Вначале  ему  показалось,  что  горит  соседняя  дача,  но,  когда  он
приоткрыл  входную  дверь,  в  переднюю  ворвалось  пламя,  которое
опалило  его  лицо  и  волосы.  И  только  тогда  он  понял,  что  горит  его
дача  и  ему  придется  выбираться  через  окно.  Он  взял  ключ  из-
под  подушки  и  бросился  к  письменному  столу,  чтобы  достать  порт¬
фель.  Замок  в  ящике  оказался  взломанным,  портфеля  не  было.
 А.  Безуглов,  Ю.  К  л  а  р  о  в
 Больше  я  ни  о  чем  не  успе».
подумать.  Прямо  на  меня
из  тумана  выбежал  здоро¬
венный  парень  в  кожаной
куртке  с  проплешиной  на
правом  плече.  В  руке  он
держал  «шмайсер»,  это  для
него  была  игрушечка,  а  не
оружие.  Лицо  парня  иска¬
зилось,  и  он  легко,  одной
рукой,  как  пистолет,  вски¬
нул  автомат.
 В.  Смирнов

библиотека
 прп
 приложение  к  журналу
"сельская  молодежь"
 ©  Издательство  «Молодая  гвардия»,  1973  г.

издательство  цк  влксм  "молодая

Но  ИМШ
 гвардия-
 москва  1973

1  ИИ
 о
 „™  ПОКУШЕНИЕ

I
 Словно  повинуясь  приказу,  я
заставил  себя  открыть  глаза  и  по¬
нял,  что  проснулся  от  звуков
включенного  радио.  Точно  так  же
на  меня  действовал  ночной  теле¬
фонный  звонок,  едва  слышный
из-под  положенной  на  аппарат
подушки.  Жену,  спавшую  очень
чутко,  звонок  почему-то  не  будил,
а  я,  умевший  спать  при  любом
шуме,  мгновенно  протягивал  руку
к  трубке:  «Белецкий  слушает».
Риту  это  всегда  удивляло.  Что  по¬
делаешь,  условный  рефлекс.  Одна
из  привычек,  выработанных  служ¬
бой  в  уголовном  розыске.  Их  бы¬
ло  много,  этих  привычек,  может
быть,  даже  слишком  много:  по¬
стоянная  настороженность,  при¬
вычка  к  быстрым  реакциям,  при¬
вычка  замечать  особенности  слу¬
чайного  прохожего,  привычка  за¬
поминать  все  происходящее  и
разбирать  на  составные  части  мо¬
тивы  любого  поступка  —  не  только
чужого,  но  и  своего...  Эти  привыч¬
ки  хотя  помогали  в  работе,  но  не¬
редко  затрудняли  жизнь,  ту  са¬
мую,  которую  принято  называть
личной.
 В  комнате  было  темно.  Темно¬
та  —  и  приглушенный  ею  голос
диктора,  четко  выговаривающий
слова:
 «...Еще  не  добит  классовый
враг.  Мы  будем  охранять  жизнь
наших  вождей,  как  знамя  на  по¬
ле  битвы.  Их  жизнь  принадлежит
не  только  им,  она  принадлежит
всей  стране,  рабочему  классу  Со¬
ветского  Союза  и  всего  мира...»
 *  Повесть  печатается  в  сокращении.
 7

Я  зажмурил  глаза,  потом  снова  открыл.  Теперь  я  хорошо
видел  ограниченный  шторами  синий  треугольник  замерзшего
окна.  Желтым  светом  вспыхнул  один  огонек,  потом  другой.  Это
начинали  свой  день  жильцы  в  доме  напротив.
 Я  нащупал  лежащие  на  стуле  возле  кровати  папиросы.  За¬
куривая,  при  свете  спички  посмотрел  на  часы:  было  десять
минут  седьмого.  От  первой  глубокой  затяжки  голова  слегка
закружилась.  И  точно  так  же  плавно  закружились,  набегая
друг  на  друга,  слова  диктора:  «Карающая  рука  пролетарского
правосудия  размозжит  голову  гадине,  отнявшей  у  нас  одного
из  лучших  людей  нашей  эпохи».
 Я  сделал  последнюю  затяжку,  загасил  недокуренную  папи¬
росу  и,  сбросив  одеяло,  сел  на  кровати.
 В  репродукторе  щелкнуло.
 «Мы  передавали  опубликованные  сегодня  в  газете  письма
трудящихся.  А  сейчас  прослушайте  программу  наших  вечер¬
них  радиопередач...»
 Я  выключил  динамик  и  распахнул  окно.  Морозный  ветер
зашуршал  раскиданными  по  полу  газетами.  Не  мешало  бы
навести  порядок  в  комнате.  Кругом  окурки,  газеты,  грязь...
Но  на  уборку  времени  уже  не  оставалось.
 Когда  из  оперативного  гаража  за  мной  пришла  машина,
я  уже  надевал  шинель.
 Шофера  Тесленко  я  застал  за  обычным  занятием:  он  ходил
вокруг  автомобиля  и  пинал  ногами  баллоны.  Он  был  из  быв¬
ших  беспризорников  и,  видимо,  в  силу  этого  обстоятель¬
ства  относился  к  сотрудникам  розыска  с  особым  почте¬
нием.
 — 	Доброе  утро,  товарищ  начальник,  —  молодцевато  сказал
он,  открывая  дверцу  машины.
 — 	Здравствуй.  Только  утро-то  не  очень  доброе.
 — 	Верно,  —  согласился  Тесленко,  —  хорошего  мало.  Чего
уж  тут  хорошего.  Хоронить  его  когда  будут,  шестого?
 —  Шестого.
 —  В  кремлевской  стене  замуруют?
 —  В  кремлевской.
 Я  не  был  расположен  к  разговору,  и  Тесленко  это  понял:
больше  он  мне  вопросов  не  задавал.  Только  затормозив  возле
здания  Управления  милиции  Москвы,  спросил:
 —  Подождать?
 — 	Не  стоит.  Подъезжай  к  девяти.  Раньше  не  освобожусь.
 Почти  впритирку  у  железной  решетки,  отделявшей  двор
управления  от  улицы,  стояли  неуклюжие  грузовики  и  спе¬
8

циальные  милицейские  машины-линейки.  Возле  них  толпились
участники  центрального  оцепления:  осназовцы1  и  бойцы  вто¬
рого  и  пятого  гордивизионов.  Подальше,  у  Петровских  ворот,
строились  взводы  ведомственной  милиции.
 С  верхнего  этажа  здания  управления  свисали  красно-черные
флаги.  Такие  же  полотнища  виднелись  вдоль  улицы.  По  ре¬
шению  президиума  Моссовета  был  объявлен  траур.  Все  теат¬
ральные  представления  и  концерты  отменялись.
 Ответственного  дежурного  по  своему  отделению  старшего
оперуполномоченного  Русинова  я  встретил  в  коридоре.  Долго¬
вязый  и  неуклюжий,  он  стоял  возле  дверей  моего  кабинета  и
носовым  платком  тщательно  протирал  стекла  очков.
 — 	Здравствуйте,  Всеволод  Феоктистович!  Ждете  меня?
 Щуря  близорукие  воспаленные  глаза,  Русинов  растерянно
улыбнулся.  Без  очков  он  всегда  смущался  своей  беспомощно¬
сти.  Видимо,  мой  приход  застал  его  врасплох,  он  ожидал  меня
немного  позднее.  Русинов  быстро  водрузил  очки  на  свой  вис¬
лый  унылый  нос  и,  пожимая  мою  руку,  щелкнул  каблу¬
ками.
 — 	Здравия  желаю,  Александр  Семенович!  Опять  не  выспа¬
лись?
 — 	Как  обычно.
 — 	А  я  вот  два  часа  под  утро  прихватил.  Так  что  чувствую
себя,  как  лев  на  мотоцикле.
 — 	Бодро,  но  не  весело?
 — 	Точно.
 Всеволод  Феоктистович,  несмотря  на  долгую  службу  в  орга¬
нах  милиции,  оставался  сугубо  штатским  человеком.  Его
«штатскость»  сказывалась  во  всем:  в  лексике,  в  привычках,
в  манере  держаться  и  особенно  в  одежде.  Гимнастерка  на  нем
пузырилась,  бриджи  сзади  висели  мешком.  Если  к  этому  при¬
бавить  неуверенную  походку,  сутулость  и  манеру  постоянно
поправлять  сползающие  очки,  то  легко  можно  было  понять
инструктора  командно-строевого  отдела,  который  на  учениях
при  одном  только  виде  Русинова  приходил  в  ярость.
 «Вон  оно,  горе  на  мою  голову,  —  говорил  инструктор.  —  Да¬
же  ходить  по-человечески  не  умеет.  В  «Огоньке»  писали:  за¬
служенные  артисты  Елена  Гоголева  и  Михаил  Ленин  норму  на
значок  «Ворошиловского  стрелка»  сдали.  А  Русинов,  между
прочим,  не  в  Малом  театре,  а  в  милиции  службу  проходит...»
 1  Осназовцы  —  бойцы  милицейского  дивизиона  особого
назначения,  который  нес  патрульную  службу  и  выполнял  спе¬
циальные  задания  руководства  московской  милиции.
 9

Действительно,  выправкой  Русинов  похвастаться  не  мог,
и  он  был  единственным  сотрудником  отделения,  не  сдавшим
на  «Ворошиловского  стрелка»  полевой  квалификации.  Но  я  все¬
гда  считал,  что  качества  оперативного  работника  определя¬
ются  не  только  этими  показателями.  И  если  поступало  слож¬
ное,  требующее  глубокого  анализа  дело,  а  такое  случалось  не¬
редко  —  отделение  расследовало  убийства,  грабежи  и  бандит¬
ские  нападения,  —  то  я  чаще  всего  поручал  его  Русинову  или
старшему  оперуполномоченному  Эрлиху.  Оба  они  заслуженно
считались  «мозговым  центром»  отделения.  Эрлих  отличался
напористостью  и  хваткой,  но  все-таки  предпочтение,  в  силу
привычки,  а  может  быть  и  личной  симпатии,  я  отдавал  Ру¬
синову,  хотя  работать  с  ним  было  намного  трудней  —  в  розыс¬
ке  его  знали  не  только  по  крупным  победам,  но  и  по  неожи¬
данным  срывам.
 Достоинства  Всеволода  Феоктистовича  одновременно  явля¬
лись  и  недостатками.  Его  гибкий  и  критический  ум  нередко
оказывался  излишне  гибким  и  самокритичным,  а  мысли  объ¬
единялись  в  два  враждебных  лагеря,  не  желавших  уступать
ДРУГ  другу  своих  позиций.
 До  сих  пор  помню  его  доклад  о  загадочном  убийстве  сту¬
дентки.  Блестяще  разобрав  все  улики,  Русинов,  как  дважды
два  четыре,  доказал,  что  убийцей  является  некто  Чичигин.
Это  было  настолько  очевидно,  что  приходилось  лишь  удивлять¬
ся,  почему  над  этим  уже  целых  два  месяца  бьется  группа
опытнейших  работников.  И  я,  и  присутствовавший  при  докла¬
де  Эрлих  слушали  как  завороженные.  Но  когда  я  хотел
оформить  ордер  на  арест  Чичигина,  Русинов  сказал:  «Это
с  одной  стороны,  а  с  другой...»,  и  с  той  же  неопровержи¬
мой  логикой  обосновал,  почему,  несмотря  на  все  улики,  Чичи¬
гин  никак  не  мог  убить  девушку.  «Так  убивал  он  или  не  уби¬
вал?»  —  спросил  я.  «С  одной  стороны  —  да,  а  с  другой  —
нет»,  —  грустно  ответил  Всеволод  Феоктистович  и  недоуменно
развел  руками..  Дескать,  сам  не  рад,  но  так  уж  получается.
 Эта  поразительная  способность  обосновывать  взаимоисклю¬
чающие  точки  зрения  портила  кровь  не  только  мне,  но
и  самому  Русинову.  Но  он  ничего  не  мог  с  собой  поде¬
лать.
 За  ночь,  если  не  считать  вооруженного  нападения  на  сто¬
рожа  продовольственного  магазина  в  Измайлове,  никаких  ЧП
не  случилось.
 Я  поинтересовался,  выезжал  ли  Русинов  на  место  преступ¬
ления.
 10

— 	Нет,  не  было  необходимости,  —  сказал  он.  —  Улики  на¬
лицо.  Все  три  участника  преступления  задержаны  сотрудника¬
ми  вед  милиции.  У  одного  изъят  пистолет  системы  Борхарда,
у  другого  —  «фомка».  Рецидивисты  прибыли  из  Калуги.
 — 	Признались?
 — 	Так  точно.
 Значит,  это  ЧП  К'  нам  непосредственного  отношения  не  име¬
ло.  Дело  простое,  поэтому  оно  пойдет  через  уголовный  розыск
РУМа1  или  оперативную  часть  соответствующего  отделения
милиции.  Тем  лучше.
 — 	Что  еще?
 — 	Звонили  из  прокуратуры  города.
 — 	Кто?
 Русинов  назвал  фамилию  одного  из  помощников  проку¬
рора.
 — 	Интересовался  материалами  о  покушении  на  Шамрая.
Я  сказал,  что  лучше  обратиться  непосредственно  к  вам  или
к  Сухорукову.
 —  А  для  чего  ему  потребовались  эти  материалы,  не  го¬
ворил?
 — 	Никак  нет,  —  щегольнул  Русинов  военной  терминоло¬
гией,  к  которой,  как  и  все  штатские,  питал  слабость.
 Новость  была  не  из  приятных,  и  Всеволод  Феоктистович
отлично  понимал  это.  Дознание  по  Шамраю  вел  он,  и  закон¬
чилось  оно  безуспешно:  дело  производством  пришлось  прекра¬
тить.  Между  тем  мотивы  нападения  на  ответственного  работ¬
ника  (Шамрай  руководил  крупным  московским  трестом)  оста¬
лись  невыясненными.  В  свете  последних  событий  прекращение
подобного  дела  могло,  конечно,  вызвать  в  прокуратуре  весьма
определенную  реакцию.
 — 	Но  ведь  постановление  о  прекращении  уже  отменено  и
дело  передано  Эрлиху,  —  сказал  Русинов^  который  в  доверше¬
ние  ко  всему  обладал  не  всегда  приятной  для  окружающих
способностью  читать  чужие  мысли.
 — 	Это  с  одной  стороны,  —  возразил  я.
 Всеволод  Феоктистович  покраснел,  но  все-таки  спросил:
 — 	Ас  другой?
 — 	Ас  другой  —  то,  что  написано  пером,  не  вырубишь  то¬
пором.  Постановление  есть  и  наши  подписи  на  нем  есть.  Да  и
отменено  оно  всего  неделю  назад.
 — 	Ну  Эрлих  результатов  добьется...
 Тон  Русинова  мне  не  понравился.  Но  обращать  внимание
1  Р  У  М  —  районное  управление  милиции.
 11

на  оттенки  в  тоне  подчиненных  в  мои  служебные  обязанности
не  входило.  В  конце  концов,  отношения  между  Русиновым  и
Эрлихом,  если  они  не  сказываются  на  работе,  их  личное  дело.
Но  иронизировать  Русинову  все  же  не  отоило  бы:  дознание
в  тупик  завел  он.  В  подобной  ситуации  я  на  его  месте  дер¬
жался  бы  иначе.
 Русинов  положил  на  стол  несколько  папок.  Я  не  был  в  от¬
делении  всего  день.  Но  бумаг  накопилось  много,  особенно  по
письменному  розыску.  Подписав  с  полсотни  требований,  хода¬
тайств  и  напоминаний,  я  перешел  к  внушительной  папке  «вхо¬
дящих».
 На  большинстве  покоящихся  здесь  документов  имелась  мно¬
гозначительная  пометка:  «Для  сведения».  В  переводе  с  канце¬
лярского  языка  на  русский  это  означало,  что  их  можно  читать,
а  можно  и  не  читать.  Но  я  все-таки  решил  прочесть.
 Я  познакомился  с  разъяснением  о  порядке  сдачи  на
хранение  ценностей,  изъятых  при  обысках;  информацией
о  размерах  хлебной  надбавки  и  о  заработной  плате  милицио¬
неров  первого  разряда;  с  циркуляром  об  орабочивании
кадров...
 Русинов,  наблюдавший  за  мной,  извлек  из  папки  несколько
сколотых  листов  папиросной  бумаги.
 — 	Все  прочесть  вы  не  успеете,  Александр  Семенович...
 — 	Что  это?
 — 	Очередной  проект  типового  договора  о  соревновании  меж¬
ду  отделами  уголовного  розыска.  Разослан  для  обсуждения.
 — 	Кем  подготовлен?
 — 	Сотрудниками  главного  управления,  а  из  наших  участво¬
вал  Алеша  Попович.  Он-то  больше  всех  и  волнуется...
 Проект  мало  чем  отличался  от  предыдущих.  Его  авторы
предлагали  соревнующимся  снизить  сроки  дознания,  сократить
возвращение  дел  на  доследование  и  повысить  общую  раскры¬
ваемость  до  восьмидесяти  процентов.  Активные  сотрудники
обязаны  были  раскрывать  не  менее  сорока  пяти  процентов
преступлений.  Безрезультатные  обыски  следовало  сократить  на
двадцать  процентов.  Дальше  говорилось  об  увеличении  пар¬
тийно-комсомольской  прослойки,  о  вовлечении  всех  сотрудни¬
ков  в  общественную  работу,  о  роли  культармейцев  и  опять
проценты.  Слово  «проценты»  по  нескольку  раз  попадалось
в  каждой  строке,  и  весь  проект  напоминал  бухгалтерскую  ве¬
домость.
 — 	Просили  письменно  сообщить  ваше  мнение,  —сказал  Ру¬
синов.
 12

—  Ну  какое  тут  может  быть  мнение?  Розыскная  работа  —
не  бухгалтерский  учет.  Глупость,  конечно.
 —  Так  и  писать?
 —  Так  и  напишите:  «Новый  проект  типового  договора  о  со¬
ревновании,  безусловно,  является  большим  шагом  вперед  по
сравнению  с.  предыдущими  вариантами.  Чувствуется,  что  его
авторы  добросовестно  обобщили  и  глубоко  проанализировали
практику  работы...  Однако,  учитывая  отдельные  и  малосуще¬
ственные  недостатки,  которые,  разумеется,  совершенно  не  ска¬
зались  на  высоких  качествах  проекта,  но  могут  пустить
под  откос  всю  розыскную  работу,  мы  категорически  возра¬
жаем  против  его  применения...»  Что-нибудь  в  этом  роде.  По¬
нятно?
 —  Так  точно,  товарищ  начальник.
 —  Тогда  действуйте.  Алеша  Попович  у  себя?
 —  У  себя.  Всю  ночь  сидел.
 II
 Алексей  Фуфаев  работал  в  инспекторской  группе  управления
около  года.  Я  знал  его  и  раньше.  Познакомила  нас  Рита,  ко¬
торая  работала  с  ним  еще  в  Ленинграде  то  ли  в  подотделе
искусств,  то  ли  в  редакции  молодежного  журнала  «Юный
пролетарий»*  Кроме  того,  по  словам  Риты,  Фуфаев  хорошо
пел  старую  комсомольскую  песню:  «Нарвская  застава,  Пу-
тиловский  завод  —  там  работал  мальчик,  двадцать  один  год...»
«В  общем,  ты  с  ним  сойдешься,  —  сказала  она  тогда  и
для  чего-то  добавила:  —  Его  у  нас  Алешей  Поповичем  назы¬
вали...»
 С  Фуфаёвым  мы  так  и  не  сошлись,  но  в  управлении  встре¬
тились  как  старые  знакомые.  А  прозвище  «Алеша  Попович»
с  моей  легкой  руки  за  ним  закрепилось.  Его  называли  так  все,
начиная  от  помощника  оперуполномоченного  и  кончая  началь¬
ником  уголовного  розыска  Сухоруковым.
 Широколобый,  беловолосый,  с  наивно-хитроватым  взглядом
почти  прозрачных  голубых  глаз  и  мощными  покатыми  плеча¬
ми,  Фуфаев  действительно  походил  на  Алешу  Поповича,  каким
его  изображали  на  лубочных  картинах.  В  его  густом  и  напев¬
ном  голосе  тоже  было  нечто  былинное.
 Работоспособности  Фуфаева  можно  было  лишь  позавидо¬
вать.  Бессонные  ночи  на  нем  не  сказывались.  Вот  и  сейчас  он
выглядел  совершенно  свежим  и  бодрым,  как  после  длитель¬
ного  спокойного  сна.
 Когда  я  вошел,  он  взглянул  на  часы.
 13

—  Торопишься,  Белецкий.  У  нас  с  тобой  еще  десять  минут
в  вапасе.  Сейчас  допишу.  А  ты  пока  газетку  почитай.  Небось,
нерегулярно  читаешь?
 —  Как  придется.
 —  Ну,  это  не  разговор.  Твое  счастье,  что  мы  вдвоем:  ты
не  говорил  —  я  не  слышал.  Ну  присаживайся,  присаживайся.
Вон  в  то  креслице,  оно  помягче,  ублаготвори  свои  кости.  А  га¬
зетку  все-таки  почитай...
 Фуфаев  урезонивал  меня  в  своей  обычной  манере,  по-род¬
ственному.  В  таком  же  духе  он  разговаривал  со  всеми  сотруд¬
никами  управления.  С  одними  по-отцовски,  с  другими  по-брат¬
ски,  а  кое  с  кем  и  по-сыновнему.  Со  мной  как  с  начальником
ведущего  отделения  уголовного  розыска  он  придерживался
братского  тона.  Но  сейчас  в  его  голосе  проскальзывали  отцов¬
ские  нотки.  Из  этого,  учитывая,  что  структура  инспекторской
группы  с  нового  года  менялась,  можно  было  сделать  некоторые
выводы.
 — 	Говорят,  скоро  будешь  опекать  уголовный  розыск  и  на¬
ружную  службу?  —  не  удержался  я.
 — 	Говорят,  говорят...  —  пропел  Фуфаев,  не  поднимая  глаз
от  лежащей  перед  ним  бумаги.  —  Ну  и  пусть  гово¬
рят...  —  Он  протянул  мне  номер  газеты.  —  Все.  Минута  мол¬
чания.
 Я  сел  в  большое  кожаное  кресло  у  окна  и  закурил.
 — 	Ну  вот,  —  недовольно  сказал  Фуфаев,  который  тщатель¬
но  оберегал  свое  здоровье,  —  сразу  дымить!..  В  машине  наку¬
ришься.
 Я  выбросил  папиросу  в  приоткрытую  форточку  и  развернул
газету.
 Первая  страница  была  заполнена  письмами  —  откликами
на  убийство  Кирова.  Вверху  —  набранное  жирным  шрифтом
обращение  рабочих  «Красного  путиловца»  к  Центральному
Комитету  партии  и  к  трудящимся  Советского  Союза.  Немного
пониже  сообщение  об  обстоятельствах  смерти  Кирова.
 Я  обратил  внимание  на  отчеркнутую  красным  карандашом
небольшую  заметку.  В  ней  сообщалось  о  предании  суду  груп¬
пы  ленинградских  чекистов  во  главе  с  начальником  управле¬
ния  НКВД  по  Ленинградской  области  Медведем  «за  преступно¬
халатное  отношение  к  охране  государственной  безопасности».
С  некоторыми  из  арестованных  я  встречался  по  работе,  когда
служил  у  Скворцова  в  первой  бригаде  Петрогуброзыска,  о  дру¬
гих  слышал.  Медведя  же  я  знал  сравнительно  хорошо.  В  ка¬
честве  председателя  комиссии  ОГПУ  он  мне  вручал  почетное
оружие.  А  несколько  лет  спустя  я  сопровождал  его  в  инспек¬
14

ционной  поездке  по  подразделениям  ВЕЛВАЛТЛАГа1  и
УСЛОНа  1 2.
 — 	Прочел  про  Медведя?  —  спросил  Фуфаев^  откладывая
ручку.
 — 	Прочел.
 — 	То-то,  —  назидательно  сказал  он.  —  Ну  поехали.
 Он  быстро  рассовал  по  ящикам  письменного  стола  бумаги
и,  достав  из  сейфа  браунинг,  положил  его  в  задний  карман
брюк.
 — 	А  это  зачем?
 — 	Не  помешает,  все  может  быть...
 В  машине  он  сел  рядом  с  шофером,  придавив  того
к  дверке.  Тесленко  крякнул,  но  промолчал.
 — 	Через  центр  поедем  или  по  Садовому?  —  спросил  Тес¬
ленко.
 —  По  бульварам,  —  сказал  Фуфаев  решительным  тоном.
 До  Сретенских  ворот  мы  доехали  благополучно,  но  там
пришлось  остановиться,  пережидая,  пока  пройдут  колонны
рабочих  с  заводов  «Динамо»,  «Борец»  и  «Пролетарский
труд».
 Люди  шли  молча,  в  ногу,  по  шестеро  в  ряд.  Застывшие
угрюмые  лица.  Высокий  бородатый  старик  нес  украшенный
еловыми  ветками  большой  портрет  Кирова.
 Киров  смеялся.  Смеялись  губы,  прищуренные  глаза.  По  доб¬
родушному  круглому  лицу  разбегались  в  стороны  веселые
морщинки.
 Где-то  в  хвосте  колонны  заиграл  духовой  оркестр.  «Вы
жертвою  пали  в  борьбе  роковой  любви  беззаветной  к  наро¬
ду...»  Музыка  так  же  неожиданно  оборвалась,  как  и  началась.
И  опять  только  приглушенный  топот  сотен  ног.
 —  Древки-то  знамен  как  блестят*  Позолота...  —  сказал  Фу¬
фаев,  с  трудом  повернувшись  ко  мне  на  тесном  сиденье.  —
А  моя  заявка  на  бронзовую  краску  в  отделе  снабжения  уже
с  полгода  лежит.  Ни  тпру  ни  ну.  Надо  будет  на  них  ребят
из  «легкой  кавалерии»  натравить.  Дело  грошовое,  а  вид  бо¬
гатый.
 —  Помолчи,  —  предложил  я.
 Из  колонны  вышел  человек  в  ватнике,  подойдя  к  машине,
попросил  закурить.  Я  протянул  ему  пачку.
 1 	БЕЛБАЛТЛАГ  —  Беломорско-Балтийский  исправи¬
тельно-трудовой  лагерь.
 2 	У  С  Л  О  Н  —  Управление  северных  лагерей  особого  назна¬
чения.
 15

— 	Если  три  возьму,  не  обижу?
 — 	Валяй.
 Он  вытащил  из  пачки  задубевшими  пальцами  несколь¬
ко  папирос  и,  ни  к  кому  в  отдельности  не  обращаясь,  ска¬
зал:
 — 	Вот,  Мироныча  встречать  идем.  Встречать  и  провожать...
Такие  дела...  А  вы  тоже  туда?
 — 	Куда  же  еще?  —  сказал  Тесленко.
 — 	Небось  в  охрану?  —  Рабочий  усмехнулся.  —  Так  надо
было  раньше  охранять.  Сейчас  чего  охранять?  Мертвому  пуль
не  бояться.
 Колонна,  наконец,  прошла,  и  Тесленко  рванул  машину.
От  резкого  толчка  фуражка  свалилась  у  меня  с  головы.  Фу-
фаев  выругался.
 — 	Так  ездить  будешь,  до  места  не  довезешь...
 — 	Ничего,  довезу,  —  сказал  Тесленко.
 У  шахты  строящегося  метрополитена  Тесленко,  не  сбавляя
скорости,  свернул  на  Мясницкую.  Она  была  пустынной.  Ни  из¬
возчиков,  ни  автомобиля,  ни  прохожих.  Только  вдоль  тротуа¬
ров  вытянулись  двумя  темно-серыми  полосами  шеренги  осна-
зовцев.  Рослые,  в  шлемах,  в  шинелях  с  белыми  пуговицами,
они  были  похожи  как  близнецы.
 Недалеко  от  Каланчевской  площади,  переименованной  года
полтора  назад  в  Комсомольскую,  нас  остановил  патруль;  даль¬
ше  проезд  был  запрещен.
 — 	Приказ  начальника  центрального  оцепления,  —  сказал
Фуфаеву  помполит  кавдивизиона,  исполнявший  обязанности
старшего  патрульного.  —  Если  бы  на  десять  минут  раньше,
я  бы  пропустил.  А  теперь  нельзя.  Вы  попробуйте  через  пере¬
улки  —  прямо  к  Ленинградскому  вокзалу  выскочите...
 Терять  время  на  объезд  смысла  не  имело.  Мы  вышли  из
машины  и,  отправив  Тесленко  в  гараж,  пошли  пешком,  благо
площадь  уже  была  совсем  рядом.
 — 	Людей-то  сколько!  —  поразился  Фуфаев.
 Действительно,  громадная  площадь  до  предела  была  запол¬
нена  рабочими  и  красноармейцами.  И  тем  более  странной  ка¬
залась  царившая  здесь  тишина.  Ни  шума  голосов,  ни  звона
трамваев.  Только  откуда-то  издалека  доносились  гудки  паро¬
воза.  Слабые,  протяжные,  робкие.  У  здания  Казанского  вок¬
зала  жгли  костры.  Черный  едкий  дым  стлался  над  низкими
закопченными  сугробами.  Пахло  гарью  и  мазутом.  Двое  под¬
ростков  обрывали  с  каменной  тумбы  афиши  и  швыряли  в  ко¬
стер.  У  ребят  были  недовольные  и  сосредоточенные  лица  лю¬
дей,  делающих  неприятную,  но  нужную  работу.
 16

Огромные  часы  на  башне  показывали  половину  десятого.
 — 	Тютелька  в  тютельку  прибыли,  —  довольно  сказал  Фу-
фаев.  —  Ты  в  управление  на  машине  Сухорукова  поедешь?
 — 	Наверно.
 — 	Ну  я  потом  вас  разыщу.  Счастливо!  —  Он  махнул  мне
рукой  и  исчез  в  толпе.
 Проверив  свой  участок  наружного  оцепления  возле  Ленин¬
градского  вокзала,  я  направился  к  главному  входу,  где  нахо¬
дилась  группа  сотрудников  НКВД.
 Начальник  московской  милиции,  его  заместитель  и  Сухо¬
руков,  стоя  в  стороне,  о  чем-то  разговаривали.  Все  трое  были
в  форме.
 Когда  я  подошел,  они  замолчали.
 — 	Разрешите  доложить?
 — 	Ну?  —  вопросительно  сказал  начальник  милиции.
 Я  коротко  сообщил  о  результатах  проверки.
 —  А  внутреннее  оцепление  проверяли?
 —  Никак  нет.  В  соответствии  с  инструктажем  проверка
внутреннего  оцепления  должна  производиться  в  десять  де¬
сять.
 — 	Тем  не  менее  потрудитесь  проверить  сейчас.  Я  отправ¬
ляюсь  на  перрон,  так  что  доложите  Сухорукову  или  началь¬
нику  наружной  службы.
 Когда  я  вышел  из  здания  вокзала,  ни  начальника  управле¬
ния,  ни  его  заместителя  уже  не  было  —  один  Сухоруков.  Он
стоял  в  своей  излюбленной  позе:  слегка  расставив  ноги  и  за¬
ложив  руки  в  карманы  реглана.  У  него  было  бледное  застыв¬
шее  лицо  и  неподвижный  взгляд.
 — 	Все  в  порядке?
 —  Так  точно.
 Он  зябко  передернул  плечами  и  поправил  и  без  того
ровно  надетую  фуражку.
 Где-то  вдали  послышался  слабый  гул.  Сперва  едва  слыш¬
ный,  потом  громче.  Он  все  более  и  более  нарастал.  В  окнах
вокзала  мелко  задрожали  стекла.
 —  Что  это?  —  спросил  я  у  Сухорукова.
 —  Аэропланы.
 Вырвавшись  из-за  домов  Каланчевки,  самолеты  стремитель¬
но  пронеслись  над  площадью.  Они  шли  низко,  почти  касаясь
шпилей  Казанского  вокзала.  Хорошо  были  видны  звезды  на
крыльях,  вихрь  пропеллеров  и  черные,  в  несоразмерно  боль¬
ших  очках,  головы  летчиков.  Четыре,  восемь,  десять,  двена¬
дцать...  Самолеты  шли  нескончаемой  лавиной,  звено  за  звеном,
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	17

волна  за  волной.  Рев  моторов  то  рвал  барабанные  перепонки,
то  протяжным  надрывным  стоном  затихал  в  отдалении.  И  то¬
гда  были  слышны  крики  испуганных  птиц  и  тяжелое  дыхание
тысяч  людей.
 В  сухой  морозный  воздух,  заполненный  гулом  моторов,  што¬
пором  ввинтился  тонкий  и  пронзительный  свисток  паровоза.
Прозвучала  команда:
 —  Смирно!  Равнение  направо!
 Качнулись  и  застыли  штыки  почетного  караула,  склонились
древки  знамен  заводов  и  фабрик  Москвы  и  Ленинграда.  Воен¬
ный  оркестр  заиграл  траурный  марш.
 В  воротах  вокзала  показалась  колонна  знаменосцев-ударни¬
ков  с  «Динамо»,  «Калибра»,  «Станколита»,  «Манометра»  и
«Краснохолмской  мануфактуры».  Шествие  замыкали  двое  по¬
жилых  рабочих  с  транспарантом:  «Пусть  враги  помнят,  что  не
только  боль,  но  и  гнев  потрясает  наши  сердца».  Такие  же
надписи  были  на  транспарантах,  когда  мы  хоронили  жертвы
взрыва  в  Леонтьевском  переулке...
 Я  видел  гроб.  Его  везли  на  артиллерийском  лафете.  Почет¬
ный  кавалерийский  эскорт  обнажил  сабли.
 Опять  взревели  моторы.  Самолеты  сделали  над  пло¬
щадью  последний  прощальный  круг  и  скрылись.  Наступила
гнетущая,  томительная  тишина.  Тонко  заржала  лошадь.  Ей  от¬
ветила  другая,  забила  по  булыжникам  подковами,  всхрап¬
нула.
 Тускло  блестели  клинки  кавалеристов.  В  толпе  плакали.
Женщина  в  сером  платке  причитала.  Кто-то  громко  и  протяж¬
но  всхлипывал.  Цокали  копыта  лошадей.  Гудели  на  путях  па¬
ровозы.
 Траурная  процессия,  пересекая  площадь,  медленно  удаля¬
лась  в  сторону  Красных  ворот.
 Сухоруков  достал  из  кармана  именной  серебряный  портси¬
гар  и  закурил.
 —  Ты  сейчас  в  розыск?  —  спросил  я.
 —  Нет,  в  наркомат.  У  меня  здесь  машина  за  углом.  По¬
ехали.
 —  Надо  будет  Алешу  Поповича  отыскать.
 —  А  это  зачем?
 —  Просил  захватить.
 —  Ничего,  пешком  дотопает,  —  сказал  Сухоруков.  —  Ему
полезно.  Жиреть  начал.  А  материалы  по  делу  Шамрая
мне  к  вечеру  подбери,  хочу  посмотреть,  что  мы  там  накру¬
тили.
 18

Ill
 Когда  я  поднимался  по  лестнице  вестибюля  московской
милиции,  меня  сверху  окликнул  Эрлих.  Старший  оперуполно¬
моченный,  как  говорила  моя  секретарша  Галя,  был  «карман¬
ным  мужчиной»,  но  держался  он  прямо  и  поэтому  издали  ка¬
зался  высоким.
 — 	Очень  кстати,  а  то  я  договорился  о  встрече  с  Шахра¬
ем,  —  сказал  Эрлих.
 — 	Вы  в  курсе  того,  что  делом  Шамрая  интересовалась  про¬
куратура?  —  спросил  я.  —  Мне,  видимо,  придется  сегодня,  до¬
кладывать  Сухорукову.  Какими-нибудь  дополнительными  дан¬
ными  вы  располагаете?
 — 	Пока  нет,  —  ответил  Эрлих.  —  Но  дело,  кажется,  не
столь  уж  сложное.  Через  два-три  дня  я  вам  представлю  свои
соображения.
 — 	Что  ж,  три  дня  срок  небольшой.
 — 	Так  я  вам  не  потребуюсь?
 — 	Нет,  Август  Иванович,  не  потребуетесь,  можете  отправ¬
ляться  к  Шамраю.  Попрошу  только  занести  мне  материалы  по
этому  делу.
 — 	Они  уже  у  вас  на  столе,  —  сказал  Эрлих.
 Я  направился  в  кабинет,  где  сразу  же  попал  в  привычное
круговращение  дел,  которое  именовалось  текучкой.  Вырваться
из  нее  было  трудно,  а  то  и  невозможно.  И  чтобы  выкроить
час  для  ознакомления  с  документами,  оставленными  мне  Эр¬
лихом,  пришлось  прибегнуть  к  старому,  но  испытанному  мето¬
ду:  уединиться  в  кабинете  и  предупредить  секретаря  Галю,  что
меня  нет.  Всем,  кому  я  был  необходим,  Галя  отвечала,  что
«начальник  уехал  в  наркомат,  будет  позднее».  Гале,  конечно,
не  верили.  Но  сотрудники  отделения  знали,  что  такое  текучка,
и  свято  блюли  правила  игры:  раз  нет,  значит  нет.  Потом  на
очередном  собрании  партгруппы  мне  доставалось  за  бюрокра¬
тизм  и  отрыв  от  масс.  Я  отдавал  дань  самокритике,  и  все  опять
шло  по  привычному  кругу.
 Я  запер  дверь  и  раскрыл  уже  порядком  истрепанную  об¬
ложку  дела,  которое  официально  именовалось  «Делом  о  пожаре
на  служебной  даче  гр.  Шамрая  Ф.  Г.».
 Суть  происшедшего  подробно  излагалась  в  заявлении  по¬
терпевшего  и  милицейском  протоколе.  Если  отбросить  различ¬
ные  второстепенные  детали  и  имеющиеся  в  каждом  деле  от¬
ветвления,  события  развивались  следующим  образом.  Два¬
дцать  пятого  октября  в  семь  часов  вечера  Шамрай  отпустил
2*
 19

домой  своего  шофера  и  секретаря,  а  сам  продолжал  работать
в  тресте  до  половины  двенадцатого  ночи.  Около  двенадцати  на
машине  отправился  на  дачу  (Шамрай  имел  любительские  пра¬
ва  и  часто  сам  водил  автомобиль).  С  собой  он  взял  портфель,
в  котором  находились  бумаги  комиссии  по  партийной  чистке
редакции  одной  из  городских  газет  (Шамрай  был  членом  этой
комиссии),  материалы  для  доклада,  паспорт,  партийный  билет,
деньги  и  ценные  подарки,  предназначенные  для  вручения  со¬
трудникам  треста  в  канун  годовщины  Великой  Октябрьской
революции  —  два  серебряных  портсигара  и  три  пары  именных
часов.  Оставить  портфель  на  работе  он  не  мог:  замок  сейфа
испортился,  а  в  спецчасти  и  секретариате  уже  никого  не  было.
К  даче  Шамрай  подъехал  в  половине  первого.  Жена  с  дочерью
отдыхали  в  Крыму.  Он  заварил  чай,  так  как  привык  перед
сном  выпивать  стакан  крепкого  чая.  Портфель  Шамрай  поло¬
жил  в  средний  ящик  письменного  стола,  который  стоял  в  со¬
седней  комнате,  выходящей  окнами  в  сад.  Затем  закрыл  стол
на  ключ,  а  ключ  спрятал  под  подушку.  Уснул  он  приблизи¬
тельно  в  половине  второго  и  проснулся  около  четырех  от  шо¬
роха  в  смежной  комнате.  Почувствовав  запах  гари,  Шамрай
стал  поспешно  одеваться.  Вначале  ему  показалось,  что  горит
соседняя  дача,  но  когда  он  приоткрыл  входную  дверь,  в  пе¬
реднюю  ворвалось  пламя,  которое  опалило  ему  лицо  и  волосы.
И  только  тогда  он  понял,  что  горит  его  дача  и  ему  придется
выбираться  через  окно.  Он  взял  ключ  из-под  подушки  и  бро¬
сился  к  письменному  столу,  чтобы  достать  портфель.  Замок
в  ящике  оказался  взломанным,  портфеля  не  было...  В  ту  же  се¬
кунду  на  него  сзади  кинулся  какой-то  человек  и  стал  душить.
Шамрай  с  трудом  оторвал  от  своей  шеи  пальцы  неизвестного,
отшвырнул  его  в  сторону,  выскочил  в  окно  и  побежал  вдоль
забора  по  тропинке  к  воротам.  Вслед  ему  один  за  другим  про¬
гремели  три  выстрела,  но  ни  одна  пуля  в  него  не  попала.
На  соседней  даче  пострадавшему  оказали  первую  медицинскую
помощь:  смазали  ожоги  раствором  марганцовки  и  вызвали  вра¬
ча.  Когда  приехала  пожарная  команда,  коттедж  уже  догорал.
Что  касается  неизвестного,  то  сторож  с  близлежащей  дачи,  не¬
кая  Вахромеева,  видела,  как  тот  бежал  в  сторону  железной
дороги.  Видела  она  его  со  спины  и  так  же,  как  и  Шамрай,  за¬
явила,  что  опознать  не  сможет.  По  ее  описанию,  убегавший  был
среднего  роста,  без  шапки,  темноволосый,  в  черном  пальто.
Ни  оружия,  ни  портфеле  в  его  руках  она  не  заметила.  Больше
неизвестного  никто  не  видел,  но  выстрелы  слышали  человек
пять.  Машина  Шамрая  от  пожара  не  пострадала.  Пожарно-тех¬
ническая  экспертиза  дала  заключение,  что  очаг  возникновения
20

пожара  находился  на  веранде.  Причина  пожара  выяснена  не
была.  Следами,  разумеется,  никто  не  занимался,  так  как  на
пожаре  перебывало  слишком  много  людей.
 И  последнее.  Через  три  дня  после  случившегося  в  почто¬
вый  ящик  на  Сретенке  кто-то  бросил  обвязанный  бечевкой
газетный  сверток,  в  котором  оказались  паспорт  Шамрая,  его
партийный  билет  и  часть  материалов  для  доклада.  Фотогра¬
фические  карточки  с  документов  были  содраны.  Сверток  был
передан  в  стол  находок,  где  среди  бумаг  для  доклада  работник
стола  находок  обнаружил  лист  из  ученической  тетрадки  с  весь¬
ма  странными  раешными  стихами,  которые  начинались
словами:  «Здорово,  избранная  публика,  наша  особая  респуб¬
лика’..»
 Раздумывать  о  происхождении  этих  виршей  не  приходилось:
нечто  подобное  я  слышал  на  концерте  в  Доме  отдыха  для  ли¬
шенных  свободы  в  Запорожской  исправительно-трудовой  ко¬
лонии  1,  где  я  был  однажды  по  делам  службы.  Но  вот  почему
они  оказались  среди  служебных  бумаг  управляющего  трестом,
было  загадкой  не  только  для  нас,  но  и  для  Шамрая,  который
утверждал,  что  никогда  этого  листка  раньше  не  видел.  Любо¬
пытно,  что  стихи  были  написаны  хорошо  выработанным  по¬
черком,  без  единой  грамматической  или  синтаксической
ошибки.
 После  отмены  постановления  о  прекращении  дела  производ¬
ством  новых  документов  почти  не  прибавилось.  Несколько  ма¬
лоинтересных  протоколов  допросов,  повторная  пожарно-техни¬
ческая  экспертиза,  давшая  то  же  заключение,  что  и  первая,
криминалистическая  экспертиза  —  вот  почти  и  все.
 Пожалуй,  с  Эрлихом  стоило  все-таки  побеседовать.  А  впро¬
чем...  Ведь  Сухорукова  интересует  только  суть  дела,  а  не  со¬
мнительные  прогнозы  и  перспективы,  поэтому  моя  информация
его  должна  удовлетворить.  Русинова  же  я  в  обиду  не  дам.
Пусть  лучше  все  шишки  сыплются  на  меня.
 Когда  я  вошел  в  секретариат,  Галя  поспешно  положила  те¬
лефонную  трубку  (начальник  пришел!),  и  тотчас  же  ее  глаза
приобрели  «служебное  выражение».  На  ее  столике  рядом  с  ма¬
шинкой  стояли  в  коробке,  изображающей  айсберг,  духи  «Герой
севера».  Такие  же  духи  были  и  у  Риты...  Галя  перехватила
мой  взгляд  и  сказала:
 1  Дом  отдыха  для  заключенных  в  Запорожской  исправитель¬
но-трудовой  колонии  был  создан  в  виде  эксперимента  в  1932  г.
В  нем  одновременно  могло  отдыхать  и  лечиться  22  человека.
Путевки  выдавались  на  14  дней.
 21

— 	У  меня  сегодня  день  рождения.
 — 	Поздравляю  вас.  От  всей  души  желаю...
 — 	Обучиться  слепому  методу  печатания  на  машинке  и  мень¬
ше  болтать  по  телефону?
 — 	Зачем  же?  Счастья  желаю,  успехов...
 —  Спасибо.  А  вы  уже  приехали  из  наркомата?
 — 	Приехал.
 — 	Окончательно?
 — 	Окончательно.
 — 	Тогда  давайте  я  вам  сейчас  закреплю  пуговичку  на  ру¬
каве  гимнастерки,  а  то  она  у  вас  оторвется.  Видите,  как  бол¬
тается?
 IV
 Сухоруков  позвонил  мне  после  девяти.
 — 	Ты  еще  не  ушел?
 — 	Как  видишь.
 — 	Вернее,  как  слышу,  —  уточнил  он.  —  Давай  заходи  ко
мне.  Потолкуем.
 В  его  приемной,  большой  неуютной  комнате  с  дубовыми  па¬
нелями  и  позеленевшей  от  времени  то  ли  медной,  то  ли  брон¬
зовой  люстрой,  было  пусто:  секретарь  и  машинистка,  видимо,
уже  ушли.  Вдоль  стен  сиротливо  жались  рыжие  мосдревовские
шкафы  с  пломбами,  хотя  в  них  ничего,  кроме  чистой  бумаги,
копирки  да  бутылок  с  чернилами,  не  было.  Пахло  табаком,
жужжал  никому  не  нужный  вентилятор.  На  длинном,  покры¬
том  зеленым  сукном  столе  стояли  пузатый  графин  с  водой,
стаканы  и  две  круглые  массивные  пепельницы,  доверху  за¬
сыпанные  окурками.  По  этим  окуркам  можно  было  легко
определить,  кто  ожидал  здесь  приема.  «Нашу  марку»  в  отделе
покупал  начальник  группы  ночной  охраны  Двубабный.  Обычно
он  докуривал  папиросы  до  конца.  А  в  пепельнице  лежали  три
скомканных  окурка,  выкуренных  лишь  наполовину.  Значит,
Двубабный  нервничал,  ожидая  разноса.  Не  в  лучшем  состоя¬
нии  коротал  здесь  время  и  любитель  «Зефира  №  400»,  гроза
аферистов  и  мошенников  Москвы,  начальник  3-го  отделения  1
Ульман.  А  вот  старший  оперуполномоченный  Цатуров,  курив¬
ший  «Казбек»,  пребывал  в  самом  радужном  расположении  ду¬
ха.  Об  этом  свидетельствовал  едва  примятый  кончик  мунд¬
штука,  который  Цатуров  в  возбужденном  состоянии  обыч¬
1  3-е  отделение  отдела  уголовного  розыска  занималось  рас¬
следованием  дел  о  мошенничествах  и  аферах.
 22

но  превращал  своими  крепкими  зубами  в  бумажную  ка¬
шицу.
 Анализ  окурков  позабавил  меня.
 Выключив  нагревшийся  вентилятор,  я  прошел  в  кабинет,
такой  же  большой  и  неуютный,  как  приемная.  При  виде  меня
Сухоруков  насмешливо  прищурился.
 —  Ну,  ну,  рассказывай,  что  там  Русинов  накуролесил.
 —  Насколько  мне  известно,  ничего,  —  ответил  я,  садясь  за
столик,  приставленный  к  столу  Сухорукова.
 —  Дело  Шамрая  не  в  счет?
 —  По-моему,  нет.
 —  Так,  так...  Выгораживаешь  любимца?
 —  Во-первых,  Русинова  не  нужно  выгораживать:  неудачи
бывают  у  всех.  А,  во-вторых,  в  своем  отделении  за  все  отве¬
чаю  я.
 —  Это  верно,  что  за  все  отвечаешь  тьъ  —  согласился,  Сухо¬
руков.  —  Поэтому  я  и  спрашиваю  не  с  Русинова,  а  с  тебя.
Что  ни  говори,  а  тут  ты  сорвался.  Прокуратура  мне  .  с  этим
делом  уже  всю  плешь  проела.  К  ним,  оказывается,  заявление
с  места  работы  Шамрая  поступило.  Ну  и  закрутилась  маши¬
на:  как,  что,  почему,  зачем  да  куда  милиция  смотрит!  Даже
до  наркомата  докатилось.  Я  сегодня  отдал  представление  о  на¬
значении  тебя  моим  замом,  но  мне  сказали:  пусть  сначала
с  делом  Шамрая  распутается,  а  там  посмотрим...
 — 	Ну,  мне  не  к  спеху.
 — 	Зато  мне  к  спеху.  Работы  много,  а  руки  до  всего  не  до¬
ходят.  Кстати,  тебе  привет  от  Фреймана.  Он  как  раз  делал
сообщение  по  Ленинграду.
 — 	Что-нибудь  прояснилось?
 — 	Да.  Но  об  этом  потом.  Сначала  с  твоим  делом  разберем¬
ся.  Распутаешь?
 — 	Постараюсь.
 — 	А  уверенности  нет?
 — 	Нет.
 — 	По  крайней  мере  честно.
 У 	Сухорукова  был  еще  более  болезненный  вид,  чем  утром.
При  свете  настольной  лампы  его  лицо  отливало  желтизной
и  напоминало  маску.
 — 	Ты,  случайно,  не  заболел?
 — 	Да  нет,  вроде  бы  не  заболел,  вымотался,  —  сказал  он.  —
Четвертый  десяток.  Это  мы  с  тобой  в  тысяча  девятьсот  восем¬
надцатом  молоденькие  были  —  все  нипочем.  А  сейчас  три¬
дцать  пятый  на  носу...  Вот,  видишь,  пилюли  глотаю.  —  Он  по¬
23

стучал  пальцем  по  коробочке  с  каким-то  лекарством.  —  Ты
еще  до  пилюль  не  дошел?
 —  Пока  нет.
 —  Скоро  дойдешь,  —  уверенно  пообещал  Сухоруков.  —  Ну
рассказывай.
 Слушал  он  меня  как  будто  внимательно,  но  с  таким  отсут¬
ствующим  взглядом,  что  нетрудно  было  догадаться,  как  дале¬
ки  в  эту  минуту  его  мысли.  Задал  несколько  уточняющих  во¬
просов,  просмотрел  акты  экспертиз.
 — 	Эрлиху  передал  дело?
 — 	Да.
 — 	Разумно.  Хватка  у  него  бульдожья  и  голова  светлая.
Кстати,  хотел  узнать  твое  мнение.  Если  дать  ему  отделение,
потянет?
 — 	Видимо.
 —  Ну  вот,  когда  тебя  утвердят  замом,  выдвину  его
на  отделение.  Так  и  ему  скажи.  Думаю,  это  его  подхлест¬
нет.
 — 	Наверняка.
 Сухоруков  поднял  на  меня  глаза,  усмехнулся.
 — 	Честолюбив?
 — 	Очень.
 — 	Ну  это  не  беда.  Честолюбие  для  человека  —  то  же,  что
бензин  для  машины.  Без  него  далеко  не  уедешь.  А  вот  ты  не
честолюбив...
 — 	Соблюдаю  технику  безопасности,  —  пошутил  я.  —  С  бен¬
зином  ведь  сам  знаешь  как:  одна  спичка  —  и  пожар.
 — 	Выкрутился,  —  сказал  Сухоруков.  —  Что  же  касается
Шамрая,  то  искать,  наверное,  надо  не  в  его  тресте.  Малове¬
роятно,  чтобы  кто-нибудь  из  служащих  треста  такую  штуку
выкинул...  Материалы  комиссии  по  чистке  партийной  органи¬
зации  редакции  газеты  восстановлены?
 — 	Больше  чем  наполовину.
 — 	Пусть  Эрлих  пройдется  по  всем  исключенным  и  пере¬
веденным  из  членов  партии  в  кандидаты.
 — 	Думаешь,  кто-то  из  них?
 — 	Наиболее  вероятно.  Месть  или  что-нибудь  похуже...
 — 	А  вирши?
 — 	Скорей  всего  для  того,  чтобы  запутать.  А  может,  вдоба¬
вок  кто-то  из  уголовников  руку  приложил.  В  общем,  пусть
Эрлих  займется  редакцией.
 — 	Понятно.
 — 	Сейчас,  когда  поприжали,  всякая  сволочь  недобитая  за¬
24

шевелилась,  ужалить  норовит  перед  смертью,  —  сказал  Сухо¬
руков.  —  Кто  в  пятку,  а  кто  и  в  сердце  метит.  Почитаешь
ориентировки,  страшно  становится.
 С  этим  нельзя  было  не  согласиться.  Получаемые  нами  доку¬
менты  были  заполнены  тревожными  сообщениями  с  разных
концов  страны.
 В  Центральной  черноземной  области  районный  ветеринар
Васильев  привил  сап  6000  лошадям.  В  Сталинградском  крае
кулаки  зверски  убили  пионера.  В  Каменском  колхозе,  оказы¬
вается,  действовал  «полевой  суд»,  который  за  нарушение  тру¬
довой  дисциплины  приговаривал  колхозников  к  порке.  Чле¬
нами  этого  суда  были  бывшие  кулаки,  один  из  них  регент  цер¬
ковного  хора.  Арестованные  признались,  что  их  целью  было
скомпрометировать  колхозное  строительство.
 — 	А  мы  все  благодушествуем  да  ушами  хлопаем,  —  про¬
должал  Сухоруков.
 — 	Николаев  дал  показания?
 — 	Да  он,  говорят,  с  первого  дня  молчаливостью  не  отли¬
чался.  Только  зайцем  петлял.  Крутил,  вертел...
 — 	Так  его  же  на  месте  взяли.
 — 	А  он  сам  факт  и  не  отрицал.  Тут  ему  крутить  нечего.
Он  в  другом  путал.  Пытался  убедить,  что  на  преступление  из
личных  мотивов  пошел.  Дескать,  протест  против  несправедли¬
вого  отношения...  В  общем,  обиделся  и  пальнул.  Он  и  доку¬
менты  в  этом  плане  заготовил:  дневник,  заявления...  Ну,  а  на
поверку  все  это,  понятно,  липой  оказалось.
 — 	Теракт?  1
 — 	Чистой  воды.  По  заданию  Ленинградского  террористиче¬
ского  центра.  Постаралась  оппозиция,  ничего  не  скажешь...
 Наступило  молчание.  Потом,  будто  отвечая  на  невысказан¬
ную  мною  мысль,  Сухоруков  сказал:
 — 	Наша  беда  не  в  том,  что  мы  уничтожали  врагов  рабочего
класса,  а  в  том,  что  делали  это  с  запозданием,  с  большим
запозданием.  Я  историю  не  по  учебнику  знаю,  на  своем  горбу
ее  прочувствовал.  И  ты  не  в  стороне  стоял.  Возьми,  к  при¬
меру,  семнадцатый.  Мы  тогда  Краснова  и  Мамонтова  из
тюрьмы  освободили.  Гуманность,  скажешь?  За  нее  мы
тысячами  жизней  расплатились.  Так?  Так.  Дальше.  Роман
с  эсерами  закрутили.  Речи  да  встречи.  Революционное  брат¬
ство.  А  они  тем  временем  Урицкого  и  Володарского  уложи¬
ли,  на  Ленина  покушение  подготовили,  Колчаку  дорогу  рас¬
чистили,  а  затем  и  Антоновскую  авантюру  организовали,  ку¬
1  Теракт  —  террористический  акт.
 25

лацкие  мятежи...  Мало  тебе?  Возьми  анархистов.  Уж  как  с
ними  цацкались!  На  дружбу  с  Махно  и  то  пошли.  А  в  ре¬
зультате?  В  результате  взрыв  в  Леонтьевском  переулке.
Только  тогда  сообразили,  что  анархистскую  сволочь  пора
ликвидировать.  Вот  и  подсчитай,  во  что  нам  наша  терпимость
обошлась.  Гуманность  штука  сложная.
 — 	Но  почему  не  предположить,  что  убийство  Кирова  —  тра¬
гическая  случайность,  ни  с  кем  не  согласованный  акт  десятка
идиотов?
 — 	Цека  эсеров  тоже  доказывал,  что  покушение  на  Урицкого
и  Ленина  им  не  санкционировано,  что  это  сделано  на  свой
страх  и  риск  несколькими  идиотами...
 — 	Но  почему  все-таки  ты  исключаешь  случайность?
 — 	Ты  же  читаешь  лекции  по  диалектике.  —  Сухоруков
улыбнулся.  —  И  объясняешь  своим  слушателям  связь  между
случайностью  и  необходимостью.  Надо  быть  последовательным.
Вот  тут  есть  чему  поучиться  у  оппозиции.  В  последовательно¬
сти  им  не  откажешь.  Все  как  положено.  От  дискуссий  —  к  не¬
легальщине,  от  выступлений  —  к  подпольным  типографиям,
от  речей  —  к  террору...
 Сухоруков  достал  карманные  часы,  взглянул  на  цифер¬
блат.
 — 	Однако  мы  с  тобой  засиделись...
 —  А  сколько  времени?
 — 	Без  пяти  двенадцать.  Надо  будет  вызвать  машину.
 Он  позвонил  дежурному  по  отделу,  запер  ящики  письмен¬
ного  стола,  встал,  потянулся.  Фигура  у  него,  как  и  в  былые  го¬
ды,  была  стройной,  подтянутой.  Сухоруков  не  потолстел,  не
потерял  выправки.  Постарело  только  лицо.  Рябь  морщин
на  лбу,  залысины,  седина  в  аккуратно  зачесанных  назад  во¬
лосах.
 — 	Так-то,  Саша,  про  логику  борьбы  забывать  нельзя,  —  ска¬
зал  он.
 Когда  мы  вышли  из  управления,  у  ворот  уже  стоял  авто¬
мобиль.  Легкий  морозец  приятно  холодил  разгоряченное  лицо.
Когда-то,  в  тысяча  девятьсот  девятнадцатом  году  мы  с  Вик¬
тором  Сухоруковым  в  такую  вот  ночь  вдвоем  возвращались  со
свидания  с  девушкой,  которая  ждала  третьего...  Как  давно  это
было!
 —  Садись,  —  сказал  Сухоруков,  открывая  дверцу  машины.
 —  Я,  пожалуй,  пройдусь  пешком.
 —  Решил  заняться  здоровьем?
 26

— 	Сам  говорил,  что  пора.
 — 	А  меня  возьмешь?
 — 	Придется.  Начальство  все-таки.
 Сухоруков  отпустил  шофера,  глубоко  вдохнул  мороз¬
ный  воздух,  полез  было  в  карман  за  папиросами,  но  разду¬
мал.
 Мы  вместе  дошли  до  Мясницких  ворот,  там  попроща¬
лись.  Пожимая  мне  руку,  Виктор,  глядя  в  сторону,  спро¬
сил:
 — 	С  Ритой  ты  больше  не  живешь?
 — 	Нет,  разошлись.
 — 	Давно?
 — 	С  месяц.
 — 	Недолго  вы  пожили...
 — 	Как  получилось.
 — 	Послушай,  Саша,  пошли  ко  мне.  Чайку  попьем,  а?
 — 	Поздно  уже,  да  и  отоспаться  я  хочу...
 — 	Тогда  на  этих  днях  загляни.  Посидим,  старое
вспомним...  Маша  о  тебе  как  раз  спрашивала  вчера.  Зай¬
дешь?
 — 	Спасибо.
 Он  еще  раз  пожал  мне  руку  и  свернул  на  бульвар.
 V
 В  отличие  от  Русинова,  Рита  всегда  считала,  что  на  любой
вопрос  возможен  только  один  ответ.  Это  я  понял  уже  при  зна¬
комстве,  хотя  в  тот  вечер  мы  разговаривали  мало,  и  я  даже
не  был  уверен,  что  она  запомнила  мою  фамилию.
 Тогда  в  Деловом  клубе  на  встрече  с  создателями  самолета
«Максим  Горький»  было  людно  и  ей  слишком  многим  при¬
шлось  пожимать  руки:  летчикам,  конструкторам,  инженерам,
радистам,  полярникам...  Мой  давний  приятель  Валентин  Куцый
представил  ей  меня  и  Фреймана  мимоходом.
 В  этот  вечер  с  Валентином  можно  было  говорить  только
о  самолетах,  планерах,  дирижаблях  и  о  проблеме  ликвидации
«авиационного  бездорожья».  Он  обладал  удивительной  способ¬
ностью  каждый  раз  зажигаться  новым  и  горел  не  спокойным,
ровным  пламенем,  а  как  бенгальскйе  огни,  рассыпая  вокруг
себя  звездочки  искр.
 Мы  с  Ильей  знали  его  с  22-го  года,  когда  он  еще  подписы¬
вал  свои  статьи  и  корреспонденции  броским  псевдонимом  «Вал.
Индустриальный».  Тогда  он  ходил  в  истрепанных  брюках,  го¬
27

лодный  и  задиристый,  не  признавал  личной  собственности,  из
гигиенических  соображений  не  подавал  никому  руки  и  до  са¬
мозабвения  спорил,  в  каком  году  грянет  мировая  революция:
в  1924  или  в  1925.  Прошедшие  годы  его  основательно  пообте¬
сали.  Теперь  на  нем  были  широкие  пижонские  брюки,  мод¬
ный  пиджак  и  даже  галстук.  Судя  по  всему,  он  примирился
и  с  рукопожатиями,  и  с  личной  собственностью.  И  все  же
в  Валентине  нет-нет  да  и  проглядывал  ершистый  энтузиаст
образца  двадцатых  годов  —  Вал.  Индустриальный.  А  в  тот  ве¬
чер  Вал.  Индустриальный  влюбился  в  авиацию,  и  с  этим  нельзя
было  не  считаться...
 «Знакомься,  Ревина,  —  сказал  он.  —  Мои  товарищи:  Белец¬
кий  из  уголовного  розыска  и  Фрейман  из  ОГПУ».
 Рита,  направлявшаяся  в  Готический  зал,  где  уже  шумно  пе¬
реговаривались  газетчики,  приостановилась  и  окинула  нас  оце¬
нивающим  взглядом.  Помимо  журналистов,  такой  оцениваю¬
щий  взгляд  присущ,  наверно,  только  гримерам,  когда  они
прикидывают,  как  превратить  вверенного  им  актера  в  Дон-
Жуана,  Ромео  или  Сирано  де  Бержерака.  Основа,  конечно,  не¬
важная,  но  если  приподнять  линию  лба,  облагородить  глаза  и
подбородок,  то,  пожалуй,  что-либо  и  выйдет...
 «Не  получится»,  —  сказал  я.
 «Что  не  получится?»  —  спросила  Рита.
 «Очерк  о  людях  скромной,  но  героической  профессии».
 Она  не  смутилась.  Ее  губы  дрогнули,  словно  в  нерешитель¬
ности:  стоит  смеяться  или  нет?  А  потом  она  звонко  расхохо¬
талась,  откинув  назад  голову.  Смех  вообще  меняет  лица.
Но  Риту  он  совершенно  преображал,  превращая  ее  сухова¬
тое,  сосредоточенное  лицо  в  мягкое  и  по-детски  беззащит¬
ное.
 «Ну  как,  Ревина,  получится?»  —  спросил  Валентин.
 «Получится,  —  уверенно  сказала  она,  протягивая  руку.  —
У  меня  все  получается».
 — 	Кроме  личной  жизни,  —  вставил  Валентин.
 — 	Правильно,  —  без  Малейшего  кокетства  подтвердила  она.
 — 	Тогда  пишите  очерк  о  Белецком,  —  посоветовал  Фрей¬
ман.  —  Он  холост.
 — 	Вас  это  тяготит?  —  обращаясь  ко  мне,  поинтересовалась
Рита.
 Она  повернулась,  и  я  увидел  ее  глаза,  темные  и  грустные.
Трудно  было  поверить,  что  эти  глаза  принадлежат  женщине,
которая  минуту  назад  так  смеялась.
 Потом  Риту  окликнул  какой-то  военный  летчик,  и  она  по¬
дошла  к  нему.
 28

— 	Как  думаешь,  сколько  ей  лет?  —  спросил  у  меня  Фрей¬
мам,  когда  она  исчезла  в  дверях  Готического  зала.
 — 	Уголовный  розыск  такими  сведениями  не  располагает,
Илюша.
 — 	А  редакция?  —  обратился  Фрейман  к  Валентину.
 Но  тот  уже  ничего  не  слышал.  Он  вцепился  в  парня  с  па¬
рашютным  значком  на  лацкане  пиджака  и,  придерживая  его
левой  рукой  за  плечо,  правой  быстро  записывал  сведения
о  строящемся  самолете-гиганте.
 — 	Значит,  так,  —  доносилось  к  нам,  —  имеет  свою  электро¬
станцию,  типографию,  телефон-автомат,  кинооборудование,
кровати  с  пружинными  матрасами...  Восемь  моторов,  размах
крыльев  шестьдесят  три  метра,  а  полетный  вес  две  с  полови¬
ной  тысячи  пудов.  Две  с  половиной  тысячи!
 Потрясенный  Валентин  ослабил  хватку,  и  его  собеседник
мгновенно  исчез,  растворившись  в  толпе.
 — 	Валентин,  —  сказал  Фрейман.  —  Кто  нас  сюда  пригла¬
шал?  Ты  приглашал.  Кто  нас  обязан  развлекать?  Ты  обязан
развлекать.  Так?
 — 	Так,  —  согласился  Куцый,  продолжая  искать  глазами
свою  жертву.
 — 	Тогда  скажи,  сколько  ей  лет?
 — 	Кому?
 —  Ревиной.
 —  А  какое  это  имеет  значение?  —  Валентин  ошалело  взгля¬
нул  на  Фреймана.  —  Ты  понимаешь,  что  такое  две  с  полови¬
ной  тысячи  пудов?
 —  Понимаю.
 — 	Ни  черта  ты  не  понимаешь.  Это  феноменально!  Это  ле¬
тающий  город!
 —  Конечно,  —  согласился  Фрейман,  —  но...
 — 	В  июне  полетит  над  Москвой.  Просто  феноменально!  Пи¬
лотировать  будет  Громов.
 Рита  вновь  подошла  к  нам,  когда  мы  ели  мороженое  и,  сми¬
рившись,  слушали  Валентина,  развивавшего  фантастические
планы  замены  в  больших  городах  трамваев  и  автобусов  пла¬
нерными  поездами.
 От  мороженого  она  отказалась.  Лениво  пила  лимонад  и  мол¬
ча  курила  одну  папиросу  за  другой,  аккуратно  раскладывая
окурки  по  краю  мраморного  столика.
 Раза  два  Валентин  обращался  к  ней,  но  она  отделывалась
односложными  ответами.  Лицо  ее  осунулось  и  теперь  ей  можно
было  дать  и  тридцать  и  тридцать  пять  лет.
 29

Валентин  ничего  не  замечал,  но  мы  с  Фрейманом  ощущали
неловкость.  Когда  я  провожал  их  до  центра,  Валентин  гово¬
рил  без  умолку,  а  она  не  проронила  ни  слова.
 Вечер  был  теплый,  но  Рита  шла,  зябко  ссутулившись,  за¬
сунув  руки  в  карманы  своей  желтой  кожаной  куртки  и  смотря
себе  под  ноги.  На  скамейках  в  сквере  сидели  парочки.  Лихо
покрикивали  извозчики.  Тяжелые  грузовики  везли  песок  с  Мо-
сквы-реки.  Город  строился  и  днем  и  ночью.  В  гранит  одева¬
лись  Краснохолмская,  Котельническая  и  Гончарная  набереж¬
ные,  где  возводились  многоэтажные  жилые  дома  Наркомлегпро-
ма,  «Известий»  и  «Гудка».  На  Краснопрудной  улице  при¬
ступили  к  строительству  второй  очереди  Дома  ударника.
На  Пушкинской  площади  заканчивались  отделочные  работы
в  первом  образцовом  комсомольском  магазине  треста  зеленого
строительства.  Прокладывалась  трамвайная  линия  от  Лубянки
к  Охотному  ряду.  В  Театральном  проезде  сажали  ели.
 Мимо  нас  прошла  группа  строительных  рабочих,  видно,
ночная  смена.  Кто-то  из  них  громко  и  весело  сказал:
 — 	Загрустила  дивчина!
 Рита  ничего  не  ответила.  По-моему,  она  и  не  слышала.  На¬
верное,  тогда  она  и  вошла  в  мою  жизнь.  Вошла  и  осталась,
принеся  с  собой  свою  неустроенность  и  беспокойство.
 Возле  строящегося  дома  Совета  Труда  и  Обороны,
там,  где  теперь  находится  Совет  Министров,  нас  догнал
извозчиц.
 — 	Подвезти?
 — 	А  сколько  возьмешь  до  Арбата?
 ~  Да  уж  не  обижу...
 Рита  забралась  в  пролетку.
 — 	Кстати,  —  сказал  Валентин,  мысли  которого  работали  по
неведомому  никому  из  его  друзей  закону.  —  Итальянский  лет¬
чик  Франческо  Аджело  на  гидросамолете  «Макки-Кастальди»
с  дублированным  мотором  «Фиат»  собирается  установить  но¬
вый  мировой  рекорд  скорости  в  семьсот  километров  с  хвости¬
ком.  Феноменально?
 — 	Феноменально,  —  согласился  я.
 — 	А  Фрейману  передай,  что  Ревиной  тридцать  лет.
 Рита  засмеялась.
 — 	Днями  приеду  к  вам,  —  пообещала  она  мне,  а  когда
пролетка  тронулась,  добавила:  —  Очерк  все-таки  должен  полу¬
читься.
 Но  очерк  не  получился  так  же,  как  и  эта  рецензия  на  спек¬
такль.  И  вообще  ничего  у  нас  не  получилось.  Ничего.  И  все
30

же  я  ей  был  благодарен  за  те  недолгие  месяцы,  которые  мы
прожили  вместе...
 VI
 1934  год  подходил  к  концу.
 На  экранах  кинотеатров  мчался  в  развевающейся  бурке
Василий  Иванович  Чапаев.  А  в  каждом  московском  дворе  по¬
явился  свой  Чапаев,  который  лихо  рубился  с  беляками,  не
моргнув  глазом,  отражал  психические  атаки  золотопогонни¬
ков,  наставлял  верного  Петьку  и  благополучно  переплывал
самые  широкие  реки...
 У  взрослых  были  свои  развлечения,  свои  заботы  и  свои
споры.  Обсуждались  дебаты  в  Лиге  Наций  по  поводу  венгеро¬
югославского  конфликта,  визит  в  Москву  министра  торговли
Франции  Маршандо,  события  на  КВЖД  и  преимущества
тульского  четырехлампового  радиоприемника  «ЭТС-Д-2»
перед  трехламповым  радиоприемником  зайода  имени  Кра¬
сина.
 Но  чаще  всего,  пожалуй,  говорили  об  отмене  карточек  на
хлеб.  Как-то  не  верилось,  что  уже  первого  января  можно  бу¬
дет  зайти  в  булочную  и  купить  по  своему  усмотрению  любое
количество  хлеба:  хоть  килограмм,  хоть  два,  а  если  появится
такая  фантазия,  то  и  целых  три...
 На  выставке  государственной  торговли  в  помещении  Цент¬
рального  универмага  Наркомвнуторга  и  в  магазинах  царила
предпраздничная  суета.  Продавцы  едва  успевали  демонстриро¬
вать  завезенные  с  баз  товары.  Большим  спросом  пользовались
только  входившие  в  моду  дамские  перчатки  с  крагами  и  мер¬
лушковые  кубанки  с  цветным  фетровым  верхом,  нарядные  и
мужественные.
 Уже  к  середине  декабря  в  управлении  стало  известно,  что
решен  вопрос  о  зачислении  московской  милиции  в  ряды  знат¬
ных  организаций  Советского  Союза  —  мы  заняли  одно  из
первых  мест  по  шефской  работе  и  реализации  займа  первого
года  второй  пятилетки.  Первого  января,  в  День  ударника,
предполагалось  торжественное  вручение  нам  переходящего
Красного  знамени  ВЦСПС  и  Наркомфина,  которое  последнее
время  находилось  у  рабочих  типографии  «Крестьянской  га¬
зеты».
 Новость  была  приятной,  но  среди  других  событий  месяца
она  прошла  почти  незамеченной.
 Главное  управление  милиции  дало  указание  об  усилении
отдельных  взводов  милиции  по  охране  наркоматов,  введении
 31

дополнительных  патрулей  и  расширении  сети  милицейских
постов.  Одновременно  было  предложено  проводить  специаль¬
ный  еженедельный  инструктаж  с  ответственными  дежурными
и  поддежурными  всех  отделений  милиции  города.  А  на  одной
из  оперативок  Сухоруков  сообщил,  что  прокуратура  опроте¬
стовала  пять  приговоров  по  делам,  в  расследовании  которых
принимал  участие  уголовный  розыск.  Почти  во  всех  проте¬
стах  была  однотипная  формулировка:  «Суд,  следственные
органы  и  органы  дознания  недостаточно  выяснили  мотивы
противоправного  деяния  и  таким  образом  безосновательно
квалифицировали  преступление  как  обычное  уголовное».
Одним  из  этих  дел  —  убийством  участкового  инспектора  Ну¬
риева  —  занимался  в  свое  время  Русинов.  Нуриева  действи¬
тельно  убили  кулаки,  после  раскулачивания  бежавшие  в
Москву  и  просочившиеся  каким-то  образом  через  паспортный
фильтр.  Русинов  вначале  не  исключал  возможности  террори¬
стического  акта  и  проверял  эту  версию,  но  она  отпала.  Ока¬
залось,  что  Нуриев,  нарушая  дисциплину,  пьянствовал  со  сво¬
ими  будущими  убийцами,  один  из  которых  работал  дворни¬
ком,  а  другой  истопником.  И  убит  он  был  не  потому,  что  те
боялись  разоблачения,  —  инспектор  и  не  подозревал  об  их
прошлом,  это  *мы  установили  досконально,  —  а  в  обычной
драке.
 Тем  не  менее  Фуфаев  в  беседе  со  мной  долго  выяснял,  яв¬
ляется  ли  это  у  Русинова  только  случайным  срывом  или  нет.
Вообще  после  отклонения  проекта  типового  договора  о  сорев¬
новании  между  отделами  уголовного  розыска,  в  подготовке
которого  Фуфаев  принимал  деятельное  участие,  он  относился
ко  мне  и  Русинову  настороженно.
 — 	Вот  ты,  Белецкий,  все  шуточками  отделываешься,  —  на¬
зидательно  говорил  Фуфаев,  —  а  отмена  пяти  приговоров  не
шуточка.
 — 	Они,  кстати  говоря,  не  отменены,  только  опротестованы.
 —  Ну  будут  отменены.
 —  В  отношении  Чураева  сомневаюсь.
 Через  несколько  дней  после  этого  разговора  нас  пригласили
в  НКВД  на  совещание.  Речь  шла  об  усилении  бдительности.
Заместитель  начальника  Главного  управления  исправительно-
трудовых  лагерей,  поселений  и  мест  заключения  НКВД  рас¬
сказал  о  том,  как  чекистами  Воркутлага  было  установлено,
что  группа  осужденных  за  бандитизм  в  действительности  яв¬
лялась  контрреволюционной  группой,  действовавшей  по  по¬
литическим  мотивам,  и  подчеркнул,  что  это  не  единичный  слу¬
чай  поверхностного  расследования.
 32

Выступая  сразу  же  после  заместителя  начальника  Гулага,
Фуфаев,  правда,  вскользь,  но  все-таки  упомянул  об  опротесто¬
ванных  прокуратурой  делах.  По  его  трактовке  получалось,  что
Чураев  пил  со  своими  убийцами  чуть  ли  не  в  служебных  ин¬
тересах  для  того,  чтобы  собрать  необходимые  разоблачитель¬
ные  данные.  Это  было  таким  передергиванием,  что  обычно
спокойный  Сухоруков  и  тот  возмутился.
 В  перерыве  я  зашел  в  буфет  купить  папирос  и  увидел  там
за  столиком  Фуфаева.  Он  меня  тоже  заметил  и  махнул  мне
рукой.  На  лице  его  не  было  и  тени  смущения.
 —  Хочешь  пива?
 Я  отказался.
 — 	Зря.  Хорошее  пиво.  Буфет  не  чета  нашему.  Выступать
будешь?
 —  Нет.  Лучше  тебя  все  равно  не  скажешь.
 Фуфаев  засмеялся.  Он,  кажется,  принял  это  за  компли¬
мент.
 — 	Ничего  получилось,  хлестко.  Только  примеры  слабоваты,
я  их  на  ходу  подбирал.
 —  По  делу  Чураева  протест-то  отклонен...
 — 	Вон  как!  —  благодушно  удивился  Фуфаев,  откупоривая
очередную  бутылку.  Он  был  воплощением  безмятежности.
Сказанное  мною  не  произвело  на  него  никакого  впечатле¬
ния.
 — 	Значит,  щелкнули  по  носу  прокуратуру?  Это  хорошо,  это
очень  хорошо...  —  говорил  он,  прихлебывая  пиво.  И  трудно
было  понять,  то  ли  это  «хорошо»  относится  к  делам,  то  ли
к  пиву.  Мне  лично  показалось,  что  скорее  к  пиву.
 Фуфаев  пил  с  таким  наслаждением,  что  я  соблазнился  и
тоже  налил  себе  стакан.  Пиво  было  свежим  и  холодным.
 — 	Пей,  Белецкий,  пей,  —  радушно  угощал  Фуфаев.  —  И  со¬
ли  подсыпь.  Нектар.  Сюда  бы  еще  воблу  —  умирать  не  за¬
хочется.  Давно  такого  пива  не  пробовал!
 Неужто  он  действительно  ничего  не  понял  или  просто  ва¬
ляет  дурака?  Фуфаев  все  больше  и  больше  удивлял  меня.  На¬
конец  он  допил  бутылку,  отдуваясь,  вытер  носовым  платком
губы  и  самодовольно  сказал:
 — 	А  все  же,  несмотря  на  примеры,  выступление  удалось.
Нутром  чувствую,  что  в  самую  точку  попал.  Примеры  приме¬
рами,  суть  не  в  них.  Ведь  завернул  здорово.  Верно?
 Ошеломленный,  я  молчал.
 — 	Нет,  объективно  скажи,  хорошее  выступление?
 И  только  тогда  до  меня  дошло,  что  удивляться,  собствен-
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 33

но,  нечему.  Все  происходит  так,  как  и  должно  было  проис¬
ходить.  Что  из  того,  что  протесты  отклонены?  У  Фуфаева  нет
и  никогда  не  было  никакого  мнения  по  поводу  этих  дел  и  его
меньше  всего  волновала  истина.  Дела  опротестованы  —  при¬
мер  классовой  близорукости  сотрудников  розыска.  Протесты
отклонены  —  пример  перегибов  прокуратуры.  Главное,  чтобы
выступление  удалось.  В  этом  был  весь  Фуфаев.  Весь  без  остат¬
ка.  Видимо,  под  таким  же  углом  зрения  он  рассматривал  и
всех  нас.  Эрлих  в  некой  ситуации  мог  быть  примером  чекист¬
ской  непримиримости,  а  в  другой  —  иллюстрировать  отсут¬
ствие  гибкости  и  бережного  отношения  к  человеку.  Русинов
годился  в  качестве  отрицательного  примера  мягкотелости  и
непоследовательности  или,  наоборот,  как  образец  вдумчивости
и  гуманности.  А  Александр  Семенович  Белецкий...  Любопыт¬
но,  примером  чего  может  являться  Белецкий?
 — 	Послушай,  Фуфаев,  ты  не  собираешься  меня  использовать
в  очередном  выступлении?
 — 	Как  использовать?  —  не  понял  он.
 — 	Ну,  в  качестве  примера.
 — 	Нет,  а  что?
 — 	Как  ты  считаешь,  примером  чего  являюсь  я?
 — 	То  есть?
 Я  объяснил,  и  Фуфаев,  кажется,  обиделся.  Во  всяком  слу¬
чае,  следующую  бутылку  пива  он  откупоривать  не  стал,  а  толь¬
ко  повертел  ее  в  своих  ручищах  и  опять  поставил  на  сто¬
лик.
 — 	Несерьезный  ты  человек,  Белецкий,  —  с  чувством  сказал
он.  На  этот  раз  у  него  был  голос  не  отца,  а  отчима.  —  С  Шам-
раем-то  закругляешься?
 —  Нет,  не  «закругляюсь».
 —  Жаль.  Броское  дело!
 Действительно,  для  Фуфаева  дело  Шамрая  могло  стать  на¬
ходкой.
 К  тому  времени,  когда  происходил  наш  разговор,  следствие
по  «горелому  делу»,  как  его  называли  в  розыске,  несколько
продвинулось.  Эрлих  шел  по  пути,  предложенному  Сухоруко¬
вым.  И  встал  он  на  этот  путь  еще  до  того,  как  Сухоруков  вы¬
сказал  мне  свою  точку  зрения.
 В  редакции  было  исключено  из  партии  и  переведено  в  кан¬
дидаты  девять  человек.  Все  девять  были  Эрлихом  допро¬
шены,  и  каждое  слово  в  их  показаниях  тщательно  прове¬
рено.
 Вначале  круг  сузился  до  четырех  подозреваемых,  затем  до
двух  и  наконец  до  одного  —  Явича-Юрченко.
 34

Явич-Юрченко  вступил  в  партию  большевиков  еще  до  ре¬
волюции.  Занимался  пропагандистской  работой,  участвовал
в  экспроприациях.  После  неудачной  попытки  нападения  на
тюрьму,  во  время  которой  был  убит  жандармский  ротмистр,
Явича-Юрченко  арестовали.  На  каторге  он  пробыл  около  года,
затем  в  связи  с  психическим  заболеванием  был  помещен
в  лечебницу,  откуда  бежал  и  эмигрировал  за  границу.
Вернулся  в  Россию  в  начале  восемнадцатого  года  и  осел
в  Сибири.
 После  контрреволюционного  переворота  находился  на  под¬
польной  работе  в  Барнауле,  Иркутске  и  Омске,  где  в  тысяча
девятьсот  девятнадцатом  году  за  грубое  нарушение  дисципли¬
ны  был  исключен  из  партии.  Как  явствовало  из  документов,
он  тогда  примкнул  к  группе  Бориса  Шумяцкого  (Червонного).
Шумяцкий,  вопреки  твердой  линии  Сибирского  подпольного  ко¬
митета  большевиков  не  вступать  ни  в  какие  блоки  с  меньше¬
виками  и  эсерами,  отстаивал  необходимость  союза  с  ними
в  борьбе  против  Колчака,  утверждая,  что  мелкобуржуазные
партии  могли  бы  «нести  известные  обязанности  как  в  процессе
борьбы  и  разрушения  старых,  капиталистических  порядков,
так  равно  и  в  деле  создания  и  установления  нового,  комму¬
нистического  строя».  Явич-Юрченко  пошел  даже  дальше  Шу¬
мяцкого.  Используя  свои  личные  отношения  с  некоторыми  эсе¬
рами,  он  пытался  создать  «единый  боевой  центр»  и  активно
участвовал  в  деятельности  эсеровско-меньшевистского  под¬
полья,  что  привело  к  провалу  большевистской  подпольной
ячейки  на  оружейном  заводе  в  Омске.
 В  тысяча  девятьсот  двадцатом  году  Явич  признал  свои
ошибки  и,  учитывая  прежние  заслуги,  его  восстановили  в  пар-?
тии.  Затем  —  журналистская  работа  в  Петрограде  и  участие
в  качестве  свидетеля  в  процессе  по  делу  правых  эсеров,  мно¬
гих  из  которых  он  хорошо  знал  еще  до  революции.  По  доку¬
ментам  комиссии  по  партчистке  было  видно,  что  основанием
к  вторичному  исключению  Явича-Юрченко  из  ВКП(б)  явилось
прежде  всего  «неискреннее  поведение  на  судебном  процессе
по  делу  правых  эсеров  в  1922  году».
 Когда  «горелое  дело»  вел  Русинов,  он  тоже  заинтересовался
этим  человеком  и  дважды  его  допрашивал.  Поводом  послужи¬
ли  показания  пострадавшего  и  его  секретаря.  Шамрай,  когда
зашла  речь  о  работе  комиссии,  вспомнил,  что  Явич-Юрченко
вел  себя  вызывающе.  Вообще  он  производил  впечатление  че¬
ловека  неуравновешенного  и  излишне  эмоционального.  Такое
же  мнение  о  Явиче-Юрченко  высказал  секретарь  Шамрая  Гу-
дынский.  В  его  показаниях  содержалась  любопытная  деталь.
 3*
 35

Гудынский  утверждал,  что  накануне  пожара  Явич-Юрченко,  не
застав  Шамрая,  который  был  на  совещании,  спрашивал,  где
сейчас  живет  Шамрай:  на  квартире  или  на  даче.  На  вопрос
Гудынского,  зачем  ему  это  нужно,  Явич-Юрченко  сказал,  что
хочет  объясниться  с  Шамраем  и  если  не  дождется  его,  то  от¬
правится  к  нему  домой.  Гудынский  адреса  не  дал  и  посове¬
товал  Явичу-Юрченко  зайти  после  ноябрьских  праздников,  ко¬
гда  начальник  будет  более  свободен.
 Оба  эти  показания  Русинов  приобщил  к  делу  и  допросил
Явича-Юрченко.  Но  и  только...
 В  отличие  от  него  Эрлих  поставил  сведения,  сообщенные
Шамраем  и  Гудынским,  во  главу  следствия.  Это  был  стер¬
жень,  на  который  нанизывались  остальные  улики,  и,  нужно
отдать  Эрлиху  должное,  весьма  удачно  нанизывались.
 Судя  по  протоколам,  Явич-Юрченко,  державшийся  на  пер¬
вых  допросах  достаточно  хладнокровно,  стал  потом  нервни¬
чать,  а,  поняв,  что  тучи  над  ним  сгущаются,  выдвинул  алиби,
которое  тут  же  было  опровергнуто.  Допрошенная  Эрлихом
уборщица  железнодорожной  станции  Тугаева  опознала  Явича-
Юрченко.  Она  заявила,  что  видела  этого  человека  на  перроне
в  ту  ночь,  когда  горела  дача.
 Алиби  опровергалось  и  показаниями  бывшего  эсеровского
боевика  Дятлова,  арестованного  НКВД  в  Москве  за  организа¬
цию  подпольной  типографии.  Дятлов,  знавший  Явича-Юрчен¬
ко  по  эмиграции,  после  гражданской  войны  вступил  в  РКП  (б)
и  позднее  примкнул  к  троцкистам.  За  оппозиционную  дея¬
тельность  Дятлова  дважды  исключали  из  партии,  но  после
покаянных  заявлений  восстановили.  Последние  годы  он  жил
в  Ярославле,  где  работал  управделами  строительного  треста.
В  Москву  Дятлов  приехал  в  служебную  командировку  и  пы¬
тался  достать  здесь  шрифт  для  нелегальной  типографии.
Остановился  он  у  Явича-Юрченко,  с  которым  поддерживал  от¬
ношения.  Дятлов  показал,  что  с  25  на  26  октября  Явич-Юр¬
ченко  пришел  домой  только  под  утро.  «Поздно  гуляешь»,  —
сказал  ему  проснувшийся  Дятлов.  «Боюсь,  как  бы  это  гу¬
лянье  плохо  не  кончилось»,  —  ответил  Явич-Юрченко  и  посо¬
ветовал  Дятлову  найти  другую  квартиру,  что  тот  и  сделал,
перебравшись  к  сестре  жены.
 В  Ярославле  на  квартире  у  Дятлова  были  обнаружены  два
письма  Явича-Юрченко,  в  которых  содержались  выпады  про¬
тив  Шамрая.
 Все  это,  разумеется,  было  только  косвенными  уликами.
Но  их  становилось  все  больше,  а  количество,  как  известно,
рано  или  поздно  переходит  в  качество.
 36

Да,  дело  это  было  для  Фуфаева,  по  его  выражению,  «брос¬
ким»...
 — 	Подозреваемый  из  троцкистов?  —  с  надеждой  спросил
Фуфаев.
 — 	Нет,  —  сказал  я.
 Фуфаев  поморщился.
 Прозвенел  звонок,  возвестивший  об  окончании  перерыва,
и  мы  поднялись.
 — 	Делу  —  время,  потехе  —  час.  Пошли.  А  с  этим  Чур¬
киным...
 — 	Чураевым,  —  поправил  я.
 — 	Ну  Чураевым...  Так  ты  должен  правильно  понять.  Тут
не  ведомственные  интересы.  Тут  политика.  —  Он  поднял  вверх
указательный  палец.  —  Большая  политика!  Понял?
 — 	Понял.  А  ты  хоть  что-нибудь  понял  из  того,  что  я
сказал?
 Фуфаев  вздохнул  и  укоризненно  заметил:
 — 	Все  смеешься,  Белецкий.
 — 	Да  уж  какой  тут  смех.  Слезы...
 — 	Странный  ты  человек,  Белецкий,  очень  странный!
 В  голосе  Фуфаева  звучало  искреннее  недоумение.  Кажется’,
он  сам  не  мог  понять,  примером  чего  являюсь  я...
 VII
 Новый  год,  по  установившейся  традиции,  я  встречал  у  Су¬
хоруковых.  Там  собрались  Фрейман  с  женой,  Валентин  Ку¬
цый,  приехавший  в  Москву  в  командировку  работник  УСЛОНа
Арский  и  другие.  Пришел  к  Сухоруковым  и  недавно  переве¬
денный  из  Хабаровска  новый  начальник  политотдела
Долматов.
 Ушел  я  около  трех  часов  ночи,  когда  веселье  еще  не  по¬
гасло,  но  уже  стало  затихать.
 В  квартире  было  тихо:  Филимоновы  уехали  встречать  Но¬
вый  год  за  город,  а  Разносмехов  спал.
 Жена  Разносмехова  Светлана  Николаевна  мыла  в  кухне
оставшуюся  после  ухода  гостей  посуду.  Бодрствовал  и  Сережа.
Он  сидел  за  *  угловым  столиком  и,  клюя  носом,  переделывал
уже  знакомую  мне  модель  биплана.
 — 	Спать  не  пора?  —  спросил  я,  входя  в  кухню  и  стараясь
придать  своему  голосу  новогоднее  звучание.
 Сережа  боднул  головой  воздух.
 — 	А  я  могу  хоть  целый  день  завтра  спать...
 — 	Каникулы,  —  объяснила  Светлана  Николаевна,  опуская
37

в  кастрюлю  с  горячей  водой  очередную  тарелку.  —  Хорошо
встретили  Новый  год?
 — 	Хорошо.  А  вы?
 — 	Как  видите...
 Сережа  посмотрел  на  меня  слипающимися  глазами  и,  вертя
в  пальцах  бутылочку  с  клеем,  сказал:
 — 	Совсем  забыл...  Ведь  вас  Рита  Георгиевна  ждет...
 Звякали  тарелки,  которые  Разносмехова,  вымыв,  ставила
одну  на  другую.  Пирамида  тарелок  все  увеличивалась  и  уве¬
личивалась.  Когда  она  достигла  уровня  стоящей  рядом  керо¬
синки,  Светлана  Николаевна  сняла  верхнюю  тарелку  и  стала
протирать  полотенцем.
 Я  встал  и  вышел  в  темный  коридор.  Дверь  в  мою  комнату
была  очерчена  двумя  светлыми  полосами  пробивающегося
сквозь  щели  света.  Нижняя  была  неровная,  расплывшаяся,  а
вертикальная  —  прямая  и  четкая,  словно  проведенная  по  ли¬
нейке...
 Я  взялся  за  ручку,  повернул  ее  и,  мгновенье  помедлив,  по¬
тянул  к  себе.  Скрипа  двери  я  не  слышал  и  первое,  что  увидел
в  комнате,  были  разложенные  по  краю  стола  окурки...
 Рита  сидела  на  кровати,  подогнув  под  себя  ногу.  На  коле¬
нях  у  нее  лежала  раскрытая  книга.  Рита  смотрела  на  меня
со  спокойной  доброжелательностью.  Потом  встала,  одернула
смявшуюся  юбку  и  сказала:
 — 	А  я  думала,  что  ты  придешь  раньше...
 — 	Давно...  здесь?
 — 	Около  часа...  Я  тебе  несколько  раз  звонила,  но  ты  же
знаешь,  как  тебя  сложно  застать.  То  ты  на  месте  происше¬
ствия,  то  на  совещании,  то  еще  где-то...  Ты  был  у  Сухору¬
ковых?
 — 	Как  обычно.
 — 	У  них  все  в  порядке?
 — 	Да.
 Книга  соскользнула  с  кровати  на  пол.  Это  было  кстати.
Я  нагнулся,  поднял  ее,  полистал,  положил  на  стол.
 — 	«Россия,  кровью  умытая»,  —  сказала  Рита.  —  Читал?
 — 	Нет.
 Она  села,  задымила  папироской.  Лицо  ее  дернулось  в  бо¬
лезненной  гримасе.  Мы  оба  понимали,  что  предисловие  затя¬
нулось.  Но  предисловие  к  чему?  Этого  я  не  знал,  это  знала
лишь  она.  Я  мог  только  догадываться.  И  еще  я  мог  надеять¬
ся,  как  надеялся  все  эти  дни...
 Почему  люди,  считающие  себя  интеллигентными,  так  умеют
38

осложнять  жизнь  себе  и  близким?  Кому  и  для  чего  нужно
это  странное  уменье?
 Рита  курила,  часто  и  поспешно  затягиваясь,  словно  опа¬
саясь,  что  я  отберу  папиросу.  Она  была  маленькой  и  безза¬
щитной,  предоставленная  самой  себе.  И  я  решился...
 — 	Послушай,  Ри,  —  сказал  я  и  тут  же  осекся:  в  глазах
ее  мелькнул  испуг.  Мне  не  нужно  было  называть  ее  «Ри»  и
вообще  не  нужно  было  ничего  говорить.  Первое  слово  за  ней.
И  она  им  воспользовалась.
 — 	Як  тебе  пришла  по  делу,  Саша.
 Точка  над  «и»  была  наконец  поставлена.  Двусмысленная
ситуация  с  помощью  лишь  одной  несколько  запоздавшей  фра¬
зы  приобрела  четкость  и  законченность:  ничем  не  примеча¬
тельная  встреча,  товарищ  зашел  к  товарищу  побеседовать  или
посоветоваться.  По  крайней  мере,  все  ясно,  никаких  недомол¬
вок  и  никаких  надежд.
 — 	Чаю  выпьешь?  —  безразлично  спросил  я  только  для
того,  чтобы  показать,  что  предложенная  схема  мною  безогово¬
рочно  принята,
 Рита  облегченно  вздохнула:  самое  трудное  осталось  позади.
 — 	Спасибо,  Саша.  Попьем  позже,  я  сама  заварю...  У  тебя
есть  заварка?
 Это  у  нее  получилось  очень  искренне  и  относилось  не  толь¬
ко  к  чаю...
 — 	Кажется,  есть.
 — 	Ну  и  чудесно.
 Мокрый  от  пота  подворотничок  гимнастерки  обручем  стя¬
гивал  шею.  Я  расстегнул  две  пуговицы  и  сказал:
 — 	Слушаю  тебя.
 Перебор:  это  не  служебный  кабинет,  а  она  не  случайный
посетитель.  Переигрываешь,  Белецкий!
 Рита  положила  докуренную  до  мундштука  папиросу  на  край
стола,  села  против  меня,  хрустнула  длинными  пальцами.
 — 	Я  хотела  с  тобой  поговорить  относительно  Явича-Юр-
ченко...
 Установившаяся  было  схема  совершенно  неожиданно  при¬
обрела  новые  и  еще  более  неприятные  для  меня  очертания.
Рита  это  чувствовала.
 — 	Я  прекрасно  понимаю,  что  не  имею  права  вмешиваться
в  твои  служебные  дела.  Да  ты  бы  и  не  стал  со  мной  гово¬
рить  о  них,  —  быстро  сказала  она.  —  Но  тут  другое...
 — 	Он  тебя  просил  об  этом?
 — 	Нет,  он  даже  не  знает,  что  я...  —  Она  замялась.
 Что  мы  были  женаты?
 39

— 	Да.
 — 	Это  правда?
 Она  пожала  плечами,  и  я  почувствовал  себя  подлецом  из
подлецов.  В  чем  в  чем,  а  в  правдивости  Риты  я  мог  бы  и
не  сомневаться:  лгать  она  не  умела.  В  этом  я  убедился  на  соб¬
ственном  опыте.  Если  бы  она  умела  лгать,  мы  были  бы
вместе...
 Явич-Юрченко...  Никогда  бы  не  подумал,  что  я  буду  гово¬
рить  о  нем  с  Ритой,  что  его  судьба  каким-то  образом  столк¬
нется  с  моей.  Все  это  казалось  глупым,  нелепым,  усложняю¬
щим  и  без  того  сложную  жизнь.
 — 	Что  ты  знаешь  об  этой  истории?  —  спросил  я.
 — 	Как  тебе  сказать?  —  Рита  помедлила.  —  Ничего  опре¬
деленного  я,  разумеется,  не  знаю  и  не  могу  знать.  Но  послед¬
нее  время  в  редакции  только  об  этом  и  говорят.
 — 	О  чем  «об  этом»?
 — 	Ну  о  том,  что  Явича  подозревают  в  каком-то  поджоге,
что  беспрерывно  вызывают  в  уголовный  розыск,  допрашивают,
запутывают,  пытаются  сфабриковать  обвинение...
 Слово  «сфабриковать»  неприятно  резануло  слух.
 — 	Ты  что  же,  считаешь,  что  мы  фабрикуем  дела?
 — 	Извини,  я  неудачно  выразилась...  Я  только  хотела  ска¬
зать,  —  поправилась  она,  —  что  в  отношении  Явича  вы  за¬
блуждаетесь.  Здесь  какая-то  ошибка.  Он  не  виновен.
 —  Как  ты  можешь  об  этом  судить,  не  зная  дела?
 —  Я  не  знаю  дела,  но  зато  знаю  Явича.  Я  никогда  не  по¬
верю,  что  Евгений  Леонидович  мог  совершить  преступление.
Он,  конечно,  человек  с  неуравновешенной  психикой,  но  с  очень
устойчивыми  представлениями  о  морали.
 — 	«Не  поверю»,  «не  мог»...
 Как  и  все,  кому  не  приходится  повседневно  сталкиваться  с
человеческой  подлостью,  Рита  не  сомневалась  в  убедительно¬
сти  таких  утверждений.  Это  была  хорошо  мне  знакомая  це¬
почка  наивных  силлогизмов:  «Я  считаю  его  честным.  Честные
не  могут  быть  преступниками.  Следовательно,  он  преступле¬
ния  не  совершал...»  При  этом  допускалась  ошибка  органов  до¬
знания,  следователя,  суда,  но  только  не  того,  кто  не  мог  по¬
верить  в  очевидность.  Сколько  раз  я  слышал  подобные  рас¬
суждения  и  сколько  раз  они  оказывались  несостоятельными!
И  все  же...  И  все  же  я  никогда  не  мог  их  безоговорочно  от¬
бросить.
 —  Ты  давно  его  знаешь?
 —  Тринадцать  лет,  —  сказала  Рита  таким  тоном,  будто
это  был  самый  веский  аргумент  в  пользу  Явича-Юрченко.  —
40

Он-то  меня  и  приобщил  потнастоящему  к  журналистике.
Я  тебе  о  нем,  кажется,  рассказывала...
 Да,  она  как-то  говорила  о  Явиче-Юрченко.  Теперь  я  при¬
поминал.  Они  познакомились  в  двадцатых  годах  в  Петро¬
граде.  Рита  в  то  время  работала  в  бюро  переводчиц  журнала
«Интернационал  молодежи»,  а  по  ночам  писала  стихи,  рецен¬
зии  и  корреспонденции,  которые  через  некоторое  время  воз¬
вращались  из  редакции  обратно  к  ней.
 Тогда  она  и  познакомилась  с*  Явичем-Юрченко,  который
считался  одним  из  китов  журналистики  и  работал  в  «Петро¬
градской  правде».  В  этой  газете  Рита  опубликовала  одну  из
своих  рецензий.
 — 	Не  понимаю,  ничего  не  понимаю!  —  говорила  Рита.  —
Явич  честнейший  человек.  Это  не  только  мое  мнение,  а  мне¬
ние  всех,  кто  его  хорошо  знает.  Возможно,  следователя  на¬
толкнуло  на  подозрение  его  прошлое?  Так  это  нелепость.  Он
уже  давно  искупил  свою  вину.  Он  же  выступал  против  эсе¬
ров,  официально  с  ними  порвал...
 Рита  говорила  много  и  быстро.  Мне  казалось,  что  она  не
столько  стремится  убедить  меня,  сколько  боится  паузы,  кото¬
рую  я  мог  бы  заполнить  Коротким  «нет».  Рита  не  приводила
ни  веских  аргументов,  ни  убедительных  доказательств.  Но  то,
что  она  говорила,  бесследно  не  исчезало.  Слова  нагроможда¬
лись  одно  на  другое,  образуя  невидимый,  но  ощутимый  барьер
между  мной  и  синей  папкой  с  материалами  о  подозреваемом.
Рита  говорила  не  о  том  Явиче-Юрченко,  который  служил  для
Фуфаева  примером  отсутствия  бдительности,  а  для  Эрлиха  —
благоприятной  возможностью  развернуть  во  всем  блеске  свои
оперативные  дарования,  а  о  Явиче-Юрченко  человеке.
 Наконец  наступила  пауза,  которой  Рита  так  боялась.  Я  по¬
чувствовал  на  себе  ее  напряженный  и  выжидающий  взгляд.
 — 	Могу  обещать  тебе  только  одно,  —  сказал  я.  —  Все  ма¬
териалы  будут  тщательно  проверены.
 — 	Тобою?
 — 	Да.
 — 	Большего  и  не  нужно.  Спасибо  тебе.
 — 	За  что?  Это  моя  обязанность.  Я  бы  и  так  это  сделал  без
твоего  вмешательства.
 Рита  встала,  положила  в  сумочку  папиросы.
 — 	А  теперь...
 — 	А  теперь  будем  пить  чай,  —  сказал  я.
 — 	Это  обязательно?  —  Рита  неуверенно  улыбнулась.
 — 	Безусловно.
 Мне  действительно  хотелось  чаю.  Горячего  и  крепкого.
 41

vin
 В  начале  двадцатых  годов,  когда  мы  с  Фрейманом  воз¬
главляли  группу  по  расследованию  нераскрытых  убийств,  под
моим  началом  служил  агентом  третьего  разряда  некто  Кембе-
ровский,  в  прошлом  кавалерист.  Хорошо  вымуштрованный  ар¬
мией,  он  многословностью  не  отличался.  «Разрешите  доло¬
жить»,  «Да»,  «Нет»,  «Будет  исполнено»  —  вот,  пожалуй,  и  все,
что  мне  привелось  от  него  услышать.  Но  однажды,  когда  мы
двое  суток  сидели  в  засаде  на  Нижней  Масловке,  Кемберов-
ский  разговорился.  Тогда-то  он  и  высказал  мысль,  которая
мне  показалась  смешной  и,  наверное,  поэтому  запомнилась.
Он  рассказывал  о  каком-то  кавалерийском  рейде,  вконец  из¬
мотавшем  людей,  и  о  своем  товарище  по  эскадрону  Еремееве,
под  которым  пали  одна  за  другой  две  лошади,  причем  вторая
считалась  лучшей  во  взводе.  «Какого  кабардинца  загубил,  —
сокрушался  Кемберовский.  —  Все  плетью  его  охаживал...»  —
«Так  и  ты,  верно,  своего  не  лаской  гнал»,  —  сказал  кто-то  из
сотрудников.  «А  как  же,  —  согласился  Кемберовский.  —
Не  лаской.  Да  только  у  меня  конь  не  пал.  А  почему?  А  по¬
тому  —  подход  разный.  Он  коня-то  своего  от  злости  полосо¬
вал,  а  я  от  уважения.  Понял?  Отсюда  и  результат  налицо:  его
конь  —  шагом,  а  мой  —  в  галоп.  Конь,  что  человек,  —  нра¬
воучительно  закончил  Кемберовский,  —  от  одного  тычка  го¬
лову  опустит,  а  от  другого  злости  да  резвости  наберется,  силу
в  себе  почует  новую...»
 Сравнение  с  лошадью,  даже  самых  чистых  кровей,  мне  не
льстило,  а  Кемберовского  я  не  считал  тонким  психологом,  но
в  его  рассуждениях  было  что-то  от  истины...  И  вспоминая  не¬
ожиданный  визит  Риты,  я  подумал,  что  разговор  с  ней  по¬
служил  для  меня  тем  самым  «благотворным  тычком»,  кото¬
рый  прибавляет  новых  сил  и  придает  необходимую  злую
резвость.
 Сразу  же  после  Нового  года  нашим  отделением  было  успеш¬
но  проведено  две  операции.  Одну  из  них  —  ликвидацию  груп¬
пы  Сивого,  которую  разоружили  без  единого  выстрела,  —  от¬
метили  в  приказе  по  управлению  как  «образец  творческого
подхода  к  поставленным  задачам,  яркий  пример  находчиво¬
сти,  мужества»  и  т.  п.  Всех  участников  этой  операции  награ¬
дили  —  кого  денежной  премией,  кого  именными  часами.  А  на
следующий  день  у  меня  в  кабинете  появился  стеснительный
юноша,  внештатный  корреспондент  молодежной  газеты,  кото¬
рый  все  допытывался,  б  чем  я  думал,  когда  Сивый  наставил
на  меня  наган.  Честно  говоря,  в  тот  момент  я  ни  о  чем  не
42

думал.  Но  у  юноши  такие  восторженные  глаза,  что
я  посчитал  себя  не  в  праве  хоть  в  чем-то  стеснить  его  фан¬
тазию.
 После  ухода  корреспондента  (беседа  с  ним  заняла  не  ме¬
нее  часа:  тридцать  минут  —  на  восхищение,  двадцать  —  на
признательность  за  любезность  и  десять  —  на  мой  рассказ
о  самой  операции)  я  пригласил  к  себе  Эрлиха  и,  по  любимому
выражению  Фуфаева,  «вплотную  занялся»  делом  о  покуше¬
нии.  Информация  Эрлиха  о  ходе  расследования  была  в  меру
оптимистичной.  Своих  успехов  он  не  переоценивал.  И,  изучив
представленные  им  материалы,  я  понял,  что  это  объяснялось
отнюдь  не  скромностью.  С  того  дня,  как  я  в  последний  раз
заглядывал  в  «горелое  дело»,  оно  почти  вдвое  увеличилось  в
в  объеме,  приобретя  соответствующую  весомость  и  солидность.
Произошло  это  за  счет  новых  протоколов  допросов  и  очных
ставок.  Но  они  повторяли  старые.  Таким  образом,  обвинение
основывалось  на  тех  же  доказательствах  —  более  разверну¬
тых,  но  тех  же.  Следствие  вращалось  на  одном  месте.  Эрлих
это  понимал  лучше  меня  и  видел  выход  только  в  одном  —
в  аресте.
 — 	Сейчас  подозреваемый  имеет  возможность  обрабатывать
свидетелей,  —  говорил  он.
 — 	А  кто-нибудь  из  свидетелей  менял  свои  показания?
 —  Пока  нет.  Но  Это  не  исключение.  Кроме  того,  учтите
его  психологию...
 —  Что  вы  имеете  в  виду?
 —  Естественное  стремление  преступника  избежать  кары.
Оставляя  Явича  на  свободе,  мы  тем  самым  даем  ему  надежду
на  то,  что  удастся  выкрутиться,  ускользнуть  от  ответствен¬
ности.  Ведь  он  как  рассуждает?  Раз  не  арестовывают,  значит,
не  уверены...
 — 	А  вы  уверены?
 Кажется,  Эрлих  счел  мой  вопрос  за  неуместную  шутку:
он  точно  так  же  не  сомневался  в  вине  Явича-Юрченко,  как
Рита  в  его  невиновности.
 — 	Я  считаю,  что  арест  необходим,  —  упрямо  повторил
Эрлих.
 — 	Но  я  пока  не  вижу  для  этого  оснований,  Август  Ивано¬
вич,  да  и  не  думаю,  чтобы  предварительное  заключение  Явича
нам  что-либо  дало.  Нужны,  видимо,  другие  пути...
 — 	Какие?
 — 	Пока  не  знаю.
 Эрлих  поджал  губы,  но  промолчал,  лицо  его  казалось  еще
более  бесстрастным,  чем  обычно.
 43

— 	Разрешите  быть  свободным?  —  официально  спросил  он,
подводя  черту.
 —  Пожалуйста.  Кстати,  вы  с  Русиновым  не  консультиро¬
вались?
 —  Нет,  —  сказал  Эрлих.  —  Но  ведь  и  он  со  мной  не  кон¬
сультировался,  когда  вносил  предложение  о  прекращении  это¬
го  дела,  не  так  ли?
 Эрлих  ушел,  оставив  на  моем  столе  пухлую  папку  с  доку¬
ментами,  которые,  по  его  убеждению,  должны  были  оконча¬
тельно  и  бесповоротно  решить  судьбу  Явича-Юрченко.
 Позвонил  Сухоруков.  Оказывается,  корреспондент,  распро¬
щавшись  со  мной,  отправился  к  нему.  Виктор  был  доволен
и  операцией  и  вниманием  к  ней  печати.
 — 	Обещает  статью  на  следующей  неделе,  —  сказал  он.  —
Ты  его,  кажется,  поразил.
 — 	Чем?
 — 	Скромностью,  понятно.  Так  что  следи  за  газетой.  Дело
хорошее,  надо  популяризировать  нашу  работу.  —  И  спро¬
сил:  —  Что  с  покушением  на  Шамрая?
 —  Популяризировать,  к  сожалению,  рано...
 — 	Значит,  Эрлих  не  вытянул?  Жаль...  Я  рассчитывал,  что
днями  будем  передавать  в  прокуратуру.  Вот  тебе  и  «бульдог»!
Может,  кого  подключить  к  Эрлиху?
 — 	Видимо,  придется.
 —  Не  думал  пока,  кого  именно?
 Я  помолчал  и  неожиданно  для  самого  себя  сказал:
 — 	Как  ты  смотришь  на  кандидатуру  Белецкого?
 — 	Отрицательно,  разумеется,  но  тебе  видней,  —  ответил
Сухоруков.  Он  во  всем  любил  порядок  и  неодобрительно  от¬
носился  к  тому,  что  начальники  отделений  берут  на  себя
функции  оперуполномоченных.
 Вообще-то  говоря,  он  был,  конечно,  совершенно  прав.  И  тем
не  менее  на  следующий  день  я  отправился  к  Эрлиху.
 Обычно  я  избегаю  появляться  в  кабинете  следователя,  ко¬
гда  он  беседует  с  подозреваемым  или  свидетелем.  Это  на¬
рушение  профессиональной  этики.  Кроме  того,  присутствие
третьего,  особенно  если  этот  третий  непосредственный  началь¬
ник,  нервирует  следователя,  нарушает  установившуюся  атмо¬
сферу  допроса,  выбивает  из  привычного  ритма.  Но  для  начала
мне  необходимо  было  получить  непосредственное  представ¬
ление  о  Явиче-Юрченко.  Что  же  касается  Эрлиха,  то  он  об¬
ладал  таким  хладнокровием  и  выдержкой,  что  мое  присут¬
ствие  вряд  ли  могло  помешать  его  работе.
 44

Открыв  дверь  комнаты,  я  сразу  же  понял,  что  мое  втор¬
жение  для  Эрлиха  неожиданность  и  скорее  всего  неприятная.
Когда  я  вошел,  он  встал  из-за  стола  и  вопросительно  посмот¬
рел  на  меня,  видно,  полагая,  что  допрос  придется  прервать,
так  как  ему  предстоит  какое-то  срочное  задание.
 —  Продолжайте,  Август  Иванович,  —  сказал  я.
 В  холодных  серых  глазах  Эрлиха  мелькнуло  нечто  похо¬
жее  на  иронию.
 —  Слушаюсь.
 Он  сел,  и  с  этого  момента  я  перестал  для  него  существо¬
вать,  превратившись  в  некий  номер  инвентарной  описи  иму¬
щества  кабинета:  один  стол,  один  сейф,  один  диван,  два  сту¬
ла  и  один  Белецкий...
 Тем  лучше.
 Я  устроился  на  диване  и  развернул  принесенную  с  собой
газету.  Явич-Юрченко  сидел  вполоборота,  так  что  я  мог
хорошо  изучить  его.  Мне  он  представлялся  несколько  иным,
более  значительным,  что  ли.  Между  тем  в  его  внешности  не
было  ничего  броского,  обращающего  на  себя  внимание.  Пат¬
риарх  Московского  уголовного  розыска  Федор  Алексеевич  Са¬
вельев,  славившийся  уникальной  памятью  на  лица,  советовал
молодым  оперативникам  отмечать  в  человеке  не  то,  что  де¬
лает  его  похожим  на  других,  а  «индивидуализирующие  осо¬
бенности».  Вот  таких-то  особенностей  у  Явича-Юрченко  почти
не  было.  Обычное,  разве  только  излишне  нервное  лицо  доре¬
волюционного  интеллигента.  Прыгающие  брови,  традиционные
усы  и  бородка,  пенсне,  мясистый,  неопределенной  формы  нос,
который  издавна  принято  называть  «русским»,  тембр  голо¬
са  —  все  это  было  стандартным,  примелькавшимся.  Под  ка¬
тегорию  «типичного»  не  попадали  только  руки:  широкие,  ко¬
роткопалые  ладони  свидетельствовали  о  недюжинной  физиче¬
ской  силе.  Вскоре  я  отметил  еще  одну  «индивидуализирующую
особенность»  —  маленький,  едва  заметный  шрам  на  верхнем
веке  левого  глаза  —  память  о  брошенной  почти  тридцать  лет
назад  бомбе.
 Вот,  пожалуй,  и  все,  что  можно  было  сказать  о  Явиче-
Юрченко  при  первом  знакомстве.  Внешность  непримечатель¬
ная.  А  что  за  ней  скрывалось,  мне  предстояло  только  уз¬
нать.
 Держался  он  спокойно.  Но  мне  казалось,  что  это  мнимое
спокойствие  до  предела  натянутой  струны.  И  если  бы  оно
завершилось  бурным  истерическим  припадком,  меня  бы  это
ничуть  не  удивило.  Говоря  о  ком-то,  Фрейман  сказал:  «герой-
45

неврастеник».  Видимо,  это  определение  подходило  и  к  Явичу-
Юрченко.  Впрочем,  я  мог,  конечно,  и  ошибиться.  С  вывода¬
ми  спешить  не  следует.
 Незаметно  рассматривая  Явича-Юрченко,  я  одновременно
прислушивался  к  диалогу,  который  постепенно  превратился  в
монолог  Эрлиха.
 Наиболее  тяжелое  положение  у  следователя  не  тогда,  ко¬
гда  обвиняемый  юлит  и  лжет,  придумывая  все  новые  и  но¬
вые  объяснения  уже  установленным  фактам,  а  когда  его  от¬
веты  на  десятом  допросе  в  точности  совпадают  с  тем,  что  он
говорил  на  первом.  Конечно,  если  удалось  раздобыть  допол¬
нительные  данные,  следователь  легко  загонит  своего  противни¬
ка  в  логический  тупик,  который  рано  или  поздно,  но  приведет
к  признанию.  Более  того,  в  такой  ситуации  запирательство
превращается  в  улику.  Но  если  новых  доказательств  нет,  а
прежние  в  какой-то  степени  ослаблены  объяснениями  подслед¬
ственного,  который  не  менял  и  не  собирается  менять  своих
показаний,  то  следователь  попадает  в  замкнутый  круг,  из  ко¬
торого  ему  не  всегда  удается  выбраться.
 Как  я  понял  из  материалов  дела,  Эрлих,  по  меньшей  мере,
совершил  две  ошибки.  Во-первых,  переоценил  значение  перво¬
начально  собранных  им  косвенных  улик,  а  во-вторых,  поспе¬
шил  выложить  их  перед  подозреваемым  на  первых  же
допросах.  Он,  видно,  рассчитывал  полностью  парализовать  спо¬
собность  Явича-Юрченко  к  сопротивлению.  Но  психологиче¬
ский  расчет  Эрлиха  не  оправдался.  Новыми  уликами  Эрлих
не  располагал,  а  подозреваемый  упорно  повторял  свои  преж¬
ние  показания,  не  давая  следователю  возможности  поймать
его  на  противоречиях.
 Теперь  Эрлих  пытался  спасти  положение  и  разорвать  круг,
в  котором  оказался.  Основным  его  козырем  была  логика  фак¬
тов,  козырь,  на  мой  взгляд,  не  из  крупных,  но  других  у  него
на  руках  почти  не  имелось.
 После  нескольких  формальных  и  ничего  не  дающих  во¬
просов  Эрлих,  отодвинув  от  себя  папку  и  отложив  в  сторону
ручку,  спросил:
 — 	Если  не  ошибаюсь,  вы  в  свое  время  числились  по  юри¬
дическому  факультету?
 Эрлих,  разумеется,  не  ошибался:  эти  сведения  фигуриро¬
вали  во  всех  протоколах,  подписанных  подозреваемым.  Во¬
прос  был  вступлением.  Видимо,  Явич-Юрченко  так  его  и  по¬
нял  и  поэтому  промолчал.
 — 	По  юридическому,  —  на  этот  раз  утвердительно  сказал
46

Эрлих.  —  И  хотя  вы  в  дальнейшем  занялись  журналистикой,
я  все-таки  думаю,  что  теорию  доказательств  вы  не  забыли.
Они  обычно  хорошо  усваиваются  и  запоминаются  надолго,
не  так  ли?  Поговорим  как  два  юриста...
 Эрлих  выпрямился  на  стуле,  поджал  губы,  вопросительно
посмотрел  на  Явича-Юрченко.
 Веко  с  маленьким  шрамом  потемнело  от  прилившей  кро¬
ви,  задергалось.  «Конечно,,  неврастеник»,  —  подумал  я.  Явич-
Юрченко  полез  в  карман  за  папиросами.
 — 	Вы  не  будете  возражать,  если  один  из  юристов  закурит?
Это  была  шутка,  и  Эрлих  натянуто  улыбнулся.
 — 	Курите,  —  сказал  он  и  пододвинул  Явичу  пепельницу.
Тот  долго  мял  подрагивающими  пальцами  папиросу,  за¬
курил.
 — 	Слушаю  вас,  коллега.
 В  интонации  и  в  словах  была  злая  издевка.  Но  Эрлих  сде¬
лал  вид,  что  ничего  не  произошло.  По  его  убеждению,  следо¬
ватель  не  имел  права  на  эмоции.  Эмоция  —  привилегия  об¬
виняемого.  И  привилегия,  и  утешение...
 — 	Юристов,  как  нам  обоим  хорошо  известно,  интересуют
только  факты,  не  так  ли?  —  сказал  Эрлих.  —  Вот  я  вам  и
предлагаю  объективно  их  проанализировать.
 Явич-Юрченко  растрепал  рукой  бородку,  словно  вытряхи¬
вал  из  нее  невидимые  крошки,  и  пустил  вверх  струю  дыма.
Веко  со  шрамом  почти  полностью  закрыло  глазное  яблоко.
Ни  тот,  ни  другой  моего  присутствия  не  замечали.  Стараясь
не  шуршать,  я  положил  на  диван  газету.
 — 	Проанализировать,  —  повторил  Эрлих.  —  Когда  проис¬
ходит  преступление,  первый  вопрос,  который  возникает  у  лю¬
бого  следователя:  кому  это  выгодно?  Такой  вопрос,  естествен¬
но,  возник  и  у  меня:  кому  был  выгоден  пожар  на  даче  и
убийство  управляющего  трестом  товарища  Шамрая?  Я  спросил
десятки  людей.  Здесь...  —  Эрлих  положил  ладонь  на  папку,—
материалы,  которые  свидетельствуют  о  том,  что  совершенное
преступление  было  выгодно  только  вам.  Я  не  хочу  быть  голо¬
словным.  Давайте  последовательно  проследим  за  всей  цепоч¬
кой  фактов.  Комиссия  по  чистке  лишила  вас  партийного  би¬
лета.  В  этом  решающую  роль  сыграл  член  комиссии  Шамрай.
Он  раскрыл  вашу  неискренность  на  процессе  правых  эсеров.
Он  же  на  примере  ваших  статей  и  личных  связей  с  бывши¬
ми  эсерами  доказал,  что  билет  члена  ВКП(б)  служил  для  вас
лишь  удобной  ширмой.
 — 	Только  не  доказал,  а  пытался  доказать,  —  Явич-Юрчен-
ко  поперхнулся  папиросным  дымом.
 47

— 	Комиссия  с  ним  согласилась.
 — 	Не  все  члены  комиссии.
 — 	Во  всяком  случае,  большинство.  Но  для  нас  сейчас  глав¬
ное  не  это.  Главное  то,  что  у  Шамрая  были  компрометирую¬
щие  документы,  а  вы  добивались  пересмотра  решения.  И  эти
документы,  и  сам  Шамрай  были  для  вас,  согласитесь,  поме¬
хой.  С  другой  стороны,  понятное  чувство  ненависти  к  Шам-
раю,  стремление  отомстить  за  пережитое.  Это  не  домыслы,  а
факты.  У  нас  с  вами,  —  Эрлих  так  и  сказал:  «у  нас  с  ва¬
ми»,  —  имеются  показания  по  этому  поводу  самого  Шамрая,
его  секретаря  и  наконец  ваши  собственноручные  письма  Дят¬
лову.  Можем  мы  это  игнорировать?  Конечно,  нет.  Теперь  пой¬
дем  дальше.  На  товарища  Шамрая  производится  нападение,
исчезают  неприятные  для  вас  бумаги.  Одновременно  выяс¬
няется,  что  накануне  случившегося  вы  спрашивали  у  Гудын-
ского,  где  сейчас  живет  Шамрай  —  на  квартире  или  на  даче.
Странное  совпадение,  не  так  ли?  Но  это  еще  не  все.  Ваш  друг
Дятлов  заявляет,  что  в  ночь  с  двадцать  пятого  на  двадцать
шестое  вы  являетесь  домой  только  под  утро  и  говорите  ему:
«Боюсь,  как  бы  это  гулянье  плохо  не  кончилось»,  а  служа¬
щая  станции  Тугаево  видит  вас  ночью  во  время  пожара  на
перроне.
 Эрлих  не  торопился.  Он  не  доказывал  вину  Явича-Юрчен-
ко,  не  уличал,  не  ловил  на  противоречиях.  Он  скорее  раз¬
мышлял  вслух,  анализируя  и  сопоставляя  улики,  которые
можно  было  толковать  только  так,  а  не  иначе.  Временами  в
его  сухом  бесстрастном  голосе  улавливались  даже  нотки  со¬
чувствия:  дескать,  понимаю,  насколько  все  это  неприятно,  но,
к  сожалению,  факты  против  вас,  уважаемый  коллега!  Как
видите,  я  предельно  откровенен,  ничего  не  скрываю,  ничего  не
передергиваю.  Одни  факты.  Имеются  возражения?  Пожалуй¬
ста,  я  слушаю.  Давайте  их  совместно  разберем,  взвесим,  оце¬
ним.  Я  не  против.  Но,  увы,  что  можно  противопоставить  ма¬
териалам  дела?
 Явич-Юрченко  все  более  и  более  нервничал.  Он  курил  од¬
ну  папиросу  за  другой.  Когда  пепельница  заполнилась  окур¬
ками,  Эрлих  высыпал  их  в  стоящую  под  столом  корзину  и
спросил:
 — 	Так  что  вы  можете  на  все  это  ответить,  Явич?
 — 	Как  недоучившийся  юрист  или  как  обвиняемый?
 Тон  Явича-Юрченко  настораживал:  в  нем  был  вызов.
 — 	Не  понимаю  вас,  —  сказал  Эрлих.
 — 	В  таком  случае  любезность  за  любезность.  Как  недоучив-.
 48

шийся  юрист,  я  крайне  вам  благодарен  за  прочитанную  лек¬
цию...
 — 	А  как  подозреваемый?
 — 	Как  подозреваемый...  Готов  отдать  вам  должное,  но  Ва¬
сильев  все-таки  допрашивал  меня  талантливей...
 — 	Какой  Васильев?
 — 	Не  изволили  знать?  Обаятельный  человек.  Ротмистр.
Из  Санкт-Петербургского  жандармского  управления,  —  сры¬
вающимся  голосом  сказал  Явич-Юрченко.
 Обращенная  ко  мне  щека  Эрлиха  побелела,  Но  он  умел
сдерживать  себя  и  даже  улыбнулся.
 — 	А  вы  веселый  человек,  Явич.
 — 	Только  в  приятном  для  меня  обществе...
 — 	Ну  что  ж,  пока,  —  Эрлих  подчеркнул  слово  «пока»,  —
пока  вы  свободны.  Не  смею  задерживать.  А  впрочем...  —  Он
повернулся  ко  мне.  —  У  вас  не  будет  вопросов  к  подозре¬
ваемому,  Александр  Семенович?
 У  меня  был  только  один  вопрос,  но  он  не  имел  никакого
отношения  к  делу  о  покушении.
 — 	Нет,  не  будет.
 Когда  Явич-Юрченко  вышел  из  кабинета,  Эрлих  спрятал
папку  в  сейф  и  спросил:
 — 	Убедились?
 — 	В  чем?
 — 	В  необходимости  ареста.
 — 	Нет,  Август  Иванович,  не  убедился.
 — 	Вас  трудно  убедить.
 — 	Почти  как  Явича,  —  пошутил  я.
 Но  на  этот  раз  Эрлих  не  улыбнулся:  видимо,  лимит  улы¬
бок  был  исчерпан.  Кроме  того,  он  считал,  что  я  не  заслужил
права  на  спецпаек  его  благожелательности.  Он  был  недоволен
и  не  скрывал  этого.  В  его  представлении  начальник  седьмого
отделения  Белецкий  лишний  раз  доказал,  что  он  бюрократ  и
чинуша,  который  по  исключительно  формальным  соображе¬
ниям  мешает  закону  обрушить  меч  правосудия  на  голову  яв¬
ного  преступника  и  тем  самым  вписать  в  послужной  список
Августа  Ивановича  Эрлиха  еще  одну  благодарность.
 Эрлих  копался  в  сейфе,  и  я  видел  только  его  спину.  Но
она  была  не  менее,  а  может  быть,  и  более  выразительна,  чем
лицо  старшего  оперуполномоченного.  Приподнятые  в  меру
плечи  подчеркивали  недоумение,  а  прямая  линия  позвоночни¬
ка  —  осуждение  и  досаду.
 Да,  Фуфаеву  не  везло.  Хваленое  седьмое  отделение  никак
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	49

НО  могло  дать  ему  для  доклада  яркого  примера.  Мало  того,
до  сих  пор  не  было  ясно,  примером  чего  является  это  дело  —
примером  бдительности  или  притупления  оной.  Впрочем,  в  ка¬
честве  примера  беспомощности  и  волокиты  оно  уже  вполне
вписывалось  и  в  доклад,  и  в  служебную  записку.  А  в  довер¬
шение  ко  всему  в  папке,  которую  Эрлих  положил  в  сейф,
незримо  присутствовала  жена  Белецкого  —  Рита.  Бывшая
жена.
 Эрлих  повернулся  ко  мне.  В  отличие  от  спины  лицо  его,
как  всегда,  было  бесстрастным.
 — 	Я  бы  все-таки  попросил  вас,  Александр  Семенович,  по¬
думать  относительно  ареста  подозреваемого.
 — 	Это  моя  привычка.
 — 	Что?  —  ле  понял  Эрлих.
 — 	Думать,  —  объяснил  я.  —  Ия  стараюсь  ее  придержи¬
ваться  даже  тогда,  когда  меня  об  этом  не  просят.
 Теперь  Эрлих  улыбнулся,  но  так,  что  у  меня  были
все  основания  привлечь  его  к  ответственности  за  обве¬
шивание:  вместо  обычной  полпорции  улыбки  я  получил  чет¬
верть.
 ГК
 «Подключиться»  —  термин  неопределенный.  Действительно,
что  такое  «подключиться»?  Это  может  означать  изъятие  дела
у  следователя,  помощь  ему  в  каком-то  вопросе,  постоянную
опеку,  контроль  —  все  что  угодно.  Из  различных  вариантов
«подключения»  я  выбрал,  пожалуй,  самый  неблагодарный  и
рискованный,  но  зато  и  самый  интересный  —  параллельное
расследование.
 «Горелое  дело»  по-прежнему  числилось  за  Эрлихом.  Но  те¬
перь  над  ним  работал  и  я.  Это,  конечно,  был  не  самый  луч¬
ший  выход  из  положения,  потому  что  «горелое  дело»  явля¬
лось  одним  из  нескольких  десятков  дел,  за  которые  я  отве¬
чал  как  руководитель  отделения.
 Итак,  два  следователя.
 В  положении  каждого  из  них  были  свои  плюсы  и  минусы.
Существенным,  хотя  и  временным  преимуществом  Эрлиха
являлось  то,  что  он  непосредственно,  а  не  по  бумагам  знал
людей,  каким-либо  образом  приобщенных  к  событиям  той
ночи.  Мне  же  предстояло  с  ними  только  познакомиться.  Но
диалектика  всегда  остается  диалектикой.  И  преимущество  Эр¬
лиха  являлось  одновременно  и  его  слабой  стороной.  Дело  в
50

том,  что  вопроса  «кто  совершил  преступление?»  для  него  не
существовало,  вернее,  уже  не  существовало.  Он  на  него  отве¬
тил  месяц  назад  и  теперь  лишь  обосновывал  бесспорную,  по
его  мнению,  точку  зрения.  Он  не  сомневался  в  виновности
Явича-Юрченко.  По  существу,  его  работа  сводилась  лишь  к
тому,  чтобы  сделать  убеждение  Эрлиха  убеждениями  Белец¬
кого,  Сухорукова  и  суда.
 Само  собой  понятно,  что  такой  подход  связывал  его  по
рукам  и  ногам.  Меня  же  ничто  не  связывало.  Я  мог  согла¬
ситься  или  не  согласиться  с  его  версией,  принять  или  поста¬
вить  под  сомнение  имеющиеся  улики,  произвести  их  пере¬
осмысление  или  попытаться  найти  новые,  как  обвиняющие
Явича-Юрченко,  так  и  оправдывающие  его.  Короче  говоря,
у  меня  не  было  и  не  могло  быть  той  предвзятости,  которая
порой  возникает  у  следователя,  длительное  время  работающе¬
го  над  делом  и  занявшего  определенную  позицию.  Поэтому
версия  Эрлиха,  кстати  говоря,  достаточно  убедительная,  рас¬
сматривалась  мною  лишь  как  одна  из  возможных.  А  таких
оказалось  несколько.  Причем  одна  из  них  основывалась  на
клочке  бумаги,  оказавшемся  неизвестно  какими  путями  в  до¬
кументах  Шамрая.  Ни  Русинов,  ни  Эрлих  не  уделили  этому
клочку  внимания.  Возможно,  он  действительно  его  не  заслу¬
живал  и  оказался  среди  подброшенных  бумаг  совершенно  слу¬
чайно,  например,  по  небрежности  сотрудника  стола  находок.
От  подобных  случайностей  никто  не  застрахован,  они  имеются
в  любом  следственном  деле.  Правильно.  Но...  Маленькое  «но»,
совсем  маленькое.  И  тем  не  менее,  закрывать  на  него  глаза
не  следует,  уважаемые  товарищи.  Кто  из  вас  доказал,  что
малоприметный  клочок  бумаги  случайность?  Вы,  старший
оперуполномоченный  Русинов?  А  может  быть,  вы,  Эрлих?  Нет?
Вы  не  тратили  на  это  свое  время?  Считали  это  ненужным,
бесполезным?  Как  знать...  Кто  может  гарантировать,  что  кло¬
чок  бумаги  с  двумя  строчками  раешника  не  улика  или  хотя
бы  намек  на  то,  что  произошло  на  даче  Шамрая?
 Об  этом  клочке  бумаги  я  говорил  Эрлиху,  но,  видимо,
напрасно.  Во  всяком  случае,  в  деле  я  не  нашел  никаких  сле¬
дов  проверки.  О  Клочке  бумаги  просто  забыли.  Он  исчез  под
ворохом  броских  улик  и  очевидных  гипотез.  Не  пора  ли  его
оттуда  извлечь?
 Я  считал,  что  пора.
 Если  будет  установлено,  что  он  не  связан  с  покушени¬
ем  на  Шамрая,  тем  лучше:  число  возможных  версий
уменьшится,  а  это  уже  шаг  вперед.  Но  игнорировать  его
нельзя.
 4*
 51

Каким  же  образом  он  мог  попасть  в  подброшенные  доку¬
менты?  Чтобы  ответить  на  этот  вопрос,  надо  было  предвари¬
тельно  разобраться  в  двух  других:  что  это  за  раешник  и  ка¬
ково  его  происхождение.
 Безусловно,  строчки  стихов  имели  непосредственное  отно¬
шение  к  блатной  поэзии.  Но  к  какой  именно?  Блатная  поэ¬
зия  достаточно  многообразна.  В  ней  имеются  свои  школы,  на¬
правления,  свой  классицизм  («Не  для'  фарту  я  родился,  вос¬
питался  у  родных,  воровать  я  научился  у  товарищей  своих»),
сентиментализм  («За  что  меня  вы  засудили?  За  что  сослали
в  Соловки?  Судьбой  несчастной  наградили.  За  что  меня  вы
привлекли?»)  и  наконец  романтизм  («Ты  помнишь  ли,  мама,
ту  темную  ночь,  когда  меня  дома  не  стало?  Красавец  бандит
увозил  твою  дочь,  увез,  я  тебе  не  сказала...»)  и  т.  д.
 Поэтическая  школа  соловецких  лагерей  и  по  тематике  и
по  образам  отличалась  от  лефортовской,  а  та,  в  свою  очередь,
мало  чем  напоминала  одесскую  или  ростовскую.  У  «соцвре-
дов»1,  которых  называли  на  Соловках  «леопардами»,  были
свои  частушки  и  романсы,  у  «ошпанелой  интеллигенции»  —
свои.  Эпос  «тридцатипятников»1  2  из  Средней  Азии  без  труда
можно  было  отличить  от  стихов,  созданных  :  в  знаменитой
бригаде  «Прочь  от  изолятора!»  на  стройке  канала  Москва  —
Волга  и  в  соловецком  «Коллективе  самоисправляющихся».
 Блатная  песня  —  это,  конечно,  не  отпечаток  пальца,  по
которому  безошибочно  идентифицируют  личность  преступни¬
ка.  Тем  не  менее  Савельев,  переиначивая  известный  афоризм,
говорил:  «Скажи  мне,  что  поешь,  и  я  скажу,  кто  ты».  Но  Са¬
вельев,  ушедший  в  прошлом  году  на  пенсию,  уехал  в  Киев,
где  гостил  у  сына.  Вернуться  в  Москву  он  должен  был  лишь
к  концу  февраля,  а  то  и  позже.  Другой  же  знаток  блатной
поэзии  —  начальник  домзака  Вильгельм  Янович  Ворд,  человек
замечательный  во  многих  отношениях,  умер  пять  лет  назад.
Больше  крупных  специалистов  в  Москве  не  имелось,  а  мо¬
жет  быть,  я  их  просто  не  знал.  Консультация  же  с  дилетан¬
тами,  к  которым  я  относил  и  себя,  потребовала  бы  много  вре¬
мени.  Но  иного  выхода  нет.  А  впрочем...  Если  хорошень¬
ко  полистать  записную  книжку  памяти,  может,  что  и  оты¬
щется?
 И  листая  эту  «книжку»,  я  наткнулся  на  фамилию  Куцего.
Бывший  Вал.  Индустриальный,  разумеется,  тоже  являлся  ди¬
1 	«С  о  ц  в  р  е  д»  —  социально  вредный  элемент.
 2 	«Тридцатипятник»  —  осужденный  по  статье  35  дей¬
ствительного  уголовного  кодекса.  По  этой  статье  репрессиро¬
вались  деклассированные  элементы.
 52

летантом.  Но  дилетантом-энтузиастом.  Уже  свыше  десяти  лет
он  коллекционировал  творчество  «тюремной  музы»,  удивляя
нас  с  Фрейманом  своим  постоянством,  которое  совершенно  не
согласовывалось  с  его  характером.
 Надо  сказать,  что  Валентин  стеснялся  своего  увлечения.
Поэтому  он  всегда  утверждал,  что  его  интересуют  не  песни
и  стихи  сами  по  себе,  а  их  социальный  аспект.
 Видимо,  в  его  коллекцию  стоит  заглянуть.
 Я  позвонил  в  редакцию.
 —  Валентин  Петрович  будет  к  шести  вечера,  —  сообщил
мне  милый  женский  голос.  —  Что  ему  передать?
 —  Передайте,  пожалуйста,  что  звонил  Белецкий  и  просил
позвонить.
 —  Белецкий?  —  переспросила  трубка.  —  Валентин  Петрович
мне  о  вас  рассказывал...
 —  Очень  приятно,  —  сказал  я.  И,  как  тут  же  выяснилось,
несколько  преждевременно.
 — 	Он  говорил,  что  вы  исключительно  тяжелый  человек,  —
пояснила  трубка.
 — 	И  больше  ничего?
 — 	И  больше  ничего...
 — 	Мда...  Сжатая  характеристика.  —  Я  положил  трубку  на
рычаг  и  подумал,  что  у  меня  уже  давно  не  было  такого  хо¬
рошего  настроения.
 Наверное,  Кемберовский  был  все-таки  прав  и  в  отношении
лошади  и  в  отношении  своего  бывшего  начальника  —  суб¬
инспектора  Белецкого.  Впрочем,  рассказывая  о  коне,  он  Бе¬
лецкого  в  виду  не  имел.
 Валентин  позвонил  мне,  разумеется,  не  в  шесть,  не  в  семь
и  даже  не  в  восемь.  Точность  никогда  не  была  его  отличи¬
тельной  чертой.  Поэтому  я  успел:
 а) 	выступить  на  совещании  соцсовместителей  уголовного
розыска  и  членов  ГСП  (Групп  содействия  прокуратуре);
 б) 	посетить  милицейское  общежитие  в  доме  16  по  улице
Мархлевского,  где  работникам  нашего  отделения  дали  нако¬
нец  две  комнаты,  и  поругаться  там  с  комендантом,  который
решил  сэкономить  на  ремонте  и  не  побелил  потолков;
 в) 	написать  давно  обещанную  заметку  для  стенгазеты  о
формах  и  методах  борьбы  с  «социальными  аномалиями»  (бес¬
призорность,  нищенство,  проституция  и  т.  д.);
 г) 	зайти  в  ЦОХ  и  еще  раз  покопаться  во  всем  том,  что
могло  стать,  но  не  стало  вещественными  доказательствами  на¬
падения  на  Шамрая  и  поджога;
 53

д) 	дать  задание  по  этому  делу  Русинову;
 е) 	договориться  о  встрече  с  Шамраем,  который,  понятно,
не  высказал  никакого  энтузиазма,  и  с  Фрейманом  (умеренный
энтузиазм);
 ж) 	выслушать  доклады  трех  своих  оперативников,  которые
занимались  весьма  запутанным  и  мало  перспективным  делом
об  убийстве;
 з) 	побеседовать  с  работниками  4-го  отделения  {борьба  с
кражами),  которые  могли  бы  оказать  мне  некоторую  помощь
по  «горелому  делу»  (проверка  еще  одной  версии!),  и  получить
у  Цатурова  отмычку  к  собственному  замку,  а  в  качестве
приложения  обогатиться  восточной,  по  его  утверждению,  по¬
словицей:  «Лучше  маленькая  рыбка,  чем  большой  тара¬
кан».
 В  общем,  Валентин  позвонил  уже  тогда,  когда  минутная
стрелка,  оставив  часовую  на  девяти,  приближалась  к  ней  по
новому  кругу.
 — 	Еще  на  работе?  —  спросил  Валентин  таким  тоном,  буд¬
то  надеялся  меня  не  застать,  и  теперь  обескуражен,  что  на¬
дежда  не  оправдалась.
 — 	На  работе,  —  подтвердил  я.
 — 	Просиживаешь  кресло?
 — 	Стул,  —  поправил  я.  —  Государственный  стул  и  лич¬
ные  штаны.  Кресло  мне  еще  не  положено.  А  ты  уже
дома?
 — 	Только  что  приехал,  —  сказал  Валентин  и  со  свойствен¬
ной  ему  прямотой  поинтересовался:  —  Зачем  я  тебе  ну¬
жен?
 — 	Хочу  полюбоваться  твоей  физиономией.
 — 	Врешь.
 — 	Почему?
 — 	Потому  что  ты  корыстный  человек,  Белецкий.
 — 	Тяжелый  и  корыстный,  —  уточнил  я.  —  Ты  еще  не  рас¬
терял  свою  поэтическую  коллекцию?
 — 	Нет...  А  что?
 — 	Хочу  просмотреть  некоторые  экспонаты.
 — 	Для  дела?
 — 	Для  дела.  Приглашаешь  в  гости?
 — 	Вообще-то  говоря,  я  хотел  сегодня  писать,  —  сказал
польщенный  Валентин.  —  Но  если  для  дела,  то,  конечно,  при¬
езжай.  Даже  рад  буду...
 — 	Только  учти:  твой  друг  голоден  как  волк.  Накормишь?
 — 	Ливерная  колбаса,  хлеб,  масло,  лук,  чай,  —  добросовест¬
но  перечислил  Валентин.
 54

—  Сахар?
 —  Есть.
 —  Ну  что  ж,  устраивает.
 Комнатушка  Валентина  чем-то  напоминала  мою  и  в  то  же
время  резко  от  нее  отличалась.  Обставленная  по-спартански  —
лишь  самое  необходимое,  —  она  была  не  только  прибрана,  но
и  свидетельствовала,  что  где-то  в  мире,  а  возможно  и  совсем
рядом,  существует  упорядоченный  домашний  быт,  уют,  а  не¬
которые  граждане  Советского  Союза  подметают  полы  в  канун
каждого  революционного  праздника  и  даже  чаще.
 Стол,  в  отличие  от  моего,  не  качался,  а  твердо  стоял  на
полу  всеми  четырьмя  деревянными  лапами.  Мосдревовский
диванчик  в  стиле  «физкульт-привет»  умилял  своей  поджаро¬
стью  и  округлыми  бицепсами  пружин.  Прилежно  и  тихо  вели
себя  стулья:  они  не  скрипели  и  не  стонали  даже  в  том  слу¬
чае,  если  на  них  садились.  Что  же  касается  скатерти,  то  я
мог  бы  поклясться,  что  ее  недавно  стирали.
 —•  Обуржуазиваешься,  —  грозно  сказал  я  и  постучал  паль¬
цем  по  столу.
 — 	Что?  —  спросил  Валентин,  делая  вид,  что  не  пони¬
мает.
 — 	Обуржуазиваешься,  говорю.  Скатерть-то  и  выстирана,  и
выглажена,  и  накрахмалена,  а?
 — 	Товарищ  один  выстирал,  —  жеваным  голосом  сказал
Валентин.
 — 	А  в  порядке  какого  поручения:  партийного,  проф-
союзного?
 Это  была  последняя  фраза,  которую  мне  удалось  сказать
в  тот  вечер.  Валентин  перехватил  нить  разговора  и  больше
не  выпускал  ее  из  своих  рук.
 Битых  полтора  часа  мне  пришлось  слушать  о  положении
на  КВЖД,  о  новой  форме  для  медбратов  «Скорой  помощи»  и  о
творческих  планах  Валентина  Куцего.
 Опасаясь  возможных  выпадов  с  моей  стороны,  он  говорил
без  остановки.  Затем,  продолжая  говорить,  вытащил  из-под
дивана  два  ящика  с  тетрадями,  пожелал  мне  спокойной  ночи
и,  растянувшись  на  диване,  мгновенно  уснул.
 В  ящиках  было  около  сотни  тетрадей.  Если  каждая  тет¬
радь  займет  всего  двадцать  минут,  это  уже  тридцать
три  часа  с  хвостиком...  Ничего  не  скажешь,  светлые  перспек¬
тивы!
 Но  мне  повезло:  нужный  мне  раешник  я  отыскал  в  тре¬
тьей  по  счету  тетради,  озаглавленной:  «Соловки,  1925  г.  Ре¬
пертуар  соловецкого  кремлевского  театра  (ризница  Преобра¬
55

женского  собора,  230  мест,  на  занавесе  —  белая  соловецкая  чай¬
ка)».  Выписки  из  журналов  и  газет  —  «Слон»  (Соловецкого
лагеря  особого  назначения),  «Соловецкий  крокодил»,  «Красный
кирпич»  и  «На  пересылке».
 Тетрадь  открывалась  перечнем  поставленных  в  1925  году
спектаклей  («Дядя  Ваня»,  «Тайны  гарема»,  «Королевский  бра¬
добрей»,  «Георгий  Гапон»,  «Гроза»,  «Конец  Романовых»,  «Крас¬
ный  орленок»  и  др.).  Потом  шла  самая  популярная  на  Солов¬
ках  и  хорошо  мне  известная  песня  «Соловки»  («Там,
где  волны  скачут  от  норд-оста,  омывая  с  шумом  маяки,
я  не  сам  приплыл  на  этот  остров,  я  не  сам  пришел  на  Солов¬
ки...»).  А  на  шестой  странице  характерным  почерком  Вален¬
тина  был  запечатлен  для  потомства  интересующий  меня
раешник.
 К  раешнику  имелось  примечание:  «Характерен  для  творче¬
ства  низов  уголовного  мира,  еще  не  осознавших  остроту
классовых  противоречий.  Аморфен,  показная  бесшабашность
и  молодечество.  Авторы  не  выяснены.  Предположительно:
Л.  Гуревич  (кличка  «Леня  Шлемазл»)  или  П.  Брудастый
(кличка  «Утюг»).  Оба  из  коллектива  «Своих».
 Владелец  тетради  спал  сном  праведника,  по-детски
причмокивая  губами.  Что  ему  сейчас  снилось?  Магнитка?  Со¬
ловки?  Или  «товарищ»,  стирающий  и  крахмалящий  скатерть?
Этого  я  не  знал.  Не  знал  я,  пригодится  ли  мне  в  дальнейшем
соловецкий  раешник.  В  каждом  производстве  неизбежны  отхо¬
ды,  а  в  уголовном  розыске  они  порой  составляют  девяносто
девять  процентов.  Скорее  всего,  раешник  попадает  в  эти  де¬
вяносто  девять.  Но  загадывать  на  будущее  не  стоит.  Пожи¬
вем  —  увидим.  А  разыскивая  Валентина  по  телефону,  я,  ви¬
димо,  говорил  как  раз  с  «товарищем».  Если  это  так,  то  у
«товарища»  очень  приятный  голос.
 X
 Через  пятнадцать-двадцать  минут  мне  предстояла  встреча
с  Шамраем.  Но,  наблюдая  за  лежащими  на  обруче  баранки
руками  Тесленко  в  черных  кожаных  перчатках  с  крагами  —
в  ту  зиму  такие  перчатки  носило  пол-Москвы,  —  я  думал  о
чем  угодно,  но  только  не  .о  «горелом  деле».  Я  думал  о  цирке,
о  путевках  Кавказско-Крымского  курортного  треста  (стои¬
мость  путевки  800  рублей,  а  к  ней  талон  на  лечение  —120  руб¬
лей)  и  об  обязательстве  участников  слета  ударников  вед  мили¬
ции  отработать  в  свободное  время  не  менее  четырех  часов  в
месяц  по  борьбе  с  хулиганством.
 56

Память  то  с  резвостью  школьника  мчалась  по  лестнице
воспоминаний,  перепрыгивая  через  ступеньки,  то  кружилась
в  ритме  песенки  нашего  доморощенного  поэта:  «Голоснем,  ре¬
бята,  дружно,  чтоб  служили  нам  всегда,  наши  мышцы  зака¬
ляя,  воздух,  солнце  и  вода.  Развевайся  стяг  «Динамо»,  тру¬
бачи,  играйте  марш.  Пролетарского  закона  наш  отряд  на¬
дежный  страж».
 Мчалась  карусель  воспоминаний.  Тридцать  четвертый  год,
девятнадцатый,  двадцать  пятый,  снова  тридцать  четвертый...
Мелькали  лица,  обрывки  событий,  разговоров,  мыслей...  Появи¬
лись  и  исчезли  убитый  во  время  коллективизации  в  Подмос¬
ковье  кулаками  Сеня  Булаев,  погибший  на  фронте  Груздь,
балтийский  матрос  и  субинспектор  Московского  уголовного
розыска.  Виктор  Сухоруков,  Рита,  Вал.  Индустриальный.
 Но  хотя  я  как  будто  и  не  вспоминал  о  «горелом  деле»,
мысль  о  нем  таилась  где-то  в  глубине  сознания  вместе  с
другими  подспудными  тревожными  мыслями,  рожденными  со¬
бытиями  последних  недель.
 Чем  больше  я  углублялся  в  «горелое  дело»,  тем  сильней
оно  меня  раздражало  какой-то  своей  зыбкостью  и  неопреде¬
ленностью.  Порой  было  такое  ощущение,  что  оно  засасывает
подобно  болоту,  сковывая  и  ограничивая  движения.  В  нем  не
было  точки  опоры,  во  всяком  случае  я  не  мог  ее  нащу¬
пать.
 Суть  здесь  заключалась  не  в  сложности,  а  в  чем-то  дру¬
гом.  Очевидных  дел  почти  не  бывает.  Подавляющее  большин¬
ство  преступлений  на  первом  этапе  расследования  —  загадка,
насколько  она  трудна  —  это  уже  другой  вопрос,  но  загадка,
дающая  простор  для  различных  предположений,  версий,  гипо¬
тез.  Перед  следователем  клубок  фактов,  показаний,  объясне¬
ний,  доводов.  Он  должен  отыскать  кончик  нитки.  Это  нелег¬
кое  и  кропотливое  занятие.  Но  зато,  найдя  кончик,  сравни¬
тельно  просто  распутать  весь  клубок.  А  из  «горелого  дела»
торчало  несколько  хорошо  различимых  кончиков,  но  каждый
из  них  не  облегчал,  а  усложнял  работу.  Малейшее  неосто¬
рожное  движение,  и  нитка  обрывалась,  создавая  новый  узелок.
Здесь  все  было  противоречивым,  неустойчивым,  несобранным  —
версии,  позиции  участников  происшедшего,  логика  их  поведе¬
ния  и  улики.
 Странное  дело,  очень  странное.
 Взять  хотя  бы  выстрелы.  Были  они?  Безусловно.  Выстрелы
слышал  сам  пострадавший  («две  пули  пролетели  рядом»),  со¬
седи  по  даче,  очевидцы  пожара  —  человек  пятнадцать,  если
не  больше.  Нападавший  стрелял  в  Шамрая.  Факт.  И  в  то  же
57

время...  не  факт.  Самый  тщательный  осмотр  сплошного  доща¬
того  забора,  вдоль  которого  бежал  Шамрай,  ничего  не  дал.
Оперативники  не  обнаружили  ни  самих  пуль,  ни  их  следов.
Этих  треклятых  пуль  не  нашли  и  в  стволах  фруктовых  де¬
ревьев,  которые  росли  вокруг  дачи.  Не  нашли,  хотя  обследо¬
вали  буквально  каждый  сантиметр.  Пули  исчезли.  Выстрелы
были,  а  пуль  не  было.  Тоже  факт,  и  факт  не  менее  досто¬
верный,  чем  первый.  Куда  же,  спрашивается,  исчезли  пули?
Растворились  в  воздухе?  Расплавились?
 Можно  было,  конечно,  предположить,  что  нападавший  стре¬
лял  вверх,  чтобы  только  напугать  Шамрая.  Но,  во-первых,
откуда  тогда  взялся  свист  пуль  у  самого  уха  бегущего?
Во-вторых,  зачем  пугать  и  без  того  перепуганного  человека,  а,
в-третьих,  по  словам  Шамрая,  преступник  его  чуть  не  заду¬
шил»  Если  так,  а,  видимо,  это  происходило  именно  так,  то
снова  нельзя  не  отметить  полнейшее  отсутствие  элементарной
логики:  после  неудавшегося  из-за  сопротивления  жертвы  убий¬
ства  разозленный  неудачей  убийца  ни  с  того  ни  с  сего  начи¬
нает  забавляться  пальбой  в  воздух  вместо  того,  чтобы  вос¬
пользоваться  благоприятной  ситуацией  (хорошо  освещенная
пожаром  цель)  и  осуществить  свой,  теперь  уже  близкий  к  за¬
вершению  замысел.
 Полнейшая  бессмыслица!
 Дальше.  И  Шамрай,  и  Русинов,  и  Эрлих  исходили  из  того,
что  у  неизвестного  были  две  цели:  убийство  и  похищение  со¬
держимого  портфеля  или  самого  портфеля.  Допустим,  что  они
правы.  Но  тогда  мы  снова  сталкиваемся  с  полным  отсутствием
логики.
 Шамрай  категорически  заявил  еще  Русинову,  что  он  нико--
гда  раньше  не  возил  ни  домой,  ни  на  дачу  в  портфеле  слу¬
жебных  документов,  что  тот  случай  был  исключением,  вызван¬
ным  известными  обстоятельствами.  Как  же  об  этом  «исключе¬
нии»  узнал  преступник,  и  кто  он,  наконец:  провидец  или  сума¬
сшедший?  И  ведь  не  только  узнал,  но  и  как-то  догадался,  что
портфель  окажется  именно  в  среднем  ящике  письменного
стола,  а  не  в  каком-нибудь  другом  месте,  допустим,  в  тумбоч¬
ке,  книжном  шкафу  или  платяном,  где  замки,  по  свидетель¬
ству  жены  Шамрая,  были  куда  надежней.  А  зачем  преступ¬
нику  потребовалось  сдирать  фотографии  с  документов  Шам¬
рая?  На  память  о  ночном  приключении?  К  тому  же  и  кло¬
чок  бумаги  с  поэтическим  опусом  соловецкого  производ¬
ства...
 Если  он  принадлежал  ночному  гостю,  то  все  запутывалось
еще  больше,  а  участие  Явича-Юрченко  в  нападении  на  Шам-
58

рая  становилось  крайне  сомнительным,  а  то  и  вовсе  исклю-*
чалось.  Ведь  по  наведенным  справкам  Явич-Юрченко  никако¬
го  отношения  ни  к  Соловкам,  ни  к  блатной  лирике  не  имел.
Кстати,  все  сведения,  собранные  нами  о  Явиче-Юрченко,  буд¬
то  бы  специально  дополняли  уже  существующую  неразбериху.
Выяснилось,  например,  что  он  обладает  недюжинной  физиче¬
ской  силой  и  считался  в  боевой  организации  лучшим  стрелком
из  револьвера.  Между  тем,  Шамраю  не  только  удалось  вы¬
рваться  из  рук  нападающего  —  а  нападение  было  внезап¬
ным,  —  но  и  избежать  смерти  от  пуль,  хотя  стреляли  в  него
с  расстояния  четырех-шести  метров...
 А  портфель?
 Сторож  Вахромеева  утверждала,  что  у  человека,  бежавше¬
го  к  линии  железной  дороги,  не  было  в  руках  никакого  порт¬
феля.  Не  видела  портфеля  и  опознавшая  Явича-Юрченко
Тугаева.  Преступник  спрятал  портфель,  а  затем  вернулся  за
ним?  Малодостоверно,  если  учитывать  конкретную  ситуацию.
Он  не  имел  на  это  ни  времени,  ни  возможности.  Забрал  до¬
кументы  и  тут  же  выбросил  портфель?  Еще  сомнительней.
Портфель  бы  наверняка  нашли:  Подмосковье  не  тропические
джунгли,  а  дача  в  центре  дачного  поселка  не  охотничья  из¬
бушка.  У  меня  еще  не  было  дел,  которые  состояли  бы  из
такого  множества  несообразностей.
 Поможет  ли  Шамрай  в  них  разобраться?
 Опыт  свидетельствовал,  Что  на  многое  рассчитывать  не
приходится.  Пострадавший,  как  правило,  плохой  свидетель.
Он  все  воспринимает  через  призму  пережитого.  Это  наклады¬
вает  на  его  показания  отпечаток  субъективности,  а  субъектив¬
ность  —  ненадежный  помощник  следователя.  И  все  же...  И  все
же  на  встречу  с  Шамраем  я  возлагал  определенные  надежды.
Почему  бы  им  не  оправдаться?  Для  разнообразия,  что
ли...  Черные  перчатки  застыли  на  обруче  баранки.  В  вет¬
ровом  стекле  машины  покачивались  заиндевелые  ветви
дерева.
 Машина  стояла  у  фасада  серого  трехэтажного  дома.  На  кур¬
носом  лице  шофера  стыла  скорбь.  Тесленко,  наверное,  тоже
находился  во  власти  воспоминаний.  Он  думал  о  «черном  про¬
летарии»  возле  Радио-театра,  который  напоминал  ему  героя
недавно  прочитанной  книжки  «Хижина  дяди  Тома»,  и  о  за¬
океанских  братьях  по  классу.  Он,  как  всегда,  мыслил  в  ми¬
ровом  масштабе,  но  это  не  мешало  ему  помнить  про  обязан¬
ности  шофера.
 — 	Подождать?
 — 	Подожди.
 5д

Тесленко  кивнул.
 — 	Только  не  в  машине...  Замерзнешь.
 — 	Я-то  не  замерзну,  —  сказал  Тесленко.  —  Я  привычный.
 Тем  не  менее  он  вылез  из  машины,  свирепо  ткнул  носком
валенка  переднее  колесо  ни  в  чем  не  повинного  «фордика»  и
вошел  вслед  за  мной  в  подъезд.
 XI
 Прищуренные  глаза  Шамрая  сфотографировали  мое  лицо,
ромбы  в  петлицах,  знак  почетного  чекиста  на  груди,  скольз¬
нули  по  фигуре  (я  невольно  одернул  гимнастерку),  снова  не
спеша  поднялись  к  лицу,  застыли.  Теперь  он  смотрел  прямо
мне  в  глаза,  спокойно  и  холодно.
 — 	Преждё  всего  удостоверение  личности.
 — 	Разумеется...
 Я  протянул  ему  свою  книжечку  в  сафьяновом  переплете.
Он,  все  так  же  не  торопясь,  взял  ее,  раскрыл.
 — 	Белецкий  Александр  Семенович...  Начальник  седьмого
отделения  Московского  уголовного  розыска.:.  Продлено  до  три¬
дцать  первого  декабря  тысяча  девятьсот  тридцать  пятого  го¬
да...  Так.  —  Он  вернул  мне  удостоверение,  спросил:  —  Эрлих
у  вас  в  подчинении?
 — 	Да.
 — 	Садитесь.  Если  курящий,  то  можете  курить.  —  Шамрай
достал  из  ящика  письменного  стола  жестянку  из-под  консер¬
вов,  заменявшую  пепельницу,  поставил  передо  мной.  —  Могу
предложить  махорку,  но  вы,  видимо,  курите  папиросы...  А  я
вот  все  по-старинке...
 Он  оторвал  клочок  газетной  бумаги,  скрутил  цигарку.  Его
прищуренные  глаза  снова  поднялись  до  уровня  моих.
 — 	С  какого  года  в  партии?
 — 	С  тысяча  девятьсот  двадцать  первого.
 — 	А  какого  года  рождения?
 — 	Девятисотого.
 — 	Следовательно,  ты  вступил  двадцати  одного  года?  —  пе¬
решел  Шамрай  на  «ты».
 — 	Совершенно  верно.
 — 	Здесь,  в  Москве?
 — 	Нет,  в  Петрограде.
 — 	В  Ленинграде,  —  поправил  он.
 — 	Ну,  тогда  еще  был  Петроград...
 Собственно,  вопросы  задавать  полагалось  мне.  Но  для  на¬
чала  я  готов  был  поменяться  с  ним  ролями.
 60

У  Шамрая  было  худое,  но  без  морщин  лицо  с  туго  натя¬
нутой,  грубой  и,  должно  быть,  шероховатой,  как  наждак,  ко¬
жей.  Узкий  и  высокий  лоб  с  залысинами,  выступающая  впе¬
ред  челюсть,  крупный  остроконечный  кадык,  вместо  щек  —
выемы,  еще  больше  подчеркивающие  почти  неестественную
худобу.  Мимика  полностью  отсутствовала.  Жили  только  при¬
щуренные  подвижные  глаза  и  губы,  точнее  кончики  губ.
Во  время  нашего  разговора  они  то  иронически  приподнима¬
лись,  то  обвисали,  и  тогда  лицо  становилось  недовольным  и
брезгливым.
 Внешность,  как  говорится,  не  вызывающая  симпатий.
Но  мне  Шамрай  нравился:  подкупал  своей  старомодностью,
что  ли.  Он  сам,  его  манера  держаться  и  разговаривать  напо¬
минали  эпоху  военного  коммунизма  или,  пожалуй,  времена
нэпа.  Да,  скорей  нэпа.  Взять  хотя  бы  эту  нарочитую  небреж¬
ность  в  одежде.  Стоптанные  и  подшитые  кожей  валенки,  за¬
стиранная  серая  косоворотка,  пиджак  с  мятыми  бортами,  на
левом  рукаве  которого  синело  чернильное  пятно.  Стиль  два¬
дцатых  годов.  Тогда  Вал.  Индустриальный  считал,  что  к  пар¬
тийцу,  нацепившему  «гаврилку»  —  так  презрительно  называ¬
ли  галстук,  —  следует  присмотреться,  а  партийца,  следящего
за  своей  внешностью,  как  «тургеневская  барышня»,  надо  на¬
правлять  на  завод,  чтобы  он  приобщился  к  здоровой  жизни
пролетариата,  а  уж  если  и  это  не  поможет,  то  безжалостно
отбирать  партбилет.  Валентин,  правда,  любил  край¬
ности.  Но  его  высказывание  в  какой-то  мере  отражало  дух
эпохи.
 Я  видел  наркомов,  подпоясанных  солдатскими  ремнями  и
в  туфлях  на.  босу  ногу,  директоров  заводов,  донашивающих
брюки,  купленные  в  конце  прошлого  столетия,  и  приказчиков
нэпмановских  магазинов,  выглядевших  английскими  лордами.
Ничего  парадоксального  тут  не  было.  Внимание  к  одежде  —
о  моде  я  уже  не  говорю:  она  была  почти  синонимом  слова
«контрреволюция»  —  считалось  дурным  тоном,  отрыжкой  про¬
шлого,  приобщением  к  чуждому  для  всех  нас  миру  нэпманов,
фикусов,  канареек  и  обывателей.  Этот  негативизм  смягчился
только  к  концу  двадцатых  годов.  Но,  судя  по  всему,  новые
веяния  Шамрая  не  коснулись.  Он  продолжал  дышать  возду¬
хом  прежних  лет.
 Это  чувствовалось  не  только  в  одежде.  Стиль  разговора  и
лексикон  тоже  не  претерпели  существенных  изменений:  вме¬
сто  фельдшера  —  лекпом  (помощник  лекаря),  «краснознаме¬
нец»  (награжденный  орденом  Красного  Знамени),  «бузить»...
Слова  из  прошлого.  Мне  казалось,  что,  общаясь  с  ним,  я  мо¬
61

лодею,  хотя,  если  подумать,  тридцать  пять  тоже  не  бог  весть
какой  возраст.
 Нет,  Шамрай  мне  нравился.  Определенно  нравился.  Не  вы¬
пуская  инициативы  в  разговоре,  он  сказал:
 — 	А  теперь  давай  перейдем  к  делу.  Если  не  возражаешь,
конечно...  —  Я  не  возражал.  Уголки  губ  Шамрая  в  нереши¬
тельности  приподнялись,  затем  оттянулись  книзу.  —  У  меня
вся  эта  штуковина  —  вот  здесь!  —  Он  похлопал  себя  ладонью
по  шее.  —  Тебе,  насколько  разбираюсь,  тоже  осточертело.  Оно
и  понятно,  чего  там  говорить.  И  если  начистоту,  то  у  меня
не  раз  мысль  появлялась:  нажать,  где  нужно,  и  закончить
с  этой  историей.  И  поверь:  если  бы  все  это  относилось  только
ко  мне  как  к  человеку,  ты  бы  здесь  сейчас  не  сидел,  а  ма¬
шина  бы  ваша  не  крутилась.  Но  суть  в  том,  что  подожгли
не  мою  служебную  дачу  и  стреляли  не  в  меня,  Шамрая,  а
подожгли  дачу  члена  комиссии  по  партчистке  и  стреляли  в
члена  комиссии,  и  исчезнувший  портфель  принадлежал  чле¬
ну  комиссии.  Вот  почему  я  той  мысли  не  давал  и  не  даю
воли.  И  когда  наши  товарищи  письмо  написали  о  пассивности
уголовного  розыска,  я  не  возражал.  Все  это  я  тебе  говорю
для  того,  чтобы  тебе  была  полностью  ясна  моя  позиция.  Хит¬
рить  нам  с  тобой  нечего,  мы  не  на  дипломатическом  рауте.
И  язык  у  нас  один,  и  мысли,  и  дело  общее,  хотя  ты  ему  в
милиции  служишь,  а  я  здесь.  Согласен?
 — 	Согласен.
 — 	Ну  и  хорошо,  что  согласен.  —  Он  улыбнулся,  показав
кромку  металлических  зубов,  раздавил  в  жестянке  желтыми
от  махорки  пальцами  окурок.  Повторил:  —Это  хорошо,  что  со¬
гласен.
 Шамрай  ни  разу  не  упомянул  Явича-Юрченко.  Но  его
взгляд  на  происшедшее  был  уже  мне  достаточно  ясен.  Шам¬
рай  исходил  из  того,  что  если  преступление  совершил  паче
чаяния  и  не  Явич-Юрченко,  то  кто-то  другой,  также  исклю¬
ченный  из  партии,  то  есть  преступник  действовал  по  поли¬
тическим  мотивам.  Недаром  он  все  время  подчеркивал,  что
покушались  на  жизнь  не  управляющего  трестом,  а  на  жизнь
члена  комиссии  по  партчистке.
 Интересно,  кто  кого  убедил  в  этом:  Эрлих  его  или  он  Эр¬
лиха?  А  может  быть,  каждый  из  них  самостоятельно  пришел
к  такому  предположению?  Впрочем,  какое  там  предположе¬
ние  —  категорический  вывод.  Возможно,  конечно,  что  вывод
правильный.  Но  ведь  пока  под  ним  нет  фундамента,  а  для
здания  обязательно  нужен  фундамент.
 62

Да,  пострадавший  не  самый  объективный  свидетель,  что
там  говорить.  Но,  к  счастью,  его  точка  зрения  для  следова¬
теля  не  обязательна.  А  вот  позиция  Эрлиха  меня  удивила.
И  если  он  высказал  Шамраю  свое  мнение,  с  Эрлихом  нужно
будет  серьезно  поговорить.  Он  не  имел  права  этого  делать,
тем  более  сейчас,  когда  все  шатко  и  неопределенно...
 Словно  подслушав  мои  мысли,  Шамрай  сказал:
 — 	Я  не  хочу  вмешиваться  в  твою  работу,  но  один  вопрос
все-таки  задам.  На  правах  пострадавшего...  Так  я  именуюсь?
Не  ошибся?
 — 	Не  ошибся.
 — 	Так  вот,  скажи  «пострадавшему»:  ты  Эрлиха  отстра¬
няешь  от  расследования?
 — 	Her.  Пока  нет.
 —  Значит,  сам  действуешь  в  порядке  помощи,  шефствуешь?
 —  Можно  сказать  и  так.
 —  Ну  что  ж,  это  дело  другое.  А  то  твой  звонок  меня  на¬
сторожил...
 — 	Почему?
 — 	Ну  как  тебе  сказать?  Я,  понятно,  в  розыскном  деле  не
мастак.  Профессий  за  свою  жизнь  перебрал  порядком  —  и  лек-
помом  был,  и  конторщиком,  и  продотрядовцем,  а  сыщиком  не
привелось  —  обошла  меня  эта  планида.  Но  в  людях  разби¬
раюсь.  Поэтому  мне  и  не  хотелось,  чтобы  Эрлиха  отстраняли.
Он  хорошее  впечатление  произвел.  Толков,  серьезен,  дело
знает,  не  бузит  понапрасну.  Солиден,  словом.  На  такого  поло¬
житься  можно.  —  Он  выдержал  паузу.  —  Это  не  только  мое
мнение,  но  и  мнение  наших  товарищей...
 — 	Да,  Эрлих  у  нас  не  на  плохом  счету,  —  сдержанно
сказал  я.
 — 	Вот  видишь,  не  на  плохом...  Солидный  работник.  А  вот
Рубинов...
 — 	Русинов,  наверное?
 — 	Да,  Русинов.  Вот  о  Русинове  я  бы  так  не  отозвался.
 — 	Хороший  работник.
 — 	Тебе,  конечно,  видней.  Но  впечатление  не  то.  Из  друго¬
го  теста.  Не  тот  замес  и  не  те  дрожжи.  Я,  признаться,  был
немного  удивлен,  что  ему  поручили  на  первых  порах  рассле¬
дование.  Но  зато  не  удивился,  когда  дело  кончилось  ничем.
Он  член  партии?
 — 	Да.
 — 	Вон  как?  Что  ж,  партиец  партийцу  рознь...  Он  с  меня
трижды,  нет,  четырежды  допросы  снимал.  Странные  допро-
 63

сы.  Будто  уличить  меня  в  чем-то  пытался.  Поверишь,  нет,  но
к  концу  я  уже  сам  себя  преступником  почувствовал.  Уж,  ду¬
маю,  не  Шамрай  ли  поджег  дачу  и  стрелял  сам  в  себя?  —
Он  усмехнулся,  кончики  губ  изогнулись  и  обвисли.  —  Значит,
говоришь,  член  партии?  Ну,  ну...
 Его  высказывание  о  Русинове  меня  покоробило,  хотя  по-
своему  он  был  прав.  Если  работа  Эрлиха  по  делу  отличалась
прямолинейностью  и  некоторой  субъективностью,  то  деятель¬
ность  Русинова  тоже  не  являлась  эталоном.  В  составленных
им  документах,  а  по  документам  можно  определить  стиль
следователя  и  его  подход  к  делу,  ощущалась  какая-то  нер¬
возность,  непоследовательность,  будто  он  и  хотел,  и  опасался
определенности.  Тут  уж  проявлялась  не  гибкость  ума,  а  ка¬
кая-то  разболтанность.  Вопросы,  которые  он  задавал  Шамраю,
отличались,  мягко  говоря,  нетактичностью.  Человеку,  чудом
оставшемуся  в  живых,  таких  вопросов  не  задают  даже  в  том
случае,  если  некоторые  его  утверждения  и  не  кажутся  обосно¬
ванными  или  достаточно  убедительными.
 Знакомясь  с  делом,  я  сразу  обратил  на  это  внимание,  так
как  Всеволод  Феоктистович  обычно  отличался  чувством  меры
и  тактом.  В  деле  Шамрая  это  чувство  ему,  безусловно,  из¬
менило.
 Что  ж,  на  месте  Шамрая  я  бы  тоже,  пожалуй,  не  испыты¬
вал  симпатии  к  такому  следователю.  Особенно  после  пережи¬
того.  Допрашивать  его  нужно  было  иначе.  Тут  Русинов  дал,
конечно,  маху.  И  вот  результат:  недоверие  и  недоброжела¬
тельство.
 По  моей  просьбе  Шамрай  подробно  рассказал  уже  извест¬
ные  мне  обстоятельства  происшедшего.  Говорил  он  скучно,
вяло,  почти  дословно  цитируя  свои  предыдущие  показания.
Ночная  работа,  неисправный  сейф,  поездка  на  дачу,  пожар,
нападение,  взломанный  замок,  выстрелы...
 Шамрай  не  зря  себя  хлопал  по  шее,  когда  заговорил  об
этом  деле.  Оно  ему  действительно  осточертело.  Но  что  по¬
делаешь?
 — 	Дача  за  тобой  давно  закреплена?  —  спросил  я.
 — 	С  августа  прошлого  года.  Как  только  закончили  строи¬
тельство.
 — 	Но  это  же  конец  сезона.
 — 	Так  получилось.  Должны  были  сдать  к  апрелю,  но  за¬
тянули.
 — 	Ты  ею  постоянно  пользовался?
 — 	Нет,  конечно.  По  выходным,  да  и  то  не  часто.  Сам
 64

знаешь  —  работа.  То  партдень,  то  совещание,  то  люди  прихо¬
дят,  то  в  наркомат  вызывают.  Лишь  бы  ноги  до  дома  до¬
тащить.
 —  А  семья?
 —  Да  так  же.  Жена  работает,  общественные  нагрузки.
Женорганизатор.  Дочка  учится  в  школе  второй  ступени...  Во¬
обще-то  жизнь  на  даче  для  дочки  предназначалась:  с  легки¬
ми  у  нее  не  в  порядке  —  наследственность.  Воздух  нужен.
Но  закрепили  дачу  за  мной  к  концу  школьных  каникул,  так
что  она  там  после  пионерлагеря  всего  несколько  раз  побы¬
вала.  Ну,  а  в  октябре  я  в  школе  договорился  и  их  обеих  на
юг  отправил,  в  Крым...
 —  Телефон  на  даче  имелся?
 —  Нет.  Хватит  того,  что  мне  по  ночам  домой  звонят.  Тебе,
верно,  тоже?
 —  Бывает.  А  знакомые,  сослуживцы,  школьные  приятели
дочери  приезжали?
 —  Да  нет.  Кроме  моего  секретаря  Гудынского  никто  не
бывал.
 —  А  приглашали?
 —  Нет.
 —  Шофер  в  тресте  один?
 —  Трое.  Две  машины,  три  шофера.
 —  Кто  из  шоферов  приезжал  на  дачу?
 —  Никто.  Я  ведь  сам  машину  вожу.  К  чему  шоферов  по
личным  делам  беспокоить?
 —  Сотрудники  знали  адрес  дачи?
 — 	Только  Гудынский.  Ведь  я  дачей,  можно  сказать,
не  пользовался,  так  ’что  и  адрес  сообщать  было  вроде  ни
к  чему.
 —  А  где  находится  дачный  поселок?
 — 	Это,  видно,  знали.  Там  ведь  с  сотню  коттеджей  выстрои¬
ли,  а  то  и  больше.  Дачный  поселок  известный.  Знали  и  о  том,
что  там  у  меня  дача.  Могли,  по  крайней  мере,  знать.
 — 	А  почему  ты  решил  именно  двадцать  пятого  октября
отправиться  на  дачу,  когда  тебе  нужно  было  с  собой  доку¬
менты  брать?
 — 	Вообще-то,  ты  тут  прав:  притупление  бдительности.  Не¬
доучел  возможных  последствий.  Но  взыскание  за  это  я  уже
получил.
 — 	Я  не  о  том.  Почему  у  тебя  мысль  о  поездке  в  будний
день  возникла,  да  еще  с  документами?
 — 	Да  я  уж  и  сам  об  этом  думал.  Ну  как  тебе  объяснить?
Устал  чертовски,  а  тут  соблазн  за  рулем  посидеть,  проветрить-
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	65
ся,  да  и  свояченицу  не  хотелось  ночью  беспокоить.,  Она  у  нас
рано  ложится,  а  я  засиделся  на  работе  и  ключ  от  квартиры
дома  забыл.  Вот  и  решил  на  дачу  махнуть...
 — 	Кстати,  Филимон  Герасимович,  —  сказал  я,  —  ты  по¬
мнишь,  в  котором  часу  уехал  тогда  с  работы?
 — 	Ну,  а  как  же?  На  память  не  жалуюсь.  Служит.  Бы¬
ло  тогда  около  двенадцати,  а  точней  —  без  двадцати  двена¬
дцать.
 — 	Это  ты  прикинул?
 — 	Зачем  прикинул?  По  часам.
 — 	По  этим?  —  Я  кивнул  на  стену,  где  висели  прямоуголь¬
ные  часы  с  длинным  и  широким  маятником.
 — 	И  по  этим,  и  по  карманным.  Отбыл  без  двадцати,  при¬
был  минут  в  двадцать  —  двадцать  пять  первого.  Доро¬
га  —  сорок  минут.  Все  как  в  аптеке.  Сторожиха  же  говори¬
ла,  что  свет  у  меня  на  даче  в  половине  первого  зажегся.
Так?
 — 	Так.
 — 	Почему  же  спрашиваешь?  Я  об  этом  уже  раз  десять
докладывал  —  и  Русинову,  и  Эрлиху.
 — 	Понимаешь,  один  свидетель  утверждает,  будто  ты  уехал
с  работы  около  девяти  вечера.  Вот  я  и  подумал:  может  быть,
часы  спешили  или  даже  остановились.
 — 	И  у  меня,  и  у  сторожихи?
 Кончики  губ  выгнулись  дугой.  Шамрай  положил  на  стол
серебряные  карманные  часы  с  крышкой,  нажал  на  кнопку,
крышка  открылась.  Время  на  обоих  часах  совпадало  до  ми¬
нуты.
 — 	Убедился?  Вот  так,  Александр  Семенович!  У  меня  все
ходит  не  останавливаясь.  И  точно  ходит.  Я  ведь  часы  сам
завожу.  Завожу  и  сверяю.  Каждое  утро  в  одно  время.  И  ста¬
рую  привычку  имею  следить  за  временем.  Так  что  ошибся
не  я,  а  вахтер.  Ввел  он  вас  в  заблуждение.
 А  откуда,  собственна  говоря,  ему  известно,  что  я  имел  в
виду  вахтера?  И  вообще,  зачем  его  знакомили  с  показаниями
этого  вахтера  и  Вахромеевой?  Какая  в  этом  была  необхо¬
димость?  Шамрай  все  же  потерпевший,  а  не  помощник
старшего  оперуполномоченного  Эрлиха,  и  потерпевшему
совсем  не  обязательно  знать  все  материалы  следственного
дела.
 —  Я  Эрлиху  уже  объяснял,  —  сказал  Шамрай,  что  вах¬
тер  Плесецкий  пропойца,  алкоголик,  человек  классово  чуждый.
Он  у  нас  с  полгода  работал,  так  я  его  ни  разу  трезвым  не  ви¬
66

дел.  Он  не  то  что  время  —  чужой  карман  со  своим  перепу¬
тает.  У  него,  по-моему,  даже  приводы  были.
 — 	Он  у  вас  сейчас  работает?
 — 	Нет,  конечно...  Выгнали.  Но  если  он  тебе  нужен,  я  дам
команду  —  разыщут.
 — 	Зачем?
 — 	Тебе  лучше  знать.
 — 	Ни  к  чему.  Это  я  так,  между  прочим...
 Потеплевшие  было  глаза  Шамрая  снова  были  холодны,  ще¬
ки  втянулись,  а  подбородок  заострился,  выдвинулся  вперед.
На  скулах  розовели  пятна.  Разговор  о  времени  отъезда  на  дачу
его  явно  раздражал.  По  не  совсем  понятным  для  меня  при¬
чинам  этот  пункт  неожиданно  оказался  болевой  точкой.  Слиш¬
ком  долго  нажимать  на  нее  не  следовало,  и  я  отказался  от
соблазна  задать  Шамраю  еще  два-три  уточняющих  вопроса.
Нам  еще  предстояло  не  раз  встретиться.  Если  будет  необ¬
ходимость,  после  соответствующего  обезболивания  можно
опять  заняться  этой  точкой.  А  пока  оставим  ее.  Не  все
сразу.
 Закончив  с  часами,  вахтером  и  сторожем,  я  плавно  пере¬
вел  разговор  на  работу  комиссии  по  партийной  чистке.  Шам¬
рай  постепенно  возвращался  в  состояние  равновесия.  Все  ви¬
димые  признаки  раздражения  исчезли.  Его  подбородок  занял
свое  прежнее,  предназначенное  ему  положение,  а  скулы  при¬
обрели  обычный  желтый  цвет.  Даже  кончики  губ  и  те  вер¬
нулись  в  состояние  покоя,  вытянулись  почти  в  прямую  ли¬
нию.  Вот  и  чудесно!
 Я  ожидал,  что  он  сам  заговорит  о  Явиче-Юрченко,  но
ошибся:  эта  фамилия  не  упоминалась.  Кажется,  Шамрай  ре¬
шил,  что  инициатива  должна  исходить  от  меня.  Что  ж,  да
будет  так.  В  конце  концов  у  меня  нет  никаких  существенных
возражений.  И  я,  без  всякого,,  разумеется,  нажима  упомянул
о  Явиче-Юрченко,  сознательно  поставив  его  в  середину  спис¬
ка  исключенных  из  партии.  Однако  Шамрай  и  тут  не  вос¬
пользовался  предоставившейся  ему  возможностью.  То  ли  Эр¬
лих  не  посвятил  его  в  курс  дела,  что  было  маловероятно,  если
учесть  только  что  удивившую  меня  осведомленность  в  отноше¬
нии  вахтера  и  сторожа,  то  ли  настолько  исчерпывающе  по¬
святил,  что  Шамрай  считал  неудобным  демонстрировать  мне
свои  несколько  излишние  знания.  Впрочем,  когда  я  сам  стал
задавать  вопросы  о  Явиче-Юрченко,  Шамрай  отвечал  сдержан¬
но,  но  охотно.  Кое-что  в  его  ответах  не  могло  не  заинтересо¬
вать  К  сожалению,  нашу  беседу,  которая  становилась  все
более  и  более  любопытной,  пришлось  прервать.  Позвонила
5*
 67

Галя  —  я  ей  всегда  сообщал,  где  меня  можно  найти  —  и  ска¬
зала,  что  меня  разыскивает  Фрейман.  Илюша  просил  пере¬
дать,  что  через  два  часа  он  уезжает,  поэтому  я  должен  по¬
торопиться.
 Переносить  встречу  с  Фрейманом  мне  не  хотелось.  Поймать
Илью  было  трудно.  Кроме  того,  у  него  сейчас  находилось
дело  по  обвинению  Дятлова  —  знакомца  Явича-Юрченко.  Да  и
вообще  я  не  любил  менять  своих  планов  без  крайней  на  то
необходимости.
 — 	Девица  секретарь?  —  полюбопытствовал  Шамрай,  когда
я  положил  трубку.
 —  Да,  девушка.
 Он  засмеялся.
 —  Рискуешь,  Александр  Семенович.
 Я  не  понял.
 — 	Сплетни,  —  объяснил  он.  —  Я  уже  опыт  имею.  Те¬
перь  держу  в  секретарях  только  мужика.  Спокойней.  Учти
опыт...
 — 	Ну,  волков  бояться  —  в  лес  не  ходить,  —  отшутился  я.
 — 	А  зачем  тебе  лес?
 — 	Считаешь,  что  без  леса  лучше?
 — 	Намного  лучше!  —  Шамрай  засмеялся.  —  Даже  если  в
лесу  у  тебя  дача...
 Расстались  мы  друзьями.  Провожая  .меня  до  дверей  каби¬
нета,  Шамрай  сказал:
 — 	Если  что,  звони  или  заезжай.
 — 	Обязательно,  —  заверил  я.
 Когда  я  вышел  из  подъезда,  мороз  полоснул  меня  по  лицу,
перехватил  дыхание  и  я  подумал,  что  наконец-то  мое
знакомство  с  Филимоном  Герасимовичем  Шамраем  состоя¬
лось...
 Так  в  «горелом  деле»  появился  еще  один  протокол  до¬
проса.
 XII
 В  общем-то,  я  не  из  числа  удачливых.  Но  на  друзей  мне
везло.  Везло  в  детстве,  везло  в  юности,  везло  в  зрелом  воз¬
расте.  Им  я  обязан  теплом,  которое  согревало  меня  в  холод¬
ные  годы,  поддержкой  в  тяжелые  минуты.  Короче,  всем.  По¬
этому  мне  трудно  отделять  свою  биографию  от  биографий
близких  мне  людей,  среди  которых  был  и  Илья  Фрейман,
человек  неистощимой  жизнерадостности  и  обаяния.
 С  ним  мы  работали  в  уголовном  розыске  шесть  лет,  пока
08

он  не  перешел  в  ОГПУ.  Вначале  его  временно  прикомандиро¬
вали  к  группе,  занимавшейся  расследованием  дел  о  кулацких
восстаниях,  а  затем  забрали  вовсе.
 Сухоруков,  который,  несмотря  на  свое  несколько  ирониче¬
ское  отношение  к  Фрейману  («Ветер  не  ветер,  а  сквознячок
в  голове  имеется»),  очень  ценил  его  как  работника,  категори¬
чески  возражал  против  перевода.  Виктор  трепал  нервы  кадро¬
викам,  ответственным  партийным  работникам  МГК  партии  и,
конечно,  руководству  ОГПУ.  Его  выслушивали,  иногда  даже
обещали  помочь,  но  в  итоге  все  его  рейды  закончились  безус¬
пешно:  Фреймана  нам  не  вернули.  Способный  и  высококва¬
лифицированный  следователь  (у  Ильи  было  высшее  образова¬
ние,  что  по  тем  временам  высоко  ценилось)  быстро  продвинул¬
ся.  К  1932  году  он  уже  занимал  должность  заместителя  на¬
чальника  отдела  центрального  аппарата,  намного  опередив  не
только  меня,  но  и  Сухорукова.
 Отношения,  которые  сложились  у  нас  по  совместной  рабо¬
те,  полностью  сохранились,  но  встречались  мы  реже.  Однако
мы  не  отрывались  друг  от  друга,  тем  более  что  наши  дороги
временами  перекрещивались:  то  возникала  необходимость  в
какой-то  справке,  то  мы  занимались,  хотя  и  с  разных  пози¬
ций,  одним  и  тем  же  человеком.  Кроме  того,  ни  сам  Фрейман,
ни  старые  сотрудники  уголовного  розыска  никогда  не  забыва¬
ли,  что  Илья  некогда  работал  у  нас.  Он  считался  как  бы  пол¬
номочным  представителем  уголовного  розыска  ОГПУ.  Поэтому
к  нему  обращались  с  различными  просьбами.  Когда  москов¬
ская  милиция  взяла  шефство  над  колхозами  Старожиловско-
го  района  (за  уголовным  розыском  закрепили  десять  колхо¬
зов),  Фрейман  раздобывал  керосин  для  «розыскных  колхозов».
Когда  началось  строительство  домов  для  работников  милиции
на  Новокузнецкой,  Кропоткинской  улицах  и  в  поселке  Сокол,
Фрейман  «нажимал»  на  проектировщиков  и  строителей.  А  ко¬
гда  в  тысяча  девятьсот  тридцать  пятом  МГК  партии  принял
решение,  что  милиция  будет  отчитываться  в  своей  работе  пе¬
ред  Моссоветом  и  райсоветами,  а  начальники  отделений
и  командиры  частей  —  на  фабриках  и  заводах,  Фрейман
участвовал  в  разработке  форм  этих  отчетов.  В  общем,
он  оставался  «нашим»,  и  в  ОГПУ  шутили,  что  в  лице  Фрей¬
мана  к  ним  просочился  ставленник  Московского  уголовного
розыска.
 ...Когда  я  вошел  в  вестибюль  большого  дома  на  углу  Лу¬
бянки  и  Фуркассовского  переулка,  в  нос  мне  ударил  запах
краски  и  сырости.  Ведра  с  известкой,  стремянки  и  маляры  в
наполеоновских  треуголках  из  газет.  Шел  ремонт.  Для  меня
69

это  не  было  неожиданностью.  Если  в  остальных  учреждениях
СССР  окраска  и  побелка  обычно  производятся  весной,  то  в
НКВД,  прокуратуре,  судах  и  милиции  только  зимой  или
осенью.  За  сорок  пять  лет  работы  в  уголовном  розыске  мне
так  и  не  удалось  раскрыть  тайну  этой  закономерности.  Впро¬
чем,  эта  закономерность,  кажется,  продолжает  действовать  и
до  сих  пор,  интригуя  своей  непознаваемостью  пытливые  умы
молодого  поколения  советских  юристов.  Правда,  сейчас,  когда
человеческий  разум  все  глубже  и  глубже  проникает  в  тайны
вселенной,  видимо,  в  конце  концов  будет  разгадана  и  эта
тайна...
 На  мой  вопрос,  находится  ли  Фрейман  в  своем  кабинете,
дежурный  ответил  утвердительно.  Но  я  уже  был  достаточно
опытным  работником  и  превосходно  знал,  что  такое  ремонт  и
каковы  его  последствия.  Поэтому  я  попросил  дежурного  уточ¬
нить.
 Моя  назойливость  ему  явно  не  понравилась.  Он  неохотно
снял  телефонную  трубку  и  позвонил  коменданту,  а  затем  с  той
же  неохотой  сообщил,  что  ошибся:  в  связи  с  ремонтом  Фрей¬
ман  временно  находится  в  другом  кабинете.  Дежурный  на¬
звал  мне  номер  комнаты  и  уже  как  личное  одолжение  объ¬
яснил:
 — 	Это  на  самом  верхнем  этаже.
 Едва  я  поднялся  на  верхний  этаж,  как  меня  остановил
оклик:
 — 	Белецкий!
 Я  обернулся  и  увидел  Сухорукова.
 — 	С  этим  ремонтом  никого  не  найдешь,  —  раздраженно
сказал  он.  Сухоруков  был  не  в  духе.  Это  чувствовалось  и  по
лицу,  и  по  тону.  —  Ты  к  Фрейману?
 — 	Да.
 — 	Не  забудь  напомнить  о  демобилизованных  красноармей¬
цах  из  войск  НКВД,  —  сказал  Сухоруков.  —  А  то  закончится
тем,  что  все  отделы  разберут,  а  нашему,  как  обычно,  ничего
не  достанется.  Потом  ходи  —  свищи..
 Как  и  все  начальники  отделов,  Сухоруков  был  убежден,
что  его  отдел  всегда  обходят,  особенно  в  подборе  кадров.  Ца-
туров  называл  это  «начпсихом»  —  начальственной  психологи¬
ей  и,  ссылаясь  на  восточную  мудрость,  которая  безотказно  вы¬
ручала  его  во  всех  случаях  жизни,  говорил:  «Лучше  не  надо
мне  коровы,  только  бы  у  соседа  не  было  двух».
 — 	Проси  человек  двадцать  —  двадцать  пять,  —  посовето¬
вал  Сухоруков.
 70

— 	А  куда  мы  их  денем?  —  попробовал  возразить  я.  —  У  нас
же  не  больше  восьми  вакансий...
 — 	Это  уж  не  твоя  забота.  Найдем  куда  деть,  —  ворчливо
отозвался  он.  —  Пусть  их  нам  сначала  дадут.  —  И  спросил:  —
Ты  к  Фрейману  с  «горелым  делом»?
 — 	С  ним.
 — 	Кажется,  у  тебя  с  этим  делом  тоже  ремонт...
 — 	Краской  пахнет?
 — 	Беспорядком,  —  с  сердцем  сказал  Сухоруков.  —  Беспо¬
рядком  и  неразберихой.
 Он  направился  дальше  разыскивать  начальство,  а  я  нажал
на  металлическую  ручку  двери.  В  отличие  от  Петровки,  38,
двери  здесь  открывались  без  скрипа.  Одно  удовольствие  откры¬
вать  такие  двери.
 Печатавший  на  машинке  молодой  человек  с  кубиками  в
петлицах  поспешно  вскочил.
 —  Вы  к  начальнику?
 — 	Да.
 —  Товарищ  Белецкий?
 —  Совершенно  верно.
 — 	Начальник  ждет  вас.
 По  своей  излюбленной  привычке  Фрейман  сидел  не  за  сто¬
лом,  а  на  столе.  Он  жевал  бутерброд  и  одновременно  делал
пометки  на  страницах  какого-то  документа.  Его  шевелюра  от¬
ливала  бронзой.
 — 	Здравия  желаю,  товарищ  начальник!
 — 	И  тебе  здравия,  —  сказал  Фрейман,  соскакивая  со  сто¬
ла  с  легкостью  завзятого  физкультурника.  —  Хочешь  бутер¬
брод?
 Я  отказался.
 — 	Ну  и  зря,  —  сказал  Фрейман.  —  В  старину  говорили,
что  плох  тот  работник,  который  не  умеет  есть.  А  старые  люди
знали,  что  говорили.
 — 	А  у  тебя  завидный  аппетит.
 — 	Не  жалуюсь.  Но  в  основном  с  горя...  Такая  уж  натура.
Некоторые  с  горя  пьют,  а  я  ем.  Чем  больше  горя,  тем  лучше
аппетит.
 Судя  по  пакету,  у  Фреймана  были  крупные  неприятности.
 Илья,  как  обычно,  шутил,  но  что-то  мне  подсказывало,  что
настроение  у  него  совсем  не  безоблачное.  На  людей,  мало  его
знающих,  Фрейман  производил  впечатление  беззаботного  ве¬
сельчака,  ничего  в  жизни  не  принимающего  всерьез.  Он  дей¬
ствительно  стремился  казаться  таким.  Но  это  была  хорошо
подогнанная,  а,  возможно,  и  приросшая  к  его  лицу  маска.
 71

Как  и  многие,  он  был  в  некотором  отношении  актером,  раз  и
навсегда  избравшим  себе  в  жизни  определенную  роль.  Фрей-
ман  выступал  в  амплуа  балагура  и  души  общества.
 Бесшумно  вошел  парень  с  кубиками  с  петлицах,  положил
на  край  стола  тисненую  кожаную  папку.
 — 	Почта.
 — 	Спасибо,  Сережа.
 Когда  он  вышел,  я  сказал:
 — 	Ты,  кажется,  учитываешь  опыт  Шамрая.
 — 	А  именно?
 — 	Он  меня  убеждал,  что  секретарем  должен  быть  обяза¬
тельно  мужчина.  —  Я  пересказал  заключительную  часть  бесе¬
ды  с  Шамраем.
 — 	Ну  у  него  для  этого  есть  определенные  основания...
 — 	Видимо.  Обжегшись  на  молоке,  дуют  на  воду.  Говорил,
что  из-за  сплетен  вынужден  был  уволить  секретаршу.
 — 	Ну  не  совсем  из-за  сплетен,  —  сказал  Фрейман.  —  Тут
он  немножко  смягчил.  Во-первых,  его  секретарща  была  женой
бывшего  полковника  из  штаба  атамана  Дутова,  а,  во-вторых...
Во-вторых,  сплетни  имели  некоторое  основание...
 — 	Ты  что,  занимался  этим?
 — 	Это  не  по  моей  епархии.  Да  и  заниматься  там  было  не¬
 чем,  но...  В  общем,  не  вздумай  расставаться  с  Галкой,  учти,  что
это  не  только  моя  кандидатура,  но  и  моя  любовь  —  после  Со¬
ни,  конечно,  —  а  то  я  тебя,  женоненавистника,  знаю.  —  Он
погрозил  пальцем  и  спросил:  —  Хороша  девушка? 	z
 —  Ничего.
 — 	Огонь,  а  не  «ничего».  А  какая  забота  о  начальнике.  Мне
бы  такого  секретаря!  —  И  после  паузы:  —  Пуговицу  на  рука¬
ве  не  пришивала?
 —  А  ты  откуда  знаешь?
 Фрейман  был  доволен.
 — 	Интуиция.  Ну  еще  немножечко  воображения  и  наблюда¬
тельности.
 — 	Ты  бы,  Илюша,  лучше  свою  наблюдательность  по  како¬
му-нибудь  другому  поводу  демонстрировал...
 — 	Ого!  —  Фрейман  выпятил  нижнюю  губу.  —  А  ведь  тебя
заело.  Ей-богу  заело!  Любопытная  деталь.  Надо  будет  на  до¬
суге  заняться.
 —  А  ты  не  меняешься,  —  сказал  я.
 —  Это  хорошо  или  плохо?
 —  Наверное,_  хорошо...
 Илья  вкратце  познакомил  меня  с  делом  по  обвинению  Дят¬
лова.  Оно  уже  было  почти  закончено.
 72

—  Как  видишь,  ничего  для  тебя  интересного,  —  сказал  он
в  заключение.  —  Разве  только  письма  Явича-Юрченко...  Но  ес¬
ли  хочешь  побеседовать  с  Дятловым,  я  это  устрою.  Он  у  нас
пока  во  внутренней  тюрьме.  Но  мое  мнение  —  зря  время
потеряешь.
 —  Ладно,  давай  письма,  а  там  посмотрим.
 Фрейман  достал  из  сейфа  письма.
 —  Если  я  тебе  не  нужен,  то  я  минут  на  сорок  удалюсь.
Не  возражаешь?
 — 	Нет.  Только  учти,  что  к  тебе  собирается  Сухоруков.
 — 	Опять  будет  меня  мытарить  по  поводу  демобилизо¬
ванных?
 —  Само  собой.
 Фрейман  вздохнул.
 —  Железный  человек!
 —  Вроде  тебя.
 —  Куда  мне!  —  сказал  Фрейман.  —  Я  не  железный...  Я  зо¬
лотой.
 — 	Это  твое  мнение?
 — 	Сонино.  Но  ты  ведь  знаешь,  что  я  всегда  и  во  всем  счи¬
таюсь  со  своей  женой...  Знаешь?
 — 	Знаю,  —  подтвердил  я.
 XIII
 С  письмами  Явича-Юрченко  знакомился  в  свое  время  еще
Русинов.  Он  же  сделал  из  них  выписки,  которые  были  приоб¬
щены  к  делу  о  нападении  на  Шамрая.  Но,  как  я  смог  убе¬
диться,  эти  выписки  носили  слишком  утилитарный  характер.
Между  тем  оба  письма  оказались  настолько  любопытными,  что
заслуживали  того,  чтобы  снять  с  них  копии,  что  я  тогда  и
сделал.
 Первое  письмо  Явича-Юрченко,  датированное  24  сентября
1934  года,  являлось  ответом  Дятлову,  который  через  двена¬
дцать  лет  после  их  последней  встречи  —  виделись  они  летом
1922  года  на  процессе  правых  эсеров  —  сначала  разыскивал
Явича-Юрченко,  а  затем  и  написал  ему  в  Москву.  Письмо  Дят¬
лова  обнаружено  не  было.  Явич-Юрченко  заявил,  что  он  во¬
обще  не  хранит  писем  и  уничтожает  их  сразу  же  после  про¬
чтения.
 «Рад,  Федор,  что  ты  «жив  и  почти  здоров»,  —  писал  Явич-
Юрченко.  —  Пишу  «рад»  не  для  формы.  Действительно  рад.
Какие  бы  ни  были  у  нас  расхождения,  —  а  они  есть  и  с  го¬
дами  не  сгладились,  а  углубились,  —  ты  был  и  останешься
73

частью  моей  юности,  ее  осколком.  Из  осколков,  разумеется,
вазы  не  слепишь,  но  они,  как  выражаются  юристы,  являются
вещественными  доказательствами  ее  былого  существования.
Такого  рода  воспоминания  приятны  хотя  бы  тем,  что  вызы¬
вают  на  какое-то  время  мироощущение  тех  лет,  свежесть  вос¬
приятия,  щекочут  нервы  и  память.  Но  между  нами  не  долж¬
но  быть  недомолвок  и  недоговоренностей.  Поэтому  давай  сра¬
зу  поставим  точку  над  «и».  Это  тем  более  необходимо,  что
тон  твоего  письма  вызвал  у  меня  недоумение,  а  форма  —
протест.
 Недавно  в  качестве  внештатного  корреспондента  редакции
«За  индустрию»  я  был  на  Урале.  Моя  командировка  совпала  с
посещением  здешних  предприятий  Серго  Орджоникидзе.  Как
мне  рассказывали,  в  Березниках  Орджоникидзе  пожаловались
на  начальника  ТЭЦ,  который  издал  приказ,  обязывающий  ин¬
женеров  являться  на  работу  бритыми.  Приказ  являлся  пре¬
вышением  власти,  тем  не  менее  Серго  не  поддержал  жалоб¬
щиков.  Конечно,  сказал  он,  лучше,  чтобы  инженеры  брились
добровольно,  но  если  они  недогадливы,  приходится  действовать
в  директивном  порядке.
 В  этом  есть  смысл.  Наше  время  требует  от  людей  чисто¬
плотности  —  и  телесной  и  духовной.  Чистоплотности  в  мыслях
и  делах.  Неряшливость  нетерпима.  Так  я,  по  крайней  мере,
считаю.  А  твое  письмо  колет  неопрятной  и  густой  щетиной
двенадцатилетней  давности...  Сильно  колет.  И  первая  мысль,
которую  оно  вызвало,  это  была  мысль  о  парикмахерской.  Мы
с  тобой  не  в  Березниках,  я  не  начальник  ТЭЦ,  а  ты  не  мой
подчиненный,  поэтому  административный  порядок  отпадает.
Ограничусь  советом:  избавься  от  щетины.  А  теперь  по  суще¬
ству  затронутых  вопросов.
 По  моему  глубокому  убеждению,  процесс  1922  года  над  эсе¬
рами  являлся  не  «расправой  с  инакомыслящими  революцио¬
нерами»,  а  судом  победившей  революции  над  реставрато¬
рами.
 И  я  не  могу  разделить  твоего  восхищения  поведением  не¬
которых  подсудимых.  Ответ  Либерова  на  вопрос  председателя
трибунала,  что  он  признает  себя  виновным  только  в  том,  что
в  1918  году  «недостаточно  работал  для  свержения  власти  боль¬
шевиков»,  свидетельствовал  не  столько  о  мужестве  «борца  за
правое  дело»,  сколько  о  личной  озлобленности  неудавшегося
претендента  на  власть,  о  его  неспособности,  отбросив  субъек¬
тивные  напластования,  взглянуть  со  стороны  на  свое,  тогда  не¬
давнее,  прошлое.
 Удивительным  же  представляется  лишь  одно  —  мягкость
74

приговора,  я  бы  сказал,  поразительная  мягкость.  Посуди  сам.
Даже  Семенов,  начальник  Центрального  боевого  отряда,  тот
самый  Семенов,  который  приказал  убить  Володарского,  лич¬
но  отравлял  пули,  укрывал  убийцу  и  руководил  работой  по
организации  июльского  покушения  на  Ленина,  и  тот  был  по
ходатайству  трибунала  полностью  освобожден  Президиумом
ВЦИК  от  наказания  вместе  с  Коноплевой,  Ефимовым,  Федоро¬
вым-Козловым  и  другими.  Помнишь  формулировку?
 «Эти  подсудимые  добросовестно  заблуждались  при  соверше¬
нии  ими  тяжких  преступлений,  полагая,  что  они  борются  в
интересах  революции;  поняв  на  деле  контрреволюционную
роль  партии  с.-p.,  они  вышли  из  нее  и  ушли  из  стана  врагов
рабочего  класса,  в  какой  они  попали  по  трагической  случайно-
ёти.  Названные  подсудимые  вполне  осознали  всю  тяжесть  со¬
деянного  ими  преступления...  Они  будут  мужественно  и  само¬
отверженно  бороться  в  рядах  рабочего  класса  за  Советскую
власть  против  всех  ее  врагов...»
 Какая  уж  тут  «расправа»!  Это,  Федор,  не  расправа,  а  выс¬
шее  проявление  гуманности.  Когда  социалисты-революционеры
в  годы  гражданской  войны  приходили  к  власти,  они,  согла¬
сись,  не  были  столь  великодушны.  Вспомни  ту  же  Самару.
Большевиков  и  сочувствующих  им  расстреливали  пачками.
Между  чешской  контрразведкой  и  эсеровской  милицией  было
даже  нечто  вроде  соревнования...  А  Омск?  Да  что  там  гово¬
рить!
 Поэтому  совершенно  напрасно  ты  мне  делаешь  компли¬
мент  —  комплимент,  разумеется,  с  твоей  точки  зрения  —  что
я  «по  мере  сил  старался  не  усугублять  и  без  того  тяжкое  по¬
ложение  жертв  репрессии»  (эти  слова  в  тексте  кем-то  были  под¬
черкнуты  красным  карандашом).
 Не  было  ни  одного  вопроса,  от  которого  я  бы  уклонился.
Я  не  пытался  и  не  хотел  смягчать,  вуалировать,  а  тем  более
извращать  факты,  уличающие  обвиняемых.  И  если  я  не  гово¬
рил  о  некоторых  известных  мне  обстоятельствах  (подчеркну¬
то  красным  карандашом),  то  только  потому,  что  о  них  не  спра¬
шивали.  Я  являлся  свидетелем,  а  не  обвинителем  и  не  считал
себя  вправе  выходить  за  рамки  отведенного  мне  в  процессе
места  (подчеркнуто).
 Это  все  дела  давно  минувших  дней.  Пишу  о  них  так  под¬
робно  для  того,  чтобы  рассеять  твое  заблуждение  на  мой  счет.
Партбилет  для  меня  не  хлебная  карточка  и  не  средство  для
маскировки  прежних  заблуждений.  Что  же  касается  доверия,
то  этот  вопрос  достаточно  сложен  (подчеркнуто),  ббо  всем  не
напишешь.  Встретимся,  поговорим.  Когда-то  мы  умели  нахо¬
75

дить  общий  язык.  Не  уверен,  что  это  нам  удастся  и  сейчас,
но  попробуем.  Попытка  не  пытка...
 Теперь  о  тебе.  В  твоем  письме  слишком  много  намеков  и
недомолвок,  чтобы  я  мог,  наконец,  разглядеть  твое  сегодняшнее
лицо.
 Ты  пишешь,  что  примирился  с  Советской  властью,  отно¬
сишься  к  ней  «совершенно  лояльно»,  но  все  же  продолжаешь
помнить  «о  своих  прежних  идеалах».  Очень  противоречиво,
Федор!  Так  и  ощущаешь  между  строк  дореволюционную  щети¬
ну.  А  что  под  ней,  под  щетиной?  Об  этом  можно  лишь  дога¬
дываться.
 Затем  следует  твое  высказывание  о  Троцком  и  «новой  оппо¬
зиции».  Снова  щетина!  Уж  если  на  то  пошло,  то  взгляды  Троц¬
кого  и  иже  с  ним  диаметрально  противоположны  не  только
основным  концепциям  большевиков,  но  еще  в  большей  степе¬
ни  эсеров.  Троцкизм  скорей  уж  какая-то  крайняя,  бесшабаш¬
ная  форма  меньшевизма.  Ведь  недаром  не  кто  иной,  как  мень¬
шевик  Дан,  писал  в  «Социалистическом  вестнике»,  что  оппози¬
ция  «взращивает  не  только  в  рабочих  массах,  но  и  в  среде
рабочих-коммунистов  ростки  таких  идей  и  настроений,  кото¬
рые  при  умелом  уходе  легко  могут  дать  социал-демократиче¬
ские  плоды».  Старик  Дан  прав.  Возьми  хотя  бы  вопрос  о  кре¬
стьянстве.  Троцкий  всегда  исходил  из  того,  что  крестьянство
(все  крестьянство,  без  дифференциации!)  в  силу  своей  инертно¬
сти,  отсталости  и  враждебности  пролетариату  не  способно  уча¬
ствовать  в  социалистическом  строительстве.  А  отсюда  вывод:
экспроприировать  мужичка,  как  экспроприировали  в  свое  вре¬
мя  крупную  буржуазию,  отобрать  у  него  землю,  скот,  соху,
борону.  И  уж  тогда,  лишенный  собственности  на  средства  про¬
изводства,  превращенный  в  наемного  рабочего,  он,  за  неиме¬
нием  иного  выхода,  вынужден  будет  пойти  по.  пути  социализ¬
ма.  Причем  путь  этот  предполагается  сделать  для  мужика
крайне  тернистым...  Помнишь  выступление  Троцкого  на  деся¬
том  съезде  РКП(б)?  Он  тогда  предлагал  формировать  из  кре¬
стьян  трудовые  части  по  образцу  воинских.  Насилие  по  отно¬
шению  к  крестьянству  —  краеугольный  камень  троцкизма,  ко¬
торый  вообще  абсолютизирует  насилие.  До  сих  пор  не  могу
забыть  речь  Гольцмана  на  Московской  губернской  и  городской
конференциях  РКП(б)  в  ноябре  20-го,  которая  тогда  шокиро¬
вала  многих  делегатов.  Он  говорил,  что  способ  принуждения  —
это  способ  реальной  политики,  поэтому  нельзя  останавливать¬
ся  ни  перед  какими  методами,  в  том  числе  перед  методом  «бес¬
пощадной  палочной  дисциплины...  Мы  не  будем  останавли¬
ваться  перед  тем,  чтобы  применять  тюрьмы,  ссылку,  каторгу
76

по  отношению  к  людям,  которые  не  способны  понять  наши
тенденции».
 Прибавь  к  этому  сформулированный  троцкистом  Преобра¬
женским  «Основной  закон  социалистического  накопления»,
согласно  которому  путь  России,  отсталой  крестьянской  страны,
к  социализму  проходит  через  эксплуатацию  досоциалистиче¬
ских  форм  хозяйства,  т.  е.  крестьянства,  и  все  приобретает
достаточно  четкие  контуры.  А  ведь  эсеры  были  или,  по  край¬
ней  мере,  считали  себя  крестьянской  партией  и  пытались  опе¬
реться  именно  на  мужика.  Как  же  совместить  трогательные
воспоминания  о  «прежних  идеалах»  с  непонятным  умилением
по  поводу  последовательности  Троцкого,  Зиновьева  и  Камене¬
ва?  Да  и  в  чем,  собственно,  ты  усматриваешь  последователь¬
ность?  Они  последовательны  только  в  борьбе  с  генеральной  ли¬
нией  партии  (ты  ее  называешь  «сталинской  линией»),
А  в  остальном  их  путь  достаточно  зигзагообразен  и  уж  никак
не  может  служить  эталоном  принципиальности  и  устойчивости.
Если  до  высылки  за  границу  Троцкий  нападал  на  ЦК  за  от¬
сутствие  в  нем  революционности,  то  теперь  он  совершил  пово¬
рот  на  сто  восемьдесят  градусов  и  громит  тот  же  ЦК  за  его
«ультрареволюционность».  В  1926—1927  году  он  упрекал  пар¬
тию,  что  она  недостаточно  решительно  проводит  политику  ин¬
дустриализации,  не  ведет  действенной  борьбы  с  кулачеством
и  т.  д.  Сейчас  же  он  приписывает  большевикам  авантюризм
в  индустриализации  и  коллективизации,  доказывая,  что  темпы
чрезмерны  и  непосильны,  предлагает  «в  области  промышлен¬
ности  приостановить  призовую  скачку  индустрии,  отбросив  ло¬
зунг  «пятилетка  —  в  четыре  года»,  задержать  дальнейшую  кол¬
лективизацию  сельского  хозяйства,  сосредоточив  средства  на
наиболее  обеспеченных  колхозах,  и  прочее  в  таком  же  духе.
По-моему,  все  это,  точно  так  же  как  и  озлобленность  в  выступ¬
лениях  и  методах  внутрипартийной  борьбы  участников  оппо¬
зиции,  не  может  вызывать  умиления.  Когда  начинают  угрожать
террором  (а  ты,  видимо,  так  же,  как  и  я,  знаешь  подобные  фак¬
ты),  это  значит,  аргументы  исчерпаны.  И  я  понимаю  рабочих-
металлистов  сталинградского  завода  «Красный  Октябр  >,  кото¬
рые  подарили  XV  съезду  ВКП(б)  стальную  метлу,  преднагна-
ченную  для  того,  чтобы  вымести  оппозицию  из  партии...»
 На  втором  письме  Явича-Юрченко  даты  не  было.  Но,  по
свидетельству  Дятлова,  он  получил  его  в  середине  октября  про¬
шлого  года,  накануне  отъезда  в  Москву.  Это  не  расходилось
с  показаниями  Явича-Юрченко,  который  сказал,  что  отправил
письмо  вскоре  после  заключительной  беседы  с  Шамраем  (де¬
77

вятнадцатого  или  двадцатого  октября  тысяча  девятьсот  три¬
дцать  четвертого  года).
 Между  вторым  и  первым  письмами  Дятлов  и  Явич-Юрчен¬
ко  дважды  виделись:  сначала  в  Москве,  а  затем  в  Ярославле,
куда  Явич-Юрченко  приезжал  для  организации  газетной  под¬
борки  «Судебный  процесс  —  действенная  форма  технической
пропаганды».  Тогда  на  заводах  и  фабриках  часто  устраивались
«техвитрины»,  «техбои»  и  особенно  «технические  суды».  Мне
как-то  привелось  присутствовать  на  судах  «над  заливкой  баб¬
бита»  и  «над  трубкой  радиатора».  Оба  заседания  проходили  в
полном  соответствии  с  нормами  уголовно-процессуального  ко¬
декса:  судья,  народные  заседатели,  прокурор,  адвокат,  прения
сторон  и  так  далее.
 Во  время  встреч,  как  показал  Дятлов,  он  неоднократно  за¬
водил  с  Явичем-Юрченко  разговор  о  деятельности  оппозиции,
но  «то  ли  «Хмурый»  (подпольная  кличка  Явича-Юрченко)  не
доверял  мне,  то  ли  он  действительно  не  симпатизировал  оппо¬
зиции,  —  говорил  на  допросе  Дятлов.  —  Мои  высказывания
поддержки  у  него  не  встречали  даже  тогда,  когда  встал  во¬
прос  о  пребывании  Явича-Юрченко  в  партии.  Его  личная  не¬
приязнь  к  Шамраю  не  сблизила  наших  позиций  и  не  измени¬
ла  его  точки  зрения  на  существующее  положение,  хотя  к  Шам¬
раю  он  испытывал  нечто  похожее  на  ненависть...»
 Действительно,  в  письме  Явича-Юрченко  содержалась  весь¬
ма  нелестная  характеристика  моего  сегодняшнего  собеседника.
И,  читая,  я  подумал,  что  наши  представления  слишком  субъ¬
ективны.  Человек  отражается  в  них,  как  в  кривых  зеркалах:
то  чересчур  тонким,  то  чересчур  толстым...  Похож  и  не  похож.
И  все  же,  если  бы  я  даже  не  знал,  что  Явич-Юрченко  пишет
именно  о  Шамрае,  я  бы,  наверное,  все-таки  догадался,  о  ком
идет  речь.  Ведь  и  кривое  зеркало  остается  зеркалом,  сохраняя
в  окарикатуренном  отражении  наиболее  характерные  черты.
Но  вернемся  к  письму.
 «...Положение  мое,  как  ты  совершенно  верно  отметил,  шат¬
кое,  —  писал  Явич-Юрченко.  —  Ив  этом  несомненная  заслу¬
га  того  человека.  Однако  я  не  вижу  никаких  оснований  к
поспешным  обобщениям.  С  него  все  началось,  но  не  им  все  за¬
кончится.  Практически  он  не  представляет  даже  первой  ин¬
станции.
 А  фигура  он  действительно  характерная.  Таких  я  встречал
и  раньше.  Это  тип  фанатика,  разум  и  эмоции  которого,  как
скудное  содержимое  почтовой  посылки,  ограничено  фанерны¬
ми  дощечками.  Не  вскрывая  крышки,  можно  по  стандартной
описи  узнать,  что  в  ящике.  Килограмма  полтора  веры  в  свою
78

непогрешимость,  кцло  жестокости,  кило  палочной  прямолиней¬
ности,  три  кило  нетерпимости,  нафталин  традиций  й  немного
превратившегося  в  пыль  разума.  Все  это  стянуто  шпагатом
чрезмерного  усердия  и  скреплено  сургучными  печатями  офи¬
циальности».
 В  конце  письма  Явич-Юрченко  снова  упоминал  о  Шамрае:
 «Разговор  с  ним  мне  почти  физически  неприятен,  а  вдвой¬
не  противно  то,  что  я  не  могу  себе  позволить  роскоши  отка¬
заться  от  общения  с  ним...»
 В  кабинете  было  совсем  тихо.  Мелкие  буквы  в  строчке  сли¬
вались,  а  строчки  загибались  книзу.  В  тексте  было  много  опи¬
сок.  Явич-Юрченко,  конечно,  не  перечитывал  написанного.
Желчно  взвинченное  письмо  взволнованного  и  озлобленного
человека.  Но  поджог  и  покушение  на  убийство,  похищение
документов,  которые  легко  восстановить?..
 Наступили  сумерки.  Серые  зимние  сумерки.  Я  включил  на¬
висшую  над  столом  лампу  с  выгнутой  шеей.  Желтый  круг  лег
йа  зеленое  сукно  стола,  высветил  письменный  прибор  с  много¬
численными,  остро  отточенными  карандашами,  ученическую
ручку-вставочку,  листы  исписанной  бумаги,  модель  многомо¬
торного  самолета  «Максим  Горький»  и  коробку  спичек.
 Я  достал  из  коробка  спичку.  Она  сразу  же  зажглась.  «Од¬
ноглазое  мировоззрение...»  Зло  сказано.  Но  ведь  когда  целятся,
один  глаз  действительно  жмурят.  Иначе  не  попадешь  в  цель.
Другое  дело,  что  перед  этим  надо  смотреть  в  оба.  Вас  такая
формулировка  устраивает,  гражданин  Явич-Юрченко?
 Статей  Явича-Юрченко  я  не  читал,  но,  наверное,  он  был  не¬
плохим  журналистом.  Только  почему  «был»?
 XIV
 Когда  я  снимал  копии  с  пи$ем,  позвонил  Фрейман.
 — 	Я,  к  сожалению,  задерживаюсь.  Буду  приблизительно  че¬
рез  час.  Тебя  еще  застану?
 — 	Застанешь.  Только  распорядись  относительно  Дятлова.
 — 	Хочешь  с  ним  поговорить?
 — 	Обязательно.
 — 	Ну  что  ж,  доставлю  тебе  это  сомнительное  удовольствие.
Я  уже  на  всякий  случай  распорядился,  его  сейчас  к  тебе  до¬
ставят.  Сухоруков  не  появлялся?
 — 	Нет.
 — 	Если  появится,  скажи,  что  насчет  демобилизованных  я
договорился,  —  Фрейман  повесил  трубку.
 По  канонам  классической  криминалистики  полагается  со¬
79

ставлять  предварительный  план  допроса.  Но  я  этого  правила
обычно  не  придерживался,  особенно  когда  встречался  с  по¬
дозреваемым  или  свидетелем  впервые.  План  допроса  меня  свя¬
зывал,  придавал  всей  беседе  излишнюю  целеустремленность,
ограничивал  ее  заданными  рамками.  Я  же  предпочитал
свободный  диалог,  который  открывал  возможности  для  ма¬
неврирования  и  экспромтов.  Что  же  касается  Дятлова,  то
мне  вообще  было  пока  неясно,  что  он  может  дать  для  след¬
ствия.
 Дятлов  оказался  облысевшим  человеком  лет  сорока  пяти  с
квадратным  подбородком  и  плечами  боксера.  Он  поздоровался,
уверенно  прошел  к  столу,  сел,  закинул  ногу  на  ногу,  склонив
голову  к  плечу,  как-то  сбоку  посмотрел  на  меня.  Собрав  на
лбу  морщины,  спросил:
 — 	Надеюсь,  традиций  нарушать  не  будете?
 — 	А  именно?
 Дятлов  объяснил:
 — 	Перед  допросом  обвиняемому  принято  предлагать  заку¬
рить.
 — 	Вы  неплохо  освоили  традиции.
 — 	Три  года  ссылки,  два  каторги  и  четыре  тюрьмы,  —  не
без  самодовольства  перечислил  он.  —  Как  вы  считаете,  доста¬
точно?
 — 	Смотря  для  кого.  Индивидуальный  подход.
 — 	Индивидуальный?  —  Он  рассмеялся.  —  Чувствуется,  что
вы  прошли  школу  у  Фреймана.  У  него  природное  чувство  юмо¬
ра.  Я  ему  как-то  сказал,  что,  видимо,  поэтому  он  и  пошел  на
работу  в  ОГПУ.  Согласны?
 — 	У  меня  на  этот  счет  еще  не  сложилось  окончательного
мнения.
 — 	Э-э,  да  вы,  оказывается,  тугодум,  —  протянул  Дятлов
и  вытряхнул  из  лежащей  на  столе  пачки  папиросу.  —  Учиты¬
вая  повышение  зарплаты  и  хлебную  надбавку,  думаю,  что  не
обижу.  А  то  я  сегодня  целый  день  не  курил:  кажется,  пола¬
гающуюся  мне  передачу  уже  неделю  просвечивают  рентгеном.
Угадал?
 — 	Не  в  курсе.
 — 	Ну  да,  тайна  следствия...  Но  можете  быть  спокойны:
я  не  любопытен.
 — 	Рад.
 — 	Приятно  иметь  дело  с  интеллигентным  человеком,  —
сказал  Дятлов  и  спросил:  —  Итак,  чем  я  обязан  вашему  вни-
 80

манию?  Ведь,  насколько  я  понимаю,  следствие  окончено,  а
предварилка,  признаться,  мне  порядочно  надоела.
 — 	Скучное  общество?
 — 	Не  сказал  бы.  На  компанию  в  камере  не  жалуюсь  —
сливки.  Но  режим  и  отсутствие  приличной  вентиляции...  Хо¬
чется  наконец  подышать  вольным  воздухом  колонии.  Или  ме¬
ня  отправят  в  лагерь?
 — 	Скорей  в  лагерь.
 — 	Тем  более.  Я  уже  давно  не  был  на  севере.  —  Дятлов  до¬
стал  из  пачки  вторую  папиросу.  —  Рассматривайте  это  как
накладной  расход:  как-никак,  а  я  числюсь  за  другим  ведом¬
ством  и  беседую  с  вами  из  чистой  любезности.  Надеюсь,  вы
не  считаете,  что  лишняя  папироса  —  чрезмерная  цена  за  мою
покладистость?
 Я  заверил  его,  что  за  подобную  «покладистость»  не  жалко
и  пачки.
 — 	Значит,  уголовный  розыск...  —  Он  усмехнулся,  пустил
вверх  облачко  дыма.  —  Это  что  же?  Надо  понимать  так,  что
Льва  Давыдовича  Троцкого  привлекают  к  ответственности  за
взлом  пивного  ларька  или  за  карманную  кражу?
 Дятлов  скоморошничал,  а  в  его  глазах  была  ненависть  —
холодная,  острая,  как  наточенный  для  убийства  нож.  С  такой
силой  ненависти  мне  еще  не  приходилось  сталкиваться.  Хотя
нет,  приходилось...  Это  было  много  лет  назад,  когда  мы  задер¬
живали  в  Марьиной  Роще  ревностную  поклонницу  Распутина
и  одну  из  подруг  последней  русской  царицы  —  Ольгу  Влади¬
мировну  Лохтину.  Да,  то  но  так  же  смотрели  на  меня  глаза
той  старухи,  потерявшей  человеческий  облик,  но  зато  приоб¬
ретшей  груз  ненависти^
 И  вот  теперь  передо  мной  другой  человек,  с  иным  голосом,
но  теми  же  глазами.  Бывший  революционер,  заклятый  враг
монархии  и  подруга  расстрелянной  в  Екатеринбурге  царицы,
генеральша,  придворная  дама,  соучастница  убийцы  антиквара
Богоявленского.  Один  из  бесчисленных  жизненных  пара¬
доксов.
 Облачко  папиросного  дыма  над  моей  головой  растаяло.
 — 	Троцкий  сейчас  за  границей,  —  сказал  я.
 — 	Что  же  из  этого  следует?
 — 	Алиби,  —  сказал  я.  —  Бесспорное  алиби.  Так  что  пивной
ларек  отпадает.
 — 	Вон  как?  —  Дятлов  поперхнулся  дымом,  рассмеялся.  —
Вон  как?  —  повторил  он.  —  Ну  и  слава  богу,  что  так.  Успо¬
коили.
 Постепенно  между  нами  устанавливался  необходимый  при
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	81

допросе  контакт,  на  который  я  вначале  и  не  рассчитывал.  Убе¬
дившись,  что  меня  слишком  трудно  вывести  из  состояния  рав¬
новесия,  Дятлов  несколько  слинял.  Первоначальный  наглова¬
то-иронический  тон  уступил  место  иронически-равнодушному,
а  затем  почти  меланхолическому.  Беседа  вошла  в  обычное  рус¬
ло  подобных  бесед.  О  Явиче-Юрченко  Дятлов  отозвался  С  не¬
скрываемой  недоброжелательностью.
 — 	У  него,  видите  ли,  оптимистический  взгляд  на  вещи,  —
говорил  он.  —  Я  бы  сказал,  ярко-розовый  —  нечто  вроде  мла¬
денческой  попки  под  лучами  восходящего  солнца.  А  я  не  лю¬
битель  розового.
 Похоже  было  на  то,  что  он  до  сих  пор  не  мог  простить
Явичу-Юрченко,  что  тот  не  принял  троцкистской  веры,  и  это
являлось  своеобразной  гарантией  того,  что  Дятлов  не  будет
выгораживать  Явича-Юрченко.  И  он  его  не  выгораживал.
С  поразительной  готовностью  Дятлов  отвечал  на  все  вопросы,
которые  ставили  под  сомнение  благонадежность  Явича-Юрчен-
ко  и  могли  бросить  на  него  хоть  какую-то  тень.  Он  был  одним
из  тех  свидетелей,  которых  Фуфаев  называл  «самоотвержен¬
ным  помощником  обвинения...»
 Дятлов  не  лгал,  не  наговаривал,  но  так  расставлял  акценты,
что,  казалось  бы,  совсем  безобидные  факты  приобретали  мно¬
гозначительность  и  зловещий  смысл.  Рассказывая  о  ночном
возвращении  Явича-Юрченко,  он  красочно  описал  его  взвол¬
нованность,  беспорядок  в  одежде  («Я  обратил  внимание,  что  на
сорочке  у  него  не  хватало  двух  пуговиц,  причем  одна  была
вырвана  с  мясом»),  кровоточащую  ссадину  на  ладони,  отрыви¬
стую  речь.
 — 	Вы  не  спрашивали,  где  он  был?
 Дятлов  хмыкнул.  Кажется,  он  считал,  что  и  так  уже  с
лихвой  возместил  мне  выкуренные  папиросы.
 — 	Не  забывайте  все-таки,  что  я  не  сотрудник  ГПУ...
 — 	Помню  об  этом,  —  сказал  я.
 — 	Тогда  зачем  же  такие  вопросы?  Мне  вполне  было  доста¬
точно  своих  дел.
 — 	Да,  вы  раздобывали  шрифт.
 — 	Совершенно  верно.  Доставал  шрифт.
 — 	Но  ведь  Явич-Юрченко  был  взволнован,  пришел  поздно,
было  бы  естественно  проявить  какое-то  участие,  поинтересо¬
ваться  причинами,  предложить  помощь.  Разве  не  так?
 — 	В  наших  отношениях  мы  избегали  навязчивости.
 — 	Странно.
 — 	Что  Ж  тут  странного?  У  нас  не  было  принято  лезть  в  ду¬
82

шу  ДРУГ  к  другу.  Скупая  мужская  дружба,  как  пишут  в  ро¬
манах.
 — 	Итак,  вы  молча  встретили  появление  хозяина  квартиры?
 — 	Не  совсем...
 — 	Как  это  прикажете  понимать?  «Не  совсем»  —  расплывча¬
тая  формулировка.
 — 	А  вы  любитель  чеканных?
 — 	Послушайте,  Дятлов.  Давайте  с  вами  договоримся  так:
вопросы  буду  задавать  я.  Рассматривайте  это  как  дополнитель¬
ную  «любезность  другому  ведомству».
 — 	Ну  что  ж...  Поскольку  я  вас  уже  успел  избаловать,  при¬
дется  согласиться...  —  Он  наклонил  голову.
 — 	Вы  что-нибудь  говорили  Явичу,  когда  он  пришел?
 — 	Да.
 —  Что  именно?
 — 	Я  сказал  ему,  что  он  поздно  гуляет.
 — 	Что  вам  ответил  на  это  Явич?
 — 	А  что,  по  вашей  версии,  он  должен  был  мне  ответить?  —
спросил  Дятлов.  —  Скажите.  Возможно,  я  припомню...  Вы  мне
нравитесь  и  у  меня  хорошее  настроение.  Кроме  того,  бог,  как
известно,  любит  троицу,  а  две  любезности  я  вам  уже  оказал.
Пусть  моим  подарком  будет  и  третья.  Ведь  я  человек  щедрый.
Чего  уж  скупиться...
 Дятлов  издевался,  но,  кажется,  эта  издевка  не  помешала
бы  ему  расписаться  под  любыми  предложенными  мною  пока¬
заниями.
 Привалившись  грудью  к  столу,  он  смотрел  на  меня  снизу
вверх  наглыми  и  испытующими  глазами:  «Ну,  чего  медлишь?
Давай  выкладывай,  что  тебе  требуется?  Дуй,  не  робей.  До¬
ставь  мне  такое  удовольствие.  Не  смущайся,  ну?  Долго  мне
ждать?»
 Пальцы  мои  сжали  подлокотники  кресла.  Секунда,  другая,
третья...  Спокойно,  Белецкий,  спокойно!  Вот  так...
 — 	Ошибочка,  Дятлов,  —  сказал  я.
 Он  улыбнулся  широко,  искренне.  Улыбка  получилась  поч¬
ти  добродушной.  Он  от  всей  души  наслаждался  ситуацией.  Она
ему  казалась  забавной.  Видно,  развлечений  в  камере  было  не
так-  уж  много...  С  любопытством  спросил:
 — 	В  чем  ошибочка?
 — 	В  масштабах,  Дятлов.
 — 	Не  понял.
 — 	Нельзя  всех  мерить  на  свой  аршин.
 — 	Ах  вот  что!  Вы  моралист...  —  Дятлов  улыбнулся.  —  Мо¬
6* 	83

ралист  из  уголовного  розыска.  Забавно!  Очень  забавно,  но...
Быть  моралистом  невыгодно,  хотя  и  приятно.  Я  вас,  конечно,
могу  понять.  Вы  один  из  тех,  кто  жаждет  истины.  Это,  раз¬
умеется,  трогательно,  красиво,  но,  увы,  непрактично.
 — 	Мы  отошли  от  темы  нашего  разговора,  Дятлов.
 — 	Наоборот,  мы  к  ней  приблизились.  Ведь  мы  с  вами  гово¬
рим  об  истине.
 — 	Пока  только  об  отношении  к  ней.
 — 	Поверьте  мне,  что  истина  недостойна  даже  уважения.
Она  эфемерна  и  субъективна,  а  я  вам  предлагаю  нечто  веще¬
ственное  и  весомое...
 — 	Сделку?
 — 	Да,  сделку,  взаимовыгодное  соглашение.  Вы  меня  снаб¬
жаете  папиросами,  а  я  вас  —  показаниями.  -
 — 	Это  я  уже  уяснил.
 — 	Тогда  взвесьте  последствия.  В  дебете  у  вас  будут  блестя¬
ще  законченное  дело,  благодарность  начальства,  продвижение
по  службе  и  прочее,  а  в  кредите  —  всего  десять  пачек  папирос
и  такое  абстрактное  понятие,  как  совесть.  Очень  прибыльная
для  вас  операция!  Но  если  вам  жалко,  я  согласен  на  пять.
Чему  вы  смеетесь?
 — 	Извините,  у  меня  богатое  воображение,  и  я  представил
себе  вашу  сделку  с  оппозицией.  Она,  наверное,  была  тоже  при¬
быльной?
 Лицо  Дятлова  покрылось  розовыми  пятнами,  на  скулах
вздулись  желваки.
 —  Ну...  —  сипло  сказал  он,  —  это...  Это  уже  не  по  вашему
ведомству.
 Он  отвалился  от  стола,  уперся  плечами  в  спинку  скрипнув¬
шего  кресла.
 Пятна  на  лице  Дятлова  исчезли  так  же  внезапно,  как  появи¬
лись.  После  минутной  паузы  он  уже  совершенно  спокойно
сказал:
 —  Значит,  сделка  не  состоялась?
 — 	Не  состоялась.
 — 	Раз  нет,  так  нет.  Пеняйте  на  себя,  моралист  из  уголов¬
ного  розыска.
 И  снова  наша  беседа,  миновав  остроконечные  вершины,
плавно  опустилась  в  долину.  Снова  вопросы  и  снова  равнодуш¬
ные  ответы...
 К  сожалению,  Фрейман,  советовавший  мне  не  терять  с  Дят¬
ловым  зря  времени,  был  прав:  показания  Дятлова  ничем  не
могли  дополнить  материалы  дела.  Однако,  когда  я  собирался
84

заканчивать  затянувшийся  допрос,  Дятлов  обронил  фразу,  ко¬
торая  меня  буквально  ошеломила.  Описывая  ночное  возвра¬
щение  Явича-Юрченко,  он  с  иронией  упомянул,  что  Явич-Юр-
ченко  не  забыл  все-таки  прижечь  ссадину  на  ладони  одеко¬
лоном.
 —  Где  стоял  флакон?  —  спросил  я.
 —  В  нижнем  ящике  платяного  шкафа.
 —  Что  там  было  еще?
 —  Бритвенные  принадлежности,  носовые  платки,  ре¬
вольвер...
 —  Револьвер?
 —  А  что  вас,  собственно,  удивляет?  —  Дятлов  приподнял
тяжелые  плечи.  —  Насколько  мне  известно,  «мой  друг»  имел
разрешение  на  ношение  оружия.
 —  Да,  конечно...
 Одна  из  задач  следователя  при  допросе  —  не  дать  возмож¬
ности  собеседнику  понять,  что  именно  из  сказанного  им  пред¬
ставляет  особый  интерес,  какие  сведения  решающие,  а  ка¬
кие  —  несущественные.  Поэтому  следователь  должен  следить
за  своими  жестами,  мимикой,  интонацией.  Все  это  может  вы¬
дать  его.  Скрыть  своего  удивления  мне  не  удалось,  но  объяс¬
нить  я  его  мог  по-разному.  И  я  воспользовался  этой  возможно¬
стью.  Дятлов  считал,  будто  меня  поразило,  что  у  Явича-Юр¬
ченко  имелось  оружие.  Пусть  так.  Пусть  уголовный  розыск  не
располагал  об  этом  никакими  сведениями.  Я  согласен  был  вы¬
глядеть  в  глазах  Дятлова  идиотом,  кретином,  кем  угодно.  Это
меня  не  смущало.
 —  Значит,  у  Явича  был  нага
 — 	Да,  гражданин  следователь,  представьте  себе,  был.
 — 	И  он  имел  на  него  разрешение?
 — 	Да,  имел.
 — 	А  не  помните,  когда  он  получил  разрешение?
 Этого  Дятлов,  конечно,  не  помнил  и  не  мог  помнить.  Этого
он  вообще  не  знал.  Жаль,  очень  жаль,  но  что  поделаешь?
В  конце  концов  это  можно  выяснить  и  без  него.
 Затем,  чтобы  не  слишком  акцентировать  внимание  Дятло¬
ва  на  револьвере,  я  задал  ему  несколько  нейтральных  вопро¬
сов,  не  имевших  для  меня  абсолютно  никакого  значения,  и  со
скучающим  видом  человека,  который  безуспешно  борется  с
дремотой,  снова  вернулся  к  содержимому  шкафа.
 Насторожившийся  было  Дятлов,  уверовав  в  то,  что  я  не
знал  о  разрешении  на  ношение  оружия,  снисходительно  и  ле¬
ниво  отвечал  на  дурацкие,  по  его  мнению,  вопросы,  даже  не
85

подозревая,  какое  они  имели  значение  для  судьбы  Явича-Юр¬
ченко.  Ведь  изъятый  наган  являлся  важной  уликой  обвинения.
В  его  барабане  отсутствовало  три  патрона,  а  в  Шамрая,  как
известно,  стреляли  три  раза.  Кроме  того,  на  стенках  канала
ствола  был  налет  свежего  нагара.  Правда,  Явич-Юрченко  объ¬
яснял  это  тем,  что  накануне  стрелял  в  тире.  Но  единственный
очевидец,  на  которого  он  сослался,  сказал,  что  не  помнит  точ¬
но  даты  посещения  тира.  Он  же  собственноручно  записал  в
протоколе,  что  Явич-Юрченко  имел  обыкновение  после  стрель¬
бы  в  тире,  где  бывал  еженедельно,  тщательно  прочищать  и
смазывать  оружие.  Поэтому  его  показания  не  только  не  осла¬
били,  но  даже  усилили  весомость  и  убедительность  этой  ули¬
ки,  тем  более,  что  Явич-Юрченко,  как  выяснилось,  стрелял  по
мишени  не  три  раза,  а  не  меньше  восьми-десяти.
 Но  если  Явич-Юрченко  той  ночью  не  брал  с  собой  нагана,
который  мирно  дожидался  его  возвращения  в  ящике  шкафа
рядом  с  одеколоном,  бритвенными  принадлежностями  и  носо¬
выми  платками,  то  доказательство  обвинения  закономерно
превращалось  в  доказательство  защиты.  Явич-Юрченко  не
мог  стрелять  в  Шамрая.  В  Шамрая  стрелял  кто-то  другой.  Кто
именно  —  это  уже  иной  вопрос.  Нет,  время  с  Дятловым  не  бы¬
ло  потрачено  зря.  Малоприятное  знакомство  с  лихвой  окупи¬
ло  себя.
 В  кабинет  вошел  Фрейман.  Кивнул  мне.
 — 	Продолжайте,  я  не  помешаю.
 — 	Да  мы  уж,  пожалуй,  закончили,  —  ответил  за  меня
Дятлов.
 Фрейман  усмехнулся  уголками  губ,  подмигнул:  «Ну  как,  Са¬
ша,  хорош  подарочек?»
 Подарочек  был  действительно  не  из  сладких.  И  все  же  я
не  ошибся,  когда  настоял  на  его  допросе.  Ошибся  ты,  Илюша.
Допрос  дал  много,  намного  больше,  чем  можно  было  предпо¬
лагать.  Я  подписал  протокол  и  протянул  Дятлову  исписанные
листы.
 —  Многовато  написали...
 — 	Не  больше  того,  что  было  вами  сказано..*
 —  В  этом  я  как  раз  не  сомневаюсь.
 — 	Вот  и  чудесно,  —  миролюбиво  сказал  я.  —  Вы  разбирае¬
те  мой  почерк?
 — 	За  последнее  время  я  научился  разбирать  любые  по¬
черки.
 Он  просмотрел  протокол,  расписался.  Подпись  у  него  была
замысловатая,  со  сложным  узором  завитков  и  закорючек.  На¬
верное,  специально  придумывал,  а  потом  тренировался.
 66

XV
 Дятлова  увели.  Но  у  меня  было  такое  ощущение,  что  он  на¬
ходится  где-то  здесь,  в  кабинете.  Кажется,  то  же  испытывал
и  Фрейман.  А  может  быть,  и  нет.  Такие,  как  Дятлов,  здесь
бывали  частенько;  у  Фреймана,  видимо,  выработался  профес¬
сиональный  иммунитет.  Человек  ко  всему  привыкает.  И  все
же  с  уголовниками  легче,  хотя  они,  конечно,  тоже  не  лучшие
представители  рода  человеческого.
 — 	А  ты  его  загонял,  —  сказал  Фрейман.  —  Обычно  самый
сногсшибательный  фортель  он  приберегает  к  концу  допроса,
на  закуску.  А  сегодня  ничего,  пай-мальчиком  отбыл.
 — 	Ну  кто  кого  загонял,  это  еще  вопрос.
 — 	Тут  уж  ничего  не  поделаешь.  —  Фрейман  развел  ру¬
ками.  —  Я  всегда  говорил,  что  наша  работа  ничуть  не  лучше,
чем  на  ртутном  руднике.  Вот  только  молоко  за  вредность  не
дают...  Хоть  с  толком?
 — 	Более  или  менее.
 — 	Ну  да?  —  поразился  Фрейман.
 — 	Вот  тебе  и  «ну  да»!
 — 	Тогда  докладывай,  —  предложил  он.  —  Любопытно.
Я,  признаться,  считал,  что  итог  будет  равен  нулю.  Давай  хва¬
стайся.
 Фрейман  знал  в  общих  чертах  все  перипетии  «горелого  де¬
ла»,  поэтому  мне  не  нужно  было  обращаться  к  предыстории,
а  суть  допроса  Дятлова  легко  уложилась  в  несколько
фраз.
 Мне  казалось,  что  Илья  должен  высоко  оценить  достигну¬
тые  результаты.  Но  он  проявил  несвойственный  ему  скепти¬
цизм.
 — 	А  не  торопишься  ли  ты  с  выводами?
 — 	Они  достаточно  ясны.
 — 	Переоцениваешь.
 — 	Что  именно?
 — 	Все,  —  сказал  Фрейман.  —  Все  без  исключения.
 Подобное  заявление  способно  было  обескуражить  кого  угод¬
но.  Но  любой  тезис  нуждается  в  доказательстве,  и  я  попросил
Фреймана  высказаться  поподробней.
 — 	Давай  поподробней,  —  согласился  он.  —  Только  я  снача¬
ла  позвоню  домой.
 Переговорив  по  телефону  с  Соней  (насколько  я  понял,  на
квартире  у  Фреймана  тоже  был  ремонт),  Илья  снова  предло¬
жил  мне  бутерброд  (на  этот  раз  я  не  отказывался)  и  вернулся
к  прерванному  разговору.
 87

— 	Значит,  что  ты,  с  моей  точки  зрения,  переоцениваешь.
Ну  прежде  всего  сам  источник  доказательств.
 —  То  есть  Дятлова?
 — 	Совершенно  верно.  Источник,  прямо  скажем,  не  родни¬
ковый.  Пить  из  него  рискованно.  Что  такое  Дятлов?  Мразь,
ошметок  грязи.  Я  имею  в  виду  не  только  его  политическое  ли¬
цо.  Быть  троцкистом,  конечно,  не  заслуга,  но  у  некоторых  по¬
следователей  Троцкого  есть  хоть  что-то  за  душой.  А  у  Дятлова
ничего  нет.  Он  себя  называет  троцкистом.  Но  с  тем  же  осно¬
ванием  его  можно  причислить  к  монархистам,  анархистам,  фа¬
шистам.  Это  люмпен  от  политики,  от  морали,  от  нравственно¬
сти.  Такой  и  с  врагом  поцелуется,  и  товарища  обгадит,  и  за¬
кадычного  друга,  если  понадобится,  придушит.  Теперь  он  при¬
годен  лишь  для  одного  —  для  иллюстрации  того,  во  что  может
при  определенной  ситуации  выродиться  оппозиция.  Огарок  го¬
ревшей  когда-то  свечи.  А  ты  на  его-  показаниях  базируешься...
Шаткая  база.  Ведь  он  может  все  что  угодно:  соврать,  умолчать,
наговорить,  извратить.  Согласен.
 ■—  Согласен.
 — 	Значит,  перечеркиваем  показания  Дятлова?
 — 	Нет.  Я  согласен  с  тобой  только  в  одном:  Дятлов,  безуслов¬
но,  не  лесной  родник...
 — 	Это  не  так  уж  мало.
 — 	Но  и  не  так  много.  Ты  упускаешь  из  виду  конкретную
ситуацию:  Дятлов  не  знал,  что  меня  интересует.  Ведь
о  револьвере  в  ящике  он  упомянул  совершенно  случайно,
не  подозревая,  как  это  важно.  Он  не  придавал  этому  зна¬
чения.
 — 	А  если  это  была  разыгранная  «случайность»?  Если  он
все  понимал?  Маленький  спектакль  для  следователя  из  уго¬
ловного  розыска.  Почему  бы  и  нет?  Дятлов  незаурядный  актер,
втуне  погибшее  дарование.  Уж  тут  можешь  мне  поверить:
я  с  ним  несколько  раз  встречался.  Смотрел  драмы,  комедии,
водевили.  Актер  на  все  амплуа!
 — 	И  все  же  сомнительно.
 — 	Почему?
 — 	Хотя  бы  потому,  что  он  слишком  недоброжелательно  на¬
строен  по  отношению  к  Явичу.
 — 	Ну  ладно.  —  Фрейман  усмехнулся.  —  Оставим  пока  Дят¬
лова  в  покое.  Допустим,  он  говорит  правду.
 — 	Допустим.
 — 	Что  из  этого  следует?  Только  одно:  в  Шамрая  стреляли
из  другого  револьвера.  Вот  и  все.
 88

— 	А  этого  разве  мало?
 — 	Мало.  Почему  ты,  например,  исключаешь  такой  вариант:
Явич  стрелял  в  Шамрая  из  револьвера,  взятого  у  кого-либо
из  товарищей?
 — 	Мы  опросили  восемь  человек.
 — 	А  он  взял  револьвер  у  девятого,  десятого  или  одиннадца¬
того.
 — 	Но  зачем  ему  нужно  было  брать  у  кого-то  оружие,  если
оно  у  него  имелось?
 — 	Хотя  бы  для  того,  чтобы  лишить  следователя  доказа¬
тельств  и  обогатить  тебя  показаниями  Дятлова,  заявившего,
например,  что  Явич  не  брал  с  собой  нагана.
 — 	Слишком  надуманно.  Кроме  того,  круг  его  знакомых  вы¬
явлен  достаточно  хорошо.
 — 	Хорошо,  это  еще  не  исчерпывающе,  —  сказал  Фрей-
ман.  —  Но,  допустим,  я  и  тут  с  тобой  соглашусь.  Явич  в  Шам¬
рая  не  стрелял.  Он  не  был  исполнителем  покушения.
 — 	Спасибо,  —  иронически  поблагодарил  я.
 — 	Не  стоит,  —  так  же  любезно  ответил  Фрейм  ан.  —
Итак,  Явич  в  Шамрая  не  стрелял.  Стрелял  не  он,  а  его  со¬
общник.
 Я  опешил.  Такого  поворота  я  не  ожидал.
 —  Вы  все  время  исходите  из  того,  —  продолжал  Фрейман,
так  и  не  дождавшись  возражения,  —  что  преступник  был  один.
Верно?
 —  Верно...
 —  А  какие  у  вас  для  этого  основания?  Да  никаких!  —  сам
ответил  он  на  поставленный  вопрос.  —  Вполне  возможно,  что
их  было  двое,  трое  или  четверо.  Разве  это  исключается?  Нет,
не  исключается.
 Фрейман  бил  по  самому  незащищенному  месту.  Действи¬
тельно,  у  нас  как-то  само  собой  получалось,  что  преступник
действовал  самостоятельно,  на  свой  страх  и  риск.  Но  поче¬
му  так?  Только  потому,  что  свидетельница  видела  на  месте
происшествия  одного?  Наивно.  Но  даже  и  это  не  доказано.
Вполне  возможно,  что  на  Шамрая  напал  совсем  не  тот,  кого
Вахромеева  заметила  недалеко  от  железной  дороги.  А  стрелял
в  Шамрая  не  взломщик,  а  третий.  И  стрелял  этот  третий  не
из  окна  горящей  дачи,  а  из  сада,  навстречу  бегущему  или  сбо¬
ку  от  него.  Тогда,  кстати  говоря,  становилось  понятным,  поче¬
му  не  обнаружили  в  стволах  деревьев  и  в  заборе  пуль.  Вы¬
стрелы  были  направлены  в  сторону  дачи,  а  пепел  от  сгоревше¬
го  коттеджа  не  просеивался.
 89

Тут  трудно  было  что-либо  возразить:  Фрейман  нащупал  на¬
иболее  уязвимый  пункт  всего  следственного  и  оперативного
материала.
 —  В  заключение  же,  —  сказал  он,  —  я  тебе  могу  предло¬
жить  версию,  которая  ничем  не  хуже  других.  Представь  себе
такую  ситуацию.  Когда  Дятлов  приехал  в  Москву,  Явич  в  при¬
ливе  откровенности  —  когда  нам  плохо,  мы  часто  бываем  от¬
кровенны  —  рассказал  ему  о  своих  печальных  делах  и,  само
собой  понятно,  о  Шамрае.  Естественно?
 —  Вполне.
 —  И  вот  Дятлов,  человек,  для  которого  не  существует  ни  со¬
вести,  ни  нравственности,  предлагает  ему  свои  услуги.  Явич,
понятно,  негодует,  возмущается,  но...  В  конце  концов  на  кар¬
те  его  будущее,  а  Шамрай  —  враг.  Судя  по  письму,  Шамрай
для  него  не  столько  человек  из  плоти  и  крови,  сколько  некий
символ  того,  что  он  привык  ненавидеть,  —  воплощение  «одно¬
глазого  мировоззрения».  Короче  говоря,  Явич  проявляет  сла¬
бость,  а  Дятлов  —  настойчивость.  Они  вместе  отправляются
на  дачу.  Роли,  допустим,  распределяются  так:  совместный  под¬
жог,  затем  Явич  пробирается  в  комнату,  где  хранятся  доку¬
менты,  а  Дятлов  с  его  револьвером...
 — 	Маленькая  вставка:  на  револьвере  обнаружены  лишь  от¬
печатки  пальцев  Явича.
 — 	Какое  это  имеет  значение?  Отпечатки  Дятлова  могли  сте¬
реться.  Да  и  не  все  ли  равно,  как  распределялись  их  обязан¬
ности.  Пусть  в  помещение  проник  не  Явич,  а  Дятлов.  Дятлов
взламывал  ящик  стола,  а  Явич,  выбрав  удобную  позицию,  за¬
лег  где-то  в  кустах  против  окна.
 И,  являясь  отличным  стрелком,  промахнулся?
 *—  А  почему  бы  и  нет?
 —  Учти,  что  в  этом  варианте  он  стрелял  бы  почти  в  упор.
 — 	Сильно  волновался,  а  может  быть,  просто  не  хотел  уби¬
вать,  стремился  лишь  отвлечь  внимание  жертвы  от  соучастни¬
ка.  Тут  можно  объяснить  по-разному.  Стержень  в  другом:
в  ситуации,  которая  сложилась  после  преступления.  Опи¬
сать  ее?
 Опиши.
 — 	Ну  так  вот.  Преступление  совершилось.  Документы  по¬
хищены,  дача  сгорела,  жертва  чудом  спаслась  от  смерти.
На  место  происшествия  выезжают  доблестные  сотрудники  уго¬
ловного  розыска.  Расследуют,  ищут  виновных  и  прочее.  В  ре¬
зультате  их  титанических  усилий,  поразительной  прозорливо¬
сти  и  находчивости  Явичу  приходится,  как  говорится,  туго.
 90

Дятлов  же  привлекается  по  другому  делу.  На  него  не  падает
и  тени  подозрения  в  покушении  на  Шамрая.  Тут  он  чист.  Он
только  свидетель.  Почему  же  не  помочь  своему  соучастнику,
тем  более  что  такая  помощь  необременительна  и  совершенно
безопасна?  Делая  вид,  что  не  знает,  в  чем  обвиняется  Явич,
Дятлов  вначале  демонстрирует  следователю  Белецкому  свою
мнимую  антипатию  к  попавшему  в  беду  другу,  а  затем,  при¬
тупив  бдительность  оного  Белецкого,  будто  невзначай  упомина¬
ет  о  револьвере...  Да,  гражданин  следователь,  Явич  револьвера
с  собой  не  брал,  револьвер  спокойненько  лежал  в  ящике  —
только  подумайте,  рядом  с  одеколоном!  Разве  не  смешно?  Ре¬
вольвер  и  одеколон!  А  следователь,  заслуженный  работник
Московского  уголовного  розыска  Александр  Белецкий,  тот  са¬
мый  Белецкий,  который  вместе  с  таким  же  заслуженным  ра¬
ботником  уголовного  розыска  Ильей  Фрейманом  распутывал
убийство  в  полосе  отчуждения  железной  дороги,  загнал  в  угол
короля  шмен-дефера  Ренке  и  специалиста  по  шнифферским
делам  Гусева,  с  поспешностью  проголодавшегося  окуня  не
клюнул,  а  просто  с  налета  проглотил  наживку  вместе  с  крюч¬
ком...
 — 	Чепуха,  —  сказал  я.
 —  Что  чепуха,  наживка  или  крючок?
 — 	Твоя  версия.
 — 	Может  быть,  —  неожиданно  и  как-то  слишком  охотно
согласился  Фрейман.  —  Как  говорит  один  мой  друг,  чепуха  на
постном  масле.  Но...  —  Он  сделал  паузу.  —  Но  ты  занимаешь¬
ся  не  постным  маслом,  а  уголовным  делом.  И  учти,  не  просто
уголовным  делом,  а  уголовным  делом  с  очень  сильным  поли¬
тическим  привкусом.  Чтобы  его  почувствовать,  не  нужно  быть
дегустатором.  Поэтому  «чепуха»  не  довод.  Выдвинутая  версия
почти  идеально  вписывается  во  все  установленные  вами
обстоятельства  происшедшего.  Опррвергни  ее.  Какие  у  тебя
контраргументы  ?
 Подобные  проверки  любил  устраивать  в  свое  время  Савель¬
ев.  Он  их  называл  «испытанием  на  прочность»  и,  обучая  мо¬
лодых  сотрудников  розыскному  делу,  нередко  прибегал  к  ним.
Однако  Фрейман  не  был  Савельевым,  а  я  уже  давно  вышел
из  юношеского  возраста.
 — 	Послушай,  Илья,  —  сказал  я,  —  ты  действительно  ве¬
ришь  в  эту  версию?
 Губы  Фреймана  дрогнули  в  сдерживаемой  улыбке,  на  под¬
бородке  образовалась  еле  заметная  ямочка.  Он  с  любопытством
спросил:
 91

— 	Разве  я  похож  на  идиота?  Когда-то  ты  был  обо  мне
лучшего  мнения.
 — 	Так  зачем  ты  затеял  весь  этот  разговор?
 — 	Для  того,  чтобы  ты  знал,  с  какими  возражениями  тебе
придется  в  дальнейшем  встретиться.  И  подготовился  к  ним.
А  то  сейчас,  как  я  убедился,  ты  не  готов.
 —  Ну  знаешь  ли..
 — 	Я  многое  знаю,  Саша,  —  серьезно  сказал  Фрейман.  —
А  еще  больше  стараюсь  предусмотреть.  —  При  неярком  свете
настольной  лампы  синие  глаза  Фреймана  казались  черными,
и,  возможно  от  этого,  лицо  приобрело  выражение  жестокости.
На  мгновение  мне  даже  показалось,  что  передо  мной  не  Илю¬
ша,  а  другой,  совершенно  не  знакомый  мне  человек.
 — 	Почему  ты  взялся  за  это  дело?  —  в  упор  спросил  он.
 — 	Странный  вопрос...  С  тем  же  основанием  ты  мог  бы  спро¬
сить,  почему  я  занимаюсь  десятком  других  дел,  которые  на¬
ходятся  в  моем  отделении.
 — 	Не  совсем...  Ведь  Рита  приходила  к  тебе  именно  по  это¬
му  делу.
 Ах  вон  что!  Это  злосчастное  посещение.  Ничего  не  скажешь,
информация  поставлена  неплохо.  Но  неужто  Илья  придает
этому  такое  значение?  Ведь  мы  дружим  не  первый  год  и
съели  не  один  пуд  соли.  И  обидно,  и  неприятно.  Чертовски
неприятно.
 — 	Сухоруков  знает,  что  Рита  просила  за  Явича?
 — 	Нет.
 — 	Почему?
 — 	Встреча  с  Ритой  —  мое  личное  дело.
 — 	Правильно.  Но  то,  что  она  ходатайствовала  за  Явича,
выходит  за  рамки  личного.
 — 	Она  просила  только  проверить.
 — 	Все  равно.
 — 	А  я  бы  проверил  это  дело  и  без  ее  просьбы.
 — 	Но  почему  ты  все-таки  не  рассказал  Сухорукову?
 Я  встал,  сложил  в  портфель  документы.
 — 	Считаю,  что  на  этом  мы  можем  вполне  закончить  наш
разговор.
 — 	Сядь.
 — 	Мне  пора.
 — 	Сядь,  дурак.  —  Фрейман  встал,  силком  усадил  меня.
Не  снимая  ладоней  с  моих  плеч,  сказал:  —  Дурак,  как  есть
дурак...
 — 	Это  все,  что  ты  можешь  сказать?
 92

— 	Нет,  не  все...  Я  еще  могу  тебе  сказать,  что  ты  ведешь  се¬
бя  как  мальчишка.
 — 	Ладно,  хватит.
 — 	Нет,  не  хватит,  Саша.  Мы  живем  с  тобой  в  слишком  серь¬
езное  время,  чтобы  проявлять  мальчишество.  Да  и  возраст  у
нас  с  тобой  уже  не  тот,  и  положение  не  ’го.
 — 	И  дружба,  видимо,  не  та...
 Фрейман  с  укоризной  сказал:
 — 	Ну  зачем?  По-моему,  одна  из  обязанностей  друга  в  том
и  заключается,  чтобы  вовремя  предостеречь.  Я  ведь  уверен,
что  просьба  Риты  не  изменила  твоего  отношения  к  делу.  Тебе
нужна  лишь  истина.  Уж  в  чем,  а  в  твоей  честности  я  не  со¬
мневаюсь.  Так  что  ты  зря  обиделся.  Если  тон  тебе  показался
неподходящим,  извини.  Но  пойми  меня  правильно:  мне
не  хочется,  чтобы  ты  давал  какой-то  повод  для  кривотол¬
ков.  А  не  поставив  в  известность  Сухорукова,  ты  совершил
ошибку.
 Фрейман  что-то  недоговаривал.  Я  его  слишком  хорошо  из¬
учил  для  того,  чтобы  не  заметить  этого.
 — 	Друзья  должны  быть  до  конца  откровенны,  Илюша...
 — 	Это  правильно,  Саша...  —  Фрейман  снял  руки  с  моих
плеч,  обошел  стол,  сел  на  свое  место.  Повторил:  —  Это  пра¬
вильно...  Но  если  бы  я  был  до  конца  уверен,  Саша,  что  моя
откровенность  пойдет  тебе  на  пользу...
 — 	Откровенность,  наверное,  всегда  на  пользу.
 Фрейман  невесело  усмехнулся.
 — 	Мне  бы  твою  уверенность,  заслуженный  сотрудник  Мос¬
ковского  уголовного  розыска!  —  Он  помолчал  и  спросил:  —
Рита  тебе  говорила  о  своих  отношениях  с  Явичем?
 — 	Конечно.
 — 	Что  именно?
 — 	Ну  говорила,  что  вместе  работали  в  журнале,  хотя  нет,
в  «Петроградской  правде»,  кажется...  Говорила,  что  многим  ему
обязана,  что  он  ее  сделал  настоящей  журналисткой...
 — 	Понятно,  —  сказал  Фрейман.  —  А  она  не  говорила  тебе,
что  одно  время  отношения  у  них  были  не  только  служебного
характера?
 — 	Ну  да,  дружеские...
 По  глазам  Фреймана  я  понял  все  раньше,  чем  он  успел  про¬
изнести  следующую,  уже  известную  мне  фразу.  «Я  имел  в  ви¬
ду  не  это,  Саша...»
 Да,  Фрейман  подразумевал  другие  отношения  —  те,  кото¬
рые  были  у  меня  с  Ритой.  Как  он  сказал?  Да.  «...Одно  время
93

отношения  у  них  были  не  только  служебного  характера».  Де¬
ликатная  формулировка...
 Фрейман,  судя  по  движению  губ,  продолжал  говорить,  но
я  его  уже  не  слышал:  уши  словно  заложило  ватой.  И  я  тоскли¬
во  подумал,  что  мне  сейчас  недоставало  только  этого.  «Это»  бы¬
ло  последствием  полученной  лет  десять  назад  травмы  и  опе¬
рации  черепа.  Перенесенное  периодически  напоминало  о  себе
головными  болями  и  такой  вот  дурацкой  глухотой,  которая  на¬
стигала  меня  в  самое  неподходящее  время.  Сквозь  невидимую
вату  каплями  просачивались  отдельные,  не  связанные  между
собой  слова:  «Значение...  Петроград...  связь...»  Каждое  из  них
сверлом  буравило  мозг,  из  глубины  которого  выплывала  боль,
тупая,  нарастающая.
 Фрейман  внимательно  посмотрел  на  меня,  и  губы  его  пере¬
стали  шевелиться  —  понял.
 Я  начал  считать  про  себя.  Иногда  это  помогало.  Когда  я
досчитал  до  ста,  боль  стала  понемногу  утихать.  А  может,  пока¬
залось?
 Я  незаметно  шаркнул  под  столом  ногой  и  услышал  звук,
слабый,  отдаленный,  но  звук.  Снова  шаркнул  и  снова  услы¬
шал...
 — 	Закурить  у  тебя  не  найдется?  А  то  Дятлов  докурил  всю
мою  пачку.
 Каждое  слово  отдавалось  в  голове  болью.  Но  я  слышал,  что
говорю,  а  это  главное.
 Фрейман  пододвинул  коробку,  и  я  услышал,  как  она  ширк¬
нула  по  сукну  стола.  Он  курил  «Казбек»,  слишком  слабые  па¬
пиросы.  Вместо  удовольствия  —  кашель.  С  отвращением  за¬
курил.
 — 	Как  ты  себя  чувствуешь?
 Я  пожал  плечами.
 —  Как  обычно.  Так  что  же  ты  советуешь,  отдать  «горелое
дело»  на  откуп  Эрлиху?
 — 	Нет.
 — 	Странно.
 — 	Я  привык,  чтобы  моими  советами  пользовались,  —  ска¬
зал  Фрейман.  —  Зачем  зря  давать  советы?
 Что  ж,  он  и  тут  прав.  А  Сухорукову,  конечно,  нужно  было
доложить.  Но  теперь  переигрывать  поздно.
 Советы...  Кто-то  сравнивал  советы  с  лекарством:  их  охотно
дают,  но  неохотно  принимают.  А  Фрейман,  видимо,  в  такой
ситуации  отказался  бы  от  «горелого  дела».  Это  было  самым
разумным.
 94

XVI
 «Горелое  дело»,  Илья  Фрейман,  Явич-Юрченко,  Рита  и...
статья  о  челюскинцах.  Впрочем,  если  быть  до  конца  точным,
то  не  сама  статья,  а  мой  разговор  с  Ритой  летом  прошлого
года.  Тогда,  наверное,  не  было  ни  одного  журналиста,  который
не  писал  бы  или  не  собирался  написать  о  челюскинцах.
 Тревога,  охватившая  страну  15  февраля,  когда  стало  извест¬
но,  что  льды  Чукотского  моря  раздавили  экспедиционное  суд¬
но  «Челюскин»  и  сто  четыре  человека  высадились  на  лед,
весной  сменилась  всенародным  ликованием.
 Спасение  челюскинцев  в  преддверии  неизбежной  войны  с
капитализмом,  к  которой  мы  готовились,  воспринималось  все¬
ми  нами  как  демонстрация  мощи  Советского  Союза  и  больше¬
вистской  партии.
 Газеты  были  заполнены  «челюскинскими»  статьями,  коррес¬
понденциями  и  интервью  с  полярниками.  Редакция  «Правды»,
которой  ЦК  ВКП(б)  поручил  подготовить  книгу  воспоминаний
челюскинцев,  чтобы  обезопасить  их  от  беспрерывных  наско¬
ков  журналистов,  поместила  полярников  в  свой  дом  отдыха  в
Серебряном  бору.  Но  хитрость  была  разгадана...
 В  Серебряном  бору  в  числе  других  журналистов  побывал
не  только  вездесущий  Вал.  Индустриальный,  способный  в  слу¬
чае  необходимости  совершить  воздушную  прогулку  в  бомболю-
ке  аэроплана  (это  он  проделал  однажды  к  ужасу  обнаружив¬
ших  его  летчиков),  но  и  Рита,  которая  никогда  не  отличалась
подобной  предприимчивостью.  Она  беседовала,  если  не  ошиба¬
юсь,  с  зоологом  Стахановым,  геодезистом  Гаккелем  и  чуть  ли
не  с  Отто  Юльевичем  Шмидтом,  который  время  от  времени
навещал  Серебряный  бор.  Записи  заняли  четыре  толстые  тет¬
ради,  но  «выход»,  с  моей  точки  зрения,  оказался  незначи¬
тельным.
 Рита  написала  маленькую  заметку  «Зайцы»,  посвященную
двум  парням,  мечтавшим  попасть  в  Арктику  и  открыть  там
«хотя  бы  маленький  островок»  (они  прокрались  в  Ленинград¬
ском  порту  на  «Челюскин»,  спрятались,  но  вскоре  были  обна¬
ружены  и,  несмотря  на  отчаянные  мольбы,  высажены  в  Мур¬
манске),  и,  пользуясь  языком  газетчиков,  «трехколонник»  —
«Дрейфующий  быт».
 Статья  «Дрейфующий  быт»  начиналась  с  перечня  тем
лекций:
 «О  будущем  социалистическом  обществе»,  «О  путях  развития
Советского  Севера»,  «О  теории  психоанализа  Фрейда»,  «О  со¬
временной  советской  поэзии»,  «О  творчестве  Гейне  и  его  жиз-
 95

ни»,  «О  фашистской  теории  белой  расы»,  «Об  атласе  мира»,
«О  музыке  и  композиторах»,  «Об  истории  дома  Романовых»,
«Об  истории  монашества  в  России»,  «О  задачах  прикладной  и
теоретической  биологии...»
 Это  были  лекции,  прочитанные  начальником  Главсевморпу-
ти  на  дрейфующей  льдине  слушателям,  которым  ежеминутно
угрожала  смерть...
 Из  Ритйной  статьи  читатель  мог  узнать,  что  челюскинец
Баевский  написал  заметку  «Задачи  коммунистов»,  механик  Ма-
тусевич  —  о  работе  машинной  команды  во  время  аварии,
Гаккель  был  озабочен  изучением  дрейфа  остатков  «Челюс¬
кина»,  а  некто  скрывавшийся  за  инициалами  «А.  К.»,  поместил
заметку  о  брезентовых  рукавицах.
 Но  в  статье  было  очень  мало  о  самих  людях,  об  их  взаимо¬
отношениях,  о  их  прошлом.  Поэтому,  несмотря  на  яркие,  тща¬
тельно  отобранные  факты,  она  показалась  мне  суховатой.
 Рита,  которой  я  откровенно  высказал  свое  мнение,  отнюдь
не  была  обескуражена.
 «Я  исхожу  из  того,  —  объяснила  она,  —  что  в  наше  время
человек  должен  оцениваться  обществом  не  по  своему  прошло¬
му,  не  по  словам,  а  только  по  поступкам.  Социальная  суть  че¬
люскинцев  проявилась  в  их  быте  на  льдине,  в  их  деятельно¬
сти.  Об  этом  я  и  написала».
 «Но  ведь  существуют  еще  и  характеры,  привычки,  темпе¬
раменты,  прошлое,  наконец...»
 «Ну  уж  прошлое  совсем  ни  к  чему,  —  сказала  она.  —  Ведь,
если  разобраться,  то  его  нет...»
 «А  что  есть?»
 «Настоящее  и  будущее.  Не  все  ли  мне  равно,  например,  —
продолжала  она,  —  каким  ты  был  раньше,  до  того,  как  мы
сошлись?  Я  —  да  и  не  только  я  —  воспринимаю  тебя  таким,
каков  ты  есть».
 Высказанные  ею  тогда  мысли  не  были  случайными,  каки¬
ми  они  нередко  бывали  у  Вал.  Индустриального,  склонного  к
эксцентричности  ради  эксцентричности.  Рита  была  убеждена  в
правильности  своей  концепции  и  всегда  неуклонно  ей  следо¬
вала  и  в  работе,  и  в  личной  жизни.  Прошлое  ее  действительно
не  интересовало.  Характерно,  что  она  почти  никогда  не  рас¬
сказывала  о  себе  и  не  проявляла  любопытства  к  моей  биогра¬
фии,  которая,  по  мнению  Вал.  Индустриального,  являлась  на¬
ходкой  для  журналиста.
 Такой  была  Рита...
 И  тогда,  в  кабинете  Фреймана,  и  много  позже  у  меня  никог¬
да  не  появлялось  подозрение,  что  она  пыталась  что-то  утаить.
86

Рита  жила  настоящим  и  будущим.  Они  воплощались  в  «об¬
щественно  значимые  факты».  Прошлое  было  лишь  архивом  па¬
мяти,  в  котором  не  стоило  да  и  не  было  времени  копаться.
 Близкий  некогда  Рите  человек,  Явич-Юрченко,  остался  в
прошлом.  В  настоящем  же  работал  и  жил  другой  Явич-Юрчен¬
ко  —  коллега,  квалифицированный  журналист,  который  прино¬
сил  стране  пользу.  Поэтому  Рита  считала  своим  гражданским
долгом  оградить  его  от  безосновательных  подозрений  в  пре¬
ступлении.  И  пришла  она  не  к  бывшему  мужу,  а  к  Известному
ей  сотруднику  уголовного  розыска,  в  деловых  качествах  кото¬
рого  она  более  или  менее  была  уверена.
 Такова  была  психологическая  схема  ее  ночного  прихода
и  просьбы  разобраться  в  «горелом  деле».  То  обстоятельство,
что  она  некогда  была  близка  с  подозреваемым  и  совсем
недавно  являлась  моей  женой,  значения  не  имело:  прошлого
нет...
 Но  для  Белецкого,  Фреймана  и  Сухорукова  это  имело  гро¬
мадное  значение.  Несущественное  для  Риты  прошлое  ставило
меня  в  более  чем  скользкое  положение,  давая  повод  усомнить¬
ся  в  каждом  моем  действии  по  расследованию  «горелого  дела».
Оно  наложило  свой  отпечаток  на  все,  в  том  числе  и  на  мой
разговор  с  Эрлихом,  которого  я  вызвал  к  себе  вскоре  после
допроса  Дятлова.
 Должен  сказать,  что  в  отличие  от  начальника  -  уголовного
розыска  первых  лет  Советской  власти  Александра  Максимо¬
вича  Медведева  или,  допустим,  Сухорукова,  я  никогда  не  ощу¬
щал  в  себе  биения  «руководящей  жилки»,  хотя  и  занимал,  от¬
носительно  конечно,  высокие  должности  в  аппарате  ми¬
лиции.  И  Сухоруков,  обронивший  как-то,  что  я  способен
руководить  только  самим  собой  и  то  не  всегда,  наверно,  не
ошибался.
 Особенно  плохо  обстояло  с  начальственным  тоном.  Мои  ука¬
зания,  задания  и  приказы  нередко  воспринимались  как  советы
и  пожелания.  О  «разгонах»  уже  не  говорю.
 И,  вызывая  к  себе  Эрлиха  для  объяснения  по  поводу  «го¬
релого  дела»,  я  предварительно  прикинул,  как  подсластить
горькую  пилюлю.  Я  никогда  не  был  уверен,  что  страсть  к  са¬
мокритике  свойственна  природе  человека,  даже  в  том  случае,
т^огда  этот  человек  начал  свою  сознательную  жизнь  после  ре¬
волюции.  Еще  меньше  я  был  убежден  в  том,  что  раны,  нане¬
сенные  самолюбию,  заживают  бесследно.  Поэтому,  пригласив
Эрлиха,  я  вначале  сделал  нечто  вроде  краткого  обзора  его
последних  достижений,  к  слову  говоря,  они  действительно  бы¬
ли:  два  удачно  завершенных  дела,  одно  из  которых  числилось
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	97

в  безнадежных,  а  уж  затем  перевел  разговор  к  злосчастному
происшествию.
 В  застывшем,  словно  на  фотографии,  лице  Эрлиха  ничто
не  дрогнуло:  ни  удовлетворения,  ни  настороженности.
 — 	Мне  пришлось  приобщиться  к  оперативной  работе  в  кон¬
це  семнадцатого  года,  —  говорил  я,  невольно  подражая  «отцов¬
скому  тону»  Фуфаева.  —  В  этом  смысле  у  меня  преимущество
перед  вами  в  семь  лет.  Стаж,  конечно,  всего  не  определяет,
однако  сбрасывать  его  со  счетов  тоже  нельзя.  Начинал  я  со¬
пливым  мальчишкой.  Но  мне  повезло  со  старшими  товарища¬
ми  и  начальниками.  Достаточно  сказать,  что  некоторое  время
я  находился  в  непосредственном  подчинении  у  Федора  Алек¬
сеевича  Савельева.  Вы,  наверное,  о  нем  слышали...
 — 	Да,  —  подтвердил  Эрлих  и,  чтобы  у  меня  не  осталось  на
этот  счет  никаких  сомнений,  добавил:  —  Бывший  полицей¬
ский.
 — 	Совершенно  верно.  Но  главное  в  Савельеве  не  то,  что
он  бывший  полицейский.  Он  мастер  своего  дела,  заслуженный
работник  красного  уголовного  розыска.  Вам  известно,  что  Са¬
вельев  принимал  участие  в  ликвидации  Хитрова  рынка,  банд-
групп  Кошелькова,  Сабана,  Мишки  Чумы,  Козули,  Водопровод¬
чика,  Князя  Серебряного,  Лягушки?
 — 	Это  было,  кажется,  в  восемнадцатом  или  девятнадцатом
годах?  —  не  без  умысла  уточнил  Эрлих.
 — 	Да,  в  гражданскую  войну.  Но  значительную  работу  он
проводил  и  позднее.  Даже  сейчас,  когда  Савельев  находится
на  пенсии,  кстати  говоря  персональной,  к  нему  нередко  обра¬
щаются  за  консультацией  Сухоруков  и  другие  старые  сотруд¬
ники  МУРа.  Так  вот,  Савельев  любил  говорить,  что  нет  ни  од¬
ного  свидетеля,  достойного  титула  следователя.  Этим  он  хотел
сказать,  что  свидетель  должен  быть  только  свидетелем,  что
его  нельзя  наделять  несвойственными  ему  функциями.  Следо¬
ватель  должен  получать  сведения  от  свидетеля,  а  не  свидетель
от  следователя.  Я  это  усвоил.
 — 	И  вам  бы  хотелось,  —  заметил  Эрлих,  —  чтобы  это
усвоил  и  я?
 Эрлих,  кажется,  вступал  в  бой.  Ну  что  ж...
 — 	Да,  мне  бы  хотелось,  чтобы  вы  это  усвоили,  Август  Ива¬
нович,  —  подтвердил  я.  —  Допрашивая  Шамрая,  я  убедился,
что  он  слишком  хорошо  для  свидетеля  знает  материалы  де¬
ла.  Я,  разумеется,  не  сомневаюсь,  что  вы  руководствовались  са¬
мыми  благими  намерениями,  но  факт  остается  фактом.  Поэто¬
му  я  вынужден  сделать  вам  замечание.  Вы  не  имели  права
знакомить  его  с  делом.
 98

— 	Шамрай  пострадавший,  —  сказал  Эрлих.  —  На  него  бы¬
ло  совершено  покушение.  Дознание,  как  и  само  преступление,
имеет  к  нему  непосредственное  отношение.  Почему  же  от  него
нужно  что-то  скрывать?  —  Эрлих  изобразил  недоумение.
 — 	Хотя  бы  потому,  что  дознание  и  предварительное  след¬
ствие  носят  негласный  характер,  а  Шамрай  является  свидете¬
лем.  Вы  же  не  знакомили  с  материалами  дела,  а  заодно  и
со  своей  версией  Тугаеву,  например,  вахтера  и  прочих  свиде¬
телей?
 Эрлих  поджал  губы.
 — 	Вы  извините  меня,  Александр  Семенович,  но  это  неумест¬
ное  сравнение,  и  я  его  не  могу  принять.
 — 	Вот  как?
 — 	Да,  не  могу,  —  подтвердил  он.  —  Шамрай  не  обычный
свидетель.  Он  член  партии,  который,  выполняя  свой  долг,  ед¬
ва  не  стал  жертвой  классового  врага.
 У  меня  к  тому  времени'  был  уже  несколько  иной  взгляд
на  роль  Шамрая  во  всей  этой  истории.  Но  спорить  с  Эрлихом
я  не  собирался.
 — 	Закон  не  делает  исключения  ни  для  кого,  в  том  числе
и  для  членов  партии,  —  сказал  я.
 Эрлих  промолчал,  но  в  его  молчании  явственно  ощущалось
несогласие  и  осуждение.  В  то  же  время  в  молчании,  видимо,
была  и  некоторая  доля  горького  удовлетворения.  Эрлих  всегда
относился  настороженно  к  своему  непосредственному  началь¬
нику.  И  вот  Белецкий  продемонстрировал,  наконец,  свое  под¬
линное  лицо.
 — 	Вы  странно  рассуждаете,  Александр  Семенович,  очень
странно,  —  тоном  врача  у  постели  безнадежно  больного  ска¬
зал  он.
 Эти  слова,  а  главное  тон,  какими  они  были  сказаны,  пере¬
полнили  чашу  моего  терпения.
 — 	Мне  кажется,  Август  Иванович,  что  нам  не  стоит  терять
времени  на  дискуссии.  Вы  можете  уважать  или  не  уважать
мое  мнение,  мнение  Савельева.  Но  вы  обязаны  хорошо  знать
Уголовно-процессуальный  кодекс  и  следовать  его  требованиям.
В  данном  случае  закон  не  дает  Шамраю  никаких  преимуществ
перед  другими  свидетелями.  Он  для  нас  с  вами  —  источник
доказательств.  А  знакомя  его  с  материалами  дела  и  своей  ги¬
потезой,  кстати  говоря  весьма  сомнительной,  вы  оказываете
пагубное  влияние  на  его  восприятие  происшедшего,  а,  следо¬
вательно,  на  его  показания.  Ведь  вы  фактически  навязывае¬
те  ему  свою  версию...
 — 	Я  не  могу  с  вами  согласиться,  Александр  Семенович...
 7*
 99

— 	Вы  имеете  право  обжаловать  мои  действия  по  инстан¬
ции.  А  пока  будьте  любезны  выслушать  меня  до  конца.
 Эрлих  слегка  побледнел,  но  сдержался.
 — 	Обращаю  ваше  внимание  на  то,  что  вы  допустили  на¬
рушение  существующих  правил  допроса  свидетелей.  Это,  по¬
мимо  всего  прочего,  является  служебным  проступком.  Попрошу
учесть  мои  замечания  и  сделать  на  будущее  соответствующие
выводы.
 Губы  Эрлиха  вытянулись  в  жесткую  нитку.
 — 	Вы  меня  поняли?
 — 	Я  вас  хорошо  понял,  —  подтвердил  он  и  после  паузы
сказал:  —  Я  прошу  освободить  меня  от  дальнейшей  работы
над  этим  делом.
 Наиболее  разумным  со  всех  точек  зрения  было  бы  удовле¬
творить  просьбу  Эрлиха,  тем  более,  что  за  последние  дни
я  настолько  вработался  в  «горелое  дело»,  что  Эрлих  стал  для
меня  не  столько  помощью,  сколько  помехой.  Но  человек  не
всегда  выбирает  из  возможных  вариантов  лучший.  Мне  каза¬
лось,  что  я  и  так  уже  чересчур  обидел  старшего  оперуполно¬
моченного  и  не  имею  морального  права  усугублять  эту  обиду.
В  конце  концов,  Эрлих  получил  положенное,  а  за  один  про¬
ступок  два  взыскания  не  налагают.  И  я  сказал,  что  не  соби¬
раюсь  отстранять  его  от  расследования.
 — 	Но  ведь  фактически  меня  уже  отстранили,  —  сказал
Эрлих.
 — 	Ошибаетесь,  Август  Иванович.  Я  вас  не  отстранял.  Если
вы  имеете  в  вид/  мое  участие,  то  это  лишь  помощь.
 — 	Насколько  я  понял,  мы  избрали  с  вами  разные  пути.
 — 	Разные  пути?
 — 	Ну  скажем  так:  разные  версии.
 — 	Что  же  из  этого  следует?  Все  версии,  кроме  одной,  при
проверке  отпадут.  Но  проверить  их  надо.  Тогда  мы  исключим
возможность  ошибки.  Я  не  собираюсь  в  чем-то  ограничи¬
вать  ваши  поиски.  Но  вы  должны  учесть  то,  что  я  вам
сказал.
 Эрлих  наклонил  голову  и  растянул  губы  в  улыбке.  На  этот
раз  мне  досталась  четверть  обычной  порции.  И  поделом!
 — 	Я  учту  все,  что  вы  сказали,  Александр  Семенович.
 Фраза  мне  показалась  двусмысленной.  Но  я  сделал  вид,  что
не  обратил  на  это  внимания.
 Когда  Эрлих  вышел,  я  достал  из  сейфа  переданный  мне
накануне  конверт.  Я  его  собирался  вручить  Эрлиху,  но  к  се¬
редине  нашей  беседы  это  желание  значительно  ослабело,  а
к  концу  и  вовсе  исчезло.
 100

Содержимое  конверта  составляли  исписанные  с  двух  сторон
крупным  почерком  листы  серой  бумаги.  Безымянный  автор
(«свою  фамилию  называть  не  буду  из-за  безопасности  и  личной
неприкосновенности»)  сообщал,  что  Василий  Гаврилович  Пруж-
ников,  «известный  в  уголовно-бандитском  обществе  многих
городов  и  поселков  РСФСР,  прикрывшись  прозрачной  личиной
лживого  раскаяния  и  высоких  шоферских  обязанностей,  скрыто
продолжает  наносить  неистребимый  вред  личностному  имуще¬
ству  честных  граждан».  Пружников  обвинялся  в  многочис¬
ленных  кражах  по  месту  своего  жительства  (систематическое
хищение  картошки  у  соседей,  тайный  «отлив»  керосина,  кража
продовольственных  карточек  у  «спеца»,  снабжавшегося  по
«особому  списку»  !),  а  также  в  хулиганстве  и  «кухонном  бан¬
дитизме».
 От  анонимки  за  версту  разило  квартирной  склокой.  И  если
бы  не  абзац,  на  который  обратил  внимание  Цутаров,  ее  бы
похоронили  в  архиве.
 Цатуров  отчеркнул  несколько  фраз,  посвященных  обвинению
Пружникова  в  краже  у  управляющего  трестом  товарища
Шамрая  «часов  и  других  неимоверных  ценностей».  Именно
поэтому  письмо  и  оказалось  у  меня.
 Георгий  Цатуров,  прозванный  в  отделе  «дружба  народов»
(Фрейман  как-то  сказал,  что  у  него  армянский  акцент,  укра¬
инская  веселость,  еврейские  глаза  и  грузинский  темперамент),
умел  внимательно  читать  почту.  Впрочем,  он  хорошо  умел  и
многое  другое:  поддерживать  приятельские  отношения  со  все¬
ми  сотрудниками,  начиная  от  уборщицы  и  кончая  начальником
главного  управления,  доставать  дефицитные  вещи  для  жен
наших  работников,  острить,  петь  под  гитару,  уснащать  свою
речь  «восточной  мудростью»  и  наслаждаться  жизнью.  И  Фу-
фаев,  перепробовав  все  оттенки  тонов,  относился  к  нему,  как
относится  старая  дева  к  легкомысленному,  но  горячо  люби¬
мому  младшему  брату  —  надежде  семьи  и  рода.  Порой  он
не  без  доли  умиления  журил  всеобщего  баловня,  но  чаще
снисходительно  не  замечал  проступков  Цатурова.  А  проступ¬
ков,  с  точки  зрения  Фуфаева,  у  Георгия  было  немало...
 Цатуров  относится  к  весьма  любопытному  племени  псев¬
добездельников.  В  отличие  от  «деловых  бездельников»,  с  ко¬
торыми  я  частенько  сталкивался  в  различных  учреждениях,
Цатуров  как  будто  никогда  не  был  загружен  работой.  Телефон
в  его  кабинете  не  сотрясал  звонками  стен,  здесь  никогда  не
 1  При  карточной  системе  существовали  четыре  категории
снабжения:  особый  список,  первый,  второй  и  третий.
101

толпился  народ,  письменный  стол  не  был  завален  бумагами,
а  самого  Цатурова  я  чаще  всего  заставал  за  его  любимым  за¬
нятием  —  изучением  объявлений  в  газете  об  изменении  фами¬
лии  («Послушай,  свет  очей  моих:  Сморкалов  меняет  фамилию
на  Южного,  Кобелев  —  на  Гарина,  Жабина  —  на  Ангелину,
а  Дураков  —  на  Сократова.  Почему  бы  и  тебе  не  сменить?
Белецкий  —  плохо.  Не  фамилия,  а  родимое  пятно  капита¬
лизма.  Вот  смотри:  Пятилетников,  Автостроев,  Бригадмилов...
Звучит?»).
 Иногда  Цатуров,  к  ужасу  своего  непосредственного  началь¬
ника  и  Фуфаева,  в  разгар  рабочего  дня,  когда  другие  сотруд¬
ники,  словно  загнанные  лошади,  носились  по  коридорам  или,
не  разгибаясь,  сидели  в  своих  кабинетах,  отправлялся  в  крас¬
ный  уголок  потренироваться  на  бильярде  («Меткий  глаз,  твер¬
дая  рука.  Сегодня  бильярдист  —  завтра  артиллерист»).
 Казалось,  другого  такого  лоботряса  и  бездельника  не  найти.
 Но  странное  дело:  у  Цатурова  постоянно  оказывались  луч¬
шие  по  отделению,  а  то  и  по  отделу  результаты  в  работе.  Рас¬
крываемость  краж  доходила  у  него  до  девяноста  шести  —  де¬
вяноста  восьми  процентов.  Цифры,  прямо  скажем,  небывалые.
В  тридцать  втором  году  «дружба  народов»  раскрыл  нашумев¬
шую  кражу  в  универмаге  на  полтора  миллиона  рублей.  В  ты¬
сяча  девятьсот  тридцать  третьем  вытянул  три  безнадежных
дела,  а  в  тысяча  девятьсот  тридцать  четвертом  после  ликви¬
дации  шайки  церковных  воров  его  заслуги  были  отмечены
в  приказе  наркома,  а  начальник  главного  управления  вручил
ему  именное  оружие.
 Нет,  Цатуров  не  был  бездельником.  Но  когда  и  как  он  ухит¬
рялся  работать,  для  меня  загадка  до  сих  пор.
 С  декабря  прошлого  года,  когда  тяжело  заболел  начальник
четвертого  отделения,  Георгий  временно  исполнял  его  обязан¬
ности,  хотя,  в  сущности,  все  дела  находились  в  его  руках  и
раньше,  а  работа  в  отделении  была  поставлена  блестяще.
И,  взявшись  за  «горелое  дело»,  я  решил  прибегнуть  для  раз¬
работки  некоторых  вопросов  к  его  помощи.  Георгий,  любивший
чувствовать  себя  жертвой  собственной  доброты  и  не  чуждый
тщеславия  («Раньше  все  дороги  в  Рим  вели,  а  теперь  к  Ца¬
ту  рову»),  охотно  согласился.
 —  Все  правильно,  душа  уоя,  —  одобрил  он.  —  Как  гово¬
рят  на  Кавказе,  чтоб  одна  дверь  открылась,  надо  в  семь  по¬
стучать.  Помогу.
 И  он  помог.  Анонимка  была  уже  вторым  «подарком»,  по¬
лученным  мною  от  Цатурова.  За  два  дня  до  этого  его  сотруд¬
ники  обнаружили  в  скупочном  магазине  на  Кузнецком  мосту
102

две  пары  часов  и  портсигар,  на  которых  легко  было  заметить
следы  стертых  надписей.  Завхоз  треста,  которым  руководил
Шамрай,  опознал  вещи,  предназначавшиеся  для  вручения
служащим.
 Совпали  и  номера  часов.  Допрошенный  нами  приемщик  ма¬
газина  сказал,  что  часы  и  портсигар  продал  рыжеволосый
человек  средних  лет  (паспорта  у  неизвестного  он,  вопреки  су¬
ществующим  правилам,  не  потребовал).
 Когда  Цатуров,  вручая  мне  ‘конверт,  вкратце  пересказал
содержимое  письма,  я  закинул  удочку  насчет  его  дальнейшего
сотрудничества.  Георгий  энтузиазма  не  высказал.
 — 	Знаешь,  как  в  таких  случаях  говорят  на  Кавказе?
 — 	Знаю,  —  сказал  я.  —  Стой  позади  кусающего,  но  впе¬
реди  лягающего.
 Цатуров  был  потрясен.
 — 	Ты  что,  на  Кавказе  бывал?
 — 	Никогда  в  жизни.
 — 	Значит,  так  же,  как  и  я,  —  отметил  Георгий.  —  А  отку¬
да  такая  эрудиция?
 — 	Из  сборника  пословиц  и  поговорок.
 — 	Этого?  —  Цатуров  показал  мне  книгу.
 — 	Нет.  Y  меня  второе,  расширенное  издание.  В  два  раза
толще.
 — 	Не  может  быть!  —  Глаза  Георгия  зажглись  завистью.  —
Ну  если  бы  ты  меня  раньше  предупредил...
 — 	Если  бы  у  тетки  росла  борода,  была  бы  тетка  твоим
дядей,  —  бодро  выпалил  я,  понимая,  что  теперь-то  Цатуров
никуда  от  меня  не  денется.
 — 	Давай  так,  —  сказал  Цатуров,  —  я  тебе  собираю  све¬
дения  об  анонимщике  и  «кухонном  бандите»,  а  ты  мне  даришь
сборник  и  забываешь  про  пословицы.
 — 	Когда  сделаешь?
 — 	Завтра  утром.
 На  этом  мы  и  расстались.
 Сроки,  конечно,  были  сжатыми,  но  я  верил  в  оператив¬
ные  способности  Цатурова.  Что  же  он  выяснил  за  это  время?
Я  отложил  в  сторону  пакет  с  анонимкой  и  позвонил  Цату-
рову.
 — 	Навел  справки?
 — 	Навел,  —  откликнулся  он.  —  Принес  сборник?
 — 	Принес.
 — 	Тогда  заходи.  Гостем  будешь...
 — 	Дорогим?
 — 	Какой  может  быть  разговор?!
 103

XVII
 Цатуров  был  не  один  —  у  него  сидел  Долматов.  Новый  на¬
чальник  политотдела  знакомился  с  сотрудниками  управления.
В  отличие  от  прежнего  начпола  Долматов  людей  к  себе  не
вызывал,  а  устраивал  нечто  вроде  обхода  кабинетов.  Говорили,
что,  когда  начальник  управления  предложил  облегчить  ему  за¬
дачу,  Долматов  отшутился,  сказав,  что  рыба  лучше  смотрится
в  воде,  а  человек  на  своем  рабочем  месте.  И  шутка  и  манера
Долматова  держаться  с  людьми  понравились.  По  выражению
Сухорукова,  он  пришелся  ко  двору.  В  декабре  Долматов  зна¬
комился  с  отделом  наружной  службы  и  ведомственной  мили¬
цией.  Теперь  очередь  была  за  нами.
 Встреча  с  Долматовым  была  неприятна:  во-первых,  она  на¬
поминала  о  новогодней  ночи  и  обо  всем,  с  ней  связанном,  —
прежде  всего  о  разговоре  с  Ритой.  А,  во-вторых,  я  знал,  что
начальник  политотдела  интересовался  «горелым  делом»,  кото¬
рое  успело  стать  притчей  во  языцех.  Отвечать  же  на  вопросы,
на  которые  я  пока  не  мог  исчерпывающе  ответить  даже  сам
себе,  мне  не  хотелось.  Но  когда,  поздоровавшись,  я  сказал  Ца-
турову,  что  загляну  к  нему  позднее,  Долматов  меня  остановил.
 — 	Садись,  садись,  мы  уже  кончаем.
 Их  беседа  и  в  самом  деле  подходила  к  концу.  Начальник
политотдела  расспрашивал  Цатурова,  который  руководил  шко¬
лой  партпроса  для  сочувствующих  при  политпрофкабинете,
о  составе  преподавателей  и  их  подготовке,  об  учебной  литера¬
туре.  Затем  разговор  перекинулся  на  возможность  использовать
бригадмильцев  для  борьбы  с  карманными  л  квартирными  кра¬
жами.  (Тогда  широко  обсуждался  вопрос  о  постепенной  пере¬
даче  всех  функций  милиции  общественности,  и  в  каждом  от¬
делении  имелся  инспектор  по  бригадмилу.  Многие  бригадмиль-
цы  работали  у  нас  в  качестве  соцсовместителей,  а  затем  за¬
числялись  в  штат.)
 Когда  Долматов  спросил,  насколько  хорошо,  по  моему  мне¬
нию  и  мнению  Цатурова,  стенгазета  уголовного  розыска  осве¬
щает  деятельность  бригадмила,  Георгий  сказал,  что  о  стенга¬
зете  лучше  всего  судить  Алеше  Поповичу.
 — 	Алеше  Поповичу?  Кто  же  это?
 Узнав,  что  так  называют  Фуфаева,  Долматов  засмеялся.  —
Похож,  ничего  не  скажешь!  —  Ис  любопытством  спросил:  —
Это  у  вас  всем  прозвища  дают?
 — 	Некоторым,  —  слегка  сконфузившись,  сказал  Георгий,
 — 	А  меня  в  кого  определите?  В  Соловьи-разбойники?
Георгий  весело  сверкнул  глазами.
 104

— 	Будущее  покажет,  Георгий  Ефимович.
 — 	Ну  что  ж,  подождем  будущего...
 Когда  Долматов  ушел,  так  и  не  упомянув,  вопреки  моим
опасениям,  о  «горелом  деле»,  я  спросил  у  Цатурова,  по¬
чему  он  не  снабдил  начпола  на  прощанье  восточной  муд¬
ростью.
 — 	Зачем  ему  восточная?  У  него  своя  еёть,  —  нашелся  Ге¬
оргий.  —  Настоящий  кавказец.
 — 	Он  же  из  Хабаровска,  —  напомнил  я.
 — 	А  какое  это  имеет  значение?  Если  хочешь  знать,  все
настоящие  кавказцы  или  из  Хабаровска,  или  из  Рязани.  Хотя
нет,  есть  еще  и  калужские.
 Цатуров  полистал  сборник  пословиц,  сравнил  его  со  своим
и  нашел,  что  моя  книжка  не  в  два,  а  всего  в  полтора  раза
толще  его.  Но  он  «рязанский  кавказец»,  а  потому  человек  не
мелочный  и  всегда  расплачивается  с  лихвой.
 «Лихва»,  надо  признать,  была  достаточно  интересной.  Ца¬
туров  не  только  собрал  некоторые  сведения  о  Пружникове,  но
и  установил  автора  анонимного  письма.  Им  оказалась  соседка
Пружникова  Зинаида  Игошина,  курьер  районного  общества
пролетарского  туризма.
 Через  час-полтора  Игошину  доставили  ко  мне.  Это  была
тощая  гражданка  с  гнилыми  зубами  и  скверным  характером.
В  новой  для  себя  обстановке  она  освоилась  быстро  и  держа¬
лась  слегка  испуганно,  но  агрессивно.  На  мой  вопрос,  могут
ли  соседи  подтвердить  ее  обвинения,  она  ответила  неопреде¬
ленно.  На  это,  видимо,  у  нее  были  свои  основания.  И  действи¬
тельно,  постепенно  стало  выясняться,  что  один  из  соседей  прия¬
тель  Пружникова,  поэтому  он  будет  его  выгораживать.  Что
же  касается  другой  соседки,  Марии  Сократовны,  то  Васька,  ко¬
нечно,  мужчина  справный,  в  соку.  Пятипудовые  гири  вороча¬
ет,  шея  как  у  бугая.  Ну  и  на  морду  ничего,  вроде  глиняного
физкультурника,  что  в  парке  Бубнова  на  главной  аллее  вес¬
лом  махает.  И  положение  —  личный  шофер  управляющего
трестом.  Вот  вам  и  композиция:  он  ей  —  воду  в  керосин,  а  она
ему  всякие  фигли-мигли,  аханьки  да  хаханьки.  Во  всем  его
покрывает!  Вот  часы,  к  примеру...  Спер,  как  пить  дать  спер,
а  она  врет,  что  начальник,  которого  он  возит,  за  службу  по¬
дарил,  что  она  сама  надпись  на  них  видела.  Ну  начисто  бес¬
стыжая...
 Действуя  по  принципу:  куй  железо,  пока  горячо,  я  сразу
же  после  допроса  Игошиной  пригласил  к  себе  Марию  Сокра¬
товну,  полнотелую  и  томную  даму,  излишне  кокетливую  для
своего  возраста.
 105

Она  заявила,  что  ничего,  кроме  хорошего,  о  Васе  сказать
не  может.  И  если  он  был  когда-то  судим  за  какие-то  проступ¬
ки,  то  это  роковая  случайность.  А  Зинаида...  Мария  Сократов¬
на  не  собирается  навязывать  мне  своей  точки  зрения.  Но  она
уверена,  что  если  бы  Вася  уступил  домогательствам  Зинаиды,
чего,  к  счастью,  никогда  не  случится,  то  та  бы  перестала  пи¬
сать  на  него  кляузы.  Вне  всякого  сомнения!
 Я  слышал  про  Мессалину?  Ну  конечно  же,  я  произвожу
впечатление  вполне  культурного  человека.  Недаром  в  газетах
пишут,  что  общеобразовательный  уровень  милицейского  кадра
за  годы  пятилеток  небывало  вырос.  Так  вот,  Зинаида  —  это
Мессалина.  А  Мария  Сократовна,  если  бы  не  ее  природное  це¬
ломудрие,  многое  могла  бы  рассказать  о  ней.  Но  Мария  Сокра¬
товна  не  сплетница.  Сплетничают  люди,  у  которых  больше
ничего  нет  в  жизни,  а  она,  Мария  Сократовна  Цевзнер,  рабо¬
тает  делопроизводителем  в  страхкассе,  имеет  общественные
нагрузки,  учится  обращаться  с  противогазом  и  посещает  лек¬
ции  по  международному  положению.  Она  в  курсе  итало-абис¬
синского  конфликта,  плебисцита  в  Саарской  области  и  ситуа¬
ции  в  Астурии...  Кстати,  что  я  думаю  относительно  перегово¬
ров  о  КВЖД?
 Я  сказал,  что  самостоятельной  точки  зрения  по  этому  во¬
просу  у  меня  нет,  и  я  целиком  солидаризируюсь  с  мнением
Наркоминдела.
 Массивный  казбекоподобный  бюст  Марии  Сократовны  на¬
вис  над  моим  письменным  столом,  а  ее  глаза  подернулись
дымкой  недоумения.  Кажется,  она  предполагала,  что  за  годы
пятилеток  общеобразовательный  уровень  столичной  милиции
мог  бы  достичь  больших  высот.
 Но  при  всей  своей  словоохотливости  Певзнер  ни  словом  не
обмолвилась  о  часах.  Когда  же  я  сказал,  что  к  Пружникову
на  работе  хорошо  относятся  и,  кажется,  даже  премировали  ча¬
сами,  она  насторожилась.  Да,  Васю  товарищ  Шамрай  очень
ценит  и  ему  хотели  подарить  часы.  Но  разве  я  не  знаю  про
эту  кошмарную  историю?
 Я  изобразил  недоумение.  Какую  историю?
 Ну  как  же!  На  управляющего  трестом  напали  разбойники.
Разбойники?  Да,  разбойники.  И  странно,  что  милиция  не  зна¬
ет.  Очень  странно!  Человека,  которого  Вася  возит  на  работу,
ограбили,  чуть  не  убили,  подожгли  его  дачу,  а  милиция  даже
не  подозревает  об  этом  и  вместо  того,  чтобы  ловить  негодяев,
которые  завтра  могут  бросить  бомбу  в  комнату  Марии  Сокра¬
товны  или  взорвать  на  Красной  площади  памятник  Минину
и  Пожарскому,  разбирает  очередную  кляузу  этой  Мессалины...
 106

Мария  Сократовна,  конечно,  не  хочет  сказать  ничего  плохого
о  милиции.  Она  ценит  милицию,  уважает  ее  работников,  а  ко
мне  успела  проникнуться  даже  симпатией.  Но  я  все-таки  дол¬
жен  с  ней  согласиться:  как  говорили  до  революции  старые
интеллигенты,  это  афронт.  Мне,  конечно,  известно  такое  слово?
Да?  Так  она  и  предполагала...
 Васе  не  повезло.  Он,  к  сожалению,  не  получил  заслуженных
им  часов.  Правда,  управляющий  трестом  обещал,  что  он  когда-
нибудь  компенсирует.  Но  что  такое  обещание?
 Я  процитировал  показания  Игошиной.  Но  Певзнер  продол¬
жала  стоять  на  своем:  никаких  часов  у  Пружникова  не  было
и  нет.  Можно  было,  конечно,  провести  очную  ставку.  Но,  учи¬
тывая  характер  и  взаимоотношения  соседей,  я  решил  пока  от
этого  воздержаться  и  предварительно  побеседовать  с  Пружни-
ковым,  который  уже  дожидался  своей  очереди  в  соседней  ком¬
нате.
 В  отличие  от  допрошенных  мною  женщин  Пружников  был
совсем  не  словоохотлив.  Он  действительно  напоминал  гипсо¬
вого  физкультурника  из  парка  имени  Бубнова:  рельефная  мус¬
кулатура,  развернутые  плечи,  мощный  торс,  длинные  ноги.
Для  полного  сходства  ему  не  хватало  одухотворенности  в  лице,
весла  и  постамента.  Впрочем,  неожиданный  вызов  в  милицию
редко  у  кого  рождает  радость.  Тем  более,  что  Пружников  не¬
когда  имел  три  привода  и  судимость,  предстоящая  беседа  со
мной  его,  разумеется,  не  вдохновляла.
 — 	Зинка  расстаралась?  —  спросил  он.
 .У  меня  не  было  никаких  оснований  покрывать  Игошину,
и  я  подтвердил  его  предположения.
 — 	Вот  стерва!  —  с  чувством  сказал  Пружников,  и  его  мус¬
кулы  взбугрились  под  косовороткой.  —  Пакостная  баба,  граж¬
данка  в  смысле.
 — 	Ну  если  бы  вы  лучше  себя  вели,  то  на  вас  бы,  навер¬
но,  не  писали  заявлений...  Разве  нельзя  жить  по-человечески,
тихо,  без  скандалов?
 — 	С  Зинкой  нельзя,  —  убежденно  сказал  Пружников.  —
С  кем  можно,  а  с  ей  нельзя.  Это  я  вам  точно  и  ответственно
докладываю.  Нельзя  с  ей  без  скандалов.  Печень  не  позволяет.
Я  со  всякой  божьей  тварью  уживусь  —  с  мышом,  с  тарака¬
ном,  с  клопом  каким,  а  с  Зинкой  невмоготу.  Не  гражданка,
а  яд  крысиный,  клопомор...
 О  своих  взаимоотношениях  с  соседями  и  квартирных  дряз¬
гах  он  говорил  с  ухмылкой,  давая  мне  понять,  что  все  это  не
стоит  и  выеденного  яйца.  Тон  был  грубоватый,  однако  Пруж¬
ников  вначале  тщательно  избегал  блатных  слов  и  выражений.
 107

Но  когда  мне  стало  все  трудней  придумывать  вопросы  и  я  на¬
чал  повторяться,  Пружников  неожиданно  сказал:
 — 	Не  надоело,  гражданин  начальник,  «гондольеру»  заправ¬
лять?
 — 	А  почему  вы,  собственно,  решили,  что  я  «гондольеру»
заправляю?
 — 	В  «уголок»  из-за  сортира  не  таскают.  И  начальники  с
ромбами  из-за  сортира  не  допрашивают.  Чего  глаза-то  засти¬
лать?  Коли  есть  что,  так  выкладывайте.  Я  шофер,  мне  баран¬
ку  крутить  надо.  Чего  же  зазря  в  милиции  прохлаждаться?
 — 	Ну  что  ж,  все  правильно,  —  согласился  я  и  спросил:  —
Где  часы?
 — 	Какие  часы?
 — 	Те,  что  Игошина  у  вас  видела.
 — 	Ах  вон  что!  Сильно!..  —  Он  отшатнулся  от  стола,  тихо
присвистнул.  —  Ну  и  стерва!  О  стерва!  —  Поперхнувшись,
спросил:  —  Пружникова,  значит,  заместо  одеяла?  Дело  при¬
крыть  требуется?
 — 	Отвечайте  по  существу,  Пружников.
 — 	А  где  тут  существо?  Где?  .Не  пойдет,  гражданин  началь¬
ник.  Уважение  уважением,  а  не  пойдет.  Хулиганство  —  туда-
сюда,  а  это  не  пойдет:  на  красненькую  я  не  согласный.  С  меня
трояка  вот  так  хватит!  Сыт,  больше  не  требуется.  —  Лицо
Пружникова  побагровело,  и  я  ему  поверил,  что  с  него  вполне
достаточно  отбытого  «трояка»  и  на  «красненькую»  он  совер¬
шенно  не  претендует.
 —  Вы  отрицаете,  что  у  вас  есть  часы?
 —  Начисто.
 — 	А  чем  вы  объясняете  показания  Игошиной?  Ведь  она
утверждает,  что  дважды  видела  у  вас  часы.
 — 	А  она  намедни  утверждала,  что  трижды  видела  у  вас
царскую  корону,  кепку  Мономаха  в  смысле,  —  огрызнулся
Пружников.  —  Эта  стерва  что  хошь  наплетет...
 — 	Выбирайте  выражения,  —  посоветовал  я.
 — 	Да  нешто  дело  в  выражениях?  —  Он  рванул  хорошо
отработанным  жестом  косоворотку  на  груди.  Градом  посыпа¬
лись  на  пол  перламутровые  пуговицы.
 — 	Только  давайте  без  этого,  —  попросил  я.  —  Уже  не  мод¬
но.  Устарело,  знаете  ли'...
 Он  не  без  любопытства  покосился  на  меня,  немного  поду¬
мав,  собрал  с  пола  пуговицы.
 — 	Я,  гражданин  начальник,  три  году  как  свободой  дышу...
Он  засунул  в  карман  пуговицы,  нехотя  улыбнулся.
 — 	На  кой  мне  та  мода,  ежели  я  полноправный  гражданин?
 108

— 	Так  как  же  записывать  будем  относительно  часов,  пол¬
ноправный  гражданин?
 — 	А  так  и  записывайте:  гражданин  Пружников  на  допросе
в  уголовном  розыске  показал,  что  гражданка  Игошина  —  стер¬
ва  из  стерв  —  нахально  оклеветала  вышепоименованного  чест¬
ного  гражданина.  Гражданин  Пружников  не  совершал  бандит¬
ского  акта  на  своего  начальника  гражданина  Шамрая.
 — 	Стоп,  —  сказал  я.
 — 	Чего  «стоп»?
 — 	При  чем  тут  Шамрай?
 — 	При  том  самом.
 — 	Я  не  говорил  о  нем.
 — 	Что  с  того,  что  не  говорил?  Слухами  земля  полнится...
 — 	Какими  слухами?
 — 	Разными...
 — 	А  все  же?
 — 	Не  тот  крючок  и  не  на  ту  рыбку  забрасываете,  гражда¬
нин  начальник,  —  сказал  Пружников.  —  Зря  стараетесь.  Неве¬
лик  крючок  да  тухлый  червячок.  Хотел  бы  сшамать,  да  нечем
амать...
 — 	Складно,  —  одобрил  я.  —  Не  Пушкин,  но  складно.
 — 	Да  уж  стараемся...
 — 	А  если  мы  все-таки  найдем  часы?
 — 	Ищите.  Коли  найдете  —  ваша  фортуна.
 И  фортуна  оказалась  нашей:  тщательно  обыскивая  комнату
Пружникова,  мы  обнаружили  в  матрасе  часы,  о  которых  гово¬
рила  Игошина.  На  задней  крышке  часов  имелись  следы  спи¬
ленной  надписи:  «Тов.  Пружникову...»
 XVIII
 «За  три  года  и  школьная  собака  научится  стихами  ла¬
ять»,  —  сказал  Цатуров,  узнав  про  часы.
 Очередная  поговорка,  почерпнутая  Георгием  из  второго  из¬
дания  восточной  мудрости,  не  имела  абсолютно  никакого  отно¬
шения  ни  к  «горелому  делу»,  ни  к  Пружникову.  Но  она  нра¬
вилась  Цатурову.  Настолько  нравилась,  что  он  ее  беспрерывно
повторял  и,  само  собой  разумеется,  чаще  всего  не  к  месту.
Его  отношение  к  результатам  обыска  определялось  не  пого¬
воркой,  а  интонацией,  в  которой  чувствовалось  авторское  удо¬
влетворение.  Как-никак,  а  его  «подарки»  помогли  подвести,
наконец,  черту  под  делом,  которое  набило  всем  оскомину.  До¬
знание,  понятно,  не  окончено,  но,  судя  по  всему,  преступник
109

найден,  а  это  главное.  Что  ни  говори,  а  обнаруженные  в  мат¬
расе  часы  —  не  догадка,  не  предположение,  а  вещественное
доказательство  —  весомое,  осязаемое,  оформленное  протоколом
и  скрепленное  подписями  понятых.  Часы  —  факт.
 И,  встретив  меня  в  буфете,  он  спросил,  у  кого  Пружников
раздобыл  револьвер.
 — 	Нет  револьвера.
 — 	Нет,  так  будет,  —  сказал  Цатуров.
 — 	Не  уверен.
 — 	Почему  не  уверен?  Обязательно  найдешь,  —  утешил  Ге¬
оргий.  —  Нажми  немного  на  Васю,  и  все  будет  в  ажуре.
 Но  я  не  собирался  «нажимать  на  Васю».  Я  вообще  не  лю¬
битель  «нажимать»,  а  в  данном  случае  «нажим»  представлял¬
ся  бессмыслицей.  В  отличие  от  Цатурова  я  не  верил  в  винов¬
ность  Пружникова.  И  дело  было,  конечно,  не  в  интуиции,  не
в  том,  что  новые  обстоятельства  не  укладывались  пока  в  мою
версию,  основанную  на  прощупывании  «болевых  точек»  Шам¬
рая  и  допросах  его  бывшей  секретарши  Юлии  Сергеевны  Зай¬
ковой,  жены  Ивана  Николаевича  Зайкова,  отбывающего  срок
в  лагере.  Просто  Пружников  не  мог  совершить  нападения  на
Шамрая.
 Когда  я  вторично  допрашивал  его,  он  сказал:
 — 	Вот  вы  все  правды  требуете...  А  правда-то  теперь  ни
к  чему...
 — 	Правда  всегда  к  чему,  —  возразил  я.
 — 	Это  вы  так,  гражданин  начальник,  для  форсу.  Раз  со¬
врал,  во  второй  не  поверят.  Сглотнул  крючок,  чего  там...  Да  и
правда-то  больше  на  вранье  похожа.  Вот  Зинке-то  будет  ра¬
дость,  когда  за  решетку  угожу!
 Действительно,  его  объяснение  выглядело  неправдоподобно.
Пружников  утверждал,  что  найденные  нами  часы  кто-то  опу¬
стил  в  почтовый  ящик  («Щель  там,  не  только  часы  —  свиной
окорок  йролезет!»).  Часы,  упакованные  в  плоскую  картонную
коробочку,  находились  в  синем  конверте,  на  котором  было
написано:  «Пружникову  В.  Г.  Лично».  Конверт  достала  из  ящи¬
ка  Мария  Сократовна  и  тут  же  ему  отдала.  Дату  Пружников
не  помнил.  Но  случилось  это  через  несколько  дней  после  то¬
го,  как  по  тресту  поползли  слухи  о  нападении  на  дачу  управ¬
ляющего.  Поэтому  Пружников,  получив  конверт,  страшно  пе¬
репугался  и  хотел  вначале  выбросить  часы  в  мусорный  ящик,
но  потом  раздумал  и  оставил  у  себя.  «Бимбер-то  в  премию,
верно?  —  говорил  он,  ерзая  на  стуле.  —  За  труды  мои  ударные
после  перековки.  Обидно  же  в  мусорку.  И  Машка-милаш¬
ка  —  гражданка  Певзнер  в  смысле  —  отговаривала.  Ты,  го-
110

вориг,  Вася,  и  думать  оставь  сам  себе  такую  пакость  пакост¬
ничать.  Про  парня  одного,  Геракл  по  кличке,  рассказала,  как
тот  из  всяких  переделок  выходил.  И  ты,  говорит,  выйдешь...
А  я  вот  и  вышел  прямым  ходом  в  угрозыск,  как  последний
фраер.  Ежели  бы  я  знал,  что  Зинка  такое  вытворит,  я  бы
без  жалости  кинул.  Чего  из-за  бимбера  жизнь  молодую  губить?
Но  я  же  не  знал,  что  на  красненькую  иду,  что  самолично  шею
в  петлю  просовываю...»
 Рассказанное  Пружниковым  было  фантастично,  неправдо¬
подобно,  но...  убедительно,  хотя  бы  потому,  что  придумать
можно  было  что-либо  и  получше.  Короче  говоря,  я  занялся
тщательной  проверкой  его  показаний  и  убедился,  что  Пружни-
ков  не  врал.
 Во-первых,  все  им  рассказанное  (вплоть  до  Геракла)  под¬
твердила  Певзнер.  Во-вторых,  оказалось,  что  с  23  по  26  ок¬
тября  1934  года  он  находился  в  командировке  под  Калугой,
в  подшефном  колхозе.  Это  засвидетельствовали  не  только  до¬
кументы,  но  и  допрошенные  по  моей  просьбе  калужским  уго¬
ловным  розыском  колхозники.  А,  в-третьих,  когда  мы  опра¬
шивали  жильцов  дома,  где  жил  Пружников,  пенсионерка  Гри¬
банова  сообщила  сведения,  которые  не  могли  не  привлечь  вни¬
мания.  Незадолго  до  Октябрьских  праздников,  когда  Гриба¬
нова  возвращалась  домой  из  коммерческого  магазина  (посе¬
щение  такого  магазина  было  для  нее  запоминающимся  собы¬
тием:  она  ждала  в  гости  племянника  из  Ленинграда),  к  ней
во  дворе  («Вот  тут,  рядом  с  клумбой...»)  подошел  человек  и
спросил,  где  находится  двадцать  девятая  квартира.  Грибанова
не  смогла  ему  ответ  ть,  так  как  проходило  «упорядочение
нумерации»  и  на  дверях  менялись  таблички  с  номерами.  По¬
этому  она  спросила,  кто  именно  ему  нужен.  Гражданин  сказал,
что  он  разыскивает  Василия  Пружникова.  Приметы  незнаком¬
ца  совпадали  с  приметами  того,  кто  сдал  в  скупочную  две  па¬
ры  часов  и  портсигар,  —  средних  лет,  рыжеватый,  «одет  не
то,  чтобы  уж  очень  хорошо,  но  и  не  оборвыш  —  чисто  одет.
А  на  голове  шапка  такая,  круглая...».  По  словам  Грибановой,
она  проводила  спрашивающего  к  бывшей  двадцать  девятой
квартире,  и  тот  на  ее  глазах  опустил  в  почтовый  ящик  какой-
то  конверт.
 Заподозрить  Грибанову  в  том,  что  она,  допустим,  по  прось¬
бе  Певзнер  пыталась  помочь  Пружникову  выпутаться  из  ще¬
котливого  положения,  можно  было  только  при  излишне  бога¬
той  фантазии.  Не  говоря  уже  о  том,  что  пенсионерка  недолюб¬
ливала  Марию  Сократовну,  а  Васю  вообще  терпеть  не  могла:
«Уж  очень  суматошные  граждане!»  —  она,  по  единодушному
111

мнению  жильцов,  являлась  правдолюбицей.  Да  и  откуда  Гри¬
банова  могла  знать,  как  выглядел  клиент  скупочного  мага¬
зина?
 Нет,  любая  подтасовка  здесь  исключалась.  Фамилия  Пруж-
никова  автоматически  выпадала  из  списка  подозреваемых.  Его
объяснение,  как  он  стал  владельцем  часов,  или  полностью  со¬
ответствовало  истине,  или  было  близко  к  ней.
 Однако  разочаровывать  Цатурова  я  не  стал.  Среди  много¬
цветия  бриллиантов  восточной  мудрости  второго  издания  я  оце¬
нил  один:  когда  у  вороны  спросили,  кто  из  птиц  самый  кра¬
сивый,  она  ответила:  «Мой  птенец».  Цатуров  тоже  считал,  что
его  «птенец»  наилучший.  Это  было  его  законным  правом.  По¬
сягать  на  него  не  стоило,  тем  более  что  среди  пословиц  име¬
лась  и  такая:  «Молчащему  в  рот  муха  не  залетит».
 Но,  не  став  универсальными  отмычками  ко  всем  обстоя¬
тельствам  «горелого  дела»,  «подарки»  Цатурова  сыграли  нема¬
ловажную  роль  в  дальнейшем  расследовании,  превратившись
в  ценные  ориентиры.  Видимо,  клиент  скупки  знал  Пружникова
и  между  ними  существовали  какие-то  отношения,  по  крайней
мере,  в  прошлом.  Что-то  их  связывало.  И,  опуская  часы,  пред¬
назначавшиеся  Пружникову,  в  почтовый  ящик  коммунальной
квартиры,  рыжеволосый  преследовал  какие-то  цели.  Но  какие
именно?  Хотел  скомпрометировать  Пружникова?  Сделать  ему
приятное?
 Всем  этим,  безусловно,  стоило  заняться.  Поэтому,  устано¬
вив,  что  Пружников  не  участвовал  в  нападении  на  дачу  Шам¬
рая,  я  не  утратил  к  нему  интереса.  Наше  вынужденное  зна¬
комство  не  только  не  прервалось,  но  и  приобрело  некоторую
устойчивость.  Но  теперь  постоянной  темой  наших  бесед  стало
прошлое  Пружникова:  арест,  суд  и  годы  заключения.  По  не¬
которым  моим  предположениям,  именно  в  прошлом  следовало
искать  ответ  на  многие  вопросы.
 Из  справки,  составленной  оперативниками  Цатурова,  и  по
сведениям,  полученным  из  главного  управления  лагерей,
я  знал,  что  Пружников  был  осужден  на  шесть  лет  за  поддел¬
ку  торгсиновских  бонн,  хранение  огнестрельного  оружия  и  со¬
противление,  оказанное  при  аресте  представителям  власти.
За  хорошую  работу  и  примерное  поведение  срок  ему  снизили
до  трех  лет.  Причем  бюро  лагеря  по  связи  с  бывшими  заклю¬
ченными  (такие  бюро  стали  создаваться  в  33-м  году)  помогло
Пружникову  как  ударнику  Беломорстроя  прописаться  в  Москве
и  устроиться  здесь  на  работу.
 Перед  судом  и  некоторое  время  после  вынесения  приговора
Пружников  сидел  в  Лефортовском  изоляторе,  откуда  был  эта-
 112

пирован  в  Кемскую  пересыльную  тюрьму  и  направлен
в  СЛОН  —  Соловецкий  лагерь  особого  назначения.  На  Солов¬
ках  он  пробыл  два  с  половиной  года,  а  затем  написал  заяв¬
ление  с  просьбой  перевести  его  в  Белбалтлаг.  Просьбу  его  удо¬
влетворили.
 Показывая  мне  почетный  жетон  каналармейца,  Пружников
говорил:  «Книжку  в  пятьдесят  два  листика  не  читал  горбом
заработал,  не  как-нибудь.  Я  спервоначала  в  бригаде  связистов
был,  в  семнадцатой  роте.  Телеграфные  провода  вдоль  трассы
тянули.  С  совестью  работал  —  день  за  два.  Мозоли  кровавые
на  руках,  а  все  на  красной  почетной  доске.  Ну,  уважение,  паек
ударный  —  килограмм  четыреста  граммов  и  прочее.  В  симво-
лодах,  отказчиках  или  там  отрицаловках  2  не  ходил...  А  потом
из  связистов,  само  собой,  в  шоферы,  на  обслугу  «беломорских
фордиков».  Не  видали?  Машина  в  две  лошадиные  силы.  Вроде
телеги,  а  заместо  колес  —  кругляши,  спилки  с  бревен.  Камни
на  их  возили...  Ну  и,  само  собой,  по  культлинии  заметки
в  стенгазету  писал  (я  и  на  Соловках  в  лагкорах  числился,  да¬
же  в  исполнительное  бюро  лагкоров  входил).  Потом  шефом
штрафного  изолятора  избрали...»
 Насколько  Пружников  был  раньше  скуп  на  слова,  настолько
теперь  он  щедро  сорил  ими.  Опасность  нового  ареста,  который
казался  неотвратимым,  миновала.  Начальник  с  ромбами,  вопре¬
ки  всему,  поверил  в  неправдоподобную  правду,  и  Пружников
говорил  без  умолку.
 Направить  .  этот  словесный  поток  в  соответствующее  русло
было  нетрудно.  А  нужным  для  меня  руслом  являлись  Соловки
и  все  связанное  с  ними.
 *  Соловецкий  лагерь  особого  назначения  ГПУ  был  создан  ле¬
том  1923  года,  вскоре  после  пожара  в  Соловецком  кремле,  где
размещались  дирекция  совхоза  Архангельского  губземуправ-
ления  и  склады.
 В  то  время  все  места  заключения  —  домзаки,  фабричные,
сельскохозяйственные  и  другие  исправительно-трудовые  коло¬
нии  —  были  подведомственны  Наркомюсту.  СЛОН  же  нахо¬
дился  в  непосредственном  ведении  ГПУ.  Тем  не  менее,  до
начала  тридцатых  годов  состав  «соловецких  лишенцев»  отли¬
чался  пестротой.  Здесь  можно  было  встретить  «цветы  асфаль-
 1 	«Читать  книжку  в  пятьдесят  два  листика»  —  играть
в  карты.
 2 	Символод  —  симулянт,  лодырь.  Отрицаловец  —
отрицающий  труд.  Отказчик  —  заключенный,  не  выходя¬
щий  на  работу.
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2

та»,  среди  которых  попадались  такие  «цветочки»,  как  содер¬
жательница  притона  на  Хитровом  рынке  для  воровской  ари¬
стократии  Софья  Губарева  («Соня  Мармелад»,  она  же  «Соня
Кливер»),  и  бывших  врангелевских  офицеров  «из  социально
чуждых»;  различных  батек,  отсиживавшегося  в  Румынии  Не¬
стора  Махно  и  московских  налетчиков  с  Грачевки;  «деревен¬
ских  каэров»,  осужденных  за  убийства  сельских  активистов,
порчу  скота  или  поджоги,  и  карманников  высокой  квалифи¬
кации;  хозяев  «мельниц»  —  тайных  игорных  домов,  шулеров,
чрезмерно  увлекшихся  аферами  нэпманов,  шпионов,  участни¬
ков  антоновщины,  фальшивомонетчиков,  диверсантов,  эсеров¬
ских  боевиков  и  просто  бандитов.  Арский,  который  в  июне
23-го  сопровождал  на  Большой  Соловецкий  остров  первую
партию  заключенных,  сравнивал  пароход  «Печору»  с  ноевым
ковчегом.  Что  же  касается  монахов,  усеявших  всю  пристань,
как  только  «Печора»  зашла  в  бухту  Благополучия,  то  они  сво¬
его  мнения  не  высказывали,  а  только  осеняли  себя  крестным
знамением.  Впрочем,  их  мнением  не  интересовались  ни  руково¬
дители  лагеря,  ни  разношерстные  пассажиры  «Печоры».  Толь¬
ко  Соня  Мармелад,  высадившись  из  баркаса  на  пристань  и
отряхнув  мокрую  юбку,  потрепала  по  заросшей  щеке  черно¬
глазого  монаха  и  ласково  спросила:  «Небось  до  смерти  рад,
канашка?  —  И,  наслаждаясь  растерянностью  остолбеневшего
парня,  игриво  добавила:  —  Теперь  вместе  грехи  замаливать
будем.  Аль  разучился?»
 Наследство,  которое  получил  лагерь  от  монастыря  и  сов¬
хоза,  оказалось  более  чем  скудным.  Во  время  пожара,  буше¬
вавшего  трое  суток  (поджигателей  так  и  не  нашли,  хотя  на
Соловки  выезжали  сотрудники  Петрогуброзыска  и  ГПУ),  сгоре¬
ли  не  только  коллекции  икон,  церковной  утвари,  библиотека,
монастырская  литография,  но  и  значительная  часть  совхозного
имущества.  Все,  что  хранилось  в  кремлевских  складах,  пре¬
вратилось  в  пепел.  Управлению  лагеря  достался  лишь  сель¬
скохозяйственный  инвентарь,  находившийся  в  бывшей  Макарь-
евской  пустыне,  небольшое  стадо  коров,  здания  молочной  фер¬
мы  на  острове  Большая  Муксалма  и  кое-что  на  Анзере,  где
в  церкви  на  горе  Голгофе  и  в  Троицком  ските  разместили  на
первое  время  «цветы  асфальта».
 Выступая  на  собрании  заключенных  в  ризнице  Успенского
собора,  превратившейся  впоследствии  в  театр  первого  лаготде-
ления  с  белой  соловецкой  чайкой  на  занавесе,  начальник  ла¬
геря  кратко  обрисовал  прошлое  архипелага,  похвалил  его
климат,  природные  богатства,  а  затем  перешел  непосредствен¬
но  к  делу.  «Граждане  заключенные!  —  сказал  он.  —  О  вашей
114

прежней  жизни  я  говорить  не  буду,  а  о  настоящей  скажу.  Со¬
ветский  закон  исходит  из  принципа  революционного  утилита¬
ризма.  Что  это  значит?  Это  значит,  что  закон  способствует
скорейшему  проведению  коммунистического  строительства  и
победе  всемирной  революции.  Вы  здесь  не  потому,  что  Совет¬
ская  власть  полагается  на  старые  заповеди:  око  за  око,  зуб
за  зуб.  Соловки  не  кара,  не  возмездие  за  совершенные  вами
преступления  против  пролетариата.  Направляя  вас  сюда,  во¬
оруженный  отряд  рабочего  класса,  ГПУ  преследовало  две  це¬
ли.  Первая:  изолировать  вас  от  общества,  чтобы  вы  не  могли
вредить  ему.  Вторая:  превратить  вас  из  паразитов  в  тружени¬
ков,  приспособить  к  условиям  социалистического  общежития.
Первая  цель  достигнута:  бежать  отсюда  нельзя.  Белое  море
вас  охраняет  лучше  часовых.  А  осуществление  второй  цели,
наиболее  важной,  зависит  от  наших  общих  усилий.  Труд  пре¬
вратил  обезьяну  в  человека.  И  тот  же  труд  превратит  вас
из  врагов  Советской  республики  в  ее  полноправных  граждан.
Это  произойдет  тогда,  когда  он  из  принудительного  станет  для
вас  и  добровольным.  А  это,  я  уверен,  произойдет.  Для  одного
из  вас  раньше,  для  другого  позже,  но  произойдет.  Кисельных
рек  не  обещаю.  Но  все  зависящее  от  нас  сделаем.  Одеждой,
обувью,  пайками  обеспечим.  Организуем  школы  для  неграмот¬
ных  и  малограмотных,  кружки  обществоведения,  технические
курсы,  театр,  кинематограф,  библиотеки.  Наладим  выпуск  газет
и  журналов.  Само  собой,  радио.  Дадим  каждому  специальность
по  природной  склонности.  Рабочий  класс  великодушен,  он  не
помнит  зла,  не  мстит.  Ну,  а  остальное  зависит  от  ваших  рук,
разума  и  желания».
 Кричали  соловецкие  чайки,  шумел  соловецкий  лес  в  латках
озер,  набегали  на  соловецкий  берег  и  отбегали  холодные  волны
Белого  моря.
 Заключенные,  слушавшие  речь  начальника,  тоскливо  смот¬
рели  на  каменные  стены  ризницы  в  разводах  жирной  копо¬
ти,  курили  в  кулак,  почесывались  (вошебойки,  они  же  СП  —
соловецкие  прачечные,  только  в  проекте).  Соня  Мармелад
огрызком  губной  помады  подводила  губы,  ее  товарки  хихика¬
ли,  кутаясь  в  ватники.
 А  рябой  блатной  с  Сухаревки,  успевший  содрать  в  трюме
«Печоры»  полосатый  пиджак  и  лакированные  штиблеты
с  фраера,  горестно  покачал  квадратной  в  колтунах  головой:
«Воровать  и  здеся  можно.  А  вот  жить  нельзя...»
 Но  начальник  лагеря  не  привык  бросать  слов  на  ветер.
Это  вскоре  поняла  и  Соня  Мармелад,  которая  получила  на  Со¬
ловках  профессию  портнихи,  а  затем  работала  в  Сызрани
8*
 115

в  швейной  мастерской,  и  блатной  в  лакированных  штиблетах,
ставший  то  ли  плотником,  то  ли  механиком,  и  тысячи  других
«лишенцев».
 К  тому  времени  как  Пружников  прибыл  на  Большой  Со¬
ловецкий  остров,  весь  архипелаг  уже  был  обжит,  а  лагерь
оброс  солидным  хозяйством.
 — 	Меня,  как  карантин  прошел,  на  лесобиржу  направили,  —
рассказывал  Пружников.  —  Дело  вроде  не  хитрое,  а  тоже  на¬
ука.  Как  начал,  больше  шестидесяти  процентов  не  выжимал.
Сноровки  не  хватало.  Но  ребята  в  бригаде  ничего  подобра¬
лись,  особо  бригадир,  Леха.  Он  меня  и  натаскал  с  пилой.
А  опосля  мы  с  Лехой  в  «Общество  самоисправляющихся»  по¬
дались.
 «Общество  самоисправляющихся»,  возникшее  еще  в  тысяча
девятьсот  двадцать  пятом  году,  было  весьма  своеобразным
объединением  соловецких  «лишенцев».  Оно  имело  выборное
руководство  —  президиум,  коллективную  кассу  и  устав.  Обя¬
зательным  условием  приема  в  общество  являлось  «осознание
своего  проступка  перед  пролетариатом  и  желание  перейти
к  новой  трудовой  жизни».  А  в  пункте  5  устава  указывалось:
«Для  того  чтобы  члены  «ОС»  привыкли  к  практическому  уча¬
стию  в  общественной  жизни,  необходимо  их  обязательное  уча¬
стие  во  веех  культурно-просветительных  общественных  орга¬
низациях  лагеря».
 Надо  сказать,  что  этот  пункт  устава  выполнялся  особо  рев¬
ностно.  «ОС»  было  одним  из  инициаторов  создания  на  Соловках
кХЛАМа»  (художники,  литераторы,  артисты,  музыканты),  по¬
могало  культурно-воспитательной  части  наладить  работу  теат¬
ра.  И  Пружников,  вступив  в  «Общество  самоисправляющих¬
ся»,  в  свободное  от  работы  время  мастерил  в  театре  декора¬
ции,  обстругивал  доски  для  скамей  зрительного  зала.
 Рассказывая,  он  жестикулировал,  иногда  вскакивал  со  сту¬
ла  и  ходил  по  кабинету.  Бывшая  секретарша  Шамрая,  Юлия
Сергеевна  Зайкова,  вела  себя  здесь  по-иному:  сдержанно  и  на¬
стороженно.
 — 	Председателем  «ОС»  был  Зайков?  —  прервал  я  Пруж¬
никова,  когда  он  стал  рассказывать  о  деятельности  общества.
 — 	Какой  Зайков?  Иван  Николаевич?
 — 	Иван  Николаевич,  бывший  полковник...
 — 	Нет,  Иван  Николаевич  был  при  мне  только  членом  пре¬
зидиума,  —  ответил  Пружников,  недовольный  тем,  что  я  не
дал  ему  договорить.  —  А  вы  откуда  Ивана  Николаевича
знаете?
 — 	Слышал  о  нем.
 116

— 	Хороший  мужик,  —  с  чувством  сказал  Пружников.  —
Хоть  и  социально  далекий,  чуждый  по  классу  в  смысле,  но
мужик  на  «ять».  Самостоятельный,  строгий.  Я  с  им  в  одной
казарме  проживал.  Очень  культурный.  Мне  ребята  рассказы¬
вали,  что  он  даже  с  поэтом  товарищем  Грилем  водку  пил.
Он  и  сам-то  вроде  поэта:  песни  там,  стихи  всякие  сочинял.
Пьесы  для  актеров  переписывал  набело.
 Во  время  обыска  были  изъяты  не  только  злополучные  ча¬
сы,  но  и  альбом  со  стихами.  Я  извлек  его  из  сейфа  и  протянул
Пружникову.
 — 	Вот,  кстати.  Возьмите.  Все  забываю  вернуть.  Наверно,
память  об  Иване  Николаевиче?
 — 	Нет,  не  память.  Это  я  сам  переписывал,  ну  и  Леха.  Зде-
ся  все  коряво,  посмотреть  не  на  что.  А  Иван  Николаевич  пи¬
сал,  будто  шелком  шил:  буковка  к  буковке...
 — 	Вот  так?  —  Я  положил  перед  Пружниковым  лист  из
ученической  тетради,  обнаруженной  в  материалах  Шамрая  для
доклада.
 — 	«Здорово,  избранная  публика,  наша  особая  республи¬
ка!»  —  прочел  Пружников  и  ухмыльнулся.  —  Это  соцвреды
сочинили.  Так  шпарили!  Вроде  как  он...  Он,  точно.  Буков¬
ка  к  буковке.  Мне  бы  так  вырисовывать.  Ишь,  завитушки
какие!
 Я  поинтересовался  у  Пружникова,  поддерживает  ли  он
связь  с  Зайковым.
 — 	Письма?  Нет...  На  письма  я  не  мастак.
 — 	Ав  трест  шофером  вам  Зайков  помог  устроиться?
Пружников  удивленно  вскинул  на  меня  глаза.
 — 	На  работу?  Так  он  же  к  нашему  тресту  никакого  каса¬
тельства  не  имел.  Он  же  при  Советской  власти  до  заключения
по  военно-интендантской  линии  работал.
 Кажется,  Пружников  действительно  не  подозревал,  что
жена  его  соловецкого  знакомого  служила  секретарем  у  Шам¬
рая.
 Беседы  наши  проходили  по  вечерам,  после  работы.  Именно
беседы,  а  не  допросы.  Так,  по  крайней  мере,  они  воспринима¬
лись  Пружниковым,  который  никак  не  мог  прийти  в  себя
после  пережитого.  Да  и  не  только  им.  Заглянувший  ко  мне
в  кабинет  «на  огонек»  Фуфаев  после  ухода  Пружникова
с  ехидцей  сказал:
 — 	Будто  братья  родные.
 — 	Ну  мы  все  родственники...  По  Адаму.
 — 	Это  верно,  —  согласился  Фуфаев.  —  А  парень  здоро¬
117

вый,  одним  пальцем  раздавит.  —  И,  глядя  куда-то  в  сторону,
сказал:  —  Что-то  Ревиной  давно  не  видно...  —  Я  ничего  не
ответил.  —  Слышал,  развелись?
 — 	Если  слышал,  то  чего  спрашиваешь?
 — 	Да  так,  к  слову...
 Тогда  я  его  вопросу  особого  значения  не  придал.
 XIX
 Астрологи  считают,  что  в  Зодиаке  двенадцать  знаков:  Овен,
Телец,  Рак,  Лев,  Дева,  Весы,  Скорпион,  Стрелец,  Козерог,  Во¬
долей,  Рыбы.  Старший  оперуполномоченный  уголовного  розыс¬
ка  Цатуров  придерживался  на  этот  счет  иного  мнения.  Он
утверждал,  что  в  Зодиаке  Московского  управления  милиции
имеется  и  тринадцатый  знак,  упущенный  астрологами,  —
Алексей  Фуфаев.  В  доказательство  он  приводил  «любимую
поговорку  мудрого  царя  Соломона:  «На  Фуфаева  погадаешь  —
никогда  не  прогадаешь!»
 — 	Девки  гадают  по  воску,  шулера  по  картам,  а  мудрецы
только  по  Фуфаеву,  —  балагурил  в  бильярдной  Цатуров.  —
Я  по  Фуфаеву  судьбу  каждого  из  вас  предскажу.  Двумя  рука¬
ми  руку  трясет?  Обнимает?  Улыбается?  Премия,  повышение  по
службе  и  отдельная  комната  в  общежитии.  Не  обнял?  Обще¬
жития  не  жди  —  остальное  будет.  Только  улыбка  —  благо¬
дарность  в  приказе.  Рукопожатие  обычное  —  никаких  изме¬
нений  в  судьбе:  ни  бурь,  ни  солнца.  Кивнул?  Даже  стенгазета
не  похвалит.  Не  заметил?  Жди  неприятностей.  А  уж  если  за¬
сопел  и  брови  нахмурил,  то  не  теряй  зря  времени:  ищи  другую
работу  и  пиши  заявление:  «Прошу  по  собственному...»  Трина¬
дцатый  знак  Зодиака  никогда  не  подведет,  всю  правду  о  тво¬
ем  настоящем  и  будущем  расскажет.  По  оперативным  сведе¬
ниям,  он  при  архангеле,  который  на  небе  милицией  ведает,
должность  телефонного  аппарата  исполняет.  Держи  трубку
возле  уха,  и  все  последние  известия  прямо  с  неба  знать  бу¬
дешь:  кому  вверх,  кому  вниз,  кому  просто  скажут  брысь...  Так
что  только  по  Фуфаеву  гадай.  Не  ошибешься.  Не  человек  —  со¬
звездие  судьбы!
 Как  обычно,  без  преувеличений  у  Цатурова  не  обошлось.
Но  в  его  рассуждениях  имелось,  бесспорно,  и  рациональное
зерно,  если  не  горошина.  По  обращению  Фуфаева  с  тем
или  иным  сотрудником  можно  было  делать  некоторые  вы¬
воды.
 Поэтому,  когда  Фуфаев  на  очередной  оперативке  поздоро¬
вался  со  мной  кивком,  а  по  окончании  совещания  разговари¬
118

вал  тоном  сварливой  тещи,  окончательно  разочаровавшейся
в  своем  непутевом  забулдыге-зяте,  я  понял,  что  архангел,  ве¬
дающий  милицией,  не  в  восторге  от  начальника  7-го  отделения
Московского  уголовного  розыска.  Тринадцатый  знак  Зодиака
не  предвещал  ничего  хорошего.
 Впрочем,  и  без  гадания  на  Фуфаеве  было  ясно,  что  мною
недовольны.  Это  ощущалось  во  всем.  Правда,  отделение  про¬
должали  хвалить,  но  за  каждой  похвалой  обязательно  следо¬
вало  неприятное  слово  «однако»,  которое  сводилось  к  «горело¬
му  делу».  Не  говоря  уж  о  том,  что  Белецкий  затянул  сроки
расследования,  он  еще  занял  странную,  если  не  сказать  иначе,
позицию  («Есть  такое  мнение»,  —  заметил  как-то  Фуфаев).
Меня  пока  «наверх»  не  вызывали,  не  теребили,  но  давали  по¬
нять,  что  всему  есть  предел,  в  том  числе  и  терпению.
 Подобное  отношение  являлось  не  столько  следствием  моих
трений  с  Эрлихом,  сколько  той  бурной  деятельности,  которую
развил  Шамрай.
 После  того  как  я  приступил  к  прощупыванию  его  «боле¬
вых  точек»,  он  позвонил  по  телефону  и  предложил  встретить¬
ся.  Мы  встретились,  но  оба  остались  неудовлетворенными  со¬
стоявшейся  между  нами  беседой.
 К  концу  беседы  Шамрай  сказал:
 — 	Я  тебе  хотел  помочь,  но  вижу,  что  ты  в  моей  помощи
не  нуждаешься.
 — 	Почему  же?  Помощь  никогда  не  вредит.  Но  помощь  по¬
мощи  рознь...
 Шамрай  словно  проглотил  что-то:  кадык  на  его  жилистой
шее  прыгнул  вверх,  а  затем  так  же  стремительно  опустился.
 — 	Это  ты  уже  Эрлиху  разъяснял...
 — 	Правильно,  разъяснял.
 — 	Ну  вот  видишь...  —  Он  усмехнулся  и  раздавил  пальцами
окурок  в  жестяной  банке.
 — 	Вижу.
 — 	Ну,  а  я  в  тонкостях  розыска  не  сведущ.  Ни  к  чему  мне
это.  Но  в  партийной  этике  разбираюсь.  И  откровенно  тебе
скажу:  не  блюдешь  ты  партийную  этику.  Не  считаешься  с  ней.
Ты  уж  извини,  но  я  человек  простой  —  от  станка  да  нако¬
вальни.  Заячьи  петли  делать  не  привык.  Я  все  по-простому,
без  всяких  экивоков:  что  думаю,  то  и  говорю.
 — 	Тогда  говори  до  конца,  —  предложил  я.
 — 	А  я  до  конца  и  говорю.  Не  наших  ты  людей  в  помощ¬
ники  взял.
 — 	Не  понимаю  тебя.
 — 	А  что  тут  понимать?  Тут  семи  пядей  во  лбу  не  требуется.
 119

И  с  одной  все  ясно.  Вот  мне  докладывали,  что  ты  Плесецкого
где-то  разыскал,  нашего  вахтера  бывшего.  Я  же  тебе  тогда
еще  говорил,  при  первом  знакомстве:  алкоголик,  ворюга,  клас¬
сово  чуждый...  говорил  ведь?
 — 	Говорил.
 — 	То-то  и  оно.  А  ты  его  все-таки  нашел  где-то  на  помой¬
ке  и  в  свидетели  пригласил:  милости  просим,  уважаемый  —
как  его  там?  Допрашивал,  слушал,  как  он  грязь  на  всех  льет...
И  уверен  —  не  осадил,  не  поставил  его  на  место  положенное.
Домработницу  мою  для  чего-то  вызвал,  бабу  неграмотную,  из
деревни,  которая  рада-радешенька  посплетничать  да  побол¬
тать  попусту.  Ведь  обоих  вызывал?
 ,  —  Обоих.
 — 	Вот  видишь,  сам  признаешь.  Как  же  все  это  назвать,  а?
 — 	Обычным  объективным  расследованием.
 — 	Вон  как?  Обычным?  Ну  тогда  у  нас  с  тобой  разные
взгляды  на  обычность.
 — 	Возможно.
 — 	Не  возможно,  а  наверняка.  Не  в  ту  сторону  ты  дугу
гнешь,  не  в  ту.  Враг,  что  убить  меня  хотел,  на  свободе,  ра¬
дуется  безнаказанности,  а  ты  неизвестно  чем  озабочен,  руки
Эрлиху  вяжешь,  инициативы  ему  не  даешь,  сам  в  моем  гряз¬
ном  белье  копаешься...  Так  ведь?
 — 	Не  так.
 — 	Нет,  так.  Так,  Белецкий.  Очень  ты  меня  удивляешь!
 Разговор  был  исчерпан,  и  я  сказал:
 — 	Удивляться  друг  другу,  наверно,  не  стоит.  На  удивление
у  нас  с  тобой  времени  нет:  обоим  работать  надо.  Так  что  до
следующей  встречи.
 — 	Давай  до  следующей,  —  сказал  Шамрай.
 На  этот  раз  до  дверей  своего  кабинета  он  меня  не  про¬
вожал.
 А  дня  через  два  после  того  как  я  вызвал  в  уголовный  ро¬
зыск  жену  Шамрая  и  допросил  его  бывшую  секретаршу,  Шам¬
рай  вновь  позвонил  мне.  О  встрече  он  не  просил,  а  в  голосе
его  явственно  чувствовался  металл.
 — 	Все  ту  же  линию  гнешь,  Белецкий?
 — 	Раз  взялся,  надо  кончать.
 — 	Ну,  ну.  Кончай...
 Насколько  я  понял,  Шамрай  уже  успел  переговорить  с  Су¬
хоруковым  и  с  кем-то  из  сотрудников  главного  управления.
 Сухоруков  мне  о  звонке  Шамрая  ничего  не  сказал.  Но  его
секретарь  взял  у  меня  («Начальник  просил»)  «горелое  дело»,
которое  Виктор  продержал  у  себя  два  дня.  В  документах  отра¬
120

зилась  лишь  незначительная  часть  проделанной  за  последнее
время  работы,  и  Сухоруков,  видимо,  пришел  к  выводу,  что
у  Белецкого  «очередное  завихрение».  Об  этом,  во  всяком  слу¬
чае,  свидетельствовали  его  пометки  на  листах  дела,  вопроси¬
тельные  и  восклицательные  знаки,  означавшие  сомнения,
удивленное  пожатие  плечами  и  недоумение.  В  подобных  слу¬
чаях  Сухоруков  предпочитал  действовать  окольными  путями.
Поэтому  для  объяснения,  что  являлось  бы  наиболее  естествен¬
ным,  он  меня  не  пригласил,  зато  долго  беседовал  с  Эрлихом
и  Русиновым.
 Что-то  вроде  игры  в  кошки-мышки,  причем  мне,  как  не¬
трудно  догадаться,  отводилась  отнюдь  не  роль  Кота  Кото-
феича...
 С  Сухоруковым  мы  дружили  с  детства,  а  вместе  работали
с  1917  года.  Пожалуй,  ближе  Виктора  у  меня  никого  не  было.
Наша  дружба  перенесла  все:  и  голод,  и  холод,  и  пули.  Но  как
это  ни  звучит  парадоксально,  именно  дружба  больше  всего  и
затрудняла  наши  отношения,  создавая  различные  сложности
и  конфликты.  Являясь  моим  непосредственным  начальником,
Сухоруков  больше  всего  опасался,  что  его  дружеские  чувства
могут  сказаться  на  работе.  Поэтому  мелкая  оплошность,  ко¬
торая  прошла  бы  незамеченной  у  любого  сотрудника  отдела,
для  меня  обязательно  заканчивалась  выговором.  Самое  труд¬
ное,  рискованное,  а  главное,  неблагодарное  дело  поручалось
мне.  Он  тщательно  выискивал  огрехи  в  работе  отделения,  ко¬
торым  я  руководил,  придирался  к  сотрудникам  («Ишь,  поль¬
зуются  тем,  что  за  спиной  Белецкого!»),  устраивал  им  беспре¬
рывные  разносы.  Особенно  он  преследовал  Русинова,  которого
считал  моим  любимчиком,  а  потому  спрашивал  с  него  не
вдвойне,  а  втройне.  Дошло  как-то  до  того,  что  Русинов  по¬
просил  перевод  в  другое  отделение:  «Уж  слишком  вы  близки,
Александр  Семенович,  с  начальником.  Трудно  у  вас  работать!»
В  согласии  на  перевод  я  Русинову  отказал,  но  посочувствовать
посочувствовал.  Ведь  я  и  сам  подумывал  о  переводе,  о  том,
что  для  обоюдной  пользы  нам  следовало  бы  с  Сухоруковым
расстаться:  уж  слишком  горькие  плоды  росли  на  дереве
дружбы!
 Вот  и  с  просьбой  Риты,  и  со  звонком  Шамрая.  Будь  на
месте  Сухорукова  Иванов,  Петров  или  Сидоров,  все  было  бы
донельзя  просто.  Я,  не  задумываясь,  пошел  бы  к  начальнику
отдела,  откровенно  поговорил,  объяснил  ситуацию,  рассказал
о  своей  версии,  о  новых  свидетелях,  показания  которых  меня¬
ли  ход  дела.  Но  в  знакомом  мне  кабинете  сидел,  к  сожале¬
нию,  не  Иванов,  Петров  или  Сидоров,  а  мой  старый  проверен¬
121

ный  друг.  Поэтому  я  не  пошел  к  нему.  А  он,  дабы  дружба  не
сказалась  на  деловых  отношениях,  не  счел  нужным  пригласить
меня  для  беседы.  Он  заранее  знал,  что  позиция  Белецкого  —
«очередное  завихрение»,  поэтому  действовал  через  его  голову.
 В  главном  управлении  у  меня  личных  друзей  не  было,  по¬
этому  там  все  было  проще.  И  один  ответственный  товарищ,
которому  я  докладывал  данные  о  социальном  положении
осужденных  в  прошлом  году  за  убийства,  когда  я  закончил,
спросил:
 — 	Что  у  тебя  там  за  петрушка  с  «горелым  делом»?
 — 	Никакой  «петрушки».  Ведем  дознание.  А  что?
 — 	Да  вот  пострадавший  здесь  воду  мутит.  Имей  это  в  ви¬
ду.  Он  уже  кое-кому  из  наших  звонил,  жаловался  на  тебя.
 — 	Черт  с  ним.
 Руководящий  товарищ  улыбнулся,  покровительственно  по¬
трепал  меня  по  плечу.
 — 	Молодо-зелено!  «Черт  с  ним»...  Чудак!  —  Он  снова  улыб¬
нулся.  —  Ситуацию  надо  учитывать.  Понимаешь?
 — 	Нет,  не  понимаю.
 — 	То-то  и  оно,  что  не  понимаешь.  А  понимать  надо.  Сей¬
час  вся  страна  бурлит,  народ  не  желает  всякую  нечисть  тер¬
петь...  Это-то  ты  понимаешь?
 Это  я  понимал.  Я  хорошо  помнил  лица  рабочих  на  Комсо¬
мольской  площади,  летящие  над  головами  людей  самолеты
и  кумачовые  транспаранты:  «Пусть  враги  знают...»
 — 	Такая  сложилась  ситуация,  что  лучше  перегнуть,  чем
недогнуть,  —  продолжал  он.  —  Так  что  мой  тебе  совет:  не
дразни  гусей  и  припрячь  во  избежание  кривотолков  под  за¬
мок  подозреваемого...  Явич,  кажется?
 — 	Явич-Юрченко.
 — 	Так  вот,  посади  его,  пока  суд  да  дело.  И  нам  спокойней
будет,  и  ему.
 Мне  показалось,  что  кто-то  из  нас  двоих  не  в  своем  уме.
 — 	А  если  он  невиновен?
 — 	Невиновен?  —  переспросил  мой  собеседник.  Кажется,
раньше  эта  мысль  ему  в  голову  не  приходила.  Он  задумал¬
ся.  —  Невиновен...  Ну  если  невиновен,  так  потом,  когда  все
уляжется,  выпустишь.  Нет  людей,  которые  бы  никогда  не
делали  ошибок.  Ошибся  —  исправил...  А  польза  прямая:  и
звонки  прекратятся,  и  разговоры  всякие...  Если  тебя  ответ¬
ственность  пугает,  то  приходи  ко  мне  с  материалами,  вместе
прикинем,  что  к  чему,  обмозгуем.  Уж  так  и  быть,  разделю
с  тобой  ответственность.  По-братски  половина  твоя,  половина
моя...  Договорились?
 122

— 	Нет.
 — 	Почему?
 — 	Не  привык  как-то.
 — 	Что  не  привык?
 — 	Ответственностью  делиться,  —  сказал  я.  —  Даже  в  го¬
лодные  годы  и  то  не  приходилось.  Хлебом  делился,  селедкой,
а  ответственностью  нет.  А  менять  привычки  поздно,  возраст
уже  не  тот.
 Собеседник  с  сожалением  посмотрел  на  меня.
 .  —  Чудак  ты,  Белецкий!  —  Он  вздохнул  и  добавил:  —  Бу¬
дем,  конечно,  надеяться,  что  и  так  все  как-нибудь  обойдется.
Только  уж  больно  у  тебя  нервный  пострадавший,  а  главное  —
все  в  одну  точку  бьет.  И  здорово  бьет.  Под  политику  тянет...
 Все  это,  понятно,  дергало,  раздражало.  И  Галя,  всегда  уга¬
дывавшая  мое  настроение,  в  те  дни  вплотную  приблизилась
к  недостижимому  раньше  для  нее  идеалу  секретарши.  Я  ее  не
видел  и  не  слышал,  но  к  моему  приходу  на  работу  на  письмен¬
ном  столе  уже  стоял  поднос  со  стаканом  чая  и  лежали  конфе¬
ты  —  подушечки.  Все  входящие  и  исходящие  тщательно  раз¬
бирались  и  занимали  свое  место  в  аккуратных  папках
с  кокетливыми  тесемками,  а  из  целлулоидного  стаканчика  все¬
гда  торчали  острые  жала  хорошо  отточенных  карандашей.  Мои
поручения  выполнялись  с  таким  рвением  и  стремительностью,
что  заглянувший  ко  мне  как-то  Цатуров  с  завистью  сказал:
 — 	Куда  пойдет  дым  и  каким  вырастет  ребенок,  догадаться
нельзя.
 — 	Восточная  мудрость?
 — 	Восточная  мудрость.
 — 	Второе  издание?
 — 	Дополненное  и  переработанное,  —  подтвердил  он  и  задал
ставший  традиционным  вопрос:  —  Как  «горелое  дело»?
 — 	Близится  к  завершению.
 — 	Серьезно?
 — 	Вполне.
 На  этот  раз  я  не  кривил  душой:  действительно,  дело  о  по¬
кушении  на  Шамрая  приближалось  к  своему  концу.  И  если
бы  Фрейман  задал  мне  теперь  свои  вопросы,  я  бы  смог  на
них  исчерпывающе  ответить.  На  все  без  исключения.  Пленка
некогда  загадочных  событий  была  полностью  отснята.  Требо¬
валось  лишь  ее  проявить  и  зафиксировать.  Для  этого  мне  нуж¬
на  была  командировка  на  Соловки,  где  мне  предстояло  допро¬
сить  бывшего  сподвижника  атамана  Дутова,  полковника  гене¬
рального  штаба  Зайкова  и,  видимо,  встретиться  —  в  послед¬
нем  я  не  был  до  конца  уверен  —  с  неизвестным  пока  клиентом
123

скупочного  магазина,  с  тем  самым  рыжеволосым,  который,  по¬
мимо  своего  желания,  оказал  Васе  Пружникову  медвежью
услугу.
 И  командировка  на  Соловки  состоялась.  Но  произошло  это
не  при  тех  обстоятельствах,  на  которые  я  рассчитывал.
 — 	Поставишь  точку  на  «горелом  деле»  —  поставишь  мне
коньяк,  —  сказал  Цатуров.
 — 	Восточная  мудрость?  —  уточнил  я.
 — 	Какая  восточная?!  —  возмутился  Георгий.  —  Общечело¬
веческая.
 XX
 Обычно  я  стараюсь  избегать  слова  «вдруг».  Жизнь  вообще
богата  неожиданностями,  а  у  сотрудника  уголовного  розыска
они  встречаются  настолько  часто,  что  «вдруг»  здесь  не  подхо¬
дит.  Но  вспоминая  о  том  дне,  когда  была  опубликована  в  га¬
зете  корреспонденция  «Мужество»,  рассказывающая  о  ликви¬
дации  банды  Сивого,  я  вынужден  употребить  это  слово.
 «Вдруг»,  конечно,  относится  не  к  корреспонденции  и  не
к  приходу  Эрлиха,  который  ежедневно  докладывал  мне  о  своей
работе  над  делом,  а  к  представленному  им  документу  —  при¬
знанию  Явича-Юрченко.
 Да,  «вдруг».  Иное  слово  не  годится.
 — 	Явич  наконец  признался,  Александр  Семенович.
 —  Признался?!
 — 	Да,  во  всем,  —  своим  обычным  бесцветным  голосом  под¬
твердил  Эрлих  и  вежливо  поздравил  меня  со  статьей  в  газете.
 —  Протокол  допроса  при  вас?
 —  Конечно.
 Он  неторопливо  достал  из  портфеля  протокол  и  с  той  же
рассчитанной  медлительностью  положил  его  на  стол.
 «Явич-Юрченко...  Евгений  Леонидович...  Проживающий  по
адресу...»  Далее  аккуратный  прочерк  и  пояснительная  надпись:
«Установочные  данные  в  деле  имеются».
 По  каким-то  своим  соображениям,  а  может  быть,  и  без
всяких  соображений  Явич-Юрченко  не  сам  изложил  свои  по¬
казания.  Протокол  был  заполнен  Эрлихом,  но  в  конце  каждой
страницы,  как  положено,  имелась  подпись  подозреваемого.  Все
помарки  и  перечеркивания  оговорены:  «исправленному  ве¬
рить».
 Я  взял  протокол  в  руки,  перелистал  его.
 Узкие  поля,  тщательно  выделанные  абзацы.  У  старшего
оперуполномоченного  был  крупный  и  неторопливый  почерк
124

уверенного  в  себе  и  своей  правоте  человека.  В  контурах  букв
чувствовались  солидность,  бескомпромиссность  и  самоуважение.
 На  большом  и  указательном  пальцах  Эрлиха  темнели  так  и
не  отмытые  до  конца  чернильные  пятна.  Видимо,  он  слишком
энергично  макал  перо  «Рондо»  в  чернильницу-непроливашку.
 Тихо  скрипнул  стул.  Скрип  являлся  деликатным  напомина¬
нием.  Но,  не  будучи  уверен,  что  я  понимаю  «язык  скрипов»,
Эрлих  спросил:
 — 	Вы  сейчас  прочтете  протокол?
 — 	Разумеется.
 «...Не  желая  больше  вводить  в  заблуждение  следственные
органы,  хочу  сообщить  всю  правду,  ничего  больше  не  утаи¬
вая...  Признаю  свою  тяжкую  вину  перед  законом  и  обще¬
ством...  Поджог  дачи  гражданина  Шамрая  и  покушение  на
его  жизнь  совершены  мною...  Оба  акта  осуществлены  без  чьего-
либо  влияния  по  мотивам  личной  неприязни  к  вышеуказан¬
ному  гражданину,  возникшей  на  почве  его  несправедливого,  по
моему  мнению,  отношения  ко  мне  во  время  разбора  моего
дела...»
 В  каждой  фразе  чувствовался  стиль  Эрлиха.  Он  никогда
не  отличался  хорошим  стилем.  Концы  с  концами  ясно  сведе¬
ны  не  были,  повсюду  грубые  швы.  И  все  же  факт  оставался
фактом:  передо  мной  было  письменное  признание  подозре¬
ваемым  своей  вины.
 Когда-то  очень  давно  признание  называли  царицей  дока¬
зательств  или  еще  более  торжественно:  доказательством  дока¬
зательств.  Считалось,  что  уж  если  человек  сам  признался
в  преступлении,  то  это  неоспоримая  истина.  Разве  невиновный
будет  на  себя  наговаривать?  Конечно,  нет.  Это  было  бы  про¬
тивоестественным,  противным  человеческой  натуре.  А  вот  ви¬
новный,  как  правило,  изворачивается,  пытается  выбраться  су¬
хим  из  воды,  и  если  он  все-таки  признался,  то  другие  дока¬
зательства  излишни...
 Но  пришло  время,  и  «царица»  была  свергнута  со  своего
юридического  трона.  Жизнь  показала,  что  среди  признаний
попадаются  и  ложные.  Об  этом  я  прочел  в  потрепанной  кни¬
жечке,  подаренной  мне  в  конце  17-го  года  старым  полицей¬
ским  из  бывшей  сыскной  полиции,  Федором  Алексеевичем  Са¬
вельевым.
 «Дело  у  нас,  уважаемый  товарищ  революционный  гимна¬
зист,  тонкое,  —  сказал  Савельев,  —  тоньше  какого  ни  на  есть
кружева...»
 И  впоследствии  я  имел  возможность  убедиться  в  справед¬
ливости  его  слов.
 125

За  время  работы  в  уголовном  розыске  мне  неоднократно
приходилось  сталкиваться  с  самооговорами.  Мотивы  их  были
самые  различные:  попытка  уйти  от  ответственности  за  другое,
более  тяжкое  преступление,  желание  выгородить  сообщника,
стечение  неблагоприятных  обстоятельств  и  связанное  с  этим
чувство  безнадежности,  обреченности.  Да  мало  ли  что  еще!
 Один  задержанный  «взял  на  себя»  грабеж,  совершенный
братом  (самому  ему  терять  было  нечего:  его  привлекали  к  от¬
ветственности  за  вооруженный  йалет  на  ювелирный  магазин,
при  котором  погибло  трое  служащих).  В  1922  году  мы  около
месяца  занимались  явившимся  в  милицию  с  повинной  Рудоль¬
фом  Грейсом,  зубным  врачом.  Грейс  с  мельчайшими  и  омерзи¬
тельными  подробностями  рассказал  на  допросе  о  том,  как  в  те¬
чение  года  убил  и  обобрал  семь  своих  клиентов,  которые  при¬
несли  ему  золотые  пластинки  для  коронок.  Трупы,  по  его  сло¬
вам,  он  расчленял  и  в  посылках  отправлял  по  выдуманным
адресам  в  голодающие  губернии  Поволжья.  А  на  поверку  ока¬
залось,  что  «человек-зверь»  никогда  и  никого  не  убивал.  Грейс
просто  был  психопатом  и  наркоманом.  Два  года  спустя  он  ти¬
хо  закончил  свой  жизненный  путь  в  психиатрической  больни¬
це,  откуда  успел  написать  около  ста  заявлений,  раскрывающих
тайну  многочисленных  преступлений,  как  совершенных  им
лично,  так  и  с  помощью  «верных  друзей»,  среди  которых  на¬
шлось  место  всему  персоналу  больницы  и  соседям  по  палате.
 В  общем,  как  любил  говорить  известный  в  мое  время  кри¬
миналист,  признание  обвиняемого  и  в  теоретическом  и  в  прак¬
тическом  разрезе  всего  лишь  одно  из  доказательств,  равное
среди  равных.  Оно  может  быть  правдивым  и  ложным,  обос¬
нованным  и  сомнительным.  Любым.  Поэтому  не  ломайте  пе¬
ред  ним  шапки...
 Всего  два  дня  назад  мой  оперативник,  который  по  рекомен¬
дации  Пружникова  устроился  в  трест  на  временную  работу
вместо  ушедшего  в  отпуск-  шофера,  пересказал  мне  беседу
Шамрая  и  Зайковой.  Разговор  происходил  в  машине.  Перед¬
няя  кабина  лимузина  не  была  отделена  от  задней  стеклом,  и
«новый  шофер»  мог  расслышать  каждое  слово.  Зайкова  была
сильно  обеспокоена  «въедливостью  и  бесцеремонностью  этого
наглеца  Белецкого,  который  сует  свой  нос  во  все  щели».  Шам¬
рай  держался  спокойно  и  утешал  ее:  «Сопляк  (то  есть  я)  дей¬
ствительно  слишком  много  на  себя  берет,  зарвался.  Но  его  ско¬
ро  поставят  на  место  и  прищемят  нос.  А  на  Эрлиха  можно
положиться.  Он  не  из  тех,  кого  легко  оседлать.  Еще  неделя,
и  все  утрясется...»
 Неделя...
 126

Шамрай  недооценивал  хватку  Эрлиха.  Тому  потребовалась
не  неделя,  а  всего  два  дня  для  того,  чтобы  вырвать  у  Явича-
Юрченко  долгожданное  признание.  Но  почему,  собственно,
«вырвать»?  Явич  находился  не  в  тюрьме,  а  на  свободе.  Кроме
того,  Эрлиха  при  всех  его  недостатках  нельзя  заподозрить
в  передергивании,  а  тем  более  в  применении  незаконных  ме¬
тодов  допроса.  Признание  наверняка  получено  им  в  рамках
закона  (кстати,  после  завершения  «горелого  дела»  приказом
Сухорукова  была  назначена  специальная  комиссия,  которая  не
нашла  в  действиях  Эрлиха  ничего  противозаконного).
 Нет,  сваливать  все  на  Эрлиха  нельзя.  Настойчивость  чрез¬
мерно  ретивого  оперуполномоченного  ни  к  чему  бы  не  привела,
если  бы  Явич-Юрченко  держался  мужчиной.  Как  это  име¬
новала  Рита?  Срыв.  Психологический  срыв.
 Я  хорошо  представлял  себе  Явича-Юрченко  в  те  минуты.
Меня,  честного,  благородного  и  хорошего,  считают  преступни¬
ком?  Вам  нужно,  чтобы  я  признался  в  несуществующих  гре¬
хах?  Ну  что  ж,  если  ваша  грязная  совесть  такое  выдержит...
Чего  вы  хотите?  Признания?  Пожалуйста,  готов  признаться...
Только  будьте  любезны  и  объясните,  в  чем?  В  покушении?
Пусть  будет  покушение.  Пишите:  покушался,  давил,  душил,
стрелял,  резал,  отравлял...  Ну  что  же  вы?  Пишите,  пишите,  пи¬
шите...  Можете  не  беспокоиться,  все  подмахну.  Все,  что  вам
угодно:  даже  кражу  царь-пушки  и  похищение  строящегося
метрополитена.  Что  вам  еще  требуется?  Ну,  ну,  не  скромни¬
чайте...  Поджог?  Пожалуйста.  Закупил  цистерну  керосина,
облил  дачу  и  исполнял  вокруг  нее  танец  смерти...  Пишите,  пи¬
шите!  Я  под  всем  поставлю  подпись.  Ах  вон  как!  Вам  тре¬
буется  правда?  Вот  и  сочиняйте  ее  себе  на  здоровье.  Я  устал.
Понимаете?  Устал!  Устал  от  всего:  от  ожидания,  от  бессон¬
ных  ночей,  от  ваших  идиотских  вопросов  и  от  вашей  тупости.
 Истерик.  Самый  обычный  истерик.
 Наверное,  я  был  несправедлив  к  Явичу-Юрченко,  хотя  бы
потому,  что  в  отличие  от  Риты  прошлое  для  меня  всегда  су¬
ществовало.  Я  не  мог  ни  забыть,  ни  перечеркнуть  его.  Между
тем,  прошлое  Явича-Юрченко  было  слишком  тесно  связано
с  прошлым  Риты,  а,  следовательно,  и  с  моим.  Явич-Юрченко
не  только  не  вызывал  симпатии,  он  был  мне  неприятен.  Край¬
не  неприятен.  Зачем  кривить  душой  и  обманывать  самого
себя?  Прошлое  определяло  настоящее.  Внешность  Явича-Юр¬
ченко,  его  жесты,  склонность  к  психопатии,  какой-то  постоян¬
ный  надрыв  —  все  это  вызывало  во  мне  внутренний  про¬
тест,  с  которым  трудно  было  сладить.
 И  чем  больше  я  вчитывался  в  протокол  допроса,  тем  боль-
 127

ше  во  мне  нарастало  раздражение  не  только  против  Эрлиха,
но  и  против  этого  человека,  который,  слегка  побарахтавшись,
благополучно  отправился  на  дно,  предоставив  другим  мало¬
почетную  обязанность  вытаскивать  его  оттуда  за  волосы.
 А  может  быть,  последствия  давнего  психического  заболева¬
ния?  Ведь,  повинится,  Явич-Юрченко  находился  некогда  на
лечении  в  больнице...  Как  бы  то  ни  было,  я  не  сомневался,  что
через  день  или  два,  когда  его  нервы  успокоятся,  он  начисто
откажется  от  признания,  сделанного  под  влиянием  минуты.
Но  это  произойдет  через  день  или  два.  Между  тем  показания
уже  приобщены  к  делу.  Они  стали  официальным  документом.
А  это  означает  новые  сложности,  новые  тупики  и  новые  барье¬
ры,  которые  придется  преодолевать  не  кому-нибудь,  а  мне.
 Ох  Рита,  Рита!  Поверь  мне,  ты  была  достойна  лучшего.
А  впрочем,  ты  же  до  сих  пор  считаешь,  что  прошлого  не  су¬
ществует...
 Я  дочитал  до  конца  протокол.  Эрлих  молча  и  спокойно
следил  за  мной.  Он  все-таки  молодец,  этот  Эрлих.  Не  каждый
способен  в  минуту  торжества  сохранить  на  лице  выражение
бесстрастности.  Неплохо,  Август  Иванович,  совсем  неплохо.
Если  бы  Явич-Юрченко  обладал  вашими  качествами,  этого
идиотского  признания,  конечно,  не  было  бы.  Но  он,  к  сожа¬
лению,  не  обладает  такими  качествами.  Однако  пора  перейти
к  делу...
 — 	Вы  задержали  подозреваемого?
 — 	Нет,  —  коротко  ответил  Эрлих.
 — 	Почему?
 — 	Зная  вашу  точку  зрения,  Александр  Семенович,  я  не
решился  это  сделать  на  свой  страх  и  риск.  А  Сухоруков  был
тогда  в  наркомате.
 Оказывается,  у  Эрлиха  ко  всему  прочему  еще  и  дипломати¬
ческие  способности.  Не  оперуполномоченный,  а  находка.  Дип¬
ломат  с  бульдожьей  хваткой  —  очень  любопытная  разновид¬
ность.
 — 	Может  быть,  я  ошибся?
 — 	Нет,  Август  Иванович,  вы  не  ошиблись.  Уверен,  что
Явич-Юрченко  никуда  не  скроется.
 На  этот  раз  в  холодных  и  невыразительных  глазах  Эр¬
лиха  мелькнуло  нечто  похожее  на  любопытство.  Кажется,  моя
реакция  на  происшедшее  была  для  него  такой  же  неожидан¬
ностью,  как  для  меня  этот  протокол.
 — 	Вы-  и  сейчас  против  ареста?  —  спросил  он.
 — 	Прежде  чем  взять  Явича-Юрченко  под  стражу,  следует
провести  амбулаторную  психиатрическую  экспертизу  и  внести
 128

ясность  в  некоторые  пункты  признания.  Он  очень  многое  сма¬
зал.  В  протоколе  есть  логические  неувязки.
 — 	Вы  хотите  присутствовать  при  допросе?  —  поставил  точ¬
ку  над  «и»  Эрлих.
 — 	Конечно,  —  подтвердил  я.  —  Надеюсь,  мое  участие  об¬
легчит  вам  решение  этой  задачи.
 — 	Явич-Юрченко  сейчас  дома?
 — 	Видимо.
 Я  вызвал  Галю,  которая  в  тот  день  в  основном  была  за¬
нята  тем,  что  обзванивала  всех  знакомых  («Читала  статью
«Мужество»?  Нет?  И  разговаривать  с  тобой  не  хочу...»),  и  по¬
просил  ее  пригласить  ко  мне  Явича-Юрченко.
 — 	Лучше,  если  бы  за  ним  кто-нибудь  подъехал,  —  сказал
Эрлих.
 Галя  вопросительно  посмотрела  на  меня.
 — 	Да,  пусть  за  ним  поедут.
 Галя  не  любила  Эрлиха  и  явно  была  недовольна  тем,  что
я  согласился  с  «карманным  мужчиной».  Демонстративно  не
замечая  его,  она  официально  сказала:
 — 	Слушаюсь,  Александр  Семенович.  —  И,  не  выдержав  до
конца  роли  идеальной  секретарши,  энергично  захлопнула  за
собой  дверь.
 Эрлих  едва  заметно  усмехнулся:  он  считал  себя  полностью
подготовленным  к  предстоящему  экзамену.
 По  моим  предположениям,  Явич-Юрченко  должен  был  при¬
быть  приблизительно  через  час.  Я,  разумеется,  не  мог  пред¬
полагать,  что  увидимся  мы  с  ним  не  через  час  и  не
через  полтора,  а  через  тридцать  лет,  когда  окажемся  соседя¬
ми  по  палате  в  санатории,  расположенном  на  берегу  Черного
моря...
 — 	Итак,  вопросы,  которые  следует  уточнить...
 Эрлих  достал  из  портфеля  блокнот,  карандаш  и  изобразил
внимание.
 — 	Слушаю,  Александр  Семенович.
 — 	Первое,  —  сказал  я.  —  Откуда  Явич-Юрченко  узнал  ад¬
рес  дачи  Шамрая?
 — 	Ну  о  дачном  поселке  он  мог  слышать.
 — 	Я  говорю  не  о  поселке,  в  котором,  включая  деревню,  свы¬
ше  трехсот  домов,  а  о  даче  Шамрая.
 — 	Понятно.
 — 	Второй  вопрос.  Следует  выяснить,  был  ли  у  Явича-Юр¬
ченко  умысел  на  убийство  пострадавшего.
 — 	Конечно,  был.  Это  отражено  в  протоколе.
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	129

—  Тогда  возникает  сразу  три  вопроса.  Вам  известно,  что,
скрываясь  от  охранки,  Явич-Юрченко  был  борцом  в  бродячем
цирке,  сгибал  подковы,  ломал  пятаки  и  так  далее?  —  Эрлиху
это  было  известно.  —  А  то,  что  при  аресте  в  Ярославле  он
одному  полицейскому  вывихнул  руку,  а  другого  вышвырнул
в  окно?
 — 	Нет.  Но  я  знаю,  что  он  физически  очень  сильный.
 — 	Чудесно.  И  ,то,  что  Явич-Юрченко  из  нагана  попадает
на  расстоянии  пятидесяти  метров  в  лезвие  ножа,  вы  тоже,
разумеется,  знаете.  Поэтому,  Август  Иванович,  нужно  выяс¬
нить,  почему,  стремясь  убить  Шамрая,  он  дал  ему  возможность
вырваться,  трижды  стреляя  из  окна,  даже  не  ранил  убегав¬
шего,  а  заодно  —  куда  могли  деваться  пули.  Ведь  их  так  и  не
обнаружили!
 — 	Ну  знаете  ли,  Александр  Семенович!  —  Эрлих  вырази¬
тельно  пожал  плечами.  —  Мало  ли  какие  бывают  случай¬
ности!
 — 	Случайности  с  пулями?
 Эрлих  промолчал,  что-то  пометил  в  блокноте.
 — 	Дальше,  —  невозмутимо  продолжал  я.  —  В  протоколе
записано,  что  Явич-Юрченко  хотел  похитить  документы  и
именно  для  этого  отправился  на  дачу.  Так?
 — 	Да.
 — 	Очень  хорошо.  Но,  насколько  мне  помнится,  Шамрай
неоднократно  говорил  —  и  вам,  и  Русинову,  —  что  никогда
раньше  не  брал  с  собой  документов,  уезжая  с  работы...  Я  не
ошибаюсь?
 — 	Не  ошибаетесь,  Александр  Семенович.
 — 	Тогда  в  протоколе  крупный  пробел.  Обязательно  надо
выяснить,  каким  путем  и  через  кого  подозреваемый  узнал,  что
в  ту  ночь  интересующие  его  документы  будут  находиться  на
даче.  Вы  согласны  со  мной?
 — 	Согласен,  —  процедил  Эрлих  и  снова  записал  что-то
в  блокноте.  —  Все?
 — 	Ну  что  вы,  Август  Иванович!  —  удивился  я.  —  Мы  с  ва¬
ми  только  начали.  У  нас  впереди  еще  много  вопросов.  Необ¬
ходимо,  в  частности,  выяснить  эту  запутанную  историю  с  порт¬
фелем.  Подозреваемый  явно  неоткровенен  и  пытается  ввести
нас  в  заблуждение.  Он  несет  какую-то  ахинею.  Да  вы  и  сами,
вне  всякого  сомнения,  обратили  на  это  внимание.  Вот  здесь,
на  пятой  странице,  указывается,  что  Явич-Юрченко  якобы
привез  портфель  к  себе  домой  и  тут  же  сжег  его  на  керо¬
синке.  Нонсенс!
 130

—  Как?
 —  Нонсенс,  бессмыслица.  Во-первых,  никто  из  свидетелей  не
видел  в  руках  убегавшего  портфеля.  Так  что  или  убегавший
не  был  Явичем,  или  он  лжет,  что  взял  с  собой  портфель.
Во-вторых,  у  Явича-Юрченко  такая  керосинка,  что  подогреть
на  ней  чай  и  то  проблема.  А,  в-третьих,  на  кухне  тогда  но¬
чевал  после  семейной  ссоры  муж  соседки...
 — 	Да,  здесь  какая-то  неувязка,  —  признал  Эрлих.
 — 	Вот  именно:  неувязка.  И  такая  же  неувязка  вышла  с  фо¬
тографиями.
 — 	Фотографиями?
 — 	Ну  да,  фотографиями.  Зачем  Явич-Юрченко  содрал  с  до¬
кументов  фотографии  своего  врага?  Хулиганство?
 — 	Не  думаю,  —  с  присвистом  сказал  Эрлих.
 —  Вот  и  я  не  думаю,  чтобы  это  было  хулиганством...  А  за¬
чем  тогда?  Для  фотоальбома?  Тоже  сомнительно...  Что  он  с  ни¬
ми  потом  сделал?
 — 	Я  постараюсь  уточнить.
 — 	Пожалуйста,  Август  Иванович.  Это  очень  любопытный
вопрос.  И  заодно  узнайте  у  Явича,  почему  он  решил  бросить
в  почтовый  ящик  материалы  для  доклада  и  эти  блатные
вирши...
 С  каждой  моей  фразой  хладнокровие  Эрлиха  подвергалось
все  новым  и  новым  испытаниям,  а  список  вопросов  непрерыв¬
но  удлинялся...  Когда  мы  добрались  то  ли  до  двадцать  вось¬
мого,  то  ли  до  двадцать  девятого  пункта,  Галя  сообщила,  что
Явич-Юрченко  доставлен.  В  ту  же  минуту  зазвонил  телефон:
меня  срочно  вызывал  Сухоруков.
 — 	Прикажете  подождать?  —  спросил  Эрлих.
 — 	Пожалуй,  ждать  не  стоит.  Начните  допрос  без  меня,
а  я  подойду,  как  только  освобожусь.
 XXI
 В  большом  кабинете  Сухорукова  было  холодно  и  неуютно.
Стоял  густой,  никогда  до  конца  не  выветривавшийся  запах
табачного  дыма.  Им  был  пропитан  воздух,  тяжелые  шторы  на
окнах,  обивка  кресел,  дивана,  сукно  стола,  ковер.  Казалось,
дымом  пахнет  и  проникающий  в  комнату  сквозь  открытую
форточку  морозный  воздух,  и  сам  хозяин  кабинета  с  никотин¬
но-желтым  лицом,  изрезанным  морщинами.
 — 	Можно?
 9*
 131

Сухоруков  поднял  глаза  от  стола,  на  котором  были  раз¬
ложены  бумаги,  пригладил  ладонью  и  без  того  аккуратно  за¬
чесанные  назад  волосы.
 — 	Входи.
 Под  тяжелым  взглядом  Сухорукова  я  прошел  к  столу.
Я  всегда  себя  чувствую  неловко  в  больших  кабинетах.  Они
меня  как-то  сковывают,  принижают.  Я  теряю  естественность.
Особенно  неприятен  путь  от  двери  к  столу,  который  почему-то
обязательно  находится  где-то  в  глубине.  Пройти  это  расстоя¬
ние  под  чьим-то  взглядом  —  сущая  мука.  Нет,  я  определенно
за  маленькие  кабинеты.
 — 	Здравствуй,  —  Виктор  приподнялся,  протянул  через  стол
сухощавую  холодную  руку  и  снова  опустился  во  вращающееся
кресло.  Это  кресло  —  предмет  зависти  Алеши  Поповича  —
появилось  здесь  недавно,  в  канун  Нового  года.  Очень  совре¬
менное  кресло.  Начальник  АХО,  «вырвавший  вместе  с  мясом»
пять  таких  кресел  из  партии,  предназначавшейся  НКПС,  хо¬
дил  именинником.
 — 	Садись.
 — 	Все  вращаешься?
 — 	А  что  поделаешь?  Верчусь,  —  сказал  Сухоруков.  —
Если  завидуешь,  могу  подарить.  Говорят,  кругозор  рас¬
ширяет.  До  трехсот  шестидесяти  градусов.  Прикрыть  фор¬
точку?
 — 	Не  стоит.
 — 	А  не  прохватит?
 Кажется,  у  Виктора  до  сих  пор  были  живы  воспоминания
о  хилом  «докторенке-бельчонке»,  который  в  первом  классе
Шелапутинской  гимназии  успел  переболеть  всеми  болезнями
детского  возраста,  включая  корь,  скарлатину,  коклюш,  ветрян¬
ку  и  что-то  еще.  Но  Сухоруков  вызвал  меня  не  для  совместных
воспоминаний.
 — 	Тебя,  кажется,  поздравить  можно?  —  спросил  он,  посту¬
кивая  по  столу  спичечным  коробком.  —  Эрлих  докладывал
мне,  что  Явич  признался.
 Значит,  Эрлих  в  первую  очередь  сообщил  о  своих  успехах
не  мне,  а  Сухорукову.  Естественно,  у  Сухорукова  он  мог  ско¬
рее  рассчитывать  на  поддержку.  Теперь  мне  была  ясна  цель
его  неурочного  вызова.  Сухоруков  выжидательно  смотрел  на
меня.
 — 	Я  только  сейчас  читал  протокол.
 — 	Вот  и  хорошо,  —  сказал  Сухоруков.  —  Я  уже  хотел  пе¬
редать  дело  в  другое  отделение.  На  этом  настаивало  руковод-
132

ство  управления.  А  то  ты  и  расследование  затянул,  и  глупо¬
стей  наделал:  зачем-то  наблюдение  за  квартирой  Шамрая  уста¬
новил,  оперативника  ему  подсунул...  Шамрай  целый  скандал
устроил.  И  он  прав.  Надо  было,  не  мудрствуя  лукаво,  Явича
сразу  брать...  Ты  в  какую  тюрьму  его  пристроил,  в  нашу
внутреннюю?
 — 	Явич  не  арестован.
 — 	Не  арестован?  —  Сухоруков  медленным,  рассчитан¬
ным  движением  положил  в  карман  галифе  коробок-  спичек.
Смотря  куда-то  в  сторону,  спросил:  —  Почему  не  аресто¬
ван?
 — 	Не  за  что.
 Он  вновь  достал  спички,  повертел  их  в  пальцах.  Продол¬
жая  смотреть  мимо  меня,  повторил:
 — 	Почему  не  арестован?
 — 	Потому  что  липа...  Признание  липовое.
 — 	Та-ак...
 Щелчком  пальцев  Сухоруков  выбил  из  пачки  папиросу,  на
лету  поймал  ее,  закурил.  Лицо  его  стало  тяжелым,  невырази¬
тельным,  сузились  приплюснутые  набрякшими  веками  глаза.
Сильно  Виктор  постарел  за  последние  годы,  очень  сильно.
Да  и  достается  ему  порядком.  Недаром  кто-то  сказал,  что  ра¬
ботник  уголовного  розыска  за  год  проживает  десять  лет.  А  с
1917  прошло  уже  восемнадцать  лет.  Но  сто  восемьдесят,  пожа¬
луй,  многовато.
 Лицо  Сухорукова  скрылось  за  пеленой  папиросного  дыма,
и  голос  его  тоже  казался  дымным,  зыбким.
 — 	Липа,  говоришь?
 — 	Липа.
 Сухоруков  закурил  новую  папиросу,  помолчал,  словно
прислушиваясь  к  чему-то  внутри  себя,  спросил:
 — 	Какие  у  тебя  данные,  что  признание  получено  под  фи¬
зическим  воздействием?  —  Вопрос  был  задан  ровным,  спокой¬
ным  тоном,  пожалуй,  даже  слишком  спокойным.  И  это  на¬
стораживало.  —  Явич  сделал  такое  заявление?  Кому?  Тебе?
Эрлиху?  Русинову?
 — 	Нет.
 — 	Что  нет?
 — 	Явич  никаких  заявлений  не  делал.
 — 	Ни  письменных,  ни  устных?
 —  Ни  письменных,  ни  устных.
 — 	Значит,  не  делал,  —  тем  же  неестественно  ровным  голо¬
сом  подвел  черту  Сухоруков  и  утвердительно  сказал:  —  Сле¬
133

довательно,  никаких  компрометирующих  Эрлиха  заявлений  не
поступало?
 — 	Нет.
 Его  лицо  вновь  растворилось  в  пелене  папиросного  дыма.
Следующий  вопрос  уже  прозвучал  жестко,  с  напором:
 — 	Почему  же  ты  сомневаешься  в  том,  что  признание  полу¬
чено  законными  методами?
 —  В  этом-то  я  как  раз  не  сомневаюсь...
 — 	Ну  если  в  этом  не  сомневаешься,  то  оформляй  ордер  на
арест.
 —  Видишь  ли...
 — 	Нет,  я  ничего  не  вижу.
 — 	Я  тебе  хочу  объяснить  суть  вопроса.
 — 	Она  мне  ясна,  поэтому  я  тебя  и  спрашиваю,  почему  ты
не  берешь  Явича  под  стражу?
 — 	Потому  что  для  этого  пока  нет  оснований.
 — 	То  есть  как  нет  оснований?!  —  воскликнул  Сухоруков.  —
Что-то  я  перестал  тебя  понимать.  Преступник  под  тяжестью
улик  признается  в  совершенном  им  преступлении,  рассказывает,
как  все  было.  Признание  надлежащим  образом  оформлено,
все  честь  по  чести...  И  вдруг:  нет  оснований!  Ты  уж  просве¬
ти  меня,  дурака,  объясни  что  к  чему,  сделай  скидку  на  мало¬
грамотность!
 — 	Ты  что-то  выбрал  для  разговора  очень  странный  тон.
 — 	Тебе  не  нравится  мой  тон,  а  руководству  и  мне  —  твой
подход  к  делу,  —  отрезал  Сухоруков.  —  Поэтому  будь  любезен
взять  подозреваемого  под  стражу.
 —  Но  ведь  само  по  себе  признание  еще  ничего  не  зна¬
чит.
 Коробок  упал  на  стол,  спички  рассыпались.  Сухоруков
сгреб  их,  засунул  в  коробок,  буркнул:
 — 	«Само  по  себе»...  Какое,  к  черту,  «само  по  себе»!  Я  дваж¬
ды  «горелое  дело»  изучал.  Дважды!  Там  все  улики  против
Явича,  одна  к  одной.  По-твоему  получается,  что  остальное
тоже  липа?
 — 	Тоже.
 — 	Все  липа?
 — 	Все.
 Сухоруков  уже  находился  в  том  хорошо  известном  мне
состоянии,  когда  аргументы  воспринимаются  лишь  слухом,  а
не  разумом.  Впрочем,  он,  кажется,  и  не  слышал,  что  я  ему
говорю.  Что  ему  могут  сказать  значительного,  важного?  Пере¬
ливание  из  пустого  в  порожнее,  словоблудие,  очередное  завих¬
134

рение  Белецкого,  который  по  старой  гимназической  привычке
любит  сложности  там,  где  их  нет.
 И,  ощущая  эту  невидимую  стену  между  собой  и  Сухору¬
ковым,  я  говорил  вяло  и  неубедительно...
 Да,  Шамрай  не  ошибся  в  своих  прогнозах.  Не  ошибся  и  в
отношении  Эрлиха,  и  в  том,  что  «сопляка»  скоро  поставят  на
место  и  прищемят  ему  нос.  Но  если  бы  дело  было  только
в  моем  многострадальном  носе!
 — 	Все?  —  спросил  Сухоруков,  оборвав  меня  на  полуслове.
Пусть  будет  так,  все  так  все...
 — 	Тогда  выслушай  меня,  —  сказал  он.  —  И  выслушай  вни¬
мательно.  Я  всегда  был  за  осторожность.  Но  осторожность  и
перестраховка  не  одно  и  то  же.  Это,  кстати  говоря,  лишний  раз
доказало  ленинградское  дело:  доосторожничались  до  теракта...
Не  перебивай  меня,  я  тебя  слушал,  а  теперь  послушай  ты.
Сделай  такую  милость!  Ты  возился  с  «горелым  делом»  битых
два  месяца.  За  это  время  несколько  таких  дел  можно  было
закончить.  Но  я  тебя  не  теребил,  не  дергал,  не  торопил...  Ме¬
шал  я  тебе  или  нет?
 — 	Почти  нет.
 — 	Не  «почти»,  а  не  мешал.  С  другого  начальника  отделения
я  бы  три  шкуры  за  такие  фортики  спустил,  а  тебя  не  трогал.
Доверял  тебе  и  твоему  опыту.  Ты  был  как  у  бога  за  пазухой.
Все  удары,  которые  тебе  за  волокиту  достаться  должны  были,
я  на  себя  принимал.  А  таких  ударов  было  немало.  Мне,  если
хочешь  знать,  и  в  главке,  и  в  наркомате  доставалось.  Голову
мне  морочили,  куски  с  меня  рвали:  волокита,  юридический
кретинизм,  перестраховка,  притупление  бдительности...  Каких
только  собак  не  вешали.  И  за  дело:  мерзавец,  политический
двурушник  на  свободе  гуляет  и  посмеивается,  а  мы  бумажечки
пописываем,  доказательства  подбираем.  Но  я  тебе  ни  полслова
не  сказал.  Трудись  себе  спокойно,  доводи  дело  до  ажура,  пусть
все  будет  отшлифовано,  отполировано  —  чтоб  ни  тени  со¬
мнения,  чтоб  все  по  закону.  Ты  у  меня  под  стеклянным  кол¬
паком  сидел,  всякие  умственные  заковырки  с  Русиновым  изо¬
бретал...  Мне  Фуфаев  в  уши  дует,  Шамрай  икру  мечет  —
Белецкого  это  не  касается.  Он  в  сторонке.  Знай  себе  допраши¬
вает  —  передопрашивает  и  пострадавшему  от  нечего  делать
каверзы  строит:  наблюдение  за  его  квартирой  устанавливает,
с  домработницей  и  женой  беседует,  оперативника  в  шоферы
зачисляет...
 В  кабинет  вошел  секретарь  и  сказал,  что  звонит  замести¬
тель  начальника  управления.  Сухоруков  взял  трубку.
 — 	Да...  Признался.  Конечно...  Да...  Считаю,  что  никаких
135

оснований  накладывать  на  Белецкого  взыскания  нет...  Да,  ни¬
каких...  Конечно...  Слушаюсь.
 Он  положил  трубку.
 — 	Все  твои  фокусы  терпел.  Все!  И  вот,  наконец,  признание
обвиняемого.  Ему  и  то  надоело  вола  крутить.  Добровольное
признание,  подкрепленное  косвенными  уликами.  Все?  Все...  Так
нет,  у  Белецкого,  видите  ли,  очередное  завихрение...
 — 	Мне  нужно  закончить  дело,  —  сказал  я.
 — 	Оно  уже  закончено.
 — 	Требуется  допросить  двух-трех  человек...
 — 	Если  будет  необходимость,  их  допросят  в  прокуратуре
или  в  суде.
 Он  позвонил  Эрлиху  и  распорядился  немедленно  взять
Явича-Юрченко  под  стражу.
 — 	Я  обжалую  твои  действия.
 Сухоруков  посмотрел  на  меня,  нехотя  усмехнулся.
 — 	Кому?  Заместителю  начальника  управления,  который
только  что  мне  звонил?  Не  будь  мальчишкой.  Мы  не  в  гим¬
назии.
 — 	Это  не  мальчишество.
 — 	Мальчишество.  Ты  что,  считаешь,  что  тебя  кто-нибудь
поддержит  с  твоими  фантазиями?
 Нет,  я  не  был  настолько  наивен.  Я  прекрасно  понимал,
что  не  поддержат.  Нет,  чтобы  все  перевернуть,  поставить  с
головы  на  ноги,  нужны  были  не  доводы,  не  трактовка  фактов,
а  сами  факты.  Но  попробуй  их  теперь  добыть!
 Своим  признанием  Явич-Юрченко  сыграл  злую  шутку  не
только  с  собой,  но  и  с  истиной.  Признание,  подкрепленное
косвенными  уликами...  Это  уже  не  подозрение,  это  доказа¬
тельство,  веское  доказательство.  Психология  тут  не  помощ¬
ник.
 — 	И  еще,  —  сказал  Сухоруков.  —  Думаю,  тебе  надо  провет¬
риться.  Ты  слишком  засиделся  в  Москве.  Поездка  недели  на
две  тебе  не  повредит.
 — 	Не  хочешь,  чтобы  я  мешал  Эрлиху?
 — 	Не  хочу,  —  подтвердил  Сухоруков.  —  Да  и  гусей  не
следует  понапрасну  дразнить.  Положение  у  тебя,  Саша,  неваж¬
ное...
 — 	Отпуск  для  поправки  здоровья?
 — 	Зачем?  Со  здоровьем  у  тебя,  кажется,  и  так  неплохо.
Поедешь  в  командировку.  Сейчас  наркомат  сформировал  не¬
сколько  междуведомственных  бригад  для  проверки  и  доработ¬
ки  на  месте  в  лагерях  законченных  дел.  В  основном  по
136

«разнапам»  и  «баночкам»  L  Политическая  окраска,  связи  и  так
далее.  Да  ты  ведь  знаешь  об  этом.
 —  Знаю.
 —  Вот  и  поедешь.  Я  тебя  уже  включил  в  список.
 —  Куда,  если  не  секрет?
 — 	Какой  там  секрет!  В  Красноводск.  Там  сейчас  тепло.
Солнце,  море...  Заодно  и  отдохнешь.
 —  Спасибо  за  заботу.  Когда  выезжать?
 —  Самое  позднее  послезавтра.
 —  Понятно.
 — 	Уж  куда  понятней.  А  форточку  я  все-таки  прикрою.
Тоже  в  порядке  заботы...
 Он  закрыл  форточку,  прошелся,  разминаясь,  по  ком¬
нате.  Потом,  искоса  взглянув  на  меня,  достал  из  стола  га¬
зету.
 —  Для  тебя  сохранил.  Поэма,  а  не  статья.  Прочел  и  уваже¬
нием  проникся.  Лестно,  что  такие  героические  кадры  у  ме¬
ня  работают.  Надо  будет  нашим  сказать,  чтоб  в  стенгазете
перепечатали.  Кстати,  ты  ведь  когда-то  тоже  писал...  в  мо¬
лодости?
 — 	Писал.
 — 	А  теперь  не  пишешь?
 — 	Не  пишу.
 — 	Жаль.  Зачем  таланты  в  землю  зарывать?  —  Он  помолчал
в  ожидании  ответа.  Не  дождавшись,  вздохнул,  проглотил  ка¬
кую-то  таблетку,  запил  ее  водой  из  графина.  —  Ну  что  ж,
успешной  тебе  командировки.
 — 	Спасибо.
 — 	А  на  меня  не  дуйся.  Ни  к  чему  превращать  обвинение
против  Явича  в  обвинение  против  Белецкого.  Не  стоит  того
Явич...
 ...В  тот  вечер  я  приехал  домой  раньше  обычного.  Из  кух¬
ни  доносились  женские  голоса.  Там  обсуждались  моды  весенне¬
го  сезона.  Раздеваясь,  я  обратил  внимание  на  вырезку  из
газеты  со  злополучной  статьей,  которая  была  наклеена  на
внутренней  стороне  входной  двери,  —  работа  Сережи.  Этого
еще  не  хватало!
 Я  попытался  содрать  вырезку,  но  безуспешно:  клей  был
самого  высокого  качества,  как  его  называл  Сережа,  —  «само¬
летный».
 Пробираясь  по  коридору  к  своей  комнате,  я  узнал,  что  к
 1  «Р  а  з  н  а  п»  —  разбойное  нападение;  «баночка»  —  бандит¬
ская  группа.
 137

марту  трест  «Мосчулок»  выпустит  сто  тысяч  пар  восхититель¬
ных  белых  носков.  Что  же  касается  обуви,  то  уже  началось
производство  элегантных  туфель  из  набивной  ткани  с  мелко¬
узорчатым  рисунком.  Верх  туфель  (голос  Светланы  Николаев¬
ны)  будет  из  оригинальной  плетенки  «Люксор»,  пропитанной
витролаком.  Говорят,  что  такая  ткань  (второй  голос)  не  боит¬
ся  воды,  не  собирает  пыль,  легко  чистится  (голос  Светланы
Николаевны)  и  наверняка  возбудит  зависть  даже  у  избалован¬
ных  парижанок...  Дальнейшее,  прикрыв  спасительную  дверь,
я  уже  не  слышал.
 Я  думал,  что  мой  приход  остался  незамеченным,  но  ошибся.
Ровно  через  пять  минут  ко  мне  осторожно  постучали.  Сначала
робко,  а  затем  довольно  настойчиво.  Это,  разумеется,  был
Сережа.  Он  жаждал  со  мной  пообщаться.  И,  несмотря  на  свое
настроение,  я  ему  не  мог  в  этом  отказать.  Как-никак,  а
герой,  сосед  по  коммунальной  квартире  явление  не  совсем
обычное.  Правда,  я  не  был  ни  Шмидтом,  ни  Ляпидевским,  ни
знаменитым  шахтером  Никитой  Изотовым,  который  на  Гор¬
ловской  шахте  №  1  вырубал  для  страны  в  пять  раз  больше
угля,  чем  любой  его  товарищ,  но  не  о  каждом  же  пишут
в  газетах.  Да  и  одно  слово  «мужество»  чего-нибудь  да
стоит!
 И  на  флегматичном,  сосредоточенном  лице  Сережи  застыло
благоговение.  Впрочем,  как  выяснилось,  Сережа  был  не  столь
уж  флегматичен.  Прочитав  утром  статью,  он  уже  успел  «согла¬
совать»  со  старостатом  мое  выступление  в  школе  на  вечере
«Герои  пятилетки».  Я  сослался  на  командировку,  но  это  его
не  обескуражило.  Он  уже  хорошо  знал,  что  основное  качество
всех  без  исключения  героев  —  скромность,  и  на  худой  конец
был  согласен  на  интервью  (согласовано  с  редакционной  колле¬
гией  общешкольной  газеты).
 — 	Раз  согласовано,  давай,  —  согласился  я.  —  Только  в
статье  обо  всем  написано.
 Как  раз  в  этом  Сережа  уверен  не  был.  Вопросы  он  задавал
достаточно  профессионально:  прошлое  (главным  образом  герои¬
ческое),  будни  уголовного  розыска  (только  героические)  и
подробности  операции  по  ликвидации  банды  (самообладание,
мужество,  храбрость).  Из  своей  роли  многоопытного  журна¬
листа  он  выбился  только  тогда,  когда  я  сказал,  что  опас¬
ность  погибнуть  не  самое  страшное  в  жизни.  Тут  он  пора¬
зился.
 — 	А  что  же  может  быть  страшней?
 — 	Ну  мало  ли  что...
 — 	А  все  же?
 133

— 	Ну,  например,  когда  не  можешь  доказать  свою  правоту
или  когда  тебе  не  верят  друзья...
 Сережа  улыбнулся:  подобные  ситуации  никакого  отношения
к  героике  не  имели.  Конечно  же,  я  просто-напросто  шутил:
в  промежутках  между  подвигами  герои  всегда  шутят,  это  одно
из  проявлений  их  скромности.  Кроме  того,  герои  обязательно
должны  быть  веселыми,  уметь  заразительно  смеяться,  плясать,
петь.  Правда,  шутка  у  меня  получилась  не  из  удачных,  но  Се*
режа  был  тактичным  мальчиком  и  поэтому  сказал:
 — 	Чудак  вы,  дядя  Саша!
 ...А  когда  я  уже  был  в  постели,  позвонил  Сухоруков.  Мне
вначале  показалось,  что  сделал  он  это  «в  плане  заботы  о  че¬
ловеке».  Виктор  поинтересовался  моим  самочувствием,  передал
привет  от  жены,  а  затем  сказал,  что  в  наркомате  предлагают
направить  меня  не  в  Красноводск,  а  на  Соловки,  очень  настой¬
чиво  предлагают...
 — 	Там,  правда,  тоже  море,  —  пошутил  он.  —  Разве  только
с  теплом  неважно.  Как  ты,  не  возражаешь?
 Учитывая,  что  замена  была  произведена  Фрейманом  по
моей  просьбе,  я,  конечно,  не  возражал.
 — 	Вот  и  хорошо,  —  сказал  Сухоруков.  —  А  разговор  наш
близко  к  сердцу  не  принимай:  дружба  дружбой,  а  дело  делом.
Как  говорится,  и  на  старуху  бывает  проруха.  Думаю,  что  все
будет  в  порядке.
 — 	Я  тоже  так  думаю.
 — 	До  завтра,  Саша.
 — 	До  завтра.
 Я  положил  трубку  на  рычаг,  вытянулся  всем  телом  и  по¬
чувствовал,  как  напряглись  мышцы.  Интересно,  сколько  езды
до  Архангельска?  Наверное,  около  двух  суток,  если  скорым
поездом.  Надо  позвонить  в  справочную  Ярославского  вок¬
зала.  Но  это  можно  сделать  и  завтра.  Успеется.  А  теперь
спать.
 Я  погасил  свет  и  подумал,  что  совесть  понятие  не
абстрактное.  Совесть  —  понятие  конкретное.  Может  быть,  са¬
мое  конкретное  из  всех  существующих  на  свете.  И  еще
я  подумал,  что  Фрейман  прав:  мне  следовало  расска¬
зать  Сухорукову  о  просьбе,  с  которой  ко  мне  обратилась
Рита.  Ведь  умалчивание  —  это  предисловие  ко  лжи,  если  не
сама  ложь.  Что  же  касается  Соловков...  Этот  грех  придется
взять  на  душу:  «горелое  дело»  должно  быть  доведено  до  конца.
 и  только  так.  А  без  поездки  на  Соловки  это  неосуще¬
ствимо.
 139

XXII
 Двое  моих  попутчиков  (одно  место  в  купе  оказалось  не  за¬
нятым),  работники  Наркомтяжпрома,  ехали  до  Вологды.  Они
всю  дорогу  пили  чай,  курили,  радуясь  отсутствию  женщин
(«В  прошлый  раз  в  дамском  обществе  ехал  —  попробовал  за¬
курить,  чуть  не  задавили!»),  играли  в  шахматы  и  спорили,
следует  или  нет  взрывать  «козла».  Вначале  я  никак  не  мог
понять,  в  чем  провинился  несчастный  козел,  которого  хотят
убить  таким  варварским  способом.  Но  затем  выяснилось,  что
«козлом»  называют  застывшую  массу  металла  на  дне  домен¬
ной  печи.  Я  не  имел  желания  участвовать  в  обычном  дорожном
разговоре  и  был  благодарен  своим  соседям,  что  они  не  делают
никаких  попыток  вовлечь  меня  в  беседу.  Им  хватало  общества
друг  друга.  Они  с  жаром  обсуждали,  кто  виноват  в  срыве  пла¬
на  на  каком-то  сталеплавильном  заводе  —  «объективщики»  или
«совбюрократы»,  по  заслугам  ли  вручен  газовщикам  орден
«Черепахи»  \  разбирали  достоинства  и  недостатки  станков
«с  высшим  образованием»:  немецкого  «Линдера»  и  швейцарско¬
го  «Сипа»...
 Тянулась  расстеленная  вдоль  дороги  подсиненная  скатерть
снега,  мелькали  тощие  телеграфные  столбы,  пеньки  в  белых
боярских  шапках,  деревья,  дома.  Бежало  за  поездом  розовое
солнце  над  самой  кромкой  зубчатого  леса,  то  далекого,  то
близкого.  Поскрипывали  полки,  звенели  чайные  ложки  в  рас¬
ставленных  на  столике  стаканах,  прыгала,  словно  живая,
мыльница  в  сетке.
 Я  лежал  на  верхней  полке  и,  как  в  далеком  детстве,  смо¬
трел  в  окно  на  сменяющие  друг  друга  картинки,  рассеянно
ловил  отдельные  фразы  из  жаркого  и  непонятного  спора,  в  ко¬
тором  сложные  технические  термины  перемежались  с  не  менее
сложными  эмоциями.  «Домна  Ивановна...»,  «встречные  графи¬
ки...»,  «встречный  промфинплан...»,  загадочные  фурмы,  кото¬
рые,  несмотря  на  старания  моих  соседей  и  вопреки  всем  про¬
филактическим  мероприятиям,  время  от  времени  все-таки
горят...
 Если  Валентин  завидовал  мне,  то  я  был  полон  зависти  к
моим  соседям,  хотя  они  и  ничего  не  могли  поделать  с  этими
треклятыми  фурмами.  Они  были  участниками  великого  про¬
цесса  созидания.  Со-зи-да-ние...  Само  слово  отличалось  гор-
 1  Орден  «Черепахи»  —  изображение  черепахи,  кото¬
рое  вручали  отстающим  коллективам.
 140

деливостью  и  весомостью.  Очень  красивое  и  полезное  людям
слово.  В  нем  виделись  трубы  заводов,  поток  трехтонок,  выез¬
жающих  из  ворот  завода  АМО,  корабли,  поля  пшеницы,  дома,
рулоны  тканей.  Приятно,  когда  твоя  работа  измеряется  весо¬
мыми  и  объемными  величинами:  кубометрами,  тоннами,  пуда¬
ми.  Эти  двое  имели  дело  со  зримыми  и  осязаемыми  вещами:
чугуном,  сталью,  станками,  приборами,  углем  —  бесспорными
ценностями,  которые  бы  никто  не  мог  поставить  под  сомнение.
И  на  вопрос  рабочего  с  плаката:  «Что  ты  сделал  для  пятилет¬
ки?»  —  они  могли  ответить,  не  задумываясь,  четко,  ясно,
исчерпывающе.
 А  что  осязаемого  в  работе  сотрудника  уголовного  розыска?
Поиски  ускользающей  истины?  Законность?  Протоколы  до¬
просов.  Или  тот  документ,  который  вручил  мне  накануне
отъезда  Русинов?
 Мысль,  которая  пришла  в  голову  на  Комсомольской  площа¬
ди,  когда  я  слушал  речь  замнаркома  обороны,  принимая  все
новые  и  новые  формы,  бередила  и  саднила.
 Стук  колес  стал  реже.  Поезд  замедлил  ход  и  остановился.
Какой-то  полустанок.  На  перроне  —  два-три  пассажира  и  заку¬
танная  в  платок  баба,  продающая  клюкву.  У  бабы  горластый
высокий  голос,  пробивающий  даже  двойные  рамы  окошка.
Таких  когда-то  называли  визгопряхами.
 — 	По  ягоду  клюкву,  подснежную  крупну,  по  свежую,  ма¬
нежную,  холодную,  студеную,  кислую,  ядреную...  Клюквы-ба¬
башки  брали  Наташки,  брали  побирали,  по  кочкам  ступали,
лапотки  потоптали,  саяны  ободрали,  в  реку  покидали...
 Здорово  у  нее  это  получалось,  аппетитно.  Один  из  моих
соседей  соблазнился.
 — 	Вам  взять?  —  спросил  он  у  меня,  выскакивая  из  купе.
 — 	Возьмите,  буду  благодарен.
 Но  отведать  «холодной,  студеной,  кислой,  ядреной»  нам  не
пришлось:  поезд  дернулся,  и  снова  началась  монотонная  песня
колес.  Теперь  стена  леса  вплотную  приблизилась  к  железной
дороге.  Лес  был  густой,  стволы  почти  прижимались  друг  к
другу.  На  снегу  хорошо  были  видны  крестики  от  птичьих  лап
и  заячьи  петли.  Мелькнула  и  осталась  далеко  позади  низенькая
избушка  с  лихо  сдвинутой  набекрень  шапкой  снега.
 Русинов,  Всеволод  Феоктистович  Русинов...
 Почему  я  вдруг  вспомнил  о  нем?  Ну  да,  в  связи  с  этим  до¬
кументом  —  выпиской  из  решения  бюро  райкома  партии...
Оказывается,  Шамраю  в  1928  году  был  объявлен  выговор  «за
кратковременные  троцкистские  колебания».  Эта  выписка  сей¬
141

час  лежала  в  моем  портфеле  вместе  с  некоторыми  другими
документами,  еще  не  подшитыми  в  «горелое  дело».  Само  дело
осталось  в  Москве,  в  сейфе  Эрлиха.
 «Возьмите,  Александр  Семенович,  —  сказал  Русинов,  поло¬
жив  на  стол  эту  бумажку.  —  Может  быть,  пригодится».  —
«А  почему  вы  раньше  мне  ее  не  отдали?»  —  «Да  как  ска¬
зать?  —  Он  замялся.  —  Не  придал  ей  значения.  Да  и  не  пред¬
полагал,  что  вы  подключитесь  к  расследованию.  Дело-то  вел
Эрлих...»
 Странно,  очень  странно.
 Тогда  в  предотъездной  суматохе  я  не  обратил  внимания
на  слова  Русинова,  они  прошли  мимо  сознания,  но  теперь  они
дрелью  сверлили  мозг.
 Я  не  слышал,  что  говорят  внизу  мои  соседи  по  купе,  не
замечал  торопливого  стука  колес.  Все  это  куда-то  ушло,
исчезло,  вытесненное  пришедшими  на  память  словами  Руси¬
нова.
 Что  же  получается?
 Конечно,  для  Эрлиха  выписка  из  решения  являлась  обыч¬
ным  клочком  бумаги,  не  имеющим  никакого  отношения  к  делу,
а  в  моей  версии  она  должна  была  занять  важное  место  в  цепи
улик.  Правильно,  все  правильно.  Но,  выходит,  Русинов,  которо¬
му  я  даже  не  намекал  на  свои  предположения,  откуда-то
узнал  о  них.  Откуда?  Странная,  крайне  странная  способность
читать  чужие  мысли...  А  если  это  не  чужие  мысли,  а  его  соб¬
ственные?  Как  сказал  Шамрай  при  нашем  первом  разговоре?
«Русинов  с  меня  трижды,  нет,  четырежды  допросы  снимал...
Будто  уличить  меня  в  чем-то  пытался...»  И  сами  протоколы.
Когда  я  их  тогда  читал,  то  мне  казалось,  что  Русинов,  вопре¬
ки  предостережению  известной  пословицы,  пытался  одновре¬
менно  сидеть  на  нескольких  стульях.  И  эта  нервозность,  непо¬
следовательность,  будто  допрашивающий  не  столько  хотел,
сколько  опасался  определенности...
 Без  ничего  ничего  не  бывает.  Следовательно...  Неужто  Ру¬
синов  уже  тогда  подозревал  о  том,  что  мне  пришло  в  голову
много  позднее?  Нет,  конечно,  чепуха.  Он  тогда  бы  ни  за  что
не  прекратил  дела  и  рассказал  мне  о  своих  предположениях.
Русинов  не  смог  бы  поступить  иначе.  Ведь  он  прекрасно  по¬
нимал,  насколько  все  это  важно.  Из-за  чего  бы  он  устраивал
игру  в  молчанку?  Чтобы  выгородить  подлеца  и  поставить  под
удар  невиновного?
 Нет,  Русинов,  разумеется,  не  догадывался  и  не  мог  дога¬
дываться  о  том,  что  произошло  на  даче.
 142

Нет.
 Но  почему  тогда  он  именно  сегодня,  узнав,  что  я  уезжаю
на  Соловки,  принес  мне  эту  выписку?  Судя  по  дате,  он  затре¬
бовал  ее  сразу  же  после  возбуждения  уголовного  дела.  Слу¬
чайность?  Подозрительная  случайность.
 И  вообще,  зачем  ему  потребовалась  эта  выписка?  Зачем,
спрашивается?  Что  за  повышенный,  ничем  не  мотивированный
интерес  к  биографии  пострадавшего?  Пострадавшим  с  подобной
дотошностью  не  занимаются.  Пострадавший  —  объект  пре¬
ступного  посягательства,  жертва.  Значит,  Русинов  не  считал
Шамрая  жертвой?  И  эти  убегающие  за  стеклами  очков  глаза,
уклончивые  ответы,  смущение...  Нет,  Всеволод  Феоктистович
не  способен  на  подлость.  Не  должен  быть  способен!
 Я  достал  из  портфеля  бумагу,  заверенную  подписью  и  пе¬
чатью.  Может  быть,  она  поможет  разъяснить  происшедшее?
Но  бумага,  разумеется,  ни  в  чем  не  могла  помочь.  На  возни¬
кавшие  вопросы  мне  предстояло  ответить  самому.  До  чего  же
бывают  неприятные  вопросы!  Но  уклониться  от  ответа  на  них,
к  сожалению,  нельзя.  А  если  все  же  попробовать?  Я  натянул
на  себя  одеяло,  повернулся  к  стенке  вагона,  попытался  уснуть.
Но  мне  не  спалось.
 «Дрянь,  дрянь,  дрянь»,  —  стучали  колеса.  Но  они,  конечно,
не  имели  в  виду  Русинова.  Они  его  не  знали  и  не  хотели  знать.
Колеса  делали  свое  дело,  а  на  остальное  им  плевать.  Обязан¬
ностью  колес  было  крутиться.  И  они  крутились.
 Когда  мы  прибыли  в  Вологду,  началась  метель.  Усилива¬
ющийся  с  каждой  минутой  ветер  остервенело  завывал  в  вен¬
тиляционных  продушинах,  бился  в  стены  вагонов,  залеплял
снегом  окна.
 — 	Лютует-то  как,  а?  —  сказал  проводник  с  лицом  профес¬
сора  философии,  расставляя  на  столике  очередную  партию  ста¬
канов  с  чаем.  —  Не  зазимовать  бы...  Паровоз  —  он  машина
цивилизованная,  норов  с  деликатностью.  Не  любит  снега  и
всяких  там  природных  явлений.
 Мой  новый  сосед  по  купе,  пожилой  железнодорожник,  был
настроен  более  оптимистично.
 — 	Зазимовать  не  зазимуем,  а  в  расписание  не  уложимся.
Это  точно.
 — 	И  намного  опоздаем? 	z'
 — 	Это  только  всевышнему  известно.  Кажется,  метель  по
всей  магистрали.  От  края  до  края.  Мой  Кот  Котофеич  не  зря
нос  под  хвостом  держал.  Коты  почище  барометра  погоду  чуют.
Вы  до  Архангельска?
 143

— 	Да.
 —  Москвич,  наверно?
 —  Москвич.
 —  А  я  помор.  Земляк  Михаила  Васильевича  Ломоносова  —
того,  что  пешком  в  Москву  добирался.  В  Архангельске  уж
двадцать  лет  обитаю,  так  что,  можно  считать,  исконный  ар¬
хангелогородец.  Даже  верную  примету  исконного  приобрел.
Видите?  —  Он  ладонью  прижал  нос.  —  Обе  дырочки  в  небо.
В  Архангельске  все  курносые,  как  на  подбор.  Шутят,  что  оное
из-за  тротуаров  деревянных.  На  один  конец  доски  ступишь  —
другой  по  носу  шлепает.  —  Он  засмеялся.  —  В  командировку
в  наши  края?
 — 	Да.
 —  Тогда  чего  торопиться?  Поезд  стоит  —  командировка
идет.  Давайте  лучше  спать,  в  объятии,  как  говорится,  Морфея.
С  Вологдой,  думаю,  не  скоро  расстанемся.  Ишь  как  завывает!
 Но  вопреки  его  предположениям  из  Вологды  мы  выехали
вовремя,  но  зато  простояли  два  часа  в  Коноше  и  еще  полтора
в  Няндоме.  Несмотря  на  старания  машиниста,  пытавшегося
нагнать  упущенное  из-за  снежных  заносов  время,  в  Архан¬
гельск  мы  прибыли  с  солидным  опозданием.  Здесь  метели  не
было.  О  ней  лишь  напоминали  снежные  барханы  у  реки  и
сугробы,  свисающие  с  крыш.
 Темнело  вросшее  в  лед  неуклюжее  тело  парома,  рядом  с  ко-г
торым  примостилось  несколько  катеров  и  карбасов.  По  зимни-»
ку  через  Северную  Двину  редкой  цепочкой  двигались  люди  с
чемоданами,  мешками,  баулами.  Они  шли  туда,  где  мигал
огоньками  вытянувшийся  на  несколько  километров  вдоль  реки
город.  Те,  у  кого  было  слишком  много  багажа,  торговались
с  извозчиками,  сани  которых  сгрудились  на  утоптанной
площадке  у  выхода  с  перрона.  Но  торговались  как-то  вяло
и  неохотно.  По-настоящему  торговаться  умеют  лишь  на
юге.
 Пока  я  прикидывал,  брать  ли  мне  извозчика  или  добирать¬
ся  до  управления  пешком,  ко  мне  подошел  человек  в  полу¬
шубке  и  валенках.
 — 	Товарищ  Белецкий?
 — 	Он  самый.
 — 	А  я  Буркаев,  заместитель  начальника  розыска.  Заочно
мы  с  вами  уже  знакомы.  Ну,  а  теперь  очно  будем...
 — 	Давно  дожидаетесь?  —  спросил  я,  пожимая  протянутую
руку.
 — 	Порядком....  Вас  где  падера  накрыла?
 144

—  Метель?  В  Вологде.
 —  Вон  что!  Вологда  —  известная  кружевница.  А  у  нас  тут
побуранило  чуток  и  угомонилось.  Тишь  да  гладь,  да  божья
благодать.
 У  Буркаева  было  продолговатое  лицо  с  крупным  орлиным
носом.  То  ли  он  не  был  архангелогородцем,  то  ли  очень
осмотрительно  ходил  по  деревянным  мосткам.
 —  Нам  вчера  из  Москвы  звонили,  —  сказал  он.  —  Номер  в
гостинице  вам  заказан.  С  самолетом  тоже  все  в  порядке.  Завтра
утром  вылетаете.  А  вон  и  наш  транспорт  на  полозьях...
 Он  подвел  меня  к  легким  санкам,  которые  в  Москве  на¬
зывали  «голубчиками».
 — 	Как,  Гриша,  прокатим  с  ветерком  московского  гостя?
 Гриша,  снимавший  с  морды  лошади  торбу  с  овсом,  обнажил
в  улыбке  подкову  крепких  зубов.
 — 	Чего-чего,  а  ветерка  и  трески  нам  не  занимать.  Это¬
го  добра  сколько  хочешь.  И  самим  хватает,  и  гостям
остается.
 Насколько  я  понял,  и  легкие  изящные  сани  с  оленьей  по¬
лостью,  и  приземистая  крепкая  лошадка  в  красивой  сбруе  были
гордостью  уголовного  розыска  северного  края.  «Настоящая  об-
винка  1,  —  как  бы  невзначай  сказал  мне  Буркаев,  оглаживая
кобылу  по  крупу.  —  Чистых  кровей.  И  колокольчики,  как  по¬
ложено,  валдайские.  Поглядите».
 Действительно,  колокольчики  были  валдайские,  кустарной
работы.  На  одном  была  надпись:  «Купи,  не  скупися,  езди  ве-
селися»,  а  на  другом:  «Купи,  денег  не  жалей,  со  мной  ездить
веселей!»
 — 	Хороши  колокольчики?  —  спросил  Буркаев,  когда  я  за¬
брался  в  сани.  —  Малиновый  звон!  Когда  по  проспекту  Пав¬
лина  Виноградова  катим,  в  Соломбале  слышно.
 — 	То-то  у  вас  с  раскрываемостью  неважно,  —  пошутил  я.
Он  усмехнулся.
 — 	Чего  зря  колокольчики  винить?  Уж  тут  колокольчики  не
повинны.  На  операции  мы  тихо  ездим.  Но  без  звону  не  об¬
ходится...  До  стопроцентной  раскрываемости  не  скоро  докатим.
 Лошадка  оказалась  резвой:  я  не  успел  и  оглянуться,  как
мы  оказались  на  другом  берегу  Двины,  стремительно  пронес¬
лись  мимо  Дома  Советов,  перед  которым  возвышался  на  пя¬
тигранном  постаменте  помор  с  оленем,  и  лихо  подъехали  к
гостинице.
 1  Обвинка  —  лошадь  обвинской  породы.
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 145

Поужинав  в  ресторане,  я  немного  побродил  по  улицам  горо¬
да,  которые  почти  все,  по  примеру  Ленинграда,  именовались
проспектами,  и  отправился  к  себе  в  номер.
 На  следующий  день  утром  двухместным  самолетом  —  в
Архангельске  такие  самолеты  почему-то  называли  «белька¬
ми»  —  я  вылетел  на  Большой  Соловецкий  остров,  где  мне
предстояло  дописать  заключительные  страницы  «горелого
дела».
 XXIII
 Накануне  моего  приезда,  точнее  прилета,  на  Соловки  мне
был  заказан  номер  в  гостинице.  Эта  гостиница  при  управле¬
нии  лагеря  была  маленькой,  но  достаточно  комфортабельной.
Однако,  всю  жизнь  недолюбливая  гостиницы,  я  довольно  охот¬
но  уступил  настояниям  Арского,  работавшего  тогда  заместите¬
лем  главного  инженера,  и  остановился  у  него.  Арский,  занимав¬
ший  в  административном  поселке  большую  трехкомнатную
квартиру,  был  очень  доволен.  Летом  прошлого  года  семья  его
перебралась  в  Архангельск,  где  старший  сын  поступил  в  ин¬
ститут,  и  Арский,  привыкший  к  шумному,  гомонящему
дому,  тяжело  переживал  тишину  одиночества.  Круглосуточно
включенный  репродуктор  семью  заменить,  конечно,
не  мог...
 —  Вот  так  и  живем,  если  это  можно  назвать  жизнью,  —
мрачно  басил  Арский,  шаркая  подошвами  комнатных  туфель
по  полу  и  показывая  мне  развешенные  по  стенам  фотографии
в  лакированных  рамках.  —  Полюбуйся,  Юрка,  старший.  Ни¬
чего  парень?  Усы  уже  пробиваются...  Да  куда  ты  смотришь?
Вот,  перед  тобой.  Карточка,  верно,  паршивая.  В  комнате  сни¬
мал.  Недоучел  освещение.  Выдержка  маленькая,  затемнил.
В  жизни  он  лучше:  кровь  с  молоком,  косая  сажень  в  плечах.
От  меня,  к  счастью,  только  рост  взял.  А  это  Пашка,  последний,
маменькин  сынок,  понятно.  Аня  в  нем  души  не  чает.  А  это
средняя,  Люба-Любаша...  Трое,  и  все  трое  разные.  Любка  —  та
книжница.  Кроме  книги,  ничего  не  надо.  Поверишь,  даже
«Бетонные  конструкции»  читать  пыталась.  Пашка  —  егоза,
юла>  Хоть  к  стулу  привинчивай.  А  Юра,  тот  все  вобрал:  и
швец,  и  жнец,  и  на  дуде  игрец.  Правду  сказать,  разбрасывает¬
ся.  Ко  всему  тянется:  к  музыке,  литературе,  спорту,  живописи.
Иконы  даже  собирал.  Не  из  религиозных,  конечно,  соображе¬
ний.  До  этого,  понятно,  не  дошло,  а  с  точки  зрения  старин¬
ной  живописи.  Икон-то  у  нас  здесь  много  осталось.  Вот  он  и
коллекционировал...
 146

Чтобы  доставить  приятное  Арскому,  я  попросил  его  пока¬
зать  коллекцию  сына.
 Иконы,  собранные  Юрой,  были  преимущественно  северного
письма,  что  легко  было  определить  по  зеленому  фону.
 — 	Ну  как?  —  спросил  Арский,  складывая  иконы  обратно
в  ящик.
 — 	По-моему,  хорошая  коллекция,  —  сказал  я  и,  решив,
что  кашу  маслом  не  испортишь,  щедро  добавил:  —  Очень  хо¬
рошая.
 Арский  просиял:  похвала  коллекции  была  похвалой  и  сыну.
Когда  мы,  поужинав,  сели  за  шахматы  (  в  отличие  от  Москвы
на  Соловках  не  было  принято  работать  по  ночам),  я  поинте¬
ресовался  у  Арского,  самостоятельно  ли  сын  собирал  кол¬
лекцию.
 — 	Как  тебе  сказать?  Без  консультанта,  конечно,  не  обо¬
шлось...  Есть  тут  такой...  В  этом  году  его  досрочно  освободили.
Сейчас  на  поселении,  а  до  этого  свободный  пропуск  из  зоны
имел.  У  нас,  как  тебе  известно,  отношения  между  заключен¬
ными  и  вольнонаемными  не  поощряются,  но  я  Юрке  не  пре¬
пятствовал.
 — 	Консулыант-то  из  художников?  —  спросил  я.
 Арский  улыбнулся.
 — 	Из  парикмахеров.
 —  Нет,  серьезно.
 —  А  я  серьезно  и  говорю:  из  парикмахеров.  Король  соло¬
вецких  парикмахеров.  Как  там  у  Лескова?  Тупейный
художник.
 Мне  так  часто  не  везло,  что  фортуне  хотя  бы  для  разно¬
образия  следовало  мне  сделать  маленький  подарок.
 —  Уж  не  Зайков  ли?
 — 	Верно,  —  подтвердил  Арский.  —  Вот  этот  тупейный
художник  и  был  у  Юрки  консультантом.  Должен  сказать,
неплохо  в  иконописи  разбирается,  не  хуже,  чем  в  парикмахер¬
ском  деле  и  шахматах.
 —  Так  он  еще  и  шахматист?
 —  Первоклассный.  Я  у  него  ни  одной  партии  не  выиграл,
да  и  тебя  обставит...  Можешь,  кстати,  проверить.  Он  ко  мне
иногда  заходит  по  старой  памяти.  Вот  и  завтра  будет.  Сыг¬
рай  с  ним,  если,  конечно,  подобных  знакомств  не  остерега¬
ешься...
 Я  «подобных  знакомств»  не  остерегался.  Поэтому  на  следу¬
ющий  вечер,  когда  Зайков  должен  был  зайти  к  Арскому,  я  от¬
10*
 147

ложил  посещение  концертной  бригады,  которой  очень  гордил¬
ся  начальник  КВО  и  остался  дома.
 Какое  же  впечатление  производил  Зайков?
 Тюрьма,  исправительно-трудовая  колония  и  лагерь  обычно
накладывают  на  внешность  и  манеры  определенный  отпечаток,
который  стирает  только  время.  Но  Зайков  не  был  похож  на  не¬
давнего  заключенного,  точно  так  же  как  не  был  похож  на
парикмахера,  дворянина  или  начальника  штаба  атамана  Дуто¬
ва.  Он  и  его  биография  существовали  как  бы  сами  по  себе,  без
связи  друг  с  другом,  не  сближаясь  и  не  перекрещиваясь.  Су¬
хощавый,  стройный,  с  тонким  лицом  и  картинной  сединой  в
густых  вьющихся  волосах,  он  выглядел  значительно  моложе
своих  лет.  Легкая  походка,  которую  старые  романисты  назы¬
вали  «воздушной»,  быстрые  изящные  жесты,  поразительное
внимание  к  своей  внешности  (казалось,  он  постоянно  разгля¬
дывает  себя  в  зеркале).  Ему  нельзя  было  дать  не  только  его
пятидесяти  пяти,  но  даже  сорока.  Не  почувствовал  я  и  есте¬
ственного,  казалось  бы,  для  его  положения  надлома.  Нет,  Зай¬
ков  не  производил  впечатления  озлобленного,  раздавленного
человека.  Скорей  ему  присуща  была  жизнерадостность,  ко¬
торая,  видимо,  складывалась  из  умения  довольствоваться
малым.
 Держался  Зайков  просто,  с  естественной  доброжелатель¬
ностью  довольного  судьбой  человека,  которому  не  обремени¬
тельно  доставить  приятное  ближнему.  В  его  поведении  не  ощу¬
щалось  ни  подобострастия,  ни  развязности,  ни  приниженности.
Непоказной  интерес  к  собеседнику,  слегка  подчеркнутая  веж¬
ливость,  благодушный  тон,  мягкий  юмор,  к  месту  сказанная
острота.
 Арский  проиграл  Зайкову  одну  партию  в  шахматы,  я  —
три...  Король  соловецких  парикмахеров  оказался  прекрасным
шахматистом  —  вдумчивым,  осторожным  и  в  то  же  время
напористым.  Возможно,  конечно,  что  я  несколько  переоценил
его  способности,  потому  что  сам  в  тот  вечер  играл  ниже  своих
возможностей.  Ведь  меня  интересовали  не  столько  шахматы,
сколько  партнер.  Мне  хотелось  составить  какое-то  представле¬
ние  о  нем:  как-никак,  а  от  его  показаний  во  многом  зависел
исход  «горелого  дела».
 Но  я  проиграл  не  только  в  шахматы...
 Зайков  остался  для  меня  загадкой.
 Очень  странным  человеком  был  Иван  Николаевич.  Стран-
 1  К  В  О  —  культурно-воспитательный  отдел.
 148

ным  и  непонятным.  Обычно  особенности  людей  при  всем  их
многообразии  и  сложности  укладываются  в  какую-то  опреде¬
ленную  схему.  Мало-мальски  зная  человека,  легко  предугадать,
как  он  будет  вести  себя  в  той  или  иной  ситуации,  на  какие
способен  поступки,  что  от  него  следует  ожидать.  Ошибки  тут,
разумеется,  не  исключены,  но  доля  вероятности  все-таки  вели¬
ка.  А  Зайков  в  схему  не  укладывался  и  предугадать  его  пове¬
дение  было  невозможно,  во  всяком  случае,  я  бы  за  это  не
взялся.  И  мысли  его  и  действия  отличались  какой-то  парадок¬
сальностью,  в  которой  я  не  чувствовал  логики.  От  него  можно
было  ожидать  всего:  честности,  подлости,  бескорыстия,  стя¬
жательства,  благородства,  низости,  смелости  и  трусости.  Причем
все  это  было  в  одинаковой  степени  возможно  и  вероятно.
 Даже  теперь,  после  его  смерти  —  он  умер  в  сорок  шестом
году  —  мне  трудно  охарактеризовать  его,  хотя  я  знаю  о  нем
все  или  почти  все.  Но  что  такое  «все»?  Я  беседовал  с  ним,
изучил  его  биографию,  знаю,  с  кем  он  общался,  на  ком  женил¬
ся,  круг  его  интересов,  привычки...  Но  ведь  это  только  оболоч¬
ка,  скрывшая  какой-то  душевный  костяк,  стержень.  А  до  него
я  так  и  не  добрался.  Но  порой  мне  кажется,  что  никакого
стержня  у  Зайкова  не  было,  и  сам  он  тоже  не  мог  предугадать
своих  мыслей  и  поступков,  которые  были  для  него  такой  же
неожиданностью,  как  и  для  окружающих...
 Что  же  касается  вечера,  о  котором  я  пишу,  то  из  знакомства
с  королем  соловецких  парикмахеров  я  вынес  только  одно:
прежде  чем  допрашивать  Зайкова  в  качестве  свидетеля,  жела¬
тельно  получить  дополнительные  данные,  потому  что  иначе
ни  за  что  ручаться  нельзя.  Зайков  не  был  тем  непоколебимым
свидетелем,  о  котором  мечтает  каждый  следователь,  ведущий
запутанное  дело.  Он  мог  оказать  неоценимую  помощь,  но  мог
и  сознательно  завести  дело  в  тупик.  Степень  вероятности  обо¬
их  вариантов  была  почти  одинакова,  а  мне  не  хотелось  риско¬
вать  у  самого  финиша.  Очень  не  хотелось!
 Еще  в  первый  день  своего  приезда  я  попросил  начальника
одного  из  отделов  лагеря  подготовить  мне  списки  всех  осво¬
божденных  из  заключения  в  период  с  июля  по  октябрь  про¬
шлого  года,  а  также  перечень  поселенцев,  выезжающих  на  кон¬
тинент.  Одновременно  один  из  оперативников  отдела  занялся
по  моей  просьбе  списком  тех,  кто  в  разные  годы  входил  в
«коллектив  самоисправляющихся»  или  имел  какое-либо  от¬
ношение  к  лагерной  художественной  самодеятельности.
 Я  ни  минуты  не  сомневался,  что  в  этих  списках  обязатель¬
но  окажется  тот  рыжеволосый  незнакомец,  приметы  которого
описали  Грибанова  и  работник  скупочного  магазина.
 149

Это  был  беспроигрышный  путь,  исключавший  случайности.
Отыскав  рыжеволосого  и  допросив  его,  я  бы  уже  не  зависел
от  Зайкова,  который  автоматически  превращался  из  главного
свидетеля  во  второстепенного.  Но  все  преимущества  этого  пути
не  могли  искупить  один,  весьма  существенный  его  недо¬
статок...
 В  полученных  мною  списках  были  сотни  и  сотни  фамилий.
И  даже  если  бы  мне  в  помощь  выделили  двух  или  трех  со¬
трудников  отдела,  проверка  заняла  бы  не  меньше  двадцати,  а
то  и  тридцати  дней  —  срок  неимоверно  большой.  Это  вынужда¬
ло  меня  идти  на  очевидный  риск.  Что  поделаешь,  выбора  у
меня  не  было.  Сидеть  на  Соловках  месяц  я  не  мог.
 И  я  Предложил  Зайкову  после  трех  проигранных  мною
партий  четвертую,  самую  ответственную  и  самую  рискован¬
ную,  которую  я  собирался  во  что  бы  то  ни  стало  выиграть.
Разыгрывал  я  ее  вопреки  всем  правилам  теории  и  практики.
Именно  в  этом  и  заключалось  мое  преимущество.
 XXIV
 В  забранное  редкой  железной  решеткой  окно  смотрела  ко¬
ренастая  Архангельская  башня  Соловецкого  кремля.  Чуть  даль¬
ше  —  такая  же  массивная  Поверенная,  наполовину  прикры¬
вающая  собой  Квасоваренную,  где  теперь  размещалась  кап¬
терка,  а  в  двадцатые  годы  —  образцовая  «вошебойня»,
державшая  устойчивое  первенство  среди  всех  санобъектов  ла¬
геря.  Ею  тогда  заведовал  бывший  офицер  врангелевской
контрразведки,  поборник  чистоты,  тонкий  ценитель  плакатов
санпросвета  и  постоянный  поклонник  Сони  Мармелад...  Между
башнями  —  глухая  стена  из  серых  валунов.  Над  ней  —  крыши
внутренних  построек  и  конусы  Спасо-Преображенского  и  Ус¬
пенского  соборов.  Еще  выше,  у  верхнего  края  окна,  густая
синька  неба.  Обычно  на  Соловках  небо  зимой  не  синее,  а  бе¬
лесое,  в  тон  снега.  По  льду  Святого  озера  тянулись  волокуши
с  бревнами  —  топливо  для  паровозов  узкоколейки.
 В  моем  временном  кабинете  было  тепло  и  тихо.  Толстые
бревенчатые  стены  и  двойные  двери  с  тамбуром  не  пропуска¬
ли  ни  звука.
 Зайков  выжидательно  посмотрел  на  меня.  В  его  глазах  не
было  настороженности  —  одно  веселое  любопытство.  Точно  с
таким  же  любопытством  он  глядел  на  меня  во  время  игры,
сделав  какой-то  заковыристый  ход.  Но  теперь  между  нами
шахматной  доски  не  было...
 150

Захлопал  крышкой  подогревавшийся  на  электроплитке  чай¬
ник.  Я  выдернул  штепсель,  крышка  поднялась  в  последний
раз  и  нехотя  опустилась.  Через  отверстие  в  крышке  пробива¬
лась  тонкая  струйка  пара,  по  запотевшему  никелю  покатились
капельки.
 — 	Хотите  чаю,  Иван  Николаевич?
 — 	Не  откажусь...
 Я  заварил  чай,  разлил  по  стаканам,  достал  из  тумбочки
сахарницу  и  привезенную  из  Москвы  пачку  печенья  «Карина».
 По-домашнему  пахло  настоявшимся  чаем.  Здесь  все  было
по-домашнему.  Вот  разве  только  решетки  на  трехстворчатых
венецианских  окнах...  Впрочем,  такие  же  решетки  ставили  не¬
когда  и  в  Москве  в  старых  купеческих  домах,  где  первый  этаж
отводился  под  склады  и  лавку.  Толстые  кованые  решетки.
В  начале  восемнадцатого  года  из-за  них  в  Марьиной  Роще  при
пожаре  сгорела  семья  купца  второй  гильдии  Трухина.  Подъезд
сразу  же  охватило  пламенем,  а  сбить  с  окон  докрасна  рас¬
каленные  решетки  не  удалось...
 — 	Кажется,  в  честь  девочки,  родившейся  в  Карском  мо¬
ре?  —  Зайков  рассматривал  обертку  от  печенья.
 — 	Да,  в  память  самой  юной  из  челюскинцев  —  Карины.
 — 	Не  у  каждого  такая  сладкая  память  о  дне  рождения...
 — 	Безусловно.
 — 	Печенье  хорошее,  —  похвалил  он.  —  К  нам  сюда  такое
не  завозят.  —  И,  посмотрев  на  меня,  сказал:  —  Трудно  пове¬
рить,  что  я  только  утром  имел  честь  брить  вас.  Быстро  зара¬
стаете.
 — 	Что  поделаешь.
 — 	Вам  бы  следовало  бриться  дважды  в  день,  как  это  де¬
лают  англичане.  Жаль,  что  сие  у  нас  не  принято.  У  русаков
вообще  нет  уважения  к  бритве.  Исключение  разве  только
Петр  Первый:  прежде  чем  повернуть  лик  матушки-России  к
западу,  он  благоразумно  обрезал  ей  бороду,  дабы  не  испугать
европейцев  звероподобным  образом  восточной  соседки.  Флот  и
бритва  —  его  заслуга.  Думается,  что  для  него  символом  прогрес¬
са  был  хорошо  выбритый  русак  с  голландской  трубкой  в
зубах  на  палубе  судна,  построенного  сынами  туманного  Аль¬
биона.
 — 	Вам  еще  налить  чаю?
 — 	Пожалуйста,  если  вас  не  затруднит.  Вы,  конечно,  мо¬
сквич?  Я  имею  в  виду  уроженец  Москвы?
 — 	Да.
 — 	Это  легко  определить  по  способу  приготовления  чая.
Вообще  заварка  чая  сугубо  русское  искусство,  так  же,  как  ико¬
151

нопись.  Англичанам  оно  не  дается,  им  мешает  рационализм,
а  чтобы  хорошо  приготовить  чай,  надо  быть  поэтом.  Я  иногда
жалею,  что  мне  не  привелось  пить  чай  у  Пушкина.
 —  Но  у  англичан  были  Байрон  и  Мильтон...
 —  Запамятовал!  —  Зайков  развел  руками.  —  Видно,  эти
двое  тоже  умели  заваривать  чай.
 Зайков  говорил  легко,  весело,  со  свойственной  ему  непри¬
нужденностью,  а  в  глазах  его  было  все  то  же  любопытство:
он  хотел  знать,  зачем  его  сюда  пригласили.  Естественное  же¬
лание.  Вполне  естественное...
 —  Иван  Николаевич,  почему  вы  избрали  профессию  парик¬
махера?
 —  Я  бы  сказал:  куафера.  Парикмахер  почти  синоним  ци¬
рюльника.
 —  Ведь  вам  предлагали  работу,  связанную  с  геодезией.
 —  Некогда  на  красных  знаменах  было  написано,  что  каж¬
дый  труд  почетен.
 —  Но  там  же  было  написано:  «от  каждого  по  способно¬
стям...»  Вы  образованный  человек,  знаете  языки,  разбираетесь
в  экономике,  математике,  картографии...
 — 	Ошибаетесь,  Александр  Семенович,  ошибаетесь.  Зайков,
о  котором  вы  говорите,  давно  умер,  да  будет  ему  земля  пу¬
хом!  —  Он  шутливо  перекрестился.  —  Умер  тот  Зайков,  почил
в  бозе.  А  я  всего-навсего  однофамилец.  Зайков,  как  известно,
распространенная  фамилия.  Зайковых  в  стране  сотни  тысяч,
а  Ивановых  —  миллионы  и  Иванов  Николаевичей  миллионы.
Мой  однофамилец  изучал  различные  науки,  был  сведущ  в
языках,  проливал  свою  голубую  кровь  за  белую  идею,  почитал
батюшку-царя  и  трехцветное  знамя.  Разве  у  меня  есть  с  ним
что-либо  общее,  кроме  фамилии?  Я  только  куафер,  Александр
Семенович,  труженик  брадобрейского  цеха,  мастер  усов  и  при¬
чески...
 — 	Это  сейчас.
 — 	Не  верьте  анкетам,  Александр  Семенович.  Я  всегда  ^_лл
куафером.  —  Он  отломил  кусочек  печенья,  положил  его  в  рот,
огляделся,  словно  только  сейчас  обратил  внимание  на  комна¬
ту,  в  которой  мы  сидим,  на  зарешеченное  окно  и  глядящую
в  него  монастырскую  башню.  —  Некогда  я  открыл  для  себя
великую  истину.  Это  открытие  я  сделал  в  отрочестве.  Правда,
не  самостоятельно.  Мне  помогла  Диана...
 — 	Я  не  настолько  хорошо  знаю  вашу  биографию.
 — 	Простите,  вы  совершенно  правы,  тем  более,  что  в  анке¬
тах  я  ничего  не  писал  о  Диане.  Диана  —  это  сука,  гончая  отца.
 152

Мой  отец,  человек  старой  закалки,  любил  мифологию,  поэтому
у  нас  были  Дианы,  Афродиты,  Гераклы,  Посейдоны...  И  все,  за¬
метьте,  в  Рязанской  губернии.  А  история,  в  которой  роль  ге¬
роини  принадлежала  Диане,  назидательна,  будто  специально
для  школьной  хрестоматии.  Но  мне  не  хочется  отнимать  у  вас
время.
 — 	Яс  удовольствием  послушаю.
 — 	Из  вежливости?
 — 	Не  только...  Из  профессионального  любопытства
тоже.
 — 	А  вы  откровенны,  —  сказал  Зайков.  —  Ну  что  ж...  В  кон¬
це  концов  это  очень  маленькая  история.  Кроме  того,  может
быть,  она  вам  действительно  пригодится,  кто  знает...  Мой
отец,  вернее,  отец  усопшего  однофамильца,  как  вам,  конечно,
известно,  был  помещиком.  —  Он  усмехнулся.  —  И  помимо
этого,  как  вам,  возможно,  и  не  известно,  страстным  охотником.
Впрочем,  землевладельцы  тогда  почти  все  были  охотниками,
недаром  говорили,  что  без  борзого  кобеля  —  не  помещик.  У  от¬
ца  имелось  и  то,  и  другое.  Псарня  была  его  гордостью  и  уте¬
хой.  Он  уделял  ей  много  внимания,  намного  больше,  чем
моему  однофамильцу,  единственному  сыну  и  наследнику.
Странного  здесь  ничего  не  было:  в  отличие  от  детей  собаки
привязчивы,  послушны  и  преданны.  Лучшие  щенки  жили  не  на
псарне,  а  в  нашем  Доме,  в  комнатах.  Диана  считалась  лучшей.
Она  была  сообразительным  кутенком,  с  незаурядными  цирко¬
выми  способностями.  Я  довольно  быстро  выучил  ее  разным
кунштюкам.  А  когда  она  подросла,  отец  взял  ее  на  охоту.
И  тут,  увы,  оказалось,  что  Диана  не  унаследовала  от  своих
чистопородных  родителей  ни  порыска,  коим  те  славились,  ни  их
страсти  к  этому  благородному  занятию.  Отец  лично  занялся  ее
натаской,  но  безуспешно.  Он  промучался  с  ней  месяц  и,  убе¬
дившись  в  бесплодности  всех  своих  попыток,  приказал  ее
повесить.  На  осине.  Это  было,  разумеется,  не  гуманно,  но  соот¬
ветствовало  обычаям.  Осина  —  до  октября  семнадцатого  года,
понятно,  —  считалась  проклятым  богом  деревом.  Существовало
поверье,  что  на  ней  удавился  Иуда  и  с  тех  пор  лист  на  осине
дрожит,  а  под  корой  цвета  пресловутых  серебряников  застыла
Иудина  кровь.  Склонные  же  к  суевериям  охотники  считали,
что  не  повесить  на  осине  негодную  борзую  или  гончую  —  зна¬
чит  искушать  судьбу  и  навсегда  лишиться  удачи  в  охоте.
В  отсталой  аграрно-феодальной  стране,  каковой  тогда  являлась
Россия,  предрассудками  были  заражены  и  эксплуататоры  и
эксплуатируемые,  а  антирелигиозная  пропаганда  преследова¬
лась  законом.  И  Диану  повесили  на  осине.  Вбили  в  осину
153

крюк  и  повесили...  Однако  эта  печальная  дореволюционная
история  имеет  хэппи  энд  —  счастливый  конец.  Некий  благо¬
родный  егерь,  человек  из  народа,  кстати  говоря,  мой  тезка,
перерезал  веревку  и  таким  образом  спас  несчастную  собаку
от  смерти.  Он  взял  ее  себе.  Отец,  конечно,  узнал  об  этом,  но
предпочел  закрыть  на  случившееся  глаза.
 Зайков  замолчал,  и  я  спросил:
 •—  Это  все?
 —  Почти.
 —  А  где  же  нравоучение?
 —  Нравоучение?  Как  и  во  всех  хрестоматийных  историях,
соль  здесь  в  послесловии.
 —  Вы  меня  заинтриговали.
 —  Итак,  Диану  спасли,  —  сказал  Зайков,  —  так  мне  по
крайней  мере  казалось.  А  через  год,  уже  будучи  кадетом,  я,
или,  точнее,  мой  однофамилец,  навестил  егеря  и  Диану,  но...
Но  представьте  себе,  Александр  Семенович,  что  Дианы  как  та¬
ковой  уже  не  было.  Диана  приказала  долго  жить.  Собака  еге¬
ря,  хотя  и  была  похожа  на  Диану,  отзывалась  лишь  на  кличку
«Машка».  А  Машка  не  знала  ни  хозяина  Дианы,  ни  меня,  ни
кунштюков,  ни  осины,  на  которой  повесили  Диану...  Вначале
меня  это  удивило  —  ведь  в  кадетском  корпусе  не  преподавали
философии,  но  после  некоторых  размышлений  я  кое-что  понял.
Я  понял,  что  и  животные,  и  люди  умирают  не  единожды,  а
многократно.  И  умирают,  и  рождаются...
 — 	В  этом  заключается  ваше  открытие?
 — 	Да,  его  упрощенная  схема.  —  Зайков  улыбнулся.  —  Я  по¬
нял,  что  после  того  как  удавившегося  на  осине  Иуду  вынули
из  петли,  он  мог  воскреснуть  Авелем,  генералом  Скобелевым
или  Борисом  Савинковым.
 — 	Вы  не  лишены  воображения,  Иван  Николаевич...
 — 	Свойство  профессии.  Кауфер  без  воображения  —  ремес¬
ленник.  И  филировка  волос,  и  силуэтная  стрижка,  и  тушевка,
и  окантовка  —  все  это  требует  фантазии.
 — 	Возможно.  Я  плохо  в  этом  разбираюсь.  Итак,  осина,  вы¬
полняющая  функции  мертвой  и  живой  воды?
 — 	Я  бы  сказал  иначе:  дающая  новую  жизнь,  ничем  не  свя¬
занную,  кроме  анкеты,  с  предыдущей.  Цепочка  смертей  и
рождений,  чудесных  превращений  мертвых  иуд  в  живых  Ско¬
белевых,  повешенных  диан  в  машек...
 — 	Полковников  генерального  штаба  в  куаферов?
 •—  Я  прожил  несколько  жизней,  —  сказал  Зайков.  —  Пол¬
ковник  генерального  штаба  не  сразу  превратился  в  куафера.
 154

Первая  моя  осина  была  в  октябре  семнадцатого,  вторая  —  в
двадцатом,  в  Гурьеве,  где  мне  привелось  беседовать  с  одним
очаровательным  матросом  из  Губчека.  Потом  третья,  когда  я
стал  интендантом,  потом  четвертая...  Все  в  полном  соответствии
с  законами  диалектики  развивалось  по  спирали,  от  низшего  к
высшему,  от  простого  —  к  сложному...  Теперь  я  на  вершине
спирали,  хотя  у  спирали,  кажется,  и  не  должно  быть  вершины.
Теперь  я  куафер.  Я  родился  куафером,  Александр  Семено¬
вич.
 — 	Уничижение  паче  гордости?
 — 	Что  вы,  призвание.  Чувствую,  что  вы  должным  образом
не  оценили  моего  открытия.  И,  смею  вас  уверить,  напрасно.
Скептицизм  здесь  неуместен.  Куаферство  действительно  сейчас
мое  призвание.  Скажу  больше:  кажется,  оно  было  моим  пред¬
назначением  и  раньше,  в  прошлых  жизнях,  только  я  не  сразу
понял  это.  Для  многих  подобная  непонятливость  закончилась
трагически.  Возьмите  хотя  бы  прекрасного  егеря  Николая  Ро¬
манова,  который  считал  себя  императором  всея  Руси,  морского
волка  Колчака,  знатока  русской  кухни  Дутова.  Первая  осина
стала  для  них  последней...  А  ведь  шеф-по::ар  Дутов  мог  про¬
славить  свое  имя  на  Соловках  отменным  гуляшом,  макарона¬
ми  по-флотски,  ароматными  пельменями,  беляшами.  У  него
бы  здесь  не  было  соперников.  И  Романов  не  отягощал  бы  го¬
сударственного  бюджета.  Он  мог,  например,  стрелять  птиц  для
местных  краеведов,  готовить  корм  в  зверосовхозе,  дрессировать
собак,  а  в  свободное  от  работы  время  в  порядке  общественной
нагрузки  читать  лекции  по  русской  истории:  о  Гришке  Распу¬
тине,  о  разложении  перед  революцией  высших  слоев  общества,
о  попе  Гапоне  и  кровавом  воскресенье...  И  Колчаку  можно  бы¬
ло  бы  найти  место.  Из  него  бы  вышел  великолепный  матрос
для  команды  парохода  «Глеб  Бокий»,  смотритель  маяка,  артист
художественной  самодеятельности  на  амплуа  благородного
отца.  Но  им,  как,  впрочем,  и  Соловецкому  лагерю,  не  по¬
везло...
 — 	Почему  же?  Согласно  вашей  теории,  они  могли  воскрес¬
нуть  и  возродиться  в  любом  образе.  Вполне  возможно,  что
они  где-то  здесь  среди  контрабандистов,  каэровцев  или  налет¬
чиков.
 — 	Вы  правы,  хотя  я  и  подразумевал  духовное  воскресе¬
ние,  —  согласился  Зайков.  —  На  такое  предположение  мне  не
хватило  фантазии.  Куафер  —  только  куафер.  Не  больше.
 — 	Кстати,  когда  произошло  это  чудесное  превращение?
 —  Что  вы  имеете  в  виду?
 — 	Воскресение  вашего  однофамильца  куафером*
 155

— 	Давно,  очень  давно...
 — 	А  все  же?
 — 	Вскоре  после  ареста,  Александр  Семенович.
 — 	К  тому  времени,  если  не  ошибаюсь,  он  уже  был  вто¬
рично  женат?  Ведь  первая  жена  погибла  в  Омске  в  двадцать
втором...
 — 	И  жена,  и  сын...
 — 	Простите.  И  жена,  и  сын...  Значит,  он  был  вторично
женат?
 — 	Да.
 — 	И  жену  звали  Юлией  Сергеевной?
 Протянувший  было  руку  за  печеньем  Зайков  замер.  Быстро
через  плечо  взглянул  на  меня.  Сделал  глоток  из  стакана,  скри¬
вил  губы.
 — 	А  чай-то  остыл,  Александр  Семенович...
 — 	Я  подогрею...
 — 	Не  утруждайтесь.  С  вашего  разрешения  я  это  сде¬
лаю  сам.
 Он  включил  электроплитку.  Темные  витки  спирали  порозо¬
вели,  затем  стали  красными.
 — 	Быстро  накаляется...  Хорошая  плитка.  Вы  ее  тоже  из
белокаменной  привезли?
 — 	Нет,  не  из  белокаменной...
 Зайков  бесшумно  поставил  чайник,  посмотрел  в  окно,  где
заходящее  солнце  окрасило  охрой  остроконечный  колпак  Ар¬
хангельской  башни,  а  густая  тень  монастырской  стены  легла
на  лед  Святого  озера.
 И  я  подумал,  что  он,  наверное,  очень  любит  Юлию  Сергеев¬
ну,  эту  хрупкую  женщину  со  злыми  глазами,  которая  совсем
неплохо  приспособилась  к  жизни.  Мне  она  не  показалась  ни
красивой,  ни  умной.  Мещанка,  мелкая  хищница.
 Юлия  Сергеевна,  Шамрай,  Зайков  и  неизвестный...  Тре¬
угольник,  обогатившийся  четвертым  углом...
 Зайков  молчал.  Вокруг  глаз  темнели  тени.  Дряблая
кожа  под  подбородком,  жилистая  худая  шея,  обвислые  брыли
щек...
 Почему  мне  раньше  казалось,  что  он  выглядит  моложе
своих  лет?  Куда  там  моложе  —  старше!  Изжеванный,  изму¬
соленный  жизнью  человек.
 Старик,  полюбивший  молодую  женщину...  Древняя  как
мир  история,  которой  куплетисты  посвящают  веселые  песенки,
хотя  смешного  здесь  не  так  уж  и  много...
 Увы,  Иван  Николаевич,  осинка  вам  не  помогла:  Диана
в  Машку  не  превратилась.  Еще  никому  не  удавалось  про¬
156

жить  вместо  одной  жизни  десять  и  пить  на  собственных  по¬
минках.
 Годы,  судьбу  и  историю  не  обманешь.  Да  и  самого  себя
тоже  трудно  обмануть,  хотя  вы  довольно  искусно  пытаетесь
это  сделать.
 Зайков  снял  закипевший  чайник,  разлил  чай,  поставил  пе¬
редо  мной  стакан.
 — 	Мне  бы  не  хотелось  говорить  о  Юлии  Сергеевне...
 — 	Знаю,  Иван  Николаевич.
 — 	Если  бы  вы  больше  не  упоминали  ее  имени,  я  был  бы
вам  очень  благодарен.  Более  неприятную  для  меня  тему  трудно
избрать...
 — 	Это  я  тоже  знаю.
 — 	И  тем  не  менее  хотите  продолжить  разговор?
 — 	Да.  У  меня  нет  иного  выхода,  Иван  Николаевич.
 — 	Вон  как!
 — 	К  сожалению.  Для  этого  разговора,  собственно,  я  и
приехал  на  Соловки.
 — 	Даже  так?
 — 	Да.  И  это,  кстати  говоря,  для  вас  не  тайна.
 — 	Я  вас  не  понимаю,  Александр  Семенович.
 — 	Понимаете,  Иван  Николаевич,  прекрасно  понимаете.
 — 	Откуда  такая  уверенность,  позвольте  полюбопытство¬
вать?
 — 	Вы  же  получили  письмо  от  Пружникова?  —  Он  молчал,
словно  не  слышал  моего  вопроса.  А  может  быть,  он  его  дей¬
ствительно  не  слышал.  —  Получили  или  нет?
 — 	Получил...
 — 	Вот  видите.
 — 	Выходит,  он  писал  под  вашу  диктовку?
 — 	Нет,  письмо  им  написано  самостоятельно,  по  собствен¬
ному  желанию,  точно  так  же,  как  и  письма  Юлии  Серге¬
евны...
 — 	Но  вы,  конечно,  знакомы  с  содержанием  письма  Пруж¬
никова?
 —  Тоже  нет.  Я  не  люблю  читать  чужих  писем.  Кроме  того,
Пружников  не  говорил,  что  собирается  писать  вам.
 —  Вы  сами  себе  противоречите.
 — 	Нисколько.  Разве  воображение  —  привилегия  только  куа¬
феров?  Зная  ситуацию  и  Пружникова,  нетрудно  предугадать
дальнейшее  развитие  событий,  а,  следовательно,  и  содержание
письма.  Значит,  я  не  ошибся?
 —  Не  ошиблись.
 —  И  как  же  вы  отнеслись  к  моему  возможному  приезду?
 157

— 	Откровенно?
 — 	По  возможности,  если  вас,  конечно,  это  не  затруднит...
 — 	С  полнейшим  равнодушием,  Александр  Семенович.  Ведь
вы  не  в  состоянии  ни  улучшить,  ни  ухудшить  моего  поло¬
жения.
 — 	Справедливо.  Ни  ухудшить,  ни  улучшить.  Да  я,  при¬
знаться,  к  этому  и  не  стремлюсь.
 — 	И  все  же...
 — 	И  все  же  я  обещаю  не  копаться  в  ваших  отношениях  с
Юлией  Сергеевной,  или,  если  вас  так  больше  устраивает,  в  се¬
мейных  отношениях  вашего  однофамильца.
 — 	Милость  к  павшим?  —  с  иронией  спросил  Зайков.
 — 	Нет,  рационализм  и  целесообразность.  У  меня  нет  не¬
обходимости  расспрашивать  вас  о  Юлии  Сергеевне:  я  с  ней
в  Москве  беседовал.  Что  же  касается  ее  личной  жизни,  то  это
сугубо  ваше  дело.
 — 	Только  ее,  —  поправил  Зайков.
 — 	Пусть  так.  В  любом  варианте  меня  интересует  только
один  случай,  который  произошел  двадцать  пятого  октября
прошлого  года.  Но  прежде  я  попрошу  вас  взглянуть  на  эти
стихи.
 Зайков  взял  у  меня  из  рук  стихи,  вслух  прочел:  «Здорово,
избранная  публика,  наша  особая  республика...»
 — 	Кем  это  написано?
 — 	Вы  же  прекрасно  знаете,  что  мною,  —  сказал  он.  —  А  ес¬
ли  бы  не  знали,  то  легко  могли  установить  с  помощью  гра¬
фологической  экспертизы.
 — 	Графической.
 — 	Графической.  Я  в  сыске  профан.
 — 	Это  ваше  сочинение?
 — 	Нет.
 — 	А  чье?
 — 	Фольклор.  —  Он  развел  руками.  —  Репертуар  раешников.
В  конце  двадцатых  годов  это  исполнялось  во  всех  отделениях
и  пользовалось  у  публики  неизменным  успехом.  Это  и  еще:
«То  не  радио-параша,  и  не  граммофон,  то  поет,  поевши  каши,
наш  веселый  СЛОН...»  Как,  бишь,  там?  «Бросая  темным
братьям  свет,  нас  освещает  и  просвещает  наш  соловецкий
культпросвет...»
 — 	А  почему  раешник  написан  вашим  почерком?
 — 	Потому  что  он  одна  из  ста  или  ста  пятидесяти  копий,
сделанных  мною  для  поклонников  жанра...  Тогда  я  еще  курил,
а  каждый  экземпляр  стоил  пять  папирос  или  полстакана  ма¬
хорки  первого  разбора.  Самые  светлые  годы  в  моей  новой
158

жизни  —  признание,  популярность,  непоколебимый  авторитет,
вес  в  обществе...  Я  был  принят  в  высшем  свете,  и  даже  Павел
Нифонтович  Брудастый  по  кличке  «Утюг»  и  тот  удостаивал  ме¬
ня  рукопожатием...  Успех,  слава,  махорка...  О  чем  можно  еще
мечтать?  От  одних  воспоминаний  голова  кружится!
 — 	Вы  знаете,  как  попала  ко  мне  эта  бумажка?
 — 	Нет,  конечно.
 — 	Странно,  что  Юлия  Сергеевна  не  написала  вам.
 — 	Извините  за  тривиальность,  Александр  Семенович,  но
в  жизни  вообще  много  странного.
 — 	Эта  бумага  оказалась  среди  документов,  брошенных  в
почтовый  ящик.  А  сами  документы  находились  в  портфеле,
который  пропал  у  ответственного  работника,  управляющего
московским  трестом...
 — 	Любопытно.
 — 	Очень.
 — 	Как  же  раешник  попал  туда?
 — 	Видимо,  новый  обладатель  портфеля,  ценитель  соловец¬
кого  фольклора,  был  рассеянным  человеком.
 — 	Вероятно.
 — 	И  еще  одна  деталь.  На  личных  документах  пострадавше¬
го,  брошенных  в  почтовый  ящик,  не  оказалось  фотографий
владельца.
 — 	Ценитель  соловецкого  фольклора  сорвал  их?
 — 	Не  сорвал.  Снял.  Очень  аккуратно,  как  будто  боялся  по¬
вредить  их...
 — 	Вон  как?
 — 	Такое  впечатление,  что  фотокарточки  были  для  чего-то
нужны.
 — 	Зачем  же  они  ему  потребовались?
 — 	А  почему,  собственно,  ему?  Не  исключено,  что  они  пред¬
назначались  для  кого-то  другого...
 — 	Например?
 — 	Например,  для  товарища  по  лагерю,  с  которым  он  вме¬
сте  был  в  «Коллективе  самоисправляющихся»...
 — 	Смелое  предположение.  —  Зайков  усмехнулся.  —  Черес¬
чур  смелое...  Но  все-таки  какое  отношение  ко  всему  этому
имеет  Юлия  Сергеевна?
 — 	Если  не  возражаете,  я  поделюсь  еще  одним  «чересчур
смелым»  предположением.
 — 	Ну  что  ж...
 — 	Допустим...  Я  повторяю:  допустим  —  двадцать  пятого  ок¬
тября  тысяча  девятьсот  тридцать  четвертого  года  к  Юлии  Сер¬
геевне  в  девять  часов  вечера  приехал  на  квартиру  ее  старый
 159

знакомый,  управляющий  трестом,  в  котором  она  раньше  рабо¬
тала,  а  затем  вынуждена  была  уволиться.  По  собственному
желанию,  разумеется.  Жена  и  дочь  знакомого  находились  на
юге,  в  санатории.
 — 	Если  можно  обойтись  без  подробностей,  —  прервал  меня
Зайков,  —  я  буду  вам  очень  благодарен.
 — 	Извините,  Иван  Николаевич.  Я  могу  обойтись  без  по¬
дробностей.  Они  не  столь  уж  необходимы.  В  общем,  через  час
или  полтора  уединение  нарушил  неожиданный  гость  —  ры¬
жеватый  человек  средних  лет,  приехавший  в  Москву  с  дальнего
Севера.  Муж  Юлии  Сергеевны,  Иван  Николаевич  Зайков,  от¬
бывавший  наказание  в  Соловецком  лагере  особого  назначения,
попросил  его  навестить  жену,  передать  ей  письмо  и  маленькую
посылку.  Судя  по  всему,  рыжеволосый  симпатизировал  товари¬
щу  по  «Коллективу  самоисправляющихся»  и  принимал  близко
к  сердцу  его  интересы.  Застав  у  Юлии  Сергеевны  мужчину,  он
несколько  превысил  свои  полномочия...
 Зайков  сидел,  опустив  голову.  Я  не  видел  его  лица  —  толь¬
ко  отливающие  серебром  волосы.  Врачи,  оперируя,  пользуются
анестезией  —  мы  же,  рассекая  скальпелем  чужую  душу,  не
прибегаем  к  наркозу.  Обезболить  душу,  к  сожалению,  нельзя.
Ни  перчаток,  ни  масок,  ни  наркоза.  Один  скальпель...
 — 	Что  же  было  дальше?  —  глухо  спросил  Зайков,  не  под¬
нимая  головы.
 — 	Скандал.  Настолько  шумный,  что  его  слышали  соседи.
Знакомый  Юлии  Сергеевны  вынужден  был  спасаться  бегством,
благо  его  машина  стояла  у  подъезда.
 г-  Все?
 Зайков  сидел  в  прежней  позе,  но  в  голосе  его  я  почув¬
ствовал  какую-то  новую  нотку.  Кажется,  самое  неприятное
уже  осталось  позади.  Последний  надрез,  и  пусть  этот  трекля¬
тый  скальпель  летит  ко  всем  чертям!
 — 	Все?
 — 	Почти  все,  Иван  Николаевич.  Но  соль  здесь,  так  же
как  и  в  вашей  назидательной  истории,  в  самом  конце.  Учиты¬
вая,  что  рыжеволосый  был  не  только  благородным  мстителем,
носителем  справедливости  и  так  далее,  но  и  человеком  с  опре¬
деленным  прошлым,  а,  возможно,  и  настоящим,  портфель  Шам¬
рая  оказался  у,  него.  И  распорядился  он  им  в  полном  соответ¬
ствии  со  своими  взглядами:  часы  и  портсигары  отнес  в  скупку,
документы  бросил  в  почтовый  ящик,  а  фотографии,  как  веще¬
ственное  доказательство,  представил  мужу  Юлии  Сергеевны,
то  есть  вам...  Что  к  этому  можно  добавить?  Разве  только  то,
 160

что,  изучая  надписи  на  часах,  он  обратил  внимание  на  фами¬
лию  Пружникова,  бывшего  заключенного  и  члена  «Коллектива
самоисправляющихся».  О  Пружникове  он  слышал,  а  возможно
(это  менее  вероятно),  знал  его  лично.  Во  всяком  случае,  часы,
предназначавшиеся  Пружникову,  в  скупку  сданы  не  были.
Пружников  получил  их,  что  едва  не  закончилось  для  него
трагически.  На  этот  раз  все,  Иван  Николаевич.
 Зайков  молчал,  и  я  не  спешил  прервать  это  молчание.
Прежде  чем  принять  решение,  ему  нужно  было  собраться  с
мыслями.  Это  было  его  право,  и  я  не  собирался  на  него  по¬
кушаться.
 Минута,  вторая,  третья...
 — 	Разрешите  вопрос,  Александр  Семенович?
 — 	Конечно.
 — 	Вы  здесь  для  того,  чтобы  привлечь  к  ответственности
предполагаемого  похитителя  портфеля?
 — 	Разумеется,  нет.  Он  мне  нужен  только  как  свидетель,
с  ним  ничего  плохого  не  случится.  Происшедшее  на  кварти¬
ре  Юлии  Сергеевны  имело  далеко  идущие  последствия...
 — 	Понимаю.  И  еще  один  вопрос,  хотя  я  заранее  знаю  ваш
ответ...  То,  что  вы  сейчас  рассказали,  конечно,  полностью  до¬
казано?
 — 	Нет.  Далеко  не  полностью...
 Он  удивленно  посмотрел  на  меня.
 —  Не  думал,  что  вы  в  этом  признаетесь...
 —  Почему?
 —  Да  как-то  в  этом  не  принято  признаваться...  —  Пауза.  —
А  ведь  ваше  предположение  может  не  подтвердиться.
 — 	Думаю,  что  оно  все-таки  подтвердится.
 — 	С  моей  помощью?
 — 	Да.
 — 	Вы  рассчитываете  на  то,  что  я  вам  отдам  находящиеся
якобы  у  меня  фотографии,  письма  Юлии  Сергеевны,  письмо
Пружникова  и  назову  фамилию  того  незнакомца?
 — 	Да.
 Зайков  нехотя  усмехнулся  и,  словно  разговаривая  сам  с
собой,  тихо  сказал:
 — 	Странный  вы  человек,  Александр  Семенович...  Или  слиш¬
ком  хитрый,  или  слишком  наивный  —  не  пойму.  И  игра,  ко¬
торую  вы  со  мной  затеяли,  тоже  очень  странная,  ведь  вы
играете  в  «поддавки»,  а  мы  так  не  договаривались....  Нет,
Александр  Семенович,  не  договаривались.  Такого  уговора  не
было...
 — 	Но  почему  игра?
 11  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	jgj

— 	А  что  же?  Охота  «на  писк»?
 — 	Как,  охота  «на  писк»?
 — 	Забыл,  что  вы  не  охотник,  Александр  Семенович...
«На  писк»  —  это  когда  притаившийся  стрелок  приманивает
лису  мышиным  писком...  Сытый  охотник,  голодная  лиса  и
взведенный  курок...  Старинный  вид  охоты,  требующий  выдерж¬
ки  и  умения  подражать  мыши.
 «Пятьдесят  против  пятидесяти»,  —  мелькнуло  у  меня  в  го¬
лове.  Хотя  нет,  теперь  уже  не  пятьдесят  против  пятидесяти.
Соотношение  «за»  и  «против»,  пожалуй,  изменилось.  Семьдесят
против  тридцати,  а  может  быть,  и  девяносто  против  десяти...
Равновесия  уже  нет:  Зайков  приблизился  вплотную  к  какому-то
решению.  В  этом  я  был  почти  уверен.  Но  к  какому?  Куда
переместился  центр  тяжести?
 Спокойно,  Белецкий,  не  торопитесь.  Все  будет  хорошо.
Должно  быть  хорошо.  Итак...
 — 	Игра,  охота,  —  сказал  я.  —  А  если  это  не  то  и  не  другое?
 — 	А  что  же?
 — 	Естественная  попытка  искреннего  разговора.
 — 	Естественная?
 — 	Да.  Вас  это  удивляет?
 — 	Меня  сегодня  все  удивляет.  Но...  —  Он  выдержал  пау¬
зу.  —  Допустим,  вы  не  кривите  душой.  Допустим,  это  дей¬
ствительно  естественная,  —  он  выделил  интонацией  слово
«естественная»,  —  попытка  искреннего  разговора.  Допустим...
Но  разговора  с  кем?  С  бывшим  дворянином?  С  совслужащим?
С  заключенным?  С  обманутым  мужем?
 — 	Нет,  просто  с  Зайковым,  Иваном  Николаевичем  Зайковым,
который  выдумал  себе  осинку  и  несколько  жизней,  а  ведь
каждый  живет  всего  одну  жизнь,  но  зато  долгую,  очень  дол¬
гую...  Так-то,  Иван  Николаевич!
 Он  испытующе  посмотрел  мне  в  глаза,  улыбнулся.
 — 	Забавно.
 — 	Нет,  тоже  естественно.
 — 	Очень  забавно,  —  повторил  он.
 Теперь  я  уже  безошибочно  знал,  куда  переместился  центр
тяжести.
 — 	Я  предлагаю  Ивану  Николаевичу  Зайкову  ответить  откро¬
венностью  на  откровенность.
 — 	Но  вы  все  же  ошибаетесь,  Александр  Семенович,  просто
Зайкова  не  существует.
 — 	Он  передо  мной.
 — 	Нет,  перед  вами  куафер.  А  какой  спрос  с  куафера?
 162

Стрижка,  бритье,  прическа...  Он  не  должен  вмешиваться  в  де¬
ла,  которые  не  имеют  прямого  отношения  к  его  призванию!
Но  в  ваших  доводах  есть  прелесть  если  не  новизны,  то  некой
соблазнительности.  И  если  бы  я  был  тем,  о  ком  вы  гово¬
рите,  то...
 —  То?
 — 	То  я  бы  ответил  вам  откровенностью  на  откровенность.
•—  А  именно?
 — 	Я  бы,  например,  признал,  что  вы  почти  ни  в  чем  не
ошиблись  в  своих  предположениях.  Действительно,  портфель,
забытый  ответственным  работником,  оказался  в  руках  рыжево¬
лосого,  но  забытый,  заметьте,  а  не  похищенный.  Я  бы  сказал,
что  фотографии,  как  вы  догадались,  попали  к  мужу  Юлии
Сергеевны  и  до  сих  пор  хранятся  в  его  чемодане  вместе  с
письмами  жены.  Я  бы  назвал  и  фамилию  рыжеволосого,
Гордея  Анисимовича  Чипилева,  который  находится  на  поселе¬
нии  и  работает  на  молочной  ферме  в  Муксалме.  Но...  —  Он  бес¬
помощно  развел  руками.  —  Я  только  куафер,  Александр  Семе¬
нович.  Поэтому  не  обессудьте,  я  не  могу  вам  ответить  откро¬
венностью  на  откровенность.  Вы  завтра  у  меня  бреетесь?
 — 	Если  не  возражаете.
 — 	Буду  рад  снова  встретиться  с  вами.  А  над  моим  сове¬
том  все-таки  подумайте.
 — 	Каким  советом?  —  спросил  я,  еще  не  понимая  до  конца,
что  сейчас  была  дописана  последняя  страница  «горелого  дела*.
 —  Над  советом  бриться  два  раза  в  день,  как  это  делают
англичане,  —  напомнил  Зайков  и  постучал  ложечкой  о  край
стакана.
 — 	Обязательно  подумаю,  Иван  Николаевич.  Очень  вам  бла¬
годарен.
 — 	За  совет?  Пустое!  Куафер  обязан  заботиться  о  внешно¬
сти  своих  клиентов,  даже  если  это  случайные  клиенты.  Выра¬
жаясь  вашим  языком,  это  естественно.  А  теперь  разрешите
мне  откланяться.  До  завтра,  Александр  Семенович!
 —  До  завтра,  Иван  Николаевич.
 Зайков  назвал  меня  странным  человеком,  но  это  определе¬
ние  больше  подходило  к  нему.
 XXV
 Из-за  внезапной  оттепели  я  вылетел  с  Соловков  на  два  дня
позже,  чем  рассчитывал.  Оттепель  была  и  в  Архангельске.
Зато  Москва  неожиданно  встретила  меня  снегом  и  довольно
крепким  морозом,  который  принято  называть  бодрящим.
 11*
 163

Заснеженные  крыши,  заиндевевшие  ветки  деревьев  на  буль¬
варах,  боты,  валенки,  красные  носы  и  отбивающие  чечетку
мороженщицы...  И  все  же  в  московском  воздухе  чувствовался
запах  весны.  Она  возвещала  о  себе  вороньим  граем,  пучками
вербы,  которую  продавали  на  всех  углах,  оживленной  суетней
юрких  воробьев  и  оттаявшими  лицами  прохожих.  Ничего  уди¬
вительного  здесь  не  было:  март...
 На  Кузнецком  мосту  в  зеркальной  витрине  Центрального
универмага  Наркомвнуторга  сверкал  улыбкой  манекен  очаро¬
вательной  девушки  в  купальном  костюме.  Выпятив  широкую
грудь  в  динамовской  майке,  готовился  прыгнуть  с  вышки
светло-русый  физкультурник.  На  них  с  доброжелательной  сни¬
сходительностью  взирал  манекен  худосочного  кавалера  в  ко¬
стюме  восемнадцатого  века.  На  нем  было  все,  что  полагалось:
короткие  штанишки  ученика  первой  ступени,  еще  не  сдавшего
норм  на  значок  ПВХО,  женские  чулки  с  кокетливыми  под¬
вязками,  плащ,  камзол  и  самая  настоящая  шпага  —  предмет
зависти  столпившейся  у  витрины  детворы.  Имея  такую  шпагу,
легко  стать  героем  двора.  Да  что  там  двора  —  переулка,  шко¬
лы,  улицы!
 Когда  я  уезжал,  эту  витрину  («образцы  средневекового,  ан¬
тичного  и  современного  платья»)  только  собирались  оформлять.
И  вот,  пожалуйста,  расфуфыренный  эксплуататор  эпохи  аб¬
солютизма  опирается  на  эфес  шпаги...  Мало  того,  он  чувствует
себя  здесь  как  дома.  Его  уже  не  удивляют  автобусы,  трамваи,
газетные  витрины,  афиши,  чудо  двадцатого  века  —  кинемато¬
граф...  Какое!  Его  не  могут  теперь  поразить  даже  сенсацион¬
ное  сообщение  о  пробной  передаче  по  радио  граммофонной
музыки  из  Москвы  в  Буэнос-Айрес,  работы  по  подъему  зато¬
нувшего  семьдесят  восемь  лет  назад  в  Татарском  проливе
фрегата  «Паллада»  и  массовое  движение  среди  московских
пионеров  —  «Помочь  нашим  родителям  лучше  воспитывать
нас...»
 Кавалер,  точно  так  же,  как  его  сосед  по  витрине,  —  моло¬
жавый  древний  грек  в  легкомысленных  сандалиях,  уже  об¬
жился  на  Кузнецком  мосту  и  если  иногда  поругивает  русский
климат  (снег  и  мороз  в  марте,  каково!),  то  внешне  ничем  не
проявляет  своего  недовольства.  А  может  быть,  для  всех  них
витрина  универмага  то  же  самое,  что  для  Ивана  Николаевича
Зайкова  Соловецкие  острова?
 Но  Архангельск  и  Соловки  позади.  О  них  лишь  напоминают
хранящиеся  в  пакете  фотокарточки  Шамрая,  два  письма  Юлии
Сергеевны,  протоколы  допросов  ее  мужа,  Гордея  Чипилева  (он
же  Ярош,  он  же  Дунайский,  он  же  Белавин)  и  докладная,  ко¬
164

торую  я  сегодня  передам  Сухорукову...  Вчера  я  этого  сделать
не  смог  —  Виктор  целый  день  был  в  наркомате.
 Отсутствовал  я  немногим  больше  двух  недель  —  срок  не¬
большой,  но  для  Москвы  и  немалый.  Это  могли  засвидетель¬
ствовать  газеты,  на  которые  я  с  жадностью  набросился  в  пер¬
вый  же  день  приезда,  Валентин,  Галя,  Цатуров,  Фрейман...
 Пестрела  новостями  и  наша  стенгазета  «Милицейский
пост»  —  любимое  детище  Фуфаева.
 Появившиеся  за  время  моей  командировки  материалы  со¬
общали  о  лыжном  переходе  Москва  —  Ленинград,  в  котором
участвовали  бойцы,  командиры  и  политработники  ОРУДа,  об
обязательстве  31-го  отделения  выполнить  на  сто  процентов  план
участия  бригадмильцев  в  центральном  и  районном  оцеплениях,
о  приближающемся  празднике  Первое  мая  и  о  подготовке
помещений  для  летних  лагерей  милицейских  подразделений.
В  статье  заместителя  начальника  политотдела  рассказывалось
об  изменениях  в  изучении  истории  партии  («Основное  внима¬
ние  —  послеоктябрьскому  периоду»),  а  в  статье  секретаря
комсомольского  бюро  «Как  выполняются  решения  IX  съезда
ЁЛКСМ»  подводились  итоги  первого  тура  военно-технического
экзамена  —  сдачи  комплекса  норм  на  «военнограмотного  че¬
ловека»  (знание  автомотора,  уход  за  конем,  санитарная  оборона
и  стрельба  из  винтовки).
 Под  рубрикой  «Наши  ударники»  мое  внимание  привлекла
маленькая  заметка,  посвященная  Эрлиху,  который,  «проявив
волю  и  настойчивость,  несмотря  на  все  препоны,  выявил  за¬
таившегося  в  подполье  врага...»,  фамилии  автора  под  заметкой
не  было,  одна  буква  «Ф».
 Выявленным  врагом,  разумеется,  явился  Явич-Юрченко,  что
же  касается  «препон»,  то  они  только  упоминались.  Но  недого¬
воренности  недоговоренностями,  а  смысл  достаточно  ясен:  не¬
смотря  на  противодействие  начальника  (Ох  уж  это  началь¬
ство!),  Эрлих  все-таки  добрался  до  истины.  Ура,  Август  Ива¬
нович!
 Да,  с  заметкой  поспешили.  Явно  поспешили.  И  автор,  и
редколлегия.  Можно  было  дождаться  моего  приезда.  Хотя...
Раз  Белецкий  отстранен  от  расследования,  то  сие  ни  к  чему.
Тоже  верно.  И  все  же  жаль,  что  заметку  поместили  и  поста¬
вили  Эрлиха  в  дурацкое  положение.  Прав  все-таки  не  он,  а
Белецкий.  Белецкий  и...  Русинов.  Да,  Всеволод  Феоктистович,
хотя  он  и  умолчал  о  своей  гипотезе...
 Мысль  о  только  что  состоявшемся  объяснении  с  Русиновым
была  неприятна.
 Еще  на  Соловках,  сопоставляя  различные  факты,  я  пришел
165

к  заключению,  что  Русинов  с  самого  начала  обо  всем  догады¬
вался  и  только  трусость  помешала  ему  довести  все  до  конца.
Но  в  моем  убеждении,  где-то  в  дальнем  уголке  притаилось
спасительное  «а  вдруг»...  Мне  чертовски  хотелось,  чтобы  это
«а  вдруг»  оказалось  спасительной  правдой,  чтобы  Русинов  с
возмущением  отверг  все  и  вся,  чтобы  он  остался  для  меня
прежним  Русиновым,  человеком,  в  честности  и  порядочности
которого  я  никогда  не  сомневался...  Но  «а  вдруг»  не  произо¬
шло.  Я,  к  сожалению,  не  ошибся.  А  ведь  порой  ошибка  —
что-то  вроде  спасительного  якоря.  Так  приятно  иногда  оши¬
баться...
 И  вновь  перед  моим  мысленным  взором  Русинов.  На  его
очки  падают  косые  лучи  света.  Стекла  нестерпимо  блестят,
скрывая  глаза.  И  мне  кажется,  что  у  Русинова  вообще  нет
глаз.
 «Я  вас  не  понимаю,  Александр  Семенович...»
 «Вы  же  знали,  что  в  действительности  произошло  на  даче
Шамрая».
 «Нет...»
 «Знали!»
 «Я  только  подозревал.  Я  ничего  точно  не  знал.  Была  лишь
гипотеза...»
 «Почему  же  вы  ее  не  проверили?»
 Молчание.  На  подбородке  Русинова  капельки  пота.
 «Я  не  в  состоянии  был  проверить  эту  версию...  Я  не  мог  ее
обосновать,  она  представлялась  слишком  надуманной...  Ну  и
ситуация,  естественно...»
 «Ситуация?  Что  вы  подразумеваете  под  словом  «ситуация»?»
«Ну  как  что?  —  недоумевает  Русинов.  —  Обстановку  в  стра¬
не,  накал  страстей,  всеобщую  настороженность...»
 «И  вы  считали  это  достаточным  основанием  для  того,  чтобы
отдать  под  суд  невинного  и  выгородить  мерзавца?»
 «Я  только  прекратил  дело  производством...  От  этого  никто
не  пострадал...»
 «Правду,  закон,  справедливость  и  прочие  «абстрактные  по¬
нятия»  вы,  конечно,  в  расчет  не  принимаете?»
 «Вы  забываете,  Александр  Семенович,  что  Явича  привлек
к  ответственности  все-таки  Эрлих,  а  не  я...»
 «Заслуга?»
 «Нет,  конечно,  но...»
 «Эрлих,  Всеволод  Феоктистович,  заблуждался.  Он  верил  в
виновность  Явича  и  не  кривил  душой,  не  лгал.  А  вы  лгали...»
«Я  не  лгал...»
 «Лгать  не  обязательно  словами.  Лгать  можно  и  молчанием».
 166

Пауза.
 «С  одной  стороны,  Александр  Семенович,  вы,  конечно,  пра¬
вы,  но,  с  другой  стороны...»
 «Совесть  имеет  лишь  одну  сторону  —  лицевую»,  —  обры¬
ваю  я.
 А  потом...  Что  было  потом?  Ну  да,  этот  дурацкий  вопрос!
«Что  же  будет  дальше,  Александр  Семенович?»
 Я  ему  посоветовал  сделать  две  вещи:  положить  на  стол
свой  партбилет  и  написать  заявление  об  увольнении  из  уго¬
ловного  розыска.
 Русинов,  конечно,  не  сделает  ни  того,  ни  другого.  У  него
слишком  гибкий  ум.  С  помощью  такого  ума  легко  оправдать
очередную  сделку  с  совестью.  Из  партии  его  тоже  не  исключат:
формально  он  не  совершил  никакого  проступка.  Что  его  поро¬
чит?  Мои  предположения,  которые  он  вчера  косвенно  признал
правильными  при  разговоре  с  глазу  на  глаз?  Но  ведь  у  меня
нет  никаких  доказательств,  а  он  при  случае  от  всего  откажет¬
ся.  И  этому  он  тоже  найдет  оправдание:  «обстановка»,  «ложь  в
интересах  семьи...»  Да  мало  ли  что  еще!
 «Ситуация»,  словом.
 «С  одной  стороны...  С  другой  стороны...  С  третьей...  С  чет¬
вертой...»
 Человек  со  своим  характером,  моралью,  мировоззрением,
волей  —  ничто.  От  него  ничего  не  зависит  и  не  может  зави¬
сеть.  Все  определяет  обстановка,  она  же  ситуация.  Все,  без
исключения,  в  ее  власти.  Она,  дескать,  делает  и  героев  и  под¬
лецов.  В  одной  ситуации  подлецы  становятся  героями,  в  дру¬
гой  —  герои  подлецами...  Просто  и  удобно.
 Но  разве  все  удобное  справедливо?
 Ведь  вы  и  сами,  Всеволод  Феоктистович,  не  верили  в  то,
что  говорили.  К  чему  вранье?  Вы  не  хуже  меня  знаете,  что
ситуации  не  создают  людей.  Они  лишь  выявляют  скрытые
человеческие  качества,  помогают  превратить  тайное  в  явное.
Я  мог  всю  жизнь  заблуждаться  на  ваш  счет,  а  теперь  не  за¬
блужусь,  нет.  И  помогла  ситуация.  Она  что-то  вроде  прояви¬
теля  и  фотографии,  Всеволод  Феоктистович...
 — 	Все  газету  изучаешь?  —  спросил  подошедший  Цатуров.
 — 	Как  видишь...  Кстати,  кто  заметку  об  Эрлихе  написал?
 — 	Редакционная  тайна,  —  сказал  он  и  посоветовал:  —  Да¬
же  если  в  груди  бушует  пламя,  дым  через  нос  все  равно  вы¬
пускай.
 — 	Второе  издание?
 — 	Второе  дополнение,  —  уточнил  Георгий.  —  А  автора,  че¬
стное  слово,  не  знаю.  У  Алеши  Поповича  спроси.
 167

Но  проходивший  через  вестибюль  Фуфаев  сделал  вид,  что
не  заметил  нас.
 Цатуров  с  комическим  ужасом  посмотрел  на  меня.
 — 	Ну,  Белецкий,  я  тебе  не  завидую!  Если  тринадцатый
знак  Зодиака  даже  не  посмотрел  на  тебя  да  еще  брови  нахму¬
рил  —  жди  несчастья.
 — 	А  ты  что,  в  стороне?  Ведь  он  на  тебя  тоже  не  по¬
смотрел.
 — 	Это  брось,  —  возразил  Цатуров.  —  Мы  с  ним  перед  нача¬
лом  рабочего  дня  дважды  обнимались.  Не  вру,  все  подтвердят.
Это,  Белецкий,  паек  по  особому  списку  на  целый  квартал.  А  ты
с  ним  сегодня  не  виделся...  Не  виделся?
 — 	Нет...
 — 	То-то.  Не  иначе,  как  с  работы  снимать  будут...
 Цатуров,  как  всегда,  шутил,  между  тем  его  пророчество
было  не  так  уж  далеко  от  истины.
 XXVI
 Виктор  осторожно,  словно  боясь  замарать  руки,  вынул  дву¬
мя  пальцами  из  папки  несколько  листов  сколотой  бумаги.
 — 	Вот...  Прочти...
 Это  было  заявление  Фуфаева,  адресованное  сразу  двоим:
Сухорукову  и  Долматову.
 Уже  из  первых  строк  было  видно,  что  Фуфаев  наконец  ре¬
шил  для  себя  вопрос,  примером  чего  является  Белецкий.
 Белецкий  был  ярким  примером  человека,  случайно  попав¬
шего  в  органы  милиции.  Он  использовал  свой  высокий  пост  в
личных  целях,  не  имеющих  ничего  общего  с  правосудием.
При  этом  он  отличался  моральной  нечистоплотностью,  полити¬
ческой  незрелостью,  неразборчивостью  в  личной  жизни,  что,
в  конечном  счете,  и  привело  его  к  серьезному  проступку,  если
не  преступлению...
 Написано  заявление  было  коряво,  но  с  пафосом  и  фактами.
Начиналось  оно  с  моего  отрицательного  отзыва  на  проект  «ти¬
пового  договора  о  соревновании  между  отделами  уголовного
розыска».  На  первый  взгляд  могло  показаться,  что  подобный
отзыв  свидетельствует  лишь  о  недооценке  такого  мощного  ры¬
чага  борьбы  с  преступностью,  как  ударничество.  Но,  увы,  даль¬
нейшее  показывает,  что  это  не  случайный  срыв,  не  недомыслие,
а  нечто  хуже...
 Когда  расследовалось  дело  о  покушении  на  ответственного
работника  и  преступник  благодаря  настойчивости  и  принципи¬
альности  старшего  оперуполномоченного  Эрлиха  был  найден,
168

Белецкий  не  только  не  помог  своему  подчиненному  полностью
изобличить  Явича-Юрченко,  а,  наоборот,  всячески  затруднял
работу  уполномоченного,  пытался  подтасовывать  улики  и  вы¬
гораживал  обвиняемого...
 Чем  же  объясняется  пагубное  вмешательство  Белецкого  в
расследование?
 Ответить  на  этот  вопрос  совсем  не  трудно.  Надо  лишь  обра¬
титься  к  некоторым  фактам  биографии  Белецкого.  Белецкий
женат  на  бывшей  любовнице  преступника  гражданке  Ревиной.
Именно  под  ее  влиянием  он  изменил  своему  партийному  и
служебному  долгу...
 — 	Закуришь?  —  спросил  Виктор.  Он  всегда  считал,  что  ку¬
рево  успокаивает  нервную  систему,  и  спешил  выполнить  свои
дружеские  обязанности.
 —  Закурю.
 Виктор  зажег  спичку,  предупредительно  поднес  ее  к  моей
папиросе.
 — 	Мерзость?
 —  А  ты  в  этом  не  уверен?
 — 	У  тебя  выработалась  очень  своеобразная  манера  разгово¬
ра  со  мной...
 —  Извини...
 —  Чего  уж  тут  извиняться...  Ну  что  скажешь?
 —  Скажу,  что  очень  странно.
 —  Что  именно?  Что  Фуфаев  написал  заявление?
 —  Нет,  странно,  что  под  ним  лишь  одна  подпись.  Здесь
вполне  достаточно  места  для  двух...  Или  Эрлих  написал  от¬
дельно?
 —  Это  ты  зря.
 —  Фуфаев  разве  не  предлагал  ему?
 —  Предлагал.  Но  Эрлих  отказался.  Он  у  меня  был  по  этому
поводу.  Говорит,  никаких  претензий  к  тебе  у  него  нет,  оши¬
биться  может  каждый.
 —  Вон  как?  Приятно  слышать.  А  что  касается  заявления
Фуфаева.  Лет  двадцать  назад  я  бы  знал,  что  делать...
 Виктор  скрипнул  своим  вращающимся  креслом,  усмех¬
нулся.
 —  Ну  лет  двадцать  назад  ты  бы,  допустим,  набил  ему  мор¬
ду.  Но,  учитывая,  что  ты  не  гимназист  и  тебе  уже  тридцать
пять,  метод  для  установления  истины  не  самый  подходящий...
 —  Истина  тут  ни  при  чем.
 —  Хоть  крупица  правды  есть  в  заявлении?
 —  Крупица?  Почему  же  крупица?  Все  правда.  От  начала  и
до  конца.  Действительно,  я  недооценил  роль  ударничества  в
169

борьбе  с  преступностью.  И  Эрлиху  мешал,  и  Рита  приходила
ко  мне  с  просьбой  разобраться  в  обоснованности  обвинения...
Факты,  товарищ  Сухоруков,  голые  факты...
 Видимо,  Сухоруков  решил,  что  моя  нервная  система  в  даль¬
нейшем  укреплении  не  нуждается:  не  предложив  мне  очеред¬
ной  папиросы,  он  закурил  сам.
 —  Тебе  не  кажется,  что  время  для  шуток  неподходящее?
 —  Кажется.
 — 	Долматов  предложил  это  заявление  вынести  на  обсуж¬
дение  партбюро,  но  предварительно  он  хочет  с  тобой  побесе¬
довать...
 —  Разумно.
 Сухоруков  скомкал  пустую  пачку  от  папирос,  швырнул  ее
в  корзинку  для  бумаг,  достал  новую.  Едва  сдерживая  себя,
сказал:
 — 	Я  тебя  пригласил  не  для  оценки  действий  Долматова.
И  не  для  оценки  моих  действий.
 1—  Для  чего  же  тогда?
 — 	Ты  понимаешь,  что  все  может  стоить  тебе  партийного
билета?
 — 	Нет,  не  понимаю.  Не  понимаю  и,  наверное,  никогда  не
пойму,  почему  заявление  мерзавца  должно  сказаться  на  мне¬
нии  честных  людей.
 — 	Не  все  знают  тебя  двадцать  пять  лет,  а  я  только  один
из  членов  партбюро...
 — 	Зато  все  знают  Фуфаева.
 — 	Пустой  разговор,  —  сказал  Виктор.  —  Заявление  будут
разбирать  и  проверять.  Таков  порядок,  и  от  него  никуда  не
денешься.  Кроме  того...
 — 	Ну-ну,  слушаю.
 — 	Ты  же  сам  говоришь,  что  Рита  просила  за  Явича.  Верно?
 — 	Верно.
 — 	А  ты  мне  об  этом  не  рассказывал...  Тут  ты  тоже  прав?
 — 	Нет.
 — 	Вот  видишь...  Я-то  тебя,  конечно,  могу  понять.  Я  знаю
тебя,  Риту,  ваши  взаимоотношения...
 — 	А  все-таки  для  чего  ты  меня  вызвал?
 — 	Тебе  придется  представить  письменное  объяснение.  Я  хо¬
тел  вместе  с  тобой  обсудить  его.
 — 	Тронут,  но  оно  уже  составлено.
 — 	Хватит,  Саша.
 — 	Я  говорю  вполне  серьезно...  Вот  мое  письменное  объяс¬
нение.
 Он  взял  докладную,  удивленно  посмотрел  на  меня.
 170

— 	Что  это?
 — 	Письменное  объяснение.  Прочти.
 — 	Тяжелый  ты  человек.  Крученый...
 Сухоруков  полистал  докладную,  заглянул  в  конец,  скрипнул
стулом.
 — 	Ты  что  же...  занимался  в  командировке  «горелым  делом»?
 — 	Заканчивал  его.
 — 	Ну  знаешь  ли!
 — 	Прочти  все-таки.
 — 	Прочту,  конечно.
 Он  глубоко  и  безнадежно  вздохнул,  как  человек,  оконча¬
тельно  убедившийся  в  том,  что  имеет  дело  не  просто  с  рядовым
дураком,  а  с  законченным  идиотом.  Еще  раз  вздохнул  и  начал
читать.
 Прочитав  первую  страницу,  Сухоруков  коротко  исподлобья
взглянул  на  меня.
 — 	У  тебя  что-нибудь  есть  под  этим?  —  Он  постучал  паль¬
цем  по  докладной.
 — 	Все  есть.
 — 	А  поконкретней?
 — 	Все,  что  требуется:  показания  свидетелей,  акты,  прото¬
колы...
 — 	Та-ак,  —  протянул  он  и  снова  склонился  над  докладной.
Я  видел,  как  на  его  скулах  набухают  желваки  и  сереет  ли¬
цо.  —  Та-ак...
 — 	Тебе  дать  протоколы?
 — 	Успеется.
 Теперь  он  читал  вторую  страницу.  Я  ее  помнил  наизусть,
впрочем,  как  и  всю  докладную...
 «...Таким  образом,  оставив  у  Зайковой  портфель,  Шамрай
никак  не  мог  привезти  его  к  себе  на  дачу  и  положить  в  ящик
письменного  стола.  Не  мог  он  и  закрыть  этот  ящик  на  ключ.
Как  показал  слесарь  Грызюк,  замка  в  ящике  не  было.  Накану¬
не  пожара  Грызюк  по  просьбе  Шамрая  вынул  старый,  давно
испорченный  замок,  а  новый  не  врезал,  ибо  не  имел  тогда
подходящего  (замки  производства  артели  «Металлоизделия»
ему  доставили  лишь  через  день  после  пожара).
 Следовательно,  показания  Шамрая  в  этой  части  —  ложь,
вызванная  стремлением  обвиняемого  уйти  от  ответственности
за  проявленную  им  халатность...»
 — 	Шамрай  еще  не  обвиняемый,  —  сказал  Сухоруков.
 — 	Да,  там  описка.  Он  еще  не  обвиняемый...
 Виктор  прикурил  от  своей  папиросы.
 — 	Явич  все-таки  был  в  ту  ночь  на  станции  или  нет?
 171

— 	Был.  Тугаева  не  ошиблась.  Но  на  перроне  он  оказался
уже  после  начала  пожара,  около  четырех  утра.
 — 	А  до  этого?
 —•  Выдвинутое  им  алиби  подтвердилось.  Ночь  он  провел  на
даче  своих  приятелей.
 — 	Борисоглебских?
 — 	Да  Их  дача  вот  здесь,  по  другую  сторону  железнодорож¬
ной  линии.  —  Я  показал  Сухорукову  помеченное  крестиком
место  на  плане.  —  В  трех  километрах  от  станции  и  в  четырех
от  коттеджа  Шамрая.  Явич  засиделся  у  них  до  трех,  и  они
провожали  его  на  станцию.
 — 	Но  Борисоглебский  же  опроверг  алиби  Явича.
 — 	Да,  после  того,  как  его  непосредственный  начальник
Шамрай  посоветовал  «не  вмешиваться  в  эту  грязную  исто¬
рию»...
 — 	Показания  Борисоглебского?
 — 	И  его,  и  ее.  Я  их  допрашивал  перед  отъездом  в  коман¬
дировку.
 — 	Явич  все  время  пожара  находился  на  станции?
 — 	Нет.  Увидев  зарево,  он  решил  оказать  помощь  в  тушении
и  отправился  в  поселок,  но,  выяснив  по  пути,  что  горит  дача
Шамрая  и  опасаясь  навлечь  на  себя  подозрения,  вернулся  на
станцию.  Там  он  вскочил  в  проходивший  товарный  поезд  и
уехал  в  Москву.  Этим,  кстати,  объясняются  царапина  и  отсут¬
ствие  пуговиц  на  сорочке.
 Вторая  страница  прочитана.  Теперь  третья:
 «...КакГ  видно  из  последнего  протокола  допроса  Зайковой  и
ряда  оперативных  данных,  явной  ложью  является  также
утверждение  Шамрая  о  поджоге  и  нападении  неизвестного,  по¬
кушавшегося  якобы  на  убийство.  Причина  пожара  скорей  все¬
го  —  неосторожное  обращение  с  электронагревательным  при¬
бором.  При  опросе  жена  Шамрая  сказала,  что  ее  муж  отли¬
чается  рассеянностью  и  неоднократно  забывал  выключить
электроплитку,  что  однажды  чуть  было  не  привело  к  пожару.
Кроме  того,  на  месте  происшествия  старшим  оперуполномочен¬
ным  Русиновым  был  обнаружен  не  приобщенный  по  неизве¬
стным  мне  мотивам  к  делу  обгоревший  обрывок  электропро¬
вода  с  розеткой,  в  которую  вставлен  штепсель...»
 —  Выстрелы?  —  спросил  Сухоруков.  —  Ведь  многие  свиде¬
тели  слышали  выстрелы...
 —  Шамрай  хранил  на  даче  охотничьи  припасы,  в  том  чис¬
ле  порох.  По  этому  поводу  имеется  заключение  специалистов
по  баллистике.
 —  Взрывы  под  воздействием  высокой  температуры?
 172

—  Совершенно  верно.  Поэтому  мы  и  не  обнаружили  ни
пуль,  ни  следов  от  них.
 Четвертая  страница:
 «...Вымышленная  от  начала  и  до  конца  версия  о  покушении
служила  далеко  идущим  целям.
 Выговор  за  троцкистские  колебания  не  только  препятство¬
вал  продвижению  Шамрая  по  службе,  но  и  вызывал  у  не¬
которых  членов  партии,  работающих  под  его  началом,  сомне¬
ния  в  возможности  дальнейшего  пребывания  Шамрая  на  посту
управляющего  трестом  и  члена  комиссии  (см.  копии  протокола
партийного  собрания  в  тресте  от  3.X-1934  г.  и  заявлений  в
райком  партии  тт.  Якобса  и  Хабарова).  Между  тем  вымышлен¬
ная  версия  о  покушении  не  только  оправдывала  потерю  доку¬
ментов,  но  и  способствовала  упрочению  положения  Шамрая,
создавала  вокруг  его  имени  определенный  ореол,  позволяла
нажить  политический  капитал.  В  этом  смысле  очень  характер¬
ны  заметка  «Пожар»  в  стенгазете  треста  (см.  копию),  которую
Шамрай  не  постеснялся  отредактировать  в  нужном  для  него
духе,  выступления  Шамрая  на  торжественном  вечере  служащих
треста  и  встреча  с  профсоюзным  активом...
 Шамрай,  умело  используя  естественную  реакцию  обществен¬
ности  своего  учреждения  и  сотрудников  милиции  на  заявле¬
ние  о  покушении,  всеми  силами  препятствовал  установлению
истины,  оказывал  давление  на  свидетелей  и  руководящих
работников  вышестоящих  органов  дознания,  спекулируя  на
таких  понятиях,  как  бдительность,  классовая  борьба,  нетерпи¬
мость  к  вылазкам  оппозиционеров,  которые,  как  показали  по¬
следние  события,  вступили  на  путь  открытого  террора...»
 Пятая  страница,  шестая,  седьмая  и  наконец  восьмая:
 ...«В  связи  со  всем  вышеизложенным  считаю:
 а) 	поведение  Шамрая  компрометирует  высокое  звание  члена
партии;
 б) 	оно  несовместимо  с  дальнейшим  пребыванием  в  партии;
 в) 	действия  Шамрая,  выразившиеся  в  даче  ложных  пока¬
заний  и  обработке  свидетелей,  уголовно  наказуемы.
 Поэтому  прошу:
 1. 	Проинформировать  о  происшедшем  парторганизацию
треста  и  райком  ВКП(б).
 2. 	Направить  представление  об  освобождении  Шамрая  от
занимаемой  должности.
 3. 	Рассмотреть  вопрос  о  привлечении  его  к  уголовной  ответ¬
ственности.
 4. 	Назначить  комиссию  для  проверки  работы  старшего  опер¬
173

уполномоченного  т.  Эрлиха  по  расследованию  указанного
дела...»
 Сухоруков  дочитал  докладную  до  конца.  Отложил  ее  в
сторону.  Потер  ладонью  лоб.  Под  куцыми  бровями  лезвиями
бритвы  тускло  блестели  сузившиеся  глаза.
 Я  достал  из  портфеля  протоколы  —  толстую  стопку  бумаг.
Сухоруков  просмотрел  лежащий  сверху  протокол.  Скрипнув
креслом,  встал,  отнес  документы  в  сейф,  дважды  повернул
ключ.  Все  это  без  единого  слова,  молча.  Но  мне  его  молчание
говорило  больше,  чем  любые  слова.  Уж  как-то  так  у  нас
сложилось,  что  молча  мы  всегда  лучше  понимали  друг  друга,
чем  когда  пытались  объясниться...
 Виктор  снял  телефонную  трубку.
 — 	Говорит  Сухоруков.  Соедините  меня  с  Долматовым...
Здравствуй  еще  раз.  Мне  с  тобой  нужно  срочно  переговорить...
По  «горелому  делу»...  Совершенно  новые  обстоятельства...  Да,
срочно...  Очень  срочно...  Ты  угадал:  почти  пожар...  Хорошо,
через  десять  минут...  Договорились.
 Он  повесил  трубку.
 — 	А  все-таки  ты  мальчишка,  Сашка...  Совсем  пацан...  Тебя
в  детстве  часто  секли?
 •—  Ни  разу.
 Виктор  удивленно  посмотрел  на  меня.
 — 	Врешь!
 |—  Честное  слово,  нет.
 — 	Все  равно  врешь.
 •—  Да  нет  же...
 — 	Ну  нет  так  нет,  —  примирительно  сказал  он  и,  помол¬
чав,  добавил:  —  А  меня  в  пацаньи  годы  частенько  секли...
Чуть  ли  не  каждый  день.  И  мать,  и  отец.  Только  у  матери
рука  была  бабья,  легкая.  У  отца  потяжелей...  Помнишь  моего
отца?
 — 	Помню...
 — 	Хороший  мужик  был.  Разумный...  Значит,  говоришь,  не
секли?  Ну,  ну...  —  Он  налил  в  стакан  воду  из  графина,  сделал
два  глотка,  поставил  стакан  на  стол.  —  А  заседание  партбю¬
ро,  видно,  будет  в  середине  следующей  недели...
 XXVII
 Мой  дневник  заканчивается  словами:  «Заседание  партбюро».
Такой  же  краткой  записью  следовало  бы,  видимо,  завершить  и
книгу,  где  читателю  уже  почти  все  ясно  из  предыдущей  главы,
а  оставшееся  «почти»  совсем  нетрудно  домыслить.  Но  разбе¬
174

жавшееся  перо  останавливается  не  сразу,  а  память  не  желает
подчиняться  требованиям  логики...  Она  восстанавливает  передо
мной  большую,  давно  уже  переделанную  после  очередного  или
внеочередного  ремонта  комнату  в  доме  38,  где  теперь  надстроен
еще  один  этаж,  клубы  табачного  дыма,  стакан  и  карандаш  вме¬
сто  председательского  колокольчика,  разгоряченные  лица  чле¬
нов  партбюро  и  растерянность  в  глазах  Фуфаева.
 Я  хорошо  помню  вопросы,  выступления,  реплики  Долмато¬
ва  и  составленный  им  проект  решения,  по  определению  Ца¬
турова,  самого  длинного  решения,  которое  когда-либо  выносило
партбюро  за  всю  историю  своего  существования.  Партбюро  не
только  поддержало  мои  предложения,  которые  я  перечислил
в  докладной.  В  решении  нашлось  место  и  для  Фуфаева,  и  для
Сухорукова,  и  для  Белецкого...  Отметив  мою  настойчивость,
принципиальность  и  другие  похвальные  качества,  проявленные
при  расследовании  «горелого  дела»,  бюро  —  надо  признать,  что
вполне  справедливо  —  осудило  некоторые  мои  поступки,  в  ча¬
стности  то,  что  я  не  сообщил  руководству  о  просьбе  Риты.
Лишь  один  участник  всей  этой  истории  не  был  упомянут  —
Русинов.  Он,  как  всегда,  остался  в  стороне...  Не  приобщенный
к  делу  кусок  провода?  Оплошность,  конечно.  Но  он,  точно
так  же,  как  и  Эрлих,  не  предполагал,  что  в  дальнейшем  это
будет  иметь  значение.  С  кем  не  бывает?  В  работе  каждого
можно  отыскать  погрешности.  Все  мы  далеки  от  идеала.  А  в
остальном...  Его  не  за  что  было  по-настоящему  ни  ругать,  ни
хвалить.  Партбюро  в  отношении  его  не  располагало  никакими
вескими  данными:  ни  «с  одной  стороны,  ни  с  другой  сто¬
роны»...
 Бурным  было  это  заседание,  на  котором  говорили  о  честно¬
сти,  принципиальности,  законности,  об  ответственности  комму¬
ниста  за  порученное  ему  дело,  о  тех,  кто  пытается  использовать
обстановку  в  своих  грязных  и  мелких  целях,  не  останавли¬
ваясь  перед  наветами,  клеветой  и  преступлениями...
 Заседание  закончилось  далеко  за  полночь.
 И  снова  мы  с  Виктором,  как  в  памятную  декабрьскую
ночь  прошлого  года,  вместе  возвращались  домой.
 И  снова  была  безлюдна  ночная  улица.
 Похрустывал  под  сапогами  тонкий,  как  бумага,  ледок  на
прихваченных  прочным  морозцем  лужах.  Отсвечивали  неяр¬
ким  светом  уличных  фонарей  зеркальные  витрины  магазинов,
вывески,  темные  окна  жилых  домов.
 Москва  спала.  Спала  спокойно,  но  чутко.  Спали  люди,
станки,  деревья  с  набухающими  почками.
 175

Но  час-другой,  и  в  предрассветных  сумерках  одно  за  дру¬
гим  засветятся  окна.  Они  возвестят  своими  лампочками  о  на¬
чале  трудового  дня  —  одного  из  трехсот  шестидесяти  пяти
дней  третьего,  решающего  года  второй  пятилетки...
 Загудят  заводские  гудки,  застучат  двери  проходных,  запоют
свою  мощную  песню  станки,  снова  позовут  на  штурм  буду¬
щего  горны  моторов  и  будут  выбивать  походную  барабанную
дробь  пневматические  молоты...
 Даешь  пятилетку  в  четыре  года!
 Чугун,  сталь,  хитроумные  приборы,  самолеты,  тракторы,
ткани  и...  истина  —  наш  вклад  в  общественное  производство,
наша  продукция.  Она  нужна  людям  не  меньше,  чем  одежда  и
обувь.  Какая  уж  тут  абстракция!  Трудно  отыскать  что-либо
более  конкретное  и  весомое,  чем  законность,  справедливость  и
принципиальность.  Правда,  их  нельзя  измерить  тоннами,  пуда¬
ми  или  метрами.  Но  они  стоят  и  споров,  и  мучительных  по¬
исков,  и  бессонных  ночей.  Они  необходимы,  и  это  главное.
 «Горновые,  которые  выплавляют  истину»,  —  подумал  я.
 —  Чего  улыбаешься?  —  спросил  Сухоруков.
 — 	Да  так,  пришло  в  голову  одно  забавное  сравнение...
 —  Забавное?
 — 	Неожиданное.
 —  Это  что,  в  связи  с  «горелым  делом»?
 — 	Да.
 — 	Никогда  не  думал,  что  смогу  так  ошибиться...
 — 	Ты  же  сам  говорил,  что  от  ошибки  никто  не  гаранти¬
рован.
 — 	Если  говорил,  то  плохо  говорил...  Не  имеем  мы  права
на  ошибки,  Саша.  Нельзя  нам  ошибаться.  Никак  нельзя...
 Так  же,  как  и  в  прошлый  раз,  расстались  мы  у  Мясницких
ворот,  которые  теперь  уже  назывались  Кировскими...  И  так  же
Виктор  предложил  зайти  к  нему,  а  я  отказался:
 — 	Поздно.
 Он  взглянул  на  часы.
 — 	Пожалуй,  ты  прав,  поздновато...  Ну  тогда  загляни  на
этих  днях.  Посидим,  старое  вспомним...  Выберешь  вечер?
 — 	Конечно.
 Я  долго  провожал  его  глазами.  Виктор  сутулился.  Раньше  он
всегда  ходил  прямо,  четкой  походкой  военного.  Сдает  Сухо¬
руков...
 На  бульваре  снег  еще  сохранился,  но  был  он  уже  ноздрева¬
тый,  тяжелый  и  серый.  Легкий,  чуть  заметный  ветерок  пока¬
чивал  над  моей  головой  толстую  паутину  черных  ветвей.
 176

Только  подходя  к  дому,  я  вспомнил,  что  оставил  на  работе
подаренную  мне  Цатуровым  отмычку.  Опять  мучиться  с  этим
капризным  приспособлением!  Но  замок  на  этот  раз  открылся
без  сопротивления.
 Уснул  я  мгновенно,  как  только  добрался  до  постели.  В  эту
ночь  мне  ничего  не  снилось.  Я  спал  как  убитый.  А  утром
меня  разбудил  телефон.  Звонила  Рита.  Впрочем,  этот  звонок
уже  никакого  отношения  к  «горелому  делу»  не  имеет...
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2

12*

Вересень  —  сентябрь  —  месяц
тишины,
лёта  паутины,  невысокого  солнца  и
беззвучных  дождей,
 (Приметы)
 И  еле  слышный  ветерок
 Чуть  зазвенел
 И  замер,
 Как  курок.
 Вот  точно  так  же  —
 Как  курок
 На  взводе!
 Леонид  Мартынов
 180

1 	ГЛАВА
i
 Я  дошел  до  «предбанника»  и
упал  на  горячий,  усыпанный  хвой¬
ными  иголками  песок.  Густой
запах  хвои  щекотал  ноздри.  Земля
грела  и  баюкала  меня.  Кто-то  по¬
качивал  ее  как  колыску.  Покачи¬
вал  в  полной  тишине.
 Я  слышал,  как  ссыпается  песок
под  семенящими  ножками  му¬
равья...  Тишина  —  удивительная
штука.  Два  с  половиной  года  я  не
знал  ее.  Правда,  за  время  боев  нас
несколько  раз  отводили  на  отдых,
но  фронт  был  не  так  уж  далеко,
за  горизонтом  все  время  стучали,
рвали  брезент;  земля  оставалась
неспокойной,  она  легонько  гудела,
как  ночной  улей.  Всей  своей  шку¬
рой  —  тогда  еще  совершенно  це¬
лой,  нигде  не  продырявленной
шкурой  —  я  ощущал  этот  скрытый
гул,  даже  когда  спал.  Меня  слов¬
но  подключили  к  какому-то  акку¬
мулятору.  Достаточно  было  нажать
кнопку,  чтобы  ноги  сами  собой
нырнули  в  сапоги  и  ремень  плот¬
но  обхватил  гимнастерку.  Недаром
Дубов,  старший  лейтенант  из  див¬
разведки,  говорил,  что  берет  в  свою
группу  только  таких  ребят,  кото¬
рые  тратят  на  сборы  не  больше
десяти  секунд.
 Теперь  фронт  ушел  от  меня.
С  ним  ушли  Дубов  и  ребята.
А  я  остался...  Лежу  в  соснячке  и
слушаю  тишину.  Она  как  вода  —
тишина.  В  нее  стреляли  фугасны¬
ми,  кумулятивными,  трассирующи¬
ми,  зажигательными,  шрапнель¬
ными,  бронебойными,  бетонобой-
ными,  а  она  все  приняла  в  себя
181

и  сомкнулась,  как  только  стрельба  кончилась.
 Я  перевернулся  на  спину  и  уставился  в  небо,  поддерживае¬
мое  мутовками  молоденьких  сосенок.  Кто  и  когда  окрестил
посадку  «предбанником»?  До  войны  сюда  хаживали  парочки.
Наверное,  им  было  жарко  в  соснячке.  Здесь  ведь  и  без  того
жарко.  Даже  когда  в  лесу  на  притененных  склонах  оврагов
лежит  снег,  посадка  дышит  печным  теплом.
 ...Небо  было  в  длинных  белых  полосах.  Как  будто  и  туда
ветер  донес  осеннюю  паутину.  Легкое,  светлое  небо.  Я  разбро¬
сал  руки.  Теплое  марево  подхватило  меня  и  понесло,  словно
течение.  Сознание  замутилось  на  миг  —  не  так,  как  от  хло¬
роформа,  а  по-хорошему  замутилось,  по-легкому.
 Мне  вспомнилось  утро,  когда  я  увидел  младшую  дочь  гон¬
чара  Семеренкова  на  озимом  клине.  Она  шла  по  тропе  с  ко¬
ромыслом  на  плече  —  высокая,  легкая,  стройная...  Было  рано,
озимь  чуть  обозначилась  на  пашне,  а  вдали  проступала  сире¬
невая  кромка  лесов.  Казалось,  девушка  сейчас  сольется  с  этой
сиреневой  кромкой,  растает.  Почему  я  вспоминаю  об  этом
утре,  когда  мне  хорошо?  Может,  наоборот,  мне  становится  хо¬
рошо,  когда  я  вспоминаю  об  этом?
 Я  закрыл  глаза  и  заснул.  После  госпиталя  сплю,  как  ян¬
варский  барсук.
 Проснулся  я  оттого,  что  кто-то  пробежал  неподалеку  —
легкий,  почти  невесомый,  словно  облачко  пыли  пронесло  ве¬
терком.  Никого  не  было  видно,  и  слышно  ничего  не  было,  но
я  хорошо  знал,  что  к  ощущениям,  от  которых  мы  просыпаем¬
ся,  следует  относиться  с  уважением.  Те,  кто  думал  иначе,  же¬
стоко  поплатились.
 Я  лениво  отполз  к  краю  «предбанника»  и  оглядел  поляну.
Это  была  сухая  мшаная  поляна,  поросшая  кое-где  вереском
с  фиолетовыми  кляксами  цветов.  Вересень...  За  поляной  на¬
чинался  темный  и  густой  сосновый  лес.  Тут-то  я  и  увидел  ее.
Косулю.  Она  резко  выделялась  на  фоне  леса,  светлый  силуэт
ее  был  словно  наклеен  на  темное.  Потом  она  подпрыгнула,
точно  играючи,  сразу  всеми  четырьмя  тонкими  ногами  и  по¬
мчалась  по  песчаной  дороге  вдоль  леса.  Она  даже  не  каса¬
лась  копытцами  земли,  до  того  была  легка.  Казалось,  она,
если  захочет,  может  вот  так  же  быстро  поскакать  к  белым
паутинным  полоскам  на  небе.
 Я  успокоился.  Косуля  так  косуля.  Надо  было  идти.  Пришло
время  пить  молоко.  Солнце,  которое  неярко  светило  сквозь
белые  облачные  нити,  поднялось  к  своему  сентябрьскому  хи¬
лому  зениту.  В  этот  час  моя  бабка  Серафима,  первая  руга¬
182

тельница  на  селе,  учиняет  дневную  дойку.  Чего  только  корова
от  нее  не  наслушается,  пока  бабка  тянет  ее  соски.  Казалось
бы,  молоко  от  таких  слов  должно  закиснуть  в  подойнике.
 Я  встал,  отряхнул  хвою  и  паутину.  Но  меня  задержало
любопытство.  Конечно  же,  ни  с  того  ни  с  сего  косуля  не  ме¬
талась  бы  по  лесу.  Кто-то  спугнул  ее,  и  мне  захотелось  по¬
смотреть  кто.  Из-за  любопытства  меня  и  взяли  в  дивизионную
разведку.
 «Наверно,  это  Маляс  или  «ястребок»  Попеленко,  —  подумал
я.  —  У  обоих  есть  оружие.  На  месте  Попеленко  я  бы  не  за¬
бирался  так  далеко  в  лес.  Еще  две  недели  тому  назад  в  селе
был  второй  «ястребок»,  квартирант  Маляса,  долговязый  чахо¬
точный  Штебленок,  но  он  отправился  как-то  в  лес,  и  потом  его
долго  не  могли  найти  —  все  потому,  что  искали  на  земле,
в  листьях,  по  оврагам,  а  он  висел  над  землей,  на  дубе  в  Ша¬
рой  роще,  без  сапог  и  фуфайки».
 Отчаянно,  по-базарному  застрекотали  сойки.  Так  они  кричат
только  над  собакой  или  охотником.  Стрекот  быстро  переме¬
щался.  Вот  уже  протрещали  крылья  в  сосняке,  сойки  скакали
с  ветки  на  ветку  и,  как  у  нас  бабы  в  сельпо,  переругивались,
когда  собирается  очередь  за  тюлькой.  Удивительные  птицы.
Цветастые.  Помесь  залетного  попугая  с  отечественной  вороной.
От  их  крика  такое  ощущение,  как  будто  наждаком  по  позво¬
ночнику  водят.  Разведчики  мало  добра  видят  от  соек.
 Должно  быть,  пес,  который  выбежал  на  поляну,  придер¬
живался  того  же  мнения.  Он  то  и  дело  злобно  косился  на
соек,  болтая  ушами  и  принюхиваясь  к  земле,  водил  носом  по
колеям  на  песчаной  дороге,  как  будто  шарик  катил.  Это  была
крупная  худая  дворняга,  имевшая  в  родословной,  судя  по
ушам,  пойнтера.  Левый  глаз  собаки  окружало  темное,  похо¬
жее  на  синяк  пятно,  что  придавало  ей  какой-то  подгулявший,
лихой  вид.  Вряд  ли  этот  гончак  все  время  наслаждался  сво¬
бодой,  потому  что  светло-рыжая  шерсть  на  шее  была  при¬
мята,  как  будто  он  лишь  недавно  освободился  от  веревки.
 Он  скользнул  по  мне  взглядом  —  заметил-таки!  —  и,  раз¬
брасывая  длинные  лапы,  вынюхивая  дорогу,  побежал  вслед
за  косулей.  Ни  у  кого  в  деревне  такой  собаки  не  было,  по¬
этому  я  подождал  еще  немного,  не  появится  ли  охотник,  но
тот,  видать,  ждал  косулю  где-нибудь  в  засаде,  на  перехлесте
троп.  Если,  конечно,  пес  не  охотился  в  одиночку.
 В  это  время  прозвучала  автоматная  очередь.  Патронов  де¬
сять-двенадцать,  метрах  в  семистах  от  меня,  там,  куда  убе¬
жала  косуля,  а  вслед  за  ней  пес.  Стреляли  из  «шмайсера»  —
он  бьет  поголосистее,  пораздельнее,  чем  ППШ,  у  которого
183

темп  стрельбы  много  выше.  Я  не  сомневался,  что  косуле  ко¬
нец,  потому  что  выстрелы  не  повторялись.  Тот,  кто  стрелял,
если  бы  промахнулся,  непременно  ударил  бы  вслед.  Автомат  —
штука  азартная.
 Мне  стало  жаль  косулю.  Она  бежала  так  легко,  так  сво¬
бодно!  Не  зная,  зачем  мне  это  нужно,  я  отправился  по  песча¬
ной  дороге  туда,  где  прогремели  выстрелы.
 2
 — 	Пей,  трясця  твоей  матери,  —  говорит  бабка  Серафима,
наливая  молоко  в  глиняную  кружку,  размалеванную  «виногра¬
диком».
 «Трясця»  —  это  излюбленное  присловье  бабки,  и  она  ни¬
чуть  не  задумывается  о  том,  что  упоминает  о  своей  собствен¬
ной  дочке.  «Трясця»,  надо  полагать,  означает  пожелание  лихо¬
радки,  трясучки  или  родимчика.
 ( 	—  Где  тебя  черти  носят?  —  спрашивает  бабка,  наблюдая
 за  мной  и  стоя  рядом  с  глечиком,  в  котором  приятно  шур¬
шит,  оседая  пеной,  парное  молоко.  —  Где  это  ты  собакам  сено
косишь?  Небось  спутался  с  какой-нибудь  нашей  телкой,  они
у  нас  гладкие,  а  ты  вон  какой!  Тебе  не  об  этом  думать  надо...
 — 	Ив  кого  ты  у  меня  удалась,  Серафима,  добрая  подруж¬
ка  бедной  юности  моей?  —  спрашиваю  я.
 Действительно,  в  кого?  Дед  мой,  усатый,  хитрый  и  свое¬
нравный  запорожец  Капелюх,  приехавший  в  Полесье  якобы
с  вольной  Хортицы,  непременно  желал  взять  за  себя  бело¬
руску  —  наслышан  был,  что  белоруски  мягки,  нежны  и  по¬
слушны.  Три  раза  ездил  дед  на  «север»  и  наконец  привез  Се¬
рафиму.  Ладная  она  была,  Серафима,  старики  в  Глухарах  по¬
мнили  это,  как  помнили  и  то,  что  на  третий  день  медового
месяца  дед  вылетел  из  хаты  как  оглашенный,  и  на  плече  его
был  отпечаток  рогача.  С  тех  пор  и  пошло.
 Дед  рано  умер  от  паралича,  и  вот  тогда-то  выяснилось,
что  Серафима  любила  его  безумно.  Товарищ  мировой  посред¬
ник  Сагайдачный  уверял,  что  это  типичный  славянский  вари¬
ант  любви.
 После  смерти  деда  Серафиме  туго  пришлось.  Она  работала
у  печей  на  гончарном  заводике  и  подкармливалась  еще  тем,
что  —  тайно,  конечно,  —  исполняла  обязанности  повитухи.  Все,
что  зарабатывала,  Серафима  отсылала  матери.  Она  и  меня
содержала,  когда  я  учился  в  киевской  школе,  а  мать  вышла
184

замуж  и  уехала.  От  матери  я  получал  красивые  открытки  и
признания  в  нежной  любви,  а  от  Серафимы  —  деньги.
 Подлив  молока  в  кружку,  бабка  снова  задает  вопрос  чи¬
сто  риторического  порядка:
 — 	Где  твои  кишки  мордует,  господи  прости?
 Я  молча  допиваю  молоко,  и  бабка  забирает  кружку.
 — 	Спасибо,  ненё,  —  говорю  я.
 Это  непереводимое  «ненё»  на  украинском  языке  означает
очень  многое,  вбирает  в  себя  все  понятия  в  диапазоне  от  «ма¬
мочки»  до  «нянечки».  Слово  действует  на  бабку  безотказно.
Это  своего  рода  пароль,  известный  лишь  двум  сообщникам.
Бабка,  и  без  того  сморщенная,  как  узбекский  кишмиш,  выда¬
ваемый  по  карточкам  за  сахар,  вся  закутанная  в  невероятно
рваные  платки  и  кацавейку,  вдруг  улыбается,  сморщивая  свое
личико  до  степени  просто-таки  невероятной.  Она  обнажает
желтые  зубы,  «отдельно  расположенные»,  как  сказал  бы  Ду¬
бов,  поясняя  ориентиры  перед  выходом  на  задание.  Глаза
превращаются  в  две  вишневые  косточки,  да  и  те  тонут  в  сет¬
ке  морщин.  Ну  и  бабка!  Неужели  она  была  когда-то  краса¬
вицей?
 — 	Черт  хромой,  —  говорит  Серафима.
 Улыбка  ее  длится  недолго.
 — 	Почты  не  было?  —  спрашиваю  я  и  валюсь  на  засте¬
ленный  рядном  топчан.  —  Молчит  военкомат?
 Три  моих  заявления  ухнули  словно  в  лесную  чащобу.  Да¬
же  переосвидетельствования  не  собираются  делать.  Тылови¬
ки!..  Канцеляристы!..  Не  знаю,  почему  их  смущают  два  мет¬
ра  вырезанных  кишок.  Как  будто  бы  оставшегося  мне  не  хва¬
тит.  У  человека,  мне  в  госпитале  сказали,  девять  метров
кишок.
 Бабка  не  отвечает,  гремит  чугунками  у  печи.
 — 	Так  была  почта  или  нет?  —  спрашиваю  я.
 Бабка  гремит  у  печи,  двигает  вьюшками,  бьет  в  железную
заслонку,  как  в  барабан.  Неграмотная  Серафима  боится  поч¬
ты,  ждет  от  нее  подвоха.
 — 	Оглохла  ты,  Серафима?
 То,  что  косулю  убили,  почему-то  неприятно  подействовало
на  меня.  Двое  их  было,  охотников,  и  один  из  них  взвалил
косулю  на  плечи  и  унес.  Следы  рассказали.  На  дороге  оста¬
лись  отпечатки  сапог  и  кровь.  Много  крови:  наверняка  одна
из  пуль  угодила  в  сердце  или  артерию.  Из  автомата  не  так-
то  просто  попасть  в  бегущую  косулю.  Видать,  стрелял  фрон¬
товик.  По  какую  сторону  фронта  воевал  он?  В  нашем  Полесье
бродят  всякие  людишки.  Леса  здесь  густые,  богатые  леса.
185

Если  кому-то  придет  в  голову  вздернуть  на  дубовом  суку
«ястребка»,  то  вот  он  сук,  рядом,  долго  не  надо  искать.
 — 	Серафима!  Была  почта?
 Бабка  шурует  у  печи,  как  паровозный  кочегар,  озаренная
красными  бликами,  и  насупленно  молчит.
 Рушники,  наборы  фотокарточек,  иконы  в  красном  углу,
пучки  трав,  развешанные  по  стенкам  на  просушку,  метелки
полыни,  предохраняющие  от  блох,  —  все  это  начинает  раз¬
дражать  меня.  Надоело  мне  в  тылу!
 — 	А,  черт!
 Я  прыжком  соскакиваю  с  кровати  —  только  булькает  пар¬
ное  молоко.  К  дьяволу  надоевшую  хату!
 — 	Ты  куда?  —  бабка  Серафима  встает  перед  дверью,  дер¬
жа  ухват  в  положении  «к  ноге».  —  Куда  это  ты  собрался?
С-под  рыжей  кобылы  яйца  красть?..  Ну  была  почта,  была,
подавись  ты  ей,  как  старый  Субоч  рыбьей  костью  пода¬
вился!
 И  с  этими  словами  бабка  бросает  ухват,  лезет  за  Нико¬
лая-угодника,  самую  высокую  икону  в  красном  углу,  и  достает
сложенную  вдвое  розовую  бумажку.  «Ожинский  райвоен¬
ком...»  —  и  подпись  крючком.
 Повестка!
 — 	Серафима  Ивановна,  дай  я  тебя  расцелую,  ненё!
 Бабка  Серафима  рыдает,  вытирая  лицо  закопченной
рукой.
 3
 В  военкомате,  в  приемной,  на  лавках  сидели  мужики,  кури¬
ли  В  кулак,  разглядывали  плакаты,  переговаривались.  В  на¬
значенный  час  щелястая  дверь  открылась,  и  в  приемную  во¬
шел  парень  с  листком  в  руке.  На  линялой  гимнастерке  у  него
были  красная  и  желтая  полоски.
 — 	Капелюх  есть?  —  осведомился  он.
 Не  люблю,  когда  меня  называют  по  фамилии.  Дело  в  том,
что  Капелюх  означает  «шляпа».  Не  очень-то  это  подходит  для
разведчика.
 — 	Есть...  —  буркнул  я.
 — 	Вас  ждут  в  райотделе  НКГБ,  —  сказал  парень,  разгля¬
дывая  список  и  собираясь  вызвать  следующего.
 — 	Чего?  —  самым  глупейшим  образом  переспросил  я.
 —  В  Чека  вас  ждут,  —  сказал  парень.  —  Пройдите,  в  этом
же  доме,  соседняя  дверь.
 Это  я  и  сам  знал,  что  соседняя  дверь.
 186

— 	Слушай,  земляк,  а  чего  я  им  нужен?  —  спросил  я.  —
Мне  же  сюда  повестка...
 — 	Вам  там  все  объяснят,  —  сказал  парень.  —  Я  не  уполно¬
мочен.  —  И  вызвал  следующего:  —  Погребень!  Пройдите  к  рай¬
военкому!
 ...В  райотделе  НКГБ,  словно  бы  извиняясь  за  невниматель¬
ность  военкома,  меня  принял  сам  начальник  Гупан,  гладко,
не  по  военному  времени  выбритый  человек  внушительных
размеров.  Если  бы  у  него  не  было  погон,  все  равно  он  по  од¬
ной  лишь  фигуре  тянул  на  «два  просвета».
 Рядом  с  начальником  сидел  длиннолицый  сутулый  капитан
с  болезненными,  слезящимися  глазами  и  курносый  юноша
в  большом,  отцовском  видать,  пиджаке  с  широченными  ват¬
ными  плечами,  с  белым  воротничком  навыпуск.  Этот-то  уж
наверняка  был  из  районного  комсомола.  Мне  очень  не  понра¬
вилось,  что  здесь  сидит  этот  парень  с  белым  воротничком  на¬
выпуск.  Вдруг  показалось,  что  они  собираются  набирать  стар¬
ших  пионервожатых  для  школ.  Даже  зябко  как-то  стало  от
этой  мысли.
 — 	Садись,  Иван  Николаевич,  —  сказал  начальник  райотде¬
ла,  когда  я  отрапортовал.
 Перед  ним  лежала  тоненькая  папочка,  и  он  просматривал
листочки.  Огромные  лапищи  его  были  созданы  не  для  бумаг.
Он  рассматривал  бумаги  осторожно,  боясь  повредить,  как  жен¬
щины  рассматривают  шелковые  чулки.  Капитан  тоже  смотрел
в  листочки,  склонясь  к  плечу  начальника.  Юноша  же  уста¬
вился  прямо  на  меня  и  улыбался  восторженно.  По-моему,  он
хотел  этим  сказать,  что  все  происходящее  для  меня  и  для  не¬
го  —  праздник,  большое,  светлое  и  радостное  событие  в  жиз¬
ни.  Это-то  меня  и  пугало.
 — 	Как  вы  себя  чувствуете,  Иван  Николаевич?  —  мягко
спросил  капитан,  продолжая  искоса  заглядывать  в  листочки.
Конечно  же,  это  было  мое  личное  дело.  И  там  было  записано
не  только  мое  имя-отчество,  но  и  все,  что  положено,  в  том
числе  заключения  врачей.  Про  два  метра  кишок  и  прочее.
 — 	Чувствую  себя  очень  хорошо,  —  сказал  я.  —  Раны  за¬
лечены.  Готов  на  фронт.  Честное  слово!
 — 	Прекрасно!  —  сказал  начальник  райотдела.  —  Сказывает¬
ся  операция?
 — 	Нет.  Иногда,  на  погоду...  Но  могу  и  бегать,  и  прыгать.
Все  пройдет.
 — 	Комсомолец?  —  спросил  юноша  громко.
 — 	Комсомолец.
 Юноша  заулыбался  пуще  прежнего  и  победно  оглядел  ка¬
187

питана  и  начальника  райотдела.  Как  будто  он  прежде  и  не
догадывался,  что  я  комсомолец,  и  теперь  переживал  буйную
радость.  Ему  было  лет  шестнадцать.
 — 	Вот  что,  Иван  Николаевич,  —  сказал  начальник  отде¬
ла.  —  Мы  с  тобой  люди  взрослые,  что  мы  будем  в  прятки
играть?  На  фронт  тебе  пока  нельзя.  Кумекаешь?  Надо  подкре¬
пить  здоровье,  отдохнуть  в  сельской  местности.  Все-таки,  зна¬
ешь,  огурчики  там,  помидорчики.  У  нас  есть  другое  задание.
Боевое!  Мы  совместно  с  товарищем  Овчуком  и  Абросимовым,  —
он  кивнул  в  сторону  капитана  и  юноши,  —  подбираем  кадры
бойцов  истребительного  батальона,  «ястребков»  попросту.
Не  скрываем  —  работа  опасная.  Официально  батальон  дисло¬
цирован  в  Ожине,  в  райцентре,  но  нам  приходится  разбивать
«ястребков»  на  небольшие...  совсем  небольшие  группы  и  распре¬
делять  по  селам.  Фактически  «ястребки»  в  селе  —  бойцы  са¬
мообороны.  Они  охраняют  жителей  от  бандитов.  Вообще...  сле¬
дят  за  порядком...  Сам  знаешь,  как  неспокойно  в  лесах.  Фа¬
шисты  ядовитые  зернышки  в  нашу  землю  подбросили.
Волчьи  ягодки  после  себя  оставили.  Предлагаем  тебе  долж¬
ность  старшего  в  вашем  селе,  взамен  погибшего  Штебленка.
 Вот  так  так!
 — 	Это  выходит...  вроде  милиционером?
 Узнали  бы  ребята  в  дивизии!  Вот  ведь  влип  в  историю’.
 — 	А  что,  зазорно?
 Тут  я  сообразил,  что  поступаю  неосмотрительно,  поддав¬
шись  первому  чувству.  С  начальством  надо  держать  ухо  во¬
стро,  это  солдатское  правило.
 — 	Почему  же?  —  сказал  я.  —  Дело  ответственное!  Думаю,
не  справлюсь.  Надо  кого-нибудь  постарше.
 Самое  ужасное,  что,  лихорадочно  изобретая  различные
способы  спасения,  я  понимал  всю  их  бесполезность.  Уговорят
они  меня,  как  пить  дать  уговорят!  Я  всегда  теряюсь  в  разго¬
воре  с  командованием,  даже  если  оно  в  одном  лице.  А  их
трое!
 —  Мне  ведь  двадцать  лет...  Сначала  надо  набраться  фрон¬
тового  опыта.
 —  Как  раз  ваш  фронтовой  опыт  нас  и  привлекает,  —  ска¬
зал  капитан  с  какой-то  особой,  хорошо  поставленной  профес¬
сиональной  нежностью  в  голосе.  —  У  нас  ведь  кто  в  «ястреб¬
ках»?  Больше  необученные.  Трудно  с  кадрами.  Так  вот,  това¬
рищ  Капелюх...
 «Начальник  райотдела  умнее,  чем  капитан,  —  подумал  я.  —
Он  меня  не  зовет  по  фамилии».
 —  У  вас  опыт  разведчика...  И  вы  —  местный!
 188

— 	Да  какой  из  меня  разведчик?  —  взмолился  я.  —  Меня
взяли,  потому  что  городскую  десятилетку  кончил...  «Шпре-
хаю»  немножко...  Мне  ни  разу  не  давали  фрица  пристукнуть...
Чтоб  своими  руками.  Так,  из  автомата!  Вот  у  нас  ребята  бы¬
ли  —  это  действительно!  Мне  бы  у  них  сначала  подучиться.
 Капитан  усмехнулся  и  прошептал  что-то  на  ухо  начальнику
райотдела.  Мнё  стало  совсем  тоскливо,  я  понимал,  что  дело
уже  решенное,  но  они  почему-то  очень  хотят,  чтобы  я  согла¬
сился.
 — 	К  тому  же  я,  собственно  говоря,  не  местный.  Просто
родился  здесь.  В  каникулы  приезжал.  А  учился  в  Киеве,  шко¬
ла  номер  один,  возле  площади  Хмельницкого.
 Я  говорил  и  боялся  остановиться.  Мне  оставалось  отстрели¬
ваться  до  последнего  и  надеяться  на  чудо.
 — 	Ну  вот  что,  Иван  Николаевич,  —  сказал  начальник  рай¬
отдела,  когда  мои  обоймы  иссякли.  —  Силком  не  заставим.
Но  на  фронт  тебе  все  равно  дороги  нет.  Кумекаешь?  Посту¬
пишь  куда-нибудь  работать.  Пожалуйста!  Завклубом...  или  ин¬
спектором  райосвиты  *.  Правда,  Абросимов?  —  спросил  он
у  комсомольского  юноши.
 — 	Не  сомневаюсь,  что  товарищ  Капелюх  выберет  путь
не  тот,  что  протоптанней  и  легче,  —  ответил  Абросимов,
сияя.
 4
 Ночевал  я  у  этого  юного  комсомольского  вожака.  Он  сам
предложил.  Я  стоял  у  магазина  с  сидором,  набитым  положен¬
ным  мне  на  ближайший  месяц  пайком  —  тремя  буханками
черного  хлеба,  двумя  килограммами  пшенки  и  добрым  шматом
сала.  На  плече  у  меня  висел  карабин  №  1624968.  Автомата
у  них,  конечно,  не  нашлось,  хотя  я  и  пытался  уломать  това¬
рища  из  спецсектора,  который  молча  перебирал  карабины
в  сейфе.  О  гранатах  нечего  было  и  заикаться,  но  меня  это  не
очень  беспокоило,  я-то  знал,  сколько  в  нашем  селе  припрятано
гранат  —  Инша  река  рыбная...  Сапог  тоже  не  оказалось.  Зато
мне  выдали  удостоверение  с  печатью.
 Стоял  у  магазина  и  соображал,  куда  бы  податься  на  ноч¬
лег.  Дело  клонилось  к  вечеру,  нечего  было  и  думать  добраться
до  сёла.  Ночью  по  нашим  дорогам  не  ездят.  Можно  было  пой¬
ти  в  сарай,  который  назывался  автобусной  станцией,  но  я  ви¬
*  Райосвита  —  районный  отдел  народного  образования
(сокр.  укр.).
 189

дел,  что  там  делается.  Беда  в  том,  что  Ожин  выжгли  еще
в  начале  войны,  и  большая  часть  городка  состояла  из  печных
труб.
 Вообще-то,  в  таких  местечках  пускают  на  ночлег  более
охотно,  чем  в  уцелевших,  благополучных,  но  проситься  в  дом
для  меня  было  всегда  мучительно.  Кукаркин,  тот  у  нас  в  раз¬
ведке  был  большой  спец  по  этой  части,  он  действовал  по-су¬
воровски:  «А  что,  хозяйка,  не  найдется  ли  среди  ваших  горш¬
ков  местечка  для  моего  котелка?»  Или:  «Разрешите  моим
чоботам  переночевать  под  вашей  лавкой?»  Он  ловкий  был  па¬
рень  и,  случалось,  утром  выходил  с  хозяйкиной  половины,
щурясь,  как  кот.  По-моему,  походная  жизнь  доставляла  ему
определенное  наслаждение.
 Когда  этот  юный  Абросимов  легонько  толкнул  меня  в  пле¬
чо,  я  особой  радости  не  испытал.  Чем-то  он  меня  раздражал,
улыбкой,  что  ли?  В  нем  чувствовался  некоторый  избыток  усер¬
дия,  а  когда  повоюешь,  насмотришься  на  всякое,  начинаешь  по¬
нимать,  что  избыток  усердия  бывает  страшнее  лени.  На  фронте
быстро  взрослеешь,  недаром  там  год  засчитывается  за  три.  Он
улыбался,  Абросимов.  Теперь  на  нем  поверх  пиджака  была  на¬
дета  куртка  желтой  кожи,  сильно  повытертая  в  складках.
На  правом  плече  белела  проплешина  —  от  ружейного  ремня,
похоже.  Отцовская,  наверно,  была  курточка,  очень  широкая,
просторная.  Конечно  же,  Абросимов  полагал,  что  кожаная
куртка  придает  ему  боевой  комиссарский  вид.  Все  мы  прошли
через  это...  Бредили  гражданской  войной,  буденовками,  маузе¬
рами...  В  военкомат  в  41-м  я  тоже  пришел  в  старой  кожанке,
которую  тут  же,  по  выходе,  отдал  ее  настоящему  хозяину  —
дружку  Витьке.
 — 	Вы,  наверно,  кого-нибудь  ждете,  —  сказал  Абросимов,—
товарищ  Капелюх?
 — 	Жду,  —  сказал  я,  недовольный  этим  официальным  обра¬
щением.  —  Может,  трамвай  подойдет.
 — 	Хм,  —  смутился  он.  —  Это  шутка?  Знаете,  мы  сегодня
семь  человек  приняли  в  «ястребки».  И  все  замечательные  ре¬
бята.  Комсомольцы!  Знаете,  решили  покончить  с  бандитизмом
в  районе.
 — 	Это  здорово!  —  сказал  я.
 — 	Вот-вот...  Знаете  что?  —  предложил  он  вдруг.  —  Пой¬
демте  ко  мне...  Может,  вы  согласитесь  у  нас  переночевать,  а?
Чего  вам  спешить?
 — 	Ладно,  —  буркнул  я.  —  Конечно,  некогда  мне...  Ладно!
 И  пошел  за  ним,  придерживая  сидор.  Абросимов,  огляды¬
ваясь,  несколько  раз  провел  ладонью  по  правому  плечу,  где
190

на  кожанке  светлела  проплешина  от  ружейного  ремня.  Он  слов¬
но  бы  старался  скрыть  этот  след  боевого  прошлого.  Но  меня
ему  было  не  провести.  Всего  лишь  четыре  года  отделяли  меня
от  Абросимова.
 Первым  делом  он  показал  мне  свой  ТТ.
 — 	Это  нам  выдали.  Ведь  придется  разъезжать  по  району...
По-моему,  ТТ  этот  выбраковали  при  инвентаризации  в  ар¬
мии.  Ствол  был  изъеден  раковинами,  и  механизм  спуска  за¬
едало.  Но  Абросимов  очень  гордился  оружием.
 — 	Я  прямо  из  девятого  класса  пошел  на  комсомольскую  ра¬
боту,  —  рассказывал  Абросимов.  —  Учиться  буду  по  вечерам,
сейчас  ведь  не  до  этого,  правда?  Сами  понимаете,  как  трудно
с  кадрами...  Война!
 Потом  мы  пили  чай  с  сахарином;  Абросимов  познакомил
меня  с  матерью  и  сестрой.  Сестренке  было  лет  пятнадцать,
самый  вредный  возраст  —  одни  хихиканья  и  усмешечки.  Зато
мать  у  Абросимова  была  что  надо.  Учительница.  Если  перед
тобой  учительница,  то  всегда  можно  по  одному  движению,  или
слову,  или  взгляду  догадаться,  хорошая  это  учительница  или
нет,  любят  ее  в  классе  или  не  любят,  или,  может  быть,  делают
вид,  что  любят.  Так  вот,  мать  Абросимова  была  хорошая  учи¬
тельница,  в  этом  не  приходилось  сомневаться.  Тощенькая,  гла¬
застая,  но  очень  спокойная  и  добрая.  Такие  никогда  не  притво¬
ряются,  а  хуже  нет,  если  учитель  хочет  быть  в  классе  не  тем
человеком,  какой  он  на  самом  деле...  Я  даже  позавидовал  Аб¬
росимову.  Славная  у  него  была  мать.  Когда  я  по  неосторож¬
ности  просыпал  сахарин  из  облатки,  она  так  мило  и  ободри¬
тельно  улыбнулась  мне.  Мол,  не  горюй,  что  же  делать!  Бы¬
вает!
 Ночью  Абросимов  —  мы  спали  на  полу,  в  углу  комнаты,
а  мать  с  дочкой  на  единственной  кровати  —  толкнул  меня  и
прошептал:
 — 	Я  ведь  тоже  на  фронт  просился...  Не  пустили!
 Ему  очень  хотелось  поговорить  по  душам,  но  я  притворил¬
ся,  будто  сплю.  Мне  не  до  него  было.  Этот  день  многое  сло¬
мал  в  моей  жизни.  Выходило,  что  до  конца  войны,  а  то  и  доль¬
ше,  сидеть  мне  в  селе  Глухары  с  карабином  №  1624968.  На¬
чальник  райотдела,  прощаясь,  выдал  мне  краткую,  но  катего¬
рическую  инструкцию.  Моим  делом  было  теперь  не  щадя
живота  оберегать  село  от  бандитов,  вылавливать  их  лазутчи¬
ков  и  провокаторов,  помогать  представителям  власти  и  прочее,
прочее.  И  —  Гупан  тут  поднял  палец  и  повысил  голос  —  твер-
 191

до  стоять  на  страже  Закона  и  Порядка.  Не  допус¬
кать  никаких  перегибов,  ни  в  чем  не  ущемлять  достоинства
советского  гражданина,  при  опросах  быть  вежливым  и  все
такое...
 Закон...  При  этом  слове  мне  всегда  вспоминалась  сумрач¬
ная  комнатушка  в  загсе,  куда  мы  с  матерью  еще  задолго  до
войны  приходили  получать  выписку  из  метрической  книги.
В  тот  день  нас  здорово  намучили.  Прокуренная  старушка,
с  желтыми  усиками  на  верхней  губе,  у  которой  от  табака  го¬
лос  стал  почти  как  у  Шаляпина,  перерыла  все  книги,  толстен¬
ные  и  пыльные.  «Все  должно  быть  по  закону,  —  гудела
она,  —  все  должно  быть  по  закону».
 Кстати,  старушка  долго  рылась  потому,  что  искала  меня
по  фамилии  отца,  тогда  как  у  меня  фамилия  матери.  Так  уж
получилось  с  папашей,  время  было  бурное,  все  переезжали
с  места  на  место,  он  и  затерялся...  Мама  у  меня  —  Изабелла
Капелюх.  Это  же  надо  было  придумать!  Правда,  бабка  уверяла,
что  в  детстве  маму  звали  Параской.  Но,  уехав  в  город,  она  ста¬
ла  Изабеллой.  Это  дело  прошлое,  ладно.
 ...Страж  Закона!  Вежливый  и  обходительный.  Вот  до  чего
дожил  Иван  Капелюх.
 Утром,  прощаясь,  Абросимов  сказал  мне:
 — 	Знаешь,  я  к  тебе  приеду.  В  Глухары.  Знаешь,  может,
возникнут  какие-нибудь  трудности.  Дело  для  тебя  новое,  а  мы
тут  обобщим  опыт  по  «ястребкам».
 — 	Валяй,  —  сказал  я.  —  Ты  человек  вооруженный...
 Он  принял  это  всерьез,  слишком  уж  гордился  своим  ТТ.
Лучше  бы  я  обругал  Абросимова,  чтобы  его  желание  навестить
меня  в  далеких  Глухарах  завяло  на  корню.  Но  я  слишком  был
поглощен  своимй  мыслями.
 — 	Мы  будем  дружить!  —  крикнул  на  прощание  Абросимов.
 Он  стоял  на  пороге  своей  хибары  в  небрежно  накинутой  на
плечи  курточке  желтой  кожи  с  проплешиной  на  плече,  и  во¬
ротничок  его  белой  рубахи  трепетал  на  ветру.
 5
 Кривой  старикашка  встретился  мне  на  Глухарском  шляхе.
Он  возил  в  Ожин  картошку  и  теперь  возвращался  навеселе.
Орал  он  во  всю  глотку  про  «Галю  молодую»,  и  тощее  его  тело
прыгало  на  пустых  грязных  мешках,  подстеленных  на  днище
телеги.
 192

— 	Стой!  —  заорал  он  лошади,  увидев  меня.  —  Человек  на
дороге,  берем  человека!
 Единственный  глаз  его  сверкал,  как  у  драчливого  петуха.
Я  не  удивился  бы,  если  бы  он  оказался  еще  вдобавок  однорук
или  одноног.  Неувечные  были  на  фронте,  а  в  селах  остались
такие  мужики,  что  хоть  на  выставку  дефектов  посылай.
 — 	За  кого  воюем?  —  спросил  старикашка,  посмотрев  на  мой
карабин.
 — 	А  тебе  за  кого  надо?
 — 	Э!..  —  старик  погрозил  мне  черным  пальцем.  —  Мы  пу¬
ганые.  Все  равно!  Вшистко  едно!
 — 	Ну,  тогда  помалкивай.  Про  «Галю»  дома  споешь.
 Если  бы  кто-либо  из  бандюг  захотел  проверить,  кто  это
там  голосит  на  дороге,  карабин  вряд  ли  выручил  бы.  А  мне
не  хотелось,  чтобы  моя  новая  карьера  оборвалась  в  самом  на¬
чале.  Это  было  бы  неавторитетно,  повредило  бы  репутации
бывших  разведчиков.
 Лес,  который  сжимал  с  обеих  сторон  песчаный  шлях,  слов¬
но  бы  изменился  с  тех  пор,  как  я  побывал  в  Ожине.  Он  по¬
суровел,  потемнел,  хотя  день  выдался  легкий,  прозрачный;  лес
приобрел  иные  свойства,  как  только  у  меня  завелось  удостове¬
рение,  подписанное  ожинским  начальником  НКГБ,  а  на  плече
повис  карабин.
 Мы  спустились  в  долину  Инши,  и  сосняк  сменился  осин¬
ником.  Он  был  разноцветным,  на  каждом  листе  будто  кто-то
пробовал  новую  краску.  Плотные,  жесткие  листья  перелива¬
лись  и  словно  подмаргивали.  У  нас  в  Полесье  осинник  не  лю¬
бят  —  пустое  дерево.  Ни  на  поделки  оно  не  идет,  ни  на  дрова.
Мне  же  осинник  всегда  нравился.  Без  него  наши  леса  поскуч¬
нели  бы.  Осина  говорлива,  даже  в  тихий  день  она  о  чем-то
бормочет,  играя  листьями,  с  ней  весело...
 Сейчас  я  прислушивался  к  шелесту  осиновых  листьев  на¬
стороженно.  Даже  сквозь  повизгиванье  колесных  втулок  и  глу¬
хие  удары  копыт  был  слышен  невнятный  переговор  деревьев,
их  вкрадчивый  шепоток:  «шур-шур-шур-шур»...  Места  пошли*
болотные,  запахло  сыростью  и  мятой.  Осенняя  паутина  летала
высоко  над  головой,  поблескивая  в  неярких  солнечных  лучах.
Телега  въехала  на  полуразвалившуюся  гать  и,  стуча  колесами,
кренясь,  потрескивая,  покатилась  в  сторону  реки  Инши.
 Эта  Иншинская,  лопнувшая,  как  гнилая  нитка,  гать  словно
отрезала  район  моих  родных  Глухаров  от  цивилизации,  от
больших  и  малых  городов.  Ни  один  автомобиль  не  смог  бы
переправиться  через  Иншу,  потому  что  подходы  к  реке  были
заболочены.  Когда-то,  до  войны,  гать  поддерживалась  и  по  ней
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 193

ходили  «летучки»  —  полуторки  с  газогенераторными  колонками
по  бортам.  С  тех  пор  гать  много  раз  бомбили,  ломали  гусени¬
цами  танков,  и  в  конце  концов  она  стала  проезжей  только
для  таких  драбинок,  как  у  кривого  старика.
 Но  даже  и  эта  драбинка  возле  Бояркина  ключа  застряла,
и  пришлось  подталкивать  ее  плечом.  Хитрый  старикашка  тоже
делал  вид,  что  толкает.  Пришлось  .постараться.  Не  станешь  же
рассказывать  каждому  встречному  про  латаный  живот.  Об¬
стоятельство  это  сугубо  личное.
 Наконец  колеса,  попавшие  между  полусгнившими  бревнами,
снова  вернулись  на  настил,  и  телега  попрыгала  дальше.  Мы
преодолели  гать  и  пологим  песчаным  бережком  спустились
к  самой  реке.  Инша  здесь  разливается  плесом,  и  ее  обычно
переезжают  вброд.
 Старикашка  пустил  лошадь  в  воду,  дал  ей  напиться  и  за¬
свистел.  Не  знаю,  как  где,  но  у  нас  в  Полесье  всегда  почему-то
свистят,  когда  хотят,  чтобы  лошадь  напилась  и  заодно  помо¬
чилась.  По  Инше  поплыла  густая  пена.  Так  мы  отметили  пе¬
реправу:  свистом  и  пеной.  Это  торжественное  событие  следова¬
ло  бы  запомнить  —  я  пересекал  некую  не  отмеченную,  но  очень
важную  границу.  За  пределами  Инши  я  больше  не  мог  рас¬
считывать  ни  на  чью  помощь.  Дальше  не  было  ни  телефонной
связи,  ни  сколько-нибудь  сносных  дорог.
 Напрягая  сухожилия,  лошадь  вытащила  телегу  на  вязкий
правый  берег  Инши.  Дальше  дорога  раздваивалась,  более  тор¬
ная  шла,  огибая  песчаный  холм,  налево,  к  большому  селу
Мишкольцы.  Холм,  поросший  поверху  чахлыми  березками  и
сосенками,  был  идеальным  местом  для  НП.  Это  обстоятельство
я  отметил  машинально,  по  привычке.
 — 	Ну,  мне  налево,  —  сказал  дедок.  —  А  вам,  вооруженный
товарищ,  куда?
 В  голосе  его  слышалась  обида.  Мы  ехали  часа  два  или  три,
и  за  это  время  он  мог  бы  спеть  много  славных  песен  —  и  про
«Галю  молодую»  и  про  Дорошенка,  и  про  три  вербы,  —  да
я  не  дал.
 — 	Слушай,  отец,  —  сказал  я,  спрыгнув  с  телеги.  —  А  при¬
ходилось  тебе  встречаться  здесь  с  бандитами?  Ну,  на  этой  до¬
роге?
 Жаль  мне  было  отпускать  этого  тертого  старичка,  не  полу¬
чив  никакой  информации.
 — 	С  бандитами?  —  глаз  его  косо  и  настороженно  скольз¬
нул  по  моему  карабину.  —  Не...  Вооруженные  люди  попада¬
лись,  случалось.  Вот  вроде  вас.
 — 	А  где  попадались?  В  каком  месте?
 194

—  Да  разве  ж  я  упомню?  Память  стариковская...  Вот  вы
с  воза  соскочили,  я  вас  и  забыл.
 И  он  тронул  в  сторону  Мишкольцев.  Через  минуту  до  меня
донеслось:  «Ой,  ты  Галя,  Галя  молодая,  чому  ты  не  вмерла,
як  була  малая!»
 Взвалив  сидор  на  плечо,  я  поковылял  по  усыпанной  хвоей
обочине.  От  Инши  до  Глухаров  было  километров  восемнадцать.
Впереди  вставал  вековой  сосновый  бор.  Я  оглянулся.  Прощай,
Инша,  прощай,  Ожин!  Прощай,  песчаный  холм,  господствую¬
щая  высотка  на  никем  не  отмеченной  границе!
 Не  знаю,  случайно  ли  это  произошло  или  в  том  было  какое-
то  предзнаменование,  но  остановился  я  на  передых  в  Шарой
роще.  Не  думая  больше  о  бандюгах,  я  бросил  карабин,  сидор
и  улегся  на  землю.  Дело  в  том,  что  я  не  могу  долго  идти  пеш¬
ком:  кишки  начинают  ныть.  И  так  противно  ноют,  как  будто
в  глубине  тела  тяжелые  окованные  жернова  жуют  новину.
 Я  лежал,  и  жернова  постепенно  замедляли  ход,  как  в  вет¬
ряном  млыне,  когда  к  вечеру  стихает  ветер.  Я  стал  замечать
все,  что  окружало  меня.  Дубы  в  Шарой  роще  обступали  пет-
лявую  дорогу  нестройной  толпой.
 Какой-то  запоздалый  желудь  сорвался  с  ветки  над  моей
головой  и,  звонко  ударившись  о  ствол  карабина,  отрикошетил
в  сторону.  Майский  жук,  обманутый  теплом  бабьего  лета,  за¬
бился  вдруг  в  листве.  Звуки  эти  вновь  насторожили  меня.
В  них  как  будто  звучало  предостережение,  призыв  к  какому-то
важному  воспоминанию.
 Залитый  кровью  след  упавшей  косули,  следы  тяжелых  ар¬
мейских  сапог?  Нет-нет...  Я  обвел  взглядом  кудлатые  огром¬
ные  дубы,  нависавшие  надо  мной,  как  горы.  Верхушки  их  еще
светились  слегка  желто-розовым,  а  нижние,  самые  тяжелые
и  могучие  ветви  были  темны.  Остро  запахло  вечерней  сы¬
ростью  и  прелым  листом.  Снова  протрещал  в  ветвях  желудь.
 Я  поднял  голову.  Надо  мной  нависал  черный  обгоревший
сук  —  видно,  когда-то  молния  ударила  в  дуб,  но  дерево  опра¬
вилось,  зеленые  побеги  скрыли  черноту  ожогов,  и  только  один
крюкастый  сук  тянулся  из  ветвей,  как  хищная  птичья  лапа.
 И  тут  я  вспомнил.  Штебленок!  Его  повесили  здесь,  в  Шарой
роще,  недалеко  от  дороги.  Может  быть,  на  этом  самом  суку.
Я  плохо  знал  Штебленка.  Однажды  он  заходил  проверить  мои
документы.  Штебленок  был  мрачен,  длиннорук,  то  и  дело  каш¬
лял.  Говорили,  долго  ему  не  протянуть.  Но  умер  он  все-таки
не  своей  смертью.  Умер  он  оттого,  что  ему  на  шею  накинули
проволочную  петлю  и  подтянули  к  суку.
 13*
 195

Нельзя  сказать,  что  Глухари  тяжело  переживали  его
смерть.  За  военные  годы  к  смертям  притерпелись,  а  главное,
Штебленок  был  пришлый  человек,  его  специально  назначили
в  помощь  «ястребку»  Попеленко,  потому  что  одной  из  задач
«ястребков»  была  борьба  с  самогоноварением,  а  в  этом  деле  По¬
пеленко  был  слабоват.  Запах  самогонки,  особенно  пшеничной,
лишал  его  самообладания  и  мужества.  Но  даже  если  бы  Попе¬
ленко  и  не  имел  этой  простительной,  с  точки  зрения  глухар-
чан,  слабости,  все  равно  ему  не  справиться  было  с  местными
самогонщиками,  потому  что  все  они  приходились  ему  кумовья¬
ми,  сватами,  крестными  и  так  далее.  Вот  почему  с  белорусской
стороны  Полесья,  из-за  болот,  прислали  Штебленка.
 Ясно,  Штебленка  повесили  не  раздосадованные  самогонщи¬
ки.  Самогонщики  могут  клясть,  призывать  на  голову  недруга
лихоманку,  трясучку,  тиф,  всякие  редкие,  даже  неприличные,
болезни,  но  никогда  не  накинут  на  шею  петлю.  Петлю  наки¬
нули  лесные  бандюги,  привычные  к  таким  делам,  недавние
полицаи  и  каратели.
 Я  еще  раз  взглянул  на  черный  сук.  Он  как  будто  стал  ни¬
же  и  когтистее.  Инстинктивно  я  подтянул  к  себе  карабин,
передернул  затвор.  Прохладный  сумеречный  ветерок  потянул
по  роще,  жесткие  дубовые  листья  коротко  проскрежетали,  со¬
рвалось  еще  несколько  желудей.  На  дальний,  суховершинящий
дубок  уселся  черный  крук,  самая  мрачная  и  зловещая  птица
в  Полесье,  прокричал  что-то,  как  испорченный  репродуктор,
и  замахал  крыльями.  Круков  развелось  в  наших  лесах  как  ни¬
когда,  они  бродили  по  местам  боев,  проверяли,  где  размыло
дождем  поспешно  устроенные  фронтовые  могилы.
 Через  несколько  секунд  сидор  подпрыгивал  на  моей  спине
в  такт  неровной  походке,  а  карабин,  взятый  под  мышку,  вы¬
сматривал  дулом  дорогу.  «Почему  они  повесили  именно  Штеб¬
ленка?  —  размышлял  я,  поглядывая  по  сторонам.  —  Потому,
что  он  «ястребок»?  Но  Попеленко  жив...»
 2 	ГЛАВА
 1
 —  Ай,  боже  ж  мой,  боже!  —  причитала  бабка  Серафима.  —
Да  за  что  ж  это  тебя?  Да  чтоб  им  дрючком  руки-ноги  перело¬
мало!  Отзовется,  отзовется  им  —  бог  не  теля,  видит  крутеля!
 Это  она  в  адрес  начальника  райотдела  НКГБ  товарища  Гу-
196

пана  высказывалась.  Мое  новое  назначение,  конечно  же,  ее
не  обрадовало.  Она  стояла  посреди  двора,  опустив  к  ногам  ба¬
дейку  с  горячей  мешанкой  для  кабанчика  Яшки.  Большой
грубый  платок  закрывал  голову  бабки,  оставляя  лишь  неболь¬
шую  амбразуру,  из  которой  выглядывало  смуглое  сморщенное
личико.  Бабка  повела  беглый  огонь.  Я  смирно  стоял  посреди
двора,  опершись  на  карабин  и  выжидая.
 — 	А  ты  чего  поперся?  Ты  ж  хромой,  черт,  у  тебя  ж  молоко
на  губах  не  обсохло,  тебя  ж  немцы  как  петуха  общипали,
тебе  надо  задницу  на  печи  греть...  Из  тебя  «ястребок»  как  из
собачьего  хвоста  сито!  Ты  ж  культыгаешь,  как  ломаное  ко¬
лесо!..
 Я  наконец  дождался,  когда  ругательства  стали  перемежать¬
ся  слезами,  и  сказал:
 —  Пойдем,  Серафима,  в  дом.  Темно  уже.  А  я  сала  принес.
 В  эту-то  минуту  из-за  тына  и  выглянул  Попеленко.  В  пол¬
ной  боевой  форме,  с  карабином,  в  немецком  френче,  широчен¬
ных  галифе  и  кирзачах,  он  примчался  ко  мне  на  выручку
и,  согнувшись,  выжидал  за  тыном.  В  Глухарах  видели,  как
я  вернулся  из  Ожина  с  оружием,  и  сразу  догадались,  что
к  чему  и  почему.
 — 	А  мне  люди  сказали  —  Капелюх  в  «ястребки»  записал¬
ся,  —  прошептал  Попеленко.  —  Идем  ко  мне.  Ты  паек  полу¬
чил?  А  то  у  меня  закуски  нема...
 Он  стоял  за  тыном  —  маленький,  плотный,  круглолицый,
олицетворение  боевитости  и  надежности  славного  отряда  «яс¬
требков».
 Закуска,  конечно,  у  Попеленко  была,  но  он  решил  опере¬
дить  события,  чтобы  не  упустить  небольшую  материальную  вы¬
году,  которую  сулило  мое  появление  в  Глухарах  с  сидором  на
плече.  В  отношении  всяких  мелких  материальных  выгод  По¬
пеленко  был  предусмотрителен,  как  шахматист,  видел  на  мно¬
го  ходов  вперед.  Можно  было  с  уверенностью  сказать,  что,  по¬
купая  новые  тебенки  для  седла,  он  заранее  знал:  когда  те  при¬
дут  в  негодность,  нарежет  из  них  подбойки  для  валенок  своего
младшего  наследника,  а  оставшуюся  часть  кожи  обменяет  у  со¬
седки  на  капустную  рассаду.
 Одно  извиняло  Попеленко:  девять  ртов,  которые  по-птичьи
раскрывались  при  появлении  главы  семейства.  Десятый  рот
всегда  был  прикрыт  наглухо:  жена  «ястребка»,  Попеленчиха,
отличалась  молчаливостью,  желтизной  и  костлявостью.  Сера¬
фима  называла  ее  «мумей».  Утверждали,  что  Попеленчиха  мол¬
чала,  даже  когда  лупила  мужа,  если  тот  возвращался  с  боль¬
197

шим  перебором.  Молчаливость  в  таких  делах  осуждалась  жи¬
тельницами  Глухаров.
 Итак,  мне  пришлось  отрезать  от  сала  двенадцать  ломтей  и
на  столько  же  частей  разделить  одну  из  буханок.  Попеленко
зажег  плошку  и  турнул  из-за  стола  детей,  которые  мгновенно
расхватали  добычу.  Косясь  на  жену,  молча  стоявшую  у  две¬
ри,  скрестив  руки,  Попеленко  нагнулся,  достал  бутыль  само¬
гонки  —  сделал  он  это  так  ловко,  точно  бутыль  была  спрятана
за  голенищем,  с  чваканьем  извлек  из  горлышка  кукурузную
кочерыжку  и  налил  в  кружки.  Круглое  хитрое  лицо  Попелен¬
ко  просветлело  и  как  бы  умаслилось.
 — 	Ну,  будем!  За  нашу  боевую  дружбу!  За  полную  и  окон¬
чательную  победу  над  гитлеровской  Германией!
 Очевидно,  своим  тостом  Попеленко  хотел  показать,  что  за¬
куска  потрачена  не  зря,  что  она  послужила,  так  сказать,  ве¬
ликим  целям  и  сожалеть  о  ней  —  политическая  незрелость.
Я  лишь  понюхал  самогон  и  подождал,  пока  Попеленко  поста¬
вит  пустую  кружку  на  стол.  Мне  легко  было  после  мины-«ля-
гушки»  числиться  в  противниках  алкоголя.
 — 	Я  назначен  твоим  начальником,  Попеленко,  —  сказал  я.
 — 	Само  собой!
 — 	Напоминаю,  что  за  невыполнение  приказа  «ястребки»
подлежат  трибуналу.  Как  положено!
 — 	Хм...
 — 	Самогонку  реквизировал?
 — 	Хм...
 — 	Если  ты  будешь  продолжать  такую  реквизицию,  пойду
на  крайние  меры.
 — 	Добре!  —  согласился  Попеленко  с  готовностью.
 Должно  быть,  Штебленок  уже  делал  ему  подобные  предуп¬
реждения.  Обязанность  начальства  —  отчитывать;  Попеленко
это  понимал,  как  понимал  и  то,  что  начальство  не  вечно  остает¬
ся  на  своем  месте,  оно  перемещается,  выдвигается,  понижается
и  так  далее,  в  отличие  от  него,  рядового  «ястребка»,  ни  на  что
не  претендующего,  кроме  права  жить,  работать  и  помереть
в  своих  родных  Глухарах.  И  Попеленко  с  легким  сердцем
убрал  со  стола  бутылку  и  принялся  за  сало.  Белые  его  ровные
зубы  впились  в  розоватую  мякоть.
 — 	Задача  ясна,  товарищ  Капелюх,  —  сказал  он.  —  Выпол¬
ним!  И  другие  задачи  выполним!
 Маленькие  попеленята  глазели  на  нас  из  темного  угла,  как
из  норы.  Там  были  сооружены  полати  в  два  этажа,  поближе
к  печи,  и  они  забились  в  это  убежище,  прикрылись  тряпь¬
ем  —  только  глазенки  сверкали.  Один  лишь  старший,  Васька,
198

по  прозвищу  Шмаркатый  *,  держался  особняком  от  детворы  и
прислушивался  к  нам.  Хозяйка  молча  продолжала  стоять
у  дверей.  Разговоры  наши  ее  как  будто  не  интересовали:  ба¬
лакайте,  балакайте,  а  жизнь  все  равно  пойдет  своим  чередом.
 — 	Зачем  ты  пошел  в  «ястребки»,  Попеленко?  Заставили?
 — 	Нет,  зачем  же...  Сам!  Я  Советскую  власть  всегда  поддер¬
живал.  И  когда  колхозы...  И  партизанам  помогал!..  Я  ж  по¬
нимаю!
 — 	Так-так...  Ну,  а  с  бандитами  ты  сталкивался?
 Вопрос  был,  конечно,  глупый.  Если  бы  мой  подчиненный
сталкивался  с  бандитами,  мы  бы  сейчас  не  беседовали  при
свете  плошки.  Попеленко  оглянулся  на  жену,  наклонился  ко
мне  и  прошептал:
 — 	Вот  как  с  вами  сталкиваюсь,  так  я  с  бандерами  сталки¬
вался.
 — 	То  есть  как?  За  столом?
 — 	Не-е...  Чего  это  за  столом?  Просто  близко...  Очи  в  очи!
 — 	Да  ты  что?
 — 	А  что?  Ехал  я  на  своей  Лебедке  по  Мишкольскому
шляху...  Где  подсочный  сосняк...  Ну,  выскочили  они  с  двух
сторон.  Один  лошадь  под  уздцы,  а  двое  с  боков.  Карабин  у  ме¬
ня  за  плечами,  разве  его  скинешь?  Да  и  чего  сделаешь?  Я  аж
похолодел.  Ну,  думаю,  еще  девять  сирот  на  шее  у  Советского
государства!
 — 	Как  они  выглядели?
 — 	Обыкновенно.  Здоровые  дядьки.  Один  молодой,  совсем
еще  парубок.  С  автоматами...  Морды  сытые.  Смеются!
 — 	Почему  смеются?
 — 	А  чего  им?  «Ты,  —  спрашивают,  —  «ястребок»?»  А  чего
отпираться?  В  кармане  у  меня  бумага  с  печатью.  «Так  это
ты,  —  говорят,  —  нас  по  лесам  ловишь?»  —  «Ну,  я»,  —  го¬
ворю.  Сняли  они  с  меня  карабин,  ссадили  с  лошади,  достали
бумагу,  почитали.  Я  думаю:  будут  они  с  меня  сапоги  снимать?
Не  казенные  сапоги,  хорошие,  если  не  снимут,  старшему,  Вась¬
ке,  достанутся,  когда  меня  найдут.  Лошадь,  думаю,  ладно,  ло¬
шадь  все  равно  государственная,  ей  в  казну  возвращаться...  Хо¬
тя,  конечно,  лошадь  тоже  жалко,  —  поспешно  поправился  По¬
пеленко.  —  Ну,  тут  они  выкинули  из  карабина  обойму,  отдали
мне  оружие.  «Садись,  —  говорят,  —  на  свою  клячу  и  скачи
назад,  сиди  дома  тихо».  Дали  мне  раза  по  спине,  чтоб  помнил...
 —  Так!  —  стукнул  я  кулаком  по  столу.  —  И  ты  об  этом
никому  не  сказал?
 *  Шмаркатый  —  сопливый  (укр.).
 199

— 	Доложил  Штебленку.
 — 	А  он?
 — 	Он,  так  я  думаю,  —  Попеленко  снова  склонился  ко  мне,  —
никому  не  сказал,  чтоб  мне  по  шее  не  дали.  Он  добрый  был
мужик.
 — 	А  почему  они  его  повесили,  а  тебя  отпустили,  как  ты
думаешь?
 Попеленко  пожал  плечами.
 — 	Так  ведь  это  как  вожжа  под  хвост  попадет.  Ох  и  пере¬
живание  было!..
 «Трус  ты!»  —  чуть  не  вырвалось  у  меня,  но  девять
пар  глаз,  глядящих  из  темного  угла,  удержали  от  этой  реп¬
лики.
 Попеленко  посмотрел  под  стол,  где  стояла  бутылка,  и
вздохнул.
 — 	Ты  никого  из  них  не  узнал?  —  спросил  я.
 — 	Нет.  Они  не  местные.  Но  кто-то  у  них  свой  есть  в  селе.
 — 	Почему  так  думаешь?
 — 	А  чего  б  они  возле  села  отирались?  И  опять-таки  кор¬
мит  их  кто-то.  Ведь  не  слыхать  было,  чтоб  кого  грабили.
И  обстирывают  их  —  рубашки  были  чистые,  воротнички  не
замусоленные.
 «Этому  Попеленко  в  сообразительности  не  откажешь,  —  по¬
думал  я.  —  Наверно,  он  мог  бы  узнать  и  гораздо  больше,  да
понимает,  что  знать  слишком  много  опасно.  Иначе  ему  не  от¬
делаться  тумаком  по  спине,  если  на  лесной  дороге  повстре¬
чаются  бандиты.  Почему  они  так  мягко  обошлись  с  ним?  На¬
верно,  не  хотели  возбуждать  против  себя  население  —  ведь
у  Попеленко  девять  детей  и  весть  о  его  убийстве  всколыхнула
бы  округу.  Кроме  того,  Попеленко  им  не  очень  опасен.  Иное
дело  —  Штебленок.  Тут-то  они  отвели  душу».
 — 	Слушай,  Попеленко,  почему  Штебленок  оказался  в  Ша¬
рой  роще?
 —  Я  так  думаю,  что  он  в  район  направился.  Дело  у  него
какое-то  срочное  получилось.
 — 	Какое  дело?
 Попеленко  пожал  плечами.
 — 	А  почему  он  лошадь  не  взял?
 —  Не  знаю...
 «Наверно,  Штебленок  хотел  покинуть  Глухары  незамет¬
но,  —  подумал  я.  —  Но  что  заставило  его  податься,  никому
ничего  не  сказав,  в  Ожин?»
 Попеленко  ничем  не  мог  помочь  мне.  Поглядывал,  взды¬
хая,  под  стол...
 200

2
 Сентябрьская  ночь  накрывает  Глухары  со  всеми  окружаю¬
щими  село  лесами  в  девятом  часу.  Луна  еще  не  всходила.
Темнота  такая,  что,  кажется,  еще  один  шаг  —  и  ты  расква¬
сишь  о  нее  нос.  Осенний  туман  скрыл  звезды,  он  шевелится,
набухает,  едва  проступая  неясными  клубами  за  плетнями.  Из¬
редка  взлаивают  собаки,  да  со  стороны  Варвариной  хаты  до¬
носятся  песни  —  это  бабы  гуляют  на  горьком  своем  праздни¬
ке.  Сегодня  Натальин  день,,  я  вспоминаю  об  этом,  услышав:
«Йде  ж  то  ты,  Наталка,  блукала  усю  ночь?..»
 До  войны,  помню,  в  этот  сентябрьский  день  девчата  сры¬
вали  рябину  и  кистями  вешали  под  крышу,  на  плетни,  чтобы
наморозилась,  провялилась,  сладости  набралась.  У  дедов  к  ве¬
черу  носы  становились  красными  под  стать  рябине.  Мне  ка¬
залось,  что  все  люди  в  ту  довоенную  пору  были  дружными,
веселыми  и  счастливыми...  Но  пришел  фашизм,  и  вдруг  вы¬
плыли  полицаи.  Националисты.  Бандеровцы.
 У  дома  Варвары  я  останавливаюсь.  Поют...  В  Глухарах
добрая  половина  баб  и  девок  —  Натальи.  Как  не  гулять!
Про  три  вербы  затянули  —  небось  слезу  вытирают  и  тянут,
тянут  песню...  неплохо  тянут.  Высокие  голоса  —  это  Кривен-
диха  с  племянницей,  у  них  вся  семья  звонкая,  —  ведут  песню,
выплескивают  ее  за  окна  к  скрытому  туманом  небу,  а  Вар¬
вара  с  кем-то  из  товарок-вдовушек  хрипловатыми  контральто
стелются  под  этот  дуэт,  словно  поддерживают  его,  чтоб  не  со¬
рвался  на  землю,  взлетев  слишком  высоко.
 Там  три  вербы  схилилися,
Мов  журяться  воны...
 Складно  так.  И  не  поверишь,  что  эта  лихая  вдова  и  само¬
гонщица,  с  ее  глазищами-сливами,  может  так  искренне  стра¬
дать.
 А  молодисть  не  вёрнеться,
Не  вёрнеться  вона...
 Гуляют  глухарские  бабоньки...  А  кто-то  из  них,  как  пред¬
полагает  Попеленко,  подкармливает  и  обстирывает  бандеров¬
цев.  И  для  кого-то  в  лесу  скрывается  не  бандюга,  а  милый
друг  Грицько  или  Панас,  который  когда-то  до  войны  щеголял
в  вышитой  рубахе,  лузгал  на  танцах  семечки  и  пел  под  гар¬
мошку:  «По  дорози  жук-жук,  по  дорози  черный,  подывыся,
дивчина,  який  я  моторный...»
 Как  же,  моторный.  Очень  даже...  Нет,  не  случайно  Штеб-
201

ленка  подстерегли  в  Шарой  роще.  Кто-то  знал,  что  «ястребок»
пойдет  этой  дорогой,  и  устроил  засаду.  Но  кто?
 Рядом  со  мной  в  темноте  раздалось  хехеканье:  как  будто
кто-то  галушкой  поперхнулся.  Я  отпрянул  вначале,  а  затем
чиркнул  спичкой.  Была  у  меня  пара  заветных  коробков,  кото¬
рые  я  еще  в  госпитале  выменял  на  немецкий  перочинный
нож  с  десятью  приборами.  Слабый  огонек  высветил  клубок
пакли.  Клубок  этот  был  прикреплен  к  рваному  ватнику,  пе¬
репоясанному  желтым  трофейным  проводом.  На  самой  верхуш¬
ке  клубка  каким-то  чудом  держалась  серая  солдатская  шап¬
чонка  на  рыбьем  меху.  Я  держал  спичку,  пока  она  не  обо¬
жгла  пальцев,  и  заметил  наконец  под  шапчонкой  два  темных,
затерявшихся  в  пакле  волос  хитро  поблескивающих  глаза,
а  чуть  ниже  алый  влажный  рот.
 —  Гнат?  —  сказал  я.  —  Ты  чего  тут  стоишь?
 —  Хе-хе-хе,  —  рассмеялся  Гнат.
 С  таким  же  успехом  Гнат  мог  задать  этот  вопрос  мне.  Мы
оба  друг  друга  стоили  —  деревенский  дурачок  и  я.
 —  Хе-хе-хе!  —  снова  засмеялся  Гнат.  —  Девки!  Хе-хе-хе!
Бабы!  Гуляют!  Ха-арошие  ма-асковские  девки!  Ха-арошие  ма-
асковские  бабы!  Хе-хе-хе!
 Надо  сказать,  эпитет  «ма-асковский»  был  у  Гната  опреде¬
лением  наивысших  достоинств.  Когда-то  дурачка  за  колхозный
счет  возили  лечиться  в  Москву.  Трезвого  рассудка  Гнат  из  сто¬
лицы  не  привез,  зато  приобрел  целый  набор  сложнейших  впе¬
чатлений;  так  возник  хвалебный  эпитет  «ма-асковский»,  на¬
веянный  главным  образом  посещением  метро.
 —  Пуф,  —  сказал  Гнат  уже  в  темноте,  еще  более  сгустив¬
шейся  после  того,  как  слабо  тлеющий  остаток  спички  выпал
из  моих  пальцев.  —  Пуф-пуф-пуф!  Стрелять!  Винтовка!  На¬
чальник!
 Он  снова  рассмеялся.
 Я  повернулся  и  круто  зашагал  к  дому,  спотыкаясь  о  неров¬
ности  песчаной  дороги.  Мне  было  стыдно.  Мучила  злость  на
самого  себя.  Почему  я  остановился  у  дома  Варвары?  -Что  мне
там  нужно?  Не  прошло  и  десяти  дней,  как  вот  такой  же
темной  ночью  я  вышел  из  этого  дома,  дав  себе  слово,  что
никогда  больше  не  ступлю  на  его  порог.  Даже  близко  не
подойду.
 Я  спросил  потом  у  мирового  посредника  товарища  Сагайдач¬
ного:  почему  врут  писатели?  Почему  они  описывают  близость
между  мужчиной  и  женщиной  как  вершину  любви,  как  ничто
202

такое,  чему  и  названия  не  подберешь,  до  того  это  здорово,
до  того  прекрасно?  Зачем  нужен  обман,  когда  речь  заходит
об  этом,  ну  ясно  о  чем?  Если  бы  люди  смотрели  на  вещи
трезво  и  просто,  без  всяких  иллюзий  и  ожиданий  и  не  требо¬
вали  бы  сверхъестественного,  то  потом,  ну  когда  они  испы¬
тают  все  это,  им  не  было  бы  стыдно  перед  самими  собой,  им
не  хотелось  бы  бежать  за  тридевять  земель.  И,  разговаривая
с  Сагайдачным,  я  снова  переживал  ту  ночь:  как  шел  от  Вар¬
вары,  и  как  мне  было  неприятно,  хотя  надо  бы  гордиться,  что
я  такой  же  мужчина,  как  и  все,  и  только  одно  радовало,  толь¬
ко  одно  —  все  позади,  позади,  я  снова  один,  снова  свободен,
и  вокруг  леса,  и  поля,  и  все,  что  доставляет  ощущение  под¬
линной  естественной  жизни  и  воли.  И  еще  я  вспомнил  то,
первое,  когда  дивизию  отвели  на  отдых,  и  Дубов  с  Кухарки¬
ным  взяли  меня  с  собой,  как  они  посмеивались,  глядя  на  ме¬
ня,  и  переговаривались  о  чем-то  вполголоса,  и  карманы  их
оттопыривались  от  бутылок,  а  Кукаркин  нес  с  собой  гитару.
Они  сказали,  что  обо  всем  уже  договорено,  не  надо  ни  о  чем
беспокоиться,  а  Кукаркин  все  напевал:  «...и  повели  его,  сер¬
дечного...»  Он  был  большой  шутник,  Кукаркин.
 ...Мировой  посредник  Сагайдачный  выслушал  меня  серьез¬
но.  За  ним,  на  многоэтажных  полках,  стояли  книги,  их  было
там  столько,  что  если  бы  они  рухнули  разом  —  я  почему-то
подумал  об  этом,  —  то  завалили  бы  Сагайдачного  и  образовали
целую  пирамиду,  и  мировой  посредник  лежал  бы  в  ее  центре,
как  какой-нибудь  фараон.  И  странно  было,  что  маленькая,
наголо  обритая  голова  Сагайдачного  вмещает  всю  мудрость  это¬
го  несметного  количества  книг.
 — 	Все  верно  у  писателей,  —  сказал  Сагайдачный.  —  То,
о  чем  ты  говоришь,  и  есть  вершина  любви.  Но  должна  быть
любовь,  понимаешь?  Природа  так  устроила  все  мудро,  чтобы
не  было  обмана,  и  если  тебе  после  всего  хочется  бежать
к  полям  и  лесам  —  беги!  Беги!  Значит,  то,  что  было,  нена¬
стоящее,  ложное.  Да,  все  еще  будет,  и  тебе  не  захочется  ни¬
куда  бежать.  И  ты  сумей  это  оценить!  Это  счастье.
 Так  говорил  мировой  посредник  товарищ  Сагайдачный.
 — 	А  это  вы...  от  себя  или  от  книг?  —  спросил  я.
 Он  усмехнулся.  Блестела  его  наголо  бритая  голова,  блесте¬
ло  пенсне.  И  Сагайдачный  сказал:
 — 	В  моей  жизни  была  только  одна  женщина,  с  которой
я  не  думал  о  полях  и  лесах...  Вот  до  чего  все  странно  устрое¬
но.  Только  одна!  Одна  на  весь  мир.
 Он  не  обернулся,  но  я  невольно  посмотрел  на  желтую  фо¬
тографию,  стоявшую  на  книжной  полке  за  спиной  мирового
203

посредника.  На  этом  снимке  с  тисненной  золотом  фамилией
фотографа  внизу  была  изображена  молодая  женщина  в  бур¬
жуазной  соломенной  шляпке  —  первая  жена  Сагайдачного.
И  странно  —  слушая  Сагайдачного  и  глядя  на  красивую  жен¬
щину  в  легкой  соломенной  шляпке,  я  вспомнил,  как  шла  по
озимому  полю  младшая  дочь  гончара  Семеренкова.  Никакой,
конечно,  связи  между  женщиной  в  шляпке  и  Антониной  не
было,  просто  вспомнилось:  было  раннее  утро,  озимь  чуть  под¬
нялась  над  сизой  пашней,  и  по  тропе  от  родника  шла  девушка
с  коромыслом.  Она  шла  так  легко,  так  свободно  —  высокая,
прямая,  —  что  я  замер  и  внутри  меня  как  будто  наступила
тишина.  Озимое  поле,  и  сиреневая  полоса  лесов  за  ним,  и  фи¬
гура  девушки  —  все  это  словно  перенеслось  в  меня  и  застыло
где-то  там,  в  непонятной  глубине.
 Сагайдачный  перехватил  мой  взгляд.  Ему  не  надо  было
оборачиваться,  чтобы  узнать,  куда  это  я  уставился.  Сагайдач¬
ный  сказал:
 —  Она  умерла  от  тифа  в  тысяча  девятьсот  девятнадцатом
году,  под  Киевом,  шестнадцатого  мая.
 3
 Бабка  ждала  меня  у  коптилки,  зашивая  шинель.
 —  Носит  тебя  нелегкая!  —  проворчала  бабка.  —  Темнотища
на  дворе!  Молоко  выстыло!
 Она  бросила  мне  шинель  и  запричитала:
 —  Ой,  лишенько  ж  лихо,  одно  дите,  все  израненное,  так
и  того  хотят  сничтожить,  ироды...  А  завтра  как  раз  твой  день
ангела,  Иванов  день,  вот  и  подарочек  мне,  старухе,  —  в  «яс¬
требки»  записали!
 Минуты  жалости  и  слезливости  у  бабки  быстро  сменялись
приступами  гнева.
 Когда  я  принялся  за  свое  молоко,  Серафима  уже  сердито
выговаривала:
 —  А  матка  твоя  и  не  знает,  трясця  ей  и  трясця,  как  сы¬
нок  мается.  Небось  там  сала  вдоволь,  войны  нет,  вот  она  и  жи¬
рует  с  крендибобером  своим!
 —  Ладно,  Серафима,  —  сказал  я.  —  Успокойся...  Грех!
 Бабка  и  вправду  сразу  успокоилась.  Слово  «грех»  всегда
оказывало  на  нее  сильнейшее  воздействие.  Если  исключить
пристрастие  к  ругани,  Серафима  прожила  праведную  жизнь.
Она  столько  отработала  на  своем  веку!
 Я  подтянул  кверху  фитиль  плошки.  Все  Глухары  пользо¬
204

вались  плошками  одного  типа.  Кузнец  Крот  отливал  их  из
дюраля  и  брал  за  каждую  по  двадцать  яиц...  Я  уселся  разби¬
рать  затвор  своего  карабина  и  чистить  ствол.  Дубов  нас  учил:
«Кому  должен  доверять  солдат?  Во-первых,  оружию,  во-вто¬
рых,  жене,  в-третьих,  командиру.  С  чего  начинается  доверие?
Со  знакомства!  Знакомство  начинается  с  чего?  С  полной  раз¬
борки.  К  жене  и  командиру  это  не  относится...  Разойдись  чи¬
стить  личное  оружие!»  Слова  эти  вызывали  неизменный  го¬
гот,  и  процедура  чистки  казалась  не  такой  нудной.  Четкий
был  человек  Дубов.
 Я  разложил  на  столе  детали  затвора.  Глянул  в  темное  ок¬
но:  в  надтреснутом  стекле  неровно  отражались  коптящее  пла¬
мя  плошки  и  блеск  начищенного  металла.  С  улицы  хорошо
было  видно  все,  что  делалось  в  доме.  Представил  себе:  а  где-то
там,  в  лесу,  в  землянке,  тоже,  наверно,  сидят  и  чистят  ору¬
жие  при  свете  плошки.  И  обсуждают  известие:  в  селе  Глу-
хары  объявился  новый  «ястребок»,  некто  Капелюх,  двадца¬
ти  лет.
 Надо  бы  ставни,  пожалуй,  завести...
 Ночь  выдается  беспокойная.  К  двенадцати  часам  мне  ча¬
сто  приходится  просыпаться  от  неожиданных  болей  —  будиль¬
ник,  что  ли,  оставили  в  животе  во  время  операции?  На  этот
раз  треплет  особенно  здорово.  Сказался  хлопотный  день:  хож¬
дения,  тряска  в  телеге.  В  такие  минуты  цепляешься  только  за
одну  спасительную  мысль  —  надо  переждать,  переждать,
к  утру  все  пройдет,  исчезнет  вместе  с  испариной,  боль  стих¬
нет,  остановятся  жернова.
 «А  чего  ты  хотел?  —  спрашиваю  я  себя.  —  Удрать  от  са¬
мой  смерти,  да  так,  чтобы  она  не  царапнула  тебя  ни  еди¬
ным  когтем,  не  сделала  отметины?»
 Воевал  два  с  половиной  года  и  был  как  нежинский  огур¬
чик,  целехонек  и  крепок,  даже  не  контузило;  все  считали,  что
я  здорово  везучий.  Но  где-то  там,  в  высшей  бухгалтерии,  за¬
метили  наконец  ошибку  и  разом  сделали  начисление:  в  одну
секунду  мне  десятка  три  дырок  прокомпостировали  сразу  за
всю  войну.  Мы  в  большую  неприятность  попали,  немцы  засек¬
ли  нас  в  предрассветных  сумерках,  всю  группу,  пять  человек,
и  забросали  минами-«лягушками».  От  такой  мины  не  скроешь¬
ся  в  случайном  окопчике-одиночке  или  в  воронке,  она,  чер¬
тяка,  подпрыгивает  после  удара  о  землю  и  бьет  тебя  с  высо¬
ты.  Кукаркина,  шутника,  на  месте  убило,  а  меня  и  Дубова
ранило.  Чудные  ранения  от  «лягушек»:  меня  ударило  в  спину,
205

когда  лежал,  затаясь,  в  воронке,  и  я  думал  —  ерунда,  по  ка¬
сательной  чиркнуло,  а  вышло,  что  осколки  оказались  в  жи¬
воте.  Вот  что  такое  мина-«лягушка»...  Дубов  тащил  меня,
а  я  думал  —  вот  тебе  и  везучий,  кровью  всего  заливает;
хана!..
 И  все-таки  мне  в  конце  концов  повезло.  Если  бы  не  Дубов,
по  мне  бабка  Серафима  давно  бы  уже  «сороковинку»  справила.
Он  меня  дважды  спас,  Дубов,  —  первый  раз,  когда  вытащил
со  свекольного  поля,  где  рвались  мины-«лягушки»,  и  второй
раз,  когда  дал  совет.  Ему  самому  трудно  было  говорить,  кровь
пропитала  его  ватник,  как  промокашку,  язык  у  Дубова  за¬
плетался,  но  он  успел  сказать,  что  нужно.  Он  сказал:  «По¬
падешь  к  «животникам»  —  запомни:  не  больше  шести
часов,  не  больше,  иначе  не  станут  резать,  ты  это  запомни,
Ваня,  не  больше  шести  часо  в...»  И  я  запомнил  это,
крепко  запомнил  и  все  старался  удержать  это  в  сознании,  что¬
бы  успеть  сказать  врачу  то,  что  надо.  Как  положено  развед¬
чику,  я  выделил  ориентир  во  времени,  вешку,  которой  мне
следовало  придерживаться,  и  когда  меня  уже  в  сумерках  до¬
ставили  с  плацдарма  на  носилках  в  госпиталь,  и  я  увидел
над  головой  маленькую  аккумуляторную  лампочку  и  грубый
брезент  передвижной  операционной,  и  хирург  спросил,  когда
меня  ранило,  я  сказал:  «На  понтоне,  днем,  когда  мост  наводи¬
ли...  —  И  повторил:  —  ...Днем,  когда  мост  наводили».  А  ранило
меня,  когда  начинало  светать,  а  потом  я  долго  лежал  на  бе¬
регу,  и  переправили  меня,  как  только  навели  понтонный
мост  —  солнце  стояло  уже  в  зените.
 ...И  они  стали  меня  резать.  Они  начали  с  живота,  оставив
мелкие  осколки  в  плечах  и  ногах  на  потом,  на  «закуску».
Под  наркозом  —  сестры  через  несколько  дней  рассказали  —
я  проговорился,  что  меня  ранило  гораздо  раньше.  Но  дело
уже  было  начато,  и  хирург  не  мог  бросить  операцию  на  се¬
рединке,  и  они  принялись  полоскать  мои  протухшие  кишки,
вывалив  их  в  таз  и  просматривая  каждый  сантиметр,  чтобы  не
пропустить  какую-нибудь  дырку  или  не  оставить  второпях
осколок.  Ох  и  ругался,  наверно,  хирург!
 А  вся  штука  заключалась  в  том,  что  «животников»,  таких
тяжелых,  как  я,  не  оперировали,  если  проходило  больше  ше¬
сти  часов  после  ранения,  потому  что  на  июльской  жаре  за  это
время  непременно  начинался  перитонит,  да  такой,  что  в  пору
было  все  изнутри  выбрасывать  и  начинять  пустоту  капустой
или  чем  угодно,  это  уже  не  имело  значения.  Таких  безнадег
врачи  успокаивали  словесно  и  принимались  резать  тех,  у  кого
был  какой-то  шанс  выжить.  Понятно,  никто  не  сетовал  —  чего
206

уж  тут.  Некоторые  только  просили  морфия  или  пантопона,  и
им  не  отказывали.
 Да,  все  сложилось  поначалу  плохо,  но  я  по  совету  опытного
Дубова  решил  рискнуть.  Когда  операция  кончилась,  меня  все-
таки  отнесли  к  безнадегам.  А  через  неделю,  когда  меня  гру¬
зили  в  автомобиль,  чтобы  отправить  на  станцию,  все  хирурги
и  сестры  вышли  из  госпиталя,  и  было  такое  ощущение:
это  они  на  выставку  меня  отправляют,  как  редчайший  экс¬
понат.
 Бабка  Серафима  услышала,  как  я  дергаюсь  и  скриплю  зу¬
бами,  и  тут  же  подскочила  к  топчану.
 — 	Выпей!  —  она  подала  мне  медную  ендовку.
 Знал  я,  что  в  ендовке,  но  очень  хотелось  пить,  и  я  выпил
всю  чуть  отдававшую  затхлостью  и  металлом  воду.  Бабка
облегченно  вздохнула,  вытерла  мне  лоб.
 — 	Ох,  Серафима,  —  сказал  я,  —  отравишь  ты  меня!
 Но  она  только  замахала  руками  в  ответ  на  такое  богохуль¬
ство:  «Что  ты,  что  ты!»  Во  время  войны  бабка  стала  на  ред¬
кость  религиозной.  Все  обряды  она  справляла  самодеятель¬
ным  манером.  Так,  святую  водичку  она  изготовляла  очень
просто:  окунала  иконы  в  кадку  с  колодезной  водой.  Иконы,
особенно  оклады,  становились  светлее,  а  вода  приобретала  ка¬
кой-то  странный  привкус.
 — 	Завтра  твой  день,  Иван-постный,  —  зашептала,  скло¬
нясь  ко  мне,  бабка.  —  Смилостивится  покровитель  в  день  ан¬
гела.
 4
 Утром  я  выглянул  в  окно.  Показалось  —  солнце  встало  не
по  времени  рано  и  высветило  наш  садочек,  прилепившийся
к  приземистой  хате.  И  только  всмотревшись  внимательно,
я  понял,  что  это  осенний  обман,  никакого  солнца  нет,  а  све¬
тятся  алым  вишневые  листья.  Они  еще  густо  и  плотно  держа¬
лись  на  ветках,  но  изменили  окраску  и  стали  ржаво-крас¬
ными.
 Я  оделся  и  выскользнул  на  улицу.  После  такой  ночи  ноги
мягко  сгибались  в  коленках,  словно  приглашали  присесть.  Ту¬
ман  все  еще  обволакивал  село,  дома  не  были  видны,  гроздья
золотых  шаров  горели  в  палисадниках,  как  сигнальные  огни.
Орали  петухи.
 Было  радостно  после  перенесенного  приступа  вновь  чув¬
ствовать  себя  частицей  этого  осеннего,  медленно  разгорающе¬
гося  утра.
 207

Я  прошел  за  огороды,  к  озимому  клину.  Тропинка  исчезала
в  тумане.  Мне  казалось,  что  если  подождать  немного,  то  на
этой  тропинке  появится  —  как  в  то,  иное,  более  теплое  и  яс¬
ное  утро  —  молчаливая,  закутанная  в  черный  платок  дочь
гончара  Семеренкова  Антонина.  Она  пройдет,  как  по  канату,
прямая  и  строгая,  ступая  ровно  и  плавно;  может  быть,  я  уви¬
жу  ее  лицо  за  складками  платка.  В  селе  говорили,  она  очень
красивая,  младшая  Семеренкова,  но  я  не  знал  человека,  ко¬
торый  мог  бы  сказать,  что  смотрел  ей  в  глаза.  И  давно  никто
не  слышал  ее  голоса.  Довоенная  Антонина,  девчоночка,  забы¬
лась,  осталась  только  нынешняя  —  молчаливая  и  странная.
 Из  тумана  выплыл  Гаврилов  холм.  На  вершине  его  обозна¬
чились  кладбищенские  кресты.  Они  блестели  от  осевшей  на
них  влаги.
 Тропинка  была  пуста.  Нельзя  требовать  от  жизни  повторе¬
ний.  Каждая  счастливая  минута,  выпавшая  на  нашу  долю,  —
это  как  капля,  сорвавшаяся  с  листа.  Упала  и  растворилась
в  земле.  Ее  не  найти,  можно  лишь  ждать  следующую.
 Я  снова  повернул  к  селу  и  на  огородах,  среди  подсолну¬
хов,  наполовину  выклеванных  воробьями,  лицом  к  лицу  столк¬
нулся  с  Гнатом.  Мне  просто  везло  на  встречи  с  нашим  дере¬
венским  дурачком.
 На  лице  Гната,  густо  заросшем  рыжеватыми  волосами,  по¬
явилась  лучезарная  улыбка.  Глаза-пуговки  засветились.  Гнат
всегда  радовался,  увидев  человека.  Очевидно,  в  своем  отно¬
шении  к  людям  дурачок  стоял  выше  многих  нормальных.
На  плече  его  висел  пустой  огромный  мешок-«мякинник».  Каж¬
дое  утро  Гнат  уходил  с  этим  мешком.  Наверно,  побирался
в  соседних  деревнях.
 Придерживая  мешок  одной  рукой,  он  снял  шапчонку  со
своих  путаных  волос,  поклонился  и  сказал,  показывая  на  ка¬
рабин:
 — 	Хорошо.  Пуф-пуф.  Полицай-начальник!
 — 	Иди,  иди!  Гуляй...
 — 	Хорошая  девка...  Ой,  хорошая  девка,  ма-асковская  слад¬
кая  девка!  —  Гнат  засмеялся  и  показал  рукой,  как  будто
поддерживает  коромысло  на  плече,  и  стал  мелко  перебирать
ногами,  подражая  женской  походке.  —  Хе-хе-хе...
 Он  погрозил  пальцем  и,  поправив  мешок,  потопал  по  тро¬
пинке  в  сторону  от  села.  Я  остолбенело  смотрел  на  его  огром¬
ные,  перевязанные  проводом  ботинки,  на  широкую  спину,  об¬
тянутую  рваным,  лоснящимся  ватником.
 Как  он  догадался,  что  я  думаю  о  Семеренковой?  Юроди¬
вые,  стало  быть,  действительно  прозорливые?  Нет,  очевидно,
 208

Гнат  часто  встречал  на  этой  тропке  дочь  гончара,  когда  она
возвращалась  от  родника,  неся  коромысло  с  полными  ведра¬
ми.  Может  быть,  и  я  лишь  чуть-чуть  опоздал:  встань  я  не¬
сколькими  минутами  раньше,  я  бы  увидел  Антонину.
 5
 — 	Кто  из  села  был  в  полицаях  и  скрылся,  когда  немцы
ушли?  —  спросил  я  у  Глумского.
 — 	А  ты  не  знаешь?  —  сказал  тот,  щурясь.
 — 	Меня  здесь  не  было  тогда.
 — 	А,  ну  конечно.  Чистенький.  А  мы  тут  виноватые.
 Никита  Глумский  был  едкий  человек.  Хмурый.  Неуживчи¬
вый.  Он  и  до  войны  не  отличался  добродушием,  а  теперь  и
подавно.  Но  глухарчане  единогласно  выбрали  его  председа¬
телем  колхоза  на  первом  же  собрании  после  изгнания  фа¬
шистов.  Говорят,  Глумский  ругался  на  этом  собрании  и  клял
своих  земляков,  но  они  только  посмеивались.  В  Глухарах  боль¬
ше  не  было  ни  одного  мужика,  который  так  хорошо,  как
Глумский,  знал  бы,  когда  сеять,  когда  жать  и  все  прочее.
Неуживчивый  характер  председателю  к  лицу,  так  рассуждали
глухарчане.  Председатель  должен  справиться  с  любым  район¬
ным  уполномоченным,  если  тот  наедет  командовать.
 — 	А  вы  не  злитесь,  —  сказал  я.
 — 	Надоело,  когда  приходят  и  расспрашивают.  Как  будто
я  сам  у  фрицев  служил.  Вы  бы  обращались  прямо  к  Бандере.
 Я  только  второй  день  ходил  в  «ястребках»,  но  Глумский
уже  причислял  меня  к  надоедливому  начальству.  К  н  и  м.
 — 	Я  вот,  председатель,  боюсь  в  соседнее  село  съездить.
Где  же  ваша  защита,  «ястребки»?  —  спросил  Глумский.
 Никакой  форы  он  мне,  новичку,  не  давал...
 Он  был  маленький,  Глумский,  и  сутулый  до  такой  степе¬
ни,  что  казался  горбатым.  Клыки  у  него  выдавались  вперед,
оттопыривая  губы,  и  от  этого  создавалось  впечатление,  что  он
хочет  вцепиться  в  первого  встречного.  Наверно,  это  от  буль¬
дожьего  прикуса.  Мало  в  нем  было  приятного  для  глаза,  в
Глумском.  Вот  только  руки...  Природа,  вылепливая  маленького,
согбенного  Глумского,  в  последнюю  минуту  расщедрилась  и
подарила  ему  руки,  предназначавшиеся  для  какого-нибудь
Добрыни  Никитича.  А  может,  это  они  так  раздались  от  ра¬
боты.
 — 	Вы  же  сами  знаете,  некому  воевать  с  бандитами,  —  ска¬
зал  я.  —  Нельзя  же  раздать  оружие  подросткам  или  детям.
 Насчет  подростков  и  детей  —  это  я  зря  ляпнул.  Спохва-
 14  При  ложен  не  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	209

тился,  когда  было  уже  поздно.  Глумский  даже  потемнел  лицом.
 — 	Да,  —  выдохнул  он.
 Осенью  сорок  первого  фашисты  застрелили  у  Глумского
сына.  Все  помнили  в  Глухарах,  что  в  пятнадцать  лет  это  был
настоящий  парубок  —  рослый,  плечистый,  чубатый.  Вот  уж,
наверно,  Глумский  им  гордился.  И  имя  он  дал  ему  подхо¬
дящее  —  Тарас.  Так  вот,  Тарас  решил  подорвать  эсэсовцев,
которые  во  дворе  ощипывали  кур.  Это  были  каратели,  они
много  поработали  за  день  и  решили  закусить.  Рассказывали,
всю  Перечиху  каратели  выжгли  за  час,  а  это  тридцать  дворов.
И  вот  они,  чумазые,  в  копоти,  ощипывали  кур  и  гоготали,  а
Тарас  и  бросил  в  них  гранату...
 Но  только  пятнадцать  лет  —  это  пятнадцать  лет,  граната
была  без  запала,  он  ее  подобрал  где-нибудь  на  огородах...
 — 	Крамченко  был  во  вспомогательной  украинской  поли¬
ции,  —  сказал  Глумский.  —  Он  ушел.  Помнишь  Крамченко?
 Я  помнил  Крамченко.  Это  был  длинный  нескладный  му¬
жик-недотепа.  Вечно  у  него  случались  какие-нибудь  беды.  То
корова  клевера  объестся,  то  куры  перестанут  нестись.
 — 	Сукин  сын,  —  продолжал  председатель.  —  Думал,  для
него  легкая,  везучая  жизнь  будет.  Из  колхозной  фермы  Розку
взял,  корову-рекордистку.  Она  у  него  трех  литров  не  давала!
 — 	Семья  у  него  здесь  осталась?
 — 	Семья  не  ответчик,  —  буркнул  Глумский.
 — 	С  кем-то  из  села  бандиты  поддерживают  связь.  Кто-то
их  подкармливает.
 — 	Семья  у  Крамченко  ушла  с  ним,  —  сказал  Глумский.  —
В  Европу  подались.  Там  их  не  хватало...
 — 	Может,  дружки  остались?
 Глумский  усмехнулся  криво,  вытер  рукой  лицо.  Ладонь
у  него  была  куда  шире  лица.  По-моему,  он  мог  пальцы  на
затылке  сомкнуть,  если  бы  постарался.
 — 	«Дружки»  —  опасное  слово.  Я,  может,  до  войны  с  Крам¬
ченко  на  рыбалку  ходил...
 Он  пристально,  изучающе  поглядел  на  меня,  как  бы  решая,
стоит  ли  все  выкладывать  начистоту.
 — 	Не  сомневаюсь,  что  это  Горелый  зверствует,  —  сказал
он  наконец.  —  Был  такой  здесь  полицейский  командующий.
Он!  Я  ведь  привозил  Штебленка  из  Шарой  рощи.
 —  Ну  и  что?
 —  У  каждого  свои  привычки,  —  продолжал  председа¬
тель.  —  Вот  и  у  Горелого  была  привычка:  вешать  человека,
чтобы  ноги  касались  земли.  Так  он  дольше  мучается,  чело-
век-то.  Все  хочется  ему  на  землю  встать...  Дергается  он,  че¬
210

ловек...  Я  видел,  как  Горелый  в  сорок  втором  так  партизан
вешал.
 Он  помолчал.  И  я  молчал,  а  пальцы  впились  в  край  стола.
Точно  судорогой  свело!
 — 	И  еще  для  этого  он  применял  провод,  —  сказал  Глум-
ский.  —  Кабель!  Он  пружинит,  и  у  человека  больше  надежды.
Труднее  помирать.  Понял,  сынок?
 Он  отвернулся,  а  я  все  сидел,  вцепившись  в  стол.  Я  пред¬
ставил,  как  все  это  было  в  Шарой  роще  со  Штебленком.  Го¬
релый!..  Вот,  значит,  какой  у  меня  враг...  О  Горелом  я  уже
слышал  от  глухарчан.  Но  теперь  все  выглядело  по-иному.
 — 	А  что,  у  Горелого  были  какие-то  счеты  со  Штеблен¬
ком?  —  спросил  я.
 Глумский  пожал  плечами.
 — 	Кто  знает...  Он  сам  из  Мишкольцев,  Горелый.  Был  до
войны  ветеринаром,  фельдшером.  Вообще-то  самоучка,  коно¬
вал.  Обирал  наших  мужиков,  пользовался  тем,  что  ветерина¬
ров  настоящих  не  было.  Сам  знаешь,  если  корова  подыхает,
у  мужика  можно  полхаты  позычить  или...  бабу  на  часок.  Жад¬
ный  он  был  до  собственности  и  всяких  удовольствий.  Не  успе¬
ли  мы...  При  немцах  подался  в  начальники  вспомогательной
полиции.  Потом,  я  слышал,  он  к  бандеровцам  подался...  Тем¬
ный  элемент.  Похоже,  именно  он  возле  Глухаров  бродит.  И  что
ему  нужно  здесь?
 Я  пожал  плечами.  Что  ему  нужно?  Колхозный  гончарный
заводик,  рассказывали,  при  фашистах  отошел  к  Горелому,
точнее,  к  его  отцу,  но  отец  помер;  не  могла  же  удерживать
здесь  полицая  память  о  былой  собственности.
 — 	Говорят,  к  Нинке  Семеренковой  он  сватался,  —  нахму¬
рившись,  пробормотал  Глумский.  —  Да  она,  как  наши  пришли,
в  Киев  уехала.  Мало  ли  что  говорят...  Вот,  мол,  он  к  Варваре
захаживал.  Так  на  то  она  и  Варвара,  чтоб  захаживали.
 Я  почувствовал,  как  краснею.  Я  изо  всех  сил  старался  не
допустить  этого,  но  от  усилий  краска  разлилась  до  ушей.  Ко¬
жу  жгло,  как  от  огня.  Я  стал  смотреть  только  на  стол,  на
черные,  чечевицеобразные  ногти  Глумского.
 — 	Кто  его  может  здесь  поддерживать,  Горелого?  —  Глум¬
ский  покачал  головой.  —  Вообще-то  Штебленок  много  про  не¬
го  знал.
 — 	Штебленок?  Он  же  не  здешний,  из  Белоруссии.
 — 	Да  вот  где-то  там  они  сталкивались.
 Мы  помолчали.  Глумский  посмотрел  на  ходики,  которые
громко  отсчитывали  секунды.  В  сентябре  у  хозяина  каждый
день  на  учете.
 14*
 211

— 	А  нужно  тебе  в  это  дело  лезть?  —  спросил  Глумский.
Он  оглядел  мой  карабин.  —  Силенок  у  вас  немного  и  воору¬
жение  слабовато...
 — 	А  вы  что  хотели  бы,  самоходку?
 — 	По-моему,  держат  вас  по  деревням  вроде  пугал.  Я  бы
на  их  месте  Гната  вооружил.  Он  страшнее.
 Я  встал.
 — 	Ну  ладно.  Спасибо  за  приятный  разговор.
 — 	Не  серчай,  не  серчай.  А  насчет  оружия  —  ты  ж  солдат.
Дают  солдату  котелок,  а  навар  он  сам  ищет.  Можешь  на  меня
полагаться.  Пусть  Попеленко  ко  мне  зайдет.  Мы  в  деревне
у  детишек  любого  оружия  наберем.  Они  все  с  полей  таскают
да  по  сараям  прячут..  Очень  интересуются  оружием.
Дурни!
 Он  странно  хмыкнул  и  вышел  вслед  за  мною  —  выводить
Справного  на  утреннюю  прогулку.  Через  приотворенную  дверь
сарая  я  увидел  тонкую,  удлиненную  морду  жеребца.  Коро¬
левская,  белая,  как  горностаев  мех,  полоса,  тянувшаяся  вдоль
храпа  от  лба,  блеснула  в  сумраке.  Глумский  никому  не  пока¬
зывал  жеребца:  боялся  дурного  глаза.  Этого  красавца  он  дер¬
жал  у  себя  в  сарае  беспривязно,  никому  не  доверял.
 Справный  был  гордостью  Глухаров,  ее  честью,  наконец,  ос¬
новой  колхозного  благосостояния.  Соседние  колхозы  водили
в  Глухары  своих  захудалых  кобыл,  надеясь  улучшить  поро¬
ду.  Глумский  брал  за  это  с  соседей  семенами  —  пшеницей,
овсом,  картошкой.  «Семя  на  семя»,  —  говорил  Глумский,  пока¬
зывая  свои  бульдожьи  зубы.
 — 	Н-не  балуй,  —  выдохнул  председатель,  и  столько  любви
и  воркующей  нежности  прозвучало  в  голосе  этого  угрюмого,
маленького,  сутулого  человека,  что  я  остановился  от  удивления.
Его  ли  голос  я  слышал?
 Жеребец  бил  копытом  в  перегородку,  всхрапывал.
 — 	Все  еще  меня  не  признает,  нервничает,  —  пожаловался
Глумский.  —  Вот  кто  тебе  про  Горелого  рассказал  бы!  Это  его
был  конь.  Полицай  его  откуда-то  с  племенного  завода  взял...
Н-но,  малыш!  —  прикрикнул  он  на  жеребца,  когда  тот  дер¬
нулся,  не  давая  надеть  узду.
 6
 Маляс,  охотник,  жил  за  четыре  дома  от  Глумского  на
взгорке.  После  небогатой,  но  ладной  председателевой  хаты
смотреть  на  это  жилище  было  просто  мучением.  Впрочем,
хата  Маляса  и  до  войны  выглядела  так,  словно  по  Глухарам
212

только  что  пронесся  ураган.  Словно  ее  долго  крутило  в  возду¬
хе,  а  потом  шваркнуло  на  землю  так,  что  крыша  просела,  как
седло,  и  окна  пошли  враскос.  За  покосившимся  дырявым  ты¬
ном  росли  лишь  две  яблони,  да  и  те  дички,  «свинячья  ра¬
дость».  Но  Маляс  всему  находил  толковое  объяснение.  Он  го¬
ворил,  что  благодаря  такому  образу  жизни  оказал  сопротив¬
ление  немецким  оккупантам:  те  никогда  не  останавливались
у  него  на  постой.  И  если  бы  все  жили  так,  как  он,  Маляс,  .
то  немцы  в  Полесье  просто  вымерли  бы  с  голоду  и  холоду,
потому  что,  мол,  они  к  таким  условиям  совершенно  непри¬
вычные.
 Отчего  Штебленок,  приехав  в  Глухары,  остановился  именно
в  этой  хате,  было  непонятно.  Наверно,  охотник  заговорил  его.
Бабы  толковали,  что  всему  причиной  жена  Маляса,  но  это  уж
были  чистые  сплетни.  Я  подумал  об  этом,  когда  Малясиха
вышла  меня  встречать.  Она  была  совершенно  квадратных
форм  —  самодвижущийся  противотанковый  надолб,  украшен¬
ный  цветной  хусточкой.  Половицы  под  Малясихой  потрескива¬
ли.  Она  свободно  могла  бы  развалить  эту  хилую  хату,  если  бы
ей  вздумалось  войти  не  в  дверь,  а  в  стену.
 —  Заходите,  заходите!  —  обрадованно  запричитала  хозяй¬
ка.  —  Ставьте  ваше  ружье  вот  в  тот  куточек.  Там  теплень¬
ко...  Да  ничего,  ничего,  не  обивайтесь,  у  нас  паркетов  этих
нету...
 Так  ласково  меня  у  Малясов  еще  не  встречали.  Неужели
оружие  делает  человека  желанным  гостем?
 Сам  хозяин  занимался  тем,  что  обматывал  проволокой  рас¬
щепленный  приклад  своего  старенького  ружья.
 —  А...  коллега,  —  сказал  он.  —  Садись,  садись,  того-
сего.  Гостем  будешь.
 Почему  он  назвал  меня  коллегой,  я  не  понял.  Может
быть,  увидев  карабин,  он  причислил  меня  к  великому  племени
охотников?
 Недолго  думая,  Малясиха  поставила  на  стол  бутылку.
 Я  понял,  что  «ястребку»  грозит  опасность  не  только  со  сто¬
роны  бандитов.
 —  Из  этого  ружья  я  в  лесу,  того-сего,  кабанчика  уложил
на  сто  метров,  —  продолжал  Маляс.  —  Бельгийское!  Мне  за
него  «зауэр»  давали...
 Вообще  у  этого  охотника  все  было  удивительное:  ружье,
собака,  которую  он  называл  сеттером-лавераком,  что  всегда
производило  сильное  впечатление  на  слушателей,  коза,  давав¬
шая  якобы  до  шести  литров  молока  в  день,  и  тому  подобное.
Маляс  был  типичным  деревенским  трепачом.
 213

Я  отказался  от  выпивки.  Хозяин  тут  же  принялся  угощать
меня  охотничьими  байками.
 — 	Слушай,  Маляс,  —  сказал  я,  —  расскажи  про  Штеблен-
ка.  Только  без  брехни.  Все,  что  знаешь.
 — 	А  чего  Штебленок?  Штебленок  он  и  был  Штебленок,  хо¬
роший  человек,  того-сего.
 Вдохновение  Маляса  иссякло,  как  только  потребовалось
перейти  от  фантазии  к  точному  рассказу.  Блеск  в  глазах  по¬
тух.  Мюнхгаузен  исчез,  передо  мной  сидел  высохший  старичок
с  кудлатой  бородкой.
 — 	Почему  Штебленок  пошел  в  райцентр?  —  спросил  я.
 Мне  показалось,  Маляс  вздрогнул.  Он  как-то  жалобно
взглянул  в  сторону  супруги,  как  будто  ожидая  от  нее  тума¬
ка.  Ну  и  мужичков  оставила  в  деревне  война!
 — 	Не  знаю!  —  сказал  он  наконец.  —  Вот  этого  не  знаю.
 — 	А  что  ты  знаешь?
 — 	Да  ничегошеньки,  он  же  дурень!  —  вмешалась  Маляси-
ха.  —  Вы  ж  посмотрите  на  него!  —  И  она  уставилась  на  суп¬
руга,  как  будто  не  успела  налюбоваться  им  за  двадцать  или
тридцать  лет.
 — 	Штебленок  ничего  вам  не  сказал  перед  уходом?
 — 	Ничего...  Ну  чтоб  моя  коза  яловой  осталась!
 — 	Про  Горелого  не  упоминал?
 Маляс  оживился.  Видно  было,  что  разговор  миновал  ка¬
кую-то  опасную  для  него  критическую  точку.  Он  сморщил
желтое  личико,  припоминая.
 — 	Как-то  разбеседовались  мы.  Он,  Штебленок,  того-сего,
в  партизанах  войну  отходил.  Там,  на  белорусской  стороне.
В  отряде  Козельцова...  Ну  и  рассказывал,  что  Горелый  много
крови  им  попортил...
 — 	Фашистский  изверг!  —  вставила  супруга,  которая  бди¬
тельно  следила  за  точностью  характеристик.
 — 	Изверг!  —  согласился  Маляс.  —  Он,  Горелый,  у  немцев
большую  силу  имел.  Вот  они  ему  поручили  набрать  этот,  то¬
го-сего,  как  бы  сказать...  противопартизанский  отряд.  Ну,  об¬
манный.  Бандеровцы,  а  не  отличишь  от  партизан!
 — 	Ты  толковей  говори,  а  то  несешь  околесицу,  —  снова
вмешалась  Малясиха.  И  повернулась  ко  мне:  —  Если  он  чего
не  так  скажет,  вы  уж  не  взыщите.
 — 	Ну  и  действовал  этот  отряд  на  манер  партизан,  —  про¬
должал  хозяин.  —  По  лесам  бродили...  И  если  где  натыкался
на  настоящих  партизан,  то  их  уничтожали...  Или  на  немцев
214

выводили.  Обманом.  Ну,  еще  грабежами,  убийствами  занима¬
лись,  катували  *  людей,  чтоб  обозлить  против  партизан!
 —  Фашистские  изверги,  —  вставила  Малясиха.
 —  Ну  да!  Штебленок  со  своими  нарвался  на  этих,  того-се-
го...  на  гореловских.  Был  у  них  бой,  Штебленок  рассказывал,
много  партизан  из-за  обману  погибло.  После  этого  Горелый
у  фрицев  гончарный  заводик  выпросил  для  батьки  своего.
Немцы,  они  следили  за  этим  делом,  того-сего,  за  материаль¬
ным  вознаграждением.  За  пойманного  партизана  свободно  мог¬
ли  корову  дать,  к  примеру,  или  гектара  два...  Соль  давали!
 —  Вот-вот,  —  перебила  мужа  Малясиха.  —  Изверги!  Не¬
которые  при  них  богатели,  а  у  честного  человека  ни  кола  ни
двора,  вот  как  у  нас!
 —  Честный,  он  как  был,  так  и  остался  ни  с  чем,  —  совсем
уж  некстати  заключил  Маляс.
 По-моему,  супруга  слегка  стукнула  его  ногой  под  столом.
Я  постоянно  ощущал  напряженность  в  ответах.  Неужели  мне
теперь  не  придется  разговаривать  с  односельчанами  свободно
и  легко,  как  раньше,  до  карабина?
 — 	А  вы  о  Горелом  после  немцев  ничего  не  слышали?
 — 	Да  что  он  нам,  Горелый,  бандера,  ведьмин  сын?  —  ска¬
зала  хозяйка.  —  Мы  с  ним  в  тычки  не  гуляли!
 — 	Может,  Семеренков  что  слыхал?  —  вопросительно  взгля¬
нул  на  жену  охотник.  —  Семеренков  у  батьки  Горелого  на  за¬
водике  гончаровал.
 — 	А  что?  —  радостно  встрепенулась  Малясиха.  —  Семерен¬
ков  извергам  этим  служил.  Глечики  делал.  А  из  глечиков
немцы  молоко  пили...
 — 	Из  глечиков  все  пили,  —  попробовал  было  восстановить
справедливость  Маляс,  но  быстро  стих  под  взглядом  супруги.
 — 	Куда  старшая  дочь  Семеренкова  делась,  Ниночка?  —
как  бы  сама  себе  задала  вопрос  Малясиха.  —  Исчезла  —  и
все  тут.  Неужто  с  немцами  ушла?  Горелый  за  нее  сватался...
Красивая  девка  Ниночка!
 Я  помнил  Ниночку.  Когда  до  войны  приезжал  на  школь¬
ные  каникулы,  то  каждый  раз  влюблялся  в  нее.  Она  носила
беретик,  завивала  волосы  в  мелкие  кудельки  и  на  вечерах
в  клубе  хохотала  громче  всех.  Любила  она  парням  головы
кружить.  Перед  войной  ей  было  года  двадцать  два,  а  мне
шестнадцать,  ясное  дело,  моя  любовь  могла  проявляться  только
на  расстоянии.  Антонины  я  тогда  не  замечал.
 — 	Антонина,  младшая,  та  тоже  шашура,  —  продолжала  хо¬
*  Катувать  —  мучить  (укр.).
 215

зяйка.  Она  условно  следовала  течению  моих  воспомина¬
ний.  —  На  людей  не  глядит!  Молчит,  слова  не  скажет.
А  чего?
 — 	Ладно,'  —  сказал  я.  Мне  не  хотелось  продолжать  это
обсуждение.  —  Все-таки  насчет  Штебленка.  Почему  он  от¬
правился  в  райцентр?
 Малясиха  сразу  сникла.
 — 	Что  он  делал  в  то  утро?
 — 	Да  ничего...  К  соседу  мы  ходили,  к  Кроту.  Швагер  ка¬
банчика  заколол,  так  просил  помочь  засмалить...  Вот  ведь
живут  люди!  В  Киев  сало  возят,  за  триста  верст!
 — 	Крот  —  богатый  мужик,  —  поддержал  жену  Маляс.
 — 	Ну  и  что  делал  там  Штебленок?
 — 	Да  ничего...  —  ответила  хозяйка.  —  Крот  просил  его  за¬
бойщику  помочь.  А  только  Штебленок  не  стал.  Некогда,  го¬
ворит.  Повернулся  и  пошел.  А  мы  остались.
 — 	Вкусная  штука  —  кровяная  колбаса,  —  сказал  Маляс,
вздохнув.
 ...Когда  я  выходил  из  хаты,  Малясиха  сказала  шепотом:
 — 	Товарищ  Капелюх,  а  правду  говорят,  «ястребкам»
в  районе  керосин  выдают  и  ламповые  стекла?  Вы  бы  по  нашу
долю,  как  страдавших  от  немецкой  оккупации,  не  могли  бы
выпросить?
 Так  объяснилась  причина  ее  любезного  обращения  и  госте¬
приимства.  И  это  было  единственным  моим  открытием.
 7
 Туман  уже  поднялся,  рваными  клочьями  уплыл  в  сторону
лесов  и  очистил  село.  С  пригорка,  ’где  стояла  хата  Маляса,
были  хорошо  видны  все  Глухары  —  два  ряда  обмазанных  гли¬
ной  беленых  рубленых  изб,  образовавших  длинную  улицу,  ко¬
торая  спускалась  к  гончарному  заводику  —  большому,  кры¬
тому  соломой  сараю  с  двумя  толстыми  кирпичными  трубами.
Эти  трубы  делали  сарай  похожим  на  допотопный  пароход.
Ну,  а  уж  если  завод  был  пароходиком,  то  Глухары  —  кара¬
ваном  барж,  которые  пароходик  тащил  куда-то  в  лесное
море.
 Сразу  же  за  заводом,  за  несколькими  карьерами,  где  добы¬
вали  червинку  —  красную  глину,  начинались  леса.  К  бортам
каравана  леса  подступали  не  так  плотно,  здесь  была  нейтраль¬
ная  зона  из  полей  и  огородов.  Нежной  зеленью  выделялся
озимый  клин,  по  которому  змеилась  тропка,  ведущая  в  лес,
к  роднику.  За  озимым  клином,  на  темной  пашне,  шапкой  ле¬
216

жал  Гаврилов  холм.  На  нем  был  когда-то  погост  —  давно  сго¬
ревшая  деревянная  церквушка  и  кладбище.  Там  лежал
мой  дед  Иван  Капелюх,  основатель  рода  полесских  Капе-
люхов,  приехавший  сюда,  как  говорило'  предание,  из  За¬
порожья.
 Туман  все  поднимался  над  верхушками  деревьев,  но,  как
бы  высоко  ни  вздернуло  солнце  этот  занавес,  на  горизонте
открывалось  только  одно:  леса.  Поначалу*  зеленые,  с  проплетью
сентябрьской  желтизны;  они,  чем  дальше  хватал  взгляд,  лило¬
вели,  сиреневели  и  мало-помалу  превращались  в  зыбкое  ма¬
рево  непонятного  оттенка.
 Дороги,  самоуверенно  и  резко  рассекающие  огороды  и  поля,
терялись  в  необъятности  лесов.  Двумя  дорогами  можно  было
выехать  из  Глухаров  —  та,  что  вливалась  в  улицу  с  юга,  со¬
единяла  наше  село  с  Ожином  через  Шарую  рощу,  через  Иншу;
северная  же,  скользнув  у  стен  заводика  и  обогнув  карьеры,
вела  в  белорусскую  сторону.  Была  еще  и  третья  дорога,  начи¬
навшаяся  от  центра  села;  она  через  хутор  Грушевый  могла
вывести  в  большое  ярмарочное  село  Мишкольцы.  Но  сейчас
этой  дорогой*  почти  никто  не  ездил.  Мишкольский  шлях,  про¬
ходил  мимо  УРа  —  страшное  название!  Им  в  наших  краях
пугали  детей:  «Вот  отведу  в  УР»,  «Не  бегай  в  лес,  в  УР  по¬
падешь».
 Раньше  в  слове  «УР»  ничего  такого  пугающего  не  было,  оно
сокращенно  обозначало  —  укрепленный  район.  За  несколько
лет  до  войны  в  наших  местах  начали  строить  оборонительную
линию.  Она  должна  была  протянуться  от  непроходимых  север¬
ных  болот  до  южных  стёпей.  Но  успели  выстроить  лишь  не¬
сколько  участков,  да  и  те  не  были  полностью  закончены,  когда
воссоединение  с  Западной  Украиной  отодвинуло  границы.  Сеть
противотанковых  рвов,  блиндажей,  землянок,  дотов,  эскарпов,
подземных  хранилищ  и  ходов  сообщений,  расчищенных  от  де¬
ревьев  секторов  обстрела,  наблюдательных  пунктов  образовала
в  лесу  запущенный  и  таинственный  город.
 Как  и  любое  выстроенное  и  брошенное  людьми  сооруже¬
ние,  как  и  все  непонятное,  этот  УР  внушал  всем  окрестным
жителям  чувство  суеверного  ужаса.  Он  превратился  в  пугало.
И  причина  тому  была  не  в  одной  мистике.  После  того  как
немцы  драпанули  из  наших  краев,  в  УРе  собралось  фашист¬
ское  охвостье.  Как  на  Лысую  гору,  они  хлынули  в  этот  УР,
потому  что  там  было  где  притаиться.  Полицаи,  старосты,  пере¬
водчики,  бандеровские  «боевики»  —  те,  кому  немцы  дали  под
зад,  чтобы  не  тащить  на  кормежку  в  Германию,  и  те,  кого
они  оставили  с  умыслом,  принялись  растапливать  в  УРе  зем¬
217

лянки  и  совершать  дружные  набеги  на  полесские  села.  Пока
поблизости  находились  воинские  соединения,  пока  партизан¬
ские  отряды  еще  не  влились  в  регулярные  части,  УР  несколь¬
ко  раз  основательно  чистили.  Кого  прихлопнули,  а  кто  сдался,
надеясь  на  милосердие  суда,  и  наконец  в  УРе  осталась  лишь
такая  сволочня,  которой  от  правосудия  нечего  ждать,  кроме
пули.  Это  были  отчаянные,  по-своему  смелые  и  находчивые
хлопчики,  и  войну  они  понимали  ясно,  как  букварь.  Выкури¬
вать  их  из  УРа  с  его  лабиринтами  стало  некому,  фронт  ушел
далеко  на  запад,  и  защитой  населения  от  бандюг,  по  замыс¬
лу,  должны  были  явиться  бойцы  истребительного  батальона,
или  «ястребки».
 Да,  вот  как  обстояло  дело.  Не  было  у  меня  права  сидеть
на  месте  и  ждать,  пока  бандюги  укокошат  еще  кого-нибудь.
 И,  постояв  у  дома  Маляса,  полюбовавшись  лесами,  которые
выплыли  из  тумана  во  всей  необъятности,  я  отправился  к  гон¬
чарному  заводику.
 8
 Трубы  его  дымили  вовсю.  Он  и  в  самом  деле  вел  за  собой
Глухары  как  караван,  этот  маленький  колхозный  заводик-тру¬
дяга.  Он  кормил  село  —  залежи  червинки  возмещали  скудость
полесской  земли.  Добрая  половина  глухарчан  работала  на  гон¬
чарне.
 Во  дворе  заводика,  под  открытым  небом,  штабелями  стояли
макитры,  глечики,  горшки,  куманцы,  барила,  свистуны...  Каж¬
дый  раз,  когда  я  видел  все  это  искрящееся  красками,  блестев¬
шее  глазурью  богатство,  я  раскрывал  рот,  застывал  и  чув¬
ствовал,  что  у  меня  «очи  вылупляются,  наче  курьи  яйца»,  как
выразилась  однажды  бабка  Серафима,  когда  ее  первый  раз  вы¬
везли  из  Полесья  на  железную  дорогу  и  она  уставилась  на  па¬
ровоз...
 Мне  казалось,  что  это  невозможно!  Невозможно,  чтобы  лю¬
ди,  которых  я  знал,  которые  жили  по  соседству,  пели  и  пили
на  свадьбах  и  крестинах,  ругались  между  собой,  заваривали
мешанку  для  кабанчиков,  торговались  на  ярмарках,  лузгали
семечки  на  вечеринках,  шинковали  капусту  и  солили  огурцы,
вспахивали  землю,  запрягшись  в  плуг  вместо  лошадей,  рубили
лес  до  кровавых  мозолей,  корчевали  пни,  молились  богу  и
кляли  его,  —  чтобы  эти  обычные,  погрязшие  в  трудностях  де¬
ревенского  быта  люди  сотворили  такую  красоту.  Как  они  су¬
мели?  Как  создали  из  ничего,  из  земли,  которую  вскопали  тут
же,  поблизости  от  села,  эти  тонкогорлые  певучие  глечики,  по¬
218

хожие  на  пасущихся  овец  барильца,  куманцы,  которые,  свер¬
нувшись  в  кольцо,  подобно  валторне,  кажется,  вот-вот  готовы
зазвучать,  как  догадались  расцветить  их  веточками  хмелика,
тонкими  «сосоночками»,  «кривульками»,  фиалочками,  глазками
«волошинок»,  «курячьими  лапками»?
 Я  толкнул  тяжелую,  обитую  тряпьем  дверь  и  вошел  в  са¬
рай.  Дверь  вела  в  завялочный  цех.  Здесь  горела  большая,  крас¬
ного  кирпича  печь  и  на  деревянных  полках  всюду  стояла  сы¬
рая,  одноцветная  посуда  —  она  теряла  влагу  в  этом  знойном,
южном  климате,  насыщенном  запахом  сырой  земли.  У  печи
много  лет  проработала  бабка  Серафима,  оттого,  наверно,
она  стала  такой  сухонькой,  сморщенной  и  темнокожей.  Пол¬
жизни  она  провела  в  Африке,  Серафима,  не  подозревая
об  этом.
 Теперь  здесь  вместо  состарившейся  Серафимы  колдовала
Кривендиха.  Она  оглянулась,  посмотрела  на  меня,  на  мой  ка¬
рабин  и  ничего  не  сказала.  Нельзя  проводить  полдня  у  раска¬
ленной  топки  и  оставаться  любопытным.
 Дверь  слева  вела  ко  второй  печи,  где  раскрашенная  и  глази¬
рованная  посуда  проходила  обжиг.  Я  повернул  направо,
к  большому  общему  залу,  который  был  отделен  от  завялочной
рваным  брезентовым  пологом.  Я  не  сразу  вошел  в  зал,  а  чуть
отодвинул  полог  и  остановился  наблюдая.  Неловко  было  со
своим  карабином  праздно  являться  к  занятым  людям.
 Этот  зал  —  добрая  половина  заводика  —  и  был  самым  важ¬
ным  цехом.  Теснота  собрала  здесь  в  одни  стены  и  гончаров
с  их  деревянными  кругами,  и  ангобщиков  —  раскрасчиков,  си¬
девших  за  длинными  дощатыми  столами  вместе  с  лепщиками
и  глазировщиками.  Все  эти  профессии  предполагали  мужчин,
но  сейчас  зал  был  заполнен  одноцветными  платочками.  Только
в  дальнем  углу,  за  гончарными  кругами,  работали  мужики,  все¬
го  трое  —  Семеренков  и  два  семидесятилетних  старичка,  бе¬
ленькие,  чистенькие  близнецы  Голенухи,  которые  еще  задолго
до  войны  подались  на  отдых,  но  теперь  вновь  вернулись  на
завод.
 Семеренков  был  длинный  и  нескладный  мужик,  в  корот¬
ком,  не  по  росту,  ватнике,  широкие  рукава  которого  едва  при¬
крывали  локти,  и  от  этого  руки  и  особенно  кисти  казались  не¬
соразмерно  узкими  и  тонкими.  Левая  рука  у  него  была  трех¬
палой  и  как  будто  висела,  подворачиваясь  под  мышку.  Он
с  детства  был  увечным,  Семеренков,  но  еще  до  войны,  когда
на  заводике  крутился  добрый  десяток  кругов  и  когда  здесь  ра¬
ботали  потомственные  мастера,  известные  всей  округе,  Се-
219

меренков  слыл  среди  них  первым;  недаром  Горелые,  как  толь¬
ко  «переписали  на  себя»  заводик  при  фашистах,  тут  же  взяли
гончара.  Рассказывали,  что  когда-то  он  был  учителем,  Семе-
ренков,  да  вдруг  полюбил  глину,  оставил  прежнюю  профессию.
 Семеренков  ни  на  кого  не  смотрел,  склонился,  выгнув  су¬
тулую  спину  над  гончарным  кругом,  и  чувствовалось,  для  него
ничего  вокруг  не  существует.  Босые  ноги  с  тонкими  щиколот¬
ками  необыкновенно  быстро  и  ловко  закрутили  спидняк  *.
И,  прищурившись,  как  бы  с  дальним,  только  ему  самому  по¬
нятным  прицелом,  Семеренков  бросил  на  круг  точанку  —  ком
красноватой  влажной  глины.
 Ком  завертелся  быстрее  и  быстрее,  ноги  у  гончара  забегали
так,  что  превратились  в  сплошное  мелькание,  в  расплыв,  и  тут
Семеренков  протянул  свою  левую,  нескладную,  точно  рачья
клешня,  руку,  и  она  вонзилась  всеми  тремя  пальцами  в  ком
глины,  который  от  вращения  казался  застывшим  шаром.  Боль¬
шой  палец  проколол  в  шаре  отверстие,  горловину,  и  вдруг  этот
неподвижный,  блестевший  от  влаги  шар  начал  расти,  пальцы
словно  манили  его,  звали  кверху,  и  вот  уже  шар  вытянулся
в  колонну,  и  тут  правая  ладонь  нежно  дотронулась  до  нее,
словно  погладила,  а  левая,  трехпалая,  скользнула  еще  глубже
в  горловину,  и  нижняя  часть  колонны  округлилась,  а  верхняя
стала  еще  уже  и  еще  быстрее  потянулась  вверх.  Блеснул  ме¬
таллический  шаблончик,  пригладил  глину  и  как  будто  ускорил
изменения  шара.
 Я  видел  на  круге  сосуд!  Самое  удивительное  было  в  том,
что  сосуд  стоял  на  месте  и  рос...  Пальцы  выращивали  его,  как
какой-нибудь  цветок.  Все  это  длилось  несколько  минут.  Я  сто¬
ял  затаив  дыхание,  позабыв  обо  всем.  И  вот  уже  тонкошеий,
стройный  глечик  влажно  сиял  на  вращающемся  круге.  Чудо
произошло...
 Но  Семеренков,  видно,  был  чем-то  недоволен.  Он  еще  быст¬
рее  раскрутил  круг.  Движения  пальцев  стали  совсем  неуло¬
вимыми.  Вот  чуть  утончилось  горло,  круче  стали  бока  глечика,
по  форме  напоминавшие  женские  бедра.  Затем  Семеренков
отклонился  в  сторону,  разглядывая  свое  творение,  притормо¬
зил,  снова  разогнал  круг,  и  бока  глечика  потянулись  кверху,
стали  уже;  сосуд  принимал  удлиненные  девичьи  формы,  теперь
он  казался  особенно  легким  и  хрупким.  Тонкое  горлышко-та¬
лия  вдруг  расцвело  вверху  резко  выпрямляющимся  устьем,  и
в  нем  мне  почудилась  прямая  и  нежная  угловатость  девичьих
плеч.
 *  Спидняк  —  нижнее  рабочее  колесо  в  гончарном  круге.
 220

Все.  Еще  два-три  убыстрения  и  замедления  круга,  скольже¬
ние  пальцев  по  блестящей  поверхности  глины,  и  Семеренков
потянулся  за  проволочкой,  чтобы  срезать  глечик  с  круга.  Тут
он  повернулся  назад,  к  длинному  столу,  за  которым  работали
ангобщицы,  и  в  глазах  его  мелькнуло  вопросительное,  даже
несколько  жалобное,  выражение:  «Ну,  как?»  Он  не  был  уверен
в  успехе  работы,  ему  нужна  была  чья-то  поддержка.
 ...И  все  эти  волнения,  все  старания  из-за  кувшина,,  который
будет  свезен  подвыпившим  горшковозом  в  Ожин  и  там  про¬
дан  какой-нибудь  подслеповатой  бабке,  чтобы  ей  было  в  чем
хранить  ряженку?
 Следуя  за  взглядом  гончара,  я  увидел  Антонину.  Она  си¬
дела  в  неизменном  черном  своем  платке,  скрыв  лицо,  но
я  узнал  ее  по  легкому  и  изящному  движению  шеи  и  повороту
по-девичьи  угловатых  прямых  плеч.  Это  к  ней  обратился  за
советом  и  поддержкой  отец.
 Семеренков  обернулся  к  дочери,  но  та  была  занята  распи¬
сыванием  барильца.  Коровий  рожок  с  краской,  который  она
держала  в  руке,  непрерывно  выделял  тонкую  и  густую  струю
зелени,  и  Антонина  не  могла  оторваться,  тонким  перышком,
торчавшим  из  рожка,  она  выводила  лепестки  «сосонки»,  что
тянулись  по  округлому  боку  барильца.  Я  видел  смуглые  паль¬
цы  и  острый  клюв  рожка,  сочившийся  краской.  Узор  вился,
усложнялся  по  мере  того,  как  барильце  подставляло  свой  ры¬
жий  бок,  и,  когда  краска  в  рожке  иссякла,  узор  был  закончен,
«сосонка»  легла  на  свое  место,  и  зазеленел  живой  зеленью
«виноградик».
 Я  подошел  к  Семеренкову  вплотную.
 —  Надо  поговорить...
 Он  с  готовностью,  даже  поспешностью,  снял  холщовый
грязный  фартук,  стряхнул  комочки  глины  с  ватника  и,  опу¬
стив  голову,  пошел  к  выходу.  Я  зашагал  вслед  за  ним;  нас
провожали  любопытные  взгляды.  Даже  подслеповатые  бело¬
головые  старички-близнецы  Голенухи  и  те  уставились.  У  бре¬
зентового  полога  я  резко  обернулся...  И  увидел  ее  лицо!
 Оно  мелькнуло  передо  мной  лишь  на  какой-то  миг  и  вновь
скрылось,  как  в  окошке,  за  наплывами  черного  грубого  плат¬
ка.  Меня  словно  толкнуло  что-то,  и  я  понял,  что  не  успоко¬
юсь,  пока  не  увижу  это  лицо  еще  раз.  Я  не  задумывался  над
тем,  красиво  оно  или  нет,  я  не  успел  этого  понять,  я  не  мог
бы  восстановить  в  своем  воображении  черты  этого  лица,  толь¬
ко  глаза  врезались  в  память,  и  опять-таки  я  не  мог  бы  опре¬
делить  ни  цвета  их,  ни  разреза,  я  только  знал,  что  они  взгля¬
нули  на  меня  и  с  испугом,  и  с  какой-то  надеждой,  и  с  прось¬
221

бой.  И  еще  мне  показалось,  что  на  этот  краткий  миг  между
нами  возникло  какое-то  понимание,  замкнулся  и  тут  же  вклю¬
чился  странный  контакт.  Я  прикоснулся  к  таинственному  чу¬
жому  миру.
 9
 —  Куда  вы  меня  поведете?  —  спросил  Семеренков.
 Он  назвал  меня  на  «вы»,  глядя  на  черный  ствол  карабина,
который  торчал  из-за  моего  плеча.  Два  с  половиной  года  окку¬
пации  приучили  людей  к  мысли,  что  человек  с  оружием  яв¬
ляется  полновластным  хозяином  и  олицетворяет  власть,  не
терпящую  неповиновения.  Пора  бы  мне  было  это  понять.
 Не  надо  было  являться  с  карабином  в  этот  наполненный
людьми  сарайчик  и  словно  бы  под  конвоем  выводить  гончара
во  двор.  Я  поспешил.  Должно  быть,  Закон,  на  страже  кото¬
рого  меня  призвал  стоять  сам  Гупан,  говорил  что-нибудь  насчет
того,  как  расспрашивать  людей.  В  первый  раз  я  испытал  нечто
похожее  на  любопытство  к  этому  таинственному  Закону.
 Я  снял  с  плеча  карабин  и  с  нарочитой  небрежностью
положил  его  на  чурбаки,  валявшиеся  во  дворе  у  входа
в  завялочную.  Неподалеку  сияли  разноцветные  глечики
и  макитры.
 —  Разве  я  веду?  —  спросил  я.  —  Просто  хотелось  погово¬
рить...  Сядем?
 Гончар  послушно  сел.
 —  Мне  надо  знать  все  о  Горелом.
 Он  вздрогнул.  Все-таки  он  был  очень  напуган,  Семеренков.
 —  Я  ничего  не  знаю,  —  промямлил  он,  глядя  в  землю.
 Голос  у  него  был  басовитый  и  глухой.  В  кинофильмах  та¬
кими  голосами  говорят  отважные  полярники  или  капитаны  на
мостиках  океанских  кораблей.  Левая  рука,  подогнутая,  как
подбитое  крыло,  все  дергалась,  словно  искала  точку  опоры,  и
наконец  успокоилась,  отыскав  край  чурбака.
 —  Совершенно  ничего?
 —  Ничего.
 —  Не  может  быть.  Вы  же  работали  на  заводике,  когда  он
отошел  к  Горелым.
 —  Да,  —  согласился,  он.  —  Ну  и  что?
 Я  решил  подбодрить  его  откровенностью.
 —  Есть  слухи,  что  Горелый  скрывается  неподалеку,  —  ска¬
зал  я.  —  Это  же  опасно  для  людей.  Нам  надо  знать  все  о  Го¬
релом,  чтобы  выловить  его...
 Тут  он  поднял  глаза.  Печально,  как  будто  сожалея  о  моей
юной,  загубленной  на  нестоящее  дело  жизни,  он  оглядел  меня.
222

Ничего  особенного,  конечно,  перед  ним  не  сидело.  Курносый
Капелюх,  сто  семьдесят  четыре  сантиметра,  весь  вдоль  и  по¬
перек  разрезан  и  зашит.
 — 	Как  это  —  выловить?  —  спросил  Семеренков  недоумен¬
но.  —  Кто  —  выловить?
 — 	Мы,  —  сказал  я.  —  И  вы.  Разве  нас  мало?
 Он  покачал  головой.  Это  у  него  получилось  как-то  по-ста¬
риковски.
 — 	С  кем  у  него  может  быть  связь?  —  спросил  я.
 — 	Не  знаю.
 Он  снова  уставился  в  землю.  Я  был  уверен,  что  он  многое
знает.  Вовсе  не  надо  было  быть  психологом,  чтобы  догадаться
об  этом.  Просто  Семеренков  не  умел  лгать.  Это  было  не  по
его  части.  Человек,  который  вкладывает  всю  душу  в  глечики,
никогда  не  научится  хитрить.  Но  он  все-таки  старался  хит¬
рить.  Он  чего-то  боялся.  Чтобы  пересилить  этот  страх  и  за¬
ставить  его  говорить,  я  должен  был  внушить  ему  страх  еще
больший,  чем  тот,  что  заставлял  его  выкручиваться.  Но  разве
я  мог  поступить  так?  По-полицейски?
 — 	Как  вы  думаете,  почему  Горелый  ходит  вокруг  Глу-
харов?
 Семеренков  осмотрелся  по  сторонам.
 — 	Не  знаю.
 >—  Скажите,  а  куда?..
 Я  все-таки  удержался  от  того,  чтобы  спросить  его  о  стар¬
шей  дочери.  Я  почувствовал,  как  напрягся  Семеренков.  Левая
рука,  которая,  казалось,  жила  у  него  какой-то  особой,  неза¬
висимой  жизнью,  соскользнула  с  чурбака  и  убралась  еще  глуб¬
же  под  мышку.  Он  ждал  вопроса.  Застыл  и  ждал.
 — 	Ладно,  —  сказал  я.  —  Ладно.  Не  буду  вас  мучить.  Иди¬
те,  лепите  глечики.
 Он  тут  же  встал.
 — 	Если  меня  или  еще  кого-нибудь  повесят,  как  Штебленка,
на  пружинистом  кабеле,  можете  не  волноваться,  —  сказал  я
вслед.  —  Вы  здесь  ни  при  чем!  Вы  ведь  все  выложили,  что
знали!
 Желание  быть  добрым  и  снисходительным  перемешивалось
во  мне  со  злобой  бессилия.
 Семеренков  сделал  конвульсивное  движение  рукой,  как
будто  моя  последняя  реплика  толкнула  его  в  спину.  Вдруг
остановился.  Обернулся.
 — 	В  последний  день  Штебленок  ходил  к  Кроту.  Когда  заби¬
вали  кабанчика,  —  сказал  он.
 И  исчез  за  дверью.
 223

10
 Я  прошел  к  карьерам,  где  добывали  глину-червинку.  Здесь  и
в  сорок  первом,  и  в  сорок  третьем  шли  бои.  Струги,  которыми
скоблили  глину,  часто  выщерблялись  теперь  из-за  осколков.
На  краю  одного  из  карьеров  стояли  два  сожженных  нашими
ИЛами  немецких  бронетранспортера.  Бронетранспортеры,
наверно,  хотели  скрыться  от  «эрэсов»  в  карьерах,  но  не
успели.
 Говорили,  что  вокруг  машин  валялись  пол  у  сожженные  бу¬
маги  и  среди  них  попадались  обгоревшие  деньги.  Наши,  совет¬
ские.  Наверное,  наворованные  в  наших  банках.  Фашисты  за¬
чем-то  увозили  кредитки,  но  налетели  штурмовики,  и  все  пре¬
вратилось  в  золу.
 И  заводик  горел  в  те  дни,  даже  не  один  раз,  но  война  не
могла  остановить  его,  потому  что  древнее  гончарное  дело  не
боялось  бедствий:  его  питала  сама  земля.  Вечное,  загадочное
и  неистребимое  это  гончарное  искусство,  живучее  оно,  как  весь
род  человеческий.  Здесь,  близ  заводика,  в  ржавого  цвета  карье¬
рах,  глухарчане  добывали  червинку,  а  если  им  надоедал  алый
цвет,  они  ездили  к  Ершову  оврагу  за  побилом  и  глеем  —  белой
и  вишневой  глиной,  чтобы  расцветить  свои  глечики.  Война,
разрушая  все  вокруг,  давала  гончарам  все  необходимое.  Медь,
которую  перепаливали  в  печах,  чтобы  получить  зеленую  крас¬
ку,  содержалась  в  поясках  артиллерийских  снарядов;  хром,
желтяк,  вытравливали  из  деталей  разбитых  автомашин,  и  на
глазурь  материал  был,  и  даже  в  избытке,  —  толченое  стекло
и  свинец.  За  опысочной,  темно-синей  и  черной  траурной  крас¬
кой,  что  придает  резкость  глухарскому  орнаменту,  далеко
ездить  не  приходилось.  Опыску  получают  из  кузнечной  окали¬
ны,  а  в  дни  войны  сельские  кузнечные  горны  пылали  вовсю.
Крот  у  нас  никогда  не  был  без  дела...  Он  небось  и  свинец
плавил  для  заводика,  и  медные  пояски  пережигал,  и  окалину
собирал.  «Стоп!  —  остановил  я  себя.  —  Крот!..»  У  него  был
перед  смертью  Штебленок.  И  еще  эта  загадочная  фраза  Семе-
ренкова...  Крот!  Откуда  он  берет  сырье,  чтобы  снабжать  заво¬
дик  красками?
 Лишь  один  район  мог  бы  питать  наш  заводик  —  УР!
Страшный,  окруженный  суевериями  и  мистическими  история¬
ми.  В  подземных  казематах,  в  блиндажах  и  окопах  остава¬
лось  немало  военных  припасов.  Но  кто  осмелился  бы  регу¬
лярно  хаживать  туда?  Неужели  Крот  добыл  себе  «пропуск»
в  УР?
 ...Кузня  стояла  чуть  на  отшибе  от  села,  на  Барском  пепели-
 224

ще,  густо  поросшем  ольховником,  ивняком,  чертополохом,  вся¬
кой  растительной  дребеденью.  В  давние  времена  был  здесь
барский  дом,  его  сожгли,  а  на  местах  разрушенных  жилищ,  как
известно,  не  растет  ничего  путного.  Глухарчане  не  любили,
когда  дети  играли  на  Барском  пепелище:  там,  объедаясь  чер¬
ными  брызгучими  ягодами  паслена,  они  могли  отведать  и  бе¬
лены.  Когда  в  Глухарах  помирал  своей  смертью  не  старый
еще  мужик,  бабы  толковали:  «Не  иначе  жинка  на  Барское
пепелище  ходила».  И  вспоминали,  конечно,  песню  про  бедного
Грыця.
 На  краю  пепелища,  на  крепком,  бутовом  фундаменте  одно¬
го  из  сгоревших  флигельков  и  поставили  кузню.  До  войны,
детишками  мы  часто  бегали  к  ее  стенам,  чтобы  порыться  в  ме¬
таллоломе,  который  свозили  туда.
 Случалось,  к  восторгу  и  ужасу  нашему,  из  кузни  выскаки¬
вал  черный,  закопченный  Крот.  Мы  считали  его  колдуном  и
дразнили  при  каждом  удобном  случае;  Крот  был  зол,  жаден,
боялся,  что  мы  разворуем  железяки,  и  швырял  в  нас  кирпич¬
ные  обломки.
 И  вот  я  снова  подходил  к  кузне,  ощущал  знакомый  запах
бузины,  чертополоха  и  горячей  металлической  окалины,  а  за
плечами  у  меня  был  карабин  №  1624968.
 Кряжистый,  большеголовый  Крот  орудовал  у  наковальни,  а
помогала  ему,  раздувая  мехи  и  придерживая  клещами  заго¬
товки,  жена,  —  чумазое  и  пришибленное,  ничем  не  приметное
существо.  У  кузнеца  было  двое  сыновей-подростков,  и  они
могли  бы  стать  ему  лучшими  помощниками,  чем  жена,
но  подались  по  наущению  отца  в  мешочники.  Сам  Крот  ни¬
когда  не  называл  сыновей  мешочниками,  а  говорил  с  важ¬
ностью:  «чумаки».
 Кузнец,  увидев  меня  в  дверях,  продолжал  стучать  неболь¬
шим  молотком,  отбивая  остывшую  уже  косу.  Жена,  согнув¬
шись,  хлопотала  у  горна.  В  кузне  было  полутемно.  Светились
лишь  маленькое  окошко  под  потолком  да  горн.  Я  подождал
немного,  но  у  меня  не  было  желания  церемониться  с  Кротом.
Я  хорошо  помнил,  как  обломок  кирпича,  который  он  запустил,
когда  мы  разбегались  от  свалки  металлолома,  ободрал  мне  ухо
и  сломал  толстую  ольховую  ветку.
 Он  бы  долго  клепал  свою  косу,  если  бы  я  не  подошел  и  не
отодвинул  ее  прикладом  карабина.  Тогда  он  прервал  свою
работу.
 —  А,  Капелюх,  —  сказал  он  мне.  —  У  меня  глаза  стали
слабоваты  от  горячей  работы...  Устраивайся,  —  он  указал  на
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 225

какой-то  лемех,  усесться  на  который  мог  бы  только  человек
с  железным  задом.
 — 	Спасибо,  —  я  подвинул  к  себе  табуреточку,  стоявшую
в  углу  кузни  у  небольшого  стола.  —  Сам  устраивайся.
 Кузнец  посмотрел  на  лемех.
 — 	Выйдем,  —  сказал  он.  —  Дымно!
 Я  обратил  внимание,  что  среди  всяких  кузнечных  принад¬
лежностей:  тяжелых  топоров  для  рубки  металла,  зубил,  про¬
шивней,  бородков  —  находятся  и  клепаные,  самодельные  тиг¬
ли,  и  на  одном  из  нйх  видны  были  полосы  припекшегося
свинца.
 — 	Чего  надо?  —  спросил  Крот,  прислонясь  к  коновязи.
 Как  бы  он  встретил  полицая,  если  бы  тот  вот  так  же,  как
и  я,  с  винтовкой  явился  к  нему,  когда  здесь  хозяйничали
гитлеровцы?  Небось  он,  Крот,  подумал  бы  о  целости  собствен¬
ных  ребер.  С  властью,  которая  призвана  защищать  тебя,  мож¬
но  позволить  себе  грубость,  она  сойдет  с  рук.  И  я  снова  по¬
думал  о  Законе,  который  диктовал  мне  свою  волю.  Я  никак
не  мог  позволить  себе  использовать  преимущество,  которое  да¬
вали  оружие  и  власть,  чтобы  подавить  и  унизить  человека,
даже  если  тот  держался  нагло.
 Крот  ждал.  Черный  жесткий  брезентовый  фартук  прикры¬
вал  его,  как  щит.  Не  подступиться  было  к  этому  мужику.
 — 	Ты  поставляешь  свинец  и  медь  на  гончарню?  —  спро¬
сил  я.
 — 	Я,  —  сказал  Крот.  —  И  окалину  они  берут.
 — 	Из  пуль  льешь,  из  поясков?
 Он  кивнул.  Из  кузни  доносились  хрип  и  взвизгивание  ра¬
ботающих  мехов.
 — 	Не  раздувай,  не  раздувай  зря,  дура!  —  крикнул  Крот,
приоткрыв  дверь.  И  сердито  повернулся  ко  мне:  —  Еще  чего?
 — 	Где  ты  все  это  берешь?
 — 	А  кому  какое  дело?  —  спросил  он,  переминаясь  с  ноги
на  ногу.
 '  —  Есть  дело!
 — 	«Ястребки»  у  нас  долго  не  держатся,  —  сказал  кузнец.—
Я  бы,  Капелюх,  на  твоем  месте  отказался  от  этой  работы.
Паек  маленький,  а  риск  большой.  Можно  посунуться,  как  со¬
бака  с  соломы.
 Он  хотел  разозлить  меня,  чтоб  я  взвился,  а  он  бы  наблю¬
дал  из-за  своего  брезентового  щита.  Ведь  я  был  тем  мальчиш¬
кой,  который  со  всех  ног  убегал  с  Барского  пепелища,  едва
завидев  прожженный  фартук.  И  отчего  это  в  книгах  кузнецы
всегда  благородные  люди?
 226

— 	Слушай,  Крот,  —  сказал  я.  —  Я  смогу  тебе  много  непри¬
ятностей  сделать.  Ты  мне  поверь!
 То,  что  он  старался  разозлить  меня,  настораживало.
 Крот  присматривался  ко  мне.  Да,  это  я  драпал  с  пепелища,
но  с  тех  пор  прошло  много  времени,  а  главное,  два  с  половиной
последних  года  я  провел  на  передовой,  у  Дубова.  «Языки»,  ко¬
торых  мы  притаскивали  с  той  стороны,  понимали  Дубова  без
слов.  Перед  ним  они  почему-то  всегда  изливали  душу,  стоило
ему  только  посмотреть.  Увы,  таких  высот  я  не  достиг.  Но  кое-
чему  научился.  И  теперь  Крот  размышлял.
 — 	Пользоваться  военным  добром  не  запрещено,  —  сказал
он.  —  Все  равно  сгниет.
 — 	Откуда  таскаешь?
 — 	Мне  таскать  некогда.
 — 	Кто  же  тогда?  И  откуда?
 Он  замялся.
 — 	Отвечай.
 — 	Гнат  таскает...
 — 	Брось  брехать.
 — 	Собаки  брешут!..  Гнат,  говорю...  Я  его  научил.  Чего  тут
сложного.
 Вот  в  чем  было  дело.  Крот  догадался,  какую  выгоду  мож¬
но  извлечь  из  деревенского  дурачка.  Гнат  не  понимал  риска.
Ему,  наверно,  даже  нравилось  отбивать  зубилом  желтые  обод¬
ки  со  снарядных  чушек.  Он  отыскивал  снаряды,  как  грибы.
Кусок  хлеба  или  пара  луковиц  казались  ему  царским  возна¬
граждением.
 — 	И  много  надо  для  завода  меди?
 — 	Да  нет...  Пока  фунта  четыре  в  день.
 Это  значило,  что  Гнат  отбивал  ободки  с  полусотни  снаря¬
дов.  Взрывателей  он,  конечно,  не  отвинчивал.  Действительно,
дуракам  везет!
 — 	Пули  он  тоже  приносит?
 — 	Приносит.  На  глазировку  идет  до  десяти  фунтов.
 Он  становился  разговорчивее,  Крот:  опасался,  что  я  могу
отобрать  у  него  Гната.  Конечно  же,  дурачок  приносил  ему
большую  прибыль.
 — 	Куда  ходит  Гнат?  —  спросил  я.
 — 	Думаю,  в  УР  ходит...
 — 	Не  боится?
 \  —  Чего  ему  бояться?
 Итак,  я  узнал,  кто  регулярно  бывает  в  УРе,  но  красивый
план,  что  созрел,  когда  я  шел  к  Кроту,  рухнул.  Гнат!..  Нет
ничего  удивительного,  что  бандиты  не  трогают  этого  чело¬
15*
 227

века:  он  для  них  совершенно  неопасен.  Он  не  может  никому
объяснить,  где  был  и  кого  видел.  Он  все  время  смеется.  Он
смеется,  когда  в  пору  плакать.  Возможно,  весь  мир  кажется
ему  комнатой  смеха.
 —  Это  я  ему  такое  задание  дал,  чтоб  поддержать  дурака,—
объяснил  Крот  поспешно.  —  Надо  же  ему  чем-то  кормиться...
 —  Ну,  ладно,  —  сказал  я.  —  Все  ясно  с  этим  делом.
 —  Я  тут  своей  старухе  скажу,  у  меня  «кровяночка»,  бу¬
тылка  найдется,  перекусим...
 Он  уже  заискивал.  Очень  боялся,  что  потеряет  дурачка
Гната.
 — 	Как  у  нас  говорят,  лучшая  рыба  —  свиная  колбаса!  —
сказал  Крот.
 Самое  удивительное,  что  лицо  его  по-прежнему  оставалось
непроницаемым  и  неподвижным.  Он  даже  не  делал  попытки
улыбнуться.
 — 	Слушай,  Крот,  —  сказал  я.  —  Ты  когда  кабанчика  забил?
 — 	А  чего?  Что  я  засмалил?..  Ну,  то  ерунда.
 Тот,  кто  забивал  кабанчика,  должен  был  составить  об  этом
акт,  собрать  щетину  и  сдать  государству.  Но  это  не  касалось
«ястребков».
 — 	Ты  Штебленка  в  гости  звал?  —  спросил  я.
 — 	Да  не  в  гости...  Просил  забойщику  помочь.  Кабанчик
у  меня  пудов  на  пять  был,  так  я  забойщика  позвал.  А  чего?
 — 	Да  так.  Куда  Штебленок  ушел  от  тебя?
 — 	А  черт  его  знает...  Чудной!  Поздоровкался,  а  потом  вдруг
сорвался  с  места.  Как  скаженный!
 — 	Что  с  ним  случилось  все-таки?
 — 	Да  ничего  не  случилось...  Даже  от  чарки  отказался!
 И  я  пошел  с  Барского  пепелища.  До  войны  пепелище  было
темной  и  густой  рощей,  целым  континентом.  Оказалось,  это
крохотный  клочок  кустарника  в  ста  метрах  от  села.  На  краю
кустарника,  как  грибок,  маленькая,  невзрачная  кузня,  в  куз¬
не  —  Крот.  Никакой  не  злой  колдун,  а  просто  жох  и  куркуль
с  некоторым  индустриальным  уклоном.  Вот  все,  что  я
узнал.
 ...Вечером  я  достал  френч  с  накладными  карманами,
почти  новый  —  только  левый  нагрудный  карман,  против
сердца,  был  попорчен  штыком.  К  счастью,  русским  четырех¬
гранным  штыком.  Дырки  от  этого  штыка  —  на  одежде,  ко¬
нечно,  —  латаются  легко,  куда  лучше,  чем  разрезы  от  немец¬
ких  тесаков.  Следа  не  остается.
 228

Я  бы  никогда  не  надел  этот  пахнущий  чужим  френч,  но
моя  гимнастерка,  хлопчатка,  трижды  «бэ-у»,  протертая  кое-где
до  марлевой  белизны  и  прозрачности,  не  годилась  для  вечер¬
них  визитов.
 Бабка  сразу  учуяла,  что  я  собрался  к  Варваре,  стоило  мне
лишь  звякнуть  медалями,  которые  я  отцепил  от  гимнастерки.
Мне  до  смерти  не  хотелось  идти  к  Варваре!  Но  было  нужно.
Я  не  сомневался,  что  Варвара  скажет  правду.  Ведь  не  может
женщина  соврать  мужчине,  которого  она  провожала  во  втором
часу  ночи!  Как  она  может  соврать,  если  была  в  одной  лишь
наброшенной  на  рубашку  жакетке,  если,  открывая  щеколду,
говорила  такие  ласковые,  такие  жаркие  слова?  Пусть  другие
боятся  и  юлят,  пусть  другие  отводят  глаза,  но  эта  женщина
скажет  правду  и  поможет...  А  мне  очень  была  нужна  ее  по¬
мощь!..
 Надевая  френч  с  медалями,  я  чувствовал  сёбя  прохвостом,
хитрым,  бессовестным  эксплуататором  женской  души,  донжуа¬
ном!  Ругая  самого  себя,  я  примерил  перед  обломком  зеркала
сержантскую,  образца  сорок  первого  года,  фуражечку  с  боль¬
шим  квадратным  козырьком.
 —  Иди,  иди,  —  сказала  мне  на  прощание  Серафима.  —
Иди,  шелешпер!  Бросаешь  меня  на  Ивана-постного!  Весь
в  матку,  та  тоже  была  гулящая,  чертова  пекотка!
 11
 ...Хата  была  у  Варвары  —  загляденье.  Говорили,  что  майор,
командир  саперного  батальона,  строившего  под  Глухарами  га¬
ти  во  время  военных  действий,  дал  Варваре  под  ее  команду
целый  взвод.  Да,  Варвара  никогда  не  забывала  о  хозяйстве.
И  сколько  бы  ни  пелось  песен  в  ее  доме,  сколько  бы  ни  пи¬
лось  самогонки  и  кто  бы  ни  пил,  односельчане  с  уважением
говорили,  что  Варвара  «себя  понимает».
 Я  постучал  и,  когда  входил  в  горницу,  низко  нагнулся  под
притолокой,  как  будто  мой  рост  не  позволял  войти  иначе,  а  за¬
тем  по-солдатски  выпрямился,  так  что  медали  открылись  все
сразу  и  бодро  звякнули.  И  тут  же  раздался  счастливый  смех:
«Хе-хе-хе-хе!»
 В  углу  комнаты,  под  вышитым  рушником,  подвернув  под
себя  одну  ногу  в  драном,  перевязанном  проволокой  ботинке,
сидел...  Гнат.  Он  смотрел  на  мои  медали  и  смеялся.  Наверно,
для  него  это  были  игрушечки,  цацки,  что-то  вроде  бубен¬
чиков.
 Он  преследовал  меня  как  злой  рок,  этот  Гнат,  наши  пути
229

то  и  дело  пересекались!  Рядом  с  дурачком  стоял  туго  набитый
грязный  мешок.  Видать,  Гнат  только  что  вернулся  из  УРа.
 Я  до  того  оторопел,  что  не  сразу  заметил  хозяйку.  Она  си¬
дела  за  столом,  где  горела  самая  настоящая  керосиновая  лам¬
па-двенадцатилинейка.  Всю  горницу  заливал  свет.  Богато
жила  Варвара.  Но  занималась  она  странным  делом:  зашивала
драный,  грязный  ватник  Гната.
 — 	А  я  уж  думала,  вы  ко  мне  и  не  заглянете,  Иван  Нико¬
лаевич,  —  певуче  сказала  хозяйка.  Она  всегда  разговаривала
речитативом,  который,  чудилось,  вот-вот-  мог  перейти  в  арию
от  переполнявших  Варвару  чувств.
 Вот  женщина!  Ничего,  казалось,  в  ней  не  было  властного,
говорила  она  нараспев,  двигалась  плавно,  вся  была  округла
и  мягка,  глаза  ее  были  нежны,  подернуты  поволокой,  как  из¬
морозью,  и  даже  чуть  по-коровьи  печальны,  но,  когда  она  по¬
смотрела  на  меня,  я,  как  и  в  т  о  т  вечер,  почувствовал  себя
глиняной  точанкой,  которая  брошена  на  круг  перед  гончаром,
а  он,  гончар,  решает,  что  из  нее,  точанки,  сотворить  —  бариль-
це  или  горшок.  Планы  мужского  превосходства  и  донжуанской
хитрости  сразу  улетучились.
 — 	Где  ж  ваша  рушница  *,  Иван  Николаевич?  —  спросила
Варвара,  близко  подойдя  ко  мне.  Она  взйла  из  моих  рук  фу¬
ражку,  бережно  положила  на  этажерочку,  на  кружевное  по¬
крывальце.
 — 	Зачем  мне  рушница?  —  спросил  я.
 — 	Ну  и  правильно,  —  сказала  Варвара.  —  У  меня  в  хате
не  стреляют.  У  меня  мир,  полное  спокойствие.  Ох,  как  я  вой¬
ны  не  люблю!
 Прямо  передо  мной  на  стене  висел  раскрашенный  фото¬
портрет  супруга  Варвары,  товарища  Деревянко,  бывшего  ди¬
ректора  гончарного  заводика,  юного,  цветущего  мужчины.  Уби¬
ло  директора  при  налете,  когда  он  мылся  в  бане,  и  было  ему
шестьдесят  пять  лет.
 — 	Хе-хе-хе-хе-хе,  —  некстати  засмеялся  Гнат.  —  Ой,  хо¬
рошая  ма-асковская  сладкая  девка,  ой,  груша-девка,  хе-хе-хе...
 Он  влюбленно  посмотрел  на  Варвару.  Он  был  совершенно
счастлив  в  этом  доме.
 — 	Хорош  у  меня  жених?  —  спросила  Варвара,  указывая  на
Гната  глазами.  —  Свадьбу  сыграем  —  он  и  за  попа  сойдет,
волосатый!
 Гнат  тряхнул  своей  паклей  и  снова  засмеялся.  Он  не  сводил
глаз  с  Варвары,  в  его  позе  было  что-то  собачье,  словно  он  го¬
*  Рушница  —  ружье  (укр.).
 230

товился  вскочить  и  поймать  кость  на  лету.  Что  ему  было  нуж¬
но  здесь?
 В  Глухарах  некоторые  отчаявшиеся  бабы  пытались  взять
Гната  в  прыймы.  Мужик  он  был  на  редкость  сильный,  бревна
таскал  не  кряхтя,  плуг  мог  волочить  как  конь.  Несколько  раз
Гната  мыли,  стригли,  одевали  в  чистое  и  вводили  во  вдовий
дом.  Но  он  не  выдерживал  испытания.  «Как  начнет  баба  при¬
ступать,  так  он  хватает  шапку  и  тикает,  —  рассказывала  Се¬
рафима.  —  Как  хриц  от  «катюши».
 Нет-нет,  любовные  намерения  исключались.  Гната  могли
экзаменовать  лишь  вошедшие  в  возраст  одинокие  бабы,  хо¬
зяйство  которых  было  в  упадке,  без  мужской  руки.
 — 	И  приданого  принес  мешок,  —  продолжала  Варвара.  Она
бросила  Гнату  его  залатанный  ватник.  —  Все,  жених,  иди  до¬
мой...  Жалко  его,  —  пояснила  она  мне.  —  В  Глухарах  все  лю¬
бят  обсуждать  да  осуждать,  а  добро  сделать  некому...  Ну,  да¬
вай,  Гнат!
 Он  принялся  поспешно  застегивать  ватник.  Варвара  сунула
ему  за  пазуху  ржаную  горбушку,  помогла  застегнуть  пуго¬
вицу.
 — 	Постой-ка,  —  сказал  я  и  подошел  к  мешку.
 Крот  не  врал.  Гнат  действительно  ходил  в  УР.  По  харак¬
терным  выступам  я  догадался,  что  дурачок  приволок  целые
снаряды.  Наверно,  ему  не  удалось  сбить  медные  ободки  в  ле¬
су.  Я  вытряхнул  из  мешка  молоток,  зубило,  дюжины  две  по¬
гнутых  медных  ободков  и  наконец  докопался  до  трех  семи¬
десятишестимиллиметровых  снарядов.  Взрыватели  находились
на  месте,  один  из  них  даже  не  был  прикрыт  дюралевым  кол¬
пачком,  виднелась  мембрана.  Достаточно  было  блохе  чихнуть
на  эту  мембрану,  чтобы  рушники  Варвары  оказались  на  Бар¬
ском  пепелище.  И  как  это  Гнат  донес  мешок  на  спине?  Поло¬
жительно,  везет  дуракам!
 — 	Дай-ка  плоскогубцы,  —  сказал  я  Варваре.
 Она  принесла  инструменты.
 — 	И  как  это  хорошо,  когда  настоящий  мужчина  в  доме,
сказала  Варвара,  с  улыбкой  наблюдая  за  мной  и  нисколько  не
опасаясь.
 Я  осторожно  вывернул  боеголовку.
 — 	Ты  это  кончай!  —  сказал  я  дурачку.  —  Кончай!  Не  носи
их  в  мешке!
 Он  засмеялся.  Может  быть,  снаряды  казались  ему  порося¬
тами,  и  он  их  пас  в  лесу,  а  самых  послушных  приносил  до¬
мой,  в  свою  избу-развалюху?  Медные  кольца  —  это  были  пу¬
ты,  он  освобождал  поросят,  выпускал  их  на  волю...
 231

— 	Он  ходит  в  УР.  Старается  для  Крота,  поняла?  —  сказал
я  Варваре.
 Гнат  смеялся.
 — 	Слушай,  Гнат,  —  спросил  я  с  тайной  надеждой.  —  Ты
там,  в  лесу,  встречал  кого-нибудь?  Ну,  с  автоматами?  Та-та-
та-та!
 — 	Та-та-та-та!  —  подхватил  он  с  радостью.  —  Та-та-та-та!
Вкусно!  Хлеб!  Сало!  Ха-арошее,  сладкое  ма-асковское  сало!
 — 	Какое  еще  сало?  —  спросил  я.
 — 	Там,  —  он  махнул  рукой  в  сторону  окна.  —  Хорошо!
 — 	Ну,  хватит!  Пошел,  дурак!  —  Варвара  нахлобучила  на
путаную  шевелюру  Гната  шапчонку  и  вытолкнула  его  за
дверь.
 Она  исчезла  в  спальне,  отделенной  от  горницы  ширмой,  и
вскоре  появилась  в  городской  крепдешиновой  кофточке  и
расклешенной  юбке.
 — 	Ну?  —  спросила  Варвара.  —  Хорошо?..  Я  этого  барахла
наменяла  —  страсть!  У  городских!  Они,  как  трудно,  зубы  на
полку.  А  мы  —  трудящие,  нас  земля  кормит.
 Она  сделала  движение  руками  —  и  накрахмаленная  белая
скатерть  как  бы  сама  собой  легла  на  стол.  И  на  столе  воз¬
никло  все,  что  должно  возникнуть,  когда  женщина  хочет  на->
кормить  мужчину  так,  чтобы  он  это  запомнил.  Дубов  с  ребя¬
тами  просто  обалдели  бы,  глядя  на  это  угощение...
 — 	Я  думала,  ты  не  придешь,  —  сказала  Варвара.  —  Нико¬
гда  уже!  Стесняешься?  Чудак!  Вояками  вы  нынче  становитесь
раньше,  чем  мужиками.  Небось  на  войне  не  одного  человека
застрелил?
 Я  промолчал.
 — 	Ну,  вот,  видишь!  —  сказала  Варвара.  —  А  баб  опасаешь¬
ся!  Эх...  Сколько  ж  мы  с  тобой  ночек  утеряли!  Мыслительный
ты,  Иван,  а  надо  бы  проще.  Да  что  я?  Заплакала  баба,  что
позапрошлый  год  на  ярмарке  кошель  украли.  Садись,  чего  ты?
 Ее  грудь  рельефно  обрисовывалась  под  крепдешиновой  коф¬
точкой.  Глаза  приобрели  темно-сливовый  оттенок,  который  хо¬
рошо  запомнился  мне  в  тот  вечер.  О,  черт,  я  снова  думал
о  лесах,  о  том,  как  нежно  светится  озимь  под  сентябрьским
солнцем,  когда  идешь  по  тропинке  —  свободный,  не  связанный
ничем,  ни  воспоминаниями,  от  которых  рождается  чувство  сты¬
да,  ни  обязанностью  любить...  И  смутный  образ  девушки
в  черном  платке  как  символ  свободы,  легкости  и  естественной
принадлежности  лесам  и  полям  промелькнул  передо  мной.
Я  понял  теперь,  откуда  взялась  та  плавность  и  грациозность,
с  которой  шла  девушка  с  коромыслом.  Природа  создала  ее
232

цельно,  как  былинку,  как  росток  озими,  и  когда  она  шла,  то
шла  бедро  к  бедру,  лодыжка  к  лодыжке...
 — 	Сядь!  —  сказал  я.
 Она  тут  же  села.  Неназойливая,  обволакивающая  властность
удивительно  сочеталась  в  ней  с  готовностью  повиноваться.
 — 	Ты  была  с  Горелым?
 — 	Вот  оно  что...  Дурачок,  разве  это  важно?
 — 	Важно!  Я  из-за  этого  пришел.  Поняла?
 — 	Ах  так...  —  Она  сжала  губы,  задумалась.
 — 	Горелый  бродит  где-то  здесь,  —  сказал  я.  —  Это  он  по¬
весил  Штебленка.
 — 	Тебя  он  не  повесит.  Чего  волнуешься?
 — 	Откуда  ты  знаешь,  что  не  повесит?
 — 	Знаю.  Да,  я  была  с  Горелым!  —  Она  говорила,  подав¬
шись  ко  мне  через  стол,  и  грудь  легла  на  скатерть,  крепде¬
шин  сомкнулся  с  полотном,  слился.  —  Он  тебя  не  тронет,  если
ты  будешь  делать,  как  я  говорю.  Горелый  сейчас  не  полезет
на  рожон,  не  то  время!  А  придет  \зима,  он  вовсе  уйдет!
 Она  разбиралась...  Зимой,  когда  следы  выдают  и  зверя  и
человека,  Горелый  не  станет  бродить  возле  села.
 — 	До  снега  сколько  он  еще  может  натворить!  —  сказал
я.  —  Ведь  гад.  Фашист,  бандера!
 — 	Тебе  двадцать  лет,  Ваня.  Побереги  себя.  Тебя  еще  девки
любить  будут!
 — 	Что  ты  в  нем  нашла?  —  перебил  я  ее.
 — 	А  чего  я  должна  находить?  —  сказала  она  снисходитель¬
но,  как  будто  разговаривала  с  несмышленышем-почемучкой.  —
Нечего  мне  находить...  Жениться  хотел.  Мужик  он!  Живой!
Даже  видный.  Много  ли  таких  в  войну?
 — 	Ты  виделась  с  ним  после  того,  как  ушли  немцы?
 — 	Вот  еще!  Дурочка  я  тебе  на  это  отвечать!
 — 	Не  ты  ли  его  подкармливаешь,  Горелого?  Рубашечки  от¬
стирываешь?
 —  Я?..  —  она  рассмеялась.  —  Чтоб  я  на  них  стирала?  Пло¬
хо  ты  меня  знаешь...
 — 	Честно  говоришь?
 — 	Вот  те  крест!
 — 	Может  Горелый  прийти  к  тебе  в  село?
 — 	Почем  я  знаю?
 — 	А  если  ты  его  позовешь?  Небось  знаешь,  кому  шепнуть
надо?
 —  А  он  сам  не  позовется.  Он  же  с  собой  увел  Нинку  Семе-
ренкову.  Не  меня,  а  Нинку!  У  него  с  ней  с  е  р  ь  е  з,  видать,  по¬
лучился!
 233

$а,  я  был  слишком  самоуверен,  когда  надевал  новый  френч
с  медалями  и  воображал  себя  хитрым  и  ловким  эксплуатато¬
ром  женской  наивности.  У  Варвары  не  было  никаких  обяза¬
тельств  передо  мной...
 — 	Откуда  тебе  известно  про  Семеренкову?  —  спросил  я.
 — 	Ну,  на  этот  счет  мы,  бабы,  знаем,  что  нужно.  И  чего  вы
это,  Иван  Николаевич,  —  она  снова  перешла  на  кокетливое
«вы»,  —  допрашиваете?  Вечер  такой  приятный!  Или  вы
меня  заарестуйте  за  Горелого,  или  не  допрашивайте!
 Она  была  так  близко,  что  я  ощущал  теплоту  ее  дыхания  на
щеке.  От  нее  туалетным  мылом  пахло,  хотя  какое  могло  быть
туалетное  мыло  в  Глухарах  в  одна  тысяча  девятьсот  сорок
четвертом  году?
 — 	Не  буду  я  тебя  арестовывать,  —  сказал  я  мрачно.
 Ее  зрачки  были  против  моих.  Казалось,  я  со  страшной  ско¬
ростью  несусь  ей  навстречу,  и  мы  вот-вот  столкнемся,  разле¬
тимся  вдребезги.
 — 	Послушай!  —  взмолился  я.  —  Ведь  он  тебя,  наверно,
любил.  Он  снова  захочет  увидеть  тебя...  Ты  можешь  помочь
мне!  Вызови  его  в  село.  А?
 — 	Нет,  —  сказала  она  и  отодвинулась.  —  Я  себя...  и  тебя
губить  не  хочу.  Так  делать  не  годится.
 — 	А  что  годится  делать?
 — 	Я  скажу  что,  —  она  накрыла  мою  ладонь  своею.  Рука
у  нее  была  горячая,  как  химпакет.  Я  осторожно  высвободил¬
ся.  —  Переезжай  ко  мне.  Ну,  в  прыймы...  Уж  как  хочешь!
Тебе  будет  хорошо.  Я  заботиться  буду...  Ты  ж  раненый,  тебе
хорошая  баба  нужна,  ласковая,  заботливая...  чтоб  кормила,  по¬
ила!  Я  верная  тебе  буду!  Честно!  Мы,  бабы,  ведь  не  от  доброй
жизни  гуляем!  Я  тебя  беречь  буду!  Тебе  такая,  как  я,  нуж¬
на.  Ну,  годочка  на  три  старшая,  так  что  ж,  это  не  беда.  Все,
пока  молодые,  молодые  по-разному,  а  к  старости  все  сравня¬
ются,  придет  час!
 — 	А  Горелый?  —  спросил  я.
 — 	Что  Горелый?  Я  ж  тебя  не  спрашиваю  про  твою  био¬
графию.
 — 	Как  ему  понравится  это?
 — 	Пусть  бы  сунулся,  —  сказала  Варвара  грозно.  —  А  то
взяли  бы  и  уехали...  Со  мной  бы  ты  не  пропал  и  до  мирной
жизни  дожил.  Ты  и  так  своей  кровушки  отдал  досыта.  О  себе
надо  думать.  Я  хоть  не  такая  грамотная,  как  ты,  а  все
ж  ум  у  меня  расторопней.  Я  дело  говорю,  Вайя...  Иван  Ни¬
колаевич!
 Наверно,  она  дело  говорила.  Разумное  предложение  —  до¬
234

жить  в  тепле  и  сытости  до  мирных  дней.  Ребята  там,  на  фрон¬
те,  небось  снова  ползают  на  брюхе  за  передовую.  И,  как  все¬
гда,  вернувшись,  кого-то  недосчитывают.
 — 	Нет,  Варвара,  —  сказал  я.  —  Мне  такая  жизнь  не  ли-
чит.  Если  искренне  говорила  —  спасибо...
 — 	Не  жалеешь  меня?  —  спросила  она.
 — 	Не  до  жалостей,  —  сказал  я,  не  глядя  на  нее  и  чуть
отодвигаясь.  —  Бандиты  рядом.  Тебя  пожалеешь...  себя  по¬
жалеешь,  а  других  загубишь!
 — 	Ох,  дурак!  —  сказала  Варвара.  —  Не  знаешь,  что  у  тво¬
ей  жизни  есть  цена?  И  подороже,  чем  у  других!  Ну,  почему
не  понимаешь?  Да  ты  пойми,  ты,  хоть  и  воевал,  ты  против
Горелого  —  морковка.  Ты  послушайся!  Я  тебе  спастись  предла¬
гаю.  Уберечься!
 — 	Нет,  Варвара.  Не  туда  моя  дорожка...
 — 	И  мне  ты  все  пути  срезаешь,  —  сказала  она.  —  Ты  мне
ничего  не  оставляешь,  Иван,  кроме  одного...  —  Она  вдруг  за¬
молкла  на  секунду.  —  Я  за  тобой  хочу  укрыться,  пойми.  Ты
меня  спасешь,  а  я  тебя.  Мы  квиты  будем!
 — 	Ну  хорошо!  —  не  выдержал  я.  —  Хорошо!  Помоги  сна¬
чала  с  Горелым  справиться.  Скажи,  как  его  взять?
 — 	И  себя  загубить?  Зачем  же  тогда  стараться?  Нет!  —
сказала  Варвара  твердо.  —  Ничего  я  не  знаю,  можешь  зааре¬
стовывать,  если  хочешь!
 — 	Ну,  я  пошел,  —  сказал  я  и  встал.
 Бежать  надо  было  отсюда,  бежать!
 — 	Пацан  ты  все-таки,  —  сказала  она  сдавленно.  —  Пона¬
вешали  тебе  отличий,  а  ты  пацан!  В  герои  хочешь?  Вон  их
сколько,  безруких  да  безногих,  стало,  героев.  Кому  они  будут
нужны?  А  те,  что  под  холмиками?..
 Тут  в  сенях  загремели,  и  в  хату,  не  дожидаясь  ответа  на
стук,  вошел  Попеленко.  Ну  и  рад  я  ему  был!
 — 	Здравствуйте,  хозяева,  здравствуйте,  гости!  —  сказал  По¬
пеленко.
 Он  мигом  оценил  обстановку,  скользнул  взглядом  по  сто¬
лу  —  ничего  еще  не  было  тронуто.  Попеленко  засиял.
 — 	А  я  тебя  все  шукаю!  —  обратился  он  ко  мне.  —  Сего¬
дня  ж  Иван-постный!  Не  годится  родного  начальника  не
поздравить!
 И  он,  не  тратя  времени,  разделся,  поставил  в  угол  свой
карабин,  снял  ремень  с  подсумками.  Мой  подчиненный  был
не  из  стеснительных.  Если  что  и  смущало  его,  так  это  влаж¬
ные  и  гневные  глаза  Варвары.
 235

— 	Не  горюй,  серденько,  —  сказал  он.  —  Сегодня  у  него
именины,  а  завтра  твои.
 — 	Мои  не  скоро,  —  сказала  Варвара  и  отвернулась
к  зеркалу.
 — 	Ничего,  ничего,  серденько,  —  забалабонил  безостановочно
Попеленко,  усаживаясь  за  стол  и  придвигая  к  себе  тарелочки.
Он  очень  спешил,  понимая,  что  обстановка  может  измениться
в  любую  минуту.  —  Главное  —  держать  в  себе  присутствие
духа...  Вот  я  не  жалуюсь,  а  патрулирую  на  таком  холоде,
в  сырости!
 Он  положил  на  тарелку  огурчик,  налил  из  бутылки  в  ста¬
кан.  Пальцы  его  работали  ловко,  точно  на  баяне  играли.  Энер¬
гично  действовал  «ястребок».
 — 	Да!  —  сказал  он,  словно  сейчас  вспомнив.  —  Товарищ
начальник!  Тут  в  сельпо  Яцко  из  Ожина  приезжал...  Загото¬
витель!  Просил  передать  от  товарища  Абросимова,  что  тот
выезжает...  Для  помощи  в  борьбе  с  бандитами.  Так  передал...
На  лошади.  Он  что,  большой  начальник?
 Тут  Попеленко  опорожнил  стакан  и  налил  второй.
 — 	Кто  большой  начальник?  —  спросил  я.
 — 	Товарищ  Абросимов.
 — 	Какой  Абросимов?
 — 	Я  почем  знаю?  Передал:  для  помощи  в  борьбе  с  банди¬
тами.  Мол,  у  него  свой  план.
 Тем  временем  Попеленко  налил  еще  один  стакан.  Разговор
у  него  сейчас  играл  роль  прикрытия.  Тарелочки  плыли  к  «яс¬
требку»,  как  на  конвейере.
 Варвара  перестала  разглядывать  себя  в  зеркале  и  поверну¬
лась  к  нам.  Глаза  у  нее  были  уже  сухие.  Крепкие,  тугие,  как
свежие  сливы,  глаза.
 — 	Знаете  что,  «ястребки»,  —  сказала  она.  —  Проваливайте.
Надоела  мне  ваша  война.  Все  вы  строите  из  себя  черт  те  что,
а  самогонку  хлещете.  Вот  и  пейте,  только  не  здесь.  А  я  по¬
веселей  найду  гостей.  Ну  вас!
 И  она  высказалась  с  такой  украинской  полнотой,  что
Попеленко  крякнул:
 — 	Ну,  после  такого  слова  и  закуски  не  надо!  Не  слово,
а  перченый  баклажан.  Ох  и  баба  ты!  Женился  б  я  на  тебе...
Ага!
 Варвара  молча  подала  ему  карабин  и  шапку.
 — 	Дурак,  —  шепнула  она  мне  в  сенях.  —  Все  испортил.
Я  ж  хотела  по-другому  начать...  По-другому!
 Я  услышал  знакомый  скрип  щеколды.
 236

12
 Мы  постояли  в  центре  села,  прислушиваясь.  Вызвездило,
ночь  обещала  быть  холодной.  Белостенные  мазанки  каза¬
лись  огромными  светляками,  которые  заползли  в  темноту
лесов  и  расположились  в  два  правильных  ряда.
 — 	Хорошо  живет,  —  сказал  Попеленко,  оглядываясь.
Окно  Варвары  было  заполнено  ярким  светом  двенадцати¬
линейки.  —  Понимает!  Лампа  добрая.  Самогонка  очищенная,
для  себя;  заметили,  какая  прозорая?  Скрозь  нее,  как  скрозь
бинокль  видно!
 Над  нами  пролегал  Чумацкий  Шлях.  В  сентябре  он  обо¬
значен  резко  —  словно  бы  побелочным  квачиком  провели
по  всему  небесному  куполу.
 — 	Не  могу  понять,  Попеленко,  —  признался  я.  —  Бан¬
диты  наверняка  имеют  ход  в  село.  Но  к  кому?  Кто  их
поддерживает  тут?  Чего  Горелый  околачивается  под  Глу¬
харями?
 — 	Ой,  товарищ  начальник,  не  надо  искать  кавунов  на
огуречной  грядке,  —  сказал  Попеленко.  —  Живем  мы  тихо,
бандеры  Глухары  не  трогают,  фу  к  цы  ю,  —  он  чуть  при¬
остановился,  давая  мне  понять  всю  значимость  этого  труд¬
ного  слова,  —  мы  справляем.  Тихо-то  как,  благо¬
дать!
 Мы  еще  постояли.  Тявкнул  кобель  во  дворе  у  Крота,
прокричал  петух  у  Семеренковых,  провизжала  обвисшая
калитка  у  Малясов,  два  раза  икнул  Попеленко.  Просветлел
край  неба  над  гончарным  заводиком,  выделив  трубы  и  бес¬
сонные  дымки  над  ними:  готовилась  взойти  луна.
 Мне  оставалось  еще  сходить  к  Семеренковым,  расспро¬
сить  о  старшей,  Ниночке,  той,  что  до  войны  завивала  волосы
в  мелкие  кудельки,  и  звонко  хохотала,  и  кружила  головы
парням.  Где  она  сейчас?  Не  с  Горелым  ли?  Впрочем,  какая
разница?  Что  бы  я  ни  узнал,  все  равно  мне  не  обойтись
без  совета  старшего,  знающего  человека.
 И  я  подумал  о  Сагайдачном.  О  старом,  мудром  Сагай¬
дачном.  Глаза  его  были  подслеповаты,  но  зато  умели  смот¬
реть  в  суть  вещей,  минуя  всякие  мелочи,  которые  только
отвлекают  и  путают,  как  камуфляжная  сеть.
 — 	Знаешь  что,  Попеленко,  —  сказал  я.  —  Завтра  я  поеду
в  Грушевый  хутор.
 —  А  боже  ж  мой,  —  простонал  «ястребок».  —  То  ж
возле  самого  УРа.  Теперь  вам  туда  никак  нельзя.  Что  ж
вы,  не  понимаете?
 237

— 	Понимаю.
 — 	Может,  и  мне  с  вами?  —  сказал  Попеленко.
 Он  сказал  это,  и  круглое  лукавое  лицо  его  стало  непри¬
вычно  задумчивым,  как  будто  он  сочинял  надпись  для  соб¬
ственного  памятника.
 — 	Нет,  —  вздохнул  наконец  Попеленко.  —  Семья  будет
сильно  нервничать.  Нельзя  семейство  обижать!
 — 	Оставайся,  —  сказал  я.  —  Следи  за  порядком.  А  мне
дай  Лебедку,
 — 	Лебедку?  —  со  стоном  спросил  мой  подчиненный.  —
Я  ж  должен  капусту  вывезти.
 — 	Так  я  же  скоро  вернусь.
 — 	Ага!  —  сказал  Попеленко  с  некоторым  сомнением.  —
Может,  вы  попросите  у  Глумского  жеребца?  Лебедка  —
военный  конь,  раненый...  Можно  сказать,  демобилизованный.
 — 	Может,  мне  попросить  жеребца  у  товарища  Вороши¬
лова?  —  спросил  я.  —  На  котором  он  принимает  торжествен¬
ный  парад?
 Довод  произвел  на  «ястребка»  впечатление.
 — 	Ладно,  —  сказал  он.  —  Под  седло  или  запрячь?
 — 	Запрячь.  А  до  того  как  запрячь,  ты  пройдешь  по  селу
и  произведешь  реквизицию.
 — 	Самогон?  —  спросил  Попеленко,  оживившись.
 — 	Нет.  Оружие.  Гранаты  и  прочее.  Глумский  подскажет.
Сходи  к  нему.  Пора  нам  наращивать  огневую  силу.  Чтоб
бандиты  не  сунулись  в  село.
 — 	Ага,  —  сказал  Попеленко,  призадумавшись.  —  Вооб¬
ще-то  у  моего  старшего  валяется  где-то  миномет.  На  пять¬
десят  миллиметров.  Без  прицела,  но  мины  найдем...
 Было  ясно,  что  любая  реквизиция  ему  по  вкусу.
 ...Когда  я  пришел,  Серафимы  дома  не  было.  Луна  подня¬
лась  уже  высоко.  Млечный  Путь  растаял  в  ее  свете,  как
полоска  снега.  Навозная  куча  у  сарая  сверкала,  словно  вся
состояла  из  жемчужных  зерен.  Кабанчик  Яшка  визжал,
требуя  ужина.  Я  набросал  в  корыто  холодной  картошки,  но
у  него  были  свои  причуды,  у  Яшки,  любимца  Серафимы,  —
он  ничего  не  ел  без  тюльки.  Это  был  единственный  продукт,
которым  кооперация  снабжала  глухарчан.  Я  с  трудом
отыскал  тюльки,  завернутые  в  листья  лопуха.  Мы  честно
разделили  их  с  Яшкой.
 — 	Такие  дела,  Яшка,  —  сказал  я.  —  Плохи  наши  дела...
Глупые  мы  с  тобой...  Одиноко  тебе?  Мне  тоже...  Какие  мы
238

с  тобой  вояки?..  Мелочь  пузатая,  вот  мы  кто...  Тюльки  мы
с  тобой!
 Серафима  пришла  после  двенадцати,  когда  я  лежал  на
дощатой  своей  кровати,  согреваясь  под  полушубком  и  ряд¬
ном.  Будильник,  оставленный  фронтовыми  хирургами,  уже
прозвенел.
 Серафима  задела  медную  ендовку,  что  лежала  на  крыш¬
ке  кадки  с  колодезной  водой,  и  она  грохнулась  о  твердый
глиняный  пол  с  колокольным  звоном.
 —  Подгуляла,  бабка?  —  спросил  я.
 — 	Еще  бы  не  подгулять,  —  ответила  она  весело.  —  Еще
бы,  когда  после  немцев  первого  приняла...  Девка  справная,
толстая,  никто  и  не  заметил,  а  она  хвать  —  и  родила!
Праздник!  Ой,  со  смеху  с  ними,  недотепами,  подохнешь!
Девке  восемнадцать  —  дура  дурой,  а  бабки  вокруг  собра¬
лись,  забыли,  какое  оно,  дите.  Чего,  —  говорю,  —  сто¬
нете?  Небось,  не  осколок  в  ней,  не  помрет!  На  похоронах
научились  плакать,  а  про  робенКЪв  все  начисто  позабы¬
вали...
 —  Кто  ж  это  постарался?  —  спросил  я.
 — 	Да  Ермаченкова.  Парашка!  Ой,  паразиты...  Кривендиха
кричит:  «Батюшки,  ребенок  мертвый,  синий  весь!»  Поднесли
Парашке  показать  —  а  она  обмерла.  «Ой,  —  говорит,  —  у
роте  у  него  плесень,  не  жилец!»  И  реветь!  Хорошо,  я  при¬
бежала.  «Эх,  —  говорю,  —  трясця  твоей  матери  и  всем  ро¬
дичам,  что  такую  дуру  вырастили.  У  них  у  всех  так  в  роте,
у  ребенков...  Разойдись,  —  говорю,  —  чего  раскудахтались?
«Синий,  синий»!..  Раз  синий,  значит  живой...  Мертвый  —
белый  был  бы!»  А  он,  как  шел,  пуповиной  вокруг  шеи  об¬
мотался.  Чего  страшного?  Височки  ему  натерла,  В  ушки  и
носик  подула  —  он  дыхнул,  да  как  заорет.  «Быть  ему;  —
говорю,  —  начальником,  глотка  здоровая».
 — 	Отец-то  кто?
 — 	А  кто  ж  теперь  знает?  По  времени  получается  —  осво¬
бодитель...  Проходящий  военный...  От  радости  детёнок...
 — 	Назвали  как?
 — 	Сдурел?  Сегодня  Иван-постный.  Одним  Ванькой  боль¬
ше  стало.  Тезка  тебе.  Эх,  мне  б  твоего  дождаться!
 — 	Подойди-ка  сюда,  Серафима,  —  сказал  я.
 Я  поцеловал  ее  в  морщинистую  щеку.  Жесткую,  иссу¬
шенную  гончарной  печью  щеку.
 И  подумал:  а  все-таки,  что  бы  ни  случилось,  в  Глухарах
еще  один  Ванька  объявился.  И  это  совсем  неплохо.
 239

13
 — 	Ну,  Лебедка,  ну!  —  говорил  Попеленко.  Он  без  конца
поправлял  сбрую.  Лебедка  роняла  слюну.  Лошадь  она  была
смирная,  коротконогая,  нескладная,  но  с  придурью.  Ее  вы¬
браковали  из  воинской  части  по  ранению.
 Попеленко  снова  принялся  гладить  кобылу  по  плешивым
бокам.
 — 	Может,  ты  и  со  мной  попрощаешься?  —  спросил  я.
 — 	До  свиданья,  товарищ  Капелюх,  —  сказал  Попеленко,
глядя  на  Лебедку.  —  Смотрите,  там,  у  Грушевого  хутора,
старое  клеверище,  так  вы  не  пускайте.  Не  дай  бог,  рос¬
ного  клевера  объестся.  Керосину,  чтоб  отпоить,  днем  с  огнем
не  найдешь,  разве  что  у  Варвары...
 — 	Будь  здоров,  Попеленко,  —  сказал  я.
 И  Лебедка  потащила  телегу.  Я  мог  бы  достать  легкую
подрессоренную  бричку,  но  предпочел  самую  обычную  сно-
повозку.  На  бричках  ездит  начальство.  Гремящая  и  стуча¬
щая  телега  не  привлечет  такого  внимания,  как  бричка.
Тем  более  такая  сноповозка,  как  у  Попеленко,  —  с  перело¬
манной  «лисицей»,  которая,  словно  в  шины,  была  схвачена
с  трех  сторон  слегами.  Артиллерийский  дивизион,  спешно
меняющий  огневую,  издавал  бы  меньше  шума,  чем  эта
колымага.
 Свернув  на  старый  Мишкольский  шлях,  я  проехал  у
Барского  пепелища,  у  кузни,  где  Крот  гремел  железом,  ми¬
новал  кукурузное  поле  с  торчащими  из  земли  срезами  тол¬
стых  стеблей,  затем  ржаной  клин,  выбранный  так  чисто,
что  ни  одного  брошенного  колоска  не  виднелось  на  песчаной
серой  земле  среди  низкой  стерни,  проехал  капустные  гряды,
под  которые  было  отведено  сырое  Семеново  урочище,  окайм¬
ленное  орешником,  и  въехал  в  лес.  В  лес!  Сразу  стало
сумеречно  и  прохладно,  запахло  опятами,  гнилыми  пнями,
мхом.  Мишкольский  шлях  входил  в  чащобу,  где  было  много
густого  грабовника  вперемежку  с  дубами,  ольховником,  гу¬
стым  ореховым  подростком  и  вязом.  Солнце  грело  по-летне¬
му  сильно,  но  ночной  холод  уже  не  выветривался  отсюда,
косые  лучи,  падающие  сквозь  пожухлую  листву,  только  под¬
черкивали  сумрачность  и  гнилую  духовитость  пущи.
 Передо  мной,  под  попонкой,  на  мягком  сене,  лежал  не¬
мецкий  МГ  с  дырчатым  кожухом  и  небольшим  коробом  для
пятидесятипатронной  ленты.
 Попеленко  проявил  себя  гением  реквизиции.  Он  обнару¬
жил  МГ  без  затвора  в  сарае  у  Крота.  Затвор  был  найден
 240

у  двенадцатилетнего  братца  Парашки  Ермаченковой,  который
колол  им  орехи,  а  ленты  и  круглые  коробки  предоставил
нам,  хотя  и  с  плачем,  Колька  Брык,  известный  в  селе  тем,
что  из  ракетницы  поджег  собственную  избу.  Сделал  он  это
без  злого  умысла  —  ведь  Брыку  было  четырнадцать.
 Еще  Попеленко  раздобыл  два  автомата  —  один,  правда,
с  «заиканьем»  из-за  плохого  выбрасывателя,  —  несколько
гранат,  два  противогаза  и  прицел  танковой  пушки.  Но  глав¬
ным  трофеем,  конечно  же,  был  МГ  образца  тысяча  девятьсот
сорок  второго  года!..  Неплохой  пулеметик  придумали  фрицы,
надо  было  отдать  им  должное.  Нетяжелый  для  универсала  —
он  ведь  и  ручняк,  и  станкач,  если  поставить  треногу.  Дубов
всегда  брал  для  разведгруппы  один  МГ,  объясняя  это  тем,
что  в  тылу  у  немцев  всегда  можно  раздобыть  нужные  па¬
троны.  Но  «шмайсеров»  Дубов  не  брал.  Наши  автоматы  были
надежнее  и  удобнее  в  рукопашной.
 Дорога  шла  меж  деревьев,  как  в  ущелье,  изредка  пере¬
секая  поляны  или  проредь.  Колеса  то  и  дело  скакали  по
корням,  которые  тянулись  через  колеи,  и  длинная  сноповоз-
ка  кряхтела,  визжала  и,  казалось,  вот-вот  была  готова
рассыпаться.
 Все  более  мрачным  становился  лес,  а  колеи  прямо  на
глазах  прорастали  подорожником,  ромашкой,  конским  щаве¬
лем,  кое-где  по  сторонам  попадались  брошенные  автомобили,
полуобгоревшие  или  разобранные  на  части,  и  чувствовалось,
лес  уже  подбирается  к  этим  чуждым  ему  железкам,  чтобы
поглотить  их;  пока  еще  лишь  крапива,  мятлик,  да  белоус,
да  кое-где  стебельки  пижмы  опутывали  ржавые  борта  ма¬
шин,  но  это  была  только  лесная  разведка,  только  примерка;
просто  лес,  обладая  уверенностью  в  конечной  победе,  не
спешил.
 Мне  приходилось  уже  ходить  этой  дорогой  на  хутор  к
мировому  посреднику  Сагайдачному,  но  теперь,  казалось,
передо  мной  была  другая  дорога,  незнакомая,  заполненная
подозрительной  тенью,  маскировочной,  нарочито  пестрой
игрой  света  в  листве  и  ветвях,  созданной  для  того,  чтобы
скрыть  человеческие  фигуры.
 Вересковая  поляна...  Хрусткие  густые  кустики  с  фиоле¬
товыми  соцветиями.  Бывало,  ляжешь  в  них  в  пятнистой
трофейной  куртке  —  и  ты  исчез,  и  ястреб  кружит  над  тобой
как  ни  в  чем  не  бывало,  высматривая  мышь  или  слабыша
птенца,  а  ты  для  него  часть  верескового  ковра,  часть  леса,
которая  не  вселяет  никакой  тревоги.  Но  тот,  кто  умеет  при¬
сматриваться  и  понимать  лес,  знает,  что  прежде,  чем  лечь
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 241

в  серый  хрустящий  ковер,  ты  оставишь  на  нем  следы,  при¬
мнешь  негибкие  веточки  вереска,  и  они  долго  еще  будут
вздрагивать,  выпрямляясь,  и  легкое  волнение,  особенно  за¬
метное  в  тихую,  безветренную  погоду,  будет  пробегать  по
фиолетовым  соцветиям  там,  где  прошел  человек.  Сейчас  ве¬
реск  спокоен...
 Сосновый  бор.  Прямые  красные  стволы,  уходящие  в  го¬
ловокружительную  высоту.  Следы  довоенной  подсочки  на
коре  как  морские  шевроны.  Кое-где  еще  сохранились  же¬
стяные  вороночки.  Они  давно  уже  переполнились  смолой.
Сосны  необъятны,  за  каждой  может  укрыться  человек.
Но  в  бор,  где  хвоя  вознесена  на  шестиэтажную  высоту,  сво¬
бодно  проникает  косое  сентябрьское  солнце.  И  тени  стволов
лежат  на  ровной,  словно  утрамбованной,  лишенной  травы
земле.  Человек,  если  бы  он  вздумал  встать  за  сосну,  уло¬
жил  бы  свой  четкий  отпечаток  на  рыжую  землю,  как  на
экран,  и  я  бы  успел  скинуть  попонку  с  МГ,  повернуть  дуло
к  бору,  предупредить  движение,  окрик  или  выстрел.
 Березняк...  Пестрое  мелькание  стволов.  Кажется,  ничего
не  разглядишь  в  этой  бело-черной  рощице,  и  листья,  кру¬
жась  в  воздухе,  еще  более  усиливают  мельтешню.  Мягкий
слой  свежеопавших  листьев  заглушит  любые  шаги,  можно
припасть  к  земле,  улечься  в  сухую  промоину,  оставленную
вешним  ручьем,  и  затаиться  в  нескольких  шагах  от  дороги.
Но  не  спрятаться  от  сорочьего  глаза.  Вот  она,  длиннохвостая
дуреха,  прыгает  с  березы  на  березу,  лениво  стрекочет.  Дви¬
жение  телеги  не  тревожит  ее,  трещит  она  просто  так,  по
птичьей  дурости;  но  вот  человек,  по-охотничьи  затаившийся
в  березнячке,  заставил  бы  сороку  поволноваться  по-настоя¬
щему:  на  сотни  метров  вокруг  разнесся  бы  ее  предупреди¬
тельный  сигнал.
 ...Я  вздохнул  свободно,  когда  лес  посветлел,  поредел,  и  за¬
росшая  травой  дорога  выбралась  на  обширное,  открытое
пространство,  которое  было  когда-то  хлебородной  пашней,
приписанной  к  Грушевому  хутору,  а  сейчас  превратилось
в  поросшее  сурепкой,  васильками,  конским  щавелем  и  бело¬
усом  дикое  поле.  Вдали,  на  возвышенности,  на  гребне  этого
поля,  стояли  три  яблони-кислицы.  Стоило  подняться  к  этим
кислицам,  и  оттуда  открывался  вид  на  хутор  —  десяток  хат,
стоявших  у  запущенного  ставка  с  глинистой,  желтой  водой.
 —  Ну,  давай,  Лебедка!  —  прикрикнул  я  и  хлопнул  по
спине  лошади  концом  длинных  вожжей.
 242

Но  Лебедка  только  отмахнулась  хвостом.  Мы  въехали  в
Грушевый  хутор  без  всякого  шика,  с  тарахтеньем  обычной
крестьянской  телеги.  За  тыном  крайней  мазанки  я  уви¬
дел  наголо  обритую  голову  товарища  Сагайдачного.
Он  стоял  среди  подсолнухов,  и  пенсне  его  светилось  на
солнце.
 Товарищ  Сагайдачный  не  спешил  выйти  мне  навстречу.
Он  вообще  никому  не  выходил  навстречу.
 14
 Я  сам  отворил  ворота,  выдернув  запорную  слегу,  и  въехал
во  двор.  Цыплята  врассыпную  бросились  от  телеги.  Жена
Сагайдачного,  женщина  лет  тридцати,  а  может,  пятидесяти—
бывает  ведь  так,  —  толкла  в  ступе  просо  и  не  обратила  на
меня  никакого  внимания.  Говорят,  супруги  со  временем  при¬
обретают  духовное  и  даже  внешнее  сходство.  Философское,
осмысленное  спокойствие  Сагайдачного,  передавшись  его
жене,  стало  не  чем  иным,  как  безразличием.
 Хозяйка  кивнула  в  ответ  на  мое  приветствие  и  продол¬
жала  толочь  просо.  Зато  с  Лебедкой  поздоровались  более
любезно:  из  сарая  раздалось  похожее  на  старческий  кашель
ржанье.  Это  откликнулась  седогривая  лошадь  Лысуха,  кото¬
рая,  по  словам  мирового  посредника,  была  изгнана  на  хутор
за  то,  что  в  молодости  служила  в  одном  из  куреней
жовтоблакитного  войска  Петлюры.
 Я  взял  из-под  попоны  МГ  и  отправился  к  окруженному
подсолнухами  крыльцу,  где  ожидал  меня  Сагайдачный.
Сквозь  сползшее  на  нос  пенсне  он  с  неодобрением  рассмат¬
ривал  пулемет.  Такой  человек,  как  Сагайдачный,  не  мог
любить  оружие.
 —  Здравствуйте,  Мирон  Остапович,  —  сказал  я.
 Он  не  сразу  ответил.  Худенький,  тощенький  старикашка
был  Сагайдачный,  обритая  «под  ноль»  его  голова  словно  бы
росла  на  стебле,  как  тыква.
 —  Ну  здравствуй,  —  сказал  он.  Я  не  услышал  в  его  голо¬
се  радости  или  хотя  бы  дружелюбия.  —  На  государственную
службу  поступил?
 —  Откуда  вы  знаете?
 —  Наши  тамтамы  хоть  и  негромки,  но  надежны.  Ну,  за¬
ходи,  заходи...  коль  уж  приехал.
 И  мы  вошли  в  хату,  которая  снаружи  была  обычной  ма¬
занкой,  с  подслеповатыми  окошечками  и  завалинкой,  утеп¬
ленной  стеблями  кукурузы  и  соломы,  а  внутри  представля¬
16*
 243

ла  таинственное  жилище  капитана  Немо.  Белые  стены  при¬
крывали  полки  с  книгами  и  всякой  помещичьей  утварью,
которую  Сагайдачный  умудрился  сохранить.
 Собранные  в  тесную  мазанку,  поставленные  на  книж¬
ные,  из  грубых  досок  полки,  на  узкие  подоконники,  разве¬
шанные  по  беленым  стенам  все  эти  бра,  складни,  вазочки,
статуэтки,  ножи  для  разрезания  бумаг,  барометры,  ножницы
для  свечного  нагара,  бронзовые  будды,  длинногорлые  бутыл¬
ки  производили  сильное  впечатление  на  новичка,  и  многие
мужики  и  бабы,  впервые  попав  к  Сагайдачному,  начинали
креститься:  все  вокруг  блестело  и  сверкало,  как  в  храме.
Старорежимная  эта  утварь  в  деревенской  жизни  была  совер¬
шенно  бесполезной  —  цацки,  как  говорили  соседи  Сагайдач¬
ного.  Но  хозяин  берег  свое  добро,  очевидно,  оно  было  дорого
ему  как  память  об  иных  временах.
 Я  поставил  пулемет  неподалеку  от  окна,  из  которого  хо¬
рошо  просматривалась  улица,  снял  шинель,  утяжеленную
парой  гранат,  и  уселся,  следуя  жесту  Сагайдачного,  в  дра¬
ное  кресло  с  высокой  спинкой.
 — 	Ну-с,  так  что  у  тебя,  Иван  Николаевич?  —  спросил
Сагайдачный.  —  Ведь  ты  на  этот  раз  по  делу?
 — 	Почему  вы  так  думаете?
 Сагайдачный  хмыкнул  и  принялся  прикуривать  от  «ка¬
тюши»...  Было  как-то  странно  видеть  в  этой  хате  солдатское
зажигательное  устройство  с  кремнем,  трутом  и  куском  на¬
пильника.
 — 	Потому  что,  милый  друг,  —  сказал  он,  —  теперь  ты
не  придешь  для  душевной  беседы,  ты  на  службе!
 Он  наконец  разжег  свою  самодельную  тоненькую  папи¬
роску  и,  приподняв  острый  подбородок,  выпустил  кольцо
дыма.  Можно  было  подумать,  что  он  курит  не  жутчайшую
крестьянскую  махру,  а  какую-нибудь  там  «Герцеговину-
Флор».
 Мне  нравился  Сагайдачный.  Конечно,  мы  были  классово
чуждыми  людьми.  Старик  принадлежал  к  «бывшим»,  кото¬
рых  я  привык  презирать  еще  со  школьной  скамьи.  И  все  же
мы  подружились,  когда  я  пришел  к  нему,  чтобы  взять  что-
нибудь  почитать.  На  много  верст  вокруг  лишь  у  Сагайдач¬
ного  была  библиотека.  В  деревенских  хатах  только  случай¬
но  можно  было  встретить  толковую  книгу  —  все  зачитали,
скурили  или  сожгли...
 Я  приковылял  тогда  на  хутор,  томясь  от  боли  в  животе
и  отпускного  безделья,  и  Сагайдачный  на'чал  с  того,  что  дал
244

томик  своего  любимого  Ренара.  По-моему,  он  проверял  меня
на  этом  писателе.  К  счастью,  Ренар  мне  понравился:  очень
точный  и  наблюдательный,  видит,  как  растет  трава,  как  бе¬
жит  по  дорожке  осенний  лист.  Из  этого  француза,  наверно,
мог  бы  получиться  хороший  разведчик.  С  моего  лестного
отзыва  о  Ренаре  и  началась  наша  дружба.  Сагайдачный
очень  много  знал,  но  разговаривал  со  мной  на  равных  —  вот
что  нравилось.  «Человеку  моего  возраста  приятно,  даже  не¬
обходимо  проецировать  свои  знания  и  опыт  на  чистый  и  вос¬
приимчивый  экран»,  —  говорил  Сагайдачный.
 Но  сегодняшняя  наша  встреча,  я  почувствовал,  пойдет
вкривь  и  вкось.
 — 	Ты  стал  чем-то  вроде  милиционера,  да?  Страж  по¬
рядка?  —  спросил  старик.
 — 	Да,  —  сказал  я,  вздохнув,  и  почему-то  почувствовал
себя  виноватым.  —  Выходит,  так.
 Я  посмотрел  на  фотографию  за  спиной  Сагайдачного.  Там
была  изображена  красивая  молодая  женщина  в  соломенной
буржуазной  шляпке.  Он  давно  уже  стал  старйком,  Сагайдач¬
ный,  и  череп  его  был  гол,  а  она  улыбалась  там,  на  фото¬
графии,  вечно  молодая.
 — 	Помнишь,  как  ты  впервые  пришел  ко  мне?  —  спросил
Сагайдачный.  —  Я  подумал:  вот  сын  деревни,  на  которого
стоит  обратить  внимание!  Извилины  его  пока  еще  заполнены
самыми  первичными  сведениями,  но  они  извилины,  а  не
прямые  линии,  как  у  многих.  Может  быть,  из  этого  парня
получится  толк.  Но  теперь...  Ты  выбрал  не  лучшую  из  до¬
рог...  Обидно!
 — 	Ничего  не  обидно!  —  рассердился  я.  —  Так  надо  было.
 — 	Надо,  —  усмехнулся  Сагайдачный.  —  Какое  великолеп¬
ное  словечко.
 Он  осторожно  затянулся,  опасаясь  сжечь  тоненькую  па¬
пироску  одним  вдохом.
 — 	«Старайся  иметь  досуг,  чтобы  научиться  чему-либо
хорошему,  и  перестань  блуждать  без  цели»,  —  процитировал
Сагайдачный.  —  А  ты  блуждаешь.  Ты  спешишь  поработить
себя  низменной  службой.
 —  Это  что,  Ренар?  —  спросил  я.
 —  Марк  Аврелий,  —  ответил  он.  —  Тебе  следовало  бы
прислушаться  к  этим  словам.
 —  Сейчас  некогда,  —  сказал  я.
 —  Ну  ладно...  —  он  вздохнул.  —  Служи.  Старайся.  Но  ты
так  и  останешься  полуобразованным  человеком.  Стандарт¬
ным  произведением  своего  века.  Это  страшно.
 245

Он  положил  окурок  в  медный,  позеленевший  цветок  ло¬
тоса.  Окурок  был  не  больше  пульки  от  малокалиберки.
 —  Рассказывай,  зачем  приехал!
 Я  подумал:  сколько  человек  до  меня  сидели  вот  в  этом
кресле  и  изливали  перед  Сагайдачным  душу?
 Говорили,  что  Сагайдачный  появился  в  нашей  глухомани
вскоре  после  гражданской  войны.  Что  привез  он  на  несколь¬
ких  больших,  запряженных  волами  возах  книги  и  имуще¬
ство,  а  до  того  был  мировым  посредником  где-то  в  более
обжитых  местах,  в  Кролевце,  что  ли...  Мировой  посредник,
как  мне  объяснили,  в  давние  времена  занимался  улажива¬
нием  всяких  земельных  споров,  которые  можно  было  не  до¬
водить  до  суда.
 Домишко  Сагайдачного  в  Кролевце  по  революционной
нечаянности  сожгли,  а  молодая  его  жена,  из  какого-то  ста¬
ринного  знатного  рода,  не  перенесла  голодухи  и  тифа.  Вот  он
и  приехал  к  нам  в  леса  искать  тишины  и  одиночества  и
поселился  на  хуторе  Грушевом,  как  на  острове.
 Полещане  вначале  косились  на  бывшего  мирового  посред¬
ника,  а  затем  стали  ездить  к  нему  за  советами.  Все-таки
грамотный  человек,  головастый.  Просили  рассудить,  разъ¬
яснить.  Если  надо  было  растолковать,  законно  ли  «приреза¬
ли»  соседу  четыре  сотки  на  огородах,  или  написать  касса¬
ционную  жалобу,  или  выяснить,  кто  такие  Керзон  и  Черчилль,
шли  к  Сагайдачному.  Конечно  же,  за  прошения,  заявления
и  советы  платили  натуральным  продуктом:  салом,  яйцами,
мукой  —  жить-то  человеку  надо.
 Звали  Сагайдачного  по-старому  мировым  посредником.
Это  стало  чем-то  вроде  деревенской  клички.  Постепенно
Сагайдачный  заслужил  репутацию  праведника.  Его  дельные,
спокойные  советы  привлекали  людей.
 Сагайдачному  несколько  раз  предлагали  поступить  на
службу,  но  он  отказывался.  Он  предпочитал  отшельническую
жизнь  и  славу  праведника,  беспристрастного  судьи.  Между
приглашениями  его  несколько  раз  арестовывали  для  провер¬
ки,  тут,  конечно,  бритая  наголо  голова  и  пенсне  играли  свою
роль:  уж  больно  странный  для  наших  мест  облик.  Увозили
Сагайдачного  на  телеге,  а  возвращался  он  пешком,  исхудав¬
ший.  Кончилось  это  неожиданным  решением  райисполкома,
разрешавшим  гражданину  Сагайдачному  содержать  для  лич¬
ных  нужд  лошадь.
 О  себе  Сагайдачный  говорил,  что  он  стоик.  Я  думал  ког¬
да-то,  что  стоик  —  это  тот,  кто  твердо  стоит  на  ногах,  когда
246

его  бьют.  Крепкий  духом  и  телом  человек.  Физически  под
это  определение  Сагайдачный  не  подходил,  но  дух  его  был
закален.  Рассказывали,  когда  в  коллективизацию  в  лесах
хозяйничала  кулацкая  банда  Штопа,  сам  главарь  предлагал
Сагайдачному  почетную  должность  при  себе.  Вроде  идей¬
ного  вождя.  Лестно,  конечно,  иметь  при  себе  человека,  кото¬
рый  никого  раньше  не  признавал  и  никому  не  служил,  а
тебя  признал.  Сагайдачный  отказался,  и  его  побили.  Здорово
побили.  Вот  тут-то  он  и  показал  себя  стоиком  и  в  физиче¬
ском  смысле:  выжил.  Затем  загадочные  сторонники  Пил¬
судского  из  «белого  отряда»,  желающие  распространиться  «от
моря  до  моря»,  предлагали  бывшему  мировому  посреднику
переехать  в  панскую  Польшу  и  там  что-то  возглавить.
И  опять  Сагайдачный  показал  себя  стоиком.  Во  время
оккупации  гауляйтеру  Коху  доложили  о  Сагайдачном,  по¬
пулярной  среди  крестьян  личности,  якобы  тяжело  постра¬
давшей  от  Советской  власти.  Посланник  гауляйтера  вел  с
Сагайдачным  беседу  на  немецком  языке.  А  после  беседы
полицаи  избили  Сагайдачного.  И  опять-таки  он  выказал  себя
стоиком.
 После  случая  с  Кохом  слава  Сагайдачного  как  страсто¬
терпца,  неподкупного  и  беспристрастного  человека  распро¬
странилась  на  все  Полесье.
 Так  вот  и  жил  мировой  посредник  на  хуторе  Грушевом
со  своей  Марией  Тихоновной,  которую  многие  помнили  кра¬
савицей  Марусей.  Она  пришла  к  Сагайдачному,  когда  ей
было  девятнадцать,  а  Сагайдачному  —  за  пятьдесят.  При¬
шла  якобы  в  ожидании  несметного  богатства,  которое  от¬
кроется  ей  после  смерти  мужа.  В  ту  пору  ходили  слухи,
что  Сагайдачный  хранит  где-то  клад,  фамильные  драгоцен¬
ности.  Но  хилый  Сагайдачный  и  не  думал  умирать,  не  было
никакого  и  клада.  Книги  да  безделушки  —  вот  и  все  были
сокровища...  И  Маруся  жила  и  старилась  вместе  со  своим
старым  мужем...
 15
 Я  обо  всем  рассказал  Сагайдачному.  Об  убитой  косуле,
о  Штебленке,  о  Малясах,  которые  о  чем-то  умалчивали,
и  о  Семеренкове,  разговаривавшем  так,  словно  я  держал
его  под  прицелом,  и  об  Антонине  в  ее  неизменном  черном
платке,  и  о  Горелом,  бывшем  ветеринарном  фельдшере,  что
любил  вешать  людей  на  пружинящем  кабеле,  и  о  Варваре,
«понимающей  себя».
 247

Я  рассказывал  Сагайдачному  обо  всех  событиях,  начиная
с  того  дня,  когда  мне  вручили  карабин  №  1624968,  и  старик
слушал  внимательно,  экономя  вторую  тоненькую  папйроску
на  затяжках,  а  глаза  мои  были  неспокойны:  я  видел  то
Будду,  который  сидел,  скрестив  ноги,  и  заслонив  корешок
книги  с  каким-то  длинным  французским  названием,  то  пе¬
чальные  очи  богоматери  в  тройном  складне,  то  глиняную
статуэтку  католического,  польского  Христа  с  терновым  вен¬
цом  на  голове,  где  тернии  торчали,  как  штыки,  и  деревянно¬
го  идола  в  углу  —  бесформенное  лицо  его  пересекала
глубокая  трещина,  наверно,  это  был  какой-нибудь  Даждь-
бог  или  Перун,  то  гравюру  с  богом  солнца  Ра,  крайне  мне
несимпатичным  из-за  сходства  с  фашистским  орлом...  Поче¬
му-то  это  обилие  богов,  словно  слетевшихся  в  Грушевый  на
какое-то  свое  собрание,  смущало  меня  и  сбивало  с  толку,
мешало  говорить.
 Так  что  же  мне  делать,  спросил  я  Сагайдачного.  Банди¬
ты  рядом,  люди  боятся  их,  и  кто-то  кормит  этих  бандитов,
привечает  их,  а  я  ничего  не  могу  придумать.  Где  искать
ход  к  Горелому?  Через  кого  и  как?  Я  честно  признался  в
своем  бессилии.
 —  Плохо,  —  сказал  Сагайдачный.
 —  Плохо,  —  согласился  я.
 —  И  ты  хочешь,  чтобы  я  принял  твою  сторону,  то  есть
сторону  одной  из  сторон  —  извини  за  тавтологию.
 —  Пожалуйста,  —  сказал  я.  Я  совершенно  забыл,  что
значит  тавтология,  но  готов  был  извинить  Сагайдачного  за
что  угодно,  если  бы  он  решился  принять  мою  сторону.
 —  Ис  этой  минуты  я  должен  перестать  быть  Сагайдач¬
ным.  И  стать  верным  помощником  власти.
 —  Да,  —  сказал  я.  Я  чувствовал,  куда  он  клонит.
 —  Ты  ошибся,  —  сказал  он.  —  Ты,  видимо,  не  понима¬
ешь,  почему  я  приехал  сюда,  на  Грушевый  хутор.  Чтобы
обрести  свободу!  Независимость!  Почему-то  моя  свобода  не
нравилась.  Ее  пытались  отобрать.  Мне  угрожали,  сулили
блага,  льстили  и  даже...  э...  воздействовали.  Никто  еще  не
сумел  меня  уговорить.  Иным  мне  было  легко  отказывать,
иным  тяжело.  Тебе  —  тяжело.
 —  Я  прошу  только  совета.
 —  Потеря  независимости  всегда  начинается  с  малого.
Милый  Иван  Николаевич...  Думаешь,  они  мне  симпатичны,
твои  бандиты?  Но...  Ты  молод,  и  тебе  кажется,  что  страш¬
нее  кошки  зверя  нет.  Да  я  не  таких  бандитов  знаю!  Из  про¬
шлого  и  из  настоящего.  Они  не  на  единицы  ведут  счет  жерт¬
248

вам  —  на  сотни  тысяч.  На  миллионы...  Ты  и  не  подозрева¬
ешь,  какие  существуют  преступники!  От  Суллы  до  наших
дней...  Что  ж  мне,  на  старости  лет  изменять  всю  свою  жизнь
из-за  какого-то  ничтожного  Горелого?  Комар,  муха!
 — 	Это  все  сложно  и  общо,  —  сказал  я.  —  Передо  мной
явные,  живые  бандиты.  И  что  могу,  я  должен  сделать.
 — 	Н-да,  —  промычал  старик.  —  «Узнаю  коней  ретивых»...
Прошу  тебя,  Иван  Николаевич,  не  надо  меня  мобилизо¬
вывать,  приобщать!  Мне  так  хорошо  жилось  до  этого!  Я  сла¬
бый,  немолодой  человек,  во  мне  нет  твоей  энергии...  и  убеж¬
денности.  Ты  служишь  одному  богу,  я  многим  и  никому.
Эти  божества,  которых  ты  рассматривал,  исключают  друг
друга.  Но  у  меня  они  все  собрались.  Никому  не  хочу  отда¬
вать  предпочтения.  По  мне  —  все  достаточно  плохи  и  доста¬
точно  хороши.  Служа  этим  добрым  богам,  люди  сделали
столько  зла!..  У  тех,  кто  с  Горелым,  кстати,  тоже  есть  свои
боги.  Они  отнюдь  не  считают  себя  бандитами.
 Теперь  я  понял,  почему  меня  смущало  обилие  богов.
Ведь  бог  —  это  для  кого-то  символ,  главная  идея,  может
быть,  смысл  жизни.  И  здесь,  среди  исключающих  друг  друга
идей,  ни  я,  ни  кто-либо  другой  не  мог  чувствовать  себя  уве¬
ренно.  Все  становилось  зыбким,  расплывчатым,  а  то,  что
еще  недавно  казалось  единственно  важным,  вдруг  словно
иссушалось:  ты  входил  сюда  с  живой  мыслью,  а  она  вдруг
превращалась  в  чучело  со  стеклянными  глазками.
 — 	Эх,  ты  должен  был  ехать  в  университет!  —  сказал
старик.  —  Хватит  с  тебя.  Навоевался...  Побереги  себя!
 «Он  совершенно  не  похож  на  Варвару,  но  рассуждает  так
же,  —  подумал  я.  —  Только  Варвара  —  она  от  «земли»
смотрит,  а  Сагайдачный  —  с  высоты  всех  этих  Кришн  и
Зевсов,  с  высоты  богов.  Как  же  объяснить  ему  все?»
 — 	Знаешь,  почему  я  не  люблю  железные  дороги?  —
спросил  Сагайдачный.  —  Из-за  надписи  «вагон  оборудован
принудительной  вентиляцией».  Слово  «принудительный»
всегда  вызывает  у  меня  дрожь.  Люди  хотят  принудить  друг
друга  к  чему-то.  И  все  начинается  с  малого...
 Он  усмехнулся.  Не  хотел  заканчивать  разговор  строгим
отказом.  Губы  его  вытянулись  в  две  ниточки,  и  к  малень¬
ким  стеклышкам  пенсне  стянулись  тонкие  морщинки.  Я  по¬
нял,  что  за  время  наших  прежних  бесед  успел  привязаться
к  этому  человеку,  к  Кащею  с  тыквообразной  головой.
То,  что  я  испытывал  сейчас,  было  не  просто  разочарованием
от  очередной  неудачи,  а  болью.  Словно  от  измены  близкого
друга.
 249

— 	Ты  знаешь  заповедь,  позаимствованную  у  Марка
Аврелия:  «Нигде  человек  не  чувствует  себя  спокойнее  и
беззаботнее,  чем  в  своей  душе...»?  —  сказал  Сагайдачный.  —
Так  оставь  мне  душу.  Оставь  спокойствие.
 В  его  голосе  звучала  искренняя  просьба,  даже  мольба.
Он  опасался  моей  настойчивости.  «Ладно,  —  подумал  я.  —
Будем  справляться  сами.  Что  ж  делать...  Он  явно  что-то
знал,  старик.  Все  что-то  знают,  но  молчат.  Одни  —  из  тру¬
сости,  другие  —  из  принципиальных  соображений».
 — 	Не  старайся  переделать  мир,  Иван  Николаевич,  —
вздохнул  Сагайдачный.  Стеклышки  его  пенсне  сияли,  как
две  ледышки.  —  Где-то  латаешь,  а  где-то  рвется.  Те,  что
задумали  великое  переустройство  мира,  хотели  добра  лю¬
дям...  Но  в  больницах  не  стало  лекарств,  а  связь  с  городом
оборвалась,  поезда  перестали  ходить.  И  я  не  успел  довезти
ее  до  больницы.  За  что  же  она  оказалась  в  ответе?
За  что?  А?
 Он  не  поворачивался,  он  смотрел  прямо  на  меня,  но  я
видел  за  его  спиной  пожелтевшую  фотографию.  Сколько  ей
было  лет,  двадцать?  Какие  широкополые  шляпки  носили
тогда!
 — 	Я  поеду,  —  сказал  я.
 — 	Будь  осторожен,  —  сказал  Сагайдачный.  —  Здесь  места
злые.
 Он  проводил  меня,  идя  рядом  с  телегой,  к  крайней  хате,
окна  которой  были  крест-накрест  забиты  жердями.  Я  знал,
что  Сагайдачный  еще  никого  не  провожал  к  околице.
 — 	Уезжай,  Ваня,  —  сказал  он  на  прощанье.  —  Сошлись
на  здоровье.  Я  дам  тебе  письмо  к  профессору  Чудинскому
в  Киев.  Мы  переписывались  по  поводу  его  предисловия  к
Древсу.  Тебя  примут  на  исторический.  Поверь,  у  тебя  есть
будущее.  Станешь  ученым,  поднимешься  над  всей  этой  злой,
ненужной  суетой!
 «Если  я  вот  так  буду  без  толку  метаться,  бандиты  меня,
в  конце  концов,  пристукнут,  —  подумал  я.  —  Историческая
наука  осиротеет,  а  история  ничем  не  обогатится».
 16
 Лебедка  недаром  считалась  кобылой  с  придурью.  Она  рва¬
нула  сноповозку  так,  что  пыль  взметнулась  за  острием  «ли¬
сицы»,  которая  торчала  из  задка  телеги,  словно  пушка.
Я  ухватился  одной  рукой  за  тележную  грядку,  а  другой
250

пытался  одновременно  удержать  и  вожжи,  и  пулемет,  кото¬
рый  подпрыгивал  на  сене.
 —  Давай-давай!  —  кричал  я.
 После  тихой  хаты  Сагайдачного,  после  немой  беседы
со  спокойными,  сдружившимися  в  Грушевом  хуторе  богами
и  пережитого  разочарования  мною  овладела  жажда  деятель¬
ности,  движения,  и  Лебедка,  казалось,  поняла  это.  Березняк
с  его  камуфляжной  пестротой,  и  алый  сосновый  бор,  и  фио¬
летовая  пена  вереска  —  все  пролетит,  промчится,  прогро¬
хочет  у  вихляющих  колес.  Давай,  фронтовая  лошадь,  жми!
Рядом  со  мной  МГ,  и  коробка  с  лентой  на  пятьдесят  патро¬
нов  приставлена  к  нему,  и  две  гранаты  в  карманах  шинели.
Пусть  бы  они  вышли  навстречу,  пусть!..  Все  бы  тогда  раз¬
решилось,  не  осталось  бы  ничего  невыясненного.  Драться
так  драться!..  Возможно,  нигде  человек  не  чувствует  себя
спокойнее,  чем  в  своей  душе.  Возможно!  Но  все-таки  в  душе
не  укроешься,  как  в  блиндаже.  Нет,  есть  высшее  спокой¬
ствие  —  злое,  стреляющее,  грохочущее  спокойствие  боя.
Когда  все  определенно,  все  четко:  враг  и  ты,  и  больше  ни¬
чего.  Знает  ли  старик  о  таком  спокойствии?
 — 	Давай-давай,  Лебедка!  Жми!  —  И  лошадь,  стараясь,
неуклюже,  но  резво  била  копытами  в  полотно  лесной  забро¬
шенной  дороги.  Я  нагнулся  на  миг,  чтобы  поправить  пуле¬
мет,  и,  подняв  голову,  увидел  впереди  человека.  Он  брел
как  будто  в  задумчивости,  ничего  не  слышал  и  не  замечал.
Я  видел  мешок  на  его  спине.  Это  что,  живая  баррикада?
Не  буду  же  я  стрелять  в  спину  незнакомого  мне  человека!
Мне  придется  придержать  коня.  Остановиться...  Может  быть,
они  подстроили  ловушку?
 Лебедка  нагоняла  его.
 — 	Э-эй!  —  закричал  я  пешеходу.  —  Эй,  ты!  Обернись!
Пентюх!
 Я  многому,  оказывается,  научился  у  бабки  Серафимы.
Я  обзывал  этого  бредущего  по  колее  человека  так,  что  он
должен  был  взвыть  от  оскорбленного  самолюбия,  Но  все  без¬
результатно.
 В  трех  шагах  от  человека  Лебедка  остановилась.  Она  не
решилась  его  сшибить.  И  тут  я  облегченно  вздохнул  и  раз¬
жал  пальцы,  вцепившиеся  в  рукоять  МГ.  Над  мешком
возвышалась  знакомая  рваная  солдатская  шапчонка  и  густая
шевелюра,  похожая  на  ком  свалявшейся  пакли.
 — 	Гнат!  —  крикнул  я.  —  Ты  опять  оказался  на  моей  до¬
роге?
 Он  обернулся  и,  увидев  меня,  засмеялся,  пропел:
 251

Воны  свадебку  сыгралы,  и  было  там  чего  пить,
Воны  ночку  переспалы  и  почалы  добре  жить.
 — 	Садись!  —  сказал  я  ему.  —  В  дороге  допоешь.  Хотя
нет,  погоди!
 Я  осмотрел  его  мешок  и  достал  оттуда  два  снаряда.  Отнес
их  в  сторону.  К  сожалению,  мне  нечем  было  их  подорвать,
чтобы  показать  Гнату,  какой  голосок  у  его  связанных  мед¬
ными  путами  поросят.
 — 	Поехали!
 Я  положил  пулемет  на  колени  к  Гнату,  велел  сидеть
смирно,  встал  и  потянул  вожжи.  Лебедка  дернулась,  но  при
этом  как-то  нервно  застригла  ушами.  Она  пошла  чуть  боком,
косясь  в  сторону  и  всхрапывая.  Я  посмотрел  направо  и  уви¬
дел  И  X.
 Их  было  четверо,  они  стояли  в  кустах  ольховника,  так  что
только  лица  смутно  ^белели  в  тени.  На  одном  была  желтая
кожаная  куртка.  Какое-то  неясное  воспоминание  мельк¬
нуло  в  моей  голове  при  виде  этой  куртки,  но  оно  тут  же
исчезло,  так  и  не  успев  проявиться:  не  до  воспоминаний
было.
 Пулемет  по-прежнему  лежал  на  коленях  у  Гната,  но  дура¬
чок  успел  привалить  его  сверху  тяжелым  мешком.  Впрочем,
я  все  равно  не  успел  бы  поднять  МГ  и  прицелиться.  У  всех
четверых  наверняка  были  наготове  автоматы.  Я  не  видел
оружия  из-за  листвы,  но  стволы,  конечно,  были  направлены
в  мою  сторону.  До  этих,  четверых,  в  ольховнике,  было
метров  пятьдесят.  Они  стояли  и  как  будто  выжидали.
Чего?
 — 	Но,  Лебедка!  —  сказал  я  как  можно  более  спокойным
голосом  и  дернул  вожжи.  Четыре  белых  пятна  светились  в
ольховнике.  Они  постепенно  отплывали  назад.  Теперь  Гнат
прикрыл  меня  телом.  «Если  они  начнут  стрелять,  то  неми¬
нуемо  срежут  его»,  —  подумал  я.  Вот  уж  кто  ни  при  чем!
У  меня  мелькнула  мысль  прилечь  на  сноповозке  и,  таким
образом,  оказаться  за  широкой  спиной  Гната,  как  за  барри¬
кадным  кулем  с  песком.  Удобно  было  бы  стрелять.  Пожалуй,
я  успел  бы  достать  МГ,  хорошо  уложить  и  подстрелить  всех
четверых  на  такой  дистанции.  Да,  успел  бы,  факт.  И  они
ничего  не  могли  бы  поделать  со  мной,  Гнат  укрыл  бы...
 Но  я  продолжал  стоять  на  сноповозке,  Гнат  улыбался,  на¬
певая  что-то  себе  под  нос.  У  меня  было  такое  ощущение,
будто  на  спину  кто-то  повесил  мишень  с  большущим  чер¬
ным  кругом  —  «десяткой».  Еще  пяток  метров,  еще...  Ну,  те¬
252

перь  они  уже  не  будут  стрелять.  Поздно.  На  такой  дистанции
из  автомата  уже  не  попасть.
 Фу  ты,  черт.  Я  сел  наконец  на  тележную  грядку.
 — 	«Вона  выйшла  у  садочок,  у  садочок  груши  рвать»,  —
пел  Гнат.
 —  Везет  тебе,  —  сказал  я.  —  И  при  немцах  ты  уцелел,
и  со  снарядами  тебе  везло,  и  сейчас  тоже...  Вот  черт.  А  ведь
я  мог  бы  их  подцелить,  Гнат!  Ух  ты,  куль  с  песком!
 —  Хе-хе-хе-хе!  —  рассмеялся  он.
 Я  хлопнул  его  по  плечу.  После  всего  пережитого  на  меня
напал  приступ  общительности  и  дружелюбия.
 — 	Ну,  живы,  Гнат?  Сдрейфили  они,  а?  Сдрейфили!
 Он  смеялся,  открыв  редкие  крупные  зубы.
 Я  достал  хлеб,  головку  чеснока,  сало.
 —  На!  —  сказал  я  Гнату,  переламывая  горбуху.
 Но  Гнат  отрицательно  помотал  головой.  Он  даже  не  смот¬
рел  на  сало.  Он  был  сыт...
 — 	«Вона  жито  добре  жала,  девка  справная  была»,  —  пел
Гнат.
 — 	Ну  и  ну,  —  сказал  я.  —  Тебя  что,  накормили  в  лесу?
Или  кореньями  питаешься?
 — 	Хе-хе-хе!  —  рассмеялся  Гнат.
 — 	Дурак  чертов!  Ешь!
 Он  лениво  взял  половину  горбухи.
 — 	«Девка  справная  была»!  —  Гнат,  с  набитым  ртом,  про¬
мычал  этот  куплет  и,  как  испорченная  пластинка,  повто¬
рил:  —  «Девка  справная  была!..»
 ...От  Семенова  урочища,  засаженного  капустой,  открылись
Глухары.  Дымил  гончарный  заводик,  и  трубы  его  перечер¬
кивали  красное  заходящее'  солнце.  Деревенька  медленно  плы¬
ла  за  своим  буксиром  к  закатному  небу.  Сизые  капустные
гряды,  похожие  на  волнующееся  море,  еще  более  усиливали
картину.  Я  почувствовал  радость,  как  будто  вернулся  из
бог  весть  какого  дальнего  путешествия.
 Фигурка  человека,  бегущего  навстречу  через  кукурузное
поле,  где  торчали  огрызки  стеблей,  поначалу  показалась  мне
смешной.  Человечек  спотыкался  и  подпрыгивал  на  неровно¬
стях.  Через  минуту  я  узнал  Попеленко.  В  руке  у  моего  при¬
нте  л  я-«  ястребка»  был  карабин.  Я  всполошился.  Человек  с
оружием  в  руках  может  бежать  только  по  двум  причинам:
либо  он  отступает,  либо  наступает.  Наступать  на  сноповоз-
ку  Попеленко  было  ни  к  чему.  Значит,  он  спасался  бегством.
 253

Я  решил,  что  на  Глухары  напала  вторая  группа  бандитов.
Хороший  получался  денек...
 — 	Ну,  чего  там?  —  крикнул  я  Попеленко.
 Он  отдышался.
 — 	А  я  уж  хотел  на  хутор  бежать,  —  наконец  выдохнул
он.  —  За  вами,  товарищ  Капелюх!
 — 	Да  что  случилось?
 — 	Ой,  ну  и  дела!  —  жалобно  сказал  Попеленко.  —  Попа¬
дет  небось  от  начальства!  Это  ж  надо,  надо  —  и  как  раз
под  Глухарами.  Нет  чтобы  под  другим  каким  селом  —  шлях-
то  чималый!  *.
 У  меня  отлегло  от  сердца.  Бандитов  в  селе  не  было.  Иначе
мой  подчиненный  не  думал  бы  о  начальстве.  Когда  бежишь
от  пуль,  страх  перед  начальством  —  дело  десятое.
 — 	Попеленко!  —  крикнул  я.  —  Выплюнь  галушку  изо
рта!
 — 	У  меня  нет  галушки!  —  удивился  «ястребок».
 — 	Тогда  ясным  и  четким  языком  доложи  обстановку!
 — 	Коняка  в  Глухары  прибежала,  —  сказал  Попеленко.  —
Притащила  бричку.  А  в  бричке  товарищ  Абросимов.  Убитый
да  замордованный.  Бандерами,  гадами!  И  надо  ж  —  чтоб
в  наше  село...
 — 	Какой  Абросимов?  —  спросил  я.
 — 	Да  тот,  что  хотел  приехать  с  планом.  Насчет  борьбы
с  бандитами.  А  плана-то  при  нем  нету!  Что  ж  теперь  де¬
лать,  а?
 И  тут  я  вспомнил  Абросимова.  Его  беленький  воротничок
навыпуск,  пиджак  с  ватными  широкими  плечами  и  кожаную
желтую  курточку  с  белой  проплешиной  от  ружейного  ремня
на  правом  плече.  Как  же  это?..  «Замордованный».  Ведь  он  же
совсем  мальчишка,  несмышленыш.
 — 	Садись!  —  крикнул  я  Попеленко,  и  он  ввалился  в  те¬
легу  через  грядку,  как  сноп.  —  Н-но,  Лебедка!
 Абросимов!..  Мальчишка  в  отцовской  курточке...  Так  вот
почему  бандиты  оказались  на  Мишкольском  шляхе.  Они  воз¬
вращались  с  Ожинского  шляха  прямиком,  через  лес.  Подсте¬
регли  Абросимова,  сделали  свое  дело  и  возвращались  к  УРу
через  старую  Мишкольскую  дорогу.  Ох,  если  б  я  знал,  чья
кожаная  курточка  желтела  сквозь  ольховник,  я  бы  все-таки
взялся  за  МГ!  Меня  мотало  на  сноповозке  из  стороны  в  сто¬
рону,  Гнат  смеялся.
 *  Чималый  —  немалый  (укр.).
 254

3 	ГЛАВА
 1
 Мы  влетели  в  Глухары  с  таким  грохотом,  что  толпа,  со¬
бравшаяся  в  центре  села,  у  брички  с  убитым  Абросимовым,
расступилась,  едва  завидев  сноповозку.
 Я  бросился  к  Абросимову.  Он  словно  бы  придремал  на
мягком  сиденье  коляски,  склонив  голову  к  плечу.  Я  видел
только  угловатый,  стриженный  под  полубокс  затылок.  «Ох,  за¬
чем  он  взял  эту  подрессоренную  райкомовскую  бричку,  —
подумал  я,  —  лучше  бы  ехал  на  телеге  и,  кто  знает,  про¬
скочил  бы;  ведь  ездят  же  по  этой  дороге  мужики.  Но  брич¬
кой  он  сразу  выдал  себя  —  бричкой  и  кожаной  курточ¬
кой».
 Я  обошел  с  другой  стороны  коляску  и  чуть  отклонил  го¬
лову  Абросимова.  Белый  воротничок,  выпущенный  поверх
пиджака  с  широкими  ватными  плечами,  был  весь  в  крови.
И  на  лбу  Абросимова  была  огромная  рана  с  запекшейся  уже,
порыжевшей  кровью.  Я  вначале  принял  эту  рану  за  выход¬
ное  отверстие,  но  потом  догадался,  что  это  за  рана.
 Рука  Абросимова  была  уже  холодной,  совсем  холодной,  и
на  ладони  темнел  порез.  Я  заставил  себя  взглянуть  на  поре¬
занную  ладонь  Абросимова.  Да,  значит,  он  был  еще  жцв,
когда  они  высекали  ему  звезду  на  лбу.  Он  пытался  ухватить¬
ся  за  финку.  Интересно,  гоготали  они  или  делали  свое  дело
молча?  Вот  сволочи.  Палачи.  Фашисты  и  прислужники  фа¬
шистов...  Носили  полицейскую  форму.  Лебезили  перед  всеми
этими  гауляйтерами,  гебитс-комиссарами,  комендантами...
Теперь  толкуют  о  «вольной  Украине»!  Ведь  ни  один  палач
не  назовет  себя  палачом  или  садистом.  Ему  хочется  стать
под  знамя.  Знамя  оправдывает.  Все,  мол,  прощается  человеку
под  знаменем.  Теперь  они  —  националисты,  борцы  за  «само¬
стоятельность»,  «вольность».  Но  по  натуре  своей  они  уго¬
ловники.  Мародеры,  садисты.  Вот  он,  национализм.  Самый
настоящий  фашистский  национализм.
 — 	Пистолет  лежал  в  бричке,  —  сказал  Глумский.
 Он  протянул  мне  ТТ.  Губа  у  него  дергалась,  открывая
крупные,  выдающиеся  вперед  зубы.
 — 	Сколько  ему  было?  —  спросил  он.  —  Шестнадцать?
 Значит,  пистолет  они  оставили.  Хотели  показать,  что
им  не  нужен  этот  старый  ТТ.  Берите,  мол,  стреляйте.  В  дуле
не  было  нагара.  Я  извлек  из  рукоятки  обойму  —  в  ней  жел-
 255

тели  патроны.  Абросимов  ни  разу  не  успел  выстрелить.
Наверно,  они  подскочили  неожиданно,  ловкие  ведь  были
ребята,  поднаторевшие  в  лесном  разбое.  А  может,  он  не  сумел
заставить  себя  выстрелить?  Ведь  у  них  были  простые  чело¬
веческие  лица...  Может,  просто  испугался?  Ничего  удивитель¬
ного.  В  своем  первом  бою,  когда  я  увидел  фашистов,  настоя¬
щих,  живых,  разгоряченных,  в  расстегнутых  кителях,  с
разинутыми  ртами  —  зубы  блестели  от  слюны,  —  я  тоже  ис¬
пугался.  Но  рядом  были  ребята.  Они  выручили.  Поддержали.
А  этот  мальчишка  оказался  один  в  самую  трудную  минуту
жизни.
 И  тут  я  понял,  почему  Абросимов  рвался  в  Глухары  со
своим  этим  «планом  помощи  в  работе»  и  «обобщенным  опы¬
том».  Он  напрашивался  в  друзья!  Как  это  я  сразу  не  дога¬
дался?  Вот  Абросимов  и  придумал  «план  помощи»  и  поездку
в  Глухары,  ему  надо  было  встать  вровень  со  мной,  чтобы
заслужить  право  на  дружбу.  Дурак  я,  ничего  не  понял.  Я  от¬
несся  к  нему  легкомысленно,  с  пренебрежительностью  стар¬
шего.  Дурак  я,  эх,  дурак!  Мне  бы  ответить  ему  —  не  приез¬
жай,  не  надо,  лучше  я  сам  прикачу...  А  что  я  сказал?  Кажет¬
ся,  «валяй»  или  что-то  в  этом  роде.  Наверняка  он  обиделся
и  решил  доказать,  что  я  зря  отнесся  к  нему  свысока.
 —  Плана-то,  плана-то  нигде  нету!  —  сказал  Попеленко.  —
Забрали.  Что  ж  будет-то,  а?
 Он  очень  беспокоился,  что  теперь  бандюгам  станут
известны  тайны  нашей  стратегии.  Какие  Абросимов  мог
знать  тайны?
 Все  молча  смотрели  на  бричку.  Как  будто  ждали  чего-то.
Если  бы  Абросимов  был  местный,  давно  бы  уже  бабы  орали
в  голос.  Но  он  приехал  из  райцентра,  на  начальственной  под¬
рессоренной  коляске,  это  отдаляло  его  от  Глухаров.  Толпа
состояла  из  серых  и  темных  бабьих  платков.  Немногочислен¬
ные  мужики  растворились  в  этом  фоне.  Лишь  белые  головы
семидесятилетних  «близнюков»  Голенух  светились  среди
темно-серого,  как  свечи.  Надо  же  —  оба  ровненько  родились
и  ровненько  догорели  до  старости.  В  наш-то  век...
 Я  почему-то  разозлился  на  молчащих  глухарчан.
 —  Ну,  чего  гляделки  вылупили?  —  крикнул  я.  —  Не  ви¬
дели  бандитской  работы?  Они  кату  ют,  бандюги,  а  мы  все
молчим...  Ему  шестнадцать  лет  всего  было,  мать  учитель¬
ница!  И  сестренка  маленькая...  Он  из-за  вас  выехал,  чтоб  от
бандитов  защищать...  Мальчишка,  а  не  побоялся!
 Первой  всхлипнула  Серафима,  как  спичку  кинула  в  по¬
рох,  —  бабы  враз  заголосили,  а  мужики  еще  крепче  сжали
 256

зубы  и  пригнули  головы.  И  мне  как  будто  глотку  стиснули,
воздуху  стало  не  хватать,  глаза  защипало.  Бабы  орали  свое
извечное:  «Ой,  парубочек  ты  мой,  сонечко,  да  хлопчик  ты,
месяц  ясный.  Да  на  кого  ты  матку  свою  покинул,  на  кого
сестричку  свою  покинул,  да  через  ворогов  своих  лютых  в
какую  ты  пошел  дороженьку,  чи  до  чистого  поля,  чи  до  си¬
него  моря,  чи  до  червоной  калины,  чи  до  черной  могилы?..»
Я  вспомнил  худенькую  учительницу-маму.  Она,  наверно,
и  плакать  не  будет.  Закаменеет  —  и  все.
 — 	Глумский!  —  сказал  я,  когда  мы  уложили  Абросимова
на  выбитую  землю  во  дворе.  —  Пойдешь  с  нами  в  УР  на
бандитов?
 Он  вытер  потный  лоб  огромной  своей  темной  ладонью.
Подумал.
 — 	Пойду.
 От  неправильного  бульдожьего  прикуса,  едва  он  начи¬
нал  говорить,  выдающаяся  челюсть  проделывала  какие-
то  вращательные  движения.  Вообще-то  он  мог  послать  меня
к  черту.  Он  ведь  был  председателем  колхоза  и  не  отвечал
за  УР.  Но  я  знал,  что  не  Абросимова  он  видел  сейчас  перед
собой,  а  сына  Тараса.
 Кого  еще  я  мог  взять  с  собой?  Голенух?  Маляса?  Увечного
Семеренкова?
 Наконец-то  я  увидел  Семеренкова,  его  длинную  макушку.
Антонина  стояла  рядом  с  отцом,  прижавшись  к  нему,
придерживая  за  руку  и  как  будто  успокаивая.  Она  смотрела
в  землю,  и  край  платка,  нависая  надо  лбом,  как  козырек,
скрывал  глаза.  Семеренков  казался  очень  напуганным.
 Да,  кроме  Глумского,  здесь  не  было  ни  одного  человека,
на  которого  я  мог  положиться.
 ...«План  помощи»  в  поимке  бандитов  я  нашел  через  час
в  бричке.  В  последнюю  минуту  Абросимов  сунул  этот  ли¬
сток  под  сиденье.  Он  хотел  спасти  его.  Листок  сохранил  ры¬
жие  отпечатки  пальцев.  Кровь  на  бумаге  быстро  рыжеет.
Как  я  и  ожидал,  в  плане  не  было  ни  одного  точного  указа¬
ния.  Абросимов  излагал  свои  мысли  по  поводу  того,  как  сле¬
дует  сплотить  молодежь  в  Глухарах  и  окргстных  селах:
провести  активную,  воспитательную  работу,  разоблачить
вредную  сущность  националистов  и  в  конечном  счете  добить¬
ся  того,  чтобы  «земля  горела  под  ногами  бандитов».  Был  в
записке  и  намек  на  то,  что  комсомольцев  следует  вооружить.
Интересно,  считал  ли  он  себя  вооруженным,  Абросимов,  имея
в  кобуре  ТТ  образца  1930  года?  И  кого  я  должен  был  воору-
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	257

жать  —  девок,  подростков?  Хороший  он  был  парень,  Абро¬
симов,  мечтатель.  Мне  тогда,  в  Ожине,  не  понравился  в  нем
избыток  усердия.  Ничего,  жизнь  его  пообтерла  бы,  вставила
бы  нужные  стекла  в  очки,  научила  соразмерять  силы.  Глав¬
ное,  из  таких  ребят  не  вырастают  равнодушные  люди.
 Я  читал  письмо  Абросимова,  сидя  в  бричке,  а  он  лежал
во  дворе  на  подстилке  из  сена.  Все  уже  разошлись,  даже
бабка  Серафима  ушла,  грохотала  в  сарае  и  ругала  Яшку  на
чем  свет  стоит.  Во  взбудораженном  селе  постепенно  нала¬
живалась  обычная  жизнь.
 «Черт  возьми,  зачем  столько  было  мучений  и  хлопот,  —
подумал  я,  слушая  ругань  Серафимы.  —  Ведь  кто-то  пере¬
вязывал  этому  Абросимову  пуповину,  тер  височки,  в  ушки
дул,  кто-то  его  принял  в  этом  мире,  раздумывал,  какое
дать  имя...  Уйму  стараний  и  любви  вложили  в  парня,  как  и
во  всякого  другого  человека  вкладывают;  и  вот  теперь  все
разошлись  по  своим  делам,  смирились,  а  ведь  в  колокола  надо
было  бы  бить  по  всей  земле,  гудеть  во  все  заводские  гудки:
не  может  быть  большей  несправедливости,  большей  дикости
на  земле,  чем  убийство  мальчишки.  Восторженного,  наив¬
ного,  полного  любви  к  людям  мальчишки».
 И  тут  я  почувствовал,  что  кто-то  стоит  рядом  с  бричкой,
тихо-тихо  стоит,  так,  что  дыхание  едва  ощутимо.  Синица  —
и  та,  наверно,  сильнее  дышит.  Я  оглянулся  и  увидел  Анто¬
нину  Семеренкову.  Она  прислонилась  к  бричке  и  не  сводила
взгляда  с  Абросимова,  и  лицо  ее  было  бледным-бледным  под
черным  грубым  платком.  Все  ушли  по  делам,  но  Антонина
осталась,  и,  занятый  своими  мыслями,  я  долго  не  замечал
ее.  Теперь  она  почувствовала,  что  я  смотрю  на  нее,  и  повер¬
нулась  ко  мне.  Она  не  спрятала  по  обыкновению  глаза  и
не  надернула  платок  на  лицо:  слишком  уж  была  потрясена
этой  смертью.  И  мы  смотрели  друг  на  друга,  мы  ничуть  не
смущались,  потому  что  думали  не  о  себе,  а  о  другом  чело¬
веке,  о  том,  который  лежал  рядом,  у  брички,  на  лбу  которого
была  вырезана  финкой  красная  звезда.
 Мне  показалось,  мысли  наши  текли  одна  в  одну,  совпа¬
дая  и  сливаясь,  как  разгороженная  сетью,  но  нераздельная
речная  вода.  Я  протянул  руку  и  коснулся  ее  ладони,  длинных,
тонких  пальцев.  Ей  было,  наверно,  тяжелее,  чем  мне.  Она  не
умела  мириться  со  смертью.  Словно  ребенок,  она  ждала
чуда  —  вдруг  все  изменится,  как  в  утреннем  сне,  мальчиш¬
ка  с  изрезанным  лбом  встанет,  проведет  ладонью  по  лицу,
раны  исчезнут,  кровь  смоется,  как  под  ливнем.
 Прежде  мне  страшно  было  смотреть  на  нее,  на  черный
258

платок,  я  как  будто  чего-то  боялся  и  стыдился,  держался
на  расстоянии,  но  вот  теперь  руки  были  вместе,  мы  шагнули
навстречу  друг  другу,  мысли  наши  текли  в  строгом  ладу.
Мы  остались  одни  в  пустом,  вытоптанном  дворе,  если
не  считать  Абросимова.  Он  приехал,  чтобы  помочь  мне,  и  он
помог.
 — 	Я  пойду  туда,  в  лес,  —  сказал  я  Антонине.  —  Недолго
им  хозяйничать!
 Она  ничего  не  ответила.  Может,  она  и  в  самом  деле  была
немая,  как  утверждали  в  селе?  Но  слышать-то  она  меня
слышала.  Она  покачала  головой  отрицательно,  как  бы  при¬
зывая  меня  не  делать  этого,  и  ее  глаза  стали  еще  шире  от
испуга.  И  я,  следуя  странному  единому  току  наших  мыслей,
вдруг  понял:  она  знает  о  бандитах  больше  моего,  она  знает
и  боится.
 2
 — 	Ни  в  какой  УР  я  тебе  идти  не  разрешаю,  —  сказал  мне
Гупан.
 Мы  сидели  в  нашей  хате,  в  жарко  натопленной  кухне,
ели  яичницу,  а  Абросимов  лежал  в  сенях  на  холодке.  Было
это  вроде  поминок.  Гупан  и  двое  его  милиционеров-автомат¬
чиков  выпили,  лица  их  раскраснелись.
 — 	Ни  в  какой  УР  я  тебе  идти  не  разрешаю,  —  повторил
начальник  райотдела.  —  С  меня  хватит  Абросимова.  Хватит
самовольных  геройств!
 — 	Я  не  один  пойду,  —  сказал  я.  —  Со  мной  будут  Глум¬
ский  и  Попеленко.  Оружие  у  нас  есть.
 — 	Какое  оружие?
 — 	Такое,  сами  знаете.  Подходящее.  После  войны  сдадим.
 — 	Не  отпускаю  я  тебя  в  УР,  —  повторил  Гупан.
 Милиционеры  безучастно  слушали.  Один  из  них  ковы¬
рялся  в  круглом  диске  своего  ППШ.  У  него,  видно,  заедала
пружина.  «Надо  будет  дать  ему  несколько  рожков,  —  поду¬
мал  я.  —  Зачем  он  носит  с  собой  тяжелые  кругляши?
В  карман  их  не  положишь,  за  голенище  не  сунешь».
 — 	Он  любопытная  фигура,  Горелый,  —  сказал  Гупан,  как
будто  между  прочим.  —  Головастый!  Это  он  предложил  абве¬
ру  создать  отряд  «под  партизан».  Он  и  сам  состоял  в  списках
абвера...  Хотя  и  вступил  в  отряды  УПА  *.  Это,  брат,  стреля¬
ный  воробей.  Фашисты  ему,  Горелому,  доверяли.  Доверили
*  УПА  —  так  называемая  «Украинская  повстанческая  ар¬
мия»,  националистические  вооруженные  банды.
 17* 	259

ему  с  боевиками  даже  охрану  транспортеров...  Тех,  что  пере¬
возили  деньги...  Да,  видать,  зря  доверили.
 —  Какие  деньги?
 —  Наши,  советские.  У  абвера  в  УРе  были  тайные  склады.
Школа  была  для  диверсантов.  И  деньги  хранились.  Наверно,
для  обеспечения  агентуры.  Или  еще  для  каких-либо  опера¬
ций.  По  нашим  сведениям,  не  один  миллион  они  держали
на  складе.  Горелый  со  своими  подручными  сопровождал  по¬
следние  бронетранспортеры.  Наши  самолеты  их  подожгли.
Здесь,  на  окраине  Глухаров.  А  Горелый  уцелел!
 Гупан  развернулся  ко  мне  всем  корпусом,  так  что  табу¬
ретка  закряхтела.  Глаз  начальника  райотдела  НКГБ  хитро
блеснул.
 —  Есть  сведения,  что  он  обгорел  при  этом.  Кличка  его
вполне  оправдалась  под  конец...  А  если  учесть,  что  после
ранения  в  горло  в  бою  с  партизанами  у  него  голосок  стал
писклявый,  то  никуда  он  от  нас  не  денется  с  такими  отме¬
тинами!  При  всей  своей  хитрости.  Не  уйдет  он!  Так  что  ты
пока  зря  не  рискуй!  Кумекаешь?
 — 	А  вы  не  рискуете  разве?  —  спросил  я.  —  Два  чело¬
века  в  охране  —  это  что,  надежно,  да?  И  кругляш  заедает.
Пулемета  не  нашлось  в  районе?
 — 	Не  зарывайся,  —  сказал  Гупан.  —  Дерзишь.
 — 	А  я  в  «ястребки»  не  напрашивался.  Уж  если  вы  меня
взяли,  дайте  повоевать.
 — 	Дам,  —  сказал  Гупан.  Он  обернулся  к  Серафиме.  —
Бабка,  —  сказал  он,  —  в  кого  у  тебя  этот  байстрюк?
 Не  знал  он  бабки.  Стоило  ее  только  подначить.  Она  едва
успела  поставить  на  стол  вторую  сковородку  яичницы  со
шкварками  —  милиционеры  оживились,  —  как  ее  прорвало.
 — 	Он  байстрюк?  —  спросила  Серафима.  —  Он  не  бай¬
стрюк...  Он  чертово  отродье.  Он  же  меня  всю  нервенную
сделал.  Воевать  он  хочет!  Чтоб  он  свой  пулемет  проглотил,
как  мне  эта  война  нужна!  И  вы  тоже  его  не  лучше,  —
неожиданно  закончила  бабка.  —  Вы  его  взяли,  как  голубка,
лаской,  а  придет  время,  погоните,  как  голубя,  со  свистом.
Только  в  вас  и  толку,  что  галифе  широченные,  на  три  зада
хватит.
 Но  Гупан  не  обиделся.
 — 	Узнаю  Глухары,  —  сказал  он.  —  Сюда  милиция  и  до
войны  не  ездила.  Боялась  баб  языкатых.  А  уж  депутату
каково  было  здесь  отчитываться!..  Некоторые  поседели  от
переживаний.  Ты  меня  пойми,  —  повернулся  он  ко  мне.  —
Ты  что  думаешь,  я  из  хвастовства  взял  с  собой  только  двух
260

человек?  Из  геройства?  Нет  у  меня  людей!  Все  люди  и  все
пулеметы  остались  в  Ожине.  Потому  что  —  не  для  огласки
будь  сказано  —  банда  Шмученки  прорывается  на  запад.
Двести  восемьдесят  человек,  все  обученные,  и  терять  им
нечего,  понял?  Мелкие  села  их  не  прокормят,  так  что  есть
опасения,  что  решат  порастрясти  Ожин  с  его  магазинами...
А  людей  у  меня...  В  общем,  немного  у  меня  людей.  И  до
твоего  Горелого  руки  у  меня  не  доходят.  И  чего  он  сидит
в  У  Ре,  Горелый?  —  спросил  он  у  самого  себя,  задумавшись.  —
Чего  он  ждет?
 —  Пока  Советская  власть  рухнет,  —  рассмеялся  мили¬
ционер.  —  От  фашистов  не  рухнула,  может,  от  Горелого  не
устоит.
 — 	Какие-то  у  него  есть  соображения,  —  продолжал  Гу-
пан.  —  Горелый  не  дурак.  Он  бы  мог  влиться  в  банду  Шму¬
ченки  и  постараться  пробиться  в  Западное  Полесье.  Там  бан¬
деровцам  вольнее.  Но  ждет  чего-то...
 — 	Может,  зазноба  держит?  —  спросил  смешливый  мили¬
ционер.
 — 	Нет...  В  его  положении  не  до  зазнобы.  Хитрый  финик
этот  Горелый.  —  Гупан  повернулся  ко  мне,  сказал  довери¬
тельно,  полушепотом:  —  Есть  у  меня  думка,  что  не  случайно
экипажи  бронетранспортеров  погибли,  а  Горелый  уцелел.
Видишь  ли,  националисты,  бандюги  эти,  хоть  с  фашистами
дружбу  водили,  но  тоже  были  себе  на  уме.  И  решили  они,
раз  те  уходят,  прибрать  денежки  к  рукам,  для  снабжения
своих  банд  и  агентов,  которых  пооставляли  здесь...  Похоже,
что  так...  Очень  даже  возможно,  что  денежки  у  Горелого.
Но  почему  он  тогда  засел  возле  Глухаров,  ума  не  приложу.
Может,  после  ожогов  не  поправился...  Ведет  он  себя  подо¬
зрительно  тихо,  в  драку  не  лезет.  Бережется!
 — 	Да,  тихо  себя  ведет,  —  я  кивнул  в  сторону  сеней,  где
лежал  Абросимов.
 — 	Ну,  такого  удобного  случая  бандиты  упустить  не  мог¬
ли,  —  сказал  Гупан,  помрачнев.  —  Против  Абросимова  они
ничем  не  рисковали.  Поиздеваться  над  комсомольским  акти¬
вистом  —  это  для  Горелого...  В  общем,  Иван,  сиди  в  селе.
Наладь  как  следует  охрану  и  держись.  Освободимся  немно¬
го  —  от  твоего  Горелого  рожки-ножки  останутся.  Он  обречен.
И  исторически  и  фактически,  это  точно!
 — 	Я  вот  был  вчера  у  Сагайдачного,  —  сказал  я.  —  Он  то¬
же  мыслит  широкими  масштабами.  Вдаль  глядит.  А  Абро¬
симова  убили.
 — 	Знаю,  что  убили,  —  сказал  Гупан  резко.  —  И  мне,  а  не
261

тебе  к  его  матери  идти,  понял?  Да  что  идти!  Мне  ее  вызы¬
вать  на  опознание  трупа...
 — 	Чего  там  опознавать,  зачем?  —  сказал  я.  }
 Милиционеры  переглянулись.  Видно,  я  задал  дурацкий
вопрос.
 — 	Закон  такой!  —  сказал  Гупан.  —  А  зачем  мы  столько
бумаги  исписали?  Счет  будем  предъявлять...  Как  положено.
 Я  пожал  плечами.  На  фронте  мы  никогда  никакого  опо¬
знавания  не  проводили.  Кому  счет-то  предъявлять?
 — 	Дай-ка,  —  сказал  я  одному  из  законников,  тому,  что
все  еще  возился  с  пружиной.  Я  высыпал  патроны  из  круг¬
ляша  и,  нагнувшись,  достал  из-за  печки  два  рожка.  —
Возьми!
 — 	Неплохо  у  вас  с  боеснабжением,  —  сказал  Гупан.
 — 	В  наших  лесах  этого  добра  достаточно...
 — 	У  вас  всего  в  лесах  достаточно,  —  заметил  милицио¬
нер.  —  В  ваших  лесах  шесть  глаз  надо  иметь.  Пара  наперед,
пара  набок,  пара  назад...
 3
 Ночью  Гупан  долго  не  мог  уснуть,  кашлял  и  ворочался,
топчан  мой  скрипел  под  его  тяжелым  телом.  Я  тоже  не
спал.  Мы  с  охранником  улеглись  на  полу,  где  блохи  устраи¬
вали  дикие  скачки  и  атаки.  Охранник  чесался,  время  от
времени  тыкал  меня  в  живот  и  кричал:  «Заходи  слева!»
Хорошо  еще,  что  второму  выпало  стоять  во  дворе,  на  часах,
а  то  бы,  чего  доброго,  они  стали  командовать  в  два  голоса.
Милиционеры  народ  нервный:  работа  такая.
 — 	Товарищ  начальник,  —  сказал  я  Гупану,  —  все  равно
вы  не  спите.  Ответьте  мне  на  один  вопрос.
 Он  ничего  не  сказал,  только  потянулся  к  кителю,  висев¬
шему  рядом  с  топчаном.  Звякнула  о  пистолет  зажигалка,
вспыхнул  огонек.
 — 	Вот  Горелый...  и  все  они  там,  —  продолжал  я.  —  Что  их
породило?  Я  Горелого  плохо  знаю.  Говорят,  был  он  фельд¬
шером,  кастрировал  кабанчиков...  Ну  хорошо,  может,  он  ка¬
кую-то  злобу  таил.  А  второй  «наш»  фашистский  прихво¬
стень  —  Крамченко  —  на  ферме  возил  корма.  Никто  его  не
обижал.  Дети  в  школу  ходили...  Все  как  у  людей...  Почему
Горелый  стал  Горелым  и  его  боятся  и  ненавидят?
 — 	Фашизм!  —  сказал  Гупан.
 Он  был  весь  окутан  дымом,  как  подожженный  пароход.
Могучие  легкие  с  хрипом  и  свистом  гоняли  воздух.  Это  была
262

машина,  давно  работавшая  на  износ.  Ни  сна  ни  отдыха  у
начальника  районного  НКГБ,  это  уж  точно.  Охранник-мили¬
ционер,  тот  хоть  беспокойно,  с  криками,  но  спал.  И  сон  ему
снился  ясный,  конкретный:  гремел  бой,  надо  было  заходить
слева.
 —  Фашизм?  —  переспросил  я.  Есть  люди,  которые  обо
всем  имеют  настолько  краткие  и  ясные  суждения,  что  им
достаточно  слов-бирочек.  Скажут  —  как  гвоздь  вобьют.  Не¬
ужели  Гупан  из  их  числа?
 Он  повернулся  ко  мне  —  заскрипел  рассохшийся  топчан.
 — 	Фашизм...  Ты  знаешь,  конечно,  что  это  самая  мерзкая,
лютая  диктатура  буржуазии...  Без  такой  диктатуры  с  рабо¬
чим  классом,  с  революцией  империалистам  не  справиться!
Вот  они  и  хватаются  за  плеть.  За  топор!  Давят  всей  силой,
творят  беззаконие.  Расстреливают,  вешают,  бросают  в  конц¬
лагеря.  Стараются  или  подавить  человека,  или  разбудить  в
нем  темное,  звериное...  вроде  расовых  всяких  чувств,  нацио¬
нализма...
 — 	При  чем  здесь  Горелый?  —  спросил  я.  —  Что  он,  импе¬
риалист?  Он  коновал,  сукин  сын!
 — 	Конечно,  Горелому  теория  фашизма  ни  к  чему,  —  ска¬
зал  Гупан.  —  Она  ему  как  козе  энциклопедия.  Но  заметь
одну  штуку.  Кто  составлял  опору  Гитлеру,  когда  он  рвался
к  власти?  Штурмовики,  всякий  темный  элемент.  Почему?
А  им  было  выгодно  примазаться  к  силе.  К  силе,  которая
не  знает  никаких  ограничений.  Взлететь  на  этой  мутной
волне.
 Он  хрипло  откашлялся.
 — 	Извини,  я  тебя  не  обкурил  окончательно?
 — 	Ничего.
 — 	Это  я  от  блох.  Может,  не  выдержат.
 — 	Выдержат,  —  сказал  я.  —  Я  их  дымовой  шашкой  уже
морил.  Кошка  чуть  не  подохла...  Вы  продолжайте.
 — 	Ладно...  Я  тебе  упрощенно  толкую,  ведь  образование
мое  коридорное,  сам  знаешь,  как  в  песне  —  «сама  садик  я
садила».  Так  вот,  фашизм,  понимаешь,  для  этих  элементов
тем  и  хорош,  что  ставит  на  место  законов  силу.  И  каждый,
кто  поступает  на  службу  такому  государству,  становится
частичкой  этой  силы.
 — 	Не  отступать,  хлопцы!  —  крикнул  вдруг  милиционер.  —
Слева  заходи!
 — 	Контуженый  он,  —  пояснил  Гупан.  —  В  нашей  ожин-
ской  милиции  я  сейчас  самый  здоровый:  астма  не  в  счет...
И  вот,  понимаешь,  Горелый  увидел,  что  перед  ним  такое
263

открывается,  о  чем  он  мечтать  раньше  не  мог.  Нутро  у  него
было  уголовное,  мелкое,  собственническое,  но  оно  проявить-
ся-то  не  могло,  потому  что  наш  советский  рабоче-крестьян¬
ский  закон  его  покарал  бы...  А  тут...  надо  было  только  при¬
мениться  к  обстановке,  стать  частичкой  большой  силы!
Теперь  он  мог  мучить,  убивать  людей,  отбирать  добро  —  и
все  это  ему  шло  в  зачет,  как  полезное  дело,  понял?  Он-то,
конечно,  садист  по  натуре,  Горелый,  садист  и  собственник,
жаднюга,  и  вот  для  него  фашизм  как  мед.  Так  фашизм  под¬
бирает  себе  подходящие  кадры.  Он,  как  магнит,  мерзость
отыскивает!
 Гупан  пригасил  цигарку  пальцами.  Вот  уж  пальцы  у  него
были!  Просто  взял  тлеющий  окурок  и  задушил  его,  даже  не
крякнул.  Наверно,  немало  поработали  эти  руки,  если  обросли
такой  асбестовой  оболочкой.
 —  Возьми  национализм.  Другой,  может,  за  чистую  моне¬
ту  эти  песенки  принимает,  а  Горелый  —  оп!  —  гончарню
колхозную  прибрал  и  под  песенки  эти  думал  эксплуатировать
батрачков:  свои,  мол.  Фашизм  и  национализм,  два  братца  этих,
прикрываются  разными  словечками,  а  сущность  их  одна:  воз¬
вращение  капитализма.  Это  Горелому  очень  кстати.  Козыри!
Теперь  можно  грабить  и  мучить  белоруса  за  то,  что  он  бе¬
лорус.  Еврея  —  потому,  что  еврей...  Схидняка  *  —  за  то,
что  родился  по  ту  сторону  Днепра...  Он  не  фашист  в  полном
объеме  слова,  Горелый,  —  он  уголовник,  бандит,  грабитель,
но  в  том-то  и  дело,  что  уголовник  фашисту  близкий  род¬
ственник.  Добра  у  арестованных  награбил  кучу.  Лошадей  с
племзаводов  себе  навез.  Вот  ведь  как!  Он  и  сегодня  еще
пробует  власть  держать.  Не  может  согласиться,  что  фашисты
выплюнули  его,  как  косточку  от  кавуна.  Теперь  он,  видишь,
в  бандеровцы  зачислился,  в  «идейные».  Это  ему  как  при¬
крытие  для  бандитизма.  Но  смысл-то  его  жизни  один  —  без¬
законие,  произвол  и  лютая  ненависть  к  Со¬
ветской  власти.  Он,  Горелый,  хочет  еще  поцарствовать
здесь,  на  что-то  надеется!  Заметь  деталь:  был  Горелый  у
фашистов  официальным  лицом,  начальником  вспомогатель¬
ной  полиции,  а  как  только  фашизм  сгинул  и  вернулась
Советская  власть,  стал  бандитом.  Логично!  Но  поперек  Горе¬
лому  такие,  как  ты.  Вот  и  выходит,  что,  стоя  на  страже  со¬
ветского  закона,  ты  и  есть  наиважНейший  борец  с  фашиз¬
мом,  кумекаешь?
 *Схидняки  —  у  бандеровцев  презрительная  кличка
Жителей  восточных  областей  Украины.
 264

Я  забыл  про  блох  и  про  тлеющие  в  животе  угольки  боли,
повернулся  к  Гупану.  Что-то  действительно  раскумекивалось
в  голове,  и  моя  работенка  «ястребка»  в  маленькой  деревуш¬
ке  под  названием  Глухары  вдруг  стала  приобретать  какие-то
иные  очертания.
 — 	У  тебя  почетнейшее  дело,  —  сказал  Гупан.  —  Защи¬
тить  людей  от  бандюг-фашистов.  И  не  просто  защитить.
Ты  им  всем  своим  поведением  должен  доказать,  что  наш
советский  закон  силен,  тверд  и  неподкупен.  Людей  здешних
три  года  гнул  фашизм.  Внушал:  кто  силен,  тот  и  прав.  И  все
тут!  А  ты  должен  каждодневно  убеждать  их  в  другом,
кумекаешь?  Вот  у  тебя  оружие  —  первый  знак  силы,  пре¬
восходства  над  другими,  а  ты  никогда  не  используешь  эту
силу  во  вред  людям,  из  побуждений  корысти,  или  из  мести,
или  еще  как...  Потому  что  кто  ты  есть?  Ты  есть  представи¬
тель  Советской,  законной  нашей,  народной  власти.  Так
что  не  простое  у  тебя,  ястребок,  задание.  Можно  сказать,
партийное!
 Он  отвернулся  к  стене,  так  что  топчан  заходил  ходуном.
Милиционер  еще  раз  саданул  меня  коленкой  и  приказал  во
что  бы  то  ни  стало  заходить  слева.  Видать,  контузило  его,
когда  он  справа  заходил,  вот  он  все  и  старался  хоть  во  сне
уйти  от  этой  неисправимой  неприятности.
 ...Ранним  утром,  когда  матовый  слой  изморози  еще  по¬
крывал  траву  и  листву,  Гупан  со  своими  автоматчиками  от¬
правился  в  Ожин.  В  бричке  с  телом  Абросимова  сидел  тот
самый  милиционер,  который  ночью  призывал  заходить  левее.
Глаза  у  него  были  сонные  и  веко  дергалось.  Гупан  и  второй
милиционер  ехали  верхами,  еще  одна  лошадь  шла  в  поводу
за  бричкой.
 — 	Так  вот  что,  —  тихо  говорил,  склонясь  ко  мне,  Гупан,  —
ты  попробуй  разузнать,  через  кого  могли  просочиться  све¬
дения  о  приезде  Абросимова.  Сдается,  не  случайно  они
наткнулись  на  бричку.  «Планчик»  этот  их  взволновал.  Очень
мне  непонятно,  почему  Горелый  сидит  под  Глухарами...  Тут
что-то  определенно  кроется!
 И  они  быстро  выехали  со  двора.  Гупан  спешил.  Судьба
Ожина,  который  мог  оказаться  на  пути  банды  Шмученки,
беспокоила  его.  Бричка  мягко  прыгала  на  рессорах.  Абро¬
симова  они  прикрыли  старым  рядном,  но  нога  свесилась,  и
ботинок  раскачивался  в  такт  движению...  Почему-то  бан¬
дюги  не  разули  Абросимова.  При  их  лесной  и  болотной
жизни  в  дело,  наверно,  годились  только  сапоги.  Да  и  ботин-
ки-то  были  худые,  неумело  прошитые  дратвой  по  задникам.
 265

4
 — 	Ну  вот,  Попеленко,  не  разрешают  нам  идти  в  УР,  —
сказал  я  своему  другу  и  помощнику.
 Круглое  курносое  лицо  «ястребка»  отобразило  скорбь  и
уныние.
 — 	Ну  что  ж,  товарищ  Капелюх,  начальству  перечить  не¬
возможно,  —  сказал  он.  —  Начальник  по  всех  печаль¬
ник!  Так  оно...
 Мы  шли  по  селу  в  полной  боевой  форме.  При  нас  были
и  гранаты  и  подсумки,  а  Попеленко  сменил  свой  карабин
на  отремонтированный  автомат.  Мы  начали  грозное  ежеднев¬
ное  патрулирование,  чтобы  успокоить  население,  взбудора¬
женное  гибелью  Абросимова.
 Стало  жарко,  с  акаций  сыпались  прибитые  утренником
вялые  листья.
 — 	Вообще-то  хорошее  дело  —  патрулирование,  —  сказал
Попеленко.  —  Политически  правильное...  А  мои  сейчас  редьку
с  огорода  таскают.  И  телегу  я  после  вас  не  отремонтировал.
Шкворень  погнулся,  придется  к  Кроту  идти...  Он,  Крот,  зало¬
мит  цену.
 Леса  вокруг  переливались  всеми  красками  осени.  Желто-
зеленые  волны  подступали  к  «пятачку»  земли,  отвоеванному
глухарчанами  у  деревьев.  Мы  были  хозяевами  небольшого
островка.
 — 	Попеленко,  —  спросил  я.  —  Кому  ты  говорил,  что  к
нам  собрался  ехать  Абросимов?
 — 	Никому!
 — 	А  ты  припомни!
 — 	Да  никому...  Мне  Яцко  из  Ожинской  кооперации  пе¬
редал.  А  ему  сам  Абросимов  наказывал...
 — 	А  Яцко  этот  надежный  человек?
 — 	Яцко-то?  Да  уж  полицаев  он  не  любит,  они  у  него
брата  убили.  Не,  Яцко  надежный!..  Ну,  а  как  он  мне  сказал,
я  подался  к  Варваре...
 — 	Постой!  —  сказал  я,  краснея.  Дурацкое  это  свойство  —
краснеть  как  мальчишка,  пройдет  ли  оно  когда-нибудь?  —
Откуда  ты  узнал,  что  я  у  Варвары?
 — 	Насчет  этого  дела  в  Глухарах  хорошо  поставлена  служ¬
ба,  —  сказал  Попеленко,  ухмыльнувшись.  —  Кто  куда  боти¬
ком  скрып-скрып,  а  кто  куда  лаптиком  шам-шам...  Уж  чего-
чего...  а  если  кто  зайдет  к  вдове,  то  люди  знают  даже,  какие
на  его  штанах  пуговки  были...
 — 	Ладно,  брось  болтать,  —  сказал  я.  —  Ты  про  дело...
 266

— 	Так  вы  ж  спросили,  я  поясняю:  сразу  подался  до  вас,
к  Варваре!
 — 	И  никому  ничего  по  дороге?
 — 	Ничегошеньки.  Что  ж  я,  не  понимаю?
 «Товарищ  Абросимов  сообщает,  что  выезжает  для  помощи
в  поимке  бандитов...  —  вспомнил  я.  —  На  лошади,  просил  пе¬
редать...»  Прозвучало  это  внушительно.  Если  бы  гореловские
дружки  нас  слышали,  они  бы  переполошились  и  постарались
бы  товарища  Абросимова  не  пропустить.  Но  бандиты  не  слы¬
шали  этого  сообщения.  Его  слышала  Варвара...  Варвара!..
Не  стоило  спешить  с  выводами.  В  конце  концов  Горелый
мог  наткнуться  на  бричку  случайно.
 — 	Попеленко!  —  спросил  я.  —  А  как  ты  относишься  к
Варваре?
 — 	Да  чего  ж?  —  сказал  он  и,  застенчиво  крякнув,  погла¬
дил  автомат.  —  Ничего...  С  пониманием  отношусь!  Гладкая...
В  самый  раз!
 — 	Попеленко!  —  сказал  я.  —  Когда  ты  наконец  выплю¬
нешь  галушку  изо  рта?
 — 	Откуда  вы  взяли,  что  у  меня  галушка?  —  удивился
он.  —  У  нас  пшеничной  муки-то  нема  и  на  понюшку,  а  какие
галушки  из  житной  муки?
 — 	Так  чего  ж  ты  мямлишь?  Я  тебя  не  спрашиваю...  ну,
про  это...  Я  тебя  про  другое  спрашиваю.  Политически!
 — 	Про  Варвару  политически?
 Он  даже  приостановился.  Лукавый  его  нос  был  весь  в  ка¬
пельках  пота  —  нелегко  таскать  полное  вооружение.
 — 	С  Горелым-то  она  была  или  нет?
 — 	А...  Ну,  это  дело  прошлое,  —  сказал  он.  —  Конечно,  надо
было  бы  всыпать  ей  горячих  по...  Так  ведь  и  то  надо  по¬
нять  —  Горелый  был  парень  в  силе,  в  форме,  при  оружии...
вот  как  вы!  —  закончил  Попеленко.  —  Бабы  это,  ясное  дело,
сильно  любят!
 Он  знал,  что  начальству  надо  льстить,  хитрый  черт.  Эх,
не  было  у  нас  в  Глухарах  «губы»,  посадить  бы  его  для  пере¬
воспитания.
 — 	Ты  что  ж  меня  с  полицаем  сравниваешь?  —  спросил  я.
 — 	Так  я  ж  по  мужской  части,  а  не  политически,  —  он  изо¬
бразил  на  лице  испуг.
 —  Она  его  любила?  —  спросил  я.
 Попеленко  пожал  плечами  и  презрительно  скривился,  да¬
вая  понять,  что  на  такую  глупую  тему  он,  как  серьезный
человек,  беседовать  не  намерен.
 —  Да  ведь  она  слышала,  как  ты  сказал  о  приезде  Аброси¬
267

мова!  Что  ты  не  понимаешь,  о  чем  речь,  дурья  башка?  —  взо¬
рвался  я.
 — 	А!  —  догадался  Попеленко.  —  Товарищ  Капелюх,  так
вы  бы  ясно  и  объяснили,  а  то  все  наводящие  вопросы  за¬
даете...
 — 	Ну?
 — 	Товарищ  Капелюх,  с  чего  бы  она  снова  к  Горелому  в
коханки  подалась?  Она  баба  умная,  понимает...  Когда  он  чер¬
ную  форму  носил  —  другое  дело...  Не!  Сейчас  у  него  в  кар¬
мане  от  коника  *  лапка...  Да  он  еще  на  Семеренкову  Нинку
переключился.  Перед  ней  как  петух  гарцевал.  На  Справном,
бывало,  въедет  в  село,  а  за  ним  охрана  —  чистый  генерал
фон  фельдмаршал.
 — 	Я  тебя  не  про  Семеренкову,  —  прервал  я  «ястребка»,  —
Нинка  про  Абросимова  не  слышала.
 — 	Гм,  —  Попеленко  почесал  затылок.  —  Ну  что  ж  сказать
еще  насчет  Варвары?  Конечно,  я  ей  не  могу  рекоменда¬
цию  дать.  Баба!  Кто  ее  знает!  Надо  бы  допросить...  Полицаи
были  большие  мастера  допрашивать.  Про  родную  маму  рас¬
скажешь!
 — 	Мы  не  полицаи,  —  сказал  я.  —  Мы  так  не  можем.
 — 	Ясное  дело,  —  согласился  Попеленко.  —  Тут  у  нас  сла¬
бость.  Но  политически  правильно!
 — 	Вот  что  мы  сделаем,  —  сказал  я.  —  Установим  наблю¬
дение.
 — 	У  нас  в  селе  сейчас  столько  безмужних  баб,  что  ника¬
кого  наблюдения  не  надо,  все  друг  за  дружкой  следят,  —  ска¬
зал  «ястребок».  —  Баба  без  мужика  лучший  наблюдатель.
 — 	Я  тебе  про  военное  наблюдение  говорю!
 — 	Ну  что  ж,  —  согласился  Попеленко.  —  Добре.
 Мы  поднялись  к  хате  Малясов,  откуда  открылось  нам  все
село,  гончарный  заводик  и  необъятность  осеннего  лесного
моря.
 — 	Установим  ночное  дежурство,  —  сказал  я  внушительно,
как  будто  этот  мой  новый  замысел  единственно  возможным  и
кратчайшим  путем  вел  к  уничтожению  бандитов.  —  Ты  бу¬
дешь  незаметно  дежурить  в  самой  деревне,  где-нибудь  под
хатой.
 — 	Можно  под  своей?  —  спросил  Попеленко.  —  Это  ж  бли¬
зенько  от  Варвары!
 — 	Можно.
 Я  оглядел  окрестные  поля  и  огороды.  Господствующей  вы¬
*  Коник  —  кузнечик  (укр.).
 268

соткой  поблизости,  конечно  же,  был  Гаврилов  холм,  который
черным  горбом  вставал  за  нежной  зеленью  озими.  Под  стары¬
ми  ивами  на  вершине  холма  виднелись  силуэты  крестов.
К  кладбищу  вела  узенькая  дорожка.  «Свозить  к  Гавриле»  —
вот  как  говорили  глухарчане.  С  Гаврилова  холма  хорошо
были  видны  Глухары  и  все  подъезды  и  подходы  к  ним.
 — 	А  я  там  подежурю,  —  сказал  я,  махнув  рукой  по  на¬
правлению  к  кладбищу.  —  Оттуда  хорошо  видать.  Если  како¬
го-нибудь  связничка  заприметим,  мы  его  возьмем  в  клещи.
Я  отрежу  от  леса,  а  ты  от  деревни,  понял?
 — 	На  кладбище  пойдете?  —  спросил  Попеленко,  слегка
отодвинувшись  от  меня.  —  Место  нехорошее.
 5
 Я  проспал  до  двенадцати  ночи,  до  будильника,  по  сигналу
которого  включались  жернова.  Быстро  и  осторожно  оделся.
Свет  луны  из  окна  падал  на  подушку,  и  алые  розочки  на
ситцевой  наволочке  казались  в  этом  свете  почему-то  голубы¬
ми.  В  деревне  вперехлест  орали  петухи.
 Нащупал  на  тумбочке  несколько  порошков  белладонки,
которые  берег  еще  со  времен  госпиталя  на  случай,  если
боль  будет  очень  уж  донимать,  сунул  в  карман.  Надел  свою
сержантскую  франтоватую  фуражку,  а  шапку  положил  на  по¬
душку  и  прикрыл  одеялом;  на  некотором  расстоянии  ее  мож¬
но  было  принять  за  голову  спящего.  Взбил  всю  постель  для
пущего  впечатления.  Не  хотелось,  чтоб  Серафима,  проснув¬
шись  среди  ночи,  заметила  мое  отсутствие  и  зря  тревожи¬
лась.
 Двери,  смазанные  ружейным  маслом  еще  с  вечера,  пропу¬
стили  в  коридорчик  без  малейшего  скрипа.  Там  я  выпил  свои
порошки.  Ендовка  тоненько  зазвенела  о  льдинку  в  ведре.
Тепло  сентябрьских  дней  возмещалось  ночными  холодами.
Ушло  лето,  ушло...
 Осторожно  вынес  МГ  из  сеней.  В  морозном  воздухе  от
пулемета  остро  пахло  смазкой  и  железом.  Лунный  свет  был
такой  яркий,  что  резал  глаза.  Он  воспринимался  не  сам  по
себе,  а  только  тенями,  которые  отбрасывали  на  землю  ветви
деревьев  и  кустов,  тычки  плетня  с  висящими  на  них  кое-где
глечиками,  проволока,  натянутая  во  дворе  для  сушки  белья.
Тени  отличались  такой  рельефностью,  что  я  осторожно  пере¬
ступал  через  них,  боясь  споткнуться.  Выйдя  за  калитку,  я
встал  под  старую,  полувысохшую  шелковицу  и  осмотрелся.
Все  село  было  точно  присыпано  белым  фосфорическим  порош¬
269

ком.  Соломенные  крыши,  покрытые  тонким  слоем  инея,  уте¬
ряли  желтизну.
 Было  тихо-тихо,  все  спали.  Только  на  гончарном  заводике
дымились  трубы.  Ох  и  ночь...  В  такую  ночь  лунатики,  должно
быть,  толпами  лезут  по  водосточным  трубам  наверх...  Нет,  все-
таки  удивительная  штука  —  тишина.  Мне  вдруг  стало  радост¬
но.  Я  вспомнил,  как  пальцы  Антонины  коснулись  моей  руки,
как  мысли  наши  потекли  в  лад,  словно  мы  читали  одну  книгу.
Что  ж  это  было  с  нами?
 От  этой  бешеной  луны  я  бы  вовсе  позабыл,  зачем  вышел
на  улицу,  если  бы  не  тень  за  плетнем  попеленковской  хаты.
Тень  слабо  зашевелилась  и  сделала  приветственный  знак.
 Докричал  полночь  запоздалый  петух.  Я  прошел  мимо  хаты
Варвары  —  ни  одно  окно  не  светилось  —  и  отправился  узкой
дорогой  к  «Гавриле».  Луна  стояла  как  раз  над  холмом,  так
что  он  казался  плоским,  вырезанным  из  черной  бумаги.  Кре¬
сты  и  обелиски  на  вершине,  косматые  плакучие  ивы  —  все
было  черным.
 До  войны,  когда  я  приезжал  на  каникулы  из  киевской  шко¬
лы,  мы  с  ребятами  спорили,  кто  сможет  пойти  к  «Гавриле»
ночью.  Известно  было,  что  на  холме  по  ночам  бродит  тень
этого  непонятного  Гаврилы,  огромного  горбатого  мужика  в  бе¬
лой  простыне,  со  светящейся  бородой.
 Ветви  деревьев,  которые  росли  вдоль  дороги,  образовывали
причудливое  траурно-черное  кружево.  Лишь  одна  вечерняя
зорька  тлела  в  выгоревшем  от  луны  небе,  но  когда  я  обернул¬
ся,  то  за  спиной,  за  остро  очерченной  собственной  тенью  уви¬
дел  в  противолунной  стороне  темное  звездное  небо.  Под  ним
ярко  светились  стены  мазанок.  Луна  разделила  ночной  мир
на  две  части.
 Я  поднялся  на  холм.  Оградки  здесь  не  было,  кресты,  обе¬
лиски  со  звездочками  располагались  вольно  на  склонах  и  на
вершине.  Вороны,  потревоженные  мною,  забились  в  деревьях,
застучали,  слепые,  крыльями  о  ветви.  Под  старыми  ивами
темнел  огромный,  в  обхват,  крест.  Там  лежал  мой  рано  опо¬
чивший  дед.
 Вот  оно,  царство  «Гаврилы»,  жуть  и  мороз  по  коже,  хра¬
нилище  детских  страхов!  Никто  из  нас  так  и  не  осмелился
пойти  сюда  ночью.  Мы  верили  тогда  в  страшного  сотника-
колдуна,  в  железные  веки  Вия,  в  летающую  над  сонными  се¬
лами  панночку,  в  щекочущихся  мертвецов  и  мачеху-ведьму,
во  все  гоголевские  ужасы...
 Да  ведь  это  же  не  так  давно  было!
 Я  сидел  на  мягком  могильном  холмике,  поставив  у  ног
270

МГ,  и  прислушивался  к  ночным  кладбищенским  звукам,  к  ме¬
таллическому  скрежету  листьев  на  жестяных  венках,  сохра¬
нившихся  с  довоенных  времен,  к  поскрипыванию  сучка  на
иве,  к  треску  крыльев  неожиданно  проснувшейся  птицы.  Увы,
страшно  не  было  ничуть.  Наверно,  когда  перехоронишь  столь¬
ко  людей,  покойники  не  могут  казаться  чем-то  мистическим
и  потусторонним,  они  становятся  естественной  частью  круго¬
ворота  жизни.
 ...До  чего  же  обширна  земля!  Миллиарды  людей  в  ней  за¬
хоронены  за  сотни  веков.  А  сколько  закопали  в  эту  войну!
Но  кладбища  занимают  такие  небольшие  «пятачки»  земли.
 Все-таки  кладбище,  наверно,  начинало  действовать  на  меня.
Мне  стало  казаться,  что  этой  ночью  обязательно  должно  что-то
случиться.  Как  будто  чья-то  смерть  вызревала  в  этой  тихой,
сладкой  ночи.  Чья?  Уж  не  моя  ли?
 Глухары,  которые  лежали  передо  мною  двумя  цепочками
изб,  спали.  Ни  движения,  ни  шороха.  Изредка  взлаивали  со¬
баки,  но  без  толку,  лениво.  Ива  надо  мной  временами  шелесте¬
ла  под  порывами  легкого  ночного  ветра.  Это  был  неживой
шелест  —  листья  уже  подмерзли.  Утром,  как  только  пригреет
солнце,  они  посыплются  дождем,  эти  узкие  белые  листья.
 Озимые  клинья,  темная  паутина  тропок,  курчавые  капуст¬
ные  гряды  на  Семеновом  урочище,  кукурузное  поле,  где,  как
свечи,  торчали  огрызки  стеблей,  —  все  хорошо  просматрива¬
лось  с  кладбища.  Мне  казалось,  я  мог  бы  рассмотреть  и  муху,
если  бы  она  принялась  летать  над  деревней  в  лунном  свете.
Мазанка  Варвары  молчала  —  ни  огонечка  в  окне,  ни  дви¬
жения.
 ...Ковш  уже  повис  ручкой  книзу  —  значит,  было  около  трех
часов.  Луна  передвинулась  к  краю  деревни,  озимь  еще  силь¬
нее  поседела  от  инея.  Среди  полей  возникли  белые  лужицы.
Туман  просачивался  из  каких-то  неприметных  колдобин  и
рытвин.  Готовился  к  атаке.
 6
 К  утру  стало  подмораживать  еще  сильнее.  Я  озяб,  дергал¬
ся  под  шинелью,  чтобы  согреться.  Ковш  плыл  над  самой  зем¬
лей,  от  осевшей  луны  падали  длинные  тени,  но  видны  они
были  только  на  возвышенностях,  низинки  же  заполнил  ту¬
ман.  Он  расползался  во  все  стороны,  нити  его  тянулись  по
овражкам,  как  щупальца.  Вот  уж  ни  к  чему  был  этот  туман.
 Луна  оказалась  уже  на  краю  села.  Движение  ее,  когда  она,
побагровев,  покатилась  над  вершинами  деревьев,  над  полосой
бесконечных  лесов,  над  хатами,  стало  заметно  на  глаз.  Туман,
 271

казалось,  выделялся  теперь  из  каждый  травинки.  Село  по¬
степенно  скрывалось  в  пелене,  я  различал  лишь  отдельные
мазанки,  которые  стояли  повыше.  Хата  Варвары  была  пока
еще  видна,  но  туман  уже  скрыл  плетень.
 На  востоке  чуть  заметно  посветлело,  выделились  из  темно¬
ты  полосы  облаков.  Оттуда  сразу  же  словно  теплотой  потя¬
нуло.  В  противоположной  стороне  все  еще  царствовали  ночь
и  зима.
 Село  уже  исчезло,  только  выступали  угольнички  заиндевев¬
ших  крыш.  Луна  окунулась  в  белую  полосу  над  лесом  и  угас¬
ла.  Я  положил  МГ  на  плечо  и  встал.  Отдежурил...  Чертов  ту¬
ман!  Жаль  было  потраченного  зря  времени.
 С  ивовой  дороги  я  свернул  на  озимый  клин.
 Я  едва  не  столкнулся  с  н  е  ю.  Ее  как  будто  выдвинул  ту¬
ман.  Она  испуганно  замерла.  Мы  стояли  друг  против  друга
на  узкой  тропе,  протянувшейся  через  озимый  клин,  я  с  пу¬
леметом,  а  она  с  коромыслом  на  плече.  Покачивались  ведра...
Мне  было  неприятно,  что  я  ее  испугал.  Она  и  так  постоянно
была  настороже,  как  птица.  Я  сошел  с  тропы  и  улыбнулся.
 Антонина  узнала  меня,  лицо  разгладилось.  Ведра  дрогну¬
ли  и  поплыли  мимо  по  узкой  тропе.  Скрылись  в  туманной
пелене.  Слышно  было,  как,  удаляясь,  поскрипывают  дужки
на  коромысле.
 Я  стоял  и  смотрел  вслед,  ничего  не  видя,  кроме  стены  ту¬
мана.  Какое-то  беспокойство  не  давало  мне  тронуться  с  мест
та.  В  воспоминании  о  прошедшей  по  тропе  стройной  и  высо¬
кой  девушке  в  черном  платке,  с  коромыслом  на  плече  заклю¬
чалась  непонятная  мне  неправильность.  Я  не  мог  понять,  в
чем  здесь  дело.  Я  снова  представил,  как  Антонина  возникла
из  тумана,  как  испугалась,  как  качнулись  ведра...  Да...  ведра!
С  чего  бы  это  она  стала  порожние  ведра  нести  на  коромыс¬
ле,  не  в  руке?  Нет,  не  порожние  они...  качнулись  тяжело,  как
будто  были  полны  воды.  И  коромысло  провисало  на  плече,
вдавливаясь  в  пальтишко.  Но  ведь  она  шла  не  от  родника,  а
к  роднику!
 Я  похолодел.  Мне  и  раньше  казалось  странным,  что  она  в
такую  рань  ходит  к  дальнему  роднику  на  лесной  опушке,  а  не
к  сельскому  колодцу,  но  теперь  все  это  оборачивалось  бедой.
Пусть  бы  мне  это  почудилось.  Ведь  я  хотел  поймать  бандюгу,
крадущегося  к  Варваре.  При  чем  здесь  Антонина,  при  чем?  Ах
ты  ж  дьявол...  Вот  ведь  как,  значит,  получается.  Антонина,
Антонина...  Поправив  МГ,  я  зашагал  вслед  за  ней.  «Ну  за  что?  —
думал  я.  —  За  что  я  должен  потерять  ее?  Е  е!  Как  же  так?..
Ну  неужели  нельзя  ничего  поделать,  неужели  нельзя  ничего
272

изменить?»  А  ноги  сами  шагали  по  тропе.  Делай  свое  дело,
«ястребок»  Капелюх.  Ты  хотел  выследить  врага.  Бандитского
помощника,  связного.  Ты  выследил.  Иди!
 Озимь  кончилась.  Тропа  здесь  стала  скользкой.  Она  круто
спускалась  к  роднику,  в  овражек.  Темнели  стволы  деревьев.
Осторожно,  пригнувшись,  я  подошел  поближе  к  роднику.  Он
выбегал  из  небольшого  прогнившего  уже  сруба.  По  обе  сто¬
роны  высились  крутые  склоны  овражка.  Ниже  сруба,  по  те¬
чению  ручья,  росла  высокая  трава  и  осока.  Все  остальное
терялось  в  пелене  низкого  тумана.
 Антонины  нигде  не  было.  Я  прислушался.  Приглушенно  шу¬
мела  вода.  Шум  этот  был  похож  на  стариковское  бурчание.
Но  вот  наверху,  над  овражком,  чуть  звякнула  дужка  ведра.
Я  поднял  голову,  увидел  ветви  ольхи,  выделявшиеся  из  белого
месива.  Одна  из  ветвей  дрогнула.  Я  вполз  по  склону  овражка
наверх.  Застыл  за  ольховым  подростом,  не  касаясь  ни  веточ¬
ки,  ни  листика.  Возможно,  Антонина  была  здесь  не  одна.
Что  ж,  у  меня  МГ  и  две  угревшиеся  гранаты  в  карманах.
Вот  ведь  как  все  получалось...  Одно  утешеньице  —  если  там
бандиты,  ни  им,  ни  мне,  ни  Антонине  от  родника  не  уйти.
 Но  она  оказалась  одна.  Пригнувшись,  выкладывала  из  ве¬
дер  какие-то  узелки  и  складывала  их  под  пенек.  Поднялась,
осмотрелась.  Я  наблюдал  за  ней,  чуть  выдвинувшись  из-за
своего  зеленого  укрытия.  Она  очень  боялась,  даже  губы  подра¬
гивали.  Ее  привело  сюда  чувство  страха  —  не  добрая  воля.
Я  вспомнил  косулю,  бежавшую  через  поляну  у  соснячка.  Воз¬
можно,  здесь  тоже  действовал  опытный  загонщик...  Не  стоило
спешить  с  обвинениями.
 Антонина,  оглядываясь,  но  ступая,  как  всегда,  легко  и
пружинисто,  спустилась  к  роднику,  скрылась  в  тумане.
Я  услышал  плеск  воды.  Скрипнуло  коромысло  под  тяжестью
двух  переполненных  ведер.  И  все  стихло.  Я  представил  себе,
как  она  уходит  по  тропе  —  словно  по  туго  натянутому  канату,
чуть  заметно  покачиваясь,  лодыжка  к  лодыжке.
 Подошел  к  трухлявому  осиновому  пеньку.  Кусок  дерна,
прилегавший  к  нему,  был  чуть  рыжее  остальной  травы.
На  нем  не  светилась  изморозь.  Сверху  лежала  сосновая  шиш¬
ка,  острием  от  пня.
 Я  осторожно  снял  дернину.  Под  пнем,  в  сухом  месте,  был
устроен  тайничок,  что-то  вроде  лисьей  норы.  Прислушиваясь
к  звукам  пробуждающегося  леса,  я  достал  из  норы  четыре
узелка.  Четыре  самых  обычных  узелка  из  старенького,  но  чис¬
того,  подштопанного  рядна.  В  таких  узелках  детвора  носила  в
поле  или  на  гончарню  поснидать  батькам  и  матерям.  Вот  и
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	273

здесь  я  нашел  округлые  буханки  хлеба,  добрый  шмат  сала,
катыш  масла,  луковицы,  соль,  картошку...  Семеренковы  жили
небогато,  очень  небогато,  им,  наверное,  пришлось  крепко  за¬
тянуть  пояса,  чтобы  набрать  столько  харчей.
 В  третьем  узелке  я  нашел  несколько  чисто  выстиранных
и  заштопанных  рубах  и  мужское  белье.  Так...  Четвертый  был
перевязан  особой,  цветной  ленточкой.  Он  предназначался  для
женщины,  об  этом  говорила  и  ленточка,  и  особенная  тщатель¬
ность  и  аккуратность  упаковки,  и  легкий  аромат  дикой  лаван-
ды-спики,  исходивший  от  рядна.  Я  вытер  руки  о  шинель,  что¬
бы  не  оставлять  пятен  ружейной  смазки  на  чистом  рядне,
развязал  узелок  и  осторожно  разложил  все,  что  в  нем  нахо¬
дилось:  кусочек  мыла,  теплые  женские  штанишки,  лифчик  и
хлопчатобумажные  чулки.  Вещи  по  военному  времени  неве¬
роятно  ценные,  особенно  чулки  и  мыло.
 Значит,  не  уехала  Ниночка  в  Киев,  как  говорил  односель¬
чанам  Семеренков.  Ушла  Ниночка  с  Горелым  и  вместе  с  ним
и  бандитами  скрывалась  в  лесах.  Ниночка,  мелкие  кудряшки,
синенький  беретик,  звонкий  довоенный  смех...  Что  ж  ты  на¬
делала?
 Я  аккуратно  связал  все  узелки,  уложил  под  пенек  и  на¬
крыл  дерниной.  Сверху  положил  сосновую  шишку,  острием  от
пня.  Здесь  я  подожду  связника.  Думал  встретиться  с  ним  у
хаты  Варвары.  Но  все  получилось  не  так.  Совсем  не  так.
 На  востоке,  над  молочной  полосой,  уже  стал  виден  неяр¬
кий  светлый  столб:  солнце  подходило  к  горизонту.  Было  тихо,
очень  тихо,  туман,  словно  вата,  лез  в  уши.
 И  вдруг,  как  барабан,  со  стороны  села  ударила  автоматная
очередь.  «Шмайсер!»  Очередь  была  длинная,  монотонная  —
будто  стреляли  в  одну  точку,  в  упор.  Когда  бьют  с  рассея¬
нием,  веером,  по  широкой  и  отдаленной  цели,  звук  довольно
изменчив.
 Я  снял  с  плеча  пулемет.  Еще  раз  прогремел  «шмайсер».
На  этот  раз  коротко.  Потом  раздались  еще  две  короткие  оче¬
реди.  Нашего  ППШ.  Они  как  будто  бы  стали  ближе  ко  мне.
Я  пустился  бежать  по  тропе  к  селу,  держа  МГ  обеими  рука¬
ми,  стволом  вперед.  В  селе,  мне  почудилось,  раздался  чей-то
женский  крик,  но  его  заглушил  хор  петухов.  Обычный  утрен¬
ний  хор.  Петухам  было  наплевать  на  стрельбу.  Они  ко  всему
привыкли  за  годы  войны.
 Снова  простучал  ППШ.  Я  был  слеп.  Передо  мной  стояла
стена  тумана.  Но  я  услышал,  как  пули  забарабанили  по  вет¬
вям  и  листьям.  Это  были  уже  излетные,  ослабевшие  пули,  они
не  впивались  в  дерево  с  сухим,  резким  треском,  а  чвакали.
 274

Кто-то  бежал  сюда,  к  роднику,  по  тропе,  а  вслед  ему  стре¬
ляли:  только  так  можно  было  объяснить  этот  рой  пуль,  неожи¬
данно  рассыпавшийся  над  моей  головой.
 7
 Наверно,  если  бы  Попеленко  не  дал  эту  последнюю,  наугад,
очередь,  лежать  бы  мне  на  тропе  среди  озими  у  самой  опуш¬
ки.  Но  посланные  им  пули  послужили  нечаянным  предупреж¬
дением.  Я  остановился,  проверил,  как  вставлена  лента  и  за¬
креплена  коробка,  и  оттянул  рукоятку.  Палец  застыл  на  спу¬
сковом  крючке.
 «Ушла  ли  она  с  тропы  на  огороды?  —  мелькнуло  у  меня
в  голове.  —  Шальная  пуля  может  догнать».
 Больше  ни  о  чем  я  не  успел  подумать.  Прямо  на  меня  из
тумана  выбежал  здоровенный  парень  в  желтой  кожаной  кур¬
точке  с  проплешиной  на  правом  плече.  В  руке  он  держал
«шмайсер»,  это  для  него  была  игрушечка,  а  не  оружие.  Лицо
парня  исказилось,  и  он  легко,  одной  рукой,  как  пистолет,
вскинул  автомат.
 Если  бы  я  не  был  готов,  он  опередил  бы  меня.  МГ  —  это
танк  в  сравнении  со  «шмайсером».  Он  создан  не  для  ближ¬
него  боя,  он  тяжел  и  неповоротлив  на  такой  дистанции.
Но  палец  уже  лежал  на  спуске,  а  предохранитель  был  сдви¬
нут,  и  я  на  одну  секунду  опередил  парня.
 Он  наткнулся  на  очередь,  как  на  оглоблю.  МГ  ударил  в
упор,  и  парня  отбросило.  В  тот  же  миг  я  понял,  чья  кожаная
курточка  была  на  парне!  Еще  не  успев  разглядеть  лица  бан¬
дита,  я  уже  возненавидел  его.  Палец  как  будто  припаяли  го¬
рячим  припоем  к  спусковому  крючку.  Это  произошло  само
собой.  Без  умысла...  Вот...  За  Абросимова!  За  кровавую  звез¬
ду  на  лбу!
 Курточку  разнесло  в  клочья.  Ее  на  моих  глазах  смяло  и
вдавило  в  тело.  Отлетев  назад,  парень  ударился  затылком  о
землю.  Только  тогда  я  прекратил  стрельбу.  Горько  запахло  по¬
роховым  дымом  и  гарью.  Курточка  тлела.  Вокруг  еще  бо¬
лее  плотно  сомкнулся  туман.  Тишина  постепенно  возвраща¬
лась.
 —  Не  стреляйте,  то  я,  не  стреляйте!  —  раздался  голос  По¬
пеленко.  Он  опасался  шальной  пули.  Громко  топотал  сапо¬
жищами  и  орал:  —  То  я,  я,  Попеленко,  свой!..
 Я  склонился  над  бандитом.  Кровь  залила  всю  грудь  и
продолжала  хлестать.  Красиво  он  лежал,  навзничь,  и  крупные
крестьянские  руки  раскинулись  по  обе  стороны  тропы.  Они
18*
 275

примяли  ростки  озими.  На  белом  лице  резко  выделялись  ко¬
нопушки.  Эх  ты,  бандюга,  полицай,  своей  мамы  сын...  Что
тебя  занесло  в  лес?
 Попеленко,  тяжело  дыша,  с  автоматом  в  руке  и  расстег¬
нутом  полушубке,  из-под  которого  валил  пар,  как  из-за  бан¬
ной  двери,  тоже  нагнулся  над  парнем.
 — 	Ты  Семеренкову  не  встречал?  —  спросил  я.
 Попеленко  пропустил  этот  вопрос  мимо  ушей.
 — 	Вот  дьявол!  —  сказал  он  сокрушенно.  —  Я  думал,  он
уже  утек!  А  мы  ж  его  ухлопали.  Вот  дьявол!
 — 	Ты  что,  жалеешь?  —  спросил  я.
 — 	Ну  что  вы,  товарищ  Капелюх!  —  возмутился  он,  шумно
отдуваясь  после  бега.  —  Что  ж,  политически  я  не  понимаю,
что  к  чему?..
 Но  на  лице  у  «ястребка»  было  написано  явное  огорчение.
Он,  конечно,  жалел,  что  парню  не  удалось  скрыться.  Кончи¬
лось  у  Попеленко  перемирие  с  бандитами.  Теперь  и  его  ни¬
кто  не  пожалеет  на  лесной  дороге.
 — 	Ты  Семеренкову  Антонину  видел?  —  спросил  я.
 — 	Да  не  тронули  вашу  Антонину,  —  сказал  он.  —  Стоит
с  ведрами  возле  хаты.  Перепугалась  небось...
 Он  подумал  немного  и  снял  шапку.
 — 	Да...  Здоровенный  парубок,  —  сказал  он.  —  Теперь  ле¬
жит,  как  ситечко,  в  дырках...  Ох  ты  ж  боже!
 — 	Придется  нам  теперь  воевать  всерьез,  Попеленко.  Не  про¬
стят  нам  бандюги!
 Попеленко  вдруг  захихикал.
 — 	А  ведь  он  вас  убивать  пришел,  товарищ  Капелюх!  —
сказал  он.  —  Он  вам  все  окно  вышиб!  Бабка  небось  ругает¬
ся  —  страсть...
 Туман  уже  начал  подниматься  с  озими.  Звезды  над  голо¬
вой  угасли.  Солнца  не  было  видно,  но  алый  столб  на  востоке,
постепенно  расширяющийся  кверху,  горел  вовсю.  Он  стано¬
вился  ярче  и  ярче.  Ладонь  парня,  откинутая  в  белую  озимь,
покрылась  мелкими  капельками  росы,  словно  вспотела.  Вот
ведь  какое  дело.  Убивать  людей  в  такое  утро!
 — 	Давай  за  телегой,  —  сказал  я  Попеленко.  —  И  пусть
люди  знают,  что  бандита  убили...  И...  это...  —  я  вспомнил  Гу-
пана.  —  Опознать  надо.  Положено...
 Бабка  Серафима  вставляла  фанерку  в  разбитое  окно.  Все,
что  нужно  было  сказать  по  поводу  происшедшего,  она  уже
сказала  и  теперь  только  тихо  ворчала.
 276

— 	Такое  цельное  стекло  было.  Всего  из  трех  кусочков.  А  он
расшиб,  трясця  его  бандитской  матери!
 Возле  нашей  хаты  стояли  любопытствующие  соседи.
 — 	Я  гляжу  скрозь  туман,  какой-то  хлопец,  дюжий  из  себя,
по  улице  идет,  —  рассказывал  Попеленко,  воодушевясь.  Пе¬
ремирие  кончилось.  Теперь  «ястребок»  хотел  извлечь  хоть
какую-то  выгоду  из  новой  ситуации.  Насладиться  ролью  ге¬
роя.  —  Думал  сначала  —  товарищ  Капелюх  возвращается.
Не!  Это  здоровенный  бандера  прет  —  чистый  бугай.  И  что  же
вы  думаете?  Подходит  он  к  хате  товарища  Капелюха  и  шасть
через  тынок.
 Подростки  смотрели  на  Попеленко  горящими  глазами.  Мо¬
жет  быть,  роль  героя  по-настоящему  увлечет  «ястребка»?
 — 	Ну,  думаю,  дело  неладно.  Я  поближе.  А  он,  вражий  сын,
до  окна,  где  товарищ  Капелюх  спит,  притиснулся  и  чего-то
разглядывает.  Ладно,  думаю,  погляди,  погляди  —  от  меня  не
уйдешь.  Тут  он  поднимает  свой  автомат  и  как  даст  в  окно.
Как  даст!  И  снова  через  тынок  —  шасть!
 Слушатели  охнули,  переживая  за  Попеленко.  Только  Гнат,
возвышаясь  за  толпой  глухарчан  с  пустым  мешком  на  плече,
улыбался  во  весь  щербатый  рот.
 Народу  прибывало.  Рядом  с  Гнатом  появилась  Варвара.
 — 	Я  по  бандюге  из  автомата!  —  продолжал  Попеленко  с
упоением.
 — 	Не  по  нему,  а  чуть  выше,  —  поправил  я  «ястребка».  —
По  деревьям.
 — 	Не  перебивайте!  —  сказал  осмелевший  Попеленко.  —
Бандюга  —  бежать.  А  я  за  ним.  И  снова  по  нему.  И  снова.
Он  на  озимь,  а  я  за  ним.  Тут  товарищ  Капелюх  на  мой  сиг¬
нал  заспешил,  помог,  и  мы  взяли  его  в  клещи.
 — 	Мне  показалось,  бабка,  ты  кричала?  —  спросил  я  у  Се¬
рафимы.
 — 	А  кто  б  не  закричал?  Я  думала,  тебя  убили...  И  как  это
ты  догадался  уйти?  Не  иначе  —  перст,  рука.
 ...Этот  конопатый  парень  из  шайки  Горелого  подошел  к
оконцу  справа,  со  стороны  шелковицы,  чтоб  ему  было  спод¬
ручно  стрелять  по  топчану.  В  бледном  свете  он  принял  взби¬
тое  одеяло  за  человеческую  фигуру,  а  старую  шапку  —  за
голову.  И,  хотя  промахнуться  было  трудно,  он  выпустил  по¬
ловину  обоймы.  Чтобы  наверняка!  И  знал  ведь,  где  мой  топ¬
чан  стоит,  у  какого  окна  —  все  знал.
 — 	Господи,  —  сказала  Серафима.  —  Когда  же  окна  пере¬
станут  бить?  Где  ж  стекла  люди  напасутся?  Все  бьют  и  бьют,
бьют  и  бьют...  Вроде  и  фашистов  прогнали!  Когда  ж  война
277

кончится,  чтоб  им,  бандюгам,  на  том  свете  голой  задницей  на
шило  сесть!
 И  она  погрозила  в  сторону  леса  тощим  кулаком.
 Гнат  захехекал  и  собрался  было  со  своим  мешком  в  обыч¬
ный  утренний  маршрут,  но  Варвара  остановила  его:
 — 	Ты  куда  голодный?  Пойди  поешь...
 Гнат  радостно  замычал  и  закивал  головой...  Варвара!  Что
она,  искупала  грехи  этой  благотворительностью?
 Я  прошел  в  хату.  Все  старенькое  одеяло  было  изрешечено.
Пули  выщербили  глиняный  пол  под  топчаном,  рикошетя,  по¬
били  стены...  «Да,  повезло  мне  в  это  утро,  крупно  повезло»,  —
думал  я,  разглядывая  одеяло.
 Не  случайно  конопатый  парень,  дав  очередь,  помчался  по
тропе  через  озимь  в  сторону  родника.  У  него,  наверно,  были
два  задания:  прикончить  меня  и  взять  из  схорона  узелки.
Два  простейших  задания  —  убить  человека  и  захватить  по-
путнд  сало  и  бельишко.
 Конечно  же,  теперь  нечего  было  и  думать  устраивать  за¬
саду  у  родника.  Они  туда  больше  не  придут.  Ведь  конопа¬
тый  убит  неподалеку.  Мы  по-прежнему  останемся  в  неве¬
дении.  Откуда,  кем,  когда  будет  нанесен  следующий
УДар?
 ...Телегу  с  убитым  бандитом-верзилой  мы  провезли  по  се¬
лу.  Солнце  уже  приподнялось  над  туманом,  и  в  село  вернулись
краски.  Заиграли  желто-зеленые  листья  на  тополях,  неровны¬
ми  алыми  свечами  зажглись  в  садах  вишни,  тусклой  медью
обозначились  дубки.  Под  солнечными  лучами  соломенные
крыши  закурились  паром,  иней  пятнами  сходил  с  них,  и  вско¬
ре  по  завалинкам  застучала  капель.  Наступил  час  утреннего
листопада;  прогреваясь,  отмороженные  черенки  листьев  легко
отцеплялись  от  ветвей,  и  всюду:  под  дубками,  тополями,  виш¬
нями,  акациями,  яблонями  —  закружилась  в  легком  ветерке
осенняя  метель.
 Рука  конопатого  парня  свесилась  с  телеги,  желтые  от  ку¬
рева,  негнущиеся  уже,  твердые  пальцы  чиркали  ой  обод  ко¬
леса.
 — 	Что  мы  будем  делать  с  ним?  —  спросил  я  у  Попеленко,
когда  мы  медленно  проехались  по  селу,  сопровождаемые  взгля¬
дами  глухарчан,  лаем  встревоженных  собак  и  пением  петухов.
 — 	Видать,  нездешний,  —  сказал  «ястребок».  —  Повезем
к  «Гавриле».
 Мы  развернулись  у  заводика  и  направились  к  вербной  до¬
278

роге,  что  вела  на  Гаврилов  холм.  К  гончарне,  навстречу  нам,
шли  работницы  —  ангобщицы,  лепщицы,  заготовщицы.  Они
смотрели  на  бандита,  переглядывались,  шептались  о  чем-то.
В  их  глазах  я  видел  жалость  и  глухую  тоску.  Неживой,  он
уже  не  был  для  них  страшным  бандюгой,  злодеем,  мучителем,
не  был  тем  человеком,  который  убил  мальчишку  из  Ожина  и
вырезал  на  его  лбу  звезду.  Они  видели  лишь  здоровенного
крестьянского  парня  с  красными  загорелыми  руками.  Эти
руки  могли  починить  завалившуюся  хату,  сменить  упавший
плетень,  пересадить  яблоньку  в  саду.  И  уж  обнять  эти  руки
могли  крепко  и  грубо,  по-мужицки.
 Никто  не  признавал  убитого...
 — 	Поехали  быстрее  на  Гаврилов  холм,  —  сказал  я.  —  Че¬
го  валандаемся?
 На  повороте  мы  встретили  Семеренковых.  Отец  как  будто
не  заметил  телеги.  Но  Антонина  прямо  и  смело  посмотрела  на
меня.  Не  спряталась,  как  обычно,  за  черными  шорами  плат¬
ка.  Наши  глаза  встретились.  Мне  показалось,  она  обрадована.
Чем?  Тем,  что  погиб  конопатый  бандюга,  для  которого  она
носила  узелки?
 — 	Антонина  будет  еще  красивше  сестры,  —  сказал  вполго¬
лоса  Попеленко,  увидев,  как  я  оглядываюсь.  —  Только  та
выставлялась...  А  эта  тихая...  Немая,  инвалидка!
Раньше  вроде  разговаривала...  Лихоманка  напала...  Им  бы  ка¬
кую  бабку  позвать,  выгнать  хворобу,  да  при  их  бедности  и
заплатить  нечем!  А  инвалидку  кто  возьмет?
 Я  смотрел  вслед  Антонине.  И  она  обернулась.  Ну  что  мне
делать  с  тобой,  Антонина?  Допросить?  Не  могу  я  тебя  допра¬
шивать.  Отправить  в  район?  Нет!
 — 	Сам  ты  инвалид!  —  сказал  я  своему  приятелю.  —  Бол¬
таешь  много!
 8
 Вечером  я  отправился  к  гончару,  оставив  Попеленко  дежу¬
рить  на  улице.  Перед  тем  забрал  все  из  тайника.  И  теперь  нес
сидор,  а  в  нем  лежали  четыре  узелка,  те  самые.  Сидор  при¬
прятал  под  лавкой  во  дворе,  прежде  чем  постучаться.
 Семеренковы  ужинали.  Хата  была  просторная,  но  пустая,
с  раскрашенной  «хмеликом»  печью  и  двумя  длинными  сто¬
лами.  На  одном  из  столов  стояли  кувшин  и  две  чашки  с  как
будто  подсиненным  снятым  молоком.
 — 	Садитесь  с  нами,  —  сказал  отец,  исподлобья  глядя  на
меня  и  свесив  под  стол  увечную  руку.
 279

Дочка  ничего  не  сказала.  На  ней  было  домотканого  рядна
платьице  со  следами  штопки,  крашенное  чернокленом  по  бед¬
ности  военного  времени.  Совсем  худое,  ссевшееся  от  стирок
девчоночье  платьице.  Застеснявшись,  она  накинула  на  себя
платок,  прикрыла  острые  плечи,  проступающие  в  вырезе
платья  ключицы  и  резко  очерченную  рядном  грудь.  В  платке
она  стала  как  будто  старше,  и  даже  движения  ее  изменились,
приобрели  большую  плавность  и  женственность.
 Глядя  на  нее,  я  забыл,  что  пришел  для  гневного  разгово¬
ра.  Вот  ведь  какая  незадача  получалась  с  этой  Антониной...
Один  вид  ее  отметал  все  подозрения,  гасил  злость.  Она  откры¬
ла  дубовый  шкафчик,  достала  еще  один  ломтик  ржаного  хле¬
ба  —  наверно,  последний.  Все,  что  было  в  доме,  Антонина
отнесла  к  роднику.
 — 	Я  только  что  поужинал,  —  сказал  я.  —  Кушайте!..
 Я  рассматривал  хату,  не  зная,  с  чего  начать.  Да,  просто-
таки  незадача  получалась.
 Второй  дощатый  стол  был  заставлен  глиняными  расписны¬
ми  игрушками.  Часть  из  них  уже  прошла  обжиг  и  отливала
глянцем,  а  часть  была  еще  сырая  и  тускло  играла  красками
в  вечернем  свете.
 — 	Вы  ужинайте,  а  я  посмотрю  игрушки,  можно?  —  ска¬
зал  я.
 Семеренков  кивнул,  но,  прожевывая  свой  ломтик  ржаного
хлеба,  он  искоса  и  испуганно  следил  за  мной,  как  будто  ожи¬
дая  какой-то  неприятной  выходки.
 Игрушки  были  диковинные.  Я  никогда  и  нигде  не  видал
таких.  У  нас  на  заводике  до  войны  делали  всякие  свистуль¬
ки  —  животных  из  глины,  расписанных  смужечками  и  хме-
ликами,  —  подуешь  в  рыльце,  они  и  свистят.  То  были  хрюш¬
ки  и  барашки  «як  насправди»,  очень  похожие  на  тех,  что
бегали  в  гл  ухарских  дворах.  Наверно,  они  помогали  детворе
войти  в  мир  взрослых  хлопот:  ты  еще  прижимал  к  губам
глиняную  хрюшку,  а  тебя  уже  посылали  пасти  настоящую,
впрягали  в  работу.
 Но  эти,  семеренковские,  игрушки  были  особые.  Так
лепил  бы  маленький  ребенок,  если  бы  у  него  были  сильные,
ловкие  пальцы  взрослого.  На  грубом  дощатом  столе  я  видел
львов  с  невероятно  кудлатыми  гривами  и  огромными  глазами
на  длинных  печальных  мордах,  горных  туров,  которые,  каза¬
лось,  сплошь  состояли  из  свернутых  улитками  фантастических
рогов,  каких-то  нахохленных  мудрых  птиц,  похожих  на  пе¬
ликанов  и  в  то  же  время  на  сов,  с  длинными  толстыми  клю¬
вами  и  бессонными  зрачками,  рыб  с  очеловеченными  ликами
280

и  плавниками,  напоминающими  крылья.  Все  это  слепили  на
первый  взгляд  грубо,  резко,  а  краски  были  подобраны  совсем
уж  странные  —  львиные  гривы  отливали  кобальтовой  сине¬
вой,  а  рога  туров  зеленели,  как  листья.
 Я  понимал,  все  это  сделано  совсем  не  так,  «як  насправди»,
с  каким-то  нарочитым  вызовом  тому,  к  чему  я  привык.
Но  мне  нравилось.  Львы  и  мудрые  совы-пеликаны  манили
меня.  «А  помнишь?  —  говорили  они.  —  А  помнишь,  Барское
пепелище  было  тогда  огромной  и  загадочной  рощей,  и  мы  жи¬
ли  там,  бродили  в  зарослях  лопуха  и  конопли?  Ты  просто
забыл  нас  на  время...»
 Я  повернулся  к  Семеренковым.  Отец  по-прежнему  косился
в  мою  сторону,  держа  кружку  у  рта,  а  дочь  даже  не  притро¬
нулась  к  молоку  и  хлебу.  Она  смотрела  на  меня  с  ожиданием,
с  просьбой,  как  будто  я  мог  оживить  всех  этих  странных  зве¬
рушек.
 — 	Здорово!  —  сказал  я  Семеренкову.  —  Не  думал,  что  вы
занимаетесь  таким!
 Антонина  улыбнулась.  Это  была  улыбка  счастливого  чело¬
века.  Мягким,  женственным  движением  она  поправила  прядь
волос,  выбившихся  из-под  платка.
 — 	Это  дочка,  —  сказал  Семеренков.
 Она  продолжала  улыбаться,  глядя  на  меня.  Что  ж  ты  за
человек,  Антонина?  Ты  помогаешь  бандитам,  носишь  им  хлеб
и  сало,  стираешь  их  заскорузлые  рубахи.  А  пальцы  у  тебя
такие  тонкие  и  длинные,  и  ты  лепишь  диковинных  зве¬
рей.  Может  быть,  ты  ребенок,  который  не  понимает,  что
творит?
 — 	Она  любит  лепить,  —  сказал  Семеренков  с  гордостью.  —
Она  глину  чувствует,  как  живое.  Как  щенка  какого-нибудь.
Или  птицу...
 Она  сидела,  сомкнув  прямые  ноги,  лодыжка  к  лодыжке,
она  сидела  так,  что  можно  было  час  и  два  смотреть  на  нее,
и,  честное  слово,  я  бы  и  сам  стал  немым  в  конце  концов.
Ну  что  же  мне  делать  с  тобой,  Антонина?  Ничего  не  понимаю.
Ничего!
 Снова  пальцы  Антонины,  как  бы  в  раздумье,  коснулись
пряди  соломенных  волос,  прибрав  ее  под  платок.  Мне  пока¬
залось,  что  в  этом  жесте,  робком  и  неуверенном,  есть  какой-
то  скрытый  смысл:  да,  говорила  она,  я  хотела  бы  нравиться...
Но  нужно  ли?
 Она  посмотрела  вопросительно  на  отца,  перевела  взгляд  на
игрушки,  затем  на  меня.
 281

—  Хочет  подарить  вам  что-нибудь,  —  объяснил  Семерен¬
ков.  —  Из  этих  глиняшек.
 Но  тут  я  опомнился.  В  самом  деле,  пора  было  взять  себя
в  руки.  Не  для  того  я  пришел  сюда,  чтобы  млеть  от  любви  и
сочувствия,  чтобы  подарочки  получать!
 —  Игрушками  занимаетесь,  когда  бандиты  рядом,  —  ска¬
зал  я.  —  Вам-то  хорошо,  в  ваши-то  окна  они  стрелять  не  бу¬
дут!  Сами  знаете  почему.
 Я  не  хотел  так  говорить,  честное  слово.  Куда  бы  легче  было
молчать  и  смотреть  в  её  глаза,  смотреть,  как  она  сидит,  как
поправляет  прядь,  улыбается.  Но  жесткие  слова  были  броше¬
ны.  Она  вздрогнула,  и  губы  ее  сжались.  Рука  медленно  скольз¬
нула  от  платка  к  столу  и,  чуть  задержавшись  на  дощатом
углу,  продолжила  падение,  безвольно  повисла.  Гончар  встрево¬
женно  посмотрел  на  дочку.
 —  Она  еще  никому  никогда  не  дарила  своих  глиняшек,  —
тихо  сказал  Семеренков.  —  Стесняется...  только  для  себя
делает.  Вам  первому  предложила.
 Что  это  творилось  во  мне?  Я  любил  ее,  любил  и  жалел.
Но  все-таки  не  мог  не  думать  и  о  тех  узелках  под  пеньком,
и  сестры  Ниночки  не  мог  простить,  и  конопатого  бандюгу,
которому  предназначалась  «посылка».
 — 	Действительно,  до  игрушек  ли  человеку,  —  успокаиваю¬
ще  сказал  Семеренков  дочери.  —  Его  самого  чуть  не  убили.
Ведь  война,  Антоша.
 У  меня  сердце  дрогнуло,  когда  он  вот  так  мягко,  с  привыч¬
ной  домашней  ласковостью  сказал:  «Антоша».  Это  было  их
слово,  за  ним  стояла  тайна  родительской  и  дочерней  любви,  и
я  сразу  почувствовал  себя  лишним  в  доме.
 Антоша!  Я  мысленно  произнес  это  имя,  глядя  на  ее  остро
выступавшие  под  платком  плечи,  смуглые  худые  руки,  прядь
светлых  волос,  плавные  линии  бедер,  которые  четко  обрисо¬
вывались  под  стареньким  платьицем,  и  вдруг  за  округлением
колен  переходили  в  резкую  прямоту  голеней.  В  ней  было
непонятное  мне  совершенство.
 Она  повернулась  ко  мне.  Глаза  ее  влажно  блестели.
Она  словно  изучала  меня.  Губы  вдруг  вздрогнули,  разжались,
утратили  строгость...  Голова  у  меня  окончательно  пошла
кругом.  Разнюнился,  совсем  разнюнился.  Зачем  я  сюда  при¬
шел?
 — 	Послушайте,  —  сказал  я  Семеренкову.  —  По-моему,  мы
в  первый  раз  не  договорили.  Пойдемте  посидим  на  завалинке.
 Он  тут  же  поднялся  и  пошел  к  двери,  неся  перед  собой
согнутую  левую  руку.
 282

9
 ...Мы  сели  на  завалинку.  Был  вечерний  час.  До  войны  в  это
время  все  Глухары  сидели  на  завалинках,  лузгали  семечки  и
глазели  на  облака,  которые  с  предзакатной  быстротой  меняли
свои  очертания  и  цвет.
 Семеренков  прислонился  к  стене  мазанки.  Его  четкий  гор¬
боносый  профиль  темнел  на  фоне  неба.  Он  ждал,  полупри¬
крыв  глаза.  Он  казался  очень  усталым.
 Я  достал  из-под  лавки  сидор  с  узелками,  выложил  все
содержимое  на  доску.
 — 	Вот  ваше  добро,  —  сказал  *  я.  —  Антонина  принесла  к
тайнику...  Припасы  для  бандитов,  —  сказал  я.  —  Припасы
для  бандитов  и  для  вашей  старшей  доченьки,  которая  скры¬
вается  в  лесах  вместе  с  ними.  Заберите  обратно.  Пригодится
в  хозяйстве!
 Он  ничего  не  ответил.  Только  кадык  вздрогнул.
 — 	Что  же  вы  молчите?  —  сказал  я.  —  Я  ведь  должен  аре¬
стовать  вас.  Говорите  что-нибудь!
 Прошла  еще  минута.
 — 	Говорите  же!  —  я  повысил  голос.  —  С  чего  это  вы  по¬
могаете  банд  ерам?  Запугали?  Или  Ниночку  жалеете?
 Темнело  быстро,  как  это  бывает  в  сентябре.  Только  снопи¬
ки  конопли  на  огороде  да  золотые  шары  светились  желтым,
словно  вобрали  в  себя  за  день  солнечный  свет  и  теперь  поне¬
многу  излучали  его.
 — 	Я  не  хочу  верить,  что  Антонина  —  пособница  банди¬
тов!  —  крикнул  я,  схватив  его  за  руку.  Это  была  изувеченная
рука,  она  вяло  попыталась  высвободиться,  и  я  тут  же  отпу¬
стил  ее.  —  Вы  слышите,  я  не  верю!  Это  вы  заставили  ее!
Зачем?  Думаете,  поможете  этим  старшей  дочери?  Бросьте.
Погубите  и  Антонину,  и  себя.  Пусть  ваша  старшая  явится  с
повинной.
 Я  не  мог  остановить  себя.  Кажется,  я  начал  его  перевос¬
питывать.  Убеждать.  А  ведь  я  сам  терпеть  не  мог  слов.  Ду¬
бов  говорил:  «Либо  лаской,  либо  палкой,  но  только  не  сло¬
вами».
 Не  помню,  долго  ли  я  объяснял  Семеренкову  всю  пагуб¬
ность  его  поведения.  Кажется,  я  разошелся.  Но  его  молчание
заставило  меня  и  вовсе  выйти  из  себя,  клапан  сорвался.
 — 	Старый  дурень!  —  сказал  я.  —  Тебе  уже,  наверно,  за
сорок!  Должен  соображать!  И  чего  это  я  взялся  тебе  помогать,
если  ты  молчишь,  как  затычка  в  бочке?  Ведь  тебя  ж  надо
судить  за  пособничество  бандитам.  Чего  ж  ты  тащишь  за  со¬
293

бою  младшую?  А?  Ты  о  ней  думаешь  или  нет?  Чем  она  вино¬
вата?  Если  она  тебя  любит  как  батьку,  так  ты  имеешь  право
портить  ей  жизнь,  а?  Черт  криворукий!
 Здорово  я  начал  ему  втолковывать.  Все  популярнее  и  по¬
пулярнее,  под  стать  бабке  Серафиме.  Но  он  сидел  как  индей¬
ский  вождь,  прислонясь  к  стенке.  Неподвижный  горбоносый
профиль  четко  отпечатывался  на  розоватом  небе.  Его  покор¬
ное  молчание  и  долготерпение  могли  окончательно  взбесить
меня.
 — 	Скажи  спасибо  Советской  власти,  что  она  действует  по
закону,  —  сказал  я.  —  Полицай  бы  тебя  поставил  к  стенке  и
вышиб  мозги.  А  Советская  власть  с  тобой  разговоры  разгова¬
ривает...  Гореловское  охвостье!
 — 	Замолчи,  —  ответил  он  вдруг.  Тихо  ответил.  —  Замол¬
чи,  Иван  Капелюх.  Что  ты  себя  Советской  властью  называешь?
Я  тебя  ведь  хлопчиком  помню.  Свистульки  дарил,  когда  ты
приходил  на  завод...  Если  научился  на  войне  стрелять  и  по¬
лучил  от  Советской  власти  оружие,  уму-разуму  ты  еще  не  мог
научиться.  В  твои  годы  все  очень  просто...
 Он  повернулся  ко  мне.  В  закатном  свете  лицо  его  казалось
темно-красным,  словно  вылепленным  из  червинки.  И  морщи¬
ны  темнели  резко,  как  борозды  от  шпателя.
 — 	Да  я  бы  этих  бандюг  своими  руками  задушил,  если  б
мог,  —  сказал  Семеренков,  и  его  густой  «капитанский»  голос
сорвался  в  сип.  —  Что  ты  можешь  понять,  ты,  молокосос?
 — 	Но-но,  —  сказал  я.  —  Ты...  не  шибко-то,  Семеренков...
Понимаешь!
 Я  не  очень  убедительно  ему  возразил.  Когда  у  немолодого
уже  мужика  голос  срывается  от  едва  сдерживаемого  плача,
это  что-нибудь  да  значит!
 — 	Ты  думаешь,  с  Горелым  справился?  —  спросил  Семе¬
ренков.  —  Саньку  Конопатого  убил  —  и  справился?
 — 	Ага,  значит,  ты  этого  бандюгу  знаешь!  Что  ж  молчал?
 Но  на  этот  раз  Семеренков,  пойманный  на  слове,  ничуть  не
испугался.
 — 	Не  понимаешь  ты,  кто  Горелый,  —  продолжал  гончар.  —
Зверь  он,  хитрый  зверь...  Да  ты  по  сравнению  с  Горелым  —
букашка,  он  еще  не  брался  за  тебя  по-настоящему...  Он  все
Глухары  разнесет,  если  захочет.
 Я  ничего  не  ответил.  Слова  в  Семеренкове  бились  друг  о
друга  и  едва  выскакивали  сквозь  сдавленное  горло.  Хриплые,
измятые  слова,  они  долго  прятались  в  нем.
 — 	Ты  думаешь,  почему  она  молчит?  Почему  она  ни  с  кем
не  разговаривает,  доченька  моя,  Тоня?..  Они  сюда  перед  ухо¬
284

дом  фашистов  пришли  —  Горелый  с  дружками.  Ночью.  Он
ведь  раньше  к  Нине  сватался,  Горелый.  Обещал  заводик  от
батьки  на  меня  переписать.  Много  чего  обещал...  видать,  по¬
любил.  А  как  она  могла  его,  полицая-душегуба,  полюбить?
Вот  он  ночью  с  дружками  и  пришел,  Горелый...  За  ней!
 Он  замолчал  на  минуту,  чтобы  успокоиться.  Слова  его
были  едва  слышны,  хотя  в  селе  стояла  тишина.  Скот  уже
загнали  в  хлева.  Быстро,  по-осеннему  темнело.  Пяток  тощих
семеренковских  куриц  собрался  у  закрытых  дверей  сарая.
Куры  ждали,  когда  их  впустят  на  насест,  прикрывали  белы¬
ми  веками  глаза,  поквохтывали.
 —  За  Ниной  прибыл  Горелый.  Чтобы  ушла  с  ним...  Она
отказалась.  Тогда  он  изнасиловал  ее...  дружки  помогли.  Анто¬
ша...  Тоня,  —  поправился  он,  —  она  набросилась  на  них,  она
кричала  страшно...
 —  А  вы  чего  ж,  вы?  —  не  выдержал  я.  И  у  меня  голос
сорвался.  Вот  беда,  и  у  меня  слова  сбились  в  сузившемся  вне¬
запно  горле,  и  я  едва  вытолкнул  их  непослушным  языком.  —
Она  набросилась,  а  вы?  Какая  уж  разница  после  этого  —  жить
или  нет?
 Он  посмотрел  на  меня.  И  снова  дернулась,  как  подкрылок,
левая  рука.
 — 	Молод  ты...  Думаешь  только  за  себя...  Отцом  не  был.
Я  боялся,  что  они  и  Антошу...  Тоню...  Дружки  уже  хотели...
Она  бы  не  вынесла,  Антонина...  Она  ведь...  как  былиночка...
Я  упросил,  Горелый  смилостивился...  они  нас  выгнали  из  избы,
меня  и  Антонину.  И  полицай  встал  на  пороге  с  автоматом...
Тот  самый,  Конопатый  Санька.  Он  вроде  слуги  был  у  Горе¬
лого.
 Быстро  темнело.  Уже  не  светились  желтым  снопики  ко¬
нопли  и  золотые  шары.  Легкие  розовые  отблески  лежали  на
кущах  высокого  Гаврилова  холма,  где  зарыли  мы  полицая,
зарыли  без  следа,  без  холмика  даже,  как  животное.  Ничего,
Горелый,  и  тебя  зароем  так  же.  Хоть  ты  и  хитрый  зверь!..
 Налетел  порыв  ветра,  приближались  сумерки.  С  вишен
посыпались  ржавые  листья.  «Скоро  бабьему  лету  конец,  —  по¬
думал  я,  —  раз  вишни  осыпаются.  На  вишнях  крепкий  лист».
 — 	Дальше,  —  сказал  я.
 Я  долго  ждал,  когда  же  оно  сможет  вызреть,  это  простое
словцо  «дальше».  Сдавило  горло  —  и  все  тут.  Наверно,  ослаб
я  духом  за  время  мирной  глухарской  жизни.  На  фронте  чего
не  насмотришься  и  не  наслушаешься  —  кажется,  можно  было
бы  приобрести  железную  закалку.  Слабак  я  стал,  честное
слово.
 285

— 	Дальше?  —  с  некоторым  удивлением  переспросил  он.  —
А  что  дальше?  Горелый  увел  Нину...  Ушла  она...  Горелый
правильно  рассудил...  что  она  и  сама  уже  не  вернется  в  Глу-
хары.  Куда  ей  деться  от  позора?  В  деревне-то?  А  Тоня  с  тех
пор  не  разговаривает  ни  с  кем...  Не  то  чтобы  немая  стала  —
не  хочет.  Не  хочет  разговаривать  с  людьми.  Мне  иногда  сло¬
во  скажет,  вечером,  когда  тихо.  Или  когда  лепит  из  глины...
 Ржавые  листья  падали  с  вишен.  Холодало.  Приближалась
морозная  осенняя  ночь  со  звездопадом  и  предрассветными  гус¬
тыми  туманами.
 — 	И  ходит  почти  каждое  утро  к  роднику,  —  продолжал
Семеренков.  —  Очень  любит  сестру...  Надеется,  может,  при¬
дет  Нина  обратно.  Очень  надеется.  Там  у  родника  они  ука¬
зали  тайник.  Для  снабжения.
 Так...  Положение  прояснялось.
 — 	Мне  за  Антонину  страшно,  —  шепотом  сказал  Семерен¬
ков,  подавшись  ко  мне,  и  глаза  его  расширились  от  испуга.  —
Они  знают,  что  это  для  меня  вся  жизнь  —  Тоня...  боюсь  я
за  нее!  Он  рядом,  Горелый,  близехонько,  он  от  меня  не  от¬
станет.  Никуда  не  уйдет!
 — 	Почему?  —  спросил  я.
 Он  открыл  было  рот,  но  сдержался.  Вздохнул  только.  И  пра¬
вой  рукой  прижал  левую,  непослушную,  к  острому  колену,  на
котором  темнела  аккуратная  латка.  В  морозной  свежести  ве¬
чера  было  особенно  заметно,  как  пахнет  от  него  сырой  гли¬
ной.  Этот  неистребимый  гончарный  запах  впитался  в  него  на¬
вечно.  И  что  толкнуло  его  из  учителей  в  гончары?
 — 	Почему  не  отстанет  Горелый?
 — 	Я  и  так  слишком  много  рассказал,  —  он  отпустил  левую
руку,  она  улеглась  на  колене,  застыла.
 Мы  оба  немного  успокоились.
 — 	Можете  забирать  нас,  —  сказал  он  тихо.  —  За  помощь
бандитам.  Ваше  право...  Может,  так  было  бы  лучше.  Но  Нина...
что  будет  с  ней?..  Тоня  так  надеется.
 Он  замолчал.  Повернулся  к  плетню.  Наступили  сумерки.
От  завалинки  и  стены  хаты  еще  исходило  тепло,  но  пальцы
зябли.
 — 	Чего  вы  всполошились?  —  спросил  я.
 Он  молча  кивнул  головой  в  сторону  калитки.
 — 	Собака  пробежала,  —  сказал  я.  —  Большая  собака...
Вот  и  все.
 — 	Больше  ничего  от  меня  не  узнаете,  —  прошептал  Семе¬
ренков  едва  слышно.  —  Поймите,  ради  бога...  Вам  все  равно,
а  это  моя  дочь!
 286

Мне  все  равно!  Да  если  бы  я  мог  прикончить  Горелого
хотя  бы  только  для  того,  чтоб  Антонине  ничего  не  угрожало,
то  жизни  не  пожалел  бы!  Даже  ни  секундочки  бы  не  разду¬
мывал.  У  меня  все  стекленело  внутри,  когда  я  думал  о  том,
что  они  могут  прийти  за  ней,  как  приходили  за  Ниной.  Нина,
та  бойкая  была,  и  парням  она  головы  крутила,  она  понимала
жизнь  —  не  так  дотошно,  как  Варвара,  но  понимала,  и  для
нее,  быть  может,  самое  страшное  было  не  это,  а  позор,  молва
односельчан,  а  Антонине  —  что  ей  молва,  о  молве  бы  она
даже  не  подумала,  у  нее  просто  сердце  не  выдержало  бы,  если
бы  Горелый  или  кто  там  еще  протянул  бы  к  ней  свои  лапы
и  рванул  бы  старенькое  рядно...  И  тут  как  будто  ожили
осколки  фашистской  мины  в  животе,  живой  болью  рвануло
изнутри,  и  я  заставил  мысль  остановиться,  отключил  вообра¬
жение.  Это  ведь  как  рубильник  дернуть  —  только  током  бьет
по  нервам.
 И  в  эту  секунду,  когда  я  рванул  рубильник  и  вздохнул
свободно,  выпрямившись  и  набрав  холодного  воздуха  в  лег¬
кие,  за  плетнем  послышались  шаги.  Это  были  шаги  тяжелого,
грузного  человека,  который  старается  ступать  мягко,  как  кош¬
ка,  забыв  о  своем  весе.
 10
 Одной  рукой  я  прижал  Семеренкова  к  стене,  чтобы  он  не
заслонял  калитки,  а  второй  достал  нож.
 Тень  человека  выросла  за  плетнем.  У  него  были  квадрат¬
ные  плечи  и  плотно  посаженная  голова.  Таиться  он  не  стал.
Очевидно,  он  слышал  наши  голоса  раньше  и  по  наступившей
тишине  догадался,  что  обнаружен.  Тут  я  сглупил,  мне  бы  про¬
должать  разговор...
 — 	Хозяин,  а  хозяин!
 Голос  был  басистый,  тяжелый  и  какой-то  шершавый.  Нуж¬
но  крепко  прожечь  не  только  глотку,  но  и  все  нутро  спир¬
том,  чтобы  приобрести  такую  шершавость.
 Семеренков  вздрогнул  и  напряженно  застыл  под  моей
рукой*.
 — 	Хозяин!  —  снова  пробасили  за  калиткой.
 — 	Здесь  я!  —  отозвался  Семеренков.  —  Здесь  я,  сейчас,
минуточку...
 Он  растерянно  посмотрел  на  меня,  как  будто  мое  присут¬
ствие  было  сейчас  совершенно  нежелательным,  даже  опасным.
 — 	Сейчас  выйду,  а  что  нужно?  —  спросил  Семеренков,  все
еще  продолжая  оглядываться  на  меня.
 287

Мы  шли  к  калитке,  он  впереди,  я  вплотную  за  ним.
 — 	Да  я  ж  забойщик...  Климарь!  —  сказал  человек.  —
Не  узнаешь,  что  ли?
 — 	А!  Климарь!  —  как  будто  обрадовался  Семеренков.  —
Ну,  понятно.
 Он  отворил  калитку.  Еще  не  настолько  стемнело,  чтобы
я  не  мог  рассмотреть  Климаря  вблизи.  Это  был  дюжий  пя¬
тидесятилетний  мужик  с  тяжелым  складчатым  лицом,  глубо¬
ко  вставленными  в  подлобье  и  прикрытыми  густыми  бровями
глазками.  Я  уже  слышал  о  Климаре,  человеке  вольной  про¬
фессии,  «свинячьем  забойщике».
 — 	Балакают,  ты  тут  вроде  кабанчика  хотел  забивать,  —
сказал  Климарь.  —  Вот,  пришел...  Принимай...  Здравствуйте!  —
сказал  он  мне  и  приподнял  шапку.
 — 	Так  я  ж  кабанчика  давно  прирезал,  —  пробормотал  Се¬
меренков.
 — 	Ну-у!  —  выдохнул  Климарь.  —  Значит,  напутала  тетка!
А  я  с  Мишкольцев  тащился,  думал,  магарыч  будет.  Ну  лад¬
но,  переночую,  а  утром,  может,  найду  клиент  а...  Что  ты
скажешь?  —  обратился  он  ко  мне  за  сочувствием.
 Большой  пес,  помахивая  хвостом,  подбежал  к  калитке  и
сделал  попытку  протиснуться  между  стойкой  и  забойщиком,
но  тот  прижал  его  ногой.
 — 	Куда,  Буркан!  Да  вы  не  бойтесь,  он  не  кусучий,  я  сей¬
час  его  навяжу.
 Он  нагнулся  к  собаке,  достал  из  кармана  веревку  и  при¬
нялся  вязать  узел  на  шее.
 — 	Уй  ты,  цуцик,  —  сказал  я  и  потрепал  собаку  по  морде.
 Недаром  Дубов  взял  меня  к  себе  в  группу!  Не  ошибся
все-таки  во  мне  «старшой»...  У  собаки  левый  глаз  окружало
темное  пятно,  похожее  на  синяк!  Я  ее  сразу  признал,  собач¬
ку,  что  гнала  косулю  под  бандитский  автомат  возле  «предбан¬
ника»;  у  нас  в  округе  не  рыло  других  таких  псов  с  ушами
и  статью  пойнтера.  И  светло-рыжая  масть  совпадала,  и  харак¬
терный  след  на  шее  от  веревки.
 — 	Проходите,  —  сказал  я  и  встал  у  калитки  так,  что  за¬
бойщик  вынужден  был  прижаться  ко  мне  левым  боком.  С  этой
стороны  у  него  оружия  не  было.
 — 	Садитесь,  —  предложил  я  ему,  указывая  на  завалинку.
 Он  посмотрел  на  меня  несколько  удивленно,  но  сел.  Я  ока¬
зался  с  правой  стороны.  Нет,  пистолета  или  гранаты  он  не
припрятал.  Только  вот  за  голенищем  торчали  рукояти  двух
ножей.  Но,  в  конце  концов,  ножи  служили  для  него  орудия¬
ми  труда:  забойщик  ведь...  Профессия!  У  нас  и  до  войны  на
 288

забойное  дело  смотрели  как  на  искусство,  подобное  печному
или  даже  гончарному.  Часто  приглашали  стороннего  мастера.
Тут  ведь  свои  тонкости  —  не  просто  прирезать  кабанчика,  а
собрать  всю  кровь  на  колбасы,  и  просмалить  соломкой,  чтоб
сало  стало  духовитым,  и  отпарить  шкурку  кипяточком  под
овчиной,  и  длинной  щетины  на  дратву  надергать,  и  разделать,
не  потеряв  ни  полфунта  требухи,  и  кишки  собрать  и  раз¬
мыть...  А  уж  если  у  хозяина  вырастал  клыкастый  кнур  пу¬
дов  на  шесть-семь,  то  забой  становился  прямо-таки  опасным
для  жизни  занятием.
 — 	Я  старший  здесь...  по  «истребительному  батальону»,  —
пояснил  я  Климарю.  —  Покажите  документы.
 — 	Доверия  нет?  —  спросил  тот.  —  Это  верно,  вид  у  меня
подозрительный:  голос  густой,  а  волос  темный.
 Уже  почти  стемнело,  зажглись  первые  звезды.  Забойщик
полез  за  пазуху,  достал  несколько  бумажек.  Я  их  внимательно
рассмотрел,  потратив  драгоценные  спички.  Надо  думать,  до¬
кументы  были  липовые.  Справка  об  освобождении  от  воин¬
ской  повинности  по  причине  невроза  сердца  и  общего  скле¬
роза  сосудов.  Названия  болезней  ничего  не  говорили  мне.  но
звучали  внушительно.  Справка  из  Ханжонковского  сельсове¬
та,  «выданная  гр.  Климарю...».  Ханжонки...  Это  село  было  в
белорусской  стороне,  на  севере,  на  изрядном  расстоянии  от
Глухаров.  Справка  об  инвалидности...  Сколько  бумажек  на¬
бралось  —  хоть  шапку  ломай  перед  ним!
 — 	Невроз  сердца  —  это  что  же  такое?  —  спросил  я.
 — 	Вот!  —  он  вытянул  руку.  Ручища  у  него  была  что  надо.
Каждый  палец  как  патрон  от  ДШК,  а  этот  пулемет  проби¬
вает  танкетки.  Пальцы  дрожали  крупной  дрожью.  Как  на
балалайке  играли.
 — 	Сердце  нервенное,  —  сказал  забойщик.  —  Отсюда  об¬
щее  дрожание  организма.
 — 	Как  же  вы  кабанчиков  забиваете?  —  спросил  я.  —  Они
меж  пальцев  не  проскакивают?
 — 	А  я  после  двух  стаканов  их  забиваю,  —  пояснил  он  охот¬
но.  —  Тогда  в  организме  наступает  временное  успокоение.
 «Устроить  бы  тебе  постоянное  успокоение,  —  подумал  я,  —
на  Гавриловом  холме!..»  Я  все  еще  держал  в  руке  бумажки,
расспрашивал,  сделав  строгое  лицо,  где  находятся  Ханжонки,
кто  там  председатель  сельсовета,  а  сам  все  размышлял  о  том,
что  же  предпринять.
 Собачка,  конечно,  не  была  уликой,  собачку  он  мог  подо¬
брать  в  лесу,  но  она  навела  на  подозрение,  и  дальше  пустые
клеточки  стали  заполняться  сами  собой.
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  2
 289

Я  едва  сдерживал  себя  от  возбуждения.  Вот  оно,  откры¬
лось!..  Вспомнил  рассказ  Малясов,  как  Штебленок  в  послед¬
ний  свой  день  неожиданно  собрался  в  райцентр.  Произошло
это  сразу  после  того,  как  «ястребок»  пришел  к  Кроту,  где
случайно  встретился  с  забойщиком.  Тогда  я  не  мог  обратить
внимания  на  эту  деталь;  забойщик  был  для  меня  безликой  фи¬
гурой.  Теперь  эта  расплывчатая  фигура  приняла  реальные
квадратные  формы  могучего  Климаря.  Встреча  Штебленка  и
Климаря  приобретала  особый  зловещий  смысл.  «В  тот  день
Штебленок  ходил  к  Кроту  забивать  кабанчика»,  —  сказал  во
дворе  гончарного  заводика  Семеренков.  Он  бросил  мне  ма¬
ленькое  зернышко,  он  ничего  не  сказал,  никого  не  выдал,  на¬
деясь  на  мою  догадливость.
 Сейчас  Семеренков  сидел  ни  жив  ни  мертв.  Наверно,  он
раскаивался  даже  в  том,  что  бросил  такое  крохотное  зерныш¬
ко.  Я  еще  многого  не  понимал:  не  хватало  времени,  чтобы
свести  концы  с  концами,  но  одно  стало  ясно  —  Климаря
нельзя  упустить.
 — 	Ладно!  —  я  рассмотрел  каждую  закорючку  в  бумагах.  —
Документы  в  порядке.  Извиняюсь:  время  такое...
 — 	Мы  понимаем,  претензий  нет!
 Он  так  и  сказал  —  «претензий».  Начитанный  был  забойщик.
 — 	У  меня  просьба!
 Он  с  уважением  наклонил  голову,  готовясь  выслушать.
 — 	Вот  как  раз  я  собираюсь  резать  кабанчика...  Так  что
вы  пришли  вовремя.
 — 	Мы  понимаем,  —  сказал  забойщик.  —  Обычно  я  беру
кило  сала,  круг  колбасы  —  это  кроме  того,  что  на  «оздоровле¬
ние  организма».  Ну,  а  с  вас...  только  на  оздоровление...  как  с
представителя!
 — 	Переночуете  у  меня,  —  сказал  я.  —  Пойдемте!
 — 	А  вот  передохну!  —  ответил  он,  доставая  кисет.  —  Серд¬
це  зашлось  от  ходьбы.
 Мне  не  хотелось  оставлять  его  у  Семеренкова,  но  я  боялся
показаться  слишком  настойчивым.
 — 	Ладно.  Заходите  после.  Пятая  хата  по  правую  руку,
спросите  Серафиму  —  это  моя  бабка.
 — 	Слышали  про  Серафиму,  —  сказал  Климарь.
 Еще  бы!  Я  пошел  к  калитке.  Собака  рванулась  было  сле¬
дом,  но  Климарь  удержал  ее  за  веревку.
 «Как  же  это  он  узел  на  ее  шее  завязал,  да  так  быстро  и
ловко?»  —  подумал  я,  прикрывая  калитку  и  вглядываясь  в
две  тени  на  завалинке:  громоздкую,  тяжелую,  и  длинную,  тон¬
кую,  как  бы  растянутую  сверху  вниз  на  белом  экране  сте¬
290

ны.  —  Как  же  это  он  справился  с  веревкой  трясущимися
инвалидными  руками?  Никто  двух  стаканов  для  успокоения
еще  не  подносил.  Ловко  ты,  Климарь-забойщик,  вяжешь  узлы
из  веревки!  А  может  быть,  не  только  из  веревки?  Из  пру¬
жинистого  провода  тоже?»
 11
 — 	Серафима,  —  сказал  я.  —  Ты  только  не  волнуйся,  Се¬
рафима!
 Она  уставилась  на  меня  обеспокоенно.  Две  маленькие  плош¬
ки  отражались  в  ее  глазах,  запутавшихся  в  паутине  мор¬
щинок.
 — 	Мы  завтра  забьем  кабанчика,  —  сказал  я.  —  Забьем
Яшку.  Я  тут  договорился  с  забойщиком,  он  скоро  придет.
 — 	Ты  сдурел,  —  Серафима  охнула  и  села  на  табуретку.—
Он  же  еще  недоросток,  Яшка.  Он  же  еще  такой  подсвинок,
как  и  ты.
 — 	Что  делать?  Надо!
 — 	Ой,  чтой-то  ты  задумал,  черт  подраненный,  —  сказала
бабка.  —  Не  пойму  я  тебя,  разумный  шибко.  Скоро  Гната
переразумеешь.
 — 	Серафима,  когда  придет  забойщик,  ни  одного  слова  о
том,  что  ты  не  собиралась  забивать  Яшку.  Ты  его  собира¬
лась  забивать,  ясно?  Ты  просто  об  этом  мечтала!
 Я  подошел  к  ней  и  обнял.  От  ее  кацавейки  всегда  пахло
странной  смесью  нафталина  и  шоколада.  Когда-то,  до  войны,
в  украшенном  резными  жестяными  набоечками  сундуке  вме¬
сте  с  ценными  носильными  вещами  бабка  хранила  шоколад.
Эту  помещичью  сладость  она  распробовала  уже  после  револю¬
ции  и  очень  уважала.  Теперь  в  сундуке  хранилось  всякое  рва¬
ное  барахло.  Но  оно  было  пропитано  ароматом  довоенного
благополучия.
 — 	Серафима,  ненё,’  —  сказал  я.  —  Очень  тебя  прошу.
 Бабка  любила  Яшку,  это  я  знал,  но  меня  она  любила
больше.
 — 	Ладно,  —  сказала  Серафима.  —  Не  знаю,  что  ты  уду¬
мал...  Бог  с  тобой.
 Я  поцеловал  ее  в  морщинистый  лоб.  «Ничего  удивительно¬
го,  что  забойщик  объявился  именно  сегодня  вечером,  —  по¬
думал  я.  —  Как  только  бандитам  донесли  о  гибели  Саньки
Конопатого,  Горелый  незамедлительно  должен  был  выслать
разведчика.  Интересно,  а  кто  мог  передать  сообщение  и  как?»
 19- 	291

— 	Слушай!  —  Серафима  вдруг  отстранилась  от  меня,  и  в
голосе  ее  прозвучала  тревога.  —  А  ты  вдруг  не  свататься  на¬
думал,  жеребячья  душа?  С  тебя  станет  ума!
 А  что?  Я  рассмеялся.  Это  была  идея!  Почему  бы  мне  в
самых  лучших  глухарских  традициях  —  вот  так,  ни  о  чем  не
переговорив  с  будущей  невестой,  не  взять  да  и  посвататься?
От  этой  мысли  мне  стало  радостно  и  страшно.  А  вдруг  мне
вынесут  гарбуза?..  Хоть  я  и  один  парубок  на  селе,  но  не
такая  уж  цаца.  Антонина  достойна  лучшего  жениха,
чем  «ястребок»  с  пробитыми  потрохами.  Но  все-таки...
а  вдруг?
 — 	Серафима,  —  сказал  я.  —  Дай  я  тебя  поцелую  еще  раз.
 Но  она  отстранилась  и  прошипела:
 — 	И  не  вздумай.  Не  получишь  благословения.  Вот  свезешь
меня  к  «Гавриле»,  тогда  и  посватаешься.  Это  она  тебе  голову
задурила.  Ты  молодой!  Тебя  по  ночному,  по  бабьему  этому  де¬
лу  задурить  нетрудно.  У  нее  вон  сколько  мужиков  перебыва¬
ло,  она  все  понимает.  А  ты  нюни  и  распустил!
 — 	Серафима,  дай  слово  вставить.  О  ком  ты?
 — 	Да  об  этой,  о  ком  же,  об  -Варваре!
 И  она  принялась  ее  характеризовать.  Заслушаться  можно
было  Серафиму,  когда  она  по-настоящему,  с  вдохновением
бралась  за  дело.
 — 	Серафима,  ты  просто  народная  сказительница!  Но  я  не
к  Варваре  хочу  свататься.  Утихомирься!
 — 	К  кому  же?
 — 	К  Антонине.  >Семеренковой!
 Серафима  застыла.
 — 	Так-так-так...  —  сказала  она.
 «Что  он  там  поделывает,  Климарь?  —  подумал  я.  —  Рас¬
спрашивает,  как  был  убит  Санька?..  Жаль,  я  не  могу  явить¬
ся  туда.  Но  если  посватаюсь,  то  смогу  бывать  у  Семеренковых,
и  Антонина  окажется  под  моей  защитой».  Это  была  толковая
мысль  —  сватовство!  Ай  да  Серафима!
 — 	Ну  слава  богу,  —  вздохнула  бабка,  поразмыслив  над
услышанным.  —  Девка  хорошая.  Душевная.  Преданная  будет...
Да  ведь  молоды  вы  оба.  Совсем  зеленые.  Куда  вам?
 — 	А  сколько  тебе  было,  когда  дед  высватал?  —  спросил
я.  —  Шестнадцать!
 — 	Зато  деду  было  под  сорок,  —  сказала  бабка.
 — 	Что  ж  мне,  двадцать  лет  ждать?
 — 	Ладно,  —  сказала  Серафима.  —  Хорошая  она  девка.
По  правде  сказать,  на  селе  у  нас  лучшей  и  нет.
 Глазки  у  нее  засветились,  у  Серафимы.  Она  заулыбалась.
 292

—  Постой!  —  спохватилась  вдруг  она.  —  Она  ж  теперь
сталась  немая!
 —  Во-первых,  не  немая,  а  просто  не  разговаривает,  —  ска¬
зал  я.  —  А  во-вторых,  ну  и  что?
 Серафима  задумалась.
 —  Ав  самом  деле  ничего,  —  сказала  она.  —  Может,  даже
лучше.
 Она  подперла  щеку  желтым  кулачком  и  задумалась,  глядя
на  плошку.
 —  Языкатая  жинка  правда  ни  к  чему,  —  пробормотала
она.  —  Лучше  немая,  чем  языкатая.  По  правде  говоря,  много
ли  мой  дед  от  меня  добра  видел?
 — 	Я  схожу  по  делам,  —  сказал  я  ей.  —  А  ты  забойщи¬
ка,  когда  заявится,  приветь.  Бутылочку,  что  ли,  выставь.
Лишнего  не  болтай.  Он  мне  не  самый  большой  друг,  забой-
щик-то!
 Было  темно-  Луна  еще  не  всходила.  От  свежего,  морозного
воздуха  меня  чуть  не  закачало,  как  от  первача.  Слишком  уж
много  событий  пришлось  на  сегодняшний  день...  Мысли  при¬
нялись  разбегаться,  как  овцы.  Постояв  у  плетня,  я  старался
собрать  их  в  один  загон.  Идея  сватовства  как-то  выбила  меня
из  колеи,  а  ведь  не  об  этом  следовало  сейчас  думать.  Еще
много  предстояло  стрельбы  от  сватовства  до  заручения.  Еще
надо  было  крепко  голову  поломать  надо  всем,  что  происхо¬
дило  в  Глухарах  и  вокруг,  чтобы  не  сосватал  нас  Гаврилов
холм.
 Я  еще  не  был  полностью  убежден  в  том,  что  Климарь  —
виновник  гибели  Штебленка.  Последнюю  точку  должны  были
поставить  Малясы.  И  я  отправился  к  ним.  Медленно  побрел
по  улице  вверх.  Ох,  устал  я  за  этот  день.  Не  ручной  пуле¬
мет,  казалось,  тащу  на  плече,  а  бурлацкий  канат,  к  которому
забуксирены  все  Глухары,  вместе  с  гончарным  заводиком,  куз¬
ней  и  Гавриловым  холмом.
 Окна  в  хате  Малясов  уже  не  светились.  Собака,  сеттер-ла-
верак  местного  происхождения,  встретила  меня  вялым  лаем.
Я  постучал  и  назвал  себя.  Малясиха  сразу  открыла.
 — 	Входите,  входите,  —  пробубнила  она  из  темных  се¬
ней.  —  Мы  еще  не  спим...  Олия  в  каганце  кончилась.  Насчет
керосину  вам  не  разъяснили  в  районе,  Иван  Николаевич?
 Она  открыла  заслонку  в  печи,  выгребла  ухватом  уголек  и
раздула  пламя  на  длинной  смолистой  щепе.
 Маляс  в  полотняной  рубахе  и  солдатских  кальсонах  сидел
293

на  печи  и  задумчиво  расчесывал  бородку  пятерней.  Мое  появ¬
ление  в  поздний  час  его  озадачило.
 — 	Того-сего,  —  задумчиво  произнес  он.
 — 	Попрошу  вас  обоих  пересесть  вот  сюда,  —  сказал  я  и
указал  на  лавку.
 Тут  надо  было  сразу  брать  быка  за  рога,  не  церемониться.
Я  достал  карандаш  и  кусок  газетной  бумаги.  Карандаш  и  бу¬
мага  всегда  действовали  на  глухарчан  страшнее  оружия.  Угро¬
за,  исходящая  от  оружия,  понятна,  карандаш  таит  беды  неяс¬
ные,  мистические,  как  поповская  анафема.
 — 	В  прошлый  раз  вы  недосказали,  как  стало  известно
следствию  (я  с  особым  удовольствием  произнес  это  страш¬
ное  слово),  важную  деталь.  А  именно:  что  произошло  пос¬
ле  того,  как  вы  вернулись  от  Крота,  где  помогали  забивать
и  разделывать  кабанчика?  Попрошу  дать  показания  немед¬
ленно!
 Маляс,  держась  за  бороду,  пересел  на  лавку  к  жене.  Оба  бы¬
ли  ошеломлены  и  глазели  на  меня,  как  на  привидение.  Нель¬
зя  было  терять  ни  секунды.
 — 	Ну-с,  я  слушаю!
 И  я  написал  на  клочке  бумаги:  «Показания  гр.  Малясов».
 — 	Прошу  дать  показания.
 Я  совершенно  не  знал,  как  допрашивают  «гр.»  в  милицей¬
ской  практике.  На  фронте  допросы  были  несложны.
 Малясы  переглянулись  испуганно  и  снова  уставились  на
бумагу.  Я  волновался  не  меньше  их.  Даже  карандаш  прижал
плотнее  к  бумаге,  чтоб  не  прыгал.
 — 	Я  скажу,  скажу,  —  заторопилась  Малясиха,  но  муж  пе¬
ребил  ее:
 — 	Тут  все  ясно,  гражданин  Капелюх,  а  не  рассказывали  мы
раньше  по  причине...
 — 	Позабылись!  —  снова  вмешалась  Малясиха.  Она  придер¬
живала  шубейку  обеими  руками  на  груди  и  могла  толкнуть
мужа  только  плечом,  но  и  от  такого  толчка  тощенький  Маляс
чуть  не  слетел  со  скамейки.  —  Он  тут  вам  наговорит  три  боч¬
ки  голготн  и...  Вы  меня  слушайте!
 — 	Ближе  к  делу!  —  потребовал  я.
 — 	Как  только  Штебленок,  постоялец-то  наш,  подался  в  рай¬
он,  к  нам  шасть  забойщик  Климарь-то,  —  сказала  Маляси¬
ха.  —  Весь  запыхался,  не  в  себе  мужик.  Мы  думали,  может,
выпил,  он  ведь  забойщик,  положено:  у  Крота  кнур  был  чи-
малый!..
 — 	Пудов  на  девять,  того-сего,  иклы  как  штыки,  —  пояснил
Маляс.  —  Слон,  а  не  кабан!
 294

—  Что  он  сказал?
 —  Кто?
 —  Забойщик,  кто  ж  еще?  Говорите  короче!
 —  Он  спросил,  где  Штебленок.
 —  А  зачем  ему  был  Штебленок?
 —  Мы  не  знали...  Видели  только  —  забойщик  не  в  себе.
 —  Что  вы  ответили?
 —  Мы  сначала  ничего  не  ответили.  Того-сего!  Мало  ли  ку¬
да  «ястребок»  может  пойти,  всякому  не  положено  знать.  Мы
понимаем!
 Жена  на  этот  раз  посмотрела  на  Маляса  одобрительно.
 —  Мы  ничего  не  сказали,  тогда  он  достал  ножик...  ну,  этот,
забойный,  в  крови  еще,  он  только  кончил  кабана  разделы¬
вать...
 —  Загрозился!  —  вмешалась  Малясиха.  —  Так  загрозился,
страсть!  Мы  оба  разве  так  чего  сказали  бы?  Никогда!
 —  А  что  вы  сказали?
 — 	Ну,  что  Штебленок  в  район  побежал,  —  продолжил  Ма-
ляс.  —  А  Климарь  ножиком  помахал  и  говорит:  помалкивайте
пока  на  здоровьечко.  А  то  потом  будет  и  с  вами  то  же.  Мы  не
поняли,  что  с  нами  будет...
 — 	А  потом  поняли?
 — 	Ага...
 — 	Мы  бы  вам  рассказали,  да  малость  позабылись,  —  закон¬
чила  Малясиха.  —  Мы  не  от  умысла.  А  что  нам  за  это  будет?
За  плохую  память?
 Она  была  плотная,  четырехугольная  и  казалась  непово¬
ротливой,  но  язык  ее  работал  бойко  и  глазки  глядели  смыш¬
лено.
 — 	Пока  ничего  не  будет,  —  сказал  я.  —  Помалкивайте  обо
всем!
 Оба  так  и  остались  сидеть  с  вытаращенными  глазами.  Все
требовали  от  них  лишь  одного  —  помалкивать...
 12
 Чуть  посветлело  на  улице.  Луна  уже  появилась  над  лесом.
Красная,  огромная.
 Гаврилов  холм  под  луной  выделился  черным  пятном.  Мне
казалось,  с  того  часа,  когда  я  взобрался  на  этот  холм  с  пуле¬
метом  за  плечами,  прошла  целая  вечность.  Вот  так  же  растя¬
гивается  время  в  разведке.  Возвращаешься  —  и  чувство  такое,
будто  года  два  не  видал  ребят.  А  они  за  это  время  не  успели
двух  раз  отобедать!
 295

Теперь  я  мог  не  сомневаться  насчет  Климаря:  гореловский
он  подручный  или  нет.  Очевидно,  в  тот  день,  придя  к  Кроту
и  случайно  встретив  забойщика,  Штебленок  признал  в  нем
бывшего  полицая.  Может,  они  еще  раньше  сталкивались  там,
на  белорусской  стороне,  в  те  времена,  когда  «ястребок»  парти¬
занил.  Штебленок,  конечно,  понимал,  что  не  может  задержать
Климаря:  тут  же  явится  на  выручку  вся  шайка.  И  «ястребок»
отправился  за  помощью  в  район.  Но  и  Климарь  почуял  не¬
ладное!  Он  явился  к  Малясам  для  проверки  и...  Но  как  они
успели  догнать  Штебленка?  Ведь  ни  у  Климаря,  ни  у  других
бандитов  не  было  лошади.
 Пустынной  улицей,  постепенно  высветляющейся  под  луной,
я  прошел  к  Попеленко.  По  дороге  осторожно  заглянул  во  двор
к  гончару.  В  хате  светилась  плошка.  Сквозь  занавеску  видны
были  две  головы.  Семеренков  говорил  о  чем-то,  Антонина  слу¬
шала,  положив  подбородок  на  скрещенные  пальцы.  Климарь
уже  ушел...
 Попеленко  сидел  с  автоматом  за  плетнем  своей  хаты.
 —  Кто  идет?  —  спросил  он  по  всей  форме  и,  не  дожидаясь
ответа,  поздоровался:  —  Добрый  вечер,  товарищ  Капелюх!  До¬
кладываю:  ничего  такого  не  замечено.  К  старой  Кривендихе
пришел  с  Ожина  на  побывку  сын  Валерик,  с  Черноморского
флота...  Гулять,  наверно,  будут!
 —  А  еще  что?
 —  Да  ничего...  До  вашей  хаты  пошел  забойщик  от  Семерен-
ковых.
 —  Больше  он  никуда  не  заходил?
 —  К  Варваре.  С  самого  начала  еще  заглянул.
 —  Чего  ж  не  докладываешь?
 —  Да  ну,  Климарь!  —  сказал  Попеленко.  —  В  первый  раз,
что  ли,  тут  бродит?  Пьянчуга.  Он  как  бочка,  Климарь,  лей  вед¬
рами.
 Круглое,  благодушное  лицо  Попеленко  соперничало  с  луной.
Он  сидел  со  своим  автоматом  среди  золотых  шаров,  как  в
оранжерее.
 —  Попеленко!  —  сказал  я.  —  Ты  помнишь,  когда  Штеблен¬
ка  убили?  Ты  свою  Лебедку  давал  в  этот  день  кому-нибудь?
Ну-ка!
 Он  наморщил  лоб.
 —  Ты  отвечай  без  галушки  во  рту.  Четко.  Ты  насчет  Лебед¬
ки  все  помнишь!  Давал  или  нет?
 Он  вздохнул.
 —  Не  вздумай  сбрехнуть  начальнику.  Время  пока  еще  воен¬
ное.  Насчет  трибунала  помнишь?
 296

—  Давал  я  Лебедку,  товарищ  Капелюх!  —  выпалил
«ястребок».
 —  Кому?
 —  Варваре,  товарищ  Капелюх.  Уговорила  чертова  баба.  Она
знаете  как  умеет  улестить.  Да  вы  же  знаете,  товарищ  Капе¬
люх!
 —  Короче!
 —  Говорит,  ситчику  три  метра  дам  жинке.  У  Варвары  доб¬
ра  хватает,  навыменяла...  А  ей  срочно  надо  было  сена  из  ле¬
су  перевезти,  хмарилось  в  тот  день...  Да...  Ну  и  позычил  я  ей
Лебедку.
 — 	Ты  не  видел,  она  сама  ездила  за  сеном  или  кто  дру¬
гой?  —  спросил  я.
 — 	Видел.  Климаря  послала...  Чего  ж,  мужик  здоровый.  Ес¬
ли  поднести  чарку  —  копну  за  час  перекидает.  А  может,  она
еще  чего  ему  обещалась...  Товарищ  Капелюх,  —  сказал  он  поч¬
ти  жалобно,  —  я  понимаю,  лошадь  казенная.  Так  ведь  ситчик...
знаете,  жинке,  в  синий  горошек...  У  меня  дети,  сами  понимае¬
те...  Приходится  маракувать.
 Он  усиленно  захлопал  белесыми  ресницами.
 Я  не  стал  ему  объяснять,  куда  и  за  кем  гонял  Климарь
казенную  Лебедку.  Не  пришло  еще  время  для  такого  разго¬
вора.
 Все  точки  в  истории  со  Штебленком  были  расставлены,  все
прояснилось...  Арестовать  забойщика,  отправить  на  скрипучей
телеге  в  район?  Бандиты  отобьют.  Послав  в  село  Климаря,  они
наверняка  следят  за  дорогами.  Допросить  самим,  разузнать
все,  что  нужно,  о  шайке  Горелого?  Но  Климарь  ничего  не  ска¬
жет.  Будет  ждать,  когда  дружки  освободят  его.  В  райцентре,
где  у  него  исчезли  бы  надежды  на  спасение,  он  выложил  бы
все,  а  в  Глухарах  ему  ничего  не  грозит  —  Горелый  рядом,  вы¬
ручка  близка.  Будет  молчать  и  ждать...  Ему  хорошо  известно,
что  мы  не  можем  уподобиться  полицаям  и  выбить  из  него
нужные  сведения  с  помощью  приклада  или  шомпола...  У  нас
закон,  советский  закон,  и  Климарь  знает  об  этом.
 «Фашисты  —  те  не  церемонились,  когда  нужно.  У  них  бы¬
ли  хороши  все  средства...  Быть  может,  нарушение  закона  и
дает  выгоду,  —  подумал  я.  —  Но  временную.  Что  потом?  Люди
перестают  тебе  верить.  Рано  или  поздно  такой  момент  насту¬
пит.  Ты  врежешь  Климарю  и  добьешься  от  него  того,  что  те¬
бе  нужно:  а  завтра  люди  скажут  —  «полицай».  И  не  жди  от
них  поддержки...»
 Был  еще  один  выход:  отправиться  в  Ожин,  попросить  кон¬
войную  группу.  Штебленок  рассуждал  так  же.  Но  он  пошел  в
297

райцентр  пешком,  и  у  него  почти  не  было  шансов  проско¬
чить...
 — 	Попеленко!  —  сказал  я.  —  Завтра  я  забиваю  кабанчика.
Климарь  будет  резать.
 — 	Дело  хорошее,  —  оживился  Попеленко.  —  Я  помогу!
 — 	Тебе  придется  сейчас  же  седлать  Лебедку  и  ехать  в
Ожин.  Но  возможно  село  блокировано...
 Он  скривился,  как  от  укуса  шершня.
 — 	А  вы,  товарищ  Капелюх?
 —  Поехал  бы,  да  не  могу  оставить  Климаря.
 — 	Конечно,  —  пробормотал  Попеленко.  —  Разделать  надо
кабанчика.  Я  ж  понимаю...
 Он  всерьез  думал,  что  я  намерен  остаться  в  Глухарах  ради
колбас.  Причина  казалась  ему  достаточно  веской.
 — 	Климарь  —  связной  у  Горелого,  —  сказал  я.  —  Его  я
должен  задержать  здесь,  пока  ты  не  приедешь  с  подмогой.
Понял?
 — 	О-то-то!  —  простонал  «ястребок».  —  Пьянчуга  этот?
 — 	Да.  Пьянчуга.  Этот.
 Он  сокрушенно  замотал  головой.
 — 	А  что  ты  думал,  Саньку  Конопатого  убили  —  и  побе¬
да?  —  спросил  я.  —  Поезжай!
 — 	И  не  жалко  вам  меня,  товарищ  Капелюх?
 — 	Проскочишь,  —  ободрил  я  «ястребка».  —  Вон  морячок
прошел!
 — 	Да  зачем  им  морячок?  Засаду  выдавать?
 —  Тоже  верно...  Собирайся,  Попеленко.
 — 	Товарищ  Капелюх!  —  взмолился  он.  —  Прикажите  стро¬
го!  А  то  вы  вроде  беседу  разговариваете,  я  так  не  могу!  Дуже
темно  сейчас  в  лесу!
 Он  оглянулся.  Позади  уютно  светились  запотевшие  окна
мазанки.
 — 	Выполняйте  приказ,  Попеленко,  —  сказал  я.  —  Иначе  —
трибунал.
 Он  вздохнул  с  облегчением.
 — 	От  так  добре!..  А  я  вам  своего  старшего,  Ваську,  опреде¬
лю  за  хатой  Варвары  присмотреть.  Он  дуже  сообразительный
у  меня!
 И,  зашелестев  жухлыми  листьями  золотых  шаров,  «ястре¬
бок»  отправился  седлать  Лебедку.  Эх  ты,  Попеленко!  Был  бы
добрый  из  тебя  казак,  да  все  твои  мысли  о  хате,  где  орут  и
просят  хлеба  девять  ртов.  И  все  жалеют  тебя.  И  ты  к  этой  жа¬
лости  привык,  словно  к  старым  кирзачам,  которые  носишь
298

не  снимая.  «Три  метра  ситчика»  за  казенную  Лебедку...  Из-за
этих  трех  метров  погиб  Штебленок.
 13
 Климарь,  к  моему  удивлению,  быстро  нашел  общий  язык  с
бабкой  Серафимой.  Перед  ними  стояла  бутылочка  сизача,  ско¬
вородка  с  яичницей  на  шкварках,  малосольные  огурчики  и
прочие  деревенские  угощения,  которые  положено  выставлять,
когда  в  хату  приходит  нужный  человек,  мастер.
 — 	Проздравляем!  —  сказал  мне  Климарь,  и  огонь  плошки
заметался  от  его  густого  дыхания.  —  Не  знал!  Проздравляем!
Конечно,  в  наше  время  свататься  лучше  с  кругом  колбасы...
Правильно  рассудили  насчет  кабанчика.  Душа  от  колбасы  доб¬
реет.
 Серафима  рассмеялась.  Мы  выпили  по  чарке.  Я  как  сле¬
дует  разглядел  забойщика.  Он  был  очень  здоров.  На  волосатых
запястьях  вздувались  сухожилия.  В  каждом  движении  ощу¬
щалась  сила.  Железяка,  а  не  мужик:  его,  наверно,  отковали
по  частям,  а  потом  собрали  на  болтах.  То-то  в  нем  все  скри¬
пело  и  хрипело.  Алкоголь  не  лишил  его  крепости.  Кем  он
служил  у  Горелого,  интересно?  Палачом?
 — 	Определенно  проздравляем,  —  снова  шершаво,  наждачно
прокатился  бас  Климаря.  —  Девица,  можно  сказать,  первый
сорт.
 Глаза  его  плотоядно  блеснули  под  щетками  бровей.  Да,  при
мысли  о  таких  вот  гореловских  дружках  и  трепетал  Семерен¬
ков  за  свою  Антонину.
 — 	Завтра  с  утречка  разделаем  вашего  кабанчика,  —  накло¬
нился  ко  мне  Климарь.  —  В  лучшем  виде.  Чистенький  полу¬
чится.  Кипяточку  заготовьте  цебарочки  две-три,  соломки  све¬
женькой...  Ножички  у  меня  с  собой,  подточим..  Брусок  най¬
дется?
 — 	Найдется,  миленький,  найдется!  —  заверила  его  Се¬
рафима.
 Что  это  с  ней  произошло,  с  бабкой?  «Миленький»!
 — 	Некоторые  думают,  что  кабанчика  забить  —  раз  плю¬
нуть,  —  продолжал  Климарь.  —  Э,  нет...  Да  я!..
 Меднолицый  квадратный  Климарь  начал  как  бы  разъез¬
жаться  в  моих  глазах,  наподобие  гармоники.  Плошка  медлен¬
но  поплыла  по  хате.  У  меня  был  сегодня  нелегкий  день.  Пос¬
ле  рюмки  самогона  это  особенно  чувствовалось.
 —  Бабка,  —  сказал  я,  едва  ворочая  свинцовым  языком.  —
Пойду  спать.
 299

Я  взял  прислоненный  к  стене  МГ.
 — 	Иди,  миленький,  иди,  —  сказала  Серафима  и  перекрести¬
ла  воздух  передо  мной  и  пулеметом.  —  Заморился,  работы
много,  —  пояснила  она  забойщику.
 Климарь  с  любопытством  осмотрел  МГ.
 — 	Умеете?  —  спросил  он  не  без  уважения.  —  Я  слышал,  у
вас  сегодня  утром  одного  ухлопали.
 — 	Ухлопали,  миленький,  ухлопали!  —  успокоила  его  Се¬
рафима.
 ...Я  проснулся,  когда  в  окнах  уже  забрезжил  свет.  Часов
восемь  отхрапел!  Потянулся  к  оружию  —  весь  арсенал  на
месте.  За  перегородкой  все  еще  горела  плошка.  Я  заглянул
в  щель  и  увидел  бабку  Серафиму.  Она  сидела  за  дощатым,
уже  чисто  прибранным  столом  и  держала  перед  собой  потре¬
панную  книгу.  На  печи  раздавались  равномерные  звуки,  там
как  будто  дрова  пилили...  Климарь  посапывал.
 Я  протер  глаза.  Бабка,  сонно  покачивая  головой,  упрямо
глядела  в  книгу.  Это  была  ее  любимая  книга,  тщательно  обе¬
регаемая,  завернутая  в  газетку,  —  «Борьба  миров»  Уэллса.
Я  привез  роман  как-то  до  войны  и  детально  пересказал  бабке
содержание.  Серафима  охотно  слушала  изложения  всяких
серьезных  книг,  а  затем  передавала  услышанное  старухам  со¬
седкам.  «Борьбу  миров»  бабка  посчитала  священной  книгой,
наподобие  библии.
 «Вот  здесь,  голубушки,  все  изложено,  —  говорила  Серафи¬
ма  подружкам,  —  как  будет  конец  света  за  грехи  наши,  как
прилетят  с  планеты  Марс  черти  на  трех  ногах,  будут  пищать
тоненько  и  жечь  людей  огненными  фонариками...»  В  годы  вой¬
ны,  в  годы  воздушных  налетов,  прожекторов,  зенитной  стрель¬
бы,  десантов,  нашествия  грохочущей  техники  Уэллс  был  окон¬
чательно  отнесен  к  числу  пророков.  Старушки  просто  ахали,
слушая  Серафиму.
 Итак,  Серафима  просидела  всю  ночь  над  Уэллсом.  Самым
примечательным  было  то,  что  бабка  не  знала  грамоты.  Она  и
расписываться-то  не  умела:  крестик  ставила.
 В  сенях,  у  умывальника,  в  котором  звякали  льдиНки,  я
спросил  у  Серафимы:
 — 	Ты  что  это  «зачиталась»?
 —  А  чего?  —  спросила  она  и  вздохнула  устало.  —  Ты  меня
за  дурочку  принимаешь?  Я  сразу  увидела,  что  он  не  с  Белару¬
си.  Говорит,  из  Ханжонок,  а  сам  разговору  нашего  толком  не
знает.  Он  там  бывал,  но  толком  не  знает.  Не  нравится  он  мне,
300

Климарь  этот,  душегуб  какой-то...  Вот  я  и  отдежурила,  греш¬
ная,  чтоб  ты  поспал...
 —  Серафима,  —  сказал  я.  —  Ты  можешь  служить  в
контрразведке!..
 Умненькие  глазки-пуговки  Серафимы  были  печальны
и  тревожны.  Сердце  ее,  вмещавшее  сразу  две  любви  —  муд¬
рую  бабкину  и  беззаветную  материнскую,  чуяло  беду.
Я  обнял  Серафиму.  К  запаху  шоколада  и  нафталина  при¬
мешался  махорочный  дух,  которым  пропитался  воздух  в  на¬
шей  хате.
 —  Ты  уж  поберегайся  его,  сынок,  —  сказала  бабка.
 4 	ГЛАВА
 1
 Несмотря  на  ранний  час,  во  дворе  было  светло.  Ветер  разо¬
гнал  туманную  муть.  Пес  Буркан,  привязанный  у  сарая,  сер¬
дито  прохрипел  и  тявкнул  раза  два,  но  затем,  признав  меня,
вильнул  хвостом.  Он  был  охотничьим  псом,  а  не  злобным
стражем.
 Ветер  сносил  листву  с  вишен  и  акаций.  Как  там  Попелен¬
ко?  Беспокоиться  было  еще  рано,  но  я  зябко  поежился,  вспо¬
мнив  его  «гвардию»,  что  занимала,  темнея  грязными  пятками,
полати  в  углу.  Может,  зря  я  не  пожалел  «ястребка»?
 Село  начинало  просыпаться.  Утро  располагало  к  трезвости,
расчету.  Скоро  проснется  Климарь,  хмельная  одурь  слетит  с
него...  Что  же  предпринять,  если  Попеленко  не  вернется  вовре¬
мя?  И  тут  я  вспомнил  о  сватовстве!  Черт  возьми,  ведь  я  дол¬
жен  послать  Серафиму  к  Семеренковым!  Это  событие  явилось
в  утреннем,  ясном  и  четком  свете.  Сегодня  вся  моя  жизнь
должна  была  измениться.  Еще  вчера  я  жил  с  ощущением
приближающейся  любви,  с  ощущением  надежды,  чего-то  зага¬
дочного  и  прекрасного,  что  еще  предстояло  пережить...  Теперь
это  загадочное  приняло  реальные,  деловые  очертания.  А  вдруг
Антонина  скажет  бабке  «нет»?  Гарбуза  вынесет?
 Я  бросился  к  бабке.
 —  Серафима,  давай  горячей  воды  —  бриться...  Посмотришь
за  Климарем.  Налей  ему  самогонки,  если  проснется.
 301

Я  помчался  к  озимому  клину.  Не  было  сомнений,  что  и  в
это  утро  Антонина  пойдет  к  родниковой  опушке.  Преодолеет
страх,  возьмет  коромысло,  два  ведра,  уложит  в  них  всю  не¬
хитрую  снедь...  Она  не  сможет  так  просто  отказаться  от  мыс¬
ли  найти  сестру,  вернуть  ее.  Она  привыкла  к  этой  ежеутрен¬
ней  надежде.  Ветер  сдул  соль  инея,  и  озимь  была  чистой,  ярко-
зеленой.  Вдали  вставал  розоватой  шапкой  Гаврилов  холм.
Над  селом  темнел  гребешок  дымков.  Сердце  у  меня  билось  от
бега  и  волнения.
 Я  увидел  ее  издалека  и  остановился.  Она  возвращалась  от
родника  живой  и  невредимой.  Шла  по  тропке,  опустив  голо¬
ву,  легко  неся  коромысло  с  двумя  полными  ведрами,  не  про¬
ливая  ни  капли  и  ступая  по  тропе,  как  по  струне.  Тоненькая,
в  старом  пальтишке,  сбитых  сапогах  и  черном  платке.  И  все
мои  тревоги  исчезли.  Я  стоял  и  ждал  ее.  Она  смотрела  под  но¬
ги,  задумавшись,  но  вскоре  почувствовала  чье-то  присутствие
и  подняла  глаза.
 Антонина  сняла  с  плеча  коромысло  —  движение  было  гиб¬
ким  и  сильным  —  и  остановилась  против  меня.  В  ведрах  пле¬
скалась  розоватая  вода.  Антонина  поправила  прядь  русых  во¬
лос,  выбившихся  из-под  черного  платка.  Она  не  улыбалась,  не
отводила  глаз,  просто  поправила  прядь.  Я  никогда  не  видел  бо¬
лее  красивой  девчонки.  Я  чувствовал,  что  и  не  увижу  больше,
потому  что,  даже  если  она  станет  еще  краше,  не  повторится
эта  острота  переживаний,  эта  сжатость  времени.
 — 	Доброго  ранку,  —  сказал  я.  —  Вы  за  водой  ходили?
 Она  ничего  не  ответила  на  этот  дурацкий  вопрос.  Смотрела
прямо  на  меня.
 — 	А  я  вот  вышел  сюда...
 Мне  было  страшно.  Если  бы  можно  было  отложить  этот  раз¬
говор,  я  бы,  наверно,  промямлил  что-нибудь  и  прошел  мимо.
Но  солнце  собиралось  выглянуть  из-за  озими,  наступал  хлопот¬
ный,  тревожный  день.
 — 	Я  не  случайно  сюда  пришел...  Я  всегда...
 Э,  да  что  я  бормотал?  Все  равно  уж  —  решиться,  как  в  хо¬
лодную  воду  нырнуть,  тут  важно  только  оттолкнуться  от  зем¬
ли,  и  все.
 — 	Скоро  к  вам  придет  моя  бабка...  Серафима...  Она  придет
сватать  вас...  Я  просил  ее.  Пожалуйста,  не  бойтесь!
 Она  смотрела  мне  прямо  в  глаза.
 — 	Вы  имеете  право  отказаться.  Нелепо  так  свататься.  Но  в
селе  принято...  Я  думал,  так  лучше.  Я  вас  не  дам  в  обиду.
 302

Солнце  уже  показало  обод  из-за  зеленого  горизонта.  И  тот¬
час  розоватая  полоса  пролегла  на  влажной  траве,  как  на  во¬
де.  Петухи  заорали,  словно  оглашенные,  с  Гаврилова  холма  со¬
рвалась  стая  птиц.  Они  пронеслись  над  нами,  возбужденно  го¬
моня.
 — 	Ав  общем,  все  ерунда!  —  вдруг  выпалил  я.  —  Я  тебя
полюбил.  Полюбил  —  и  все.  Пожалуйста,  выходи  за  меня
замуж.
 Она  оставила  свое  коромысло  и  шагнула  вперед,  продолжая
смотреть  мне  прямо  в  глаза.  Я  никак  не  мог  определить  цве¬
та  этих  глаз;  видел  четкие  линии  большого  рта,  брови,  роди¬
мое  пятнышко  на  виске  и  все  старался  угадать  цвет  ее  глаз,
как  будто  это  было  очень  важно.  Она  подошла  и  приникла
ко  мне,  и  мои  руки  сомкнулись  на  ее  спине.  Это  произошло
само  собой,  так  естественно,  как  будто  ничего  другого  и  не
могло  быть.
 Я  вдруг  ощутил  всю  невыразимую  живую  твердость  и  неж¬
ность,  угловатость  и  мягкость  ее  тела.  Она  молча  прижалась
ко  мне,  и  при  всем  ее  росте  и  прямизне  голова  ее  оказалась
под  моим  подбородком,  и  я  почувствовал  сквозь  шерстяную
ткань  черного  старенького  и  латаного  платка  запах  ее  волос.
Они  пахли  сухим  клевером,  тем  клевером,  что  скошен  был
третьего  или  второго  дня  и  пролежал  под  солнцем,  впитывая
ароматы  луга.
 Она  вручала  себя  мне.  Без  слов,  наивно  и  откровенно.  Это
был  ее  ответ.  Мне  стало  сладко  и  ещё  более  страшно.  Я  вдруг
ощутил,  что  это  такое  отвечать  за  другого  человека.  Я  ощутил
это  всем  существом,  прижав  руки  к  ее  острым  лопаткам  и
впитывая  запах  волос.  Теперь  она  никогда  не  выйдет  из  моей
судьбы,  из  моих  мыслей.  И  всегда,  даже  если  нас  разделит
расстояние,  я  буду  чувствовать  себя  так,  как  если  бы  она  стоя¬
ла  рядом,  доверчиво  приникнув  телом,  вручив  мне  свою
жизнь...  Она  отдавала  мне  себя,  свою  волю,  но  забирала  у  ме¬
ня  мою...  Вот,  значит,  как  становятся  мужчинами...
 — 	Антоша!  —  сказал  я.
 Я  воспользовался  именем,  которое  ей  дал  отец.  Украл  его.
Но  только  это  имя  могло  выразить  все,  что  я  ощущал  в  эту
хминуту...
 — 	Антоша!
 Она  подняла  голову,  еще  раз  внимательно  посмотрела  мне
в  лицо,  как  будто  признавая  своего,  улыбнулась  чуть-чуть,  со¬
всем  слегка,  краешками  большого  рта,  и  снова  уткнулась  в  от¬
вороты  моей  шинели.
 303

2
 Во  дворе  нашей  хаты  на  завалинке  сидел  небритый,  густо
заросший  щетиной  Климарь  и  точил  на  бруске  ножи:  узкий,
с  обоюдоострым  лезвием  —  для  забоя,  и  длинную  финку  для
свежевания.  Сталь  поблескивала  на  солнце.
 Буркан  грелся  на  песке  и  нервно  поглядывал  на  хозяина.
Звук  металла,  соприкасающегося  с  камнем,  —  вжи!  вжи!  —
о  многом  говорил  ему.
 — 	Готовимся,  начальник!  —  сказал  Климарь  сырым  утрен¬
ним  голосом.  И  засмеялся:  —  Ге-ге-ге...  А  я  уже  опохмелился!
 Я  идиотски  улыбнулся  в  ответ.  Я  чувствовал  себя  таким
счастливым,  что  готов  был  улыбнуться  даже  людоеду.  От  во¬
ротника  шинели  исходил  тонкий  клеверный  запах  ее  волос.
 В  сарае  был  слышен  лепет  бабки.  Она  успокаивала  Яшку.
Ему  перед  смертью  удалось  узнать,  что  такое  ласковый  голос
Серафимы.
 День  Семена-летопроводца  обещал  быть  погожим.  Уже  под¬
нималась  от  земли  в  токах  прогретого  воздуха  паутина,  вы¬
прямились  приникшие  было  к  земле  настурции  у  плетня.  Я  во¬
шел  в  сарай.  Зорька  ушла  с  деревенским  стадом  доедать  по¬
следние  травы  на  лесных  опушках,  куры  бродили  по  двору,  и
за  дощатой  перегородкой,  в  загончике,  оставался  лишь  один
худенький  длинноногий  Яшка  —  Серафима  почесывала  ему
щетинистый  загорбок.
 — 	Никто  не  был  у  Климаря?  —  спросил  я  Серафиму.
 — 	Варвара  забегала.  Разузнать  чего-то,  —  сказала  бабка.
 Она  слушала,  как  Климарь  точит  ножи.
 — 	Серафима,  пора  к  Семеренковым,  —  сказал  я.
 — 	Тебе  надо  бы  настоящую  сваху,  а  что  бабку  посылать?
 — 	Серафима,  они  тебя  ждут,  —  я  осторожно  отвел  ее  от  за¬
гончика.  —  Все  будет  хорошо.
 ...Климарь  вошел  в  сарай  с  цебаркой,  наполненной  кипят¬
ком,  и  пустым  ведром,  в  котором  позванивала  алюминиевая
кружка.  К  теплым  навозным  запахам  сарая  примешался  гу¬
стой  сивушный  перегар.
 — 	Не  дрожат  пальцы?  —  спросил  я.
 Он  поставил  ведро  и,  нагнувшись  к  голенищу,  вдруг  вытя¬
нул  по  направлению  ко  мне  оба  ножа.  Лезвия  блеснули  у  мо¬
ей  шеи.  Я  едва  не  отскочил,  но,  к  счастью,  успел  подавить
это  инстинктивное  движение.  Климарь  не  должен  был  думать,
что  я  боюсь  его.
 304

Два  острия  застыли  передо  мной.  Они  были  неподвижны,
как  будто  в  тисках  зажаты.
 —  Что  значит  принять  норму,  —  сказал  Климарь.  —  Бабка
у  вас  понимающая...  Не  дрожат,  да?
 Он  спрятал  ножи  за  голенище  и  грузно,  неуклюже  перелез
через  загородку  —  чуть  доски  не  сломал.  Яшка  пискнул,  бро¬
сился  в  другой  угол  и  посмотрел  оттуда  с  ужасом.
 Сквозь  раскрытую  дверь  сарая  было  видно,  как  Серафима
вышла  из  хаты  и  направилась  к  калитке.  Она  не  оглянулась.
На  ней  была  довоенная  парадная  «плюшечка»,  слегка  повытер-
тая,  и  длинная  красная  юбка,  из-под  которой  выглядывали
разношенные  башмаки,  выхлявшиеся  на  худых,  искривлен¬
ных  старостью  ногах.  Серафима  ушла  устраивать  судьбу  Ива¬
на  Капелюха.
 — 	Ничего  кабанчик,  —  сказал  Климарь,  профессионально
оценивая  Яшку.  —  Борзоват,  правда...  Кабаны  —  они  на  две
партии  делятся:  одни  для  сала,  другие  для  кавалерии.  Желу¬
дями  не  подкармливали?
 —  Желуди  в  Шарой  роще,  —  сказал  я.  —  А  там,  гляди,  са¬
мого  привесят  к  дубу  вместо  желудя.
 — 	Ге-ге-ге,  —  заколотил  в  бочку  Климарь.  —  Слышал,  у
вас  тут  шалят.  «Ястребку»,  конечно,  неприятно.  Нас  вот  с  Бур-
каном  не  трогают.  Правда,  Буркан?
 Пес  натянул  веревку  и,  хрипя,  сдавленный  веревочной  пет¬
лей-ошейником,  заглянул  в  сарай.
 — 	Вам,  «ястребкам»,  надо  подкреплению  просить,  —  сказал
забойщик,  как  будто  невзначай,  все  еще  приглядываясь  к  Яш¬
ке.  —  Из  райцентра!  Не  ждете?  Маловато  вас...
 — 	Хватит!
 — 	Ага.
 И,  издав  короткое  «хек»,  забойщик  ринулся  в  угол,  где  за¬
стыл  Яшка.  Тот  отчаянно  заверещал.  Резвый  он  был,  не  саль¬
ный,  увернулся  и  бросился  в  противоположную  сторону  сарая.
Климарь  выказал  удивительное  проворство.  Как  только  Яшка
попытался  повторить  свой  маневр,  он  по-вратарски  прыгнул
наперерез  и,  ухватив  кабанчика  за  ноги,  повалил  его  на  бок.
 Яшка  заверещал  так,  что,  по-моему,  в  Ожине  могли  услы¬
шать.  Копытца  терзали  соломенную  подстилку.  И  вдруг  крик
осекся,  перешел  в  хрип.  Я  и  глазом  не  успел  моргнуть  —  под
левой  лопаткой  лежавшего  на  боку  кабанчика  торчала  дере¬
вянная  рукоять  ножа.  Климарь,  придерживая  бившегося  и
хрипевшего  Яшку,  крякнул  и  довернул  лезвие.  Затем,  отпустив
нож,  потянулся  рукой  и  ухватил  ведро.  Копытца  все  еще  дер¬
гались,  но  все  слабее  и  слабее.  Забойщик  ловко  подставил  вед-
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	305

ро,  приподнял  кабанчика  за  голяшку,  выдернул  лезвие,  и  из
отверстия  ударила  тяжелая  красная  струя.  Ни  одна  капля  не
упала  на  подстилку.
 Пес  за  дверью  прямо  удушился  от  возбуждения.  Яшка  стих
уже,  теперь  хрипел  пес.  Климарь  поворачивал  Яшку  так,  что
кровь  неослабевающей  струей  текла  в  ведро.  Звон  жидкости,
бьющей  в  жесть,  перешел  в  бульканье:  ведро  наполнялось.  Те¬
перь  и  я  почувствовал,  подобно  Буркану,  запах  крови.  Это  был
знакомый  мне,  густой,  тяжелый,  удушающий  запах.  Кровь
животного  пахнет  так  же,  как  кровь  человека.
 Климарь  подмигнул  мне.  Когда  он  встал  с  ведром  в  руке,
рана  не  кровоточила  больше.  Он  был  большим  мастером  по
части  забоя,  этот  Климарь.  Своего  рода  талант...  Он  взял  алю¬
миниевую  кружку,  назначение  которой  до  сих  пор  было  мне
непонятным,  и  зачерпнул  горячей,  густой  крови.
 — 	Привычка  такая,  —  пояснил  он  мне.  —  От  крови  силы
много  прибывает.  В  ней  сплошная  сила.  Даже  детям  сушеную
кровь  дают!  «Матоген»  называется!
 Он  опустошил  кружку  большими  глотками.  Я  видел,  как
вздрагивает  и  надувается  его  шея...  Кровь  как  будто  шарами
скатывалась  в  его  нутро  по  глотке,  растягивая  ее.  «Ладно,  пей,
Климарь.  Укрепляй  здоровье».
 — 	Конечно,  нема  у  меня  той  силы,  как  раньше,  —  по-дру¬
жески,  доверительно  пробасил  он.  —  Хвастать  не  буду,  нема.
Я,  было  дело,  четырнадцать  пудов  на  второй  этаж  внес.
На  спор...  Выпьешь?  —  спросил  он  и  протянул  кружку.
 Я  отрицательно  покачал  головой.  Не  мог  я  видеть  крови.
 — 	Зря,  —  сказал  забойщик.  —  От  этого  большая  сила  на
девок.  Большая  злость,  а  они  это  любят.  Я  уж  знаю...
 Возбужденный  водкой,  убийством,  запахом  крови,  сознани¬
ем  своей  силы  и  ловкости,  он,  кажется,  стал  принимать  меня
за  приятеля.  МГ  был  неподалеку.  Пальцы  у  меня  сами  тяну¬
лись...
 Я  отвернулся.  Надо  было  переждать  несколько  секунд  и
успокоиться.  Негоже  распускать  себя.
 —  Ну,  ладно,  —  сказал  Климарь.  —  Там  у  бабки  где-то  све¬
жая  соломка...  Пойду...
 Я  вышел  из  сарая  вслед  за  ним.  Пес  лизнул  мне  сапог  —
должно  быть,  на  него  попали  мелкие  брызги  крови.  Я  смотрел
на  дверь  хаты,  закрывшуюся  за  Климарем,  —  не  хотел  ни  на
миг  упускать  его  из  виду.  Кто-то  дернул  меня  сзади  за  ши¬
нель.
 — 	Дядя  Ваня,  —  раздался  тихий  голос.  —  Не  чуете  или
что?
 306

Я  мигом  обернулся  и  увидел  старшего  из  «гвардии»  Попе¬
ленко,  босоногого  Ваську.  Он  словно  из-под  земли  вырос,  Вась¬
ка  Шмаркатый.  Уж  если  в  деревне  мальчишку  зовут  сопли¬
вым,  то  можно  быть  уверенным,  что  он  здорово  отличается  по
этой  части.  Васька  мог  на  ходу  голые  пятки  смазывать.  Но  гла¬
за  у  него,  как  и  у  всех  попеленковских,  были  хитрые  и  смыш¬
леные,  и  подкрадываться  он  умел,  как  хорек.
 — 	Вас  тату  к  себе  кличет,  —  сказал  он.  —  Я  все  ждал,  ког¬
да  тот  уйдет.
 — 	Ну  что  там?
 — 	Ой,  тату  подраненный  приехал...  Ой,  беда!  —  прогундо¬
сил  Васька.
 И  шмыгнул  носом.  Я  дал  ему  носовой  платок.
 — 	Утерся?  Теперь  скажи  ясно  и  четко:  куда  пошла  Варва¬
ра  после  нашей  хаты,  от  Климаря?
 — 	Никуда.  До  себя  пошла.
 — 	И  к  ней  никто  не  заходил?
 •—  Не...  Никто!
 — 	Ладно.  Присматривай!
 Он  кивнул.  И  тут  же,  отвернувшись,  применил  два  пальца,
с  особым  изяществом  приставив  их  к  носу.  Платок-«утирал-
ку»  он  решил  приберечь,  юный  Попеленко.
 ...Я  ворвался  в  хату  Попеленко  так,  что  чуть  не  сшиб  мол¬
чаливую  худую  хозяйку.
 — 	Ну,  что  с  ним?
 Она  мрачно  указала  на  полати.  Там  лежал  Попеленко.  Ли¬
цо  его  пересекали  царапины.  Грудь  и  рука  были  забинтованы
толстым  слоем  какого-то  тряпья.  «Ястребок»  посмотрел  на  меня
глазами  умирающего.
 — 	А  ну  дай-ка!
 Первым  делом  я  размотал  тряпье.  Неумелая  перевязка  мо¬
жет  быть  так  же  губительна,  как  и  отсутствие  всякой  пер¬
вой  помощи.  Под  оханье  «ястребка»  я  открыл  рану.  Пуля  про¬
шла  между  рукой  и  грудью,  слегка  срезав  кожу  у  локтя.
На  ранке  выступили  светлые  капли  лимфы.
 — 	Ты  чего  стонешь?  1—  спросил  я  у  Попеленко.  —  Таких
раненых  фронтовой  санинструктор  отправляет  танки  подби¬
вать.  У  них  злости  больше!
 — 	Так  мне  ж  не  видно,  а  оно  болит,  —  сказал  Попелен¬
ко.  —  Может,  там  чималая  шкода?  *
 *  Шкода  —  вред  (укр.).
 20* 	307

— 	Ты  не  доехал  до  Ожина?
 Он  отрицательно  замотал  головой.
 — 	Так  ведь  стреляют,  товарищ  Капелюх!
 Вся  сопливая  компания  сгрудилась  в  противоположном  углу
хаты.  Она  с  испугом  прислушивалась  к  моему  голосу.  Сама  По-
пеленчиха  сохраняла  полнейшее  спокойствие.  Она,  как  обычно
при  гостях,  стояла  у  дверей,  скрестив  руки  на  груди.  Ко  все¬
му,  чем  занимались  мужики,  включая  стрельбу,  она  относи¬
лась  с  презрением.
 — 	Попеленко!  —  заорал  я.  —  Встаньте  как  положено  и  до¬
ложите  о  выполнении  задания!  Без  всяких  галушек,  и  забудь¬
те  вашу  царапину!
 Он  тут  же  встал.  Начальственный  тон  всегда  производил  на
Попеленко  впечатление.
 — 	Товарищ  Капелюх,  докладываю:  на  Ожинском  шляхе
был  сильно  обстрелян  бандюгами...
 Тут  он  смолк,  чтобы  набрать  воздуху  в  легкие.  Детвора
примолкла  в  углу  —  переживала  за  батьку.
 — 	Дальше!
 — 	Что  ж  дальше?  Бьют  спопереду,  с  двух  автоматов...  Пуля
ляскнула,  чую,  тепло  под  мышкой  стало.  Влучили,  чер¬
товы  сыны!..  А  пули  чвирикают  по-над  ушами,  как  те  птички.
Я  только  и  успел  что  с  лошади  соскочить,  да  домой,  назад,
пешим  ходом.
 —  Зачем  пешим?
 —  А  как  же?  Они  ж  слышали,  что  я  на  лошади,  да  и  пу¬
ляют  поверху  впотьмах!  А  я,  пригнувшись,  до  дому,  Лебедка
за  мной...
 —  Тоже  пригнувшись?
 —  Чего  вы  шуткуете,  товарищ  Капелюх?  Если  б  я  не  со¬
скочил  с  седла,  сшибли  бы,  не  вернулся  до  дому!
 В  углу  сочувственно  загалдели.  Находчивость  папаши  и  его
стремление  в  любой  ситуации  повернуть  до  дому  вызвали
одобрение.  Мой  насмешливый  тон  явно  осуждался  попеленя-
тами.
 —  Ты  хоть  прорваться-то  пробовал,  Попеленко?
 Он  заморгал.
 —  Стреляют  сильно,  товарищ  Капелюх!  Убили  бы,  как  дур¬
ного  зайца!
 Ну  что  я  мог  сказать?  На  фронте  с  ним  был  бы  крутой  раз¬
говор.  С  поворотом  «кругом»  —  ив  штрафной...  Здесь  же  на
меня  глядели  бесчисленные  его  потомки.  Каково  этой  ораве
остаться  без  кормильца?  Все-таки  трудная  штука  —  воевать
в  тылу.  Совсем  другой  подход...
 308

— 	Дуже  сильно  бьют  из  автоматов,  —  повторил  Попеленко,
оправдываясь.  —  Если  б  трошки  потише  стреляли!  Правильно
вы  говорили,  товарищ  Капелюх,  что  блокировало  нас.
Как  в  воду  глядели!
 Это  он  уже  льстил.
 — 	Ладно.  Нечего  на  горелые  коржи  олию  подливать...
 Я  опустился  на  лавку.  Что  оставалось  делать?  Увы,  мы
могли  только  ждать.  Похоже,  забойщик  не  очень  спешит  по¬
кинуть  Глухары,  у  него  особое  задание.  Быть  может,  он  ка¬
ким-то  поступком  выдаст  свои  намерения,  попытается  связать¬
ся  с  сообщником  в  селе,  чтобы  передать  все,  что  разузнал,  Го¬
релому.  Я  не  сомневался:  здесь  замешана  Варвара.  Что,  если
нам  удастся  захватить  ее  с  поличным?  Варвара  не  Климарь,
она  может  рассказать.
 Да,  все  было  шатко  и  неопределенно.  Теперь  нам  осталась
только  одна  роль  —  беспомощных  наблюдателей.  К  счастью,
он  по-настоящему  пьет,  Климарь.  Быть  может,  самогонка  за¬
ставит  его  совершить  промах?
 — 	Попеленко!  —  сказал  я.  —  Надо  задержать  Климаря  в
селе.  Хочешь  —  пей  с  ним  вместе  беспробудно,  хочешь  —  зо¬
ви  забивать  собственного  кабанчика,  но  Климаря  задержи!..
С  этим-то  заданием  ты  справишься?
 — 	Хм...  —  задумался  Попеленко,  —  Моего  кабанчика  никак
нельзя.  Рано.  Морозов  нет.  Как  буду  кормить  семейству?
 Он  потер  короткопалой  ладонью  лицо:  думал.  Под  воз¬
действием  грубой,  как  терка,  ладони  нос  его  превратился
в  свеколку.  И  вдруг  лицо  Попеленко  осветилось  лукавой
улыбкой.
 .  —  Товарищ  Капелюх!  А  можно,  я  уговорю  Кривендиху  ка¬
банчика  прирезать?  У  нее  ж  сын  Валерик  с  флота  пришел.
Герой  крымских  сражений!  Пусть  она  Климаря  позовет,  я  ее
уговорю.  Какая  вам  разница  политически,  чей  кабанчик?
 В  углу  загомонили  одобрительно.  Юные  Попеленки  полу¬
чили  наглядный  урок  расторопного  крестьянского  мыш¬
ления.  Даже  в  лице  иссушенной  и  жердеобразной  Попелен-
чихи  проявилось  что-то  похожее  на  интерес  к  личности
супруга.
 — 	Ладно,  у  говаривай,  п—  сказал  я.
 — 	Глаз  не  спущу  с  Климаря  и  Варвары,  —  обрадовался
«ястребок».  —  И  старшего,  Ваську,  определю...  Он  хоть  с  виду
придурковатый,  а  сильно  сообразительный...  Математик!
 Васька  застенчиво  шмыгнул  носом.  Остальные  попеленята
шумно  выразили  свой  восторг.  Все  устраивалось  наилучшим
образом.  «Тату»  и  сам  уцелел,  и  кабанчика  спас.
 309

3
 Морячка  мы  застали  во  дворе.  Он  ходил  вдоль  тына  и  про¬
бовал,  хорошо  ли  тот  держится,  —  слегка  пошатывал  колья
мускулистой,  в  синих  пятнах  наколок,  рукой.  Словом,  занимал¬
ся  инспекционной  деятельностью.
 Тын,  конечно,  нечего  было  расшатывать,  и  так  было  видно,
что  вот-вот  завалится.  Но  для  того,  чтобы  взяться  за  дело,  мо¬
рячку  пришлось  бы  снять  нарядную  отутюженную  форму  и
надеть  ватник.  А  между  тем  на  улице  собрались  глухарчане,
глазели  на  Валерика.  Понятное  дело,  расставаться  с  формой
не  хотелось,  и  морячок  похаживал  по  двору,  качал  колышки.
Кривендиха  стояла  у  дверей  мазанки,  вся  светилась  счастьем.
 Ах,  хорош  был  невысокий  скуластый  морячок  Валерик!  Хо¬
дил  он  по-особому,  по  морскому,  вихляя  бедрами,  блестел  ни¬
келевой  фиксой  во  рту,  блестел  медалями  на  черной,  туго  обтя¬
нувшей  выпуклую  грудь  фланельке,  блестел  тщательно  начи¬
щенной  флотской  бляхой,  под  которой  угадывалась  боевая
свинцовая  подкладка;  клеши  расходились  к  земле  колокола¬
ми,  тельняшка  в  треугольном  вырезе  фланельки  синела  мор¬
ской  рябью,  а  воротничок  вился  по  ветру,  как  флаг...
 Мы  с  Попеленко  переглянулись.  Да,  флот  есть  флот,  пехоте
за  ним  не  угнагься.
 Валерик  протянул  крепкую  небольшую  ладонь  и  три  раза
тряхнул  мою  руку  —  так  полагалось  во  флоте,  что  ли?
 — 	Приветствую  милицию  от  имени  славного  Черномор¬
ского  флота,  —  сказал  он.  —  Помня  дружбу  юных  лет,  тем
более  сердечно  приветствую.  Как  идет  борьба  с  политическими
выродками,  бандеровцами?
 Красиво  говорил  морячок!  Дружбы  юных  лет  я  не  помнил,
мы  с  ним  не  раз  дрались  на  огородах,  но  все  равно  Валерик
вызывал  восхищение.
 — 	Привет,  флот,  —  сказал  я.  —  Боремся  помаленьку...  на
своем  участке.  По  ранению  прибыл?
 — 	Не.  На  три  дня.  Награжден  краткосрочным  отпуском  за
героическое  дсвобождение  Измаила,  —  скромно  ответил  моря¬
чок.  —  Наш  взвод  десантников  первым  высадился  с  «морского
охотника».  Нас  трое  товарищей  всего  осталось...  Ничего  осо¬
бенного...  Давно  в  тылу?
 — 	Давненько...
 Тут  Попеленко  вмешался  в  разговор,  оттеснив  меня  в  сто¬
рону.  Он  пришел  сюда  не  для  участия  в  светской  беседе  пред¬
ставителей  двух  родов  войск.  У  него  была  важная  задача.
 —  В  Глухарах  дуже  ждали,  не  прибудет  ли  кто  с  флота,  —
310

начал  «ястребок».  —  Это  ж  не  просто,  во  флоте  служить.
Не  вареника  съесть...  —  Он  говорил  громко,  стараясь,  чтобы
его  хорошо  слышала  Кривендиха.  —  Флот  —  это  что?  Возь¬
мите,  к  примеру,  «Аврора»,  так?  «Варяг»...  броненосец  «По¬
темкин»...  «Червона  Украина»...  То  ж  вам  не  жук  наплакал!
Флот!
 Валерик  крякнул,  еще  более  приободрился  и  осмотрел  ули¬
цу.  Из-за  всех  плетней  на  него  глядели  глухарчане.
 — 	Это  ж  свято  —  продолжал  Попеленко.  —  А,  мама¬
ша?  —  обратился  он  к  Кривендихе.  —  У  кого  еще  сын  в  таком
геройском  виде?  Измаил  взял!..  Орел!
 — 	Ну  уж  это  к  чему?  —  потупился  Валерик.
 Но  Кривендиха  от  таких  душевных  слов  даже  чуток
всплакнула.
 — 	Надо  бы  гулянку  устроить!  —  Попеленко,  воодушевясь,
взмахнул  кулаком.  —  На  все  село!  Чтобы,  значит,  показать,
что  такое  наш  советский  флот.  Неужели  так,  дуриком,  встре¬
тим  и  проводим  черноморца?
 — 	А  что,  мамо?  —  спросил  Валерик.  Глаза  его  заблесте¬
ли.  —  Как  вы  думаете,  а?
 Его  можно  было  понять,  морячка.  Давно  небось  мечтал  о
дне,  когда  он  вот  так,  в  новенькой,  отглаженной  форме,
пройдется  вдоль  тына,  а  родное  село  будет  глазеть  на  него.
Дождался-таки.  Вытащил  выигрышный  лотерейный  билетик.
 — 	Как  же  это?  —  встрепенулась  Кривендиха.  —  Это  ж  не
шутка.  Не  кошку  накормить!
 — 	А  что,  мамо?  —  более  настойчиво  повторил  Валерик.  —
Культурно  получится!
 — 	Ну,  глядите,  —  пожал  плечами  Попеленко  и  уменьшил
натиск,  поняв,  что  зажженная  спичка  попала  в  сухую  солом¬
ку.  —  Дело,  конечно,  хозяйское.  Это  я  к  тому,  что  у  нас  в  се¬
ле  забойщик,  Климарь.  Его  можно  было  б  уговорить.  Я  подска¬
жу  как...  Конечно,  глядите  сами...  Мое  дело  сторона.  Я  просто
вижу  —  люди  дуже  интересуются  флотом.  Почтение  оказы¬
вают...
 — 	А  что,  мамо?  —  сказал  Валерик.  —  Покажем  селу,  что
есть  у  нас  главный  калибр,  а?  Развернем  башню  на  сто  восемь¬
десят?  Вдарим!
 Попеленко  отвернулся.  Глаз  его  хитро  и  настороженно  ко¬
сил  в  сторону  Валерика.  Ох,  Попеленко!  Ему  бы  дипломати¬
ческую  выучку  —  и  на  конференцию  с  союзниками  можно  по¬
сылать.  Наверняка  второй  фронт  открылся  бы  не  в  июне,  а  в
январе.
 *  Свято  —  праздник,  торжество  (укр.).
 311

Когда  переговоры  кончились,  я  отправился  к  себе.  У  ка¬
литки  мелькнула  «плюшечка»  Серафимы.
 —  Ну  что,  бабка?  —  бросился  я  к  ней.
 —  А  что  они  могли  сказать?  Может,  на  селе  лучше  парубок
найдется?  А?
 —  Найдется,  —  заметил  я.  —  Но  только  на  три  дня.  Вот,
кстати,  и  он  сам...
 К  нашему  тыну,  чуть  раскачиваясь  из  стороны  в  сторону
подходил  отпускник,  освободитель  Измаила  Валерик  Кривенда.
Приложил  пятерню  к  бескозырке.
 — 	Мамаша,  приглашаю  до  нас  исключительно,  —  обратился
он  к  бабке.  —  Вы  просто  цветете,  годы  вас  не  берут.  Опреде¬
ленно  мене  импонируете!  И  милицию  ожидаем
видеть  у  наших  столов.
 — 	Вот  сволота  с  Черноморского  флота!  —  восхищенно  ото¬
звалась  бабка.  —  А  ведь  был  такой  босяк.  И  где  его  грамоте
выучили?
 — 	Гляди  —  Климарь,  —  сказал  я  морячку,  кивнув  головой
в  сторону  забойщика.  —  Без  него  тебе  не  обойтись.
 — 	Именно  это  имею  в  своем  усмотрении,  —  сказал  Валерик,
и,  взметая  клешами  пыль,  направился  к  забойщику.
 Климарь,  облив  закопченного  кабанчика  кипятком  и  набро¬
сав  сверху  соломы,  укрывал  его  теперь  тряпьем  для  отпарки.
На  Валерика  он  даже  не  взглянул.  Но  морячок  был  напори¬
стым  малым  и  начал  с  главного.
 — 	Корабельного  спирта  привез...  сам  из  компасов  отливал.
Девяносто  девять  градусов...  Культурно!
 И  к  вечеру  началась  гулянка.  Да  какая!  Валерик  вихрем
пронесся  по  селу,  заходя  в  каждую  хату,  приглашая  всех  с
такими  прибауточками,  в  таком  стремительном,  атакующем
духе,  что  Глухары  на  миг  окунулись  в  атмосферу  беззаботного
довоенного  празднества.
 В  хате  Варвары  морячок  задержался  дольше,  чем  в  других,
и  вышел  оттуда,  вытирая  губы,  надо  думать,  после  чарки.
Но  самым  поразительным  успехом  Валерика  было  то,  что  он
приволок  и  установил  во  дворе  своей  хаты,  под  грушей,  пате¬
фон.  Самый  настоящий  патефон  киевского  завода,  с  блестящей
мембранной  головкой  и  суконной  накладкой  на  диск.  Кто  и  как
решился  достать  эту  драгоценность  из  сундучных  глубин,  было
неизвестно.
 Кроме  патефона,  Валерик  раздобыл  и  новенькие  грампла¬
стинки,  и  не  увертюры  какие-нибудь,  а  песни  Клавдии  Шуль¬
312

женко.  Не  удивительно,  что  к  вечеру  во  дворе  у  Кривендихи,
у  стен  плохо  выбеленной  подслеповатой  мазанки,  собрались
почти  все  глухарчане,  у  кого  коленки  еще  гнулись.  Из  облом¬
ков  досок  и  из  поленьев  соорудили  столы  и  лавки,  и  вышло
совсем  хорошо,  по-довоенному,  когда  один  хозяин  принимал  в
саду  сотню  человек,  не  забывая  оставить  местечко  для  слу¬
чайного  гостя.
 И,  словно  решившись  полностью  дорисовать  мирную  картин¬
ку  сельского  празднества,  появился  случайный  гость...  Но  это
произошло  позже.
 4
 Мы  с  Попеленко  сидели  особняком,  у  плетня,  на  поленнице.
Отсюда  просматривались  Глухары:  и  сияющая  мазанка  Варва¬
ры,  и  длинная,  унылая  хата  Семеренковых  с  цепочкой  тополей
во  дворе,  и  гончарный  заводик,  и  кузня  —  словом,  все  вверен¬
ные  нам  объекты.  И  собравшиеся  на  гулянку  были  перед
нами  как  на  ладони.
 Односельчане,  приняв  по  первой  и  по  второй,  тут  же  сти¬
хийно  растеклись  на  две  группы:  те,  что  постарше,  отвалили
на  вытоптанный  двор-токовище,  где  за  длинным  столом  пред¬
водительствовал  Глумский,  а  девчата  и  подростки  оказались  в
прохладце  неухоженного,  густо  заросшего  травой  садочка,  по¬
лукольцом  окружив  Валерика.  Ближе  всех  к  морячку  подсел
Климарь,  которого  герой  вечера  называл  исключительно  папа¬
ней  и  старшиной.  Здесь,  в  кругу  глухарчан,  забойщик  утратил
свои  палаческие  черты  и  вполне  походил  на  бравого  и  могучего
фронтового  старшину-артиллериста,  одного  из  тех,  что,  попле¬
вав  на  руки,  запросто  разворачивают  станины  «ста  пяти».
 Климарь  пришел  на  гулянку,  неожиданно  легко  согласив¬
шись  на  уговоры  Валерика.  Он  сделал  свою  новую  забойную
работу  с  профессиональной  сноровкой  и  быстротой  и  теперь
веселился  как  мог.  Словно  никто  и  не  ждал  его  в  лесу.  Словно
и  не  было  у  него  задания  от  Горелого...
 Маляс,  дергая  бородку,  со  страхом  посматривал  то  в  мою
сторону,  то  в  сторону  забойщика.  И  еще  один  человек  с  тре¬
вогой  глядел  на  Климаря  —  гончар  Семеренков.  Серафима,
сидевшая  со  своими  беззубыми  подружками  плечом  к  плечу,
напевала  «Ой,  тры  шляхы  шырокыи»,  но  из-под  полуприкры¬
тых  век  следила  своими  маленькими  глазками  за  всем,  что
происходило  вокруг.
 Похоже,  на  этом  беззаботном  празднестве  все,  кроме  Кри¬
вендихи  и  ее  сына-морячка,  были  начеку.
 313

—  А  Варвары  нет!  —  заметил  Попеленко.  —  Когда  гуляют,
она  всегда  первая!  А  сегодня  сидит  в  хате,  будто  только  ов¬
довела.
 В  чем  же  все-таки  дело?  Варвара  не  отлучалась  из  хаты,  не
встречалась  ни  с  кем.  Никто  не  покидал  село...  Забойщику  пора
было  передавать  сведения  в  лес,  а  он  чокался  с  морячком,  на¬
ливался  самогонкой,  багровел,  шутил  с  девчатами.
 Антонины  не  было  видно.  Может,  после  сватовства  она  опа¬
салась  шушуканий,  шуточек,  подмигиваний?  Правда,  о  сговоре
никто  не  знал,  кроме  Климаря  и  Серафимы.  Но  я  бы  тоже,
если  бы  мог,  не  пошел  на  гулянку  и  остался  наедине  с  воспо¬
минаниями.  Мне  то  и  дело  представлялись  картины  раннего
утра  на  озими.  Воспоминания  накатывались  волнами,  заслоняя
гулянку,  и  исчезали,  оставляя  долгий  отзвук.
 ...Праздник  достиг  довоенного  размаха,  и  вот  появился,  как
доброе  предзнаменование,  случайный  гость.  Застучали  колеса,
и  на  улице  показалась  запряженная  седой  Лысухой  одноосная
тарантайка  товарища  мирового  посредника  Сагайдачного.  По¬
средник,  в  высоком  картузе,  прикрывшем  лысую  голову,  в
пенсне,  которое  от  тряски  чуть  наискось  седлало  нос,  с  тонкой
папироской  в  зубах,  как  будто  вынырнул  из  каких-то  давно
забытых  времен.
 Негнущиеся  старички  —  «близнюки»  Голенухи  —  бросились
к  таратайке,  помогли  сойти,  разнуздали  лошадь.  Сагайдачный
снял  картуз  и  бережно,  как  яйцо,  пронес  голову  над  толпой
глухарчан.  Его  усадили  рядом  с  Глумским.  Старик  кого-то
высматривал  сквозь  льдинки-стеклышки  пенсне,  взгляд  тре¬
вожно  перебегал  от  одного  лица  к  другому  и  вот  встретился
с  моим.
 Он  обрадовался,  странный  старик,  сам  же  отказавший  в
дружеской  поддержке.  Он  привстал,  мне  показалось,  что  он
готов  был  приветственно  махнуть  рукой,  но  фамильный  пер¬
стень,  описав  нерешительную  и  неровную  дугу,  соединился  с
блеском  чарки,  которую  кто-то  уже  успел  поставить  на  стол
перед  Сагайдачным.
 Из-под  грушевых  и  яблоневых  веток,  из  сумрака  садочка
на  Сагайдачного  пристально  и  изучающе  смотрел  Климарь!
Это  был  слишком  едкий  и  тяжелый  взгляд,  чтобы  Сагайдачный
его  не  ощутил.  Вот  почему  рука  метнулась  к  чарке.  Несомнен¬
но,  мировой  посредник  знал,  кто  такой  Климарь.  Климарь  не
должен  был  видеть,  как  товарищ  мировой  посредник  рад
314

«ястребку».  У  свободы,  которой  пользовался  Сагайдачный,  были
свои  границы.
 |  Но  зачем  старик  покинул  Грушевый  остров?
 Празднество  набирало  силу.  В  стариковском  углу  спели
«Тече  вода  спид  явора»,  про  Дорошенко.  Кто-то  притащил  бу¬
бен,  но  на  него  зашикали:  в  садочке  принялись  заводить  пате¬
фон.  Глухарчане  повалили  туда,  чтобы  присутствовать  при
забытом  уже  чуде.  Валерик  закрутил  ручку,  все  подались
вперед  и  замерли  в  ожидании:  хрупкость  пружины  стала  вдруг
физически  ощутима  для  каждого,  когда  выгнутая,  обтянутая
фланелькой  спина  Валерика  склонилась  над  патефонным  дер¬
матиновым  ящиком.  Я  снова  почувствовал,  что,  несмотря  на
кажущуюся  беззаботность  гулянки  и  хмельную  болтовню,  все
носят  в  себе  тревогу,  сознание  непрочности  мирного  застолья,
которое  в  любую  секунду,  подобно  туго  закрученной  патефон¬
ной  пружине,  может  треснуть  и  разлететься  на  части.
 Валерик  опустил  иглу  на  черный,  покачивающийся  от  вра¬
щения  диск.  Запела  Шульженко.
 ...Вечер  был  теплый,  как  и  положено  на  Семена-летопровод-
ца.  Бабье  лето  достигло  своей  вершины.  Дул  сухой  ветер  с
южных  степей,  даже  сотни  километров  полесских  чащоб,  над
которыми  он  пролетал,  не  могли  его  выстудить.  И  хотя  солнце
уже  зашло  и  сумеречно  стало  во  дворе  и  особенно  в  запущен¬
ном  садочке  Кривендихи,  прогретый  воздух  как  будто  прилип
к  стволам,  и  старички,  бодрясь,  расстегнули  свои  куцые  до¬
военные  сельповские  пиджачки,  трофейные  кителя  немецкого,
румынского,  итальянского  и  венгерского  пошива.  На  столах
среди  темных  картофелин  в  мундире,  белых  узких  ломтиков
сала,  розовато-коричневых  луковиц,  зеленых  бутылок,  желтых
многозарядных  початков  кукурузы  пестрели  разнообразьем
оттенков  опавшие  листья  шелковиц,  вишен  и  груш.  Бабье  лето
было  в  разгаре,  пора  празднеств  урожая,  пора  сговоров...  А  там
уж  и  предзимье,  свадьбы,  хмельные  поездки  из  села  в  село!
 Если  бы  так!  Война  все  изменила...
 Голос  Шульженко,  чуть  с  хрипотцой  от  небрежно  заточен¬
ной  на  оселке  иглы,  пробивался  сквозь  облака  густого  табачного
дыма,  темно-синего  в  сумерках,  плававшего  среди  поредевшей
листвы  сада:
 Прошло  так  много  дней,  но  вдруг  забытый  вечер
С  листков  календаря  повеял  вновь  весной...
 Удивительно,  чем  стала  песня  для  людей  в  годы  войны...
Ну  что,  казалось  бы,  Малясу  эти  слова,  эта  музыка  в  непонят¬
315

ном  ему  ритме  вальса-бостона,  и  «кучка  пепла»,  и  «я  вдруг
вспомнила  любовь  свою»,  а  он,  вытянув  тощую  бородку  к  па¬
тефону,  слушает,  боясь  шелохнуться,  забыв  о  Климаре;  и  Са¬
гайдачный,  выросший  среди  фортепианных  салонных  вальсов,
протирает  овальные  стеклышки  пенсне;  и  даже  Глумский  по¬
ставил  свою  бульдожью  мощную  челюсть  на  кулак  и  замер.
 Музыка  будит  в  каждом  из  нас  человека,  вот  в  чем  дело,
а  это  так  нужно,  так  необходимо  всем.  Огрубели  люди,  оже¬
сточились,  но  вдруг  сквозь  продубленную  кожу,  сквозь  защит¬
ную  оболочку  непроницаемого  хладнокровия  и  беспристрастия
пробиваются  слова  о  любви,  о  каких-то  загадочных,  сожжен¬
ных  письмах...  Оказывается,  каждому  есть  о  чем  вспомнить.
 Уже  темными  треугольниками  закрыли  небо  соломенные
крыши  мазанок,  тополя  стали  угольно-черными  колоннами,  а
небо  как  будто  отдалилось,  поднялось  еще  выше  над  лесами,
и  зажглась  голубая  вечерняя  зорька.
 Все,  все  люблю  в  тебе:  доверчивость  и  нежность,
Походку  легкую,  пожатье  милых  рук...
 5
 Я  обернулся  и  увидел  Антонину.  Я  звал  ее,  и  она  откликну¬
лась.  Но  чем  ближе  она  подходила  к  калитке,  где  толпилась
детвора,  тем  больше  удивляла  происшедшая  с  ней  перемена.
 Молчаливая  дочь  гончара  Семеренкова  сняла  свой  темный
монашеский  платок  и  осмелилась  прийти  на  гулянку,  на  суд
строгих  глухарчан  простоволосой,  как  в  городе,  надела  луч¬
шее,  что  осталось  от  довоенных  нарядов  Нины.
 Я  смотрел,  не  отрываясь,  на  ее  лицо,  на  желтые  волосы,
что  свободно  падали  к  обтянутым  темной  шерстяной  блузкой
плечам,  на  широкий  пояс,  суконную  расклешенную  юбку,
черные  туфли  с  металлическими  пряжками.  Я  звал  Антонину,
и  она  пришла,  но  не  для  меня  она  пришла,  ей  хотелось,  чтобы
все  могли  любоваться  ею,  восхищаться.  Да,  да,  конечно,  я  по¬
нимал,  что  глупо  так  думать,  что  не  может  она  быть  лишь
частицей  моего  счастья,  что  у  нее  своя  собственная,  не  под¬
властная  никому  жизнь.  Все  я  понимал,  но  не  в  силах  был
сладить  с  собой,  сердце  зашлось  от  непонятной  ревности.
 Вот  она  стоит,  моя  Антонина,  и  каждый  может  глазеть  на
нее  сколько  угодно.  А  я-то  полагал,  что  она  занята  лишь  тем,
что  в  сумеречной  тишине  переживает  нашу  встречу  на  озими
и  все,  что  касалось  нашего  будущего,  нашего,  только  нашего,
но,  оказывается,  она  готовилась  к  вечеру,  гладила  и  шила,
316

чтобы  блеснуть  перед  глухарчанами.  Все  эти  переживания
были  внове  для  меня,  я  чувствовал,  что  какие-то  простые  жи¬
тейские  мудрости  и  тайны  женской  натуры  открываются  сей¬
час  передо  мной,  и,  казалось,  вот-вот  я  их  постигну.
 Забыв  о  Климаре,  о  Варваре,  я  сидел  на  поленнице,  не  в
силах  встать  и  подойти  к  Антонине.  Она  вдруг  стала  чужой,
отдалилась  от  меня.  Тут  патефон  заиграл  развеселую  «Ягоду».
Валерик  выкрикнул:  «Танцы!»  Все  смешалось,  получилась
толчея.  Морячок  подхватил  кого-то  из  глухарчанок,  девчата
разобрали  друг  друга,  увели  в  круг  на  токовище  нескольких
подростков.
 —  Товарищ  Капелюх,  вы  идите  гуляйте,  —  Попеленко  слег¬
ка  толкнул  меня  в  бок.  —  А  я  тут  подежурю,  честное  слово,
ни  глоточка  не  приму.
 Антонина  остановилась  у  калитки,  не  решаясь  войти,  еще
не  замеченная  в  общей  суматохе.  Вот  так,  наверно,  до  войны
она  стояла  у  ступенек  клуба,  ожидая  старшую  сестру.  То  один,
то  другой  глухарчанин  оборачивался,  глядел  на  Антонину,  под¬
няв  брови;  бабки  принялись  шептаться.
 —  Гляди,  простоволосая,  —  охнула  Малясиха.
 Фигура  Гната,  возвращавшегося  из  УРа  с  полным  мешком,
как-то  проскользнула  мимо  моего  сознания,  осталась  лишь  лег¬
ким  отпечатком  в  памяти.  Гнат  на  миг  остановился  у  плетня,
заулыбался  во  весь  рот,  радуясь  общему  веселью,  пропел  что-то
и,  не  нужный  никому,  поплелся  дальше,  чтобы  избавиться  от
груза  свинца,  меди  и  взрывчатки.
 Все  это  я  лишь  отметил  краешком  глаза,  не  воспринимая,
а  сам  продолжал  смотреть  на  Антонину.  Мне  бы  понять,  как
она  робеет  в  эту  минуту!  Понять,  какой  отчаянной  решимости
набралась  она,  немая  дочь  гончара,  чтобы  впервые  явиться  на
люди  в  этой  громкой  одежде  и  показать  мне,  что  я  не
ошибся  в  своем  выборе  и  никогда  в  нем  не  раскаюсь,  —  мне
бы  это  понять!  Но  я  сидел,  как  чурбан,  на  своей  поленнице,
подавленный  дикой  ревностью.
 Тут  пластинка  кончилась.  И  все,  как  по  команде,  обернулись
к  младшей  Семеренковой.  Антонина  стояла  так,  что  на  нее
падал  свет  от  белой  стены  мазанки.  Глухарчане  притихли.
Сагайдачный  откинул  назад,  голову,  рассматривая  девушку
сквозь  пенсне.  Но  больше  всех  был  поражен  Валерик.  Узнал
ли  он  в  Антонине  довоенную  пигалицу  или  нет,  неизвестно,
но  рот  его  приоткрылся  и  бескозырка  съехала  на  затылок.
 «Старшина»  Климарь  тут  же  наклонился  к  морячку,  указы¬
вая  глазами  на  Антонину,  и  что-то  зашептал.  Ясное  дело,  те¬
перь  наш  сговор  не  мог  оставаться  в  тайне.  Морячок  закивал
317

в  ответ,  будто  соглашаясь,  но,  как  только  вновь  зазвучала  му¬
зыка,  двинулся,  расталкивая  людей,  к  Антонине.
 Я  смотрел  на  него  оцепенев.  Валерик,  покачиваясь,  подошел
к  Антонине  и  принялся  о  чем-то  говорить.  Сделал  приглаша¬
ющий  жест.  Она  отрицательно  покачала  головой,  даже  отступи¬
ла  на  шаг.  Растерянно  посмотрела  по  сторонам.  Валерик  схва¬
тил  ее  за  руку,  и  Антонина  гибко  отклонилась  назад,  пытаясь
вырваться,  губы  ее  зашевелились  беззвучно.
 Ничего  не  было  в  том  особенного  для  глухарчан,  что  на
гулянке  развеселившийся  парень  затаскивал  застенчивую  дев¬
чонку  в  круг,  несмотря  на  визг  и  сопротивление.  Ничего  в  этом
не  было  особенного...  Старики  заулыбались.  Девчонка  хороша,
она  принарядилась,  чтобы  показать  себя  на  людях,  да  вот
с/теснялась  —  как  тут  бравому  морячку  не  помочь  ей?
 Но  я  видел  ужас  на  ее  лице,  видел  нечеловеческий  испуг,
смысла  которого  не  мог  понять  Валерик.  Она  боялась  хватких
и  грубых  мужских  рук.  Она  помнила  о  той  ночи,  когда  за  се¬
строй  пришли  бандюги  и  когда  она  в  припадке  отчаяния  вце¬
пилась  зубами  в  чье-то  запястье.
 Валерик  потащил  ее  в  круг,  она  озиралась,  рот  был  открыт
в  немом  крике;  вокруг  одобрительно  гоготали,  и  она,  отки¬
дываясь  назад,  изгибаясь,  не  могла  нигде  встретить  сочув¬
ственного  лица.
 Валерик  смеялся,  он  не  догадывался,  кто  перед  ним.  А  для
меня  уже  не  было  чужой  красавицы  с  длинными  локона¬
ми,  падающими  на  прямые,  четко  очерченные  плечи,  я  видел
мою  Антошу,  ту,  что  лепила  в  одиночестве  диковинных  зве¬
рей,  робкую,  доверчивую,  вечно  молчащую.
 Оцепенение  прошло.  Я  скатился  с  поленницы,  не  помня
себя,  с  затуманенной  головой,  и  врезал  моряку  Валерику  по
подбородку.  Я  ему  от  души  врезал,  так  что  Дубов,  который
учил  нас  рукопашной,  был  бы  доволен.
 Девчонки  завизжали,  патефон  умолк,  наступила  нехорошая
минута.  Я  смотрю  на  упавшего  Валерика.  И  стало  мне  тоскли¬
во.  Что  ж  это  я,  «ястребок»,  представитель  власти,  страж  зако¬
на  и  порядка?  Что  ж  это  я  наделал?  Валерик,  поднявшись,
повел  себя  достойно,  как  подобает  черноморцу.  Он  вытер  лицо
и  сказал  дрожащим  голосом,  но  стараясь  сохранять  приличный
тон:
 —  Ясно...  Зачем  же  на  людях?..  Некультурно...  Отойдем?
 Сочувствие  было  на  стороне  Валерика.  Никто  не  остановил
нас,  когда  мы  пошли  со  двора.  Слышно  было,  как  Серафима
с  Кривендихой  обрушили  друг  на  друга  потоки  слов...
 318

Я  старался  не  смотреть  людям  в  глаза  и  лишь  мельком
взглянул  на  Варвару,  едва  не  столкнувшись  с  ней  на  улице.
 6
 ...Мы  пришли  к  Барскому  пепелищу.  До  войны  именно  здесь
выясняли  отношения  ребята,  если  споры  в  клубе  не  разреша¬
лись  мирным  путем.  Десятка  полтора  подростков,  возбужден¬
но  блестя  глазами,  попрятались  за  деревьями.  Давно,  давно  в
Глухарах  не  дрались  взрослые  парни!
 Ну  что  ж...  Ладно.  В  конце  концов,  Валерик  поступил  подло,
прицепившись  к  Антонине...  Ладно!  Морячок  встал  в  боксер¬
скую  стойку.  Я  слышал,  на  флоте  учат  боксу,  это  у  них  поло¬
жено,  чтобы  каждый  смог  постоять  за  всех  и,  конечно  же,  все
за  одного.  У  нас  в  группе  Дубов  тоже  усиленно  натаскивал
новичков,  как  щенят.  За  неимением  перчаток  он  обматывал
нам  кулаки  полотенцами,  и  дело  доходило  до  такого  азарта,
что  выбитый  зуб  шел  не  в  счет.
 Валерик  решительно  двинулся  мне  навстречу,  мы  сошлись,
я  тут  же  отскочил,  пригнулся  и  по  размашистым,  загреба¬
ющим  ударам  Валерика  понял,,  что  он  не  успел  изучить  ничего,
кроме  боксерской  стойки.  Руки  у  него  были  не  очень  длин¬
ные  и  росту  не  хватало...  Он  пропускал  все  прямые  удары,
надеясь,  что  хотя  бы  один  из  его  вылетающих  откуда-то
сбоку  кулаков  достанет  мою  скулу.  У  меня  даже  злость
прошла...
 Валерику  доставалось.  Но  он  все  шел  вперед,  отстаивая
честь  Черноморского  флота  перед  бывшей  пехотой.  Два  раза
он  падал,  и  поднимался,  и  снова  шел  на  меня.  Вот  ведь  на¬
стырный!  Подбирал  кулаком  юшку  и  смотрел  свирепыми
глазами...
 На  Барском  пепелище  стало  совсем  темно,  здесь  остро  за¬
пахло  крапивой  и  лопухами,  которые  мы  размяли,  кружась
друг  против  друга.  Черт  возьми,  не  хотел  я  уже  драться,  не
хотелось  мне  крови,  но  Валерик  все  махал  кулаками  и  лез.
 Дело  принимало  нешуточный  оборот.  Морячок  не  собирался
сдаваться.  В  темноте  я  ударил  его  слева  и  еще  раз  слева  и
ушел  от  двух  его  кулаков,  просвистевших  над  макушкой,  и
вдруг  понял,  что  выдыхаюсь.  Те  внутренние  и  внешние  швы,
которыми  было  стянуто  мое  тело,  дали  себя  знать.  У  меня  на¬
чали  опускаться  руки,  дыхание  срывалось.
 В  отчаянии,  чувствуя,  как  уходят  силы,  я  бросился  вперед,
но  морячок  отскочил.  Он  тяжело  сопел  и  был  полон  жажды
мщения.  За  ним  стоял  оскорбленный  флот.  Валерик  выдержал
 319

налет  и  вдруг  переменил  тактику.  Я  не  успел  отреагировать.
Вместо  того  чтобы  безрезультатно  метать  кулаки,  морячок  уда¬
рил  по  корпусу.  Он  двинул  мне  правой  «под  дых».  Он  честно
ударил,  ничего  нельзя  было  сказать,  но  попал  туда,  где  брали
свое  начало  швы.  Я  сразу  же  изогнулся  и  сел  на  корточки.
 — 	Ну  что,  еще  хочешь?  —  сказал  Валерик,  стоя  надо
мной.  —  Вставай,  продолжим.
 Он,  конечно,  произнес  это  не  как  Левитан.  Он  плохо  ворочал
губами,  и  нос  его  хлюпал.  Я  бы  встал,  чтобы  продолжить  и
поддержать  честь  пехоты,  да  не  мог.  Словно  со  всего  Барского
пепелища  отсосали  воздух,  и  я  задыхался  в  этом  вакууме,  и
боль  пронизывала  нутро.
 — 	Вставай,  —  прошепелявил  Валерик.  —  Хватит  симулиро¬
вать!
 Я  начал  приподниматься.  Не  хотел  я  сидеть  перед  моряч¬
ком  на  корточках,  глядя  на  его  грязные  ботинки.  Воздух  уже
начал  потихоньку  просачиваться  в  легкие,  нашел-таки  лазей¬
ку...  Валерик  поднял  кулаки,  приготовился.  И  тут  же  вдруг  по¬
летел  через  меня,  как  будто  ему  вставили  реактивный  заряд
от  «андрюши».  Полетел  и  звучно  шлепнулся  на  землю.
 Через  минуту  мы  с  Валериком  рядышком  сидели  на  земле,
приходили  в  себя,  а  над  нами  стоял  Попеленко,  за  спиной
у  него  был  автомат,  в  руках  —  мой  МГ.
 — 	Ты  ж  так  убить  меня  мог,  —  сказал  «ястребку»  Вале¬
рик.  —  Разве  ж  можно...  По  хребтине!  Некультурно  получается.
 — 	Да  я  не  разбираюсь,  что  культурно,  —  оправдывался
Попеленко.  —  А  разве  ж  культурно  бить  товарища  Капелюха
по  раненому  животу?  Что  вы,  товарищ  моряк,  фриц  какой-
нибудь,  что  ли...
 — 	Откуда  я  знал,  что  живот  раненый?
 — 	Так  я  ж  не  имел  времени  объяснять!  —  резонно  заметил
Попеленко.  —  Вот,  в  самом  деле,  тяжелая  какая  штука,  —  он
помотал  головой,  рассматривая  приклад  МГ.  —  Ляпнет  так
ляпнет.
 — 	Черт,  —  бормотал  Валерик.  —  Дых  захватило.
 — 	У  меня  тоже,  —  сказал  я.
 Над  нами  перекрещивались  темные  ветки  ольховника.  Мы
отдыхали,  сидя  среди  раздавленной  крапивы  и  лопухов.
 — 	Слушай,  какого  черта  ты  полез  к  ней?  —  спросил  я  у
Валерика.  —  Тебе  ж  сказали,  что  мы  сосватаны!
 — 	Кого?  —  спросил  Валерик.  —  Кого  сосватаны?
 — 	«Кого,  кого»!..  Я  и  Антонина  Семеренкова  сосватаны!
 Валерик  вытер  лицо  и  высморкался  густой  и  темной  жи¬
жей.  Теперь  ответы  его  стали  четче.
 320

— 	Климарь  не  то  сказал!  —  удивился  он.  —  Климарь  совсем
наоборот  сказал  про  Антонину.
 Так  вот  оно  что!..  Я  попытался  встать  на  ноги,  но  коленки
еще  не  держались,  подгибались,  как  шарнирчики.
 — 	Попеленко!  —  сказал  я.  —  Где  забойщик?
 «Ястребок»,  оставив  МГ,  опрометью  бросился  в  село.
 Мало  мне  еще  досталось,  мало!  Дураков  надо  учить  смерт¬
ным  боем...  Климарь  вокруг  пальца  меня  обвел,  как  перво¬
классника.  Он  стравил  нас  с  Валериком,  словно  петушков.
Простейшей  хитростью  избавился  от  наблюдения!  А  я-то  все
строил  для  захмелевшего  забойщика  ловушку.
 — 	Ты  извини,  —  сказал  Валерик.  —  Я  не  знал,  правда!
 — 	Пустяки.
 И  это  действительно  были  пустяки  по  сравнению  с  той  но¬
востью,  которую  сообщил  Попеленко,  когда,  запыхавшись,  вер¬
нулся  на  Барское  пепелище.
 — 	Климарь  ушел.  И  Семеренков  с  ним  ушел.
 — 	Семеренков?  Он  не  ушел...  Увел  его  Климарь!
 7
 Валерик  фыркал  над  цебаркой.
 — 	На  нос  больше,  на  нос,  —  приговаривала  Кривендиха,  по¬
ливая  из  кувшина.  Вода  была  ледяная.
 — 	Чего  ж  он,  Климарь,  гад,  меня  попутал?  —  спросил  Ва¬
лерик,  повернувшись  ко  мне.  Он  прижимал  к  распухшему  лицу
мокрое  полотенце,  вода  текла  по  загорелой,  выпуклой  груди.
 — 	Что  у  вас  тут  делается?  Чего  ты  не  договариваешь,  а?  Ты
скажи!
 Поперек  груди  морячка  аршинными  буквами  было  вытатуи¬
ровано:  «Вовва».  Это  странное  имя  плыло  над  синим  парусни¬
ком  и  синими  пальмами.
 — 	Что  это  за  наколка  у  тебя  такая?  —  спросил  я.
 — 	Понимаешь,  —  сказал  Валерик  доверительно,  ведь  теперь
мы  стали  близки  друг  другу,  как  братья,  —  вообще-то  тут  было
наколото  «Нонна»...  знакомая...  хорошая  девушка...  рыжая...
Ну,  а  я  надумал  в  Геленджике  жениться,  а  ее  звать  Виктория...
черненькая  такая...  Неудобно,  правда?  Она  Виктория,  а  у  меня
на  груди  —  «Нонна».  Некультурно  получалось,  правда?
 — 	Некультурно...
 — 	Вот!..  Я  и  попросил  переколоть...  Из  «Нонны»  ничего  не
выходило,  кроме  «Воввы»...
 В  дверях  стоял  Васька,  присланный  отцом.  Он  нетерпеливо
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	321

шмыгал  носом.  Очевидно,  прибыл  с  важными  сведениями.
Ждал,  когда  же  я  останусь  один.
 —  Ты  иди  догуливай,  —  сказал  я  Валерику.  —  А  я  по¬
сижу.
 Не  хотелось  мне  посвящать  Валерика  в  эти  сложные  дела.
Пусть  гуляет  —  отпуск  короток,  а  там  снова  война.
 — 	Ну,  ладно...  —  он  посмотрел  на  себя  в  осколок  зеркала,
вмурованный  в  стену  печки.  —  Н-да...  ну,  ничего.
 Конечно,  драка  не  сделала  Валерика  краше.  Но  глухарча¬
не,  если  только  не  забыли  довоенные  времена,  не  должны  были
удивляться,  что  на  вечеринке  некоторые  парни,  исчезавшие  на
время,  возвращались  как  будто  искусанные  пчелами...  Поду¬
мать  только  —  и  сейчас,  как  в  добрую  пору,  нашлись  двое
парней,  не  поделивших  девчонку!  Старики  могли  быть  доволь¬
ны.  Гулянка  шла  как  надо.
 Валерик,  не  робея,  вынес  свое  лицо  на  суд  глухарчан.  Хоро¬
ший  он  был  парень,  хотя  и  чересчур  бойкий.  Кривендиха
последовала  за  сыном  достойно,  расправив  подол  длинной  хол¬
щовой  юбки.
 — 	Варвара  пришла  на  гулянку,  —  сказал  Васька  как  буд¬
то  равнодушно.
 Глаза  у  него  были  чуть  сонные,  прищуренные,  как  у  кота
на  солнцепеке.  Но  кошачий  сон  —  обман  для  мыши.
 — 	Она  вышла  с  хаты,  а  вы  как  раз  подрались  с  Валериком...
А  кто  кого  побил,  а?
 — 	Перемирие  вышло.
 — 	Тю,  —  огорчился  Васька.
 — 	Ты  ближе  к  делу.
 — 	Она  к  Климарю  подсела,  сказала  чегой-то.  А  чего  —
не  знаю,  —  тут  Васька  виновато  хлюпнул  носом  и  почесал
босые  ноги  одна  о  другую.  —  Климарь  смеялся,  вроде  она
пошутила...  А  потом  к  Семеренкову  пошел,  на  другой  край  гу¬
лянки,  с  ним  поговорил.  И  они  подались...  На  огороды,  вроде
дружки...  Климарь  его  обнял  вроде  рукой.
 — 	Чего  заладил  «вроде»?
 — 	Что  ж  я,  маленький?  Не  понимаю?  —  спросил  Васька
с  интонациями  Попеленко-старшего.  Он  только  не  добавил
«политически»,  не  дорос  еще  до  таких  высот.  —  Коща  шутят
на  самом  деле  или  когда  дружки  —  сразу  видно,  как  в  кар¬
тинку...  Ну  вот,  на  огороды  они  подались,  а  потом  дальше,  до
леса...  Я  хотел  батьке  доложиться,  а  батька  за  вами  побег!
Вот  и  все,  ничего  такого  больше  не  было.  Слушайте,  а  вы  мне
дадите  из  пулемета  пострелять?  Я  уже  с  винтовки  стрелял  и  с
автомата!
 322

— 	Дам,  —  сказал  я.  —  Только  не  сегодня  и  не  завтра.
 — 	Тю,  —  сказал  Васька.  —  Может,  когда  война  кончится?
Тогда  пули  заприходуют!  Пули  тоже  грошей  стоят.
 — 	Сказал  —  значит  дам.  К  Варваре  кто-нибудь  заходил?
 — 	Нет.
 — 	И  она  сразу,  как  вышла  из  хаты,  подалась  на  гулянку,
ни  с  кем  не  говорила?
 — 	Ни  с  кем.  Прямо  к  Климарю  подошла!
 Ничего  я  не  понимал!
 Ясно  было  одно:  рано  утром  Климарь  получил  какие-то
сведения  от  Варвары,  поэтому  и  оставался  ,  спокоен,  даже
согласился  гулять  у  Кривендихи.  Он  ждал  новых  сообщений.
И  когда  Варвара  готова  была  передать  их,  забойщик  стравил
нас  с  морячком,  чтобы  избавиться  от  наблюдения.  Но  как  он
определил  нужную  минуту?  Что  послужило  для  него  сигналом?
 Далее.  Варвара,  очевидно,  сообщила  Климарю  приказ  выйти
в  лес,  прихватив  с  собой  Семеренкова.  Как,  ни  с  кем  не  встре¬
чаясь,  она  могла  получить  этот  приказ?  Ведь  не  по  рации  же!
 — 	Какие  еще  будут  приказания?  —  Спросил  Васька.
 Оказавшись  без  дела,  он  уныло  чесал  черной  пяткой  исца¬
рапанную  лодыжку.
 — 	Може,  пойти  съесть,  чего  осталось  на  столах?  А  то  я  не
успел...
 — 	Беги!..
 У  меня  было  ощущение,  как  будто  упущена  какая-то  уже
известная  мне  подробность.  Что-то  выпало  из  связанных  между
собой  событий,  и  они  распались  на  отдельные  лоскутки.
 Я  затянул  ремень,  чтобы  придушить  все  еще  сидящую  во
мне  боль,  взял  МГ  и,  толкнув  дверь,  вышел  на  улицу.  Я  чув¬
ствовал  себя  виноватым  перед  глухарчанами.  Позволил  скрыть¬
ся  Климарю  и  увести  гончара.  И  теперь  вызревала  беда.  Где-то
тлел  бикфордов  шнур.
 Несколько  подростков,  приглашенных  девицами,  танцевали
босиком.  Их  ступням  здорово  доставалось.  Но  подростки  стара¬
лись,  закусив  губы.  Валерик  танцевал  с  Варварой.  Это  была
единственная  пара,  составленная  не  вопреки  законам  природы.
Валерик  вел  свою  партнершу,  оттопырив  обтянутый  флотскими
клешами  зад  и  высоко  подняв  локоть  левой  руки,  головой
подавшись  к  высокой  Варваре,  скула  к  скуле.  Очевидно,  ис¬
кусство  танца  он  постиг  так  же,  как  и  бокса,  но  и  здесь,  надо
отдать  ему  должное,  не  робел.  Красные  сапожки  Варвары  хо¬
дили  по  токовищу  быстрыми  шажками,  то  и  дело  провора¬
чиваясь  на  носках.
 21  *
 323

—  Сотрет,  того-сего,  подметки  за  вечер,  —  сокрушенно
вздохнул  рядом  Мал  яс.  —  Такие  подметки...  Разве  достанешь?
Это  ж  до  войны  в  Шарковичах  шили,  еврейском  местечке.
Козловые!  ,
 Но  Варвара  не  думала  о  подметках.  Ее  сапожки  весело  бе¬
гали  друг  за  другом,  лицо  порозовело,  губы  приоткрылись,
и  она  дышала  в  припухшее,  темно-вишневое  ухо  Вале¬
рика.  Крепдешиновая  кофточка  отливала  серебром,  жесткая
цветастая  юбка  колыхалась,  приоткрывая  круглые  ко¬
ленки.
 Она  как  будто  дразнила  меня,  Варвара.  Она  знала,  все
знала'  о  Горелом  и  танцевала  в  нескольких  метрах  от  меня,
прикрыв  глазищи  густыми  ресницами,  а  морячок  Валерик
таял  от  ее  дыхания,  как  олия  в  каганце.
 Разгадка  носилась  где-то  рядом.  Казалось,  стоит  протянуть
руку,  и  я  коснусь  ее.  Конечно,  это  было  подобно  тому,  как
ловить  муху  с  завязанными  глазами.  Но  муха-то  жужжала,
значит,  шанс  на  удачу  существовал!
 Кто-то  переставил  иглу  к  краю  диска.  Площадка  ответила
на  это  клубом  пыли.  Валерик,  выпрямившийся  было,  вновь
оттопырил  зад  и  ноги  его  заходили  в  раструбах  клешей,  как
языки-болтала  в  колоколах.
 Все,  все  люблю  в  тебе:  доверчивость  и  нежность...
 Грустно  мне  стало.  Недавно  вот  здесь,  у  калитки,  стояла
она,  и  волосы  ее  желтели  свежей  соломенной  желтизной,
а  глаза  были  растерянны  и  печальны.  Передо  мной  были  ее
прямые  худенькие  плечи,  и  тонкая  шея,  и  черный  широкий
ремень,  .и  линии  черной  блузки,  косо  сходящиеся  к  талии.
Хрупкий  глечик  на  вращающемся,  шатком  гончарном  круге.
Бросить  бы  все  к  черту!  Климаря,  Варвару,  бандеров,  все  за¬
гадки.  Уйти.  Быть  рядом  с  ней.  Антониной.  Антошей...
 8
 Кто-то  положил  руку  мне  на  плечо.  Ладонь  была  невесомой,
как  лист.  Я  оглянулся.  Рядом  стоял  Сагайдачный.  В  стеклах  его
пенсне  играли  огни  плошек,  на  сухих  губах  лежал  налет
пыли.
 — 	Я  рад,  что  ты  невредим,  —  сказал  он.
 Передо  мной  был  человек,  который  отказал  мне  в  помощи.
 — 	Выражайтесь  яснее,  —  сказал  я.  —  Почему  я  должен
быть  не  целым?  Климаря  здесь  нет,  говорите!
 Он  внимательно  посмотрел  на  меня.  Глазки  у  него  были
324

голубенькие,  светленькие,  но  настойчивые.  Из  пенсне  они  гля¬
дели,  как  из  овальных  рамочек.  Я  отвернулся.  Когда  он  так
смотрел,  я  вдруг  начинал  особенно  остро  ощущать  свою  наив¬
ность  и  глупость.  Молодость  превращалась  в  невыносимо  по¬
зорный  недостаток.
 — 	Сердишься?  —  сказал  Сагайдачный,  улыбаясь.  —  Но  ты
же  не  считаешь,  что  я  заодно  с  бандитами,  правда?  Значит,
все-таки  веришь!  В  наш  век  подозрительности,  которую  неко¬
торые  люди  называют  бдительностью,  вера  —  ценнейшее  ка¬
чество...  Да,  Иван  Николаевич,  для  меня  не  секрет,  кто  такой
Климарь.
 Я  промолчал.
 — 	Дошел  слух,  что  тебя  убили,  —  сказал  Сагайдачный.  —
Вот  почему  я  здесь.  Рад,  что  это  ложный  слух!
 — 	Интересно,  кто  вам  сказал?  —  спросил  я.  —  Он
поторопился.  Но  меня  действительно  должны  были  убить.
 — 	Голубчик,  Иван  Николаевич!  Разные  люди  заходят  в
наш  хутор...  Как  ты  молод  и  задирист...  И  эта  ссора  с  моряч¬
ком!  По  правде  говоря,  я  позавидовал.
 — 	Чему?
 — 	Непосредственности.  И  твоему  чувству  к  той  девушке.
Ты  ничего  не  говорил  мне  о  ней!  Но...  Я  прав?
 Пластинку  перевернули,  и  Шульженко  бросила  в  толпу  свою
игривую  «Ягоду».  Тут  даже  седые  Голенухи  вошли  в  круг,  при¬
топывая,  потому  что  это  была  пляска,  а  не  какой-нибудь
там  непонятный  фокстрот  или  бостон.  Взвилась  пыль,  словно
рота  пошла  в  маршевый  бросок,  и  мы  с  Сагайдачным  отсту¬
пили  за  плетень.  Здесь  было  темно,  только  долетала  легкая
игра  света  и  мельтешащих  теней,  остро  запахло  душистым
табачком,  раскрывшим  в  ночи  свои  цветы.  И  сразу  же  про¬
ступили  звезды.
 — 	А  дочь  у  гончара  Семеренкова  действительно  удивительная.
В  ней  есть  истинная  красота,  как  в  античном  образце.  Слу¬
чается  же  такое  в  наших  богом  забытых  деревнях!
 «Ягода-года-года-года  моя,  ягода-года,  ягода-года...»  Мне  эта
песня  не  нравилась.  Казалось,  поет  ее  разбитная,  бойкая  дева¬
ха,  вроде  Варвары,  которая  своего  не  упустит.
 — 	Помнишь  наш  разговор  о  любви?  —  спросил  Сагай¬
дачный.
 Он  хотел  вернуть  наши  отношения  в  прежнее  доброе  русло,
когда  мы  вели  беседы  обо  всем  на  свете.
 — 	Помнишь?  Так  вот,  не  теряй  эту  девушку.  Поверь  стар¬
ческому  чутью:  встреча  с  ней  —  редкое  счастье.  Может  быть,
на  всю  жизнь...  По  сравнению  с  этим  все  твои  заботы  и  тре¬
325

воги  —  мелочь.  Бери  ее  и  уезжай.  Поверь,  я  вижу  глубже
и  дальше...  Я  смотрю  вон  с  той,  —  он  указал  глазами  на  звез¬
ды,  —  высоты:  Доверься  моему  совету!
 Я  и  сам  только  что  думал  об  этом.  Бросить  все  к  черту.
Уйти  к  ней,  Антонине.  Но  теперь,  когда  мое  желание  вопло¬
тилось  в  четкий  совет  Сагайдачного,  я  почему-то  воспротивил¬
ся  ему.  Вдруг  увидел  смысл  этого  поступка.  Дезертирский
смысл.
 Звезды  горели  над  нами.  За  плетнем  топали  пары.  Пыль
поднималась  к  небу,  холодная  вечность  смыкалась  с  жарким
дыханием  людей.  Нет,  я  не  умел  смотреть  на  землю  с  той
высоты.  Спокойно  и  рассудительно.
 —  Может  быть,  для  вас  она  «античный  образец»,  —  сказал
я,  вспоминая,  как  робко  стояла  Антонина  у  Кривендихиной
калитки,  такая  тонкая  и  беззащитная.  —  А  знаете,  что  на  ее
глазах  бандиты  насиловали  рестру?  Что  с  тех  пор  она  не  раз¬
говаривает  с  людьми?  Два  дня  назад  они  мальчишку  убили,
Абросимова.  Он  хотел  мне  помочь!..  Вы  завидуете,  а  меня  моя
молодость  не  устраивает...  Будь  я  поопытней,  я,  может  быть,
действовал  бы  разумнее,  лучше.
 Он  крякнул  и  снял  пенсне.  В  бледном  отсвете,  падавшем
от  стены  мазанки,  я  увидел  его  лицо.  Без  пенсне-  это  было
лицо  обыкновенного  лысого  старичка,  слабого,  сухонького,  у
которого  свои  сложные  отношения  с  жизнью...  Пенсне  прида¬
вало  ему  неуязвимый  вид.
 —  Голубчик,  —  сказал  он.  —  Бери  ее  и  уезжай  немедленно.
Хоть  сейчас.  Климарь  увел  Семеренкова,  и  ты  это  знаешь.  Она
одна.  Бери  и  уезжай.  Хочешь,  я  отдам  свою  таратайку  с  Лысу¬
хой?  Доберетесь  до  Киева  —  устроитесь.  Поступите  учиться.
Может  быть,  вам  повезет.  У  вас  будет  счастливая,  мирная,
спокойная  жизнь.
 —  Не  доедем,  —  сказал  я.  —  Дорога  перекрыта.  Вчера  По¬
пеленко  вернулся  раненый.  Да  разве  в  этом  дело?  Я  должен
быть  здесь,  вот  что.
 Он  вздохнул.  И  пенсне  снова  стрекозой  уселось  на  его  нос,
мягкие  лапки-зажимчики  прикрыли  две  темные  ямочки  на
переносице.  Сразу  же  спрятались  подслеповатые  старческие
глазки,  и  он  уже  мог  смотреть  на  мир  как  сквозь  танковый
триплекс,  чувствуя  себя  неуязвимым.
 —  Да,  —  сказал  он.  —  Да.  Все  меняется,  не  меняются  лишь
люди.  И  ее  я  просил  уехать,  но  она  была  учительницей  и
сказала:  «Не  могу»...  А  потом  мы  не  успели  в  город,  к  врачам!
 Я  вспомнил  фотографию  на  книжной  полке.  Он  состарился,
а  она,  учительница  в  широкополой  шляпке,  оставалась  мо¬
326

лодой;  он  смотрел  на  все  с  высоты  возраста,  а  она  все  еще
сохраняла  право  на  ошибки.
 —  Проводи  меня!  —  попросил  Сагайдачный.
 Пока  село  было  увлечено  гулянкой  —  словно  бес  проснулся
в  людях,  деятельный  и  кратковечный  бес  веселья,  —  я  помог
Сагайдачному  .запрячь  Лысуху.
 —  Оставайтесь,  —  сказал  я.  —  Переночуйте.  Опасно
ночью...
 —  Мне?
 Он  рассмеялся.  Мелко  так,  неожиданно  звонко:  казалось,
это  стеклышки  пенсне  бьются  друг  о  друга  в  темноте.
 —  Голубчик,  мой  авторитет  среди  воюющих  сторон  доста¬
точно  велик...  Это  вот  у  вас  опасно,  —  сказал  он  тихо,  скло¬
нившись  ко  мне  с  таратайки.  —  Думаю,  не  изменю  своему
правилу,  если  предупрежу...  Ко  мне  приходили  люди  Горело¬
го.  —  Сагайдачный  взял  меня  за  руку.  Пальцы  были  тонкие,
жесткие  и  холодные.  Словно  бы  ящерка  сжала  мое  запястье
коготками.  —  Их  интересовало,  не  сохранились  ли  у  меня  со
старых  времен  золотые  вещи.  Боже  мой,  ко  мне  уже  много
раз  приходили  с  таким  вопросом...  Думаешь,  эти  хотели
ограбить?  Нет,  они  предлагали  продать.  За  любую  цену.  И  они
не  блефовали,  я  понял.  Вся  их  операция  имеет  отношение  к
Семеренкову.  Один  из  них  сказал:  «Гончар  сегодня  будет
здесь».  Второй  заметил:  «И  младшая».  «Младшая  напосле¬
док»  —  таков  был  ответ.  Теперь  понимаешь,  почему  я  прошу
уехать  вместе  с  младшей  Семеренковой?  Ей  грозит  опасность.
 I—  А  что  все  это  значит?  —  спросил  я.  —  Насчет  золота?
 Он  отпустил  мою  руку.  Огляделся,  прислушался  —  блес¬
нули  стекла  пенсне.
 — 	Когда  люди  скупают  золото,  —  прошептал  Сагайдач¬
ный,  —  это  означает,  что  они  собираются  сматывать  удочки*
Так  было  во  все  бурные  времена.
 — 	Сколько  их?
 Картуз  покачался  из  стороны  в  сторону.
 — 	Шестеро.  Не  считая  Климаря.
 — 	Горелый  был?  Как  он  выглядит?
 Сагайдачный  вздохнул.  Как  будто  прошелестела  страница¬
ми  раскрытая  книга.
 — 	Эх,  Иван  Николаевич!  Ты  все-таки  стараешься  сделать
из  меня  информатора!  Я  сказал  самое  важное.  Забирай  ее  и
уезжай.  Что-то  они  затевают...
 — 	У  Горелого  следы  ожогов  на  лице?  Как  он  выглядит?
Как  говорит?
 — 	У  него  болезненно  высокий  голос.  Левая  щека  обожже¬
327

на  глаз  как  будто  стянут  книзу.  Довольно?  Оставь  надежды
победить  Горелого.  Твоя  жизнь  мне  небезразлична.  Когда  со¬
старишься,  поймешь,  что  значит  найти  родственную  душу  в
океане  человеческом.  Уезжай!  Ты  ведь  можешь  сослаться
на  болезнь,  ранения,  правда?
 — 	Как  мне  их  выловить?  —  спросил  я.  —  Бандитов?  Ска¬
жите!
 Он  замолчал.
 — 	Спасибо,  Мирон  Остапович,  и  на  том...
 Он  снова  вздохнул.
 — 	«Си  ля  женэс  савэ,  э  си  ля  виес  пувэ»,  —  сказал  он.
И  перевел:  —  «Если  б  молодость  знала,  если  б  старость  могла!..»
И  ничего  тут,  видать,  не  поделать.
 Я  проводил  его  за  огороды  и  долго  стоял,  слушая,  как  по¬
скрипывают  втулки.  Ночь  была  теплая,  только  с  лесной  сторо¬
ны,  откуда  доносился  скрип,  тянуло  иногда  сыростью  и  про¬
хладой.
 Ладно,  сказал  я  себе.  Пусть  я  пешка  в  этой  игре,  которую
затеял  Горелый.  Но  сейчас  я  знаю  твердо:  надо  уберечь
Антонину.  Ей  грозит  опасность.  Я  должен  быть  рядом.
 9
 Во  дворе  у  нас  хрипел  Буркан.  Климарь  бросил  своего  друга
на  произвол  судьбы.  Наверно,  понадеялся,  что  тот.  оборвет  ве¬
ревку  и  прибежит  за  ним.  Но  Буркан  запутался  о  приставлен¬
ную  к  сараю  лестницу  и  теперь  задыхался  в  ошейнике,  как  в
петле.  В  лунном  свете  его  выпученные  глаза  блестели,  как
стеклянные  шарики,  слюна  текла  с  оскаленных  зубов.
 — 	Ладно,  беги  ищи  хозяина,  —  сказал  я,  разрезая,  верев¬
ку.  —  Беги,  бандитский  пес.
 Но  у  вислоухого  Буркана  не  было  сил.  Освободившись  от
ошейника-удавки,  он  лег  на  бок.  Ребра  его  вздувались.
 Луна  уже  поднялась  над  сараем.  Звезды  поблекли,  пахло
резедой,  росшей  в  цветничке  под  окнами.
 — 	«Прошло  так  много  дней,  но  вдруг  забытый  вечер...»  —
тоненько,  с  подвыванием,  пропели  у  калитки.  Это  возвращалась
Серафима.  Слухом  она  никогда  не  отличалась,  но  память  у
нее  была  хорошая.  Романс  она  запомнила.
 — 	Бабка!  —  окликнул  я  ее.  —  Как  дела?
 — 	А  твои?  —  спросила  бабка.  —  Не  побил  тебя  этот  моря¬
чок?  Да  нет,  сам  он  побитый,  потрох  барсучий.  Ты  правильно,
что  подрался:  не  давай  ее  никому  в  обиду.  Такая  краля,  в
любистке  купаная!
 328

Она  казалась  совсем  маленькой,  быть  может,  от  длинной
тени,  что  тянулась  за  ней  и  доставала  до  плетня,  переламыва¬
ясь  на  нем.
 —  Три  фунта  колбасы  снесла  на  гулянку,  внучок,  —  сказа¬
ла  Серафима.  —  И  два  фунта  сала...  Сама  взвешивала!  Дума¬
ешь,  кто  спасибо  сказал?  И  две  буханки!  А  будущий  родич,
Семеренков,  кум,  удрал,  даже  не  почеломкались  на  прощанье!
Ох,  народ...  Где  он,  кум,  горшкотвор  этот?
 —  Сам  бы  хотел  знать,  —  сказал  я.  —  Ты  дай  мне  полфунта
требухи,  какой  похуже.
 Она  принесла  миску.  Буркдн  оживился.
 —  Вот  еще  —  псов  подкармливать,  —  проворчала  Серафи¬
ма.  —  Да  еще  этого  душегуба...
 —  Серафима,  —  сказал  я.  —  Ты  постели  себе  сегодня  на
сене,  в  сарае.  Я  не  буду  дома  ночевать.
 —  Ну  и  не  ночуй,  —  ответила  бабка.  —  Может,  к  Варваре
собрался?  Так  там  морячок.  А  если  к  Антонине,  то  тебе  Семе¬
ренков,  хоть  и  криворукий,  последнюю  печенку  отобьет.  Он  в
ней,  Антонине,  души  не  чает,  Семерейков.  Хотя,  правда,
обычай  у  нас  такой  есть,  что  после  сватовства...  Иди,  иди!
 Задиристо  была  настроена  бабка  после  нескольких  рюмок.
 —  Серафима,  баба-мама,  —  сказал  я  и,  поднявшись  с  зем¬
ли,  встал  с  ней  рядом,  заглянул  в  глаза.  Они  глубоко  уто¬
нули  в  тени  подлобья,  маленькие  бабкины  глазки.  —  Сегодня
ночью  всякое  может  случиться.  Например,  в  окно  бросят
гранату.  Так  что  постели  в  сарае.
 Она  захлопала  ресницами  —  поняла  наконец.  Когда  я  по¬
шел  со  двора,  накинув  шинель,  Буркан  поднялся  на  ноги  и
направился  следом,  слабо  виляя  хвостом.
 — 	Ну  как,  Попеленко?  —  спросил  я.
 Он  стоял  неподалеку  от  хаты  гончара,  нахохлившись,  как
сельповский  сторож,  автомат  обеими  руками  прижимал  к  гру¬
ди.  Все  ярче  и  настойчивей  становился  свет  луны,  и  все  резче
обозначались  тени.  Тополя  во  дворе  Семеренковых  шелестели
жесткой  листвой.  Окна  слабо  желтели.
 — 	Ничего  дела,  —  буркнул  Попеленко.  —  Присматриваю.
Антонина  в  доме.  Куда  денется?
 Он  явно  был  недоволен  заданием,  считал  его  причудой
начальства.  Девок  охранять  —  до  чего,  мол,  дожил.
 — 	Как  рука,  Попеленко?
 — 	Та  ничего...  Свербит!
 — 	Неспокойные  у  нас  ночи!
 329

— 	Куда  уж  неспокойнее...  Ни  днем  отоспаться,  ни  ночью
похрапеть.
 —  А  ведь  мы  с  тобой  не  удержим  село,  если  Горелый  на¬
грянет,  правда,  Попеленко?  —  сказал  я.  —  У  него  шесть  чело¬
век  под  командой.
 — 	Уж  точно,  —  сказал  «ястребок»  заинтересованно  и  забро¬
сил  автомат  за  плечо.  —  Есть  кое-что?..  Военные  планты?
 Он  покрутил  своим  пальцем-коротышкой,  приставив  его  к
виску,  и  вопросительно  взглянул  на  меня.  Пес  Буркан  прилег
поблизости,  высунув  язык.  Он  казался  бёлым  при  луне,  этот
язык,  и  на  нем  блестела  влага.
 — 	Есть  всякие  «планты»,  Попеленко.  Ты  иди  к  Глумскому.
Дай  ему  свой  карабин.  Стрелять  председатель  умеет...  Будьте
оба  начеку.  Ясно?
 — 	А  вы?  —  спросил  Попеленко.
 — 	Я  буду  во  дворе  у  Семеренковых.
 — 	Ага...  —  он  хитро  сощурился.  —  Можно  еще  мужиков
на  охрану  собрать...  Валерика,  он  флотский!  Вроде  артиллерист!
 — 	Если  у  тебя  есть  корабельная  пушка,  пригласи.  Только
сначала  спросись  у  Варвары.
 — 	Ага,  —  сообразил  Попеленко  и  подмигнул  мне.  —  Вар¬
вара  не  отдаст!  Ну,  Маляса  можно...  Он  же  охотник.
 — 	Ты  бы  еще  Гната  предложил,  —  сказал  я.
 — 	Гнат  не  в  счет!  —  сказал  Попеленко.
 — 	Не  в  счет?..
 Я  вспомнил  вдруг:  Гнат,  возвращавшийся  из  УРа  с  тяже¬
лым  мешком  за  спиной,  застыл  на  какое-то  мгновение  у  хаты
Кривендихи,  наблюдая  за  танцующими.  Он  заулыбался  во
весь  рот,  пропел  что-то,  радуясь  общему'  веселью,  и  отправился
дальше,  не  нужный  никому  деревенский  дурачок...  Это  было
перед  тем,  как  Климарь,  наклонившись  к  морячку,  сказал
что-то  об  Антонине  и  Валерик,  не  сводя  с  нее  глаз,  двинулся
вперед.  А  потом...  потом  мы  с  Валериком  шли  на  пепелище,  и,
словно  пролетевший  мимо  цветастый  осенний  лист,  мелькнула
юбка  Варвары.
 С  появления  Гната  и  начались  все  беды!
 — 	Говоришь,  Гнат  не  в  сч  е  т?..
 Я  вспомнил,  как  он  сидел  в  углу  чисто  прибранной  горницы,
среди  белизны  стен,  расшитых  рушников,  непричесанный,
грязный  дурень  Гнат.  Варвара  латала  ватник.  «Жалко  его...»
Жалко?  Абросимова  она  не  пожалела,  Штебленка  тоже...  С  чего
бы  ей  испытывать  это  чувство  к  Гнату?
 Гнат  каждое  утро  ходил  в  УР.  И  каждый  вечер  возвращал¬
ся.  Я  встретил  его  на  старом  Мишкольском  шляхе,  Гнат  шел,
330

не  слыша  моих  окриков.  Потом  он  охотно  уселся  на  снопо-
возку,  а  через  несколько  сот  метров  мы  столкнулись  с  ними.
И  никто  из  них  не  сделал  даже  попытки  подойти  к  телеге.
Они  пропустили  нас,  как  будто  увидев  какой-то  тайный  знак.
 Что  еще  тогда  удивило  меня?  Гнат  был  сыт.  Он  был  сыт,
возвращаясь  из  УРа.  Но  кто  мог  накормить  его  там?  И  кому
бы  пришло  в  голову  кормить  Гната,  кому  он  нужен?  Помнится,
у  Варвары,  когда  я  спросил,  что  видел  он  в  УРе,  дурачок
забормотал  какую-то  чушь  о  московском  сладком  сале.  Хо¬
зяйка  оборвала  его.  Гнат  смотрел  на  Варвару  по-собачьи  пре¬
данными  глазами.  Говорят,  собаки,  если  их  выдрессировать,
могут  носить  записки  в  ошейнике.  Надо  только  их  прикормить,
приласкать.
 — 	Да,  Гнат  не  в  счет!  Это  ты  здорово  сказал,  Попе¬
ленко.  На  Гната  никто  не  обращает  внимания.  Пустое  место.
 — 	Что.  это  вы  заладили,  товарищ  Капелюх:  «не  в  счет»,  «не
в  счет»?  —  заметил  «ястребок».  —  Какие  будут  приказания?
 — 	Пошли-ка  к  тебе,  Попеленко!
 Попеленковская  ребятня  уже  улеглась  на  полати.  Каганец
еле  разгорелся  в  спертом  воздухе.  Я  увидел  девять  пар  гряз¬
ных  голых  пяток,  обращенных  к  огню.
 — 	Который  Васька?  —  спросил  я.
 Попеленко  быстро  сориентировался  и  ухватил  одну  из  пя¬
ток.  Мы  извлекли  Ваську,  как  стручок  гороха,  из  общей  кучи.
Он  моргал  глазами,  щурился  на  каганец,  шмыгал  носом.
 — 	Слушай,  Василь,  —  я  пощелкал  его  по  уху,  чтобы  при¬
вести  в  чувство.  —  Ты  говорил,  что  никто  не  заходил  за  все
воскресенье  к  Варваре,  так?
 — 	Никто...  Что  ж  я,  брешу?
 — 	А  Гнат?
 — 	Гнат?  —  Васька  усиленно  засопел,  белесые  поросячьи
ресницы  его  забились.  —  Так  то  же  Гнат...  Вы  ж  про  Гната
не  спрашивали...
 Вот  именно.  Гнат  был  не  в  счет!  Сорок  лет,  с  самого  детства,
он  ходил  в  деревенских  дурачках,  на  него  обращали  внимания
не  больше,  чем  на  соседского  петуха.
 — 	Так  он  заходил  к  Варваре?
 — 	Ну,  заходил.
 — 	Когда?
 — 	Ну,  утром  был...
 — 	Это  когда  Варвара  вернулась  от  нашей  хаты,  поговорив
с  Климарем?
 — 	Ага.  Еще  вечером  заходил.  С  мешком.  Песню  пел...  Я  го¬
ворю:  «Чего  распелся?»  А  он  в  ответ  «Бе-е-е...».
 331

Васька  хихикнул.  Он  стоял  босиком  на  глиняном  полу,  цып¬
ки  у  него  чесались,  и  он  тер  нога  о  ногу.
 —  Потом  Варвара  вышла  на  вечеринку?
 —  Ага.  Гнат  подался  в  свою  хибару,  а  она  начепурилась  и
пошла.
 —  Ну  все,  Васька.  Давай  спать.
 Он,  удивленно  поморгав,  полез  обратно  на  полати.  Раздал¬
ся  писк  потревоженных  малышей,  пятки  пришли  в  движение,
но  вскоре  успокоились,  улеглись  одна  к  одной,  как  ячейки  в
сотах.  Мы  с  Попеленко  вышли  на  улицу.  Буркан  ждал,  висло¬
ухая  тень  сидела  рядом  с  ним.  Йебо  совсем  выгорело  от  лун¬
ного  света.
 Не  зря  мы  все-таки  охотились  за  Климарем!  Вот  она,  раз¬
гадка,  близость  которой  все  время  ощущалась.  Я  с  трудом
сдерживал  волнение  и  радость.
 Конечно  же,  появление  Гната  у  плетня  Кривендихи  прозву¬
чало  для  забойщика  сигналом:  дурачок  принес  очередное  со¬
общение.  Гнат  и  сам  не  догадывался,  что  превратился  в  поч¬
тальона...  Они  использовали  его  как  дрессированного  пса.
Догадливые!  Приручили,  подкармливали  там,  в  УРе;  может
быть,  снабжали  медными  ободками  и  свинцом.  Записки,  на¬
верно,  незаметно  вставляли  в  какой-нибудь  клапан  под  воро¬
том  или  подкладкой,  техника  тут  несложная.
 Он  курсировал  в  любую  погоду,  Гнат,  он  был  идеальным
связником,  лучше  не  придумаешь.
 В  Глухарах  его  встречала  Варвара.  Проявляла  необыкновен¬
ную  жалостливость,  штопала  старый  ватник...
 — 	Если  ж  они  придут,  то  как  луна  сойдет,  —  сказал  По¬
пеленко  задумчиво.  —  Им  сподручней  в  темноте.  К  утру  будет
самая  темнотища.
 Мазанки  светились  в  ночи,  как  плошки.  Тени  тополей  пере¬
секали  улицу.
 — 	Давай  к  Глумскому,  —  сказал  я  Попеленко.  —  И  чтоб
никто  вашего  дежурства  не  заметил.  Не  подведи,  понял?
 — 	Да  разве  ж  я  не  понимаю?
 Я  посмотрел  в  сторону  Варвариной  хаты.  Окна  были  темныч
Попеленко  проследил  за  моим  взглядом.
 — 	Нет,  она  нас  не  увидит,  раз  там  морячок,  —  сказал  он.  —
Занятие!
 — 	Как  ты  думаешь,  зачем  ей  это  нужно?  —  спросил  я.
 — 	Ведь  оно  заведено  так,  что  нужно,  —  философски  отве¬
тил  Попеленко  и  вздохнул.  —  Природа!
 — 	Ты  лекций  не  читай,  я  не  о  том...  Зачем  ей  Горелый  и
332

бандюги?  Разве  она  любит  его,  Горелого?  Никого  она,  кроме
себя,  не  любит!
 — 	Кто  их,  баб,  поймет?  —  сказал  «ястребок».  —  Другой
состав.
 — 	Ну,  ладно.  Действуй!
 — 	Товарищ  Капелюх!  —  Попеленко  ухватил  меня  за  рукав.
Брови  его  вопросительно  расползлись  в  разные  этажи.  —  Из¬
вините,  конечно...  То  правда,  что  вы  немую  Семеренкову
сватаете,  или  то  военные  хитрощи?
 — 	Правда.
 — 	Так-так...  —  он  зацокал  языком  и  сочувственно  посмот¬
рел  на  меня.
 Вот,  оказывается,  какой  вопрос  мучил  его  на  пороге  тре¬
вожной  ночи.  Я  пошел  к  мазанке  Семеренковых,  к  высоким
тополям.  Буркан  побежал  следом.  Луна  висела  высоко  и  не
скоро  должна  была  скрыться  за  темно-синей  линией  лесов.
Но  как  будто  навстречу  луне  с  запада,  со  стороны  Грушевого
хутора,  поднималась  гряда  облаков.  Тень  их,  наверно,  уже
коснулась  УРа  и  медленно  плыла  сюда,  к  Глухарам.
 10
 Я  вошел  во  двор  Семеренковых  осторожно.  Только  негромко
стукнул  прикладом  о  плетень.  Хотел  незаметно  усесться  где-
нибудь  под  сараем,  в  тени,  приладив  МГ  для  стрельбы  с  упора.
Но  дверь  мазанки  открылась.
 Антонина  вышла  на  порог.  Она  все  еще  была  в  шерстяной
кофточке  и  расклешенной  юбке.  Видать,  с  той  минуты,  как
убежала  с  гулянки,  просидела  в  хате,  ожидая,  когда  придет
отец,  прислушиваясь.
 Она  стояла  на  пороге,  освещенная  луной,  а  за  ней  был
темный  проем  двери.
 Она  посторонилась,  пропуская  меня  в  хату.  Я  не  собирался
входить,  я  хотел  просидеть  всю  ночь  в  тени  сарая,  но  она  по¬
сторонилась  и  ждала.  Глаза  у  нее  были  светлые-светлые.  Я  во¬
шел.  Буркан  проскочил  следом  и  поспешно,  чтобы  не  выгнали,
улегся  в  углу.
 Косые  столбы  света  из  окон  падали  в  мазанку.  Каганец  не
горел  —  черный  иссохшийся  фитиль  торчал  из  него.  На  лавке
у  окна,  выходящего  на  улицу,  лежал  полушубок.  Диковинные
звери,  сидевшие  на  длинном  столе,  как  на  насесте,  сверкали
глазурью.
 Она  вопросительно  смотрела  на  меня.
 333

Как  сказать  ей  об  отце?
 — 	Отец  сегодня  задержится,  —  сказал  я,  стараясь  не  отво¬
дить  глаз.  —  Он...  будет  у  Глумского.
 Не  знаю,  поверила  она  или  нет.  Подошла  к  окну.  Лунный
свет  хлынул  на  нее.  Сердце  у  меня  билось  так,  что  вздрагивал
кожух  пулемета,  прижатый  к  груди.  Я  смотрел  на  ее  резко
очерченный  профиль,  на  длинную,  тонкую,  так  трогательно  на¬
клоненную  вперед  шею.
 Возможно,  раз  в  тысячу  лет  рождается  такая  красота...
Раз  в  тысячу  лет,  и  вот  судьба  вслепую,  как  в  лотерейном
колесе,  выбирает  год  и,  ткнув  наугад  в  карту,  попадает  в  по¬
лесское  село  под  названием  Глухары.  Мне  удивительно  повез¬
ло.  Даже  когда  рядом  хлюпнула,  ударившись  о  землю,  и  под¬
скочила  вверх  мина-«лягушка»,  то  и  тогда  повезло.  Потому  что
все  это  были  ступеньки  для  нашей  встречи.  Ведь  мы  могли
разминуться.  Цепь  чистейших  случайностей  свела  нас  друг
с  другом.
 Она  глядела  в  окно,  на  пустую,  рябую  от  теней  улицу
Глухаров.  Вдали  дымили  бессонные  трубы  гончарного  заводи¬
ка,  и  легкие,  переливающиеся  клубы  дыма  были  единствен¬
ным  движением  в  ночи.  Все  остальное  замерло,  застыло.
Я  боялся  пошевелиться.  Только  кожух  пулемета  пульсировал
отраженными  толчками.
 Наверно,  я  был  не  такой,  как  все,  чокнутый  немного.
От  любви  я  весь  делался  какой-то  стеклянный,  не  мог  тро¬
нуться  с  места.  Судя  по  рассказам  ребят,  они  любили  не  так.
У  них  были  бойкие  руки,  бойкие  губы,  бойкая  речь.  Любовь
вдыхала  в  них  жизнь,  а  я  стекленел.  А  может,  так  получалось
потому,  что  она,  Антонина,  была  особенная.  Львы  с  кудлаты¬
ми  синими  гривами,  совы-пеликаны,  летающие  рыбы  с  очело¬
веченными  ликами  глазели  на  меня  печально  и  понимающе.
Я  молчал,  она  смотрела  в  окно,  занятая  своими  мыслями.
 Я  решил,  что  смущаю  ее.  Может  быть,  ее  беспокоило  то,
что  мы  были  одни  в  хате.
 — 	Буду  во  дворе,  у  сарая,  —  сказал  я.  —  Буду  всю  ночь.
Не  бойся  ничего,  ложись  спать.  Отец  придет!
 И,  преодолев  эту  проклятую  свою  стеклянность,  осторожно,
чтобы  не  звякнуть  пряжкой  ремешка,  я  поднял  пулемет  и
направился  к  двери.  Буркан,  улегшийся  за  печкой,  постучал
лапой  о  пол  и  зевнул.  Ему  не  хотелось  уходить.  Он  уже
устроился.
 Я  даже  не  услышал,  как  она  догнала  меня.  Ни  звука  не
раздалось,  но,  когда  я  шагнул  под  притолоку,  к  сеням,  ее  рука
коснулась  рукава  шинели  и  удержала  меня.  Я  повернулся.
 334

Антонина  взяла  МГ  —  вся  изогнулась,  напряглась  от  его  тя¬
жести  —  и  прислонила  пулемет  к  теплой  стенке  печки.  Паль¬
цы  ее  тронули  крючок  на  застегнутой  шинели.  Она  просила
остаться...
 Непослушными  руками  я  снял  шинель,  повесил  ее  на  гвоздь
у  печи.  Мы  оба  глядели  друг  на  друга,  не  отрываясь,  как  за¬
колдованные.  Прямоугольник  лунного  света  лежал  между  на¬
ми  на  грубом  глиняном  полу.  Сейчас  глаза  ее  были  темными;
они  все  время  меняли  цвет,  ее  глаза,  и  только  одно  оставалось
в  них  неизменным  —  выражение  доверия,  робости  и  участия.
 Она  улыбнулась  чуть-чуть,  одними  краешками  большого
рта.  Ее  рука  потянулась  ко  мне,  пересекла  полосу  света,  и  тон¬
кие  пальцы  коснулись  ссадины  на  губе.  Они  как  будто  хотели
разгладить,  уничтожить  ссадину;  прикосновение  было  легким,
очень  легким,  но  я  снова  замер.  Черт  знает  что  творилось
со  мной...
 И  моя  рука  вдруг  скользнула  ей  навстречу.  Сама  собой.
Дотронулась  до  шеи;  кожа  ее  была  так  прохладна  и  нежна,
что  я  вмиг  почувствовал  грубость  своих  пальцев.  Малейшая
ссадина  на  них,  каждый  шрам  вдруг  стали  осязаемыми,  резко
ощутимыми.  Я  коснулся  ее  желто-соломенных  волос,  казав¬
шихся  издали  такими  плотными  и  густыми,  и  удивился  их
невесомости  и  легкости.  В  ее  глазах  я  видел  выражение  ра¬
достного  удивления;  то  же  чувство  переживал  и  я.
 —  Антоша!  —  сказал  я.  —  Антоша!
 Я  звал  ее,  я  приглашал  ее  вернуться  в  сегодняшнее  утро.
Я  любил,  и  никакие  слова,  никакие  признания  в  нежности,  ни¬
какие  объяснения  и  уверения  не  могли  яснее  и  лучше  выразить
то,  что  я  переживал,  чем  одно  лишь  это  имя  —  Антоша.
 Мы  оба  оказались  в  полосе  света.  Плечи  ее  как  будто  вошли
в  мои  и  укрылись  ими;  прямые  и  гибкие,  они  вдруг  сжались,
и  я  почувствовал,  как  ее  прохладные  пальцы  сомкнулись  на
затылке.  Мое  лицо  уткнулось  в  ее  волосы,  и  запах  лугового,
прокаленного  солнцем  клевера  стал  оглушающим.  Я  ощущал
прикосновение  ее  груди,  ее  твердость  и  нежную  податли¬
вость,  ее  тепло.
 Я  прижимал  ее  к  себе  и  чувствовал  под  ладонями  остроту
и  хрупкость  ее  лопаток,  я  обнимал  ее  все  сильнее,  и  она
словно  входила  в  меня,  становилась  частью  меня  самого,  и
это  было  удивительно,  ничего  подобного  я  никогда  не  испы¬
тывал.
 «Это  любовь?»  —  спрашивал  я  себя.  И  все  во  мне  отзыва¬
лось:  «Да,  да,  да...»  И  я  понимал,  что  и  она  спрашивает  себя
о  том  же,  и  слышал  ее  ответ:  «Да,  да,  да...»
 889

Я  всегда  боялся  дотронуться  до  нее.  Боялся  ее  памяти.
Но  сейчас  мои  руки  касались  ее,  они  медленно  скользили  по
ее  телу,  как  будто  ими  руководила  сама  природа,  я  здесь  был
ни  при  чем,  и  ничего  не  было  в  их  движении  постыдного  или
грубого,  того,  о  чем  рассказывали  со  смешком  и  ужимками
ребята,  возвращавшиеся  утром  из  села,  с  соломой,  застрявшей
под  пилоткой.
 Ее  тело  как  будто  скользило  мне  навстречу,  она  не  делала
ни  одного  движения,  она  застыла,  прислушиваясь  к  себе,  но
вся  она  как  будто  бежала  навстречу  моим  рукам.  Жар  и  хо¬
лод,  твердость  и  мягкость,  округленность  и  жесткая  углова¬
тость  —  все  это  неслось  навстречу,  и  сердца  отстукивали  свой
ритм,  и,  когда  я  почувствовал,  как  коснулся  ее  груди,  мы  оба
замерли  и  притихли,  были  слышны  только  одни  удары  —
частые,  дробные  и  бухающие,  тяжелые.  Было  ощущение  чуда,
потому  что  её  грудь,  теплая  и  прохладная,  мед  с  молоком,  бар¬
хатистая  и  упругая,  так  естественно  и  просто  легла  в  мою
лаДонь,  заполнила  ее  своей  выпуклостью,  как  будто  иного
природа  и  не  полагала.  И  ничего,  ничего  не  было  в  этом  гру¬
бого  и  постыдного.  Ничего!  —  а  было  то,  что  называлось  сло¬
вом  ласка.  Впервые  я  понял  это  слово  во  всей  его  новизне,
ясности  и  чистоте.  Ласка.  Ладонь  ощущала  нежную  упру¬
гость  кожи  и  остроту  внезапно  обозначившегося  и  отвердевшего
соска...
 Она  дышала  часто-часто  и  совсем  неслышно,  я  только  ощу¬
щал  на  плече  легкие  приливы  и  отливы  тепла.  Это  чудо  могло
длиться  бесконечно.  Нас  несло  мимо  времени.
 —  Я  люблю  тебя,  —  сказал  я.
 Я  никогда  в  жизни  никому  этого  не  говорил.  Были  случаи,
когда  мог  бы  сказать,  но  в  последнюю  секунду  какое-то  сомне¬
ние  и  стыд  удерживали  меня.  А  сейчас  я  сказал...  Она  внима¬
тельно  и  как  будто  немного  удивленно  посмотрела  на  меня
снизу  вверх.  Наши  губы  сблизились,  сомкнулись  и  оторвались.
Но  как  будто  бы  только  для  того,  чтобы  вновь  пережить  чув¬
ство  сближения.
 — 	Я...  люблю...  тебя,  —  сказала  она.
 Она  4уть  слышно  и  медленно,  чуть  ли  не  по  складам  про¬
изнесла  эту  фразу.  Губы  едва  шевелились,  но  я  услышал.
Это  были  первые  ее  слова.  Она  повторила  их  вслед  за  мной,
словно  радуясь  возможности  проверить,  не  утеряна  ли  спо¬
собность  речи.  Я  касался  губами  ее  ресниц,  волос,  щек,  губ,
подбородка,  шеи.  Как  же  это  случилось,  что  в  сутолоке  войны,
в  людской  сумятице  я  отыскал  ее,  единственную,  мою?
 — 	...Люблю...  —  чуть  громче  повторила  она.
 336

И  чуть  отстранилась,  чтобы  снова  встретиться  глазами.
Ей  было  мало  слов.  Она  не  привыкла  полагаться  на  слова.
И  я  вдруг  вспомнил,  что  Попеленко,  сочувственно  качая  голо¬
вой,  спросил,  правда  ли  это,  что  я  сватаюсь  «за  немую»...  Вот
почему  так  скованно  и  робко  стояла  она  у  плетня,  надев  луч¬
ший  наряд,  какой  только  нашелся  в  доме:  для  деревни  она
стала  отверженной.  «Немой».  Она  уже  не  верила  своей  красоте,
как  не  верила  словам.  И  сейчас,  ощущая  прикосновение  моих
рук  и  вслушиваясь  в  слова,  она  впервые  поняла,  какова  же
на  самом  деле.  И  смотрела  в  -глаза,  не  отрываясь,  чтобы  еще
раз  убедиться.  «Правда?»  —  «Да,  да,  да...  Лучше  тебя  нет.  Нет,
нет,  нет...»
 Мы  открыли  друг  друга.  И  не  могли  потерять.  Мы  должны
были  во  что  бы  то  ни  стало  постараться  не  потерять  друг  дру¬
га.  Я  подумал  о  Горелом  и  его  банде.  Фронт  приучил  не  боять¬
ся  смерти.  Когда  видишь,  как  умирают  более  достойные  люди,
то  поневоле  начинаешь  не  бояться.  Но  теперь  я  опасался  оста¬
вить  ее.  Не  мог  я  теперь  оставить  ее.
 —  Я  люблю  тебя,  —  повторила  она  радостно.
 Мы  только  сейчас  заметили,  что  стоим  на  свету.  И  ушли  из
лунного  столба.  Мы  ушли,  и  было  все,  что  должно  было  быть,
словно  мы  давно  знали,  как  и  что.  И  чувство  любви,  нежности
и  доверия  не  исчезло  вместе  с  горячим  дыханием.  Оно  оста¬
лось  с  нами,  когда  все  успокоилось,  когда  мир  вернулся  на  свое
место.  И  леса,  и  поля,  и  сверкающий  под  росой  клин  озими  —
все  осталось  с  нами.  Не  было  стыда.  Не  хотелось  никуда  бе¬
жать.  Все,  что  случилось,  называлось  любовью.  А  те,  кто  рас¬
сказывал  об  этом  с  ужимками,  ухмылками,  с  подробностями
и  хвастовством,  вытряхивая  солому  из-за  ворота,  были  не¬
счастными,  обделенными  судьбой  людьми.  Наверно,  им  здорово
не  повезло  в  жизни,  вот  они  и  играли,  представлялись...  На¬
верно,  это  удивительное  везение,  редкое,  неповторимое  сча¬
стье  —  встретить  свою.
 Антонина  тихо  дышала  на  моем  плече.  Мне  было  так  спо¬
койно  и  хорошо,  как  никогда  в  жизни.  Я  и  не  думал,  что  мо¬
жет  быть  так.  Не  подозревал.
 —  Антоша!  —  сказал  я.  —  Антоша,  Антоша...
 Она,  не  просыпаясь,  еще  теснее  прижалась  ко  мне.  Один
за  другим  закрывались  длинные  прямоугольники  лунного  све¬
та  на  полу.  Стало  темно.  Странно  —  куда  делась  моя  боль,
жернова,  тяжело  вращающиеся  в  глубине  тела?  Не  было,  ни¬
когда  не  было  минь!-«лягушки»,  настойчивого  шепота  Дубова,
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 337

повторявшего  о  шести  часах,  маски  с  хлороформом,  никогда
не  было  ничего  дурного,  страшного  в  жизни,  а  только  ощуще¬
ние  полного  спокойствия  и  счастья.
 Свет  луны  вдруг  поблек  —  ее  прикрыла  гряда  наползаю¬
щих  с  запада  облаков.  Погасли  глаза  глиняных  зверей.  Бли¬
зился  самый  опасный  час,  час  Горелого.  И  все  равно  мне
никогда  не  было  так  хорошо  и  спокойно.  То,  что  случилось,
оставалось  со  мной.  Полнота  жизни  и  счастья!  Этого  никому
было  не  отнять...
 Я  взглянул  в  угол,  где  еще  недавно  поблескивал  вороненым
металлом  МГ.  Сейчас  угол  скрылся  во  тьме.  И  я  заснул...
 11
 Проснулся  я  оттого,  что  завизжал  Буркан.  Он  завизжал  ра¬
достно,  бросившись  в  сени,  и  я  все  п(/нял.  Тяжелая,  сильная
рука  шарила  по  двери.  Проскрежетала  проволочка.
 Открыть  простую  крестьянскую  щеколду  —  дело  нехитрое.
Доска  с  зазубринами  —  вот  весь  замок,  а  ключ  —  два  скреп¬
ленных  осью  металлических  стержня.  Даже  в  темноте  доста¬
точно  трех-четырех  минут,  чтобы  справиться  с  таким  за¬
пором.
 Я  как  будто  и  не  спал.  Голова  была  холодной  и  трезвой.
Пока  Климарь  водил  согнутой  проволокой,  стараясь  нащупать
зазубрины  щеколды,  я  успел  одеться.  Антонина  приподнялась,
я  осторожно  притронулся  ладонью  к  ее  щеке:  тихо,  не  вста¬
вай...
 Спасибо  Буркану.  Он  спас  нас.  Его  радостный  визг  послу¬
жил  сигналом  тревоги.  Не  надевая  сапог,  по  холодному  и  твер¬
дому  глиняному  полу  я  бесшумно  прошел  к  окну  и  выглянул
из-за  занавески.  Улица  была  темной,  но  из  нависших  над
землей  облаков  сочился  слабый  утренний  свет.  Силуэты  маза¬
нок  и  тополей  были  размазаны  серым  по  серому.
 Поблизости,  за  плетнем  и  во  дворе,  я  не  заметил  человече¬
ских  фигур.  Чуть  подавшись  к  окну  и  прикрывая  лицо  рука¬
вом  гимнастерки,  чтоб  не  так  белело,  я  посмотрел  вдоль  ма¬
занки.  -Здесь,  у  крашенной  мелом  стены,  было  светлее,  чем
на  улице.  Я  различил  массивную  фигуру  Климаря,  прижавше¬
гося  к  двери  и  орудовавшего  отмычкой.  Забойщик  был  один.
 Повизгивание  Буркана  не  смутило  Климаря.  Ничего  удиви¬
тельного,  что  собака,  оторвавшись  с  привязи  и  не  найдя  хо¬
зяина,  прибежала  в  знакомый  ей  дом.  Климарь  пробурчал
что-то  сквозь  дверь,  чтобы  успокоить  Буркана,  и  продолжал
полегоньку  нащупывать  проволочкой  зазубрину  в  щеколде.
 338

«Нельзя  ли  взять  забойщика  живьем?»  —  мелькнула  мысль.
Сработал  «дубовский»  инстинкт...  Но  рядом  была  Антонина.
За  ней  пришел  забойщик.  Есди  я  не  справлюсь  с  ним,  по¬
гублю  не  только  себя  —  ее  тоже.
 Шесть  пудов  костей  и  мышц  —  справься  с  таким!..
 Нет,  я  не  должен  был  давать  Климарю  никаких  шансов.
 Антонина  затаилась  в  уголке.  Ни  звука,  ни  движения.
Она  все  поняла.  Не  от  страха  она  затаилась,  это  я  чувство¬
вал,  —  опасалась  отвлечь  меня,  помешать  напоминанием
о  себе.
 Медленно  поднял  пулемет.  От  его  тяжести  босые  ступни
как  будто  прилипли  к  глиняному  полу,  стало  зябко.  Я  нащу¬
пал,  хорошо  ли  вставлен  короб,  нет  ли  перекоса  ленты.
 Проволочка  Климаря  наконец  попала  в  зазубрину  щекол¬
ды.  Он  даже  замер  от  напряжения.  Наступила  полная  тишина.
И  щеколда,  чуть  скрипнув,  продвинулась  на  одну  зазубрину.
Еще  две  зазубрины  оставалось  Климарю  —  совсем  пустяки,
когда  дело  пошло.
 На  цыпочках  я  отошел  в  сторону,  к  Антонине,  держа  МГ
на  весу.  Я  хотел  приготовить  ее  к  грохоту  выстрелов,  чтобы  не
испугать.  Плечом  отодвинул  ее  к  подушке.  Юна  догадалась,  по¬
корно  прильнула  к  кровати.  Как  будто  давала  знать,  что  гото¬
ва,  что  просит  как  можно  лучше  сделать  свое  дело  и  не  рис¬
ковать  без  нужды.  Каждая  ее  мысль  становилась  известной
мне,  едва  успев  возникнуть.
 Климарь  передвинул  еще  одну  зазубрину  в  щеколде.  Те¬
перь  он  уже  не  сдерживал  дыхания,  спешил,  хрипел,  и  каза¬
лось,  что  за  дверью  кто-то  чистит  песком  сковородку:  шрых-
шрых,  шрых-шрых...  Буркан  скулил.
 От  Антонины  исходило  сонное  тепло.  Она  притаилась,  на¬
крывшись  одеялом,  но  легкий  запах  сухого  клевера  долетал
до  меня.  Мне  не  хотелось  стрелять,  честное  слово!  Мне  не
хотелось  убивать  кого  бы  то  ни  было,  даже  Климаря.  Если  бы
он  сейчас  ушел  просто  так,  передумав,  взял  бы  и  ушел,  я  бы
не  пустил  очередь  вдогонку.  Никого  я  не  хотел  убивать  на
исходе  этой  ночи.
 Но  Климарь  не  ушел.  Ему  приказали  привести  Антонину,
доставить  ее  к  Горелому.  Зачем  еще  он  мог  явиться  сюда  с
отмычкой,  как  ночной  вор?  Еще  раз  пискнула,  отодвигаясь,
щеколда,  и  дверь  в  сенях  начала  отвориться.  Под  ее  скрип  я
взвел  затвор  и  передвинул  предохранитель.
 Волна  ночных  запахов  и  свежести  ворвалась  в  мазанку.
Слышно  было,  как  Климарь  стукнул  по  черепу  бросившегося
навстречу  с  радостным  визгом  Буркана.  Звук  был  глухой,  ко¬
22*
 339

стяной  —  видимо,  забойщик  ударил  рукояткой  ножа.  Пес,  от¬
летев,  хлопнулся  о  стену.
 Смутное  движение  какой-то  массы  угадывалось  в  темноте,
у  входа  из  сеней  в  мазанку,  да  слышался  монотонный  хрип.
К  ночному  воздуху,  пропахшему  резедой  и  душистым  табаком,
примешался  самогонный  перегар.
 На  пороге  Климарь  остановился,  задержал  дыхание.  Может
быть,  он  почувствовал  какую-то  опасность  и  старался  понять,
откуда  она  исходит.  Он  застыл  на  пороге,  как  глыба.  Ряды
глиняных  зверей  за  моей  спиной,  казалось,  должны  были  за¬
вопить  на  разные  голоса  от  возмущения  и  испуга.  Насилие
входило  в  дом.  Оно  хрипело,  давясь  собственным  дыханием,
оно  распространяло  запах  сивухи.
 — 	Антонина!  —  шепотом  позвал  Климарь.  —  Антонина,
ты  где?
 Низкий,  скрежещущий  голос  Климаря,  наждачный  его  бас
обрыскал  все  углы  и  не  нашел  никого,  кто  мог  бы  отве¬
тить.
 — 	Антонина!  —  уже  нетерпеливо  сказал  забойщик,  и  я  за¬
метил,  как  у  входа  чуть  заметно  блеснуло.  Это  был  блеск  хо¬
рошо  начищенного  металла.  Темная  квадратная  фигура  шаг¬
нула  вперед.
 Я  нажал  на  спуск.  Короткая  очередь  оглушающе  прогрохо¬
тала  в  мазанке.  Голубым  и  розовым  высветились  на  миг  бе¬
леные  стены.  Заложило  уши...  Первое,  что  я  услышал  затем,
был  медный  звон  катящихся  по  твердому  глиняному  полу  и
стукающихся  друг  о  друга  гильз.  Выброшенные  отражателем
МГ,  они  весело  пробежали  куда-то  в  угол  и  стихли.
 Щекотно  запахло  пороховой  гарью.  Из  дверного  проема  по¬
слышались  .хрипящие  и  булькающие  звуки.  Там  что-то  клоко¬
тало,  как  в  котле.  Мне  надо  было  бы  после  ошеломляющего
грохота  очереди  сразу  же  рвануться  вперед,  перескочить  через
Климаря  и  выбежать  во  двор,  чтобы  опередить  любого  возмож¬
ного  противника,  не  дать  ему  времени  для  ответных  действий.
Это  была  азбука  боевых  действий  в  населенном  пункте.
 Но  я  сидел...  Не  хотел  я  стрелять  в  это  утро.  Совсем  не  хо¬
тел.  Потом,  отставив  МГ,  я  поволок  Климаря,  ухватив  его  под
мышки,  из  хаты.  Казалось,  в  животе  все  жилы  лопнут  от  тя¬
жести,  но  я  протащил  его  через  два  порога  во  двор.  Руки  стали
липкими  от  льющейся  на  них  и  спекающейся  крови.  Отчаян¬
ная  мысль  сверлила  мозг:  когда  же  это  все  кончится,  когда?
Как  немного  нужно,  чтобы  вытрясти  жизнь  даже  из  такого
крупного,  могучего  тела;  а  в  чьей-то  обойме  спрятана  пуля  и
340

для  меня...  Но  я  хочу  только  одного  —  мирной  и  спокойной
жизни  для  людей!
 Я  отыскал  в  сенях  пыльный  мучной  мешок  и  прикрыл  им
Климаря.  Буркан  жалобно  повизгивал,  ему  здорово  досталось
по  голове.  Я  вернулся  в  мазанку.  Взял  из  шинели  запасной
короб,  вложил  в  карман  галифе.
 —  Антонина,  —  сказал  я.  —  Я  скоро  вернусь.  Не  бойся.
 12
 Свет  медленно  заполнял  проемы  между  домами,  выделяя
косые  линии  соломенных  крыш.  Какая-то  несуразица  в  утрен¬
нем  облике  села  заставила  меня  насторожиться.
 Заорали  петухи  —  я  вздрогнул  от  раздавшегося  за  спиной,
в  сарае,  пронзительного  крика  и  вдруг  понял,  в  чем  дело.
Не  дымили  трубы  гончарного  заводика!  Они  молча  уставились
в  небо,  широкие,  как  мортирные  стволы.
 В  час  ранних  петушиных  криков,  когда  глухарчане  досмат¬
ривали  последние,  самые  сладкие  сны  и  нй  одна  печь  в  селе
не  дымила,  темные,  переливающиеся  клубы  над  гончарней
были  особенно  заметны.  Они  напоминали  о  том,  что  Глуха¬
ри  —  село  не  какое-нибудь  обычное,  дремливое,  а  гончарное,
село  мастеров,  которым  ни  на  минуту  нельзя  забываться
в  лени  и  сне.
 Но  сейчас  трубы  не  дымили.  Буксир  перестал  тащить  за  со¬
бой  вереницу  мазанок-барж.
 Прикрываясь  росшей  у  плетня  акациевой  загородью,  я  по¬
шел  к  заводу.  Неприкрепленная  сошка  пулемета  болталась  .при
ходьбе.  Я  то  и  дело  оглядывался  на  мазанку  Семеренковых.
Там  оставалась  Антонина.  Но  заглохшие  трубы  заводика  звали
к  себе.
 ...И  когда  три  фигурки  серыми  мышиными  клубочками  по¬
катились  от  гончарного  заводика  навстречу,  я  лег  под  плетень,
воткнул  сошку  в  сырую,  поросшую  одуванчиками  и  плотными
листьями  подорожника  землю  и  стал  ждать.  Значит,  они
захватили  заводик.  Зачем?  Нелепость  какая-то...
 Трое  бежали  вдоль  плетней,  по  обеим  сторонам  улицы.  Они,
наверно,  услышали  короткую  очередь  и  теперь  спешили  на
подмогу  Климарю.  У  каждого  было  по  «шмайсеру»,  ремни  ав¬
томатов  провисали  к  земле.  Я  смотрел  на  них  и  ждал.  Пусть
бегут...  Фланги!  Вот  что  меня  беспокоило.  Моими  флангами  бы¬
ли  мазанки,  сараи  и  огороды,  они  не  просматривались  и  оста¬
вались  неприкрытыми.
 341

Любой  мало-мальски  соображающий  бандюга  мог  зайти  на
стук  пулемета  сбоку,  с  огородов,  и  расстрелять  меня  в  упор.
Что,  если  уже  сейчас  кто-то  скрытно  пробирается  задами  ма¬
занок?  Конечно,  незачем  было  размышлять  об  этом.  Цель  —
эти  трое.  И  все.  Я  мог  уполовинить  шайку  Горелого.  Подпустить
их  на  тридцать-сорок  метров.  Но  мои  мысли  возвращались  к
Антонине.  Я  хотел  вернуться  к  ней.  Живым!  Не  под  мучным
мешком...  Ну,  если  уж  суждено,  то  пусть  это  случится  не
сегодня.  Сегодня  мне  нельзя  оставить  ее.
 Трое  трусили  вдоль  плетней  —  двое  справа,  а  один  по  ле¬
вой  стороне  улицы.  Лоб  у  меня  покрылся  испариной.  Фланги,
неприкрытые  фланги!  Пулемету  ни  черта  не  страшно  на  вы¬
сотке,  когда  есть  обзор,  но  в  такой  позиции  он  слеп,  он  смот¬
рит  вдоль  улицы  тупым  стволом,  а  справа  и  слева  хаты,  плетни,
сады.  Хоть  одного  человека  бандиты  должны  направить
стороной,  огородами.  Тут  ведь  нехитрая,  проверенная  так¬
тика.
 От  хаты  Глумского,  где  должен  был  дежурить  Попеленко,
меня  отделяло  несколько  мазанок.  И  я  дал  длинную  очередь
по  трем  серым  фигуркам,  крадущимся  вдоль  плетней.  Пусть,
черт  возьми,  проснутся  мои  соратнички!  Не  хочу  я  оставлять
Антонину,  не  хочу,  чтобы  она  беззвучно  ревела  над  мучным
мешком,  у  нас,  черт  возьми,  все  только  начинается,  у  нас  впе¬
реди  целая  жизнь..  Это  чудо,  что  мы  встретились,  а  какой-то
гад  может  все  разрушить,  кинув  одну-единственную  «феньку»
из-за  плетня.
 С  такого  расстояния  я  не  сумел  попасть,  а  пристреляться
они  мне  не  дали,  махнули  через  плетень  —  смело  их  с  улицы,
как  перезревшие  груши  с  ветки,  когда  тряхнешь  как  следует.
Да,  промазал...  Зато  шуму  было  много,  десятка  два-три  гильз
отсыпал  МГ  в  пыльный  подорожник.
 Попеленко,  оказывается,  не  спал.  Его  голова  в  серой  шапчон¬
ке,  сбитой  набекрень,  приподнялась  рядом  с  тычком,  подобно
сохнувшей  макитре.  Он,  должно  быть,  давно  приглядывался  ко
всему,  что  делалось  на  улице.  Не  мог  он  не  заметить  и  бан¬
дитов  со  «шмайсерами»...  Близкая  пулеметная  очередь  придала
ему  уверенности,  и  «ястребок»  высунулся  из-за  плетня.
 —  Попеленко!  —  крикнул  я.  —  Сюда!
 Оттуда,  где  скрылись  бандиты,  ударили  на  голос  автомат¬
ные  очереди.  Пули  подняли  пыль  на  дороге  и,  рикошетя,
противно  заныли...  Значит,  по  флангам,  по  огородам,  шли  со¬
общники,  иначе  этим  троим  незачем  было  открывать  отвлека¬
ющий  огонь!  Я  ответил  очередью,  как  будто  поддавшись  иску¬
шению  вступить  в  бессмысленную,  но  деятельную  перестрелку.
 342

— 	Чего  стоишь?  —  закричал  я  «ястребку».  —  Беги  ко  мне!
 —  Не  можу!  —  ответил  Попеленко.  —  Стреляют  дуже!
 Сквозь  щели  плетня  я  видел  белую  широкую  физиономию
«ястребка».
 — 	Ну,  ты!  —  сказал  я.  —  К  Глумскому.  Прикройте  с
огородов!  Ты  справа,  Глумский  слева.  По  улице  я  их  не  про¬
пущу,  не  бойся...  И  помни  насчет  трибунала...  Это  тебе  боевые
действия,  расправа  будет  короткая.
 — 	Ага!  —  выдохнул  Попеленко  и  исчез.
 На  той  стороне  села,  где  залегли  «хлопцы»  Горелого,  теперь
работал  один  автомат.  Наверняка  двое  бандитов  присоединились
к  дружкам,  что  скрытно  пробирались  задами.  Теперь  все  зави¬
село  от  расторопности  Попеленко  и  Глумского.  Я  не  мог  оста¬
вить  свою  позицию  и  освободить  бандитам  улицу  для  броска.
 «Шмайсер»  работал  почти  безостановочно,  с  перерывами  для
смены  обойм.  Я  не  ста*д  отвечать:  пусть  побеспокоятся,  поосто-
рожничают.  Вот  через  улицу  промчался,  размахивая  руками,
Глумский.  Я  прикрыл  его  бросок  длинной  очередью.
 И  вскоре  из-за  хат  бухнул  винтовочный  выстрел.  И  еще
два  подряд.  Глумский  открыл  пальбу.  Пусть  стреляет  хоть  в
божий  свет.  Они  не  полезут,  поняв,  что  фланговое  продвижение
обнаружено.  У  них  тоже  не  дивизия.
 Справа  застрочил  автомат,  наш  ППШ.  Попеленко!  Бандиты
отвечали,  но  вяло,  короткими  очередями.  Чувствовалось,  что
серьезный  бой  не  входит  в  их  намерения.
 Пока  шла  перестрелка  на  огородах,  автомат  на  дальней  сто¬
роне  села  примолк  выжидательно,  и  я  смог  перебежать  подаль¬
ше.  Рядом,  по  плетню,  как  будто  кнутом  ударило:  чуть  в  сто¬
рону  взял  автоматчик.  Справа,  за  стеблями  подсолнухов,  я
видел  Попеленко.  Он  стрелял,  пригнувшись,  и  то  и  дело  по¬
глядывал  по  сторонам.  Я  воткнул  сошку  в  землю  и  стал  бить
короткими  очередями  в  разрез  мазанок,  по  огородам,  где  при¬
таились  бандеры.
 Перемещение  пулемета  им  сразу  же  не  понравилось  —
сообразили,  что  попадут  под  боковой  огонь,  и  перестук  «шмай-
серов»  отдалился.  Бандюги  оттянулись  назад,  к  заводику.
 Им  можно  было  попытаться  обойти  нас  за  селом,  полями,
еще  шире  растянув  цепь,  но  уже  рассвело,  жнивье  просматри¬
валось  на  несколько  сот  метров.  Коротко  взлаивал  то  один,  то
другой  «шмайсер».  Бандиты  на  всякий  случай  прикрывали
отход.  Но  преследовать  их  было  некому.  Нам  отбиться
и  то  победа!
 Серые  облака  с  запада  неслись  над  соломенными  крышами,
изредка  от  них  отрывались  загнутые,  как  спусковые  крючки,
343

клочья  и  почти  цеплялись  за  острые  верхушки  тополей.  Рас¬
свело,  но  петухи  молчали,  будто  выжидая  конца  стрельбы,  а
село  словно  вымерло.  Все,  наверно,  жались  к  стенам  под  окна¬
ми  или  рассыпались  по  погребам  и  подполам.  Глухарчане
знали,  что  надо  делать,  когда  стреляют.
 Но  вот  ухнули  подряд  три  гранатных  разрыва.  Дым  и  пыль
поднялись  над  гончарным  заводиком.  Первым  пришел  в  себя
Глумский.  Забыв  о  своем  левом  фланге,  сутулый,  почти  горба¬
тый  —  маленький  карабин  казался  в  его  руке  длиннющей
трехлинейкой,  —  он  выбежал  из-за  калитки  соседней  ма¬
занки.
 —  Чего  они  делают?  —  завопил  он,  не  видя  еще  ни  меня,
ни  Попеленко  и  обращаясь  к  вымершей  улице.  —  Что  ж  это,
товарищи-граждане,  завод  жгут!
 На  голос  председателя  сразу  же  отозвались  глухарчане.
Головы  одна  за  другой  поднимались  над  плетнями.
 —  Жгут  завод!  —  Глумский  бросился  по  улице  к  гончарне.
 Он  мчался  на  своих  кривых  ногах,  он  даже  бросил  кара¬
бин,  чтобы  не  мешал,  и  отчаянно  размахивал  руками.  Я  увидел,
как  бабка  Серафима  выскочила  из  калитки  и  побежала  вслед
за  ним,  придерживая  длинную  юбку...  Уже  десятки  глухарчан
неслись  к  заводу,  крича,  обгоняя  друг  друга.  И  самое  страш¬
ное  —  впереди,  вырвавшись  из-под  ног  взрослых,  оказались
ребятишки.  Они  поддались  общему  настроению.  Тут  и  Попелен¬
ко  не  выдержал.  Выскочил  из  подсолнухов  и  дунул  шибче
всех.  Ведь  среди  ребятни  бежала  его  «гвардия».
 Кричать,  предупреждать,  даже  стрелять  поверх  голов  было
напрасным  занятием.  Ничто  не  остановило  бы  толпы,  несущей¬
ся  к  подожженному  заводику.  Безоружные  люди  мчались
навстречу  шести  автоматам...
 Я  подхватил  пулемет  и  побежал  за  ними,  я  торопился:  надо
было  обогнать  толпу.  Запасной  короб  болтался  в  кармане,  как
гиря,  стуча  по  ногам.  МГ  тянул  к  земле...  Я  еще  не  научился
бегать  как  следует  после  госпиталя.  Рот  мгновенно  пересох,  в
легкие  как  будто  самоварных  жгучих  угольков  насыпали.  Нет,
не  догнать!
 Задыхаясь,  я  отбежал  в  сторону,  к  Барскому  пепелищу,
откуда  хорошо  был  виден  заводик,  стоявший  чуть  в  низине.
Сменил  короб  и  дал  первую  очередь  по  заводскому  двору,  где
мельтешили  фигурки  бандитов.
 Пришлось  выпотрошить  почти  всю  ленту,  поливая  завод.
Огонь  не  был  прицельным.  Но  кому  нравится  цвирканье  пуль
над  ухом?  Темные  фигурки  выстроились  неправильной  це¬
почкой  и,  петляя  между  карьерами,  потянулись  к  лесу.  Я  на¬
344

считал  семь  человек.  Они  четко  обрисовывались  над  краем
карьеров.  Откуда  взялся  седьмой?  Когда  цепочка  приблизи¬
лась  к  лесу,  я  насчитал  уже  шестерых.  Видно,  прежде  поме¬
рещилось,  или  от  пота  зарябило  в  глазах.
 Цепочка  скрылась  за  двумя  обгоревшими  транспортерами,
снова  выползла  и  втянулась  в  лес,  как  змея.  Ну  что  ж,  пол¬
ностью  отбились.  На  сегодня  отбились.  Толпа  глухарчан  уже
вбегала  во  двор  заводика.  Дымки  из-под  стрехи  стали  гуще,
но  я  видел,  что  маленький  горбатый  человек,  став  посреди
двора,  размахивал  руками,  как  дирижер,  и  над  головами  людей
появились  багры,  бабы  уже  бежали  к  ставку  и  колодцу  с  вед¬
рами,  кто-то,  подхватив  вилы,  лез  на  крышу,  чтобы  сбросить
загоревшуюся  солому.
 Тучи  опустились  еще  ниже,  потемнели,  и  пошел  дождь.
Спасительный  косой  тяжелый  дождь.  Я  подставил  каплям  об¬
горевшие  губы.  Дождь  бил  по  щекам,  по  глазам,  смывал  тем¬
ную  жижу  с  гимнастерки.  Я  поднял  пулемет  и  побрел  к  заводу.
От  гимнастерки  шел  пар.  Только  сейчас  я  начал  чувствовать,
что  дождь  холодный,  а  мокрая  гимнастерка  леденеет  под  ве¬
терком.  Но  я  подставил  лицо  каплям.  Отбились!  От  Горелого
отбились!  И  я  жив,  жив,  жив!
 5 	ГЛАВА
 1
 — 	Видно,  они  хотели  ее  оглушить,  да  не  рассчитали,  —  ска¬
зал  мне  Глумский,  показывая  на  Кривендиху.
 Она  лежала  у  завялочной  печи  лицом  вниз;  юбка  огромным
плоским  треугольником  распласталась  на  глиняном  полу,  и  из-
под  этого  треугольника  торчали  тонкие  желтые  падочки-ноги
в  худых  башмаках.  Печи  —  они  рано  морщинят  и  высушива¬
ют  людей,  кожа  натягивается  на  костях,  как  на  сапожных  ко¬
лодках.  И  у  моей  Серафимы  была  такая  же  обожженная  кожа,
тонкие  руки  и  ноги.
 — 	После  гулянки  ей  было  заступать,  вот  и  пошла,  —  сказал
Глумский.  —  И  не  попросила  замены...
 Валерик  склонился  над  матерью.  Спина  его  вздрагивала.
 — 	Чего  им  сдалась  гончарня,  чего  они  искали?  —  сказал
председатель.  —  Ямы  вырыли.  Зачем?
 Сквозь  балки  потолка  в  завялочную  падали  капли  дождя.
Крыша  над  заводиком  была  почти  вся  сорвана  и  брошена
345

вниз.  Желтая  и  черная  солома  лежала  на  земле,  парила  под
дождем.  По  двору  бродили  закопченные  люди  с  вилами,  топо¬
рами  и  баграми.  Все  были  возбуждены,  разговаривали,  но
вполголоса,  поглядывая  в  сторону  завялочной.
 Дождь  и  багры  спасли  заводик,  точнее,  его  стены.  Все,  что
было  внутри,  изуродовали  гранатные  взрывы.  Здесь,  в  закры¬
том  помещении  с  толстыми  стенами  и  маленькими  оконцами,
ударная  волна  похозяйничала  как  следует...  Гончарные  круги
расщепило  на  части,  даже  толстые  спидняки  не  выдержали.
Опрокинуло  все  столы  с  посудой,  и  глечики-сырцы,  оставлен¬
ные  с  вечера,  лежали  на  полу  плоскими  кусками,  все  еще  со¬
хранявшими  некое  подобие  сосудов.  Все  стены  были  разукра¬
шены  красками,  превращены  в  щербатую  палитру.  Желтые,
красные,  синие,  зеленые  пятна...  Зачем?..  Бессмысленное,  дикое
разрушение,  непонятная  месть.
 Неподалеку,  на  ровной,  усыпанной  стеклами  и  черепками
площадке,  собрались  старухи.  Бабка  Серафима  грозила  лесу
высоко  поднятым  острым  желтым  кулачком  и  поясняла,  что
она  думает  о  бандитах.  Говорила  она,  конечно,  не  «по-письмен¬
ному».
 Что  искали  на  заводе  люди  Горелого?  Я  задавался  тем  же
вопросом,  что  и  председатель.  Бандиты  вырыли  две  большие
ямы  —  одну  в  цехе  обжига,  рядом  с  печью,  вторую  —  во  дво¬
ре,  у  дальнего  угла  гончарни.  Видно,  работали  всю  ночь.  Клад,
что  ли,  был  здесь  зарыт?  Я  вспомнил  рассказ  Сагайдачного.
Искали  золото?  Чушь...  Горелый  не  мог  быть  фантазером.
Фантазеры  не  шли  в  полицаи.  Туда  шли  люди  с  очень  трез¬
вым  представлением  о  материальных  благах  и  выгодах.
 Но  что-то  они  искали!  И  видно,  не  нашли,  иначе  не  стали
бы  в  припадке  злобы  жечь  гончарню.  Семеренков  имел  какое-
то  отношение  к  этим  поискам,  ведь  его  увели  перед  самым  на¬
падением...  А  зачем  им  понадобилась  Антонина?  Семеренков
не  открыл  им  всего,  что  знал,  и  они  решили  прибегнуть  к  са¬
мому  сильному  средству  воздействия?  Мне  снова  вспомнился
рассказ  Сагайдачного.  «Младшая  —  напоследок...»
 Семеренков...  Может  быть,  он-то  и  был  седьмым?  Да,  скорее
всего  они  прихватили  его  с  собой.  Но  в  лес,  мне  казалось,
юркнула  змейка  из  шестерых.
 Я  отозвал  в  сторону  Глумского  и  Попеленко.  Ватник  на
«ястребке»  был  сожжен,  а  белесые  ресницы  потемнели  от  ко¬
поти.
 — 	Чего  доброго,  ты  скоро  научишься  воевать,  Попеленко,  —.
сказал  я.  —  Небось  первым  к  заводу  прибежал?
 — 	Хиба  мы  хуже  других?  —  спросил  «ястребок».
 346

— 	Ты  иди  в  село,  обеспечь  наблюдение,  —  сказал  я  своему
помощнику.  —  Там,  кстати,  у  Семеренковых  во  дворе  лежит
Климарь.  Под  мешком.  Надо  его  свезти  оттуда.
 Глумский  внимательно  посмотрел  на  меня.  У  него  были
узкие  цепкие  глаза.  Челюсть  проделала  вращательное  дви¬
жение.
 — 	Климарь...  Так...  Когда  же  он  появился?
 — 	На  рассвете.
 — 	А  ты  чего  там  оказался?
 — 	Дежурил  во  дворе.
 Попеленко,  с  трудом  отрывая  сапоги  от  мокрой  глины,  по¬
плелся  к  деревне.  За  ним  увязались  «гвардейцы».
 '  —  Сходим  к  транспортерам,  —  предложил  я  Глумскому.  —
Надо  посмотреть  на  карьеры.
 Он  снял  карабин  с  плеча,  щелкнул  затвором,  проверил,  есть
ли  патрон.  Потом  его  сощуренные  глаза  еще  раз  скользнули
по  мне,  остановились  на  гимнастерке.  Он  как  будто  изучал,
все  ли  пуговицы  на  месте.  Дождь  выбивал  из  меня  последние
остатки  тепла.
 —  Чего  дрожишь?  —  спросил  Глумский.  —  Намок?..  Возьми
брезентовый  плащ,  там,  на  заводе,  в  каморке  для  горшковозов.
 И  как  только  я  вернулся,  накрывшись  заскорузлым,  жест¬
ким  брезентом,  председатель  добавил  невзначай:
 —  Как  это  ты  продежурил  во  дворе  у  Семеренковых  в  одной
гимнастерке?
 Мне  показалось,  он  усмехнулся.  Когда  Глумский  скалит  зу¬
бы,  невозможно  определить  —  собирается  он  вцепиться  в  тебя
или  улыбается.
 —  Ладно,  —  сказал  я.  —  Больно  догадливый.  Скажи  лучше:
зачем  Горелый  пришел  на  гончарню?
 Мы  зашагали  по  липкой  дороге.
 —  Ну,  вот  тебе  и  бабье  лето,  —  сказал  Глумский,  обернув¬
шись  ко  мне.
 По  его  выгнутой,  обтянутой  суконной  курткой  спине  вода
стекала,  как  по  крыше.  Он  покосился  на  мои  сапоги,  превра¬
тившиеся  в  начинку  для  глиняного  теста.  Из-за  голенища  тор¬
чал  край  наспех  намотанной  портянки.  Непростительная  не¬
брежность  для  солдата.
 —  Без  сапог  дежурил  у  Семеренковых?
 —  Отстань,  —  сказал  я.  —  Мало  тебе  сейчас  забот?
 —  Много,  —  пробурчал  он.  —  Но  ты,  смотри  не  обидь  ее,
Антонину.  Ты  соображай,  ее  нельзя  обидеть...
 —  Обязательно  обижу,  —  сказал  я.  —  Я  для  этого  сюда  при¬
ехал...
 347

—  Редкость  невиданная  —  такая  девка,  —  уже  не  так  суро¬
во  сказал  Глумский.  —  Як  ней  давно  присматривался.
 Дождь  сек  по  брезенту  с  такой  силой,  что  заглушал  слова
Глумского.
 —  Я  на  ней  сына  женить  мечтал!  —  неожиданно  выкрикнул
Глумский  и  затряс  в  воздухе  круглым,  как  кавун  *,  кулаком,
грозя  неизвестно  кому.  —  Они  же  ровесники  были.  Дружили.
Война  началась,  им  уже  по  пятнадцать  было...  Эх,  думаю,  ско¬
рей  бы  подросли...  И  женил  бы!  —  выбухнул  он.  —  В  лепешку
бы  расшибся,  а  женил...  Такая  девка,  соображать  надо!
 Он  снова  махнул  кулаком.  Наверно,  он  женил  бы  сына  на
Антонине.  Говорят,  красивый  был  у  него  сын,  Тарас,  настоя¬
щий  парубок.  И  смелый.  Гранату  бросить  в  вооруженных  фри¬
цев  в  сорок  первом  —  это  надо  было  иметь  кое-что  в  душе.
Вот  только  не  заметил,  что  в  гранате  нет  запала...  Пятнадцать
лет!
 Первый  карьер  был  чист.  Вода  стекала  на  дно  карьера  ры¬
жими  ручьями.  Здесь  все  было  рыжее  и  красное  —  под  цвет
глины.  Даже  листья  мать-и-мачехи,  росшей  по  склонам  карье¬
ра,  казались  алыми.  Они  впитали  пыль  червинки  и  теперь,
под  дождем,  отливали  красным  глянцем.
 Скользкой  тропкой,  петляющей  над  неровными  краями
карьера  —  этой  ямы,  как  будто  пробитой  в  земле  гигантским
зазубренным  осколком,  —  мы  прошли  дальше,  туда,  где  тем¬
нели  железные  остовы  двух  бронетранспортеров.  В  трехстах
метрах  виднелся  лес.
 Где-то  здесь,  как  рассказывал  Гупан,  Горелому,  конвоиро¬
вавшему  эти  машины,  обожгло  лицо.  Судьба  решила  оправ¬
дать  старое  деревенское  прозвище.
 Как  и  все  вокруг,  бронетранспортеры  вблизи  отливали
алым.  Налет  пыли  и  ржавчины  образовал  на  металле  корочку.
Сейчас  ее  полировал  дождь,  она  поблескивала.
 — 	Никого  нет!  —  сказал,  оборачиваясь,  Глумский.
 Борта  транспортеров  были  иссечены  крупными  осколками
«эрэсов»/  Ветер  посвистывал  в  пробоинах  и  зазубринах  ме¬
талла.
 — 	Мне  показалось,  до  этого  места  они  шли  всеме¬
ром!  —  крикнул  я  в  ухо  Глумскому.  —  А  потом  их  стало  ше¬
стеро.
 Здесь  тропка  вливалась  в  широкую,  затоптанную  волами  и
испещренную  глубокими  колеями  дорогу.  На  ней-то  и  стояли
бронетранспортеры.  Дорога  обтекала  их,  как  река  обтекает
348

острова,  с  обеих  сторон.  А  правее  был  карьер,  край  которого
густо  порос  бурьяном,  репейником,  мать-и-мачехой.
 Глумский  вошел  в  эти  заросли  и  почти  скрылся:  серые
круглые  плоды  репейника  цеплялись  за  его  плечи.  Он  глянул
вниз  и  вздрогнул.  Рука,  взметнувшись  над  репейником,  ухва¬
тила  наплечную  часть  карабинного  ремня,  но  тут  же  сползла.
 —  Что  там?  —  крикнул  я  и  бросился  к  Глумскому,  с  тру¬
дом,  как  ядра,  выметывая  вперед  сапоги.
 Это  был  старый,  брошенный  карьер,  с  разрушенной  ручья¬
ми  выездной  дорогой,  которая  неясно  просматривалась  сквозь
дождь  на  той  стороне  ямы.  Вода  с  легким  воркованьем  сбегала
вниз  по  промоинам,  и  на  дне  ямы  уже  набралось,  оранжевое
озерцо.
 Я  не  сразу  понял,  что  в  карьере  лежит  человек;  почудилось,
это  вымазанная  червинкой  груда  старого  тряпья.  Я,  как  и
Глумский,  оторопел,  когда  груда  слабо  зашевелилась.  Беззвуч¬
но  зашевелилась.  Страшно.
 Пригнувшись  и  заслоняя  глаза  от  косо  бьющих  в  лицо  ка¬
пель  дождя,  я  разглядел  в  этой  груде  очертания  тела.  Ноги
человека  лежали  в  воде.  Он,  видимо,  пытался  выползти  на¬
верх  и  был  весь  покрыт  слоем  рыжей  червинки.  Но  вот  рука
выбралась  откуда-то  из-под  груды,  как  щупальце,  и  слабо  по¬
тянулась  вперед,  стараясь  уцепиться  за  что-нибудь.  Пальцы
хватали  податливое  месиво.
 Я  узнал  эту  трехпалую  руку,  укороченную  и  слабую,  похо¬
жую  на  подбитое  крыло...
 2
 Бросив  пулемет,  я  прыгнул  с  откоса.  Глумский  —  сле¬
дом.
 Бессильно  барахтаясь  в  жиже,  мы  докатились  до  озерца
на  дне  карьера.  Гончар  лежал  лицом  вниз,  у  него  еще  хватило
сил  держать  голову  так,  чтобы  не  захлебнуться  мокрой  глиной.
Я  встал  на  четвереньки  —  колени  разъезжались  в  разные  сто¬
роны  —  и  перевернул  Семеренкова.  С  помощью  Глумского
подбил  под  него  брезентовый  плащ.
 Нигде  не  было  следов  свежей  раны,  одежду  всюду  покры¬
вала  рыжая  глина,  похожая  на  спекшуюся  кровь.  Мокрой  пи¬
лоткой  я  вытер  Семеренкову  лицо.  Открылись  глубокие,  как
борозды  от  шпателя,  морщины.  Сейчас  они  стягивали  лицо  на¬
искось,  превращая  его  в  гримасу  боли.  Семеренков  дышал  ча¬
сто  и  неритмично,  как  будто  всхлипывая.
 Глумский  растерянно  взглянул  на  меня.
 349

— 	Ничего,  —  сказал  я.  —  На  фронте,  бывало  и  не  такие
оживали.
 На  губах  у  гончара  не  было  крови  —  значит,  ранили  не  в
грудь,  не  в  легкие.  Частое,  неглубокое  дыхание  подсказывало
мне,  что  ранение  было  где-то  возле  диафрагмы.  Когда  проле¬
жишь  четыре  месяца  в  госпитале  для  «животников»,  начина¬
ешь  соображать,  где  у  человека  что  заложено.
 Я  расстегнул  ватник  Семеренкова  и  рванул  старенькую,  ла¬
таную  рубаху.  Она  расползлась  легко,  как  паутина.  Открылся
худой,  втянутый  живот  с  лесенкой  мышц.  Нигде  не  было  кро¬
ви.  Я  разорвал  рубаху  донизу.  Капли  били  по  сухой  смуглой
коже  гончара  и  катышками  бежали  вниз.  Что  же  случилось
с  ним?
 Неожиданно  трехпалая  увечная  рука  Семеренкова,  как  буд¬
то  стараясь  помочь  мне,  коснулась  живота,  оставив  грязные
следы.  И  я  увидел  три  слабые  отметины  под  ребрами.  Спер¬
ва  они  показались  мне  царапинами.  Но,  приникнув  к  Семерен-
кову,  я  догадался  обо  всем.  Гончара  ударили  тонким  ножом.
Три  раза,  в  печень  и  «под  дых»,  в  нервные  узлы.
 Я  оглянулся  на  Глумского.  Но  Глумский  ничем  не  мог  мне
помочь.  Он  еще  не  понимал,  в  чем  дело.  Я  указал  глазами  на
отметины.  Хуже  всего  то,  что  Семеренкова  ударили  тонким  и
длинным  бандитским  ножом.  Эти  безобидные  отметинки,  ко¬
торые  даже  не  кровоточили,  были  смертельно  опасными  ра¬
нениями.  Раз  нет  следов  крови  снаружи,  значит  она  разлилась
внутри.  Только  срочная  хирургическая  помощь  могла  спасти
Семеренкова.  Самая  срочная!  Но  поблизости  не  было  ни  одно¬
го  врача...
 — 	Потащили!  —  прошипел  Глумский  сквозь  стиснутые
зубы.
 Да,  не  зря  говорили,  что  Горелый  настоящий  садист  и  па¬
лач.  Просто  убить  —  этого  Горелому  было  мало.  Он  бросил
смертельно  раненного  гончара  в  карьер,  чтобы  тот  долго  еще
карабкался  по  его  стенам,  как  жук,  оказавшийся  в  стеклян¬
ной  банке.  Чтобы  мучился  и  звал  людей.  И  хватал  своей  трех¬
палой  слабой  рукой  глину.
 Я  поднял  глаза.  Ручьи  текли  к  нам  по  промоинам.  Красные
ручьи.  Ветер  играл  листьями  мать-и-мачехи.  Красные  блестки
вспыхивали  там,  где  стены  отсекали  мутное  небо.  Мы  барахта¬
лись  на  дне  кровавой  ямы,  гигантской  раны  в  теле  земли.  Ког¬
да  же  все  это  кончится?
 Мы  поволокли  Семеренкова,  подтягивая  края  брезентового
плаща,  на  котором  он  лежал.  Мы  не  могли  встать  на  ноги  и
карабкались  по  откосу,  запуская  пятерни  в  глину.  Скользили,
350

как  по  льду.  Глотали  жижу.  Ругались.  Сутулый  длиннорукий
Глумский  полз,  как  паучок.  Сейчас  я  в  полной  мере  мог  ощу¬
тить  физическую  силу  и  двужильность  этого  маленького  че¬
ловека.  Он  полз,  выпятив  нижнюю  челюсть,  с  перекошенным
лицом.
 Два  раза  мы  срывались  с  обрыва.  Старую  вывозную  доро¬
гу  размыло  настолько,  что  она  почти  слилась  со  склоном.  Это
длилось  долго.  Мы  отвоевывали  подъем  метр  за  метром.
 — 	Стойте!  —  проскрипел  вдруг  Семеренков.  —  Не  надо...
Оставьте.
 Он  пришел  в  Себя.  Глаза  были  открыты,  но  смотрели  не  на
нас,  а  в  небо.  Капли  дождя  падали  прямо  в  эти  открытые,  не¬
мигающие,  не  защищенные  веками  глаза  и  скатывались,  как
слезы.  Впалые  щеки  гончара  совсем  втянулись;  казалось,  еще
немного,  и  в  ямках  начнет  скапливаться  вода.
 Мы  замерли.  Я  наклонился  над  Семеренковым,  прикрывая
его  от  дождя.  Он  не  мог  не  заметить  меня.  Но  отсутствующее
выражение  его  глаз  не  изменилось.
 — 	Печет!  —  сказал  он,  стараясь  поймать  ртом  дождевые
капли.
 Глумский  зачерпнул  в  пригоршни  красной  воды  из  ручья,
вылил  ему  на  лицо.  Губы  ухватили  струйку.
 —  Они...  Антонину?..  —  сказал  Семеренков.
 Он  говорил  с  длинными  паузами.  Для  каждого  слова  требо¬
вался  вдох,  а  вдох  давался  с  трудом.  Говорить  было  сейчас
для  него  работой.  Самой  тяжелой  в  его  жизни  работой.
 — 	Антонина  дома,  —  сказал  я.  —  Климарь  убит.  Все  хорошо!
 Семеренков  прикрыл  глаза.  Он  отдыхал.  Он  переживал  ра¬
дость.  Это  тоже  было  для  него  работой.
 — 	За  что?  —  спросил  я,  ближе  наклоняясь  к  гончару,  что¬
бы  разобрать  ответ.
 Глумский  дернул  меня  за  рукав:  нашел,  мол,  время,  не  тер¬
зай  человека!  Но  я  знал,  что  ждать  нельзя.
 —  За  что?
 Семеренков  сделал  мучительное  усилие.  Рот  дергался,  и  во¬
да  пузырилась  в  его  углах.  Но  слова  никак  не  выталкивались
наружу,  не  поднимались  на  поверхность.  Гончар  засипел,  вновь
открыл  глаза.
 — 	Девочка,  —  сказал  он.  —  Дочка...  Позаботьтесь...  Убереги¬
те...  Прошу...
 —  Да!  —  сказал  я,  кусая  губы.
 Здесь  можно  было  реветь  сколько  угодно:  косой  дождь  бил
по  лицу,  все  слезы  мира  мог  бы  смыть  этот  дождь  и  снести
в  красную  кровавую  лужу  на  дне  карьера.
 351

— 	Да!
 — 	Дочка,  —  повторил  он,  словно  боясь,  что  мы  не  запо¬
мним  как  следует.  —  Позаботьтесь...  Прошу...
 —  За  что?  —  крикнул  я  ему  в  ухо.  —  За  что?
 Я  не  имел  права  жалеть  его  сейчас.
 —  Говори!  Говори  же!
 —  Деньги,  —  сказал  он.  —  Деньги...  Я...  действительно...
сжег...  Чертовы  деньги...  Я  сразу  их  сжег...
 —  Какие  деньги?  Говори!  Говори,  ну!
 — 	Там...  были...  в  машинах...  два  мешка...  Немецкие...  бу¬
мажные...  мешки...  Горелый  принес...  Спрятать...  Я  сжег...  по¬
том...  Чертовы  деньги...  Зачем?..  Они  не...  поверили...  Я  сжег...
честное  слово...  В  печи...  На  обжиге...  Ночью...  Они  не  повери¬
ли...  По  три  миллиона  в  мешке...  Зачем  мне?  Честное  сло¬
во,  я...
 Семеренков  сделал  попытку  подняться.  На  миг  лицо  его
приобрело  знакомое  мне  просительно-жалобное  выражение,
так  не  вязавшееся  с  этими  резкими,  мужественными  морщи¬
нами,  прямыми  и  упрямыми  губами,  хрящеватым,  с  горбин¬
кой,  носом  и  басовитым  глухим  голосом  —  голосом  капитанов
и  полярников.
 — 	Честное  слово...  Не  вру!..
 Он  захрипел,  стараясь  выкрикнуть  что-то,  но  локти  разъ¬
ехались  в  мокрой  глине,  голова  упала.  Лицо  разгладилось  —
ни  просьбы,  ни  гнева,  ни  гримасы  чисто  физического  усилия
не  было  на  нем.
 Когда  через  полчаса  нам  удалось  вытащить  Семеренкова  из
карьера,  он  уже  не  дышал.  Покрытые  красной  глиной  с  голо¬
вы  до  ног,  мы  стояли  над  обрывом.  Левая,  увечная  рука  Се¬
меренкова  была  откинута  в  сторону.  Я  помнил,  хорошо  по¬
мнил,  как  три  длинных  тонких  пальца  выращивали  кувшин.
Это  было  чудо,  удивительное,  непостижимое,  как  рождение
живого  существа.
 Сейчас  пальцы  судорожно  сжимали  мокрую  червинку,  слов¬
но  силясь  вдохнуть  жизнь  и  в  этот  маленький  бесформенный
комок.
 — 	Глумский,  —  сказал  я,  —  мы  должны  найти  Горелого.
 Голос  мой  срывался,  косые  струи  били  в  лицо  и  скатыва¬
лись  на  губы  соленой  влагой.  Дождь  начал  смывать  с  лежав¬
шего  перед  нами  гончара  слой  красной  глины.  Червинка  вы¬
свобождала  тело.  И  комок,  зажатый  в  пальцах,  расплылся,
слился  с  красной  землей,  из  которой  был  взят.  В  двухстах
метрах  от  нас  шумел  мокрый  лес,  где  скрылась  шестерка  бан¬
дитов.
 352

3
 Мы  несли  Семеренкова  по  глинистой  дороге,  скользя  и  ос¬
тупаясь.  Мимо  разбитых  бронетранспортеров,  вдоль  склонов
карьеров.  Дождь  сек  наши  лица.
 Горелый.  Горелый.  Мы  узнали  теперь,  почему  он  так  упор¬
но  держался  около  Глухаров.  Дорогой  ценой,  но  мы  узнали
его  тайну.  Стала  ясна  самая  важная  и  самая  темная  странич¬
ка  в  его  биографии  —  история  со  сгоревшими  бронетранспор¬
терами.
 Горелому,  конечно,  было  известно,  какой  груз  конвоирует
он  со  своим  отрядом,  размышлял  я.  Быть  может,  у  него  было'
секретное  задание  от  своего  бандеровского  начальства  —  поста¬
раться  прибрать  деньги  для  нужд  многочисленной  агентуры,
которую  националисты  оставляли  в  нашем  тылу.  Кто  знает?
В  ту  пору,  говорят,  эти  бандиты  начали  проводить  «самостоя¬
тельную»  политику.  Поняли,  что  на  прежних  хозяев  —  гитле¬
ровцев  —  полагаться  уже  нельзя.  /
 Я  посмотрел  назад.  Две  разбитые  бронированные  машины
выделялись  на  фоне  леса  ржавыми  пятнами.  Да,  здесь  все  и
разыгралось.  Горелый  и  дружки  сумели  спасти  два  мешка.
Немцев  из  экипажа,  должно  быть,  добили.  К  чему  свидетели?
Мешки,  конечно  же,  надо  было  срочно  спрятать.  Рядом  нахо¬
дилось  немало  немецких'  подразделений:  абвер  проводил  эва¬
куацию  своих  секретных  складов  и  архивов.  К  тому  же  Го¬
релый  получил  сильные  ожоги.  Силы  его  были  на  исходе.
А  он  не  настолько  доверял  дружкам,  чтобы  вручить  им  на
хранение  бумажные  мешки...
 Мы  шли  по  краю  карьеров,  медленно  приближаясь  к  гон¬
чарне.  Сапоги  месили  рыжую  грязь.  Этой  же  дорогой,  поздней
осенью  сорок  третьего  шагали  полицаи,  поддерживая  ранено¬
го  начальника.  Почему  Семеренков  оказался  в  тот  час  на  за¬
водике,  непонятно.  Печи  стояли  холодные,  глухарчане  прята¬
лись  в  хатах.
 Безжизненное,  покрытое  каплями  дождя  лицо  гончара  по¬
качивалось  сейчас  передо  мной  на  туго  натянутом  брезенте.
Оно  выстывало  под  дождем,  и  в  обострившихся  скулах  уже
угадывалась  твердость  и  холодность  камня.
 Что  ты  делал  в  тот  несчастливый  час  на  заводике,  гончар?
Крутил  босыми  ногами  спидняк,  вытачивая  диковинной  фор¬
мы  глечик?..  Или  собирал  червинку  для  Антонины,  лепившей
своих  зверей?  Наверно,  Горелый  даже  обрадовался  гончару.
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  2 	353

Ведь  это  был  отец  Нины,  человек,  находящийся  в  полной  за¬
висимости  от  полицаев.  Старшая  дочь,  которую  Горелый  увел
в  лес,  превращалась  теперь  в  заложницу.  «А  жива  ли  она,
Нина?  —  мелькнула  мысль.  —  Если  бы  она  была  жива  и  оста¬
валась  вместе  с  Горелым,  тот  наверно  не  осмелился  бы  убить
гончара».
 Пальцы  мои  намертво  вцепились  в  края  дождевика,  на  ко¬
тором  мы  несли  гончара.  Идти  было  тяжело.  Гимнастерка  лип¬
ла  к  телу  ледяной  коркой.  Пулемет  впивался  железными  вы¬
ступами  в  спину.  Но  я  ощущал  это,  только  когда  возвращался
мыслями  из  прошлого.
 Итак,  Горелый  писклявым  своим  голоском  приказал  зарыть,
упрятать  до  поры  до  времени  бумажные  мешки.  Семеренков,
едва  ушли  полицаи,  растопил  печь  в  завялочной  и...  Наверно,
его  взял  страх  при  виде  мешков  с  фашистскими  орлами  и
надписями.  И  он  сжег  их  —  словно  открестился  от  нечистой
силы.
 А  Горелый  вернулся.  Отсиделся  в  лесу,  залечил  ожоги  и
вернулся  к  весне.  Он  не  поверил  Семеренкову,  когда  тот  рас¬
сказал  правду.  Такого  бывший  начальник  вспомогательной  по¬
лиции  просто  не  мог  понять.  Лжет  гончар!..  Присвоил  себе
шесть  миллионов.  Что  бы  ни  говорил  Семеренков,  бандюги  ему
не  верили.  И,  страшась  за  судьбу  дочерей,  он  стал  темнить,
изворачиваться,  под  разными  предлогами  оттягивать  ре¬
шающую  минуту.  Отсюда,  видать,  так  удивившее  меня  вы¬
ражение  робости  и  заискивания.  Страх  и  ложь  изменили
гончара.
 — 	Глумский!  —  сказал  я.
 Председатель  шагал  впереди,  согнувшись,  сосредоточенно,  с
карабином  за  плечами.
 — 	Постой,  Глумский!
 Мы  осторожно  опустили  брезентовый  плащ  на  обочину,  где
густо  росли  баранчики  и  подорожник.
 — 	Ну?  —  Глумский  глянул  на  меня  через  плечо.
 — 	Почему  Горелый  тянул  с  этой  операцией  до  осени?  —
спросил  я.  —  Почему  не  постарался  достать  чертовы  мешки
раньше?  Как  ты  думаешь?
 — 	Что  я  тебе,  Чека?  —  сказал  председатель.  —  Откуда  мне
известно?  Да  и  какое  это  имеет  сейчас  значение?
 — 	Имеет!  —  ответил  я.  —  Сейчас  все  имеет  значение.
 Теперь  он  повернулся  ко  мне  всем  телом.  Вниз,  на  дожде¬
вик,  он  старался  не  смотреть  и  поэтому  как-то  странно  косо¬
бочился.
 — 	Для  себя,  наверно,  берег,  —  сказал  он.
 354

— 	Для  себя?
 — 	Выжидал...  Если  б  он  раньше  деньги  взял,  пришлось  бы
отдать  начальству.  А  он  выжидал,  как  дело  пойдет.  Может,
немцы  повернутся.  Мало  ли...  А  теперь  дело  к  зиме,  самое  ему
время  с  этими  деньгами  смыться.  Рассосаться  в  народе.  Мо¬
жет,  домишко  где  купить.  Без  денег  он  кто?..  Пошли!
 Мы  подняли  плащ.  До  гончарни  оставалось  совсем  немного.
Да,  председатель  смотрел  в  корень.  Конечно  же,  Горелый  по¬
нимал,  что  бандитам,  кроме  пули,  ждать  нечего.  Вот  он  и
приберегал  «свои»  миллионы.  Устроился  получше  и  ждал.  Се-
меренковы  доставляли  к  роднику  ежедневную  дань.  Варвара
сообщала  обо  всем,  что  творится  вокруг.  Ловко  устроился  Го¬
релый...  Но  дело  шло  к  зиме,  надо  было  думать  об  уходе.  Он
посылает  в  село  Саньку  Конопатого  с  заданием  убрать  нового
«ястребка»  и  поговорить  с  гончаром  в  последний  раз.  Затем
Климарь  уводит  Семеренкова  в  лес.  Антонина  —  последнее
средство  воздействия  на  упрямого  гончара.  А  дальше...  бан¬
дюгам  оставалось  только  отомстить  Семеренкову,  так  и  не
выдавшему  свой  «секрет».  Все  планы  бывшего  начальника  по¬
лиции  рухнули.  Рухнули?..
 — 	Глумский,  —  сказал  я  негромко.  —  Подожди,  Глумский!
Кажется,  есть  для  Горелого  приманка.
 Вернувшись  в  село,  мы  уже  знали,  что  надо  делать.  Мед¬
лить  было  нельзя.  И  я  оставил  Антонину  оплакивать  отца,
вручив  ее  заботам  бабки  Серафимы.  Мы  с  Попеленко  и  Глум-
ским  отправились  к  Варваре.
 Гната  мы  перехватили,  когда  он  вышел  из  калитки  ее  до¬
ма.  Гнат  напевал  песенку  о  «московских  сла-адких  грушах»  и
бессмысленно  улыбался.  Косой  беспощадный  дождь  перешел  з
заунывную  морось,  шапчонка  Гната  сбилась  набекрень,  и
дождь  бисером  украсил  грязную  шевелюру  дурачка.
 —  Пойдем,  Гнат,  —  сказал  я  и  взял  его  за  локоть.
 Продолжая  напевать,  он  послушно  зашагал  обратно  к  Вар¬
варе.  Стрельба,  пожар  на  гончарне,  гибель  Семеренкова  и  Кри-
вендихи  —  все  прошло  мимо  сознания  Гната.  Он  был  самый
счастливый  человек  в  Глухарах.
 Мы  без  стука  вошли  в  дом,  оставляя  мокрые  следы  на  кра¬
шеном  дощатом  полу.  Варвара  тревожно  смотрела  на  нас.
Ее  выпуклые  глаза  перебегали  с  одного  лица  на  другое.  Она
тоже  недавно  вернулась  с  заводика,  но  уже  успела  переодеть¬
ся.  На  ней  была  «трофейного»  цвета  юбка  и  суконный  жакет.
 Мы  стояли  среди  розовых  «девичьих  слезок»,  хорошо  про¬
мытых  фикусов  с  мясистыми  листьями,  среди  чисто  побелен¬
ных  стен,  рушников,  среди  вышивок,  фотокарточек  в  рамоч¬
23*
 355

ках.  Со  стены  смотрел  розовощекий  товарищ  Деревянко,  быв¬
ший  хозяин  дома.  Почему-то  мне  казалось,  что  товарищ  Дере¬
вянко  увековечен  здесь  как  первая  жертва  Варвары.
 — 	Здравствуйте,  здравствуйте,  гости,  —  сказала  Варвара
слащаво.  —  Может,  за  самогоночкой  на  поминки?
 Ее  взгляд  остановился  на  мне.  Глаза  у  нее  были  властные
и  нежные,  даже  чуть  сентиментальные  —  патока  и  свинец.
Но  она  уже  не  могла  завернуть  меня  в  кокон  или  бросить,  как
точанку,  на  гончарный  круг!  Много  крови  запеклось  внутри
за  эти  дни!
 Гнат  уселся  на  корточки  под  вешалкой,  подпирая  широкой
спиной  стену,  и  глядел  на  Варвару  по-собачьи  преданными
глазами.
 — 	Попеленко,  сними  с  него  ватник  и  осмотри  в  другой  ком¬
нате,  —  сказал  я.  —  А  вы,  Варвара  Деревянко,  садитесь.
 — 	Вот  как!  —  удивилась  она.  Глаза  ее  округлились  и  под¬
няли  темные  полудужья  бровей.  —  А  помните,  вы  по-другому
заходили  сюда,  Иван  Николаевич!  Совсем  по-другому.
 Варвара  посмотрела  на  Глумского:  для  него  было  сказано.
Она  нападала,  но  я  видел,  что  это  от  стремления  преодолеть
растерянность,  испуг.
 — 	Да,  я  заходил  по-другому,  —  сказал  я.  —  Ни  от  ко¬
го  не  скрываю.  Садитесь.
 — 	Нашла  чем  хвастаться!  —  отозвался  Попеленко,  неся  на
оттопыренном  пальце  засаленный  ватник.  —  Много  перебыва¬
ло,  так  хвастаешься!  Это  ж  не  медали.
 И  он  скрылся  в  спальне,  за  занавесочкой  из  ситчика  в  го¬
рошинку.
 — 	Так  я  ж  не  от  хорошей  жизни,  —  сказала  Варвара  пе¬
вуче.
 Она  смотрела  на  ситчик  в  горошинку.  Вдруг  как  будто  опо¬
мнилась.
 — 	А  чего  это  вы  тут  хозяйничаете?  Ходите,  следите!  Что  ж
это  такое,  а?
 Гнат,  услышав  крик,  испуганно  поднял  голову,  перестал
улыбаться.  Как  это,у  нее  получалось,  у  Варвары:  глаза  заго¬
релись,  щеки  запылали  —  сама  оскорбленная  невинность.
 —  Сядьте,  —  сказал  я.  —  Успокойтесь.
 —  Вот  еще!  —  рассердилась  она.  —  Командует  в  моей  хате!
 Глумский  все  молчал.  Стоял,  прислонившись  к  стене,  дер¬
жал  карабин  прямо  перед  собой.  Варвары  для  него  как  буд¬
то  не  существовало  —  думал  о  своем.
 —  Есть!  —  Попеленко  вышел  из  спальни,  держа  что-то  в
356

кулаке.  Я  недаром  верил  в  его  сообразительность  в  сметку.  —
Там  такой  вроде  кармашек;  я  думаю  —  чего  это  два  шва?
А  там  оно  сховано...
 Попеленко  раскрыл  плотную  квадратную  ладонь.  На  ней
лежала  непромокаемая  прорезиненная  обертка  от  индивидуаль¬
ного  перевязочного  пакета,  свернутая  вдвое.  Я  раскрыл  оберт¬
ку,  достал  маленький  блокнотный  листочек.
 В  записке  была  цепочка  слов:
 «Климарь  убитый.  Капелюх  ночует  у  Антонины.  Семерен¬
кова  привезли  мертвого.  Завод  порушен.  Люди  обижаются.
Ястребки  все  прежние.  Никакого  прибытия  сил  с  Ожина  не
слыхать.  Глумскому  дали  винтовку.  Прошу  не  трогай  матроси¬
ка  Кривенду.  *  Скоро  пойдет  с  отпуска.  И  так  мать  хоронит.
Когда  наконец  выполнишь  обещанное?  Напиши.  Жду.  Подруга
твоя  Ясонька».
 Такой  был  телеграфный  текст.
 4
 Я  внимательно  рассмотрел  записку:  простой  ^блокнотный
листок,  в  клеточку,  слова  вписаны  ровно,  по  ранжиру,  пра¬
вый  верхний  угол  надорван.
 Гнат,  увидев,  что  Варвара  притихла,  успокоился  в  своем
углу.  Он  принялся  напевать  что-то,  ожидая,  когда  мы  наконец
вернем  ему  ватник  и  отпустим  в  лес.
 Я  дал  почитать  записку  Глумскому,  затем  Попеленко.
«Ястребок»  читал  долго,  по  складам,  шевелил  толстыми  губа¬
ми,  морщил  лоб.
 —  Складно,  —  сказал  он  и  удивленно  покачал  головой,  по¬
вторяя  про  себя  имя  «Ясонька»,
 Хорошие  имена  дают  возлюбленным  на  Украине,  ничего  не
скажешь.
 —  Вы  писали?  —  спросил  я  у  Варвары.
 —  Чего  отпираться?  —  ответила  она  и  не  отвела  глаз.  —
Чего  зря  брехать?
 —  Так-
 Надо  было  бы  составить  протокол,  акт,  что  ли,  но  я  не
знал,  как  писать  официальные  бумаги.  Да  и  времени  не  хва¬
тало.
 —  Про  Абросимова  тоже  вы  написали?
 —  Какого  Абросимова?
 —  Про  которого  Попеленко  тогда  рассказывал.  Комсомолец!
Из  района  ехал.
 357

— 	А...  Я  писала.  Так  Л  ж  не  думала,  что  выйдет...  С  этим...
как  вы  его  называете?
 Вот  ведь  и  фамилию  жертвы  уже  забыла.
 — 	Где  блокнот?
 — 	Какой  блокнот?
 — 	Откуда  странички  вырываете.
 — 	A-а...  Что  это  вы  удумали?  Вот  еще!
 Кокетливым  взглядом  она  обвела  всех  нас  троих.  Голос
ее  звучал  нежно,  почти  воркующе.  Неужели  она  действительно
не  понимала,  что  натворила?
 — 	Ты  скажи,  где  блокнот,  Варвара,  поскорее,  —  вмешался
Попеленко.  —  А  то  сейчас  начну  рыться,  так  весь  порядок  те¬
бе  нарушу,  ты  ж  знаешь,  я  незграбный  ♦.
 Он  был  психолог,  Попеленко.  Варвара  посмотрела  на  его
короткопалые  корявые  руки  в  цыпках  и  ссадинах,  с  неотмы-
тыми  следами  сажи.  Страшно  было  подумать,  во  что  может
превратиться  чистенькая  хата,  если  Попеленко  начнет  в  ней
хозяйничать.
 — 	Возьми  под  периной,  —  сказала  Варвара.  —  Только  не
ройся  —  в  ногах  он.
 Попеленко  исчез  в  спальне  и  тут  же  вернулся  с  блокнотом.
Это  было  довоенный  блокнотик,  огромная  ценность  по  нынеш¬
ним  временам.  На  обложке  его  —  парашютист.  Десятка  два
листочков  оказались  вырваны,  от  них  остались  лишь  ко¬
решки.
 Попеленко  принес  огрызок  карандаша,  он  уже  присмотрел
его  под  кружевной  накидочкой  на  этажерке.  Я  проверил  каран¬
даш,  почиркав  им  в  блокноте.  Да,  этим  огрызком  были  написа¬
ны  аккуратные  строчки.  Вырвал  еще  один  листок  из  блокнота.
 — 	Садитесь  и  пишите.
 Варвара  отвернулась. 	4
 — 	Вот  еще!  Никакой  брехни  я  писать  не  буду.  Мне  самой
попадет.  Горелый  брехни  не  прощает.
 — 	Садитесь  и  пишите!
 — 	Нет.
 Горелый  оставался  для  нее  самой  сильной  и  значительной
фигурой  в  округе.  Может,  так  оно  и  было.
 — 	Пишите.
 — 	Не-е,  —  спокойно  отвечала  она.  —  Я  из-за  этого  жизни
могу  лишиться.
 Сидела  она,  аккуратно  собрав  сапоги,  суконная  юбка  откры¬
вала  круглые  полные  колени,  грудь  высоко  поднимала  цепоч¬
*  Незграбный  —  неуклюжий  (укр.).
 358

ку  пуговиц  на  жакете.  Красивая  она  была,  Варвара^  Я  посмот¬
рел  на  Глумского  и  Попеленко.  «Ястребок»  сделал  едва  уло¬
вимое  движение  прикладом:  мол,  если  разок  дать  по  спине,
что  получится?  Я  погрозил  ему  кулаком.
 Гнат  напевал  в  своем  углу:  «Вот  он  ходит  к  ней,  вот  он  хо¬
дит  к  ней,  все  у  клуню,  там,  где  сено...»
 Глумский  вдруг  зашевелился,  закряхтел.
 — 	Значит,  так,  —  сказал  он.  —  Если  ты  не  напишешь,  я
тебя  пристрелю,  как  бешеную  собаку,  и  точка.
 Известно,  Глумский  слов  на  ветёр  не  бросает,  а  то,  о  чем
сказал,  сделает,  даже  если  себе  во  вред.  Это  была  не  пустая
угроза.  Слишком  многое  стояло  в  глазах-щелочках.  Он  сегодня
насмотрелся  на  разрушенный  заводик,  на  Семеренкова,  Кри-
вендиху.  Он  на  многое  насмотрелся  с  того  дня,  как  немцы  про¬
шили  автоматными  очередями  его  сына.
 — 	То  есть  как  пристрелите?  —  Варвара  растерянно  взгля¬
нула  на  меня.  С  глаз  ее  исчезла  поволока,  матовый  сливовый
налет.  И  пуговицы  на  жакете  заходили  ходуном.  —  Это  нель¬
зя.  По  закону  не  имеет  он  никакого  права...  Скажите  ему,
Иван  Николаевич!
 Глумский  смотрел  мимо  нас.  Одна  рука*  с  красной  широкой
ладонью  свисала  почти  до  полу,  вторая  придерживала  карабин.
 — 	По  закону,  конечно,  не  положено,  —  разъяснял  я.  —
Но  уследить  не  смогу,  предупреждаю!
 И  это  было  чистой  правдой.  Не  мог  я  бороться  с  Горелым
и  одновременно  охранять  Варвару.
 — 	Вы  же  председатель,  —  попробовала  Варвара  урезонить
Глумского.  —  Вы  же  отвечать  будете!
 — 	Когда  спросят  —  отвечу,  —  сказал  Глумский.  —  А  при¬
стрелю  тебя  сегодня  же.
 Варвара  окинула  взглядом  его  руки,  сутулые  плечи,  ремень
карабина.  Посмотреть  в  лицо  она  не  решилась.  Ничего  прият¬
ного  для  нее  не  было  в  этом  лице.
 — 	Хорошо,  —  согласилась  она.
 Я  принялся  диктовать,  а  она  старательно,  закусив  губу,
выводила  прямые  строчки:
 «Климарь  убитый.  Капелюх  ночует  у  Антонины.  Семерен¬
кова  привезли  раненого.  Потом  скончался.  Ястребкам  указал
место,  где  захоронил  деньги.  Выкопали  два  бумажных  мешка.
Все  село  видело.  Говорят  пошлют  за  Сагайдачным  подписывать
акт.  Потом  повезут  в  район.  Никакого  прибытия  с  Ожина  не
слышно.  Деньги  под  охраной  ястребков.  Когда  повезут,  напишу
завтра.  Твоя  подруга  Ясонька».
 359

Наш  план  был  принят  окончательно,  когда  мы  с  Глумским
стояли  у  мазанки  Семеренковых  и  похоронные  причитания  до¬
носились  сразу  с  двух  сторон.
 Глумский,  уткнув  мощный  подбородок  в  воротник  суконной
куртки,  все  двигал  челюстью.  Мы  молчали.  Каждый  понимал,
что,  если  сейчас  Горелого  оставить  в  покое,  он,  возможно,  на¬
всегда  покинет  эти  места.  Стихнут  наконец  выстрелы,  переста¬
нет  литься  кровь.
 Но  Глумский  сказал:
 — 	Давай  решать.  По-большевистски.  Как  комсомольцы  и
коммунисты  решают.
 — 	Ты  разве  партийный?
 — 	Хотел  бы,  —  буркнул  он,  обнаружив  странную  застенчи¬
вость.  —  Да,  полагаю,  не  дорос.  Но  в  данном  вопросе  имею
верную  точку  зрения.  Горелого,  как  фашиста,  не  имеем  права
прощать  и  отпускать.  Других  мнений  нет?
 — 	Нет,  —  ответил  я.
 На  том  и  кончилось  наше  летучее  собрание.  Проголосова¬
ли  единогласно,  без  воздержавшихся.
 Мы  отправились  к  Варваре,  прихватив  с  собой  Попеленко.
Было  ясно,  что  бандюги,  получив  от  Варвары  записку,  поста¬
раются  захватить  деньги.  В  село,  где  организована  обррона,
они  теперь  не  пойдут  —  будут  ждать  «транспорт»  на  дороге,
в  засаде.  Но  вместе  с  нами  незаметно,  лесом,  будет  следовать
группа  бойцов.  Для  этого  мне  предстояло  отправиться  за  по¬
мощью  в  райцентр.  Я  не  сомневался,  что  Гупан,  узнав  обо
всем,  выделит  хотя  бы  пяток  автоматчиков.  Ну,  хоть  двух-
трех  —  этого  бы  хватило.
 Мы  бросали  Горелому  крючок  с  наживкой.  Однако  бывший
полицай  вовсе  не  был  глупой  рыбкой.  Чтобы  пойти  на  реши¬
тельные  действия,  он  должен  был  окончательно  убедиться,  что
мы  нашли  деньги.  Нас  мог  выручить  только  один  человек  —
Сагайдачный.
 Я  внимательно  прочитал  записку  Варвары.  «Говорят  по¬
шлют  за  Сагайдачным  подписывать  акт.  Потом  повезут  в  рай¬
он...»  Почерк  ничем  не  отличался  от  первой  записки.  Я  на¬
дорвал  у  листка  правый  верхний  угол.
 — 	Прочитай,  —  сказал  я.  —  Все  правильно?  Поверят?
 Она  прочитала.  Сказала,  косясь  на  Глумского:
 — 	Все  правильно!  А  поверят  не  поверят,  не  знаю.  Сами
соображайте.
 Она  была  растерянна.  Понимала,  что  многое  изменилось  за
360

последние  дни  и,  несмотря  на  перевес  Горелого  в  силе,  мы  не
страшимся,  а  вызываем  его.
 — 	А  может,  этой  запиской  я  вам  большую  помощь  окажу?
Зачтется  мне,  а?  Вы  ж  на  меня  зла  не  держите,  а?
 5
 Попеленко  вынес  Гнату  ватник.  Записка,  аккуратно  завер¬
нутая  в  прорезиненную  оболочку,  лежала  в  потайном  клапане.
 Гнат  надел  ватник,  получил  дружеский  толчок  в  спину  и,
набросив  тугой  мешок  на  плечо,  отправился  из  хаты.  На  про¬
щанье  он  оглянулся  на  Варвару,  улыбнулся  и  запел  очередную
из  своих  бессмысленных  песенок.  Он  заспешил  в  УР.  Там
ждут  его  «друзья-приятели».  Они  накормят  его  в  жарко  на¬
топленной  землянке  и,  тоже  по-дружески  толкнув  в  спину,
выпроводят  назад.
 — 	Оставьте  меня  с  ней!  —  попросил  я  Глумского  и  Попе¬
ленко.
 — 	Ладно,  —  недовольно  буркнул  председатель,  а  Попелен¬
ко  подмигнул  мне.  Мол,  знаем  ваших.
 Варвара  тут  же  кокетливо  оправила  юбку  на  коленях.  Так
оправила,  что  юбка  почему-то  задралась  выше,  и  колени,  чуть
прикрытые  мышиного  цвета  сукном,  оказались  вовсе  на  виду.
Круглые,  белые,  как  антоновка,  колени.  Лицо  ее  вспыхнуло
надеждой.  Может,  я  не  забыл  старое,  может,  пойму,  пожа¬
лею,  прощу.
 А  мне  надо  было  кое  о  чем  спросить  Варвару.  Теперь,  ког¬
да  я  не  чувствовал  зависимости  от  нее,  я  надеялся,  что  смогу
узнать  правду,  правду  у  Варвары,  у  которой  искренность  лжи¬
ва  и  ложь  искренна.
 Для  дела  эта  правда  не  была  нужна.  Но  я  чувствовал,  что
уйду  отсюда  с  каким-то  незаполненным  пробелом  в  мозгу,  ес¬
ли  не  дознаюсь.
 — 	Слушай,  Варвара,  —  спросил  я,  когда  захлопнулась
дверь.  Она  вся  так  и  подалась  ко  мне.  —  Из-за  чего  ты  это
делала?  Ты  его  любишь?
 — 	Да  как  вам  сказать,  Иван  Николаевич...
 Черные  ресницы  невинно  хлопнули,  прикрыв  на  миг  сине¬
фиолетовые  выпуклые  глаза.
 — 	Он,  конечно,  ничего  мужчина,  Горелый...  Да  ведь  дело
не  в  том,  Иван  Николаевич!..  Он  обещал  меня  с  собой  забрать,
обещал  жизнь.  Приличную!  Каково-то  бабе  моего  века  будет
после  войны.  Где  они,  мужики?  Ну,  хата  справная,  хозяйство.
361

А  без  мужика  жизнь  будет  пустая.  Сегодня  Валерик,  а  завтра
кто?  Детей  как  заводить?
 По-моему,  она  не  врала.  Она  исповедовала  солидные,  поло¬
жительные  принципы  жизни.  «Понимала  себя».
 — 	А  он  сказал  —  женится,  деньги  будут,  без  денег  он  не
Горелый.  Значит,  моя  жизнь  ясная  была  бы.  Уехали  бы  куда-
нибудь,  где  нас  никто  не  знает.  Каждый  должен  перебе¬
си  т  ь  с  я...  а  дальше  хорошо  бы  пошло!
 —  И  Горелый  перебесится?
 — 	А  чего  ж?  Может,  спокойно  заживет.  На  работу  засту¬
пит...  Это  в  войну  все  убивцы,  а  в  мирное  время  все  мирные.
Может,  будет  еще  не  последним.
 Кажется,  я  начинал  понимать.  Она  не  считала  себя  распут¬
ной  девкой,  Варвара,  она  стремилась  к  своей  «ясности».  Она
пойдет  к  тому,  кто  ей  эту  «ясность»  обеспечит.  Горелый  —  это
ее  мужчина,  человек  в  штанах,  который  согласен  быть  при
ней,  бабе,  рядом.  И  то,  что  он  бандит,  не  имеет  никакого  зна¬
чения.  Для  Варвары  важно  только  одно  —  в  каком  отнотдении
находятся  люди  с  ней  с^мой.  Остальное  ее  не  касается.
 — 	Ты  предлагала  мне  остаться  с  тобой.  Всерьез?
 Она  взмахнула  руками,  ладошки  соприкоснулись  с  треском
у  подбородка,  и  разведенные  локти  образовали  эффектную  ра¬
мочку  для  ее  полной  высокой  груди.  До  чего  приятная,  уютная
женщина.  Я  помнил  —  ладошки  у  нее  горячие,  как  хим-
пакет.
 — 	Ой,  боже  ж  мой,  Иван  Николаевич!  С  чего  ж  бы  это  я
брехала?  Я  б  Горелому  тому  и  ни  одной  записочки  не  послала
бы,  провались  он  пропадом!..  Хай  ему  грець!  Вы  мне  всегда
были  симпатичные,  и  сейчас,  вот  как  на  духу!  Если  б  вы  по¬
обещались  мне,  ей-богу,  бросила  б  того  Горелого!  Вы  ж  все-
таки  свой,  советский,  а  он  из  лесу,  ему  еще  пристраиваться
надо!
 Да,  она  действительно  отвечала  как  на  духу.  Иконы  в  до¬
ме  не  было,  но  розовощекий  товарищ  Деревянко,  погибший
при  налете  в  бане  в  возрасте  шестидесяти  пяти  лет,  первый
ее  мужчина,  смотрел  на  нас  исповедующими  очами.  Она  со¬
всем  не  считала  себя  сообщницей  бандитов,  Варвара!  Отправ¬
ляя  записочки,  она  просто  делала  то,  о  чем  просил  ее  муж¬
чина.  Если  бы  я  «пообещался»,  она,  очевидно,  так  же  настой¬
чиво  и  серьезно  выполняла  бы  мои  просьбы.
 Понимала  ли  она,  что  из-за  ее  записочек  гибли  люди?
 — 	Слушай,  Варвара,  —  сказал  я.  —  А  как  было  бы  с  Ниной
Семеренковой,  если  бы  Горелый  взял  тебя  с  собой?  Куда  бы
вы  ее  подевали?
 362

Она  пожала  плечами.
 — 	Жалко,  конечно,  девку,  —  сказала  она.  —  Да  ведь  это  ее
дело.  Война  идет,  столько  всякого,  не  могу  ж  я  об  других
жалиться.
 Наверно,  она  очень  любила  бы  своего  мужа  и  своих
детей,  подумал  я.  Вот  только  чужих  детей  она  бы  не  люби¬
ла.  Но  об  этом  в  иное,  не  военное  время  никто  не  знал  бы.
Ее  еще  ставили  бы  в  пример  старушки-моралистки.  В  хате
или  там  в  квартире  у  нее  был  бы  идеальный  порядок,  буфет
с  посудой  и  все  прочее,  все  сияло  бы,  все  горело.
 — 	Надо  организовать  телегу,  перевезти  наши  «мешки  с
деньгами»  с  заводика,  —  сказал  я  Глумскому.  —  И  пустить
слух.  Для  правдоподобия.
 — 	Само  собой,  —  сказал  Глумский.  —  Не  понимаю,  что  ли?
 Гнат  уже  подошел  к  лесу,  подумал  я.  Не  было  бы  у  нас
какого  промаху!  Глумский  насупленно  и  мрачно  разглядывал
меня.  Снизу  вверх,  исподлобья.  Над  чем-то  он  размышлял  сво¬
им:  глубинным,  далеким.
 — 	Лучше  положить  «мешки»  на  Барском  пепелище,  в  куз¬
не,  —  сказал  я.  —  Она  стоит  особняком  и  на  высотке,  там  лег¬
че  организовать  круговую  оборону.  На  всякий  случай...  хотя
они  вряд  ли  сунутся.
 — 	Сделаем,  —  сказал  Глумский.
 Он  продолжал  буравить  меня  своими  прищуренными  глаз¬
ками.
 — 	Думаешь,  к  Сагайдачному  они  тебя  пропустят?  —  спро¬
сил  он.
 — 	Думаю...  Вот  и  проверим,  клюнули  они  на  записку
или  нет.
 Горелому  был  полный  резон  дать  Сагайдачному  съездить  в
Глухары  для  «пересчета  денег»  и,  расспросив  его,  окончатель¬
но  убедиться,  что  сообщение  Варвары  верно.  Бывший  полицай
не  пошел  бы  на  риск  без  контрольной  проверки.  Значит,  бан¬
дюги  должны  были  пропустить  нашего  посыльного,  то  есть  ме¬
ня,  к  Сагайдачному.  Все  это  вытекало  из  правил  игры,  но  пра-
вила-то  были  задуманы  нами,  а  не  Горелым.  И  Глумский
сказал:
 —  Так-так...
 Шел  мелкий  дождь.  Все  вокруг  звенело  от  мороси,  листья
падали  на  мокрую  землю.  Поникли  золотые  шары  в  палисад¬
никах,  густо  посыпалась  листва  в  садах,  пусто  и  неуютно
стало  за  хатами,  на  огородах,  и  остро  чувствовалось,  что,  кро¬
ме  этих  побеленных,  накрытых  соломой  деревянных  коробо¬
363

чек,  хранящих  тепло  и  уют,  на  многие  версты  вокруг  все  ди¬
ко,  безлюдно,  холодно.  Снова  кто-то  запричитал  у  Семеренко-
вых.  Я  узнал  голос  Серафимы.
 — 	Так-так,  —  повторил  Глумский.  —  А  может,  я  съезжу  в
Грушевый?
 — 	Нет.  Говорить  с  Сагайдачным  должен  я.
 Глумский  кивнул  соглашаясь.  Он  зн&л,  что  я  дружу  со  ста¬
риком.  И  задачка  передо  мной  стояла  нелегкая.
 — 	А  потом  тебе  ехать  в  Ожин!  —  Глумский  вздохнул  и  без
всякой,  казалось  бы,  связи  с  предыдущим  спросил:  —  Слушай,
как  теперь  Антонина  будет,  а?  Одна?  Пусть  живет  у  меня...
Нас  со  старухой  только  двое,  дом  не  последний  в  деревне,  ей
будет  хорошо.  Негоже  человеку  быть  едину  —  в  старину  пра¬
вильно  говорили.  Она  теперь  сирота.  Нет  доли  горше:  «Чи  ити
в  люди  жити,  чи  дома  журытысь...»
 Для  председателя  это  была  странная  речь.  Длинная  и  поэти¬
чески  взволнованная.  Я  с  удивлением  посмотрел  на  него.  На¬
хохлившись,  убрав  голову  в  плечи,  Глумский  мудрым  старым
дятлом  стоял  передо  мной.
 — 	А  почему  не  у  меня  ей  жить?  —  спросил  я.  —  Есть  кое-
какие  основания.
 — 	Ты  человек  молодой,  вольный.  Мало  ли  что...
 — 	Опять  двадцать  пять!  *—  сказал  я.
 Кажется,  можно  было  бы  закончить  обсуждение  этой  темы,
но  председатель,  упорно  и  твердо  следуя  за  какой-то,  пока  что
неясной  мне  мыслью,  светившейся  в  его  прищуренных  глаз¬
ках,  спросил,  что  называется,  в  лоб:
 — 	А  если  ребенок?  Или  ты  там  не  ночевал?
 В  этом  была  четкая  и  здоровая  крестьянская  логика.  Но¬
чевал  —  значит,  задумайся,  что  может  последовать.
 — 	Если  ребенок,  будем  воспитывать,  —  сказал  я  и  напы¬
жился,  ощущая  себя  настоящим  мужчиной.  —  Все  теперь
стало  ясно?
 — 	Серафима  —  старая  бабка,  и  хата  ваша  бедная,  —  ска¬
зал  Глумский.  —  Сам  подумай.
 И  тут  я  догадался.  Я  даже  всплеснул  руками  и  присел.
 — 	Слушай,  Глумский,  ты  что  же,  хоронить  меня  собрал¬
ся,  а?
 Мне  теперь  ясен  стал  этот  дальний  прицел  и  упрямая
мысль,  что  крепко  уселась  в  его  голове.  Антонина  входит  не¬
весткой-вдовой  в  дом  Глумского  и  они  со  своей  старухой  нян¬
чат  внука...
 —  Председатель,  ты  всегда  так  далеко  вперед  смотришь?
 364

— 	Нечего  зубы  скалить,  —  сказал  Глумский.
 Хотел  я  ему  сказать  кое-что  в  духе  Серафимы,  но  удержал¬
ся.  Вспомнил  мальчишку,  бросившего  в  немецких  автомат¬
чиков  гранату  без  запала.  Других  детей  у  Глумских  не  было.
Он  был  разом  за  трех  сыновей,  рослый  Тарас.
 — 	Ладно,  —  сказал  я.  —  Извиняюсь.
 — 	Ты  не  об  одном  себе  думай,  ты  вдаль  гляди,  —  буркнул
председатель.  —  У  тебя  много  неприятных  шансов.  В  Ожин
после  Сагайдачного  ведь  тебе  ехать?
 — 	Мне.  Гупана  уговорить  не  так  просто.
 — 	Вот-вот.  Думаешь,  они  не  перекроют  дорогу?  Ду¬
рачки?
 Он  трезво  рассуждал,  Глумский,  трудно  было  возразить.
Я  бы  выехал  в  Ожин  немедленно,  пока  записка,  которая  ле¬
жала  в  ватнике  Гната,  не  попала  по  адресу.  Но  как  требовать
от  Гупана  людей,  не  переговорив  предварительно  с  Сагайдач¬
ным?  Мне  в  этом  раскиде  выпадали  две  дальние  дороги.
 — 	Постараюсь  выжить,  —  сказал  я  Глумскому.
 — 	Так-то  оно  так...  А  думать  о  других  надо.  Ты  не  один
на  земле.
 Наверно,  он  не  был  бы  председателем,  если  бы  не  умел  за¬
глядывать  далеко.  Но  я  не  хотел  думать  о  смерти.  Тот,  кого
одолевали  мрачные  предчувствия,  дрался  с  оглядкой.  А  если
начинаешь  беречь  себя  в  бою,  наверняка  схлопочешь  пулю.
Все  это  были  фронтовые  истины,  привезенные  мною  в  Глуха¬
ры  в  готовом  виде,  проверенные  опытом  тысяч  людей.
 — 	Я  подумаю,  —  пообещал  я.  —  Но  помирать  не  буду.
 — 	Дай  бог.
 Уходя,  я  чувствовал  на  своей  спине  настойчивый  взгляд
председателя.  По-моему,  он  все  еще  примерял  к  будущему
мысль  о  внуке.  То  есть  о  моем  сыне,  который  мог  остаться
сиротой.
 6
 К  полудню  на  Гавриловом  холме  были  вырыты  две  мо¬
гилки,  и  Лебедка  потащила  по  усаженной  плакучими  верба¬
ми  дороге  телегу  с  наспех  сколоченными  из  грубых  досок-са-
мопилок  гробами.  Следом  потянулись  под  дождем  глу¬
харчане.
 Маляс,  оглядываясь  на  меня,  шептал  своей  супруге:
 — 	Слыхала?  На  гончарне  два  мешка  денег  откопали...  Вот
чего  «зеленые»  ковырялись!  Ковырялись,  да  не  нашли!  А  Глум¬
ский  откопал!
 365

Малясиха  ахала,  разводила  короткими  ручками,  толкала
Маляса  в  бок  и  тоже  оглядывалась,  как  бы  требуя  у  меня
подтверждения.  Изредка  мелькал  в  веренице  намокших  лю¬
дей  жакетик  Варвары.  Мы  решили  отпустить  ее  на  похороны,
чтобы  ни  у  кого  не  возникало  ненужных  вопросов.  Неподале¬
ку  от  Варвары  шел  Попеленко  с  автоматом.  Валерик,  держа  в
руке  бескозырку,  шагал  за  телегой.  Иногда  он  отыскивал
взглядом  Варвару.  Может  быть,  сочувствия  искал?
 До  кладбища  Кривендиху  и  Семеренкова  везли  на  одной
телеге,  рядышком;  смерть  как  будто  породнила  их  —  оба  и
работали  на  одном  заводике,  и  погибли  в  одно  время  от  бан¬
дитской  руки,  казалось,  и  похоронят  их  вместе,  но  на  Гаври¬
ловом  холме  пути  их  разошлись:  здесь,  среди  крестов,  обелис¬
ков  и  ничем  не  обозначенных  холмиков,  у  глухарчан  были
потомственные  земельные  владения  с  незыблемыми  граница¬
ми,  подобно  приусадебным  участкам.  Гоцчар  отправился  к
своей  рано  умершей  Семеренчихе  на  западный  склон  холма,
а  Кривендиху  отнесли  на  восточный  склон.
 —  Не  в  свой  час  помер,  —  вздохнул  рядом  один  из  семиде¬
сятилетних  близнюков  Голенух.
 А  когда  в  свой  час?..  Война  приучила  нас,  солдат,  к  мысли,
что  естественно  умирать  в  молодости.  Когда  на  фронте  убива¬
ло  пожилого,  такого,  как  Семеренков,  мы  тоже  удивлялись,
жалели:  чего  он  попал  сюда,  батя,  ему  бы  жить  да  жить!
 Я  видел  черный,  козырьком  нависавший  надо  лбом  платок
Антонины.  Она  стояла  прямо,  и  рядом  с  ней  Серафима  каза¬
лась  особенно  старенькой  и  согнутой.  Я  не  подходил  сейчас
к  Антонине.  Наверно,  ей  хотелось  остаться  наедине  с  собой,  а
точнее,  с  отцом.  Они  прожили  вместе  жизнь,  все  восемнадцать
лет  —  а  это  уже  жизнь,  —  и  сейчас  никто  не  должен  был  ме¬
шать  ей.
 Что  я  знал  об  их  отношениях?  Совсем  немного.  Лишь  малая
доля  любви  открылась  мне,  когда  я  услышал  однажды,  как
гончар  сказал:  «Антоша»,  и  когда  я  почувствовал,  сколько  го¬
ря  и  радости  стояло  за  этим  именем.  И  еще  я  видел,  как  Се¬
меренков,  вращая  круг  с  тонким  и  легким  глечиком,  оборачи¬
вался  к  дочери,  ища  совета  или  поддержки.
 Я  мог  лишь  догадываться  о  том,  что  это  значит  —  настоя¬
щая  отцовская,  дочерняя  или  сыновняя  любовь,  мог  лишь  при¬
слушиваться  сквозь  глухоту  своего  детства  к  невнятным  чу¬
жим  голосам.  Серафима  чудесная  бабка,  но  так  не  бывает,
чтобы  бабка  заменила  отца  и  мать.  Нет,  мне  лучше  было  не
подходить  сейчас  к  Антонине.
 Маляс  и  чернолицый  хмурый  Крот  уложили  на  окоп  поперек
366

две  суковатые  палки,  на  палки  поставили  гроб,  подвели  верев¬
ки.  Бабка  Серафима  разразилась  смешанными  украинскими  и
белорусскими  причитаниями:  «На  кого  ж  ты  сиротинушку»,  да
«Вечный  работник»,  да  «Кто  же,  детохны  *,  дом  обогреет»...
Много  неругательных  слов  нашлось  у  Серафимы  в  эту  минуту.
И  все  вокруг  разрыдались,  запричитали,  Маляс  заплакал  на¬
взрыд.
 Я  стоял,  опершись  о  ствол  МГ.  После  всего,  что  пришлось
пережить  в  карьере,  кладбищенская  церемония  не  могла  по-
настоящему  тронуть  меня.  Слезы  отпускались  сухим  пайком.
Антонина  замерла:  ни  возгласа,  ни  движения.
 — 	Стойте!  —  закричал  вдруг  Глумский.  —  Стойте!  Дайте
сказать!
 Он  опоздал  к  церемонии  похорон  и  теперь  поднимался,  на¬
мокший  и  взъерошенный,  на  вершину  холма.  Все  приумолкли.
Глумский,  который  говорит  речь,  причем  по  собственному  по¬
чину,  —  это  было  в  диковинку.  Он  даже  на  собрании,  где  его
выбрали  председателем,  не  произнес  и  десяти  слов.
 — 	Товарищи!  —  сказал  Глумский,  сдернув  с  головы  мок¬
рый  картуз  и  скомкав  его  своей  жесткой  пятерней,  как
тряпку.
 Звездочка  с  соседнего  обелиска  возвышалась  над  Глум-
ским  —  а  это  был  невысокий  обелиск.
 — 	Товарищи!  Сегодня  мы  хороним  еще  двух  наших  одно¬
сельчан.  Еще  двух,  товарищи.  Вы  помните,  до  войны  кладбище
у  нас  было  совсем  невеликое,  сидело  на  «Гавриле»  как  шапка
и  к  долу  не  ползло.  А  теперь?  Сами  видите!
 Старушки  всхлипнули,  сдавленно  вздохнула  толпа.
 Я  только  теперь  разглядел,  чтб  за  обелиск  был  рядом  с
председателем.  «Тарас  Глумский»  —  темнела  надпись  на  не¬
крашеной  фанерке.  И  цифры:  «1926—1941».  Больше  никаких
слов:  ни  «геройски  погиб»,  ни  «в  борьбе  с  фашистскими  за¬
хватчиками».  Глумские  не  любили  слов,  они  предпочитали
держать  их  в  себе.
 Но  сейчас  председателя  прорвало!
 — 	Вот  мы  стоим  с  вами  здесь  —  беспартийные  большеви¬
ки...  —  он  коротко,  резко  взглянул  в  мою  сторону,  добавил:  —
И  комсомольцы!  Партийные,  лучшие  наши  мужики  на  фронте.
Кто  полег  в  чужих  краях,  а  кто  сражается,  сами  вы  это
знаете  лучше  меня  —  ваша  же  родня.
 Единодушный  сдавленный  вздох  был  ему  в  ответ.
 — 	И  хороним  мы  еще  двух  наших  односельчан,  которые,
*  Детохны  —  деточки  (белорус.,  местн.).
 367

получается,  погибли  от  рук  фашистов.  Ну  да,  фашисты  вроде
ушли,  а  некоторые  недобитки  остались.  Но  мы  им,  товарищи,
не  дадим  жить  вольготно,  пусть  у  нас  силенок  маловато,  но
ихней  бандитской,  бандеровской  власти  не  бывать!  И  они
это  тоже,  убивцы,  знают,  хоронятся  по  лесам  да  кусают.  И  еще
толкуют,  что  они  «щирые  украинцы».  А  мы  с  вами  кто  же?
Они  говорят:  мы  не  против  мужиков  и  баб,  а  против  Совет¬
ской  власти.  А  Советская  власть  —  это  мы  с  вами  и  есть.
Мы  с  этой  власти  растем,  как  пальцы  с  ладони.  Вот  и  выходит,
что  бандюги  будут  нас  сничтожать,  пока  не  забьемся  за  печь.
Я  вот  сегодня  последние  слова  товарища  Семеренкова,  лучшего
нашего  гончара,  слушал,  присутствовал  при  его  кончине.  Это
хорошая  была  душа  —  тихая,  но  хорошая.  И  нестерпимо
больно  стало,  товарищи.  Думаю:  хватит.  Хватит,  чтоб  фаши¬
сты  убивали  хороших  людей!  Я  вот  говорю  —  которые  здесь
у  нас  есть  мужики,  способные  стрелять:  Маляс,  Крот,  Валерик
Кривенда,  —  берите  оружие,  мы  его  вам  дадим,  сами  знаете,
этого  добра  хватает.  И  фашистов  добьем!  Пока  нашим  друзьям-
родственникам  трудно  приходится  на  фронтах,  мы  здесь  их
поддержим.
 Я  вдруг  подумал:  а  ведь  это  Абросимов  говорит.  Постарев¬
ший,  сгорбившийся  от  возраста  и  тяжелого  труда  Абросимов,
пылкий,  наивный  составитель  зажигательных  планов.  Или,  мо¬
жет,  говорил  пятнадцатилетний  Тарас  Глумский?
 —  Мы  им,  товарищи,  покажем,  чем  крепка  Советская
власть!  —  сказал  председатель  и  поднял  в  воздух  кулак,  как
гигантская  свекла  прикрепленный  к  длинной  костлявой  ру¬
ке.  —  Я  сам,  видите,  оружие  взял  при  своих  годах  и  «белом
билете».  И  ничего,  воюю.  А  сейчас,  товарищи,  салют  нашим
односельчанам,  погибшим  от  рук  фашистов!
 Рядом  со  мной  истошно  завопил  разбуженный  ребенок.  Это
Парашка  Ермаченкова  притащилась  сюда  со  своим  первенцем
Иваном,  отца  не  знающим,  которого  недавно  спасла  от  удуше¬
ния  моя  Серафима.  Парашка,  неумеха,  принялась  раскачивать
ребенка  из  стороны  в  сторону,  как  будто  хотела  забросить  на
вербу.
 Физиономия  Ивана  величиной  с  ладошку,  нос  пуговкой,
мелькнула  передо  мной.  Обычная  поросячья  младенческая  фи¬
зиономия.  Но  я  взглянул  на  нее  повнимательнее.  Нет,  ничего
был  парень.  Громче  всех  он  орал.
 Я  обернулся  к  Антонине.  И  она  почувствовала  мой  взгляд,
подняла  глаза.  Посмотрела  внимательно,  как  будто  не  узнавая
вначале,  но  вот  словно  что-то  сдвинулось  в  зрачках,  упала
шторка,  и,  хотя  выражение  лица  не  изменилось,  она  смотрела,
 368

как  смотрят  на  своего,  близкого.  Я  вспомнил  опасения  Глум¬
ского  и  с  яростью,  с  болью  подумал:  выживу!  Ни  в  чем  не
отступлю  перед  врагом,  но  выживу.  Не  оставлю  ее.  Я  хочу
нянчить  наших  детей.  Ни  от  чего  не  хочу  отказываться,  что
положено  человеку  в  жизни.
 — 	Решил  всех  вооружить?  —  спросил  я,  нагнувшись  к
Глумскому.  —  Думаешь,  Маляс  нас  усилит?
 Глухарчане,  возвращаясь  с  кладбища,  растянулись  длинной
цепочкой.  Сейчас  эта  цепочка  приближалась  к  озимому  клину,
ярко  зеленевшему  под  дождем.  Тропа,  которая  вела  к  роднику,
четко  просекала  озимь.
 Председатель  ответил  не  сразу.  Сначала  посмотрел  по  сто¬
ронам.  Сказал  тихо:
 — 	Есть  соображение.  Нам  ведь  надо  подловить  Горелого  В
любом  случае.
 — 	В  каком  это  «любом»?
 — 	Даже  если  ты  не  приведешь  из  Ожина  помощь.
 — 	Председатель!  —  не  выдержал  я.  —  Перестань  подписы¬
вать  похоронки!  Может,  тебе  эта  идея  нравится,  а  мне  нет.
 — 	И  мне  не  нравится,  —  сказал  Глумский  спокойно.  —
Просто  я  привык  за  колхоз  думать,  ты  не  поймешь.  А  чтобы
ты  доскакал  куда  надо,  я  Справного  дам.
 — 	Справного?
 Если  бы  Глумский  пообещал  вручить  мне  заправленный
бронетранспортер,  я  бы  удивился  не  больше.  Справный!..
Глумский  на  неро  надышаться  не  мог.
 — 	Слушай,  «ястребков»  много,  а  Справный  на  всю  округу
один,  —  сказал  я.  —  Ты  не  оговорился?
 — 	Я  не  такой  старый  —  заговариваться,  —  буркнул  Глум¬
ский.  —  Справный  тебя  вынесет.  Через  любую  беду  перескочит.
Бери!
 7
 Поминки  справляли  у  Кривендихи,  но  не  во  дворе,  где  еще
стояли  столы  и  лавки,  напоминавшие  о  недавней  гулянке,  а  в
хате,  которая  без  хозяйки  казалась  пустой  и  огромной.  Поми¬
нали  недолго.  Да  и  с  чего  было  засиживаться?  Кусок  никому
не  шел  в  горло.
 У  калитки  ко  мне  подошел  Валерик,  тронул  за  плечо.  Глаза
его  были  заплаканы.  За  плечо  он  забросил  немецкий  автомат,
не  новый,  конечно,  но  тщательно  очищенный  от  ржавчины,
 24  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	369

смазанный  автомат  —  подарок  Глумского.  Глухары  при  жела¬
нии  могли  бы  вооружить  целую  роту.
 —  Это  правда?  —  спросил  Валерик  шепотом.
 —  Что  правда?
 —  Что  мне  Глумский  сказал.
 —  Глумский  если  говорит,  то  говорит  правду,  —  сказал  я.  —
А  ты  о  чем  все-таки?
 —  Про  Варвару,  —  прошептал  он,  оглянувшись.
 Я  смотрел,  как  уходит  к  дому  Антонина.  Одна.  Она  шла
прямо,  как  всегда,  словно  держа  на  плече  воображаемое  коро¬
мысло.  Я  знал  —  на  людях  она  ничем  не  выдаст  своих  пере¬
живаний.  Но  что  будет  с  ней,  когда  она  войдет  в  свою  пустую
хату?
 — 	Пристрелить  ее  мало,  Варвару!  —  выдохнул  Валерик.
 — 	Там  уже  есть  один,  который  пристрелит,  —  сказал  я
безжалостно.
 —  Эх!  —  моряк  покачал  головой.  —  Ведь  я  думал,  это  у
нас  серьезно.
 —  А  Нонна?
 —  Не  Нонна  —  Виктория!  —  поправил  он  меня.
 —  Хорошо,  Виктория.  Воевать-то  будешь?
 — 	Буду!  —  крикнул  Валерик  со  злостью.  —  Только  поско¬
рее  бы!  Мне  завтра  в  обратный  путь.  Успеем?
 — 	Успеем!  Вместе  и  пойдем  в  Ожин.  По  дороге  навоюемся.
 — 	Вот  и  хорошо,  —  вздохнул  он.  —  Эх...  Некультурно  вы¬
шло!  Ты  сорганизуй  это  дело  побыстрее,  мне  на  флот  опазды¬
вать  нельзя...  А  если  мне  оверкиль  выйдет,  сообщи  туда-
прямо  на  имя  командующего,  так  и  так,  чтобы  не  думали
плохого...  Эх,  маманя,  ехал  погостить,  попал  на  поминки!
 Антонина  стояла  в  темных  сенях,  прижавшись  лбом  и  ладо¬
нями  к  внутренней,  продырявленной  пулями  двери.  Я  осторож¬
но  взял  ее  за  плечи,  повернул  к  себе.  В  полусумраке  я  близко
видел  ее  блестящие  глаза.  Они  спрашивали.  Каждый  кристал¬
лик  расширенных  глубоких  зрачков  спрашивал:  за  что?
 За  что?
 Она  спрашивала  у  меня  —  более  сильного,  старшего.  Как  я
мог  ответить  ей?  Десятки  народов  на  земле  были  втянуты  в
эту  долгую  войну.  И  нам  досталось  больше  всех,  на  нас  всей
тяжестью  обрушился  фашизм.  Но  и  у  нас  горе  распределя¬
лось  неравномерно.  Кого-то  оно  выбирало  постоянной  ми¬
шенью.  Било  сплеча,  до  полного  сиротства,  а  то  и  вовсе  сни¬
мало  под  корень.
 370

Я  взял  ее  за  плечи  и,  пригнувшись,  уперся  лбом  в  ее  лоб.
Мы  стояли  так,  и  я  чувствовал,  как  ее  отчаяние,  ее  страшная,
замкнувшаяся  в  себе  тоска,  ее  боль,  готовые  здесь,  в  пустой
хате,  разрастись  еще  сильнее  и  стиснуть  горло,  постепенно
стихают,  смягчаются,  словно  мое  тело  принимало  их  на  себя,
как  электрический  разряд.  Мне  было  легче  справиться  с  этим,
ведь  я  был  опытнее  и  старше.  Каждый  из  нас,  повоевавших,
был  намного  старше  тех,  кто  оставался  в  тылу.
 Мы  стояли  так,  и  я  чувствовал,  что  эта  переливающаяся
в  меня  боль,  странная  неподвижная  ласка  сближают  нас  еще
больше,  чем  радость  прикосновений,  которую  мы  открыли  для
себя  ночью.  В  этой  уплотненной  войной  жизни  все  отмерялось
нам  щедрой  дозой:  радость  и  горе;  не  приходилось  ни  от  чего
отказываться.
 Не  знаю,  сколько  бы  мы  так  простояли,  если  бы  не  Сера¬
фима.  Она  вдруг  закашляла  за  моей  спиной,  зачертыхалась  и
зашаркала  ногами:
 — 	Вот  грязь!  Подохнуть  можно  с  такого  дождя.  А  ты  чего
уставился,  бандитская  рожа?  У,  кобель.
 Последнее  относилось  к  Буркану.  Он  стучал  хвостом  по
стоякам  двери,  как  будто  барабанную  дробь  отбивал.  И  было
от  чего.  В  одной  руке  Серафима  держала  пузатый  глечик  с
молоком,  а  в  другой  кошелку  с  хлебом  и  колбасой.
 — 	С  голоду  помрете,  стоючи  в  калидорчике,  —  сказала  Се¬
рафима.  —  О-ох,  веку  мало,  да  горя  много...  А  все  же  надо
о  живом  думать.  Встречай,  сердынько,  куму-сваху.
 Антонина  пришла  в  себя,  провела  Серафиму  в  дом  и  уса¬
дила.  Я  был  рад  бабке.  По  правде  говоря,  я  забыл  про  нее  —
не  до  того  было.  Но  она  не  таила  зла,  ругательница  Серафи¬
ма.  Первая  пришла  в  дом.
 — 	Разве  ж  можно  ей  голодать?  —  сказала  бабка.  —  Вон
какая  стала.  Одни  глазищи.  Да,  —  вспомнила  она.  —  Там
тебя  нехристь  этот  ждет,  Попеленко.  Я  его  не  пустила.  Велел
передать:  Гнат  пришел.  Тоже  радости!  Или  вы  Гната  в  свое
войско  берете?  Вы  его  гетманом  зачислите!
 «Немедленно  сообщи,  когда  коммунары  выедут  в  Ожин  с
деньгами.  Твой  Ясене  к».
 Я  рассматриваю  присланную  из  УРа  записку  во  дворе  у
Глумского,  прикрыв  ее  от  дождя  телом.  Ишь  ты,  «Ясенек».
Трогательные  какие  имена.  Она  Ясонька,  он  Ясенек.  А  мы
«коммунары».  Так  у  них  принято  называть  нашего  брата:
«коммунары»,  «советчики»,  «красные».  Они  думают,  это  руга¬
тельство.
 24*
 371

...В  сарае  настойчиво  скребется  копытом  Справный.  Идет
дождь.
 —  Ну  что  ж,  все  в  порядке,  —  говорю  я  Глумскому.  —  Они
клюнули.  Можно  ехать  к  Сагайдачному.  Уверен  —  не  тронут.
 —  Похоже,  —  соглашается  председатель.
 —  Мешки  в  кузне?  Под  охраной?  —  спрашиваю  я.
 —  Да.  Там  Попеленко,  Валерик  и  Маляс.
 Глумский  распахивает  двери  сарая.  Глаза  жеребца  вспы¬
хивают  красноватым  отблеском.  Справный  протягивает  сквозь
жерди  перегородки  тонкую  морду,  всхрапывает,  втягивая  воз¬
дух  и  выворачивая  нижнюю  розовую  губу.  Ноздри  у  него  ат¬
ласные,  нежные.
 — 	Он  резвый,  но  не  дикий,  —  предупреждает  Глумский,
снимая  со  стены  кавалерийское  седло.  —  Бояться  не  надо.  Слу¬
шаться  тебя  будет,  привык,  что  хозяева  меняются...
 Рука  председателя,  как  скребок,  проводит  по  спине  Справ¬
ного.  Затем  Глумский  набрасывает  потник  на  холку  и  сдви¬
гает  его  назад  по  хребту,  по  шерсти,  чтобы  та  не  сбилась
под  седлом  и  не  натерла  лошади  спину.
 Во  всех  движениях  Глумского  —  хозяйственность,  предусмот¬
рительность  и  спокойствие.  Председатель  не  дает  своей  любви
прорваться  наружу,  но  она  угадывается  в  этих  скупых  дви¬
жениях  —  любовь,  замаскировавшаяся  под  заботливость.
 — 	Никогда  у  меня  не  было  такой  лошади,  —  говорю  я.
 — 	У  меня  тоже!
 Он  гулко  хлопает  тяжелой  ладонью  по  брюху  жеребца,
чтобы  тот  выдохнул  воздух,  и  ловко  затягивает  подпругу.
 — 	Не  гони,  —  предупреждает  он,  —  сам  пойдет.  А  если
придется  гнать,  не  давай  потом  стоять,  вываживай.  Так  же,
сам  знаешь,  насчет  питья.  Пулемет  берешь?
 — 	Да.
 Глумский  хмурится.
 — 	Ладно,  поперек  приторочим,  к  луке,  —  решает  он.  —
Если  потребуется,  расстегни  баранчик,  понял?  Запасные  короб¬
ки  возьми  в  сидор,  за  плечи.  И  смотри,  не  побей  жеребцу
спину.
 — 	А  себе?  —  спрашиваю  я.
 Но  председатель  только  хмыкает.  На  моей  спине,  мол,  не
репу  сеять.  Заживет.
 — 	Начинает  признавать!  —  ворчит  председатель,  взнузды¬
вая  жеребца.  —  Сначала  все  по  Горелому  скучал.  Он  его  ба¬
ловал,  Горелый.  Белым  хлебцем,  сахарком  баловал...  У  дети¬
шек  сахарку  не  было,  а  у  Справного  всегда  был.  Да!
 Вот  как:  любил  он  животных,  Горелый.  Милая  черта.
 372

В  самом  деле,  ведь  лошадь  Абросимова  он  отпустил,  даже
вожжи  были  аккуратно  привязаны  к  кузову  брички,  чтоб  не
запуталась  коняга.
 — 	Ну,  гореловский  выкормыш,  —  говорю  я,  ухватывая  по¬
водья.  —  У  меня  сахару  для  тебя  нет!
 — 	За  Горелого  его  не  вини,  —  сердится  Глумский.
 Мы  приторочиваем  пулемет  к  седлу.  Легкий  скрип  мокро¬
го  песка  на  дорожке  заставляет  меня  резко  обернуться.
 Крот!..  На  нем  тяжелые  немецкие  сапоги  с  подковками  и
короткими  голенищами,  оставляющие  фигурные  отпечатки  на
влажной  земле,  подшитые  кожей  галифе,  старый,  аккуратно
залатанный  жупан  и  казацкая  папаха.  По-парадному  выря¬
дился!
 — 	Чего?  —  спрашивает  Глумский,  загораживая  спиной  же¬
ребца:  у  Крота,  все  знают  в  селе,  «тяжелый»  глаз.
 — 	Кузню  мою  заняли!  —  мнется  с  ноги  на  ногу  Крот.
 — 	Знаю,  —  отвечает  Глумский.  —  Временно.
 Я  тем  временем  укладываю  запасные  короба  в  мешок.
Жеребец  перебирает  тонкими  крепкими  ногами,  белые  «чул¬
ки»,  резко  выделяющиеся  на  темно-гнедой  шерсти,  порхают
над  землей,  как  гигантские  бабочки.
 — 	Правду  говорят,  что  вы  в  кузне  два  мешка  денег  ховае-
те?  —  интересуется  Крот.  —  Те  самые?
 — 	Те  самые.
 — 	Это  надо  ж...  —  Крот  снимает  почему-то  папаху,  скребет
в  затылке.  —  Мабудь,  тысяч  сто  будет?
 — 	По  три  миллиона  в  мешке,  —  отвечаю  я.  <—  Так  на¬
писано.
 Пусть  прочувствует!
 — 	Три  миллиона?  —  переспрашивает  Крот.
 Рука  его,  собиравшаяся  водрузить  папаху  на  место,  зами¬
рает.  Нельзя  стоять  с  накрытой  головой,  когда  перед  глазами
проплывает  денежный  поток.  Миллион  —  волшебное  слово.
Каждый  знает,  что  это  очень  много.  Крот  тоже  знает.  Он  за¬
ботливо  откладывает  в  скрыню  ♦  каждый  карбованец.  Ведет
денежкам  счет.  Сыновья-мешочники  каждый  раз  привозят  вы¬
ручку,  и  от  колхозной  кузни  ему  перепадает  немало.  Не  бед¬
ный  он  человек,  совсем  не  бедный.
 Но  тут  шесть  миллионов.  Выкопать  из  земли,  как  старый
горшок!  На  фоне  этой  находки  вся  скопидомская  жизнь  Крота
блекнет  и  теряет  смысл.  Трудно  Кроту.  Стоит  он  как  вол,  жует
губами.
 ♦  Скрыня  —  сундук  (укр.).
 373

—  Так-так...  И  что  ж  теперь  с  ними  делать  будете,  а?
 Его  черные,  графитовые  глаза  наблюдают  за  мной  и  Глум-
ским.  Они  почти  не  выделяются  на  обожженном,  словно  по¬
крытом  слоем  окалины,  лице,  эти  глаза.
 — 	Пересчитаем,  составим  акт,  —  отвечаю  я.  —  Вот  еду  за
Сагайдачным.  Потом  сдадим  в  район.
 Крот,  как  будто  не  поверив  мне,  смотрит  на  Глумского.
Тот  мрачно  кивает:  так!
 — 	Я  насчет  участия...  насчет  вооруженной  помощи,  —  об¬
ращается  Крот  к  Глумскому.  —  Хочу  способствовать.
 Он  достает  из  галифе  армейский  довоенный  револьвер.
 — 	Вот  нашел...  почистил.  Чего  ж,  раз  надо...
 Жеребец,  стоя  на  месте,  играет  подо  мной,  как  лодка  на
волне.  Каждая  его  мышца  переливается,  просит  хода.
 8
 Я  делаю  лишь  легкое  движение  поводьями,  и  Справный
тут  же,  с  места,  берет  рысью,  чуть  вывернув  голову  налево,
к  жилью,  как  будто  не  желая  расставаться  со  своим  селом  —
это  у  него,  очевидно,  манера  прощания.  Он  как  будто  неспеш¬
но  идет,  Справный,  шутя.  Но  тропа  стремительно  скользит
под  коня,  а  дождь,  вяло  моросящий  с  утихшего,  безветренно¬
го  неба,  начинает  сечь  лицо.  Оглянувшись,  я  вижу  ма¬
ленького  Глумского.  С  каждой  секундой  он  становится  все
меньше.
 Седло  мягко  ходит  вверх-вниз  подо  мной,  бока  лошади,
сжатые  коленями,  мерно  вздымаются,  пружинят  стре¬
мена.
 Вскоре  Справный  перестает  выворачивать  голову  и  чуть-
чуть  наддает.  Мы  летим  по  дороге,  пересекающей  мрачный  и
густой  лес,  как  по  ущелью.  Изредка  копыто  глухо  бьет  в
корень,  и  звук  удара  раздается  на  весь  лес.  Сойки  мечутся
над  нами  и  быстро  отстают.
 Справный  бежит  уверенно  и  легко,  как  будто  век  он  бе¬
гал  так,  на  Грушевый  из  Глухаров,  и  его  уверенность  пере¬
дается  мне.  Никто  не  сможет  задержать  этого  как  бы  сколь¬
зящего  над  землей  коня.  Мимо  —  вересковая  поляна,  на  ко¬
торой  смутно  просматривается  фиолетовая  пена  соцветий,  сос¬
новый  бор  с  шевронами  подсочки  на  красноватых  стволах  —
в  нем  и  в  этот  дождливый  день  сухо  и  гулко,  как  в  ангаре,
и  густо  пахнет  смолой,  текущей  из  переполненных  жестяных
воронок...  Березняк...  Здесь,  вбежав  в  черно-белую  пестроту
стволов,  Справный  вдруг  настораживается,  выгибает  длинную,
374

кажущуюся  особенно  тонкой  отсюда,  сверху,  шею,  стрижет
ушами  и  пофыркивает.
 На  всякий  случай  прижимаю  коленями  бока  жеребца  —
бью  каблуками  —  кажется,  у  кавалеристов  это  называется
«дать  шенкелей»,  и  Справный  откликается  на  мое  неумелое
управление,  он  переходит  в  галоп.  Я  как  можно  крепче  охва¬
тываю  ногами  Справного,  чтоб  не  оторваться  от  седла,  пулемет
больно  задевает  о  ноги,  но  лес  уже  кончается.  Жеребец,  щадя
губы,  слушается  подтянутых  удил  и  вновь  сбивается  на  рысь;
меня  возносит  к  трем  яблоням-кислицам,  как  на  самолете,
и  вот  уже  открывается  Грушевый  —  одинокий  хутор,  один
из  тысяч  полесских  хуторов,  нахохленный  и  сонный  под
дождем.
 Меня  пропустили  к  Сагайдачному!..  Клюнули.
 Старик,  выслушав  меня,  достает  свою  «катюшу»  и  начи¬
нает  стучать  обломком  напильника  по  кремню.  Искры  уходят
вверх,  минуя  обожженный  трут,  и  мировой  посредник  нерв¬
ничает.  Напильник  в  тонких,  сухих  пальцах  мечется  вверх-
вниз,  бьет  по  камню  с  характерным  сухим  треском.  Увы,  огня
нет.  Я  мог  бы  помочь  Сагайдачному,  достав  заветный  коробок
со  спичками,  но  знаю,  что  для  него  работа  с  кресалом  —  свя¬
щеннодействие.  Стариковская  причуда?  Но,  может  быть,  в
семьдесят  лет  это  особенно  важно  —  самому  добывать  свой
огонь?
 Наконец  одна  из  искр  залетает  в  обожженный  трут,  как
пчела  в  улей,  пристраивается  там,  растет,  пухнет  на  глазах,  и
Сагайдачный,  поднеся  трут  к  вытянутым  бледным  губам,  раз¬
дувает  его.
 Я  вижу,  как  смотрят  на  меня  католический  глиняный  Хри¬
стос  с  колючим  венком  на  голове,  и  богоматерь  из  складня,  и
Будда,  сидящий  скрестив  ноги,  и  бельмастый,  кудлатый  Зевс,
и  похожий  на  орла  с  немецкого  кителя  крылатый  Ра...  Успо¬
койся,  говорят  они,  все  уже  было,  все  уже  видели  мы  —  и
праведников,  страстно  желающих  уничтожить  зло,  и  торже¬
ствующих  грешников,  и  грешников  казненных,  и  казненных
же  праведников.  И  все  повторялось,  повторялось...  Почему-то
моя  уверенность  в  том,  что  Сагайдачный  поможет  мне,  улету¬
чивается.
 Я  отворачиваюсь  от  богов.  У  них  божьи  дела,  у  меня  —
человеческие.
 Тускло  светятся  тисненные  золотом  слова  на  корешках
книг,  мерцают  хрустальные  подвесочки  старинных  бра,  веера
375

источают  какой-то  непонятный  сладкий  запах.  Мы  одни  на
этом  книжном  острове,  если  не  считать  тонколицей  молодой
женщины  в  соломенной  шляпке,  которая  улыбается  с  фото¬
графии  сквозь  полумрак.  В  сенях  стучит  толкушкой  бывшая
деревенская  красавица  по  имени  Мария,  пришедшая  в  этот
дом,  чтобы  сменить  женщину  в  соломенной  шляпке,  но  так
и  оставшаяся  довеском  к  памяти  о  ней.
 —  Значит,  ты  предлагаешь  мне  принять  участие  в  афере...
обмане,  —  сказал  Сагайдачный.  —  На  вашем  языке  это,  ко¬
нечно,  называется  военной  хитростью?
 —  Иначе  с  ними  не  справиться.  Все  зависит  от  вас.  Только
вам  они  поверят.
 Почему-то  у  меня  был  виноватый  тон.  Я  как  будто  просил
прощения  за  то,  что  вынужден  прибегать  к  хитрости.
 — 	Семеренкова  они  бросили  в  карьер,  —  сказал  я.  —  Рани¬
ли  и  бросили.  Чтоб  помучился.
 Чуть  дрогнули  пальцы,  державшие  папироску.
 -г-  Я  не  скрываю,  что  это  опасно,  —  добавил  я.  —  Они  же
звери!  Фашисты!
 — 	Э,  разве  в  этом  дело?  —  сказал  Сагайдачный.  —  Смер¬
ти  и  страданий  я  не  боюсь.  Вообще,  проблемы  соматиче¬
ского  существования  меня  не  волнуют.  Но  нарушить  осно¬
ву  своей  жизни,  ее  принцип...  ради  чего?  В  данной  точке  зем¬
ного  шара,  в  данное  время  одним  Горелым  станет  меньше.
Но,  как  феникс,  Горелый  возродится  еще  где-то.  В  любые
времена  было  достаточно  садистов.
 Этого  я  боялся  больше  всего.  Когда  Сагайдачный  прини¬
мался  рассуждать,  все  теряло  фундамент,  становилось  зыбким.
Я  крепче  вцепился  в  подлокотники  кресла  с  высокой  драной
спинкой.  Сколько  людей  сиживали  в  этом  кресле  до  меня!
И  все  они  уходили  ни  с  чем.
 — 	Ты  думаешь,  я  их  мало  видел  на  своем  веку,  Горелых?  —
спросил  Сагайдачный.  —  Нет,  все,  что  мы  можем  противопо¬
ставить  несправедливости,  —  это  крепость  духа  и  реалистиче¬
ский  взгляд  на  вещи.  «Разумное  наслаждение  настоящим  —
это  единственная  разумная  забота  о  будущем».
 — 	Марк  Аврелий?
 — 	Монтень.
 — 	Он  не  воевал,  ваш  Монтень!  —  сказал  я,  держась  за  под¬
локотники.  —  Он  сидел  в  замке  и  философствовал.
 — 	А  до  этого  он  воевал,  —  торжествующе  улыбнулся  ста¬
рик.  —  И  много.  Он  был  опытным  бойцом,  гулякой  и  задирой.
 376

— 	Ага,  все-таки  был!  —  выкрикнул  я,  чувствуя,  что  все
рушится.
 — 	Ты  полон  жажды  мщения,  понимаю,  —  сказал  Сагай¬
дачный.
 — 	Дело  не  в  мщёнии!
 — 	Хорошо.  Пусть  не  мщение,  просто  злость.  А  что  ты  ви¬
дишь  со  стороны  Горелого?  Разве  не  то  же?  Не  злость?
Злость  —  вообще  болезнь  человечества.  Она  как  мозоль.  Че¬
ловечество  натерло  ее,  шествуя  по  пути  прогресса!  Увы,  я  не
мозольный  оператор...
 Он  погасил  папироску  в  медном  цветке  лотоса.  Пальцы  его
дрожали.  Не  так-то  просто  давался  разговор  и  Сагайдачному,
хотя  он  и  старался  укрыться  за  иронией.
 — 	Ты  просишь  слишком  многого,  —  сказал  он  после  дли¬
тельного  молчания.  —  Участвовать  в  вашей...  э...  операции...  это
чересчур.  Право!  Сейчас  мне  так  покойно,  хорошо.  Моей  за¬
щитой  стала  старость.  Слава  богу,  старость  —  благословенное
время.  Брось  этих  бандитов,  Иван  Николаевич.  Уверяю,  они
сами  уйдут.  И  все  устроится.
 Он  повернул  голову  так,  что  я  увидел  под  стеклами  голу¬
бенькие  глазки.  Они  часто  и  жалобно  моргали.
 — 	Ладно!  —  я  встал.  —  Ладно,  Мирон  Остапович!  После
того  как  вы  помогли  мне  тогда,  на  гулянке,  я  думал...  Я  уж
было  понадеялся...  Ладно!
 Меня  ждал  в  Глухарах  Глумский.  Что  ж,  придется  его
огорчить.  Постараемся  придумать  еще  что-нибудь.  Без  Сагай¬
дачного.  Оставим  старика  в  его  нейтральной  стране.
 — 	Иван  Николаевич!..  Ваня!  —  Сагайдачный  поднялся  вслед
за  мной,  нашаривая  растопыренными  пальцами  край  стола,
как  слепой.  Стеклышки  пенсне  запотели.  —  Ах,  боже  мой,  как
вы,  молодые,  жестоки.  Как  жестоки!  Куда  же  ты?  Если  с
тобой  что  случится,  я  себя,  себя  винить  буду!  Ну,  посмотри
на  вещи  разумно.  Война  на  исходе!
 Он  пытался  выбраться  из-за  стола.
 Обидно  мне  было  и  горько.  Все  рушилось.  Мы  упускали
верный  шанс  уничтожить  бандитов.  Честное  слово,  я  бы  ни¬
чего  не  пожалел  для  него,  Сагайдачного,  если  бы  он  позвал
на  помощь.  Я  пробился  бы  к  его  Грушевому  острову,  даже  если
бы  горел  весь  разделявший  нас  лес!
 Чуть  заметным  пятнышком  виднелась  в  сгущающемся  су¬
мраке  фотография  молодой  женщины  на  полке.  Мне  казалось,
что  она  поняла  бы  меня  лучше,  чем  Сагайдачный.
 — 	Постойте!  —  крикнул  старик.
 Я  выбежал  на  крыльцо.  Мария  Тихоновна  не  обратила  на
 3*77

меня  ни  малейшего  внимания,  возилась  с  мешанкой.  Она  в
полной  мере  усвоила  уроки  философского  спокойствия.  Но
Монтень  и  Ренар  не  могли  служить  ей  опорой,  как  Сагайдач¬
ному.  Ее  утешали  кабанчик,  куры,  корова  и  старая  Лысуха.
 Я  снял  шинель,  которую  набросил  на  Справного,  чтобы  тот
не  остудился  под  дождем,  надел  ее  на  себя  и  впрыгнул  в  сед¬
ло.  Шинель  остро  пахла  конским  потом.
 — 	Иван  Николаевич!  Дай  же  хоть  подумать!  —  выкрикнул
Сагайдачный  тонким,  сдавленным  голосом.  Пенсне  он  держал
в  пальцах,  как  бабочку.  Он  плохо  видел  в  сумраке  и  щу¬
рился.
 9
 — 	Вот  я  и  вернулся,  —  сказал  я  Антонине.
 Она  встретила  меня  на  пороге.  Припала  к  пахнущей  Справ¬
ным  шинели  и  провела  пальцами  по  щеке,  словно  стирая  до¬
рожную  грязь  и  усталость.  И  в  самом  деле,  когда  она  косну¬
лась  лица,  усталость,  боль  и  все  невзгоды  как  будто  улетучи¬
лись.  Я  переживал  незнакомую  мне  радость  возвращения
домой.  Раньше  все  мои  дома  были  временными,  вокзаль¬
ными.
 На  лавке,  у  окна,  лежал  темной  грудой  полушубок.  Здесь
она  ждала.  Было  темно,  пусто  и  неуютно  в  хате,  было  страш¬
но.  Из  пробитой,  расщепленной  пулями  двери  тянуло  холо¬
дом,  плошка  догорела;  но  она  сидела  и  ждала.
 Я  прижал  ко  рту  ее  ладони,  я  целовал  их.  Никогда  не  по¬
дозревал  в  себе  столько  нежности  и  любви.
 Потом  я  налил  в  плошку  ружейного  масла  —  олии  у  нас
не  было,  зажег  отвердевший  от  нагара  фитиль  и  вышел  умы¬
ваться.  Буркан  стучал  хвостом  о  мои  сапоги.  Котелок  с  куле¬
шом,  стоявший  у  порога,  свидетельствовал,  что  пес  устроился
прочно.
 Что  ж,  отложим  все  заботы  до  завтра,  решил  я.  Отправим¬
ся  на  поиски  Горелого  в  УР.  Это  все,  что  нам  остается.
 ...Всю  ночь  за  окнами  шелестел  дождь.  Мы  лежали  на  жест¬
ком  деревянном  топчане,  накрытом  матрасом,  в  котором  по¬
трескивало  и  шуршало  сено.  Мы  лежали  прижавшись,  то  за¬
сыпая,  то  просыпаясь,  мы  как  будто  летели  сквозь  ночь.  Было
ощущение  затяжного  прыжка,  когда  падаешь  сквозь  облака,
и  тугой  воздух  проносится  мимо,  и  земля  вращается  внизу  —
то  встает  косо,  то  укладывается  ровным  зеленым,  обманчиво
мягким  ковром,  то  возносится  над  головой.
 Мы  были  тихи,  как  дети,  прислушивались  к  дыханию  друг
378

друга,  не  поднимая  головы.  Я  не  хотел  трогать  ее  после  всего,
что  она  пережила  сегодня,  это  было  бы  кощунственно  —  чув¬
ства,  которые  я  испытывал  к  ней,  вдруг  переплавились  бы  в
приступ  себялюбия,  в  требовательный  и  грубый  инстинкт.
 Никто  не  знал,  может,  это  была  последняя  наша  ночь,  ни¬
кто  не  знал,  до  каких  пределов  уплотнило  наш  век  военное
время,  и  мне  было  чуть  грустно,  вкус  горькой  крушинной  коры
примешался  к  радости,  которую  давала  нам  застенчивая,  це¬
ломудренная  близость.
 Она  была  рядом  со  мной  теплая.,  дышащая,  пахнущая,
живое  существо,  чудо,  женщина.  «Я  Люблю  тебя»,  —  беззвуч¬
но  шептал  я  в  ее  теплую  щеку...  И  она,  словно  услышав,  еще
крепче  прижималась  кб  мне,  и  мы  проваливались  в  дремоту,
чуткую,  прерывающуюся  без  конца  дремоту,  и  сквозь  сон,  мне
казалось,  я  слышал  ее  ответные  слова,  а  Лождь  все  шелестел
в  темных  окнах,  и  в  сенях  возился  и  стучал  лапой  наш  сторож
Буркан.
 Нам  было  хорошо  молчать  и  слушать  дыхание  друг  друга,
мы  открывали  не  изведанные  еще  источники  счастья,  и,  про¬
сыпаясь  после  короткого  забытья,  я  вдруг  улыбался  от  радост¬
ной  мысли  —  если  нам  хорошо  в  эту  ночь,  когда  все  ужасы,
страхи  не  улетучились,  были  живы,  реальны,  то  что  же  ждет
потом?
 Я  засыпал  и  просыпался,  казалось,  лишь  для  того,  чтобы
испытать  радость  нового  открытия.  Было  совершенно  удиви¬
тельным  посмотреть  на  нее  в  полной  темноте  и,  не  произнося
ни  звука,  не  шевеля  даже  губами,  позвать:  «Антоша»,  —  и  по¬
чувствовать,  как  она  откликается  всем  телом,  почувствовать
движение  ресниц,  шелест  их  и  услышать  немой,  беззвучный
отклик:  «Что,  что?»  —  и  снова  сказать:  «Антоша,  Антоша...»
И  провалиться  в  короткий  и  чуткий  сон.
 Мы  летели  сквозь  ночь,  и  обрывки  каких-то  неясных  сно¬
видений  проносились  мимо,  как  клочья  облаков.
 На  рассвете  залаял  и  запрыгал  от  возбуждения  Буркан.
Я  тотчас  бросился  к  пулемету  —  это  пробуждение  вдруг  сли¬
лось  со  вчерашним,  мне  показалось  на  миг,  что  я  сейчас  услы¬
шу  поскрипывание  проволочки,  которая  нащупывает  зубцы
щеколды.  Но,  придвинувшись  к  окну,  я  увидел  торчавшие  над
плетнем  оглобли  и  узнал  белую  холку  старой  Лысухи.  Сагай¬
дачный  постучал  кнутовищем  по  столбу  ворот.
 —  Ну  вот  и  наши  первые  гости,  —  сказал  я  Антонине.  —
Будем  встречать.
 379

10
 Она  исчезла  в  сенях,  звякнула  умывальником,  переоделась
за  занавеской,  сделала  несколько  гибких  и  таинственных  дви¬
жений,  закалывая  волосы,  и  через  несколько  минут  вышла  к
Сагайдачному  на  редкость  свежей,  словно  не  было  летящей  от
сна  к  бодрствованию  ночи,  не  было  вчерашних  страшных  ча¬
сов  на  Гавриловом  холме,  старушечьих  причитаний  и  пулемет¬
ного  треска.  Она  вышла  с  достоинством  хозяйки  дома,  которая
даже  в  скорбный  час  должна  принять  гостя  как  положено,
чего  бы  это  ей  ни  стоило.  Я  смотрел  на  нее  с  удивлением.
Сколько  у  нее  выдержки!  Где  она  научилась  всему?
 — 	Искренне  сочувствую  вашему  горю,  Антонина,  —  сказал
старик.
 Она  сжала  губы.
 Сагайдачный,  склонив  свой  голый  тыквообразный  череп,  по¬
целовал  ей  руку.  Антонина  не  испугалась,  не  сделала  ни  од¬
ного  жеманно-стыдливого  движения,  а  по-царски  разрешила
Сагайдачному  коснуться  сухими  губами-  тыльной  стороны  ла¬
дони,  и  затем  рука  легко  выскользнула  из  его  пальцев.  Как
будто  ей  была  знакома  эта  церемония!
 Сагайдачный  с  победно-торжествующим  видом  взглянул  на
меня  голубенькими  утренними  глазками:  какова?
 Я  и  сам  еще  не  знал,  какова.
 — 	Я  приехал  сказать,  что  принимаю  предложение,  —  ска¬
зал  Сагайдачный  торжественно.  —  У  меня  только  одна  прось¬
ба.  Накормите  меня  завтраком!
 Антонина  чуть  заметно  кивнула  мне  и  вышла  к  сараю,
к  тощим  своим  курам.  На  ней  было  то  самое  домотканое,  кра¬
шенное  чернокленом  платье.  Сагайдачный  проводил  ее  взгля¬
дом.  Только  сейчас,  при  свете  разгоревшейся  плошки,  я  уви¬
дел,  41  о  под  глазом  у  него  тонкая  синяя  полоса.
 — 	Ты  не  представляешь,  какая  это  радость  смотреть  на
красивую  юную  женщину,  —  сказал  мировой  посредник.  —  Да¬
же  горе  бессильно  перед  ней.
 — 	Представляю!  —  ответил  я,  растапливая  печку.
 — 	Нет,  милый  мой.  Доживи  сначала  до  семидесяти  лет
Пусть  твое  зрение  очистится  от  страсти  и  приобретет  истин¬
ную  зоркость.  Тут  нужны  глаза  старика.
 — 	Кстати,  что  это  у  вас  под  глазом?  —  спросил  я.
 Он  погрозил  мне  тонким  пальцем.  У  Сагайдачного  был<
странное  настроение  —  смесь  скорби  и  удальства.  Мне  даж*
показалось,  что  от  него  слегка  пахнет  самогонкой.  В  тако1
ранний  час!
 380

—  Заметил  все-таки!  —  сказал  он.  —  Под  глазом  у  меня
небольшой  синяк.  После  тебя  ко  мне  приезжал  Горелый.
 Я  так,  и  замер  у  печи.  Как  же  это  я  не  догадался!  Ну  да,
узнав,  что  Сагайдачный  не  хочет  ехать  пересчитывать  деньги,
они  должны  были  сами  подтолкнуть  его  на  это.
 — 	Ты  растапливай,  —  сказал  Сагайдачный.  —  Не  беспо¬
койся.  Я  сказал  именно  то,  что  нужно:  вы  просили  менЯ  при¬
ехать  в  Глухары,  подписать  акт  о  найденных  миллионах,  а  я
отказался.  В  сущности,  я  ведь  не  солгал,  не  обмануй  его,
правда?
 Я  даже  поперхнулся.  Неужели  старика  всерьез  беспокоил
этот  вопрос  —  как  бы  не  солгать.  Кому?
 — 	Горелый  сказал,  что  я  должен  поехать.  Я  пояснил,  что
не  принимаю  участия  в  официальных  мероприятиях.  Я  нейтра¬
лен,  как  Швейцария.  Он  приказал  поехать  и  доложить
ему  обо  всем.  Я  отказался.  И  он...  э...  применил  легкие  меры
физического  воздействия.  Не  хотел  причинить  мне  болыйой
боли,  даже  предупредил:  снимите  пенсне.
 Ну  конечно,  подумал  я.  Пенсне  надо  было  беречь.  Ведь
Сагайдачный  должен  еще  пересчитать  деньги.
 — 	Я  сказал:  хорошо.  Думаешь,-  от  испуга  или  жажды  мес¬
ти?  Ничуть...  Могу  я  закурить  в  этом  доме?
 Он  принялся  высекать  огонь  из  своего  капризного  кремня.
 На  толстой  глиняной  тарелке  перед  Сагайдачным  пофыр¬
кивала  глазунья  со  шкварками.  Старик  ловко  управлялся  с
самодельным  ножом  и  трезубой,  домашнего  литья  вилкой.
И  в  то  же  время  разговаривал  с  Антониной,  стараясь  отвлечь
ее  от  тяжелых  мыслей.
 — 	Знаешь  высказывание:  «Всю  свою  жизнь  он  просидел  на
приставном  стуле»?  —  спросил  Сагайдачный  у  меня.
 — 	Это...  Монтень?  —  сказал  я,  машинально  продолжая  на¬
шу  давнюю  игру.
 — 	Во  времена  Монтеня  не  было  приставных  стульев.  Это
Ренар.  Так  вот...  Я  сидел  на  таком  приставном  стуле,  и  это
было  хорошо.  Я  мог  наблюдать!  Мне  видны  были  и  оркестр,
и  галерка,  и  бельэтаж,  и  партер,  и  статисты,  выглядывающие
из-за  кулис,  и  дирижер,  вернее,  человек,  который  воображает,
что  дирижирует,  и  суфлеры.  И  даже  правительственную  ложу
я  видел...  Меня  же  никто  не  замечал.  Представь  себе,  это
приятно  —  сидеть  на  приставном  стуле!  А  ты  пришел  и  сОгнал
меня!  Поставил  перед  идиотски  глупым  вопросом:  либо  я  дол¬
жен  сказать  им  правду  и,  таким  образом,  предать  тебя,  либо
 381

я  не  должен  говорить  и  м  правды,  обмануть  и  х.  Вот  ведь
как!  Альтернатива!  И  я  вынужден  был  ввязаться  в  ваше  дело.
Теперь  справляю  поминки  по  моей  прежней,  милой  и  спокой¬
ной  жизни...  А  почему  все  это  произошло?
 Он  поднял  вилку  с  куском  яичницы,  рассматривая  ее  на
свет  и  как  будто  любуясь  сочными  красками.
 — 	Потому  что  я  позволил  себе  полюбить  тебя,  Иван  Ни¬
колаевич,  а  любовь  в  конечном  счете  всегда  вынуждает  нас
страдать.
 Мы  с  Антониной  переглянулись.
 — 	Да,  да...  Не  удивляйтесь.  И  вы  будете  страдать.  От  раз¬
лук,  от  переживаний,  от  обид  со  стороны  детей!  Не  думайте,
что  ускользнете.  Надо  платить  за  счастье  привязанности  и
любви.  Но,  —  он  проглотил  яичницу,  раскрыв  рот,  как  птенец,
разом,  —  зато  мы  кое-что  приобретаем.  Вот  вы  кормите  меня
завтраком,  как  заглянувшего  на  огонек  родственника.  Быть
родственником  —  это  хорошо!
 Я  сумел  разглядеть  глаза  старика  за  овальными  стеклыш¬
ками.  Они  не  шутили,  они  были  серьезны,  эти  глаза.
 — 	В  сущности,  обманывать  мне  не  впервые,  —  сказал  он.  —
Болезни  свои  обманул  —  а  их  было  в  достатке.  Живу!  Марию
Тихоновну,  жену,  обманул  —  беден  оказался...
 Он  выпил  большую  кружку  чая,  заваренного  на  сушеных
грушах,  и  аккуратно  вытер  губы  платком.
 —  Это  было  так  приятно,  —  сказал  Сагайдачный,  глядя  на
Антонину,  —  посидеть  с  вами,  ощутить  искреннее  участие  и
заботу...  В  недоброе  время  я  приехал  к  вам.  Но  дождемся  ли
мы  с  вами  иного?  Ну  а  теперь  за  дела  возьмемся,  молодой
человек!
 Он  поднялся  и  снова  галантно  поцеловал  ей  руку.  У  поро¬
га  остановился  и  поклонился  Антонине.  И  Антонина  ответила
ему  поклоном.
 —  А  что?  —  сказал  Сагайдачный,  надевая  картуз.  —  Ста¬
рики  способны  вновь  ощутить  свою  молодость  только  через
других.  Ты  извини,  что  я  вел  себя  не  так,  как  на  поминках.
Не  хотел  лишний  раз...  Славная  она,  твоя  Антонина.
 Мы  вышли  к  телеге.  Лысуха  уныло  ждала,  в  гриве  ее  све¬
тились  мелкие  капли  воды.  Все  затянуло  моросью.
 —  Спасибо  вам,  —  сказал  я.
 —  Что  за  народ!  —  ответил  Сагайдачный.  —  Лезет  в  пекло
и  еще  благодарит.  Смотри  береги  себя!
 Он  вздохнул  и  посмотрел  в  сторону  леса.  Деревьев  не  было
видно,  лишь  угадывалась  вдали  густая  темная  масса.  Дорога
тянулась  туда  светлой,  поблескивающей  колеями  полосой.
382

По  обе  стороны  стояли  обезглавленные,  загнутые  стебли  под¬
солнухов.
 — 	Да,  вот  еще...  —  сказал  Сагайдачный  тихо.  —  Ты  ведь
знаешь,  Иван  Николаевич,  я  атеист.  Но  меня  все  же  занимает,
как  меня  похоронят.
 — 	Ну,  хватит  вам,  Мирон  Остапович!  —  возмутился  я.  —
Зачем?
 — 	Помолчи!  —  попросил  старик  серьезно.  —  Не  люблю  это¬
го  комсомольско-молодежного  оптимизма...  Я  вот  думаю:  что
поставят  над  моими  бренными  останками?  Крест?  Нет!  Ка¬
мень-валун?  Претенциозно.  Знаете,  поставьте  этот  ваш  обе¬
лиск  со  звездой.  Не  очень,  прямо  скажем,  выдающееся  мемо¬
риальное  изобретение,  но...  Пусть  у  меня  там  будет  ощуще¬
ние,  что  я  приобщился  к  этой  вашей  современной  жизни.  Что
я  не  чужд  тому,  что  будет  жить  после  меня.  Ведь,  кажется,
все  это  прочно,  а?  Глядя  на  таких,  как  ты,  иного  вывода  не
сделаешь.  И  если  великолепно  налаженная  фашистская  ма¬
шина  не  выдержала..  Прочно,  да?
 — 	Прочно,  Мирон  Остапович!
 11
 Мы  с  Попеленко  смотрим,  как  уходит  Гнат.  Он  вразвалоч¬
ку,  перебрасывая  через  лужи  тяжелые  дырявые  ботинки,  ша¬
гает  по  улице.  «Ма-асковские  сладкие  груши,  она  ела  их  на
свадьбе...»  —  напевает  Гнат.  Сквозь  унылую  мелкую  осеннюю
морось  он  несет  не  доступный  никому  мир  своего  воображе¬
ния.  Там  бьют  в  бубны,  осыпают  молодых  хмелем,  пляшут,
целуются.
 Рослая,  чуть  сгорбленная  фигура  постепенно  скрывается  в
мутно-серой  завесе  дождя,  как  в  дыму.  Еще  доносится  нераз¬
борчивая  песня.  Но  через  двадцать-тридцать  минут  Гнат  будет
в  лесу.  В  потайном  клапанчике  ватника,  прошитом  двойной
стежкой,  завернутый  в  прорезиненную  обертку  от  индпакета,
лежит  блокнотный  листок.  На  нем  выведенные  рукой  Варва¬
ры  четкие,  ровные  строки:
 «Мешки  с  деньгами  вывозят  завтра  на  рассвете.  Сегодня
приехал  Сагайдачный.  Никого  в  район  не  посылали.  Повезут
Глумский  и  ястребки.  Когда  же  выполнишь  обещанное?  Жду
не  дождусь.  Ясонька».
 Попеленко  вздыхает,  трет  обшлагом  шинели  кожух  своего
ППШ.  Я  чувствую:  сомнения  и  страхи  вьются  вокруг  него,
как  осы  у  колодца.
 383

— 	Товарищ  Капелюх!  —  не  выдерживает  Попеленко.  —
Я  так  понимаю,  что  мы  выходим  на  бандитов?
 — 	Правильно  понимаешь.
 — 	А  кто  ж  село  останется  охранять?
 — 	Никто.
 Он  качает  головой  с  прискорбием.
 — 	Так  нельзя,  —  говорит,  поразмыслив.  —  Так  я  не  можу.
Неправильно  политически!  У  меня  ж  детей  полная  хата,  вы
сами  знаете.  На  кого  ж  я  их  брошу?  А  если  какой  бандера
заглянет?  Вам-то  хорошо!  А  мне  смену  растить  надо!
 Он  отворачивается,  как  будто  в  сердцах,  но  глаз  его  зорко
следит  за  мной  из-за  приподнятого  ворота.  Что  ж,  придется
выложить  все.  До  поры  до  времени  я  молчал.  Щадил  его,
ждал.  Казалось,  в  «ястребке»  просыпается  боец.  Как  он  по¬
мчался  навстречу  бандитам,  к  заводику,  когда  заметил,  что  его
попеленятам  угрожает  опасность!
 — 	Попеленко,  —  говорю  я,  —  хорошо  жить,  когда  тебя
жалеют?
 — 	Так  не  меня  ж,  —  отвечает  он.  —  То  детей!
 — 	Но  ты  так  привык  к  жалости,  что  переключаешь  ее
на  себя.
 Он  моргает.  Мол,  это  все  рассуждения.
 — 	Штебленка  помнишь?
 — 	Ну?
 — 	Помнишь,  как  ты  Варваре  лошадь  давал  за  три  метра
ситчика?
 — 	Ну...  что  ж,  товарищ  Капелюх!  Я  ж  признал  ошибку!
Повинился  я  уже!
 — 	На  твоей  Лебедке  Климарь  погнался  за  Штебленком.
Иначе  б  Штебленок  ушел,  понял?  Ты  погубил  своего  товарища!
 Попеленко  издает  странный,  сдавленный  звук,  как  будто  за¬
глатывая  баклажан.  Глаза  его  выкатываются  и  застывают.
 — 	Как  же  это?  —  наконец  спрашивает  «ястребок».
 — 	Так.
 — 	Я  ж...  я  ж...  разве  я  мог?..
 — 	Мог.  Если  б  дальше  своего  носа  поглядел.  За  ситчиком
погнался!  Дети  раздеты!  Все,  мол,  тебе  простят.  А  дети  Штеб¬
ленка  тебе  ситчик  простят?  А?
 Я  беру  его  за  воротник  —  рука  сама  тянется,  пальцы  не¬
произвольно  сжимают  жесткое  сукно.
 — 	А  Кривендиху  не  хочешь  ли  на  свой  счет  записать?
А  Семеренкова?  Если  бы  ты  прорвался  в  Ожин,  они  были  бы
живы.  .Пуль  испугался?  «Раны»  своей  испугался?  Кого  пожа-.
л  ел  —  -детей  или  себя?
 384

Он,  приоткрыв  рот,  часто  дышит  мне  в  лицо.  Мы  сходимся
с  ним  глаза  в  глаза.  Кажется,  я  начинаю  заводиться.  Бывает
ведь  —  вдруг  окатит  злостью,  даже  свет  застит.
 — 	Абросимова  не  хочешь  вспомнить?  Проболтался  о  его
приезде!  Тоже  не  подумал?  Закуску  на  столе  увидел,  растерял¬
ся?  Детей  своих  пожалел,  да?  Хватит  спекулировать  на  детях,
Попеленко!
 Он  отступает  вплотную  к  плетню.
 — 	Вйноват,  —  бормочет  он.  —  То  ж  от  дурости,  то  ж  не
зрада  *...  Я  ж...  политически...
 Пальцы  сами  разжимаются.  Но  Попеленко  так  и  остается
стоять,  съежившись  и  прижавшись  к  плетню.  Злость  как-то
сразу  улетучивается.  Жалею  я  его,  своего  белобрового  «ястреб¬
ка».  Недостойное,  штатское,  тыловое  чувство  —  жалость!
Если  б  я  мог,  я  бы  оставил  Попеленко  в  селе,  при  детях.  Пусть
растит  свою  «гвардию»,  селу  будут  нужны  мужики,  ох  как
нужны:  Но  у  нас  нет  бойцов.
 — 	Воевать  будешь?
 — 	Буду.
 — 	Помни  —  с  тебя  особый  спрос.
 Я  ухожу.  Пусть  подумает.  Пусть  сам  решит.  Не  все  же
приказывать  ему  именем  трибунала.
 У  кузни  меня  встречают  Валерик,  Маляс  и  Крот.  Все  трое
прячутся  от  дождя  в  густом  ивняке  и  ольховнике.  Маляс  не¬
брежно,  по-партизански  —  дулом  вниз  —  забросил  карабин  за
спину.  Бывалый  вояка!  Но  лицо  выдает  его,  это  лицо  маль¬
чишки,  которому  разрешили  подержать  автомобильный  руль.
 Крот  суров  и  неподступен.  Жупан  его  перепоясывает  широ¬
кий  кожаный  офицерский  ремень,  отвисающий  на  животе  от
тяжести  кобуры  со  старым  армейским  револьвером.  Револьвер
привязан  цепочкой  к  крючку  жупана,  как  вокзальная  кружка
к  бачку.  Вдруг  добро  потеряется?
 Вид  у  нашего  воинства  не  очень  бравый,  в  почетные  карау¬
лы  оно  не  годится.  Валерик,  правда,  как  всегда,  хорош:  в  ту¬
гом  бушлатике,  из-под  которого  проглядывает  «морская  душа»,
в  бескозырке  с  метровыми  лентами,  с  немецким  автоматом
на  груди,  с  оттопыренными  от  гранат  карманами  —  он,  кажет¬
ся,  только  что,  как  и  положено  моряку,  потопил  свой  корабль
и  теперь  готовится  дорого  продать  свою  жизнь  на  суше.
 — 	Вот  Крот  гранат  принес,  —  говорит  Валерик,  ловко  под-
 *  Зрада  —  измена  (укр.).
 25  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	385

брасывает  в  воздух  гранату,  по-жонглерски  подхватывает.  —
Культурно!
 —  Запас  ликвидировал,  —  охотно  поясняет  Крот.  —  Раз
нужно  обществу,  бог  с  ней,  с  рыбой.
 Я  берусь  за  кованую  тяжелую  ручку  двери,  и  Крот  тут  же
тянется,  чтобы  заглянуть  в  кузню.  Ему  не  терпится  узнать,
как  выглядят  миллионы.
 —  Принеси  счеты,  Крот,  —  говорю  я.
 —  Счеты?..  Это  можно.
 В  другое  время  он  бы  отказал.  На  все  просьбы  у  кузнеца
установленный  ответ:  «Одному  дашь,  другому  не  откажешь».
Однако  сейчас  речь  идет  о  подсчете  миллионов.
 —  И  безмен  принеси!
 Крот  уходит  оторопелый,  шелестя  своими  добротными,  под¬
шитыми  позади  кожей  галифе.  Трудно  ему...  В  кузне  лежат
деньги,  которые  приходится  взвешивать,  как  пшено.  Эдакие
переживания  под  занавес  войны!
 В  полутемной  кузне  —  свет  сочится  лишь  из  маленького
оконца  под  потолком  —  в  углу  за  столиком  сидят  Сагайдач¬
ный  и  Глумский.  Столик  забросан  красненькими  тридцатируб¬
левками,  синими  пятерками  с  изображением  летчика,  зеле¬
ненькими  трешками  с  солдатами  в  касках.  Вся  колхозная  кас¬
са,  выручка  от  продажи  последних  горшков  и  глечиков,  лежит
на  изрезанных  грязных  досках,  как  осенний  разноцветный
букет.
 У  ног  Глумского  два  длинных  бумажных  мешка.  В  такие
мешки  немецкие  похоронные  команды  упаковывали  покойни¬
ков.  Пронумеровывали  их  и  отправляли  куда  надо.  Аккурати¬
сты  ведь.  Я  осматриваю  мешки.  В  них  пластинки  немецкого
пороха.  На  ощупь,  сквозь  толстый  слой  бумаги,  они  напоми¬
нают  гибкие  и  плотные  денежные  пачки.  Находчивый  мужик
Глумский!
 —  Учтите,  они  скорей  всего  встретят  вас  поблизости  от
Глухаров,  в  лесу,  —  говорю  я  Сагайдачному.  —  Будьте  готовы
к  четким  ответам.
 —  Я-то  что?  Вот  вы  готовы  ли?
 —  Ничего.  Выеду  в  Ожин  с  темнотой,  проскочу!  —  это  я
Глумскому.  —  Буду  ждать  вас  с  автоматчиками  близ  опушки.
Я  присоединюсь  к  вам,  а  они  пойдут  скрытно,  лесом,  чуть
позади.
 Глумский  кивает.
 —  Если  меня  не  будет  на  опушке,  возвращайтесь  обратно.
 —  Ну-ну,  —  отвечает  Глумский.
 Он  угрюмо  царапает  стол  толстым,  чечевицеобразным  ног-
 386

тем.  Что-то  есть  у  него  на  уме,  но  он  не  хочет  поделиться
со  мной.
 Скрипит  дверь.  Крот  протягивает  мне  счеты  и  безмен  с
длинным  рычагом  и  передвижной  гирькой.  Графитовые  его
глазки  скользят  по  тридцатирублевкам  на  столе,  по  бумажным
мешкам.
 — 	Не  нравится  мне  этот  Крот!  —  говорю  я,  когда  дверь
за  кузнецом  закрывается.
 — 	Разве  вас  не  учили  в  школе,  —  спрашивает,  улыбаясь,
Сагайдачный,  —  что  у  крестьянина  две  души?
 — 	Учили.  Но  когда  дело  доходит  до  стрельбы,  две  души
ни  к  чему.
 Я  ставлю  счеты  и  безмен  на  стол.  Счеты  хорошие,  из  на¬
стоящей  кости.  Наверно,  Крот  хранит  их  в  заветном  месте,
как  Серафима  свою  «Борьбу  миров».  Весь  день  пальцы  Крота
делают  тяжелую,  грязную  работу,  вечером  же  они,  перебирая
костяшки  счетов,  служат  душе.  Какой  душе?..
 — 	Кстати,  сколько  весу  должно  быть  в  трех  миллионах?  —
спрашивает  Сагайдачный.  —  Вдруг  они  поинтересуются,  а
я  даже  не  представляю.
 С  таким  же  успехом  он  мог  спросить,  как  гарпунят  ки¬
тов  в  Гренландии.  Я  больше  ста  рублей  в  жизни  не  держал
в  руке.
 — 	Прикинем,  сколько  колхозная  касса  весит,  —  предлагает
Глумский,  —  и  помножим!
 Он  сгребает  корявыми  пальцами  тридцатирублевки,  пятер¬
ки  и  трешки,  перевязывает  их  бечевкой  и  подвешивает  к  без¬
мену.  Отводит  гирьку...  Стрелка  не  шелохнется.
 — 	Н-да,  —  сконфуженно  говорит  Глумский.  —  Не  тянет
наш  кооператив  на  безмене.  А  бывало,  у  инкассатора  сумка
плечо  гнула.  До  войны!
 — 	Э,  голубчик,  —  в  тон  ему  замечает  Сагайдачный.  —  Ма¬
ло  ли  что  было.  У  моей  мамочки  бриллиантовое  колье  своей
тяжестью  натирало  шею,  после  бала  приходилось  прибегать
к  маслам.  До  революции!
 Председатель  колхоза  и  бывший  мировой  посредник  с  ин¬
тересом  смотрят  друг  на  друга.
 — 	Надо  сказать,  ваша  выдумка  не  лишена  смысла,  —  ми¬
лостиво  роняет  Сагайдачный.  —  Ни  во  что  люди  не  верят  так
охотно,  как  в  клады  и  в  то,  что  у  ближнего  много  денег.  Пси¬
хологический  феномен!  Замечали  ли  вы,  что  самые  богатые
люди  —  это  ваши  соседи?  Сколько  раз  приходили  ко  мне,  ры¬
лись  в  подполе,  в  погребе,  искали  фамильные  сокровища...
Никто  ничего  не  нашел!  Но  спросите  у  Крота,  кто  такой  Са-
 25*
 387

гайдачный,  и  он  скажет:  это  тот,  кто  прячет  пуды  золота  под
хатой.
 — 	Не  нравится  мне  Крот,  —  упрямо  повторяю  я.  —  Ни  од¬
ной  души  не  вижу  в  нем.
 — 	А  что  делать?  —  взрывается  Глумский.  —  Я  без  него
своего  плана  выполнить  не  могу!
 — 	Какого  еще  плана?
 — 	Такого...  Если  ты  не  придешь  на  опушку  с  автоматчика¬
ми,  мы  все  равно  двинем  против  Горелого,  понял?  И  его  при¬
бьем!
 Так  вот  что  было  на  уме  у  председателя...
 — 	Как  одни?
 — 	Послушайте,  не  посвящайте  меня  в  свои  планы!  —  умо¬
ляюще  вскрикивает  Сагайдачный.  —  Достаточно,  хватит!
 Но  Глумский  не  обращает  внимания  на  мирового  по¬
средника.  Он  в  горячке  неожиданно  вспыхнувшего  военного
азарта.
 — 	С  телегой  пойдем  я,  Крот  и  Маляс,  понял?  Горелый
знает,  что  нас  должно  быть  трое,  так?  А  Попеленко  и  Вале¬
рик  будут  на  телеге  под  брезентом  с  автоматами  и  гранатами.
Мы  их  мешками  прикроем  с  боков.  Когда  бандеры  выйдут  из
леса,  мы  вроде  испугаемся,  бросим  оружие,  понял?  А  Попелен¬
ко  и  Валерик  подпустят  и  ударят  в  упор  из  автоматов.„  И  гра¬
натами,  понял?
 Он  волнуется,  Глумский,  то  и  дело  повторяет  «понял?»  и  ре¬
жет  ногтем  стол.  Это  первая  в  его  жизни  военная  операция.
 Я  не  узнаю  председателя.  А  может,  вот  так  неожиданно  и
проявляется  талант  партизанских  хитроумных  вождей?
 — 	Рискованно,  —  говорю  я.  —  Беспокойно  мне  за  вас.
 — 	А  ты  не  беспокойся,  —  советует  Глумскдй.
 Сагайдачный  слушает,  чуть  скривившись.  Пальцы  его  иг¬
рают  костяшками  счетов.  Он  слушает  нас,  как  детей,  увлечен¬
ных  собственной  выдумкой  и  поверивших  в  нее.
 — 	Ты  скачи  и  делай  свое  дело,  —  продолжает  Глумский.  —
И  постарайся  не  запалить  Справного.
 В  голосе  председателя  командирская  уверенность.  Он  очень
изменился  с  тех  пор,  как  взял  в  руки  карабин.  Не  случайно,
наверно,  наш  лесной  миролюбивый  край  дал  столько  вожаков
и  командиров.  В  Полесье  не  редкостью  было,  если  какой-ни¬
будь  тугодум-садовод  или  колхозный  бухгалтер,  уйдя  в  лес  с
дробовиком,  а  то  и  просто  с  топором,  возвращался  во  главе
целого  отряда.  С  чего-то  они  начинали?  Может,  вот  с  такой  же
телеги?
 — 	Ох,  карбонарии,  —  тихо  шепчет  Сагайдачный.  —  Воите¬
388

ли...  Этот  трюк  уже  был.  Под  стенами  Трои...  Закурим,  пред¬
седатель,  на  прощанье?
 Согнувшись,  он  бьет  кресалом  по  кремню,  добывая
огонь.
 Глумский  терпеливо  ждет.  Наконец  тощая  самодельная  па¬
пироска  и  цигарка  пэтээровского  калибра  тянутся  к  тлеюще¬
му  фитилю.  Скоро  нам  провожать  Сагайдачного.  Где-то  на
дороге  мирового  посредника  встретит  Горелый  или  кто-нибудь
из  его  подручных.  Основные  силы  бандитов,  возможно,  следят
за  Ожинским  шляхом,  чтобы  не  выпустить  нашего  посыльно¬
го.  Вот  почему  мне  придется  дожидаться  сумерек...  С  каждой
минутой  нервное  напряжение  нарастает.  Скорее  бы  в  путь!
Ждать  да  догонять  —  нет  ничего  хуже.
 12
 Жеребец,  изогнув  шею,  тянется  к  председателю  мягкими
розовыми  губами,  тычется  в  ладонь.  На  ладони  —  корка  чер¬
ного  хлеба.  Нет  в  селе  сахара.  Дети  забыли,  как  он  выглядит.
Никто  не  скажет  в  Глухарах:  белый  как  сахар.  Скажет:  бе¬
лый  как  мел.  Мелу  у  нас  достаточно.
 — 	В  Ожине  на  чужие  руки  не  оставляй.
 Справный  быстро  сжевывает  корку.  При  нашей  бедности
и  чернушка  лакомство.  Председатель,  вздыхая,  смотрит  на  же¬
ребца.  Мысленно  прощается,  что  ли?  Да,  дорога  у  нас  будет
с  фейерверком,  с  треском...  Если  Горелый  догадается  выста¬
вить  засаду.
 А  он,  жеребец,  как  будто  предчувствуя  опасный  путь,  вол¬
нуется,  шумно  тянет  воздух  ноздрями,  лоснящаяся  шерсть
его  мелко  вздрагивает,  словно  от  озноба.  Глумский  между  тем
деловито  вставляет  ему  в  пасть,  оттянув  нежные  губы,  удила.
Железо  звякает  о  снежную  кость,  Справный  дергается,  ему  не
нравится  металл,  но  председатель,  успокаивающе  ворча,  засте¬
гивает  удила  кляпышком.
 — 	Хорош!
 Длинная,  сухая  морда  жеребца  вдруг  как  бы  сама  собой
подбрасывается  кверху.  Глумский  смеется.  Первый  раз  слышу,
как  он  смеется,  —  получается  это  у  него  неловко,  неумело,
смех  напоминает  кашель.  Но  Справному  в  отличие  от  глухар-
чан  смех  этот  знаком,  он  как  бы  в  ответ  толкает  Глумского
мордой  в  плечо,  пофыркивает.  На  какую-то  секунду  небритая
щека  председателя  прижимается  к  атласно-блестящей  скуле
жеребца.
 — 	Да,  определенно  признает,  —  сипло  говорит  Глумский  и
389

отстраняется.  —  Мы  ведь  казацкого  роду,  —  поясняет  он  мне
смущенно.  —  Лошадники.
 Справный  косит  на  нас  длинным,  в  остром  разрезе  век,
глазом.  Оглавль,  уходящий  под  коротко  остриженную  челку  на
лбу,  нащечные  ремни,  нахрапок  —  вся  уздечка  плотно  сидит
на  сухой  красивой  морде  жеребца.
 Забираюсь  в  седло.  Справный  ходит  подо  мной  из  сторо¬
ны  в  сторону.  Небо  еще  чуть  высветляется  каким-то  дальним
заоблачным  светом,  но  в  лесу,  в  чащобе,  наверно,  совсем  уже
темно.
 Только  что  Гнат  принес  записку  для  Варвары.  Всего  три
слова:  «Жди.  Буду.  Ясенек».  Многозначительность  Горелого
нам  понятна.  «Ясенек»  расспросил  Сагайдачного.  Теперь  он
твердо  намерен  захватить  два  бумажных  мешка,  по  три  мил¬
лиона  в  каждом,  уничтожить  при  этом  «ястребков»  и  победи¬
телем  заехать  в  Глухары:  попрощаться,  навести  порядок...
 — 	Слушай,  —  говорю  я  Антонине.  —  А  почему  бы  тебе
пока,  на  время,  не  переехать  к  Глумскому?  У  них  никого  нет...
детей...  Тебе  хорошо  было  бы!
 — 	Нет!
 Она  обводит  взглядом  просторную  и  нескладную  мазанку,
стол  с  глиняными  львами  и  рыбами,  печь,  расписанную  глу-
харским  орнаментом.
 По  стеклу,  дрожа,  вычерчивая  извилистые  дорожки,  бегут
капли.  От  печи  уютно  веет  теплом,  уголья  на  поду  освещают
хату  красным  переливающимся  светом.
 — 	Я  приеду  завтра...  Ты  не  волнуйся,  если  задержусь.
 Она  смотрит  на  меня.  Осторожно  касается  лица  прохлад¬
ными  кончиками  пальцев.  Это  ее  привычный  жест.  Она  словно
лепит  меня.  А  может,  запоминает  осязанием?
 — 	Слушай,  у  тебя  паспорт  есть?
 Дурацкий,  конечно,  вопрос.  Ну  какие  в  Глухарах  паспорта?
 — 	Получим  в  сельсовете  твой  паспорт,  поедем  в  Ожин,  —
говорю  я.  —  Чтоб  все  было  как  у  людей...
 Она  кладет  пальцы  на  мои  губы,  и  я  стихаю.  В  самом  деле,
уж  больно  становлюсь  деловым.  Она  серьезно  и  внимательно
смотрит  на  меня.  Я  утыкаюсь  лицом  в  ее  шею,  чувствую  гу¬
бами  пульсирующую  жилку.  Не  хочу,  чтобы  она  так  внима¬
тельно  рассматривала  меня:  догадается,  что  боюсь.  Сейчас,  ря¬
дом  с  Антониной,  я  начинаю  бояться  длинной  и  темной  доро¬
ги.  Чувствую,  как  много  могу  потерять!
 — 	Пора...  Мне  пора!
 390

Она  отстраняется.  Протягивает  мне  узелок  со  сниданком  *.
Я  укладываю  узелок  в  сидор,  туда,  где  лежат  три  запасных
короба  с  лентами  для  МГ,  складной  шомпол,  сотня  патронов
россыпью  и  два  индпакета.
 — 	Не  забудь,  что  Глумский  очень  хорошо  к  тебе  отно¬
сится...  как  к  дочери!  —  говорю  я,  забрасывая  сидор  за
спину.
 Две  лямки  привычно  ложатся  на  шинель,  на  плечи,  где  со¬
хранились  петельки  от  погон  и  потемневшие,  давно  не  чищен¬
ные  пуговки  со  звездочками.
 Лицо  Антонины  вдруг  искажается,  как  у  человека,  силя¬
щегося  сделать  глоток.  Ей  с  трудом  даются  слова,  будто  она
заново  учится  говорить:
 — 	Я...  буду...  ждать...
 Ухожу  не  оборачиваясь.  В  какой-то  книжке,  помнится,  про¬
читал,  что  именно  так  поступают  настоящие  мужчины:  они
мучаются,  заходятся  от  тоски,  но  глядят  только  вперед,  сту¬
пают  ровно  и  жестко.
 Но,  отойдя  от  хаты  к  воротам,  где  привязан  Справный,  я
останавливаюсь  и  поворачиваюсь.  Ну  их  к  дьяволу,  книжки!
Мало  ли  кто  как  уходит  в  книжках.  А  мы  с  ней  живые,  та¬
кие,  как  есть,  нечего  нам  себя  придумывать.
 Антонина  замерла  у  тына,  прямая,  высокая,  она  стоит  под
дождем,  и  голова  ее  желтеет  в  сумерках,  как  августовский
подсолнух.
 6 	ГЛАВА
 1
 До  леса  я  разрешаю  Справному  пройти  легкой  рысью.
Пусть  разогреется.  Тяжелый  сидор  чувствительно  постукивает
по  спине.  В  нем  как-никак  три  сотни  патронов.  Коле¬
нями  я  ощущаю,  как  мерно  и  ровно  раздуваются  бока  же¬
ребца.
 Дорога  уже  не  видна,  остается  только  довериться  Справ¬
ному,  его  чутью.  Дождь  летит  в  лицо,  холодит  щеки,  ветер
ровно  гудит  в  дырчатом  кожухе  пулемета.  В  темноте  только
запахи,  которыми  густо  насыщен  влажный  воздух,  подсказы¬
вают,  где  я  проезжаю.  Вот  тяжелый  и  гнилостный  запах  вя¬
*  Сниданок  —  завтрак  (укр.).
 391

нущей  картофельной  ботвы  сменяется  горькими  ароматами
жнивья...  Въехали  в  яровой  клин.  Дальше  —  луг  с  высокой
отавой,  от  него  веет  свежестью  яснотки  и  ромашки.  Лес  надви¬
гаете^  неясной  громадой.  Еще  за  сто  метров  он  предупреждает
о  себе  запахами  папоротника,  крапивы  и  хвои.
 Справный  влетает  в  лес,  как  в  глухую  ночь.  Ничего  не  ви¬
дать,  даже  ушей  жеребца,  лишь  ощущается  давление  двух
стен  из  деревьев,  близко  подступивших  к  дороге.  Стук  копыт
эхом  гуляет  справа  налево  и  слева  направо.  Гулко  в  лесу.
Наверно,  за  километр  слышен  конский  топот.
 Дорога  входит  в  сосновый  «предбанник»,  это  я  чувствую  по
тому,  что  над  головой  слегка  светлеет,  и  волна  хвойного  тепла
выплескивается  на  нас  со  Справным.  Он  даже  в  дождь  хранит
тепло,  наш  знаменитый  «предбанничек».
 Десять  дней  назад  я  лежал  в  этом  соснячке,  глядя  в  небо
и  наслаждаясь  покоем  и  тишиной.  Здесь  пробежала,  едва  ка¬
саясь  копытами  земли,  тонконогая,  легкая  косуля,  и  ее  как
ножом  прирезали  короткой  точной  очередью  из  «шмайсера».
С  этого  все  и  началось  для  меня.  Всего  лишь  десять  дней
тому!
 Справный  выносит  меня  в  Шарую  рощу.  Здесь  стоит  гул  —
дождь  бьет  в  жесткие  листья,  кажется,  будто  полчища  жуков
готовятся  к  отлету  в  темноте.  Я  пригибаюсь  к  прикрепленному
к  передней  луке  пулемету,  чтобы  не  хлестнуло  в  лицо  шаль¬
ной  веткой.  Шарая  роща,  Шарая  роща...  Черный,  хищный,  как
птичья  лапа,  горелый  дубовый  сук,  карканье  черной  зловещей
птигщт...  Чуть  похлопываю  Справного  хлыстом,  совсем  легонь¬
ко.  Жеребец  с  удовольствием  прибавляет  ходу.  Он  весь  как
будто  вытягивается.  Седло  начинает  прыгать  подо  мной,  и  си¬
дор  бьет  по  лопаткам  равномерно,  как  трамбовочный  молот.
 Наконец-то  Шарая  роща  с  ее  гулом  уходит  назад,  отвали¬
вает,  как  льдина  от  речного  берега.  Мы  несемся  теперь  по  сме¬
шанному  лесу,  густому,  пахнущему  болотом  и  мятой.  Неужели
проскочим?  Молодец,  Справный.  Жми,  несись.  Копыта  жеребца
равномерно  отмахивают  метры,  дыхания  его  даже  не  слышно.
 Кажется,  что  деревья,  пропустив  нас,  смыкаются  позади,  как
волны.  Та-та-та-та  —  стучат  копыта.  Чах-чах-чах-чах  —  отда¬
ет  в  лесу.  Давай,  Справный,  давай...
 Темнота  густо  смешана  с  влагой,  она  бьет  в  глаза,  выжимает
слезу.  Азарт  скачки  овладевает  мной.  Боязнь  ночного  леса,
выстрела  в  упор  исчезает,  азарт  погоняет  меня,  а  вместе  со
мной  и  Справного.  Справный  взлетает  на  пригорок,  стук  ко¬
пыт  вязнет  в  песке,  но  скорость  бега  остается  прежней.  На  вер¬
шине  пригорка  веет  теплом,  а  через  минуту  мы  снова  спус¬
392

каемся  в  сырой  и  холодный  лес.  Здесь  вокруг  болота,  и  дорога
идет  по  насыпи.  Хлесь!  —  я  на  миг  приподнялся,  оторвался
от  луки,  и  ветка  тут  же  сорвала  с  меня  сержантскую  фура¬
жечку.  Не  удержал  спущенный  на  подбородок  ремешок.  Но  не
останавливаться  же!  Ветром  разметало  волосы,  смочило  дож¬
диком,  пригладило  холодком.  Ладно,  черт  с  ней,  с  фуражкой.
Глаза  целы  —  и  хорошо.  Прорвемся,  Справный,  прорвемся!
 Впереди  из  темноты,  с  середины  дороги,  раздается  не¬
стройно,  в  два  голоса:
 —  Стой!  Стой!
 Значит,  ждали  все-таки...  Ждали!  Как  будто  дождем  под
рубаху  хлестнуло.  Заморозило  кожу  до  пупырышек,  а  рука
уже  сама  по  себе,  не  дожидаясь  приказаний,  бьет  жеребца
плетью  под  брюхо,  у  ног,  по  самому  болючему.  Справного
швыряет  вперед,  как  снаряд  «катюши»  по  рейкам.  Тугой  воз¬
дух  ударяет  в  наклоненную  голову.  Слышно,  как  сзади,  где-то
далеко,  шлепаются  о  землю  комья  вывороченной  копытами
земли.
 — 	Стой!  —  это  сбоку,  справа  и  слева,  из  темноты,  из  дож¬
дя,  из  деревьев.
 — 	Стой!  —  это  уже  за  спиной,  хрипло  и  испуганно,  из-под
града  земляных  ошметков.
 Они  чуть  подрастерялись,  проворонили  несколько  секунд,
а  несколько  секунд  для  меня  сейчас  целая  жизнь.
 Та-та-та-та...  Сзади,  из  «шмайсера».  Очередь  рвет  воздух
возле  уха,  свистит.  Та-та-та-та...  Из  другого  автомата.  Высоко,
по  листве,  по  сучьям.  А  копыта:  тах-та-та-тах,  тах-та-та-тах...
А  дорога  —  в  спасительный  поворот.  Я  ощущаю  его  по  легкому
наклону  Справного,  облегчаю  ему  поворот,  чуть  свешиваюсь
с  седла.
 Сзади  та-та-та-та  вперебой,  длинно,  из  двух  автоматов.  Ко¬
пыта  —  тах-та-тах...
 Снова  две  длинные  очереди,  до  пределов  обоймы,  до  упора
подавателя  в  ограничительный  выступ.  Поздно,  поздно!  Справ¬
ный  ушел  за  деревья,  пули  щиплют  щепу,  щелкают  о  сучья.
Седло  прыгает  подо  мной,  воздух  давит  холодом  голову,  за¬
кладывает  уши.  Дорога  снова  выпрямляется.
 Справный  все  еще  взбешен  коварным  ударом  плети,  он  за¬
жимает  зубами  железные  удила,  сейчас  его  ничем  не  остано¬
вишь,  пока  не  пристанет.  Не  так  далеко  уже  и  до  Инши,  река
сдержит  коня.
 И  снова:
 303

— 	Стой!
 Сколько  же  их  рассыпалось  по  дороге?..  Голос  грубый,  грам¬
мофонный.  Ну  давай,  Справный.  Рвись!  Еще  разок!  Плетью  —
по  низу.  Они  выставили  на  шляхе  двойную  засаду.  Выстроили
дубль.  Рвись,  Справный!
 И  вдруг  слева  резкий,  фальцетом,  вскрик:
 — 	Справный!
 И  свист.  В  два  пальца,  с  высокой  ноты  на  низкую,  по-осо¬
бому.  И  опять  визгливо:
 — 	Справный!
 Это  Горелый.  Человек  с  обожженной  щекой  и  высоким,  как
будто  сорванным,  голосом.  Копыта  жеребца  вдруг  идут  юзом
по  мокрой  земле,  он  упирается  ими.  Он  останавливает  бег!
 Чувствую,  как  натягивается  правый  повод.  Жеребец  выво¬
рачивает  голову  к  той  стороне  дороги,  откуда  раздался  окрик.
 — 	Справный!  —  остро  и  резко  звучит  фальцет  в  лесу.
И  снова  свист  с  медленным  затуханием.
 Справный  помнит  своего  бывшего  хозяина!  А,  черт!  Он
помнит  сахар,  руки,  свист,  голос.  Бросаю  на  миг  поводья,  что¬
бы  обмануть  жеребца.  Ну,  отпусти  удила.  Рву  правый  повод  —
резко,  чтобы  причинить  боль,  заставить  жеребца  забыть  о  го¬
лосе,  призывном  свисте.  Пусть  порвет  губу.  До  крови.  Я  пло¬
хой  хозяин.  Жестокий.  Но  пусть  хоть  боль  заставит  Справного
забыть  о  добрых  ладонях  и  сахаре.
 Жеребец  держит  удила,  как  в  клещах.  Он  прислушивается
к  лесу,  он  медленно  шагает  по  дороге.  О,  черт,  я  теряю  спа¬
сительные  секунды!
 Мы  совсем  не  подумали  об  этом  —  о  том,  что  Справный
может  до  сих  пор  помнить  Горелого.  Может  до  сих  пор  лю¬
бить!
 — 	Справный!  —  на  этот  раз  радостно,  особенно  визгливо.
 Справный  останавливается.  Я  снова  повторяю  свой  маневр,
бью  плетью  под  живот.  Удила  наконец  высвобождаются  от
хватки  зубов,  я  рву  поводья,  режу  губу.  Скачи,  Справный,
уходи,  не  верь  своей  памяти,  не  верь  тем  ладоням!
 Но  жеребец,  вместо  того  чтобы  рвануться  вперед,  взвивается
на  дыбы  и  ржет.  Громко,  призывно  ржет.  Он  жалуется  на
мою  жестокость,  на  удила,  разрезавшие  нежную  губу,  на
хлыст,  он  зовет  своего  бывшего  доброго  хозяина,  зовет  того,
кто  никогда  не  бил  его  и  не  рвал,  хитря,  удила  на  сторону.
 Я  едва  не  скатываюсь  с  седла.  Держусь  за  пулемет,  чтобы
удержаться.  Ноги  упираются  в  донца  стремян,  чувствую,  как
натянулись  путлища.  Вот-вот  упаду.  Что  ж  ты  делаешь,
Справный?  Не  стой  на  месте,  не  стой!  Вперед,  ну!

Оттуда,  где  звучал  призывный  голос  и  свист,  бьет  автомат.
 Пламя  чуть  высветляет  ветки  в  стороне  от  дороги.  Будто
там  примус  разжигают,  в  лесу.  Все!  Это  все...
 Справный,  рванись  вперед!  Горелый  стреляет  на  твое
ржанье,  ты  слишком  крупная  мишень,  чтобы  он  не  попал.
Пока  пули  прошли  стороной.  Еще  секунда  у  нас  есть,  ну!
Я  бью  его  хлыстом,  он  вертится,  переступает  с  ноги  на  ногу
и  ржет.  Это  не  ржанье,  а  крик  боли  и  досады.  Снова  очередь.
 Ах  ты  ж,  Справный,  что  ты  наделал,  дурак!..  Коленями,
икрами,  лодыжками,  всей  внутренней  поверхностью  ног,  сжав¬
ших  с  обеих  сторон  тулово  жеребца,  я  чувствую,  как  вздра¬
гивает  лошадь  под  строчкой  пуль.  Слышу  глухое  чваканье.
Все.  Рву  карабинчик,  высвобождая  МГ.  Справный  хрипит.  Ему
прошили  весь  левый  бок.  Он  заваливается.
 2
 Так  и  не  успев  снять  пулемет,  я  прыгаю  в  темноту,  стре¬
мительно  перебросившись  через  седло.  Лишь  бы  не  попасть  под
Справного!
 Коснувшись  земли,  тут  же  громко  кричу  от  боли.  Нога!  До¬
сталась  ей  одна  из  пуль.  На  голос  снова  стреляют  с  той  сторо¬
ны  дороги.  На  этот  раз  в  два  автомата.  Огоньки  пульсируют
между  деревьями,  я  вижу  короткие  начальные  трассы  пуль,
вылетающих  из  стволов.  Но  Справный,  завалясь  на  бок,  за¬
слонил  меня  своим  телом.  На  этот  раз  он  спасает  меня,  при¬
нимает  обе  очереди.  Хрипит.  Копыто  его,  дернувшись,  больно
бьет  меня  по  другой,  здоровой  ноге.  Сдерживаю  крик.
 Там,  где  лежит  Справный,  что-то  переливается,  булькает
и  мягко-мягко  хлопает.  Я  знаю,  что  это  хлопает.  Кровавые
пузыри  на  губах  агонизирующего  Справного.
 На  дороге  слышны  голоса.  Это  приближаются  бандиты  из
первой  засады,  неудачно  обстрелявшие  меня  на  ходу.  Я  под¬
ползаю  к  жеребцу.  Он  уже  не  бьется,  только  пускает  пузыри.
Здорово  досталось  Справному,  недолго  ему  мучиться.
 Я  нащупываю  седло,  переднюю  луку.  Пулемета  нет.  Только
обрывки  крепкого  двойного  шпагата  попадают  в  мои  пальцы
да  прохладный  железный  карабинчик.  Видно,  МГ  при  падении
жеребца  ударился  о  землю,  веревка  не  выдержала,  и  пулемет
отлетел  в  сторону.  Я  шарю  по  мокрой  склизкой  земле,  ворошу
листья.  Пальцы  хватают  только  жижу.  Спокойно,  говорю
я  себе,  без  паники!
 Бандиты  из  первого  кордона  уже  в  двухстах-трехстах
метрах.
 395

—  Ну,  чего  там?  —  кричат  они.  —  Тоже  упустили?
 Горелый  и  его  сообщник  с  граммофонным  голосом  не  отве¬
чают.  Видимо,  прислушиваются.  Спокойно,  говорю  я  себе,  без
паники.  Есть  еще  несколько  секунд.  Они  тоже  не  полезут
в  темноту  наобум.  Сначала  окружат  то  место,  где  упал  Справ¬
ный,  чтобы  взять  меня  живьем  или  добить  наверняка,  в  упор.
 Горелый  молча  ждет  подкрепления.  Осторожно  шарю  по  зем¬
ле.  Пулемет  исчез.  Коробки  с  лентами  в  сидоре  на  моей  спине
превратились  в  бесполезный  груз.  Ну  ладно,  что  же...  Две  гра¬
наты  —  этого  хватит,  чтобы  причинить  бандерам  неприятно¬
сти.  Хоть  одного-то  укокошу.  Даже  если  они  окружат  меня  и
не  дадут  времени  для  второго  броска,  все-таки  одну  гранату
я  брошу  и,  надеюсь,  не  промахнусь.  А  зубы  стучат  мелкой
дрожью,  и  сердце  бьется  бешено.  Страшно  помирать  в  темном
лесу.  Ох  как  страшно!
 Я  нащупываю  гранаты:  ребристую  шестисотграммовую
«феньку»  и  легкую,  с  гладкими  боками  РГ-42  —  «бочонок».
РГ  откладываю.  Это  для  себя.  А  вот  «феньку»
надо  бросить.  Ее  осколки  разлетаются  на  двести
метров.  Ее  положено  бросать  только  из-за  укрытия.  Сейчас
это  не  имеет  значения.  Да  и  в  группе  Дубова  «феньки»  броса¬
ли  из  любых  позиций,  надеясь,  что  «свой»  осколок  не  тронет.
 В  левый  сапог  точно  грелку  положили.  В  нем  склизко  ста¬
ло.  Но  сейчас  нечего  об  этом  думать.  Кровь  не  успеет  вытечь.
 Щуко!  —  кричит  Горелый.  Ну  и  визгливый  у  него  го¬
лос.  Как  можно  подчиняться  человеку  с  таким  голосом?  —
Щуко  и  Семенко!  Зайдите  на  тот  бок  шляха,  там  «ястребок»
где-то  валяется.
 Сам  Горелый  остается  на  месте.  Он  не  хочет  рисковать  на¬
кануне  решающей  операции.  Вот  гад!  Кому  ты  поверил,  Справ¬
ный,  глупый  конь?  Обманули  тебя!  И  меня  ты  подвел.  Я  ста¬
раюсь  успокоиться,  стискиваю  зубы.
 Прислушиваюсь.  Осторожно  чвакают  сапоги  по  мокрой  зем¬
ле.  Щуко  и  Семенко  идут  не  спеша.  Они  тоже  знают  про  мил¬
лионы  и  тоже  не  хотят  рисковать.  Миллионы  для  них  сей¬
час  —  это  воля,  свобода,  сытая  жизнь,  спокойствие.
 Ничего,  Глумский  завтра  утром  вас  успокоит.  Его  не  про¬
ведешь,  как  Справного,  воспоминанием  о  сахаре.
 Чвак-чвак.  Через  некоторое  время  опять:  чвак-чвак.  Идут
осторожно,  не  разговаривают.  Все  притихли.  И  тут  до  меня
доносится  со  стороны  обочины  позваниванье.  Едва  слышное,
слабое-слабое.  Как  будто  кто-то  тихонько  бьет  пальцем  по
пластинкам  ксилофона.  Это  утяжеленные  дождевые  капли,
скатываясь  с  листьев,  стучат  о  металл.  О  металл!
 396

Я  отползаю  туда,  где  так  тихо  и  нежно  позванивает.  И  на¬
щупываю  ствол  своего  МГ!  В  раструб  пламегасителя  набралась
земля,  я  счищаю  ее  пальцем.  Сердце  бьется  радостными  толч¬
ками.  Пулемет  со  мной!
 Чвак-чвак...  В  сапоге  —  сотня  градусов,  он  горит  изнутри,
под  кирзой  уже  не  грелка,  а  свежие  угольки  с  костра.
 Чвак-чвак...  Идите,  идите.  Вот  черт,  пальцы  трясутся.
На  фронте  не  было  так  страшно.  Там  я  никогда  не  чувствовал
себя  одиноким.  Осторожно  снимаю  сошку  с  держателя.  По¬
стой,  Иван  Капелюх,  спокойно.  Не  спеши.  Что  ты  хватаешься
за  МГ,  как  будто  в  нем  спасение?  В  нем  и  смерть  твоя.  Сре¬
жешь  одного  из  них  в  темноте,  а  остальные  махнут  гранатой.
С  пулеметом  ночью  не  повоюешь.  Ты  постарайся  уцелеть,
Иван  Капелюх,  сын  мамы  Изабеллы,  внук  бабки  Серафимы,  ты
покрути  шариками,  расшевели  их  как  следует!  Уйми  дрожь,
успокой  пальцы,  продуй  мозги.
 Чвак-чвак...  Чвак-чвак...
 Если  притаиться  неподалеку,  выждать  утра  и  сберечь  силы,
то  можно  нанести  неожиданный  удар  по  бандитам.  Ведь  они
здесь,  наверно,  будут  ждать  «транспорт  с  деньгами».  Вот  тут-то
МГ  сможет  сделать  настоящую  работу.  Утром  он  станет  зря¬
чим.  Ну  как,  Капелюх?  Да,  надо  уползать.  Уползти,  затаиться,
перевязать  ногу,  чтоб  не  истечь  кровью,  и  дождаться  утра.
Да,  да!
 Я  с  трудом  подтягиваюсь  к  раненой  ноге  и  пытаюсь  снять
сапог.  Резко,  ножом,  бьет  по  нервам.  Возбуждение,  которое
сняло  первую  вспышку  боли,  уже  прошло.  За  голенищем  того
же  сапога  нащупываю  финку.  Вставляю  ее  острием  под  кирзу,
жму.  Голенище  натягивается,  давит  на  рану.  Ох  и  тошно!..  Над¬
резаю  кирзу.
 Чвак-чвак.  Метрах  в  пятидесяти-шестидесяти.  Стаскиваю  са¬
пог.  Стряхиваю  кровь  на  землю.  Кажется,  она  еще  не  успела
загустеть.  Пусть  остается  лужей!  Сапог  закладываю  голени¬
щем  за  ремень.  Пригодится.  А  главное,  им  не  надо  знать,  куда
меня  ранило.
 Дотрагиваюсь  до  ноги.  Рана  сквозная,  в  голени,  почти  по¬
середине,  наверно,  задело  кость.  Авось  не  перебило.  Сверху
голень  твердая,  прочная.  Спокойно,  говорю  я  себе,  когда  паль¬
цы  ощупывают  края  выходного  отверстия.  Там  липко...  Спо¬
койно,  это  всего  лишь  дырка.  И  не  где-нибудь,  а  в  ноге.  Самое
обыкновенное  сквозное  пулевое  ранение.  Как  говорят  врачи,
вульгарис.  Спокойно,  спокойно!
 Кровь  не  бьет  толчками  ни  из  входного,  ни  из  выходного
отверстий.  Значит,  главные  сосуды  не  перебиты.  Но  все-таки
39?

ее  надо  беречь,  кровь.  Обрывком  шпагата  перетягиваю  ногу
чуть  ниже  колена.  Пока  сойдет.
 Чвак-чвак!
 Шаги  приблизились.  Сую  в  карман  окровавленную  портян¬
ку.  Тихонько,  отводя  сучья,  чтобы  не  хрустнули,  ползу  в  лес.
Цепляюсь  левой  рукой  за  траву,  за  мох,  подтягиваю  раненую
ногу  и,  отталкиваясь  здоровой,  медленно  переношу  тело.  МГ
в  правой  руке.  Хорошо,,  что  идет  дождь!  Земля  мягкая,  веточ¬
ки  влажные  и  гибкие,  я  ползу,  как  по  перине,  бесшумно.
 Чвак-чвак.
 Это  на  дороге.  Но  я  уже  метров  на  десять  углубился  в  лес.
Уже  на  десять  с  половиной.  На  одиннадцать!..  Папоротник
стряхивает  на  голову  крупные  капли.  Они  приятно  холодят.
В  перетянутой  шпагатом  ноге  стучит,  пульсирует,  .шатуном  хо¬
дит  боль.  Это  ничего.  Перетерпим.  .Двенадцать  с  половиной
метров.  Мох,  мокрый  мох.  Он  выручает,  гасит  все  звуки.  Одно
плохо  —  мох  впитал  дождевые  капли,  нет  ни  одной  колдо¬
бинки,  где  скопилась  бы  вода.  Пить  хочется  нестерпимо.  Это
рана  и  испуг  выжали  из  меня  всю  влагу.  Тело  потное.  Даже
шинель  прилипла  к  лопаткам.
 На  дороге  голоса.
 —  Старшой!  —  зовет  бас.  —  Тут  конь...  Больше  нема  ни¬
кого!
 Старшой  —  это,  надо  полагать,  сам  вожак,  Горелый.  Пока
они  изучают  дорогу,  отползаю  еще  дальше.  Нащупываю  тол¬
стый  сосновый  ствол,  укладываюсь  за  ним.  Все-таки  защита.
Приклад  у  МГ  влажный,  холодный.  Я  слизываю  с  него  круп¬
ные  капли.  Вода  пахнет  маслом,  жирнит  губы.  Будут  они  меня
искать  или  бросят?
 —  Зажги  фонарик,  Семенко!  —  приказывает  Горелый.  —
А  вы  встаньте  по  сторонам,  наготове.  Рассредоточьтесь!
 Страшно.  Но  зубы  больше  не  выбивают  дробь.  И  мысли
стали  яснее,  четче.  Значит,  свыкся  с  обстановочкой.  Привыч¬
ка  —  первый  враг  страха.  На  войне  всем  боязно.  Важно,  кто
быстрей  привыкнет.
 3
 На  дороге  вспыхивает  клинышек  света,  сквозь  туманный
воздух  он  кажется  мутным  и  слабым.  Вот  бы  они  все  собра¬
лись  к  этому  клинышку!  Но  Горелый  не  дурак.  Он  остается
в  темноте.  И  те  двое  тоже.  Впереди,  с  фонариком,  лишь  Се¬
менко.  Почему  бандюг  только  четверо?  Двое,  наверно,  занима¬
ют  иной  пост.
 398

Клинышек  света  ходит  из  стороны  в  сторону.  Серая  невнят¬
ная  масса  возникает  в  луче.  Вдруг  в  этой  массе  вспыхивает  фио¬
летовый  огонек,  как  будто  драгоценный  камень  светится.  Это
мертвый  глаз  Справного  попал  под  луч  фонарика.  Глупый,
глупый  конь...
 —  Кровищи  натекло!  —  кричит  Семенко.
 Голос  у  него  молодой,  напуганный,  чуть  вибрирующий.  На¬
верно,  совсем  еще  мальцом  подался  к  Горелому  в  полицаи,  со¬
блазнила  его  легкая  жизнь.  Попал  в  ловушку...
 — 	А  ты  что  ж  думал,  лошадь  соляркой  заправлена?  —
спрашивает  бас.  И  хохочет,  не  дожидаясь  ответа.  Смех  наро¬
читый.  Он  сам  себя  подбадривает,  бас.  Лесные  люди,  они  бо¬
ятся  темного  молчаливого  леса!  Им,  оказывается,  тоже
страшно.
 — 	Это  не  лошадиная  кровь,  это  с  н  е  г  о  натекло,  в  сторон¬
ке,  —  отвечает  юный  Семенко.  —  Целая  лужа!
 Значит,  наткнулся  на  то  место,  где  я  снимал  сапог.  Но  лу¬
жи  там  не  могло  быть.  Семенко  прибрехал.
 — 	Вот  и  иди  по  следу,  —  приказывает  ему  Горелый.  —»
А  мы  рядом,  цепью.
 Поудобней  устанавливаю  МГ.  Дулом  к  светлому  клинышку.
Эх  ты,  Семенко,  балбес  —  тебя,  как  Справного,  подведут  под
огонь.
 — 	А  чего  идти?  —  спрашивает  Семенко.  —  Тут  с  него  пол¬
ведра  вытекло.  Куда  он  уйдет?  Пополз  сдыхать!
 Это  он,  конечно,  сильно  преувеличивает.  В  его  интересах
преувеличивать.
 — 	Ищи,  где  след!  —  приказывает  Горелый,  как  псу.
 Он  небось  за  деревом  стоит,  атаман.  Прячется.
 — 	Вот  вроде  примято!  —  говорит  Семенко,  и  я  вижу,  как
свет  фонарика  сходит  с  дороги  и  чуть-чуть  приближается
ко  мне.
 — 	Давай-давай!  —  Это  бас.
 Клинышек  света  становится  меньше,  уже.  Семенко  на¬
гибается,  рассматривает  мох.
 — 	Опять  лужа!  —  говорит  он  торжествующе.  —  Кровишши!
 Врет  он...  Пусть  врет!
 — 	Давай-давай!  —  оживляется  Горелый.  -  -  Ищи...  Не  мог
я  его  не  подцепить!
 — 	Старшой  не  упустит!  —  льстиво  отзывается  бас.
 Они  чуть  осмелели,  разговаривают  во  весь  голос,  хрустят
ветками,  шутят.  Две  кровавые  лужи  —  они  хорошо  знают,
что  это  значит.
 Фонарик  приближается  еще  на  несколько  метров.  Ну,  иди-
399

иди,  Семенко,  к  своей  судьбе.  В  ноге  ухает  без  конца.  Ладно,
недолго  терпеть.  Иди,  Семенко.  Прыгает  клинышек  света.  Дер¬
гается  туда-сюда.
 — 	А  ловко  ты  его,  старшой!  —  звучит  повеселевший  бас.  —
В  темноте-то!
 — 	Не  нахваливай.  Сами-то  промазали!  —  и  Горелый  добав¬
ляет  довольно  сложное,  с  переходами,  ругательство.  Странно
это,  когда  ругаются  фальцетом.  Особенно  мерзостно.
 Фонарик  приближается  на  полтора-два  метра.  Еще  немно¬
го,  и  свет  его  начнет  доставать  до  сосны,  за  которой  я  лежу.
 — 	Ищи,  ищи,  Семенко!
 Ветка  над  головой  чуть  высветляется.  Видно,  как  на  ней
подрагивают  белые,  словно  жемчужинки,  капли.  Я  приникаю
к  земле,  прячусь  за  ствол.  Вдруг  фонарик  гаснет.  Снова
темень.
 — 	Ну  чего?  —  визжит  Горелый.
 — 	Лампочка,  что  ли,  —  сконфуженно  отвечает  Семенко.
Щелкает  металлическая  крышка  фонарика,  что-то  тяжело
падает  на  землю  —  это,  видимо,  Семенко  выпустил  из  рук  ав¬
томат,  возясь  с  фонариком.
 — 	Какая  там  лампочка?  —  спрашивает  Горелый.  —  Ты  это
брось...  Брых,  пойди  посмотри,  что  там?
 Теперь  я  их  всех  знаю  по  именам  или  кличкам:  Горелый,
Брых,  Семенко  и  Щуко.  Ладно,  будем  знакомы.
 — 	И  вправду  не  горит,  —  откликается  после  некоторой  пау¬
зы  Брых.  —  Не  работает!
 Молодец,  Семенко.  Не  так-то  ты  прост.  Соображаешь.
 — 	А  ну  его  к  черту,  «ястребка»,  —  басит  Щуко.  —  За  ночь
подохнет.  Что  мы  будем  по  темноте  лазить?  Раз  кровища  вы¬
хлестала,  значит  ты  ему  в  бок  врезал,  старшой.  Все  пра¬
вильно!
 Горелый  молчит.  Неподалеку  шепчутся  Брых  и  Семенко.
 — 	А  у  тебя  запасной  нет?
 — 	Откуда?  Последняя.
 — 	Вот  черт.
 Семенко  сопит.  Волнуется.  Что  он  там  сделал  с  лампочкой?
Выкрутил,  наверно,  стеклянную  головку  из  цоколя.
 — 	Ладно,  —  говорит  Горелый  после  некоторого  размышле¬
ния.  —  Дайте-ка  по  лесу  напоследок.
 Четыре  огня  вспыхивают  передо  мной.  Бьются,  дрожат,
плюются  короткими  трассерами.  Лес  весь  грохочет.  С  сосны  на
голову  падают  куски  коры,  хвоя.  Дерево  прикрывает  меня
от  пуль.
 Грохот  разом  обрывается.  Едкой  гарью  пахнет  в  лесу.  Ух,
 400

лопатки  снова  стали  мокрыми.  Кажется,  весь  был  выжат,  как
жмых  после  пресса,  а  струйки  пота  снова  стекают  по  бокам.
Расшатывают  они  мне  нервную  систему,  сволочи.
 — 	Пошли  уберем  коня,  —  говорит  Горелый.  —  Чтоб  не
валялся  на  дороге.
 Ух!..  Я  вздыхаю  облегченно.  Будем  жить!  Теперь  можно  за¬
няться  ногой.
 Слышно,  как  они  пыхтят  и  кряхтят  на  дороге,  оттаскивая
в  сторону  Справного.  Я  вытираю  пальцы  мокрым  мхом  и  раз¬
рываю  зубами  оболочку  индпакета.  Здесь  бинт,  салфетка  и  два
тампона.  Прикладываю  тампоны  к  входному  и  выходному  от¬
верстиям.  Почему  это  человек  не  может  привыкнуть  к  боли?..
Стягиваю  ногу  бинтом.  Теперь  разрезаю  тугую  бечевку.  Чув¬
ствую,  как  по  всем  сосудам  кровь  возвращается  в  онемевшую
ногу.
 Поверх  перевязки,  как  онучу,  наматываю  портянку,  чтоб
не  мерзла  нога.  Вот  когда  снова  бечевочка  пригодилась.
 На  шляхе  вспыхивает  огонек  цигарки.  Видно,  отволок¬
ли  лошадь  за  кювет  и  прикрыли  ветвями.  Работа  сде¬
лана.
 — 	Ну  что,  пойдем?  —  спрашивает  бас.
 —  А  Глузд?
 —  Пошли.  Глузд  и  Миней  подойдут  к  Инше,  —  отвечает  Го¬
релый.
 Значит,  они  не  собираются  устраивать  засаду  здесь!  Это
был  временный  кордон,  а  настоящая  засада  будет  возле  Инши,
у  реки.  Сапоги  топочут  по  дороге...  Они  уходят!  Оставляют  ме¬
ня  подыхать.  Дать  очередь  вслед?  Э,  нет.  Глупости,  Капелюх.
В  самом  деле,  нервишки  расшатались.  Дождаться  Глумского!
Предупредить!  Дожить  до  рассвета!
 Впрочем,  что  предупреждать?  Они  и  так  знают,  что  их  ждет
засада.  Глумский  уже  не  свернет.  Мне  надо  ползти  за  банди¬
тами  к  Инше,  вот  что...  Если  смогу  добраться  до  места  засады
и  затаюсь  там  поблизости,  то  утром,  во  время  боя,  МГ  загово¬
рит  в  тылу  у  бандитов.  Лучшей  помощи  Глумскому  не  оказать.
Надо  постараться,  Капелюх!
 4
 Закидываю  сидор  за  спину.  Поверх  сидора,  на  плечах,  —
пулемет.  Выползаю  к  дороге.  Когда  переваливаю  через  неболь¬
шой  кювет,  пальцы  попадают  в  грязь.  Лужа!
 Я  спиваю  слой  воды,  скопившейся  поверх  грязи.  Вкус  ее
горьковатый,  видать,  настоялась  на  осеннем  листе.
 26  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	401

Лакаю  как  пес.  Вода  приятно  булькает  и  холодит  тело  из¬
нутри.  На  лбу  появляется  испарина.  Хватит  пить.  А  то  осла¬
бею,  изойду  потом...  Нет,  рана  в  ноге  —  хорошая  рана.  Вот
«животнику»  не  пришлось  бы  попить.  «Животнику»  питье
как  яд.
 Лежу  в  мокром  кювете  и  отдыхаю.  До  Инши  дальний  путь,
километра,  должно  быть,  три.  Пешком  пройти  —  сущий  пу¬
стяк.  Снова  медленно  ползу  по  дороге,  останавливаюсь,  при¬
слушиваюсь.  Можно  было  бы  попробовать  доковылять  до  ре¬
ки  с  помощью  палки,  но  я  боюсь  разбередить  рану,  боюсь  кро¬
вотечения.
 Еще  метров  сто.  Чувствую,  немеют  сбитые  и  исцарапанные
пальцы.  Прячу  их  под  шинель,  отогреваю.  Пусть  понежатся
там.  Дрожащие,  неповоротливые,  «тупые»  пальцы  пулеметчику
ни  к  чему.  Пулеметчик,  как  пианист  или  скрипач,  пуще  всего
должен  беречь  руки.  Ноги  —  это  не  так  важно.  Шарифетжа-
нов,  которого  Дубов  оставил  прикрывать  отход  группы  под  Ме-
рефой,  полчаса  сдерживал  немцев.  Как  потом  выяснилось,
с  пересптыми  ногами...
 Проползаю  еще  немного.  Каждый  выброс  руки  и  ноги,  каж¬
дый  «рывок»  —  это  сантиметров  тридцать.  На  счет  триста
я  отдыхаю.
 Жалко,  что  нет  часов.  Были  у  меня  когда-то  карманные,
трофейные,  штамповка,  да  кто-то  в  госпитале  приделал  к  ним
ножки.  Звезд  не  видно,  так  что  о  времени  трудно  судить.  Еще
не  очень  поздно,  до  петухов  далеко,  но  от  кромешной  тьмы,
от  неумолчного  звона  дождя  кажется,  что  ночь  длится  беско¬
нечно  и  вот-вот  исчерпает  свой  срок.
 Позади  метров  четыреста.  Руки  и  ноги  становятся  вялыми,
перед  глазами  ходят  светлые  круги.  Надо  отдыхать  чаще,  ре¬
шаю  я.  Время  еще  есть,  ни  к  чему  спешить.
 Вдруг  как  кипятком  из  чайника  —  а  в  ту  ли  сторону  пол¬
зу?  Что,  если  задурманенная  голова  заставила  меня  повернуть
не  к  Инше,  а  обратно,  к  Глухарам?
 Ночь,  вокруг  ночь.  Протяни  руку  —  и  ухватишь  кусок  плот¬
ной  тьмы.  Если  бы  не  дорога,  я  мог  бы  кружить  по  лесу,  вер¬
теться  вокруг  себя,  как  собака,  старающаяся  поймать  соб¬
ственный  хвост.  Ночь,  ночь,  мелкие  капли  дождя,  сеющиеся
с  неба,  —  и  больше  ничего.  Если  бы  проступили  звезды!
 Ногу  приливами  и  отливами  пилит  нудная  боль  —  как  буд¬
то  кто-то  продел  сквозь  рану  струну  и  водит  ею  туда-сюда.
Но  самое  неприятное  еще  только  начинается  —  озноб.  Он  по¬
ка  легонько  пощипывает  изнутри,  то  уголек  положит  под  ко¬
жу,  то  ледышку.  После  любого  ранения  начинается  озноб.  Он
402

выматывает,  злит,  заставляет  нервничать,  медленно,  как  жук-
древоточец,  истончает  волю.  Я  видел  в  госпитале,  что  он  про¬
делывает  с  ранеными.  Здоровые  повоевавшие  мужики,  нероб¬
кого  десятка,  рыдали  навзрыд,  будто  загодя  себя  хоронили,
капризничали,  паниковали,  озноб  похозяйничал  в  их  мозгу,  все
переставил  с  места  на  место.
 Стаскиваю  сидор  и  достаю  припасы,  которые  дала  мне  Ан¬
тонина.  С  трудом  развязываю  края  хустки:  пальцы  задубели.
Краюха  ржаного  хлеба,  сало  с  твердой  коркой,  огурец.  «Чу¬
мацкий  набор».  Есть  не  хочется,  но  я  медленно  жую.  У  сала
почему-то  дегтярный  привкус.  Ешь!  Ешь!  Пока  что  это  един¬
ственное  лекарство  от  озноба,  от  слабости,  дрожи  в  суставах.
 Темнотища.  Стоит  закрыть  глаза,  как  голова  начинает  кру¬
житься.  Куда  ползу?  Где  Инша,  где  Глухары?  Дорога  бродит
из  стороны  в  сторону,  словно  стрелка  испорченного  компаса,  —
то  на  запад  повернет,  то  на  восток.  Она  вертится,  дорога,  без
всякого  скрипа  вертится,  хорошо  смазанная  дождем.
 Важно  не  изменять  положения,  когда  останавливаешься  для
отдыха.  Голова  всегда  должна  указывать  на  Иншу.  И  еще
надо  держаться  поближе  к  кювету,  чтобы  можно  было  прове¬
рить,  не  пополз  ли  нечаянно  поперек  шляха,  не  повернул  ли.
 Я  жую,  вбиваю  в  себя  калории  насильно,  как  будто  бан¬
ником  загоняю  в  ствол.  Хорошо  еще,  что  изрезанные  кишки
молчат,  жернова  не  крутятся,  осколки  не  играют  в  чехарду.
Две  боли  разом  не  вмещаются  в  человеческом  теле,  одна,  бо¬
лее  сильная,  всегда  перешибает  другую.
 Легкий  металлический  звон  раздается  на  дороге.  Что  это?
Бубенцы?  Приподнимаю  голову,  прислушиваюсь...  А...  Это  по¬
званивают  в  сидоре,  заброшенном  за  спину,  патроны.  Значит,
меня  трясет  озноб.  Надо  ползти.  Шинель  промокла  насквозь,
мне  нужно  двигаться,  двигаться.  Я  поправляю  МГ,  сползший
к  шее,  и  выбрасываю  вперед  руку.
 Следующую  сотню  метров  проползаю  с  несколькими  оста¬
новками.  На  это  уходит  около  часа.  Ясно:  если  дело  и  дальше
пойдет  так,  мне  не  добраться  до  Инши.  Нужно  сделать  ре¬
шительный  марш-бросок.
 Сползаю  в  кювет.  Где-то  неподалеку  испуганно  вскрикива¬
ет  неясыть.  Ладно,  кричи.  Горелый  не  услышит,  далеко  ушел.
Нащупываю  ствол  небольшой  березки,  растущей  на  взгорке.
Главное  —  срезать  ее  так,  чтобы  все  время  быть  головой
к  Инше,  не  поворачиваться.
 Финским  ножом  подрезаю  березку  у  самой  земли,  там,  где
толстые  сучки.  Пальцы  сильно  зябнут.  Зябнут,  хотя  они  все
время  в  работе.  Отогреваю  их  под  шинелью,  но  финка  все
2G* 	403

равно  сидит  в  руке  некрепко.  Счищаю  с  березки  все  ветки,
оставив  только  нижний  крепкий  сучок.  С  ним  мой  «костыль»
будет  удобнее  упираться  под  мышку.  Выдержи,  нога.  Не  под¬
веди!
 Поудобнее  устраиваю  на  спине  МГ.  Ноги  трясутся.  Опираясь
на  палку,  приподнимаюсь.  Стою.  Пошатываюсь,  но  стою!
Осторожно  переношу  тяжесть  тела  на  раненую  ногу.  Патроны
в  сидоре  мелко-мелко  позванивают.  Струна  в  ране  —  это  уже
не  струна,  а  ножовка,  даже  двуручная  пила,  она  бешено  ходит
туда-сюда.  Но  нога  держит.  Крепка  еще  кость.
 Прыгаю  по  шляху,  как  ворона  с  подбитыми  крыльями.
Сердце  колотится,  полы  мокрой  шинели  бьют  под  коленки,
как  будто  норовят  сшибить  на  землю,  губы  спеклись.  Да,  ма¬
ловато  в  тебе  силенок,  Капелюх.  Мина-«лягушка»,  изобретение
немецкого  технического  гения,  выпила  из  тебя  соки.
 Но  ничего.  Допрыгаем.  Доковыляем.  Хотели  добить  меня,
фашисты?
 5
 Дорога  идет  вниз.  Скоро  река.  Сидор  и  МГ  начинают  под¬
талкивать  в  спину.  В  груди  бухает,  как  в  колокол.
 Ковыляю  в  сторону,  в  кювет,  и  сажусь,  точнее,  плюхаюсь
вадом  на  песок.
 Прислушиваюсь.  Над  головой,  высоко-высоко,  легкое  гуде¬
ние.  Так  гудят  только  сосны.  Стараюсь  вспомнить,  как  выгля¬
дит  берег  реки  в  том  месте,  где  шлях  спускается  к  броду  че¬
рез  Иншу.  Сейчас  я  в  сосновом  бору.  Деревья  здесь  рослые,
хвоя  у  них  только  на  макушке  —  легкими  зелеными  облач¬
ками,  приклеившимися  к  стволам.  Сейчас  эти  невидимые
в  темноте  гудящие  облака  роняют  крупные,  тяжелые  капли.
 Бор,  вспоминаю  я,  обрывается  метрах  в  трехстах  от  реки.
Дальше  —  открытая  влажная  пойма,  заливные  луга,  порос¬
шие  высоким  мятликом  и  конским  щавелем.  У  воды  —  ку¬
старник,  островки  которого  пунктиром  тянутся  по  кромке  бе¬
рега.  Ольха,  верба.  Что  там  еще,  на  берегу?  Голова  мутная,
ленивая.  Позванивают  патроны  в  сидоре,  и  шинель,  выгретая
изнутри  во  время  ходьбы,  начинает  липнуть  к  спине  холод¬
ным  мокрым  компрессом.  Хотя  ночь  еще  не  забелилась,  ни
одного  светлого  клочка  над  головой,  я  чувствую,  что  до  рассве¬
та  не  так  уж  далеко.
 Что  же  еще  на  берегу?  Справа,  метрах  в  ста  от  дороги,  пес¬
чаный  холм,  он  как  крепостная  башня  поднимается  над  пой¬
мой,  и  вода  плещется  у  его  основания.
 404

Горелый  со  своими  бандюгами  затаится  где-нибудь  побли¬
зости,  в  кустарнике,  чтобы  встретить  наших  около  реки.
Удобное  место  для  засады.  Вперед  пути  нет,  а  телегу  быстро
не  развернешь  на  песчаной  дороге.
 Холм!..  Пулемет  на  такой  высотке  —  царь  и  бог.  Гранатой
не  достанешь,  автоматами  не  подавишь.  Догадается  ли  Горе¬
лый  послать  на  высотку  хотя  бы  одного  автоматчика?
 Я  оставляю  березовый  костыль.  Сейчас  он  мне  уже  не  ну¬
жен.  Дальше  надо  пробираться  бесшумно.
 ...Ползу  по  сухому  песчаному  кювету.  Здесь  не  так  будут  за¬
метны  следы,  как  на  дороге.  Надеяться,  что  дождь  все  смоет,
нельзя.  Дождь  мелкий,  а  рассвет,  возможно,  уже  доспевает  за
горизонтом,  вот-вот  взойдет,  как  опара.
 Кювет  весь  в  старых  хвойных  иглах.  Они  впиваются
в  пальцы,  в  мякоть  ладони.  То  и  дело  останавливаюсь.  Тихо.
Только  бы  на  холме  не  было  никого.  Слой  иголок  на  дне  кю¬
вета  кончается.  Сверху  уже  не  падают  тяжелые,  крепкие  кап¬
ли,  пахнущие  хвоей.  Глухой  шум  над  головой  исчезает.  Дорога
вошла  в  пойму,  в,  луга.  Проползаю  еще  немного  вниз  по  круто
спускающемуся  кювету.  Края  его  стали  скользкими  —  глина.
Скоро  я,  смогу  напиться.
 Снова  останавливаюсь  и  слушаю.  Мягко,  едва  слышно  ше¬
лестит  в  траве  дождь.  Кажется,  я  различаю,  как  шумит  Инша.
Брод:  там  мелко,  течение  быстрое.  Через  этот  брод  я  переправ¬
лялся  на  сноповозке  кривого  старикашки.  Совсем  недавно.
 Чуть-чуть  продвигаюсь  вперед.  Нет,  это  не  журчанье  реки,
это  человеческий  говор.  Люди  тихо  переговариваются  между
собой.  Бандиты!  Да,  да,  кто  ж  еще?  Мне  везет!  Не  зря  полз
на  брюхе  и  скакал  по  песчаному  шляху,  как  сорвавшееся
с  огорода  пугало.  Они  на  этом  берегу,  под  холмом!
 Будь  осторожен!  В  такую  мокрую  безветренную  ночь  звуки
скачут,  как  водомерки  по  гладкой  воде.  Я  выкарабкиваюсь  из
кювета  и,  волоча  МГ,  забираюсь  вправо  от  дороги.  Ползу  по
высокой  траве.  Это  не  отава,  а  весенняя,  присохшая  уже,  за¬
стекленевшая  трава.  Пропадает  луг.
 Лицо  утыкается  в  жесткие  острые  стебли.  Осока!  Оставляю
МГ  и  чуть  проползаю  вперед.  Так  и  есть,  бочажок.  Вода  в  нем
чистая  и  холодная,  пахнет  родниковой  свежестью.  Сбившееся
дыхание  не  дает  напиться  досыта,  я  спешу,  не  в  силах  сдер¬
жать  себя,  погружаю  губы  в  воду  и  тут  же  захлебываюсь.  Ка¬
шель,  кажется,  готов  разорвать  легкие!
 Я  хожу  ходуном,  зажимаю  рот  ладонью,  душу  себя.  Толькц
4Q5

бы  не  выдаться  Горелому,  не  открыться!  Чувствую,  как  глаза,
налившиеся  слезами,  вылезают  из  орбит.  Вот-вот  взорвусь,
разлечусь  на  части.
 Успеваю  —  уже  в  каких-то  конвульсиях  —  сбросить  с  пле¬
ча  сидор,  натянуть  на  голову  шинель  и,  упав  лицом  в  осоку,
откашливаюсь.  Потом  долго  прислушиваюсь  к  ночи.  Из  глаз
катятся  слезы  удушья.  Оказывается,  можно  считать  себя  бы¬
валым  солдатом  и  совершать  такие  грубые  промашки!
 По  песку  медленно  взбираюсь  вверх.  Чуть  обрисовываются
контуры  холма.  Как  матовое  стекло,  начинает  светлеть  небо.
 Снизу  доносится  негромкий  говорок.  Такой  мирный,
неторопливый,  дружелюбный.  Словно  у  пастухов  в  ноч¬
ном.
 Наконец  —  чувствуется  по  легкому  утреннему  ветерку,  об¬
дувающему  лицо,  —  вершинка!  Здесь  растут  невысокие  берез¬
ки  и  сосенки.  Это  я  слышу  по  характерным  дождевым  зву¬
кам.  В  березовые  листья  капли  бьют  дробно  и  звучно,  а  в  сос¬
новой,  низко  расположенной  хвое  шипят,  как  в  свежем
кострище.
 На  всякий  случай  достаю  нож.  Прислушиваюсь.  Отползаю
чуть  в  сторону,  прощупываю,  прослушиваю  все  пространство
вокруг,  держа  нож  наготове.  Страх  снова  возвращается.  В  ру¬
копашной  всегда  страшно.
 Кажется,  никого  нет.  Пусто!  Позволяю  себе  немного  поле¬
жать  на  земле.  Главное  сейчас  —  не  расслабиться,  не  поддать¬
ся  ложной  мысли,  что  цель  достигнута.
 Сначала  перебинтовываю  ногу.  Пальцы  чужие,  торчат
врастопырку,  как  сучки.  Бинт  отяжелел,  он  влажен  от  крови.
Достаю  второй  индпакет.  Меняю  повязку,  а  глаза  слипаются.
Если  разрешить  себе,  можно  заснуть  враз,  несмотря  на  озноб
и  холод.  Заснуть  как  окаменеть,  с  бинтом  в  руке.
 Завязываю  бинт,  накручиваю  онучу.  От  подножия  холма
сочится  невнятный  говорок.  Достаю  из  сидора  немецкий  склад¬
ной  шомпол,  свинчиваю  его,  прочищаю  ершиком  ствол  МГ,
чтобы  не  осталось  там  земли.
 Светает.  Кажется,  будто  сами  дождевые  капли  наливаются
светом.  Они  несут  на  землю  свет  из-за  облаков,  где  хозяйни¬
чают  солнечные  лучи.
 Уже  поблескивает  река.  На  ее  фоне  проступают  силуэты
растущих  рядом  березок  и  сосенок.  Сейчас  я  вижу,  какие  они
чахлые  и  кривые.  Здесь  им  холодно,  неуютно,  но  они  вцепи¬
лись  и  держатся  за  высотку  как  настоящие  солдаты.  А  может,
здесь  росли  раньше  рослые  стройные  деревья,  но  их  посре-
зало  снарядами?
 406

Когда  света  набирается  достаточно,  чтобы  проявить  всю  вер¬
шинку,  я  вижу  остатки  траншей  и  блиндажей,  торчащие  из
земли  расщепленные  комли  бревен,  воронки,  уже  заросшие
травой.  Когда  шли  бои,  не  одну  тонну  металла  вогнали  в  эту
высотку.  Только  кривые  деревца  и  уцелели...  Конечно  же,  холм
заметен,  как  зуб  во  рту  младенца.  Но  лучшей  позиции  для  НП
в  округе  нет.
 Выбираю  себе  удобный  окопчик  на  краю  холма,  под  двумя
березками.  Осторожно  высвобождаю  сошку  из  держателя  и
устанавливаю  свой  пулемет  дулом  к  дороге.  Выглядываю  из
травы.  Подо  мной,  метрах  в  ста  пятидесяти,  светлеет  среди
темного  еще  луга  Ожинский  шлях.  Здесь  он  как  бы  растру¬
бом,  расширяясь,  входит  в  реку.  Шепоток  доносится  из  ивня¬
ка,  растущего  у  кювета,  ближе  к  холму.  За  шляхом  вдоль
реки  кустарник  тянется  густыми  зелеными  островками.  На  том
берегу  Инши  —  широкая  пляжная  полоса.  Позиция  у  меня
превосходная.  Круговой  обзор.
 Проверяю  ориентиры,  зоны  обстрела.  Две  гранаты  кладу
перед  собой  в  песок.  Теперь,  чтобы  взять  высотку,  и  м  по¬
требуется  по  меньшей  мере  миномет.  Пусть  доставят!
 Ну,  все  готово.  Все  в  порядке.  Беспокойства  и  страхи  уле¬
тучиваются,  дал<е  боль  чуть  пригасла.  Струна  ходит  в  ноге  не
с  такой  яростью  и  злобой,  как  ночью.  Вот  только  холод  дони¬
мает.  Надо  терпеть.  Немного  осталось.
 Уже  все  вокруг  высветлело.  Видны  разводья  от  быстрого
течения  на  реке.  Мир  оживает,  ночная  тишина  рассеивается.
Стриж  проносится  над  моей  головой.  В  бору  покрикивает  сой¬
ка.  Хорошо,  что  сойки  не  любят  жить  у  реки,  иначе  я  не  смог
бы  так  тихо  подняться  на  холм.
 Внизу  журчит  прерванная  было  беседа.  Кажется,  это  хоро¬
шие  твои  друзья  расположились  под  холмом,  неспешно  толку¬
ют  о  семьях,  о  любви,  о  детях,  о  прожитых  годах,  о  рыбалке.
Они  никогда  никого  не  вешали,  не  вырезали  звезд  на  лбу,  не
били  ножом  под  ребра.  Спустись  —  угостят  чаем,  пропахшим
дымком  и  ивовыми  листьями,  дадут  удочку,  наживку,  возьмут
с  собой  на  рыбалку...  Спустись  к  ним,  Капелюх!
 6
 Совсем  рассвело.  Видны  седые  ивовые  листья  на  кустах  под
холмом.  Теперь  я  различаю  две  шапки.  Они  чуть  покачива¬
ются.  Оттуда  и  долетает  журчащая  речь.  Где  же  остальные?
Присматриваюсь,  прислушиваюсь.  Что  за  чертовщина?  Со  сто¬
роны  бора  доносится  песня.  Кто-то  идет  и  горланит  по  лесу.
 407

Через  минуту  я  различаю  мотив  «Гали  молодой».  Две  шап¬
чонки  внизу  передвинулись  к  краю  кустарника.  Замерли.  Ждут.
 Ой,  ты  Галю,  Галю  молодая,
Чому  ты  не  вмерла,  як  була  малая?
 В  самом  деле,  «чому»?  Если  б  ты  вмерла,  у  этого  идиота,
лишенного  всякого  слуха,  не  было  бы  повода  орать  на  весь  лес,
накликать  на  себя  беду.  А  может,  человек  нарочно  кричит  во
всю  глотку?  Хочет  предупредить:  мол,  иду  по  своим  делам,
никого  не  трогаю,  и  вы  меня  не  трогайте,  главное,  не  застре¬
лите  по  ошибке.
 Вот  на  дороге,  спускающейся  к  реке  от  соснового  бора,  по¬
является  фигура.  Это  плотный,  кряжистый  человек  в  галифе,
жупане  и  папахе.  Он  не  пьян,  не  шатается,  но  кричит  гром¬
ко.  Должно  быть,  давно  он  уже  распевает  свою  «Галю»,  потому
что  голос  у  него  сел,  сипит,  как  сорванный  паровозный  сви¬
сток.  И  все-таки  этот  искаженный  голос  кажется  мне  зна¬
комым.
 Когда  я  различаю  пояс,  перехватывающий  жупан,  желтую
кривульку  револьверной  кобуры  на  животе,  тяжелую  цепочку,
я,  конечно,  узнаю  певуна.  Крот!  Но  куда  это  он  так  бодро  вы¬
шагивает?  В  Ожин?  Или  на  разведку?  Может  быть,  его  по¬
слал  Глумский?
 Двое  выходят  из  кустов  навстречу  Кроту.  Допелся!  У  бан¬
дитов  «шмайсеры»  наготове,  ленивая,  сонная  походка.
 Я  проверяю,  крепко  ли  воткнулась  сошка  в  землю.  Если
бандиты  примутся  за  Крота,  мне  придется  раньше  срока  всту¬
пить  в  дело.  Пальцы  чуть  дрожат.  Прижимаю  к  плечу  при¬
клад  и  посвободнее  держу  рукоять.  Ствол  успокаивается.  Ре¬
гулирую  прицельную  планку.  Глаза  видят  еще  хорошо.  Набе¬
гает  слеза,  но  это  ничего,  МГ  —  не  снайперская  винтовка,  он
бьет  густо.
 Крот  достает  из  кобуры  револьвер.  Стволы  «шмайсеров»
поднимаются,  я  вытираю  слезу  и  прижимаю  подбородок
к  прохладному  прикладу.  Так...  Но  Крот  отбрасывает  револь¬
вер  за  кювет!  Отставить  пулемет.  Наблюдаю.  Стволы  «шмай¬
серов»  снова  опустились.  Двое  становятся  по  обе  стороны  до¬
роги,  ждут,  когда  Крот  подойдет  вплотную.
 Он  размахивает  руками,  показывает  в  сторону  Глухаров,
откуда  пришел,  объясняет  что-то.  Говорит  громко.  До  меня
долетают  отдельные  слова:  «Гроши...»  «Брезент»...  «Схованы»  *.
Так  ведь  это  же  он  рассказывает  об  уловке  Глумского,  о  спря-
*  Гроши  —.  деньги}  схованы  —  спрятаны  (укр.).
 408

тайных  под  брезентом  «ястребках».  Пришел  сюда  выторговать
свою  долю!  Все  проясняется.
 Крот  догадался,  что  бандиты  постараются  перехватить  те¬
легу  с  деньгами.  Незаметно  скрылся.  И  теперь  продает  секреты
Глумского!
 Бандюги  ведут  Крота  за  дорогу,  к  большому  зеленому
островку  на  берегу  реки.  Там  у  них,  очевидно,  КП.  Из  ивняка
выходят  еще  двое  с  автоматами.  Один  из  этих  двух,  в  кубанке,
в  сапогах  с  высокими,  напуском,  голенищами,  спрашивает
что-то  у  Крота.  Голос  его  звучит  визгливо,  на  однообразной
высокой  ноте.  Крот  отвечает,  сипит.  Он  снова  начинает  указы¬
вать  в  сторону  Глухаров,  он  спешит,  как  будто  боится,  что  его
не  поймут,  размахивает  руками.
 Меня  трясет.  Озноб  это  или  чувство  омерзения,  не  знаю.
Я  бью  себя  кулаками  по  скулам,  чувствительно  бью.  Согрей¬
ся,  Капелюх.  Согрейся  и  успокойся.  Ну  что  тут  удивительно¬
го?  Куркуль,  который  бросал  обломками  кирпичей  в  детвору,
пришел  за  своей  долей  к  Горелому.  И  никакой  души  труженика
в  нем  нет,  не  путай  черные  корявые  руки  с  душой.  Не  может
он,  Крот,  перенести,  чтобы  два  мешка  с  деньгами  вот  так,  за
здорово  живешь,  были  отданы  государству.  Измучился  он,
Крот,  от  этой  мысли.  И  нашел  выход.
 Горелый,  повернувшись  к  ивняку,  окликает  кого-то.  Выхо¬
дят  еще  двое.  Ага,  вот  и  вся  банда  в  сборе.  Все  семеро,
если  считать  Крота.
 Ловлю  в  прицел  семь  темных  фигурок  за  дорогой.  Планка
прыгает,  мечется  от  кювета  к  кустарнику.  Нет.  нет,  спешить
нельзя.  Еще  не  пришло  время.  Я  только  распугаю  их.  Ускольз¬
нут  в  ивняк.  Надо  ждать.
 Что  же  надумал  Горелый?  Если  он  решит  идти  навстречу
Глумскому,  придется  все-таки  стрелять.  Не  оставаться  же  па¬
мятником  на  этой  красивой  высотке.
 Горелый  осматривает  окрестность.  Взгляд  его  на  секунду
задерживается  на  холме.  Впечатление  такое,  будто  мы  столк¬
нулись  с  ним  глазами.  Но  нет,  он  не  может  видеть  меня  —
трава  скрывает.  Горелый  указывает  в  сторону  Ожина,  на  реч¬
ку,  что-то  говорит.
 Двое  бандитов,  только  что  вышедших  из  ивняка,  снова
скрываются  в  кустах,  а  через  минуту  появляются  с  пулеме¬
том.  Один  несет  МГ,  а  второй  —  тяжелую  складную  треногу
и  большой  квадратный  короб  для  ленты  в  двести  пятьдесят
патронов.  Они  намерены  установить  станкач.  Это  серьезное
оружие.
 Первый  —  рослый,  с  пулеметом  —  нерешительно  входит
408

в  воду  по  голенища  и  оглядывается.  Командир  жестом  посы¬
лает  его  вперед.
 Река  сизая,  холодная,  она  поднялась  от  дождя,  и  на  середи¬
не  брода  вода  рослому  пулеметчику  уже  по  грудь.  От  вто¬
рого,  маленького,  над  водой  только  голова,  тренога  да
короб.
 Бандиты  медленно  пробираются  на  тот  берег.  Наконец  вы¬
ходят  на  широкую  песчаную  полосу.  Отряхиваются,  как  псы.
На  обоих  короткие  овчинные  полушубки.  Наши,  красноармей¬
ские,  довоенные.  Не  замерзнешь  в  таких,  даже  если  в  реке
искупаешься.  Пулеметчики  смотрят  на  Горелого.  Тот  машет
рукой  —  мол,  дальше,  и  они  идут  к  небольшому  лозовому
островку  на  песке,  который,  как  клок  серой  шерсти,  торчит
из  пляжной  полосы.
 Второй  номер  ставит  треногу  за  лозняком,  они  начинают
крепить  пулемет,  возятся  с  механизмами  наводки,  временами
зябко  передергиваются,  звучно  хлопают  себя  ладонями  по
бокам,  прыгают.
 Теперь  все  становится  ясно.  Горелый  даст  телеге  и  сопро¬
вождающим  ее  «ястребкам»  войти  в  реку.  Воды  стало  много,
и  те,  кто  скрывается  под  брезентом,  будут  вынуждены  под¬
няться,  выдать  себя.
 И  вот  тогда,  наверно,  заговорит  станкач.  А  позади  глухар-
чан  встанет  заслон  из  четырех  автоматов.  Горелый  хочет  ма¬
стерски  разыграть  эту  финальную  сцену,  показать  во  всем
блеске  свое  превосходство.  В  самом  деле,  ловушка  хитроум¬
ная  и  обидная  для  «ястребков».  Вся  затея  Глумского  будет  вы¬
глядеть  беспомощной  и  нелепой.  Уж  Горелый  поиздевается  до¬
сыта,  прежде  чем  утопит  наших  в  Инше...
 Молодец,  атаман.  Понятно,  почему  тебя  так  беспрекословно
слушаются  бандюги,  несмотря  на  тонкий,  писклявый  голосок.
Но  самые  лучшие  военные  замыслы  может  испортить  какая-
нибудь  маленькая  неувязочка.  Случайность.  К  примеру,  пуле¬
мет  на  холме.
 Сверим  наши  планы,  атаман!
 Один  из  бандюг,  нарезав  лозы,  подчищает  дорогу  у  брода.
Горелый  знает,  что  мелкий  дождь  не  успеет  замыть  все  сле¬
ды.  До  чего  предусмотрительный!
 Меня  трясет.  Скорее  бы.  Догадается  ли  председатель,  что
Крот  не  просто  сбежал,  а  предал  нас?
 Сеет  дождичек.  Несколько  березовых  листьев,  сорвавшихся
с  ветвей,  прилипли  к  кожуху  МГ.
 Двое  пулеметчиков  все  еще  возятся  на  том  берегу  у  тре¬
ноги.  Крутят  стволом,  просматривают  сектора,  намечают  ори¬
410

ентиры.  Второй  номер  —  маленький,  щупленький.  Это,  оче¬
видно,  Семенко.  Не  надо  бы  тебе  пристраиваться  вторым  но¬
мером,  Семенко.  Не  могу  я  отблагодарить  тебя  за  погасший
фонарик.
 Пулеметчики  укрылись  за  лозовым  кустом,  но  передо  мной
они  как  на  ладони.  Желтая  песчаная  полоса  панорамно  раз¬
ворачивается  с  высоты.  Мокрый  песок  кажется  плотным,  твер¬
дым,  на  нем  извилистые  полосы  мелких  барханов.  Тяну  к  себе
МГ.  До  чего  же  тяжел!  Как  я  раньше  таскал  его?  Перестав¬
ляю  на  новую  позицию,  дулом  к  реке.
 Станкач  надо  уничтожить  прежде  всего,  иначе  под  его  при¬
крытием  Горелый  с  дружками  смогут  уйти  бродом  на  ту  сто¬
рону.  А  без  станкача  бандиты  окажутся  прижатыми  к  реке.
За  островком  ивняка,  в  котором  они  скрываются,  тянется  мет¬
ров  сто  открытого  луга.  Может  быть,  нам  удастся  охватить
этот  островок!  Тогда  Горелому  никуда  не  деться.
 Просматриваю  позицию  станкача  через  прицел.  Перевожу
хомутик  на  деление  «два».  Целик  оставляю  на  нуле,  ветра  нет.
 У  шляха  оживление.  Горелый  похлопал  по  плечу  Крота.
Видать,  сторговались.  Все  пятеро,  бандиты  и  Крот,  направля¬
ются  к  ивняку,  скрываются  в  нем.  Теперь  будет  тихо,  пока
не  появится  телега.  Началась  игра.  Теперь  каждый  —  охотник.
И  каждый  —  дичь.
 Ждать  —  нет  ничего  хуже.  Как  только  замерло  все  вокруг
в  ожидании,  разболелась  рана.  Пошла  в  ход  тупая  ножовка.
Вжиг-вжиг.  Голова  норовит  уткнуться  в  сгиб  локтя.  Извива¬
юсь  в  шинели,  стараюсь  разогнать  кровь  по  жилам.  Ничего,
выдюжим!  Вспомни  Дубова:  восемь  ран,  а  все  воюет.
 Сеет  мелкий  дождь.  Вот  ведь  как  оборвалось  бабье  лето,
на  самой  макушке  поехало  к  зиме,  не  дождалось  Михайлова
дня.  Все  стихло  под  холодным  дождем.  Темно-зеленая,  кое-где
синеватая  и  сиреневая  полоса  бора,  хорошо  промытый,  изум¬
рудный  луг  с  глазками  бочагов,  глядящих  из-за  осоки  в  мут¬
ное  небо,  пустая  полоса  дороги,  седой,  поблескивающий  сереб¬
ром  ивняк  на  берегу  Инши,  темная,  мутная  река  вся  в  желтых
пятнышках  плывущих  по  ней  листьев,  широкая  пляжная  по¬
лоса.
 Какая  мирная  осенняя  картина.
 7
 Впереди  идет  Глумский,  узнать  его  нетрудно.  Горбатый  кар¬
лик  с  карабином  под  мышкой.  За  ним  Лебедка  тянет  длинную
411

сноповозку,  грядки  которой  накрыты  брезентом.  На  сноповоз-
ке  Маляс.  Карабин  у  него  за  спиной,  в  руках  вожжи.
 Может,  твоя  хитрость  и  удалась  бы,  Глумский.  Но  в  ивня¬
ке  —  Крот.  Он  не  просто  дезертировал,  он  предал  тебя,  пред¬
седатель.  Он  все  рассчитал.  Тебе  плыть  по  Инше,  а  ему  весь
вечер  считать  на  счетах.
 Сноповозка  скрипит,  мало-помалу  приближаясь  к  Инше.
Я  жду.  Держу  руки  на  груди,  грею,  успокаиваю  их.  Пусть  те¬
лега  подойдет  к  ивняку  поближе.
 Весь  кожух  МГ  в  березовых  листочках.  Сердце  стучит  пря¬
мо  в  ладонь,  согревающуюся  под  шинелью.  Стучит  тяжело
и  часто,  как  танковый  дизель.  Телега  приближается.  Я  извле¬
каю  ладони  осторожно,  будто  они  вот-вот  рассыплются,  разле¬
тятся  на  мелкие  стекляшки.  Дышу  на  пальцы.
 Тихо.  Лишь  скрипят  втулки  у  сноповозки.  Виляя  колеса¬
ми,  она  ползет  по  дороге.  Блестит  мокрая  шерсть  Лебедки.
Карабин  Глумского  смотрит  в  песок.  Еще  пять,  десять,  два¬
дцать  метров...  Теперь  «ястребки»,  если  окажутся  проворными,
смогут  отрезать  ивовый  островок,  где  прячутся  бандиты,  от
полосы  кустарника.
 Рукоять  удобно  лежит  в  ладони.  Прижимаю  к  щеке  при¬
клад.  Он  гладкий,  притертый.  На  планке  —  деление  в  двести
метров.  Вырез  планки  наползает  на  выступ  мушки,  а  за
мушкой  появляются  двое  тесно  лежащих  за  рекой,  на  пес¬
чаной  полосе,  людей.  Треногу  они  глубоко  вкопали  в  зем¬
лю  и  теперь  лежат  за  пулеметом.  Двое:  рослый  и  маленький.
Ты  сам  напросился,  Семенко,  никто  тебя  не  звал  к  Горелому.
 Беру  рукоять  крепче.  Нажимаю  гашетку.  Очередь  длинная.
Трясется,  захлебывается  частым  кашлем  пулемет.  На  секунду
отрываю  глаза  от  прицела.  Промазал.  Высоко  взял!
 Один  из  бандитов  бросил  станкач  и  бежит  по  песчаной  ко¬
се  вверх  от  реки  к  густому  кустарнику,  а  второй  храбро  во¬
зится  с  механизмами  наводки.  Видно,  вертикальный  у  них
закреплен  наглухо,  они  ведь  не  собирались  давать  рассеяние
в  глубину.
 Снова  стреляю.  Пулеметчик  на  том  берегу  уже  поднял
ствол  станкача,  бьет  по  холму.  Наугад,  второпях,  ловит  цель.
Пули  стучат  по  откосу,  визжат  в  воздухе.  Стреляю,  тщательно
целясь,  двумя  короткими  очередями.  Глухо,  от  упора  сошек
в  песок,  стучит  мой  МГ.
 Станкач  замолкает.
 Второй  бандит  уже  в  двадцати  метрах  от  кустарника.  Бе¬
жать  по  мокрому  песку  тяжело.  Это  тот,  крупный,  рослый;
значит,  у  пулемета  был  Семенко.  Выжидаю  и  бью  ровной,
413

длинной  очередью  по  горизонтали,  вдоль  сизой  полосы  кустар¬
ника,  к  которому  бежит  бандит.  Он  сам  врывается  в  очередь.
Туловище  ныряет  в  лозняк,  а  сапоги  остаются  на  песке.  Так
они  и  лежат,  сапоги,  широко  раскинувшись,  носками  в  сто¬
роны.
 Станкач  задрал  ствол  в  небо.  Пулеметчик  навалился  грудью
на  приклад,  вцепился  в  большой  металлический  короб  с  лен¬
той.  Шапка  слетела  с  него,  голова  круглая,  мышиная,  коротко
стриженная.  Не  шевелится.
 Переношу  пулемет.  Как  там  Глумский?  Лебедка  стоит  по¬
среди  шляха,  спокойно  стоит,  как  будто  она  родилась  и  вырос¬
ла  под  стук  очередей.
 Глумский,  Попеленко  и  Валерик  залегли  в  кювете.  Не  стре¬
ляют,  прислушиваются.  В  ивняке  тоже  молчат.  Расчет  стан-
кача  погиб  на  их  глазах.  Они  стараются  понять,  в  чем  дело.
 Я  приподнимаюсь.
 —  Глумский!  —  кричу  что  есть  мочи.  —  Они  там,  в  кустах!
Отрезайте!  По  лугу,  по  лугу!  Их  четверо!
 Теперь  меня  заметили.  Из  ивняка  по  холму  бьют  автома¬
ты.  Но  «шмайсер»  хорош  только  в  ближнем  бою.  Пули  летят
с  большим  рассеянием,  посвистывают  в  стороне.  Вскоре  стрель¬
ба  прекращается.
 Вижу,  как  Валерик,  подпрыгивая,  несется  по  лугу.  Матрос¬
ские  ленты  вьются  за  ним,  как  стрижи.  Он  понял  меня,  стре¬
мится  обойти  ивовый  островок  с  тыла,  чтобы  отрезать  его  от
тянущейся  вдоль  берега  зеленой  полосы  густого  кустарника.
 Трава  цепляется  за  широкие  флотские  клеши.  Валерик
оступается,  падает.  И  кстати,  потому  что  из  ивняка  начинают
стрелять  по  нему.  Но  за  морячком  уже  бегут  Попеленко  и
Глумский.
 Где  же  Маляс?  А...  В  высокой  траве,  на  лугу,  застыла  тем¬
ная  закорючка,  вроде  запятой.  Это  сжался  Маляс.  Карабин  он
поднял  дулом  вверх  и,  не  глядя,  дергает  затвором,  стреляет.
 Валерик  встает,  но  по  нему  снова  бьют  из  автомата.  Поче¬
му  только  из  одного?
 Оглядываю  ивовый  островок.  Все  становится  понятным.  Ма¬
ленькие  очажки  ряби  передвигаются  по  поверхности  кустарни¬
ка.  Бандиты  спешат  уйти  туда,  где  за  небольшой  открытой
луговой  полосой  серебрится  новый  островок.  Спешат  уйти,  по¬
ка  их  не  отрезали.  А  один  из  автоматчиков  прикрывает.
 Валерик  несется  скачками  в  высокой  луговой  траве.  Пада¬
ет.  Не  поднимается  больше,  но  стреляет  по  ивняку.  Попеленко
и  Глумский  бегут  к  полоске  луга,  разделяющей  островки,  чтобы
опередить  Горелого.
 413

Успеют  или  нет?  Глумский  сильно  отстает.  Он  немолод  уже,
мал  ростом,  то  и  дело  спотыкается  о  кочки,  падает.  Попеленко,
заметив  это,  приостанавливается,  оглядывается.  Эх,  скорее,  По¬
пеленко!
 Ивовые  ветки  снова  начинают  подрагивать.  Бандиты  проди¬
раются  подальше  от  холма.  Огонь  МГ,  хотя  и  неприцельный,
неточный,  мешает  им.  Пули  густо  сыплются  в  ивняк.  Лента
вот-вот  кончится,  придется  сделать  перерыв  для  смены  ко¬
робок.
 Попеленко,  застывший  было  на  лугу  в  ожидании  Глумско¬
го,  вдруг  подпрыгивает,  как  заяц,  и  мчится  вперед,  на  перехват
бандитов.  Все-таки  решился.
 Жми,  Попеленко!  Не  трусь!
 Меняю  коробку.  Попеленко  уже  подбежал  к  дальнему  краю
ивового  островка.  Залег.  Вижу,  как  Валерик  встает,  но  тут  же
опускается  опять  в  траву.  Ранен,  видимо.  Но  ползет  к  ивняку
поближе.
 На  луговую  полосу  за  кустарником  выскакивают  трое  бан¬
дитов.  Попеленко  стреляет.  Трое  падают  и,  прикрывая  друг
друга  огнем,  ползут  по  лугу  к  дальнему  спасительному  кустар¬
нику.
 Далеко  они.  Одна  надежда  —  на  густоту  огня.  Стреляю
по  трем  темным  фигуркам,  извивающимся  ужами  в  траве.
Очередь  длинная-длинная.  Березовые  листки  один  за  другим
сворачиваются  на  кожухе.  Отпускаю  гашетку,  когда  короб  опу¬
стошен,  и  рукоять  затвора  остается  в  отброшенном  положении.
Трое  бандюг  останавливаются.  Не  нравится  им  на  лугу.
 Глумский  спешит  на  помощь  Попеленко.  Стреляет  из  ка¬
рабина  на  ходу.  Бандюги  бросаются  обратно  в  ивняк,  откуда
выскочили.  Один  из  них  ковыляет,  отстает.  Бьет  автомат  По¬
пеленко.  Тот,  что  отставал,  падает.  Лежит.
 Молодец,  Попеленко.  Выручил.
 Теперь  с  высотки  вся  расстановка  сил  как  на  ладони.  Иво¬
вый  островок  окружен.  Дальний  выход  из  него  сторожат  Глум¬
ский  и  Попеленко.  Слева  —  луг,  за  лугом  —  спасительный
сосновый  бор,  но  здесь  залег  со  своим  автоматом  Валерик.
Видно,  морячок  ранен,  но  стрелять  может.  Кроме  того,  луг
простреливается  моим  пулеметом.  Добежать  до  бора  бандерам
не  удастся.
 Холм  замыкает  кольцо  окружения.  Здесь  им  не  проско¬
чить.
 Конечно,  бандиты  —  их  осталось  только  трое,  Крот  не
в  счет  —  могут  попробовать  перебраться  через  реку,  к  кото-
414

рой  примыкает  ивовый  островок.  Но  течение  все  равно  выне¬
сет  к  броду,  под  холм,  в  полосу  прицельного  огня.
 Горелый  сам  загнал  себя  в  ловушку.  Вот  что  значит  во¬
время  не  занять  господствующей  высоты.  У  бывшего  команди¬
ра  вспомогательной  полиции  бандитское  мышление.  Он  пред¬
почитает  прятаться  в  густом  кустарнике.
 Меняю  короб  и,  пользуясь  временным  затишьем,  набиваю
патронами  пустую  ленту.  Один  за  другим  золотистые  патроны
входят  в  гнезда.  Бой  еще  не  кончен.
 8
 Кое-где  ивняк  начинает  шевелиться.  Даю  несколько  корот¬
ких  очередей.  Пусть  знают,  что  за  кустарником  следят.
 Глумский  приподнимается  из  травы.  Встает  во  весь  рост.
Это  ему  почти  ничем  не  угрожает.  Голова  едва  торчит  из  вы¬
соких  зарослей  мятлика.  Рядом  встает  Попеленко.  Ишь  ты,
осмелел.  Почувствовал  сладкий  вкус  победы.
 —  Э,  выходите  без  оружия,  по  одному!  —  кричит  он,  и  эхо
разбегается  по  лугу.  —  Сдавайтесь!
 Громко  кричит  Попеленко,  по-хозяйски.  Это  Горелому-то!
 Но  сдаваться  бандеры,  конечно,  не  будут.  За  ними  числится
многовато  грехов.  На  милосердие  суда  надеяться  нечего.
 Внезапно  один  из  бандитов  выскакивает  из  ивняка  и  бежит
через  луг  к  бору.  Это  отчаянная  попытка  пробиться  в  одиноч¬
ку.  Он  бежит  прямо  на  Валерика,  не  видя  его.  Черный  блин
бескозырки  приподнимается.  Жив,  курилка!  Взмах  руки  —  и
навстречу  бандиту  по  крутой  траектории  несется  маленькое
черное  ядро.  Тот  ничком  падает  в  траву,  ладони  накрывают
затылок.  Граната  шлепается  о  землю  неподалеку,  но  взрыва
нет.  Запал,  наверно,  отсырел.  Крот  выдал  Валерику  из  своих
запасов  что  похуже.
 Бандит  снова  вскакивает  и  мчится  на  морячка.  В  правой
руке  у  него  автомат.  С  высотки  уже  поздно  стрелять.  Фи¬
гура  бандита  почти  закрыла  Валерика.  Могу  попасть  в  мо¬
рячка.
 Из  кустов,  ободренные  успехом  товарища,  выскакивают  еще
двое.  Снова  в  траве  приподнимается  черный  блин,  взмах  ру¬
ки.  Бандит  уже  не  боится,  вскидывает  автомат.  Он  хорошо
видит  Валерика.  Ловлю  его  в  прицел.  Будь  что  будет...  В  эту
секунду  взрыв.  Сработал  запал!  Бандита  нет.  Бескозырка  при¬
поднимается  из  травы,  как  черный  подсолнечник.  Двое  уби¬
раются  в  ивняк.
 415

— 	Сдавайтесь!  —  кричит  Попеленко.  Он  трясет  автоматом
в  ярости.  —  Сдавайтесь!
 Крик  его  убегает  к  бору  и  возвращается  многослойным
эхом.  Даже  лес  требует:  «Сдавайтесь!»  В  ивняке  осталось  двое
бандитов  и  Крот.  Ветви  начинают  шевелиться  вблизи  от  до¬
роги.  Я  не  стреляю.  К  холму  пусть  выходят.  Пожалуйста.
 Трое  выбегают  из  кустарника.  Пускаются  на  заячью  хит¬
рость:  один  мчится  по  дороге  к  бору,  два  других  прыгают
в  реку  и  тут  же  ныряют.
 Мне  не  до  них.  Первый  бандит,  огромный,  без  шапки,  мчит¬
ся  по  дороге,  а  там  лежит  Маляс.  Он  время  от  времени  ме¬
няет  обоймы  в  карабине  и,  не  глядя  по  сторонам,  стреляет
в  небо.
 — 	Маляс!  —  кричу  я.
 Где  там!  Ничего  не  видит  и  не  слышит  наш  бравый  охот¬
ничек.  Приподнявшись,  глядя  поверх  прицела,  я  веером  стре¬
ляю  по  дороге.  Хорошо  видно,  как  укладывается  в  песок  строч¬
ка  пуль,  догоняя  бандита.  Ках-ках-ках-ках  —  дергается  МГ.
 Бандит  падает.  Садится,  подняв  руки.  Не  стреляй,  мол.
 Только  сейчас  до  Маляса  доходит,  что  его  окликали.  Он
поднимается  из  кювета.  Видит  поблизости  противника  с  под¬
нятыми  руками,  испуганно  вскидывает  карабин.  Бандит  еще
выше  тянет  руки.  Встать  он,  видно,  не  может.
 Вот  и  первый  наш  пленный.  Взят  Малясом.
 Осматриваю  реку.  Где  же  те  двое?  Инша  пуста,  ни  волны,
ни  всплеска,  только  рябь  от  дождя  шершавит  воду  да  про¬
плывают,  крутясь,  желтые  листья.
 Куда  они  занырнули?
 На  том  берегу  тишина.  Тренога  с  МГ,  пулеметчик,  заснув¬
ший,  навалившись  на  приклад.  Сапоги  носками  врозь  на  пес¬
чаной  полосе  у  лозняка.
 Меня  не  оставляет  ощущение,  что  среди  тех  двух,  нырнув¬
ших  в  воду,  был  Горелый.  Неужели  ушел?  Пуста  река.  Вот
дьявольщина!
 Подползаю  к  краю  холма.  Отсюда  к  реке  крутой  песчаный
спуск,  почти  обрыв.  Вижу  —  в  воде,  на  мелком,  по-тюленьи
выставив  голову,  лежит  человек.  Как  раз  подо  мной.  Отды¬
хает.  Вот,  значит,  как.  Решил  перехитрить.  Пробраться  под
самым  холмом.
 Человек  ползком  выбирается  из  воды  под  обрыв.  Автомата
у  него  нет.  Видно,  утопил  в  реке.  Слышно,  как  он  дышит.
Правая  рука  висит  плетью.
 Подтягиваю  к  себе  гранату.  Глядя  вниз,  нащупываю  кольцо
чеки.  Бандит  тихонько  крадется  вдоль  откоса  вниз  по  тече-
 416

нию.  Еще  немного  —  и  уйдет  в  мертвую  зону.  «Ястребки»  по
ту  сторону  холма.  Не  догонят.
 —  Э!  —  окликаю  я  негромко  и  вывешиваю  за  край  обрыва
«феньку».
 Человек  поднимает  голову.  Левая  половина  лица  темная,
вся  в  ямках  ожогов.  Горелый!
 Граната  висит  над  ним,  как  плод,  готовый  сорваться  с  вет¬
ки.  Горелый  дышит  запаленно:  ххи-ах,  ххи-ах...  Смотрит  на
«феньку».  Вижу,  как  дергается  его  рот.
 Он  поднимает  левую  руку,  не  отрывая  глаз  от  гранаты.
Правая  висит,  с  порванного  рукава  падают  алые  капли.  Губы
его  все  время  в  нервном  тике.  Вот  он,  Горелый!  Садист.  Глав¬
ный  мой  враг.  По  его  вине  на  земле  осталось  немало  сирот  и
вдов.  Убийца  Семеренкова  и  Абросимова!  Что  ж,  добрался  я
до  него  все-таки.  Из  последних  сил,  но  добрался.  Посмот¬
рели  мы  друг  другу  в  глаза  напоследок.  Сверили  все  наши
планы.
 Пальцы  сами  собой  выпрямляют  усики  предохранительной
чеки  и  тянут  кольцо.  Все.  Чека  в  левой  руке,  «фенька»  в  пра¬
вой,  над  головой  Горелого.  Стоит  выпустить  гранату  —  пру¬
жина  отбросит  в  воздух  спусковой  рычаг,  щелкнет  капсюль-
воспламенитель,  и  через  три  секунды...  От  осколков  тяжелой
рифленой  гранаты  под  откосом  нигде  не  скрыться.  Горелый
замер.  Стоит  под  обрывом,  боясь  сделать  движение.
 Пора  ему,  атаману,  ответить  за  все.  Нет  ему  места  на  земле
среди  живых!
 Отсюда,  с  откоса,  весь  Горелый  —  это  обожженное  узкое
лицо  и  поднятая  вверх  ладонь.  Губы  у  атамана  дергаются,  он
облизывает  их  языком.  Нет  во  мне  иных  чувств,  кроме  омер¬
зения  и  ненависти.
 Шестисотграммовая  граната  подрагивает  в  руке,  сама  про¬
сится.  Рычаг,  стремясь  высвободиться,  давит  на  пальцы  все
сильнее.
 Лицо  Горелого  покрывается  крупными  каплями  влаги.  Это
не  дождь.  Дождь  сеет  с  неба  мелкий...  Залихватскую  кубанку
атаман  оставил  в  Инше.  Волосы  у  него  прямые,  редкие,  лоб
маленький,  сплюснутый.  Как  он  выглядел,  интересно,  в  черной
полицейской  форме?
 Ладонь  одубела  от  напряжения.  Вот-вот  не  сдержит  рыча¬
га.  Горелый  облизывается.  Молчит.  Боится  слово  сказать,  бо¬
ится  поколебать  воздух,  чтобы  не  сорвался  железный  рифле¬
ный  плод.
 Никто  ни  в  чем  не  упрекнет  меня.  Ведь  внизу  Горелый!
Зверь.  Выродок.  Фашист.  Велико  искушение  дать  рычагу  не-
 27  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	417

чаянно  отскочить  от  запала.  Тогда  ничего  не  останется,  как
выпустить  гранату.
 Он,  наверно,  думает,  что  это  я  с  ним  играю  перед  тем,  как
убить.  Он  меня  по  своим  меркам  мерит.
 Нет,  я  не  выпущу  тяжелую  ребристую  «феньку».  Мы  его
возьмем  живым.  Проведем  по  селу.  Пусть  посмотрят  глухар-
чане  на  бандитского  атамана.  Пусть  знают:  фашистской  бан¬
ды  не  существует,  черная  ее  власть  кончилась.  Мы  достаточно
сильны,  чтобы  довести  Горелого  до  суда,  чтобы  судить  его  по
советским  законам.
 Горелый  часто  моргает.  Кажется,  он  начинает  догадываться,
что  я  не  собираюсь  его  подрывать.  Переступает  с  ноги  на  но¬
гу:  осмелел.  Хоть  он  и  ранен,  но  все  же  опасен.  Хитрый  зве¬
рюга.  Я  ведь  не  знаю,  что  за  оружие  спрятано  у  него  под
одеждой.  И  «ястребков»  не  могу  вызвать  под  обрыв,  иначе
граната  перестанет  быть  для  Горелого  смертельной  угрозой.
 — 	Раздевайся,  —  говорю  я  Горелому.  —  И  не  делай  лиш¬
них  движений.
 Он  одной  рукой,  морщась,  стаскивает  рубаху,  снимает
галифе,  сапоги.  Из-за  пояса  на  песок  падает  пистолет.  Горелый
пробует  закрыть  его  ступней.
 — 	Отбрось  ногой  в  воду,  —  приказываю  я.  —  Ну!
 Он  чуть  медлит.  Для  того  чтобы  подобрать  пистолет,  под¬
нять  его  и  выстрелить,  Горелому  нужно  гораздо  больше  вре¬
мени,  чем  мне.  Я  просто  разожму  пальцы  —  и  все.  К  тому
же  он  может  и  промазать,  а  я  нет.  Еще  дальше  выдвигаю  гра¬
нату  и  держу  ее  теперь  только  большим  и  средним  пальцами.
 Горелый  смотрит.  Облизывает  губы.
 Ох,  велико  искушение.  Пусть  только  ослушается  атаман!
Но  Горелый  не  хочет  умирать  под  откосом.  Он  согласен  хоть
на  небольшую  отсрочку.  Пистолет  оказывается  в  воде.
 — 	Отойди  на  три  шага!
 Атаман  стоит  подо  мной  в  одних  кальсонах,  не  отрывает
глаз  от  гранаты.
 — 	Теперь  иди  к  дороге!
 Он  пятится.  Держит  здоровую  руку  кверху.  Медленно,  увя¬
зая  в  мокром  песке,  идет  к  дороге,  на  которой  показался  По¬
пеленко  с  автоматом.  Я  сжимаю  концы  чеки  и  вновь  встав¬
ляю  ее  в  отверстие  рычага.  Развожу  усики.  Жалко  просто
так  бросать  гранату  в  воду.  Добро  все-таки.
 — 	Попеленко!  Прими  его!  —  кричу  я.  —  И  сразу  стреляй,
если  что...
 И  вздыхаю  облегченно.  Все  правильно.  Хорошо,  что  граната
не  выскользнула  из  ладони.  Мы  покажем  глухарчанам,  что
418

Советская  власть  тверда  и  нерушима.  Мы  не  опустимся  до
мщения.  Час  Закона  наступил.  Надо  вернуть  людям  спо¬
койствие,  веру  в  справедливость.
 Там,  под  склоном  холма,  Попеленко  наставляет  на  Горело¬
го  дуло  автомата.  Ох  и  устал  же  я!
 Вижу:  маленький  Глумский,  поддерживая  Валерика,  ведет
его  по  лугу.  Он  где-то  под  мышкой  у  морячка  —  как  живой
костыль.  А  на  дороге...  что  это?  Маляс,  бросив  карабин,  свер¬
тывает  сидящему  бандюге  самокрутку.
 Да  ведь  это  Крот  сидит  на  песке,  разбросав  ноги!  Крот  —
только  без  папахи,  без  жупана  и  ремня  с  кобурой.  Он  оставил
всю  амуницию,  чтобы  побыстрее  добежать  до  соснового  бора.
 Но  где  же  шестой  бандюга?  Бежал?
 У  меня  уже  нет  сил.  Бой  окончен.  Голова  падает  на  согну¬
тую  руку,  на  мокрый  рукав  шинели.  Глаза  закрываются.  Те¬
перь  я  могу  позволить  себе  отдохнуть.  Ребята  не  дадут  за¬
мерзнуть.
 Телега  мягко  переваливается  на  песчаном  шляхе.  Под  го¬
ловой  у  меня  лежит  бумажный  мешок  с  пороховыми  плит¬
ками.  Я  вижу  рядом  Валерика.  Губа  у  него  закушена  от  боли.
Увидев,  что  я  открыл  глаза,  он  подмигивает,  корчит  рожицу  —
бывалый,  обстрелянный  морской  пехотинец.
 — 	Куда?  —  спрашиваю  я.
 — 	Бедро.  Четвертая  отметка...  Ничего.  Главное  —  культур¬
но  получилось.  Один  только  бандера  и  убег.
 Лебедка  лениво  тянет  длинную  сноповозку.  Приподняв¬
шись,  вижу  Глумского  с  Малясом.  Они  ведут  под  дулами  ка¬
рабинов  Горелого  и  Крота.  У  атамана  рука  перевязана.  Крот
с  головой,  обмотанной  лоскутьями  чьей-то  рубахи,  шагает  ссу¬
тулившись,  кожаная  подшивка  на  его  галифе  в  виде  огромно¬
го  сердца  угрюмо  ходит  складкой  туда-сюда.  Маляс  целит  в
эту  подшивку.
 Неужели  все?  Все!  Победа!
 Над  головой  проплывает  черная  обгоревшая  дубовая  ветвь.
Она  вся  в  каплях  дождя.  Мы  проходим  Шарую  рощу.  С  низ¬
кого  неба  по-прежнему  моросит.  Поскрипывают  втулки.
 От  «предбанника»  веет  теплом  и  густым  хвойным  запахом.
Скоро  Глухары.
 Попеленко  шагает  впереди  всех.  Гордо  шагает,  вывесив  ав¬
томат  на  груди.  Хочет  первым  войти  в  село.  Пусть  испытает
это  чувство  —  победного  возвращения.  Может,  все-таки  полу¬
чится  из  него  добрый  вояка.
 27*
 419

Мы  войдем  в  Глухары  молча,  под  скрип  втулок.  Не  плачь,
Антонина,  скажу  я.  Все  хорошо.  Здравствуй.  Будет  еще  ясное
утро,  будет  чистая  роса  на  озими.  Здравствуй!
 ...Опасения  Сагайдачного  оправдались.  В  январе  сорок  пято¬
го  старика  —  подкравшись  к  окну  —  застрелил  бывший  помощ¬
ник  и  дружок  Горелого  по  прозвищу  Глузд.  В  дождливое  утро
на  Инше  он,  шестой,  сумел  переплыть  реку  и  скрыться.  Исто¬
рия  с  деньгами  недолго  оставалась  тайной.  Глузд  решил  ото¬
мстить  Сагайдачному  за  гибель  группы.
 ...В  ту  ночь  старик  сидел  у  плошки,  курил  тонкую  папирос¬
ку  и  читал  книгу.  Как  потом  выяснилось,  это  был  томик
Ренара.
 Сагайдачного  похоронили  на  маленьком  погосте  у  Грушево¬
го  хутора,  где  он  прожил  отшельником  почти  тридцать  лет.
Томик  Ренара  с  рыжими  пятнами  на  сто  двадцать  третьей
странице  до  сих  пор  хранится  у  меня.  Там,  кстати,  были  та¬
кие  строки:
 «Моя  последняя  прогулка  была  долгом  благодарности.  Я  бла¬
годарил  деревья,  улицы,  поля,  речку,  черепицы  крыш.
 Здесь  только  я  живу,  как  всегда  хотел  бы  жить.
 И  когда  я  покину  наших  свирепых  братьев  и  уеду  в  Париж
вместе  с  Глориеттой,  здесь  останется  большая  часть  моего
сердца...»
 Как  и  завещал  Сагайдачный,  над  могилой  его  поставили
обелиск  с  красной  звездой.
 420

ОБ  АВТОРАХ
 Безуглов  Анатолий  Алексеевич  родился  в  1928  году  в  ста¬
нице  Буденновской  Пролетарского  района  Ростовской  области.
Отец  его  в  годы  гражданской  войны  был  известным  красным
партизаном,  соратником  С.  М.  Буденного  по  1-й  Конной  ар¬
мии.  В  Сальских  степях  прошло  детство  будущего  писателя.
Там  же,  в  станице  Пролетарской,  он  учился  в  школе,  но  на¬
чавшаяся  война  прервала  учение,  и  ему  пришлось  эвакуиро¬
ваться.
 В  Тбилиси  Анатолий  Безуглов  продолжал  учебу,  здесь  же
его  приняли  в  комсомол.
 В  1950  году  он  закончил  Московский  юридический  институт,
после  чего  до  1956  года  работал  прокурором  уголовно-судебно¬
го  отдела  Прокуратуры  СССР.  К  этому  времени  относятся  и
его  первые  выступления  в  печати:  статьи  и  книги  по  морально¬
правовым  вопросам.  С  1958  по  1960  год  Анатолий  Безуглов
учился  на  факультете  журналистики  Высшей  партийной  шко¬
лы  при  ЦК  КПСС  и  в  дальнейшем  занялся  педагогической  и
научной  деятельностью  в  области  права.  В  1971  году  ему  при¬
суждена  ученая  степень  доктора  юридических  наук.  В  настоя¬
щее  время  Анатолий  Алексеевич  работает  в  Институте  госу¬
дарства  и  права  Академии  наук  СССР.  Автор  целого  ряда  мо¬
нографий,  некоторые  из  которых  переведены  за  рубежом,
А.  Безуглов  участвовал  в  разработке  проекта  закона  «О  ста¬
тусе  депутатов  Советов  депутатов  трудящихся  в  СССР».
 Хорошо  знаком  он  и  нашим  телезрителям  как  ведущий
передачи  «Человек  и  закон».
 Литературная  деятельность  Анатолия  Безуглова  началась  в
1960  году.  В  свет  вышли  сразу  две  его  книги:  «Неожиданное
доказательство»  и  «Пришедшие  из  мрака».  Затем,  спустя  два
года,  —  повесть  «Кто  виноват?»  и  в  1965  году  —  «Чудак?
Влюбленный...».  Герои  этих  книг  —  следователи  прокуратуры,
работники  милиции.  Хорошо  зная  жизнь  и  быт  людей  этой
профессии,  стоящих  на  страже  закона,  их  дела  и  проблемы,
автор  уже  не  как  теоретик,  а  как  художник  стремится  про¬
никнуть  в  глубокие  тайники  их  характеров,  заостряя  внима¬
ние  читателей  не  столько  на  динамике  развития  действия,
сколько  на  психологической  мотивировке  поступков  своих
героев.
 421

Первой  большой  книгой,  принесшей  широкую  литературную
известность  Анатолию  Безуглову  и  его  соавтору  Юрию  Кларо-
ву,  был  «Конец  Хитрова  рынка».  Эта  повесть  вышла  в  свет
в  1967  году  в  издательстве  «Московский  рабочий».
 Если  говорить  о  жанре,  то  «Конец  Хитрова  рынка»  —  это
исторический  детектив.  Широко  используя  документы,  авторы
живо  и  интересно  рассказывают  о  сложнейших  драматических
перипетиях  истории,  об  одном  из  напряженнейших  моментов
в  жизни  молодой  Советской  республики.
 Москва  1918  года.  Рождается  советская  милиция,  склады¬
вается  характер  следователя  нового  типа.  Кто  же  они,  первые
советские  «сыщики»?  Это  прошедший  сквозь  царские  тюрьмы
и  ссылки  большевик  Медведев,  рабочий  паренек  Виктор  Сухо¬
руков,  гимназист  Саша  Белецкий,  матрос  Груздь...  Да,  в  борь¬
бе  за  новый,  революционный  порядок  они  порой  совершают
промахи  и  ошибки,  но  именно  в  том  и  видится  одно  из  основ¬
ных  достоинств  повести,  что  авторы  показывают  не  застыв¬
шие,  статичные  образы  всезнающих  и  всепонимающих  детек¬
тивов,  а  раскрывают  характеры  своих  современников,  стоящих
у  истоков  Советского  государства,  прослеживают  их  духовный
рост,  мужание  в  борьбе  с  уголовщиной  и  политическими  от¬
щепенцами.  И  недаром  комиссар  милиции  2-го  ранга  М.  Барсу¬
ков  назвал  в  своей  рецензии  в  журнале  «Октябрь»  (№  7,
1967  г.)  эту  повесть  «одним  из  интереснейших  произведе¬
ний  о  работниках  советской  милиции,  изданных  за  последнее
время».
 Книга  «Конец  Хитрова  рынка»  получила  премию  на  кон¬
курсе  Союза  писателей  и  МВД  РСФСР.  Она  переведена  в  со¬
циалистических  странах.  Пьеса,  которую  авторы  сделали  по
книге,  идет  в  пятидесяти  театрах  страны.
 В  1969  году  в  том  же  издательстве  «Московский  рабочий»
увидела  свет  новая  повесть  А.  Безуглова  и  Ю.  Кларова  —
«В  полосе  отчуждения».
 На  этот  раз  время  действия  —  нэп.  Авторами  взят  частный
случай:  в  полосе  отчуждения  железной  дороги  найден  труп
человека.  Тщательно  расследуя  совершенное  преступление,
авторы  и  уже  знакомые  нам  по  первой  книге  герои  снова
обращаются  к  истории,  правда,  истории  недавней  —  к  послед¬
ним  дням  царской  фамилии,  к  Распутину,  Вырубовой  и  дру¬
гим.  Так  из  конкретного  судебного  случая  вырастает  обобщен¬
ная  картина  развала  российского  высшего  общества  накануне
революции.  Давая  всестороннюю  политическую  оценку  време¬
ни,  авторы  большое  внимание  уделяют  анализу  характеров
отображаемой  эпохи,  раскрывают  ее  атмосферу,  с  глубоким
знанием  дела  передают  приметы  времени,  быт,  но,  что  самое
главное,  исследуют  характер  нового,  советского  человека,  сра¬
жающегося  на  передней  линии  борьбы  с  преступностью,  до¬
ставшейся  в  наследство  от  прошлого.
 Повесть  «Вас  будут  называть  Дикс»  опубликована  в  жур¬
нале  «Сельская  молодежь»  в  1970  году.  Сюжет  ее  развивается
как  бы  в  двух  планах  —  сегодня  и  в  дни  Великой  Отече¬
ственной  войны.  В  основе  повести  —  судьбы  молодых  комсо¬
мольцев-подпольщиков,  действовавших  на  временно  оккупиро¬
ванной  фашистами  территории.  Фабула  в  достаточной  степени
остра  и  динамична:  расследуется  дело  об  убийстве  бывшего
422

подпольщика,  единственного  свидетеля,  оставшегося  в  живых
после  гибели  подпольной  группы.  Однако  приключенческая  си¬
туация  в  данном  случае  —  всего  лишь  фон,  помогающий  рас¬
крытию  характера  героев.  В  этой  повести  Анатолий  Безуглов
исследует  едва  ли  не  самую  сложную  тему  в  искусстве  —  тему
предательства.  Прослеживая  шаг  за  шагом  жизненный  путь
одного  из  действующих  лиц  повести,  автор  убедительно  пока¬
зывает,  как  постепенно,  может  быть,  даже  незаметно,  в  малом,
поступясь  гуманистическими  принципами  морали,  человек  ста¬
новится  предателем,  как  происходит  разложение  личности  и
выковывается  убежденный  преступник.  Столкновение  героиз¬
ма  и  предательства,  по-существу,  и  является  той  внутренней
пружиной,  которая  определяет  взрывчатую  силу  художествен¬
ного  произведения.
 В  1972  году  журнал  «Человек  и  закон»  опубликовал  новую
повесть  Анатолия  Безуглова  —  «Змееловы».  Герои  повести  —
наши  современники,  занимающиеся  малоизвестным,  но  очень
опасным  делом  —  добычей  змеиного  яда.  Следователи  проку¬
ратуры  расследуют  дело  о  краже  яда,  стоимость  которого  выше
стоимости  золота.  Экзотика  профессии,  необычность  ситуа¬
ции  —  все,  кажется,  служит  созданию  яркого  и  заниматель¬
ного  детектива.  Однако,  верный  своему  художественному  прин¬
ципу,  писатель  утверждает,  что  детектив,  как  жанр,  может
существовать  лишь  в  том  случае,  когда  ему  присущи  и  социаль¬
ный  и  психологический  аспекты,  когда  главное  внимание  уде¬
лено  динамике  развития  человеческой  личности.
 Характерно  в  этом  отношении  его  выступление  в  дискус¬
сии,  проведенной  «Литературной  газетой»  в  феврале  1971  года.
 «Для  меня  очевидно,  —  говорит  А.  Безуглов,  —  что  сюжет
детектива  не  может  ограничиваться  действиями  следователя,
как  бы  талантлив  он  ни  был...  —  И  далее  добавляет:  —  Если
следствие,  судебный  процесс  являются  в  детективе  лишь  фо¬
ном,  на  котором  разворачиваются  истории  человеческих  судеб,
если  писатель  исследует  какое-то  общественное  явление,  отра¬
жает  социальные  процессы,  происходящие  в  обществе,  то,  ве¬
роятно,  это  настоящая  литература».
 Публикуемая  в  этом  томе  приложения  повесть  Анатолия
Безуглова  и  Юрия  Кларова  «Покушение»  —  завершающая
часть  трилогии  об  уже  знакомых  нам  Викторе  Сухорукове  и
Александре  Белецком.
 1935  год.  Московский  уголовный  розыск  расследует  дело  о
покушении  на  ответственного  работника.  И  снова  резкие  и
бескомпромиссные  столкновения  характеров,  снова  с  особой
тщательностью  и  любовью  передают  авторы  детали  быта,  при¬
меты  времени,  атмосферу  ударной  жизни  середины  тридцатых
годов.  Если  после  выхода  повести  «Конец  Хитрова  рынка»  ав¬
торов  порой  справедливо  упрекали  в  излишнем  и  даже  наро¬
читом  следовании  документу,  то  в  «Покушении»  документаль¬
ность  служит  лишь  средством  для  создания  сложной,  но  прав¬
дивой  обстановки  жизни  страны.
 Образ  Александра  Белецкого,  являющегося  главным  героем
трилогии,  уже  нашел  признание  среди  читателей.  Об  этом
свидетельствует  письмо,  полученное  редакцией  одной  из  цент¬
ральных  газет  от  московского  шофера  А.  Ф.  Очагова,  участни¬
ка  ликвидации  банды  Кошелькова  («Конец  Хитрова  рынка»).
 423

«Тов.  Белецкий,  —  писал  А.  Ф.  Очагов,  —  наверное,  помнит
меня.  Я  управлял  одной  из  машин,  преследовавших  банду...»
 Вот  так  и  получилось,  что  придуманный  Анатолием  Безуг¬
ловым  и  Юрием  Кларовым  литературный  герой  Саша  Белец¬
кий  вошел  в  жизнь.  Не  лучшая  ли  это  оценка  творчества
писателей?
 В.  Евгеньев
 Кларов  Юрий  Михайлович  родился  в  Киеве  в  1929  году.
 В  литературу  люди  приходят  по-разному.  У  одних
обостренный  интерес  к  ней  вызывает  чтение  книг,  а  в  послед¬
ствии  появляется  желание  самому  доверить  бумаге  свои  сокро¬
венные  мысли.  Другим  тему  для  творчества  подсказывает
жизнь.  Третьим...  Так  перечислять  можно  до  бесконечности.
Еще  никто  не  мог  точно  сказать,  как  он  стал  писателем.
 Прежде  чем  заняться  литературным  трудом,  Юрий  Кларов
работает  адвокатом.  Да,  именно  адвокатом,  а  не  следователем
прокуратуры  или  оперуполномоченным  МУРа,  как  многие  его
однокурсники.  Именно  адвокатура  помогла  будущему  литера¬
тору  познакомиться  со  своими  героями.  Работа  защитника
сложна  и  интересна.  Участие  его  в  советском  суде  в  корне
отличается  от  роли  в  буржуазном  процессе.  Его  задача  —
прежде  всего  помочь  правосудию  правильно  разобраться  в  по¬
ступке  обвиняемого.  Ежедневно  перед  молодым  адвокатом  про¬
ходили  самые  разные  люди.  Круг  вопросов,  в  которые  обязан
был  вмешиваться  будущий  писатель,  был  необычайно  широк.
Кто  знает,  может  быть,  именно  эти  люди  стали  прототипами
некоторых  героев  нынешних  книг?  Возможно,  именно  они  и
легли  в  основу  психологических  портретов  книги  «Повести  о
следователе»,  выпущенной  издательством  «Молодая  гвардия»
в  1969  году.  Кто  знает?  Но  не  будем  забегать  вперед.  Пока  еще
Юрий  Кларов  работает  юристом
 Из  адвокатуры  он  переходит  в  юрисконсульты.  Перемена
эта  вполне  правомерна  и  оправданна.  Молодой  юрист  парал¬
лельно  занимается  журналистикой.  Все  чаще  и  чаще  его  имя
появляется  на  страницах  «Советской  России»,  «Известий»,
«Литературной  газеты»,  журналах  «Нива»  и  «Знамя».  Журна¬
листская  удача  позволяет  Юрию  Кларову  навсегда  переменить
профессию.  С  тех  пор  он  становится  профессиональным  ли¬
тератором.
 В  1960  году  в  издательстве  «Юридическая  литература»  вы¬
ходит  первая  книга  Юрия  Кларова  —  «Вторая  судимость».
Само  название  говорит  о  том,  что  автор  остался  верен  своей
теме.  Первая  большая  работа  молодого  литератора  позволила
критикам  сказать  о  том,  что  писателя  волнуют  большие  нрав¬
ственные  и  социальные  проблемы.  Острый  сюжет,  динамика
повествования  —  всего  лишь  прием,  с  помощью  которого
Ю.  Кларов  акцентирует  внимание  читателя  на  целом  ряде
важных  воспитательных  и  правовых  вопросов.
 Вряд  ли  можно  найти  человека,  которого  бы  не  волновала
героическая  история  становления  нашего  государства.  Вместе
с  Анатолием  Безугловым  Юрий  Кларов  начинает  работать  над
книгой  об  истории  Московского  уголовного  розыска.  Время  дей¬
ствия  новой  повести  —  1918  год.  Прежде  чем  написать  повесть,
писатели  долго  и  кропотливо  изучали  архивные  документы
424

тех  лет.  Старые  уголовные  дела,  рассказы  очевидцев  помогли
им  восстановить  страницы  мужественной  борьбы  московской
милиции  с  бандой  Якова  Кошелькова.  Так  родилась  повесть-
хроника  «Конец  Хитрова  рынка»,  получившая  премию  на  кон¬
курсе  Союза  писателей  и  МВД  СССР.  По  этой  повести  был  по¬
ставлен  в  Театре  имени  Ленинского  комсомола  одноименный
спектакль.
 Это  произведение  положило  начало  трилогии.  Роман  «По¬
кушение»,  который  мы  предлагаем  читателю  в  этом  томе  при¬
ложения,  является  третьей  частью  рассказа  о  командире  ми¬
лиции  Александре  Белецком.
 Он  появился  впервые  в  повести  «Конец  Хитрова  рынка».
Гимназист,  сердцем  принявший  революцию,  романтичный  и
импульсивный,  Саша  Белецкий  еще  совсем  молод,  ему  нет  и
восемнадцати,  революция  для  него  —  огромный  радостный
праздник.  Большая  заслуга  авторов  заключается  прежде  всего
и  в  том,  что  им  удалось  показать  процесс  формирования  свое¬
го  героя.  Недаром  критик  Г.  Дубасов  высоко  оценил  на  стра¬
ницах  газеты  «Правда»  воспитательное  значение  романа.  Он
пишет:  «В  стремительном  движении  событий  (с  погонями,  пе¬
рестрелкой,  разоблачениями),  заканчивающихся  поимкой  гла¬
варя  хитровских  бандитов,  раскрывается  страница  самоотвер¬
женной  борьбы  за  завоевания  революции,  за  будущее  страны»
(«Правда»  от  23  января  1973  г.).
 Во  второй  части  трилогии  —  «В  полосе  отчуждения»  —  мы
вновь  встречаемся  с  Белецким.  Но  это  уже  не  тот  наивный  и
восторженный  юноша.  Перед  нами  опытный,  зрелый,  зака¬
ленный  боец.  Теперь  ему  доверяют  наиболее  сложные  дела.
Так,  в  производство  молодого  оперативника  попадает  дело  об
убийстве  человека  в  полосе  отчуждения  железной  дороги.
 Чем  особенно  интересна  эта  работа  А.  Безуглова  и  Ю.  Кла-
рова?  Прежде  всего  тем,  что  в  действие  втянуты  различные
люди,  представляющие  самые  разные  социальное  и  полити¬
ческие  устремления:  типичные  российские  обыватели,  нэпма¬
ны,  уголовники  и  «бывшие»  —  обломки  империи.  Аргументиро¬
ванно  и  интересно  разоблачается  в  романе  так  называемая
«белая  идея».  Удивительно  точно  выписан  образ  антиквара
Думанского,  человека,  кутающегося  в  ризы  монархической
идеи,  а  на  самом  деле  убийцы,  авантюриста  и  стяжателя.
В  этом  романе  читатель  знакомится  не  только  с  писателями-
приключенцами,  но  и  писателями-историками.  Интересно  и
точно  описывают  авторы  обстановку,  сложившуюся  в  высших
монархических  кругах  в  преддверии  революции.  Далее  чита¬
тель  знакомится  с  жизнью  Николая  II,  с  разгулом  колчаков¬
щины,  с  обстановкой  во  врангелевском  тылу.
 Видимо,  этот  материал  и  лег  в  основу  новой  книги  Юрия
Кларова  —  «Допрос  в  Иркутске»,  два  главных  героя  которой
представляют  два  мировоззрения.  Бывший  морской  офицер,
большевик,  подпольщик  Стрижак-Васильев  и  бывший  мор¬
ской  офицер,  а  ныне  верховный  правитель  России  адмирал
Колчак.  На  идеологическом  столкновении  двух  этих  людей,  но¬
сителей  полярных  убеждений,  и  построена  повесть  «Допрос  в
Иркутске»,  увидевшая  свет  в  издательстве  «Молодая  гвардия»
в  1972  году.
 Выступая  в  «Литературной  газете»,  П.  Павловский  в  своей
425

рецензии  «Перед  лицом  истории»  пишет:  «Повесть  захваты¬
вает  читателя  с  первых  же  строк.  Это  объясняется  не  только
острым  сюжетом,  но  и  художественно-социальным,  философ¬
ским  осмыслением  происходящего»  («Литературная  газета»
от  13  декабря  1972  г.).
 И  вновь  Ю.  Кларов,  теперь  уже  в  соавторстве  с  А.  Безугло¬
вым,  обращается  к  истории.  Последняя  часть  трилогии  пере¬
носит  нас  в  совсем  недалекое  прошлое:  в  тридцатые  годы.
Авторам  удалось  необычайно  точно  передать  обстановку  подъ¬
ема  и  патриотизма,  характерную  для  первых  пятилеток.  В  ро¬
мане  четко  проведен  водораздел  между  теми,  кто  борется  и
строит,  и  теми,  кто  примазывается  к  этой  борьбе.  Уже  знако¬
мому  читателям  Александру  Белецкому  поручено  сложное
дело.  В  его  расследовании  мало  одного  оперативного  опыта,
необходимы  еще  партийная  принципиальность  и  непримири¬
мость.  Белецкий  раскрывает  преступление  и  разоблачает  при¬
мазавшегося  к  партии  «ответственного  работника»  Шамрая.
 Роман  «Покушение»  —  окончание  многотрудной  и  интерес¬
ной  трилогии.  Сейчас  Ю.  Кларов  собирает  материалы  для  но¬
вого  романа.  Он  будет  называться  «Черный  треугольник».
В  основу  его  ляжет  процесс  над  группой  анархистов.
 Э.  Хру  цкий
 Смирнов  Виктор  Васильевич  родился  в  1933  году  в  Киеве.
Детство  его  прошло  на  Украине.  Отец  перед  началом  Отече¬
ственной  войны  работал  в  Черновицах,  близ  границы;  как
только  развернулись  бои,  ушел  на  фронт.  На  долю  восьмилет¬
него  мальчишки  выпали  первые  тяжелейшие  месяцы  войны
и  отступления.  С  колхозниками,  перегонявшими  в  глубь  стра¬
ны  стадо  племенного  скота,  шел  и  Виктор.  Для  него  этот
драматический  исход  закончился  в  одной  из  деревень  на  юге
Курской  области.  За  два  года  непрерывных  боев  вплоть  до
окончательного  разгрома  фашистов  на  Курской  дуге  деревня
эта  не  раз  переходила  из  рук  в  руки.  Крепко  запомнил  маль¬
чишка  оккупантов,  носителей  «нового  порядка»,  сеявших  во¬
круг  смерть  и  разрушения,  и  их  прислужников  —  полицаев.
И  навсегда  утвердилось  в  нем  чувство  гордости  и  восхищения
мужеством  и  стойкостью  советского  народа  —  воинами  Крас¬
ной  Армии,  партизанами,  сотнями  простых  людей,  не  склонив¬
шими  головы  в  гитлеровском  рабстве.
 В  конце  войны  Виктор  Смирнов  переезжает  в  освобожден¬
ное  советскими  войсками  Полесье.  Фашисты  были  уже  изгна¬
ны  с  нашей  земли,  но  на  глухих  дорогах,  в  лесных  деревнях
и  поселках  орудовали  оставленные  гитлеровцами  банды  быв¬
ших  полицаев,  националистов.  В  лесных  районах  Житомир-
щины,  где  жил  тогда  Виктор,  тоже  зверствовала  банда  некое¬
го  Мельникова.  Отчетливо  запечатлелось  в  памяти  будущего
писателя  то  суровое  время,  и  через  три  десятка  лет  память
прошлого  вылилась  на  страницы  героического  и  одновремен¬
но  глубоко  лирического  повествования  о  молодых  «ястреб¬
ках»  —  бойцах  истребительных  батальонов,  боровшихся  с
бандитами.
 Но  до  того,  как  стать  писателем,  автором  почти  десятка
<26

книг  и  нескольких  кинофильмов,  Виктор  Смирнов  закончил
среднюю  школу  в  Литовской  ССР,  учился  в  Московском  уни¬
верситете.  После  окончания  факультета  журналистики  он  ра¬
ботал  в  районных  и  областных  газетах  Восточной  Сибири,
плавал  матросом  на  загранлинии;  будучи  корреспондентом
«Смены»  и  «Вокруг  света»,  много  ездил  по  стране,  печатал  в
этих  журналах  свои  очерки  и  рассказы  о  людях  негромких
зачастую  профессий  и  об  их  подлинно  героических  делах.
В  конце  концов,  на  земле  не  так  уж  и  много  «громких»  про¬
фессий.  И  только  от  самого  человека  зависит,  сделает  он  свою
жизнь  подвигом  или  нет,  сумеет  ли  он  оставить  после  себя
добрый  след  в  памяти  человеческой.
 Профессия  журналиста  сталкивала  Виктора  Смирнова  с
множеством  людских  судеб,  и  в  каждой  из  них  он  стремился
найти  то  возвышенное,  что  определяет  лучшие  черты  нашего
современника.  И,  видимо,  эта  писательская  доброта,  эта  откро¬
венная  тяга  в  творчестве  к  людям  мужественным  и  неординар¬
ным  привели  Виктора  Смирнова  к  необходимости  обобщения
накопленного  богатого  материала  и  личных  впечатлений,  к  же¬
ланию  с  наибольшей  полнотой  осмыслить  те  качества  чело¬
веческого  духа,  которые  помогают  понять  глубинные  истоки
подвига,  истоки  характера  советского  человека.
 Первая  его  книга  вышла  в  свет  в  1962  году  в  издательстве
«Молодая  гвардия».  Она  называлась  «В  маленьком  городе  Ли¬
де...»  и  была  написана  в  содружестве  с  бывшим  «ястребком»
Владимиром  Ампиловым.
 «Нет  ничего  удивительного  в  том,  —  говорится  в  предисло¬
вии,  —  что  лишь  спустя  много  лет  после  окончания  Великой
Отечественной  войны  нам  стало  известно  о  героических  по¬
двигах  комсомольцев-подпольщиков...  Свои  подлинные  имена
патриоты  скрывали  под  конспиративными  кличками.  Они  ме¬
нее  всего  заботились  о  том,  чтобы  не  были  забыты  их  подви¬
ги.  Они  сражались».
 Но  герои  не  умирают  в  памяти  народной.  И  журналистский
поиск  помог  воссоздать  картину  борьбы  отважных  комсомоль¬
цев,  рассказать  молодежи  об  их  героических  сверстниках.  Есть
документы,  которые  впечатляют  больше  любого  домысла.  Кни¬
га  «В  маленьком  городе  Лиде...»  —  именно  такой  простой  и
возвышенный  человеческий  документ.  Из  этой  повести  читате¬
ли  впервые  узнали  о  подпольщиках  города  Лиды.
 Дружба  с  издательством  «Молодая  гвардия»  связывает  Вик¬
тора  Смирнова  и  по  сей  день.  Это  и  понятно.  Ведь  все  его
творчество  посвящено  молодежи,  оно  о  молодежи,  о  тех,  для
кого  слова  «романтика»,  «подвиг»  не  абстрактные  понятия.
 В  1963  году  в  «Молодой  гвардии»  увидела  свет  новая  по¬
весть  —  «Трое  суток  рядом  со  смертью».
 Далеко  в  Арктике  во  время  полета  над  морем  попадает  в
аварию  боевой  самолет  капитана  Куницына.  Летчик  успевает
катапультироваться  и  затем  на  протяжении  трех  суток  ведет
героическую  борьбу  за  свою  жизнь  сперва  в  открытом  море,
а  позже  на  маленьком  островке,  где  он  пытается  добыть  огонь,
чтобы  обсушиться  и  обогреться.  Трое  бесконечных  суток  длит¬
ся  поединок  человека  со  смертью.  И  автор  скрупулезно,  ми¬
нута  за  минутой,  час  за  часом  просматривает  эту  могучую,
поистине  титаническую  битву  человека  с  самим  собой.  Вот  он
427

заставляет  согнуться  свои  несгибающиеся  пальцы,  борется  с
замерзающим,  коченеющим  телом,  слабый,  в  сущности,  чело¬
век,  затерявшийся  в  северных  просторах.  Но  дух  его,  преодо¬
левающий  беспомощность  телесной  оболочки,  всесилен,  сердце
Куницына  бьется  в  унисон  с  сердцами  друзей,  которые  в  эту
минуту  ищут  товарища,  осматривая  каждую  пядь  суши,  каж¬
дый  квадратный  метр  необозримого  моря.  Эта  книга  не  гимн
подвигу  одиночки.  Да,  человек  может  и  один  совершить  неве¬
роятное,  немыслимое,  но  только  в  том  случае,  если  он...
не  один.  В  этом  парадоксе  и  заключена  высокая  идея  повести.
Поэтому  и  крепнет  у  читателей  уверенность  в  конечной  побе¬
де  человека,'  воспитанного  советским  обществом.
 Сразу  после  выхода  в  свет  повесть  «Трое  суток  рядом  со
смертью»  подверглась  тщательному  и  глубокому  анализу  в
статье  В.  Назаренко  и  получила  высокую  оценку  критика.
 Тема  армейского  подвига,  тема  воспитания  современного
молодого  советского  воина  находит  развитие  в  дальнейшем
творчестве  Виктора  Смирнова.  В  1964  году  в  «Молодой  гвар¬
дии»  вышла  из  печати  новая  его  книга.  Это  сборник  очерков
«Слушай  колокола  громкого  боя».  Основную  мысль  книги  мож¬
но  было  бы  выразить  словами:  «Армия  —  школа  моя».  Здесь
собраны  очерки  о  моряках,  ракетчиках,  десантниках  —  моло¬
дых  ребятах,  пришедших  в  армию  на  смену  своим  отца^х  и
старшим  братьям.  В.  Смирнов  размышляет  об  истоках  воин¬
ского  подвига  в  годы  войны,  о  преемственности  поколений,  о
той  высокой  ответственности,  с  которой  приходит  в  полк  но¬
вобранец,  и  духовном  возмужании,  которое  рождается  солдат¬
ской  дружбой,  солдатским  братством.
 Долгая  работа  в  Восточной  Сибири,  многочисленные  твор¬
ческие  командировки  по  стране  дали  писателю  богатый  и  раз¬
нообразный  материал  для  раздумий  над  судьбами  своих  совре¬
менников.
 В  1965  и  1966  годах  «Молодая  гвардия»  издает  две
повести  В.  Смирнова  в  книжной  серии  «Честь,  отвага,  муже¬
ство».  Это  «Поединок  в  горах»  и  «Дорога  к  «Черным  идолам».
Обе  повёсти  близки  по  теме,  и  в  одной  и  в  другой  действуют
шоферы  далеких  саянских  трасс.  Разные  судьбы  привели  их
на  опасные  горные  дороги.  Рядом  с  подлинным  героизмом,  вы¬
сокой  и  чистой  любовью  еще  уживаются  охота  за  «длинным
рублем»,  жажда  наживы  и  стяжательство.
 Острый,  динамичный  сюжет  помогает  писателю  увлекатель¬
но  рассказать  о  драматических  событиях,  разворачивающихся
на  приисках,  в  далеких  таежных  поселках.  Здесь  действуют
люди,  влюбленные  в  свое  дело,  честные  и  мужественные.  Ва¬
силий  Михалев,  герой  «Поединка  в  горах»,  которому  пришлось
расследовать  обстоятельства  гибели  лучшего  друга,  вовсе  не
выглядит  этаким  доморощенным  Шерлоком  Холмсом,  он  по-
настоящему  убежден  в  истинных  человеческих  ценностях,  в
высоких  духовных  качествах  людей,  и  потому,  выводя  на
чистую  воду  шайку  жуликов,  рискуя  жизнью,  он  прежде  все¬
го  борется  за  человеческое  достоинство,  за  торжество  правды
и  полного  доверия  друг  к  другу.  И  в  этом  пафос  обоих  произ¬
ведений.
 В  1968  году  в  «Молодой  гвардии»  вышел  в  свет  большой
сборник  «Тринадцатый  рейс»,  состоящий  из  трех  повестей.  Нр-
428

вая  книга  была  написана  в  приключенческом  жанре,  как  и
две  предыдущие.  Основная  задача  писателя  оставалась  преж¬
ней:  показать  характер  в  его  развитии,  исследовать  поведение
человека  в  острых,  необычных  обстоятельствах.  И  потому  ге¬
рои  повестей  В.  Смирнова  не  представляются  нам  некими  хо¬
дульными  типами,  наоборот,  они  нередко  противоречивы,  мо¬
жет  быть,  даже  не  всегда  логичны  в  своих  поступках,  но  они
живые  люди.  И  автор  добро  и  настойчиво  предлагает  читате¬
лю  следовать  за  его  героями,  принять  участие  в  поиске,  необ¬
ходимость  которого  продиктована  одним  —  спасти  человека
от  грозящей  беды,  помочь  ему.  Все  три  повести,  по  сути  дела,
трилогия  о  работе  молодого  следователя  Павла  Чернова.  И  в
этой  трилогии  слышны  отзвуки  минувшей  войны:  Павел  Чер¬
нов  сталкивается  с  бывшим  полицаем,  матерым  убийцей  (по¬
весть  «Ночной  мотоциклист»),  с  профессиональным  шпионом,
засланным  в  нашу  страну  теми,  кто  избежал  возмездия  в
45-м,  нашел  прибежище  на  Западе  и  вынашивает  реваншист¬
ские  планы  («Тринадцатый  рейс»).
 При  всех  отмеченных  достоинствах  названные  повести
Виктора  Смирнова  представляются  нам  поиском  —  поиском
темы,  жанра,  стиля,  своего  рода  самоопределением  писателя
в  мире  литературы.  Не  все  в  его  работах  можно  признать
удачным.  Им  нередко  свойственны  журналистская  поспеш¬
ность,  скороговорка,  упрощенность  отдельных  жизненных  кол¬
лизий;  кроме  того,  стремление  создать  острый  занимательный
сюжет  явно  сужало  поле  зрения  писателя.
 Но  уже  вышедшая  вскоре  повесть  «Обратной  дороги  нет»
(на  ее  основе  был  создан  широко  известный  трехсерийный  те¬
левизионный  фильм),  повесть,  которая  посвящена  одному  из
интереснейших  эпизодов  партизанской  войны  на  Украине,  сви¬
детельствует  о  более  пристальном  внимании  автора  к  реали¬
стическо-психологическому  аспекту  повествования,  хотя  при
этом  не  страдает  и  сюжетная  динамика.
 Следом  за  повестью  «Обратной  дороги  нет»,  после  участия
Виктора  Смирнова  в  работе  над  сценариями  нескольких  кино¬
фильмов,  вышел  и  представленный  в  этом  томе  приложения
«Тревожный  месяц  вересень».  Эта  повесть,  которая,  как  най
кажется,  могла  появиться  только  как  итог  всего  сделанного
писателем  ранее,  впервые  увидела  свет  в  журнале  «Молодая
гвардия»,  а  затем  вышла  отдельной  книгой.  Критик  И.  Козлов
в  «Литературной  газете»  отмечает  ее  в  числе  произведений  по¬
следних  лет,  обнаруживающих  «характерные  тенденции  посту¬
пательного  движения  нашей  военной  прозы.  Война  и  человек
на  войне,  —  пишет  он,  —  несмотря  на  обширную  и  большую  —
по  самому  взыскательному  счету  —  художественную  литера¬
туру  на  эту  тему,  продолжают  оставаться  неисчерпаемым  ис¬
точником  писательского  вдохновения...  Эта  великая  и  «зага¬
дочная»  неисчерпаемость  военной  темы  объясняется  тем,  что
разработка  ее  ведется  не  столько  во  имя  академического
изучения  прошлого,  сколько  ради  интересов  нашего  настояще¬
го  и  будущего...  Вот  почему  любое  талантливое  произведение
о  войне  и  сегодня  —  открытие,  а  герой  40-х,  военных  лет  не
Замер,  а  все-таки  движется  через  годы  и  десятилетия.  Живет
ё  нами  как  современник  и  по  законам  современности!»
 О  повести  «Тревожный  месяц  вересень»  много  и  подробно
429

писалось  в  прессе.  Единодушно  приветствуя  крупную  удачу
автора,  критики  отмечали  глубокую  реалистичность,  емкость
произведения,  юмор  и  теплоту,  с  которой  автор  изображает
своих  героев  «ястребков»,  великолепное  знание  материала,  ма¬
стерство  в  изображении  пейзажа,  остроту  и  глубину  диалога.
 «Сюжет,  —  пишет  об  этой  повести  Юлиан  Семенов,  —  не
нов:  «все  это  уже  было»,  как  утверждали  древние.  Новое  здесь
в  другом:  сюжет  от  страницы  к  странице  приобретает  те  дра¬
гоценные  качества,  которые  позволяют  определить  его  по-горь¬
ковски  —  «развитие  характеров».
 Эту  же  мысль  развивает  критик  П.  Ульяшов:  «Писатель
шел  не  от  схемы,  которая  подтягивает  поступки  людей  к  за¬
данному  сюжету,  нередко  заставляя  поступать  их  против  ло¬
гики  обстоятельств.  Здесь  как  раз  тот  случай,  когда  действия
людей  образуют  сюжет,  который  от  этого  ничуть  не  теряет
своей  занимательности...  Это  книга  о  месте  человека  в  непре-
кращающейся  в  мире  борьбе,  о  его  долге  перед  обществом».
 Нет  необходимости  пересказывать  содержание  этой  пове¬
сти.  Публикуя  ее  в  приложении  к  журналу  «Сельская  моло¬
дежь»,  редакция  учитывает  тот  интерес,  с  которым  была  встре¬
чена  новая  работа  В.  Смирнова,  и  считает  книгу  «Тревожный
месяц  вересень»  подлинно  народной  психологической  драмой,
серьезным  раздумьем  автора  над  судьбами  своих  ровесников.
 Виктор  Вучетич
 430

СОДЕРЖАНИЕ
 A. 	Безуглов,  Ю.  Кларов.  Покушение  .  .  ,  .  в  ,  ,  В
 B. 	Смирнов.  Тревожный  месяц  вересень 	179
 Обавторах 	 421

Ответственные  за  издание
О.  ПОПЦОВ,  С.  РОМАНОВСКИЙ
 ПРИЛОЖЕНИЕ  К  ЖУРНАЛУ  «СЕЛЬСКАЯ  МОЛОДЕЖЬ»,
том  2.  М.,  «Молодая  гвардия»,  1973.
 432  стр.
 Редактор-составитель  3.  Хруцкий
Обложка  Б.  Чупрыгина
 Рисунки  В.  Федорова  и  Б.  Чупрыгина
Оформление  А.  Шипова
Художественный  редактор  Н.  Михайлов
Технический  редактор  Л.  Коноплева
Корректоры  Г.  Трибунская,  Л.  Четыркина
 Сдано  в  набор  10/IV  1973  г.  Подписано  к  печати  30/VII  1973  г.,
А00479.  Формат  84  X  1081/з2.  Бумага  №  3.  Печ.  л.  13,5  (усл.  22,68).
Уч.-изд.  л.  27,2.  Тираж  300  000  экз.  Цена  82  коп.  Заказ  671.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия»,
Москва,  А-30,  Сущевская,  21,

Читайте  в  третьем  томе  приложения
«ПОДВИГ»  1973  года
произведения  советских  писателей:
 повесть  Вадима  Кожевникова  «Март  —
апрель»,
 повесть  Юлиана  Семенова  «Пароль  не
нужен».