рубку лесу. Рассказ юнкера» Л. Н. Т.».
91 Согласно «Реестру сочинениям и статьям, рассмотренным в Военно-цензурном
комитете в 1855 году», в военную цензуру «Рубка лесу» поступила в корректуре
(5 форм) 13 августа. 14 августа сочинение было «одобрено» (РГ'ВИА (Россий­
ский государственный военно-исторический архив), ф. 494, on. 1, No 6, л. 378).
92 Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т. 1. С . 130 -131.
93 Там же. С. 73-74 .
13 сентября «Современник» No 9 с рассказом «Рубка лесу» вышел из пе­
чати. В рапорте товарищу министра народного просвещения П. А . Вязем­
скому чиновник особых поручений Н. Родзянко 29 сентября доносил, что в
сентябрьской «книге журнала «Современник» «никаких отступлений от
ценсурных правил не оказалось», однако он «счел долгом обратить внима­
ние» товарища министра на некоторые страницы «русской повести «Рубка
леса», в частности, цитировал разговор рассказчика-юнкера с офицером
Болховым о службе на Кавказе (с. 49-50: «Когда этот отряд кончится ~ всю
будущность свою погублю»), подчеркивая отдельные фразы и фрагменты,
показавшиеся ему «не совсем уместными в печати». Реакция товарища ми­
нистра представлена здесь же, на полях рапорта: «Кажется, не вредно», —-
написано рядом с текстом диалога двух офицеров. А напротив фразы:
«О, в штабе в десять тысяч раз хуже, — сказал он со злостью: — нет, когда
все это совсем кончится?» — карандашом выведено: «Это хорошо». Привел
Родзянко и маленький фрагмент из характеристики молодого прапорщика,
батальонного адъютанта, эпизод его отношений с денщиком (с. 59: «Когда
пьяный денщик ~ боялся смотреть в глаза своему Чернову»), рядом с кото­
рым коротко замечено: «Не предосудительно». И третий фрагмент, встрево­
живший доносителя, — на с. 62-63 рассказ капитана Крафта о том, как он
193


брал «завалы» («главнокомандующий и говорил мне: «Крафт!» - С русским
солдатом, знаете, надо просто»). Мнение товарища министра по этому по­
воду вполне определенное: «Не предосудительно, потому что здесь выведен
лжец и хвастун»74.
МРГАЛИ, ф. 195, Вяземские, on. 1, е.х. 719, Письма к Вяземскому, л. 1 - 2об.
95 Прежнее, более раннее, название второго севастопольского рассказа — «10 мая».
***
Одновременно с «Рубкой леса» печатался и второй севастопольский
рассказ Толстого. Написанный всего за несколько дней, рассказ этот уже в
процессе создания был подвергнут довольно строгой авторской самоцен-
зуре. 23 июня, в день окончания первой редакции будущего «Севастополя
в мае», Толстой в дневнике записал задание «н<а> з<автра>: Пересмотреть
всю «В<есеннюю> н<очь>» с точки зрения цензуры и сделать изменения и
vanantes» (т. 47, с. 47). Это новое название93, «Весенняя ночь 1855 года в
Севастополе», видимо, появилось в тот же день, 23 июня, когда автор на­
чал переписывать набело. Предвидя осложнения в отношениях с цензурой,
Толстой, переписывая рассказ, уже старался кое-что смягчить, подобрав
менее резкие выражения и характеристики. В нескольких местах под стро­
кой он давал «безопасный» вариант или разрешал редактору «выключить»
то или иное выражение: например, в первой главе вместо: «политические
вопросы между разумными представителями разумных созданий» — ав­
тор допускал вариант: «политические вопросы между разумными созда­
ниями»; во второй главе вместо: «к игре на пятирублевый банк» — предла­
гался вариант: «к игре по % копейки в старые карты»; в третьей главе вме­
сто: «что он флигель-адъютант» — была предложена замена: «что он
далеко ушел в почестях»; вместо определения «недалекие» по отношению
к таким людям, как штабс-капитан Михайлов, в четвертой главе автор до­
пускал эпитет «простодушные». В пятой главе Толстой позволял, как вари­
ант, «выключить» слова о пехотных офицерах: «правда, по десяти дней (во
в<шах>)», а в одиннадцатой к словам: «говорил он, пересыпая свои слова
ругательствами и ужасно размахивая руками» — давал вариант: «по-рус­
ски». Здесь же выразительное определение состояния ротного командира
перед вылазкой: «всегда мертвецки» — допускалось заменить нейтраль­
ным: «всегда так». Всего было дано одиннадцать таких вариантов (из них
три — «выключить»), 4 июля автор написал письмо Панаеву, предполагая
на следующий день отослать рукопись в Петербург. Рукопись не сохрани­
лась, но из сопроводительного письма Толстого можно представить, как
она выглядела. «Посылаю Вам Севастопольскую статью, — писал Тол­
стой.
—
Хотя я убежден, что она без сравненья лучше первой, она не по­
нравится, в этом я уверен. И даже боюсь, как бы ее совсем не пропустили.*95
194


Насчет того, чтобы ее не изуродовали, как Вы сами увидите, я принял все­
возможные предосторожности. Во всех местах, которые показались мне
опасными, я сделал варианты с такого рода знаками (в) или скобками озна­
чил, что выключить в том случае, ежели не понравятся цензуре. Ежели же
сверх того, что я отметил, стали бы вымарывать что-нибудь, решительно
не печатайте. В противном случае это очень огорчит меня. Для заглавия я
сделал вариант, потому что «Севастополь в мае» слишком явно указывает
на дело 10 мая, а в «Современнике» не позволено печатать о военных де­
лах. Напшисецкого я заменил Гнилокишкиным на тот случай, ежели цен­
зура скажет, что офицер не может от флюса отказываться от службы; тогда
это два различные офицера. Польскую фразу, ежели можно поместить, то с
переводом в выноске, ежели нельзя, то русскую, которая под знаком (+).
И еще ругательства русские и французские нельзя ли означить точками,
хотя без начальных букв, ежели нельзя, но они необходимы.
Вообще надеюсь, — продолжал Толстой, — что Вы будете так добры
защитить сколько можно мой рассказ — зная лучше взгляд цензуры, вста­
вите уж вперед некоторые варианты, чтобы не рассердить ее, и какие-ни­
будь незначительные, непредвиденные изменения сделаете так, чтобы не
пострадал смысл. Очень ожидая ответа Вашего на два письма моих и еще
раз повторяя покорную просьбу покровительствовать и защитить этот по­
следний рассказ, имею честь быть Ваш покорнейший слуга гр. Л. Тол­
стой». В постскриптуме автор просил: «Номера подразделения и черточ­
ки, пожалуйста, также оставьте, как они у меня в рукописи» (т. 59,
с. 323-324).
Перечитывая рукопись «Севастополя в мае», Толстой понимал, кому и
почему «она не понравится». Переживая в это время, как он признавался,
«истинные искушения тщеславия» в связи с блестящим успехом «Севас­
тополя в декабре», писатель тем не менее не желал отказываться от своих
принципов, хотя представлял себе выгоды такой позиции.
Лишь 11 июля «Севастополь в мае» был отправлен в Петербург (за­
пись в дневнике), а через неделю Панаев писал Толстому: «Благодарю
Вас несказанно, Лев Николаевич, за Ваш рассказ «Ночь весною в Севас­
тополе». Я сейчас получил его и прочел. Вы правы: рассказ этот несрав­
ненно лучше первого, но он меньше понравится, по той причине, что ге­
роем его — правда, а правда колет глаза, голой правды не любят, к правде
без украшений не привыкли. Сделаю всё, что могу, дабы защитить его от
цензуры. Впечатление рассказа тяжело (ах, как мы не привыкли к
правде!) — и надобно бы было кое-что прибавить в конце, что, дескать,
все-таки Севастополь и русский народ и проч, для цензуры, хотя это бы­
ло бы пошловато; но я кое-что посмягчил и посгладил, не портя сущнос­
ти рассказа и предвидя за него борьбу с цензурою. Это было необходи­
мо». Призывая Толстого и его сослуживцев присылать свои рассказы в
195


«Современник», Панаев писал: «Буквы Л. Н. Г. ждут все в журнале с
страшным нетерпением — это не комплимент — а та же голая правда, ко­
торая героем в Вашем рассказе, хотя эта правда не нуждается ни в малей­
шем украшении. Она приятна и голая»96.
96 Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т. 1 . С. 127 .
77 Это название, видимо, было тем «вариантом», о котором Толстой писал Панае­
ву в сопроводительном письме.
В эти дни рассказ прошел набор и первая корректура его под названи­
ем «Ночь весною 1855 года в Севастополе»97 20 июля была направлена
цензору В. Бекетову. Текст корректуры заметно отличается от сохранив­
шейся преднаборной рукописи. Помимо названия рассказа изменилось
количество глав: их нумерация начиналась с повествования о капитане
Михайлове (в окончательном тексте — гл . 2), а рассуждения автора, пред­
варяющие сюжет, шли как своего рода вступление; причем в этих рассуж­
дениях были сняты последние два абзаца («Мне часто приходила стран­
ная мысль ~ как у нас почему-то принято думать»), строки «Сколько звез­
дочек надето ~ Владимиров» и вместо «суеверным страхом» напечатано
просто «страхом». Далее из текста рассказа были изъяты два небольших
фрагмента: в гл. 15 («Напротив, Калугин и полковник ~ лишнюю звездоч­
ку или треть жалованья») и в заключительном рассуждении автора («Но
тяжелое раздумье одолевает меня. ~ Все хороши и все дурны») — а также
отдельные строки и фразы (всего около двух десятков случаев), к приме­
ру, «Подлый народ!» (гл. 7); «Унтер-офицер, как будто не слыша, продол­
жал идти на своем месте» (гл. 13); некоторые строки, характеризующие
офицеров: Нефердова («старый клубный московский холостяк ~ осужда­
ющих все распоряжения начальства» — гл. 3), Михайлова («потому что
ему совестно было ~ молиться Богу» — гл. 4; «и несколько раз успевший
перецеловать все образа, которые были на нем» — гл . 10; «шепнул ему ка­
кой-то голос ~ непременно награда»; «это поможет к представленью» —
гл. 13), Гальцина («опять с своим высокомерным выражением» — гл. 15),
Песта («ведь это ужасно весело говорить с французами» — гл . 15). Кроме
того были исключены из текста или заменены более нейтральными от­
дельные слова и фрагменты фраз: так в описании штабс-капитана Михай­
лова, лицо которого «изобличало тупость умственных способностей», по­
явилось выражение лица, изобличавшее «простодушие» (гл. 2); от «этой
гнусной страстишки» осталась лишь «эта страстишка» (гл. 3); слово «раз­
вратник» было заменено на «большой шалун» (гл. 3); «чувство, похожее
на ужас», стало «чувством тяжелым» (гл. 4); «принужденные рыдания»
денщика Никиты оказались просто «рыданиями» (гл. 4); вместо бранного
слова «скотина» появилось респектабельное «господин» (гл. 10); «белые
тряпки» были названы «белыми флагами» (гл. 16). Исчезли из текста упо-*77
196


минания о «вшах» (гл. 5), окрик князя Гальцина, замерший на полуслове:
«Него...» (гл. 7), нецензурная брань, обозначенная в рукописи начальны­
ми буквами и точками (гл. 11)... Но в корректуре появился ряд небольших
дополнений, среди которых рассуждение о тщеславии — абзац «Тщесла­
вие, тщеславие, тщеславие — бесконечная повесть снобсов и тщеславия»
(гл. 3), панаевская фраза «но отрадно думать, что не мы начали эту войну,
что мы защищаем только родной кров, родную землю» (гл. 16); подстроч­
ное примечание к книге О. Бальзака «Splendeur et miseres des courtisanes»
(«Одна из тех милых книг ~ между нашею молодежью» — гл . 12), была
сделана также стилистическая правка.
Помимо этого, в корректуре польские фразы (гл. 6) были напечатаны
польскими буквами, что являлось некоторой смелостью журнала, ибо
«распоряжением по цензуре» от 7 апреля 1853 г. было запрещено «печа­
тание русских статей латинско-польскими буквами»98. Когда появились
эти буквы — уже в наборной рукописи или только в корректуре (т.е. по
инициативе редакции) — определить невозможно, но не исключено, что
латино-польскими буквами эти фразы написал в наборной рукописи99
сам Л. Н. Толстой100. Текст корректуры завершала подпись «Л. Н. Т.» —
так, наверное, была подписана наборная рукопись. Внеся некоторые из­
менения и сокращения, цензор Бекетов подписал статью в печать вместе
с другими материалами августовской книжки «Современника»: 31 июля
было дано цензурное разрешение номеру журнала.
98 Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год. С. 288.
"В преднаборной рукописи польские фразы написаны русскими буквами.
100 Д. П . Маковицкий 1 марта 1906 г. записал в своем дневнике: «Я спросил Л. Н.,
занимался ли он когда-нибудь каким-либо из славянских языков, польским,
может быть.
Л. Н .: Польским — нет, чешским немного».
И далее Маковицкий заметил: «Л. Н., кроме славянского (церковно-славян­
ского) языка, знает немного малорусский и польский языки. В «Казаках», «Двух
стариках» есть малорусские фразы, в «За что?» — польские, которые Л.Н . сам
написал по-польски. Для проверки я их посылал Бодуэну де Куртенэ. Л’.Н . мог
выучиться по-польски в армии» (Маковицкий. У Толстого. Кн. 2. С. 65).
'О' Так ошибочно назвал Писемский «Ночь весною 1855 года в Севастополе».
102 Писемский А. Ф . Материалы и исследования. Письма. М .; Л., 1936. С. 82.
Второй севастопольский рассказ Толстого 25 июля был прочитан в
кружке литераторов в Петербурге, о чем на следующий день А. Ф . Пи­
семский сообщал А. Н. Островскому: «Вчера вечером слушал я новый
очерк Толстого «Июльская ночь в Севастопол е»101
(т.е . Штурм). Ужас овладевает, волосы становятся дыбом от одного толь­
ко воображения того, что делается там. Статья написана до такой степени
безжалостно-честно, что тяжело [даже] становится читать. Прочти ее не­
пременно!»102 Через несколько дней, 6 августа, Писемский о толстовском
197


рассказе писал Тургеневу: «На днях я слышал новый очерк Толстого из
севастопольской жизни. Он мне понравился меньше того103, по отноше­
нию автора к действующим лицам рассказа. Это какое-то озлобление: он
всех выставляет и трусами, и хвастунами и как будто бы всем ставит в ви­
ну простое естественное чувство самосохранения... Общая же картина,
как и там, превосходна, хотя и составляет повторение!»104 Мнение Пи­
семского о рассказе Тургенев 9 августа сообщал Е. Я . Колбасину и про­
сил сказать графине М. Н. Толстой, что «Писемский пишет <...> о новом
севастопольском отрывке Льва Николаевича с большими похвалами»105.
103 Имеется в виду рассказ «Севастополь в декабре месяце».
1<м Литературное наследство. Т. 73. Кн. 2. М ., 1964. С. 145 .
105 Тургенев И. С . Поли. собр. соч. и писем. Письма. Т . II. С. 307.
106 Летописи Гос. лит . музея: Кн. 9. Письма к Дружинину (1850-1863) М., 1948.
С. 37.
В начале августа Панаев с новым толстовским рассказом отправился
в Москву, где в это время находился Некрасов. «Третьего дня приехал сю­
да Панаев и завтра опять уезжает, — писал А. В . Дружинину В. П. Боткин
6 августа.
—
Вторая статья Толстого о Севастополе — превосходна; но
напечатается она с некоторыми изменениями»106.
Получив от Панаева письмо с благодарностью за «Ночь весною в Се­
вастополе» и обещаниями «защитить» рассказ от цензурных нападок,
Толстой был смущен намерением редактора (который уже «кое-что по-
смягчил и посгладил») еще «кое-что прибавить в конце» рассказа. 26 ию­
ля в записной книжке намечено: «Написать <...> П<анаеву> <...> . Ис-
правл<ения> «С<евастополя> в м<ае>» и напечат<ать>, когда я хочу»
(т. 47, с. 172). 8 августа Толстой отвечал редактору «Современника»:
«Очень благодарю Вас за старание защитить «Ночь весною» от цензуры,
пожалуйста, вымарывайте, даже смягчайте, но ради Бога не прибавляйте
ничего; это бы очень меня огорчило. Л. Н. Т. не имеет, могу Вас уверить,
ни на волос авторского самолюбия, но ему бы хотелось оставаться вер­
ным всегда одному направлению и взгляду в литературе» (т. 59, с. 328).
В первые дни августа восьмая книжка «Современника» была уже от­
печатана и сверстана; текст рассказа, видимо, еще раз был выверен по ру­
кописи, так как вернулись на свои места некоторые утраченные в первой
корректуре характерные, толстовские, особенности словоупотребления,
например: «которые с горячностью пожали ему руки» (гл. 3), «лежа в по-
стеле» (гл. 12), «солдат в розовой рубашке и шинелью внакидку» (гл. 16).
Но, по сравнению с первой корректурой, рассказ был напечатан с много­
численными изменениями и сокращениями (очевидно, была еще вторая
корректура рассказа, до нас не дошедшая). Фамилии Гальцина и Непшит-
шетского печатались как Гальцын и Непшишетский. Из текста рассказа
были исключены несколько фрагментов (например, «и действительно, так
198


как он ~ на своем месте» — гл . 14; «как будто потери вчерашнего дня ~
или треть жалованья» — гл . 15; «он очень сконфузился ~ как они сходи­
лись» — гл. 15). Были устранены фразы и отдельные выражения, которые,
по мнению цензоров, могли принизить достоинства или опорочить рус­
ского офицера: так, к примеру, штабс-капитан Михайлов не мог «согнув­
шись» или «сгибаясь», или «почти ползком и дрожа от страха» пробирать­
ся по траншее и «с чувством тяжелым» думать о предстоящей ночи; лиш­
ним оказалось и его размышление «И зачем я пошел в военную службу ~ а
теперь вот что!»; офицеры Нефердов и Праскухин тоже освобождались от
«тяжелого чувства страха»; из характеристики князя Гальцина были изъя­
ты строки: «содрогаясь при одной мысли ~ не могут послать туда ночью»,
«очень хорошо зная, однако, что Гальцин ни за что не пойдет туда» (гл. 5);
из высказываний поручика Непшитшетского исчезли пассажи: «я вам ска­
жу, от этих людей ни гордости, ни патриотизма, ни чувства лучше не спра­
шивайте» и «мерзавец!» (все это в отношении солдат) -— г л. 7 . Адъютанту
Калугину нельзя было «чуть-чуть не ползком» идти по траншее или испы­
тывать «этот глупый страх» (гл. 9), а юнкер барон Пест не мог «хвас­
тать» -—
он лишь «прихвастнул»; Праскухин не «струсил», а «потрево­
жился»... Слова «испугался», «тяжелый», «страх», «робкий», «ужасный»
и т.п. тоже почти все были заменены или исключены из рассказа. В фина­
ле был добавлен большой кусок текста: «Но не мы начали эту войну, не
мы вызвали это страшное кровопролитие. Мы защищаем только родной
кров, родную землю и будем защищать ее до последней капли крови.
Это чувство, превратившееся в несокрушимое убеждение, движет
здесь всеми... В Севастополе так же, как и везде, проявляются различные
человеческие недостатки и слабости в иных отдельных личностях: в ка­
ком-нибудь Калугине, Михайлове, Праскухине, ребенке Песте и других,
потому что люди везде люди; но все эти защитники Севастополя в своей
массе без преувеличения — герои. Слова Корнилова и Нахимова: «Ум­
рем, ребята, а не отдадим Севастополя!» — в сердце каждого — и у каж­
дого в ответ на эти слова один крик от сердца: «Умрем!»107
107 ГМТ. ОР. «Ночь весною в Севастополе» (листы из «Современника». 1855. No 8.
С. 286).
Рассказ был подписан несколько иначе, чем все ранее печатавшиеся
произведения Толстого: «Л. Н. Т-й».
Однако не суждено было новому севастопольскому рассказу появиться
в восьмом номере журнала: председатель С.-Петербургского цензурного
комитета М. Н. Мусин-Пушкин потребовал представить лично ему «севас­
топольскую статью». Ознакомившись с первой корректурой рассказа, цен­
зор пришел в ярость. С карандашом в руках он прошелся по корректуре,
вычеркнув целую главу (на перевязочном пункте), большие куски, отдель­
199


ные фразы, строчки, делая на полях многочисленные отчеркивания, пометы
NB и желчные замечания. «Можно ли дозволить печатать такое <1 нрзб> на
наших храбрых офицеров?» — вопрошал карандаш Мусина-Пушкина на
полях рядом с разговором офицеров на квартире у Калугина о том, что едва
ли «люди в грязном белье» и «с неумытыми руками» могут быть храбры
(гл. 5). «Вздор!» -—
заключил цензор рядом с рассуждениями Непшитшет-
ского об «этом ужасном народе» (гл. 7). Около описания перевязочного
пункта Мусин-Пушкин вывел: «Невероятно, к чему эта картина». Порой он
восклицал: «И все это г. цензор пропустил!» — что относилось к третьей
форме (листу) корректуры. Читая четвертый лист, снова негодовал: «Как
весь этот вздор <1 нрзб> г. цензор пропустил!» Расправившись с корректу­
рой, председатель цензурного комитета начертал на обороте первого листа
своим экстравагантным неразборчивым почерком: «Читал эту статью и
удивлялся, что редакция решилась оную представить, а г. цензор дозволить
к напечатанию. —- Вся статья — насмешка над нашими храбрыми офицера­
ми, храбрыми защитниками Севастополя. Запретить и оставить к<орректу-
ру> при деле». На этом же листе чиновник комитета записал распоряжение
председателя: «Статью эту, «Ночь весною 1855 г. в Севастополе», назначав­
шуюся для «Современника», г. председатель приказал, 5 августа 1855 г., ос­
тавить при деле и не дозволять печатать»108.
108 РГИА СПб., ф. 777, оп. 25, No 7b0, лл. 1-1об.
109 Конечно, страницы 245-285 с рассказом Л. Н . Т-го не исчезли бесследно, а, ве­
роятно, разошлись по рукам. Один такой экземпляр рассказа хранится в Отде­
ле рукописен Гос, музея Л. Н . Толстого. Между страницами рассказа вклеены
две рукописные вставки, видимо, скопированные с наборной рукописи.
1|0,Переписка Н. А . Некрасова. Т . 1. С. 125.
111 Там же. С. 431.
Распоряжение Мусина-Пушкина заставило редакцию «Современни­
ка» уже из готовой восьмой книжки журнала срочно изымать листы с рас­
сказом Толстого, в результате чего в номере после 244-й теперь шла сразу
286-я страница109. Все эти осложнения задержали выход в свет августов­
ского «Современника». «Вы были правы в том, что говорили о политичес­
ких известиях, — писал Некрасов Д. В . Григоровичу 18 августа: — по это­
му поводу восьмая книжка «Современника» задержана до 18-го числа
<...>»110. В тот же день в письме Тургеневу Некрасов сокрушался: «Со­
временник» в плачевном положении <...> Материалу нет\ Толстой при­
слал статью о Севастополе — но эта статья исполнена такой трезвой и
глубокой правды, что нечего и думать ее печатать, да и на будущие его ста­
тьи об Сев<астополе> нельзя рассчитывать, хотя он и будет присылать их:
ибо вряд ли он способен (т.е. наверное неспособен) изменить взгляд»111.
Обо всем, что произошло с «Севастополем в мае», Панаев подробно
рассказал Толстому в письме от 28 августа: «Милостивый государь граф
200


Лев Николаевич. В письме моем к Вам, через Столыпина доставленном, я
писал к Вам, что статья Ваша пропущена цензурой с незначительными
изменениями, — напоминал он свое письмо от 18 июля, — и просил Вас
не сердиться на меня за то, что надо было прибавить несколько слов в
конце для смягчения выражения... Статья «Ночь в Севастополе» была
уже совсехМ отпечатана в числе 3000 экземпляров, как вдруг цензор потре­
бовал ее из типографии, остановил выход No (августовская книжка яви­
лась поэтому в Петербурге 18 августа) и в отсутствие мое из Петербурга
(я на несколько дней ездил в Москву) представил ее на прочтение предсе­
дателю цензурного комитета — известному Вам по Казани — Пушкину.
Если Вы знаете Пушкина, Вы можете отчасти вообразить, что последова­
ло. Пушкин пришел в ярость, напал не только на цензора и на меня — за
то, что я представляю в цензуру такие статьи, и собственноручно переде­
лал ее. Я между тем вернулся в Петербург, — продолжал Панаев, —
и, увидев эту переделку', пришел в ужас — и статью вовсе хотел не печа­
тать, — но Пушкин в объяснении со мною сказал, что я обязан напечатать
так, как она им переделана. — Делать было нечего — и статья Ваша изу­
родованная явится в сентябрьской книжке, но без букв Л. Н. Т., которые я
уже не мог видеть под ней после этого... Но статья эта была так хоро­
ша, — утешал Панаев автора, — что даже после совершенного уничтоже­
ния ее колорита я давал ее читать Милютину112, Краснокутскому113 и
другим. Всем она нравится очень — и Милютин пишет мне, что грех, ес­
ли я лишу читателей этой статьи и не напечатаю ее даже в таком виде.
112 Милютин Владимир Алексеевич, профессор права Петербургского универси­
тета, печатался в «Современнике».
113Краснокутский Николай Александрович, в 1852—1856 гг. адъютант великого
князя Николая Николаевича.
Не вините же меня, во всяком случае, за то, что статья Ваша напечата­
на в таком виде.
—
Я вынужден был это сделать. Если Бог приведет нас
когда-нибудь свидеться (чего я очень желаю), я объясню Вам эту историю
яснее. — Теперь я скажу Вам два слова -—
о впечатлении, которое Ваш
рассказ («Ночь») производит вообще в его первобытном виде на нас, на
всех, которым я читал его... О цензуре уж тут речи нет...
Все находят этот рассказ действительно выше первого по тонкому и глу­
бокому анализу внутренних движений и ощущений в людях, у которых бес­
престанно смерть на носу; по той верности, с которою схвачены типы армей­
ских офицеров, столкновения их с аристократами и взаимные их отношения
друг к другу, — словом, все превосходно, все очерчено мастерски; но все до
такой степени облито горечью и злостью, все так резко и ядовито, беспощад­
но и безотрадно, что в настоящую минуту, когда место действия рассказа —
чуть не святыня, особенно для людей, которые в отдалении от этого мес­
та, — рассказ мог бы произвести даже весьма неприятное впечатление. <.. >
201


Все это для Вас должно быть неприятно, но я не могу не утешить Вас
несколькими строчками. Скорбя и терзаясь за искажения, которым подвер­
глись Ваши статьи только потому, что мой цензор обратился к Пушки­
ну, — я принял следующие меры в отношении к будущим Вашим статьям,
за которые я буду драться до истощения сил, как у Вас в Севастополе...
Я показывал все места, выкинутые Пушкиным из Ваших рассказов114, кня­
зю Вяземскому — товарищу министра просвещения115 — и самому минис­
тру, которые были приведены по поводу некоторых вымарок в совершен­
ное удивление — и теперь я буду представлять все Ваши рассказы минис­
тру и печатать с его разрешения. Норов — человек образованный и
горячий. Он любит литературу... Не бойтесь же за следующие Ваши тру­
ды и не охлаждайтесь некоторыми цензурными неудачами, особенно с рас­
сказом «Ночь», — ободрял Панаев Толстого. — Ко всему этому я должен
прибавить, что в цензуре вообще готовятся великие изменения — к облег­
чению», — добавлял в заключение редактор «Современника»116.
114 Речь идет и о рассказе «Рубка леса».
115 Возможно, познакомившись с рассказами Л. Н. Толстого, под впечатлением от
них П. А . Вяземский, отвечая на поздравление в связи с его назначением товари­
щем министра народного просвещения, 11 августа 1855 г. писал М. П . Погодину:
«Теперь не наша речь впереди, а речь пушек. Все наше просвещение — в зареве
севастопольском. Наши мужественные мученики — сущие профессора наши на
это время: они учат нас, как жить и умирать» (РГБ ОР; Пог./П; к. 7, е.х. 81, л. 22).
116 Толстой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т . I. С . 129 -131.
Свое отношение к случившемуся в письме Толстому высказал Некра­
сов. «Я прибыл в Петербург в половине августа, на самые плачевные для
«Современника» обстоятельства, — писал он 2 сентября.
—
Возмути­
тельное безобразие, в которое приведена Ваша статья, испортило во мне
последнюю кровь. До сей поры не могу думать об этом без тоски и бе­
шенства. Труд-то Ваш, конечно, не пропадет, —-
уверял автора Некра­
сов...
—
он всегда будет свидетельствовать о силе, сохранившей способ­
ность к такой глубокой и трезвой правде, среди обстоятельств, в которых
не всякий бы сохранил ее. Не хочу говорить, как высоко я ставлю эту ста­
тью и вообще направление Вашего таланта и то, чем он вообще силен и
нов. Это именно то, что нужно теперь русскому обществу: правда —
правда, которой со смертию Гоголя так мало осталось в русской литера­
туре. Вы правы, дорожа всего более этою стороною в Вашем даровании.
Эта правда в том виде, в каком вносите Вы ее в нашу литературу, есть не­
что у нас совершенно новое. Я не знаю писателя теперь, который бы так
заставлял любить себя и так горячо себе сочувствовать, как тот, к которо­
му пишу, и боюсь одного, чтобы время и гадость действительности, глу­
хота и немота окружающего не сделали с Вами того, что с большею час­
тью из нас: не убили в Вас энергии, без которой нет писателя, по крайней
202


мере такою, какие теперь нужны России. Вы молоды, — продолжал Не­
красов; — идут какие-то перемены, которые — будем надеяться — кон
чагся добром, и, может быть, Вам предстоит широкое поприще. Вы начи­
наете так, что заставляете самых осмотрительных людей заноситься в на­
деждах очень далеко. Однако я отвлекся от цели письма. Не буду Вас
утешать тем, что и напечатанные обрывки Вашей статьи многие находят
превосходными; для людей, знающих статью в настоящем виде, — это не
более как набор слов без смысла и внутреннего значения. Но нечего де­
лать' Скажу одно, что статья не была бы напечатана, если б это не было
необходимо. Но имени Вашего под нею нет»117.
117 Там же. С. 73.
118 РГВИА, ф. 494. on. 1, No 6, л. 378.
119 Тургенев и круг «Современника». С . 43-44 .
120 Северная пчела. 1 855. No 195. С. 1030.
Что за необходимость заставила все же Панаева и Некрасова напеча­
тать рассказ Толстого в столь искаженном виде? Скорее всего, это неже­
лание ссориться с председателем цензурного комитета, настоявшим, что­
бы «статья» была опубликована. Сам же Мусин-Пушкин заставил редак­
цию журнала напечатать «Ночь весною в Севастополе», не желая
нарушать распоряжение министра просвещения Норова от 31 мая 1855 г.,
обращенное лично к нему, председателю С.- Петербургского цензурного
комитета. Кроме того, слух, что рассказ Толстого «Севастополь в декабре
месяце» читал сам государь император, не мог пройти мимо чиновников
от цензуры, и это, несомненно, требовало осторожно-почтительного от­
ношения к новому сочинению писателя: нельзя было совсем запретить
рассказ, так как это могло бы вызвать неприятные для цензоров объясне­
ния в министерстве просвещения.
Тем временем севастопольский рассказ Толстого, «отредактирован­
ный» Мусиным-Пушкиным, 13-14 августа благополучно прошел воен­
ную цензуру и получил одобрение (в «Реестре сочинениям и статьям,
рассмотренным в Военно-цензурном комитете в 1855 году», рассказ зна­
чился под названием «Севастополь в мае месяце»; корректуру его, 4 фор­
мы, рассматривал военный цензор генерал-майор Стефан. «Севастополь
в мае» проходил цензуру вместе с «Рубкой леса»)118119
.
31 августа было да­
но разрешение гражданской цензуры. «Сентябрьская книжка будет очень
хороша <.. .> — писал Панаев Тургеневу 2 сентября. — Августовская вы­
шла здесь только 18 — задержанная ценсурою. Эту историю я тебе рас-
скажу при свидании»117.
7 сентября газета «Северная пчела» напечатала объявление «Совре­
менника» о том, что вышла и раздается подписчикам девятая книжка жур­
нала; представляя содержание номера, редакция в первой строке называла
рассказ «Ночь весною 1855 года в Севастополе»120. Этот рассказ открывал
203


номер. Многое изменено здесь было до неузнаваемости. Из 16 глав рас­
сказа в публикации «Современника» осталось 13: из первой главы была
напечатана лишь первая ее половина, которая шла без номера, в виде не-
большого вступления; от восьмой главы осталось всего несколько строк, и
те были присоединены к предыдущей главе; глава 11, о «подвигах» юнке­
ра барона Песта, вовсе была исключена, как и полностью удалена из рас­
сказа сама фигура Песта. Большие фрагменты изъяты или переделаны в
остальных главах. Так, из текста третьей главы исключен кусок «но пер­
вый был в верблюжьих штанах ~ повесть снобсов и тщеславия», а следу­
ющий большой абзац («Штабс-капитан два раза ~ слегка поклонился
ему») заменен одной фразой: «Штабс-капитан подошел к одному кружку,
который составляли четыре офицера: адъютант Калугин — знакомый Ми­
хайлова, — адъютант князь Гальцын, полковник Нефердов и ротмистр
Праскухин». Далее в этой же главе был снят большой фрагмент с упоми­
нанием «известно храброго морского офицера Сервягина» («Праскухин
шел сзади ~ не обратил на Сервягина никакого внимания»), а текст по­
следнего абзаца («про мрачные мысли, осаждавшие его ~ снял перед ним
фуражку») превратился в три строки: «про близкое отправление на басти­
он, и, главное, про то, что в семь часов ему надо было быть дома. Но,
вдруг вспомнив свою обязанность, он оставил приятное общество и не­
медленно отправился к себе». Следующие три главы подверглись мень­
шему искажению, но и это отразилось на их содержании: в главе 4 был ис­
ключен предпоследний абзац («А может быть, только ранят ~ сюда да ос­
колком — кончено!»); в 5-й главе — фрагмент разговора офицеров («Вот
этого я не понимаю ~ хоть, правда, во вшах»), чуть далее — абзац «Калу­
гин встал ~ которые висели перед ним» и часть разговора Калугина с кня­
зем Гальциным («содрогаясь при одной мысли ~ что не надо ходить? а?»);
в шестой главе полностью был снят ее конец со словами поляков Непшит-
шетского и Жвадческого. Поручик Непшитшетский был исключен и из
седьмой главы. Заметно пострадала глава 9, где исчезли короткий диалог
Калугина с солдатами («Что вы здесь делаете ~ полковому командиру ска­
жу») и большая часть эпизода, связанного с командиром батареи («Все-та-
ки пойдемте посмотрим. ~ казался в десять раз храбрее капитана»). Два
небольших куска (мысли Праскухина, Михайлова, Калугина) выпали из
десятой главы: «Черт возьми! ~ летит прямо сюда, кажется» и «А мне, по-
настоящему, непременно ~ тут подожду», — сказал он». Значительные из­
менения были внесены в главу 12: изъяты строки о том, как Калугин рас­
сказывал Гальцину «подробности дела» («передавая их — весьма естест­
венно ~ не любит ходить на бастионы»); исковерканы некоторые фразы
(вместо: «Михайлов упал ~ зажмурился» — стало: «Михайлов и Праску­
хин прилегли к земле»; вместо: «Ужас — холодный ~ упал на колена» —
«Современник» напечатал: «Он упал на колена!»); изуродован самый мо­
204


мент умирания Праскухина— исключены строки: «В глазах его мелькали
солдаты ~ давили его больше и больше». В тринадцатой главе исчезли со­
жаления Михайлова о том, что он «пошел в военную службу» («И зачем я
пошел в военную службу ~ А теперь вот что!»), и его мысли о награде, ес­
ли он, раненый, останется с ротой, а также воспоминания об эпизоде на
перевязочном пункте («Михайлов остановился на минуту ~ подумал
штабс-капитан»), В конце главы, после абзаца, где Михайлов «рысью по­
бежал по траншее», чтобы справиться о Праскухине, была вставлена пате­
тическая фраза: «И в эту ночь много совершилось подобных и, может
быть, еще более великих и навсегда осужденных остаться безвестными
подвигов!» — а чуть далее снято: «(осколком одной в эту ночь ~ это помо­
жет к представленью». Сильному искажению подверглась 15-я глава: в
первой ее половине были изъяты фрагменты «как будто потери вчерашне­
го дня ~ звездочку или треть жалованья» и «Он очень сконфузился ~ в то
время, как они сходились», а вторая половина главы фактически исключе­
на. 16-я глава была напечатана без большого куска в самом начале разгово­
ра «молоденького офицера» с французами («Вот в кружке собравшихся ~
кажутся очень довольными и улыбаются») и без очень важного эпизода с
«десятилетним мальчишкой, который <.. .> ходил по лощине <.. .> и наби­
рал полевые голубые цветы». В конце этой главы после слов: «не обнимут­
ся, как братья? Нет!» — была вставлена панаевская фраза: «Но не мы на­
чали эту войну, не мы вызвали это страшное кровопролитие. Мы защища­
ем только родной кров, родную землю и будем защищать ее до последней
капли крови...» . Этим ура-патриотическим пассажем заканчивалась
«Ночь весною 1855 года в Севастополе», напечатанная в «Современнике».
Только в середине сентября Толстой узнал о печальной судьбе своего
рассказа. «Вчера получил известие, что «Ночь» изуродована и напечата­
на, — записал он в дневнике 17 сентября. — Я, кажется, сильно на приме­
те у синих. За свои статьи. Желаю, впрочем, чтобы всегда Россия имела
таких нравственных писателей; но сладеньким уж я никак не могу быть, и
тоже писать из пустого в порожнее — без мысли и, главное, без цели, —
рассуждал Толстой.
—
Несмотря на первую минуту злобы, в которую я
обещался не брать пера в руки, все-таки единственное, главное и преобла­
дающее над всеми другими наклонностями и занятиями должна быть ли­
тература». И далее молодой писатель делал очень важный для себя и для
своего будущего вывоД: «Моя цель — литературная слава. Добро, которое
я могу сделать своими сочиненьями» (т. 47, с. 60). Он даже хотел срочно
проситься в отставку. Дневниковые записи этих дней настойчиво повто­
ряли мысли о добре и о славе. «<.. .> Для меня нет середины, или блестя­
щая, или жалкая будущность», — писал Толстой 21 сентября и главной
целью в жизни называл «добро ближнего», а целью «условной» — «славу
литературную, основанную на пользе, добре ближнему» (т. 47, с. 61).
205


В это время писатель начинал работу над рассказом о последнем штурме
Севастополя.
***
В отличие от всех произведений, написанных ранее, сохранилась на­
борная рукопись третьего севастопольского рассказа. Текст ее завершают
авторская дата «27 декабря. Петербург» и подпись автора «Граф
Л. Н . Толстой». Рукопись заканчивалась разговором солдат о том, что бу­
дет еще расчет с неприятелем; не было в автографе и главы, в которой
«два моряка» с Северной стороны смотрят на Севастополь («По сю сто­
рону бухты ~ Не может быть!»), в окончательном тексте — глава 25. По­
мимо большой авторской правки по всей рукописи на полях шли редак­
торские пометы, сделанные, вероятно, Некрасовым и кем-то еще из со­
трудников «Современника». Знаки 0 и Ц можно расшифровать, как
«плохо», «изменить» и «цензура». Некоторые строки, фрагменты, отме­
ченные знаком 0, автор переделывал или зачеркивал вовсе. Этот знак сто­
ял и около 6-й главы (история офицера из Петербурга): эта глава была от­
черкнута карандашом на полях, а потом зачеркнута. Редакторская правка
(знак Ц) в основном предупреждала о моментах, которые могли вызвать
цензурные осложнения: например, размышления Козельцова-старшего о
власти полкового командира, авторское рассуждение о дисциплине и суб­
ординации, последняя реплика: «Подлец! — во время ссоры игравших в
карты офицеров — в рукописи карандашом редактора (а возможно, и са­
мим автором по совету редактора) эти фрагменты текста были вычеркну­
ты, как и отдельные фразы, имена, определения. В нескольких случаях
Толстой еще раз поправил рукопись уже после редакторской правки (на­
пример, разговор офицеров о доходах и расходах батарейного команди­
ра — глава 20). В конце рукописи рядом с подписью Толстого в скобках
карандашом было дано пояснение редактора: (Л. Н. Т .).
Чтобы успеть к январской книжке «Современника» на 1856 год, Не­
красов торопился с набором рассказа: рукопись Толстого была распреде­
лена между восемью наборщиками по нескольку листов, а самые послед­
ние листы даже пришлось разрезать на части.
Впервые в своей писательской жизни Толстой сам держал корректуру
своего произведения. О первой корректуре «Севастополя в августе» сведе­
ний не сохранилось, но разночтения в наборной рукописи и имеющихся
среди материалов рассказа корректурных гранках позволяют предполо­
жить, что 28-29 декабря Толстой держал первую корректуру и внес неко­
торые исправления и дополнения в текст рассказа: тогда появилась и
25-я глава («По сю сторону бухты ~ Не может быть!») — взгляд на штурм
Севастополя двух моряков с холма телеграфа. Видимо, на этом этапе по
ошибке наборщика четвертая глава была присоединена к главе третьей:
206


наборщик не разглядел цифру 4, в рукописи густо записанную текстом,
добавленным к предыдущей главе, и далее нумерация глав была соответ­
ственно изменена. Все это перешло и во вторую корректуру, где, разумеет­
ся, отсутствовала глава 6 с историей «офицера из II.», были сняты рассуж­
дения о власти и богатстве полкового командира, о дисциплине и суборди­
нации, заметно смягчены резкие выражения в разговоре офицеров о
доходах и расходах батарейного командира, убраны такие определения
офицера, как «скряга» и т.п . 30 декабря автор работал со второй корректу­
рой, внося многочисленные поправки, делая вставки нового текста, вы­
черкивая отдельные фразы. Большие изменения были сделаны в эпизодах
ранения и смерти Михаила Козельцова, взятия Малахова кургана и гибели
Володи; серьезной правке подверглась картина переправы через бухту в
последней главе рассказа. Как и в наборной рукописи, в корректуре еще не
было нескольких заключительных абзацев рассказа («По всей линии сева­
стопольских бастионов — грозился врагам»), которыми позднее стал закан­
чиваться «Севастополь в августе». Подписана корректура полным именем
автора: «Граф Л. Н . Толстой». 31 декабря в записке Некрасову Толстой
обещал: «Корректуру кончу завтра» (т. 59, с. 336). Экземпляры второй кор­
ректуры были представлены редакцией «Современника» в Петербургский
цензурный комитет и в военную цензуру. Гражданской цензурой рассказ
был одобрен (цензор В.Бекетов): 31 декабря Петербургским цензурным
комитетом дано цензурное разрешение для печатания в типографии. В во­
енной цензуре рассказ задержался еще на несколько дней. В «Реестре со­
чинениям и статьям, рассмотренным в Военно-цензурном комитете в 1855
году»121, отмечено, что из редакции «Современника» 30 декабря поступил
«Севастополь в августе 1855 года» (из 7 форм), рассматривал рассказ сам
председатель комитета барон Н. В . Медем. Сочинение было одобрено во­
енной цензурой и 8 января 1856 года возвращено редакции.
121 РГВИА, ф. 494, on. 1, No 6, л. 415.
Несмотря на формальное «одобрение» цензуры, рассказ Толстого
подвергся заметному вмешательству и искажению: были сняты и исклю­
чены не только отдельные негативные определения и характеристики
всего, что касалось армии и офицерства, но исчезли из текста целые сце­
ны, диалоги, рассуждения автора. В рассказе осталось 25 глав, но и из
них были изъяты, например, описание штабных офицеров в главе 3 и рас­
сказ Володи о том, почему он не попал в гвардию, значительно сокраще­
на сцена в балагане у обозного офицера и снят разговор братьев, «когда
они уже в сумерках вышли из балагана». Почти полностью исчезла глава
18, от которой остались три абзаца, и те были присоединены к предыду­
щей главе. Целиком был исключен спор о доходах и расходах батарейно­
го командира. Строгий глаз цензора не прошел даже мимо, казалось бы,
207


вполне невинных определений; так, «чрезвычайно бойкие, даже наглые»
глаза Михаила Козельцова в «Современнике» превратились в просто
«чрезвычайно бойкие глаза»; в корректуре: «две исхудалые руки» ране­
ного — в журнальном тексте: «две руки»; в корректуре: «молодой губас­
тый доктор» — в журнале: «молодой доктор» и т.п.
9 января 1856 года первый номер «Современника» с рассказом «Сева­
стополь в августе 1855 года» вышел из печати122. Впервые под рассказом
стояла полная подпись автора: «Граф Л. Толстой». Так русская читающая
публика наконец узнала имя писателя, чьи произведения давно успела
оценить и полюбить, так в созвездии блистательных имен русской лите­
ратуры появилось новое имя: Лев Толстой.
122 «Реестр вышедших из печати книг» — РГИА СПб., ф. 777, оп. 27, е.х . 288.
123 РГИА СПб., ф. 772, on. 1, е.х. 3491, л. 35.
'-4 Впервые же эта мысль по поводу «Детства» и «всего романа» высказана в не­
отправленном письме Некрасову еще 18 ноября 1852 г.
Но и после выхода в свет цензура не оставила без внимания рассказ
Толстого. Чиновник особых поручений Родзянко, приставленный сле­
дить за исполнением журналами цензурных правил, в рапорте министру
народного просвещения Норову, давая отчет о просмотренном им январ­
ском номере «Современника» за 1856 г., доносил 23 февраля, что, хотя и
не нашел цензурных отступлений в этой книжке журнала, «считает необ­
ходимым присовокупить» некоторые замечания. Далее, наряду со своими
соображениями по поводу романа Тургенева «Рудин» и поэмы Некрасова
«Саша», Родзянко сообщал замечания к рассказу Л. Н. Толстого «Севас­
тополь в августе 1855 года»: «<...> на страницах 78, 82, 84, 87, 88 невы­
годные намеки насчет военной службы, особенно же военных комиссио­
неров; на страницах 79, 81 выражения, несколько двухсмысленные в от­
ношении нравственном». Норов спокойно отреагировал на рапорт
чиновника: «Этот рассказ, вероятно, напечатан с одобрения Военной цен­
зуры», — заметил он на полях по поводу «Севастополя в августе»123.
Всего через несколько месяцев третий севастопольский рассказ снова по­
явился в печати: в том же 1856 году в Петербурге вышел сборник военных
рассказов Толстого, куда были включены «Набег», «Рубка леса» и все три се­
вастопольских рассказа.
ПЕРВЫЕ КНИГИ
Мысль об отдельном издании своих сочинений появилась у Толстого
еще в марте124: 25 марта 1856 г. в письме брату С. Н . Толстому он писал о
намерении предпринять «издание всех рассказов военных и «Детство» и
«Отрочество» (т. 60, с. 54). И хотя в письме речь шла о материальном ин­
тересе в связи с этим изданием, несомненно, что и атмосфера, в которую
попал Толстой в Петербурге, и восторженная встреча молодого писателя
208


известными литераторами, творческий подъем и желанье славы — все
подвигало его к мысли об издании двух книг, в которые вошли бы наибо­
лее значительные произведения, написанные ранее. Главное же, в 1856
году заметно изменились цензурные условия для журналов и литерато­
ров: как писал Скабичевский, в это время «в журналистике замечается го­
раздо более оживления и смелости. Само правительство как бы возбуж­
дает прессу из ее прежней летаргии и подает ей пример гласности»1"5.
Характеризуя состояние печати и прессы в первое десятилетие правления
Александра II, Скабичевский отнюдь не стремился преувеличить степень
либерализма в этой области. И хотя в самом начале нового царствования
был поставлен вопрос о новом цензурном уставе, отмечал он, «но —
иные более важные и существенные реформы поглотили все внимание
правительства; печать же почти целое десятилетие оставалась все при тех
же тягостных законах, при которых она существовала при Николае».
«Тем не менее, — продолжал Скабичевский, — никогда ни до, ни после
того печать не была так либеральна и смела, никогда ей так много не до­
пускалось, никогда не имела она такого решающего, почти господствую­
щего голоса в русской жизни, как именно в это достопамятное десятиле­
тие»125
126. «Различию между цензурною практикою до 1855 года и после, —
еще ранее отмечал Щебальский, — способствовало между прочим и то,
что в первую из этих эпох цензоры сами от себя преувеличивали цензур­
ные строгости»127. Все это заставляло Толстого смотреть на отдельное
издание своих сочинений не только (а может быть, не столько) с матери­
альной стороны, но с точки зрения возможности напечатать их неизуро­
дованными, свободными от постороннего вмешательства.
125 Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры. С . 398.
126 Там же. С. 390.
127 Щебальский П. К. Исторические сведения о цензуре в России. С . 78.
Издание своих двух первых книг Толстой поручил книгопродавцу,
владельцу книжного магазина А. И. Давыдову и своему знакомому
Д. Я. Колбасину. В 11-м номере «Современника» за 1855 год печаталось
объявление: «На Невском проспекте, против Аничкова моста, в доме За-
ветнова, открылся новый книжный магазин г-на Давыдова и К°, куда от­
ныне переводится контора «Современника». Хозяин нового магазина в те­
чение всего времени существования «Современника» был на глазах ре­
дакции, при ее прежней конторе, и мы смело можем поручиться за его
аккуратность, добросовестность и старательность». А. И. Давыдов на­
блюдал за изданием книги «Военных рассказов». К сожалению, не сохра­
нились письма Толстого к Давыдову периода их совместной работы;
слишком скупы упоминания об этом в дневнике Толстого. Однако очевид­
но, что в первые две недели апреля 1856 г. автор готовил тексты произве­
209


дений, которые войдут в его книгу. Толстой не хотел просто воспроизвес­
ти журнальный вариант рассказов: тексты были серьезно переработаны.
Согласно записи в «Реестре сочинениям и статьям, рассмотренным в Во­
енно-цензурном комитете в 1856 году» (документ хранится в Российском
государственном военно-историческом архиве)128, 13 апреля «отдельное
сочинение» было «лично представлено в комитет графом Толстовым».
Рассматривал книгу председатель Военно-цензурного комитета барон
Н. В. Медем. Три недели находилась книга в комитете. В дневнике Тол­
стого есть запись от 23 апреля: «Утро был у Медема» (т. 47, с. 69). Скорее
всего, речь шла именно о председателе Военно-цензурного комитета: ви­
димо, в связи с книгой военных рассказов у Медема возникли вопросы и
замечания и Толстой был приглашен к нему 23 апреля. Через несколько
дней сочинение было «одобрено» и возвращено автору 4 мая. Важно заме­
тить, что оценка цензора «одобрено» не сопровождалась никаким приме­
чанием. (В целом ряде случаев в том же «Реестре» фигурировала запись:
«одобрено с изменениями и сокращениями»). Но это вовсе не значит, что
в военной цензуре книга Толстого не подверглась никаким изменениям:
возможно, для этого и вызвал Медем автора и Толстой сам, по рекоменда­
ции цензора, внес в свои рассказы «изменения и сокращения». В «Реест­
ре» нет заглавия книги, но расписано ее содержание. Выглядит это так:
128 РГВИА. ф. 494, on. 1, д. 6, лл. 189об.- 190.
'-ч Такое предположение выдвинуто Т. С. Царьковой, опубликовавшей этот доку­
мент в ж-ле «Русская литература» (1985. No 4. С . 229-230).
1. Военная истина (соч. Гр. Толстаго)
2. Севастополь в мае
3. --------------- в августе
5. Набег (: рассказ Волонтера)
4. Рубка леса рассказ Юнкера (: посвящено Н. С. Тургеневу).
Под номером первым — название, нигде ни прежде, ни позднее не по­
являвшееся у Толстого. Очевидно, что это не заглавие рассказа, известно­
го под именем «Севастополь в декабре месяце», и не заглавие какого-то
другого рассказа или очерка129. Конечно, запись загадочна, но если
учесть, что вся эта короткая запись изобилует ошибками и неточностями:
прочерк вместо полного названия третьего севастопольского рассказа,
путаница с номерами рассказов и инициалами И. С. Тургенева, «Толсто­
вым» вместо «Толстым» — то закономерно напрашивается вывод: чинов­
ник, писавший в «Реестре», ошибся и в первой строчке, не вникнув в со­
держание представленного сочинения. Из трех названий, начинавшихся
со слова «Севастополь», машинально записано только второе, в треть­
ем -—-
прочерк. А место заглавия первого севастопольского рассказа заня­
ло общее название сборника. По всей вероятности, именно так — «Воен­
210


ная истина» — хотел назвать (одетой свою первую книгу. Эту версию
поддерживает и запись рядом в скобках: «(соч. Гр. Толстаго)» -—
бесспор­
но относящаяся не к одному рассказу, а ко всей книге. Допустить, что ав­
тор назвал иначе свой первый севастопольский рассказ или вовсе снял
его, невозможно. Именно этот рассказ не только принес Толстому под­
линную славу, но заслужил благосклонное внимание государя императо­
ра. Кстати, вероятно, именно поэтому в строгую военную цензуру (кото­
рой так долго «запугивал» начинающего писателя осторожный Некрасов)
Толстой представил сборник, открывавшийся наверняка «проходным»
рассказом, а не «Набегом», что было бы логичнее.
4 мая Толстой получил свое сочинение, одобренное военной цензу­
рой, а через три дня А. И. Давыдов передал книгу в Петербургский цен­
зурный комитет — в следующую инстанцию для получения разрешения
печатать. «Ведомость о рассмотренных С. - Петербургским ценсурным ко­
митетом рукописях и печатных книгах в течение мая месяца 1856 г.»130
зафиксировала этот факт. В «Ведомости» за номером 514 следует запись
о книге Л. Н. Толстого: «поступила 7 мая. Рукоп<ись> Военные рассказы
Л. Н. Толстаго (от книгопродавца Давыдова). 346 стр<аниц>. Одобрена
11 мая. Цензор Бекетов».
130 РГИА (СПб.), ф. 772, on. 1, д. 3808, л. 124.
131 Там же, ф. 777, оп. 27, д. 216, л. 82об.
Всего четыре дня книга находилась в Комитете (но — три недели в во­
енной цензуре!). Видимо, после военной цензуры прохождение через цен­
зуру гражданскую было определенной формальностью. Автор, получив
одобрение в Военно-цензурном комитете, успокоился и передал дела Да­
выдову. Два-три дня, с 4 по 7 мая, книга, возможно, находилась еще в ру­
ках Толстого, и он внес ряд исправлений. Появилось новое название сбор­
ника, ранее мелькавшее в письмах не как заглавие, а как собирательное
обозначение пяти рассказов о войне: «Военные рассказы Л. Н. Толстого».
Почему автор изменил название? Понял, что истина не может быть воен­
ной или не военной? Хотел дать сборнику название более нейтральное,
менее категоричное и претенциозное? А может быть, посоветовал барон
Медем — из цензурных соображений? Изменил автор и порядок расска­
зов, расположив их теперь в хронологической последовательности: в «Ве­
домости» эти рассказы не расписаны по названиям, но, видимо, до 7 мая
Толстой определил новую композицию книги, так как 11 мая из С. -Петер­
бургского цензурного комитета книга отправилась прямо в типографию.
Об этом свидетельствует еще один документ, находящийся в Российском
государственном историческом архиве Петербурга, — «Реестр рукописей
и печатных книг, поступивших в ценсуру в 1856 году»131. Сведения, вне­
сенные в графы «Реестра», почти полностью повторяют запись в «Ведомо­
211


сти», лишь несколько уточняя ее: «<No>132 514. <Время поступления>
мая 7. <3аглавие книги> Рукоп. Военные рассказы графа Л. Н. Голстаго.
<Число страниц> 346. <С чьего представления> от книгопродавца Давы­
дова (из книжного магазина). <Когда отдана цензору> 7 мая. <Когда одобр.
или неодобр.> Одобрено 11 мая. <Имя цензора> Бекетов. <Время обратной
выдачи> 11 мая. <Кому выдано> Выдано посланному из типографии».
132 В ломаных скобках приводим название графы.
133 Если сочинение хотя бы частично поступало в печатном виде (журнальные от­
тиски и т.п.), в цензурных документах непременно это отмечалось.
134 Вряд ли рукопись эта была копией переписчика; скорее всего, это был автограф
Толстого: слишком дороги в то время в Петербурге были услуги переписчиков.
Например, известный ученый и общественный деятель К. Д . Кавелин в письме
М. П. Погодину 17 марта 1856 г. сетовал, что не может послать ему экземпляр
своей статьи о крепостном праве, так как «дорого переписка обходится, а средст­
ва <у него> <.. > не Бог знает какие» (РГБ ОР; ф. Пог./П; к. 14; е.х . 31, л. 29). В это
время Толстой был очень стеснен в средствах, поэтому, видимо, переписывал сам.
Как видим, небольшая поправка в названии: указан графский титул
автора. Нет росписи содержания, и, следовательно, так же, как и в «Ведо­
мости», нет посвящения И. С. Тургеневу. Когда и кем было снято это по­
священие, означенное в «Реестре» военной цензуры: снято ли оно самим
Толстым или случайно выпало при наборе в типографии?
Но самое важное, о чем сообщают оба документа, это то, что в цензуру
книга была представлена в рукописи133 Это очень серьезный факт для
текстологов: значит, каждый из включенных в сборник рассказов имел еще
одну рукопись, не учтенную прежде134. Именно эта рукопись в 346 стра­
ниц проходила и через военную цензуру (может быть, потому так долго
читал ее барон Медем?). Конечно, в те два-три дня «между цензурами»
вряд ли мог Толстой удержаться, чтобы не поправить рукопись. И переме­
на названия книги особенно характерна: она показывала, в каком направ­
лении шла работа над рукописями, когда автор готовил тексты рассказов.
В это время категоричность, даже иногда прямолинейность, начинали по­
степенно уступать место в самом сознании Толстого, в его взгляде на мир
и на человека, позиции более спокойной, уравновешенной, менее юношес-
ки-максималистской, но более мудрой и трезвой. Скупые дневниковые
строки этого периода говорят о той большой внутренней работе, которая
совершалась в эти месяцы в душе Толстого. В конце марта, после того как
был послан вызов на дуэль сотруднику «Современника» М. Н . Лонгинову,
немного остыв от возмущения и придя в себя, Толстой писал в дневнике:
«Вообще это имело на меня благое влияние. Я решаюсь ехать в деревню,
поскорей жениться и не писать более под своим именем. А главное — все­
гда и со всеми быть сдержанным и осторожным в разговоре. Деятельность,
чистосердечие, довольство настоящим и снискивание любви. Главная моя
ошибка в жизни состояла в том, что я позволял уму становиться на место
212


чувства и то, что совесть называла дурным, гибким умом переводить на то,
что совесть называла хорошим. Отчего любовь, находящаяся в душе, не
находит удовлетворения при столкновении с человеком, который возбуж­
дает ее? Самолюбие уничтожает ее. Скромность есть главное условие sine
qua non1для взаимной любви» (т. 47, с. 68). Общение с «бесценным три­
умвиратом» (А. В . Дружининым, П. В . Анненковым, В. II . Боткиным), пе­
реход от жизни военной к мирной столичной жизни, где всеми восторжен­
но принят и обласкан молодой талантливый офицер-писатель, геройски
сражавшийся в Севастополе, смерть в январе брата Дмитрия — все настра­
ивало I одетого на иное восприятие мира, его окружающего. «Да, лучшее
средство к истинному счастию в жизни — это: без всяких законов пускать
из себя во все стороны, как паук, цепкую паутину любви и ловить туда все,
что попало, и старушку, и ребенка, и женщину, и квартального» (т. 47,
с. 71), — запись в дневнике сделана 12 мая, как раз в эти дни, когда писа­
тель готовил для цензуры и для печати тексты своих первых книг. О наст­
роении Толстого в этот период говорит и известная сентенция в письме к
Некрасову от 2 июля: «У нас не только в критике, но в литературе, даже
просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущенным, желч­
ным, злым очень мило. А я нахожу, что очень скверно. Гоголя любят боль­
ше Пушкина. Критика Белинского верх совершенства, ваши сгихи люби­
мы из всех теперешних поэтов. А я нахожу, что скверно, потому что чело­
век желчный, злой, не в нормальном положении. Человек любящий —
напротив; и только в нормальном положении можно сделать добро и ясно
видеть вещи. А злобы в путном человеке никогда нет и в вас меньше, чем в
ком-нибудь другом. Напустить на себя можно, можно притвориться карта­
вым, и взять даже эту привычку. Когда это нравится так. А злоба ужасно у
нас нравится. <...> Так сердитесь на меня, если не согласны со мной,
сколько хотите, но я убежден в том, что написал, это не словесный спор, и
еще о многом по этому случаю хотел бы с вами потолковать, да некогда»
(т. 60, с. 75). В таком душевном настрое готовил к печати Толстой тексты
первых своих книг. Рукописи, сохранившиеся у него, помогали восстано­
вить тексты рассказов и повестей, печатавшихся прежде в журнале «Со­
временник» искаженными и урезанными. Новые цензурные условия как
будто бы позволяли это, но в «нормальном положении» многое виделось
иначе, чем на войне, и то, что прежде, на 4-м бастионе, вызывало негодова­
ние, рождало «возмущенные, желчные» строки, — теперь, издалека, не ка­
залось столь ужасным. Работая над «Набегом» в 1852 году, Лолетой ста­
рался избавиться от сатиры в изображении сцен и характеров. Примерно
то же самое происходило и сейчас в процессе подготовки обеих книг. При­
вести все изменения, которые автор внес в уже знакомые читателям тексты
135 необходимое условие (лат.).
213


своих ранних произведений, невозможное Фактически создавались новые
редакции текстов (особенно это касалось военных рассказов), но не просто
воспроизводящие то, что сохранилось в рукописях, а опирающиеся и на
рукописи, и на опыт столкновения с цензурой и редакторами, и на новые
эстетические воззрения нынешнего Толстого. Известно, что при всей сво­
ей самобытности и «упорстве буйволообразном» (по выражению 1ургене-
ва)136137
Толстой был необычайно чуток и восприимчив к критике как к шко­
ле писательского мастерства. Самый молодой в кружке петербургских ли­
тераторов, прошедший суровую закалку войны, но не знающий, «что
137
136 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. Письма. Т. II. С. 328.
137 Дружинин А. В. Полинька Сакс. Дневник. М ., 1989. С. 352.
138 Это советы по поводу «Юности» в письме к Толстому в октябре 1856 г. (Тол­
стой Л. Н . Переписка с русскими писателями. Т . 1. С . 267). Но можно предста­
вить, сколько подобных советов выслушал молодой Толстой в первые месяцы
непосредственного общения с маститыми литераторами!
значит цензурный комитет и какого он министерства» , он часто оказы­
вался в роли «ученика» в литературной практике. Все «учили» его писать.
Некрасов, сам часто из осторожности, в угоду цензуре, искажая произведе­
ния начинающего писателя, рекомендовал ему в урезанном и изуродован­
ном «Набеге» видеть «мерку» дозволенного и недозволенного. Панаев со­
ветовал «кое-что прибавить в конце» второго севастопольского рассказа и
сам прибавлял это «кое-что», ему казались «длинноваты» толстовские
фразы, мешало «частое повторение одних слов». Дружинин предостерегал
от «чрезмерной тонкости анализа», его, как и Панаева, смущали «длинные
периоды» и раздражала то «безграмотность нововводителя и сильного по­
эта, переделывающего язык на свой лад», то «безграмотность офицера, пи­
шущего к товарищу и сидящего в каком-нибудь блиндаже». Говоря о длин­
ных толстовских периодах, Дружинин учил: «Дробите их на два и на три,
не жалейте точек. С частицами речи поступайте без церемонии, слова что,
который и это марайте десятками»138. Вся эта «школа» не могла пройти
мимо внимательного и неуспокоенного взгляда Толстого: он впитывал эту
«науку», но оставался Толстым, хотя многие советы и рекомендации на­
шли отражение в новых текстах сочинений для первых книг, особенно за­
метно это в сборнике военных рассказов. Прежде длинные фразы в книге
поделены на два-три предложения. Сглажена некоторая стилизация речи
персонажей, смягчены (в сравнении с рукописями) отдельные характерис­
тики и эпизоды, убраны кое-где элементы натурализма. Нельзя четко раз­
делить, что и по каким причинам, под каким влиянием или по собственно­
му разумению изменил Толстой в «Военных рассказах» и «Детстве и отро­
честве», но коррективы были внесены существенные.
«Оглядывался» ли Толстой на цензуру в этих книгах? 1856 год принес
новые либеральные веяния и в цензуру, но не настолько свободные, чтобы
214


полностью исключить мысль о цензурных ограничениях: недавний опыт с
третьим севастопольским рассказом напоминал об этом. И все же цензура
не была уже тем камнем преткновения, тем «конвоем», который долгое
время (начиная с «Набега») вел Толстого по писательской стезе. Это новое
восприятие Толстым цензуры можно сравнить с состоянием Пьера Безухо­
ва в плену, когда, не имея возможности пройти мимо французского часо­
вого, преградившего ему дорогу, Пьер вдруг понимает, что никто не может
отнять или ограничить его свободу, потому что свобода эта в нем самом.
Нечто сходное наблюдаем и у Толстого. В конце 1856 года А. В. Дружинин
писал Тургеневу о Толстом: «В своих отношениях к ценсуре он спокоен,
тих и уступчив, это обстоятельство весьма важно, потому что показывает
в нем писателя, глядящего далеко и не ярящегося от мелких мизерий. На
днях я со вниманием слушал его спор с Станкевичем139, который, как вы
знаете, человек затхлый и не чуждый пророчества, — Толстой был так
кроток и исполнен цивилизации, что мне невольно пришли на ум его про­
шлогодние неистовства»140. «Неистовства» остались в прошлой жизни
Толстого; может быть, именно потому, а не из опасения перед цензурой
писатель не воспроизвел в новом тексте своих сочинений многое из того
«желчного и злого», что хранили старые рукописи. И военная, и граждан­
ская цензура беспрепятственно пропустили книги Толстого.
139 Станкевич Александр Владимирович, брат Н. В. Станкевича, литератор.
140 Тургенев и круг «Современника». С . 202.
141 ГМТ. ОР. Бл 146/65, Письмо Давыдова А. И . (от 13 июня 1856 г.), л. 1.
11 мая 1856 года «Военные рассказы» поступили в типографию. Че­
рез несколько дней Толстой уезжал в Ясную Поляну и перед отъездом за­
вершал свои дела с Давыдовым. «Пришел Давыдов. Кончил с ним», —
запись в дневнике 14 мая (т. 47, с. 71).
Сборник «Военные рассказы» печатался в типографии Главного Шта­
ба его императорского величества по военно-учебным заведениям. 13 ию­
ня Давыдов сообщал Толстому в Ясную Поляну: «Что же касается до из­
дания нашего, имею честь уведомить, что до настоящего времени сделано
еще немного набору — а впрочем, идет успешно. Я полагаю, что издание
ранее выпускать не следует октября, когда соберутся в Петербург наши
покупатели»141. Давыдов лукавил, говоря о том, что «идет успешно»: кни­
га в результате вышла страшно небрежной, с огромным количеством опе­
чаток и типографских нелепостей. Ни в дневнике, ни в письмах Толстого
этого времени нет упоминаний о том, что автор держал корректуры. Хотя
спустя два года, в мае 1858 г., он писал Е. Ф. Корфу: «<...> передайте ему
<С. А . Рачинскому — Н. Б .> от меня следующую просьбу. Он хотел пере­
водить «Военные рассказы». Я умоляю его не забыть, что на стр. 255, в
рассказе «Севастополь в мае», на линии 17, слова — но отрадно думать,
215


что не мы начали эту войну, что мы защищаем только родной край, род-
тю землю, ■— принадлежат г-ну Панаеву, а не мне, и что прошу их выки­
нуть. Эти слова в книжку попали, кажется, именно потому, что я в 3-х ру­
кописях и корректурах вымарывал их, и согласился бы всякий раз, как чи­
таю их, лучше получить 100 палок, чем видеть их» (т. 60, с. 269—270). Из
письма Корфу следует, что корректуры все же автор просматривал. Тогда
почему столько типографских погрешностей в книге? И эта пресловутая
панаевская фраза?142 Так или иначе, по вине ли Толстого, по вине ли на­
борщика, фраза, так мучившая автора, в книге осталась. И, когда «Воен­
ные рассказы» вышли в свет и Толстой дарил свою книгу близким, он сам
в книге вычеркивал эту фразу. Одна из таких книжек с дарственной надпи­
сью П. И. Юшковой143 хранится в Музее книги Российской государствен­
ной библиотеки (бывшей библиотеки им. В . И. Ленина).
142 Эта фраза Панаева читалась различно в корректуре и в тексте «Современника».
В «Военных рассказах» напечатан вариант корректуры. Анализ текстов сохра­
нившейся рукописи Толстого, корректуры рассказа и публикации журнала «Со­
временник» (No 8 и No 9) позволяет заключить, что, готовя текст «Военных рас­
сказов», Толстой использовал все три имевшихся в его распоряжении печатных
источника. Панаевская фраза, возможно, и была вычеркнута автором в тексте
«Современника» (No 9), но, по недоразумению, оставлена в корректуре (или в
тексте «Современника» No 8), откуда и перешла в беловой текст книги.
143 На титульном листе книги — автограф Толстого: «Любезной и дорогой тетуш­
ке Пелагее Ильиничне от автора».
144 Эти письма не зафиксированы в Юбилейном издании в списке писем, не име­
ющихся в распоряжении редакции.
145 ГМТ. ОР. Письмо Давыдова А. И . (конец лета 1856 г), л. 1 .
146 РГ'ИА СПб., ф. 777, оп. 27, д. 288, л. 126об.
О том, как печаталась книга, известно чрезвычайно мало. Сохрани­
лись лишь упоминания в письмах Давыдова Л. Н . Толстому. Упоминает
Давыдов и два письма Толстого, отправленные ему в Петербург в конце
мая — начале июня и 20 июня144. В этих не дошедших до нас письмах
могли быть не только вопросы и распоряжения автора, но и какие-то кон­
кретные поправки к текстам рассказов (что имело место в переписке с
Колбасиным по поводу «Детства и отрочества»),
В конце лета Давыдов извещал Толстого о том, «что книга «Военные
рассказы» на сих днях печатанием окончится, которая будет состоять из
17 печатных листов, книжка будет очень хорошенькая, однако не толще
издания книги «Для легкого чтения»145.
28 сентября 1856 г. был выдан билет на выпуск из типографии «Воен­
ных рассказов графа Л. Н. Толстого». Под этим же числом — магическое
для Толстого 28-е число! -—
ив «Реестре вышедших из печати книг» зна­
чится выход в свет первой книги Л. Н . Толстого146.
В мае того же 1856 г. Толстой подготовил и, видимо, перед отъездом в
Ясную Поляну передал Давыдову текст рассказа «Записки маркера», на­
216


значенный в сборник «Для легкого чтения». 18 мая книга, включавшая
рассказ 1олстого, поступила в цензурный комитет и 22 мая была одобре­
на цензурой. «Ведомость о рассмотренных С.- Петербургским ценсурным
комитетом рукописях и печатных книгах в течение мая месяца 1856 года»
зафиксировала, что это были «печ<атные> листы»147, из чего можно за­
ключить, что новый текст «Записок маркера» представлял собой правлен-
ные автором оттиски журнального варианта «Современника». Никаких
сведений о работе над рассказом для сборника не сохранилось.
147 Там же, ф. 772, on. 1, д. 3808, л. 129об.
148 Современник. 1856. No 8. Отд. «Библиография». С . 38.
149 Сын отечества. 1856. No 18. С . 130.
150 Санкт-Петербургские ведомости. 1856. No 184. С . 1013.
В августовском номере журнал «Современник» в отделе «Библиогра­
фия», представляя содержание второй книжки «Для легкого чтения», пи­
сал, что некоторые из публикуемых произведений, хотя уже и знакомы
читателям, ныне «являются в «Легком чтении» в новом виде». Это «осо­
бенно должно заметить» о рассказе Тургенева и о «Записках маркера»
графа Толстого, где появились «несколько новых прекрасных сцен и от­
того они теперь производят впечатление более полное и цельное»148149
.
«Сын отечества» 5 августа уведомил читателей о выходе в свет второй
книжки «Для легкого чтения» и, перечисляя содержащиеся в ней сочине­
ния, называл среди других «живой, бойкий рассказ гр. Л . Н . Толстого —
«Записки маркера»147. О новом сборнике оповещал читающую публику в
газете «Санкт-Петербургские ведомости» книгопродавец А. И. Давыдов;
в его объявлении, напечатанном 19 августа, сообщалось о поступлении в
продажу двух томов «Для легкого чтения». «При этом издатель поставля­
ет еще на вид публике, — писал Давыдов, — что хотя «Легкое чтение»
наполняется большею частию произведениями, уже однажды напечатан­
ными, но произведения эти часто являются в его издании в исправленном
и дополненном авторами виде», при этом Давыдов указывал на конкрет­
ный пример «повести гр. Л . Н. Толстого «Записки маркера»150.
В одно время с «Военными рассказами» и «Записками маркера» была
подготовлена и печаталась книга «Детство и отрочество», за изданием ко­
торой наблюдал Д. Я . Колбасин. История издания этой книги отчасти от­
разилась в переписке Л. Н. Толстого с Колбасиным и была более благопо­
лучной, нежели история «Военных рассказов». Уже отдав в цензуру руко­
пись «Военных рассказов», Толстой занялся текстами «Детства» и
«Отрочества». Журнальные тексты обеих повестей послужили основой
для подготовки книжного текста: в цензуру книга «Детство и отрочество»
была представлена в виде журнальных оттисков и приложенных к ним
рукописных листов. Об этом свидетельствует запись в «Ведомости о рас­
смотренных С. - Петербургским цензурным комитетом рукописях и печат­
217


ных книгах в течение мая месяца 1856 года»151152
153
: «No 574. <поступила>
25 мая. Печ<атная> кн<ига> и рукоп<ись>. История моего детства, [от
г. Панаева] 191 стр<аница>. Одобрена 28 мая. <Цензор> Бекетов». Эта
короткая регистрационная запись содержит ценную информацию. Загла­
вие «История моего детства», так возмущавшее Толстого, неведомым об­
разом оказалось заглавием книги: по-видимому, случайно или намерен­
но, автор не исправил его на первой странице оттиска. Журнальные пе­
чатные страницы и рукописные в совокупности составили 191 страницу.
Если учесть, что в «Современнике» «История моего детства» составляет
100 страниц, а «Отрочество» 66 страниц, то остальные 25 страниц — ру­
копись, те. текст, добавленный к печатному в процессе подготовки ново­
го издания повестей. Безусловно, рукописные страницы представляли со­
бой не сплошной связный текст, а вливались в текст печатный в виде
вставок, дополнений, текстовых замен. Целиком, к примеру, была введе­
на в «Отрочество» глава «Девичья», в 1854 г. вычеркнутая цензурой, су­
щественно были дополнены главы «Дробь», «Единица», «Затмение»,
«Мечты», «Отрочество», «Папа», «Я», главы об истории Карла Иваныча,
из главы «Маша», изъятой цензурой в тексте «Современника», теперь по­
явились два заключительных абзаца, присоединенные к главе «Старший
брат». За неимением наборной рукописи, посланной Некрасову в 1854 г.
для «Современника», невозможно точно определить, что было восста­
новлено автором из запрещенного цензурой текста 1854 г., а что написано
заново для отдельного издания повестей.
151 РГИА СПб., ф. 772, on. 1, д. 3808, л 131 об.
152 Ковалевский Егор Петрович, хороший знакомый Толстого по Севастополю,
состоял в штабе главнокомандующего; с 1856 г.
—
управляющий Азиатским
департаментом.
153 'т
1.е . в духовную цензуру
Когда книжка «Детство и отрочество» проходила цензуру, Толстого
уже не было в Петербурге; 2 июня Д. Колбасин писал ему в Ясную Поля­
ну: «Вчера я возвратился из Москвы и нашел, к полному своему удоволь­
ствию, что «Детство и Отрочество» уже пропущены обязательным Беке­
товым без всяких пропусков, кроме 28 строк из религиозных сомнений,
начиная словами: «Все это было бы смешно и забавно, если бы я не рас­
пространял своих сомнений и т.д. до -—
по ночам вставал и по нескольку
раз перечитывал все известные мне молитвы...» . Вот и весь пропуск, ес­
ли Вы находите, что он не важен, то не для чего и тревожить Ковалевско­
го1'’2. Мне кажется, что пропуск этот нисколько не вредит целому, и если
мы захотим постоять на своем, то это затянет дело надолго, пойдет на
рассмотрение попов1- ’ и т.д . и выйдет та же длинная история, что и с
«Муму» Тургенева, а еще, пожалуй, и хуже. Во всяком случае жду от вас
скорого ответа насчет этого пропуска <...> с 6-го числа приступлю к на­
218


бору «Детства», в котором и иконка^ 54 прошла благополучно» (т. 1. с. 334;
т. II, с. 372). Строки «из религиозных сомнений», не пропущенные цензо­
ром Бекетовым, скорее всего, были вставлены Толстым в главу XIX «От­
рочество»; возможно, этот кусок текста был и в наборной рукописи
1854 г. и тоже был исключен цензором. Восстановить эти строки по ос­
тавшимся рукописям не представляется возможным, и приходится кон­
статировать, что текст утрачен.
'З4 Имеется в виду «образок моего ангела» на первой странице повести.
155 Эдуард Прац
владелец типографии, в которой печаталась книга Толстого.
Не получив ответа от Толстого «насчет <...> пропуска» в «Отрочест­
ве», Колбасин снова писал в Ясную Поляну 21 июня: «Писал я к Вам, Лев
Николаевич, два письма, не знаю, получили ли Вы их, если нет, то знайте,
что «Детство и Отрочество» Бекетов пропустил без всяких помарок, ис­
ключая, кажется 18 строк из «Отрочества» в религиозных сомнениях, что,
мне кажется, ничуть не повредит целому и даже остальным сомнениям.
Поэтому, не получая от Вас известий, я решился приступить к набору
только на этой неделе <.. .> раньше сентября печатание не будет кончено,
во-первых, потому что у Праца*155 много работы, а во-вторых, не для чего
и торопиться; летом время глухое — книжной торговли никакой — осень
же дело другое» (т. 1, с. 334; т. 2, с. 372). 7 августа, выясняя материальную
сторону предприятия, Колбасин в письме снова заверял Толстого: «К кон­
цу сентября постараюсь окончить наше издание и тогда начнем загребать
денежки» (т. 1, с. 335).
В Ясной Поляне в августе Толстой, вероятно, вновь просматривал
тексты своих повестей и сделал ряд поправок, о которых сообщил Колба­
сину. В дневнике 13 августа отмечено: «Написал письмо с поправками
«Детства и Отрочества» Колбасину» (т. 47, с. 89). Ни письмо, ни поправ­
ки, посланные Толстым, неизвестны: вероятно, поправки были учтены
при печатании, так как 20 августа Колбасин сообщал из Петербурга:
«Деньги все получены, поправки тоже, кажется, можно будет обойтись
без цензора». Далее Колбасин, видимо, отвечая на просьбу Толстого в по­
следнем письме, писал: «Пропуски из «Отрочества» постараюсь при­
слать, хотя их очень много». Речь шла, скорее всего, о цензурных пропус­
ках публикации «Отрочества» в «Современнике» в октябре 1854 года;
Толстой, наверное, хотел просмотреть их, чтобы еще внести некоторые
добавления в тексты печатающихся повестей. О том, было ли это испол­
нено, сведений нет. В том же письме 20 августа Колбасин писал, что «пе­
чатание началось», но он «приостановил, ожидая поправок». «Как напе­
чатать в заглавии книги: «История моего Детства и Отрочества», — спра­
шивал он, — -
или иначе?» (т. 1, с. 335). Безусловно, для самого Толстого
здесь вопросов не было, и название «Детство и отрочество» появилось на
219


обложке книги. Однако по недосмотру ли Колбасина или по какой-то
иной причине название «История моего детства» осталось и в этой книж
ке: на ее титульном листе и непосредственно перед текстом повести156.
В перечне же содержания в конце книги было приведено новое заглавие:
«Детство».
1 ?б Впервые повесть «Детство» с этим своим заглавием вышла в 1864 г. в издании
Ф. Стелловского (Сочинения графа Л. Н. Толстого: В двух частях СПб Ч 1)
157 РГИА СПб., ф. 777, оп. 27, д. 288.
158 Тургенев и круг «Современника». С . 268, л. 129.
159 Современник. 1856. No 11. Отд. «Библиография». С . 28.
160 Там же. No 12. Отд. III. С. 64.
Месяц спустя, 20 сентября, Колбасин извещал Толстого: «Сегодня,
многоуважаемый Лев Николаевич, продержал я корректуру последнего
листа нашего издания, и недели через две все будет готово и книга посту­
пит в продажу. Книга вышла небольшая, но очень милая по наружности»
(т. 1, с. 335). 3 октября 1856 г. «Детству и отрочеству» был выдан билет на
выпуск из типографии, это же число значится в «Реестре вышедших из
печати книг в 1856 году»157158
.
В день выхода книги Д. Колбасин сообщал
Тургеневу: «Печатание «Детства и отрочества» я кончил и скоро пущу в
продажу, а «Военные рассказы» уже вышли <...>»'5S.
В ноябрьской книжке «Современника» Н. Г. Чернышевский обратил
внимание читателей на первые отдельные издания сочинений Льва Тол­
стого. В отделе «Библиография» он писал: «В следующей книжке мы по­
местим разбор этих замечательных книг, которые вышли на днях, а те­
перь скажем только, что некоторые из военных рассказов являются ныне
в виде, значительно дополненном против того, в каком напечатаны были
в нашем журнале. Особенно должно сказать это о рассказе «Севастополь
в мае»159. В декабре 1856 г. в «Современнике» появилась статья Черны­
шевского «Детство и отрочество. Военные рассказы графа Л. Толстого».
Не только итог четырех лет развития и становления писателя видел кри­
тик в этих двух книгах, но и начало великого пути. «Какая прекрасная на­
дежда для нашей литературы, какие богатые новые материалы жизнь да­
ет его поэзии! Мы предсказываем, что все, данное доныне графом Тол­
стым нашей литературе, — только залоги того, что совершит он
впоследствии, но как богаты и прекрасны эти залоги!»160 Эти заключи­
тельные слова статьи Чернышевского звучали как пророчество, как на­
путствие молодому Толстому к его будущим великим книгам.
220


ГЛАВАIV
ВЫБОР ОСНОВНОГО ИСТОЧНИКА
ТЕКСТА
Т
рудная судьба ранних произведений Толстого определяет особую
значимость проблемы выбора основного источника текста для каж­
дого из этих его сочинений. Цензурный произвол и автоцензура, редак­
торская правка в отсутствие автора, утрата многих рукописей и почти
всех корректур — все это создает порой непреодолимые препятствия в
решении важнейших текстологических вопросов.
Главное же, что проблему выбора основного источника текста делает
особенно сложной, — это отсутствие наборных рукописей и авторизо­
ванных корректур: из рассматриваемых произведений только в рукопис­
ном фонде рассказа «Севастополь в августе 1855 года» сохранились на­
борная рукопись и авторизованная корректура журнала «Современник».
Зная, как существенно отличались первопечатные тексты всех сочинений
Толстого от того, что было представлено в наборной рукописи, приходит­
ся признать, что подлинные полные тексты всех ранних произведений
писателя (в том числе и «Севастополя в августе») в их первозданном ва­
рианте на сегодняшний день утрачены и любое их воспроизведение будет
относительно подлинного авторского текста лишь более или менее ус­
пешной попыткой приблизиться к нему.
Кроме того, как уже отмечалось, пять военных рассказов имели и вто­
рую наборную рукопись (также не сохранившуюся), текст которой в
1856 г. Толстой готовил для сборника «Военные рассказы». Тогда же в
книге «Детство и отрочество» с большими добавлениями в сравнении с
журнальной публикацией печатались тексты двух первых повестей Тол­
стого, а во втором выпуске сборника «Для легкого чтения» — рассказ
«Записки маркера», также вышедший со значительными изменениями.
Таким образом, в 1856 г. появились тексты всех ранних сочинений Тол­
стого, заметно отличавшиеся от напечатанных в журнале «Современ­
ник». Тексты «Детства», «Отрочества», «Записок маркера» и пяти воен­
ных рассказов были дополнены и исправлены по сохранившимся у авто­
ра рукописям, частично Толстой восстановил то. что прежде вымарали
редакторы или цензура, была сделана также стилистическая правка.
Новые тексты повестей и рассказов по сравнению с печатавшимися в
«Современнике» были значительно полнее, однако далеко не все из старых
рукописей перешло в «новые» тексты. Объяснялось это не только все еще
221


заметным давлением цензуры, а следовательно, автоцензурой, но и тем,
что сам автор, второй раз печатая свои сочинения, «много переменился» с
тех пор, когда они впервые появились на свет. Написанное на Кавказе и в
Крыму, пронесенное в душе и памяти через войну, теперь, в мирном 1 lerep-
бурге, виделось несколько иначе. И это, в чем-то иное, видение мира не
могло не отразиться в новых текстах старых сочинений. Таким образом, в
1856 г. Толстой создал последний авторский вариант текстов восьми своих
произведений; эти тексты можно было бы считать окончательными, т.е. вы­
ражением «последней творческой воли автора», ибо в дальнейшем, на про­
тяжении всей своей жизни, писатель не возвращался к работе над ранними
повестями и рассказами. В современной текстологии такой окончательный
текст чаще всего и принимается за основной источник текста. «Основным
источником текста, — отмечает Л. А. Спиридонова, — становится, как пра­
вило, тот, который признан самим автором за окончательный, либо тот, ко­
торый явился результатом последней по времени творческой работы над
произведением. <. . .> Большинство наших ученых понимают под поняти­
ем «основной текст» или «основной источник текста» тот, что выбирается
в итоге всесторонней критики источников как наиболее авторитетный, со­
ответствующий последней творческой воле автора»1. Согласно этой «по­
следней творческой воле автора», безусловно, для всех восьми ранних со­
чинений Толстого основными источниками текста должны были бы стать
тексты книг «Детство и отрочество», «Военные рассказы» и текст «Запи­
сок маркера» в сборнике «Для легкого чтения».
1 Спиридонова Л. А. Выбор источника текста // Современная текстология: теория
и практика. С. 38 .
2Тамже.С.39.
3Тамже.С.38.
Однако такое простое и безусловное решение годится не для всех произ­
ведений раннего периода творчества писателя и формальный подход может
стать зыбкой почвой, провоцирующей ошибочное решение вопроса о выбо­
ре основного источника текста, ибо не всегда определение «наиболее авто­
ритетный» совпадает, в применении к нашей ситуации, с определением «со­
ответствующий последней творческой воле автора». «Опыт российской и
зарубежной текстологии показывает, — продолжает Л. А. Спиридонова, —
что вопрос о выборе основного источника текста не может решаться меха­
нически. В необходимости индивидуального подхода к решению этого во­
проса применительно к каждому отдельному произведению и даже письму
ученые убеждаются постоянно»2, «текстолог вынужден дифференцирован­
но подходить к выбору источника при публикации каждого произведения»3.
Убеждение в необходимости такого «дифференцированного подхода» уже
два десятилетия назад прозвучало в выступлении Л. Д. Громовой-Опуль-
ской: «Если бы выбор текста всегда подчинялся незамысловатому правилу.
222


последнее авторизованное издание и есть наиболее авторитетный источник
текста, — убедительно доказывает ученый в своей работе, — текстология
не нуждалась бы в научных исследованиях, а свелась бы к умелой и тща­
тельной сверке текстов»4. Следует серьезно проанализировать возможноеть
использования текстов названных изданий в качестве основных источни­
ков, принимая во внимание не только количество и качество изменений и
поправок, внесенных автором в тексты 1856 года, но и все имеющиеся на
сегодняшний день в распоряжении исследователей источники текста, спе­
цифику каждого произведения и его рукописного фонда, учитывая особен­
ности истории создания и печатания, цензурную судьбу каждого сочинения
молодого Л. Н. Толстого. Выбор текста не может быть сделан, «пока не изу­
чена история текста как целого и в своих отдельных частях»5.
4 Громова-Опульская Л. Д. Лев Толстой и проблемы текстологии И Славянские
литературы: VIII Международный съезд славистов. С. 333-334.
5 Лихачев Д. С . Текстология: Краткий очерк. С . 19.
ПО ИЗДАНИЯМ 1856 ГОДА
Исследуя тексты сочинений Толстого первого пятилетия его творчест­
ва, необходимо рассмотреть имеющиеся в распоряжении ученых печатные
и рукописные источники этих текстов. Как уже отмечалось, сохранились
далеко не все рукописи ранних произведений писателя; например, рассказ
«Севастополь в декабре месяце» вовсе не имеет рукописного фонда и един­
ственными источниками текста его могут быть лишь печатные тексты: в
журнале «Современник» (1855. No 6. С . 333-348) и в книге «Военные рас­
сказы графа Л. Н . Толстого» (СПб., 1856. С. 141-174). За неимением иных
источников текста (при жизни автора рассказ печатался по изданию 1856 г.)
бесспорное предпочтение здесь должно быть отдано тексту из «Военных
рассказов» — и как очевидно выраженной «последней воле автора», и по­
тому, что текст рассказа в сборнике был несколько изменен Толстым и час­
тично освобожден от цензурных искажений. Были сняты некоторые фразы
и отдельные фрагменты текста. Так, в начале рассказа после слов «прохо­
дите к рулю» в «Современнике» было: «(Ежели вы даже не умеете управ­
лять лодкой, я уверен, что вы все-таки с наслаждением сядете на руль — я
заметил, что это почему-то общая всем людям слабость — править)».
В конце предпоследнего абзаца вслед за словами «не за город, а за родину»
в журнальном тексте шли фразы: «Велико, Севастополь, твое значение в
истории России! Ты первый служил выражением идеи единства и внутрен­
ней силы русского народа». Слова о «невозможности взять Севастополь и
не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу Рос­
сии», бывшие в журнальном варианте, в издании 1856 г., когда Севастополь
уже был сдан неприятелю, не имели бы смысла, а уверенность в непоколе­
223


бимости «силы России» звучала бы несколько фальшиво, — потому в но­
вом тексте этого фрагмента говорилось о «невозможности поколебать где
бы то ни было силу русского народа». В тексте рассказа в сборнике 1856 г.
появились некоторые дополнения: «и неровно гребут неловкие солдаты»
на баркасе; вместо «следы военного лагеря» стало «везде вы видите непри­
ятные следы военного лагеря», бивуак получил определение «грязный».
«Смешение лагерной и городской жизни», представленное в «Современни­
ке», «непривлекательно; повсюду страшный беспорядок»; в новом текс­
те — «не только не красиво, но кажется отвратительным беспорядком».
После слов «упрекнете себя в излишней восторженности» дописано:
«усомнитесь немного в справедливости понятия о геройстве защитников
Севастополя, которое составилось в вас по рассказам, описаниям и вида, и
звуков с Северной стороны». Раненый матрос в госпитале говорил о своей
«хозяйке» в первопечатном варианте; «Известно, бабье дело», — «глупые
слова говорит» — дополнил Толстой в новом тексте. Некоторые дополне­
ния и замены, как считали авторы комментария в 4-м томе Юбилейного из­
дания В. И. Срезневский и М. А. Цявловский, возвращали в текст фрагмен­
ты, исключенные при первой публикации редактором или цензурой. В об­
щей сложности в текст «Севастополя в декабре месяце» в издании 1856 г.
было внесено около 140 больших и маленьких изменений; кроме этого,
длинные «толстовские» фразы были поделены на несколько более корот­
ких предложений, выделены новые абзацы. Все это свидетельствовало о
серьезной работе Толстого над текстом рассказа для сборника «Военные
рассказы». Этот текст и должен стать его основным источником.
Аналогичная ситуация с текстом рассказа «Рубка леса», в рукописном
фонде которого сохранился лишь единственный лист рукописи с одним из
вариантов начала рассказа. При подготовке издания 1856 г. Толстой также
внес в текст рассказа значительные исправления, наиболее заметное из
них — во второй главе, где речь идет о «трех преобладающих типах сол­
дат»; вместо текста «В России есть ~ и если встречаются» в журнальной
публикации было: «В России есть особенные типы солдат, под которые под­
ходят солдаты всех войск; кавказских, армейских, гвардейских, пехотных,
кавалерийских, артиллерийских и т.д . Чаще других встречающийся тип
солдата, тип более всего милый, симпатичный и большей частью соединен­
ный с лучшими христианскими добродетелями — кротостью, набожнос­
тью, терпением и преданностью воле Божьей, есть тип покорного вообще.
Есть еще многие другие типы.
Тип начальствующих вообще встречается преимущественно в выс­
шей солдатской сфере: ефрейторов, унтер-офицеров, фельдфебелей и т.д.
Типы эти разнообразны: началъствующие-суровые — тип весьма благо­
родный, энергический, преимущественно военный, не исключающий вы­
224


соких поэтических порывов (к этому-то типу принадлежал ефрейтор Ан­
тонов, с которым я намерен познакомить читателя).
Jип отчаянного точно так же, как и тип начальствующего, хорош в
отчаянных забавниках, отличительными чертами которых бывают непо­
колебимая веселость, огромные способности ко всему, богатство натуры
и удаль; и ужасно дурен в отчаянных развратных, которые, однако, нуж­
но сказать к чести русского войска, встречаются весьма редко и ежели
встречаются». В той же главе, говоря о «начальствующем политичном» и
характеризуя его как «человека с достатком», Толстой добавил в новом
тексте: «занимаясь кое-какими сделочками с каптенармусом и артельщи­
ком, аристократами батареи».
Дополнений было сделано довольно много: в конце той же второй гла­
вы вставлена фраза в речи Веленчука: «Он - — ехидная его мерзкая душа —
у своего брата-солдата последнее из души взял»; в VI главе существенно
изменена характеристика офицера Волхова, данная в «Современнике» все­
го в двух фразах: «Ротный командир Волхов имел состояние и служил
прежде в гвардии. Товарищи любили его: он был довольно умен и имел до­
статочно такту». В издании 1856 г. — несколько иначе: «Ротный командир
Волхов был один из офицеров, называемых в полку бонжурами. Он имел
состояние, служил прежде в гвардии и говорил по-французски. Но, несмо­
тря на это, товарищи любили его. Он был довольно умен и имел достаточ­
но такта, чтобы носить петербургский сюртук, есть хороший обед и гово­
рить по-французски, не слишком оскорбляя общество офицеров». Значи­
тельно дополнены монологи Волхова в разговоре с рассказчиком в той же
шестой главе; признание его «Оттого, что, во-первых, он обманул меня ~
просто, я не храбр» в первопечатном тексте укладывалось в одной фразе
«Я чувствую себя неспособным к здешней службе, я не могу переносить
опасность». Дальнейшего текста «Знаете, я в нынешний отряд ~ вертя ку­
лак перед своей грудью» в «Современнике» не было. Не было в журналь­
ном тексте небольшого фрагмента о «тревожном состоянии» Веленчука
перед его ранением: «И Веленчук, всегда чрезвычайно равнодушный к
опасности, теперь был в тревожном состоянии: его, видимо, сердило то,
что мы не стреляем картечью по тому направлению, откуда летали пули.
Он несколько раз недовольным голосом повторил». В самом конце десятой
главы в речь Волхова были включены рассуждения: «Это тоже одно из пре­
даний, существующих в России ~ Гнилокишкину дадут награду, а мне нет.
И потом». Существенно была дополнена XI глава, вставлены большие кус­
ки в текст разговора офицеров: « — Да что вы! Вы, верно, лимонад пили ~
Он запел что-то и снова посмотрел на часы»; « — Нет, право, Абрам Ильич
~ Ну, да ведь на это что же вы хотите... Что?». Заканчивалась глава тоже
новым фрагментом: «Новый гость, несмотря на темноту ~ «Это немец, ко­
торый хочет быть хорошим товарищем», — подумал я». В главе XII поми­
225


мо первой строки «Предположение мое тотчас же подтвердилось» появил­
ся большой фрагмент в тексте продолжавшейся офицерской беседы: « —
Ну-с, так вот мы считали, что нужно офицеру - знаете, просто, по-русски».
В тринадцатой главе рассказа Толстой привел полностью текст молитвы
«Отче наш» (в «Современнике» звучали лишь ее первые строки); дополнил
объяснение Жданова, почему он не идет в годовой отпуск, — в журналь­
ном варианте это было представлено так: «■— А то что идти, — продолжал
Жданов, — как уж 25 лет прослужил. Да и живы ли, кго е знает». Кроме
этого в текст «Рубки леса» в издании 1856 г. были внесены еще более сот­
ни исправлений, замен, дополнений, в результате чего можно считать этот
текст новой редакцией рассказа. И не может быть сомнений, что в качестве
основного источника текста «Рубки леса» должен быть принят текст, напе­
чатанный в сборнике «Военные рассказы».
Не вызывает особых затруднений и вопрос о выборе основных источ­
ников текстов для повестей «Детство» и «Отрочество» и рассказа «Записки
маркера». В отличие от двух предыдущих случаев, рукописный фонд каж­
дого из этих произведений дошел до нас довольно полно, хотя нет ни на­
борных рукописей, ни корректур. Сохранилась рукопись второй редакции
«Детства»6, непосредственно предшествующая наборной; текст ее заметно
отличен от текста первой публикации, и прежде всего потому, что в послед­
ние месяцы работы над повестью, над третьей ее редакцией, Толстой осо­
бенно интенсивно «переделывал и поправлял» ее текст, о чем свидетельст­
вуют дневниковые записи конца мая — начала июля 1852 года. 26 мая в
дневнике записаны планы на завтра: «Завтра кончаю «Детство», пишу
письма и начинаю окончательно пересматривать» (т. 46, с. 118). На следую­
щий день Толстой «утром окончил «Детство»; начало повести — «очень
плохо» (т. 46, с. 119). 31 мая записал в дневнике, что первая глава «реши­
тельно никуда не годится. Завтра переделываю вторую, и по мере того, как
буду переписывать, буду переделывать» (т. 46, с. 119), — заключил он.
В первые две недели июня Толстой довольно усердно «поправлял «Детст­
во» (т. 46, с. 120), о чем говорят почти ежедневные записи в дневнике.
15 июня он отметил: «Писал. Кончил вторую часть, перечел ее и опять
очень недоволен, однако буду продолжать» (т. 46, с. 124). На следующий
день — очень важная запись о работе над новой редакцией «Детства»:
«Продолжал с большими сокращениями 1-ую часть. Хоть как-нибудь да
кончить» (т. 46, с. 124). Переписывание и переделка повести продолжались
17, 18, 19 июня, переписывали сам автор и переписчики: некий Иван Мои­
сеевич и сослуживец Толстого офицер Буемский. 20 июня Толстой отме­
6 В некоторых исследованиях эту редакцию называют третьей, считая первой ре­
дакцией повести текст в первоначальной рукописи романа.
226


тил, что в тексте повести «прибавил описание уборки — порядочно» (т. 46.
с. 125). 22 июня — «написал недурную главу игры» и далее: «Начинаю
чувствовать необходимость и желание в зретий раз переписать «Детство».
Может выйти хорошо» (т. 46, с. 126). 28 июня в дневнике запись, что «пере­
писал много и хорошо», а на следующий день «переписал последние гла­
вы» (т. 46, с. 127). Однако работа над текстом повести еще не была завер­
шена: 1 июля Толстой определил план на завтра: «Завтра кончу «Детство»
и решу его судьбу» (т. 46, с. 130). 2 июля — «окончил «Детство» и поправ­
лял его» (т. 46, с. 130). Даже 3 июля, когда уже было написано «черновое
письмо редактору», Толстой снова «поправлял «Детство», причем два раза
принимался за него — утром и вечером. Только 4 июля «окончил поправ­
лять» (т. 46, с. 131) и наконец отправил в Петербург. Как видно, изменения
в текст повести были внесены значительные и новая редакция, т.е . набор­
ная рукопись, существенно отличалась от текста второй редакции «Детст­
ва». Следовательно, рукопись второй редакции никак не может претендо­
вать на роль основного источника текста повести «Детство».
Из сохранившихся рукописных источников «Отрочества» также ни
один не может рассматриваться как основной: рукопись, предшествую­
щая наборной, сохранилась не полностью, остальные рукописные мате­
риалы очень далеки от последней авторской редакции. Та же картина на­
блюдается и с рассказом «Записки маркера»: полностью сохранилась
лишь ранняя рукопись рассказа, заметно отличающаяся от двух последу­
ющих опубликованных текстов.
Из печатных источников «Детства», «Отрочества» и «Записок маркера»
тексты первых публикаций в «Современнике» («Детство» — 1852. No 9.
С. 5 -104; «Отрочество» — 1854. No 10. С. 81-146; «Записки маркера» —
1855. No 1 . С. 9-26) не могут быть приняты в качестве основных, ибо все
три произведения сильно пострадали от редакторской правки и от цензуры.
В изданиях 1856 г. Толстому удалось в большой мере восстановить то, что
было искажено или выпущено в журнале, о чем свидетельствует переписка
автора с Д. Я . Колбасиным во время печатания книги «Детство и отрочест­
во», а также прямое сопоставление первопечатных текстов с текстами из­
даний 1856 г., существенно более полными, нежели первые публикации.
При жизни Толстого «Детство» и «Отрочество» печатались по текс­
там 1856 года, а рассказ «Записки маркера» по неясным причинам печа­
тался по тексту журнала «Современник»; лишь в 12-м издании собрания
сочинений С. А. Толстая решила опубликовать более полный текст рас­
сказа по изданию 1856 г., включив и небольшие дополнения по сохранив­
шимся рукописям. Почему прежде не был учтен текст, напечатанный в
сборнике «Для легкого чтения», трудно объяснить: возможно, сам Тол­
стой не придавал большого значения тем поправкам, которые были вне­
сены в рассказ для издания 1856 года, а скорее всего потому, что сборни­
227


ка «Для легкого чтения» просто не оказалось в Ясной Поляне. Гем не ме­
нее очевидно, что как для двух первых повестей Толстого основным ис­
точником текста бесспорно является текст книги «Детство и отрочество»,
так и для рассказа «Записки маркера» — текст, опубликованный в сбор­
нике «Для легкого чтения» (Вып. II . СПб., 1856. С . 371-398).
Отнюдь не простым оказывается вопрос об основном источнике текс­
та рассказа «Набег», опубликованного в «Современнике» (1853. No 3.
С. 93 -116) с большими цензурными изъятиями и искажениями, что в свое
время привело Толстого в отчаяние. В рукописном фонде «Набега» поми­
мо черновиков сохранилась полная рукопись третьей редакции рассказа,
предшествующая наборной (преднаборная), а также небольшой черновой
фрагмент 6-й главы рассказа, черновик четвертой редакции. Сам факт су­
ществования этой рукописи позволяет предположить, что могли быть и
другие черновые рукописи четвертой редакции, впоследствии утрачен­
ные. Текст сохранившегося черновика (имеется в виду его последний
слой) заметно отличается от текста того же фрагмента преднаборной руко­
писи и свидетельствует о том, что и на самом последнем этапе работы над
рассказом Толстой продолжал совершенствовать его текст. Неизвестно,
как выглядел этот кусок шестой главы в наборной рукописи, но в «Совре­
меннике» от него осталась единственная строчка: «Природа дышала при­
мирительной красотой и силой». Впоследствии в издании «Военных рас­
сказов» появился еще один абзац — «Неужели тесно жить людям на этом
прекрасном свете ~ этим непосредственнейшим выражением красоты и
добра». Это уже абсолютно новый текст сравнительно с текстом того же
фрагмента в последних по времени сохранившихся рукописях, и трудно
сказать, перенесен ли этот текст из наборной рукописи, законченной в де­
кабре 1852 г., или написан заново автором для сборника в 1856 году.
Рукопись третьей редакции рассказа, отданная Толстым переписчикам,
все же, видимо, не совсем удовлетворяла его: в дневнике 10 декабря запи­
сано, что «еще раз придется переделывать» рассказ, а 16 декабря высказано
намерение «еще раз переписать этот рассказ для того, чтобы он был поря­
дочен» (т. 46, с. 153). 18 декабря Толстой сам начал переписывать и снова в
дневнике заметил, что «все еще раз надо будет переписать» (т. 46, с. 153).
Работа у переписчиков шла плохо, и за исключением нескольких листов ру­
кописи (с 5 по 15) весь текст был переписан самим Толстым: 20 декабря он
отметил в дневнике, что «переписал всю 2-ю часть. Кажется, хорошо», а
22 декабря «переписал начало», видимо, 1-4 листы. Как всегда, переписы­
вание для Толстого не сводилось лишь к механическому процессу «чисто­
писания»: стремление «переписать», «переделать» на протяжении почти
всего декабря сопровождало будущий «Набег». Толстому казалось, что
«все написанное очень скверно» и если он еще будет переделывать, «то
228


выйдет лучше, но совсем не то», что задумывалось вначале. В день оконча­
ния третьей редакции рассказа в письме брату С. Н . Толстому Л. Н. Толстой
признавался: «<...> я ничего так не боюсь, как сделаться журнальным пи­
сакой и, несмотря на выгодные предложения редакции, пошлю в «Совре­
менник» — и то едва ли — один рассказ, который почти готов и который
будет очень плох. Не беда! Это будет последнее сочинение г-на Л. Н .»
(т. 59, с. 215). И хотя, оценивая отдельные места сочинения, Толстой поста­
вил себе на полях преднаборной рукописи несколько оценок «5» и «4», в
целом рассказ, наверное, не нравился ему: какое-то время он даже колебал­
ся, стоит ли на него вообще тратить силы. 11 декабря он рассуждал в днев­
нике: «Решительно совестно мне заниматься такими глупостями, как мои
рассказы, когда у меня начата такая чудная вещь, как роман Помещика. За­
чем деньги, дурацкая литературная известность. Лучше с убеждением и ув­
лечением писать хорошую и полезную вещь. За такой работой никогда не
устанешь. А когда кончу — только была бы жизнь и добродетель — дело
найдется» (т. 46, с. 152). 16 декабря Толстой записал: «<...> я вожусь всё с
глупым рассказом <...>» (т. 46, с. 153). Откровенная неудовлетворенность
собственным сочинением в процессе переписывания постепенно перерас­
тала в согласие с самим собой и с тем, что получалось в итоге. И не случай­
но переписанная вторая часть оценена «хорошо», а закончив рукопись,
Толстой признался себе, что рассказ «не дурен». Это постепенное измене­
ние отношения Толстого к своему писанию очень важно при определении
основного источника текста: в процессе переписывания рассказа автор, ви­
димо, настолько изменил текст его, что казавшееся еще недавно «плохим»
сочинение в новой его редакции вполне удовлетворяло Толстого. В сопро­
водительном письме к Некрасову была просьба «не выпускать, не прибав­
лять и, главное, не переменять» ничего в этом рассказе. Таким образом,
можно заключить, что в процессе работы над рассказом высшей точкой,
кульминацией для самого Толстого стала беловая рукопись, представляв­
шая четвертую редакцию, текст которой был качественно выше всех пред­
шествовавших текстов. Исходя из этого, текст рукописи третьей редакции
«Набега» не может быть принят за основной источник текста рассказа.
Однако текст наборной рукописи «Набега» при печатании в «Совре­
меннике» был варварски искажен и изуродован и Толстой считал, что рас­
сказ фактически «так и пропал от цензуры». За неимением наборной руко­
писи невозможно доподлинно установить, что именно «пропало» из текста
«Набега» при первой его публикации. Нельзя с достоверностью опреде­
лить и то, какие страницы преднаборной рукописи были без изменения пе­
реписаны набело, а какие исправлены или на последней стадии работы от­
вергнуты автором. Можно только предполагать, в каком виде тот или иной
фрагмент рассказа мог быть представлен в наборной рукописи (например,
в первой главе разговор волонтера с капитаном Хлоповым о его матери или
229


в финальной сцене возвращение отряда из набега). Разумеется, текст рас­
сказа, напечатанный в «Современнике», урезанный и «пропавший» от цен­
зуры, не может стать основным источником текста «Набега».
Весной 1856 г. Толстой вернулся к своему первому рассказу в связи с
работой над книгой «Военные рассказы». Тогда же появилась еще одна
наборная рукопись «Набега» (в составе рукописи всей книги), открывав­
шего сборник. «Как правило, — резонно полагает Б. Бухштаб, — автор
возвращается к произведению для того, чтобы улучшить его, сделать бо­
лее цельным и соответствующим своим художественным целям и наме­
рениям. Поэтому последняя авторская редакция и является, как правило,
основным текстом, то есть текстом, на основе которого вырабатывается
канонический текст»7. В отношении «Набега» «возвращение» Толстого к
тексту рассказа было и попыткой хоть частично восстановить то, что
«пропало от цензуры» в журнальной публикации. В текст «Набега» был
внесен ряд дополнений и изменений, однако полностью текст четвертой
редакции 1852 г., наиболее удачной, по мнению автора, воспроизведен не
был. Это объяснялось как все еще сильным давлением цензуры, так и не­
сколько изменившимся отношением автора к своему сочинению, напи­
санному три с половиной года назад: время остудило сердечную связь с
тем, что когда-то было горячо и особенно дорого, а многие мысли и про­
блемы, волновавшие Толстого прежде, в том или ином виде «рассыпа­
лись» по другим рассказам о войне; возможно, что в распоряжении Тол­
стого не оказалось и самой наборной рукописи, посланной в декабре
1852 г. Некрасову и бывшей, естественно, в единственном экземпляре.
Таким образом, приходится признать, что подлинный полный текст «На­
бега», созданный в 1852 г., оказался утраченным, и текст 1856 г. в книге
«Военные рассказы» можно считать «последней творческой волей авто­
ра»: более Толстой никогда к работе над рассказом не возвращался, и при
его жизни «Набег» печатался по тексту 1856 года. «Вообще военные рас­
сказы Л. Н-ча того времени не могут быть восстановлены в полном ви­
де, — писал в примечаниях ко второму тому предпринятого им издания
Полного собрания сочинений Л. Н . Толстого П. И. Бирюков, — так как
современная цензура производила над ними страшные вивисекции. <...>
Рассказы эти проходили три цензуры: местную, кавказскую или севасто­
польскую, потом военную петербургскую и гражданскую, где их читал и
младший и главный цензор. Л . Н-ч по своему равнодушию к судьбе своих
творений не позаботился сохранить полные экземпляры корректур»8.
z Бухштаб Б. Что же такое текстология? // Русская литература. 1965. No 1. С . 73.
8 Толстой Л. Н . Поли. собр. соч. /Под ред. и с примеч. П.И.Бирюкова. М ., 1912.
1. II. С. 354. (Упрек Бирюкова несправедлив, так как ни одной корректуры сво­
их ранних произведений, кроме корректуры «Севастополя в августе 1855 года»,
Толстой не держал).
230


В 1910 г., готовя рассказ для 12-го собрания сочинений Л. Н . Толстого,
С. А. 1олстая и С. Л . Толстой впервые обратились к сохранившимся рукопи­
сям «Набега» с целью восстановить когда-то запрещенные цензурой фраг­
менты текста; на такое восстановление было получено устное согласие са­
мого Толстого (см. запись Д. П . Маковицкого от 18 апреля 1910 г., приведен­
ную выше, — глава III). Однако, не ставя научных исследовательских задач
и не опираясь на методы текстологического анализа, издатели в 1911 г.
опубликовали сводный, контаминированный, текст «Набега», включив в
уже известный текст, печатавшийся с 1856 г., фрагменты из третьей и дру­
гих редакций рассказа. В этом издании «Набег» начинался довольно прост­
ранным размышлением рассказчика о том, что такое война, в текст были
вставлены рассуждения о немце Каспаре Лаврентьиче и о перепелке, полно­
стью был приведен разговор волонтера с капитаном Хлоповым о его матери
в первой главе, большой кусок о возвращении отряда из похода был вклю­
чен в текст финала рассказа. В таком виде «Набег» выдержал несколько из­
даний, как дореволюционных, так и целый ряд изданий в двадцатые годы.
В 1932 г. рассказ был напечатан в третьем томе Юбилейного издания со­
брания сочинений Толстого по тексту сборника «Военные рассказы» 1856
года. Выбор этого источника текста в качестве основного исследователи объ­
ясняли тем, что «Военные рассказы» «печатались под наблюдением Толсто­
го», что «нет совершенно определенных данных, чтобы поставить знак ра­
венства между рукописью третьей редакции и той», «которая была отправле­
на в «Современник», тем, что дополнения, внесенные в текст «Набега»
С. А. Толстой, выбраны субъективно и приведены «иногда неточно» (т. 3,
с. 300-303). Добавим к этому, что издание 1911 г. в отличие от «Военных рас­
сказов» нельзя считать авторизованным: в подготовке его Толстой не прини­
мал никакого участия. Обращение в Юбилейном издании к тексту 1856 г. —
единственно правильное решение вопроса об основном источнике текста
рассказа «Набег».
ВОЗВРАЩЕНИЕ К РУКОПИСИ
Гораздо более сложной представляется проблема выбора основного
источника текста для рассказа «Севастополь в мае». Формально ситуация
с текстом второго севастопольского рассказа схожа с ситуацией «Набе­
га»: так же, как и в рукописном фонде «Набега», сохранилась рукопись,
предшествующая наборной; так же, как и «Набег», рассказ при публика­
ции в «Современнике» «пропал от цензуры», так же, как и «Набег», «Се­
вастополь в мае» появился на страницах книги «Военные рассказы», те.
Толстой последний раз работал над ним весной 1856 г., и, казалось бы,
согласно «последней воле автора», за основной источник текста рассказа
должен быть принят текст в сборнике «Военные рассказы». Однако тща­
тельное изучение материалов, связанных с историей писания и печатания
231


«Севастополя в мае», не позволяет при выборе основного источника тек­
ста обратиться к опыту «Набега» и остановиться на тексте 1 856 года.
«Печатный текст неизбежно должен быть отвергнут, если он был обе­
зображен цензурой, а в архиве писателя сохранились беловые (или близ­
кие к ним) рукописи и тем более если известны правленные автором по­
следние корректуры, — считает Л. Д . Опульская. —
Текстологические ка­
зусы такого рода хотя и заставляют текстолога отступать от правила —
выбирать последнее авторизованное издание <...> однако нисколько не
колеблют общего текстологического принципа. Наоборот, в данном слу­
чае отступление от правила и обеспечивает соблюдение принципа неру­
шимое! и творческой воли автора: печатный текст отвергается именно по­
тому, что он в гораздо большей степени отражает грубейший произвол
цензуры, чем намерения писателя»9. Это утверждение как нельзя более
справедливо в отношении текста второго севастопольского рассказа.
Опульская Л. Д. Некоторые итоги текстологической работы над Полным собра­
нием сочинений Л. Н . Толстого // Вопросы текстологии: Сб. статей. С. 254 .
В отличие от «Набега» рукописный фонд «Севастополя в мае» содер­
жит всего одну — единственную сохранившуюся рукопись. Это полная
завершенная рукопись рассказа (автограф) под названием «Весенняя ночь
в Севастополе». Создавалась она как беловая рукопись и, видимо, была
начата и написана как наборная для отправки в «Современник»: достаточ­
но заметить, что именно в этой рукописи появились полное имя автора
«Граф Толстой» и дата «1855 года 26 июня». Однако из беловой эта руко­
пись за несколько дней, пока она еще находилась в руках автора до от­
правки в Петербург 11 июля, превратилась в рабочую, особенно вторая
половина рукописи, и для «Современника» пришлось еще раз переписать
рассказ набело. В каком направлении шла переработка рукописи, свиде­
тельствуют некоторые дневниковые записи Толстого. 23 июня, «окончив
начерно» второй севастопольский рассказ, написанный всего за пять дней,
Толстой записал в дневнике задание: «Н<а> з<автра>: Пересмотреть всю
«В<есеннюю> н<очь>» с точки зрения цензуры и сделать изменения и
variantes» (т. 47, с. 47). На следующий день Толстой сформулировал в
дневнике новую «методу» в своих литературных занятиях, определившу­
юся для него в процессе отделки рассказа: «Беру себе за правило для писа­
нья составлять программу, писать начерно и перебеливать, не отделывая
окончательно каждого периода. Сам судишь неверно, невыгодно, ежели
часто читаешь, прелесть интереса новизны, неожиданности исчезает и ча­
сто вымарываешь то, что хорошо и кажется дурным от частого повторе­
ния» (т. 47, с. 47). И еще раз коротко основные мысли о переписывании со­
чинений занес в записную книжку: «Нужно переписывать свои сочине­
ния, не перечитывая. При чтении теряется прелесть интереса новизны,
232


неожиданности» (т. 47, с. 170). Еще два дня писатель упорно работал над
рассказом. 26 июня в записной книжке лаконичная запись: «Кончил».
В го! же день Голстой отметил в дневнике: «Кончил «В<есеннюю>
н<очь>», уж не так хорошо кажется, как прежде. Упрекать себя не могу ни
в чем», — тем не менее заключил он (т. 47, с. 47): Как видно, несмотря на
увлечение рассказом (написан всего за девять дней), в процессе его отдел­
ки и, не в последнюю очередь, в результате автоцензуры автор постепенно
охладевал к своему созданию; отсюда, наверное, наряду с уже привычным
беспокойством о том, чтобы его «не изуродовали», осторожное разреше­
ние Панаеву сделать «какие-нибудь незначительные, непредвиденные из­
менения», но «так, чтобы не пострадал смысл» (т. 59, с. 324).
Далее — печальная цензурная судьба второго севастопольского рас­
сказа. Текст первой его корректуры, набранной для «Современника» No 8,
августовской книжки 1855 г., где должен был публиковаться рассказ, су­
щественно отличается от текста преднаборной рукописи. Безусловно, ряд
изменений внес сам Толстой в наборной рукописи: и это не только допол­
нения о тщеславии или комментарий к книге Бальзака, но и новые исклю­
чения и замены, появившиеся как в результате художественной доработ­
ки, так и вследствие автоцензуры, которая стала, вероятно, главным кри­
терием в работе над беловым текстом. Но, без всякого сомнения, в тексте
корректуры присутствовала значительная правка редактора, в том числе и
пресловутая патриотическая фраза в конце рассказа, потом так долго раз­
дражавшая Толстого. Насколько сохранившаяся корректура близка к тек­
сту наборной рукописи, установить невозможно, хотя есть отдельные
впервые напечатанные здесь слова и строки, принадлежность которых
самому Толстому бесспорна. Этот текст корректуры не воспроизводит
полного и точного текста наборной рукописи (налицо порча текста), кор­
ректура не авторизована, поэтому ее текст не может быть принят в каче­
стве основного источника текста «Севастополя в мае».
На тех же основаниях при выборе источника нельзя остановиться ни
на тексте, напечатанном на страницах «Современника» No 8, но так и не
увидевшем свет, ни тем более на абсолютно искаженном тексте рассказа,
опубликованном в «Современнике» No 9 за 1855 год10.
10 Подробно эти тексты анализируются в гл. III.
Готовя книгу «Военные рассказы», Толстой внес серьезные изменения
в текст второго севастопольского рассказа, в журнальной публикации со­
вершенно уничтоженного цензурой. Новый текст создавался при помощи
имевшихся у автора старой преднаборной рукописи и, скорее всего, пана-
евской корректуры. Обращался автор и к первой публикации в девятой
книжке «Современника» за 1855 г., которая могла служить лишь «меркой»
дозволенного и недозволенного цензурой. Ввиду все еще жестких цензур­
233


ных ограничений «мерка» эта не позволила воспроизвести в новом тексте
многое из того, что когда-то с таким старанием оттачивалось в рукописи.
Поэтому так и не появилась в тексте 1856 года вторая половина первой гла-
вы с рассуждениями о том, чтобы «выслать из каждой армии по одному
солдату...» и что «одно из двух: или война есть сумасшествие, или ежели
люди делают это сумасшествие, то они совсем не разумные создания». Во
второй главе не были включены в рассказ строки, характеризующие штабс-
капитана Михайлова и «его прежний круг», а в третьей главе — рассужде­
ние об аристократах. Из пятой главы выпали фрагменты разговора офице-
ров-«аристократов» в квартире у Калугина о пехотных офицерах. Не попал
из рукописи в новый текст «Севастополя в мае» самый конец шестой гла­
вы — разговор поручика Непшитшетского и юнкера Жвадческого во время
канонады. Почти ничего не осталось от разговора князя Гальцина и Неп­
шитшетского с ранеными солдатами, идущими «с дела» (гл. 7). Из пятнад­
цатой главы выпали кусок, описывающий внутреннее состояние Михайло­
ва при встрече с офицерами-«аристократами» «на другой день» после ноч­
ного дела, и самый конец главы — сцена уборки трупов. Помимо таких
больших фрагментов в тексте «Севастополя в мае» Толстой заметно изме­
нил фигуру юнкера барона Песта, несколько подчеркнув разницу в поло­
жении между юнкером и офицерами; снял автор отдельные фразы, харак­
теристики, определения, смягчил некоторые выражения и ситуации. Так,
по сравнению с рукописью, исчезли из описания Михайлова «низкий лоб»
и «стоптанные сапоги», определение «недалекий» и «чувство, похожее на
ужас», «мыльный сыр» и «лиловатая» шинель. Калугин не «упал», а «при­
лег на землю», «робкий солдатик» стал просто «солдатиком» и т.д.
Вышедший осенью 1856 г. сборник Толстой, видимо, тогда же внима­
тельно прочитал и прямо в книге в текст «Севастополя в мае» внес еще
две поправки: в конце рассказа вычеркнул сочиненную Панаевым фразу
(«Но отрадно думать, что не мы начали эту войну, что мы защищаем толь­
ко родной край11, родную землю») и к предыдущему предложению
(«Нет!») добавил союз «но» («Но нет!»)12. Это были последние исправле­
ния, которые сделал Толстой в тексте второго севастопольского рассказа.
11 Опечатка в «Военных рассказах»: в текстах корректуры и «Современника» —
«родной кров».
12Военные рассказы графа Л. Н. Толстого. СПб., 1856. С. 255 . (Российская госу-
дарственная библиотека. Музей книги).
Сопоставляя два авторских текста: текст 1856 года и текст преднабор­
ной рукописи, — приходится признать текст 1856 года качественно непол­
ноценным по сравнению с текстом преднаборной рукописи, что объясняет­
ся цензурными условиями времени. «Творческая воля автора» здесь не сво­
бодна, она искусственно ограничена и направлена, скованная цензурными
рамками и установлениями. Строжайшая автоцензура, начиная с поправок
234


и вариантов в преднаборной рукописи, вынуждала Толстого изменять уже
созданный текст рассказа во избежание цензурных запретов и неприятнос­
тей, и это ухудшало качество текста, портило текст, что и отмечено в днев­
нике 26 июня 1855 года. Еще более строгая автоцензура (не забыт опыт
скандальной публикации рассказа в «Современнике» в 1855 году!) не поз­
волила автору в 1856 году воспроизвести текст сохранившейся рукописи, с
которой в свое время делалась рукопись наборная. В дальнейшем Толстой
не возвращался к работе над рассказом и текст «Севастополя в мае» при
жизни автора печатался по изданию 1856 года.
По этому же изданию рассказ печатался и после 1910 года. В 1928 г. в
первом томе Полного собрания художественных произведений (Прило­
жение к журналу «Огонек» за 1928 год)1-’ впервые «Севастополь в мае»
был напечатан по тексту корректуры с исправлениями и дополнениями
по изданию «Военных рассказов», при этом не объяснялось, почему вы­
бран именно этот текст в качестве основного.
Юбилейное издание (т. 4) предлагало другой основной источник текста
рассказа — рукопись, предшествующую наборной, — ошибочно полагая,
что эта рукопись и есть наборная, «пересланная через В. П. Колошина
И. И . Панаеву» (т. 4, с. 391). Автор комментария В. И. Срезневский, срав­
нивая текст рукописи и корректуры, делал вывод: «Перед набором текст
рассказа <...> подвергся некоторым переделкам в редакции «Современни­
ка»; теперь, благодаря найденной рукописи, все редакционные переделки
определяются. Есть одно дополнение в корректуре к описанной выше ру­
кописи, вероятно, почему-либо досланное позднее и затем вошедшее в из­
дание 1856 г.», — имелось в виду рассуждение о тщеславии в третьей гла­
ве. «Ставя в основу издания текст рукописи, — продолжал комментатор, —
мы нашли необходимым ввести в печатаемый текст и те добавления и по­
правки, которые внес автор, готовя рассказ ко второму изданию 1856 г.»
(т. 4, с. 392). Ошибка В. И. Срезневского спустя два десятилетия была от­
мечена Н. Н. Гусевым: «В «Современник», очевидно, была послана пере­
беленная рукопись, в которую автором внесен был ряд поправок и допол­
нений; некоторые из них имеют очень существенное значение, как, напри­
мер, рассуждение о тщеславии (гл. 3). Рукопись эта до сих пор не найдена.
Сохранившиеся коррекгурные гранки рассказа также не воспроизводят
полностью толстовского текста, так как, не говоря о возможных типограф­
ских ошибках, в гранки уже внесены смягчения, сделанные Панаевым.
В тексте рассказа, помещенном в отдельном издании «Военных рассказов»
1856 года, были восстановлены некоторые, но далеко не все цензурные
пропуски, сделанные в «Современнике»1314. Н . Н . Гусев справедливо ут­
13 Толстой Л. Н. Поли. собр. художественных произведений /Под ред. И . И . Гли-
венко, М. А . Цявловского. М.; Л., 1928.
14Гусев. Материалы... Кн. I. С . 587.
235


верждал, что «подлинный авторский текст «Севастополя в мае», послан­
ный в редакцию «Современника», восстановлен быть не может»15.
15 Там же.
16 Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 20 т. М., 1960. Т. 2. С. 442.
17 Там же.
18 Там же.
17Н. Н . Гусев называет наборную рукописЕ, рассказа, посланную Панаеву, —
«перебеленной» (Гусев. Материалы... Кн. I. С . 587).
В двадцатитомном издании собрания сочинений Л. Н. Толстого издате­
ли вновь решили вернуться к тексту корректуры второго севастопольского
рассказа, выдвинув в объяснение такого решения единственный аргумент:
«Эта корректура набиралась с несохранившейся беловой рукописи»16.
Критикуя позицию Юбилейного издания в выборе основного источника
текста рассказа, автор комментария А. И. Шифман отмечал: «Положив в
основу издания черновую рукопись, не подготовленную автором к печати,
В. И. Срезневский был вынужден исправлять и дополнять ее по корректу­
ре, представленной редакцией «Современника» в цензуру, по журнальной
публикации и по отдельному изданию «Военных рассказов графа
Л. Н. Толстого» 1856 года. Таким образом получился текст —-
результат
соединения разных редакций и вариантов»17. Сам же исследователь при­
бегает точно к такому же способу «реставрации» текста — «соединению
разных редакций и вариантов» — но в обратном порядке: «Все цензурные
купюры восстановлены нами по черновой рукописи. По этой же рукописи
исправлены и многочисленные мелкие искажения, вкравшиеся в текст из-
за небрежности переписчиков и наборщиков.
Учтены также исправления, внесенные писателем в текст рассказа
при подготовке издания «Военных рассказов» в 1856 году»18.
Рукопись, названная «черновой», определена не совсем точно: более
тонко и точно, используя определение Толстого, —-
не «перебеленная»19.
Рукопись действительно сильно «измарана» (любимое определение са­
мого Толстого), но завершена и подписана. Не исключено, что и наборная
рукопись была не совсем «чистой», даже наверняка в ней были зачерки­
вания, исправления, вставки нового текста — обычная манера работы
Толстого. Сам текст этой не «перебеленной» рукописи требует меньше
исправлений по позднейшим источникам, нежели текст корректуры по
рукописи и печатным источникам.
Учитывая приведенные обстоятельства, можно сделать вывод, что из
всех источников текста «Севастополя в мае», имеющихся на сегодняшний
день в распоряжении исследователей, самым авторитетным и качественным
несомненно является текст преднаборной рукописи. В ^том конкретном
случае вряд ли правомерна позиция Е. И. Прохорова (в книге «Основы тек­
стологии»), полагавшего, что если «для произведения, искаженного в пуб­
236


ликации, отсутствуют» наборная рукопись или беловой автограф, или авто­
ризованная копия с него, или последняя авторская корректура, «а есть толь­
ко черновые рукописи, то источником основного текста все же приходится
брать искаженное издание, так как, несмотря на все его недостатки, оно пе­
редает в целом последнюю волю автора»20. Следуя этой рекомендации, тек­
столог в качестве основного источника текста второго севастопольского
рассказа должен признать текст, напечатанный в 1886 г. в пятом собрании
сочинений Л. Н. Толстого: там была наконец снята панаевская патриотичес­
кая фраза, прежде печатавшаяся во всех изданиях; во всем остальном текст
1886 г. повторял текст в сборнике «Военные рассказы» 1856 г, с которым ав­
тор вынужден был согласиться ввиду определенных обстоятельств и кото­
рый едва ли можно считать выражением подлинной творческой воли авто­
ра. Гораздо более гибкой, а потому менее формальной представляется точка
зрения Л. Д . Опульской, высказанная в той же главе «Основ текстологии»:
«Если в процессе переработки, осуществленной под тем или иным посто­
ронним воздействием, произошла порча текста всего произведения, а не от­
дельных его мест, ■— считает ученый, — основным текстом должна быть из­
брана не последняя редакция, а предшествующая ей»21. В применении к ис­
точникам текста «Севастополя в мае» именно текст рукописи,
предшествующей наборной, в сравнении с другими источниками «с наи­
большей точностью и полнотой отражает идейно-художественный замысел
автора»2223, а потому и должен быть признан в качестве основного источника
текста рассказа. «Предпочтение, отданное не последнему авторизованному
изданию», а более раннему тексту при выборе основного источника текста
рассказа «Севастополь в мае», Л. Д . Опульская считает «совершенно оправ-
23
данным» .
20 Основы текстологии. С. 260.
21 Там же. С. 272.
22Там же. С. 248.
23 Опульская Л. Д . Некоторые итоги текстологической работы над Полным собра­
нием сочинений Л. Н. Толстого // Вопросы текстологии: Сб. статей. С. 254.
ПЕЧАТАТЬ ПО КОРРЕКТУРЕ
Трудности иного рода ожидают исследователей при выборе основного
источника текста рассказа «Севастополь в августе 1855 года». Сложность
ситуации в данном случае объясняется не отсутствием или недостатком
авторизованных источников, а, напротив, наличием нескольких автори­
тетных источников, порой не согласующихся друг с другом: в рукописном
фонде рассказа сохранились наборная рукопись (автограф) и корректура
«Современника», правленная Толстым, но в 1856 г. в книге «Военные рас­
сказы» появился текст «Севастополя в августе», отличающийся и от на­
борной рукописи, и от авторизованной корректуры. При формальном оп­
237


ределении качества источников очевиден приоритет текста в книге «Воен­
ные рассказы»: в тексте появился новый финал, сам текст есть выражение
«последней творческой воли автора». Однако необходимо с должным вни­
манием проанализировать все три главных источника, чтобы сделать дей­
ствительно правильный выбор основного источника текста.
Наборная рукопись «Севастополя в августе» создавалась в декабре
1855 г. в Петербурге; в творческой жизни Толстого это была первая набор­
ная рукопись, над подготовкой которой к печати автор работал вместе с ре­
дактором. В автографе наряду с естественной авторской правкой текста
есть исправления и зачеркивания, последовавшие, без сомнения, в резуль­
тате редакторских советов и указаний: об этом свидетельствуют и много­
численные знаки О и Ц на полях, предупреждавшие автора о недопустимо­
сти или нежелательности (для цензуры) тех или иных мыслей, фраз, слов.
Зачеркнуты здесь как отдельные фрагменты текста, так и целая глава с ис­
торией мытарств офицера-добровольца из Петербурга. В наборной рукопи­
си нет главы 25 (по нумерации критически установленного окончательного
текста) и завершающих четырех абзацев последней главы рассказа («По
всей линии севастопольских бастионов ~ вздыхал и грозился врагам»).
Редакция «Современника» торопила Толстого с рассказом, чтобы ус­
петь поместить его в январском номере. 27 декабря рассказ был окончен и
в последние дни уходящего 1855 года оперативно набран для корректуры.
Не осталось никаких сведений, работал ли Толстой с первой корректурой,
но вторую корректуру автор правил очень основательно. Текст этой сохра­
нившейся корректуры существенно отличался от текста наборной рукопи­
си: конечно, сюда не попали фрагменты, вычеркнутые в рукописи. Не бы­
ло здесь и финальных строк об отступлении русского войска. Но в коррек­
туре появилась новая глава («По сю сторону бухты ~ Не может быть!»), в
два дня написанная и отделанная Толстым24. 30 декабря Толстой держал
корректуру и внес в текст ее очень важные поправки и изменения25.
24 Если Толстой держал первую корректуру, то, возможно, новая глава была встав­
лена там, или это мог быть отдельный текст, срочно написанный и отданный ав­
тором в типографию вдогонку основной рукописи. Рукопись этой главы не со­
хранилась.
25 См. об этом в гл. III,
Несмотря на то, что в корректуре «Севастополь в августе» формально
благополучно прошел все цензурные инстанции, в «Современнике» рас­
сказ был напечатан в урезанном и искаженном виде, поэтому первую
публикацию «Севастополя в августе» нельзя считать серьезным источни­
ком для установления его основного текста.
Спустя четыре месяца после выхода в свет третьего севастопольского
рассказа Толстому пришлось еще раз работать над его текстом для сбор­
ника «Военные рассказы». Анализ напечатанного в книге текста позволя-
238


ei сделать вывод, что для его подготовки Толстой использовал текст, на­
печатанный в журнале, и уже известную нам корректуру журнала «Со­
временник», но не правленный им прежде, а чистый ее экземпляр. В этот
чистый экземпляр корректуры была внесена незначительная новая прав­
ка, но без учета правки, сделанной в декабре 1855 года. Таким образом
появился новый текст рассказа, основанный на старой журнальной кор­
ректуре, но с учетом некоторых изъятий, сделанных при первой публика­
ции. Самое же важное — был дописан мощный эпический финал расска­
за, отсутствовавший во всех предыдущих текстах.
Необходимо определить, в каком соотношении находятся текст фина­
ла, т.е . последние четыре абзаца окончательного текста, и весь остальной
текст рассказа. Когда был задуман и написан этот финал, порождение ли
он нового, другого для автора, времени и сознания? Почему этого финала
не было в журнальной публикации и он появился лишь весной 1856 года?
Ответы на эти вопросы могут стать решающим аргументом при выборе
основного источника текста: ведь если финал «Севастополя в августе»
продиктован новой позицией писателя, то, видимо, это должно сказаться
на определении «последней творческой воли автора».
В одном из исследований о раннем творчестве Л. Н. Толстого автор его
Н. И . Балашов полагает, что «героический финал рассказа с возникающей
в нем темой будущей славы отсутствует в рукописи и был дописан для из­
дания «Военных рассказов...», когда взятие Карса26 обеспечило возврат
Севастополя России, а на героическую оборону можно было бросить
взгляд с исторической дистанции»27. Действительно, в наборной рукопи­
си не было этого финала, но известно, в какой спешке готовилась к печати
и набиралась рукопись рассказа; вспомним, что только в корректуре по­
явилась 25-я глава: автор катастрофически не успевал к набору январского
номера и, видимо, досылал в типографию вслед за основной рукописью
дополнительные листы рукописи с текстом новой главы. Скорее всего, не
успел Толстой и с финалом. Эта версия подтверждается тем, что с самых
первых дней работы над рассказом мысль о «героическом» финале жила в
сознании Толстого и отразилась в плане «Севастополя в августе», напи­
санном еще в двадцатых числах сентября 1855 г. (запись в дневнике
23 сентября): завершался план 41-м пунктом «Несокрушимость». Не ис­
ключено, что и написан этот финал был не весной 1856 г. для «Военных
рассказов», а чуть раньше, зимой, а точнее, в самом конце декабря или в
первые дни января, но в журнал так и не успел и был отделан и включен в
текст рассказа уже при подготовке его к изданию в сборнике 1856 года.
26Турецкая крепость Карс была взята русскими войсками в ноябре 1855 года.
27 Балашов Н. И Элементы «стихотворения в прозе» у Льва Толстого в 1850-60-е
годы // Славянские литературы: VIII Международный съезд славистов. С. 322.
239


Таким образом, самый важный элемент «нового» текста «Севастопо­
ля в августе» при внимательном рассмотрении оказывается не таким уж
«новым» и вовсе не подсказанным «взятием Карса» или «исторической
дистанцией», а окончательным воплощением первоначального замысла с
небольшой разницей во времени. Что же касается всего остального текс­
та в издании 1856 г., то в нем немало купюр, сделанных с учетом опыта
первой публикации, т.е. с оглядкой на цензуру, и откровенных ошибок, не
замеченных Толстым и перешедших из чистой корректуры журнального
текста. Поэтому текст, напечатанный в сборнике «Военные рассказы», не
может быть принят в качестве основного источника текста «Севастополя
в августе 1855 года». «Правило выбора последнего авторизованного изда­
ния в качестве источника основного текста никогда не должно понимать­
ся как абсолютное, -—
справедливо утверждает Е. И. Прохоров, — это
только наиболее общий, наиболее распространенный случай решения во­
проса о выборе основного текста. Изучение источников текста может
привести текстолога к отказу от выбора последнего авторизованного из­
дания источником основного текста. Такое решение может быть принято,
например, в том случае, когда последнее авторизованное издание окажет­
ся неполноценным, испорченным в результате вмешательства посторон­
них лиц — цензора, редактора и др. В этом случае, если даже публикация
произведения происходила при участии автора, но текст подвергся боль­
шим искажениям, в качестве основного текста следует выбирать текст на­
борной (цензурной) рукописи, белового автографа, авторизованной ко-
пии с него или текст последней авторской корректуры»-0 .
Нельзя признать правильным и решение С. А. Толстой, в 12-м собра­
нии сочинений Л. Н . Толстого опубликовавшей третий севастопольский
рассказ, как и во многих прежних изданиях, по тексту «Военных расска­
зов», но с многочисленными вставками текста из сохранившейся набор­
ной рукописи. По этому же пути пошел П. И . Бирюков, включивший «Се­
вастополь в августе 1855 года» во второй том Полного собрания сочине­
ний Л. Н. Толстого, которое начал издавать в 1912 году. В примечаниях к
рассказу он писал: «Севастополь в августе 1855 г.» был дополнен по ори­
гинальной рукописи, хранящейся в Румянцевском музее2829. Мы сделали
новое сличение и еще дополнили несколькими характерными выражени­
ями, почему-то пропущенными при предыдущем дополнении. Все встав­
ленные нами и измененные слова напечатаны курсивом и заключены в
обыкновенные скобки»30. При очевидных благих намерениях обоих изда­
телей тексты третьего севастопольского рассказа, напечатанные ими, ока­
28 Основы текстологии. С . 259-260.
29Имеется в виду текст рассказа в 12-м издании собр. соч., изданном в 1911 г.
С. А . Толстой.
30 Толстой Л. Н . Поли. собр. соч. /Под ред. и с примеч. П . И. Бирюкова. Т . И. С. 354.
240


зались ущербными, ибо не была учтена существенная правка Л. Н . Тол­
стого в журнальной корректуре, да и сами тексты издания 1856 г. и допол­
нений из автографа не были проанализированы и рассмотрены критичес­
ки с точки зрения их текстологической адекватности.
В 1932 г. в Поллом собрании сочинений Л. Н. Толстого (Юбилейном
издании) «Севастополь в августе» был впервые опубликован по наборной
рукописи, но с учетом поправок, сделанных автором в корректуре и в из­
дании 1856 года. Считая корректуру «не вполне исправной» (т. 4, с. 396),
но не объясняя этой своей позиции, автор комментария В. И. Срезневский
все же признавал приоритет текста корректуры, а точнее, тех изменений и
поправок, которые внес Толстой на последней стадии работы над расска­
зом. «Исправляя текст рукописи, — говорится в комментарии к расска­
зу, —-
поправки Толстого являются таким образом как бы окончательной
обработкой рассказа» (т. 4, с. 395). В дальнейшем «Севастополь в августе»
почти три десятилетия печатался по тексту Юбилейного издания.
Эту традицию нарушило двадцатитомное издание, в 1960 г. напечатав
третий севастопольский рассказ по корректуре журнала «Современник»,
«собственноручно правленной Л. Н. Толстым», как подчеркивалось в
комментарии^'.Такое решение представляется наиболее верным и целе­
сообразным, ибо в данной ситуации корректурные гранки журнального
текста «Севастополя в августе 1855 года» запечатлели наивысшую точку
творческой работы Толстого над рассказом, именно этот текст стал выра­
жением окончательной «воли автора». Авторизованный текст корректуры
«Современника» должен быть взят за основу и при издании рассказа в
академическом Полном собрании сочинений Толстого.
«ТОЛСТОВСКИЙ СПИСОК»
Особую проблему представляет ситуация с текстом севастопольской
песни, никогда самим Толстым не только не печатавшейся, но и не запи­
сывавшейся. Известен единственный автограф двух куплетов песни (1-й
и 8-й куплеты), написанных Толстым в альбоме Т. А. Берс в 1861 году3132,
причем первый куплет ошибочно начинался строкой из другой севасто­
польской песни («Как восьмого сентября...»).
31 Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 20 т. Т. 2. С. 444.
32ГМТ. ОР. Альбом Т. А. Кузминской (рожд. Берс), л. 3 .
Севастопольская песня распространялась различными способами; ее
заучивали наизусть, и тогда она неизменно приобретала фольклорные чер­
ты. Песня ходила в списках в Крыму и по всей России. На сегодняшний
день этих списков (опубликованных и неопубликованных) сохранилось бо­
лее двух десятков, многие из них далеко не полные, в некоторых объедине­
ны куплеты толстовской песни с куплетами других севастопольских песен.
241


Самыми важными источниками для определения основного текста пес­
ни являются полные33 списки: выявлено шестнадцать таких списков. Они
записаны как во время Крымской кампании, участниками обороны Севас­
тополя, так и позднее самыми разными лицами. Семь полных списков бы­
ли опубликованы при жизни Толстого, с некоторыми публикациями он был
знаком, хотя сведений об этом почти не сохранилось. Характерная черта
всех опубликованных текстов песни: вторая строка последнего (21-го или
19-го в разных списках) трехстишия, с крепким ругательством во многих
рукописных вариантах, при печатании заменялась строкой точек.
Полным списком условно называем список песни, насчитывающий не менее
18 трехстиший (куплетов).
Что же представляют собой опубликованные списки песни?
Впервые «Севастопольская песня» была напечатана в 1857 г. в альма­
нахе «Полярная звезда» (Кн. третья. С. 283-285), издававшемся в Лондо­
не А. И. Герценом и Н. П. Огаревым. Под общим заглавием «Две песни
крымских солдат» «Полярная звезда» предлагала читателям севастополь­
ские песни «Как восьмого сентября...» и «Как четвертого числа...». Имя
автора указано не было, но к публикации дано небольшое примечание от
редакции: «Эти две песни списаны со слов солдат. Они не произведения
какого-нибудь особого автора, и в их складе нетрудно узнать выражение
чисто народного юмора». В тексте песни 23 куплета, два последние при­
сочинены явно позднее.
Текст песни, опубликованный в «Полярной звезде», несколько раз пере­
печатывался в изданиях русской «потаенной литературы»: в 1858 г. — в не­
большом сборнике «Собрание стихотворений Пушкина, Рылеева, Лермон­
това и других лучших авторов» (на обложке: «Русская библиотека». Т. 1).
Книжка вышла в Лейпциге в издательстве В. Гергарда. В 1863 г. появился
маленький сборник песен «Свободные русские песни», здесь также печа­
тался текст севастопольской песни. Местом издания значился Кронштадт,
хотя на самом деле издана книга, видимо, в Европе. Этот же текст был напе­
чатан в сборнике «Лютня. Собрание свободных русских песен и стихотво­
рений» (Лейпциг, 1869. С. 29-32). Прямых указаний на то, что Толстой был
знаком с текстом первой пубдикации песни (или с другими заграничными
ее изданиями), не сохранилось, но, скорее всего, этот номер «Полярной
звезды» побывал в руках Толстого, о чем есть косвенные свидетельства.
Впервые в России небольшой фрагмент песни был опубликован в
1872 г. в журнале «Русская старина» (No 4. С . 682): печатались два куплета о
генерале Липранди. Полная публикация песни появилась в России только в
феврале 1875 г. в журнале «Русская старина» (с. 441). Песне предшествовал
псалом о Севастополе, и произведения шли под общим заглавием: «Псалом
и песня о Севастополе». Текст песни предварял короткий редакционный
242


комментарий, в котором говорилось о «шутке-песенке, сложившейся еще
бок о бок со смертью и разрушением на бастионах того же Севастополя в
1855 году: эта песенка известна всей России, облетела ее во множестве спи­
сков, да едва ли ни была ли уже и напечатана; кто ее автор — мы не знаем,
да это и неважно, но любопытно, что в ней высказалась прямо народная
черта русского человека — его способность в самые тяжкие минуты шу­
тить, смеяться». Текст песни из 19 куплетов печатался по списку, «сообщен­
ному известным писателем и ученым М. И. Венюковым». К песне давалось
примечание М. И . Венюкова, где он рассказывал, что в 1854—56 гг., находясь
«в Академии Генерального Штаба для слушания военных наук», получил
из Крыма, «с театра военных действий», от своего прежнего товарища по
батарее, офицера 14-й артиллерийской бригады Ив. Вас. Аносова, список
песни. «Об авторе этой остроумной шутки-песни, — вспоминал Веню-
ков, -—
Аносов мне писал, что общий голос армии приписывает ее нашему
талантливому писателю графу Льву Николаевичу Толстому (гр. Л . Н. Тол­
стой, если не ошибаюсь, действительно служил в 14-й бригаде— прим.
М. Венюкова)-, «но ты понимаешь, — писал Аносов, — что об этом предме­
те говорить с точностью невозможно, хотя бы для того, чтобы не наделать
беды Толстому, если сочинитель действительно он». В тексте песни отсут­
ствовали два куплета о генерале Ушакове. С текстом песни, опубликован­
ным по списку Аносова, Толстой был знаком, и через несколько лет, опира­
ясь на этот текст, он воспроизведет свой, авторский текст песни.
Вслед за списком Аносова через месяц в той же «Русской старине»
(с. 653) был напечатан еще один список, принадлежавший С. П. Сысоеву,
под заглавием «Песня о сражении при Федюхиных горах». В тексте 21 куп­
лет, в двадцатом куплете генерал Остен-Сакен назван «NN енарал».
В февральском номере 1884 г. (с. 455-457) «Русская старина» опубли­
ковала новый список «Севастопольской песни», сообщенный анонимным
автором, который представился как «один из участников в составлении
«Севастопольской песни». Тексту песни предшествовал комментарий ме­
муарного характера, в заключение которого автор пояснял, что решил
опубликовать «Севастопольские куплеты», потому что, на его взгляд, они
«имеют уже только историческое значение», а также «потому, что «Рус­
ская старина», изд. 1875 г., в которой они были впервые напечатаны, дав­
но уже составляет полную библиографическую редкость». В публикации
1884 г. —
19 куплетов: нет двух куплетов о генерале Ушакове.
В нескольких изданиях полностью или частично песня о сражении на
Черной речке была опубликована в 90-е годы. В 1896 г. она появилась в
книге немецкого писателя Рафаила Лёвенфельда «Гр. Л . Н. Толстой, его
жизнь, произведения и миросозерцание» (СПб., изд. Б. Вольфа). Лёвен­
фельд коротко рассказывал историю создания песни и приводил текст ее
(с. 92-93), без всякого сомнения, полученный в Ясной Поляне в 1890 го­
243


ду. Текст напечатан не полностью — очевидны следы цензурного вмеша­
тельства. Напечатанные же куплеты абсолютно совпадали с текстом тех
же куплетов в списке Аносова. В 1898 г. «Севастопольская песня» была
напечатана в книге «Записки Петра Кононовича Менькова» (СПБ. Т. 1 .
С. 460-462) под заглавием «4 августа». В коротком редакционном вступ­
лении к тексту сообщалось, что «песнь крымских солдат, касающаяся
сражения на Черной речке», приложена к запискам Менькова, имя автора
не упомянуто и потому издатели «склонны считать таковым П. К . Мень­
кова или целый кружок лиц главной квартиры князя Горчакова». В тексте
21 куплет; вместо третьей строки второго и второй строки последнего
куплетов — ряды точек. Имя «Плац-Бекок» обозначено как «П... Б ...».
Еще одно появление полного списка песни при жизни Толстого —
снова в журнале «Русская старина» No 3 за 1905 год (с. 542-543) в «Запи­
сках Порфирия Николаевича Глебова», участника сражения на Черной
речке. В его списке 19 куплетов: нет второго трехстишия про генерала
Ушакова и строфы про Белевцева; из заключительного куплета приведена
только первая строка — далее два ряда точек.
Особое место среди всех прижизненных публикаций песни занимает
список, напечатанный в 1906 г. в первом томе «Биографии» (с. 258-259)
Л. Н. Толстого, составленной П. И. Бирюковым. История появления этого
списка заслуживает особого внимания. Еще в 1904 году, готовя первый
том «Биографии», Бирюков, за отсутствием авторского варианта, обра­
тился к тексту песни, опубликованному в 1875 г. в журнале «Русская ста­
рина» (т. XII — No 2 . С . 441-443) по списку участника обороны Севасто­
поля И. В. Аносова. В конце января того же 1904 г. Толстой получил из
Петербурга письмо от дочери своего севастопольского сослуживца
М. Н. Милошевич, где она писала, что в «записках о Севастопольской
обороне» своего покойного отца Н. С . Милошевича «нашла переписан­
ные его рукой стихи и озаглавленные: «Солдатские песни, сочинения гра­
фа Л. Н. Толстого, распевавшиеся в Крымской армии». К письму были
приложены «копии этих стихов» (т.е. списки двух песен: «Как 8-го сентя­
бря мы за веру, за царя от француз ушли...» и «Как 4-го числа нас нелег­
кая несла горы отбирать...»), «известных в некоторой части публики»,
как полагала Милошевич, «более по рукописным спискам, довольно ред­
ким в наше время»34. М . Н. Милошевич задавала Толстому вопросы, дей­
ствительно ли это его стихи и нет ли в них «искажений против подлинни­
ка»35. «Не разрешите ли Вы мне напечатать их при записках моего отца
или отдельно с неизбежными, конечно, в этом случае, в силу цензурных
условий, пропусками?»36 — спрашивала автор письма.
34ГМТ. ОР. Письма М. Н . Милошевич к Л. Н. Толстому. Бл 166/83. Б/д, л. 1.
35 Там же, л. 1об.
36Там же.
244


Толстой 19 февраля 1 904 г. отвечал: «На 1-й вопрос: действительно ли
солдатские песни, кот<орые> вы присылаете, сочинены мною? отвечаю,
что песни эти точно сочинены мною.
На 2-й вопрос: нет ли в них неверностей против оригинала, отвечаю, что
песни эти, сколько мне помнится, никогда не были мною написаны, а заучи­
вались со слов и изменялись и добавлялись» (т. 75, с. 43). Но просьбе Мило­
шевич Толстой просмотрел и исправил присланные списки песен. Таким
образом появился авторизованный текст песни «Как четвертого числа...» .
В апреле 1904 г. в газете «Новое время» началась дискуссия по пово­
ду принадлежности севастопольских песен Л. Н. Толстому. И в Петер­
бург к М. Н. Милошевич 18 мая было отправлено из Ясной Поляны еще
одно письмо, дополняющее и уточняющее предыдущее: «Возникшая в
«Нов<ом> вр<емени>» полемика о том, кому принадлежит авторство се­
вастопольских песен, — писал Толстой, — заставила меня вспомнить и
прочесть мои ответ вам3' по этому же вопросу.
37 Копию письма в копировальной книге.
38ГМТ. ОР. Письма М. Н. Милошевич к Л. И . Толстому. Письмо 30 мая 1904 г.,
л. 1об.
Я отвечал вам, что обе песни принадлежат мне, теперь же статья
«Нов<ого> вр<емени>» напомнила мне, что первая песня сочинена не
мною одним, а что в сочинении ее принимали участие несколько человек.
Сообщая об этом вам, присовокупляю еще несколько поправок, исключе­
ний не моего, и прибавлений пропущенного во второй песне, сочиненной
мною одним <...>» (т. 75, с. 106).
Желание М. Н. Милошевич поместить севастопольские песни в книгу
записок ее отца не осуществилось, и в письме к Толстому от 30 мая
1904 г. она сообщала: «Теперь я намереваюсь печатать песни отдельным
изданием и непременно с благотворительною целью <...>». Цензурные
условия во время русско-японской войны 1904 г. заставляли ее «выждать
более благоприятный момент»: «когда наши дела на войне поправятся и
первые неудачи забудутся, — продолжала Милошевич, — я приступлю к
изданию севастопольских песен даже и с значительными пропусками, ес­
ли иначе нельзя будет сделать <...>»3738.
П. И. Бирюков, продолжая работать над «Биографией» Л. Н. Толстого
и узнав, что «одна дама» (М. Н. Милошевич) прислала тексты песен в Яс­
ную Поляну, просил Толстого прислать ему в Женеву текст «Севасто­
польской песни». От В. Г . Черткова Бирюков получил копию ответа Тол­
стого Милошевич и заверение самого Толстого: «Я пришлю вам то, что
мне прислала дама» (т. 75, с. 72). 31 мая Бирюков напомнил про обещание
прислать песни, и 10 июня Толстой еще раз обещал сделать это. Однако и
в конце июля биограф все еще не получал обещанного текста.
245


Тем временем рукопись первого тома «Биографии» уже была готова и
доставлена в Ясную Поляну; Толстой очень внимательно прочитал ее, ис­
правил, в том числе и «Севастопольскую песню» (по списку Аносова), и
отослал Бирюкову в Швейцарию. Так появился второй авторизованный
список песни.
«При составлении «Биографии» Л. Н . Толстого у II. И. Бирюкова был
еще список песни, полученный им от самого Л. Н. Толстого, — утверж­
дал В. И . Срезневский, — но напечатал он не по этому списку, а по спис­
ку Аносова, только с исправлением его по Толстовскому списку. Из этого
уже можно заключить, что последний текст и сам П. И. Бирюков не счи­
тал безусловно достоверным. Две неточности в фамилиях дают повод ду­
мать, что Толстовский список и не современный сложению песни»39.
О каком списке идет речь, не вполне ясно. Скорее всего, имелся в виду
как раз список «дамы», т.е. список, присланный М. Н. Милошевич: во
всяком случае, Бирюков более не напоминал Толстому о тексте песни и
6 ноября 1904 г. писал из Женевы в Ясную Поляну: «На днях я отправля­
юсь повидаться с Чертковым, чтобы переговорить с ним об издании пер­
вого тома биографии, который я закончил, приняв во внимание все сде­
ланные вами поправки и дополнения»40.
39 Срезневский В. О севастопольских песнях, приписываемых Л. Н . Толстому И
Известия РЯС. М., 1928. Т. 1. С. 565.
40ГМТ. ОР. Письма П. И . Бирюкова к Л. Н . Толстому. Бл 85/13. Письмо от 6 ноября
1904г., л. 1 —1об.
41 В примечании к списку Аносова Бирюков отметил: «Кроме того, мы исправили
этот текст еще по списку, доставленному нам Львом Николаевичем» (с. 257).
Вероятно, это и был список «дамы».
4 “ Одно исправление было сделано, видимо, в устной беседе с Бирюковым, о чем
он сообщил В. И . Срезневскому (см. т . 4, с. 420).
Что представляли собой «поправки и дополнения» Толстого к песне:
был ли приложен текст «дамы» или был выправлен текст Аносова, вклю­
ченный Бирюковым в первый том «Биографии»? Если бы Толстой не
принял текста Аносова и взамен предложил список «дамы», то вряд ли
Бирюков оставил бы текст списка Аносова, лишь в нескольких местах из­
менив его. Скорее всего, сам Толстой, работая с первым томом «Биогра­
фии» и просматривая включенный в книгу текст песни, вполне принял
его, но в некоторые строки внес исправления. Всего в текст Аносова вне­
сено 12 поправок, три из которых совпадают с текстом списка «дамы» и,
возможно, по этому списку сделаны Бирюковым41. Остальные же исправ­
ления свидетельствуют о том, что текст списка Аносова был авторизован
Толстым42. Этот авторизованный текст севастопольской песни (вслед за
В. И. Срезневским условно назовем его «Толстовский список») и был
опубликован в первом томе «Биографии» в 1906 году. Именно этот спи­
сок являет собой самый авторитетный текст севастопольской песни.
246


Однако, как говорилось ранее, был еще один авторитетный источник —
список Н. С. Милошевича, авторизованный Толстым. Судьба этого списка
при жизни Толстого неизвестна. Лишь годы спустя, в 1923 г. (25 ноября), в
петроградском еженедельнике «Зори» (No 3. С . 2) был напечатан текст сева­
стопольской песни «Как четвертого числа...»; вместе с ним публиковалось
письмо Л. Н. Толстого к М. Н . Милошевич от 19 февраля 1904 года. Веро­
ятно, это и был список Милошевича, выправленный и возвращенный Тол­
стым М. Н. Милошевич в 1904 году. При всей несомненной важности это­
го источника в распоряжении исследователей имеется лишь печатный ва­
риант текста песни, но нет его оригинала, и потому возникают вопросы:
во-первых, можно ли с уверенностью считать, что М. Н. Милошевич в «Зо­
рях» опубликовала именно тот текст, который авторизовал Толстой, и, во-
вторых, насколько точно при печатании был воспроизведен текст списка-
оригинала? Вот почему текст списка Милошевича должен быть непремен­
но учтен при определении основного источника текста песни, но
предпочтение должно быть отдано «Толстовскому списку», опубликован­
ному в «Биографии», составленной Бирюковым: это единственный текст
песни, опубликованный при жизни Толстого с учетом авторских поправок.
Списков, не опубликованных при жизни Толстого, вместе со списком
Милошевича, на сегодняшний день обнаружено девять. Это список
Н. А . Добролюбова, записанный в его дневнике 23 января 1856 года. «Не­
смотря на официальные уверения, не многие верят нашим подвигам в Кры­
му, — писал Добролюбов, — особенно, где замешаются стратегические со­
ображения наших военачальников. Между самыми солдатами вот какие пес­
ни ходят...» — и далее он приводил тексты двух песен, заметив при этом,
что в Петербурге они «имеют большой успех. Их читают и списывают. Мне
случалось встречать офицеров, которые знают их наизусть. .»43. Список До­
бролюбова насчитывает 18 куплетов; пропущены три куплета: «Долго дума­
ли, гадали...», «Мартенау умолял...», «Наше войско небольшое...» .
^Добролюбов Н. А . Поли собр. соч. М ., 1939. Т. 6. С . 418—420.
44РНБ. ОР. Ф . 391, е.х . 64. Толстой Лев Николаевич. Солдатская песня на голос:
«За горами, за долами»; лл. 1-2.
В Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в архиве
А. А. Краевского хранится список песни, озаглавленный «Солдатская пес­
ня на голос: «За горами, за долами»44. Текст песни писан писарской рукой и
подписан карандашом рукой Краевского: «Граф Л.Толстой». Предположи­
тельно список можно датировать 1855-56 годами. В тексте 19 трехстиший:
нет второго куплета про генерала Ушакова и куплета о генерале Белевцеве.
В «Сборнике рукописных прозаических и поэтичесжих произведений»
(ч. 1) 1856 года известного писателя, общественного деятеля, будущего из­
дателя «Русской старины» М. И. Семевского «Севастопольская песня»
247


значилась как произведение Льва Толстого4-’ . В списке 18 куплетов: про­
пущено трехстишие «Выезжали князья, графы...» и нет двух куплетов о
генерале Ушакове. Заканчивался список девятнадцатым куплетом, присо­
чиненным другим автором, на что указывал сам М. И. Семевский.
45ИРЛИ, ф. 274, on. 1, No 437, лл. 96-97.
46Там же, ф. 265, оп. 2, No 1522.
47 Там же, No 2837.
48РГ'Б. ОР. Ф. 298/TV, картон No 2, е.х. 54, лл. 1 -2.
В архиве журнала «Русская старина» сохранилось письмо от 28 марта
1884 года некоего Мансурова Александра Порфирьевича45
4647, в котором ав­
тор давал сравнительный анализ публикации «Севастопольской песни» в
февральском номере журнала за 1884 год и собственного списка. Мансу­
ров не прислал этот список, но добросовестно сообщил все разночтения
текста песни, что позволяет воспроизвести мансуровский список в пол­
ном объеме и рассматривать это письмо как один из источников для текс­
тологического исследования песни. В списке Мансурова «песнь эта оза­
главлена: «На Черную речку — 4 августа 1855 года. Солдатская песня».
Имя автора не указано, а в конце текста подписано: «Общество артилле­
ристов». После заключительного толстовского куплета в списке шли
«еще два куплета, не вполне удобные для напечатания, — писал Мансу­
ров, — даже и в настоящее время, и наконец последний:
Если бы старый царь узнал,
Кто сию песню написал, —
Далеко б послал!».
Еще один список «Севастопольской песни» был прислан в журнал
«Русская старина» из Москвы Дмитрием Ивановичем Успенским, письмо
его без даты, но, вероятнее всего, писано не ранее 1884 года. Успенский
сообщал и текст песни «Как восьмого сентября...» и давал общее загла­
вие своим спискам: «Две песни Л. И . Толстого». В списке Успенского по­
сле заключительного «...кто туда водил» было еще два куплета, досочи­
ненные кем-то, видимо, после 15 августа 1855 г., т.е . по окончании строи­
тельства понтонного моста через Большую Севастопольскую бухту41.
В Москве «Севастопольская песня» также бытовала в списках: в От­
деле рукописей Российской государственной библиотеки имеется три
полных списка песни. Все они без подписи; условно можно их датиро­
вать второй половиной 50-х гг . прошлого века. Один из них, хранящийся
в фонде академика Н. С. Тихонравова48, литературоведа, археографа,
профессора Московского университета, имеет 20 куплетов и озаглавлен:
«На 4-е августа». В списке пропущено восьмое трехстишие («Выезжали
князья, графы...»).
Среди материалов графа Б. С. Шереметева находится список песни,
записанный его рукой (несколько куплетов — неизвестной рукой), под
248


названием «Солдатская песня»49. В списке 20 строф (нет второй строфы
про генерала Ушакова), в первых четырех — существенные исправления
карандашом.
49 Там же. Ф. 817, картон No 2, е.х. 13, лл. 3-4.
50Там же. Ф . 218. Собрание отдела рукописей; картон No 1099, е.х. 2. Сатиричес­
кие песни Крымской войны 1853- 1856 гг, лл. 1 об. — - 2.
Почти полностью схож со списком Д. Успенского третий московский
список из PI Б, озаглавленный «4-е августа». Здесь абсолютно совпадает
порядок строф, как и в списке Успенского, пропущен второй куплет про
генерала Ушакова; завершают текст песни, как и у Успенского, два трех­
стишия о «енерале» Бухмейере, строившем мосты, и «дежурном енерале,
что уж с ним поворовал»50, — строки, не относящиеся к сражению на ре­
ке Черной и сочиненные позднее.
Все рукописные списки имеют большее или меньшее количество раз­
ночтений, во многих нарушен порядок строф, все эти списки, в отличие
от опубликованных, сохранили полностью или частично вторую строку
последнего куплета с острым словцом по поводу тех, «кто туда водил».
Ни одного упоминания о каком-либо отношении или знакомстве Толстого
с названными рукописными списками не сохранилось.
Итак, из всех многочисленных источников текста севастопольской
песни «Как четвертого числа...», опубликованных и не опубликованных
при жизни Толстого, несомненное преимущество на стороне «Толсто­
вского списка», напечатанного И. И. Бирюковым в 1906 г. в первом томе
«Биографии» Л. Н . Толстого. Этот список и должен быть признан основ­
ным источником текста «Севастопольской песни».
«...ДЛЯ ВАС ЖЕ ПОЧТИ ГОТОВО...»
Проблема выбора основного источника текста встает перед издателя­
ми и при публикации произведений неоконченных или не печатавшихся
при жизни Толстого. Прежде всего это маленький рассказ «Как умирают
русские солдаты», написанный в октябре 1854 г. и предназначавшийся
для журнала «Военный листок». Как известно, этот журнал, задуманный
офицерами-артиллеристами Южной армии, не был разрешен государем
императором к изданию и рассказ «Как умирают русские солдаты» тогда
так и не появился в печати. Наборная рукопись рассказа до нас не дошла,
но сохранившиеся материалы свидетельствуют, что это вполне завершен­
ное произведение: даже впервые автор подписал его не инициалами, как
прежние сочинения, а полным именем: Л. Н. Толстой.
Вернувшись из Севастополя, Толстой намеревался печатать этот рас­
сказ, обещал его А. В . Дружинину в журнал «Библиотека для чтения».
21 сентября 1856 г. он писал: «<...> для Вас же почти готово, был напи­
249


сан для имевшего издаваться воен<ного> ж<урнала>, правда, крошечный
эпизодец кавказский, из кот<орого> я взял кое-что в «Руб<ку> леса» и
к<оторый> поэтому надо переделать» (г. 60, с. 86), Вероятно, в первые
дни по приезде из Ясной Поляны в Петербург, 7—10 ноября, Толстой по­
правил рукопись и 10 ноября «диктовал немного» (запись в дневнике,
т. 47, с. 99) переписчику. Сохранилась неполная беловая копия текста рас­
сказа, по всей видимости, написанная в тот день. Здесь появилось новое
название рассказа — «Тревога». Однако по какой-то причине Толстой ос­
тавил работу над этим произведением и более к нему не возвращался.
В распоряжении исследователей, в результате, имеются два источника
текста рассказа: текст, написанный в октябре 1854 г. и исправленный Тол­
стым осенью 1856 г., и неполный текст копии, писанный неизвестной ру­
кой и не авторизованный. Безусловно, в качестве основного источника мо­
жет быть принят только текст автографа, последний слой этой рукописи.
Кроме того, рассказ «Как умирают русские солдаты» вряд ли можно
считать неоконченным произведением, если сам автор послал его в проб­
ный листок военного журнала как абсолютно готовое к печати сочинение.
Произведение, не опубликованное автором, «может рассматриваться как
законченное только в том случае, если опубликованию его помешали ка­
кие-то посторонние, не зависящие от автора причины: цензурные препят­
ствия, отсутствие возможности опубликовать, причины личного поряд­
ка. . ,»51, — полагает Е. И. Прохоров. Такого рода «не зависящие от автора
причины» возникли и на пути рассказа в результате запрета издавать жур­
нал. Причина же, которую Толстой указывал Дружинину, т.е. некоторые
черты, перешедшие в «Рубку леса», конечно, в наши дни не может стать
препятствием для печатания рассказа среди завершенных произведений.
51 Основы текстологии. С . 274.
Отнюдь не простой оказывается проблема выбора основного источни­
ка текста неоконченного произведения, если не завершена последняя по
времени рукопись, а предшествующая — является более полной. В качест­
ве примера можно обратиться к рукописям рассказа «Святочная ночь». До
нас дошли несколько черновых рукописей рассказа, принадлежащих к раз­
ным его редакциям. Всего три отрывка сохранились от первой оконченной
редакции, причем самый большой из них, финал рассказа (с середины IX
главы «Веселье» и до конца), Толстой присоединил к написанному позд­
нее тексту следующей редакции. В первой редакции «Святочной ночи»
персонажи носили другие имена (Alexandre, Nathalie, Н. Н . и др.)
—
со
своими именами так и остались они в этом фрагменте, хотя и перешли в
следующую редакцию сочинения. Для автора на данном этапе это было не
важно: ситуации и характеры отчетливо и ясно жили в его воображении.
250


Текст второй редакции рассказа уже в процессе его создания по воле ав­
тора оказался сводным (первые 11 двойных листов — новый текст, послед­
ние 6 двойных листов — уже упоминавшийся финал первой редакции).
Эта вторая редакция, самая полная из сохранившихся черновиков рассказа
и первоначально названная «Святочная ночь», получила новое заглавие
«Как гибнет любовь». J лавный герой назван здесь Сережей Ивиным.
Третья, последняя, редакция рассказа осталась неоконченной. Сохра­
нившаяся рукопись, беловой автограф, по содержанию соответствует поч­
ти трем первым главам рукописи второй редакции; здесь рассказу было
возвращено название «Святочная ночь». В беловом автографе шла в ос­
новном стилистическая отделка, но к концу рукописи авторская правка
ужесточилась, автограф из белового фактически становился рабочим.
В третьей редакции появились некоторые новые мысли и подробности,
отсутствовавшие во второй редакции. Более циничными стали рассужде­
ния князя Корнакова; Сережа уже окончил курс в Училище и «приехал в
Москву к своей матери» — этого не было ранее (во второй редакции в гла­
ве «Мечты» упоминалась «покойная матушка»). Не было в предыдущей
редакции авторского рассуждения о московском свете и укоризненных за­
мечаний по поводу Сережиного «тщеславия молодости». Заметно отлича­
лось описание отношений мужа и жены Шёфинг в конце 2-й главы: теперь
чуть менее подробно были даны история замужества графини Шёфинг,
характеристика ее мужа и характер взаимоотношений супругов. В новой
редакции третьей главы значительно изменена картина бала, которая была
представлена во второй редакции только в восприятии князя Корнакова,
но сама глава не доведена даже до середины. На этом третья, последняя,
редакция «Святочной ночи» оборвалась: Толстой оставил замысел.
Как в данном случае определить основной источник текста?
Современная теория текстологии предлагает: «Особенность текстоло­
гической работы над незаконченными произведениями состоит в том, что
главной проблемой здесь является не столько выбор источника основно­
го текста, сколько приемы и способы публикации незаконченного текста.
<...> Проблема выбора источника основного текста сводится здесь к вы­
явлению той рукописи, которая отражает последний этап творческой ра­
боты автора над текстом, а в этой рукописи — последнего, верхнего слоя
авторской правки. Эта последняя рукопись и будет источником основного
текста, а верхний слои — основным текстом»-’2'.
52 Основы текстологии. С . 279 -280.
Но исследователь не может дать только последнюю незавершенную
редакцию «Святочной ночи». Вряд ли справедливо будет опираться и
только на вторую редакцию, т.е. за основу взять черновую рукопись, от­
части уже переработанную автором в последующей редакции. Кроме то-52
251


го, вторая редакция уже представляет собой контаминированный текст,
созданный самим автором. Видимо, этот путь вынужденного объедине­
ния текстов разных редакций, уже применявшийся и заданный Толстым в
процессе работы над рассказом, и есть наиболее верное решение в опре­
делении основного источника текста незавершенного рассказа «Святоч­
ная ночь». Таким образом, в качестве основных необходимо признать два
источника текста: рукопись третьей редакции рассказа, т.е. первые две с
половиной главы, и соответствующий дальнейший текст второй редак­
ции рассказа.
Аналогичным образом решается проблема основного источника текс­
та и для незавершенного сочинения Толстого «Дяденька Жданов и кава­
лер Чернов». Единственная сохранившаяся рукопись содержит две редак­
ции начала рассказа. Первая редакция — значительно полнее второго на­
броска; первая страница текста этой редакции почти до конца зачеркнута
и рядом, в правой части страницы, написан новый текст, в самом низу
особым значком соединенный с незачеркнутым продолжением текста
первой редакции. Сейчас невозможно установить, относился ли этот со­
единяющий знак только к последним незачеркнутым строчкам на первой
странице или таким образом Толстой соединял, сводил в одно целое тек­
сты первой и второй редакций начала рассказа. Так или иначе полный
текст начала незавершенного сочинения «Дяденька Жданов и кавалер
Чернов» должен быть представлен фрагментами двух редакций: текст
второй редакции начала в соответствии со знаком Толстого объединяется
с дальнейшим текстом первой редакции наброска.
Анализ проблемы выбора основного источника текста для каждого
из ранних сочинений Толстого практически подтверждает положение
В. С. Нечаевой о том, что «история текстов классиков в их создании ав­
тором, публикации и бытовании представляет множество индивидуаль­
ных случаев» и «здесь не может быть единого механического решения
вопроса»53.33
*
33 Нечаева В. С. Проблема установления текстов в изданиях литературных произ­
ведений XIX и XX веков И Вопросы текстологии: Сб. статей. С. 39 .
252


ГЛABAV
НАУЧНАЯ КРИТИКА ТЕКСТА
Определение основного источника текста для каждого из ранних про­
изведений Л. Н. Толстого отнюдь не означает окончательного реше­
ния проблемы установления «канонических текстов»: как определяет
В. С . Нечаева, «основной текст может считаться каноническим текстом
после того, как он критически рассмотрен текстологом и освобожден от
всех вкравшихся в него искажений»1. Правда, само понятие «каноничес­
кий текст» в применении к толстовским произведениям носит весьма от­
носительный характер: не вдаваясь в теоретические исследования и по­
дробности, все же надлежит заметить, что по отношению почти ко всем
произведениям Л. Н . Толстого это понятие применимо как условное. Сам
процесс рождения и дальнейшего существования многих сочинений пи­
сателя разрушает представление о «каноне», «каноническом». Поэтому
наиболее точным и, на наш взгляд, единственно приемлемым в данном
случае является понятие «критически установленный текст». «Критичес­
ки установленный текст — это исторически доказанный текст, — утверж­
дает Л. Д. Громова-Опульская. — Он воплощает и в общем (выбор основ­
ного текста) и в деталях (устранение искажений) ту идейно-художествен­
ную структуру, которая в наибольшей (желательно -—
полной) мере
соответствует творческим устремлениям создателя. Этот текст освобож­
ден от посторонних вмешательств и противных его структуре преображе­
ний, даже если они исходили от самого автора. Приходится помнить, что
установление текста, определение последней творческой воли автора
есть в каждом отдельном случае проблема, а не убежище от нее»2.
1 Нечаева В. С . Указ. соч. // Вопросы текстологии: Сб. статей. С . 37.
2 Громова-Опульская Л. Д . Основания «критики текста» И Современная текстоло­
гия: теория и практика. С.33.
Каким бы авторитетным ни оказывался основной источник текста,
практика текстологического исследования ранних произведений Толсто­
го свидетельствует о необходимости критического подхода к каждому,
даже, на первый взгляд, самому безупречному источнику. Не только мно­
гочисленные опечатки, неправильно прочитанные слова и фрагменты
текста, ошибки, допущенные на стадии переписывания и печатания про­
изведения, но и бесцеремонное вторжение редакторской и цензорской
правки, автоцензура и позднейшая правка самого Толстого, учитывавше-
253


го реальные цензурные обстоятельства и условия, требуют критического
осмысления основных источников текстов ранних сочинений писателя и
внесения серьезных изменений и поправок в текст, выбранный в качестве
основного. «Выбор основного текста — лишь первая ступень в решении
большой текстологической задачи: установления подлинного авторского
текста. Всестороннее изучение истории создания и печатания произведе­
ния всегда ставит перед текстологом вопрос о критической проверке тек­
ста, принятого за основной»3.
3 Опульская Л. Д. Некоторые итоги текстологической работы над Полным собра­
нием сочинений Л. Н . Толстого // Вопросы текстологии: Сб. статей. С. 255 -256.
4 Бухштаб Б. Я. Указ. соч. И Русская литература. 1965. No 1. С. 67.
5 Бабаев Э. Г . Возвращение слова // Русская речь. 1986. No 5 С. 29.
«Критическая проверка текста» — одна из важнейших и труднейших
задач текстолога. «Критикой текста» называют филологический анализ,
имеющий целью восстановить подлинный текст произведения, — пишет
Б. Я. Бухштаб.
—
Это как бы совокупность методов очищения и исправ­
ления текста, — и преимущественно тут подразумеваются не простые ис­
правления явных описок, опечаток и т.п., а все то, что требует от тексто­
лога размышления, поиска, догадки, «филологического остроумия».
<...> Установление текста зиждется не только на истории его и часто да­
же в основном не на ней. Проникновение в смысл целого произведения, в
характер идей автора, в контексты, в синтаксические, семантические,
ритмические соотношения слов, в словоупотребление эпохи, в индивиду­
альное словоупотребление и стиль автора, изучение тех реалий, той дей­
ствительности, о которой идет речь в произведении, тех фактов, на кото­
рые намекает автор, тех произведений, которые он цитирует, — все это не
менее важно, а часто гораздо важнее для установления текста памятника,
чем история самого этого памятника»4. Научная критика текста основно­
го источника каждого отдельного произведения Толстого определяется
спецификой самого источника, качеством его текста, отношением автора
к этому источнику и наличием рукописного фонда и иных материалов,
помогающих выявить «порчу» текста на той или иной стадии его пути к
читателю. Коррективы, которые приходится вносить в текст основного
источника, могут быть чрезвычайно разнообразны: от перемены загла­
вия -— до необходимой расстановки знаков препинания, ибо даже единст­
венная запятая может дать иное прочтение текста. «Текстологическая ра­
бота, — как считал Э. Г . Бабаев, — это, прежде всего, изучение языка
произведения. Н. К . Гудзий говорил, что ни одна из филологических дис­
циплин не дает такого чувства исполненного долга, как текстология, даже
если удалось вернуть в классический текст одну запятую, одно верное,
неискаженное слово. Как он был прав!»5
254


«ВОЗВРАЩЕННЫЕ» СЛОВА
Наиболее важная поправка и наиболее редкая в текстологической
практике
исправление заглавия произведения в основном источнике
текста. Среди ранних произведений Толстого такую поправку необходи­
мо сделать прежде всего в названии первой повести писателя («Детст­
во»), В сентябрьской книжке «Современника» за 1852 год это сочинение
Толстого, как известно, было опубликовано под заглавием «История мое­
го детства», данным повести редактором Н. А. Некрасовым. Эго вызвало
негодование автора, о чем он писал в письме Некрасову от 27 ноября
1852 года. И естественно, Толстой никак не мог оставить это заглавие в
новом тексте повести, подготовленном для отдельного издания в апре­
ле—мае 1856 года. Тем не менее, по невниманию самого автора или изда­
теля Д. Я . Колбасина, в книжке, названной «Детство и отрочество», это
название повести осталось. На обложке книги, вышедшей в самом начале
октября 1856 г., стояло заглавие, данное Толстым: «Детство и отрочест­
во». Но, открывая книгу, читатели видели на титульном листе и над текс­
том первой повести уже знакомое им по журнальной публикации: «Исто­
рия моего детства». Этот факт, конечно, — всего лишь недоразумение,
случайность, и вряд ли, исследуя основной источник текста повести
«Детство» (т.е. именно этот текст с заглавием «История моего детства»),
необходимо доказывать, что заглавие повести здесь — ошибка и следует
заменить его на подлинное толстовское: «Детство» (во всех дальнейших
изданиях, начиная с двухтомника, изданного Ф. Стелловским, повесть эта
печаталась уже под своим настоящим заглавием «Детство»),
Столь же очевидна необходимость замены заглавия в основном источ­
нике текста рассказа «Севастополь в мае». История этого заглавия не­
сколько сложнее истории с «Детством». Второй севастопольский рассказ
вырос из общего замысла сочинения, озаглавленного «Севастополь днем
и ночью», но позднее начат как «статья» о событиях 10 мая в Севастополе,
что Толстой отметил в дневнике 18 июня 1855 г.: «<...> вечером написал
проспектус маленькой <статьи> «10 мая» (т. 47, с. 46). Это название пер­
вой редакции рассказа продержалось всего несколько дней: последний раз
оно упоминалось в дневнике 22 июня. В день окончания первой редакции
23 июня Толстой записал в дневнике задание: «На завтра: Пересмотреть
всю «В<есеннюю> н<очь> с точки зрения цензуры <.. .»> (т. 47, с. 47). Но­
вое название — «Весенняя ночь 1855 года в Севастополе» — видимо, по­
явилось тогда же, 23 июня; это название сохранилось в рукописи второй
редакции, над которой Толстой работал включительно по 26 июня: текст
данного автографа и принят за основной источник текста рассказа.
В конце июня — начале июля новое сочинение было еще раз перепи­
сано набело и в дневнике появилось иное его название: «С утра пересма­
255


тривал «Сев<астополь> в мае», — отметил Толстой 4 июля. Посылая ру­
копись Панаеву, в сопроводительном письме он коснулся и заглавия рас­
сказа: «Для заглавия я сделал вариант, потому что «Севастополь в мае»
слишком явно указывает на дело 10 мая, а в «Совр<еменнике>» не позво­
лено печатать о военных делах» (т. 59, с. 324). Панаев согласился с опасе­
ниями Толстого, и в цензуру была представлена корректура рассказа под
названием, которое предложил Толстой в качестве варианта, — «Ночь
весною 1855 года в Севастополе». С тем же названием изуродованный в
цензуре рассказ был напечатан в «Современнике» (No 8 и No 9). В 1856 г. в
сборнике «Военные рассказы» Толстой вернул своему сочинению его на­
стоящее заглавие «Севастополь в мае», оставшееся навсегда за вторым
севастопольским рассказом. И не вызывает сомнений необходимость за­
мены заглавия в основном источнике текста: название «Весенняя ночь
1855 года в Севастополе» должно рассматриваться лишь как один из ва­
риантов окончательного названия «Севастополь в мае».
Возникает вопрос и по поводу еще одного заглавия. «Как умирают
русские солдаты» — этот маленький рассказ, написанный в 1854 г. для
несостоявшегося журнала «Военный листок», в копии, сделанной почти
два года спустя, получил название «Тревога». Копия не закончена и не ав­
торизована, писалась переписчиком, судя по всему, под диктовку. Есть ли
необходимость в данном случае менять название рассказа? По просьбе
Дружинина Толстой в 1856 г. готовил свое старое сочинение, чтобы поме­
стить его в журнал «Библиотека для чтения», однако рассказ напечатан не
был. Под каким названием мог быть опубликован этот рассказ? Почему
наряду с довольно большой правкой в единственном сохранившемся ав­
тографе, сделанной явно при подготовке текста для Дружинина, Толстой
оставил прежнее заглавие? Было ли новое название «Тревога» оконча­
тельным названием? Похоже, что название «Тревога» возникло в момент
начала диктовки, оно своего рода импровизация, даже случайность. Не
исключено, что заглавие «Тревога» тоже не удержалось бы и автор мог
вернуться к прежнему заглавию «Как умирают русские солдаты». И хотя
заглавие «Тревога» вполне в духе Толстого тех лет (ср.: «Набег», «Рубка
леса», «Метель» и т.п .), у исследователей нет бесспорных оснований для
замены заглавия рассказа в основном источнике текста. Возможно лишь
дать двойное заглавие: «Как умирают русские солдагы (Тревога)».
Немаловажное значение для Толстого в его текстах имело деление на
главы; не раз, посылая рукопись редактору, он просил при печатании со­
хранить разделительные черты и цифры (см., например, письмо Некрасо­
ву от 26 декабря 1852 г.
—
о «Набеге»), Изучая основные источники тек­
ста ранних рассказов Толстого, приходится признать, что в целом ряде
случаев в этом отношении были допущены ошибки; и не только явные
256


опечатки, исправление которых не требует объяснений, но и несколько
случаев неверного прочтения рукописей.
Даже в рассказе «Рубка леса», рукописи которого не сохранились,
можно обнаружить такое ошибочное прочтение: заключительная глава
рассказа в основном источнике текста «слилась» с предыдущей, и в рас­
сказе оказалось всего тринадцать глав, тогда как при первой публикации в
журнале «Современник» «Рубка леса» заканчивалась четырнадцатой гла­
вой. За неимением наборной рукописи «Рубки леса» для сборника «Воен­
ные рассказы» нельзя определенно считать пропуск обозначения главы
«XIV» опечаткой. Но невозможно предположить и то, что сам Толстой со­
единил эти две главы в одну. Дело обстояло, видимо, иначе: текст расска­
за, напечатанный в «Современнике», Толстой готовил для новой публика­
ции и вносил туда множество исправлений и дополнений. Главу ХШ, за­
канчивавшуюся в «Современнике» первыми двумя строками молитвы
«Отче наш...», он продолжил, дописав текст молитвы полностью. Так как
между главами на странице журнала для нового текста было мало места,
то запись строк молитвы, поглотив обозначение главы XIV, слилась с пер­
вой строкой следующей главы. Наборщик (или переписчик) не разобрал
этой тонкости, не разглядел цифру XIV, «записанную» текстом молитвы,
и номер XIV главы оказался утраченным.
Необходимость восстановить разделение глав тем более очевидна,
что после молитвы прошел какой-то, хоть и небольшой, промежуток вре­
мени и разговор продолжился, когда солдаты «надели шапки и сели опять
около огня». И конечно, при разделении глав эмоциональный накал зву­
чания молитвы значительно сильнее; выразительнее и сам финал гла­
вы XIII, заканчивающейся на такой возвышенной ноте: после молитвы
человеку нужно помолчать. При отсутствии XIV главы умаляется, стира­
ется само значение молитвы, ее текст заглушается солдатскими разгово­
рами, чего, конечно, не мог допустить Толстой.
Подобный случай произошел и в рассказе «Севастополь в августе
1855 года». Но если в «Рубке леса» нам пришлось воспроизвести процесс
появления ошибки, опираясь лишь на два печатных текста, то в третьем
севастопольском рассказе именно этот процесс запечатлен в наборной ру­
кописи. Обозначение главы 4, начинавшейся описанием комнаты на поч­
товой станции («Дымная, грязная комната была так полна офицерами и
чемоданами...»), в автографе оказалось под позднейшим текстом, допи­
санным к главе третьей. Наборщик не разобрал цифру 4, и третья и чет­
вертая главы в корректуре соединились в одну. Толстой не обратил на это
внимания, и ошибка укрепилась во всех печатных текстах рассказа. Ко­
нечно, следует восстановить разделение глав, тем более что действие чет­
вертой главы рассказа переносит читателя во внутреннее помещение
станции, впервые здесь описываемое Толстым.
257


***
Опечатки и ошибки переписчиков, редакторов, наборщиков — наибо­
лее очевидные случаи порчи текста; «ни активная, ни тем более пассивная
авторизация не исключают возможности проникновения в текст искаже­
ний и опечаток и нуждаются во вмешательстве текстолога для их устране­
ния. При этом в каждом конкретном случае важно документально устано­
вить меру участия автора в процессе подготовки того или другого печатно­
го текста и очистить его от явных искажений»6. Диапазон этих искажений
и опечаток чрезвычайно широк: от нелепостей в написании слов и расста­
новке знаков препинания, сразу бросающихся в глаза и не требующих тща­
тельного исследования, до глубокого искажения текста, восстановить кото­
рый не всегда легко и даже возможно. Так, в повести «Детство» в сцене
охоты (глава VII) очевидна ошибка наборщика, не разобравшего в рукопи­
си глагол «заатукали» и напечатавшего понятное «застукали». Такого же
рода ошибка в главе X: «недостаток в произношении» отца — «пришепе­
тывание» — печатался как «пришептывание». Николенька, по версии на­
борщиков, «подойдя к креслу бабушки», дотрагивался «до ее мантии», тог­
да как в наборной рукописи было: «до ее мантилии» (глава XXI). «Ход из
девичьей» в издании повести 1856 г. по ошибке значился как «ход из две­
рей», «шалость» превратилась в «жалость»... Подобные искажения можно
было встретить и в основном источнике текста повести «Отрочество»: в
XVI главе Николенька, которого заставляют просить прощения у гуверне­
ра-француза, едва сдерживая рыдания, произносит: «Я... я.. . не... не хо­
чу. .. я не могу». Мальчик «не не хочет», а «не может» просить прощения у
St. -Jerome’a — напечатано же было: «Я... я.. . не хочу... я не могу» — что
явно меняло мотивацию поведения Николеньки. Эти и другие ошибки и
опечатки в первых повестях Толстого не раз отмечались исследователями,
более всего их исправление аргументировано (ибо тексты выверены но
первоисточникам) в работах Л. Д . Опульской7.
6 Спиридонова Л. А. Указ. соч. С . 38.
7 См. статьи: «Достояние всех», «Точность авторского слова (Из наблюдений тек­
столога)» — а также «Примечания» в кн.: Л. Н. Толстой. Детство. Отрочество.
Юность. (Серия «Лит. памятники») и др. работы.
8 Знаки препинания оригинала.
Среди наиболее заметных опечаток и ошибок, закравшихся в текст при
печатании и исказивших текст основного источника, можно назвать це­
лый ряд случаев из военных рассказов. Например, в тексте рассказа «На­
бег», напечатанном в сборнике «Военные рассказы графа Л. Н. Толстого»,
в главе II читаем фрагмент описания картины природы: «Серые и белова­
тые камни, желто-зеленый мох, покрытые росой, кусты держидерева»8.
В преднаборной рукописи этот текст выглядел так: «серые камни, выдаю­
258


щиеся из-за покрытой росою зелени, и темно-зеленые кусты держидере-
ва»9. В «Современнике» строки эти звучали уже несколько иначе: «Серые
и беловатые камни, желто-зеленый мох, поросший на них, и темно-зеле­
ные, покрытые росой, кусты держидерева». Нет ни малейшего сомнения,
что не Толстой исключил из этого описания несколько слов: «поросший
на них, и темно-зеленые» (мох не сам по себе растет, а на камнях; у «дер­
жидерева» непременно должен быть цвет, так как описывается цветовая
картина; и даже последняя запятая доказывает, что пропущено какое-то
определение), — налицо явная ошибка, которую необходимо исправить10.
9 ГМТ. ОР. «Набег», оп. 3, л. 12.
10 На подобные ошибки указывает, объясняя их происхождение, Д. С. Лихачев в
книге «Текстология. Краткий очерк»: «Типичная ошибка чтения — «прыжок от
сходного к сходному». В результате пропуск слова или ряда слов и даже строк
(гаплография), находящихся между одинаковыми или очень сходными слова­
ми» (с. 27). Сложные прилагательные с дефисом, кончающиеся словом «зеле­
ный» и «зеленые», и вслед за ними причастие, начинающееся с приставки «по»,
спровоцировали ошибку. В Юбилейном издании из библиотеки Н. Н . Гусева
(хранится в библиотеке ГМТ) в т. 3 есть его помета рядом с этим текстом:
«включить этот пропуск» (с. 19).
Столь же очевидная ошибка появилась в V главе: «<...> мимо окна, у
которого мы сидели, простучала хорошенькая каретка, которую я заметил
у крыльца», — напечатано в книге «Военные рассказы». В «Современни­
ке» эта фраза была иной: «<.. .> мимо окна, у которого мы сидели, просту­
чала хорошенькая каретка, которую я заметил по дороге, и остановилась у
крыльца». Волонтер заметил «хорошенькую двухместную каретку» имен­
но «по дороге»: каретка «обогнала» его. В основном же источнике текста
фраза оказалась искаженной, а слова «у крыльца» — согласованными с
«чужим» контекстом. До сих пор это место печатается с ошибкой, кото­
рую наконец нужно исправить, приняв вариант «Современника».
Еще пример «порчи» текста в процессе печатания — пропуск слова в
главе X: «он откуда палит <...>», — так в основном источнике. К место­
имению «он» дано примечание Толстого: «Он — собирательное название,
под которым кавказские солдаты разумеют вообще неприятеля». Примеча­
ние автора подчеркивает, что «он» — не указательная частица, искаженная
в солдатском произношении, а действующее лицо (это доказывает и кур­
сив), т.е. в предложении является подлежащим. Подобная синтаксическая
конструкция может существовать только в вопросительном предложении,
иначе получается несообразие. В самом деле, и в автографе (в преднабор-
ной рукописи), и в первой публикации на страницах «Современника» эта
фраза звучала иначе: «вон он откуда палит <...>». Указательная частица
«вон» придает фразе осмысленность, и вряд ли Толстой, готовя текст «На­
бега» для сборника «Военные рассказы», снял эту частицу из-за неблаго­
звучия. Кстати, сочетание этой указательной частицы и личного местоиме­
259


ния третьего лица нередко можно встретить в текстах Толстого: в том же
сборнике «Военные рассказы», например в «Севастополе в августе», почти
аналогичная фраза: <«.. .> вон она аж через несет», — сказал солдат <.. .»>
(глава 16). Таким образом, налицо очевидная опечатка11, обессмыслившая
текст, и необходимо в основной источник внести поправку.
11 Одной из причин такого пропуска слов Б. В. Томашевский называл «тождество
или сходство двух соседних слов. <. ..> Характеристичными частями слова яв­
ляются его концы, первая и последняя буква, —писал он. — Достаточно, если
два смежных слова начинаются на одинаковую букву или одинаково оканчива­
ются, чтобы одно из них имело шансы быть пропущенным. < .. .> При этом про­
пуски по сходству окончаний бывают относительно чаще, чем по сходству на­
чал» (Томашевский Б. Указ. соч. С . 25).
Все военные рассказы, напечатанные в сборнике 1856 г., сильно пост­
радали от небрежности наборщиков и издателя. Использование текстов
этого сборника в качестве основных является вынужденной необходимос­
тью за неимением других авторитетных источников. Особенно много опе­
чаток, исказивших текст, обнаруживается в рассказе «Рубка леса». Это и
бесспорные, зачастую вызванные неверным прочтением текста и плохим
качеством типографского набора: «снизу образовывались углы и померт­
велая белая трава кругом костра» (глава 1; правильно — в «Современни­
ке»: «снизу образовывались угли и помертвелая белесая трава оттаивала
кругом костра»); «кто был он, не знал сам и Веленчук» вместо правильно­
го «кто был он, не знал и сам Веленчук» (глава II), как было в журнальной
публикации; «выстрелы наших штуцеров, из винтовок и орудия» вместо
«выстрелы наших штуцеров, их винтовок и орудия» (гл. V), как верно пе­
чатал «Современник»; ядро «вылетело уже из дыма», хотя на самом деле
«из дула» (гл. VI); «блески инея» вместо правильного «блестки инея»
(гл. VII); в тексте 1856 г. появился неведомый «Гнилокшикин» вместо не­
сомненно толстовского «Гнилокишкин» (гл. X); в Тамбове смотрели «зо­
лотую шапку» майора Кирсанова, в действительности же, конечно, «золо­
тую шашку» (гл. XI); «там мучился», хотя следует «так мучился»; вместо
«заиграли зорю», понятного каждому военному, печаталось «заиграли за­
рю» (гл. XIII); солдатское «старый фирверкин» превратилось в «старый
фейерверкин» (гл. XIV)... И множество подобных нелепостей можно бы­
ло прочитать в тексте «Рубки леса» в книге «Военные рассказы», большая
часть этих ошибок была исправлена как в некоторых прижизненных изда­
ниях рассказа, так и исследователями в Юбилейном издании (т. 3).
Отсутствие рукописных материалов, несомненно, затрудняет выявле­
ние и исправление ошибок в тексте «Рубки леса», ибо многие поправки
требуют серьезного обоснования. Отдельные подобные случаи уже ис­
правлены в Юбилейном издании, некоторые же необходимо объяснить и
поправить. Так, в первой главе Толстой дает довольно обстоятельное опи­
260


сание места, куда привели отряд и где предстояло рубить лес: «Справа
виднелись крутой берег извилистой речки и высокие деревянные столбы
татарского кладбища; слева и спереди сквозь туман проглядывала черная
полоса. Взвод снялся с передков. Восьмая рота, прикрывавшая нас, со­
ставила ружья в козлы, и батальон солдат с ружьями и топорами вошел в
лес», ■—так в основном источнике текста. Что за черная полоса, неясно, и
тем более непонятно, откуда вдруг взялся лес, о котором не было сказано
пока ни слова. Текст этого отрывка в журнальной публикации ставит все
на свои места: «сквозь туман проглядывала» не просто «черная полоса»,
а «черная полоса опушки густого леса». Предположить, что при подго­
товке текста в 1856 г. Толстой сам мог снять эти три слова, невозможно:
во-первых, потому, что текст стал явно ущербным с точки зрения содер­
жания, а во-вторых, странным кажется то, что, выписав «крутой берег из­
вилистой речки и высокие деревянные столбы татарского кладбища»,
юнкер-рассказчик никак не пояснил «черную полосу», хотя в этом описа­
нии именно она — главный предмет внимания и юнкер, конечно, знал,
что отряд подошел к лесу, и об этом следовало сообщить читателю. Бе­
зусловно, эту поправку нужно внести в текст рассказа.
В первой главе «Рубки леса» Толстой описывает, «как со всех сторон
затрещали и задымились костры, рассыпались солдаты, раздувая огни ру­
ками и ногами» — так печатал сборник «Военные рассказы», так печата­
ется и до сих пор. В «Современнике» же солдаты раздували огни не «ру­
ками и ногами», а «руками и полами», т.е. полами шинелей. И это пра­
вильно и логично. Слово «ногами» появилось в результате неверного
прочтения12 (Д. С . Лихачев называет такие ошибки «ошибками запоми­
нания»13) и как привычная парная ассоциация. Конечно, необходимо вер­
нуться к тексту первой публикации.
12 б. В. Томашевский называет такое прочтение «угадыванием слов по общему ри­
сунку». «Здесь есть опасность,
-
пишет он, — угадать не то слово, которое напе­
чатано. Это приводит к обычной подстановке слов более знакомых, скорее прихо­
дящих на память вместо менее знакомых или вовсе не знакомых, при условии,
что общее начертание слов сходно» (Томашевский Б. В. Указ. соч. С . 20-21).
13Лихачев Д. С . Текстология: Краткий очерк. С. 27.
Безусловно, не «последней авторской волей», а случайностью можно
объяснить целый ряд разночтений, появившихся в «Рубке леса» в тексте
1856 г. в отличие от текста журнальной публикации. Рассказ «забавника»
Чикина в четвертой главе изобилует стилистически окрашенными сло­
вечками и выражениями, характерными неправильностями словообразо­
вания и произношения. Чикин рассказывает мужикам в деревне о неких
«мумрах» и, «воображая передразнить мужика», «горловым басом» пере­
дает его вопрос: «<...> как же они, мумры-то, рука с рукой так и родятся,
что ли-ва?» — так напечатано в «Современнике». В тексте 1856 г. вместо
261


характерного «что ли-ва» оказалось правильное «что ли», и исчез коло­
рит фразы, а ведь Чикин не просто рассказывает (хотя и для него харак­
терны словечки «дотелева», «дотолева»), а еще и передразнивает, значит,
усиливает неправильность и комизм речи мужика. Трудно представить,
что сам Толстой убрал такую «особинку» в байках этого «забавника», и
конечно, следует восстановить это «что ли-ва?» в речи Чикина.
В самом начале седьмой главы в журнале процесс выстрела описывает­
ся при помощи глаголов несовершенного вида: «В опушке леса показывал­
ся дымок, слышались выстрел, свист, и ядро падало сзади или впереди
нас», — -
в основном источнике текста: «В опушке леса показался дымок
<...>». В той же главе «обоз с дровами стал строиться в арьергарде», т.е. в
числе прочих, составляющих арьергард, в конце отряда, — в основном ис­
точнике тот же самый обоз «стал строиться в арьергард», словно один дол­
жен был прикрывать отряд. И еще в той же седьмой главе: «Кажется, кого-
то из наших задело», — подумал я, но вместе с тем боясь оглянуться под
влиянием тяжелого предчувствия», — так в тексте «Военных рассказов».
«Подумал <.. .>, но <.. .> боялся» — такая форма глаголов была в журналь­
ной публикации. Не исключено, правда, что в тексте 1856 года Толстой гла­
гол «боялся» заменил деепричастием «боясь», однако забыл зачеркнуть со­
юз «но» и оттого получилось стилистически неверное сочетание. Безус­
ловно, в данном случае должно принять вариант «Современника».
В конце девятой главы «Рубки леса» в основном источнике текста по­
явился некий «взвод 4-х батарейной», тогда как в журнале было: «взвод
4-й батарейной батареи». Батарейная батарея — один из видов артилле­
рийских подразделений (ср. горная батарея, береговая батарея и т.п .). 4 -я
батарейная батарея —-
официальное название батареи, в которой служил
сам Л. Н. Толстой на Кавказе. Ситуация и персонажи, описанные в рас­
сказе, взяты автором из реальной жизни этой батареи, и потому, без вся­
ких сомнений, вместо странного понятия «взвод 4-х батарейной» следует
печатать «взвод 4-й батарейной батареи».
Требуют объяснения и еще две поправки, которые необходимо внести
в основной источник текста «Рубки леса». Описывая в XIII главе ночной
лагерь и «своих солдат», рассказчик-юнкер видит около костра троих:
«остальные уже расположились на отдых — кто под ящиками, кто в сене,
кто около костров» — так в тексте 1856 года. «Современник» же давал:
«кто около костра». Скорее всего, действительно имелся в виду один кос­
тер, именно тот, вокруг которого сидели Антонов, Жданов и Чикин и где
«большой пень, тлея, лежал на углях». «При слабом свете углей я разли­
чал знакомые мне спины, ноги, головы; в числе последних был и рекру-
тик, который, придвинувшись к самому огню, казалось, спал уже», — пи­
шет автор. «Слабый свет углей» других костров едва ли позволил бы юн­
керу «различить знакомые» «спины, ноги, головы», да и рекрутик,
262


которого рассказчик видит «в числе последних», спал, «придвинувшись к
самому огню» именно этого костра. Поэтому, конечно, необходимо ис­
править по тексту «Современника»: «кто около костра».
Аналогичный случай и в последней главе, в рассказе «солдатика» Ан­
тонова: «Ну, как он стал нас уж крепко донимать, трех людей у нас убил в
орудии, офицера убил <.. .>». В журнальном тексте речь шла не о «трех
людях», а о «трех лошадях». И это верно, ибо в каждое орудие впрягались
четыре лошади — традиционная тягловая сила в артиллерии, этих лошадей
считали неотъемлемой частью артиллерийского орудия, так как без лоша­
дей оно не могло транспортироваться. Вот почему Антонов говорит: «Беда!
совсем не думали орудия увезти». Кроме того, разве мог бы Антонов, так
душевно вспоминающий контуженного «солдатика» «Шевченку», сказать
про таких же «солдатиков»: «трех людей у нас убил в орудии <...>», — и
далее: «офицера убил», — разве офицер не человек? Все это позволяет с
уверенностью поправить ошибку в тексте «Рубки леса»: «трех лошадей у
нас убил в орудии, офицера убил», — так должно читаться это место.
В рассказе «солдатика» Антонова есть еще опечатка, не бросающаяся
в глаза, но при сопоставлении с текстом журнальной публикации вполне
очевидная. «Подумали мы, с Аношенкой...» — печатал сборник 1856 го­
да. «Подумали мы, подумали с Аношенкой...» — так было в «Современ­
нике». Едва ли такую поправку мог сделать сам Толстой при подготовке
текста в 1856 г.: повторенное «подумали» органично вписывается в стиль
и мелодику повествования Антонова; о том, что в основном источнике
текста ошибочно пропущено второе «подумали», свидетельствует и ос­
тавленная запятая, совершенно лишняя здесь, но необходимая перед вто­
рым глаголом. Конечно, в данном случае также следует вернуться к жур­
нальному варианту этой фразы.
Ошибки такого типа встречаются и в основном источнике текста «За­
писок маркера», «Севастополя в декабре месяце» и других ранних произ­
ведений Толстого. Так, в самом начале своего рассказа маркер говорит:
«Считаю себе, смотрю: новый барин какой-то в дверь вошел, посмотрел,
да и сел на диванчик», — так напечатано в сборнике «Для легкого чте­
ния» (1856 г.), в основном источнике текста, в то время как в «Современ­
нике» в том же фрагменте дан повторяющийся глагол: «посмотрел, по­
смотрел, да и сел на диванчик». Употребление таких повторяющихся гла­
голов на протяжении всего рассказа характерно для маркера: «намелит,
намелит себе руку»; «походит, походит»; «Уж он писал, писал»; «А он
дрыгнет, дрыгнет ногой». И правы исследователи, исправившие эту
ошибку в третьем томе Юбилейного издания.
Верно исправление и в основном источнике текста первого севастополь­
ского рассказа: «вы слушаете равномерные звуки голосов», — напечатано в
сборнике «Военные рассказы», тогда как в журнальном тексте иное: «вы
263


слушаете равномерные звуки ударов весел, звуки голосов». «Равномер
ные» — это, конечно, только о «звуках ударов весел»; «звуки голосов» не
могут быть равномерными.
***
Особая и очень важная сторона проблемы верного прочтения текс­
та — в расстановке знаков препинания. Все печатные основные источни­
ки текста ранних сочинений Толстого имеют целый ряд пунктуационных
опечаток и ошибок, влияющих на смысл текста, а порой до неузнаваемо­
сти искажающих его. Среди таких опечаток есть очевидные, не требую­
щие никакого исследования: например, в рассказе «Рубка леса»: «И как
заснул сам, не слыхал» (правильно: «И как заснул, сам не слыхал» —
гл. IV); «какой -—
говорит — там малый черкес — говорит — или турка»
(правильно: «какой, говорит, там, малый, черкес, говорит, или турка» —
гл. IV) и т.п . В «Современнике» знаки были поставлены верно, и вполне
справедливы эти поправки, сделанные исследователями в тексте рассказа
в третьем томе Юбилейного издания.
Несколько сложнее выглядят случаи ошибочной пунктуации не столь
заметные, но существенно искажающие текст. В той же «Рубке леса» чита­
ем в рассказе «забавника» Чикина: «Ты им руки разорви, так кровь пойдет,
все равно что китаец: шапку с него сними, она, кровь, пойдет», — так в
конце фразы поставлены запятые в основном источнике текста, в то время
как прежде, в «Современнике», было: «<...> шапку с него сними, она кровь
пойдет» (гл. IV). И это правильно, ибо местоимение «она» в данном кон­
тексте выступает в роли частицы, а не собственно местоимения. Эта ошиб­
ка была исправлена в шестом прижизненном издании сочинений Толстого,
однако позднее вернулась вновь в текст рассказа и до сих пор печатается.
Еще пример ситуации, когда неверно расставленные знаки препина­
ния меняют смысл сказанного. Бомбардир Антонов командует наводкой
орудия: «Чуть-чуть влево... самую малость вправо... еще, еще трошки...
так ладно, — сказал он, с гордым видом отходя от орудия» (гл. IV), — так
было в первопечатном тексте. В сборнике «Военные рассказы» в конце
речи Антонова появилась лишняя запятая: «.. .так, ладно, сказал он...» —
в этом «так, ладно» слышится нотка равнодушия, дескать, сойдет, и так
хорошо, после чего «гордый вид» бомбардира кажется не совсем умест­
ным и оправданным. Ошибка эта была исправлена еще в шестом прижиз­
ненном издании сочинений Толстого, а затем в Юбилейном издании.
В той же сцене в словах другого «солдатика», Веленчука, подобная ошиб­
ка: высказывая свое мнение насчет наводки орудия, он заявляет: «Е-е-ей-
Богу, перенесет прямо, в ту дерево понанет». В «Современнике» было
чуть иначе: «<...> перенесет, прямо в ту дереву попаяет». Не выясняя
случай с «дереву», конечно, надо признать, что верно печатается в жур­
264


нальном варианте: именно не «перенесет прямо», а «прямо в дерево» —
ядро не может лететь по кривой в горизонтальной плоскости, и «перене­
сет прямо» есть очевидная несообразность.
В целом ряде случаев ошибочная расстановка знаков препинания из­
менила текст до неузнаваемости. В той же «Рубке леса» короткое, всего в
одной фразе, авторское отступление в основном источнике текста печата­
лось так: «Это еще было не дело, а одна потеха-с», как говорил добрый ка­
питан Хлопов». Иначе читалось это отступление в «Современнике»: «Это
было еще не дело, «а одна потеха-с», как говорил добрый капитан Хло­
пов» (гл. V). Капитан Хлопов (персонаж из «Набега») не участвовал в со­
бытиях «Рубки леса» и потому не мог говорить об этом деле. Слова же его
«а одна потеха-с» в тексте 1856 г. ошибочно распространены за счет слов
рассказчика, и надлежит внести поправку в основной источник текста.
Столь же нелепым из-за неверной расстановки знаков препинания
представляется другой фрагмент рассказа. В шестой главе юнкер, отвечая
на откровенные признания ротного командира Волхова по поводу Кавказа,
говорит: «Да, — сказал я, смеясь, — мы в России совсем иначе смотрим на
Кавказ, чем здесь. Это испытывали ли вы когда-нибудь? Как читать стихи
на языке, который плохо знаешь, воображаешь себе гораздо лучше, чем
есть?..». Тот же текст в первопечатном варианте читался по-другому:
«Да, — сказал я, смеясь, — мы в России совсем иначе смотрим на Кавказ,
чем здесь; это — испытывали ли вы когда-нибудь? — как читать стихи на
языке, который плохо знаешь: воображаешь себе гораздо лучше, чем есть».
Смысл рассуждения юнкера не в вопросах: «это испытывали ли вы...?» и
«как читать стихи на языке, который плохо знаешь...?» — а в утверждении:
«Это <.. .> как читать стихи на языке, который плохо знаешь: воображаешь
себе гораздо лучше, чем есть». Иными словами, Кавказ — те же малопо­
нятные стихи, которые кажутся хорошими, потому что не все понимаешь в
них. Вопрос же в словах юнкера один: «испытывали ли вы...?» Безуслов­
но, текст этого отрывка необходимо печатать по «Современнику».
В том же разговоре юнкера с Болховым «непрошеное признание» по­
следнего заканчивалось в основном источнике текста так: «я не могу пе­
реносить опасности... просто, я не храбр...
—
Он остановился и посмот­
рел на меня без шуток». В журнальной публикации последняя фраза бы­
ла представлена иначе: «Он остановился и посмотрел на меня.
—
Без
шуток». Нельзя посмотреть «с шутками» или «без шуток». Конечно, по­
следние два слова -—
это продолжение прямой речи Волхова и правиль­
ный текст напечатан в журнале, что и было учтено при подготовке текста
рассказа для Юбилейного издания. Многочисленные подобные случаи
лишний раз доказывают, что сборник «Военные рассказы» набирался с
рукописи, до нас не дошедшей, так как в автографах Толстого нередко
можно столкнуться с неправильно расставленными знаками препинания
265


или вовсе с их отсутствием, порой диалог приводится как сплошной
текст, разделенный в строке лишь знаками тире. 1 акая особенность руко­
писей Толстого вызвала в «Рубке леса» еще одну очень серьезную ошиб­
ку. В двенадцатой главе в разговоре принимают участие несколько офи­
церов: это капитан Крафт, майор Кирсанов Абрам Ильич, адъютант его
батальона и ротный командир Тросенко, здесь же присутствуют Волхов и
рассказчик. В разговоре, начатом еще в предыдущей главе, речь идет о
том, много это или мало — «двойное жалованье». Майор Кирсанов счи­
тает, что «жалованье теперь очень большое» и «молодому человеку мож­
но жить весьма прилично и даже позволить себе роскошь маленькую».
Молодой батальонный адъютант робко возражает ему, на что следует:
«Что вы мне говорите, молодой человек! я сам прапорщиком был и знаю.
Поверьте, с порядком жить можно. Да вот вам, сочтите», — прибавил он,
загибая мизинец левой руки.
—
Всё вперед жалованье забираем — вот вам и счет, - —
сказал Тро­
сенко, выпивая рюмку водки.
—
Ну, да ведь на это что же вы хотите... что?» На этом разговор
прервался и продолжился в двенадцатой главе снова речью майора
Кирсанова: «Ну-с, так вот мы считали, что нужно офицеру, — продол­
жал майор со снисходительной улыбкой, обращаясь к нам.
—
Давайте
считать.
—
Нужно вам один мундир и брюки... так-с?
—-
Так-с. Это, положим, пятьдесят рублей на два года, стало быть, в
год двадцать пять рублей на одежду; потом на еду, каждый день по два
абаза... так-с?
—
Так-с; это даже много.
—
Ну, да я кладу. Ну, на лошадь с седлом для ремонта тридцать руб­
лей — вот и всё. Выходит всего 25 да 120, да 30 = 165. Все вам остается
еще на роскошь, на чай и на сахар, на табак рублей двадцать. Изволите
видеть?.. Правда, Николай Федорыч?»
Помимо неверного подсчета рублей (правильно — 175) многое в этих
рассуждениях и расчетах вызывает вопросы. Кому принадлежат все эти
реплики и высказывания? Кто «спорит» или соглашается с майором Кир­
сановым? Кому из присутствующих офицеров «много» «на еду» «каждый
день по два абаза»? При тщательном анализе всех этих подсчетов обнару­
живается, что данный диалог вовсе не диалог, как его представили в сбор­
нике «Военные рассказы», а монолог майора Кирсанова, который разгова­
ривает словно сам с собой, сам спрашивает, задавая риторические вопро­
сы, и сам же отвечает на них, не получая никаких слов в поддержку или
возражений. Для подтверждения нашей версии рассмотрим каждую реп­
лику в отдельности. Первое высказывание, заканчивающееся предложе­
нием «давайте считать», — это, конечно, слова майора Кирсанова, о чем
266


напоминает сам Толстой. Кто произносит следующий вопрос? Автор не
называет лицо, кому принадлежит этот вопрос, хотя это было необходи­
мо, если бы реплика принадлежала кому-то из собеседников майора. Но
по содержанию и по форме, да и по органической связи с предыдущим
текстом вопрос этот принадлежит тому же майору Кирсанову, и только
выделение его при наборе текста рассказа в отдельное высказывание,
ошибочное, неверное выделение в отдельный вопрос, отделило эту фразу
от предыдущего намерения считать. Кто произносит следующий пассаж?
Кто вступил в разговор, подхватив идею майора посчитать расходы офи­
цера? Толстой не называет произнесшего эту реплику, но из контекста яс­
но, что это не рассказчик, не батальонный адъютант, постоянно в этом во­
просе возражавший майору, не Тросенко, которому «зубы на полку класть
приходится», не немец Крафт. Вряд ли это может быть и ротный коман­
дир Волхов, не говорящий со «словоерсами». Конечно, это говорит опять
сам майор Кирсанов, привыкший говорить, «как будто не слушая ответа»,
«не дожидаясь ответа», отвечая сам себе на свои «что?» и ища «убежища
в собственном величии». Некому, кроме Кирсанова, произнести и следу­
ющую короткую фразу: и не только характерное «так-с» выдает здесь
майора, но и позиция, когда «каждый день по два абаза» — «это даже
много». Заключительная тирада с результатом подсчетов — также речь
Кирсанова. «Ну, да я кладу», — эти слова подтверждают, что вышесказан­
ное про «два абаза» тоже принадлежит майору Кирсанову. Таким образом
налицо монолог майора, и печатать его следует никак не в форме диалога.
Отчего так случилось, что речь одного персонажа была принята за разго­
вор нескольких людей? Как уже отмечалось, нередко Толстой и диалоги, и
монологи писал практически одинаково, не начиная реплику каждого
персонажа с новой строки. В монологе же он мог отдельные фразы отде­
лять друг от друга знаками, употреблявшимися в те времена довольно
широко в письменной речи: точка—тире, вопрос—тире. Отсюда, видимо,
ошибка наборщика, принявшего знаки в конце предложения
«точка—тире» за разделительные тире при написании диалогов. Этого
фрагмента «Рубки леса» не было в журнальной публикации, и мы имеем
единственный его вариант в основном источнике текста рассказа, оши­
бочно напечатанный в виде разговора нескольких персонажей. Необходи­
мо же печатать весь этот текст как речь одного персонажа: «Ну-с, так вот
мы считали, что нужно офицеру, - — продолжал майор со снисходительной
улыбкой, обращаясь к нам. — Давайте считать. Нужно вам один мундир и
брюки... так-с? Так-с . Это, положим, пятьдесят рублей на два года, стало
быть, в год двадцать пять рублей на одежду; потом на еду, каждый день по
два абаза... так-с? Так-с; это даже много. Ну, да я кладу. Ну, на лошадь с
седлом для ремонта тридцать рублей — вот и все. Выходит всего 25 да
120, да 30 = 1 75. Все вам остается еще на роскошь, на чай и на сахар, на
267


табак рублей двадцать. Изволите видеть?.. Правда, Николай Федорыч?»
В первой фразе этого монолога следовало бы перенести запятую, распро­
странив деепричастный оборот за счет слов «со снисходительной улыб­
кой», ибо эти слова относятся непосредственно к слову «обращаясь» и са­
ма улыбка адресована собеседникам. Этот случай верно замечен и ис­
правлен в 22-томном собрании сочинений.
Среди опечаток и погрешностей в основных источниках текстов ран­
них сочинений Толстого встречается недостаток, на который не всегда
обращают внимание, а, между тем, от этого порой зависит правильное
прочтение текста, — речь идет о словах, выделенных курсивом. В авто­
графах такие слова или фразы Толстой, как правило, подчеркивал. И сно­
ва можно обратиться к текстам военных рассказов, которые дают широ­
кий спектр погрешностей такого рода. Так, в «Рубке леса» немец Крафт
рассказывает про «ночь с двенадцатого на тринадцатое, когда по коленки
в грязи ночевали» (гл. XII). Эту ошибку в речи немца курсивом выделил
«Современник», видимо, по рукописи Толстого, и конечно, курсив необ­
ходимо восстановить в тексте рассказа. В той же «Рубке леса», вспоми­
ная «случай при осаде Гергебиля», рассказчик говорит о двух солдатах,
которым фейерверкер велел «бежать бросить» бомбу в обрыв, но над об­
рывом была палатка полковника и солдаты понесли бомбу дальше, «что­
бы не разбудить господ, которые почивали в палатке, и оба были разорва­
ны на части» (гл. XIII). И здесь Толстой подчеркивает особенность сол­
датской лексики, что позволяет глубже проникнуть в психологию
солдата, узнать мотивы его поступка. Вот почему и в этом случае надо
дать курсив, как это было в тексте «Современника», но по непонятным
причинам оказалось утраченным в тексте 1856 года. Иногда в слове, вы­
деленном курсивом, кроется специфическое содержание, понятное лишь
«посвященным»: например, в «Севастополе в декабре месяце» рассказ­
чик слышит на четвертом бастионе: «А вот он рассерчает: сейчас пустит
сюда». Он -— на солдатском языке значит неприятель, противник, и это он
следует, бесспорно, выделить курсивом, как и было в журнальной публи­
кации. В ряде случаев Толстой выделял курсивом особо значимые для не­
го слова, в которые он вкладывал какой-то очень важный для него смысл.
В том же первом севастопольском рассказе, говоря о невозможности
«взять Севастополь» и о том, «что называется духом защитников Севасто­
поля», он подчеркивает слово «духом», столь значимое для него во мно­
гих его произведениях о войне, в том числе и в «Войне и мире». И по
ошибке утраченный курсив в основном источнике текста рассказа снижа­
ет высокое значение этого понятия для Толстого, слово становится рядо­
вым, содержание его меркнет и мельчает, теряет главный пафос, которым
наделял это слово автор.
268


<«...> ПРИНАДЛЕЖИТ НЕ МНЕ, А НЕИЗВЕСТНОМУ
СОТРУДНИКУ ВАШЕЙ РЕДАКЦИИ»
Анализируя основные источники текстов ранних сочинений Толсто­
го, нельзя забывать и о реальных условиях, в которых печатались эти
произведения: молодому писателю не приходилось работать с редакто­
ром (за исключением работы над третьим севастопольским рассказом),
он не держал корректур, и весь процесс печатания его сочинений прохо­
дил в отсутствие автора. Естественно, редакторы Некрасов и Панаев пра­
вили тексты молодого писателя, и не только в видах цензуры, но и в
стремлении придать им более «правильный» характер, устранив специ­
фические толстовские «неправильности», языковые погрешности. За не­
имением наборных рукописей трудно доподлинно восстановить и отде­
лить эту правку от остального текста, однако некоторые моменты редак­
торского вторжения ощутимы при сопоставлении печатных текстов с
сохранившимися черновыми рукописями. Случаев явной редакторской
правки можно обнаружить не много, но и это немногое по возможности
должно быть устранено из основных источников текстов.
В неотправленном письме Некрасову от 18 ноября 1852 г. Толстой,
выражая «крайнее неудовольствие» по поводу напечатанной в «Совре­
меннике» повести «История моего детства», перечислял искажения и
промахи, допущенные при печатании; среди них упоминалась «чугунная
доска, в которую бьет караульщик», — в журнале она была «заменена
медной» (т. 59, с. 211-212). Это была, конечно, не ошибка наборщика, а
очевидная правка редактора. Через три с половиной года, готовя тексты
своих первых повестей для отдельного издания, Толстой, видимо, уже за­
был многие редакторские поправки и «мелочные изменения», сокрушав­
шие его прежде: в тексте повести «Детство» так и осталась «медная дос­
ка». С этой «медной доской» текст «Детства» печатался при жизни Тол­
стого и во многих посмертных изданиях. И только в 1928 г. в 1 т.
Юбилейного издания «чугунная доска» заняла в тексте место, по праву
ей принадлежащее.
В рассказе «Набег» в седьмой главе Толстой воспроизводит разговор
волонтера с чеченцем, «татарином», как его называет рассказчик. На ло­
маном русском языке и «на особенном наречии, изобретенном русскими
и татарами для разговора между собой», происходит этот диалог. «Разве в
горах уже знают, что отряд идет? — спросил я.
—
Эй! как можно не знает! всегда знает: наши народ такой!
—
Так и Шамиль теперь сбирается в поход? — сказал я.
—
Цок, — отвечал он, качая головой в знак отрицания. — Шамиль на
похода ходить не будет; Шамиль наиб пошлет, а сам труба смотреть бу­
дет, наверху.
269


—-
А далеко он живет?
—
Далеко нету. Вот, левая сторона, верста десять будет.
—
Почему же ты знаешь? — спросил я. — Разве ты был там?
—
Был: наша все в горах был.
—
И Шамиля видел?
—
Пих! Шамиля наша видно не будет. Сто, триста, тысяча мюрид кру­
гом. Шамиль середка будет! — прибавил он с выражением подобостраст­
ного уважения». Две фразы вызывают сомнение в этом диалоге, приведен­
ном по основному источнику текста. «Эй! как можно не знает! всегда зна­
ет: наши народ такой!» — говорит татарин, употребляя откровенный
русизм «наши». Между тем далее два раза он же скажет в подобных фра­
зах: «наша все в горах был» и «Шамиля наша видно не будет». Как могли
выглядеть эти фразы в наборной рукописи? В рукописи, предшествующей
наборной, конец первой реплики татарина был таким: «Наш какой народ?
Мошенник!»; две другие звучали так: «Был, наши все в горах был» и «Ша­
миль наша видно не будет» (причем слово «наша» вписано позднее). Да­
лее, после недолгого молчания, татарин в преднаборной рукописи гово­
рил: «Ты наш народ не верь, наш народ плут, надувать будет» . Судя по
тому, что в «Современнике» две интересующие нас фразы «наша все в го­
рах был» и «Шамиля наша видно не будет» напечатаны с местоимением
«наша», в наборной рукописи Толстой именно так написал эти фразы, уб­
рав из первой русизм «наши». Невозможно представить, что, устраняя в
одном случае эту маленькую неверную деталь, автор в то же время вста­
вил это «наши» в другую подобную конструкцию («наши народ такой!»).
Кроме того, в восточных языках отсутствует понятие рода имени сущест­
вительного или местоимения, поэтому вряд ли татарин, плохо владеющий
русским языком, в похожих фразах стал бы менять род местоимения («на­
ша» — «наш»). Таким образом, остаются две версии: либо наборщик про­
читал «и» вместо бывшего в рукописи «а», хотя двумя строчками ниже оба
раза прочитал и напечатал правильно, либо редактор изменил слово «на­
ша» или «наш» в наборной рукописи на свой взгляд и вкус. Так или иначе,
в основном источнике текста необходимо сделать поправку, восстановив
единственно правильный вариант этой фразы.
14
|4ГМТ. ОР. «Набег», оп. 3, лл. 35об. -37.
Вторая фраза, на которую необходимо обратить внимание в разговоре
волонтера с татарином, это: «Вот, левая сторона, верста десять будет».
Грамматически правильное «левая сторона» появилось только в издании
текста рассказа 1856 года. «Современник» печатал иначе: «Вот, вот лева
сторона», — точно так же читается эта фраза в преднаборной рукописи.
Возможно, готовя к печати рукопись в 1856 г, Толстой снял одну указа­
тельную частицу «вот», но вряд ли мог он исправить речь татарина, сде­
270


лав ее столь безукоризненной при произнесении этого словосочетания.
Налицо, безусловно, стремление «чужой руки» устранить «неправиль­
ность», и вполне вероятно, что эго была правка редактора.
В финальной, сцене «Набега» есть место, где совершенно очевидно
вмешательство редакторского карандаша. Последняя фраза и в первопе­
чатном варианте и в тексте 1856 г. читается так: «Подголосок шестой ро­
ты звучал изо всех сил, и, исполненные чувства и силы, звуки его чистого
грудного тенора далеко разносились по прозрачному вечернему возду­
ху». «Подголосок шестой роты» впервые появился лишь в третьей редак­
ции рассказа, где также завершало рассказ звучание его голоса:
«[Чу<десный>] Прелестный подголосок 6-ой роты слышался изо всех и
далеко разносился по свежему вечернему воздуху»15. В процессе отделки
рассказа Толстой тщательно прорабатывал и финальную сцену, но «под­
голосок шестой роты» продолжал звучать по-прежнему: «Подголосок
6-ой роты тянул одну грудную ноту, звучащую удивительною полнотою
жизни и силы, звуки его голоса далеко разносились по свежему вечерне­
му воздуху». Над этой последней фразой Толстой бился довольно долго,
ему важно было показать, как звучал этот голос, он пробовал и отбрасы­
вал вариант за вариантом: «и звучал [как и пре<жде>] чувством и силой»;
«и звучал жизнью, полной чувства и силы»; «звучащую полнотою жизни
и силы»; «[у<дивительною>] звучащую удивительною полнотою жизни и
силы» (речь идет о ноте). Завершая работу над четвертым вариантом фи­
нала, Толстой еще раз исправил последнюю фразу, чтобы написать окон­
чательно: «Подголосок 6-ой роты звучал [удивительной полнотою чувст­
ва и жизни] изо всех, и исполненные чувства и силы звуки его сильного
грудного голоса далеко разносились по ясному вечернему воздуху»16.
«Звучал изо всех», т.е . выделялся из всех остальных голосов и звуков,
был слышнее и красивее всех, в «Современнике» превратилось в «звучал
изо всех сил»: очевидно, что инородное «сил» добавлено чужой рукой, в
данном случае рукой Некрасова; мало того, что исказился смысл фразы,
получилась еще и стилистическая несообразность — «звучал изо всех
сил, и, исполненные <.. .> силы, звуки <.. .> тенора <.. .>». Конечно, необ­
ходимо внести исправление в основной источник текста, вернуться к под­
линно авторскому варианту «звучал изо всех».
йтам же, л. 16.
16ГМТ. ОР. «Набег», оп. 3, л. 55.
Попытки устранить «неправильности» в толстовских текстах обнару­
живаются почти в каждом из ранних произведений; в качестве примера
можно привести случаи из рассказов «Записки маркера», «Севастополь в
декабре месяце» и др. В «Записках маркера», в основном тексте, камер­
динер Нехлюдова рассказывает о своем барине: «Уж такой простой ба­
271


рин, что и сказать нельзя»; то же самое печатал и «Современник», тогда
как автограф сохранил подлинно толстовское: «Уж такой [простой] про-
стый <...>». Не случайно Толстой исправил «простой» на неправильное
«простый»: позднее в «Севастополе в августе» о Володе Козельцове бу­
дет сказано: «Солдатики тоже, заметив, что барин простый, поразговори­
лись». Здесь же, в «Записках маркера», необходимо было передать осо­
бенность речи камердинера, отличной от речи самого маркера, переска­
зывающего его слова. Это характерное произношение персонажа, эту
«неправильность» речи необходимо восстановить в тексте рассказа.
Такого типа «неправильность» была и в первой публикации «Севасто­
поля в декабре», однако в издании 1856 г. эту «ошибку» устранили. Речь
идет о «различных толках матросов» на четвертом бастионе. «В самую
амбразуру попало; кажись, убило двух... вон понесли», — -
слышатся «ра­
достные восклицания». Слово «амбразуру» в «Современнике» звучало
как «абразуру» и было дано курсивом. В «Военных рассказах» курсив со­
хранился, но само слово было заменено правильным «амбразуру», что
нарушало стилевое звучание сцены; и прав 22-томник, восстановивший в
тексте «Севастополя в декабре» подлинно толстовское «абразуру».
В связи с попытками исправить «неправильности» языка ранних про­
изведений Толстого необходимо обратить внимание и на проблему, кото­
рую на сегодняшний день не сумело разрешить ни одно издание: произ­
ношение имен числительных в прямой речи толстовских персонажей.
Как известно, в рукописях Толстого практически не встречаются числи­
тельные, выписанные словами, — везде и всегда Толстой дает их цифро­
вое обозначение. Сложности возникают, если эти цифры появляются в
речи персонажа: начиная с первопечатных текстов и кончая нашими со­
временными изданиями, почти все числительные приводятся к абсолют­
но литературному, грамматически правильному виду, что часто противо­
речит самой фактуре того или иного образа. Так, в рассказе «Записки
маркера» безграмотный рассказчик, маркер, исключительно правильно,
безукоризненно четко выговаривает все числительные, безупречно скло­
няя и употребляя их в разных падежах: например, «по пятидесяти целко­
вых партию играют» — так печатал «Современник» и то же повторил
сборник «Для легкого чтения», тогда как в автографе стояла цифра (в со­
хранившейся рукописи это «30»); «не получить мне семисот рублей» —
снова читаем во всех печатных текстах, в то время как в автографе опять
цифра («1000»). В этих случаях важно не числовое значение цифры (его
Толстой изменит, вероятно, в наборной рукописи), а сам факт написания
числа —■ цифрой. Полагаем, что в подобных случаях, когда числительные
входят в прямую речь того или иного персонажа, необходимо оставлять
цифровое написание числа: только так будет сохранен подлинно толсто­
вский колорит речи персонажа.
272


4“ Ч*
Помимо редакторской правки, все ранние сочинения Толстого столк-
нудись с жесточайшим цензурным произволом. Многое искаженное или
изъятое цензурой восстановить сейчас практически невозможно, однако
задача исследователя сделать максимально тщательный анализ текстов,
чтобы отделить авторскую правку от цензурного вмешательства. Это чрез­
вычайно сложная ситуация, поскольку, выпуская свои сочинения в 1856 г.
вторым изданием (а именно эти тексты в большинстве своем выбраны в
качестве основных источников), Толстой все же не мог быть полностью
свободным от цензурных тисков и ограничений, как по выработавшейся
за четыре года привычке оглядываться на цензуру, так и потому, что при­
вычка постепенно стала «второй натурой» и сам Толстой, по словам Дру­
жинина, «в своих отношениях к ценсуре» стал «спокоен, тих и уступ­
чив»1 7. Нельзя забывать и то, что, хотя и кончилась «эпоха цензурного тер­
рора», все еще оставались цензурные регламентации и правила, против
которых выступать было бессмысленно, и Толстой понимал это, находя
новые возможности и способы «сказать сильно», не вступая в противо­
борство с цензурой. Вот почему «последняя авторская воля» «приняла» и
авторизовала отдельные фрагменты сочинений, еще при первой публика­
ции существенно «поправленные» цензурой, вот почему Толстой не вос­
становил тексты своих ранних произведений в их первозданном виде и
следы цензурной правки заметны в ранних повестях и рассказах.
В «Детстве» и «Отрочестве» они не бросаются в глаза, так как многое
все же удалось вернуть в издании 1856 года. Основной источник текста рас­
сказа «Набег» дает больше поводов для того, чтобы искать в нем следы цен­
зурной порчи текста. Это и усеченный в сравнении с преднаборной рукопи­
сью разговор волонтера с капитаном Хлоповым о матери капитана и его
службе, не попавший в окончательный текст большой кусок о немце Каспа­
ре Лаврентьиче, сцены в ауле, несомненно, измененная финальная сцена
возвращения отряда. Однако, не имея наборной рукописи рассказа, можно
лишь предположительно определять места и степень цензурных искажений
текста, а потому приходится принимать текст 1856 г, опираясь на достовер­
ный материал, закрепленный «последней творческой волей автора». Един­
ственный случай, где очевидно и неоспоримо цензурное искажение текс­
та, — это в словах матери капитана Хлопова, переданных рассказчиком:
«Так пусть теперь он это святое изображение на себе носит, — продолжала
она, — я его им благословляю» (гл. 1). В сохранившейся преднаборной ру­
кописи старушка Хлопова говорила, конечно, не «это святое изображение»,
а просто «этот образок». В том же разговоре, чуть раньше, она поведала
17 Тургенев и круг «Современника». С. 202.
273


своему гостю, что «дала обещание», если сын ее «будет жив и невредим, за­
казать этот образок Божией Матери». «Современник», сохранив слово «об­
разок» в первом случае (возможно, по недосмотру редактора или цензора),
во втором случае заменил нежелательное слово «образок» (ведь запрещено
писать запросто о церковных символах!) своеобразной формулой, употреб­
лявшейся в те времена в случае подобной необходимости: «это св. изобра­
жение». В тексте 1856 г. так и осталось, лишь развернуто было слово «свя­
тое». Трудно поверить, что малограмотная старая женщина, мать капитана
Хлопова, знала и употребляла такое слово, как «изображение», когда в ее
активном лексиконе было простое и незамысловатое «образок». В данном
случае стоило бы внести исправление в текст речи старушки Хлоповой.
Явные следы цензурной правки носит основной источник текста расска­
за «Рубка леса». Во второй главе, говоря о типах солдат в России, Толстой
называет три типа: «1) Покорных. 2) Начальствующих и 3) Отчаянных».
В свою очередь «покорные подразделяются на а) покорных хладнокровных,
в) покорных хлопотливых», — продолжает автор в издании «Военные рас­
сказы», хотя несколькими строками ниже, отмечая «отличительные черты»
различных подразделений «покорных», он назовет уже не два, а три «под­
разделения» типа «покорных»: «покорный хладнокровный», «покорный
пьющий» и «покорный хлопотливый». «Отличительная черта покорного
хладнокровного есть ничем не сокрушимое спокойствие и презрение ко
всем превратностям судьбы, могущим постигнуть его. Отличительная черта
покорного пьющего есть тихая поэтическая склонность и чувствитель­
ность; отличительная черта хлопотливого — ограниченность умственных
способностей, соединенная с бесцельным трудолюбием и усердием». Та­
ким образом, в перечислении подразделений «покорных» пропущено под­
разделение «покорных пьющих», что подтверждает и запятая вместо союза
«и» между а), в) пунктами: в подразделениях «начальствующих» и «отчаян­
ных» это «и» соединяет пункты а) и в). Безусловно, «покорные пьющие»
выпущены цензурой, все же довольно либеральной в 1856 г., так как в «Со­
временнике» вообще весь этот кусок текста отсутствует. Остается единст­
венный источник этого фрагмента текста, но его необходимо поправить,
текст должен здесь быть таким: «Покорные подразделяются на а) покорных
хладнокровных, в) покорных пьющих, с) покорных хлопотливых».
В той же второй главе налицо еще одно цензурное изъятие: «Отчаянные
подразделяются на а) отчаянных забавников и в) отчаянных», — так странно
было напечатано в книге «Военные рассказы». Ниже в тексте той же главы
Толстой разъяснял, что собой представляет тип «отчаянных», характеризуя
оба его подразделения: первое — «отчаянных забавников, отличительными
чертами которых суть непоколебимая веселость, огромные способности ко
всему, богатство натуры и удаль», и «второе подразделение» — «отчаянных
развратных, которые, однако, нужно сказать к чести русского войска, ветре-
274


чаются весьма редко, и если встречаются, то бывают удаляемы от товарище-
ства самим обществом солдатским. Неверие и какое-то удальство в поро­
ке — главные черты характера этого разряда», — заключает автор. Еще при
жизни Толстого в шестом собрании сочинений это цензурное изъятие было
восстановлено, и текст правильно должен читаться так: «Отчаянные подраз-
деляются на а) отчаянных забавников и в) отчаянных развратных».
В «Рубке леса», конечно, есть еще цензурные искажения, хотя Некра­
сов и писал, что рассказ «прошел порядочно», но сам признавал, что из
него «вылетело несколько драгоценных черт»; однако за отсутствием ру­
кописей «Рубки леса» определить достоверно все факты цензурного вме­
шательства не представляется возможным.
Отчетливую картину цензурной правки можно наблюдать в рассказе
«Севастополь в августе 1855 года». Уже в наборной рукописи рассказа на
полях появились значки Ц, что значило: цензура! Такие значки были по­
ставлены около шестой главы и других фрагментов, которые тут же, в на­
борной рукописи, были вычеркнуты или изменены. Кто вычеркивал от­
дельные строки и целые куски текста, сейчас определить невозможно, тек­
стовые же замены в нескольких случаях были сделаны самим Толстым.
В таком приспособленном для прохождения через цензуру виде рукопись
поступила в типографию и с нее была набрана корректура. Безусловно, не­
обходимо восстановить текст рассказа, измененный в угоду цензурным
требованиям. Среди таких замен и исключений есть небольшие по объему,
всего одно или несколько слов, и очень большие — например, целая глава.
В третьей главе была вычеркнута фамилия генерала, которому собирал­
ся жаловаться на станционного смотрителя едущий в Севастополь «моло­
денький офицерик»: «А то я, право, генералу Крамперу непременно это
скажу», — говорил он. И хотя генерал по фамилии Крампер, конечно, лицо
вымышленное, сама немецкая фамилия настораживала, и Толстому при­
шлось вычеркнуть ее в рукописи, потому не попала она и в корректуру; и
правы исследователи, восстановившие это изъятие в Юбилейном издании.
В той же третьей главе несколькими строками ниже была сделана еще одна
цензурная вымарка: «Пусть делают как хотят, когда такие распоряже­
ния», — в наборной рукописи говорил смотритель «следовавшим за ним
двум офицерам»; «когда такие распоряжения» в автографе было зачеркну­
то карандашом, конечно, в видах цензуры, и необходимо вернуть эти слова
в текст речи смотрителя, что и было сделано в Юбилейном издании. Вы­
нужден был Толстой изменить и последнюю фразу третьей главы об отно­
шении Михаила Козельцова к «штабным»: «Козельцов вообще как истый
фронтовой и хороший офицер не только не любил, но был возмущен про­
тив штабных», — первоначально было в наборной рукописи. Цензурная
поправка существенно смягчала и нивелировала характеристику Козельцо-
ва-старшего: «Козельцов вообще как истый фронтовой и хороший офицер
275


не любил «.штабных», — осталось от прежнего текста; так было набрано и
в корректуре, и почти то же напечатано в сборнике «Военные рассказы».
Фраза эта тоже должна быть возвращена к своему доцензурному варианту,
что и сделано в четвертом томе Юбилейного издания.
Самое большое цензурное изъятие — удаление из рассказа шестой
главы об «офицере из П.». Рядом на нолях был поставлен знак «Ц» и
текст зачеркнут карандашом в рукописи на стадии ее подготовки к печа­
ти. Естественно, правы издатели, восстановившие эту главу в тексте «Се­
вастополя в августе».
В результате правки но цензурным соображениям пришлось снять не­
большой, но очень выразительный фрагмент фразы про «обозного офице­
ра», который, «как будто пойманный на воровстве, весь покоробился, увидав
гостя», Михаила Козельцова. Вместо этого в корректуре стало: «Обозный
офицер покоробился, увидав гостя». В «Современнике» даже этот невинный
обрывок фразы напечатан не был, а в «Военных рассказах» Толстой вернул­
ся к варианту корректуры. Правильно поступили исследователи, восстано­
вив всю фразу по автографу в Юбилейном издании. В этой же сцене из на­
борной рукописи было вычеркнуто и, разумеется, не попало в корректуру
определение, данное обозным офицером новому полковому командиру: «Та­
кой же скряга будет», — говорил он Козельцову. «Таким же будет», — печа­
талось в корректуре. Конечно, фраза эта должна быть восстановлена по ав­
тографу. Комиссионер жаловался братьям Козельцовым, как надоела ему
«эта собачья жизнь!». Разумеется, в корректуре осталось лишь «эта жизнь».
Но в «Военных рассказах» Толстой дал иной, не менее сильный вариант:
«эта жизнь проклятая!» — так и следует печатать в окончательном тексте.
Особенно много цензурных изъятий претерпела шестнадцатая глава, где
Козельцов-старший непосредственно встречался с новым полковым коман­
диром. В наборной рукописи зачеркнуты карандашом целые абзацы текста,
в корректуру текст этот, конечно же, не попал: в блиндаже полкового коман­
дира, поразившем Козельцова «своей щеголеватостью», во всем была видна
«власть полкового командира», а далее шел такой текст: «эта власть, осно­
ванная не столько на летах, на старшинстве службы, на военном достоинст­
ве, сколько на богатстве полкового командира». Об этом размышлял Козель­
цов, глядя на «бывшего недавнего своего товарища». Из текста этих размы­
шлений был изъят еще один кусок: «Давно ли, — думал он, — этот самый
Батрищев кучивал с нами, носил по неделям ситцевую немаркую рубашку и
едал, никого не приглашая к себе, вечные битки и вареники; а теперь! — и
далее в рукописи были вычеркнуты в видах цензуры строки: — голландская
рубашка уж торчит из-под драпового с широкими рукавами сюртука. Деся­
тирублевая сигара в руке, на столе шестирублевый лафит — все это закуп­
ленное по невероятным ценам через квартермейстра в Симферополе». Не
оказалось в корректуре и еще нескольких строк из размышлений Козельцо-
276


ва: «но не забывай, что у тебя шестьдесят рублей в треть жалованья, а у ме­
ня десятки тысяч проходят через руки, и поверь, что я знаю, как ты готов бы
полжизни отдать за то только, чтобы быть на моем месте!» — было в набор­
ной рукописи; в корректуре печаталось иначе: «но поверь, что я знаю, как
ты готов бы полжизни отдать за то только, чтобы быть на моем месте!» Ко­
нец шестнадцатой главы также в корректуре претерпел изменения: было
снято большое авторское отступление о дисциплине и субординации («Дис­
циплина и условие ее — субординация — только приятна ~ не предполага­
ют ничего хорошего»), вполне естественно, что цензура не могла бы пропу­
стить подобное. Все эти купюры, совершенно очевидно сделанные самим
Толстым или Некрасовым из цензурных соображений, справедливо были
восстановлены в Юбилейном издании сочинений Толстого.
Наряду с отмеченными выше фрагментами текста, не попавшими в
корректуру явно из-за цензуры, в наборной рукописи обращает на себя
внимание еще одна замена, сделанная самим Толстым карандашом в сем­
надцатой главе. Козельцов-старший, входя в блиндаж, слышал, как «сол­
датик по складам читал какую-то книгу, держа ее около самой свечки».
«Книжка была азбука», и солдатик читал: «Страх смер-ти, врожден-но-е
чувствия чело-веку...» . Толстой зачеркнул эту фразу и над ней написал:
«Мо-лит-ва после уче-ния . Бла-годарю те-бя Соз-да-те-лю...» . Что заста­
вило Толстого изменить первоначальный текст, который произносит «сол­
датик»? Конечно, и в данном случае можно вести речь о цензурных предо­
сторожностях, и не исключено, что таковые имели место. Однако анализ
текстов многочисленных и самых разньгх азбук середины прошлого века
заставляет видеть в этой замене, скорее всего, не цензурные соображения,
а стремление Толстого к подлинности и достоверности даже в таких дета­
лях: фразы о «страхе смерти» не могло быть ни в какой азбуке (не пропус­
тила бы духовная цензура), так как само сочетание «страх смерти» проти­
воречит христианским канонам и было бы немыслимо такую «ересь» на­
печатать в азбуке. Поэтому, конечно, нельзя в данном случае в тексте
рассказа восстанавливать первоначально написанную Толстым строку о
«страхе смерти», что сделали исследователи в четвертом томе Юбилейно­
го издания. Правда жизни, историческая достоверность требуют принять
замену, данную автором, и печатать эту строку по тексту основного источ­
ника: «Мо-лит -ва после уче-ния . Бла-годарю те-бя Соз-да-те-лю».
Без всяких сомнений, цензурными условиями была вызвана отмена в
следующей, восемнадцатой, главе. В сцене ссоры офицеров во время кар­
точной игры один из них «рассвирепел»: «Ах ты, мальчишка! — вдруг за­
пищал он, все более и более воодушевляясь звукамгг своего голоса. — Под­
лец!» — так было в автографе; в корректуре слово «Подлец!» не появилось,
ибо еще в наборной рукописи было зачеркнуто редактором. Восстановить
это слово, конечно, необходимо, как и сделано в Юбилейном издании.
277


Большие трудности ожидают исследователей при анализе текста двад­
цатой главы, в которой Толстой передает разговоры «в кружке батарейных
офицеров». Говоря о доходах и расходах батарейного командира, офицеры
без стеснения приводят факты реальной жизни на батарее, обсуждая ста­
тьи расходов и источники доходов командира: все подобные факты и мно­
гие другие сведения о финансовых делах батареи Толстой знал не пона­
слышке, а сам пережил некоторые похожие ситуации, и разговоры эти сре­
ди офицеров, конечно, слышал не раз и вряд ли намеревался смягчить или
сгладить все острые углы и острые слова в «офицерских толках». В руко­
писи довольно прямо и откровенно офицеры высказывают свое отношение
к привычке командира «брать доход» с лошадей, «остатки в карман
класть». На заявление одного из офицеров: «Когда я буду батарейным ко­
мандиром, у меня будут, батюшка, лошади по четыре гарнчика кушать; до­
ходов не буду собирать, не бойтесь», - —
следует: «Поживем, посмотрим, —
сказал штабс-капитан. — И вы будете брать доход, и они будут батареей ко­
мандовать, тоже будут остатки в карман класть, — прибавил он, указывая
на Володю». Разумеется, столь прямолинейные речи не могли оставаться в
рассказе в видах цензуры: рядом с этим фрагментом на полях стоит значок
«Ц», и слова штабс-капитана Краута зачеркнуты карандашом, вероятнее
всего, редакторским. Толстой вынужден был как-то смягчить высказыва­
ние Краута, и на полях рядом с текстом этого высказывания, зачеркнутого
редакторским карандашом, появилось короткое и не очень выразительное:
«тоже получать, и они, как». Этот текст Толстой, вероятно, поправил и в
первой корректуре, так как во второй корректуре этот кусок выглядел уже
по-другому: «Поживем, посмотрим, — сказал штабс-капитан. — И вы бу­
дете так же поступать, и они, как будут батареей командовать, тоже, — при­
бавил он, указывая на Володю». В «Современнике» эти строки напечатаны
не были, а в сборнике «Военные рассказы» был воспроизведен текст кор­
ректуры. Какой же вариант должен быть принят исследователями в качест­
ве наиболее верного, наиболее полно отражающего волю автора? Этот во­
прос вставал еще при подготовке текста «Севастополя в августе» для Юби­
лейного издания. «Сложности в устранении цензурных вмешательств
возникали в тех случаях, — признавала Л. Д . Опульская, подводя «некото­
рые итоги» этой работы, — когда взамен текста, вычеркнутого или иска­
женного цензурой, писатель создавал новый вариант», и далее писала о
принципе, на котором основывались исследователи: «восстанавливать под­
линно авторский текст, устраняя возникший под воздействием цензуры,
вынужденный и не удовлетворявший автора»18. Применительно к данному
случаю едва ли несколько слов, записанных на полях рядом с зачеркнутым
18 Опульская Л. Д . Некоторые итоги текстологической работы над Полным собра­
нием сочинений Л. Н . Толстого // Вопросы текстологии: Сб. статей. С . 256-257 .
278


карандашом текстом, можно считать наиболее отвечающими авторскому
замыслу. То же приходится отметить и по поводу замены в корректуре:
факты, названные своими именами в наборной рукописи, в корректуре
лишь обозначены, смазаны. Если же учесть, как непримирим был Толстой,
когда, командуя батареей в Севастополе, отказался брать себе обычный для
других батарейных командиров остаток и поэтому даже случился кон­
фликт с другими командирами и с начальством, то, естественно, следует
отдать предпочтение варианту наборной рукописи, где наиболее отчетливо
проявлена авторская воля, позиция Толстого, вовсе не желающего сглажи­
вать острые углы и противоречия.
Несколькими строками ниже в рукописи карандаш редактора зачеркнул
еще одну фразу в новой реплике штабс-капитана Краута. «Эге-ге! Какой он
бедовый! — сказал Краут», а далее зачеркнуто: «Дослужитесь до капитана,
не то будете говорить», — это реакция на слова Володи о том, что «неблаго­
родно» «пользоваться» такого рода доходами. Фраза эта не попала ни в кор­
ректуру, ни в «Современник», ни даже в сборник «Военные рассказы». Мог
ли Толстой сам снять это высказывание штабс-капитана Краута, не заменив
его никакой иной фразой, то есть по собственной инициативе урезать реп­
лику офицера? Было ли это решение добровольным или вынужденным? Бе­
зусловно, изъятие столь содержательной и яркой фразы — не авторская во­
ля, а вынужденный шаг под давлением цензуры. Почему Толстой не дал за­
мены этого текста? В данном случае, т.е . в ситуации с «Севастополем в
августе», отсутствие альтернативного текста можно объяснить той поспеш­
ностью, с которой завершалась работа над рассказом: Некрасов торопил с
печатанием, и быстрее было просто снять неугодную фразу, нежели искать
ей замену. В издании же «Военных рассказов» Толстой и не пытался вер­
нуть это высказывание Краута из тех же цензурных соображений. Так эта
очень важная в контексте офицерского разговора фраза осталась в наборной
рукописи — без всяких сомнений, ее необходимо вернуть в текст рассказа.
И еще один фрагмент речей Краута сильно пострадал от цензурного
вмешательства. Отвечая на реплику Володи: «Да это все равно; я только
думаю, что ежели не мои деньги, то я и не могу их брать», — штабс-капи­
тан заявлял «более серьезным тоном»: «Вы знаете ли, что когда вы коман­
дуете батареей, то у вас [от], как бы вы ни вели дела, непременно остает­
ся в мирное время 500 рублей, в военное — тысяч семь, восемь, и от од­
них лошадей», — так было в наборной рукописи в первоначальном
варианте. Толстой поправил этот первоначальный текст: «Вы знаете ли,
что когда вы командуете батареей, то у вас, ежели хорошо ведете дела, не­
пременно остается в мирное время 500 рублей, в военное — тысяч 7, 8, и
от одних лошадей». Эти откровения Краута, конечно, не могли понра­
виться цензуре, фрагменты этого текста в рукописи зачеркнуты каранда­
шом, а рядом на полях тем же карандашом рукой редактора выведено:
279


«[не будете в накладе] не то вот как будет: в накладе:». 1олстой не принял
предложенный вариант и, зачеркнув редакторскую вставку на полях, тут
же рядом дописал: «ну и ладно». Таким образом, новый вариант этой
фразы штабс-капитана Краута стал читаться совсем иначе, нежели перво­
начально: «Вы знаете ли, что когда вы командуете батареей, то вы, ежели
хорошо ведете дела, ну и ладно», — в такой редакции эта фраза представ­
лена и в корректуре. Готовя текст рассказа для сборника 1856 г., Толстой
снова чуть-чуть поправит несколько слов, о чем ниже мы еще будем гово­
рить; однако вынужденная авторская правка этого текста, из цензурных
соображений, заставляет исследователей вернуться к доцензурному текс­
ту автографа и признать позднейшую авторскую правку как вариант.
В том же рассуждении Краута в наборной рукописи было: «на подруч­
ных лошадей — по 500 целковых платят, батюшка, а ремонтная цена 50, и
требуют, это — три, вы должны против положения воротники переменить
солдатам». И здесь карандаш редактора вычеркнул несколько слов в видах
цензуры, после чего в корректуре этот фрагмент предстал в таком вариан­
те: «на подручных лошадей —-
по 500 целковых платят, батюшка, это —
три, вы должны воротники переменить солдатам». Позднее в сборнике
«Военные рассказы» Толстой сделает небольшое добавление к этому текс­
ту, но цензурные исключения полностью так и не будут восстановлены, вот
почему в этом фрагменте следует предпочесть текст наборной рукописи.
По цензурным соображениям в автографе был зачеркнут карандашом
редактора и, разумеется, не попал в корректуру еще довольно большой
кусок текста, следующий непосредственно за словами Краута: «А глав­
ное, — подхватил капитан, молчавший все время, — вот что, Владимир
Семеныч. Вы представьте себе, что человек, как я, например, служит
20 лет на 200 рублях жалованья, в нужде постоянной, так не дать ему
хоть за его службу кусок хлеба нажить, когда комисьонера в недели
[т<ысячи>] десятки тысяч наживают.
—
Э, да что тут, — снова заговорил штабс-капитан». Сначала Тол­
стой, вероятно, не собирался отказываться от всего этого текста, и в по­
следней фразе капитана лишь была сделана поправка: зачеркнуто каран­
дашом (возможно, редакторским): «нажить, когда комисьонера в недели
десятки тысяч наживают»,_ —
а перед этими зачеркнутыми словами впи­
сано карандашом рукой автора: «под старость». Однако эта поправка не
спасла весь кусок: текст был в наборной рукописи зачеркнут редактором.
Безусловно, и этот фрагмент должен быть напечатан по тексту наборной
рукописи. Почти все цензурные искажения в двадцатой главе справедли­
во были восстановлены по автографу в Юбилейном издании.
Необходимо восстановить еще один маленький, но довольно колорит­
ный фрагмент текста в двадцать третьей главе, в разговорах «солдатиков»:
на слова одного «из аристократического угла» о том, что «не любит Васин
280


бомбов», «медленный голос Васина» отвечал: «Двадцать четвертого числа
так палили по крайности, а то что ж дурно-то убьет и начальство за это на­
шему брату спасибо не говорит.
—
При этих словах Васина все засмея­
лись». В этот пассаж солдатика Васина в процессе писания Толстой внес
маленькое дополнение: фрагмент «а то что ж дурно-то убьет» стал читать­
ся несколько иначе: «а то что ж дурно-то на говне убьет» — теперь более
оправданной выглядела последняя фраза этого абзаца о том, что «все за­
смеялись». Однако столь грубоватый народный юмор показался неумест­
ным и лишним кому-то из самых первых читателей рассказа (Дружинину?
Панаеву? Некрасову?..), ознакомившихся с ним еще в рукописи; слова «на
говне» были зачеркнуты, а на полях не рукой Толстого дана замена: «да-
ром»‘у — скорее всего, предложенная вместо всего словосочетания «дур­
но-то на говне». В корректуре же оказалось совсем странно: «а то что ж
дурно-то? даром убьет». И конечно, вычитывая корректурные гранки, Тол­
стой дальше вынужден был снять теперь уже очевидно неоправданную и
лишнюю фразу: «При этих словах Васина все засмеялись». В таком иска­
женном виде этот кусок текста печатался и в «Современнике», и в «Воен­
ных рассказах»; только в Юбилейном издании этот фрагмент был по пра­
ву восстановлен в том виде, как его написал автор.
И еще одно существенное исправление в основном источнике текста
«Севастополя в августе» нуждается в объяснении. В сцене взятия фран­
цузами Малахова кургана Вланг, схвативший хандшпуг и «с яростным
выражением лица и опущенными зрачками бросившийся вперед», кри­
чит Володе: «За мной, Владимир Семеныч! За мной! Пропали!» Первона­
чально в рукописи не было этого «Пропали!», Толстой вставил это слово,
несущее фактически всю смысловую нагрузку в крике Вланга: без воз­
гласа «Пропали!» призыв юнкера непонятен, отдает странным в данной
ситуации героизмом, поведение его не мотивировано, психологически не
оправдано. Для Толстого, безусловно, это «Пропали!» стало необходи­
мым и главным в контексте. Однако в корректуре, разумеется, по цензур­
ным соображениям, слово «Пропали!» было исключено; не появилось
оно ни в «Современнике», ни в «Военных рассказах», что также можно
объяснить цензурными условиями. Впервые это «Пропали!» вернулось в
текст рассказа в Юбилейном издании, и отчаянный крик Вланга снова об­
рел ту психологическую мотивацию, которая была заложена в нем перво­
начально в авторской рукописи.
Так очищение основного источника текста от цензурных наслоений,
искажений, возвращение в текст изъятых редактором и цензурой фрагмен­
тов позволяет воссоздать тексты ранних произведений Толстого макси­
мально приближенными к тем, что создавались «творческой волей автора».
19Предположительно — почерк Л. В . Дружинина.
281


ПОЗДНЕЙШАЯ АВТОРСКАЯ ПРАВКА
Многострадальная судьба почти всех ранних сочинений Толстого, за­
ставляющая с осторожностью решать вопрос выбора основного источника
текста, ставит перед исследователями и проблемы совершенно особого
свойства; в ряде случаев основной источник текста не полностью воплоща­
ет «последнюю творческую волю автора». Это относится к тем произведе­
ниям, текст которых предлагается печатать не по последнему авторизован­
ному изданию, а по рукописи или корректуре. Конечно, в данном случае
речь идет о втором и третьем севастопольских рассказах, текст которых в
сборнике «Военные рассказы» испорчен цензурными ограничениями. Од­
нако именно этот текст в издании 1856 года последний раз был исправлен
автором, в тексте каждого из рассказов появились новые черты, дополне­
ния, уточнения, что было бы ошибкой не учитывать при установлении
окончательного текста «Севастополя в мае» и «Севастополя в августе
1855 года». «Если основным источником избирается не последний автори­
зованный текст, неизбежно приходится смотреть и назад и вперед», обра­
щаться не только «к предшествующим, но и к последующим авторизован­
ным источникам, — абсолютно верно считает Л. Д . Громова-Опульская. —
Разумеется, нельзя контаминировать, т.е . объединять разные редакции.
Речь идет о критике текста, принятого за основной: удалении из него оши­
бок и опечаток путем сличения с рукописями и учете тех поправок этой ос­
новной редакции, которые сделал, успел сделать позднее сам автор». И да­
лее исследователь ссылается именно на тексты второго и третьего севасто­
польских рассказов: «Так, например, неизбежно пришлось поступить с
двумя севастопольскими рассказами, где основной источник — для «Сева­
стополя в мае» рукопись, для «Севастополя в августе 1855 года» корректу­
ра. Но в отдельное издание книги «Военные рассказы гр. Л. Н . Толстого»,
1856, автором внесена дополнительная правка и ею нельзя пренебречь. Для
«Севастополя в августе» создан был новый финал: «По всей линии севас­
топольских бастионов...» и т.д. - — патетический финал, две печатные стра­
ницы. Что же, мы его отбросим? Ради чистоты текста корректуры «Совре­
менника» (взятой за основной источник) — чистоты выдуманной, несуще­
ствующей, — задает риторический вопрос ученый.
—
Даже в автографах
ведь есть описки, грамматические ошибки, которые при печати приходится
исправлять (конечно, речь не идет о языке, стиле писателя)»20. При опреде­
лении в текстах «нового», не обусловленного требованиями цензуры и ре­
дакторов, но продиктованного творческой волей писателя, необходимы
тщательная проработка и обоснование каждой замены или дополнения,
20 Громова-Опульская Л. Д . Основания «критики текста» И Современная текстоло­
гия: теория и практика. С. 30-31.
282


тончайшее чувство текста и языка писателя, понимание эволюции его сти­
ля, знание конкретного исторического и реально-бытового контекста, в ко­
тором рождались и жили произведения.
Сопоставляя текст основного источника, пред наборную рукопись «Се­
вастополя в мае» с позднейшими текстами корректуры и издания 1856 г.,
необходимо отметить ряд разночтений, вызванных не только цензурными
искажениями, но и правкой самого Толстого как в не дошедшей до нас на­
борной рукописи рассказа, с которой набиралась журнальная корректура,
так и в наборной рукописи сборника «Военные рассказы». Очевидные и
бесспорные поправки Толстого, конечно, должны быть внесены в оконча­
тельный текст. Среди таких поправок, несомненно принадлежащих автору,
можно назвать, например, в третьей главе некоторые замены в рассуждении
об аристократах: во втором абзаце, где Толстой задает вопросы (/Зачем
подпоручик Зобов так принужденно смеется <...>?» «Зачем штаб-офицер
говорит <...> не своим голосом?» «Зачем юнкер так размахивает руками и
подмигивает <.. .>?» «Зачем артиллерийский капитан так грубо обошелся с
добродушным ординарцем?») и тут же следом дает ответы («Чтобы дока­
зать этим, что <.. .> ничуть не хуже их». «Чтобы доказать <.. .>, что он ари­
стократ <.. .>». «Чтоб показать всем офггцерам, что <.. .> он все-таки ари­
стократ <...>». «Чтобы доказать всем, что он никогда не заискивает
<.. .>»), как было в преднаборной рукописи. Корректура печатала иной ва­
риант, где сохранялись вопросы, но уже не было ответов на каждый из них,
а своеобразным общим ответом на все вопросы стало рассуждение о тще­
славии, появившееся только в наборной рукописи. Эта довольно большая
текстовая вставка была сделана автором в самом начале июля 1855 г., когда
возникло намерение «исправить аристократов» (т. 47, с. 49). Принадлеж­
ность рассуждения о тщеславии самому Толстому не вызывает сомнений,
так как в период создания беловой рукописи (наборной) в дневнике записан
коротенький его конспект. Таким образом, размышляя об «аристократах» и
«тщеславии», Толстой существенно меняет этот фрагмент текста третьей
главы рассказа уже на стадии работы над наборной рукописью. Готовя
текст «Севастополя в мае» для сборника «Военные рассказы» 1856 г., автор
немного поправил рассуждение о тщеславии, потому окончательным вари­
антом данного текста следует признать вариант в этой книге.
В тексте «Севастополя в мае» в корректуре и в сборнике «Военные
рассказы» появились отдельные строчки, фрагменты фраз, уточнения, по­
яснения, которых нет в основном источнике текста и которые непременно
должны быть учтены при подготовке окончательного текста рассказа. На­
пример, в третьей главе, характеризуя подполковника Нефердова как «од­
ного из так называемых ста двадцати двух светских людей, поступивших
на службу из отставки», Толстой в наборной рукописи уточнил: «посту­
пивших на службу в эту кампанию из отставки» — так эта фраза наггечата-
283


на в корректурных гранках и в сборнике 1856 года. В сцене разговора
штабс-канитана Михайлова со своим слугой Никитой (глава 4) рассержен­
ный и расстроенный штабс-капитан кричал на него: «Молчи, скотина!» —
а пьяный Никита повторял: «Скотина? скотина!» <...> И что ругаетесь
скотиной, сударь?». В корректуре и в «Военных рассказах» слово «скоти­
на» было заменено словом «болван». Можно было бы предположить, что
и здесь цензура несколько смягчила ругань Михайлова, однако если
вспомнить, что другой персонаж, Праскухин, то же слово адресовал само­
му Михайлову («Впрочем, нет, ведь эта скотина может рассказывать по­
том, что я трус» — гл . 10) да к тому же штабс-капитан Михайлов, как его
характеризовал Толстой, был человеком «робким» и «любил, баловал да­
же» своего Никиту, то становится ясным, что слово «болван» появилось в
наборной рукописи, а затем уже в корректуре. В самом конце той же чет­
вертой главы в наборной рукописи, как свидетельствует корректура, было
сделано небольшое дополнение: штабс-капитан Михайлов, сидя «в ямоч­
ке под бруствером», не только «закурил папиросу», как было в преднабор­
ной рукописи, а «выпил водки, закусил мыльным сыром, закурил папиро­
су». В журнальном тексте «Современника» эта фраза не появилась, а в
«Военных рассказах» Толстой, видимо, не решился привести ее полно­
стью: вместо «мыльным сыром» было напечатано просто «сыром». Эту
поправку в основной источник текста следует внести по корректуре.
Несколько уточнений и замен сделал Толстой в шестой главе: «пору­
чик Угрович» стал «подпоручиком Угровичем», юнкер Жвадческий вы­
шел посмотреть не «на перепалку», а «на стрельбу», польские фразы, на­
писанные в преднаборной рукописи русскими буквами, в корректуре,
как, возможно, и в рукописи наборной, были написаны по-польски.
Серьезный вопрос вызвала одна неожиданная замена в тексте девятой
главы. «По дороге к бастиону» адъютант Калугин, испытывая естествен­
ное чувство страха и мысленно ободряя себя, «вспомнил про одного адъ­
ютанта, кажется Наполеона, который, передав приказания, марш-марш с
окровавленной головой подскакал к Наполеону.
—
Vous etes blesse? — сказал ему Наполеон.
—
Je vous demande pardon, sire, je suis tue, — и адъютант упал с лошади
и умер на месте». Как в основном источнике, так, судя по корректуре, и в
наборной рукописи ответ адъютанта заканчивался словами «je suis tue», но
в издании 1856 г. вдруг появился другой конец фразы: «je suis mort». Труд­
но сказать, чем была вызвана эта замена, не исключено, что подсказал кто-
то из друзей-литераторов. Однако тщательное исследование источника это­
го воспоминания Калугина позволяет определить правильное окончание
ответа адъютанта. Толстой, сам, вероятно, недавно прочитавший книгу
«Anecdotes du temps de Napoleon 1-er resueillies par Marko de Saint-Hilaire»,
заставил своего персонажа вспомнить одну из рассказанных здесь историй
284


(«Un mot sublime»), которая заканчивалась коротким диалогом Наполеона
и адъютанта: «Monsieur, vous etes blesse? — interrompt 1’Empereur.
—
Non, sire, je suis tue! — repond I’heroique soldat.
Et en prononqant ces demiers mots, il tombe mort!» (c. 160). <«Вы ране­
ны? — прервал его император.
—
Нет, государь, я убит! — ответил доблестный воин.
И, произнеся эти последние слова, он упал замертво».>
Голстой хорошо помнил и почти дословно в воспоминаниях Калугина
цитировал текст этой истории. Но в чем же причина разночтения? Воз­
можно, при подготовке рукописи рассказа для сборника 1856 г. Толстой
мельком заглянул в книгу М. де Сент-Илера и, найдя нужную ему исто­
рию, уловил последние слова «il tombe mort», приняв их за окончание
слов адъютанта, результатом чего и стала ошибка: автор заменил пра­
вильное слово «tue» неверным «mort». Конечно, в данном случае вариант
основного источника должен остаться неприкосновенным.
В том же фрагменте девятой главы в издании 1856 г. была сокращена
фраза, характеризующая Калугина; вместо прежнего: «Но Калугин был не
штабс-капитан Михайлов, он был самолюбив и одарен деревянными нер­
вами», — в «Военных рассказах» печаталось: «Но Калугин был самолю­
бив и одарен деревянными нервами». Еще в наборной рукописи Толстой
изменил начало фразы, следующей непосредственно за историей с адъю­
тантом, вспомнившейся Калугину: вместо «ему показалось это прекрас­
ным» (как было в преднаборной рукописи) в корректуре стало: «Ему пока­
залось это очень хорошо». Чуть далее в той же главе Калугин, испытывая
чувство страха, хотя «удивлялся самому себе, но уже не покушался пре­
одолеть своего чувства». Первоначальное в автографе «не покушался»
впоследствии в корректуре было заменено на «не пытался», тот же вари­
ант сохранился и в издании 1856 года. Эти поправки автора, зафиксиро­
ванные в двух позднейших источниках, безусловно, должны быть внесе­
ны в основной источник текста, как и сделано в Юбилейном издании.
Целый ряд исправлений сделал Толстой в тексте десятой главы. Эти
поправки из наборной рукописи перешли в корректуру и в 1856 г. были за­
креплены в сборнике «Военные рассказы». Так, уже в наборной рукописи
вместо «солдата, который в мешке на спине нес землю», Праскухин натк­
нулся на «солдат, которые в мешках носили землю»; Михайлов подошел к
Праскухину не «руку к козырьку», как было в преднаборной рукописи, а
«держа руку у козырька»; вместо прежнего: «огни выстрелов и разрыва
бомб освещали предметы» — стало: «огни выстрелов и разрыва бомб
мгновенно освещали предметы»; «поражал стон раненого и крик» теперь
заменилось на «слышался стон раненого и крики»; первоначально генерал
вернулся «минут через пять» — в корректуре: «минут через двадцать»; Ка­
лугин теперь получил не просто «подробные сведения», а «подробные све-
285


дения о деле». В текст издания 1856 г. также были внесены несколько ис­
правлений: вместо: «командир батальона, который оставался в ложемен­
тах», — стало: «командир другого батальона, который оставался в ложе­
ментах». В мыслях Михайлова, трусившего летящих снарядов, в автогра­
фе было: «вог она еще летит» — в новом варианте стало: «Вот она летит».
Существенные изменения претерпело описание душевного состояния
штабс-капитана Михайлова. «Михайлов, в эти три часа уже несколько раз
считавший свой конец неизбежным и несколько раз успевший перецело­
вать все образа, которые были на нем, под конец успокоился немного, под
влиянием того убеждения, что ежели так много бомб и ядер пролетело, не
задев его, отчего же теперь заденет?» — так было в рукописи, предшество­
вавшей наборной. Корректура представляла эту фразу иначе: «Михайлов, в
эти три часа уже несколько раз считавший свой конец неизбежным, под ко­
нец успокоился немного, под влиянием того убеждения, что его непремен­
но убьют и что он уже не принадлежит этому миру». В «Современнике»
текст этот был еще раз изменен редактором: «Михайлов, в эти три часа уже
несколько раз не без основания считавший свой конец неизбежным, успел
свыкнуться с убеждением, что его непременно убьют и что он уже не при­
надлежит этому миру». Этот вариант остался и в сборнике «Военные рас­
сказы» (правда, слово «конец» здесь было дано курсивом). Как быть с фраг­
ментом фразы, не попавшим ни в корректуру, ни в журнальный текст, ни в
издание 1856 года? Нет сомнений, что это результат редакторской или, ско­
рее, цензорской правки. Именно о подобных ситуациях пишет Л. Д . Опуль-
ская: «Особенно сложным оказывается устранение цензурного вмешатель­
ства, если, после того как цензурой был искажен текст, писатель при пере­
издании не смог всего восстановить и вынужден был создать новые
варианты» (далее в качестве примера ученый приводит случаи из «Севас­
тополя в мае»)21. Анализ данного случая возвращает нас к четвертой главе
рассказа, где шла речь о тех же образах, которые Михайлов «выпустил» «из
сюртука так, чтобы мог их достать, не расстегиваясь, на улице». И в чет­
вертой главе цензура сняла этот фрагмент текста; не появился он ни в кор­
ректуре, ни в «Современнике», ни позднее в «Военных рассказах». О том.
что дело не обошлось без вмешательства цензуры, свидетельствует явно
ущербный по сравнению с рукописью вариант корректуры: «порча» текста
в четвертой главе очевидна. Конечно, в основном источнике изъятый текст
должен быть восстановлен «в правах». В четвертой главе, естественно, не­
обходимо сохранить текст автографа, ибо в издании 1856 года вся фраза от­
сутствовала, стало быть, и нет речи о позднейшей правке или ее авториза­
ции. В десятой же главе интересующая нас фраза была напечатана по вари­
21 Опульская Л. Д. Некоторые итоги текстологической работы над Полным собра-
нием сочинений Л. Н. Толстого // Вопросы текстологии. С. 260-261.
286


анту «Современника», т.е. была авторизована редакторская правка; игнори­
ровать этот факт исследователь не вправе. Исчезнувший в корректуре ку­
сок фразы о целовании образов должен остаться в основном источнике тек­
ста, остальной же текст фразы, согласно принципу «последней авторской
воли», казалось бы, следует печатать по варианту «Военных рассказов».
В этом случае реконструированный текст выглядел бы так: «Михайлов, в
эти три часа уже несколько раз не без основания считавший свой конец не­
избежным и несколько раз успевший перецеловать все образа, которые бы­
ли на нем, успел свыкнуться с убеждением, что его непременно убьют и
что он уже не принадлежит этому миру». Как видно, если в первой полови­
не фразы восстановленный кусок текста абсолютно вписывается в кон­
текст, то во второй части предложения подобная «реконструкция» не имеет
право на существование, и прежде всего потому, что редакторский вариант
«успел свыкнуться с убеждением» (в общем-то, ущербный сам по себе:
можно свыкнуться с мыслью, но не «свыкнуться с убеждением») авторизо­
ван не просто пассивно, а вынужденно, на «развалинах» первоначальной
фразы, искаженной цензурой, вне контекста цензурной вымарки. И единст­
венно приемлемым решением в этой очень непростой ситуации будет об­
ращение к зафиксированному корректурой подлинно авторскому тексту
этой части фразы, вписывающемуся в общий фразовый контекст22. Разуме­
ется, в первой части фразы останется так же пассивно авторизованная Тол­
стым редакторская вставка «не без основания». В результате восстановлен­
ный текст должен читаться так: «Михайлов, в эти три часа уже несколько
раз не без основания считавший свой конец неизбежным и несколько раз
успевший перецеловать все образа, которые были на нем, под конец успо­
коился немного, под влиянием того убеждения, что его непременно убьют
и что он уже не принадлежит этому миру». Позднейшая версия в «Воен­
ных рассказах» («успел свыкнуться с убеждением»), авторизованная Тол­
стым, должна рассматриваться как вариант.
22 Именно такой вариант этого текста напечатан во 2-м томе 22-томного собр. соч.
Л. Н. Толстого (с. 127 -128).
Несколько исправлений необходимо внести в текст одиннадцатой гла­
вы основного источника. В самом начале разговора с Калугиным юнкер ба­
рон Пест рассказывал, «как он вел всю роту, как ротный командир убит, как
он заколол француза и что, ежели бы не он, то ничего бы не было и т.п .».
В корректуре этот текст остался без изменений, но в тексте издания
1856 года Толстой сделал поправки: «как вел свою роту, как ротный коман­
дир был убит, как он заколол француза и как, если бы не он, дело было бы
проиграно». Не учитывать новый вариант текста нельзя, и фрагмент этот
надлежит печатать по тексту «Военных рассказов». Ряд более мелких ис­
правлений также был сделан в наборной рукописи и в сборнике 1856 г.:
287


«Хвастал невольно» было в сохранившемся автографе и в корректуре •
в новом тексте 1856 г. стало: «Хвастал он невольно»; вместо: «под огнем
стоял» — в корректуре оказалось: «стоял под огнем»; в нреднаборной руко­
писи треск «оглушил и высоко <.. .>» — в корректуре и в сборнике «Воен­
ные рассказы» треск, «оглушивший всю роту; высоко <...>»; «Пест так
был в таком страхе», ошибочно оставшееся от предыдущего варианта («Ря­
занов так боялся»), уже в наборной рукописи было исправлено: «Пест был
в таком страхе»; вместо: «что он решительно не помнил» — в сборнике
1856 г. печаталось: «что решительно не помнил». Пест, ничего не понимав­
ший и не помнивший, чувствовал, что «кто-то взял ружье и воткнул штык
во что-то мягкое» — так было в нреднаборной рукописи. В корректуре и в
сборнике 1856 г. эта фраза читалась иначе: «Кто-то взял ружье и воткнул во
что-то мягкое». Куда делось слово «штык»? Как можно «воткнуть» ружье?
Легче всего эту ситуацию объяснить случайностью (опиской в наборной
рукописи, опечаткой), не замеченной автором. Однако, внимательно вчи­
тавшись в текст, можно с уверенностью заключить, что исчезновение сло­
ва «штык» — не случайность. Этот «кто-то» — сам юнкер Пест, первый
раз участвующий «в деле». То «бессознательное» состояние, в котором он
находился, стирало, застилало конкретные черты и предметы, устраняло
детали, частности. Все воспринималось словно во сне, «в каком-то тумане
и забытьи»; Пест машинально ткнул именно ружьем, а штык, примыкаю­
щий к стволу, воткнулся сам собой, непреднамеренно. Новый вариант фра­
зы подчеркивал эту непреднамеренность, бессознательность поведения
Песта. Его состояние в этот момент Толстой подчеркнул и следующей по­
правкой: Пест «побежал прочь от убитого француза» — было в преднабор-
ной рукописи. Но и в корректуре, и в издании 1856 г. слово «француза» от­
сутствовало: «побежал прочь от убитого». В самом деле, пятью строками
выше уже было сказано, что юнкер «заколол француза». Самому же Песту,
впервые убившему человека, перепуганному и растерянному, едва ли было
важно, француз ли, англичанин ли, зуав ли, враг ли это, — важен был свер­
шившийся факт; вот почему в словосочетании от «убитого француза» Тол­
стой оставил главное слово: «от убитого» — главным оно было и для Пес­
та. Эти поправки следует сделать в тексте основного источника.
Особая проблема в этой главе — русские и французское ругательства,
имеющиеся в основном источнике текста, обозначенные начальными бук­
вами и отсутствующие в позднейших источниках. В письме к Панаеву, со­
провождавшем наборную рукопись, посланную в «Современник», Толстой
обращал на это внимание редактора: «И еще ругательства русские и фран­
цузские нельзя ли означить точками, хотя без начальных букв, ежели нель­
зя, но они необходимы» (т. 59, с. 324). Конечно, ни в корректуре, ни в сбор­
нике «Военные рассказы» ругательства не появились, некоторые из рус­
ских ругательств в корректуре были обозначены, как и просил автор,
288


точками, и только «сукин сын» был напечатан как «с.... с ... .»; так же с 'гон­
ками дал редактор французское ругательство, как оно было написано в
преднаборной и, вероятно, в наборной рукописях: Пест услышал, что кто-
ю закричал «страшным пронзительным голосом»: «А moi, camarades! Ah,
sacre b..... Ah! Dieu!». Разумеется, в «Современнике» не было уже никаких
ругательств, так как вся эта глава была изъята из текста рассказа при первой
его публикации. В сборнике 1856 г. некоторые ругательства Толстой «озна­
чил» точками, а первое, произнесенное «командиром второй роты» Лисин-
ковским, «и....... их м ...», заменил словами «их, каналий». Французское
же —- «Ah, sacre b
» — в тексте 1856 г. не появилось: видимо, автор счел
достаточным в этой ситуации оставить из крика француза единственное
«Ah! Dieu!». Руководили Толстым цензурные соображения или художест­
венный вкус и чувство меры, едва ли можно сказать определенно, но, к при­
меру, в такой большой книге, как «Война и мир», мы не встретим русских
ругательств. И в основной источник текста второго севастопольского рас­
сказа в данном случае надлежит внести исправления по изданию 1856 года.
В следующей, двенадцатой, главе также следует сделать несколько
поправок, как бесспорных, так и нуждающихся в специальном исследо­
вании. К бесспорным поправкам можно отнести такие, как «я и жив и
цел» вместо «я — жив и цел», «излишне было бы» вместо «излишне бы
было», «что, бывало, считал за счастье» вместо «что считал за счастье»,
«глаза его поразил» вместо «его глаза поразил» и т.п ., то есть случаи, не
вызывающие сомнений ни с точки зрения принадлежности автору, ни с
точки зрения вмешательства цензуры; почти все эти исправления прохо­
дят и через корректуру, и через текст сборника 1856 года. Однако есть в
этой главе несколько разночтений далеко не бесспорных и требующих
объяснения. Прежде всего речь идет о книге О. Бальзака «Splendeur et
miseres des courtisanes», которую князь Гальцин «нашел на столе Калуги­
на», «вернувшись и дожидаясь его». В основном источнике текста приве­
дено название этой книги без каких-либо комментариев. Корректура
предлагала читателю больше информации: название романа Бальзака со­
провождалось подстрочным примечанием: «Одна из тех милых2’ книг,
которых развелось такая пропасть в последнее время и которые пользу­
ются особенной популярностью почему-то между нашею молодежью».
В No 8 «Современника» (изъятые листы) примечание сохранилось, лишь
была исправлена опечатка (вместо «малых» стало правильно «милых»).
Опубликованный же и до неузнаваемости искаженный текст рассказа в
девятом номере журнала, сохранив название книги, не давал подстрочно­
го примечания. В тексте «Севастополя в мае» в сборнике «Военные рас­
сказы» отсутствовало уже не только примечание, но и само название ро-23
23 В корректуре ошибочно набрано: малых
289


мана; вместо: «читая «Splendeur et miseres des courtisanes»
было про­
сто и коротко: «читая книгу». Почему же в текст рассказа в издании
1856 г. не попало не только примечание, но даже и название бальзаков­
ского романа? Ответ на этот вопрос позволит решить и проблему соот­
ветствия данного фрагмента текста «творческой воле автора», а следова­
тельно, внести верные исправления в основной источник текста рассказа.
Прежде всего необходимо определить авторскую принадлежность
примечания под строкой в корректурных гранках. Как известно, в текст
второго севастопольского рассказа Панаев внес несколько редакторских
изменений, прибавлений, собственных сентенций, и не исключено, что
подстрочное примечание к названию бальзаковского романа, пользовав­
шегося среди цензурных чиновников дурной репутацией, могло быть
сделано редакторе,м с целью «умилостивить», смягчить цензуру, которая
наверняка увидела бы крамолу в том, что в руках у русского офицера в
столь тяжелые и даже трагические для России дни оказалась не совсем
добропорядочная книга. Если примечание принадлежит Панаеву, то Тол­
стой мог и вовсе не знать его, ибо корректуры он не держал, а в девятом
номере «Современника» за 1855 г. примечания уже не было. Кто же автор
этого примечания? Было ли оно в наборной рукописи или появилось
только в корректуре, т.е. написано редактором? Был ли Толстой знаком с
текстом этого примечания? На последний вопрос можно ответить вполне
определенно: автор «Севастополя в мае» был знаком с этим подстрочным
примечанием, так как, готовя текст рассказа для сборника 1856 г., наряду
с другими источниками пользовался текстом корректуры или изъятых ли­
стов «Современника» No 8, о чем свидетельствует текст панаевской фра­
зы в конце рассказа, отличный от текста, опубликованного в No 9 «Совре­
менника» и абсолютно совпадающий с текстом корректуры и «Современ­
ника» No 8 (см. об этом в данной книге гл. III).
Итак, Толстой, зная текст подстрочного примечания к названию баль­
заковской книги, сознательно не включил его в издание 1856 г., мало того,
он исключил и само упоминание романа о куртизанках. Чем это было вы­
звано? Если примечание принадлежало Панаеву и не устраивало Толсто­
го, можно было остановиться на варианте «Современника» No 9, т.е. дать
лишь название романа. Но Панаев ли был автором подстрочного приме­
чания? Это легко было бы установить, по различным материалам опреде­
лив отношение редактора «Современника» к творчеству Бальзака в целом
и к этому роману в частности. Но ни письма, ни дневники, ни мемуарные
произведения Панаева не дают ответа. То же самое и в отношении Тол­
стого: ни разу в переписке или в дневниках середины 50-х гг . не упомина­
ется роман, введенный им во второй севастопольский рассказ. Таким об­
разом, остается только одна возможность определить авторскую принад­
лежность примечания — лексико-стилистический анализ данной фразы.
290


В этой единственной фразе есть очень характерные и не часто встречаю­
щиеся конструкции; во-первых, несогласованность в [рде подлежащего и
сказуемого (существительное «и р о и а с т ь»24 используется в значении
разговорном — «большое количество») и, во-вторых, предлог «между»
употреблен в сочетании с имеющим собирательное значение существи­
тельным в творительном падеже («м ежду нашею молодежью »).
В произведениях Панаева, ни в художественных, ни в мемуарах, ни в
письмах, такие конструкции не встречаются, тогда как в ряде сочинений
Толстого в разные годы можно увидеть подобные, близкие, похожие по
словоупотреблению сочетания. Например, в дневнике 8 июля 1853 г.:
«...во мне родилось и р о п а с т ь дельных и благородных мыслей...»
(т. 46, с. 167); в рассказе «Севастополь в августе»: «В большой комнате
казармы было пропасть н а р од а...» (гл. 18); в письме Некрасову
от 19 декабря 1854 г.: «...у меня матерьялов гибель...» (т. 59, с. 286).
В повести «Отрочество» (1854 г.): «М е ж д у бесчисленным ко­
личеством мыслей и мечтаний, без всякого следа проходя­
щих в уме и воображении, есть такие, которые оставляют в них глубокую
чувствительную борозду...» (гл. XVIII «Девичья»); в черновом варианте
первой редакции незаконченного «проекта о переформировании армии»
(1855 г.) можно прочитать: «Солдат есть бранное, поносное слово —
между нашим народом»; в книге «Война и мир» (1860-е гг.):
«Болконский, несколько раз взглядывая на Наташу, чему-то смеявшуюся,
веселившуюся м е ж д у другой, молодой половиной обще­
ства...»^. II, часть 3, глава II) — или: «...между молодежью раз­
давались радостные, торжественные крики» (т. II, часть 5, глава I). Даже
эти несколько примеров позволяют сделать вывод, что подстрочное при­
мечание по стилю своему и лексике явно принадлежит Толстому: иден­
тичность словоупотребления во всех случаях, включая примечание, на­
лицо. В наборной рукописи автор сопроводил этим примечанием назва­
ние бальзаковского романа. Сведений о чтении Толстым этой книги
Бальзака не сохранилось, но примечание свидетельствует, что в 1855 г. он
читал ее наряду с некоторыми другими произведениями французского
писателя (роман «Лилия в долине» и пр.) .
24Разрядка наша.
Что же заставило Толстого в тексте издания 1856 г. отказаться даже от
упоминания этого французского романа, столь яркого штриха в характери­
стиках его персонажей? Вызвано ли это желанием художника «стереть
случайные черты» и дать более обобщенные портреты севастопольских
офицеров, сняв все частные, индивидуальные, человеческие их проявле­
ния? Или, может быть, изменилось отношение Толстого к этой книге Баль­
зака и он решил не комментировать ее столь иронично и не давать в руки
291


молодым офицерам? Об отношении Голстого к этому роману в 1856 г. так­
же нет никаких упоминаний, и скорее всего, не эволюцией художественно­
го замысла было продиктовано устранение такой характерной детали из
текста рассказа. Очевидно, сопроводив в наборной рукописи роман Баль­
зака далеко не лестным комментарием, Голстой вкладывал в это весьма
значительный смысл. Когда же цензура вымарала примечание в журналь­
ной публикации, автор не решился вернуть его в текст «Севастополя в
мае» в издании «Военных рассказов» все из тех же цензурных соображе­
ний; но без примечания померк и замысел этой детали в целом, Голстой не
видел смысла лишь в одном упоминании бальзаковского романа, без при­
мечания это упоминание не было столь необходимым, теряло свое функ­
циональное значение. Вот почему в тексте рассказа в сборнике 1856 г. не
оказалось ни названия романа «Splendeur et miseres des courtisanes», ни, ес­
тественно, подстрочного примечания к этому названию. Без сомнения, эта
деталь должна быть воспроизведена в двенадцатой главе рассказа.
В менее пространных объяснениях нуждается еще одна поправка в
этой главе. «Ротмистр Праскухин», названный так в преднаборной руко­
писи, в корректуре определен как «покойник ротмистр Праскухин», а в
тексте издания 1856 г. — «покойный ротмистр Праскухин». Очевидно, что
из двух позднейших вариантов исследователь должен остановиться на по­
следнем. В произведениях Толстого встречаются оба слова: например, ча­
стотный словарь «Войны и мира» приводит количество случаев употреб­
ления того и другого слова: «покойник» — 6 раз («покойница» — 5 раз),
«покойный» (в том числе, видимо, и в значении «спокойный») — 37 раз.
В данном случае, чтобы избежать субъективного решения, следует подчи­
ниться формальному принципу «последней творческой воли автора» и ис­
править в тексте основного источника: «покойный ротмистр Праску­
хин» — слово «покойник» рассматривать как вариант корректуры2^.
И еще одно исправление необходимо пояснить в этой главе. Пока бом­
ба «опускалась прямо в средину батальона», Михайлов и Праскухин, каж­
дый по-своему, реагировали на это: «Михайлов упал на живот», а Праску­
хин, оставаясь стоять на ногах, «невольно согнулся до самой земли и за­
жмурился» и «слышал только, как бомба где-то очень близко шлепнулась
на твердую землю»; «прошла секунда» — «бомбу не рвало». В этот самый
момент Праскухин открыл глаза и, как было в преднаборной рукописи,
«увидал, что Михайлов, которому он должен 12 р. с полтиной, гораздо ни­
же и около самых ног его, недвижимо лежал на брюхе». Почти тот же
текст был и в наборной рукописи; в корректуре читаем: «увидал, что Ми-
5 Аналогичная ситуация в гл. 4: «благословение покойницы матушки» (предна-
борная рукопись) в корректуре изменено: «благословение покойной матушки».
(В сборнике «Военных рассказов» этого фрагмента текста нет).
292


хайлов, которому он должен двенадцать рублей с полтиной, гораздо ниже
и около самых ног его, недвижимо, прижавшись к нему, лежал на земле».
При сопоставлении этих двух вариантов текста может вызвать сомнение
замена «на брюхе — на земле», не принадлежит ли эта поправка редакто­
ру, чей вкус оскорбило 1~рубоватое «на брюхе». Однако в ранних вариантах
преднаборной рукописи было именно «на земле», и только в третьем вари­
анте Толстой написал «на брюхе», так что нет ничего неожиданного в воз­
вращении к прежнему «на земле» в наборной рукописи рассказа. В жур­
нальной публикации фрагмент этот был исключен из текста главы.
В сборнике «Военные рассказы» Толстой вернулся к этому моменту, но
написал текст, заметно отличавшийся и от преднаборной рукописи, и от
текста корректуры: Праскухин «увидел, что Михайлов, около самых ног
его, недвижимо лежал на земле». С первого взгляда может показаться, что
и здесь автор до минимума свел информацию, опасаясь цензуры. Но ана­
лиз ситуации и самой фразы, запечатлевшей ее, свидетельствует о высо­
чайшей требовательности Толстого, стремящегося найти наиболее точное
и верное слово, выражение, адекватное этой ситуации. Итак, из данной
фразы в редакции 1856 г. изъяты фрагменты: «которому он должен две­
надцать рублей с полтиной, гораздо ниже и», «прижавшись к нему». Разу­
меется, Михайлов не мог лежать «прижавшись к нему», Праскухину, по­
тому что тот не лежал и даже не сидел, а продолжал стоять, лишь «согнув­
шись до самой земли», следовательно, абсолютно логично было снято
лишнее и неправдоподобное «прижавшись к нему». Праскухин увидел,
что Михайлов лежал «гораздо ниже», — естественно, «ниже», если сам
Праскухин хоть согнувшись, но стоял, а Михайлов лежал на земле; поэто­
му, конечно же, лишними были слова «гораздо ниже», тем более что в кон­
тексте они читались несколько странно: «гораздо ниже <.. .> лежал на зем­
ле». И наконец, мысль о долге в «двенадцать рублей с полтиной»... Долг
этот уже упоминался в третьей главе рассказа, об этом долге несколькими
строками ниже еще раз вспомнит Праскухин уже в этой, двенадцатой, гла­
ве — сколько же можно?! Не таков характер ротмистра, чтобы ежесекунд­
но вспоминать о долге какому-то «простому пехотному штабс-капитану»;
Толстой почувствовал это и исключил мысль о долге Праскухина в окон­
чательном варианте данного фрагмента текста. Таким образом, вариант,
напечатанный в книге «Военные рассказы», следует признать наиболее
точным и соответствующим «последней творческой воле автора», именно
по этому последнему тексту должно исправить интересующий нас фраг­
мент в основном источнике текста второго севастопольского рассказа.
Стремлением избавиться от лишних элементов текста, видимо, продик­
тована последняя поправка в этой главе. Убитый Праскухин «сделал уси­
лие, чтобы раздвинуть камни, вытянулся и уже больше ничего не видел, не
слышал, не думал и не чувствовал», — так в автографе. В наборной руко­
293


писи слова «ничего» уже не было, не появилось оно и в издании 1856 года.
Без этого «ничего» дальнейшее «не видел, не слышал, не думал и не чувст­
вовал» стало звучать сильнее и значительнее, черта между жизнью и смер­
тью вдруг обозначилась реально и ощутимо, бесповоротность смерти вы­
разилась абсолютно. Не может быть никаких сомнений, что это исправле­
ние необходимо сделать в основном источнике текста «Севастополя в мае».
Помимо ряда мелких поправок, таких как «а третье» вместо «и третье»,
«скорей» вместо «поскорее», «я останусь с ротой» вместо «а останусь с ро­
той», «в нерешимости» вместо «в нерешительности», следует внести в
текст тринадцатой главы рассказа несколько важных изменений. Штабс-ка­
питан Михайлов, очнувшись от конгузии, беспокоится о том, что стало с
Праскухиным, «может быть, он еще жив», «надо сходить взять», «это наш
долг», — обращается он к прапорщику, в данной фразе не называя его по
имени. В автографе прапорщик назван по имени всего два раза, причем
имя это Толстой написал по-разному: в одном случае это «Михал Ивано­
вич», как его называет Михайлов, в другом — «Михал Иваныч». В коррек­
туре и в издании 1856 г. имя прапорщика появляется еще два раза: в упомя­
нутой выше фразе («Это наш долг, Михайло Иваныч») и в следующей фра­
зе, которой не было в преднаборной рукописи: «Михайло Иваныч не
отвечал», — так в корректуре. И чуть иначе в сборнике «Военные расска­
зы»: «Это наш долг, Михаил Иваныч!». Михаил Иваныч не отвечал». Та­
ким образом, налицо четыре варианта написания имени прапорщика, при­
чем последняя фраза в автографе отсутствует и, конечно, должна быть
вставлена в текст рассказа. Сопоставляя все случаи написания имени и от­
чества прапорщика, можно заметить, что фактически нет разночтений в на­
писании отчества, но имя произносится различно. Автографы других ран­
них произведений Толстого также не дают определенного ответа, какое на­
писание и произнесение имени «Михаил» было наиболее характерно для
писателя, да к тому же вовсе не обязательно штабс-капитан из второго се­
вастопольского рассказа должен произносить имя прапорщика своей роты
так, как это имя вообще произносил сам Толстой. На каком же варианте
имени «Михаил» следует остановиться? В данном случае снова приходит­
ся прибегнуть к тому формальному решению, которое определяется как
«последняя творческая воля автора», и имя прапорщика во всех случаях в
окончательном варианте текста будет звучать: «Михаил Иваныч».
В этой же сцене в корректуре, а затем и в сборнике 1856 г. появилась
еще одна небольшая вставка. Михайлов «не слишком громко и повели­
тельно» приказывает солдатам «сходить назад -— -
взять офицера, что ра­
нен там, в канаве», приказывает, сам «чувствуя, как неприятно будет сол­
датам исполнять это приказанье». В преднаборной рукописи далее было:
«и действительно никто не вышел, чтобы исполнить его». В корректуре
же давалось маленькое объяснение, почему «никто не вышел»: «и дейст­
294


вительно, так как он ни к кому именно не обращался, никто не вышел,
чтобы исполнить его». «Современник» (No 9) эти строки, разумеется, не
напечатал, но в «Военных рассказах» они снова появились. Безусловно,
это маленькое объяснение безынициативности солдат, вставленное авто­
ром уже в наборной рукописи, должно занять свое место в окончательном
тексте «Севастополя в мае».
При подготовке текста рассказа к изданию в 1856 г. Толстой в конце
тринадцатой главы сделал еще две замены. В автографе Михайлов «ска­
зал сам себе», что «не стоит подвергать людей напрасно»; в осажденном
Севастополе, по всей вероятности, слово «подвергать» значило именно
«подвергать опасности», риску, испытанию, и в военной среде, особенно
между боевыми офицерами, не было необходимости пояснять, чему
«подвергать»: достаточно сравнить выражение в мыслях Калугина: «уж я
и так нынче много подвергал себя». Само слово «опасность», возможно,
из суеверного страха, как-то исключалось из боевого военного лексикона,
о чем Толстой мимоходом заметил еще в «Рубке леса» (кстати, рассказе,
написанном в то же время, что и «Севастополь в мае»), говоря об «осо­
бенном такте у нашего солдата во время опасности умалчивать и обхо­
дить те вещи, которые могли бы невыгодно действовать на дух товари­
щей». И чуть далее: «Помню я еще, в отряде 1852 года, один из молодых
солдат к чему-то сказал во время дела, что уж, кажется, взводу не выйти
отсюда, и как весь взвод со злобой напустился на него за такие дурные
слова, которые они и повторять не хотели» (глава XIII). В новом издании
рассказа в 1856 г. Толстой, видимо, почувствовал необходимость чуть-
чуть изменить слова Михайлова: «не стоит подвергать людей напрасной
опасности», — так в тексте 1856 г. «сам себе» сказал штабс-капитан. Он
сам «побежал по траншее», но, «убедившись в том, что товарищ его был
убит», вернулся назад. «Товарищ его» — было в преднаборной и в набор­
ной рукописи, но почти год спустя, в 1856 г., Толстой заменяет эти два
слова одним именем: «что Праскухин был убит» — отчего текст стал оп­
ределеннее, исчез едва заметный налет фальши в этом «товарищ» (судя
по рассказу, Михайлов и Праскухин не были товарищами). Эти две по­
правки, сделанные Толстым в издании «Военных рассказов», конечно,
следует внести в основной источник текста «Севастополя в мае».
В текст маленькой четырнадцатой главы, состоящий всего из одной-
единственной фразы, которую так долго оттачивал автор в преднаборной
рукописи, уже при переписывании набело было внесено три исправления.
«Сотни свежих тел, окровавленных людей» лежали на остывающем поле
боя в долине — это самое начало главы. Толстому трудно далось это нача­
ло: «[Сотни [труп<ов>] окровавленных трупов] Сотни окровавленных лю­
дей», — первоначально было в рукописи, затем вставлено: «свежих
тел>> — н0 и этот вариант не устраивал автора, был не совсем точным, во-
295


первых, потому, что и тела (т.е . трупы) были в крови, а во-вторых, не све­
жесть тел хотел подчеркнуть Толстой, а свежесть крови, т.е. сиюминут­
ность происшедшего ужаса. И в наборной рукописи появилось новое и бо­
лее точное: «Сотни свежих окровавленных тел людей», — так уже было в
корректуре. Здесь же обнаруживается и еще одна замена: люди «вороча­
лись и стенали» — было в преднаборной рукописи; «ворочались и стона­
ли» — печатала корректура. Слово «стенать» впервые и лишь единствен­
ный раз употреблено Толстым в военных рассказах; в кавказских и в двух
других севастопольских рассказах, да и в самом «Севастополе в мае», как
и позднее в «Войне и мире», писатель будет использовать только глагол
«стонать». Возможно, эта поистине эпической силы картина, завершаю­
щаяся появлением «прекрасного светила», да и сам возвышенный строй
фразы вызвали у Толстого в преднаборной рукописи это устарелое «стена­
ли», которое во всех последующих источниках будет заменено на «стона­
ли». И наконец в самой последней строке о восходе солнца в автографе
читаем: «выплыло могучее прекрасное светило». Корректура и текст изда­
ния 1856 г. печатали «выплывало». Как отнестись к этой новой форме гла­
гола? Контекстом оправдана именно форма совершенного вида: «а все так
же, как и в прежние дни, загорелась зарница <...>, побледнели мерцаю­
щие звезды, потянул белый туман <.. .>, зажглась алая заря <.. .>, разбежа­
лись багровые длинные тучки <...>, выплыло могучее прекрасное свети­
ло». Это ближайший контекст, но если посмотреть всю фразу в целом, то
подлинным и главным контекстом «светилу» оказываются не зарница,
звезды, туман, заря и тучки, а «сотни людей», которые «ползали, вороча­
лись и стонали» в этой «цветущей долине». Вот почему форма «выплыва­
ло» более соответствовала мысли художника, придавала значительность и
торжественность такому обыкновенному явлению, как восход солнца,
подчеркивала эпический характер события. И нет сомнений, что поправка
эта была сделана сознательно в наборной рукописи. Все три исправления
в четырнадцатой главе необходимо внести в текст основного источника.
Несколько поправок в разное время сделал Толстой в пятнадцатой
главе: в издании 1856 г. «дорожки» бульвара назвал «аллеями» и снял ри­
торический вопрос «(да и бывают ли в военном быту очень близкие лю­
ди?)». Эта последняя отмена очень характерна для настроения Толстого,
вот уже несколько месяцев жившего в Петербурге и словно со стороны
смотревшего и на свое военное прошлое, и на отношения людей «в воен­
ном быту». Спустя несколько лет в книге «Война и мир» Толстой под­
твердит справедливость отмены этой фразы, показав дружбу Николая
Ростова и Василия Денисова, реакцию В. Денисова на гибель Пети Рос­
това, приведя Пьера на батарею Раевского, вложив в уста таких, как капи­
тан 1 имохин, однополчан князя Андрея Болконского уважительное и
нежное «наш князь». Снятие этого вопроса для самого Толстого, по-ви­
296


димому, означало не просто новое понимание отношений «в военном бы-
гу», а открытие истинной сути этих отношений, скрытое прежде за суе-
той и опасностями военной жизни.
Некоторые исправления были сделаны уже на стадии работы над на-
борной рукописью, что отразилось в корректуре. Первоначально, в пред­
наборной рукописи, барон Пест рассказывал, «как будто бы один» офи­
цер-француз говорил с ним, — в корректуре было уже иначе: «что будто
один». Юнкер на перемирии не успел сказать «ничего очень умного, хотя
ему и ужасно хотелось поговорить с французами» — корректура давала
несколько иной текст: «ничего умного, хотя ему и очень хотелось погово­
рить с французами». Все приведенные поправки должны быть учтены в
основном источнике текста.
В текст последней главы несколько изменений было внесено в набор­
ной рукописи: русский офицер, недостаточно хорошо говорящий по-фран­
цузски, руководился в разговоре «не собственным произволом, но теми
словами, которые он знает» —-
так в автографе; в корректуре: «не столько
собственным произволом, сколько словами, которые он знает». Француз,
интересующийся табаком, спрашивал в преднаборной рукописи: «et chez
vous tabac Russe?» — в корректуре же: «et chez vous autres tabac Russe?». Де­
сятилетний мальчик, вышедший за вал посмотреть, остановился около гру­
ды трупов. «Постояв недвижно довольно долго, он подвинулся ближе» —
было в автографе; в корректуре слово «недвижно» заменено на «неподвиж­
но», в результате такой замены фраза читалась: «Постояв неподвижно до­
вольно долго, он подвинулся ближе» — скорее всего, поправка эта была
сделана не автором в наборной рукописи, а уже редактором. Толстой, заме­
тив очевидное стилистическое несообразие, в издании 1856 г. вовсе снял
это слово, теперь фраза выглядела так: «Постояв довольно долго, он подви­
нулся ближе» — этот вариант и должен печататься как окончательный.
И в наборной рукописи, и в рукописи «Военных рассказов» Толстой
продолжал править следующий абзац, завершающий собственно художе­
ственное повествование. На стадии работы над наборной рукописью бы­
ли исключены слова «с прозрачного неба», и в тексте осталось, что солн­
це просто «спускается к синему морю»; вместо «золотых лучей солнца»
появились «золотистые лучи солнца»; слова «не упадут с раскаянием
вдруг на колени» поменяли порядок и последнее слово: «с раскаянием не
упадут вдруг на колена». В издании 1856 г. определение «смрадными»
(телами) Толстой заменил эпитетом «мертвыми», и потому, что в «Совре­
меннике» это слово было исключено, разумеется, по цензурным сообра­
жениям, и, вероятно, потому, что в новом тексте рассказа автор решил
снять столь натуралистический штрих, тем более что страницей выше
шла речь о «свежих окровавленных телах людей». И в корректуре, и в
«Военных рассказах» печаталось: «льется невинная кровь» — вместо
297


«льется честная невинная кровь» (как было в преднаборной рукописи),
В наборной же рукописи был повторен вариант преднаборного автогра­
фа, в котором первоначально слова «честная невинная» были взяты в
скобки и к ним дано было примечание Толстого: «(в<ариант>) выклю­
чить в скобках». О том, что слово «честная» все-таки было в наборной
рукописи, свидетельствует текст рассказа, напечатанный в «Современни­
ке» No 8 и изъятый цензурой: там слово «честная» оказалось на своем ме­
сте. Из цензурных соображений, видимо, оно не вернулось в текст рас­
сказа в 1856 г. и, конечно, должно быть восстановлено.
И наконец самое последнее рассуждение Толстого, завершающее вто­
рой севастопольский рассказ; в основной источник текста здесь следует
внести два небольших исправления. «Вот я и сказал, что хотел ска­
зать», — писал Толстой в преднаборной рукописи; в корректуре несколь­
ко уточнено: «Вот я и сказал, что хотел сказать на этот раз». Последняя
поправка была сделана в заключительной строке рассказа: «Герой же мо­
ей повести <...> который всегда был, есть и будет прекрасен, есть прав­
да», — так в автографе. В корректуре второе «есть» уже было снято; ре­
дактор или сам Толстой снял лишнее «есть», заменив его тире, сейчас ус­
тановить не представляется возможным, но текст был явно улучшен.
В таком виде фраза печаталась и в издании 1856 г. — эта поправка непре­
менно должна быть учтена в окончательном тексте «Севастополя в мае».
***
Довольно значительное количество более поздних исправлений необ­
ходимо внести в текст основного источника «Севастополя в августе
1855 года». Как известно, второй раз этот севастопольский рассказ был
также опубликован в книге «Военные рассказы» в 1856 г. и существовала
вторая наборная рукопись рассказа, подготовленная Толстым специально
для сборника. Эта несохранившаяся рукопись создавалась на основе пер­
вой наборной рукописи, для публикации «Современника», и второй кор­
ректуры «Современника», но чистого, не правленного в декабре 1855 г.
варианта этой корректуры. Таким образом, новый текст не вобрал в себя
исправлений и дополнений старой корректуры, а стал результатом новой
правки чистых гранок журнальной корректуры. Новые поправки и допол­
нения к «Севастополю в августе», появившиеся в сборнике «Военные
рассказы», должны быть, разумеется, учтены при определении оконча­
тельного текста рассказа.
В первых главах эта позднейшая правка не столь значительна и по коли­
честву поправок, и по качеству их. Так, в первой главе Толстой заменил
бывшее ранее во всех источниках слово «одутловость» на «одутловатость»,
вариант явно более литературный; здесь же несколько исправил фразу:
«Навстречу ему шел...» — сняв местоимение «ему». В конце главы вместо
298


«повозочки» появилась «повозка» и офицер, намеревавшийся ехать /дальше
«нынче вечером», теперь собирался отправиться «нынче же...» . Наиболее
серьезной заменой в этой главе оказался фрагмент характеристики Михаи­
ла Козельцова, бывшего не из тех, по словам Толстого, «которые живут так-
то, потому что так живут другие», — так было в основном источнике текс­
та. В новом варианте этот фрагмент выглядел чуть иначе: «которые живут
так-то и делают то-то, потому что так живут и делают другие».
Нуждается в объяснении небольшая поправка в конце второй главы.
В автографе «прохожий солдат» «достал из голенища трубочку», «не на­
кладывая ее, расковырял прижженный табак»; наборщик, неправильно
разобрав почерк Толстого (слова: «ее» и «прижженный», написанное
«призженный»), в корректуре набрал: «не накладывая, и расковырял
предрянный табак». Автор поправил в этой самой корректуре: «не накла­
дывая, расковырял прижженный табак» («прижженный» снова было на­
писано: «призженный»). Сборник 1856 г. печатал уже другой вариант:
«не накладывая, а расковырял пригорелый табак». В итоге мы имеем три
варианта этого фрагмента фразы, два из которых появились из-за ошибки
наборщика, не сумевшего прочитать автограф. Первое, что необходимо
сделать, — это восстановить не разобранное наборщиком местоимение
«ее», тогда сразу восстанавливается конструкция фразы, заданная в авто­
графе, и отпадает необходимость в союзе «а», вынужденно введенном ав­
тором при подготовке текста 1856 года. Но тогда же Толстой сделал еще
одну поправку: слово «прижженный» («призженный») заменил на «при­
горелый» — и это исправление нельзя не учесть; в результате двух попра­
вок новый, окончательный, вариант этого фрагмента фразы будет звучать
так: «не накладывая ее, расковырял пригорелый табак».
Три небольшие отмены сделал Толстой в пятой и седьмой главах.
В первом случае в разговоре «словоохотливого офицерика» с Михаилом
Козельцовым, где «офицерик» рассказывает о грубостях, которые нагово­
рили в Симферополе его товарищу, когда тот «ходил там в канцелярию в
одну», — так в основном источнике текста; в издании 1856 г. осталось
просто: «ходил там в канцелярию», и это правильнее, ибо не несколько, а
одна «канцелярия» находилась в Симферополе, официальное военное ве­
домство, где можно было получить необходимую информацию. Вторая
отмена — в характеристике Володи Козельцова, только что после сна
вскочившего «энергически с дивана». «Ах, извините, пожалуйста», —
сказал он серебристым звучным голосом доктору...» — так было перво­
начально; в сборнике «Военные рассказы» Толстой снял описание голоса
Володи, оставив нейтральное: «Ах, извините, пожалуйста», — сказал он
доктору». Возможно, здесь автор почувствовал маленькую фальшь, ше­
роховатость: после сна редко голос может быть «серебристым звучным»,
а скорее, заспанным, хрипловатым. В той же седьмой главе «старший
299


брат спросил, отчего меньшой вышел не в гвардию, как этого все наши
ожидали». Во всех источниках (в автографе, в корректуре, в журнальном
тексте) местоимение «наши» в этой фразе присутствует, причем в печат­
ных текстах выделено курсивом: в это слово Толстой вкладывал особый,
только двум братьям понятный смысл. Первоначально в автографе конец
этой фразы звучал так: «как этого все ожидали». Гот скрытый, особенный
смысл, переданный позднее слову «наши», в автографе несло местоиме­
ние «все». Сам диалог братьев представляет собой вольное сочетание
прямой и косвенной речи, отчего местоимение «наши», появившееся в
косвенной речи, стилистически выпадало из данной фразы, поскольку
было элементом прямой речи. Эту ошибку, т.е . смешение прямой и кос­
венной речи, почувствовал Толстой, готовя текст рассказа для первой сво­
ей книги, и ошибка была устранена, в тексте сборника конец фразы печа­
тался иначе: «как этого все ожидали».
Еще две ошибки исправил Толстой при подготовке текста рассказа в
1856 году. В конце седьмой главы, описывая портрет Володи, автор обра­
щал внимание на его глаза, которые были «открытее и светлее», чем у
брата; так было в автографе, но наборщик, не разобрав почерк автора, пе­
чатал: «открытые и светлые» — в издании 1856 года Толстой восстановил
первоначальный текст автографа. То же произошло и в другом случае:
Володя «был такой приятно-хорошенький мальчик, что все бы так и смо­
трел на него», — писал Толстой в наборной рукописи; в основном источ­
нике текста, тоже по вине наборщика, оказалось: «<...> что все бы так и
смотрели на него». В новом тексте рассказа возвращен первоначальный
вариант. В самом конце главы была сделана еще одна небольшая поправ­
ка: при всем уважении к брату Володя «немножко стыдился за него, смо­
трел свысока и даже хотел образовать его» — было в корректуре, т.е. ос ­
новном источнике текста. Толстой изменил: «<...> и даже надеялся, еже­
ли можно, образовать его».
Очень важная замена появилась в восьмой главе в размышлениях Во­
лоди. В корректуре Володя думал: «Сейчас прямо в Севастополь, в этот
ад... ужасно!». Слово «ад» для мальчика, не видевшего войны, для моло­
дого офицера, который «желал поскорей в Севастополь», которому «сове­
стно жить в Петербурге, когда тут умирают за отечество», — слишком об­
щее понятие, так мог бы сказать человек, уже прошедший через подобное
испытание. И Толстой заменяет это слово в мыслях Володи: «Сейчас,
прямо в Севастополь, под бомбы... ужасно!» «Бомбы» — вот что пока
страшнее всего для неискушенного мальчика, «ад» явится потом.
Следующее исправление опять было связано с ошибкой наборщика в
корректуре. Володе «ясно представилась опасность» и, как далее перво­
начально было в автографе, «он смутился, испугался одной мысли близ­
кой опасности». Как известно, слово «испугался» было не в чести у цен­
300


зуры, потому и понятно, что на полях наборной рукописи рядом с этим
словом появился знак «О»; само «испугался» было зачеркнуто каранда­
шом. а над ним едва заметно и абсолютно неразборчиво написан предлог
«при». Не разобрав «при», а знак «О» прочитав как предлог «о», набор­
щик печатал в корректуре: «смутился одной мысли о близкой опаснос­
ти». Толстой не обратил внимания на эту фразу при первой публикации
рассказа, однако в издании 1856 г. исправил: «смутился при одной мысли
о близости ее» (по старой орфографии: ея). Так и следует читать эту фра­
зу в окончательном варианте.
Дважды в восьмой главе снял автор упоминания об офицере из II.,
т.е. из Петербурга. В первом случае Володя говорил брату, что он и его то­
варищи «все должны этому штабс-капитану, который из П. едет». В текс­
те 1856 г. было уже иначе: «все должны этому штабс-капитану, что ты там
видел» — замена вполне объяснимая, поскольку братья до этого ни сло­
вом не обмолвились о «штабс-капитане». Во втором случае в основном
источнике Володя «был должен только восемь рублей офицеру из И.»; в
новом варианте осталось: «был должен только восемь рублей» — отмена
тоже понятная, так как несколькими строками выше говорилось о долге
штабс-капитану. Эти исправления были внесены в текст рассказа и пото­
му, вероятно, что главное повествование об «офицере из И.», т.е . глава ше­
стая, запрещенная цензурой еще в журнальной публикации, так и не была
восстановлена, по тем же цензурным соображениям, в издании 1856 года.
Не может не вызвать вопроса исправление в начале последнего абзаца
восьмой главы. «Младший не отвечал ни слова» — печатала корректура
(основной источник текста); в контексте, где в двух соседних фразах уже
употреблено слово «брат», представляется неправильной и лишней поправ­
ка, сделанная автором в издании «Военных рассказов»: «Младший брат не
отвечал ни слова». Но, подчиняясь «последней творческой воле» писателя,
видимо, придется внести в основной источник и это исправление.
Интересная деталь введена в портрет Володи в следующей главе. Он
думает о брате и о себе, думает о том, как скоро он всем докажет, что «уж
не очень молоденький», и усы «вырастут к тому времени», — на этом
кончалась фраза. В новом тексте Толстой ее продолжил: «и он ущипнул
себя за пушок, показавшийся у краев рта». Без всякого сомнения, это до­
полнение должно быть введено в основной источник текста.
Целый ряд изменений появился в тексте десятой главы. Описывая жи­
лище обозного офицера, «внутренность его балагана», Толстой снял не­
которые мелкие детали, например, вместо «стакан холодного чаю с папи­
росной золой» осталось «стакан холодного чаю», вместо прежнего «бу­
тылки портеру под кроватью» стало «бутылки под кроватью».
Изменились некоторые черточки в облике и поведении обитателей этого
балагана: так, прежде обозный офицер говорил, «упрятывая деньги в
301


шкатулку» и «прямо глядя на Володю», -
теперь же, «укладывая деньги
в шкатулку» и «глядя на Володю»; ранее «ленивый тоненький голосок»
комиссионера отвечал, «приятно картавя на буквах л и р», — в новом ва­
рианте остался лишь «ленивый тоненький голосок»; в основном источни­
ке текста комиссионер говорил, «обращаясь все к Володе»; в тексте
1856 г.
—
«обращаясь к Володе». В издании «Военных рассказов» Гол-
стой уточнил некоторые слова и ситуации: вместо «попристальнее взгля­
нуть» появилось более четкое «пристальнее взглянуть», вместо «как
только строят для генералов» стало несколько точнее: «как строят только
для генералов». В мыслях Володи об офицере, заведовавшем обозом, оп­
ределения. выстроенные первоначально в одном направлении: «верно,
простой, очень храбрый и гостеприимный» — в новом тексте разделяют­
ся и становятся противоположными: «верно, простой, но гостеприимный
и храбрый». Несколько стилистически небрежно сформулированная фра­
за о денщике, который «с гордым выражением лица, как показалось Во­
лоде. вошел в балаган и из-под него, даже толкнув офицера, достал пор­
тер». в новом варианте звучала абсолютно безукоризненно и понятно:
денщик «с гордым выражением лица, как показалось Володе, вошел в ба­
лаган и, толкнув Володю, достал портер из-под лавки».
Несколько мелких поправок сделал Толстой в одиннадцатой главе:
вместо «называет их детьми своими» стало «называл их детьми своими»,
прежнее «пропустят на мосту’» заменилось «пропустят по мосту»; ранее
братья Козельцовы видели, что у «края моста сидел» «какой-то мат­
рос», — в новом тексте автор вернулся к варианту автографа и ранней
корректуры: «какой-то человек». В этой же фразе была сделана еще одна
замена: в основном источнике текста матрос «топором рубил что-то» — в
издании 1856 г. человек «чинил что-то в понтоне».
Более существенные изменения появились в новом тексте двенадцатой
главы, в частности в описании молоденькой сестры милосердия с ее «неж­
ным белокурым личиком», «смотревшим из-под белого чепчика, обклады­
вавшего ей лицо», она «шла, руки в карманах передничка, подле стар­
шей» — так было в корректуре. В сборнике «Военные рассказы» автор не­
сколько изменил это описание: «нежное белокурое личико», по-прежнему
«смотревшее из-под белого чепчика», — на этом описание чепчика обры­
валось — «руки в карманах передничка, шла подле старшей». В той же
сцене Толстой снял в речи старшей сестры милосердия междометие
«Гм!», оставив лишь короткую фразу: «Проводите их». А ниже в этой же
главе вставил небольшой фрагмент в описание раненого Марцова: «Ведь
мы с тобой вместе жили», — прибавил он, вопросительно глядя на Воло­
дю» — так было прежде; в новом варианте вместо «прибавил он» стало:
«прибавил он, без всякого выражения удовольствия». И еще две неболь­
шие вставки сделал Толстой в конце главы. Сначала братья Козельцовы
302


хотели идти вместе на пятый бастион, но потом, чтобы не подвергаться
случайной опасности, решили «идти каждому порознь», так было в основ­
ном источнике текста; в сборнике 1856 г. уже чуть иначе: «ничего не гово­
ря об этом предмете, решили идти каждому порознь». И последняя фраза,
завершавшая главу, появилась только в сборнике: «Больше ничего не было
сказано в это последнее прощанье между двумя братьями». Конечно, все
эти поправки должны быть включены в основной источник текста.
Многочисленные, хотя и небольшие дополнения и изменения были
сделаны в следующей главе: прежде Володя проходил «по левой сторо­
не» — теперь он шел «по левой стороне улицы»; в корректуре в его вооб­
ражении представала «хорошенькая сестра» — в новом тексте это была
«хорошенькая сестра милосердия»; вместо «героической жизни», о кото­
рой мечтал Володя, в издании 1856 г. шла речь о «жизни героя». «Прохо­
дя через малый Корабельный мост» — так было в корректуре, теперь ста­
ло несколько иначе: «Проходя через мост, ведущий на Корабельную».
Прежнее «Николаев глубоко вздохнул» и стал говорить «гробовым голо­
сом» заменилось на «Николаев вздохнул» и заговорил «испуганно-сдер­
жанным голосом». Тот же Николаев ворчал ранее, что «ведь главное —
повозку» бросили, теперь же — «ведь повозку» бросили. И в самой по­
следней фразе, где Володя, спросив у часового про дом батарейного ко­
мандира, «подошел к нему», так было в корректуре, в новом тексте стало:
«пошел по указанному направлению».
Всего два незначительных исправления, согласно позднейшей автор­
ской правке, необходимо внести в текст четырнадцатой главы: батарейно­
го командира, которого Толстой называл прежде «толстый человечек», в
новом тексте он назовет «толстый человек»; и в сопроводительной автор­
ской ремарке к словам денщика «прибавил он» добавлен в новом вариан­
те деепричастный оборот: «прибавил он, обращаясь к прапорщику».
В пятнадцатой главе Толстой сделал несколько очень важных замен и
добавлений. Володя, сняв шинель, вместо прежнего «закрылся с голо­
вою», теперь «закрылся ею с головою», чтобы отогнать «страх темноты,
которому он еще был подвергнут», как ошибочно было в корректуре.
В варианте 1856 г. Толстой поправил на «страх темноты, которому он еще
с детства был подвержен». Впечатления прошедшего дня невольно воз­
никали в воображении Володи «при неперестающих, заставлявших дро­
жать стеклы в единственном окне звуках бомбардирования», как сказано
в основном источнике текста. В сборнике «Военные рассказы» было ис­
правлено: «при неперестающих звуках, заставлявших дрожать стеклы в
единственном окне». В первую свою ночь в Севастополе после молитвы
Володя наконец уснул «под звуки продолжавшегося треска, гула бомбар­
дирования и дрожания стекол» — так было в корректуре; в окончатель­
ном тексте Толстой снял слово «треска», остальную фразу оставив без из­
303


менения. И еще одна замена сделана в авторском отступлении, завершаю­
щем главу: вместо прежнего: «мольбы неведения, смутного раскаяния и
страдания» — в сборнике 1856 г. стало: «мольбы неведения, смутного
раскаяния, просьбы исцеления тела и просветления души».
Важные добавления и некоторые замены появились в шестнадцатой
главе. Так, в самом начале главы к прямой речи солдата, к его второй реп­
лике, были дописаны слова автора: «сказал солдат, прислушиваясь к зву­
ку просвистевшего ядра, ударившегося о сухую дорогу по той стороне
улицы». Говоря о новой встрече Михаила Козельцова с Севастополем по­
сле госпиталя, о «батареях, брустверах и траншеях, какие были весною»,
Толстой добавил маленькое пояснение: «когда он был в Севастополе».
Далее в продолжении той же фразы появился недостающий глагол «бы­
ло», в результате исчез репортерский налет, фраза стала полноценной по­
вествовательной: «но все это почему-то было теперь грустнее и вместе
энергичнее...». Козельцов-старший увидел третий батальон, прижав­
шийся к стенке, «изредка на мгновение освещаемый выстрелами», —
слово «изредка» вставлено в тексте 1856 года. Чуть ниже: подойдя к
блиндажу, Козельцов увидел, как в дверные щели «просвечивал огонь»
вместо прежнего «просвечивал свет». В корректуре печаталось: «Козель­
цов никогда не был прежде в этом блиндаже». В новом тексте Толстой
снял лишнее «прежде». Явно ущербное в корректуре «так гордо встал
этот и выслушал его» приобрело в окончательном варианте вполне завер­
шенный вид: «так гордо встал этот полковник и выслушал его».
Всего два исправления необходимо сделать в семнадцатой главе. Ми­
хаил Козельцов пошел к своим «солдатикам», «поздороваться с ротой», он
вошел в блиндаж и услышал, как один солдатик читал остальным какую-
то книжку. Далее в корректуре шла фраза: «Книжка была азбука, и, входя
в блиндажи, слышалось следующее». Уязвимость этой фразы налицо,
ущербность ее бросается в глаза, в автографе она читалась несколько ина­
че, хотя и там была не совсем стилистически безупречной: «Книжка была
азбука, и, входя в блиндаж, слышал следующее». Очевидно, что в коррек­
туре наборщик допустил ошибку, в слове «блиндажъ» прочитав «ъ» как
«и». Но эту ошибку Толстой не заметил, причем дважды: и когда держал
корректуру журнальной публикации, и когда по тексту чистых корректур­
ных гранок готовил текст «Севастополя в августе» для издания 1856 года.
Хотя при подготовке текста рассказа для сборника он немного поправил и
эту фразу. В результате в сборнике «Военные рассказы» она была поделе­
на на два отдельных коротких предложения, причем во втором предложе­
нии, оставив без изменения деепричастный оборот, автор исправил ос­
тальную его часть. Теперь, в новом варианте, текст, не совсем удачный в
корректуре, звучал так: «Книжка была азбука. Входя в блиндажи, Козель­
цов услышал следующее». Как видим, все варианты этой фразы оказались
304


ущербными, но, разумеется, предпочтение следует отдать последнему ва­
рианту, лишь исправив по автографу не замеченную Толстым ошибку.
Окончательно это будет выглядеть так: «Книжка была азбука. Входя в
блиндаж, Козельцов услышал следующее». И еще одна незначительная
поправка была сделана в издании 1856 г. в тексте этой главы. В разговоре
с «солдатиками» Козельцов-старший был оптимистичен, и его последняя
фраза: «Уж мне с вами не в первый раз: опять поколотим», — могла бы по­
казаться несколько самонадеянной, если не хвастливой. На это заявление
«старого ротного» откликнулись солдаты, в том числе и барабанщик, уве­
ряя, что «они точно смелые», и обращаясь к другому солдату, словно оп­
равдываясь за слова своего командира и «убеждая его, что в них ничего
нет хвастливого...»
—
так было в корректуре. В сборнике стало уже чуть
иначе: «убеждая его, что в этих словах ничего не было хвастливого...» .
В следующей главе для издания «Военных рассказов» было сделано
тоже сравнительно немного исправлений. Михаил Козельцов, перейдя в
офицерскую комнату оборонительной казармы, «присоединился к шум­
ной группе офицеров, игравших в карты, между которыми было больше
всего его товарищей», — так в основном источнике текста. В 1856 г. Тол­
стой изменил этот маленький фрагмент: Михаил Козельцов «присоеди­
нился к шумной группе, составившейся из нескольких офицеров, играв­
ших в карты. Между ними были тоже его знакомые». Далее наблюдаем
отдельные замены и добавления: вместо «белыми красивыми пальцами»
стало «белыми сухими пальцами», «золотой перстень» превратился в
«золотой перстень с гербом», офицер «метал скоро и неаккуратно», как
было прежде, теперь стало «метал прямо и неаккуратно», «и только же­
лая» в новом варианте читалось «только желая», «умрет твердо» теперь
было «и умрет твердо».
Не обошлось без изменений и в девятнадцатой главе, где вместо «ка­
валер и ученый» (это о старшем офицере в батарее, где служил Володя)
появилось «кавалер и будто бы ученый», а подпоручик Дяденко, первона­
чально говоривший «на о и хохлацким выговором», стал говорить просто
«хохлацким выговором». Фамилия поручика Черновицкого в корректуре
писалась «Чернавицкий» и только в сборнике 1856 г. установился ее
окончательный вариант. Прежде все, что говорил Черновицкий, казалось
Володе «заученным и неестественным» -— -
в новом тексте это казалось
«неприятным и неестественным». В основном источнике текста юнкер
Вланг «приказывал подать водку» — в сборнике «Военные рассказы»
Толстой дал вариант, более соответствующий положению Вланга: «пода­
вал водку». В диалоге штабс-капитана Краута с Дяденко естественное и
понятное в военном артиллерийском быту «да лафет один вчера почини­
ли», как было в корректуре, в новом тексте Толстой пояснял: «Вдребезги
разбили станину». И последняя поправка в этой главе: о Крауте ранее бы­
305


ло сказано, что он испытывал чувство «человека, вышедшего из опаснос­
ти», — «человека, только что вышедшего из опасности», уточнил автор в
издании 1856 года.
Наряду с несколькими исправлениями цензурной порчи текста в двад­
цатой главе необходимо сделать некоторые замены, вызванные поздней­
шей авторской правкой текста рассказа. Так, в речи Володи провинциаль­
ное «покаместь» заменилось тем же просторечным, но менее провинци­
альным «покамест»; вместо не совсем понятного в реплике подпоручика
Дяденко «потому что у него нет расчета» (речь идет о том, даст или нет
батарейный командир лошадь Володе) в новом варианте стало «потому
что ему нет расчета отказать». В рассуждениях штабс-капитана Краута о
расходах и издержках батарейного командира впервые в сборнике «Воен­
ные рассказы» появилось упоминание о канцелярии: «на канцелярию —
три», — считал он; естественно, и далее менялась цифра счета: бывшее в
корректуре «это — три» теперь рассчитывалось как «это четыре».
Незначительные, но многочисленные коррективы были внесены в
следующей главе. В корректуре батарейный командир во время обеда
имел вид «гостеприимного хозяина, — старшего товарища», в новом тек­
сте — вид «гостеприимного хозяина и старшего товарища между офице­
рами». Офицеры первоначально просто «подходили» «пить водку»; в де­
кабрьской корректуре Толстой поправил: «подходили» «пить водку, при­
держиваясь стенки»; в чистой корректуре, с которой автор работал
весной 1856 г., разумеется, не было этого «придерживаясь стенки», и Тол­
стой, все-таки желая показать, как подходили за водкой, вставил слово
«робко», отчего новый вариант стал читаться «робко подходили» «пить
водку». Далее были сделаны еще небольшие вставки и замены: офицеры
показывали не просто «уважение» к командиру, а «большое уважение»;
ложки, ранее «деревянные», теперь были «жестяные и деревянные»; вме­
сто «разговор явственно перешел» стало «разговор естественно пере­
шел»; прежнее «чтобы говорить» заменилось на «чтобы еще говорить»;
«попала бомба» автор исправил на «упала бомба». В той фразе, где бата­
рейный командир вскрывает конверт с «весьма нужной» бумагой, были
сделаны две отмены: прежде офицеры «невольно с нетерпеливым ожида­
нием» смотрели, как командир вскрывал конверт и доставал «оттуда весь­
ма нужную бумагу», теперь же они просто «с нетерпеливым ожиданием»
ждали, когда командир достанет «весьма нужную бумагу». В ворчание
командира о том, что мало офицеров и «прислуги полной в строй не вы­
ходит», добавлено: «а тут требуют еще».
Много перемен в издании 1856 г. появилось в двадцать второй главе.
Отправляясь на мортирную батарею, Володя, по совету капитана, читает
«по «Руководству» о стрельбе из мортир» и выписывает оттуда «табли­
цы». Первоначально в автографе к слову «Руководству» Толстой дал при­
306


мечание: «Руководство — для артиллерийских офицеров, изданное Беза-
ком». Но в корректуре сам же зачеркнул это примечание, причем в кор­
ректуре слово «руководству» было напечатано со строчной буквы и на­
брано курсивом, точно так же напечатал и «Современник». Однако в тек­
сте «Военных рассказов» примечание появилось вновь, и вряд ли это
можно объяснить невнимательностью автора: скорее всего, то, что преж­
де для него не требовало объяснений или вызывало сомнения в их необ­
ходимости, теперь следовало пояснить, взглянув на предмет с точки зре­
ния обыкновенного читателя, не военного, не профессионала. Это под­
тверждает и еще одна поправка, связанная с «Руководством»:
первоначально Володя выписывал «таблицу углов возвышения», впос­
ледствии Толстой заменил этот термин одним словом «таблицы», что так­
же освобождало рассказ от профессиональной лексики в расчете на нево­
енного читателя. Вариант этого фрагмента в издании 1856 г. и должен
быть принят в качестве основного.
Несколько мелких исправлений было сделано далее: «беспокоило еще
его немного» вместо «беспокоило еще его», «главное то» вместо «главное
того», «Да и отчего ж не сказать» вместо «Да отчего ж не сказать», «И он
смело крикнул» вместо «и вдруг он смело крикнул». Очень тонкая и ин­
тересная замена последовала в характеристике голоса Володи. Первона­
чально в автографе Володя крикнул солдатам: «Здорово, ребята!» —
«своим звучным голоском», и «молодой тонкий голосок» хорошо воспри­
няли солдаты. В корректуре этот «молодой тонкий голосок» остался, но
крикнул Володя уже «своим звучным голосом». В издании «Военных
рассказов» Толстой снова правит это место в «Севастополе в августе»:
возвращается прежнее «своим звучным голоском» — словом «голоском»
Толстой подчеркнул молодость и необработанность этого «голоска». Для
солдат же Володя командир, и едва ли уместен здесь «тонкий голосок»:
Толстой исправил в сборнике — «молодой, свежий голос» теперь слышат
солдаты.
Еще один небольшой фрагмент окончательно отделал Толстой в изда­
нии 1856 г.: Володя, оказавшись на Малаховой кургане, думал про себя,
что он не трус, «с наслаждением и восторгом самодовольства». Далее
шла фраза: «Однако это чувство бесстрашия и самодовольства было ско­
ро поколеблено...» — так было в корректуре. В тексте сборника уже ис­
правлено: Володя думал о себе «с наслаждением и даже некоторым вос­
торгом самодовольства. Однако это чувство было скоро поколебле­
но...»-—
это окончательный текст данного фрагмента. Небольшие
замены и отмены следовали далее: «раскачивали его» стало просто «рас­
качивали», вместо «не успевали» стало «не везде успевали», «две разби­
тые мортирки» заменили прежнее «две мортирки без прицелов» (снято
слово из профессиональной лексики). Вланг ранее из блиндажа «не выхо­
307


дил больше» — теперь «уже не выходил больше»; первоначальное «и за­
курили» (это о солдатах) превратилось в «и некоторые закурили».
Сравнительно немного исправлений нужно внести в двадцать третью
главу. «Двадцать четвертого так палили по крайности», — говорил Васин
в корректуре; «Двадцать четвертого числа так палили по крайности», —
уточнил Толстой в издании 1856 года. Далее «медленный голос Васина»
превратился в «медлительный голос Васина», вместо «что ему верный,
флотский человек рассказывал» стало «потому что ему верный флотский
человек рассказывал»; прежнее «идет нам на выручку, еще» заменилось
на «идет к нам на выручку и еще». Вланг, в корректуре схвативший Воло­
дю «за полы шинели», в новом тексте схватил его «за полу шинели»; фи­
гура «погребного», остававшаяся прежде «в той же позе», в издании «Во­
енных рассказов» оставалась «в том же положении»; солдат Мельников
теперь стоял не «недвижимо», а «недвижно».
В следующей главе тоже совсем мало существенных поправок. Пуля
провизжала не просто над головами, а над «головами разговаривающих»;
«И все засмеялись» стало теперь «Все засмеялись»; вместо «не заметно»
теперь печаталось «незаметно было»; Васин не просто «потерял» спокой­
ствие, а «несколько потерял» спокойствие; Володя же находился не «в со­
вершенном восторге», как было в корректуре, а «в чрезвычайном востор­
ге». В самой последней сцене этой главы о начальнике бастиона прежде
говорилось: «как он ни привык в восемь месяцев ко всяким родам храб­
рости» — в тексте 1856 г. напечатано иначе: «как ни привык в восемь ме­
сяцев ко всем родам храбрости». На Володе «видна красная рубашка»,
как было в корректуре, — в новом тексте «видна была красная рубашка».
Немногочисленные, но серьезные изменения были внесены Толстым
в двадцать пятую главу, текст которой появился лишь в корректуре, по­
этому поправки издания 1856 г. имеют здесь особое значение. Так, вмес­
то «темного блеска» в новом тексте бухта играла «теплым блеском»; чуть
ниже было снято слишком яркое, даже неправдоподобное сравнение: Се­
вастополь, «как причудливое скопление облаков, на чистом вечернем не­
бе, виднелся на той стороне бухты» — вместо этого осталось: Севасто­
поль «виднелся на той стороне бухты». Реплика одного из моряков перво­
начально заканчивалась так: «Поедем вместе, завтракать: уж теперь
нечего смотреть», — после авторской правки в тексте 1856 г. стало иначе:
«Поедем лучше завтракать... нас ждут уже теперь... нечего смотреть».
Другой отвечал, в трубу «глядя на Севастополь», — в корректуре было
«глядевший на Севастополь». Далее следовало еще два исправления:
вместо бывшего в корректуре «все звуки — в один перекатывающийся
треск» стало иное: «все звуки соединились в один перекатывающийся
треск», а вместо первоначального: «французское знамя на Малахо-
вом!» — теперь было: «французское на Малаховом!».
308


Немало изменений было сделано автором в 26-й главе. Михаил Ко­
зельцов, как говорится в основном источнике текста, успел проиграть
«даже золотые, зашитые в обшлаге»; Толстой исправил в новом тексте:
«даже и зашитые в обшлаге золотые». Володя увидел не «одного офице­
ра», а «офицера». В середину фразы «Синие мундиры ~ раненые и уби­
тые» после слов «в том же расстоянии» автор вставил деепричастный
оборот «убегая от него назад к своим траншеям». Вместо бывшего в кор­
ректуре «все смешались. Козельцов почувствовал» стало: «все смеша­
лись в глазах Козельцова, и он почувствовал». «Доктор, перевязывая ра­
неного, сказал что-то», — было в корректуре. «Доктор, перевязывая дру­
гого раненого офицера, сказал что-то», — поправил Толстой. В самом
конце главы была сделана очень важная отмена: в основном источнике
текста смертельно раненный Михаил Козельцов проговорил: «Слава Бо­
гу», — «не чувствуя, как слезы текли по его щекам, и испытывая невыра­
зимый восторг сознания того, что он сделал геройское дело». В издании
1856 г. Толстой снял столь высокопарный финал жизни Козельцова, оста­
вив простое и понятное: «не чувствуя, как слезы текли по его щекам».
При подготовке текста сборника «Военные рассказы» большой прав­
ке подверглась коротенькая двадцать седьмая глава. Наряду с такими не­
значительными изменениями, как «мортиры» вместо «мортирки», «со
шпагой» вместо «со шпагой в руке», «рядом с ним» вместо «подле него»,
были сделаны и довольно существенные исправления. Прежде, в коррек­
туре, Володя видел, как «французы бежали к бастиону по чистому по­
лю». Но какое «чистое поле» могло быть в военном Севастополе?! И Тол­
стой чуть меняет картину, которую увидел Володя: теперь «французы бе­
жали прямо на него по чистому месту» — и психологически «бежали
прямо на него» точнее передает состояние Володи, делает всю картину
более напряженной, словно предвещающей страшный финал. В следую­
щем абзаце также появилась серьезная поправка: Володя увидел, что
«впереди его были на бруствере синие мундиры и даже один, спустив­
шись, заклепывал пушку», — так было в основном источнике текста.
В сборнике 1856 г. Толстой изменил этот кусок текста: «впереди его на
бруствере были синие мундиры; даже два француза, в десяти шагах от
него, заклепывали пушку».
В последнюю, двадцать восьмую, главу «Севастополя в августе» по­
мимо двух мелких исправлений: «с Николаевской батареи» вместо «в Ни­
колаевской батарее», «слышны были командные слова» вместо «команд­
ные слова» — в основной источник текста необходимо ввести очень
большое дополнение, сделанное автором в тексте сборника «Военные
рассказы»: новый финал рассказа, впервые появившийся только в 1856
году («По всей линии севастопольских бастионов ~ вздыхал и грозился
врагам».) и придавший рассказу поистине эпическое звучание и значе­
309


ние. Именно этот очень важный фрагмент текста, включенный в «Севас­
тополь в августе» при позднейшей доработке рассказа, лишний раз дока­
зывает необходимость обращения исследователя при подготовке оконча­
тельного текста к более поздним источникам, привлекая позднейшую ав­
торскую правку для установления дефинитивного текста произведения.
НЕОБХОДИМОСТЬ КОНЪЕКТУРЫ
В текстах некоторых ранних произведений Толстого встречаются слу­
чаи, когда в результате анализа самого текста приходится констатировать
наличие в нем ошибки, хотя нет ни одного источника текста, подтверждаю­
щего необходимость исправления. Такие исправления (конъектуры) порой
могут быть вызваны пропуском слова в основном источнике текста, опис­
кой автора в рукописи и как следствие ошибкой во всех дальнейших печат­
ных источниках, ошибкой наборщика, не разобравшего слово в рукописи и
набравшего другое слово. Чаще же всего конъектуры связаны с именами
(фамилиями) персонажей, и в первую очередь это касается произведений,
основным источником текста которых избирается рукопись. Высочайшая
требовательность, даже взыскательность к самому себе при выборе слова,
отнюдь не исключала, что в рабочих рукописях Толстой был иногда откро­
венно безразличен к написанию фамилий своих героев: автор настолько
хорошо знал своих «этих детей» (т. 61, с. 70), что путаница или небольшое
разночтение в именах персонажей ни в коей мере не смущали его и не ос­
ложняли работу. Фамилия одного и того же героя, причем имеется в виду
одна и та же фамилия, в процессе работы над сочинением могла писаться
сколь угодно разнообразно. Например, во втором севастопольском рассказе
в одной и той же рукописи Калугин первоначально назывался то Кохано-
вым, то Ковановым, то Кавановым. Фамилия поляка Непшитшетского в ос­
новном источнике текста этого же рассказа имеет пять вариантов. В расска­
зе «Севастополь в августе 1855 года» фамилия одного из офицеров, Черно­
вицкого, также неоднократно варьируется. А в незавершенном рассказе
«Святочная ночь», присоединив большой фрагмент первой редакции к чер­
новой рукописи второй редакции, Толстой не исправил разночтения в име­
нах персонажей; таким образом получилось, что во второй редакции рас­
сказа в начальных его главах центральный персонаж Сережа Ивин впос­
ледствии вдруг становится Alexandre, графиня Шёфинг из Лизы
превращается в Nathalie, князь Корнаков назван просто Н.Н. и т .д .
Согласно теории и практике современной текстологии, вопрос об
именах в «Святочной ночи» решается довольно просто: как правило, в
незавершенных или не публиковавшихся автором произведениях «имена
унифицируются, если точно известно, что речь идет об одном и том же
лице. При этом оставляется то имя, которое автор применял на последних
310


этапах работы над текстом, или то, которое употребляется наиболее час-
то»“б. 3 окончательном тексте «С вяточной ночи» все имена, оставшиеся
в гексте от предыдущей редакции, должны быть заменены позднейшими
вариантами имен, закрепленными Толстым в последней редакции текста.
Сложнее обстоит дело с фамилией персонажа «Севастополя в мае»
поляка поручика Непшитшетского. В основном источнике текста, т.е . в
автографе, эта фамилия в различных вариантах встречается девять раз:
Непшишетский — 1 раз, Непшитшецкий — 1, Непшитшетский —-
5,
Непшитшеский — 1, Непшитшетцкий ■— 1 раз. В корректуре также от­
сутствовало единообразие в написании этой фамилии (видимо, вслед за
наборной рукописью), правда, здесь было лишь 4 варианта: Непшишец-
кий — 3 раза, Нетшишеский — 1, Непшишеский — 1 и Непшишет­
ский — 4 раза. Если предположить (хотя это маловероятно), что коррек­
турный набор безукоснительно следовал вариантам наборной рукописи,
то названная польская фамилия имела в преднаборной и наборной руко­
писях всего восемь вариантов. Это были авторские варианты, и из них на­
ибольшее количество раз был употреблен вариант преднаборной рукопи­
си «Непшитшетский» (5 раз). В дальнейшей истории этой фамилии мень­
ше разнообразия: в тексте рассказа, напечатанном для «Современника»
No 8, фамилия была унифицирована (правка редактора или корректора) и
выглядела как «Непшишетский», в «Современнике» No 9 этот персонаж
вовсе не появился, а в сборнике «Военные рассказы» фамилия его приоб­
рела иное звучание, более грамматически правильное, и также была уни­
фицирована: теперь это был поручик Непшисецкий. Фамилия упомянута
в тексте 1856 г. 4 раза. Если учесть, что частичное «возвращение» этого
персонажа в рассказ после скандальной истории с журнальной публика­
цией было некоторой смелостью Толстого, становится понятным, почему
в таком направлении изменилась фамилия поляка: «правильное» написа­
ние и звучание новой фамилии поручика не носило столь иронической,
даже откровенно издевательской окраски, которая слышалась в фамилии
поручика «Непшитшетского». Новый вариант этой фамилии был своего
рода маленькой уступкой цензуре, смягчал всю уж слишком вызываю­
щую характеристику поручика и в то же время был проявлением разум­
ной осторожности молодого писателя, столкнувшегося с цензурным про­
изволом. Правда, трудно сказать, как эта фамилия была представлена в
наборной рукописи рассказа для сборника 1856 года, и очень может быть,
что фамилия «Непшисецкий» присутствовала в наборной рукописи среди
других вариантов той же фамилии, а уж издатель и корректор выбрали
подходящий вариант, чтобы «не дразнить» цензуру, тем более что коррек­
туры Толстой не держал. Исходя из приведенных фактов и предположе-
26Основы текстологии. С. 333.
3J1


ний, можно сделать вывод, что наиболее авторитетным источником для
определения фамилии поручика все же остается автограф, преднаборная
рукопись, являющаяся основным источником текста «Севастополя в
мае». В автографе же — налицо несомненное преимущество варианта
«Непшитшетский». Этот вариант совершенно справедливо был выбран и
Юбилейным изданием, и 22-томником.
Конъектурное исправление иного рода необходимо внести в текст рас­
сказа «Севастополь в августе 1855 года»; речь идет о случае, до сих пор не
привлекавшем внимание текстологов и исследователей творчества Тол­
стого. В 25-й главе рассказа «два моряка» с Северной стороны, находясь
«на холме телеграфа», «между Инкерманом и Северным укреплением»,
смотрят на противоположную сторону бухты, на Севастополь. И далее
идет изумительное по своей поэтичности описание панорамы города на
фоне гор и моря: «Севастополь, все тот же, с своей недостроенной церко­
вью, колонной, набережной, зеленеющим на горе бульваром и изящным
строением библиотеки, с своими маленькими лазуревыми бухточками, на­
полненными мачтами, живописными арками водопроводов <...> виднелся
на той стороне бухты». Все в этом описании соответствует действительно­
сти, кроме одного: не ясно, о какой «колонне» идет речь. Ни в больших
трудах о севастопольской обороне (работы Э. И . Тотлебена, М. И. Богда­
новича, П. А. Зайончковского), ни в мемуарной литературе, ни в перепис­
ке участников обороны Севастополя ни разу не встречается упоминание
об этом архитектурном сооружении. Не запечатлена никакая «колонна» ни
в рисунках мемуариста и художника Н. Берга, ни на одной из сохранив­
шихся фотографий, как русских, так и французских и английских фотогра­
фов. Не обозначен этот городской объект даже на картах города начала и
середины 50-х годов прошлого века. Судя по описанию Толстого, эта «ко­
лонна» должна была находиться на Городской стороне Севастополя где-то
в непосредственной близости от «недостроенной церкви» (т.е. Владимир­
ского собора) и «набережной», если следовать скользящему взгляду на­
блюдателя с Северной стороны. Не было в Севастополе такой колонны, но
была и есть по сегодняшний день «колоннада» — знаменитая колоннада
Графской пристани, своеобразная визитная карточка города. Этот видный
памятник архитектуры был сооружен в 1846 г. у северной оконечности Го­
родской стороны Севастополя, у выхода Южной бухты в Большую Севас­
топольскую бухту. Эта колоннада непосредственно соединена с набереж­
ной широкой красивой лестницей, спускающейся к пристани. Колоннада
Графской пристани отчетливо видна с той точки «холма телеграфа» на Се­
верной стороне, откуда ведут наблюдение «два моряка» в 25-й главе. Даже
в самые последние дни обороны города, фактически превращенного в раз­
валины, эта колоннада, судя по фотографиям того времени, продолжала
стоять, почти не разрушенная войной: бастионы, редуты и прочие воен­
312


ные укрепления находились на значительном расстоянии от нее, а сама ио
себе эта колоннада, не представлявшая для противника никакого стратеги­
ческого интереса, не была для него мишенью.
Трудно представить, что «два моряка» увидели, уловили многое в па­
нораме «гордого С евастополя», но не увидели самое заметное и символи­
ческое — несокрушимо стоящую колоннаду Графской пристани. Едва ли
мог Толстой обойти вниманием этот символ непобедимости Севастополя.
К сожалению, текстологи не имеют в распоряжении рукописей 25-й главы:
самый ранний ее текст дошел до нас в корректурных гранках рассказа, где
и появилась некая «колонна». Эта «колонна» прошла через публикацию в
«Современнике», сохранилась в тексте «Военных рассказов» и во всех по­
следующих изданиях «Севастополя в августе», тогда как есть основания
полагать, что в печатном тексте, в корректурных листах, была допущена
ошибка, которую не заметил автор, просматривая корректуры. «Я так знаю
наизусть, что не могу видеть» (т. 61, с. 325) подобные ошибки — это при­
знание Толстого в письме Н. Н . Страхову в начале 70-х гг . имело право на
жизнь и в середине 50-х годов. Конечно, не исключено, что уже в наборной
рукописи этой главы автор допустил описку, но более всего вероятна
ошибка набора. По такому поводу писал Д. С . Лихачев, анализируя ошиб­
ки прочтения переписчиками и наборщиками рукописного текста: «Осо­
бенно часты неверные прочтения форм слова — их суффиксов, окончаний
и пр. <. ..>. Как правило, переписчик принимает трудное, малознакомое,
редкое, устарелое слово за легкое, знакомое, часто употребляющееся, но­
вое. Поэтому, восстанавливая правильное чтение, текстолог обычно идет
от легкого чтения к трудному, от знакомого для писца к малознакомому
ему или незнакомому, от обычного к необычному»27. Так довольно редкое
«колоннадой» в процессе набора превратилось в легкое и понятное «ко­
лонной». О подобных метаморфозах упоминал и Б. В. Томашевский, при­
водя в своей работе «Писатель и книга» «классификацию опечаток», наи­
более часто встречающимися из них он считал «пропуски отдельных
букв»: «Обычно пропускаются буквы внутри слова, особенно если этот
пропуск не отражается значительно на смысле фразы»282930. Такие опечатки
ученый считал «наиболее опасными», ибо это «опечатки осмысленные,
дающие в результате новый текст и новый смысл»"7.
21 Лихачев Д. С. Текстология: Краткий очерк, С. 26.
28 Томашевский Б. В. Указ, соч С. 24.
29Там же. С. 34.
30Лихачев Д. С . Указ. соч. С. 39 .
«Всякая конъектура должна быть многосторонне оправдана» ’0, — ут­
верждает Д. С . Лихачев. Эта мысль конкретизируется в рассуждениях
С. М. Бонди о рукописях Пушкина: «Достоверность конъектуры (или, во
всяком случае, максимальная вероятность ее) доказывается, во-первых, ка­
313


чеством полученного текста (правдоподобием его) и, во-вторых, прав­
доподобием, убедительностью объяснения о причи­
нах порчи текста в нодлиннике.Опоследнемтребованиине­
редко забывают, между тем оно крайне важно»31. Что касается «последнего
требования», достаточно вспомнить, с какой поспешностью набирался «Се­
вастополь в августе» для публикации в No 1 «Современника» за 1856 год, как
автор досылал текст этой 25-й главы вдогонку уже сданной рукописи, как в
типографии разделили рукопись между восемью наборщиками, а последние
страницы даже разрезали для ускорения набора, как Некрасов торопил и с
рукописью рассказа, и с чтением корректур... «Правдоподобие» же и «каче­
ство полученного текста» не могут вызвать сомнений, ибо отвечают истори­
ческой достоверности и общему пафосу рассказа о последних мгновениях
сопротивления и несокрушимости Севастополя. Согласно введенному конъ­
ектурному исправлению текст интересующей нас фразы должен выглядеть
так: «Севастополь, все тот же, с своей недостроенной церковью, колоннадой,
набережной, зеленеющим на горе бульваром и изящным строением библио­
теки, с своими маленькими лазуревыми бухточками, наполненными мачта­
ми, живописными арками водопроводов <...> виднелся на той стороне бух­
ты». Без сомнения, только с введением данной конъектуры восстанавливает­
ся подлинное авторское чтение текста 25-й главы «Севастополя в августе
1855 года».
31 Бонди С. М . О чтении рукописей Пушкина // Известия АН СССР ООН 1937
No 2-3. С. 592.
МАРТЕНАУ ИЛИ ВЕЙМАРН
•
Среди всех ранних сочинений Толстого особняком стоит «Севасто­
польская песня», критическое установление текста которой нуждается в
некоторых пояснениях. Как говорилось выше, за основной источник тек­
ста песни принят текст, опубликованный при жизни Толстого, но в этом
тексте налицо несколько серьезных разночтений, обнаруживающихся в
сопоставлении с другими источниками.
Первое из таких разночтений — в двенадцатой строфе фамилия воена­
чальника, который «плакал, умолял», чтобы генерал Реад «резервов обо­
ждал». В «Толстовском списке», основном источнике текста песни, этот
военачальник имел фамилию Мартенау, тогда как во многих других источ­
никах, и даже в очевидном их большинстве, фигурировал генерал Вей-
марн. Если определять правильное звучание этого куплета простым ариф­
метическим большинством упоминаний имен Мартенау или Веймарна в
данном тексте, т.е. склониться к мнению большинства источников, то бе­
зусловное предпочтение следовало бы отдать варианту «Веймарн плакал,
умолял»: из шестнадцати списков, имеющихся в нашем распоряжении,
314


включая список JI. Н. Толстого- только в четырех в этой строфе названо
имя генерала Мартенау (списки: «Толстовский», Аносова, Одного из уча­
стников, Семевского), в двух списках этого трехстишия нет (в списках До­
бролюбова и Милошевича), во всех остальных десяти списках (списки:
Глебова, Краевского, Мансурова, Менькова, «Полярной звезды», Россий­
ской государственной библиотеки, Сысоева, Тихонравова, Успенского,
Шереметева) «плакал, умолял» генерал Веймарн. Но в данном случае оп­
ределять истину арифметически нельзя: и потому, что различные списки
имеют разную степень «приближенности» к первоисточнику, и потому,
что все они писались живыми людьми, с их вкусами, пристрастиями, сте­
пенью осведомленности, с их памятью и характерами. Конечно, в такой
ситуации несомненным представляется приоритет списков участников се­
вастопольской кампании; из четырнадцати источников, имеющих интере­
сующий нас куплет, только шесть принадлежат непосредственно севасто­
польцам: помимо «Толстовского списка», это списки Аносова, Глебова,
Менькова, Одного из участников, а также список, опубликованный в «По­
лярной звезде», ибо текст этого списка, без всякого сомнения, происходил
из среды севастопольского воинства. Но в этих «севастопольских» источ­
никах обнаруживается абсолютно равное число вариантов с именем Мар­
тенау (списки «Толстовский», Аносова, Одного из участников) и с именем
Веймарна (списки Глебова, Менькова, «Полярной звезды»). Серьезным
аргументом «за» или «против» одного из вариантов могли бы стать исто­
рические свидетельства, проливающие свет на реальное положение дел на
фланге, которым командовал генерал Реад. Такие свидетельства сохрани­
лись, их, правда, не много, но и из этих немногих документов и воспоми­
наний отчетливее вырисовывается картина событий, происходивших на
речке Черной 4 августа 1855 года. В ряде документов есть упоминания о
том, как окружение генерала Реада, среди других, вероятно, и начальник
штаба генерал Веймарн, увидев, что Реад вот-вот пошлет войска в атаку,
пробовало оттянуть по времени наступление и объяснить Реаду, команду­
ющему флангом, что войска еще не успели занять позицию и не подошли
еще резервные части. На это Реад решительно и безапелляционно заявил:
«Я не могу ждать: я имею приказание от князя» (т.е . Горчакова). Имя Вей­
марна, как единолично советовавшего Реаду «обождать», ни в одном из
исторических источников не названо, как, кстати, не названо и имя генера­
ла Мартенау, командовавшего на фланге у Реада 12-й пехотной дивизией.
А ведь именно три полка этой 12-й пехотной дивизии под начальством ге­
нерал-майора Мартенау первыми были посланы в атаку на Федюхины вы­
соты, и, хотя в армии приказы не обсуждаются, по логике событий именно
генерал Мартенау, войска которого первыми должны были принять жесто-
32 Имеются в виду полные списки, рассматриваемые нами как источники текста.
315


кий и безнадежный бой, мог «плакать, умолять» командующего флангом,
«чтоб резервов обождал». Таким образом, учитывая и документальные
свидетельства, мы не имеем бесспорных оснований для внесения поправ­
ки в текст основного источника «Севастопольской песни». Строка «Мар-
тенау умолял» должна остаться в основном источнике текста песни.
Большим и очень важным изменением, которое необходимо сделать в
основном источнике текста песни, представляется введение в текст двух
куплетов о генерале Ушакове. Сопоставляя два самых авторитетных ис­
точника текста песни, «Толстовский список» и список Милошевича, при­
ходится констатировать серьезнейшее разночтение, которое, если считать
текст Милошевича также авторизованным Толстым, прошло мимо вни­
мания автора: в списке Милошевича, в отличие от «Толстовского спис­
ка», после двенадцатого трехстишия идут два куплета, отсутствующие в
основном источнике текста:
«Енарал же Ушаков,
Тот уж вовсе не таков,
Все чего-то ждал!
Долго ждал он, дожидался,
Пока с духом он собрался
Речку перейти!»
Куплеты о генерале Ушакове с некоторыми разночтениями есть также
в списках Добролюбова, Мансурова, Менькова, «Полярной звезды», Сы­
соева, Тихонравова. Только первый куплет имеется в списках Глебова,
Краевского, Российской государственной библиотеки, Успенского, Шере­
метева. В четырех списках, включая «Толстовский», строфы о генерале
Ушакове отсутствуют. Разумеется, эти куплеты должны быть введены в
основной текст песни, но надлежит сделать одну небольшую поправку в
первой строке первого включенного куплета: «Енарал же Ушаков» следу­
ет исправить на «Генерал же Ушаков» — именно так звучит это слово в
других куплетах песни в основном источнике текста. Место включенных
в текст двух строф определяется по текстам списков Милошевича, Глебо­
ва, Добролюбова, Российской государственной библиотеки, Сысоева, Ти­
хонравова, Успенского, а также реальной хронологией событий (см. об
этом в главе II). Таким образом, два куплета про генерала Ушакова в тек­
сте песни должны следовать непосредственно за куплетом о Мартенау
(«Мартенау умолял...»).
В следующем, пятнадцатом, трехстишии следует сделать еще одно ма­
ленькое исправление:
«На уру мы зашумели,
Да лезерты не поспели,
Кто-то переврал»,
316


—
так дано в основном источнике текста. «Лезергы», т.е. стилизованное
«резервы», присутствует в семи списках (помимо «Толстовского», в спи­
сках Аносова, Мансурова, Милошевича, Одного из участников, Тихонра­
вова, Семевского), в списках Краевского и Шереметева это слово звучит
чуть иначе: «лезервы»; в списке Российской государственной библиоте­
ки — «лизервы». Однако автор комментария к «Севастопольской песне»
в Юбилейном издании В. И. Срезневский, печатая в тексте этого куплета
слово «резервы», в вариантах дает «лезерты», ссылаясь лишь на списки
Аносова и Милошевича, причем заранее оговаривается, что печатает раз­
ночтения списков, в том числе и «списка, полученного П. И. Бирюковым
от Толстого с одной поправкой, сообщенной нам П. И. Бирюковым», —
как замечает В. И. Срезневский (т. 4, с. 420). Не называя эту поправку, ав­
тор комментария публикует текст песни и его варианты несомненно с
учетом этой поправки. О том, что именно эту поправку сообщил П. И . Би­
рюков, косвенно свидетельствует и текст двенадцатого куплета, в частно­
сти строка «Чтоб резервов обождал»: слово «резервы», конечно, и в том и
в другом куплетах должно звучать одинаково. Учитывая все эти обстоя­
тельства, вторую строку пятнадцатого куплета в основном тексте «Севас­
топольской песни» надлежит печатать: «Да резервы не поспели».
И последнее исправление необходимо внести в основной источник
текста: в шестнадцатом трехстишии:
«Тетеревкин-генерал,
Он все знамя потрясал,
Вовсе не к лицу»
—
упомянут факт, в действительности происшедший с генералом Белевце-
вым (об этом эпизоде см. в гл . II). Именно генерал Белевцев в этой строфе фи­
гурирует в списках Аносова, Мансурова, Одного из участников, Добролюбо­
ва, Менькова, «Полярной звезды», Российской государственной библиотеки,
Семевского, Сысоева, Тихонравова, Успенского, Шереметева; в трех списках
этого куплета нет; и лишь единственный раз, в «Толстовском списке», назва­
но имя генерала Тетеревникова («Тетеревкин»), Конечно, в данной ситуации
следует первую строку куплета исправить на «А Белевцев-генерал».
Этот куплет ставит и еще один вопрос: в каком месте текста песни он
должен быть напечатан? В «Толстовском списке» эта строфа ■— предпо­
следняя (так же в списках Добролюбова, Шереметева). В списках Аносо­
ва, Одного из участников, Семевского, Сысоева интересующее нас трех­
стишие идет непосредственно за куплетом
«На уру мы зашумели,
Да резервы не поспели,
Кто-то переврал».
317


В списках Мансурова, Менькова, «Полярной звезды» строфа о гене­
рале Белевцеве приводится вслед за куплетами о генерале Ушакове.
В трех списках (Российской государственной библиотеки, Тихонравова и
Успенского) этот куплет следует за трехстишием
«Наше войско небольшое,
А француза было втрое,
И секурсу тьма».
Таким образом, едва ли можно решить этот вопрос, опираясь на ком­
позицию списков. Что же касается хронологии реального факта, то гене­
рал Белевцев был послан Горчаковым к отступающим войскам уже после
гибели командующего правым флангом генерала Реада, когда французы
разгромили и отбросили атакующие русские части, когда уже не было на­
дежды, что успеет подойти подкрепление. Поэтому вполне понятно, что
строфа о генерале Белевцеве должна быть ближе к концу песни. Кроме то­
го, место ее в основном источнике (вслед за строфой о генерале Сакене)
подчеркивает бесполезность действий обоих генералов, неадекватность
их поведения. Вот почему, на наш взгляд, трехстишие о генерале Белевце­
ве должно оставаться в основном источнике текста песни на своем месте,
ибо у нас нет достаточных и убедительных оснований для переноса его к
середине текста, как это сделано в Юбилейном издании (г. 4, с. 307-308).
Критическое осмысление текстов основных источников ранних сочи­
нений Толстого, очищение их от посторонних наслоений помогает от­
крыть или, по крайней мере, приблизиться к тем подлинным текстам, ко­
торые были созданы писателем в первьге годы творчества. И не только
«узко текстологическое объяснение» фактов изменения текста ведет к ис­
тине: «эти объяснения берутся из всех областей науки, изучающей дея­
тельность человека»3-1 Только такой подход к изучению текстов позволя­
ет сквозь толщу времени разглядеть, услышать, ощутить живое дыхание
и живой голос подлинных шедевров.
-
'Лихачев Д. С. Текстология. Л ., 1983. С. 40.
318


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Результаты практического текстологического исследования, достигае­
мые долгим, кропотливым трудом, не всегда оказываются ошеломляюще
сенсационными, но всегда конкретны и «зримы», и в этом их особен­
ность и неоспоримое преимущество. Текстологом-практиком движет
«одна, но пламенная страсть», ради удовлетворения которой, «единого
слова ради», он изучает сотни книг и сотни страниц рукописного текста,
словно на весах взвешивая все pro et contra. Тонкой, подчас «ювелирной»
оказывается работа, которую приходится выполнить, чтобы восстановить
испорченный текст, вернуть в произведение подлинное авторское слово,
«освободить» текст от постороннего вмешательства.
Решение практических текстологических проблем, связанных с самы­
ми ранними произведениями Л. Н . Толстого, представилось делом далеко
не простым и в высшей степени интересным. «Следовать за мыслями ве­
ликого человека есть наука самая занимательная»', — в работе с текстами
Толстого эти известные пушкинские слова подтверждаются абсолютно.
Главная идея исследования — определение текстов ранних сочинений
во времени и в контексте творческого процесса Толстого — обусловила
новое направление, новые задачи и новые подходы в работе с уже, каза­
лось бы, достаточно хорошо изученными произведениями.
Исследуя тексты первых повестей и рассказов Л. Н . Толстого, мы опи­
рались как на теоретические положения и практический опыт современ­
ной отечественной текстологии, так и на новейшие достижения россий­
ского и зарубежного толстоведения. Принцип историзма, в сущности
универсальный принцип, ставший основным и руководящим в данной
работе, определил характер, направление и глубину исследования, поста­
вив во главу угла незыблемый научный критерий — достоверность, факт.
Согласно тому же принципу историзма, в книге показана жизнь текстов
произведений Толстого в потоке времени, а само творческое «взросле­
ние» молодого писателя представлено как процесс динамичный, развива­
ющийся во времени и пространстве, «захватывающий» всё новые сферы
в изображении жизни.
В результате системного исследования текстов сочинений Толстого
выполнен ряд очень важных, даже первостепенных, практических задач,
прежде не решенных в тол стоведении. Из них две — наиболее значитель-
1 Пушкин А. С. Арап Петра Великого И Пушкин А. С. Указ. соч. Т . 5. С. 19.
319


ные и необходимые: 1) определены основные источники текстов ранних
произведений и 2) тексты «очищены» от позднейших чужеродных насло­
ений и искажений, воспроизведены максимально приближенными к то­
му, что создано «творческой волей автора».
Определение основного источника текста произведения (коренной
вопрос в работе текстолога) оказалось особенно сложным для некоторых
ранних рассказов Толстого, прежде всего для «Севастополя в мае» и «Се­
вастополя в августе 1855 года», а также для «Севастопольской песни».
Чтобы решить этот вопрос, потребовалось досконально изучить все руко­
писные и печатные источники текстов, не только прижизненные издания
и списки, но и посмертные, как дореволюционные, так и выходившие в
дальнейшем на протяжении всего XX века. В процессе трудных поисков
в архивах Москвы и Петербурга были обнаружены новые источники тек­
стов «Севастопольской песни» (в Юбилейном издании приводятся вари­
анты «шести главных списков песни» — т. 4, с. 420; настоящее исследо­
вание опирается на шестнадцать полных списков песни); в архиве Госу­
дарственного музея Л. Н . Толстого был найден прежде неизвестный текст
рассказа «Севастополь в мае», напечатанный в журнале «Современник»
No 8 за 1855 год и изъятый цензурой. Обращение к истории создания тек­
стов, к истории их печатания и бытования дало дополнительный матери­
ал для определения позиции в выборе основных источников текстов: для
рассказа «Севастополь в мае» основным источником текста следует на­
звать сохранившуюся преднаборную рукопись, текст «Севастополя в ав­
густе 1855 года» должно печатать по авторизованной корректуре «Совре­
менника», за основной текст «Севастопольской песни» необходимо при­
нять так называемый «Толстовский список».
Выполнение второй важнейшей задачи — «очищение» основных ис­
точников текста от инородных элементов, искажений и их исправление в
соответствии с «последней творческой волей автора» — потребовало
приложения самых разнообразных знаний: от конкретных фактов, дета­
лей биографии Л. Н. Толстого и сведений о реальных источниках текста
до этнографических подробностей и лингвистических тонкостей — ведь
далеко не безразлично и очень важно, кому, например, во втором севасто­
польском рассказе принадлежат известная патриотическая фраза или
комментарий к упомянутому роману Бальзака, самому Толстому или ре­
дактору «Современника», «колонну» или «колоннаду» видят два моряка с
Северной стороны Севастополя в рассказе «Севастополь в августе
1855 года», беседа офицеров или монолог майора Кирсанова об офицер­
ских расходах приводится Толстым в 12-й главе «Рубки леса»... Чтобы
найти верное решение в каждом конкретном случае, необходимо было
прежде всего тщательнейшим образом прочитать и проанализировать все
дошедшие до нас рукописи ранних сочинений, в том числе планы, набро­
320


ски, черновики... Кроме того, были проработаны сохранившиеся коррек­
турные гранки и печатные варианты текстов прижизненных изданий,
изучены письма (Толстого и к Толстому), дневники, записные книжки
первого пятилетия творчества с точки зрения отражения в них истории
художественных текстов, исследованы исторические и мемуарные источ­
ники, в результате чего стало возможным обоснование большого количе­
ства исправлений, которые необходимо внести в тексты ранних произве­
дений Толстого.
В процессе исследования истории текстов в настоящей работе реша­
ются вопросы датировки ряда рукописных материалов (автографов): пла­
нов романа о «четырех эпохах развития», рукописей рассказа «Набег»,
автографа «Рубки леса», чернового наброска записи солдатского разгово­
ра к рассказу «Севастополь в августе» и других рукописей. На основании
изучения рукописных источников воссоздается достоверная творческая
история рассказа «Набег», незавершенного рассказа «Святочная ночь»,
устанавливается количество редакций этих сочинений, последователь­
ность сохранившихся рукописей, уясняется хронология рождения других
произведений, как текстов в целом, так и отдельных их фрагментов. Для
незавершенного рассказа «Дяденька Жданов и кавалер Чернов», прежде
датировавшегося октябрем—ноябрем 1854 г., определяется новая дата
его создания — март 1855 года.
История текстов первых повестей и рассказов Толстого, представлен­
ная в книге как важнейшая часть творческого процесса писателя, проана­
лизирована в тесной и непосредственной связи с реально-историческим
контекстом, что позволило уловить порой малозаметные, но важные эта­
пы этого процесса, от рождения замысла до последнего «мазка кисти» ху­
дожника, закончившего свое творение. Откуда черпал Толстой художест­
венный материал (ситуации, характеры, краски), как в окружающей жиз­
ни находил свои сюжеты и образы, насколько автобиографические черты
и факты нашли отражение в художественных текстах писателя, как и по
каким законам жизненные впечатления и наблюдения, преломляясь в
творческом сознании Толстого, преображались в художественную ткань
его произведений, как от «натуры» (прототипа) он шел к художественно­
му образу — все это стало одним из важнейших аспектов исследования
истории текстов ранних сочинений Толстого и на конкретных примерах
продемонстрировано в книге.
Наряду с решением насущных собственно текстологических про­
блем, изучение текстов первых повестей и рассказов писателя «попутно»
выявило новые факты из его жизни, не отраженные ни в документах
(в дневниках, в письмах, в мемуарах и т.п.), ни в «Летописи жизни и твор­
чества Льва Николаевича Толстого», составленной Н. Н. Гусевым. «Для
того чтобы иметь в руках «факты», надо уметь их получать — фактов са­
32!


мих по себе нет»2 — это утверждение Б М. Эйхенбаума в большой степе­
ни характеризует сам процесс «получения» «фактов». Благодаря глубоко­
му анализу материала, который предлагают читателю сами тексты, стало
возможным это «умение» вычитать в знакомых текстах новые конкрет­
ные сведения о жизни автора. Важнейший из «полученных» фактов, удо­
стоверенный текстами всех трех севастопольских рассказов, — посеще­
ние госпиталя (перевязочного пункта) в здании Дворянского собрания в
Севастополе; как удалось вычислить, Толстой побывал там почти сразу
по прибытии в осажденный Севастополь в один из дней 10-12 ноября
1854 года, и не случайно само описание войны в севастопольских расска­
зах начинается не с бастионов или других военных укреплений, а с кар­
тин в госпитале, на перевязочном пункте (в «Севастополе в декабре» —
в здании бывшего Собрания; в «Севастополе в мае» — князь Гальцин
весь ужас войны осознает только на перевязочном пункте, и лишь потом
последуют главы о ночном сражении; в «Севастополе в августе» — юный
прапорщик Володя Козельцов, впервые попав в Севастополь, прежде все­
го оказывается в госпитале и только потом идет на свою батарею). Имен­
но в госпитале Толстой увидел войну, а затем показал ее читателю «в на­
стоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в смерти...».
2 Эйхенбаум Б. М . Молодой Толстой // Эйхенбаум Б. М. О литературе М 1987
С. 34.
Изучение художественных текстов расширило наши представления о
круге чтения молодого Толстого: среди книг, прочитанных им в начале
50-х гг ., сочинения древнегреческого философа Платона — диалоги
«Протагор» и «Лахес» (прочитаны до июня 1852 г.), книжка французско­
го писателя Марко де Сент-Илера «Anecdotes du temps de Napoleon 1-er
recueillies par Marco de Saint-Hilaire» (прочитана в 1854 — первой поло­
вине 1855 гг.), роман О. Бальзака «Splendeur et miseres des courtisanes»
(до июля 1855 г.), «Руководство для артиллерийской службы», «изданное
Безаком», (читана в 1855 г.) — эти факты также не отмечены в «Летописи
жизни и творчества...» .
Новые факты из жизни Толстого открываются и при изучении исто­
рии печатания его ранних сочинений. Выявлено, что в период печатания
книги «Военные рассказы» Толстой отправил из Ясной Поляны в Петер­
бург издателю А. И. Давыдову два письма (одно — в конце мая — начале
июня, второе — 20 июня 1856 г.) — письма не зафиксированы в Юбилей­
ном издании в списке писем, не имеющихся в распоряжении редакции.
В этих письмах могли быть какие-то поправки и дополнительные сведе­
ния о первом сборнике Толстого. Но, без сомнения, самый ценный факт
для текстолога, сообщенный найденными в архиве цензурными докумен­
тами, — это факт существования наборной рукописи сборника «Военные
322


рассказы» (346 страниц рукописного текста, по всей видимости, автограф
Толстого!)3.
3 Следов рукописи пока не обнаружено, но самим фактом задано направление
поиску.
Изучение текстов ранних сочинений Толстого потребовало обраще­
ния к разнообразным архивным источникам, в поисках новых докумен­
тов были обследованы материалы архивов Государственного музея Л. Н .
Толстого, Российской государственной библиотеки, Российской нацио­
нальной библиотеки, Института русской литературы (Пушкинский Дом),
Библиотеки Академии наук (СПб.), Научной библиотеки им. Горького
(МГУ им. М . В . Ломоносова), Государственного исторического музея
(Отдел письменных источников), Российского государственного архива
литературы и искусства, Российского государственного военно-историче­
ского архива, Российского государственного исторического архива
(СПб.), Архива Российской Академии наук (СПб.), Государственного ар­
хива Российской Федерации и др. Помимо текстов «Севастопольской
песни» и первопечатного текста «Севастополя в мае», в 7 из перечислен­
ных архивов были обнаружены интересные и важные документы, связан­
ные с цензурной историей текстов ранних повестей и рассказов Толстого,
материалы, относящиеся к истории писания и бытования этих текстов,
среди них — три автографа Л. Н. Толстого (запись двух куплетов «Севас­
топольской песни», запись рекрутской песни «Березушка» и дарственная
надпись П. И. Юшковой на экземпляре книги «Военные рассказы»). Все­
го в книге полностью или частично цитируется и вводится в научный
оборот около 40 ранее не публиковавшихся архивных материалов.
Рассматривая важнейшие («первого ряда») текстологические пробле­
мы, встающие при исследовании сочинений молодого Толстого, мы, есте­
ственно, не ставили задачи «захватить всё» многообразие проблем, свя­
занных с изучением текстов его ранних произведений: мы не касались
(или почти не касались) вопросов поэтики и мастерства писателя, про­
блем формирования и эволюции его взглядов, традиций и новаторства и
ряда других проблем, также интересных и важных в общем и разносто­
роннем текстологическом анализе творчества Толстого. Тем очевиднее
необходимость дальнейшего текстологического исследования произведе­
ний писателя, и не только раннего периода его литературной деятельнос­
ти, но и многих других сочинений, от маленьких детских рассказов из
«Азбуки» до «Войны и мира» и «Анны Карениной». Этот новый подход к
исследованию текстов открывает новую страницу в толстоведении, ре­
шая практические проблемы датировки рукописей и воссоздания досто­
верной картины и хронологии творческого процесса Толстого, определяя
выбор того или иного основного источника текста произведения и «очи­
323


щая» текст от искажений. Такой подход к изучению творчества писателя
обогатит науку о Толстом и наши представления о его личности, откроет
новые факты из его жизни, даст обоснование в решении ряда текстологи­
ческих проблем и самого широкого круга проблем общего толстоведения.
Данные, выявленные в результате такого исследования, по выражению
Д. С. Лихачева, есть «фундамент»4, на который могут опираться многие
последующие литературоведческие, историко-литературные, лингвисти­
ческие и другие научные изыскания — от изучения биографии писателя
до исследования его языка и стиля.
4 Лихачев Д. С. Текстология. Л., 1983. С . 29.
Результаты, полученные в процессе работы с текстами ранних сочи­
нений Толстого, уже частично нашли и безусловно в дальнейшем найдут
широкое практическое применение. Датировка текстов и представленная
хронология творческого процесса в период Создания того или иного про­
изведения станут основой фундаментальных исследований о жизни и
творчестве писателя. Новые факты, извлеченные из архивных докумен­
тов и самих художественных текстов, войдут в новое издание «Летописи
жизни и творчества Л. Н. Толстого», а также могут стать самостоятель­
ным предметом исследования. Главное же, в процессе изучения текстов
ранних произведений писателя были подготовлены два тома академичес­
кого Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого (2-й том серии «Худо­
жественные произведения» и 2-й том серии «Редакции и варианты»). На
тексты и материалы, которые будут опубликованы в этом издании, в даль­
нейшем смогут опираться все издания ранних сочинений Толстого и все
исследования, посвященные раннему и другим периодам его творчества.
Такое «сопряжение» — параллельный выход томов с художественными
текстами и исследовательской работы об этих текстах — представляется
оптимальным вариантом функционального использования результатов
текстологического изучения произведений писателя: настоящая книга по­
служит своеобразным «спутником» первых двух томов академического
издания Полного собрания сочинений Л. Н . Толстого и, быть может, ста­
нет первым опытом в целом ряде подобных исследований, рожденных
слиянием текстологии и толстоведения.
324


?*<* -♦
/ ,£iata<-^ &>?v9^ f
Л'*
Первая страница рукописи «Детства» (Iредакция)
325


Начало рукописи второй редакции рассказа «Святочная ночь»
326


Один из вариантов рассказа «Рубка леса»
327


Конец преднаборной рукописи рассказа «Севастополь в мае»
328


f ERA< ГОЦО.Ц,
81, xBl$iтК tя... loti
• » pa*ИГОТЫХV
Ul«k С U 004»•lineо* xaxo»- • .
»•?*мочкой
жонедыт, ,, »в«вдж. 4Л отгхаа pajMoa
4 ■'•’-..c*
KjUk бодро »» грела».»
...
«!<■аuixiбылоlaш..
. »ядл»- .
, «литер! , я«> <м>т<>«»
вспомни*» rtpeo п»м|>Гми,нм« ••.склад» »«,«» как» втдт.,
голый» зогкд» аочееаг» голову tpxv,* рядом» е» «мн» «е-
“*•»* «4
ляк .«■.>».,хил
мины бЫЛМ ГОЛВКО |»1» р«К«
тот орали »и» «ржалга та гр* км jcotomh, м подняты* колкмт
•«»• мичалы . « .ттаевт.аг i iv разных стороны. ТрепА -»
.»>,..
*1Ж’* иском» к обммшкй
лоы'.Д на «огоро* вер». торчала
’ , хотг .«а лсаава силки» » бои
епхетяв» иогтт г* колстт ■
iMUok.mxcx рххямн ма кодами срезал» таклес» К» «ем*
« А4р<:я|Гх чрс.каибй о*М«ер»
Тиимошков» армии» ж»
‘— ,1ч
.так ч я.г» солдат» . открывая . тыл • ммиаа ♦.
!ыжь'
.
. ««т тгтым» я отрыва»-тмя» 1йг„г» аав» Л- . »>•■> w
|<»»а х 1>а,(Н4’> О |даг» крмкихаи вмк. ТЛ
-
Кос да «ы ранен» братмсв
>1<>«ам1>ыя хаплывииг -д«а о лла
—
а» 1Я
fc> K>»nni а*» угла я« Ах. саявой ,ис<«к< н < ева. т ..а«»ы воя
ытржгк. Месил» tyaaipc.Mi
а Клч-ыи-*рй'«м» ша.оак ватт -
«ткаЯнчмя ■.»о. ,х сммгТвнаатм
'
*’’** " **Н°*
*»*-*» ооннеукма а :.-Лл«к|14 особенная
Аа-мсог мнлк ««■ *гтр»*.а««» rnjiau огтавлотичаа в чкчт.
Ж WAX' аэдояекой брнчкой рве»«ОЙ Н«*0МО*М Кормн-
k?V'
аивмак ,-нгр»- .«я на х^тми ч смайл» дешягкк х »х
тамапемя» омутугВ ■ < лкламвикс i гмеритеисст, иагвой быв­
ай* оетнВВгугчоб отрожм-Ь
«»р«»—я .н.й ^.■ахтх -мли «а
«мок» • амима.г», »<лсрыт*лГцу^.вма»1.гД ыммтчамс/смлй-» ■ о!и
«отввиА е»в»я«р* г» ЛпаеЙ вггислн Оокис.р-» был» гколик.:
«смвао был» мяжвачхпх о жги» г» '«ЛЯчсвг» яодежодп wcu-
■*•«*
**O«4*Q
—
3 •)■••!* Ммаоа» вахибород|с ткм» ас» прывн. ,н<. Ла
—
I «I НЫМКЧС IMMKB СТОИТ» ‘
Ви .’ поястоИолТ пс.,,н тх с*сре.|< их.рео си. . тогклм. ваш
бтародн*1
—
Кум
—
• ...
лонжи.. ил . .HxkpHve т.чмборолк- Ныивче
»ац>боро4«« .прстбавял» он в про? «немым» ■ ОЛ.Н.НГ. и «а сМах
спапжу — » ас«- . кен х-тч аллит» - .«л» »«• Лоляпв . -и
воявое.
ажио »-» Луч. 4»мосаги. яыпч» елки биогуК «то 6«.v>. «ясмо.
U.ixw .ь«<ыа было г.и -шси «.
. «архи» гол «аги, ы. м
амрааег.ию н о снял к по»ы мелно было, что о»м ги пЪи'Пироб
>а«>4оЙ стра.схикиа .о чмлоя Ьха . г .аормл » атисм 4в■.гЪаяггиысЫа
Пробаисеб п»нпе₽». пооучтги КскМыыкжи был иснышор и 4-
г«мси г»жт«гх. ж чргмычкДпо ляфоъу и ж гтсмыш г» ааг-к
люжмвмыА Ови был» w яги гк»и
хо-соры» кнаутъ там-и -то
«я я-ы-и колхмо от» <р«ля до сииииуОкг» был» широк» « ио-
»-.*<х«я»тч-ITFWI» и ня K.IW . ь т<м»-«« ясному что тпг» «м«.- ги
’«•». Шмж ■ мтылоги были- .
см-гх» -Ли» рамкты и наяружтчпе
1 afcueiru лру:'.?. тих xAiu»«.t
••■ •«« ■ чпЛ ин"»
> cp.in.
<М» nxtuxbac-wnA ’алм> — пармхмта ru грм «мн-к ту аОМИВЯ — »
«кл а-аМ-та «Л.----- н
ыли yt^fur«M
»'«-*п»о V.I оу
«М» «я «ьмо . МОМ аапотл тшм» ж был.,
.aaporura. ом» бы., и. J*'"
натура была к тслыст. беи ат л/ аг .амин пИ.. -а —
.-чно
гмыр-ке uy.ru . схсхбсчмсо > .• сии t иокрыюя и .гт сорчных и
.
ыстьяги мг-сфом» .1аи<>
•> был., бы красны.. . тля бы »» ка-
ви-тв оду 1 лом» .и х аяе кк пг«та|Нк>сК1Я хртняыл «орасины,
«лемлжяах. а уиг-ис -ч»»««нск черты a txiaioix Меку <»щу -Xkiiev
яырм-necte мгкмкмегтм к грубемгя. Гмм у «го были неб-х .>
»."•«
■п» «ярее трезмы-мЯж. АоЯки «ажг и, w усы тчин туегы*
<-
•о и» ямсртсм. ■ обкутамчыс а во сбс-ро сок« в особенно -кчды
•еафмты 4амм чр.акычаЯно жркпкоа чкгтой н кфкей ла« .-
«•емм* бородой 1,я*мпсри был» ранень 10 ала . жхе-лком» «х
гаамау, да ««торой гем» но тел» яор» он» носи» о.:-вамсу a
Jt
|г*ри. ту»ет»уа себя .«< г» нидКио соы«рнсеиен> .дороиыаъ. вл»
«мм мармявдиска!» rocairtua клали г» золки который «тоали
елки-т® rear*, откуда с.шааиати тыстрЪиы. — н о «и самотс» лк
I якас-тмволК , и Сбморно* хля на Ннаерванк «чти -лцо мм ,, с.
ЯО1» Ж бог» уймет» юренпемыко Зы«тр4_>ы уже . -л ыата.иы »
ххДнпи мямтла «ос ла ж vfcaaaux горы нам хомосаи» актер»
4p»-NownfiMo лено часто н, (ахиос» б.1»ип то как» будто
•арютгх матрмсалт» аоалтт» и «т-аолхмо ласт аал»»» «л.срат-мытт»
те быстро лру’Т м другом» елклокия менке сыхаы муки
ааж а бкробаяпаа дроб» хеу«ба»л.-м а а
внос са ооразтггихмытг»
■ у-нми». то мег еляаалоеи »» едкой-г» неуслсатымаяицсбса треск».
аотожИ U гроаюкы» улары когда с-роса от кем» раа. api ■
ГВ.1ХКО что .толаал» .аахн.» iiri г .отрия ла ■ гаье&мо было
что 5&м5ард«ро«ан:е «лег» ужасное Оытер» тгамслх демв-
ч-к .1 >., нт [гас и ч.т гот apt. ' . .«опил» счеч» ''.■ .*[, . >
..«.,»
!»tT ' особенпо «Й.1ИИС1Ы4 б. «лгм яа х',’«рыа »«Мл и .»« »»
сын» бытшн г4^МММ*<31|М**Нгл.< и«"<..." «и
-боги.' и - >
«|.ч . .<■ сипа была
МАТУрд'елмолкм5иа<>*1 И«4>р< w>l
и-г >рлл
«от» и 15олЛе »е«ГС сеяотакиаа и a
«едк<Й^1»|и.«ит о. и А
бы .а гама по евк чорта ptaxoa ■ иорааи' динах У им о б^.
■ с:... КГ» Г1«и ЛМС.ДЮЛА КОТОр|м )| |,|И|111 Ч1Г1—1
*" ■** /йкЛ
х «смакыо л которое «лще ас«о ралиинхуг' я «и одмн» и ч«к
"
хяи и я .хобеннс х хиных» хруж'КМЧ» | ’<£»• ин» я» я- ныс <
е.
__
ару саго тыбоуа какж пфравястмоавт» иля с начтодчт »■■«£'р-мчч . ■ "?
i-амс. .кч5|<> Аыл<> лыя-отелек» саже «го анит реиямт» л.мби * ..•
t•*4
х>А >..» сами ги соЛоМ любмли яоркеигты.аати мал» сюлини
а.
*'
и которым* .'Иа сраанмаалт.
Какже’ пнена будч слуныгт» что К»ысм
болтает и
а« мм.»« » »>«*4с*ах- .
аалы.» ■ччч»»ы х.хл. «ИН* ■■- хпа
.. ..
ас.хааы.
гхсиГ, Мыжла .<• хасч 1^ыв*ч
•робормоIи поручик»
'uc xaiaa каатуЮ-то
.яжг . т» и...ип <а
■epaert » т .манност» мыслей
кгаиоиныт» >с ■■ я» ,«.<,«»
трэвепчла раменыч» к . -лом ам и со лдата ысачемм- который» ■■
•олхис .
. ,-типвалоса Я нодтасрж.сиси-u му канат бомбардире,
ванта.
—
Сасымл-аа awe Jfatxta.
Потпяи» Николаев и тремчй
же,
Чтг ты хаскули
триба»жл» смех икехо.тхп" «срчлиас.
.•амшеч
топраалаа :>г>.сы lucio-aM
В'.ажп садерт-аляе» Нкхочаса» тачмокас» н юноаочка но
можно гхоркй хрекхат.
'и,II -и. I...IMC
атросами С
к ат идее в рыех».
Тп.«в*о ХОВОряТТЧ X «ину ТВ I я ,-еНчяс» IbCHC U «<им.р<.м в
. >»м<е | катал » х»яа<.., ..
л немпер •-
О|-рв<» с •
..
<лы и • шн имин«ым1’.>ч1т пг.-т!
моблеиимм» ра»н<«ду»ием» гиЪтрк.г» .
>»ui б. i
* ранены» »J |ы»ы>ямМч г ч -аии i i u
—
к ото с» иотей роты ГО.Т1ЛТЯК» табмй . - кла жг» сея
нит» и оворачнааяг» к» барину в ,«сл.»..< ,
» -‘ку Мн*
мтмичя. pea»aiii шп , ав •■.' »р.-мд .••!■ ,»н«<-. ш«,• • >
-
имжлг
Ил иоволаЛ сперелн . . M.ikit. бс.к -.и и р.1 ■ « борОдлтт.
Г-'
/
л.-яркоаой .'U-cktiI. к .«• и . ч х ярее т.о.лхяма» ....-. -.аят>'
-аалы
•х<х»я»1X Л»»пм»вх1гfir♦.’|.цги».■
i-tUxлее •»Iia"i
II
Уже ввкэжаат» I «ину ря.ил теммыт» оегаткута» «авгиных»
-т Ыс» татарски*.» с-чсчи 1»»,...».. оорхчик-» Ко». - ixuora бы.г»
.адгржсии ,■ и.'иирг ч» бомби и «дери жедатнтт. «и • «ва
•rs.no тв тт • и- (1>иа:имт< • «•> торстгк
t»j irlxcHMTrftu '• 1.1ДТ» толкли «в.чм»Л tlw тм из Оммае»
.пал ения, о «абора около дороги, к 1 нт »p6v .,
» тдкбгм «
I... .. я .юте темлачем»* скл;«з си ■тми» ил. тих» пе
,
.
В...ЛЛЛ х.гЬЛ» солдату . которой
■ н*6б.1ЫННМ» иксиком»
• . 1 1 .- СЛЧ1Т ..-TauoaiTjca окол. до >•
Ни :«>:у найми н... > r.->.i,.i
»bna.i . о.а.т.,.
ia<a»x
с.ирпих от» арб. ... и uotiT.a» |.< • мьиток» т.т янстой — бы в»т»
Фрагмент корректуры рассказа «Севастополь в августе 1855 года»
с правкой Л. Н. Толстого и И. С . Тургенева
329


алфавитный указатель
ПРОИЗВЕДЕНИЙ И ЗАМЫСЛОВ Л. Н . ТОЛСТОГО
«Азбука» 323
«Анна Каренина» 8, 323
«Бал и бордель», см. «Святочная ночь»
«Беглец», см. «Казаки»
«Венгерка» 54
«Весенняя ночь». «Весенняя ночь 1855 года в Севастополе», см. «Севасто­
поль в мае»
«Военная истина», см. «Военные рассказы графа Л. Н . Толстого»
«Военные рассказы графа Л. Н . Толстого» 7, 16. 170. 175, 189, 209-212,
214-
217,
220. 224-226. 228, 230. 231, 234-240, 256-266, 272, 274. 276,
278-289. 292-295, 297-299, 302-309,313, 322,323
«Война и мир» 9. 56. 79. 82, 86—88. 103. 107. 109, 115, 129, 145, 150. 190. 215,
268,289,291.292, 296,323
«Воскресение» 82. 85
«Воспоминания» 73.77, 103, 106. 121
«Давно позабыл я о счастье...» 80-83 . 108
«Два старика» 197
«10 мая», см. «Севастополь в мае»
«Детство» 7, 9, 10, 14, 15, 19-27, 29-31, 38, 39, 73-77, 103-105, 107, 109, 122,
130, 161-167, 170, 176. 177. 182, 208, 217-221, 226, 227, 255, 258, 269, 273
«Детство и отрочество» 7, 16. 166. 214. 216-222, 227, 255
«Дневник кавказского офицера», см. «Рубка леса»
«Докладная записка кн. М. Д . Горчакову» 40, 190
«Дяденька Жданов и кавалер Чернов» 7. 19, 39-51, 121.252, 321
«Живой труп» 83
«За что?» 197
«Записки» (1850) 72
«Записки кавказского офицера», см. «Рубка леса»
«Записки маркера» 7, 9, 80, 84-86, 111. 112, 122-123, 177-181, 216, 217. 221,
222, 226-228, 263. 271, 272
«Записки о Кавказе. Поездка в Мамакай-Юрт» 7, 30. 31. 52
«Записки фейерверкера», см. «Рубка леса»
«Записки юнкера», см. «Рубка леса»
Запись солдатского разговора, см. «Севастополь в августе 1855 года»
«История вчерашнего дня» 73, 130
«История моего детства», см. «Детство»
«История Сал<ты?>» 30.31
«Казаки» 52, 54, 84, 121, 137, 177
«Казачья поэма», см. «Казаки»
«Как гибнет любовь», см. «Святочная ночь»
«Как умирают русские солдаты» 7, 40. 41, 249, 250. 256
«Метель» 121. 256
«Молодость» 20. 21 . 26. 80, 83. 166


«На Черную речку 4 августа 1855 года. Солдатская песня», см. «Севасто­
польская песня»
«На 4-е августа», см. «Севастопольская песня»
«Набег» 7, 19,27-35,39,86-88, ИЗ 119, 130-136, 138, 165, 167-177, 208,
210, 211, 213-215, 228-232, 256, 258, 259, 265, 269-271, 273, 321
«Несколько слов по поводу книги «Война и мир» 109, 150, 151
«Ночь весною в Севастополе», «Ночь весною 1855 года в Севастополе»,
см. «Севастополь в мае»
«Описание войны», см. «Набег»
«Отрочество» 7, 9, 10, 14, 15, 19-24, 26, 32, 39, 52-54, 64, 74, 75, 77-80, 83,
84, 97, 105, 107, 109, 130, 135, 166, 177, 178, 181-183, 208, 217-219, 221
226, 227, 258, 273,291
«Песня о сражении при Федюхиных горах», см. «Севастопольская песня»
«Письмо с Кавказа», см. «Набег»
Повесть из цыганского быта 83
«Поездка на море» 31
«После бала» 82, 83
Проект о переформировании армии 45-51, 65
«Пропащий человек» («Разжалованный») 54
«Рассказ Балты», см. «Набег»
«Рассказ волонтера», см. «Набег»
«Роман русского помещика» 13, 32, 40, 80, 84, 229
«Рубка леса» 7, 13, 19, 44, 47, 50-57, 63-67, 84, 86, 89-91, 121-123, 135-140, 175,
191-194,202,203,208,210,224-226,250,256,257,260-268,274,275,295,320,321
«Самоубийца. Рассказ маркера», см. «Записки маркера»
«Святочная ночь» 7, 19,35-39,80,82-84,86,107-112, 129,250-252,310,311,321
«Севастополь в августе 1855 года» 5, 7, 10, 14, 19, 40, 55-57, 79, 97-101,
127-129, 150-158, 206-208, 210, 221, 230, 237-241, 257, 260, 272,
275-282, 291,298,304,307,309,310,312-314, 320-322
«Севастополь в декабре месяце» 14, 15, 51, 57-63, 66, 69, 91-94, 140, 141,
144, 184-191, 198, 203, 210, 223, 224, 263, 268, 271, 272, 322
«Севастополь в мае» 7, 14, 57, 67-70, 79, 94-97, 123-125, 141-146, 191, 192,
194-205,210,215,231-237,255,256,282,283,289,294-296,298,311,312,320,322
«Севастополь днем и ночью» 59, 60, 67, 68, 255
«Севастопольская песня» («Как четвертого числа...») 9, 125, 126, 146-150,
241-249, 314, 316, 317, 320, 323
«Севастопольские куплеты», см. «Севастопольская песня»
«Сказка о том, как другая девочка Варенька скоро выросла большая» 25
«Солдатская песня», см. «Севастопольская песня»
«Солдатские разговоры», см. «Севастополь в августе 1855 года»
«Тревога», см. «Как умирают русские солдаты»
«Утро помещика» 120,121
«Характеры», см. «Характеры и лица»
«Характеры и лица» 7, 40, 44, 45, 47, 119-122, 128
«4-е августа», см. « Севастопольская песня»
«Четыре эпохи развития» 10, 13, 20-27, 79, 83, 84, 86, 105—107, 112, 161, 165, 182
«Юность» 14, 19-21,24,26,59,74,83,97, 105, 107, 123, 166, 177,214,258
«Une journee a Sebastopol», см. «Севастополь в декабре месяце»
331


УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Аким, помощник садовника 105
Александр I 79
Александр II (Александр Николае­
вич) 7,78, 142, 187,209
Алексеев Н. П . 64, 100, 116, 137,
144
Анненков П. В . 182,213
Аносов И. В . 243,244,246,315,317
Апостолов Н. Н. 104, 105
Бабаев Э. Г. 254
Балашов Н. И . 239
Балта, см. Исаев Б.
Бальзак О. 69, 76, 97, 145, 197, 233,
289-292, 320, 322
Баратынский Е. А . 182
Барятинский А. И . 36,86,87,89,
119
Бегичев Н. С. 109, НО
Безак 157,307,322
Бекетов В. Н . 167, 179, 181, 184,
196, 197, 207,212,218,219
Белевцев Д. Н. 149, 244,247,317,
318
Белинский В. Г. 213
БергН. В . 61,312
Берс Т. А., см. Кузминская Т. А .
Бетховен Л. 76
Бирюков П. И . 9, 75, 77, 82, 89, 105,
129, 147, 177, 230, 240, 244-247,
249,317
Боборыкин К. Н . 40, 60, 94
Богданович М. И. 147,312
Бодуэн де Куртенэ Я. И . 197
Бонди С. М. 6,313,314
Боткин В. П. 198,213
Броневский Е. А. 123,124
Буемский Н. И. 96, 117-119, 122,
141,226
Бурсов Б. И. 13, 72
Бутков В. П. 192
Бутурлин С. П . 147
Бухмейер А. Е. 147, 249
Бухштаб Б. Я. 55, 230, 254
Васильчиков В. И. 148
Васин, солдат 56, 127
Вдовиченко И. С . 120
Веймарн П. В. 314,315
Венюков М. И . 243
Волконская Л. И . 73, 103
Волконский А. А. 73
Вольтер Ф. 18
Вольф Б. 243
Воронцов М. С . 30,99,134
Вревский П. А. 126, 147-149
Вяземский П. А. 193, 194, 202
Галаган Г. Я. 72
Гергард В. 242
Герцен А. И . 242
Глебов П. Н . 98, 149,150, 152, 244,
315,316
Гливенко И. И. 233
Глушков, переписчик 34
Гоголь Н. В . 182,202,213
Голицына. В . 124, 151, 152
Гольденвейзер А. Б . 25, 78, 89,151,
152
Гольденвейзер Н. Б. 78
Гольмсдорф М. Г. 156
Горчаков М. Д . 40, 125, 147-149,
152, 155, 190, 244,315,318
Горчакова А. А. 104
Грановский Т.Н . 187
Григорович Д. В . 200
Громов М. П. 13, 84
Громова-Опульская Л. Д . 4, 11, 13,
14, 15, 19, 20, 24,48, 102, 113,
182, 190, 191, 222, 223, 232, 237,
253,254,258,278,282,286
Грузинский А. Е. 11
Гудзий Н. К . 11,12,16,254
Гусев Н. Н. 12, 16, 30, 39, 45, 51, 58,-
59,67,72, 75,78,81,85,89, 90,
93, 97, 103, 111, 116, 120, 124,
137, 157, 168, 170, 171, 173, 190,
235,236,259,321
Давыдов А. И. 209,211,212,
215-
217,
322
Добролюбов Н. А. 247,315-317
332


Долгоруков В. А. 147
Дорошенко С. С. 47
Драганов П. Д . 9
ДружининА. В. 198,213-215,249,
250, 256,273,281
Дубровин И. Ф. 149
Евгеньев Е. В. 183,186
Екатерина II 104
Ергольская Т. А . 44, 67, 94, 96, 98,
113, 117, 124, 141, 144, 146
Ермолов А. П. 139,140
Жданов В. А. 13
Жданов, солдат 45, 51, 63, 121, 135
Жиркевич А. В . 101,125
Завадовский П. В. 104
Зайденшнур Э. Е . 8, 13
Зайончковский П. А . 312
Захаров, солдат 63, 122,135
Зиссерман А. Л . 116,118
Зубков В. В . 109,110
Иван Моисеевич, переписчик 226
Ильинский Д. В. 151 -152
Исаев Б. («Балта») 30, 31, 132
Иславин В. А. 106
Иславин К. А. («Костенька») 74, 106
Иславин М. А. 106
Иславины 109
Исленьев А. М . 104, 105
Кавелин К. Д . 212
Казарский А. И. 141
Калошина С. П ., см. Колошина С. И.
Карамзин Н. М . 54
Кашкин Н. И. 60, 94
Ковалевский Е. П. 218
Козловский В. Н. 104, 105
Колбасин Д. Я . 185,186,209,
216-
220,
227, 255
Колбасин Е. Я . 198
Колошин (Калошин) В. П. 123,235
Колошина С. П . 104
Комаров М. 136
Константин Павлович,вел. князь
156
Копервейн («Мими») 104
Копервейн Ж. («Юзенька») 104, 106
Корнилов В. А. 42, 58,140,199
Корф Е. Ф. 215, 216
Коцебу И. Е . 147,152
Краевский А. А. 247,315-317
Краснов Г. В . 13,39
Краснокутский И. А . 201
Крыжановский И. А . 101, 148, 151
Крылов А. Л. 162,175,179
Крылов Н. А . 101
Кузминская (Берс) Т. А . 241
Купреянова Е. Н . 13, 44, 48, 66,190
Кутузов М. И . 117, 132
Ланн Ж. 144,145
Лермонтов М. Ю. 242
Лёвенфельд Р. 150, 243
Липранди II. И . 125, 126, 147, 148,
242
Лихачев Д. С . 19,20,55,113,223,
259, 261,313,318,324
Лонгинов М. Н. 212
Ляцкий Е. А. 10
Мак-Магон, генерал 154
Маковицкий Д. И . 74, 78, 88, 91, 96,
98,99, 116, 127, 151, 168, 175,
197, 231
Мансуров А. П. 248, 315-318
Мартенау К.-М. А . 148, 149, 247,
314-316
Мартынов И., солдат 137
МедемН. В . 207,210,211
Мезенцов И. В. 127
Мендельсон Н. М . И
Меншиков А. С . 133, 142
МеньковП. К. 9,244,315-318
Мещерский В. В . (или В. А .) 123
Милошевич М. Н. 9, 244—247
Милошевич Н. С. 244,247,315-317
Милютин В. А . 201
Михаил Николаевич, вел. князь 141
Михаил Павлович, вел. князь 156
Михайловский-Данилевский А. И.
29,132,133
Молоствова 3. М. 80 -83,99, 108
МоодЭ. 188-191
Мошин А. Н . 106,112,123
Мусин-Пушкин А. И . 107
Мусин-Пушкин М. Н . 159, 179, 183,
186,193,199-203
Мусины-Пушкины 104—105
Наполеон I 97, 144, 145, 284, 285
Нахимов II. С. 199
333


Некрасов Н. А. 30, 31, 35, 38, 43, 76,
157, 161-163, 165, 167, 168, 171,
173,174,176-179,181-185, 187,
192, 193, 198, 200, 202, 203,
206-208, 211, 213, 214, 218, 229,
230, 255, 256, 269, 271, 275, 279,
281, 291
Нечаева В. С . 252, 253
Николай 1 45, 47, 78, 141, 153, 155,
156, 159, 170, 209
Николай Николаевич, вел. князь
141,201
НоровА. С. 180,183,186,187,202,
203, 208
Оболенская Е. В. 74
Огарев Н. П. 242
Оголин А. П. 90
Одаховский Ю. И. 100, 101, 120,
124,125,128
Олифер, офицер 116
Омар-Дебир, наиб Шамиля 30,31
Опульская Л. Д., см. Громова-
Опульская Л. Д .
Орлов 110-112
Остен-Сакен (Толстая) А. И . 98
Остен-Сакен Д. Е . 126, 141, 142,
147, 243,318
Островский А. Н . 197
Панаев И. И . 66, 67, 147, 179, 181,
183-186, 188, 191. 192, 194-196,
198, 202, 203,214,216,218,233,
235, 236, 256, 269, 281,288, 290,
291
ПассекД. В. 139
Пелисье Э. Ж .- Ж. 155
Перфильев В. С . 110, 126
Перфильев С. В. 111
Петр! 107
Петруша, яснополянский крестья­
нин 117
Пирогов Н. И . 61, 143
Писемский А. Ф . 146, 182, 197, 198
ПистолькорсА. В . 118, 119
Платон 28, 33, 131, 322
Плац-бек-Кокум («Плац-Бекок») А. 11.
244
Плетнев П. А . 185
Погодин М. П . 202,212
Поликарпов В. Д . 41
Прасковья Исаевна 104
Прац Э. 219
Преснухин П. В. 124
Прохоров Е. И . 236,240,250
Проценко, офицер 128
Пушкин А. С . 6, 18, 19, 185, 213,
242, 313, 314, 319
Рачинский С. А. 215
Реад Н. А . 148, 149,315,318
Рёссель Ф. И. 104
Родзянко Н. 179, 180, 193, 208
Ростовцев Н. Я . 40, 124, 152
Рубин, фейерверкер 51, 63, 121, 122,
135
Русанов Г. А . 89
Рылеев К. Ф. 242
Самарин 109
Селезнев Д. С. 85
Семевский М. И . 247,248,315,317
Семякин К. Р. 148
Сент-Илер М., де 97, 144, 145, 284,
285,322
Серебровская Е. С. 13
Середа С., солдат 124
Сержпутовский А. О . 147
Сехин Е. («Япишка») 31
Сикстель, генерал 120
Скабичевский А. М. 159, 160, 183,
184, 187, 209
Скальковский К. А. 9
Слепцов Н. П. 139
Соболев А. И . 120
Сократ 131
Соломонида, казачка 30,31
Спевак, ефрейтор 63, 121, 122, 135
Спиридонова Л. А . 222,258
Срезневский В. И . 11,55,190,224,
235,236, 241,246,317
Станкевич А. В. 215
Станкевич Н. В. 215
Стахович А. А . 73
Стелловский Ф. Т. 220, 255
Стефан, цензор 193,203
Столыпин А. Д . 96, 186, 201
Страхов Н. Н . 8,313
Сулимовский М. И . 35, 114, 118,
123,168
334


Сысоев С. 11. 243, 315-317
Танеев С. И. 99
Теккерей У. 146
Темешева (Темяшева) Е. А. 104, 106
Тертюковский, офицер 128
Тетеревников («Тетеревкин») Н. К.
317
Тиле Н. В. 81, 108
Тихонравов Н. С . 248,315-318
Ткачев А. В. 44, 55, 56, 61, 62, 93, 120
Толстая А. Л . 88
Толстая (Волконская) М. Н. 85, 105
Толстая М. Н. 38, 74, 104, 153, 178,
198
Толстая С. А . 9, 40, 85-87, 104, 105,
168, 227,231,240
Толстой В. П . 74, 178
Толстой Д. Н. 213
Толстой И. А. 87
Толстой Н. Н . 35, 44, 46, 47, 68, 73,
74, 86,89,91,96, 113, 116, 118,
129,140,153,178
Толстой С. Л . И, 88, 168, 172, 174,
188, 189,231
Толстой С. Н. 33, 36, 38, 42, 58, 60,
67, 68,74, 93,94, 96,98, 104,
106, НО, 118, 119, 123, 124, 134,
135, 139-141, 147, 153, 164, 165,
175, 176, 190, 208,229
Томашевский Б. В . 19, 80, 113,260,
261,313
Тотлебен Э. И . 62, 153-155,312
Тургенев И. С . 53, 74, 144, 179, 182,
185, 186, 192, 193, 198, 200, 203,
208,210,212,214,215,217,218,
220, 273
Тютчев Ф. И . 182
Урусов С. С . 151,152
Успенский Д. И . 248, 249, 315-318
Ушаков Н. И . 147 -149,243,244,
247-249,316,318
Фези К. К. 138
Ферзен Г. Е. 74
Фет А. А. 5, 106, 182
Филимонов В. С . 45, 119, 120, 122,
124, 128
Фортунатов Н. М . 71,103,105,111,
121
ФрейгангА. И . 179
Хилковский <П. А.?> 34, 113, 114,
116,119,122
Хрулев С. А . 147
Царькова Т. С. 210
Цявловский М. А. 10, 11, 20, 26,
224,235
Чекатовский, офицер 63,64,135
Черных, солдат 50, 51
Чернышевский Н. Г . 220
Чертков В. Г. 245-246
Чикин, солдат 64, 122
Чичерин А. В . 103
Шамиль 30, 134, 135, 138, 176,269,
270
Шереметев Б. С. 248,315-317
Шифман А. И . 236
Шмидт М. А. 85
Щебальский П. К . 159, 179, 209
Эйхенбаум Б. М . 11, 72, 322
Юшкова П. И. 216,323
Янжул М. А. 99
Dieckmann Е. 87
Saint-Hilaire М. de, см. Сент-Илер
М., де
St. - Thomas Р. 77, 104
335


СОДЕРЖАНИЕ
От автора..........................................
о
Введение.....................................................
4
ГЛАВА I. Датировка текстов и хронология
творческого процесса ........................................
19
Планы романа. Первый военный рассказ. Незавершен­
ные замыслы. «Незаметные» даты.
ГЛАВА II. Творческий процесс
в реально-историческом контексте.
71
Автобиографический «след». «Я часто пишу с нату­
ры». «Предварительная работа глубокой пахоты».
ГЛАВА III. История печатания текстов
и цензурные истории...................
159
«Детство» было испорчено, а «Набег» так и пропал от
цензуры». «. . .Изрядно общипала цензура...». «Я, ка­
жется, сильно на примете у синих». Первые книги.
ГЛАВА IV. Выбор основного источника текста ....
221
По изданиям 1856 года. Возвращение к рукописи. Печа­
тать по корректуре. «Толстовский список». « ...Для
Вас же почти готово...»
ГЛАВА V. Научная критика текста................................
253
«Возвращенные» слова. «<...> Принадлежит не мне,
а неизвестному сотруднику Вашей редакции». Позд­
нейшая авторская правка. Необходимость конъекту­
ры. Мартенау или Веймарн.
Заключение...............................................................................
319
Алфавитный указатель произведений
и замыслов Л. Н. Толстого................................
330
Указатель имен........................................................................
332
Н. И. Бурнашева
Раннее творчество Л. Н. Толстого:
текст и время
Оформление Д. Малахина. Оригинал-макет подготовил К. Фёдоров
Сдано в набор 1.09.98. Подписано в печать 6.01.99 . Формат 60x90/16. Бумага
офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 21. Тираж 1000 экз. Заказ 65
Издательство «МИК»
121876, Москва, ул. Новый Арбат, д. 15, офис 617.
Изд. лиц. No 060412 от 14 января 1997 г.
Отпечатано в ОАО «Типография Внешторгиздат»
127576, Москва, ул. Илимская, д. 7 .


i ИЗДАТЕЛЬСТВО
Илим
ISBN 5-87902-013-4