; .•	Р'.
..
Skaning, Djvuing Lykas
Виктор Близнец
ЗВУК
ПАУТИНКИ
Повесть
Москва «Детская литература» 1976
С(Укр)2
Б69
Перевела с украинского
ВЕРА БЕЛОВА
ДОРОГИЕ РЕБЯТА!
В нашем издательстве уже выходила одна из книг
Виктора Семёновича Близнеца — «Землянка».
еЗвук паутинки» — вторая книжка для детей моло?
дого украинского писателя, переведённая на русский язык.
Маленький мальчик Лёня, герой повести, живёт
в глухой украинской деревеньке на отшибе, без младших
братьев и сестёр, без приятелей-сверстников, предоставлен-
ный самому себе. Лёня — мечтатель, выдумщик, фанта-
зёр, Он добр, отзывчив, любит всё живое и прекрасное.
Всё, что видит Лёня вокруг, с чем сталкивается, преис-
полнено таинственности, многозначительности и оставляет
в душе мальчика неизгладимый след.
Прочитайте, ребята, эту книжку и напишите, понра-
вилась ли она вам.
Пишите нам по адресу: Москва, А-47, ул. Горького, 43.
Дом детской кнцги.
ВЖСувжя	А Г Е Е В А
70802—095
ВМ101(03)75	315—75
/Л\Перевод на русский язык. Иллюстрации.
^ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1976
Посвящаю эту книгу майским
жукам, кузнечикам, летнему дождю,
тёплой неторопливой речушке с де-
ревянными мостиками и кладка-
ми — самым удивительным чуде-
сам на земле, которые мы откры-
ваем в детстве.
Автор
серебряный человечек
Дзынь...
Дзинь...
Буме!..
Я лежу, объятый густой темнотой, и слушаю, как он
забавляется. Он давно живёт в нашей хате — может, за
печью, а может, под скамейкой, где, свернувшись клубком,
дремлет Сопуха. Он совсем не боится Сопухи и часто спит
на её мягких лапах. А рано утром, когда никого нет и став-
з
ни закрыты, он приходит ко мне в гости. Садится на крае-
шек моей кровати и вызванивает серебряными подков-
ками.
Дзынь...
Дзинь...
Буме!..
Сейчас он в углу возле шкафа. Там чёрная кадка с во-
дой, там сыро и темно, но я вижу его. Он тоненький, как
стебелёк, этот забавный человечек. И светится синим ог-
нём. А быстрый, проворный — не уследишь за ним. Шасть,
шасть! — так и бегает по полу, всё скоком-прискоком, бес-
шумно порхает по хате, и кажется: мерцает светлячок во
тьме. Крылышки у него лёгкие, прозрачные, словно у куз-
нечика, и, когда он ими машет, они тихо шуршат, почти не*
слышно трещат-потрескивают.
С утра ему весело. Наверное, хорошо выспался, позавт-
ракал пшеничными корочками (я накрошил ему на скамей-
ку) и теперь играет-прыгает на одной ноге. Подпрыгнет
и ударит подковками: дзинь!.. Подпрыгнет и ударит:
дзинь! И сам слушает, как переливается во тьме тонкий
серебряный звон.
Вот он вспорхнул с полочки на скамейку и поскакал.
Смотри, смотри, это он дразнится: подскочит ко мне, а по-
том снова убегает. И языком прищелкивает, словно гово-
рит: «Буц, буц — не боюц!»
Погоди, думаю, доиграешься. Вот я сейчас тебя пой-
маю...
Осторожно высовываю ногу из-под одеяла. И только вы-
сунул пятки — мурашки побежали по телу, побежали до
самой груди. Замер, жду, пока ноги привыкнут к щекотке.
Потом ложусь на живот и опускаюсь на землю. Медленно
сползает одеяло, а вместе с одеялом сползаю и я. И пови-
саю где-то в воздухе, повисаю над чёрной пропастью. Ме-
ня кто-то толкает под локоть, я вскрикиваю и падаю, сры-
ваюсь в пропасть... и вдруг касаюсь чего-то холодного. Ну
конечно, это же пол.
Нет, я совсем не испугался, просто подумал, что свалил-
ся в глубокую яму, и потому дрожат колени. Вот я немно-
4
го постою, погляжу, куда идти. Вокруг меня так и дышит
темнота, а холод хватает за спину. Может, назад, в кро-
вать? Она радом, прыг — и я снова под одеялом... Эге,
а чертёнок? Он ведь смотрит из-за угла и посмеивается.
Ну чего ты хохочешь? Думаешь, я боюсь? Подожди, вот
ухвачу тебя за х в о, тогда увидишь. (А ты знаешь, что та-
кое х в о? А х в и? А х в а? Не знаешь? То-то же! Это хвос-
тик у хвастунишки... такого, как ты.)
Темно вокруг, я выставляю руки вперёд (словно играю
в жмурки) и на цыпочках иду в угол. Что-то прошуршало
мимо меня, я ладонью раздвигаю темноту и присматрива-
юсь: куда же девался этот хвастунишка?
Бульк!.. Прыгнул мне под ноги хитрый человечек, от
него скользнула серебряная тень, и я быстро ощупываю ру-
ками: где же он? Нет его! Куда-то убежал.
Шарю по полу. Что-то внизу мокрое, липкое, будто тес-
то. А вот и полукруг луны. Он слегка покачивается, отсве-
чивает тусклым светом, словно кто-то на нём скачет и вы-
бивает звонко каблуком: буме!., буме!..
Тише! Он здесь.
Я рукою- ударил по кругу — раз! — и брызнула вода
из-под ладони.
Вода в цинковом тазике.
И тогда я вспомнил.
После дождя протекла у нас хата. Сначала на потолке
обозначилось жёлтое таинственное пятно, будто кто-то на-
рисовал кривое и немного грязное солнце. Потом солнце
скривилось ещё больше, заплыло водой, и стали на пол ка-
пать жёлтые слёзы вперемешку с глиной. Капли — буме! —
ударялись об пол, выдалбливали себе ямки, и вскоре наш
пол стал таким поклёванным, как луна на рисунках, —
вся в дырочках и луночках.
Это было удивительное зрелище, я бегал по хате и за-
глядывал в ямки, над которыми лопались пузыри, а мать
причитала: «Ох, горе! Потоп!.. Что будет!> — и принесла
корыто, и подставила тазик.
Напрасно мать испугалась, ничего страшного не случи-
лось. Наоборот, в нашей хате зазвучала музыка: старое де-
5
ревянное корыто играло по-своему, и цинковый тазик, куп-
ленный в сельмаге, играл по-своему. Дзум, дзынь,
дзинь!.. — отзывался тазик, и его звук был такой, словно
били молоточками по стеклянным сосулькам. А корыто
вторило и отвечало глухо: буме!..
Так они играли. И выходило у них складно, и звучала
в хате волшебная музыка-капель.
Я уже и забыл, зачем очутился здесь, возле шкафа,
стою и слушаю, как собираются капли, как они падают
с потолка, как пробивают темноту, как мелодично вызва-
нивают.
Надо долго ждать, пока сорвётся капля, и я тороплю
её: «Падай, ну падай быстрее!» Представляю себе: вот об-
разуется на потолке тугая бусинка, округляется, тяжеле^
ет и...
И вдруг — щёлк!
Я вздрогнул, не сразу сообразил, что это капля и что
она стукнула меня по носу, брызнула в глаза. Я ещё и не
проморгал холодную росу, как что-то мелькнуло передо
мной — зашуршали крылышки и вспорхнула синяя искор-
ка на шкаф, вспорхнула на самую верхнюю полочку. Это
он — серебряный человечек! Убежал от меня.
Убежал — и сразу потемнело в углу. Скамейка и кадка
стали волосатые. «Апчхи!» — чихнула Сопуха. Чихнула
и зашевелилась.
«Убегай!» — толкнуло меня.
И когда я бегу назад, за мной летит холодок и гонится
темнота, кто-то словно хочет схватить меня за пятки. С раз-
гону бросаюсь в постель и с головой укрываюсь одеялом:
«Ну что, схватил?» И тихо смеюсь.
Я лежу и смеюсь: ловко убежал! Что-то шумит в голо-
ве, словно где-то стучат в наковальню маленькие кузнецы.
Можно сколько угодно слушать, как весело они бьют по
мягкому железу, можно даже увидеть их, огненно-крас-
ных... но сейчас мне не до этого. Я собираю одеяло так,
словно строю у себя над головой шалаш, а сам тайком вы-
глядываю из-под него и вижу, какое интересное представ-
ление начинается в нашей хате.
6
Солнечное кино!
Утром мать думает, что я сплю, и плотно закрывает
ставни. Пускай закрывает — так ещё лучше. Потому что
в одной ставне, чтоб вы знали, есть крошечное отверстие.
Там был сучок, он, наверное, высох, расшатался и выпал,
и в доске появилось круглое окошечко — глазок. Сквозь
эту щелинку в хату проникает длинный поток лучей. Это
моё кино.
Смотрите, что сейчас будет.
Темно. Светится только узенькая полоска, она тянется
наискосок, от окна к печке. А за ней, за этой полоской,
густой и притаившийся мрак, словно в подвале. Но чу!
Ожила, задвигалась темень. Словно кто-то встревожил её —
вспорхнули вдруг маленькие пушинки. Яркие, мохнатые,
летят они из темноты и. высвечиваясь, становятся золотис-
тыми. Тихо снуют пушинки, плывут одна за другой, то
поднимаются, то вдруг опускаются, то исчезают совсем.
Раньше я и не знал, что в нашей хате живёт столько
чудесных пушинок. Вы не смейтесь, вы получше пригля-
дитесь — они живые. Видите, их так много, но никто не
толкается, никто не стоит попёрёк дороги, никому не ме-
шает. Потому что это не простые, это Вишнёвые Пушинки.
Да, да, конечно, Вишнёвые!
Когда цветут сады, и белые тополя стоят в пуху, слов-
но облепленные ватой, и одуванчики светят возле хаты
жёлтыми солнышками, — вот тогда Вишнёвые Пушинки
живут в саду, на свободе, прячутся в чашечках цветков,
белые-белые клубочки. Ветер колышет их, солнце согрева
ет, пчёлы кормят мёдом. А потом: отцветают вишни, опа
дает пух с тополей, мать открывает окно, и Пушинки
с грустью перебираются в хату.
Бывает, утром проснёшься, а на подоконнике, на ска-
мейке, на полу — везде полно белого пуха, жёлтой пыль-
цы. А поверх той пороши — мокрые и озябшие Пушинки;
они едва шевелятся, расползаются кто куда.
До весны прячутся Пушинки в тёмных углах. Их, ма-
леньких, может и дождь смыть, и ветер унести, и комар за-
душить.
7
Целыми днями они сидят притаясь. Грустят о солнце,
о фиалках, о вишнях в цвету. И только когда наступит ти-
шина, когда в хате затеплится луч солнца, выходят они
на свет и начинают свой карнавал.
Смотрите, какие они торжественные и важные. Медлен-
но выступают из темноты, кружатся лёгкими пушистыми
комочками. Теперь их всё больше и больше на светлой по-
ляне. И каждая Пушинка, облетая своих подруг, низко
кланяется и спрашивает: «Как спалось, вишнёвая сестра?»
Освещённые солнцем, они мигают, точно маленькие
звёзды. Их бесконечное множество, их густо, как маковых
зёрен, и все они радужно искрятся, мерцают, движутся хо-
роводом, сплетая свои следы в причудливые узоры.
Они танцуют.
Слышите: дзинь... дзинь... бом... — то играют капли
воды.	;
Падая, капли натягивают струны, Пушинки прикасают-
ся к ним, и в хате звучит хрустальная музыка.
Летают Вишнёвые Пушинки, поблёскивают, кружатся
при ярком свете — это танец маленьких принцесс!
И вдруг — что случилось? Словно ветром подуло, под-
хватило и смешало Пушинки, и они бросились врассыпную,
забились в глухие углы.
Ага, вот кто испугал их!
Из-за тёмной тучи выплыло чёрное перо. Бесшумно,
крадучись, вышло оно на свет. Я тоже подумал — перо,
а оказалось — пиратское судно. Нос у него изогнут, как
шея змеи, в два ряда вёсла, и стоит на палубе капитан-раз-
бойник, по имени Вырви Зуб, и кричит своим бандитам:
— Ловите Пушинки! Тащите их сюда!
И бросился, пошёл корабль на клич, пираты лязгают
вёслами, бьют по воде, бьют по головам, тащат за волосы
несчастных...
— Вы что? — крикнул я из-под одеяла. — Убирайтесь
вон, а то как дам!.. Как встану сейчас!..
И я встал — на колени, и йотянул одеяло на плечи,
и давай кричать на пиратов. А в хате темно, и они плывут
себе дальше, к окну, разгоняют Пушинок.
8

Дзинь!.. Что-то треснуло, и я увидел, как вниз стреми-
тельно понеслась синеватая искорка, ударилась о перо,
в разбойничье судно, опрокинула его во тьму.
Молодец! Это мой... человечек! Серебристый!
Я даже запрыгал на кровати.
Но вот почудилось мне: на полу, в кромешной темноте,
что-то шуршит, потрескивает, поскрипывает;. Даже почудил-
ся топот и тихое позванивание. Я сразу догадался: это они
рубятся. Он их повалил на пол, и теперь разбойники окру-
жили его — моего человечка — и наседают на него с саб-
лями.
— Держись! Я сейчас!
Хотел было спрыгнуть с кровати, побежать на выручку,
но не рискнул: темно, ещё наступлю на кого-нибудь. И тут-
то я вспомнил: рядом стоит скамейка. Быстренько, на
ощупь, перебрался туда, взобрался на подоконник. Открыл
форточку, ударил кулаком в ставню.
И хлынул густой поток света.
Словно песок бросили в глаза. Я закрыл лицо рукой,
с минуту настоял ослеплённый. Потом посмотрел на пол.
Там уже никого не было.
Ни пиратов, ни моего человечка. Даже Вишнёвые Пу-
шинки исчезли.
В хате как-то сразу стало тихо. Старая печь притаилась,
широко раскрыв свою чёрную пасть. И скамейка встала
у стены, тяжело, четырьмя лапами оперлась она о пол, буд-
то ей приказали: замри! И в шкафу за стеклом, как сол-
датики, выстроились рюмки, бокалы, бутылки.
Хитрый народ! Посмотри, притихли, молчат, словно ни-
кто ничего не видел.
Я не стал их расспрашивать о драке — это напрасно.
Ни слова не скажут. У них свои секреты. Да я и сам знаю,
что пираты, Пушинки и крылатый человечек разбежались,
как только я открыл ставни. Они не любят, когда их рас-
сматривают люди. Они маленькие, но очень гордые.
Разбежались мои невидимки. Хата стала как хата. Пол-
но воды в корыте и тазике, вода потекла на пол, и от неё
потянулись до самой печки мокрые тёмно-рыжие лужи. На
10
такое смотреть неинтересно. Я просунул палец в щель
ставни и захлопнул её.
И снова я в волшебном царстве.
Лежу и думаю: откуда он взялся, такой храбрый чело-
вечек? Наверное, родился из капель. Гусеницы, мотыльки,
кузнечики, майские жуки — все они рождаются из личи-
нок или куколок, наполненных ватой. А серебряный чело-
вечек родился, по-видимому, из падающей капли. Капля
разбилась — буме! — серебряный человечек тут же выско-
чил, встряхнулся и юркнул под скамейку. Там обсох, рас-
правил крылышки и, как услышал, что капает вода с по-
толка, сразу ожил и стал прыгать и порхать между капля-
ми, и ловить их, и вызванивать подковками. Такой малень-
кий, а ничего не боится — ни темноты, ни пауков, ни
Сопухи. Ишь как с разгону бросился на пиратов! Я ещё раз-
думывал, колебался, выглядывал из-под подушки, а он
блеснул саблей •— и на судно: «Вперёд!»
Интересно, как его зовут?
— Эй, человечек, как тебя зовут? — крикнул я в ту
сторону, где стоит кадка и раскачивается чёрная тень.
Молчание. Ни звука. Тихо и темно, как в ушах.
— Буме!.. — ответила вдруг капля.
— Ага! — обрадовался я. — Теперь знаю: тебя зовут
Буме. Буме, Бумсик, Вумсюк... А где твоя баба Бумсиха,
где маленький Вумсёнок? Где дед Бумсило и сестра Вум-
синка? Пожалуйста, скажи!
Молчит. И дух затаил.
Мне очень хочется взять Бумса на руки, рассмот-
реть его, обогреть, осторожно погладить крылышки. А мо-
жет, и спрятать в коробочку. Э, нет! Он умрёт. Он задох-
нётся... Я думаю: если тёмная ночь укрыла бы меня в свои
пещеры и там привалила камнями и оставила навсегда, что
делал бы я один, глубоко под землёй?.. Там, где только ле-
тают мыши, где холод и мрак? Как бы я плакал, наверное,
как рвался бы на свободу, блуждая, словно слепой, в по-
тёмках. Это ведь очень страшно.
А мотылёк? Тот самый, которого я посадил в коробку.
У него крылышки были золотистые, а на лапках, на
11
усах — жёлтая пыльца. Он был такой живучий, такой на-
смешливый, так заставлял меня бегать за ним по всему
Двору, пока я не поймал его. Он упирался, не хотел лезть
в коробку, шуршал, умолял: пусти! Я не отпустил. Я поло-
жил его в коробку, а коробку в запечек и забыл. Вспом-
нил только осенью, когда сушили вишни. Бросился к мо-
тыльку — что это? Сухая скорлупа... труха... пепел... Вы-
сох, бедняга, взаперти, задохнулся.
— Зачем убивать живое? Слышишь, Буме? Живи себе
в нашей хате. Гуляй, прыгай где хочешь. Я тебя не буду
трогать. Никогда... Вот тебе крошки на скамейке, вот в блю-
дечке молоко — ешь, поправляйся. Слышишь, Вумсюк!
СОПУХА
Я уже большой и знаю, что Сопухой пугают детей.
Бывало, ворочаешься в кровати, не спишь, а мать при-
грозит: «Вот позову Сопуху...» Пригрозит, загасит кероси-
новую лампу и сама уйдёт на кухню. А ты лежишь, и те-
бе так страшно, и ты весь сжимаешься, как улитка: ноги
потихоньку втягиваются, втягиваются к груди, и шея втя-
гивается, и нос прячется между коленями.
Свернёшься в комочек, лежишь — не дышишь. Всё оне-
мело, съёжилось, только уши растут. Растут они, как лопу-
хи, лезут в темноту, слушают едва уловимый шорох. Вот —
началось! Это Сопуха! Там, под скамейкой, в самом тём-
ном углу, сопит она, так сопит, будто бы ветер гуляет по
хате. Я укрываюсь подушкой, начинаю вслух что-то бормо-
тать себе, только бы не испугаться чудовища. Ну где уж
13
там! Кто-то скребётся, кто-то дует и под подушку. Никак
не пойму: то ли сопит Сопуха, то ли я сам носом вы-
свистываю.
Я закрываю глаза, закрываю крепко, и они, как два
раскалённых уголёчка, искрятся, мне больно, но всё равно
я вижу: встаёт бурая лохматая Сопуха... Чихнула, встрях-
нулась и прыгнула на скамейку. Нет, это не скамейка,
а старая, облезлая волчица; чап-чалап, чап-чалап... —
идёт, переставляет лапы, движется к моей кровати. А на
волчице верхом едет Сопуха.
Не кричите. Не пугайтесь. Маму на помощь не зовите.
Знаете, что надо сделать?
Надо сказать: «За мной, Буме!» — и сразу спрыгнуть
с кровати. Это, конечно, страшно, но с вами Буме, и вы
командир, и за спиной у вас конница, сабли наготове! Ки-
дайтесь в атаку, смелее! Крепче сожмите кулаки, сильнее
сцепите зубы, вы — настоящий мужчина, плечом темноту
оттолкните, бросайтесь грудью вперёд с криком:
Бари вари жжёт,
Гром за громом идёт!
Не оборачивайтесь. Говорите: «За мной, Буме, за
мной!.. Они отступают, они разбегаются!» Вот вы с Бум-
сом уже в углу. Не бойтесь, протяните руки, троньте ска-
мейку. Не правда ли, она гладенькая, твёрдая, неподвиж-
ная деревянная скамейка? И стоит она на месте, никуда
не уходила, это вам показалось. А теперь потрогайте под
скамейкой. Стена, пол и больше ничего. Сопуха? Какая Со-
пуха? Неужели вы поверили, что есть на свете Сопуха —
это старое лохматое чучело, эта ленивая соня, которая толь-
ко и знает, что весь день спит под корягой, а ночью заби-
рается к людям в хату?
Не верьте. Никакой Сопухи нет. Её придумали взрос-
лые, чтобы запугивать маленьких.
Я сначала боялся и нос высунуть за дверь. Уже в хате
обыскал все уголки — заглядывал йод скамейку, под стол,
посмотрел за кадкой, лазил даже в духовку. И чего только не
нашёл в этих путешествиях: старую батарейку, которую
14

лизнёшь — и она щиплет язык, синее обточенное стёклыш-
ко, костяной зуб (мать сказала — кроличий), заржавевший
напёрсток, который когда-то закатился под сундук и долго
там пролежал, всеми забытый. Такого добра насобирал
я целую коробку. О каждой находке — о синем стёклыш-
ке или о костяном зубе с тёмной щербиной — можно было
бы припомнить много интересных историй. Только я сей-
час не о том. Я хочу рассказать про дверь.
Мне кажется: всё, решительно всё на свете имеет свои
дверцы. И чердак, и обвалившийся погреб, и дерево, пова-
ленное бурей, и скала над рекой. А старые часы с кукуш-
кой, а разбитый фонарь, а бабушкин сундук? Они тоже от-
крываются. Надо только отыскать — и если не дверцы, то
щель, окошко, дупло, отверстие. Найти и очень серьёзно
заглянуть внутрь. И тогда тебе откроется такое, чего ни-
кто никогда не видывал.
Дверь была и в нашей хате. Она гоняла по комнате ве-
тер, кого-то впускала и выпускала, и за нею мерцало не то
синее озеро, не то высокое небо, точно не скажу. Иногда
я терялся в догадках: куда же исчезают люди, перешаг-
нув порог? И что с ними делается там? И почему возвра-
тившись оттуда, по-разному они пахнут: одни — моро-
зом, другие — погребом, третьи — молоком, четвёртые —
осенними дынями.
Долго присматривался я к нашей двери. Обычно после
дождя она разбухала, становилась хмурой, скользкой и да-
же немного зеленоватой. Ногтем, бывало, проведёшь по
доске — выступает чёрная жижица. И голос у неё грубел.
Пытаешься открыть — скрипит сердито, натужно, словно
гудит и стонет. Хочешь не хочешь, припомнишь бабушки-
ного Бур мил а или слова мамы: «Не выходи на крыльцо!
Упадёшь!» И в самом деле, крыльцо высокое, две ступень-
ки, но как узнать: что там? Что там в сенях, где мигает
свет, раскачиваются тени и глядит на меня что-то незнако-
мое, пучеглазое?
Ещё совсем маленьким, помню, на четвереньках вылез
я во двор. А у мальчишки, вы знаете, глаза во дворе раз-
бегаются. Пятно от солнца, пятно от неба, пятно от тра-
16
вы — всё огромное, ослепительное, необыкновенное. И всё
это движется, качается, убегает из-под ног, а тебя несёт не-
ведомо куда. От этого бесконечно необъятного мира голо-
ва идёт кругом. Что же делать? Даже ухватиться не
за что!..
Не теряйтесь. Скажите: «Спокойно, Буме! Мы здесь
вдвоём. Давай присядем вот так, на корточки, и будем за-
ниматься своим делом — рыться в песке. Видишь, под
нами твёрдая земля и нас уже не качает, как на па-
лубе».
Так я и сделал: сел возле хаты, спиной к солнцу. И при-
колдовала меня завалинка. Она была похожа на нашу печ-
ку, только длинная и тёплая и вся потресканная. Щели
тёмные и глубокие, туда можно было свободно просунуть
палец, и в каждой ямке бегало и копошилось что-то жи-
вое: сороконожки, солдатики, муравьи. Из нор смотрели
на меня такие жуки и жучки, каких никогда я не встре-
чал. Наверное, эти щели были для жуков настоящими рва-
ми и ущельями, а дальше — крутой обрыв, а вот и зелё-
ная роща из мха, и там сидела красивая золотистая
мушка.
Я заметил, что на стене лепёшкой отстала глина, и в ту
пещеру прошмыгнула ящерка. Прискакал маленький лягу-
шонок, животик белый, спинка выпуклая, пузырчатая,
посмотрел печально на меня и спрятался под завалинку.
Долго жужжала оса, тыкалась об оконный косяк, злилась,
(что-то искала. Но вот нашла дырочку, потрясла хоботком
|И полезла... куда полезла? К нам в хату?
Я задумался. Ящерка, лягушонок, муравьи — где они
^все прячутся? Наверное, в стенах, на полу, в окнах. Они
нами, они наши соседи, живут в нашей хате; там их гнёз-
да, белые подушечки, маленькие дети и усатые букашки-
няньки.
Я приложил ухо к завалинке. Она шуршала, как коробоч-
ка, Цо отказа набитая майскими жуками. Там, в завалин-
ке, кишела таинственная жизнь. Наверное, там были свои
школы для сороконожек, были дворцы, муравьиные войска
и проходили шумные праздничные парады... Отсюда, из
17
этого царства жучков, выполз на солнце чёрный муравей,
повёл усом, поглядел на меня: здравствуй, мол, дружи-
ще! — и опять спрятался.
«Скажи, какой мир! — замер я от удивления. — Сколь-
ко вокруг живого народа!»
КРЫЛАТЫЕ ДЕРЕВЬЯ
Мы с матерью готовим обед.
На огород, в зелёную тыквенную ботву, заехала наша
кабица — летняя кухня. За тыквенной ботвой, которая
густо переплелась и свои плети выбросила вверх, не было
бы видно этой кухоньки, если бы не высокий дымоход, на-
стоящая корабельная труба — чёрная с жёлтым ободком
посередине.
Сейчас на плите кипит тяжёлый чугунок, а из-под его
крышки сердито пыхтит и лезет каша. Я подбрасываю су-
хие стебли, поддаю «пар в котлах», чтобы дым из трубы
вылетал с огнём и искрами.
Мать сидит рядом на стульчике, чистит картошку,
и очистки длинной стружкой падают ей в подол. Она ду-
19
мает что-то своё, не видит, как старается её сын, а то бы
прикрикнула: «Убавь огонь, хату спалишь!»
Здесь у нас хорошо: на огороде буйно разрослась зе-
лень, живой изгородью она обступила кабицу, и на плечи
мне нависают тугие тыквенки, стручья фасоли и гороха.
Земля возле плитки утрамбована, вокруг чисто, и в душе
моей поют петухи.
Я моряк, красивый сам собою...
Плита у нас большая, вся из кирпича, обмазанная бе-
лой глиной, а снизу подкрашена жёлтой. Она полыхает
огнём, а я подкладываю побольше сухих стеблей, пламя
гудит, пароход мой готов к отплытию, он шипит, развора-
чивается и разрезает носом крутые зелёные волны.
Товарищ, мы едем далёко,
Подальше от этой земли.
Я стою на палубе, приложив руку к бескозырке, выпя-
тил грудь вперёд, и бьёт меня морской ветер по лицу. Пра-
во руля! Полный вперёд — по тыквенной ботве!
Повернулся и вижу: мать чистит картошку, склонив-
шись над миской, но губы у неё слегка дрожат и в глазах
вспыхивают насмешливые огоньки.
Я и забыл, что рядом — старшие.
Рука моя опускается, бескозырка исчезла, будто и не
было её, а пароход стал ненасытной плитой.
Я присел и стал нехотя кочегарить.
На дворе тихо, безветренно. Только сверху, с южной
степи, тянет горячим чебрецом. Степь подступает к самой
хате, потому что нет у нас изгороди, только вырыта с ули-
цы канава, чтоб дождь не размывал огород. Двор у нас от-
крытый, и отсюда видно на все четыре стороны: сначала
выгон, за ним пашня, а дальше степь, а ещё дальше — нё
видно ничего, одно небо.
Это когда глядишь на дорогу, которая побрела куда-то
через гору. А если посмотреть вниз, на левады?
Стоит наша хата над степным оврагом, за хатой крутой
спуск к реке, и на косогоре чернеет густой диковатый сад,
сплошь заросший бузиной, терновником, крыжовником.
20
О, да я и забыл об огне!
Ухватом притаптываю пепел, щёки горят от огня. Я сно-
ва запихиваю солому, — из дымохода вырывается голу-
бой столб дыма. Толстый кручёный столб тянется высоко
в небо, расправляет крылатые ветви и, оторвавшись от зем-
ли, плывёт над огородом, над садом, плывёт куда-то за
реку. Из дымохода вырастает новое дерево, за ним ещё од-
но, и уже вереница огромных крылатых деревьев летит
над степным оврагом. Думаю: а что, если в самом деле по-
садить там, на горе... целый лес голубых тополей (нигде
нет таких!), а под деревьями пускай течёт настоящее море...
и плывёт мой пароход?
Море! Я вздохнул (потому что от плиты сильно печёт),
вздохнул, вспомнил реку: да, речушка у нас лягушачья,
но и в ней можно прекрасно искупаться.
Украдкой посмотрел на мать: отпустит меня или
нет?
Сидит мать в белом платочке, навесила козырёк над
глазами, чтоб не слепило солнце; на лицо её упала тень,
и от этого мать выглядит ещё строже — тревожная, за-
думчивая. Наверное, не сжалится. Скажет: «Одного не
пущу*.
Если бы жив был Рекс, мой верный пёс. Мы бы сейчас
пошли вдвоём.
Нет Рекса.
Убил его Глыпа.
Когда Глыпа проходит мимо нашей хаты, я прячусь от
него, приседаю за погребом или за плитой. Тот Глыпа, как
вам сказать, какой-то странноватый. Идёт, сапоги у него
тяжёлые, как брёвна; шаркает, ногами пыль загребает.
И не просто шагает, а голову повесит, глаза в землю уста-
вит, словно пятак потерял. На плече у него всегда дву-
стволка.
Скажешь, бывало: «Добрдень, дядя!* — не слышит.
Кричишь ему: «Добрдень, дядя!* — не отвечает. Подбе-
гаешь и громче: «Здравствуйте, или вам уши заложило?*
Тогда он повернёт голову и грозно: «Пшша!* Это у него
или «ша!*, или «пшёл вон!* — не поймёшь.
21
.Так зыкнет на тебя, что больше не захочешь с ним здо-
роваться.
Живёт Глыпа не так, как все, а наоборот: днём, когда
люди работают, он спит; ночью, когда люди спят, он ша-
тается. Бродит, стучит сапогами. «Ночью, — говорит, —
я лучше вижу». И на охоту (а он охотник) выходит с сумер-
ками.
Такого завистливого охотника, ей-богу, на свете не сы-
щешь.
Когда охотятся все вместе и кто-то убьёт дичь, а он про-
махнётся, — Глыпа спорит до драки, готов землю есть, до-
казывая, что это он пристрелил, он, вот даже дробь его —
с особой меткой. Или бывает, пальнёт с разгону по зайцу,
а тот как припустит наутёк, Глыпа за ним; гонится что
есть силы, видит — не догнать, запустит рукавицей, потом
снимет сапог — и сапогом, а потом падает на землю и хри-
пит: «Вернись... всё равно поймаю...»
Вот этот Глыпа и убил моего Рекса. Говорил, собака
набросилась на него ночью. Неправда. Не такой был у ме-
ня Рекс.
Рекс был добрый пёс. В конуру к нему заходили цып-
лята, проживал с ним вместе кривой гусёнок, туда же за-
бегал и белый кролик. Налезет в конуру всякой мелкоты,—
Рекс уляжется, протянет лапы, расстелет уши по земле, гла-
за зажмурит—блаженствует. Облепят его зверюшки со всех
сторон: подлезет кролик под мышку и дремлет, как в гнёз-
дышке; прильнёт гусёнок к тёплой шее; усядутся цыпля-
та, кто где хочет: на спину, на лоб, а то и на кончик со-
бачьего носа. Рекс — как убитый, ухом не поведёт: пус-
кай себе греются. Только слегка приоткроет глаз, ле-
вый или правый, глянет спросонок: ну как там, всем
удобно?
А ещё он был учёный пёс. И любил смешить лю-
дей.
Сижу я возле хаты, обняв лохматого Рекса, вдруг мать
выходит во двор, и какая-то она встревоженная, будто что-
то забыла или потеряла. Такое с ней часто бывает: ходит,
суетится по хате, заглядывает во все углы: «Куда я поло-
22
жила нож?» — а нож у неё в руках. И сейчас видно: мать
чем-то расстроена. Я тихонько толкаю локтем Рекса и го-
ворю ему с грустью: «Рекс, ты знаешь, я уезжаю — дале-
ко. До свидания!» Рекс сразу же вскакивает на ноги, сни-
мает с колышка мою фуражку, несёт её в зубах и — гоп! —
надевает мне на голову. Я говорю: «Рекс, может, ты и по-
чистишь меня на дорогу?» Рекс хвостом, как щёткой, об-
махнул пыль с моих штанов, лизнул меня в руку, в щёку
и озорно заглянул в глаза: дескать, теперь чистый, как но-
вая копейка. Тогда я говорю: «Рекс, а ты не знаешь, где
мой автомат?» Рекс, как огонь, быстро бросается в сени
и несёт в зубах моё оружие — палку из бузины.
Мать, хоть и грустная ещё, глядя на нас, слегка улы-
бается и говорит: «Вас обоих надо в цирк...»
И вот такую собаку убил Глыпа.
Я никогда не забуду Рекса. Часто вспоминаю, как мы
боролись с ним в саду, как играли в шпионов, а однажды
за речкой... Но стоп! На плите давно закипел борщ, дымок
потихоньку вьётся из трубы, и уже не голубые деревья,
а синеватые метёлки огня встают над дымоходом.
Мать говорит:
— Больше не подкладывай, пусть борщ на жару поспе-
вает.
Вот и готов обед.
И я словно сварился. Голова горячая, как чугунок.
Что-то в ней потрескивает. Точно там, в голове, лапается
эмаль.
— Мама, я пойду на реку.
— Нельзя... Куда ты один?
— А я не один. Я с Рексом пойду.
— С каким Рексом? — Мать посмотрела на меня, буд-
то сказала: «Опомнись. Что ты говоришь, сынок?»
Я ничего не говорю. Я знаю: Рекса нет, ну и что с то-
го?..
Посмотрите: на огороде закачались тыквенные листья,
закачались, зашуршали, кто-то нетерпеливо барахтается
в зарослях, ползёт, пробирается сюда.
Рекс?!
28
Да, это он. Из-под листьев выскочил запыхавшийся
пёс, немного в репьях, немножко грязный, морда хитрая
и озорная, вся сверкает. Наверное, что-то натворил. Или
ужа загнал под плотину, или сапог Глыпы затащил под
ворота (тот сушит свои ступаки на солнце, и запах разно-
сится по всему селу).
Высунул Рекс язык, глядит на меня — глаза рыжие,
смеющиеся. Это он зовёт меня в степь: айда бегом, айда
на охоту! Но ведь куда сейчас в степь? Жара-то на солнце
какая! Ты и так, бедняга, взмок и лакаешь воздух со всей
силы!
, — Рекс, — подмигнул я, — лучше пойдём купаться
на речку,
Я встал. Вскочил за мной и пёс (а может, тень подня-
лась), и мы осторожно прошли мимо матери. Она провела
нас удивлённым взглядом. «Какой Рекс? — говорили её
глаза. — Что ты выдумываешь, сынок? Нет Рекса, убил
его Глыпа...» — «Ну и пусть! Пусть он сто раз убивает,
а для меня пёс живой, живой — вот и всё! Я не один иду
на реку, мы вдвоём •— видишь, мама? »
— Рекс, пошли, — потрогал я рукой тень, которая ле-
жала у моих ног, и тень послушно побрела за мной.
За хатой я сказал: ,
— Ну, кто быстрее! — и первый бросился огородом.
Тропинка горячая, тропинка сухая, почти белая от зноя,
и ноги выплясывают по земле, а ветер надувает парусом
рубашку.
Я не оборачиваюсь, но знаю: пёс — тот не сразу бросит-
ся бежать наперегонки. Встанет он под хатой, уши торч-
ком, хвост кренделем. Готовится к прыжку, в глазах у не-
го горят лукавые огоньки. «Беги, беги, мальчуган, — напи-
сано на морде у Рекса. — Так и быть, я тебя вперёд про-
пускаю».
И я бегу, стараюсь изо всех сил, горячая земля жжёт
мне пятки. Тропинка вьётся огородом, за ней поворот — и
сад. Только нырнул я в кусты, в зелёный сумрак, как кто-
то прошуршал за спиной. Вот промелькнул огненный веер,
завертелся в кустах. Рекс! Это он догоняет меня.
24
Кубарем летим с обрыва. Я раскидываю руки и вижу
совсем рядом несущуюся тень — это мой Рекс, мой нераз-
лучный пёс: он обгоняет меня!
Мы уже на лугу, мы смеёмся от ветра, который щеко-
чет под мышками. Подошвами чувствую: берег, мягче зем-
ля, прохладнее дорожка, тянет луговой свежестью; ещё не-
много — и речка.
АДАМ
На нашей улице, в Шатрищах, ребят совсем нет. Счи-
тай, мы с матерью живём здесь одни. Ну какие это соседи?
У оврага Глыпина хата (а Глыпа по целым дням спит),
дальше — ветхое и забытое всеми жильё старой Сирохи.
Там, говорят, после войны два мальчика подорвались на
мине.
От Шатрищ до села далеко, и мать меня туда не пуска-
ет. Я один гуляю в саду, один купаюсь в реке... А впрочем,
почему это один? Когда я склоняюсь над рекой и подолгу
смотрю в воду, со дна, с живого дрожащего сумрака вы-
плывают ко мне две фигуры. Это мои друзья — Адам
и Нина.
У моего друга толстое имя — Адам. Вот Нина — имя
тонкое, прозрачное. Попытайтесь произнести: Ни-и-ин-на...
26
Правда, звенит, как звук паутинки на ветру? А теперь: Ад-
ддам... Представляешь себе огромный, словно казацкая мо-
гила, звон и его уставший вечерний голос: д-дам!..
Не было в нашей окрестности лучшего места, чем брод.
Тихая, маленькая река, тут и там размоины, коряги,
холодная тень от вербы, а вот и каменистый брод.
Его видно издалека. Зелёный берег, осока, кувшинки,
и среди густой травы, точно спина слона, дыбится валун.
Солнечными бликами играет речная галька.
Это начинается брод.
Здесь мать стирает бельё.
Бывало, развесит на кустах и на вербах белые покрыва-
ла или наволочки, глядишь — словно на луг парашютисты
спустились.
Я помогаю матери: бултыхаюсь в воде, пока мурашки
не забегают по коже. Если не купаюсь, то ползаю на колен-
ках, изучаю пороги, водопады, утёсы, вновь открываю ост-
рова и пещеры.
Не подумайте, что здесь какие-то могучие скалы. Нет,
просто выступают с одного и второго берега две ровные
гладкие каменные плахи, по которым течёт речка. Одна
плаха лежит под водой, другая немного торчит из воды,
а между ними — глубокая расщелина.
Расщелина — это мой морской пролив. Он немного уз-
коват, и мои ноги едва пролезают туда, .зато такого проли-
ва нет ни у кого на свете.	х
Широко разливается здесь река по каменистому руслу,
плещет, перекатывает небольшие волны, сверкает живым
серебром. Наигравшись на солнце, вода течёт в мой пролив
и где-то под камнями сердито ворчит.
Целый день можно слушать, как играет вода.
Сядешь на камень (а он горячий!., жжёт через шта-
нишки), опустишь ноги в расщелину и замрёшь. Там, в глу-
бине, клокочет тугая струя, отдающая холодом, она так
и выталкивает тебя из печурки. И вода на дне тёмная, сту-
дёная — сразу ломит в костях, ноги быстро коченеют.
27
Выставишь пятки на солнце, а сам заглядываешь в рас-
щелину. Сверху камень чистый, хорошо отполированный,
но чем глубже, тем становится темнее — скользкий, бурый
от мха. А на дне развевается густая мохнатая борода, та-
кая бородища, как у дядьки Черномора; ползают в глуби-
не рачки, водяные блохи, и кто-то недовольно пускает пу-
зыри со дна.
Даже жутко становится...
Зато на мелководье, по серому каменистому дну, течёт
вода светлая-светлая и тёплая, как парное молоко. Сюда
приплывают мальки; они стайками ходят у берега, ищут,
чем поживиться.
Однажды я сидел над проливом, пускал листья из ща-
веля — быстрые каравеллы — и старался провести их меж-
ду скалами, чтобы не случилось крушения. Вдруг упала на
меня тень. Точно птица встала за спиной. Я съёжился и не
понимал: кто это?
— Что вы делаете, сэр капитан? — послышался голос.
Голос мужской. Это могло бы успокоить меня, но он
раздался так внезапно, что меня будто кольнуло под бок.
Я согнулся и пробормотал что-то себе под нос (пусть тот
не думает, что я испугался или сгораю от любопытства
к незнакомому мне человеку: у меня свои заботы — вывес-
ти флотилию из бурлящего пролива).
— Сэр! Когда встречаются в море капитаны, они при-
ветствуют друг друга... Здравствуйте!
Гм, в нашем селе никто не говорит, как на острове Сок-
ровищ. Я обернулся. На берегу стоял худой длинноногий че-
ловек, одетый не по-здешнему: на нём были светло-серые
брюки, белая нейлоновая тенниска, на голове — летняя
шляпа.
Одежда на солнце просвечивала насквозь, и потому че-
ловек казался прозрачным.
— Добрый день, — сказал я, усаживаясь поудобней
(то есть обхватив колени руками). — Я знаю, кто вы такой.
Вы тот дядя, который приехал к бабушке Сирохе.
— Абсолютно верно! — согласился длинноногий, при-
сел на камень, снял башмаки, выставив на солнце костля-
28
вые синевато-белые ноги. — Гм-м, как тепло! — прищурил-
ся он. — Вот здесь мы и погреем наши косточки.
Он снял шляпу, положил её рядом с собой, пригладил
рукой волосы. И вдруг я заметил, что у него необычное ли-
цо, совсем не такое, как у Глыпы, у бабушки Сирохи, у ме-
ня... Мы за лето подсмолимся, как горшок на огне. А у не-
го... Не то что белое, а бледно-прозрачное лицо, заострён-
ный нос, такой же подбородок и кое-где синеватые прожил-
ки. Казалось, он никогда не грелся на солнце.
— Сэр! — сказал человек. — Не называйте меня дядей,
я не заслужил такого почтения. Обращайтесь просто: Адам.
Так меня товарищи называли в институте.
— Адам? — произнёс я недоверчиво. — Вы не того...
не обманете?
— Нет, ни грамма! Моя фамилия Адаменко. Для прос-
тоты Адам. Был на земле первый такой человек. Это же
неплохо — где-то и в чём-то быть первым... А вас как зо-
вут?..
— Лёнька.
— Не годится. Лёнька — что-то бедненько. Будешь
Лендом. Капитан третьего ранга Ленд. Звучит?
— Да ну вас... Смеётесь?
— Убей меня гром, если я смеюсь. Вы же капитан этой
флотилии? — И он указал на щавельные листья, которые
цепочкой, как настоящие каравеллы, плыли по тихой воде
и приставали к берегу.
«Всё-таки догадался, что это флотилия, — подумал
я. — У взрослых всегда так: видит листок и говорит: лис-
ток. И не знает, что листок может быть чем угодно: на
воде — челном, в воздухе — птицей, а на груди — орде-
ном... Наверное, неглупый человек этот Адам>, — поду-
мал я.
Адам подвернул по колено штанины (ноги у него в си-
них прожилках) и предложил:
— Давай побродим... вон там, — и кивнул на чистый
подводный камень.
Потом задрал, как журавль, одну длиннющую ногу, ос-
торожно опустил её в воду, громко при этом крякнув (а че-
29
го? Вода же тёплая), опустил вторую ногу, снова зажму-
рил глаза — хорошо! И я за ним побрёл на мелководье.
Течение здесь сильное, прозрачная вода журчит скорого-
воркой.
Она быстро-быстро обтекает ноги, щекочет между паль-
цами, остужая разгорячённое тело.
Мы постояли немного на камне; Адам нагнулся так,
словно переломился пополам, и длинным носом уткнулся
в воду.
— Ленд, что это такое?
У берега торчала трухлявая, фиолетово-чёрная ветка,
и её облепили такие же чёрные ракушки. Облепили густо-
прегусто, целыми кучами.
— Что это? — спросил Адам.
— Ракушки, — ответил я. — Присосались к ветке
и спят. Вот если взять эту ветку и бросить туда, где глубо-
ко, все ракушки поотстанут, потому что холодно им на
дне. И выползут опять на мель, на тёплую воду.
— А это что? — снова, как журавль, наклонился Адам,
пристально рассматривая дно.
— Жуки-плавунцы. Глядите, не плывут, а будто прыга-
ют. По-видимому, моторчики у них есть.
— А это что? — показал Адам на лист лопуха, низко
нависший над водой.
— Это лягушачья хата. Присмотритесь: лист не простой,
из него лягушки кошелёк для себя устроили. Вот так на-
пополам сложили и хорошо склеили. Сейчас там икра.
А как только появятся головастики, каждый проделает ды-
рочку и — прыг! — в воду.
— Смотри, чудеса! Такому нас в институте не учили.
— А чему вас учили?
— Как сделать искусственное солнце. Чтоб сильнее на-
стоящего светило.
— Ого! — шмыгнул я носом. — Солнце! Больше на-
шего?
— А разве мало тебе одного? И так загорел, как па-
пуасик.
— Но всё же — два солнца! Одно днём, другое ночью.
зо

Гуляй себе сколько хочешь. Говорят, сделают скоро такое
солнце?
— Понимаешь, Ленд, — нахмурился Адам, холодно
прищурив светло-серые глаза. — Учёные делали солнце,
думали, оно будет служить людям. А солнце получилось не
настоящее; оно, как спичка, вспыхнет и тут же погаснет.
Только спичка эта слишком большая... Землю может сжечь.
Скалы, реки, небо — всё сгорит.
Я хотел представить себе тот страшный огонь. Что это
за спичка, если может она поджечь сразу и землю, и небо,
и море?.. Мысли мои прервал Адам.
— Э-э! — махнул он рукой. — Не надо морщить лоб.
Здесь у реки просто рай, а мы с тобой спорим неизвестно
о чём. Давай-ка лучше вот что сделаем! — Адам хозяйским
глазом оглядел кусты осоки, илистый берег чуть пониже
брода и прибавил: — Давай построим плотину. Заодно
и водяную мельничку.
Мы подошли к камню. Адам велел раздеваться. И пер-
вый снял тенниску, потом брюки с ровными складками
и остался в одних трусах. Мать моя родная! Какой же он
белый, какой нескладный! Худой, костлявый, под синей ко-
жей видно весь скелет — можно рёбра пересчитать. Такого
белого человека, с такими длинными руками не было ещё
в нашем селе!
Я тоже разделся, положил на камне одежду рядом.
Мысленно себе представил: какой бы из меня клоун
получился, если бы я надел его брюки? Ого, наверное, ныр-
нул бы в штаны с головой, и ещё хватило бы, чтоб завя-
зать их на два узла. Ростом я не вышел — это верно. Зато
могу знаете чем похвалиться? Загаром! Пожалуйста, у ме-
ня, как мать говорит, спина в шоколаде, а у него? Бе-
лое, гусиное тело... Но не велика беда, поживёт у нас, за-
горит.
Итак, мы положили одежду и чуть пониже брода спус
тились к реке. Только к воде — и обратно: берег здесь топ-
кий, ил, как чёрная квашня, ступишь ногой — и пошли
булькать пузыри; чем глубже проваливаешься, тем ещё
больше болотных пузырей, и они щекочут тебе колени.
32
Здесь не только плотинки — плохой запруды не сдела-
ешь.
Нашли место посуше, Адам сказал:
— Начнём, пожалуй! Замешивай грязь и подавай мне.
Ил попался упругий, с примесью глины. Я леплю пыш-
ки, прихлопываю их и подаю Адаму. Речка здесь узенькая,
а у Адама ходули длинные, и стоит он над водой, как
подъёмный кран.
Он хитро лепит плотину: кладёт запруду с одного
и с другого берега, а посредине оставляет пролив. Растёт
плотинка, и подымается вода, затопляет кусты осоки; уже
целое озерко собралось у нашей стены. Течёт вода не лени-
во, а мутным потоком бежит из горловины.
— Давай, давай побольше глины! — торопит меня
Адам. Он как раз прудит узкий пролив, река бурлит, под-
мывает наше шаткое сооружение.
Запыхался Адам. Он, конечно, и не подозревает, как
разрисовал себя илом: совсем стал рябой. На груди, на
плечах, на коленях — везде тёмно-бурые заплаты. Как
у зебры! Но это ничуть не мешает ему работать: костля-
выми руками, словно ухватом, забирает у меня из-под но-
са куски глины, укладывает их, утрамбовывает, хорошень-
ко приглаживает пальцами. Плотина сомкнулась, подня-
лась, чёрной мокрой стеной перекрыла течение, и гляди-
те — река успокоилась.
— О! — воскликнул Адам. — Где бы достать нам ло-
ток?
— А что такое, — спрашиваю, — лоток?
— Это простая штукенция, труба или корытце, по ко-
торому течёт вода.
Гм, штукенция... Быстренько (мысленно, конечно) обе-
жал я свой двор, заскочил в сени, в сарай, в погреб —
не нашёл ничего подходящего. А водосточная труба возле
хаты? Железная труба, ржавчиной изъеденная, я ведь из
неё строил дальнобойную пушку.
— Водосточная труба годится? — спрашиваю Адама.
— Лучшего и не надо. Тащи. Только быстро!
Думаю, пока сбегаю туда и обратно — и плотину раз-
зз
несёт. Я так припустил домой, что меня будто ветром вы-
несло на гору. А бежал к речке — аж в ушах свистело. За
мной прыгала и дребезжала труба, такая рыжая и огни-
стая, как Рекс; все рёбра вымазала она мне кирпичной
краской.
Примчался к берегу. Нет, стоит ещё наша запруда. И во-
да поднялась высоко: там, где был куст, торчат только зе-
лёные верхушки. Здесь вода разлилась, а за плотиной со-
всем спала, видно дно, вязкий ил, и в лужах ползают водя-
ные блохи, жуки, вьюнки.
Адам похвалил меня, взял водосточную трубу и замуро-
вал её в плотину, а сверху наложил толстый слой глины.
И вот по трубе, сначала несмелой струйкой, потом сильнее
потекла вода. Мутная, она понемногу оседала, светлела, на-
бирала силы, потоком падала вниз и под плотиной выбира-
ла воронку, похожую на след от копыта. Быстро неслась
вода, урчала в трубе, с шумом разбрасывала брызги. И ка-
залось, заиграл под вербами весенний ручей.
— Ну как? — спросил Адам. — Как вам нравится та-
кая музыка?
Он стоял, палка с перекладиной, весь в глине и улыбал-
ся. Доволен, прилизывал чубчик — реденькие волосики, та-
кие, что совсем просвечивались.
— Завтра, уважаемый Ленд, — произнёс Адам, — завт-
ра мы соорудим деревянную мельничку (сегодня уже позд-
но) и установим её у лотка. Увидишь, как вода работает на
человека. Об этом, помнишь, Маршак сказал:
Чтобы, падая с вершины,
Побеждённая вода
Быстро двигала машины
И толкала поезда.
Это мы сделаем завтра. А сейчас^.. Сейчас мы чего-нибудь
придумаем.
С таинственным видом Адам пошёл в кусты; он шагал,
как белый искатель среди джунглей, — тихо и осторожно;
насобирал палочек, со ствола вербы счистил кору, сорвал
тугой лопух. С этой нехитрой добычей возвратился обратно.
34
Долго прикидывал, примеривался, наконец повтыкал вокруг
лотка палочки, насадил на них лист лопуха и корой при-
вязал его.
Он ещё устраивал свои премудрости, как вдруг часто,
звонко, отчётливо забарабанила вода по листу.
— Ла-та-та-та!.. — залопотал упругий лопух. Струя би-
ла по самому краю листа, и он дрожал, упрямо и быстро
разговаривая.
Наступал вечер; было такое время, когда медленно вы-
ползают тени из-под верб. И в этот час на весь берег заго-
ворила река. Я смотрел на Адама, как на мастера-чаро-
дея. А он, склонив набок голову, сверкал белыми зубами,
и на его бледном лице застыла бескровная улыбка.
— Как называется ваша река? — спросил Адам.
— Никак не называется. Речушка, да и всё. Ребята
дразнят — Лягушатка.
— Плохо, — сказал Адам. — Подумай: если бы не бы-
ло ни речек, ни родничка, ни единого ручейка, как бы жи-
лось людям? Они бы повымирали, словно рыба, выброшен-
ная на берег. Река даёт нам жизнь. А мы часто ленимся
дать ей имя,.. Ну-ка, прикинь сейчас: как можно было бы
назвать реку?
Я прислушался: тишина и покой, в саду воркует голуб-
ка, а за нашей плотиной неугомонно, по-журавлиному ло-
почет река.
— Лопотунья, — произнёс я. — Может, так и назвать?
— Лопотунья, — повторил Адам. — Хорошее имя.
Завтра же нанесём на карту нашу реку. Чтоб знали во
всём мире: есть на земле тихий и тёплый водоём, кото-
рый открыли для человечества два капитана — Ленд
и Адам.
У меня возникло подозрение: а может, этот чересчур
долговязый человек и в самом деле прибыл с какого-то
таинственного острова, где живут матросы и продавцы ли-
монада? Потому что у нас в Шатрицах таких худородных
людей нет, это во-первых. А во-вторых, никто у нас не
умеет разговаривать так, как это делают в морских кни-
гах. Словом, у меня возникла затаённая надежда, что мы
36
с Адамом ещё попутешествуем, ну хотя бы в степь, туда,
где земля смыкается с небом.
А пока что мы подошли к броду и на мелководье при-
нялись смывать грязь собачьим мылом (так мы называем
траву, похожую на лишайник). Из-под кустов, из потемнев-
шего прибрежья, тянуло прохладой, резко пахло мятой,
а вечерняя вода казалась ещё теплее. Мягкая, добрая вода,
стоишь на глубоком месте и вылезать не хочется. < Интерес-
но, — рассуждаю сам с собой, — какую мельничку соору-
дит он завтра?»
— Адам, — начинаю я расспрашивать издалека, —
вы к нам надолго приехали?
Молчит. Отвернулся, смотрит на ветки деревьев, позо-
лоченные солнцем.
Рассердился на меня? Но за что? Может, просто недо-
слышал? Я ему погромче.
— Вы на время, — говорю, — приехали или долго бу-
дете жить у бабушки?
— Нет. — Голос у него дрогнул; потом он помолчал
и произнёс холодно, что-то глубоко затаив. — Приехал
я сюда, Лёня... умирать.
Он сказал это спокойно, так спокойно, что я почувство-
вал, как меня охватил озноб и мурашки прямо из воды по-
ползли по телу, по моей спине... Шутит Адам? А голос?
Нет, таким голосом не шутят.
Адам повернулся ко мне. Плечи у него были опущены, вы-
сохшие руки, точно неживые, вяло висели вдоль туловища.
Только сейчас я заметил: Адам как-то странно светился.
Солнце отбрасывало на него косые лучи, и казалось, у Ада-
ма светилось прозрачное лицо, светились хрящеватые уши,
светилось немощное тело.
Я понял: Адам не шутит.
Его медленно поедает мёртвый огонь.
— Понимаешь, Ленд... — прищурил холодные глаза
Адам. — Есть такая невесёлая шутка — белокровие... Ты
видел, как догорает свеча? Понемногу, медленно пламя сли-
зывает воск — до самого конца. Вот и болезнь, она пожи-
рает кровь каплю за каплей, до последней кровинки. Вра-
36
чи удивляются, что я до сих пор живу... Да, наверное, не-
долго. — Он махнул рукой: дескать, оставим невесёлые раз-
говоры, — и велел побыстрее одеваться.
Торопились домой. Адам рывками взбирался на гору,
высоко поднимая ноги. Я семенил за ним, и меня качало
неизвестно от чего.
А между вербами, окутанными тёплыми сумерками,
сонно лопотала река.
НИНА
Ни завтра, ни в последующие дни Адам не приходил
к плотине.
...Это было тягостное разрушение. За ночь Лопотунья
размыла запруду, раскидала комки глины по течению. От
плотины остались бугорки земли, они одиноко возвыша-
лись над водой. Будто стояла крепость, а наскочила какая-
то орда, разрушила её, повалила стены в реку.
Печально побрёл я вдоль берега.
Из-под коряги выглядывал краешек трубы, и, когда
я дёрнул её, оттуда выскочила зелёная лягушка. Илом за-
тянуло и лист лопуха; он был неприглядный — разорван-
ный на куски... Озера тоже не было, река больше не лопо-
тала, а привычно бежала по старому руслу. И сколько бы
38
я ни старался, не сделать мне одному ни плотины, ни пою-
щего мельничного лотка.
Грустно. Я побрёл домой.
Прошёл день, второй и, наконец, наступило яркое сол-
нечное утро с петушиной перекличкой по всему селу.
Захотелось мне погулять у реки.
У нас на лугу, возле реки, растёт мягкая трава гусят-
ница. Шелковистая, густая, как вата. Посмотришь — зелё-
ный коврик стелется между вербами. На сено эта трава не-
пригодна: её не возьмёшь косой, сбивается в комья. Но
зато, когда выпадет роса, как красиво у нас на лугу: точ-
но морозцем прихватывает траву — лежит на всём дымча-
тая, голубовато-сизая шубка. А только солнце взойдёт —
вспыхнет, заискрится весь луг.
Забредёшь в росу, и хочется тебе, как жеребёнку, по-
прыгать, побрыкаться, йромчаться по лугу, нарушая при-
брежную тишину звонким развесёлым «и-го-го».
Я побежал, к вербе и обратно, повернул к реке, а за мной
потянулась по траве тёмная дорожка. Роса холодная, с дым-
ком, жжёт, резко покалывает в ноги. Я припустился изо
всех сил, сбиваю росу, и она рассыпает монисто — вишнё-
вые, горящие на солнце искры.
Останавливаюсь возле брода, смотрю: штаны мои синие,
и — э-эх! — мокрые-премокрые, хоть выжимай, прилипают
к телу. Ясное дело, мать не погладит по головке.
Стою размышляю, как дальше жить. Думаю, а оно не
думается. Что-то мне мешает, словно муха жужжит у са-
мого уха. Что это? Я никак не могу понять, однако чувст-
вую: на берегу что-то изменилось. О!.. Слышите?.. Не так
шумит река. Я уже знаю, как река меняет свой голос. Ут-
ром вода чистая, светлая и журчит ручейком она серебрис-
тым; в полдень, в жару, вода плещет лениво, приглушён-
но; а к вечеру шумит тихо, успокоенно, и шум её далеко
слышен...
Так было всегда. А сейчас? А в эту минуту?
Слышите? Разъярилась вода. Со всхлипом, с присвистом
стонет она под вербами. Что-то случилось!
Между кустами, пригнувшись, спускаюсь к реке. Смот-
39
ри-ка, вновь поднялось течение, залило камень, тот, что вы-
ступает из воды.
Я побежал на старое место, туда, где мы строили за-
пруду. Так и знал — новая плотинка. Она стала ещё выше.
И озеро ещё больше. И фырчит мельничка.
Откуда она взялась? Как она выросла? Когда?.. Я бо-
юсь пошевелиться, чтоб не исчезло чудо. Стою, точно прй-
рос к земле, только глазами хлопаю.
Настоящая мельничка...
Как вам описать её?
Вот так, под лотком, стоят ноги-опоры, две толстые пал-
ки. Вверху они с рожками, и на тех рожках лежит пере-
кладина, а на ней — деревянная мельничка. Лопасти у неё
как ладоньки, подставленные к лотку. Падает струя воды,
бьёт по крыльям-ладонькам — и жужжит, крутится мель-
ничка, рассеивает водяную пыль, и светится над плотиной
маленькое солнышко.
Слушал я и хотелось ещё слушать, как плещется вода,
как прищёлкивают лопасти, как гудят опоры. Слушал бы
еше, но надо же подойти, рассмотреть вблизи, руками по-
трогать: из чего оно сделано и как? Я ощупал каждую па-
лочку, туговатые узлы из лыка вербы и лопасти, — ощу-
пал всё от сучка до задоринки; потом останавливал и пус-
кал мельничку, ловил языком капли, срывающиеся с ло-
пастей, и даже пальцем выдавил канавку в плотине, чтоб
убедиться, надёжно ли построена стена.
Но подождите... Выходит, Адам ещё один раз побывал
на реке? И сделал мельничку? Но когда? Ночью? И кто
ему, больному, разрешил вставать с постели — ведь у него,
говорят, жар, очень высокая температура?
Странный всё-таки человек этот Адам.
Я слушал рокот мельнички до самого вечера, словно
бы знал, что недолго ей жить, что случится новая беда. Так
оно и вышло.
Полуденная жара. Духота. Лениво воркует вода.
Я лежу на камне, как сонная рыба. Плечи и руки об-
мякли, голова тяжёлая-претяжёлая, глаза слипаются.
Здесь, на камне, лежит и мельничка. Вытащенная из боло-
40

та, разрушенная, сохнет она рядом со мною на солнце. Ре*
ка снова размыла плотину. И снова ночью. Все злодейства,
наверное, происходят ночью. Рекса убили в темноте. И мель-
ничку... Словно лиходеи подкрались в сумерках, повалили
её в грязь и сапогами в землю втоптали.
Сухо во рту и горько. Адам не придёт. А что я один?
Что я могу сделать один? Когда мать даст подзатыльников,
тогда лучше одному: забьёшься в угол, немного попла-
чешь — и всё пройдёт. А сейчас никто тебя не толкает
в спину, а всё равно горько... Разбитая мельничка — и ко-
му ты расскажешь об этом? Кому пожалуешься?
Надо, чтобы кто-то был. Чтоб лежал рядом, грелся на
солнце, слушал тебя, а ты, наверное, начал бы так: «При-
бежал я утром, глянул — а плотины нет...»
Я хочу друга. Хочу, чтобы кто-то ко мне пришёл.
Облокотившись на землю, бросаю взгляд на реку, ту-
да, далеко, откуда она выбегает, напряжённо вглядываюсь'
и вижу: из-за холма плывёт... приближается челнок. Тихо
плывёт под вербами, под густой тенью, рассекает островки
белых водяных лилий, бесшумно выходит на плёс — и не
брызнет, не ударит веслом. Солнце усыпало реку блёстка-
ми, и челнок плывёт, как месяц по звёздному небу, и кто-
то гребёт веслом, правит к берегу.
Вот уже недалеко гребёт. Сворачивает к броду, и видно
голубой челнок и голубое весло, и сидит в челноке — кто
бы вы думали? — девочка. Она тоже голубая, глаза боль-
шие и удивлённые, в волосах белая лента.
Не успел я опомниться, как челнок проскользнул над
подводной скалой и круто свернул в мой пролив. Остано-
вился у скалы, на быстром течении. Вытащила девочка
мокрое весло, положила на дно лодки. И уставила на меня
голубые глаза.
— Ты меня звал? — спросила она.
— Нет... Просто хотелось, чтобы ты приехала.
— Ну хорошо. Привяжи, пожалуйста, челнок, а то во-
да снесёт.
Девочка бросила мне цепочку, и я привязал челнок
к старой коряге, что острым локтем выступала из земли.
42
— Послушай!.. — удивился я. — Пролив здесь узень-
кий, нога моя с трудом проходит между скалами, как же
ты сюда заплыла?
Тень пробежала по её лицу. Она наклонилась, сняла бе-
лую туфельку, постучала ею о борт челнока, будто выби-
вала песок. По-видимому, девочка не любила, чтоб её о чём-
то расспрашивали. Она посмотрела на камень, на котором
я лежал, и спросила:
— Что ато возле тебя?
— Мельничка. Ночью её разрушили.
— Это тебе Адам сделал, правда?
— Адам. А откуда ты знаешь?
И снова она замолчала. Склонила голову, посмотрела
на мягкую, разомлевшую под солнцем воду и печальным
голосом спросила:
— Скажи, Адам и сейчас ходит в шляпе?
— Нет, — возразил я, — не ходит в шляпе. Н вообще
не ходит. Лежит в хате у Сирохи. Старуха ухаживает за
Адамом и плачет, сыновей своих вспоминает. А Сироха,
чтоб ты знала, мать его матери, то есть бабушка. И гово-
рит Адам, что он от врачей убежал сюда: замучили они
его уколами; убежал Адам, да вот беда — простудился.
Заболел и теперь подняться не может.
— Я знаю, — нахмурилась девочка и грустно зачерп-
нула воды, попробовала, вкусная ли она. — Адам беспо-
мощный, как ребёнок. Ему и близко нельзя подходить к ре-
ке, а он целый день в воде проторчал. А ночью задыхался
от кашля, был горячий как огонь... И совсем болыюй тай-
ком ото всех пошёл на речку, чтоб построить вот эту мель-
ничку.
Волны качали челнок, и девочка качалась на волнах,
а может, просто кивала головой.
— Передай ему привет, — сказала она строго. — И ещё
передай: я на него очень сержусь. Пусть себя бережёт.
— От кого передать?
— Скажи, от Нины. Он меня знает.
— A-а! Так это ты и есть Нина! — поднялся я, удивлён-
ный. — Ты даже как-то приснилась мне. Слышу, будто зве-
43
нит паутинка на ветру и тоненько-претоненько вызванива-
ет: «Ни-и-ина...»
— Мне пора, — сказала Нина. — Отвяжи челнок.
Когда я протянул цепочку, она быстро оттолкнулась
веслом и так же быстро понеслась из пролива. В голубом
платье, с белой лентой в волосах, стояла она в челне, вся
освещённая солнцем, и казалось — плывёт свеча по воде,
свеча с мигающим огоньком.
— Прощай! — махнула девочка издали рукой.
— Прощай! — крикнул ей вслед. — Приезжай ещё!
Помчался челнок вниз по течению, тенью промелькнул
между деревьями, исчез за крутым поворотом. И, казалось,
свеча сразу погасла.
...Второй раз приплыла она к вечеру.
Уже сумерки залегли между берегами, где-то квакал
лягушонок, вода стала спокойней, с глянцем. И тогда сно-
ва появился её челнок. Как и в первый раз, он вышел из-
за бугра, именно с той стороны, где заходит солнце, где на-
чинается река.
Ещё издали можно было заметить: челнок у Нины не
голубой, а белый, с тёмными полосками, будто весь из бе-
рёзовых лубков. Челнок белый, и Нина тоже в сарафанчи-
ке белом, с чёрной лентой в волосах.
Вот только сегодня она ещё печальнее, чем вчера.
Причалила к берегу, поздоровалась, сложила руки на
коленях и молча глядела на воду грустными глазами.
— Нина, это много, когда тридцать девять и пять?
— Тридцать девять много, — вздохнула она, — а если
и пять, то ещё больше.
— Вот такая у него температура. Говорят, умрёт...
Склонив голову, Нина молчала. Что-то булькнуло, мо-
жет, слезинка упала в воду.
— Ты был у него?—хлопнула она мокрыми ресницами.
— Был. Его перенесли во двор под яблоню. Лежит он
белый как снег. И кажется, не дышит. Глаза открытые, та-
кие синие-синие, а в уголках притаились белые росинки.
Сначала он меня не узнал. Я подошёл, тронул его за пле-
чи. «Адам, Адам», — говорю. А он как неживой. Я ещё
44
раз тронул — он словно очнулся, рукой ко мне тянется.
♦А-а-а, это ты, Ленд, — с трудом прошептал он. — Ничего,
ничего, капитан. Мы ещё с тобой соорудим плотину, насто-
ящую, из кирпича...» И утешает меня, рукой гладит. Паль-
цы у него слабые, горячие, немного с дрожью... Мне так по-
говорить с ним хотелось — о солнце, о путешествиях, но
меня выпроводили. Хватит, дескать, его тревожить... Там,
у Сирохи, какая-то женщина хлопочет, чужая, толстая и в
белом халате.
— Я её знаю, — сказала Нина. — Это самый главный
врач. Её привезли из Киева.
♦Ого! — подумал я. — Из Киева! А кто же её вызы-
вал? Кто привёз?» Я тайком глянул на Нину и вспомнил,
как она вчера поплыла куда-то поспешно. Тенью промельк-
нула между вербами и исчезла... Может, она?.. Может, Ни-
на привезла скорую помощь, чтоб спасти Адама?
...Ночь. Шумит дремотно камыш, кто-то тревожно кря-
кает у обрыва. Одиноко плывёт Нина, а волки за нею... Од-
нако какие же волки на воде? Ну тигры, ну крокодилы го-
нятся за ней, чёлн качает, заносит в яму, а она смотрит в
темноту и шепчет: ♦Помощь!.. Скорую помощь!»
Так или не так ездила Нина ночью, я её не спросил. Не
осмелился. Потому что догадался: не любит она ненужных
расспросов. По-видимому, произошло с ней что-то грустное,
и она теперь не хочет никому об этом рассказывать.
Мы сидели молча: я на берегу, Нина в своей лодке.
Солнце почти скрылось за горой, небо на закате красное,
и его багровые блики падали в реку. У берега, на успокоен-
ной воде, качался белый чёлн, и в нём девочка: глаза у неё
были грустные.
— Нина, — позвал я её негромко, — я хочу умереть.
Только ненадолго. Хочу посмотреть, что творится там, под
землёй. Ну, соберутся люди, поплачут, поголосят, засыплют
могилу и уйдут. А дальше? А что тогда? Лежишь в гробу.
Тихо. Темно. И вот... открывается дверь, железная, скрипу-
чая, и ты встаёшь и спускаешься вниз, словно в глубокий
погреб, а там, среди мрака, множество людей, которые
когда-то умерли...
45
— Не надо!'—вздрогнула Нина, и лицо её потемнело.—
Оттуда никто не возвращается... Я знала многих, я с ними
дружила, они выросли, некоторые погибли на войне, другие
умерли от болезней, — никто не вернулся. Не смей уми-
рать, слышишь! — пристукнула она кулачком и строго по-
смотрела на меня. — И Адаму скажи: кто умрёт, тот боль-
ше не будет жить.
Я сидел ошеломлённый. «Как же так? — думал я. —
Куда я денусь? Вот мои руки, ноги, голова, на голове
волосы и уши — разве это всё умрёт? К тому же я бегаю,
кричу, купаюсь в реке, — неужели всего этого не будет?
И ничего от меня не останется на земле? Нет! Я не согла-
сен. Здесь Нина что-то переборщила». Я так и сказал ей:
— Неправда, чтобы люди совсем умирали.
Девочка задумалась. Потом медленно произнесла:
— Конечно, люди умирают не совсем. Когда ложатся
в землю и сами становятся землёй, то из них вырастает
трава или дерево. Из хороших людей вырастает что-то хо-
рошее — яблони, сирень, маргаритки. А кто злой и завист-
ливый, из того вырастает колючий репейник, крапива или
лишайник.
Я топнул ногой и выбил в земле лунку: мне это здоро-
во понравилось! «А что вырастет на месте Глыпы?» —
вдруг пришла в голову мысль.
ГЛЫПА И БАКУН
Это был старый мудрый конь. Он доживал свой век.
Его даже не треножили, а свободно пускали у берега. Конь
пасся возле реки, часто вздыхал, засыпал на ходу.
Он был, говорят, белой масти, но шерсть давно слиняла,
стала грязно-серой. И теперь, когда река подёрнулась
сплошной пеленой тумана, конь и сам слился с туманом,
и только слышалось сквозь молочное облачко его старчес-
кое пофыркиванье.
В жаркий день он забирался под вербы, в тень, и там
дремал. Он стоял неподвижно до самого вечера, стоял, све-
сив толстую ворсистую губу, и что-то вспоминал. Мне всегда
хотелось узнать: о чём он думает? Что он вспоминает? Что
ему видится в по л у дрёме?
Может, снятся ему дороги (а он исходил их до края
47
земли), и одна дорога пахнет горячей пылью, другая —
взболтанным осенним болотом. Возможно, снятся поля (а
он испахал их черным-черно), снится душистое, как чай,
степное сено (вышла бы целая гора из того сена, которое он
перевёз на конюшню), снится батог и въевшаяся в тело
упряжь, снятся возчики: озорные, сварливые, с медалями,
с протезами, с пахучим табаком — словом, всякие, какие
только погоняли им.
Я не знаю, что снилось коню. А вот мне он снился часто.
Он приходил в мой сон, сквозь ночь просовывал тёплую
морду. Долго задумчиво смотрел на мою кровать, доверчи-
во фыркал мне в ухо. Во сне я улыбался (в ушах щекотало),
гладил ему мягкие, бархатистые губы, бормотал что-то не-
связное, рукой тянулся к гриве. Потом, как-то незаметно,
я вдруг оказывался на его спине. А дальше всё шло, как в том
кино, когда кричат: «Звук!., звук дайте!..» Легко, легче
пушинки, поднимал меня конь вверх, над землёй, и дух за-
хватывало, и я крепко держался за гриву. Мы летели над
бродом, над кручей, так хорошо и легко было не ехать, не
мчаться, а именно парить по воздуху, но тут кто-то дёргал
меня, и я падал... падал и падал, стучало сердце от страха,
и я повисал над обрывом. Висел, как на нитке, вот-вот со-
рвусь в пропасть. Я вскрикивал, подхватывался, и сдавлен-
ный крик застревал у меня в горле. Но только я засыпал,
конь приходил ко мне. И снова мы летели.
Звали коня Бакун.
Он уже не работал. Он доживал свой век. И, как все ста-
рые существа, размышлял над своей жизнью.
Тяжёлые думы никогда не покидали его.
Обычно, когда он пасся на лугу и нехотя пощипывал
траву, то видно было, что он не столько пасёмся, сколько
размышляет над чем-то неразгаданным. И когда заходил
в реку и цедил по утрам прохладную воду, тоже было по-
нятно: думает. Даже с водой на губе не переставал серьёз-
но размышлять. А в тени, под вербами, он так глубоко по-
гружался в свои, только ему доступные лошадиные мыс-
ли, что забывал отгонять мух, и тогда они лезли ему в нозд-
ри, заползали в слезливые глаза.
48
Никто не тревожил Бакуна. Целыми днями он думал.
Правда, иногда мимо нашей хаты проходили мальчиш-.
ки или дяди с уздечкой в руках.. Значит, разрешили им
взять коня для мелкой домашней работы — привезти во-
ды или перетащить колоду. Бакун, увидев человека, кото-
рый шёл к нему с уздечкой, не выказывал ни радости, ни
печали. Смирно стоял, смирно подставлял голову, давал се-
бя взнуздать. И только тогда, когда трогались с места, тя-
жело вздыхал, раздувая бока.
Беспокоили Бакуна не часто — один или два раза за
лето. А этим летом никто не трогал его. О коне будто за-
были.	>
И вдруг я увидел Глыпу. Скажете, большое дело —
встретить Глыпу. Но, во-первых, я заметил его среди бела
дня, когда сторож обычно спит. А во-вторых, на плече у не-
го висела уздечка, и поводок мелодично позванивал, стуча
по сапогам. А ещё — Глыпа шёл не один, а с каким-то
дядькой, очень похожим на Глыпу. И тут я вспомнил, что
к нашему соседу приехал брат и что вместе они строят ку-
рятник. Значит, идут за конём.
Видно, что братья встретились совсем недавно. Оба ве-
сёлые, разговорчивые, и как махнёт кто рукой, так его и ка-
чает. Глыпа что-то рассказывает о зайцах: «А я — трах!
А он — ай-яй! А я хвать за уши!» —и Глыпа ухватил куст,
да не удержался, сорвался в канаву. Вот была потеха ви-
деть, как брат поднимал Глыпу на ноги и как Глыпа валил
с ног брата.	1
Сапоги у обоих одинаковые — рыжие, заскорузлые,
и теми сапожищами они шаркали по берегу, и братьев за-
носило то в крапиву, то в топкую канаву.
Садом, боковой дорожкой, побежал я к речке. Глыпа
с братом не видели меня, а я не спускал с них глаз.
Побрели дядьки к броду. Вот они уже затопали по кам-
ням, и тот, который приехал к Глыпе, споткнулся, взмах-
нул рукой и... шлёпнулся! В штанах, в сапогах сидит дя-
дя на мели, бьёт ладонями по воде и причмокивает: «Ух
приятно!» Теперь уже Глыпа поднимал на ноги брата,
а тот валил его в реку.
49
земли), и одна дорога пахнет горячей пылью, другая —
взболтанным осенним болотом. Возможно, снятся поля (а
он испахал их черным-черно), снится душистое, как чай,
степное сено (вышла бы целая гора из того сена, которое он
перевёз на конюшню), снится батог и въевшаяся в тело
упряжь, снятся возчики: озорные, сварливые, с медалями,
с протезами, с пахучим табаком — словом, всякие, какие
только погоняли им.
Я не знаю, что снилось коню. А вот мне он снился часто.
Он приходил в мой сон, сквозь ночь просовывал тёплую
морду. Долго задумчиво смотрел на мою кровать, доверчи-
во фыркал мне в ухо. Во сне я улыбался (в ушах щекотало),
гладил ему мягкие, бархатистые губы, бормотал что-то не-
связное, рукой тянулся к гриве. Потом, как-то незаметно,
я вдруг оказывался на его спине. А дальше всё шло, как в том
кино, когда кричат: «Звук!., звук дайте!..» Легко, легче
пушинки, поднимал меня конь вверх, над землёй, и дух за-
хватывало, и я крепко держался за гриву. Мы летели над
бродом, над кручей, так хорошо и легко было не ехать, не
мчаться, а именно парить по воздуху, но тут кто-то дёргал
меня, и я падал... падал и падал, стучало сердце от страха,
и я повисал над обрывом. Висел, как на нитке, вот-вот со-
рвусь в пропасть. Я вскрикивал, подхватывался, и сдавлен-
ный крик застревал у меня в горле. Но только я засыпал,
конь приходил ко мне. И снова мы летели.
Звали коня Бакун.
Он уже не работал. Он доживал свой век. И, как все ста-
рые существа, размышлял над своей жизнью.
Тяжёлые думы никогда не покидали его.
Обычно, когда он пасся на лугу и нехотя пощипывал
траву, то видно было, что он не столько пасётся, сколько
размышляет над чем-то неразгаданным. И когда заходил
в реку и цедил по утрам прохладную воду, тоже было по-
нятно: думает. Даже с водой на губе не переставал серьёз-
но размышлять. А в тени, под вербами, он так глубоко по-
гружался в свои, только ему доступные лошадиные мыс-
ли, что забывал отгонять мух, и тогда они лезли ему в нозд-
ри, заползали в слезливые глаза.
48
Никто не тревожил Бакуна. Целыми днями он думал.
Правда, иногда мимо нашей хаты проходили мальчиш:
ки или дяди с уздечкой в руках., Значит, разрешили им
взять коня для мелкой домашней работы — привезти во-
ды или перетащить колоду. Бакун, увидев человека, кото-
рый шёл к нему с уздечкой, не выказывал ни радости, ни
печали. Смирно стоял, смирно подставлял голову, давал се-
бя взнуздать. И только тогда, когда трогались с места, тя-
жело вздыхал, раздувая бока.
Беспокоили Бакуна не часто — один или два раза за
лето. А этим летом никто не трогал его. О коне будто за-
были.
И вдруг я увидел Глыпу. Скажете, большое дело —
встретить Глыпу. Но, во-первых, я заметил его среди бела
дня, когда сторож обычно спит. А во-вторых, на плече у не-
го висела уздечка, и поводок мелодично позванивал, стуча
по сапогам. А ещё — Глыпа шёл не один, а с каким-то
дядькой, очень похожим на Глыпу. И тут я вспомнил, что
к нашему соседу приехал брат и что вместе они строят ку-
рятник. Значит, идут за конём.
Видно, что братья встретились совсем недавно. Оба ве-
сёлые, разговорчивые, и как махнёт кто рукой, так его и ка-
чает. Глыпа что-то рассказывает о зайцах: «А я — трах!
А он — ай-яй! А я хвать за уши!» —и Глыпа ухватил куст,
да не удержался, сорвался в канаву. Вот была потеха ви-
деть, как брат поднимал Глыпу на ноги и как Глыпа валил
с ног брата.
Сапоги у обоих одинаковые — рыжие, заскорузлые,
и теми сапожищами они шаркали по берегу, и братьев за-
носило то в крапиву, то в топкую канаву.
Садом, боковой дорожкой, побежал я к речке. Глыпа
с братом не видели меня, а я не спускал с них глаз.
Побрели дядьки к броду. Вот они уже затопали по кам-
ням, и тот, который приехал к Глыпе, споткнулся, взмах-
нул рукой и... шлёпнулся! В штанах, в сапогах сидит дя-
дя на мели, бьёт ладонями по воде и причмокивает: «Ух
приятно!» Теперь уже Глыпа поднимал на ноги брата,
а тот валил его в реку.
49
Кое-как перешли они на другой берег. Наверное, пото-
пали дальше, потому что где-то трещало в кустах, и то тут,
то там вздрагивала ветка.
Бакун стоял под горой и дремал. Но его разбудил этот
шум. Конь поднял голову, неприветливо сверкнул глазом
на голубчиков, которые мокрыми вылезли из зарослей
и, покачиваясь, брели к нему. На всякий случай конь по-
сторонился, словно говоря: «Идите, люди добрые, своей до-
рогой, я вам не мешаю». Но руки у братьев были цепкие —
с двух сторон схватили они коня за гриву.
И потянули к броду.
Первым на камень прыгнул Глыпа. Он силой потащил
Бакуна за повод, но тот упёрся. Наверное, конь не любил,
чтоб им помыкали, тем более сейчас, когда надо осторож-
но через воду ступить на камень, а камень скользкий
и к тому же качается. Дёрнули коня — он даже присел,
круто выгнул спину, прищурил слезливые глаза. Страдаль-
ческий вид его говорил: «Отпустите, я сам пойду».
Только не на тех он напал.
— Но-но, скот-тина! — рванул что есть силы Глыпа за
повод. — Гавро, поддай ему жару! — Глыпа дёрнул с та-
кой злостью, будто собирался снести коню голову, а Гавро
чесанул по спине хворостиной. — А ну ещё д-двинь его
сзади!
И Гавро изо всех сил поддел коня плечом.
Бакун всем своим острым телом подался вперёд, ударил
копытом по камню и вдруг... и вдруг что-то хрястнуло.
Не сразу я мог понять, что произошло. Только увидел:
конь лежит распластанный, его нижняя губа отвисла и бес-
помощно дёргается.
Немного позже я понял, что Бакун оступился и, по-
скользнувшись, передней ногой угодил в расщелину. Рас-
щелина была узкая и глубокая, и где-то внизу, между кам-
нями, конь намертво застрял копытом.
— Тьфу, глупый! — хлопнул себя по мокрым штанам
Глыпа. — Гавро, поднимай его, пусть встаёт старая кляча.
Недолго думая Гавро с размаху хлестнул коня по рёб-
рам, да так, что сразу выступила серая полоса. Тяжело,
50
с болью вздохнул Бакун, дёрнулся, пополз на коленях.
Его не отпускала нога, которая была зажата между кам-
нями.
— Гавро, двинь сапогом его! — И Глыпа потянул ко-
ня за повод, а Гавро помогал сапогом.
Бакун ещё раз дёрнулся, сильно подвернул ногу. Кожа
на нём вздулась буграми, казалось, она вот-вот лопнет
и старые кости рассыплются.
Бакун застонал.
Наконец и Глыпа сообразил, что случилась беда.
— Вот, к-кляча! — выругался он. — Глянь, куда клеш-
йю свою вставил!
Едва держась на ногах, стояли братья над расщелиной
и пялили глаза на подвёрнутую ногу лошади.
— Ну что? — спросил брат. — Осечка вышла?
— А мы сейчас... мы с ходу! — И Глыпа смешно, по-
бабьи плюхнулся на камень. Потянулся к коню, двумя ру-
ками ухватил за ногу, как тот дед за репку, высунул язык
и начал дёргать: «Эх, эх! Ещё раз!..»
Чуть наклонив голову, мутным печальным глазом смот-
рел Бакун в волосатое ухо Глыпы.
— Что, брат? Не идёт? — спросил Гавро.
— Застряло.
— Здесь ему и крышка. Не вылезет.
Уселись братья на берегу, обнялись и затянули: «Эх,
Дуня, Дуня-я...», но Гавро вдруг оборвал:
— Что б-будем делать с клячей?
— Надо п-пилу, — сказал Глыпа. — Отпилим ногу —
и баста. В-всё равно не вырвешь. Заклинило.
Я притаился за кустом и слышал их разговор. Слышал,
как Глыпа сказал: «Отпилить...» Меня охватила дрожь, во-
лосы стали дыбом, в голове поплыли всякие видения, страш-
ные и нелепые: двое с пилой... крадутся к коню... скреже-
щут кости, а они продолжают пилить.
От этого визга и скрежета заныло в груди и ещё более
страшные картины зароились в голове. А что, подумал
я, Глыпа всё может, он ведь такой... Это о нём ребята рас-
сказывали, как он лодку утопил в пруду. В школе
61
сделали тупоносую лодку, похожую на корыто. Что-
бы вместе плавать и купаться. Но эта лодка школьная
была для Глыпы как бельмо в глазу. Дескать, зачем им
понадобилось это корыто? Для баловства! Чтобы диких
уток пугать! Пришёл Глыпа ночью с топором — бах-ба-
бах! — прорубил дыру в днище и столкнул нашу посудину
в водоворот.
Как видите, Глыпе не впервые рубить или пилить.
Но Бакун... Он лежал, старый, всклокоченный, низко
опустил голову, и на его шее мучительно подёргивались
жилки.
Я вскочил, страх подтолкнул меня в спину, и я готов
был бежать куда угодно, лишь бы позвать кого-нибудь на
помощь. Но меня что-то остановило. Вот! Помогая друг
Другу, поднимаются братья, куда-то собираются. Говорят,
надо идти к бригадиру, разрешение у него взять: может,
просто прикончить беззубую клячу (это они про Бакуна),
пользы ж никакой, хоть шкура будет.
Бросили коня, закурили мокроштанные братья и, поша-
тываясь, побрели вдоль берега. Пошли в контору.
Только скрылись они за кустами, я прыгнул на камень
и — к коню. Бакун узнал меня, сухими губами ткнулся
в мою щёку и тихонько фыркнул. Морда у него тёплая,
и серая свалявшаяся шерсть сейчас словно присыпана
тёплой дорожной пылью. Только глаза влагой светились,
и тянулись от них мокрые дорожки.
— Бакун, вставай! Вставай, Бакун! — ласково потре-
пал я коня за гриву.
Бакун тряхнул головой, словно собирался встать на но-
ги, да только вздохнул и бессильно опустил морду. Он был
тяжёлый, неподвижный. Шерсть на нём линяла, на груди,
на суставах выступали буграми окаменевшие мослаки.
Я ползал, суетился, не знал, что делать. Потрогал застряв-
шую ногу и ещё больше испугался: вот как зажало! На-
верное, в тот момент, когда Глыпы дёргали коня, Бакун
кидался в разные стороны и загнал ногу ещё глубже туда,
где сужается расщелина, а копыто — под камень.
Теперь попробуй вытащить.
62
Я всё-таки рискнул; напрягался и дёргал, тащил оне-
мевшую, вроде бы чугунную ногу — напрасно. Костлявая
нога не поддавалась. И куда ещё дёргать — колени у Ба-
куна и без того разодраны до крови.
Что делать? Ну что делать?
А время шло, день клонился . к вечеру, и в глазах ме-
рещилось: Глыпы... шаркают с пилой... Уже, наверное, где-
то поблизости...
Не помню, как вынесло меня на гору, как я прибежал
домой. Обогнул двор, заглянул во все углы — ни души.
Дверь в хату закрыта на палочку, в сарае щебечут ласточ-
ки, зияет погреб чёрной дырой. «Ну, — подумал я, — кого
я ищу? Вчерашний день? Мама ведь в поле...»
И не переводя дыхания помчался в степь. Дорога ещё
теплая, ноги утопают в мягкой пыли, с хлопаньем вылета-
ют из-под ног серые облачка. Я бегу рысцой, а мысли —
ещё быстрее: представляю, как я встречусь с матерью, как
расскажу ей обо всём, как мы вдвоём бросимся к реке.
«Ну, — опять подумал я, — куда я бегу?.. Где мать?
Я ведь не знаю, цце она работает...»
Повернулся — и обратно, и несусь со всех ног. Грудь
сдавило, дышать трудно. Прибежал домой и руками раз-
вёл: а теперь куда, к кому обратиться?
Сироха не поможет: старая.
Адам не поможет: не встаёт.
Глыпа... а Глыпа с пилой... и скрежещут кости.
Я сорвался, понёсся к селу. Что бы там ни было, а ко-
го-нибудь да позову.
Солнце низко, оно почти касается земли, на пути к се-
лу ни души, серые от пыли репейники выстроились у доро-
ги, и только одна фигурка вынырнула из степного овраж-
ка. Женщина в белом платке. И походка знакомая, медлен-
ная и уставшая. Ты смотри, это же мать!
И не припомню, как очутился возле матери, как уткнул-
ся в её тёплые шершавые руки и сдуру всхлипнул (то ли
набегался, то ли наволновался?) и что-то несвязное бормо-
тал про коня и про Глыпу.
Мы стояли вдвоём, никого не было на вечерней дороге;
63
мать приласкала меня, прижала к груди мою голову и паль-
цами, одними кончиками их (мягко, едва задевая), стала
причёсывать волосы, гладить шею, немытый затылок
и смугленькие, как она выразилась, уши. Потом начала
говорить, чтоб я успокоился, всё будет хорошо, а «горе
с бедою сплывёт за водою». Глыпа сегодня не придёт, го-
ворила мать, в сельмаг привезли молдавское вино, и род-
ненькие братья так зацепились за ящики, что теперь их
вряд ли кто поднимет на ноги до самого утра. И ещё она
сказала: если Бакун попал в беду, то лучше не трогать его,
не мучить, лучше оставить одного. Он сам себе поможет.
...И этой ночью я летал на Бакуне, падал с горы, и сни-
лось мне какое-то страшилище — оно подкралось к нашей
хате и угол топором подрубает. Уже трещит, оседает ха-
та, и вода течёт под кровать... Мать разбудила меня, спро-
сила, не перекупался ли я, а если нет, то чтоб спал и не
ворочался.
А утром выглянул в окно — словно медведи накурили,
ничего не видно, туман.
Будто марлей задёрнуло вербы, кусты осоки над рекой,
и наш сад, и терновник на том берегу.
Я побежал вниз, к реке, и, удивлённый, остановился
среди луга. Странно: облачко тумана идёт, приближается,
окутывает тебя с головы до ног, тонкими нитями проходит
мимо тебя и через тебя — и не дотронется, не прикоснёт-
ся, не зацепит волоска. Но чувствуешь: лицо, волосы, ру-
башка — всё от влаги смягчается, и на губах привкус дож-
девой воды.
Я постоял, зачерпнул пригоршнями реденькую пелену
тумана и побежал к броду.
Там ведь Бакун. Лежит, бедняга, как скованный. И ни-
чего, конечно, не ел. Надо ему хоть травы нарвать.
Обошёл кусты бузины и вдруг: «Фырр!..» Фыркнуло на
меня из-под куста, из тумана. Я вздрогнул, даже присел с
перепугу! Сердце чуть не выпорхнуло из груди, как во-
робей.
А из куста — морда... Лошадиная.
«Бакун, так это ты?! А, чтоб тебя!»
64
Подскочил к коню, повис у него на шее. А он стоит
и словно улыбается, губы у него зелёные, соком травянис-
тым подкрашенные.
♦Бакун, кто же тебя освободил? Или, может, ты сам?
А ну, покажи лапу...» Да, вот я уцепился за гриву, а конь
ведь хромой. Одну (это ту, раненую) ногу он держал на ве-
су; я дотронулся до коленной чашечки, и Бакун с болью
прижмурил глаза. В самом деле — сильно обранена перед-
няя нога: кожа содрана, копыто разбито, и кровь запек-
лась под шерстью.
Мы поговорили с конём, я причесал его, из ранок и яз-
вочек повыковыривал грязь, а он удовлетворённо пофыр-
кал, обдавая меня запахом горячей жвачки, и я отпустил
его: «Иди, Бакун, пасись...»
Высоко вскидывая голову, конь с трудом поскакал
в лозняки.
Понемногу рассеялся туман, показалось белое солнце,
на него можно было сколько угодно смотреть: оно не сле-
пило глаза. Я сидел у брода, на камне, похожем на спину
слона, и смотрел вверх: солнце то появляется, то пропадает
в серых лохматых тучах. Не знаю, долго ли так сидел,
как вдруг услышал: кто-то спускался с горы и громко
басил.
Я вскочил на ноги. Это шли Глыпы!
У одного через руку перекинут брезент, у другого —
топор и большой острый нож. Направляясь к броду, братья
весело разговаривали, дымили цигарками. Думают, что
здесь их дожидается Бакун, зажатый камнями.
И вдруг встретились они: Глыпы к реке и конь к реке.
Остановились как вкопанные. И уставились глазами: Глы-
пы — на коня, а конь — на братьев. Бакун оторопело
всхрапнул, а потом... а потом я не поверил себе. Старый
смирный конь, который только что припадал на ногу,
и вдруг... и вдруг как брыкнул, как фыркнул по-молодец-
ки и пошёл, пра;вда прихрамывая, но с таким прискоком,
что я давно его таким не видел.
Где-то там, на другом конце луга, разнеслось его побед-
ное ржание.
бб
Братья переглянулись, и глаза их широко открылись.'
— Так что, брат, осечка? — спросил Гавро.
— Расклинило, — только и вымолвил Глыпа.
И двинулись братья домой.
А там, где стояли они, я увидел куст с волчьими ягода-
ми на колючих ветках.
ВРАЧ БУСЬКО
В сарае полутемно. Двери низкие, даже крошечного
окошка нет, и когда пройдёшь в дальний угол, где стоят
обгрызенные ясли, — там и вовсе темно. И что-то в яслях
попискивает, шуршит в стенах, трещит в трухлявых дос-
ках. Сарай будто весь шевелится от беспокойных поселен-
цев.
Я далеко не захожу, присаживаюсь возле дверей и жду.
Снаружи падает свет. Солнце то печёт мне шею, то уходит.
Наверное, небо затягивается облаками. Клонит ко сну.
Я терпеливо жду.
Вдруг влетает в сарай ласточка. Ныряет под самой при-
толокой и ни за что не зацепится. Вот умеет нырять! Не
один раз я видел, как ласточки играют с Бакуном. Конь
57
пасётся на лугу, а они заходят издали, подкрадываются
к нему тихо, над самой землёй. Низко-низко летят, и вдруг
одна из них — шмыг под коня! Промелькнёт у него под
животом и вверх и озорно защебечет. Одна пролетит, потом
две, потом целая стая — сверкает, проносится под конём,
едва не касаясь земли, будто дразнят: «Чигик!.. Не пой-
мал?* Конь жуёт траву, изредка махнёт хвостом, спокой-
но поведёт ухом, и нет ему дела до ласточек, до их баловст-
ва. Впрочем, иногда и Бакун сдержанно фыркнет, если ка-
кая-нибудь ветрогонка прошмыгнёт у него перед самым
носом.
С такой же смелостью влетает ласточка и в дверь.
И будто ещё с улицы видит, что потолок в сарае подпёрт
столбом, круто обогнёт столб, покружит по сараю — ив
гнездо. Она и не чирикнула и не шелохнула крылом, вле-
тела тихо, как тень. Но смотрите: словно по сигналу, про-
снулись птенчики. И тут же: «Чик, чирик, чик!* — заще-
бетали все вместе, их и не видно в гнезде, только серенький
пух и широко открытые клювики. Эти жёлтые горластые
рты ловят, просят, умоляют есть! А птенец, который пона-
хальнее, забирается повыше других и уже заглатывает
червяка чуть ли не с клювом матери.
Вот и попробуй на таких напастись!
Улетела ласточка, и птенчики спрятались. Уснули. Как
будто их и нет в гнезде.
Тихо в сарае. Тихо во дворе. Пасмурно.
Я прислонился к косяку, уставил глаза в потолок и от
нечего делать стал рассматривать гнездо. Вам приходилось
видеть, как ласточка лепит гнездо? Берёт на берегу тугие
комочки земли, и не простой земли, а влажной, хорошо
перемешанной с травянистыми корнями, с волокном. При-
несёт в клюве этот комочек и очень ловко прилепит его
к деревянной балке. Посмотрит со стороны на свою рабо-
ту и, довольная, защебечет: радуется, что у неё неплохо
выходит. А и на самом деле красиво. Сначала будто под-
кову или серп месяца лепит из земли, потом делает круг-
лую бугорчатую стенку, а дальше рядок за рядком завер-
шает гнездо, похожее на маленькую корзинку. Обсохнет
68
гнездо, станет будто белое, годами висит под потолком —
и не разваливается.
Часто хотелось мне поставить лестницу, полезть к гнез-
ду и хотя бы краем глаза поглядеть... Только вы слышали?
Люди говорят: тронешь пальцем ласточкино гнездо —
птица покинет ваш двор. Покинет, и больше не прилетит,
и всем ласточкам передаст, чтоб далеко облетали вашу ха-
ту. Ну, а если разоришь гнездо... Лучше не делайте этого!
Я сам видел: у ласточки на груди красная полоска. Это
как спичка. Чирикнет она грудью по соломе, по сухой стре-
хе, и сразу вспыхнет солома... Дотла хата сгорит... А аис-
ты, мне говорили, когда разрушишь их гнездо, приносят
в клювах раскаленные угли.
Птицы не прощают злодеям.
Потому ни у нас, ни у бабушки Сирохи никогда хата
не горела. А у Глыпы, уже при мне, два раза случался по-
жар, мазанка и сейчас стоит полуобгоревшая, а от сарая
одни столбы-головешки остались и щербатое обугленное ко-
рыто.
Ласточки привыкли к тому, что я сижу на крыльце,
и они летают прямо надо мной, а какая и пикирует, будто
хочет вырвать волосок из макушки, мелькнёт у меня над
головой — ив сарай. Хорошо мне сидеть среди лёгкого
шороха, голубых ласточкиных теней и мягкого света, при-
тухающего от туч. Клонит ко сну, и сквозь дремоту слы-
шится: зовёт кто-то меня. <О-о-онько!» — доносит ветерок.
Встревоженный, вскакиваю, гляжу на дорогу: стоит
бабушка Сироха. Маленькая старушка, сгорбленная, лицо
чёрное, в широкой чёрной юбке. Стоит молчаливая и суро-
вая, дожидается, когда подойду к ней.
— Айда со мной, — говорит она строго. — Адам тебя
зовёт.
Я иду следом за бабушкой (а она торопливо семенит),
и мне странно и немного боязно: никогда Сироха не звала
меня... да ещё к Адаму. Что там у них?
Идём к овражку, проходим Глыпину хату; тропинка
приводит на бабушкин огород, и мы попадаем в синие су-
мерки, а над нами царство листвы и подсолнухов. Выбра-
59
лись из огорода — и уже двор Сирохи. Белая маленькая
хата, растёт под окном развесистая яблоня, ветви выше
дымохода, яблоки нависают на соломенную крышу. Свои-
ми кронами старое дерево закрыло почти весь двор. И я ви-
жу: белые нары под белой яблоней, и лежит на подушках
Адам, блестит зубами, — они у него тоже белые, с про-
синью.
— О-о, капитан Ленд! — взмахом руки салютует
Адам. — Рад вас приветствовать!.. Присаживайтесь.
Он указывает на расшатанный стульчик и предупрежда-
ет: осторожно, кресло доисторическое. Я подсаживаюсь по-
ближе к нему, и мне приятно и как-то неловко оттого, что
он так красиво разговаривает со мной.
Здесь, под яблоней, свежо и безветренно, сидишь в те-
ни, над головой целая гора дремотной листвы, только кое-
где просвечиваются вверху маленькие окошечки, и сквозь
них падают солнечные блики на кровать Адама.
Адам не скрывает: он рад приходу соседа. Это же тос-
ка зелёная: в жару, в такое приятное время, когда только
гуляй, дыши чистым воздухом, загорай на солнце, а тут...
мять подушку, продавливать перину, согревать себя горя-
чим питьём. Голос у Адама ослаб, его тонкая и позеленев-
шая рука бессильно повисает, но сегодня он не такой, ка-
ким был даже вчера. Глаза у него ожили, появилось что-
то весёлое, насмешливое, беспокойное.
Бабушка Сироха, сложив на груди руки, с минуту по-
стояла, печально и строго посмотрела на Адама, вздохну-
ла и пошла в хату. И тогда Адам озорно подмигнул мне:
— Знаешь, почему позвал? Разведка донесла, что на
днях состоялась баталия на берегу. Кое-кто пытался обез-
ножить коня. Мол, раз живём без головы, то конь прожи-
вёт без ноги. И ты, говорят, был там и всё видел и даже,
говорят, отличился...
«Отличился...» Это уж слишком! Я посмотрел на Ада-
ма: не насмехается он надо мной? Нет, взгляд серьёзный.
Он чуть-чуть повернулся ко мне, передохнул и попросил:
— Расскажи, Ленд, как вы оставили Глыпу в дураках.
Я покачался на стульчике, поскрипел им и подумал:
60
а чего рассказывать? Как я бегал с перепугу то в степь,
то домой, будто кто-то за мной гонялся! Вот и всё моё ге-
ройство. А Бакун... — это другое дело. Лошадь что надо!
— Э, нет! — погрозил пальцем Адам, поправив подуш-
ку, чтоб она лежала повыше. — Я тебя так просто не отпу-
щу. Вот если мы на реку пойдём, тогда уже будет нам не
до разговоров — одна работа. Я такое придумал, уви-
дишь!.. А сейчас, дорогой Ленд, представь себе, что мы на-
ходимся с тобой в кают-компании. Каждый из нас расска-
жет по одной истории — согласен?.. А так как ты младше
меня, тебе придётся начинать первому. — Адам взял ме-
ня за руку, видно, заметил, что я немного упираюсь, и уже
как-то просто, с мягкой улыбкой закончил: — Лёнь, серьёз-
но, расскажи что-нибудь... Про Бакуна или про свою реч-
ку. Ты же знаешь...
Солнце уже опускалось, и жёлто-зелёные тени ложи-
лись на грудь и на лицо Адама. Да, он и сейчас просвечи-
вался. Над подушкой выступал острый подбородок, торчал
тонкий и острый нос, они просвечивались, словно были вы-
леплены из воска. Адам часто облизывал языком воспалён-
ные губы, дышал тяжело, с хрипом. И стало мне щеко-
тать в горле, щекотать в глазах; я согнулся, опустил голо-
ву к земле и про себя подумал: целыми днями лежит Адам
один, и никто ему, кроме бабушки Сирохи, слова доброго
не скажет.
— Ну хорошо, Адам. — Для начала я шмыгнул но-
сом. — Однажды мы поехали... Только это было на самом
деле.
— А мы договорились — без вранья, — бросил Адам.
Я устроился поудобнее на стульчике и посмотрел на Ада-
ма. Он, сложив руки на белом покрывале, приготовился
слушать. Я начал:
— Как-то мы поехали, а перед тем я заболел коклю-
шем или ещё какой-то болезнью. Тогда мать взяла бричку,
на которой бригадир катался, теперь у него мотоцикл,
«ИЖ» называется, хороший мотоцикл, с коляской...
— Тогда мать взяла бричку, — напомнил Адам.
— Ага, взяла бричку, запрягла Бакуна, а меня в паль-
61
то и кожух укутала, как деда старого, потому что мороз
крепкий был, и довезла в Загатное, к врачу. А дело к ве-
черу было, вот. Постучали мы в дверь, вышла тётка с вед-
ром и тряпкой в руке и дорогу нам преградила. «Здрас-
те! — кланяется нам. — Вы б ещё посреди ночи пожалова-
ли! Был приём и давно закончился». И хлопнула дверью.
Переночевали мы у добрых людей, а наутро ещё раз посту-
чали. И снова та же тётка. «Здрасте! — говорит нам. —
Опять вы? Приёма нет и не будет. Сидор Петрович на сове-
щании». Тоцца мама на ухо тётке что-то сказала, а та ед-
ва на ногах удержалась... Повернули мы бричку назад и до-
мой покатили...
Прервал я свой рассказ, а сам посмотрел на Адама:
слушает ли он меня? Он лежал тихо, в уголках его губ,
слепка приоткрытых, застыла лёгкая печальная улыбка...
Я ещё немного помолчал. Думаю: интересно ли ему?
— А дальше что? — не вытерпел Адам. — Ты ведь про
коня обещал...
— Да, забыл совсем! — спохватился я. — Видите, хо-
тел про Бакуна рассказать, да сбился. Такое со мной быва-
ет. Значит, как же оно?.. Ага! Вы гостевали в Загатном?
Нет? Жаль! Река там не такая, как у нас — лягушке по
колено, а широкая, с песчаным дном, раков там много, км
шат, руками можно вытаскивать^ И брод каменистый,
едешь — бричку покачивает. А была осень, ветер холодный,
аж в спину режет. И мать решила через брод ехать, так
быстрее. Подкатили на бричке, глянь — замёрзла река.
Вчера ещё бурлила вода между камнями, а сейчас —
льдом покрылась. Остановилась мать и задумалась: «Что
же делать? Ехать на мостик — это пять с лишним кило-
метров...» Пока она так раздумывала, вылез я тихонько из-
под кожуха — да на лёд. А лёд как стекло, молодой, ясен-
цем называется. Скользнёшь — и несёт тебя, не остано-
вишься. За мной и мать подошла ко льду. Встала, покача-
лась — лёд трещит, прогибается, но не проваливается.
А конь?.. Копыта у него острые. «Если Бакун провалит-
ся, — рассуждает вслух мать, — ноги порежет. А если и не
провалится, то всё равно не пойдёт по льду — не подкован-
62
ный». Бакун (вот коняга, чтоб вы знали!) словно почувство-
вал, о чём печалится мать. Подошёл к реке, фыркнул, по-
нюхал лёд. Смотрю: что он делает? Стал на колени. Ноги
подогнул, как полозья, и давай елозить по льду, нам, не-
смышлёным, подсказывает: дескать, подталкивайте меня!
Мать даже руками всплеснула: «Вот чудо! Ну-ка, Лёня,
берись за колёса!» Взялись мы с двух сторон, подталкива-
ем бричку, и конь скользит на коленях, едет по гладкому
льду. Лёд прогибается, похрустывает, но ничего. Только
подъехали к берегу — гоп, рванулся Бакун, вскочил на но-
ги и уже на земле... А коклюша у меня и не было, просто
я на катке простудился, — прибавил я к своему рассказу,
чтоб не очень переживал Адам. — Приехали домой, мать
попарила меня над горячей картошкой, и болезнь как ру-
кой сняло.
— Любопытная история, — сказал Адам. — А про Ба-
куна просто замечательно... Только вот я понять не могу,
кто больше — Бакун, который на коленях лёд осилил, или
тётка, которая хлопала дверями: «Нет приёма!» Как ты
считаешь, Ленд? — спросил он у меня.
— По-моему, — сморщил я лоб, засопел, закачался
на стуле: мудрёную задачу задал Адам,—по-моему... А яб-
лок у вас густо, и почти созрели, уже бочки красные. Мож
но испробовать вон то, что упало?
— Испробуй!
Я подкатил ногой паданец, подкинул его носком, пой-
мал на лету — ив рот. Откусил. Уммм!.. Зелёное, кис-
лющее яблоко, слюна потекла, и Москва, как говорят,
в глазах показалась.
Адам и не пробовал яблоко, а, глядя на меня, тоже
скривился. И, кажется, слегка улыбнулся.
— Хитрый ты человек! — говорит он мне.
Повернулся на бок, взбил подушку, по-видимому гово-
рить собрался.
— А теперь слушай мою историю. И поскольку мы за-
говорили о медицине, то расскажу тебе, Лёня, о настоящем
враче Буське... Ну вот, — изменил он голос и безнадёжно
вздохнул, — вот и мой Айболит.
68
Из хаты вышла бабушка Сироха. Она несла блюдце,
стакан воды и какие-то порошки.
— Уже пора? — умоляюще посмотрел на неё Адам.
— Да. Пей! — сказала Сироха.
— Бабушка Лиза! Я столько выпил этой гадости...
— Пей! Через каждые два часа надо принимать. Так
она, докторша, велела.
— Ладно, давайте. — Адам проглотил лекарство, и от
порошков губы его, кажется, ещё больше побелели.
Ушла бабушка Лиза, а потревоженный Адам повернул-
ся и лёг. Он был бледный, похож на мертвеца. Его редень-
кий прилизанный чуб весь вспотел. На лице выступили
жёлтые пятна. Полежал Адам и как будто даже задремал,
потом встряхнул с лица нездоровую сонливость и повернул-
ся ко мне.
— Итак, история о Буське, — продолжал он не торо-
пясь, раздумчиво, как и начал. — Я человек счастливый.
У меня две бабушки. Одна в степи живёт, другая — на По-
лесье. А Полесье, дорогой Лёня, это царство грибов и руса-
лок. Какие там чащи, озёра, какие речушки, если бы ты
видел! И водятся там белые аисты.
Была пара аистов и у бабушки Груни. Аиста звали
Бусько, аистиху—Бусиха. Ранней весной возвращались они
с чужбины и кружились над нашим селом. Бабушка Гру-
ня выходила из хаты, махала им косынкой. А птицы кру-
жились и всё ниже и ниже спускались к ней. Упросит ба-
бушка ребят, чтобы затащили они на крышу колесо. И на
то колесо садятся аисты и вьют себе гнездо.
Помню, как-то была холодная весна, ночью задула вью-
га. Вышла бабушка во двор — по колено мокрого снега,
и лежат в снегу Бусько и Бусиха, крылья распущены, уже
и головы не подымут. «Бедные вы мои!» — засуетилась
бабушка Груня, внесла их в хату, натопила печь, накорми-
ла, напоила чаем с травами.
Выздоровели Бусько и Бусиха, ещё больше полюбили
бабушку.
Гнездо устраивали они высокое и роскошное. И по оче-
реди сторожили его. Помню: уже стемнело, небо звёздное,
64
светлое, а в гнезде аист стоит, словно его кто нарочно уг-
лем нарисовал. Замер на одной ноге, клюв свой задрал,
и кажется — на Вуськином клюве луна повисла.
Любила перед сном бабушка Груня поговорить с аис-
тами. Встанет посреди двора и спрашивает:
«Как там, Бусько, не обещаешь на завтра дождь?»
«Курлы-курлы», — стучит клювом Бусько.
«Оно и так видно, — говорит бабушка. — Звёзды чис-
тые, трава сухая, будет жара. А я вёяла рассаду, капусту
хотела посадить на огороде, да и не знаю, что теперь де-
лать...»
«Курлы-курлы», — говорит Бусько.
«Ну разве что так», — вздыхает бабушка и уходит
в хату.
Каждую осень провожала бабушка аистов в дорогу.
Выходила за ворота, махала косынкой и наказывала:
«Смотрите, вместе держитесь. Если туча — поднимай-
тесь повыше, если молния с громом — опускайтесь вниз».
А однажды осенью не вышла бабушка на проводы. Уже
собрались аисты со всех окрестностей, совершили про-
щальный круг над лесами и озёрами и стая за стаей по-
тянулись в тёплые края. А бабушкины птицы остались.
Всё кружились они над селом, тревожно курлыкали — нет,
не выходит бабушка. Тогда опустился Бусько во двор, ви-
дит: дверь в хату приоткрыта. Зашёл он в хату. Блеснул
карим глазом, посмотрел на нары. Вон оно что! Лежит ба-
бушка, серая от слабости. Слова не может произнести.
«Курлы-курлы», — сказал ей Буська и куда-то заторопил-
ся. Только ушёл и вскоре вернулся. Подбежал в бабушке
и протягивает ей в клюве... лягушку. Свеженькую. Из бо-
лота.
«Ох ты, мой дохтор... — запричитала бабушка, растро-
ганная заботой Буська. — Значит, хочешь подлечить ме-
ня, и зелье своё принёс... Придётся подняться и проводить
вас, вы ж без бабы и не улетите».
Стоная, поднялась бабушка на ноги и проводила аис-
тов. А вскоре и преставилась.
Диву давались люди: весной высоко в небе изо дня
65
в день кружилась пара аистов и никуда не хотела садить-
ся. А потом всё-таки уселась — на чахлой сосне за селом,
на ту сосну, которая ближе всех стоит к погосту, где ле-
жит бабушка со своими сынами.
Адам закончил свой рассказ. Наверное, устал, руку
подложил под голову и, кажется, снова задремал. Он лежал
бледный и молчаливый. Мне как-то зябко, неуютно стало
от страха: «Жив ли Адам?» Посмотришь — ровное покры-
вало, нигде не горбится, словно и нет человека в постели,
только торчат подбородок да острый нос. А где-то там, за
кроватью, на подставленном стульчике Адамовы ноги, си-
ние и неподвижные.
Медленно открыл Адам сонные глаза, отыскал меня
и хотел было немножко улыбнуться. Да только слегка
шевельнул губами.
— Что, Ленд? — спросил он как-то виновато. — Груст-
ная история?
— Про Буська?
- Да.
— Нет, что вы, очень интересная! Только я не пойму:
а где же аистята? Были же у Буська дети?
— Были. Да разлетелись. Каждая семья ищет себе но-
вое пристанище.
— А к нам в степь они прилетают?
— Редко. Аисты любят воду, леса, широкие плавни...
— А вы туда поедете?.. Ну, где бабушка Груня жила?
— Кто знает. Может, случится чудо — поеду.
— Вот если бы мне двоих... таких маленьких. А коле-
со я бы нашёл.
— Хитрый ты человек! — сказал Адам и всё-таки
улыбнулся.
Только мы разговорились, как снова вышла из хаты
бабушка Сироха, и опять в руках у неё то же самое блю-
дечко, стакан воды и лекарство.
— Бабушка Лиза! — словно ребёнок взмолился
Адам. — Я думал, убегу в степь от уколов, от порошков,
от медицины... Как мне они осточертели...
— Пей, — сказала бабушка, но руки у неё задрожа-
66
ли, полилась вода из стакана, и я увидел: у бабушки слё-
зы застлали глаза. Она глотает сухим сморщенным ртом
те непрошеные слёзы и, всхлипывая, говорит: — Разве
я хочу, сынок, мучить тебя? Ведь я всё думаю: может, оно
поможет, может, ты выздоровеешь, встанешь на ноги, по-
правишься, а то, как свеча, таешь у меня на глазах. И что
за глупая жизнь: это и мои сыночки были бы уже такие,
жили бы себе да радовались, как у всех людей, так нет,
обоих прибрало...
— Бабушка Лиза.ь. — Голос у Адама дрогнул. — Не
сердитесь на меня. Я дубина. Я болван. Извините. Больше
не буду мучить вас. Давайте сюда лекарства.
Поковыляла бабушка в хату, а я долго сидел согнув-
шись, точно что-то тяжёлое давило мне на плечи, до боли
сдавливало грудь. Если разобраться, то, наверное, и я ви-
новат; и не наверное, а точно так. Потащил Адама
в воду, да ещё и радовался, глупый: ах, какая плотина,
ах, какая мельничка! А человеку эти игрушки боком вы-
ходят.
— Больше на реку не пойдём, — пробормотал я на-
хмурившись. *
Выпил Адам лекарства и снова присмирел, жёлтые пят-
на густо покрыли лицо. На мои слова он ответил не сразу,
помолчал, выдохнул тяжёлое удушье и только потом ска-
зал:
— Пойдём, Лёня, на реку. Потому что ни река, ни ты,
мой друг, нисколечко не виноваты. Дело куда сложнее. Как
бы тебе объяснить?.. Ну, скажем, ты вышел на лодке в мо-
ре, уплыл далеко, и вдруг твоя лодка стала протекать. Что
ты будешь делать? Сложишь руки и смирненько будешь
ждать, пока вода зальёт лодку? Или будешь преюти? Прав-
да, ты будешь грести, нажимать на вёсла, пока силы
есть, пока ты жив. Так и я, Лёня. Давно, ещё в институте,
прохудилась моя лодка. А я всё гребу.* На дно иду, а всё
равно гребу. Чтоб до последнего вздоха жить; жить, как
ты, как все нормальные люди. Понятно, капитан? Не ве-
шай нос — пойдём с тобой на реку и построим настоящую
плотинку, из кирпича. И мельничку такую поставим, что
67
ты и в школу пойдёшь, а она тебе будет лопотать. Вот
только чуть-чуть поднимусь — и двинем...
У порога стояла бабушка Сироха, она вышла накрыть
Адама, и вот остановилась, молча, с тревожным напряже-
нием слушала его, и на сухом бабушкином лице, казалось,
застыл скорбный упрёк: «О чём ты говоришь, Адам? Куда
ты пойдёшь такой хворый, если тебя в хату надо перево-
дить, как малое дитя?..»
ЗА ПАУТИНКОЙ
Сегодня она не такая, как всегда.
Смотрите: плывёт... сюда поворачивает и уже издали
мащет рукой. Аккуратно причёсанная, она сидит на борту,
и длинные волосы её касаются мягкой воды.
Весело бежит челнок.
— Доброе утро! — говорит она мне.
— Здравствуй, Нина!.. Осторожно, коряга там.
Она обогнула подводный камень, где неглубокое тече-
ние, и подошла к обрыву, к моему ущелью. «Ух ты!» —
вздрогнул я, потому что подкинуло её челнок и понесло
между камнями.
Нина пригнулась, налегла на весло, резко поставила
его торчмя. И челнок остановился, замер у скалы.
— Ты молодчина, — сказал я, заглядывая в узкий
69
пролив. — Думал, разобьёшься о скалу... Давай цепочку,
привяжу твой чёлн... А знаешь, Нина, — тараторил я без
конца, радуясь, что она приехала, — вот здесь, как раз на
этом месте, застрял было конь.
— Знаю, — ответила Нина. — Вот здесь. Острый ка-
мень ему врезался в ногу, и я смазала ранку йодом, а ка-
мень веслом отколола.
— Так это ты? — вытаращил я глаза и даже подумал:
♦Не послышалось ли это мне?» — Ты Бакуна спасла?
Нина как будто и не слыхала моего возгласа. «Трам...
трам...» — замурлыкала «еньку» и захлопала ладонями
по коленкам. Я и забыл, что она не любит о себе рассказы-
вать. И начал осторожно расспрашивать:
— А ночью и не ви-и-идно, — сказал я нараспев.
— И видно. У меня есть фонарик.
— А где же тот фонарик?
— А вот он, — и протянула мне большой белый гриб.
— Это же гриб!
— Ну и что? А ночью он светится.
Я лёг, оттопырил на себе рубаху — сделал тёмный ша-
тёр. Сунул туда гриб и посмотрел одним глазом: точно...
светится гриб... синим холодным огнём. От этого света под
рубахой наступили синие сумерки и получилась маленькая
ночь — вроде бы небо, земля и луна.
— Знаешь, Нина, — вскочил я на ноги, — возьми свой
фонарик, и пойдём к глинистым карьерам.
— А там что?
— А там нора. Целая пещера. Глубокая-преглубокая.
Даже страшно. Пойдём?
Я подал ей руку. Из челна она спрыгнула на берег, сня-
ла свои белые туфельки. Оказалось, что ростом она почти
вровень со мной, как раз до чуба мне, разве что немного
щуплая и незагорелая, как Адам.
До этого Нина сидела только в челне. А сейчас вдруг
встала на камень и опустила почему-то глаза. «Не бойся.
Пойдём!» — хотелось оказать ей.
Я повёл её через брод, через лозняки —на другой берег
речушки.
70
Дорожка взяла круто вверх. Земля под ногами сухая,
красноватая, и нам частенько попадались разноцветные
кремнёвые камушки. Нина запрыгала, захлопала в ладо-
ши: ах, какие красивые! Сказано, девчонка есть девчонка.
Показал я Нине самые лучшие камушки: есть острые, есть
плоские, есть похожие на старинные ножи. А какого они
цвета! Видишь: и салатового, и зелёного, и ‘багряно-крас-
ного. А как высекают искры! У меня дома целая шапка
кремнёвых камушков. Могу поменять на фонарик. А хо-
чешь — и так дам. Навсегда.
Разговаривая, мы пошагали дальше, по крутому косо-
гору. Уже по всему видно, что скоро приблизимся к гли-
няным ямам — дорожки тут и там усыпаны белой глиной.
А вот и крутой обрыв, почти отвесная рыжеватая стена,
изрытая дождями, а под стеной — норы. Это входы в
карьер.
Мы остановились возле первой норы.
Ну представьте себе: круглая дыра, надо лезть словно
в погребок, кто-то даже выкопал ровные земляные ступень-
ки. Только вот темно. И холодом несет...
— Полезли? — предложил я неуверенно.
Вид, наверное, у. меня был скучный, потому что Нина
пак улыбнулась, как улыбаются взрослые, с умилением
глядя на ребячьи веснушки. И я, будь что будет, вдохнув
побольше воздуха, съехал вниз, на верхнюю ступеньку. Ни-
на за мной. Она подняла свой грибок, и мы, взявшись за
руки, полезли туда, под землю.
Нора, выдолбленная лопатами, была крутой и скольз-
кой; осторожно я передвигал ногу, сначала одну, потом
другую. Что-то липкое цеплялось за голову. Я шёл согнув-
шись и чувствовал, как Нина дышит мне в затылок.
— Не страшно? — спросил я.
— Не... А далеко ещё?
— Далеко.
Кто знает, боится ли она или только мне жутковато?
Потому что прямо над нами висит целая гора земли, и хо-
дят там тракторы, и слоняются дядьки с лопатами. И уже
не видно того узенького выхода. Разве до него доберёшь-
71
ся? Волей-неволей слышится: дрожит земля, потрескива-
ет... вот-вот потечёт за шею узенький песчаный ручеёк;
а потом грохот, обвал... У нас от страха захватило дыха-
ние, теперь мы разговариваем только шёпотом.
— Нина, — говорю я, — повыше фонарик подними,
а то темно.
— Может, вернёмся обратно?
— Ничего, уже скоро.
Спускаемся ниже, и проход становится всё мрачнее,
и морозцем щиплет за ноги. Вдруг я поскользнулся, шлёп-
нулся в темноту, в мокрую зияющую пропасть. Ой! Что-
то упало на меня, придавило сверху. И светит мне в самое
ухо.
— Нина, это ты?
Мы испугались, но тут же рассмеялись.
Встала Нина, подняла вверх фонарик.
— Смотри! — сказала она зачарованно. — Какая здесь
красота!..
Мы были уже внутри карьера, в белой пещере. Нет, вы
видели белую пещеру? Из белой, чистой глины? Видели,
чтобы и пол, и стены, и потолок — всё было будто подси-
нённое и всё чтоб горело удивительно ровным морозным
огнём?
Смотрела Нина на это белое сияние, и лицо у неё похо-
рошело от удивления, а на щеках обозначились глубокие
вишнёвые ямочки. В тех ямочках, казалось, светился мёд.
У меня даже сладко во рту стало, я сложил язык желоб-
ком и кончиком языка лизнул щёку.
— Ой! — вскрикнула Нина. — Ты чего пугаешь?
Она вытерла рукой щёку, подняла ещё выше фонарик
и подошла к стене: в белой холодной глине, изрубленной
лопатами, мерцали разноцветные камушки, блестели крас-
ные жилки. А из тех жилок выступала вода и холодны-
ми каплями падала под ноги. Казалось, капли сразу же
замерзали, и в пещере звонко раздавалось эхо от каждого
Удара.
Я продрог, приблизился к Нине, и мы шёпотом, друг
другу на ухо заговорили:
72
— Нина, у тебя глаза светятся.
— И у тебя.
— У тебя нос холодный.
— И у тебя.
— У тебя губы дрожат.
— И у тебя.
— Давай отсюда убежим.
— Давай!
Как только пустились мы наутёк, задрожала, загово-
рила вся пещера.
Мы карабкались вверх, толкая друг друга, визжали не
то от страха; не то от смеха, трудно сказать. И вот нако-
нец снова на горе... Сколько здесь солнца, тепла, запахов!
Как хорошо наверху!
Постояли вдвоём, согрелись, надышались вдоволь.
— Давай в камушки поиграем, — предложила вдруг
Нина.
— Давай, — согласился я, а про себя подумал: «Мо-
жет, не надо... Девичья игра — камушки. И никогда у ме-
ня дальше «перевоза» не шло, я видел только, как другие
играли».
— Чур-чура, я первая! — крикнула Нина и быстро на-
собирала хороших, обточенных камушков. — Как раз ров-
но пять!
Она уселась на земле, одёрнула платьице, а потом с ка-
ким-то таинственным видом стала дуть в руку, по-своему
на ладони разложила камушки.
— Играю в «наседку», — объявила она.
И не заметил я, как Нина подбросила камушки. Под-
бросила, сверкнула ладошкой и — хвать! — поймала их
на «спинку» руки. Камушки стукнулись в воздухе, кучкой
упали на руку и как будто замерли — ни один не скатил-
ся на землю. Она ещё раз подбросила — и снова камушки
на ладошке.
Здорово!
— Ия когда-то играл в «наседку» — один ил^ два
камушка ловил. А это означает: будешь дальше играть
с тем одним или двумя камушками, которые насобирала
73
«наседка». А ничего не поймаешь — всё, иди, братец,
гуляй!
— Теперь «перевоз», — сказала Нина.
Высыпала своё добро на землю и начала «перевоз», по-
том «карусель». Быстро, высоко подбрасывала она камуш-
ки, то по одному, то по два, а то и по три, и пока они про-
летали перед самым носом у Нины, она хватала с земли но-
вый камушек, успевала подбросить и его, и даже умудря-
лась при этом ударить в ладоши, а то и обернуться на пят-
ках и на лету поймать камушки, не уронив ни одного на
землю. Я только хлопал глазами, глядя, как мелькают её
косички, бегают глаза, сверкают на солнце колени, как ше-
велит она ртом, словно помогает и губами ловить мелька-
ющие перед собой чудо-камушки.
— Всё! — со вздохом произнесла Нина и языком слиз-
нула капельки пота, которые повисли на кончике её носа,
потом устало опустилась на землю. А у самой щёки горят
и в глазах озорные огоньки!
Ну конечно, рада-радёхонька!
А мне что делать? Как мне, бедняге, спасаться? Если
бы это на пруду было, да если бы мы затеяли «дед бабу ве-
зёт», тогда бы я так запустил камушек, что он триста раз
на воде подскочил бы. Правду говорю: если не триста, то
раз семь или восемь. А что здесь.
— Слушай, Нина, — предлагаю я, — может, пойдём
на Хиврю?
— Ты чего, испугался? Не хочешь играть?
— Не испугался, — говорю. — А на Хиврю опоздаем.
— А что там на Хивре?
— Ну-у! Такого ты сроду не видела. Айда скорее!
Хивря — это наша гора; крутой стороной она обраще-
на к солнцу. Здесь, на самом солнцепёке, трава выгорает,
земля дымится и от сухой полыни в глазах горько.
Мы взбираемся на гору, ближе к небу, отсюда видно
степь, бугристую насыпь дороги и телеграфные столбы, что
стоят в степи, как оловянные солдатики.
— Садись, — предложил я Нине и похлопал ладонью
по горячей земле.
74

Мы уселись так, чтоб Нина видела меня, а я видел её.
— Угадай, кто здесь живёт? — Я показал ей замаски-
рованную в траве маленькую норку.
В ту норку разве что палец мог пролезть. Однако как
она хорошо сделана: отверстие круглое, стены гладенькие,
очень тонко выложены ватой. Даром что в земле — норка
чистая и светлая.
— Здесь живёт паук-крестовик, — сказала Нина.
— Правильно. Сейчас мы поговорим с ним.
Я вытащил свои припасы — капроновую нитку и не-
много смолы. Смолу помял в ладони, подышал на неё, чтоб
мягче была, и вылепил «язычок». Потом привесил к нему
нитку и тихо, осторожно опустил «язычок» в нору.
— Подёргай, — предложил я Нине. — Только не очень
дёргай, а так, слегка. — Ия показал, как надо дразнить
паука. И заодно приврал, что если его подразнить, то он
начинает сердиться и высвистывать. — Ну что? — спра-
шиваю.
С таинственным видом склонилась Нина над норкой.
Одной рукой водит нитку, другой рукой, пальцем, грозит
мне:
— Тс-с!.. Дёргает... Хватает за нитку!
— Как дёрнет посильней — тащи!
Так и случилось: Нина рванулась назад, нитка за нею,
и вылетел паук из норы, как рак за наживкой. Серый
крестообразный паук, который вцепился клещами в смолу.
Он качался на нитке, как раз перед самым носом у Нины,
перебирал волосатыми лапами, молил о пощаде.
Не была бы она девчонка, если бы не подскочила, не
бросила паука, не запищала, не хлопнула меня по шее:
— Ах ты врун!.. Испугал меня!
Пока мы толкали друг друга и визжали, паук выта-
щил лапы из смолы и юркнул в свою норку.
— Интересно, как они прядут нитку? — спросила
Нина.
— Кто они?
— Да пауки.
— По-моему... Гм!.. По-моему, ловят пушинки и из пу-
76
шинок прядут. И нитки прядут, и сетки для мух, и вату
делают для паучков... А тебе зачем?
— Да так. Вот посмотри, какая тоненькая ниточка. —
И Нина провела пальцем в воздухе.
Между одним и другим стебельком травы повисла пау-
тинка. Она светилась на солнце. Гнущиеся стебли туго на-
тягивали её, как струну. И паутина тихо, баюкающе вызва-
нивала.
— Это, наверное, антенна, — догадался я. — Пауково
радио.
— Давай послушаем, о чём оно говорит.
— Давай.
Я приложил ухо, послушал и сказал:
— «Ни-и-ин-на... Ни-ина...» — передаёт.
Нина приложила ухо, послушала и сказала:
— «Лё-он-ня... Лё-оня...» — передаёт.
Я снова приложил ухо и сказал:
— «Вру... вру... врунишка ты, Нина...» — передаёт.
— «Нет, это ты врунишка...» — вот что передаёт.
Теперь мы уже вдвоём приложили уши, стукнулись лба-
ми, и паутинка — треск! — оборвалась.
— Вот жалость! — сказала Нина.
— Жаль! — вздохнул я.
Не сговариваясь, мы поднялись с земли и пошли за па-
утиной. Она парила в воздухе, извивалась, как струна: она
была живая и озорная и куда-то летела в степь, а мы спе-
шили за ней.
— Смотри, она убегает от ласточки.
— Смотри* она поворачивает на дорогу.
И мы идём за паутинкой, выбираемся на старую доро-
гу и дальше собираемся шагать; если нужно будет, то пой-
дём в белый город, где белые дома, белые киоски, белые
ремни у милиционеров. И мы пошли бы в тот город, но
ветер качнул паутинку, поднял в небо, выше телеграфных
проводов, выше ласточек, туда, к мягким пышным обла-
кам. Исчезла паутинка, растаяла.
А на земле остались столбы с белыми чашками, а меж-
ду ними — туго натянутые провода, которые, попвидимо-
77
му, тоже звенят. Я приложил ухо к чёрному столбу: гуд-
гуд-гуд... — гудел, дрожал встревоженный столб; напря-
жённый стон его шёл из-под земли, бежал по дереву и даль-
ше нёсся куда-то по проводам.
— Эй, — сказал я столбам, — о чём вы там гуд-гуд-
гудите?
— Гу-ду-ду... — ответил столб.
— О чём, о чём?
— ДУ-ДУ-ДУ.-. — повторил столб.
— Эх! — махнул я рукой. — С вами, столбами, разве
поговоришь? «Бу-бу-бу, ду-ду-ду...» — и ничего больше...
Айда, Нина, домой, а то далеко забрались.
И в самом деле далеко, я только сейчас заметил. Мы
стояли на самой вершине горы, вокруг небо, а там, внизу,
маленькая хата, такая маленькая и белая, величиной с гри-
бок; и не видно ни окон, ни дверей, только тёмные точеч-
ки. И стоит во дворе восклицательный знак и машет мне
комариной лапкой. Фьюить!.. Наверное, Лёньку хватились
и теперь зовут его, а Лёньку как ветром сдуло.
— Бежим, Нина!
— Бежим.
— Давай наперегонки.
— Давай.
Несёшься с горы, и тебе кажется, что ты на Бакуне,
верхом, летишь через кусты, через канавы; зелёные копны
верб мчатся тебе навстречу, и лицо обдувает речная про-
хлада.
А вот уже и брод!
— Нина, ты приедешь завтра?
— Не знакх
— Приезжай. Видишь, я ведь здесь один.
— Хорошо. Если с Адамом ничего не случится —
приеду.
— Ну до свидания, Нина.
— До свидания.
— Это с кем ты, Лёня, разговариваешь?
С трудом приподымаю тяжёлую от солнца голову. На
груди, на локтях у меня сложные узоры, видно, что долго
78
лежал на шероховатом камне. Каждый бугорочек, каждая
ямка отпечаталась на теле. От солнца, от лежания в глазах
мутно, и не сразу сообразил я, кто это меня спрашивает.
A-а, мама пришла. Стоит с ведром, с охапкой белья. Будет
полоскать в реке.
— С кем ты разговариваешь, Лёня? — снова спраши-
вает мать.
— Ни с кем. Лежу один. А с кем мне разговаривать,
если на нашей улице нет мальчишек.
— Бедный парень, — с грустью произнесла мать. —
Целый день лежит, жарится на камне, даже не с кем по-
играть.
Мам, не печалься, не надо.
Хотя и лежал я здесь один, хоть никуда не ходил, но
уже побывал в белой пещере, поймал паука, погулял по
степи — одним словом, набегался вволю, вдосталь нагово-
рился,.
ВСЁ УПЛЫВАЕТ
Вы слышали, как надвигается ровный и тихий дождь?
Обычно сидишь в хате, мать открывает окно, и со дво-
ра тянет свежестью, а ты сидишь и слушаешь... Где-то да-
леко, в неизвестном мире, зарождается шум... И это ещё
не шум, а шёпот земли, шорох сухой травы, шелест осен-
них листьев^ Ты напряжённо вслушиваешься: может, прос-
то после сна у тебя шумит в голове? Нет, вот по саду бре-
дёт, неторопливый шум, подходит к окну и стучится в сте-
ну — ровно, густо, успокаивающе, и оттого пахнет в воз-
духе летним дождём, веет тихими снами. Слипаются глаза,
и тебя окутывает тёплый покой, полусонное таинство.
Ты сидишь убаюканный, а слух, однако, острый, напря-
жённый — и ты слышишь, как скрипит, набухая, мокрое
дерево.
80
Умолкло под окнами бормотание, отошли за хату шо-
рохи и прикоснулось что-то к моим плечам.
Вздрогнул, посмотрел я в окно: дождь уже перестал.
И солнца нет, где-то за облаками. А небо, дымчато-серое,
просвечивает, оно слегка окрасилось заоблачным огнём
и потому рассеивает мягкие кремовые блики. От этого све-
та на мокрых ветках блестят капли дождя.
С дремотного поля потянуло ветерком, забарабанили
капли, падающие с листьев на землю. Ветерок усилился;
как видно, он ещё не долетел сюда, а только набирал в сте-
пи разбег. И там, вдали, что-то начиналось. Не знаю, убе-
гал кто-то или кто-то кого-то догонял. Случился переполох,
это было ясно, и переполох большой. Низко, почти у самой
земли, катились, прыгали быстрые чудо-беглецы. Серые,
косматые, они прыгали по канавам, останавливались, чтобы
только дух перевести, и снова припускали с ещё большей
силой. Гнались за ними такие косматые клубки. Вместе бе-
жали они по полю, целой отарой, бежали к селу и прята-
лись испуганно в садах, в кустах, в канаве. Что это такое?
Зайцы? Волки?
Оторвался один клубок и боком, как подстреленный,
подкатился к нам. Резкими, заячьими прыжками вскочил
он в наш двор и спрятался в солому, замер.
Я выбежал из хаты и скорее к нему. Вот кто прибежал
к нам — курай Ч Забился в гнездо, под солому, сидит. И до
сих пор трясётся от дождя.
Такие-то зайцы.
Ветер гнал с поля мокрый курай.
Мне стало грустно.
Ещё вчера бежали мы точно так же, как это перекати-
поле. И нас хлестал ветер, гнал по огородам. Собирались,
обегались люди к бабушке Сирохе. А во дворе стояла маши-
на, толпился народ, вызванивали медные тарелки, и муж-
чины бережно устанавливали гроб. Гроб был длинный и
выступал из машины. Когда его наклоняли, я видел Ада-
ма: он лежал суровый и строго смотрел в небо. Заострён-
1 К у р А й — местное название перекати-поля.
81
ное лицо его светилось мертвенно-бледным огнём. Он умер
потому, что нечем было дышать, говорить, смеяться. Всё
живое сгорело в нём до капли. И теперь шёл от него запах
земли, и сам он направлялся туда, откуда уже не возвра-
щаются.
Над гробом навзрыд плакала ослепшая от слёз незна-
комая женщина, голосила бабушка Сироха, всхлипывали
и наши матери; а у меня, когда ударяли в медные та-
релки, сотрясалось всё в душе и к горлу подступал горь-
кий комок.
Похоронили Адама за селом. Там растёт старая костля-
вая береза.
Не знаю, гнездятся ли аисты на берёзах. Думаю, что
гнездятся. Они любят добрых людей. Тех, которые лечат
птиц травами или строят для нас поющие мельнички.
— Нина, — наконец откликнулся я, — у тебя челнок
протекает. Видишь?
— Протекает, — кивнула она.
Я заметил, что у Нины воспалены глаза, теперь она
молчала, как никогда. Мы сидели час, другой и не в си-
лах были произнести слова. Нина смотрела на воду, легонь-
ко шевелил ветер чёрную ленту в её волосах.
Не стало Адама.
И о чём нам было говорить?
День стоял пасмурный: то набегали лёгкие пугливые
тени, то мчались прочь; заметно начинали желтеть вер-
хушки деревьев, и в холодной прозрачной воде отражались
багряные краски осени.
Несколько пожелтевших листьев прилипло к веслу.
Я посмотрел ещё раз внимательно на чёлн и только сейчас
увидел: чёлн накренило на правый бок. Хорошие, неког-
да светлые берёзовые лубки теперь почернели (ими были
обшиты борта челна), кое-где покоробились доски, и сквозь
них сочилась вода. Много воды набежало, корму даже зато-
пило ; давно намокли Нинины ноги, белые туфли залила вода.
— Слушай, Нина, он уже никуда не годится, твой чёлн.
— Ну что же, так тому и быть.
82
— Не понимаю: как?
— Без челна.
Я не мог себе представить Нину без кораблика. На чём
же она приплывёт сюда? Для меня она всегда будет
плыть: из-за туч на землю, тихими лугами к реке, а по ре-
ке — к нашему заливу.
— Нина, я сделаю тебе чёлн.
— А ты умеешь? — Она посмотрела на меня, и какая-
то горькая улыбка коснулась её губ.
— Попробую.
— А из чего ты сделаешь?
В самом деле, из чего? Сел я и задумался. Выдолбить
чёлн из колоды не по силам, да и не годится он: река
у нас мелкая. Это я только представляю себе, что у меня
морской пролив, а на самом деле вот здесь, между камня-
ми, где некогда застрял Бакун, даже для моей ноги тесно.
Если бы найти что-нибудь лёгкое и плавающее, чтоб и не
трудно было строгать, чтоб и на воде держалось, чтоб и чел-
нок хороший вышел.
И вдруг я вспомнил: есть! В посылке!
Вчера приходила к нам бабушка Сироха. Остановилась
под берёзой, осунувшаяся и почерневшая, и жестом позва-
ла меня:
— Иди сюда!
Как всегда, она быстро шагала, шла не оглядываясь
и потому выглядела ещё более скорбной и сгорбленной.
Когда я вошёл к ней в хату, там ещё пахло, ну как вам
сказать, — свечками, воском, пахло смертью. Да и у ба-
бушки на щеках появились глубокие и тёмные ямы, такие
же ямы обозначились и под глазами; мне даже страшно
стало смотреть на неё. Казалось, она собиралась уходить
вслед за Адамом.
— Вот, — хмуро произнесла бабушка. — Ему посылка
пришла... Сегодня. — И от этого «сегодня» (а он уже три
дня, как в земле, уже не получит Адам ни письма, ни по-
сылки, ни росинки с неба) у бабушки задёргались щёки,
она торопливо сунула мне в руки фанерный ящик и сказа-
ла: — Бери! Наверное, для тебя старался...
83
Не сразу понял я, кто же постарался для меня, взял
посылку и побрёл домой. Ящик был открытый, и когда за-
глянул я в него, то вытащил оттуда: зелёные и спелые
шишки; пузатенькие жёлуди, похожие на загоревших
мужчин в беретах, и береты у них со свиными хвостика-
ми; вытащил толстый кусок сосновой коры, веточку сизо-
зелёной ёлочки; большое серое перр, не то журавлиное, не
то аистоовое, и ещё горсть всякой мелочи.
Всё это я выложил на стол и принялся с удивлением
рассматривать каждый предмет в отдельности: для чего
он? И зачем бы он понадобился Адаму? И кто прислал, от-
куда?.. Потом подумал: адрес! Посмотрел: а на крышке
посылки вместо обратного адреса химическим карандашом
был нарисован такой человечек:
Этот человечек, как видите, кого-то приветствовал.
Кого?
Я так бы и не разгадал секрет посылки. И, может, ни-
когда бы не узнал, кто тот человечек, который прислал
в наше село журавлиное перо и веточку зелёной ёлки, ни
за что не узнал бы, если бы не помогла Нина.
Я сказал, что построю чёлн, вспомнил о сосновой ко-
ре — и бегом домой; взял ящик со всем добром, прихватил
нож, нагрёб всякой всячины, которая могла пригодиться
в работе, и прибежал к реке. Решил: пока буду вырезать
чёлн, пусть Нина посылку разберёт, поиграет. Интересно
ведь...
Но как только я шагнул на камень, Нина посмотрела
на меня и побледнела:
— Пришла посылка? Пришла? Когда?
И она вскочила на ноги (под ней даже закачался чёлн),
спрыгнула на берег и, растерянная, со слезами на глазах,
бросилась к ящику.
— Смотри, он всё-всё прислал. Всё, что надо, — шеп-
тала она, выкладывая в подол шишки, жёлуди, сухие ве-
точки.
— Кто прислал? Ты знаешь его? — спросил я, совсем
сбитый с толку. Бабушка Сироха сказала: «Наверное, для
84

тебя старался», а выходит, посылка для Нины, и девочка
ждала её с нетерпением.
Затем Нина просунула руку в ящик и на самом дне,
под сухим мхом, что-то нашла.
— Да, есть... Записка! — Она вытащила кусочек бума-
ги, с волнением развернула её и пробежала глазами.
— Читай. Вслух читай, — попросил я.
— Здесь всего несколько слов. И о тебе тоже. Вот. —
И Нина передала мне записку.
Я прочитал:
Дорогой Адам!
Не могу, не буду тебя утешать. Ты мужественный чело-
век. Рад, что в последние минуты возле тебя будут нахо-
диться верные друзья. Высылаю для них то, что ты про-
сил. Пускай запахнет в степи сосновым Полесьем. Привет
им обоим, капитану Ленду и Нине.
Твой Алс.
После «твой Алс», как и на крышке посылки, тоже был
нарисован человечек с поднятой шляпой в знак привет-
ствия.
— Нина, кто этот Алс? — спросил я.
Нина словно зачарованная бережно перебирала сосно-
вые шишки, жёлуди, веточки — всё, что там было, и всё
это она рассматривала, нюхала и складывала в подол.
Я снова её спросил:
— Нина, кто он, скажи, тот Алс?
— Он такой, как Адам. Они вместе учились.
— А где он сейчас?
— Делает то, что и Адам. Второе солнце.
— И не страшно? И его не сожжёт то солнце, как
Адама?
— Они о себе не думают. Я была с ними. Они говорят:
надо. Надо, чтобы над землёй было ещё одно солнце. Надо,
чтобы оно светило сильнее, чем наше. Они говорят: надо.
— А зачем это «надо»? Разве так плохо? Разве нам
с тобой мало солнца, *мало травы на лугах, сверчков, бабо-
чек, пушинок от одуванчиков? Зачем придумывать ещё од-
но солнце?
86
Губы у Нины были крепко сжаты, словно застыло в них
это решительное «надо», и я понял: больше она ничего не
скажет.
Минуту или две мы сидели молча. Тишину я нарушил
первым:
— Хорошо. Я тебе сделаю челнок, Нина.
— Из сосновой коры?
— Конечно.
— Это чудесно. Я так хочу, так давно хочу. И как раз
такой, из сосновой коры. Он самый лучший: лёгкий, кра-
сивый, никогда не протекает. Адам собирался сделать чел-
нок, да вот не успел. — И Нина опустила голову.
Колени у неё дрожали. Её белые узенькие туфли совсем
раскисли в воде, а из носка уже выглядывал разбухший
палец. «Осень. Зябко ей», — подумал я.
Я взял кусок сосновой коры (а неизвестный наш друг
прислал довольно большой кусок: не иначе как отковыр-
нул он его от старого ствола). Кора была слоистая, как пе-
ченье, настоящая шоколадная вафля с белыми сахаристы-
ми прослойками. Она и на вид была сладкая. Я даже по-
пытался языком лизнуть: хм, терпкая и пахнет смолой.
Вижу: Нина сидит, голову подпёрла кулачками, сосре-
доточенно смотрит на мои мудрствования и чуть-чуть,
сдержанно улыбается. По-видимому, она думает: ну и чуд-
ной же этот Лёнька — кору на вкус пробует...
Повертел я в руках сосновый «пирог», прикинул на гла-
зок: как его обрезать, чтобы получился корпус кораблика.
Сначала, решаю, обрезать лишнее, обстругать с боков так,
чтоб вышли корма и борт. А дальше уже можно выдалбли-
вать сердцевину.
Взялся за нож: он легко режет, гладенько; сыплются
красноватые опилки, барашками скручивается стружка.
Всё выходит хорошо; уже удлинился и заострился корпус;
правда, он ещё трубоват, не до конца выструган, но по всему
видно: это тебе не что-нибудь, а нечто серьёзное. Вот только
беда: как чуть резко ножом проведёшь, так слетает верхняя
чешуя, кора отслаивается; видно, плохо она склеена. Не
беда, вскоре я приловчился, и работа пошла веселее.
87
Нина сидит задумавшись, молча смотрит, как у меня
получается, и слова не выронит. Вот за это я её больше
всего уважаю. Знаете, если бы вместо Нины сидел рядом
кто-нибудь другой, он наверняка бы начал: «Не так ты ре-
жешь, не так стругаешь, вот надо так, а не так...» Словом,
заморочил бы голову совсем, и ты обязательно что-нибудь
испортил бы. А уж тогда он потирал бы ладони: «Я же
говорил! Я говорил!..»
Нина — совсем другой человек. Посмотрите: оперлась
на кулачки, лицо тихое и задумчивое, в глазах — терпели-
вое ожидание. То солнце, то облачные тени проплывают
над ней.
— Посмотри, — говорю я Нине, — «Санта-Мария» 1
пришла. Бросила якорь.
С вербы на воду упал жёлтый листик. Длинный, глян-
цевитый, с гордо поднятым и закрученным кверху хвости-
ком, он напоминал каравеллу «Санта-Мария», которую ви-
дел я в книжке. Листик стоял неподвижно. Но вот подул
ветерок, воду зарябило, и челнок погнало к берегу. Мчался
он и водил заострённым носом так, словно выбирал, куда
лучше причалить.
— Лёня, — сказала Нина, — а можно и в моём кораб-
лике сделать высокую носовую часть?
— Хорошо. Такую и сделаю. Вот. — Ия показал поч-
ти готовый челнок.
Он умещался у меня на ладони, новенький, тёмно-крас-
ного цвета, со смоляным запахом; крепкие, старательно
обструганные борта сужались книзу, а вся носовая часть
резко вздёрнулась кверху.
— Ой!.. — тихо сказала Нина, и глаза у неё загоре-
лись. — Ив самом деле «Санта-Мария»!
Оставалось уже немного: выдолбить кору из середины.
Нож у меня с острым наконечником, и я сделал углубле-
ния над бортами, вдоль кормы и носа. А дальше только
подковыривай сосновую кору — сама отлетает.
1 «Санта-Мария» — одна из каравелл, на которой Христофор
Колумб открыл Америку.
88
Глубже стал чёлн, вместительнее его трюмы, и я мыс-
ленно прикидывал, где поставить скамейку, где сделать
щели для вёсел. Вычищаю древесину, выдуваю труху,
а Нина тихонько улыбается, искоса поглядывая на меня.
— Ты чего, Нина?
— Да так. Усы у тебя геройские.
— Какие, какие?
— Красные усы. Как у пирата.
Сдунул я усы, стряхнул шоколадные опилки, усеявшие
не только всю рубашку, но и мои штаны, поднял на руке
судёнышко.
— Готово! — говорю. — Только ещё вёсла вырежу.
И вот наш кораблик стоит на воде. Он слегка покачи-
вается. Два сосновых весла поблёскивают на солнце. От
красных бортов густая багряная тень ложится на вол-
ны. Нину тоже слегка покачивает. Она стоит на корабли-
ке, совсем не похожая на ту девчонку, которая ещё совсем
недавно печально сидела на берегу. Смотрите: лицо у неё
стало строже, брови нахмурены, она уже вроде бы чувству-
ет, как встречный бриз бьёт ей в грудь, — туго затянула
лентой волосы, ухватилась одной рукой за борт, а другой
прижимает беленькое платье, которое полощется на ветру.
Я говорю:
— Нина, подожди! А парус? У меня есть кусок паруси-
ны, подожди!..,
Я устанавливаю высокую мачту с крестовиной, шпага-
том и клеем закрепляю его, и ветер подымает мой парус,
беспокойно лопочет, на быстрое течение разворачивает
судно.
— Лёня, садись! — зовёт Нина. — Вместе поплывём!
— Как? И мне тоже садиться?
— Конечно!
И вдруг я подумал: это ведь не простой кораблик, это
Нинин фрегат, и мы сделали его из сосновой коры, кото-
рую прислал нам незнакомец Алс, тот, что снимает шля-
пу, приветствуя людей. Почему бы не сесть?
Кораблик уносило в пролив, и я вовремя прыгнул на
палубу: нас швырнуло в брызги, в бурлящий поток, ока-
89
тило водой; я налёг на весло, крикнул Нине: «Бере-
гись!» — и вывернул наш парусник так, чтоб он проскочил
мимо острого камня. Ещё раз подбросило, обдало меня пе-
ной, и мы вышли на чистый плёс, поплыли по течению.
Промокшие, мы сидели рядом, под парусом, и смотре-
ли на берег. А берег у нас такой: то подмытые пещеры,
где сплетаются корневища, чёрные и узловатые, как мор-
ские осьминоги; то светлые песчаные отмели, усыпанные
черепашками; то высокие глиняные шестки, сплошь изры-
тые норами, — там поселяются стаи стрижей, сейчас они
с криком кружились над лугом.
Мы плыли под вербами, будто под зелёным гротом;
здесь повисли притихшие сумерки, и только кое-где свер-
ху светились горящими угольками гроздья спелой калины.
Я сидел на вёслах, выбирал дорогу. И вдруг Нина дотрону-
лась до моего плеча. Я оглянулся. За нами неотступно
плыл старый челнок Нины. Он, наверное, не захотел одино-
ко качаться на волнах в проливе. И сейчас, наполовину за-
топленный водой, тихо двигался за нами.
— Он кого-то везёт, — сказала Нина.
— Кого? Я не вижу.
— Посмотри на корму.
И в самом деле! На корме сидела жёлтая стреловидная ба-
бочка. А мне показалось: на маленьком авианосце приютил-
ся двукрылый самолёт. Может, он потерпел аварию и Ни-
нин чёлн теперь буксирует его до ближайшего аэродрома?
На крутом повороте старый чёлн воткнулся в берег
и остановился. От толчка испуганно вспорхнула бабочка.
В полёте она ещё больше была похожа на маленький са-
молётик, нетрудно было заметить и пилота, который махал
нам из кабины шлемом, и мы простились с ним.
А вскоре и наш кораблик остановился. Что за оказия?
Вода бурлила коловоротами; встревоженная, крутила она
сверху пену, но продолжала стоять на месте: что-то ей
преграждало путь. И только глубоко, на самом дне, рва-
лось, клокотало течение, било фонтаном, разрушая прегра-
ду. Наш парусник вздрагивал, дрожал словно живой, но
дальше не двигался. Ничего не понимая, мы с Ниной пере-
90
глянулись. Я перегнулся через борт, внимательно оглядел-
ся и вдруг заметил: там, где собирается пена, торчит из
воды нечто похожее на плетёную корзину.
— Ага! — вскрикнул я. — Всё ясно!
— Что там? — не поняла Нина.
— Верша! Глыпина верша. Есть у него такое приспо-
собление для ловли рыбы, сплетённое из прутьев; он пере-
крывает им всю реку. И знаешь, что люди говорят? Ночью
Глыпа открывает шлюз в верхнем пруду и спускает воду
с карпами, которых разводит колхоз. И тогда, мошенник,
таскает себе рыбку — пудами!..
— А видно, что воду спускали, — сказала Нина.
И в самом деле, если присмотреться, заметно: ещё не-
давно разливалась вода и разливалась очень широко — вот
затянуло илом островки, причесало траву, развесило мох
на сучках.
«Интересно, — подумал я, — что попалось в Глыпину
вершу?»
Взял я жердь и ткнул ею в реку, туда, где пузырилась
пена. Ткнул, но шест не шёл — под ним что-то трепыха-
лось. Пошуровал я жердью, и тут же закипела вода, рыба,
как дрова, заворочалась, закишела, бьёт хвостами по воде,
плещется. Один карпище так хвостом ударил, что сам на
берег вылетел, отдышался немного и снова в воду.
— Вот это рыбины! — удивился я. — Кишмя кишат.
Жердину воткнул — и не падает.
— Что делать? Это ж разбой! Может, позвать кого?
— Зачем? Мы сами что-нибудь придумаем... Знаешь,
Нина, Глыпа затыкает вершу соломой. А я затычку выта-
щу, и пускай рыба плывёт в нижние пруды.
— Давай! Только поскорее!
Я полез в реку, а здесь глубоко и ноги утопают в иле.
Лёг я головой на воду, нащупал рукой затопленную вер-
шу, ухватил целый снопик соломы и выдернул его вон.
Только выдернул, слышу: зашевелилась... затрепыхалась.,.,
косяками пошла между ногами рыбка.
— Вот она, вот! — кричал я и хлопал по воде, подго-
няя рыбу. — Табуном плывёт! На свободу.
91
А жирные карпы лениво тащили за собой волну и мед-
ленно плыли по течению. Плавно и важно виляли они
хвостами, чешуя на их боках отсвечивала золотом. Не боя-
лась рыба нас, плыла у самого берега. Долго мы провожа-
ли по берегу карпов. Но гляди* Опять какая-то преграда!
Всё так же кружило воду и взбивало пену. Оказывается,
осмотрительный Глыпа поставил ещё одну, контрольную
вершу. И здесь я вытащил затычку — охапку прогнившей
соломы. Теперь дорога от верхнего до нижнего пруда ста-
ла свободной.
— А вершу? — спросила Нина. — Глыпа их снова мо-
жет поставить. И опять будет ловить карпов.
Гм, верши... Что с ними сделать?
— Нина, — сказал я, — уже наступает вечер. А мы
промокли и озябли; видишь, у тебя и «гусиная» кожа
на локтях. Давай разведём костёр.
— Это чудесно!
На берегу, в густых зарослях, насобирали мы хворосту,
сухих веток. И пока Нина разводила костёр, я вытащил
Глыпины верши. Они порядком вымокли на дне, почерне-
ли, и теперь от них на сто шагов несло илом и рыбьей че-
шуёй. Эти тяжёлые сооружения я поставил так: одну вер-
шу подпёр другой, вышло нечто наподобие шалаша, а вни-
зу оставалось место для костра. Когда вспыхнуло пламя,
мы увидели грандиозную картину: задымились верши!
Тёплый шипучий дым, как змея, полз сквозь плетёные
прутья и чёрным столбом поднимался вверх.
— Смотри! — сказала Нина. — Будто чумы1 дымят.
А мы с тобой эскимосы и едим медвежатину.
Да, съёжился я, и впрямь мы похожи на эскимосов.
То ли огонь добавил темноты, то ли мы не заметили,
как быстро сгустились сумерки. И вот уже нас обступила
ночь, обступили чёрные кусты, от которых тянуло речной
сыростью. А когда огонь отбрасывал темень — лишь на
короткое мгновение, — багряный отблеск падал на парус,
1 Ч у м — конусообразный шатёр, палатка у сибирских кочевых
племён, крытая шкурами, корой.
92
и тогда нам видно было мачту и дремлющий кораблик, ко-
торый стоял у берега. Над нами горели звёзды, синие, как
искры бенгальских огней.
Я ещё подбросил хворосту в костёр, пламя взметнулось
вверх, под самые верши. Долго шипела и ворчала сырая ло-
за, но вот наконец вспыхнула, красные языки поползли в не-
бо, и верши, как две ракеты, снопами огня осветили весь луг.
Вот это зрелище!
Нина подскочила (а глаза блестят) и давай: «Трам-та-
там! Трам-та-там!» И пошла кружить вокруг костра, встря-
хивает косами, хлопает в ладоши, и я за ней — будто в бу-
бей бью, а пламя трещит, рассыпает на землю искры. Слы-
шите? Гремят тамтамы в джунглях!
И вдруг — ночь...
Упал, развалился. костёр, сразу повеяло холодом, обда-
ло пустотой, обожгло осенней грустью.
Между нами стояла ночь; я держал Нину за руку, но
не видел её. Мы притихли, словно осиротели без огня. Где-
то в небе одиноко, со свистом пролетела ночная птица.
— Осень, — сказала Нина.
— Осень,. — сказал я. — Птицы в тёплые края соби-
раются.
— И мне пора.
Я почувствовал, как она легонько пожала мне руку.
...Нина уплывала осенью.
Всё уплывает осенью: листья по воде, тучи, паутина,
птицы, школьники, комбайны. Всё куда-то плывёт, про-
щается. И Нина тоже прощалась.
Как всегда, мы встретились с ней на реке. Она сидела
в кораблике, я на камне. По воде проносились тени журав-
линых стай.
— Ты в какой класс пойдёшь? — спросила Нина.
— В третий.
— Значит, скоро забудешь меня.
— Э-э, — пожал я плечами, — оставим ненужные раз-
говоры!
— Нет, ты забудешь меня, — тихим, но твёрдым голо-
сом сказала Нина. — У меня много друзей, они выросли,
93
купили мотоциклы, транзисторы, билеты на футбол. И ког-
да я прихожу к ним в гости, они смотрят на меня сонны-
ми глазами и не узнают. «Ты кто?» — спрашивают. «Ни-
на», — говорю. «Не знаем такой». — «А помните, говорю,
как мы слушали в степи пауково радио?» — «Фу, что за
глупости!.. Пауково радио! Иди, девочка, своей дорогой
и не морочь нам голову!..»
Кто знает, о ком это рассказывала Нина, но я почему-
то сразу представил Глыпу, представил, как он хлопает
глазами, слушая свой патефон: он если выпьет, всё время
крутит одну и ту же пластинку:
Эх, Дуня, Дуня-я-я,
Дуня ягодка моя...
— Не все же такие, — обиженно засопел я. — Адам
не забывал. Он часто о тебе говорил.
— Адам... — Нина как-то особенно произнесла это
имя. —• Адам был ребёнок. Большой ребёнок. У него был
свой Буме, своя Сопуха и свой фонарик. Фонарик он пода-
рил мне, ты его видел.
— Так это подарил Адам? — Только теперь я узнал,
где она взяла грибок, который светил в пещере лунным
светом.
Я пошарил в кармане, вытащил свои припасы. Забрёл
по колено в воду, к её кораблику, и сказал:
— Нина, вот два камушка. Самые лучшие. Один свет-
лый, другой с багрянцем. Они высекают огонь. Когда тебе
будет очень страшно, возьми их и высеки огонь, и страх
как рукой снимет.
— Чудесные камушки,— поблагодарила Нина и береж-
но завернула в платочек. — Ну, Лёня, мне пора.
Она села в кораблик, спустила на воду вёсла. Легкий,
из сосновой коры,* парусник вышел на течение. Вся река
была усеяна жёлтыми листьями, от них рябило в глазах:
и среди этих жёлтых листьев плыл её тихий кораблик.
А над нею неслись паутинки, а ещё выше — журавлиные
косяки. Река петляла по долине, терялась за бурым хол-
мом. И кораблик, удаляясь всё дальше и дальше, сливал-
ся с горизонтом, превращался в маленькую точку. Теперь
94
мне казалось, что я вижу загрустившую девочку, которая
розовела на солнце, словно горящая свеча.
—' Нина, проща-ай! — взмахнул я рукой.
«Ща-ай!» — ответило мне эхо.
— Приезжай на будущее лето. Ждать буду. Слышишь?
— Слышу!.. Приеду!..
Я поднялся на носки, но парусник стал крошечным,
как тень журавля. И вдруг мне показалось: в самом деле
это журавль! Посмотрите, он поднялся с воды, низко по-
нёсся над землёй, резко взмыл в небо и с виража пошёл
за удаляющимися косяками.
Даже пригрезилось мне: вижу я Нину. Она направ-
ляет свой сказочный фрегат в голубой залив, гребёт среди
туч. И тучи возвышаются над нею, как скалы. А парус
у Нины — как белое перо. И вокруг — чистая голубая во-
да, не видно ей дна.
Поплыла Нина в тёплые края. Вслед за птицами.
...До сих пор не знаю, существовала ли на самом деле
такая девочка, или я её просто выдумал.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Серебряный человечек ...................8
Сопуха.................................18
Крылатые деревья.......................19
Адам ..................................26
Нина ..................................88
Глыпа и Бакун..........................47
Врач Бусько........................	. 57
За паутинкой ..........................69
Всё уплывает...........................80
Для младшего школьного возраста
Виктор Семёнович Близнец
звук паутинки
Повесть
Ответственный редактор М. Ф. Мусиенко. X уд о ж ест -
венный редактор Л. Д. Бирюков. Технический редак-
тор О. В. Кудрявцева. Корректоры Л. М. Агафонова и
Э. Н. Сизова.
Сдано в набор 18/VII 1974 г. Подписано к печати
17/XII 1974 г. Формат 60х90,/|в. Вум. офсет. № 2. Усл.
печ. л. 6. Уч.-изд. л. 4,82. Тираж 160 000 зкз. Заказ
№ 167. Цена 29 коп.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Дет*
скан литература». Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1.
Калининский полиграфкомбинат детской литературы
им. 50-летия СССР Росглавполиграфпрома Госкомизда-
та Совета Министров РСФСР. Калинин, проспект
50-летия Октября, 46.
Близнец В. С.
Б69 Звук паутинки. Повесть. Пер. с укр. В. Бело-
вой. Рис. Э. Шагеева, М., «Дет. лит.», 1976.
96 с. с ил.
Герой маленькой повести молодого украинского писателя Вик-
тора Семёновича Близнеца «Звук паутинки» — мальчик Лёня. Жи-
вёт ои в украинской деревеньке. Он ие только интересуется всем,
что его окружает, ио искренне любит зто и умеет видеть прекрас-
ное.
70802—095 _
В М101(03)75 31б~76
С(Укр)2