Развитие и современное состояние зарубежной психологии. Серия «Основы психологии» - Ярошевский M.Г., Анцыферова Л.И..

Часть первая. Развитие психологии до ее выделения в самостоятельную науку
Глава I. Психологическая мысль Древнего Востока
Глава II. Античная психология
1. Общий очерк развития психологической мысли в Древней Греции
3. Материальный субстрат психических явлений
Глава III. Учение о душе в феодальном обществе
Глава IV. Психологическая мысль эпохи Возрождения
Глава V. Психологические учения в XVII в.
1. Природа психического
Глава VI. Психологические учения в XVIII в.
Глава VII. Психологические учения в 1-й половине XIX в.
1. Развитие психофизиологии
3. Естественнонаучные предпосылки возникновения психологии как самостоятельной науки
Часть вторая. Основные теоретические направления зарубежной психологии периода ее развития как самостоятельной науки
4. Понимающая, или описательная, психология
Глава II. Кризис интроспективной психологии сознания
Глава IV. Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
Глава VI. Теории социальной обусловленности психики
1. Французская социологическая школа
Глава VII. Генетическая психология Жана Пиаже
Глава VIII. «Персонологическое» направление
Глава IX. Зарубежные психологические теории, базирующиеся на философии марксизма-ленинизма
Автор: Ярошевский M.Г. Анцыферова Л.И..
Теги: история психологии
Год: 1974
Похожие
Становление личности
Бессознательное. Природа, функции, методы, исследования. Том III
Критика психологической апологии религии (Современная американская психология религии)
Общая психология. Тесты. Том 3. Субъект познания. Книга 3
Текст
                    Серия
«Основы психологии»
Редакционная коллегия:
действительный член АПН СССР À. À. Смирнов
(главный редактор).
Члены редколлегии:
действительные члены АПН СССР À. В.
Запорожец, Г. С. Костюк, À. Н. Леонтьев, Â. Р. Лу-
рияг А. В. Петровский; члены-корреспонденты
АПН СССР В. В. Давыдов, В. П. Зинченко,
Б. Ф. Ломов, Н. А. Менчинская, Д. Б. Эльконин;
доктор психологических наук М. Г. Ярошев-
ский, ст. научный сотрудник НИИ общей и
педагогической психологии À. M. Матюшкин
(ученый секретарь главной редакции).
Настоящим выпуском начинается издание
серии книг под общим названием «Основы
психологии». В данном выпуске освещается
история развития зарубежной психологии с
древнейших времен до становления ее как
самостоятельной науки, дается критический анализ
основных теоретических концепций психологов
капиталистических стран во второй половине
XIX в. и в XX столетии. Два следующих
выпуска будут посвящены развитию и
современному состоянию психологической науки в
СССР и других странах социалистического
содружества.
Содержание дальнейших выпусков составит
обобщение итогов конкретных исследований
по общей, социальной, возрастной и
педагогической психологии.

АКАДЕМИЯ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ НАУК СССР
НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ
ОБЩЕЙ И ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
РАЗВИТИЕ
И СОВРЕМЕННОЕ
СОСТОЯНИЕ
ЗАРУБЕЖНОЙ
ПСИХОЛОГИИ
Москва
«Педагогика»
1974

Печатается по решению
Редакционно-издательского совета
Академии педагогических наук СССР
M. Г. Ярошевский, Л. И. Анцыферова.
Развитие и современное состояние зарубежной
психологии. Под ред. А. А. Смирнова. М., «Педагогика», 1974.
304 с.
Книга посвящена развитию основных направлений зарубежной
психологии, рассматриваемых на широком социально-историческом фоне в
теснейшей связи с успехами наук о природе и обществе. С позиций
марксистско-ленинской методологии дается критический анализ ассоциативной
психологии, бихевиоризма, фрейдизма и других психологических
концепций в капиталистических странах.
Изучение исторического опыта развития психологии трактуется как
необходимая предпосылка разработки современных учений о человеке,
механизмах его поведения и структуре личности.
Книга рассчитана на специалистов в области психологии и смежных
с ней наук.
Издательство «Педагогика», 1974

Предисловие
Современная психология — стремительно
развивающаяся наука, тесно связанная с успехами других наук —
социальных, биологических, технических. Огромный
размах экспериментальной и теоретической работы в области
психологии, возрастание и углубление ее
междисциплинарных связей, появление множества новых проблем и
направлений, расширение возможностей ее
непосредственного воздействия на практику труда, обучения, воспитания
и общения — все это создает потребность в исследованиях,
обобщающих ее достижения, прослеживающих
магистральные линии и закономерности разработки ее основных
проблем.
Этой цели и служит серия «Основы психологии».
Ее задачей является ознакомление читателя с основными
проблемами, направлениями и достижениями
современной психологической науки.
Успехи советской психологии определяются тем, что ее
незыблемой методологической основой служит
марксистско-ленинское учение о сознании и деятельности человека,
о социально-исторической детерминации его психики.
Это учение служит надежным компасом в современной
идеологической борьбе, где в качестве одной из наиболее
острых выступает проблема человека, его поведения
и сознания. Позитивная разработка этой проблемы
предполагает принципиальный критический анализ
идеалистических и механистических концепций, преодолевая
которые передовая научная мысль вскрывает законы и
механизмы психической деятельности.
XXIV съезд КПСС, подчеркнув непрерывно
возрастающую роль науки в коммунистическом строительстве,
указал на необходимость соединить достижения
современной научно-технической революции с преимуществами

социалистической системы. Психология призвана вскрыть
действительную роль «человеческого фактора» в научно-
техническом прогрессе. Это предполагает наряду с
дальнейшим развертыванием экспериментальных
исследований углубленную теоретическую работу, обобщающую
исторический опыт развития психологического знания.
В первых двух книгах серии «Основ психологии»
освещается преимущественно развитие общих теоретических
проблем психологии. В последующих будут рассмотрены
важнейшие теоретические концепции и
экспериментальные достижения различных областей и направлений
современной психологической науки.
Открывает серию книга «Развитие и современное
состояние зарубежной психологии».
Введение и первая часть ее — «Развитие психологии
до ее выделения в самостоятельную науку» написаны
М. Г. Ярошсвским, вторая часть — «Основные
теоретические направления зарубежной психологии периода ее
развития как самостоятельной науки» — Л. И. Анцыфе-
ровой.

Введение
Изучение и объяснение исторического пути
науки — важнейшая предпосылка анализа ее
современных проблем и прогнозирования
тенденций ее развития.
Идеи и исследовательские действия
современного психолога, его достижения и
трудности — лишь один из моментов общей
траектории всемирно-исторического движения научно-
психологической мысли.
Чем отчетливее предстает пред нами картина
этого движения, тем адекватнее мы
ориентируемся в нынешней ситуации, тем лучше
понимаем, откуда и куда мы идем. Поэтому,
обращаясь к истории, мы не покидаем поле разработки
обступающих психолога со всех сторон
актуальных проблем, но проникаем в их более
глубокие основания.
Термин «психология» древнегреческого
происхождения. Он составлен из двух слов: «псю-
хе» — душа и «логос» — знание или изучение.
Предложен же был этот термин не в Древней
Греции, внесшей бесценный вклад в наше
понимание психической жизни, а в Европе в XVI в.
Мнения историков о том, кто изобрел слово
«психология», расходятся. Одни считают его
автором соратника Лютера Филиппа Меланхтона
[см. Misiak and Sexton, 1966, стр. 1], другие —
философа Гоклениуса, который применил слово
«психология» в 1590 г. для того, чтобы можно
было обозначить им книги ряда авторов [см.
Klemm, 1911, стр. 155]. Согласно Клемму, это
слово получило всеобщее признапие после работ
немецкого философа Христиана Вольфа, книги
которого назывались: «Рациональная
психология» [1732] и «Эмпирическая психология» [1734].
Учитель же Вольфа — Лейбниц пользовался
еще термином «ппевматология». Мерц отмечает,
что до XIX в. это слово не употреблялось ни в
английской, ни во французской литературе.
В первую его ввел Колридж, во вторую — школа
Кузена [см. Merz, 1965, стр. 200].
В XVI в. под «душой» и «логосом»
понималось нечто иное, чем в период
античности. За тысячу лет (к XVI в.) понятие
о душе прошло через ряд эпох в эволюции
взглядов на психическую деятельность. Если бы,
например, спросили у Аристотеля (у которого мы
впервые находим не только разработанную
систему психологических понятий, но и первый
очерк истории психологии), к чему относится
знание о душе, то его ответ существенно
отличался бы от позднейших, ибо такое знание, с его
точки зрения, имеет объектом любые
биологические явления, включая жизнь растений, а
также те процессы в человеческом теле, которые
мы сейчас считаем сугубо соматическими
(вегетативными, «растительными» ).
Еще удивительнее был бы ответ
предшественников Аристотеля. Они понимали под душой
движущее начало всех вещей, а не только
организмов. По мнению Фалеса, например, магнит
притягивает другие тела потому, что обладает
душой. Это учение о всеобщей одушевленности
материи — гилозоизм — может показаться
примитивным с точки зрения последующих
успехов в познании природы, однако оно было
крупным шагом вперед на пути от
анимистического (мифологического) мышления к
научному.
Гилозоизм видел в природе единое
материальное целое, наделенное жизнью, понятой как
способность ощущать, запоминать и действовать.
Принцип материалистического монизма,
выраженный в этом воззрении, делал его
привлекательным для передовых мыслителей
значительно более поздних эпох (Телезио, Дидро, Гек-
келя и др.).
Анимизм же (от лат. anima — душа) каждую
конкретную вещь наделял сверхъестественным
двойником — душой. Перед взором
анимистически мыслившего человека мир выступал как
скопление произвольно действующих душ.
Элементы анимизма представлены, как отмечал
Г. В. Плеханов, в любой религии.
Анимистические донаучные взгляды на душу веками
влияли на понимание человеческих мыслей, чувств,
поступков. Эти рудименты дают о себе знать и в
значительно более поздние времена в
представлениях об обитающем в мозгу «внутреннем
человеке» (скрывающемся под термином «душа»,
«сознание», «Я»), который воспринимает
впечатления, размышляет, принимает решения и
приводит в действие мышцы. Все объясняя, он
сам не нуждается в объяснении.

Некоторые современные противники этого
мифологического воззрения полагают, что его
единственной альтернативой является
трактовка человека по типу информационного
устройства — автомата с программным управлением.
Имеется, однако, другая альтернатива. Не
отрицание или игнорирование реальнейших
особенностей психической жизни — самого сложного
из всех явлений в известной нам вселенной, не
сведение их к явлениям другого порядка
(редукционизм), а их объяснение, исходя из общих
начал причинного анализа. Таков
магистральный путь развития
научно-психологической мысли со времен античности.
Господствовавшая в средние века
религиозная идеология придала понятию о душе
определенное мировоззренческое содержание (душа
рассматривалась как бесплотная, нетленная
сущность, переживающая бренное тело,
служащая средством общения со
сверхъестественными силами, испытывающая воздаяние за земные
поступки и т. д.).
Именно это отнюдь не «языческое»
содержание имплицитно было заложено в
древнегреческом по своей этимологии слове «психология»,
когда оно стало впервые прилагаться к
совокупности сведений о душевных явлениях. Нет
ничего более ошибочного, как делать на этом
основании вывод, будто человечество не знало тогда
иных взглядов на психику и сознание, кроме
религиозно-идеалистических. Царившая в
университетах схоластическая философия (ее и
представляли те, кто создал термин
«психология») действительно подчинялась диктату
церкви. Однако даже в пределах этой философии
возникали, отражая запросы новой социальной
практики, передовые идеи.
В борьбе с церковно-богословской концепцией
души утверждалось самосознание рвавшейся из
феодальных пут личности. Отношением к этой
концепции определялся общий характер любого
учения.
В эпоху Возрождения, когда студенты какого-
нибудь университета хотели с первой лекции
оценить профессора, они кричали ему:
«Говорите нам о душе» [Ренан, 1903, стр. 202]. Наиболее
важное в те времена могли рассказать о душе
не профессора, кругозор которых был ограничен
сочинениями античных авторов и
комментариями к ним, а люди, представления которых не
излагались ни в лекциях, ни в книгах,
объединенных Гоклениусом под общим названием
«Психология». Это были врачи типа Вивеса или
Фракасторо, художники и инженеры типа
Леонардо да Винчи, а позднее — Декарт, Спиноза,
Гоббс и многие другие мыслители и
натуралисты, не преподававшие в университетах и не
претендовавшие на то, чтобы разрабатывать
психологию.
Длительное время по своему официальному
статусу психология считалась философской (и
богословской) дисциплиной. Иногда она
фигурировала под другими именами. Ее называли
ментальной философией \ душесловием, пнев-
матологией. Но было бы ошибочно представлять
ее прошлое по книгам с этими заглавиями и
искать ее корни в одной только философии.
Концентрация психологических знаний
происходила на многих участках интеллектуальной
работы человечества. Поэтому история психологии
(до момента, когда она около ста лет назад
начала вести свою историческую летопись в
качестве самостоятельной экспериментальной
науки) не совпадает с эволюцией
философских учений о душе (так называемая
метафизическая психология) 2 или о душевных
явлениях (так называемая эмпирическая
психология) .
Информацию о прошлом психологии хранят
не только сменявшие друг друга философские
системы, но и история естественных наук (в
особенности биологии), медицины, педагогики,
социологии.
Объективная природа психики такова, что,
будучи свойством высокоорганизованной
материи (и потому находясь в извечной зависимости
от своих биологических оснований), она
приобретает на уровне человека социальную
сущность.
Поэтому ее причинное объяснение
необходимо предполагает выявление ее обусловленности
природными и общественно-историческими
факторами. Исследуются же эти факторы не самой
психологией, а соответствующими
«сестринскими» науками, от успехов которых она неизменно
зависит. Но и они, в свою очередь, зависят от
нее, поскольку изучаемые ею явления и
закономерности вопреки эпифеноменализму3 играют
важную роль в биологической и социальной
жизни.
Невозможно адекватно отобразить
становление психологических проблем, гипотез, концеп-
1 Ментальный (от лат. mental) — психический.
2 Справедлив вывод канадского историка Г. С. Брет-
та: «Происхождение западной психологин — в
исследованиях организма, а не в спекуляциях о супрана-
туральной душе» [Brett, 1929, стр. 706] — с той,
однако, оговоркой, что и восточная (индийская, китайская)
психология, а не только западная обязана своими
главными достижениями изучению функций
организма.
3 Эпифеноменализм — учение о том, что
психические акты не имеют самостоятельной ценности и не
являются причинным фактором поведения.

Введение
9
ций, абстрагируясь от развития естествознания
и социологической мысли, а также игнорируя
обширные области практики, связанные с
воздействием на человека.
Исследования по истории
зарубежной психологии
Существует огромное количество работ,
содержащих исторические обзоры психологических
направлений, проблем, воззрений. Мы назовем
лишь те из них, которые вышли в XX в. из-под
пера авторов, специально ставивших перед
собой историко-научные задачи.
Историография историко-психологических
сочинений требует специального анализа, пока
еще не проведенного. Но даже предварительное
ознакомление с источниками, освещающими
историческую проблематику, обнаруживает ее
связь с актуальными запросами
психологической теории.
В XX в. можно выделить несколько периодов
существенного усиления интересов к прошлому
психологии, путям ее развития. Таковыми были:
начало 10-х, конец 20-х — начало 30-х и начало
60-х годов. Именно на эти периоды падает
появление наиболее значительных работ
зарубежных историков.
Сопоставим эти даты с общей ситуацией
в психологической науке. Указанные годы
являлись для развития психологии переломными.
Они характеризуются важными
идейно-теоретическими сдвигами.
Начало 10-х годов — период резкой критики
господствовавшей до того системы воззрений
на предмет и методы психологии.
Расшатывается до основания представление о том, что
предметом этой дисциплины служат будто бы
феномены или факты сознания, а методом —
экспериментально контролируемое самонаблюдение.
Зарождаются бихевиоризм и гештальтизм.
Развивается психоанализ с его притязанием на
раскрытие динамики бессознательных
душевных процессов. В эти годы почти одновременно
выходят первые краткие очерки всеобщей
истории психологии американца Дж. Болдуина
[Baldwin, 1913] и немцев Дессуара [Dessoir,
1911] и Клемма [Klemm, 1911]. Они содержали
сведения об основных моментах и
«действующих лицах» психологической науки,
преимущественно в философский период ее развития.
В них освещались также актуальные для того
периода проблемы психофизики, применения
эксперимента в психологии, роли
самонаблюдения и др. Существенным недостатком этих книг
является недооценка роли естественных наук
в становлении научно-психологического знания,
в разработке методов, позволивших придать
представлениям о душевной деятельности
позитивный теоретический и эмпирический
смысл.
В этот же период канадец Бретт приступил
к разработке своей трехтомной истории
психологии [Brett, 1912], которая и поныне остается
наиболее полной сводкой
историко-психологических сведений от древнейших времен до конца
XIX в.4.
Конец 20-х годов — начало 30-х годов
ознаменовались появлением новых значительных
историко-психологических исследований, среди
которых наибольшую известность приобрели
«История экспериментальной психологии» Бо-
ринга [Boring, 1929] и «Историческое введение
в современную психологию» Г. Мерфи [Murphy,
1929]. В обеих книгах (вышедших к
проводившемуся в США IX Международному
психологическому конгрессу) важное место отводилось
роли естественнонаучных (а не только
философских) идей и методов в формировании основ
современной психологии. Для них характерна
также установка на сближение истории с
теорией науки, прошлого с современностью5.
Близка к упомянутым работам монография
Флюгеля «Сто лет психологии» [Flügel, 1933].
Тогда же появились «Краткая история
психологии» Хьюлина [Hullin, 1934], «Эволюция
современной психологии» эмигрировавшего в
США немецкого профессора Мюллера-Фрайен-
фельса [Muller-Freinfels, 1935], а несколько
позже оригинально построенная двухтомная
«Психология на протяжении веков» известного
английского исследователя Чарльза Спирмена
[Spearman, 1937], который, отказавшись от
хронологического принципа, объединял взгляды
авторов различных эпох, если они, по его
мнению, развивали общий подход к какой-либо
проблеме (например, проблеме способностей,
психологических законов и др.)- Так же как и
в начале 10-х годов, и в этот период усиление
интереса к историко-психологическим вопросам
коррелировало с важными сдвигами в
психологической теории.
На рубеже 30-х годов психология в
капиталистических странах вступила в полосу кризиса,
4 Проф. Петере дважды издал сокращенный
вариант книги Бретта — в 1953 и в 1965 гг. [Brett, 1953,
1965], присоединив к нему собственный обзор
психологических исследований за несколько десятилетии
XX в. К сожалению, в этом обзоре нет сведений о
многих важных проблемах и направлениях.
6 Второе издание названных книг [Boring, 1950;
Murphy, 1949] было существенно переработано в
направлении усиления этой установки. -

10
Введение
имевшего как социальные, так и философские
предпосылки. Школы прежнего периода
утратили монолитность. Они распадались на
«микрошколы». В 1933 г. выходит книга Эдны Гейд-
бредер «Семь психологии» [Heidbreder, 1933].
В действительности же тогда было значительно
больше «психологии», о чем говорят изданные
Мерчисоном книги «Психологии 1925» и
«Психологии 1930» [Murchison, 1925; Murchison,
1930], авторами которых являлись сами лидеры
различных направлений (в том числе из
советских ученых И. П. Павлов и К. Н. Корнилов).
Мерчисону же принадлежит важная
инициатива в организации серии «История психологии
в автобиографиях» [Murchison, 1930—1936],
в которой приняли участие крупнейшие
психологи XX в., осветившие свой творческий путь
и основные научные идеи 6. Эти автобиографии
являются ценными историческими
документами, содержащими информацию, которую
невозможно или трудно было бы получить другим
путем.
В настоящее время опубликовано 60
автобиографий, данные которых побуждают к анализу
и обсуждению вопросов, касающихся динамики
науки, «того, что двигало людьми, а вместе с
ними и посредством них науку», по поводу
«источников, механизмов и проявлений творчества,
возраста и продуктивности выдающихся
психологов, эффекта таких событий, как первая и
вторая мировые войны или депрессия 30-х годов,
как дифференциация и специализация внутри
психологии и противоположная тенденция
к междисциплинарным исследованиям» [Brozek
1969].
В начале 60-х годов нарастает новая — третья
в нашем столетии — волна историко-психологи-
ческих исследований. Так же как и
предшествующие «пики» обострения интереса к этим
проблемам, она обусловлена событиями,
характеризующими состояние психологии в целом.
Грянула научно-техническая революция,
вызвавшая количественные, качественные и
структурные изменения в научной деятельности, в том
числе в области изучения человека, его
поведения и личностных свойств. Возникает особая
дисциплина — психология науки.
Преобразуются прежние теоретические программы,
возникают новые «стыковые» направления, что придает
особую актуальность теоретическим и
организационно-кадровым аспектам психологической
работы. Проблемы эффективности и интенсифи-
6 Мерчпсоп пздал первые три тома серии,
последующие тома были подготовлены Бориигом, Иерксом
и другими.
кации науки, выбора наиболее перспективных
направлений, возможно более быстрого
превращения экспериментально-теоретических
выводов в программы практического воздействия на
поведение, информационного поиска в условиях
нарастания лавины новых идей — все это
усиливает внимание к историческому опыту. В нем
ищут материал для обобщений, позволяющих
открыть закономерности развития науки,
исходя из которых можно было бы эффективно
действовать в современной ситуации.
Происходит пересмотр исторических сведений под
новым углом зрения.
Из работ, опубликованных в 60-е годы в США,
отметим книги «Великие психологи от
Аристотеля до Фрейда» Р. Уотсона [Watson, 1963],
«Научная эволюция психологии» Кантора
[Kantor, 1963], учебник «История психологии»
Мизпак и Секстой [Misiak and Sexton, 1966],
«История психологии и психиатрии» Робека
[Roback, 1961], «История психологии» Испера
[Esper, 1964], «История научной психологии»
Клейна [Klein, 1970]. Во Франции вышли
«История психологии» Реклена [Reuchlin, 1963],
в ФРГ — «История психологии» Хельмана
[Helmann, 1963] и «История психологических
проблем» Понгратца [Pongratz, 1967].
Вопросы развития психологической науки за
рубежом рассматриваются в трудах советских
исследователей Л. С. Выготского, А. Р. Лурия,
С. Л. Рубинштейна, В. Н. Колбановского,
Н. А. Менчннской, О. М. Тутунджяна, А. Т. Бо-
чоришвили, Ф. Н. Шемякина, Л. И. Анцыферо-
вой и других.
Работой, освещающей общую эволюцию
мировой психологической мысли, является
«История психологии» М. Г. Ярошевского [1966].
В 60-е годы не только резко возросло
количество историко-психологических публикаций,
но и наметилась переориентация исследований
в этой области.
Все очевиднее становится важность
исторических знаний для разработки общей теории
развития науки, для анализа ее коренных
методологических вопросов.
Намечается тенденция к более детальному
изучению близкого прошлого и современного
состояния науки (в плане
сравнительно-исторического анализа) с тем, чтобы, исходя из
закономерностей общего движения психологических
идей, наметить исходные предпосылки к
определению путей и средств его прогнозирования.
^ История психологии начинает
восприниматься как дисциплина, имеющая отношение не
только к прошлому, но и настоящему, а также
будущему науки. Новые веяния проникают
в университетское преподавание психологии.

Введение
11
в процесс подготовки специалистов в этой
области. Появляются учебники и курсы общей
психологии, в которых ее современные проблемы
рассматриваются в исторической перспективе.
Таков, в частности, известный учебник
Дж. Миллера «Психология — наука о
психической жизни» [Miller, 1962]7.
Если прежде одной из тенденций в
исторических исследованиях являлся презентизм —
стремление оценивать прошлое исходя из
современного уровня развития знаний, каким его
запечатлели соответствующие учебники8, то
теперь нарождается тенденция к тому, чтобы
сам «отстоявшийся» учебный материал
интерпретировать в контексте исторического процесса
в целом. Эти сдвиги в преподавании и изложении
достижений науки обусловлены характерным
для современной эпохи ускорением темпов
преобразования идей, необходимостью готовить
будущего исследователя к усвоению знаний и
пониманию проблем, состав которых изменяется
уже в самом обучении.
Динамизм новых ритмов интеллектуального
труда вынуждает более резко, чем когда-либо
прежде, ощущать его исторический характер.
Это и обостряет историческую рефлексию.
Казалось бы, обступающие современного
психолога со всех сторон актуальные,
конкретные, «предметные» проблемы препятствуют
обращению к их истокам, переключению в поле
исторического видения.
Однако интенсификация занятий историей
психологии (о чем свидетельствует
публикационная активность) 9 говорит о том, что
обращение к ней соответствует насущной потребности
науки. •
Значимость истории, как и любого другого
научпого предмета, определяется способом его
разработки и построения. Осознание этого
стимулирует конкретно-методические и
программно-теоретические поиски современных
историков.
В конкретно-методическом плане следует
отметить ряд новых подходов, связанных с
развитием наукометрии — приемов количественного
анализа различных параметров науки, в
частности числа публикаций, ссылок на публикации
и их авторов, соавторов и др. Это позволяет
получить количественные показатели, отражаю-
7 Другая попытка изложить упиверситетекпй курс
физиологической психологии с исторической точки
зрения принадлежит профессору университета в Огайо
Дои Мейеру [см. Brozek, 1969, стр. 117].
8 О презентизме см. ниже.
9 Наряду с отдельными монографиями и
учебниками в 60-е годы стал выходить специальный «Журнал
истории бихевиоральных наук».
щие характер восприятия и влияния научных
идей, их динамику, взаимодействие между
различными исследователями и направлениями.
Издаваемый Гарфилдом «Индекс цитат»
открывает возможность использовать в исторических
исследованиях электронно-вычислительную
технику [Garfield, 1963]. Следует, однако, иметь в
виду, что чисто количественный подход,
внесший новую, позитивную струю в изучение
науки как системы, сам по себе недостаточен,
чтобы объяснить ее строение и
функционирование. Количественный анализ должен
сочетаться с качественным, с приемами
содержательного («контентного») анализа [Максимов,
1971].
Другой конкретной методикой,
используемой в современных исследованиях, становится
интервьюирование ученых в качестве
участников историко-научного процесса [Evans, 1967;
Даниличева, 1971].
Применение интервью в историко-научных
целях имеет свою специфику. Оно не только
является источником ценной, порой не воспол-
нимой никакими другими средствами
информации о прошлом психологии, но и позволяет
включить самих деятелей науки в работу по
анализу путей ее развития, актуализировать их
историческую рефлексию. Успех интервью (как
и любой другой методики) зависит от гипотезы,
концептуальной схемы, значимых вопросов, из
которых оно выстраивается. Вопросы могут
захватывать глубинные слои движения идей,
куда историку впервые удается проникнуть
лишь совместно с непосредственными агентами
этого движения. Слои, о которых идет речь,
будучи скрыты за покровом внешних событий и
связей, представляют уровень, который служит
объектом теории развития науки. Исторический
анализ необходимо становится теоретическим,
ибо он означает не только описание событий, но
и их оценку, интерпретацию, причинное
объяснение.
Однако теоретическая область, в которой
теперь оказывается интервьюируемое лицо,
существенно иная, чем область его привычных
теоретических поисков. Назовем ее
мета-психологией, поскольку она касается не поведения
изучаемых психологом объектов (испытуемых),
а его собственного поведения по отношению к
ним в качестве исследователя. Естественно, что
такая рефлексия может возникнуть лишь
после 10 того, как реально сложится
соответствующая форма деятельности со своими целями и
приемами, достопнетвамп и слабостями. Рефлек-
10 Отсюда и приставка «мета» (греч.) — после.

12
Введение
сия следует за исследовательской практикой,
отражает ее особенности и запросы.
За последнее время наблюдается оживление
интереса к таким мета-психологическим темам,
как предмет психологии, ее категории и методы,
ее взаимоотношения с другими дисциплинами
(биологическими, социальными, техническими),
общие принципы построения психологической
теории и др. Сам факт обращения к этим
проблемам, затраты интеллектуальных усилий не
на изучение фактов, вычисление корреляций и
разработку теоретической модели, объясняющей
конкретные проявления поведения, а на мета-
психологический анализ говорит о потребности
в нем, притом потребности, порождаемой не
внешними обстоятельствами, а развитием самой
науки, в нашем случае психологии.
Неверно было бы полагать, что вопросы, о
которых идет речь, относятся к компетенции
философии, а не конкретной науки как таковой.
Философия оказывает глубокое влияние на их
разработку в мировоззренческом и
методологическом планах. И вместе с тем они остаются
вопросами науки как особой формы деятельности,
которая, будучи теснейшим образом связана с
философией, ей не тождественна. Так, воззрения
различных школ на предмет и методы
психологии, характер ее взаимоотношений с другими
дисциплинами и т. п., испытывая воздействие
различных философских концепций, тем не
менее отражают нужды собственной логики
развития науки, требующей специального изучения
и анализа, отличного от философского. Эта
потребность отражается в работах как советских,
так и зарубежных психологов. Из зарубежных
укажем на труды Пиаже, а также на
шеститомник «Психология: исследование науки» [1959],
среди авторов которого мы встречаем имена
В. Келера, Э. Толмана, Б. Скиннера, Д. Гибсона,
Н. Миллера, С. Аша и многих других
исследователей, внесших крупный вклад в построение
психологии как точной, экспериментальной
науки. Их статьи в указанном шеститомнике
являются не теоретическим обобщением
экспериментов и наблюдений, а анализом своих собственных
теоретических обобщений в плане выяснения их
исторических корней, зависимости от других
направлений, прогнозирования возможного
влияния на науку в будущем и т. п. По существу их
статьи являлись ответами на сформулированные
в программе шеститомника вопросы интервью
(без свойственной диалогу «обратной
связи»). Своими «мета-психологическими»
ответами видные работники современной
экспериментальной науки существенно обогатили историко-
психологическое знание. В настоящее время все
чаще ученый-«предметник» из объекта
исторического познания становится в различных
формах его субъектом — соавтором историка.
Такова одна из важных характеристик современного
состояния работ по истории науки вообще,
истории психологии в частности.
Если прежде единственным материалом,
имевшимся в распоряжении историка, являлись
продукты и «субпродукты» (неопубликованные
материалы — дневники, письма, записи и т. п.)
научного труда, то теперь, благодаря включению
в процесс исторического исследования самих его
«действующих лиц», становится возможным
добывать сведения о «внетекстовых» моментах
научного творчества (отношениях, установках,
оценках, неформализованных связях). Вместе с
тем историк может теперь использовать в
качестве инструмента анализа не только
собственный, но и «коллективный разум» научного
сообщества. Естественно, что продуктивность этого
анализа зависит от его концептуальных
(теоретических) предпосылок, от научно-логического
аппарата, посредством которого
«просвечивается» богатство исторического материала, от
направляющих исследование гипотез.
Историко-психологическое познание, как и
любое другое, имеет методологические
предпосылки. На первых порах они складываются
стихийно, безотчетно, но в дальнейшем становятся
продуктом преднамеренной, систематической
разработки. Идейно-философская позиция
историка неотвратимо сказывается как на отборе и
оценке отдельных событий, так и на
изображении общей картины. Одним из коренных
недостатков историко-научной работы в
капиталистических странах является игнорирование
зависимости движения психологических идей от
борьбы противоположных мировоззрений —
материалистического и идеалистического, в свою
очередь отражающей социальные коллизии.
Захватывая коренные вопросы человеческого
существования, психология находится в эпицентре
этой борьбы, которая либо полностью
выпадает из зоны исторического видения
зарубежных исследователей, либо предстает в ложном
свете.
Так, например, сопоставляя учения
Демокрита и Платона, американский историк
психологии Клейн утверждает, что демокритовский
взгляд на зависимость ощущений от движений
атомов, как и платоновское представление об
универсальных идеях как вечных сущностях,
имеют второстепенное значение. Важно, по его
мнению, другое — общая перспектива
понимания человека, намеченная этими
древнегреческими мыслителями.
Основной проблемой нашего времени, пишет
Клейн, является вопрос о том, имеются ли та-

Введение
13
кие психические качества, которые, будучи
общими для всех людей, отличали бы их от
животных? Если конечный ответ будет негативным,
то следует принять традицию, восходящую к
Демокриту, если же он будет позитивным, то
очевидна правота платоновского учения о душе
[Klein, 1970, стр. 69]. Клейн отождествляет
линию Демокрита с отрицанием субъективного
фактора в человеческом поведении, с
отрицанием нравственных идеалов и ценностей,
социальных чувств и «голоса разума». Лишь следуя
платоновскому пониманию психической
деятельности, можно, согласно Клейну, увидеть в
человеке не только машину или организм, но и
личность. «В противоположность психологии,
инициатором которой был Демокрит,
рационализм Платона проложил путь изучению
человека как существа, стремящегося к
совершенствованию своей личности путем
самоуправления и организации политических институтов,
рассчитанных на "то, чтобы обеспечить такое
совершенствование» [Klein, 1970, стр. 68].
Разделяя машинообразное поведение
(behavior) и включающую субъективное
содержание (мысли, чувства, надежды, стремления и
т. п.) деятельность (conduct), можно, согласно
Клейну, сказать, что «Демокрит изучал
поведение, а Платон — деятельность [там же]. А для
нашего XX в. характерен «интерес к
психологии как науке о деятельности (conduct), а не
поведении (behavior)» [Klein, 1970, стр. 69].
Иначе говоря, если рассматривать
современную психологию в исторической перспективе,
то ее, согласно такой трактовке, следует считать
наукой, для которой главным вектором служит
«линия Платона». Этот вывод строится на
ложных представлениях о сущности различий
между материалистическим и идеалистическим
пониманием психики.
Утверждается, будто водораздел между
главными мировоззренческими установками
порождается отрицанием (в случае материализма) или
признанием (в случае идеализма) ценности
человеческой личности, ее самобытного
внутреннего мира. С этих позиций искажается как
смысл психологических исканий античности,
так и методологическая перспектива развития
психологии в целом. С тех пор как на
определенной стадии общественного развития люди
обрели способность к рефлексии, анализу своих
представлений и внутреннего плана своего
поведения, мысль стала рассматриваться идеализмом
как особая, притом первичная, реальность.
Умственные действия и продукты были приняты
за нечто изначальное, ничем не объяснимое,
более того, способное объяснить все остальное.
Но был и другой путь — объяснять явления
сознания из закономерностей объективной
действительности. Это был путь материализма,
которому научное исследование психических актов
обязано своими главными достижениями от
античности до наших дней.
Принципиальные различия между
материализмом и идеализмом определяются не
признанием или отрицанием внутреннего мира
субъекта, нравственных идеалов, способности
личности к саморегуляции, самосовершенствованию
и т. д., а тем, что для этих человеческих свойств
указываются различные основания.
Материализм усматривает эти основания в системе
объективных связей индивида с реальным миром,
тогда как идеализм сам этот мир считает
проекцией и воплощением сознания.
Признание у мысли независимого от нее
источника сразу же делает очевидной
несостоятельность взгляда на становление знания как
идущее из глубин человеческого ума движение
от понятия к понятию («филиация идеи»).
Общение с объектом — первейшее условие этого
движения. Ма£ксизм_сам объект оценивает под
принципиально иным углом зрения, чем
предшествующие материалистические системы.
Общение с реальностью осуществляет не «чистое»
мышление, созерцающее или конструирующее
свои предметы, а социальные существа, которые
способны изменить и творить мир идеально
лишь потому, что изменяют его реально, на
практике. Понятия о психических явлениях
порождаются общественной практикой и вне ее
причинно истолкованы быть не могут.
Общественной практикой обусловлены и те идеи и
гипотезы, которые образуют методологическую
ткань историко-научного исследования этих
понятий.
Социальные факторы развития
психологической мысли
Наука — это не автономная, а
социально-детерминированная система. Из того, что в
научных идеях (как образах реальности, которые
воспроизводят ее с различной степенью
приближенности) имеется содержание, не зависящее
от социально-идеологических установок, вовсе
не следует, будто последние представляют нечто
внешнее, безразличное по отношению к
развитию этих идей. На протяжении всей истории
нашей науки мы сталкиваемся либо со
стимулирующим, либо с деформирующим воздействием
социально-идеологических условий на
психологическое познание.
Крупные сдвиги в самих основах этого
познания были обусловлены социальными обстоя-

14
Введение
тельствами. Переход от родового строя к
рабовладельческому привел сперва к
рационализации мифов, а затем к зарождению
научно-причинных представлений о психике, все увереннее
оттеснявших мифологические. Особенности
рабовладельческой демократии в Древней Греции
породили, как мы увидим ниже, новые
явления— обострение интереса к человеку, его
познавательным и нравственным возможностям, его
душевным качествам.
Это и создало идейную атмосферу,
определившую гигантский взлет психологической
мысли в эпоху античности. На закате этой эпохи
с переходом к феодальному обществу,
создавшему новую идеологическую настроенность,
враждебную позитивному изучению человека и
его места в природе, совершается радикальный
пересмотр всех достижений древнего мира и
их приспособление к новой социальной
ситуации.
Развитие капиталистического производства,
обусловив научную революцию в
естествознании, изменило в связи с этим (а также в связи
с новым положением индивида в социальном
мире) весь строй представлений о личности, ее
поведении и сознании.
В середине прошлого века принципиально
новый взгляд на сущность человека,
детерминацию его поведения и на саму науку психологию
утвердил марксизм. С победой Великой
Октябрьской социалистической революции в нашей
стране на основе марксизма совершилось
преобразование всего теоретического строя
психологических исследований.
В конце XIX в. общественные запросы
стимулировали появление и быстрое
распространение психологических лабораторий
соответственно обостренному интересу к тем методам и
проблемам, которые представлялись перспективными
с точки зрения практики. Так, на рубеже нашего
века стремительно развиваются диагностические
методы, используемые прежде всего как
средства тестирования умственных способностей.
Зарождается тестологическое движение,
выдвинувшее ряд лидеров (наряду со множеством
работников менее крупного ранга), таких, как—
Дж. Кеттел, Штерн, Бине, Симон, Термеп и
других.
С научно-психологической точки зрения
системы тестов были крайне несовершенными и
встречали оппозицию со стороны многих
серьезных исследователей, но тестологическое
движение продолжало развертываться в
нарастающих масштабах именно потому, что оно было
связано с такой ответственной, имеющей
непосредственное отношение к нуждам
общественного производства задачей, как отбор кадров.
Это движение не оставалось в пределах
первоначальных схем тестирования, но
распространилось с диагностики умственных способностей
на диагностику творческого потенциала
личности, ее мотивации, ее организационного таланта
и т. д. С чем было связано это изменение и
расширение круга тестируемых качеств? С
изменением познавательных интересов психологов,
устремившихся от одних сторон личности к
другим?
Не только и не столько с этим, как со
сдвигами в характере физического и умственного
труда, с его нарастающей «компьютеризацией»
(и, соответственно, возросшей нуждой в
работниках, способных выполнять творческие и
организаторские функции, которые не могут быть
переданы компьютерам), с возрастанием роли
коллективов («малых групп») во всех сферах
общественного производства и потребности в
эффективном руководстве ими.
Развитие психологии творчества, психологии
организаторской деятельности, информационной
психологии и других современных направлений
также не может быть объяснено, исходя из
самой по себе внутренней логики разработки
психологических проблем, как не могут быть
объяснены из этой логики такие, например, явления,
как требование стоиков «вырывать страсти
с корнем из души» или выступление
идеологов революционной Франции XVIII в.
против учения о прирожденности психических
свойств.
Общественные потребности воздействуют на
ход научно-психологической эволюции не
только непосредственно, но и посредством
философии и других наук, с которыми психология
теснейшим образом связана.
Прежде всего следует отметить влияние
физики и биологии, а в XX в. также технических
наук и кибернетики.
Самое непосредственное отношение к
психологии имеют коренные философские проблемы,
касающиеся познания и этической регуляции
поступков, движущих сил человеческой
деятельности и места личности в истории и во
вселенной в целом («мысль как планетарное
явление» (Вернадский), человек как
космическая сила).
Философия партийна. Как в древние
времена, так и в современную эпоху ее облик
определяет отражающая противоположность
общественных сил, борьба двух партий — материализма
и идеализма.
Говоря о том, что эта борьба не может
устареть, В. И. Ленин соотнес главные философские
партии с именами их великих протагонистов —
Демокрита и Платона.

Введение
15
Представляя различные классовые группы
античного общества, Демокрит и Платон
разработали системы, антагонистичные столько же
в философском плане, сколь и в
психологическом.
Различный идеологический смысл этих
систем определял на протяжении столетий
характер их восприятия, их оценку, отношение к ним,
острейшую полемику вокруг них. Не выяснены
причины, по которым от учения Демокрита
сохранились лишь фрагменты (да и то известные
из вторых рук), тогда как от Платона дошло
чуть ли не полное собрание сочинений. Но не
исключается, что в самом этом факте отразилось
своеобразие борьбы реальных людей вокруг
вопросов, хотя и теоретических, но
захватывающих их коренные земные интересы.
Существует легенда, будто Платон пытался
уничтожить сочинения Демокрита, скупая их
с этой целью. (А в те времена уничтожить
произведения какого-нибудь автора было
нетрудно.)
Во всяком случае, Платон, заимствуя у
Демокрита сведения, касающиеся природы, ни в
одной из своих работ его не упоминает [Лосев,
1963, стр. 428].
Если от прославленных авторов одной и той
же эпохи в одном случае доходят по существу
все труды, в другом — остается очень мало п, то
есть основания объяснять это не
случайностью, а умышленными акциями против одного
из них, в случае Демокрита — уничтожением
его произведений противниками
материалистической философии. Столкновение умов может
превратиться в установку на истребление
сочинений какого-либо автора или даже его самого.
Внеиаучные средства, как известно, пускались
в ход не только в древние времена. Свободную
мысль, материалистическое исследование
природы человека пытались приостановить
кострами инквизиции, застенками, полицейскими
мерами.
Разве не свидетельствует, например, о
классовом характере «споров о душе» предписание
Главного комитета по делам печати царской
России «арестовать и подвергнуть судебному
преследованию» книгу И. М. Сеченова
«Рефлексы головного мозга» как ведущую к
«развращению нравов» [«Научное наследство», т. III. M.,
1956, стр. 64]?
Борьбу непримиримых мировоззрений
отражают и многие современные дискуссии, о
которых речь пойдет дальше.
11 Демокрит являлся автором множества работ,
охватывающих различные области знания.
Итак, развитие психологических
представлений детерминируется различными социальными
факторами, которые действуют как
непосредственно, вызывая к жизни новые проблемы и даже
целые направления, так и посредством
идеологической и философской борьбы, отражающей
полярность интересов общественных классов и
группировок.
Но социальная опосредствованпость логики
разработки психологических идей не
исчерпывается этими аспектами.
Наряду с общесоциальными факторами
действуют научно-социальные. Научное познание
представляет кооперацию усилий множества
умов. Его продукты всегда коллективны.
Программа деятельности отдельного ученого — пусть
гениального — выражает не запросы логики
развития науки самой себе (какой эта логика
выступает в идеализированном, очищенном от
исторических превратностей виде), но запросы,
преломившиеся сквозь особенности
деятельности научного сообщества данной конкретной
эпохи.
Каждый отдельный шаг индивида,
принадлежащего к этому сообществу, просвечивается
незримым аппаратом оценки и критики, под
воздействием которого получаемые результаты
воспринимаются как значимые или незначимые,
формируется стратегия поиска, выясняется
причастность к тому или другому направлению, а
это, в свою очередь, оказывает воздействие на
реальную позицию ученого и ее осознание как
им самим, так и другими.
Важное значение имеют коммуникации
в науке, способы общения ученых между
собой.
В настоящее время, в ситуации
«информационного взрыва», когда порой становится легче
«совершить открытие, чем узнать, что кто-то его
уже совершил» (Бернал), проблема общения
внутри сообщества и поиска информации
приковывает внимание ученого мира с пе меньшей
силой, чем проблемы общения с познаваемым
объектом.
Но ученому миру приходилось решать эту
проблему задолго до того, как он стал
задумываться над ней. Уже на заре развития науки ее
плоды добывались объединениями (так
называемыми школами), работники которых остались
навсегда безвестными, так как
идентифицировали себя с фигурой, которая из реального
генератора идей (если эта фигура в
действительности существовала) становилась символом
направления.
Таковы, например, были школы Пифагора
или Гиппократа в Древней Греции, сыгравшие,
как мы увидим ниже, важную роль в развитии?

16
Введение
не только математики или медицины, но и
психологии.
Борьба школ, принимавшая порой
ожесточенные формы, при всех ее издержках чаще
всего двигала вперед научную мысль, а
взаимоотношения школ накладывали отпечаток как
на деятельность каждого отдельного ученого,
так и на общее состояние науки в данную
эпоху.
В психологии с момента ее зарождения в
качестве самостоятельной дисциплины не
умолкает полемика не только между отдельными
исследователями (без этой полемики невозможен
прогресс), но и между объединениями этих
исследователей, хотя и неформальными, но
имеющими свое кредо и программу.
Появление школ, их эволюция и распад
обусловлены предметно-историческими
особенностями развития знания. Так, например,
появление функционализма, выступившего как
антипод структурной психологии, но затем
распавшегося и ставшего почвой для возникновения
бихевиоризма в Соединенных Штатах Америки
и гештальтизма в Западной Европе, имело своей
предпосылкой сдвиги в составе и структуре
позитивных знаний о психическом.
Вместе с тем борьба школ имела также и
другие предпосылки, не менее существенные в
комплексе факторов, способствующих развитию
науки, чем предпосылки предметно-логического
порядка. Здесь и прямые общественные запросы
(сделавшие, например, проблемы научения,
приобретения нового опыта и проблемы
управления поведением центральными для
бихевиоризма), и философские влияния
(феноменологии — на гештальтизм и прагматизма — на
бихевиоризм), и научно-социальные предпосылки,
т. е. особенности взаимодействия отдельных
психологов и их групп внутри научного
сообщества.
История школ и их взаимоотношений,
влияние дискуссий между представителями
различных направлений на последующую
эволюцию идей, восприятие и оценка научной средой
теоретических построений и
экспериментальных достижений и ряд других аспектов
коммуникативно-информационной деятельности
научного сообщества требуют для своего объяснения
особых понятий, не совпадающих с категориями
логики развития науки.
Ведь процессы познания и общения при всей
их нераздельности имеют каждый свои
особенности.
Логика развития
научных знаний о психике
В настоящее время в историко-психологиче-
ских исследованиях наметились новые
тенденции.
Они порождены жгучей потребностью в том,
чтобы раскрыть закономерности развития
психологической мысли, строить научную жизнь (по
всем ее параметрам — в плане выбора
направлений, организации исследований, подготовки
кадров и др.) с ориентацией на предвидимое
будущее. Выработана же такая ориентация может
быть только исходя из анализа исторического
опыта. Никакой другой опоры при решении
своих прогностических задач наука иметь не
может.
Динамизм эпохи привел к новому взгляду на
смысл и ценность историко-психологических
работ. Их воспринимают теперь не только как
образовательное и воспитательное средство, но
и как орудие, способное воздействовать на
современную исследовательскую практику. Это
обострило неудовлетворенность прежним стилем
историко-психологического анализа, для
которого при переходе от описания к объяснению
характерны две установки: либо обращение к
личностным особенностям, своеобразию духовного
развития «героев» историко-психологического
процесса (концепция «великих людей»), либо
обращение к социально-культурной ситуации —
«духу эпохи», в которой действовали эти герои.
Оба подхода содержали рациональные
моменты. Научные теории и открытия
предполагают творческий синтез, который не может
произойти нигде, кроме внутреннего мира
конкретного субъекта. Поэтому обращение к
деятельности этого субъекта, изучение личностных
свойств и индивидуальных обстоятельств,
обусловивших его достижения (и заблуждения),
является непременной предпосылкой
причинного анализа научного развития как в микро-, так
и в макромасштабах. Перспектива оказывается
искаженной не тогда, когда историк
сосредоточивается на творческой личности, а когда она
трактуется как последняя причинная инстанция.
В этом случае эволюция науки выступает в виде
серии «вспышек творчества» отдельных гениев.
Неудовлетворенность таким подходом породила
стремление «деперсонифицировать» историю
науки, рассматривать ее агентов в качестве
«меток» событий, которые идут своей чередой,
случайно соединяясь с такими-то именами.
Сторонники этой точки зрения решающее значение
придают контексту, в котором рождается
гипотеза или теория, совершается открытие. «Время
созрело», и теория не может не родиться, откры-

Введение
17
тие не может не произойти. Феномен
«одновременных открытий» подтверждает этот вывод.
Сильная сторона концепции «контекста» —
в указании на важность социальных,
культурных, философских обстоятельств, влияющих на
движение научного познания. Ее слабость не
только в том, что сбрасывается со счетов
своеобразие деятельности и личности конкретного
субъекта этого познания (и тем самым
утрачивается возможность использовать исторический
опыт с целью изучения стиля мышления
отдельных ученых, их мотивации, механизмов
открытия и т. д.), но и в том, что само понятие
«контекст» крайне расплывчато. Оно лишено
серьезного объяснительного значения, ибо не выводит
за пределы констатации того, что научное
открытие коррелирует с определенным состоянием
культурной среды.
Но ведь смена одного контекста другим не
влечет исчезновения или обесценивания этого
события. Стало быть, оно имеет основание также
и в свойствах самого научного знания,
объясняемых теорией отражения. В научных формулах
и законах представлена объективная истина,
пути достижения которой, пролегая через
конкретные контексты и находясь под их
непрерывным воздействием, имеют собственный «узор»,
собственную логику изменения. Это и есть
логика развития науки. Выявляя ее формы и
сменяющие друг друга структуры, намеченные
«прожилками» в глыбах исторического материала,
историко-научный анализ преобразует этот
материал в инструмент современного
исследования.
Решение этой задачи предполагает
преодоление двух тенденций в подходе к прошлому
науки — «презентизма» (от present — настоящий,
современный) и «антикваризма». Для
презентизма характерна установка на то, чтобы
рассматривать прошлое науки с точки зрения
современных представлений и соответственно
браковать как ненаучное все, что им не
соответствует. Антикваризм, возражая против такого
подхода, предлагает смотреть на прошлое не
сквозь призму сегодняшних воззрений, но,
отрешившись от них, погрузиться в
соответствующую эпоху и понять ее, исходя из ее
собственных критериев и норм.
Обе тенденции препятствуют построению
адекватной картины движения научных идей.
Антикваризм рассекает живую связь эпох.
Каждая из них оказывается замкнутым в себе
миром, познание которого оказывается по существу
бесполезным для работы на переднем крае
современной науки. Но и презентизм не способен
окрылить и стимулировать эту работу. Ведь для
него главной точкой отсчета служат выводы
последнего учебника, с «вершины» которого от*
бирается только то, что к ним привело и им
созвучно. Но что дает подтверждение этих уже
устаревших выводов для устремленного в
будущее научного поиска? Особенно очевидной
становится непродуктивность презентизма в
современную эпоху, когда происходит быстрый
«моральный» износ знаний (сходный с
«моральным» старением техники), рушатся и
приобретают «антикварное» значение те истины,
которые вчера еще казались непреложными, и в
водовороте сменяющих друг друга событий
исследователь торопится соотнести свои
действия не только с наличными, но с вероятными
изменениями в науке (отсюда обостренный
интерес к прогностике).
Первые попытки наметить общие линии в
движении психологических идей выразили
схемы, согласно которым этому движению
свойственна полярность. Воспользуемся термином,
предложенным американским историком
Робертом Уотсоном, и назовем такую трактовку
принципом диад, или «контрастирующих пар».
В работах зарубежных историков мы
встречаем различные списки этих диад. Так, у Мерфи
фигурируют: «структура —функция», «часть —
целое» и др. [Murphy, 1929]; у Коена —
«субъективное — объективное», «эндогенное —
экзогенное» [Соап, 1968]; у самого Р. Уотсона
количество «контрастирующих пар» вырастает до 18
[Watson, 1967].
Каждому из членов диады Уотсон придает
не только описательный, но и директивный
смысл,называя его предписанием (prescription),
указывающим исследователю данной
конкретной эпохи, как выбирать проблему и каким
методом ее исследовать.
Уотсон трактует «предписание» по типу
«установки» (attitude)—одного из основных
понятий современной социальной психологии.
Тем самым историко-психологическое
исследование приобретает междисциплинарный
характер — оно сближается с
социально-психологическим. В этом состоит один из позитивных
моментов концепции «предписаний», позволяющей
определить систему методологических установок
ученого по отношению к исследуемому им
предметному содержанию. Поскольку же
«предписание», доминирующее в данный исторический
период, направляет мысль не только отдельного
работника, но научной среды в целом, оно
выступает как структурный компонент всего со-
циоинтеллектуального контекста, в котором
действует ученый. Подобно установке,
«предписание» может быть как осознанным, так и
неосознаваемым. Оно выполняет свою функцию
объективно. Изучение его объеадивдой_|юли^ в

18
Введение
построении знания позволяет выйти за пределы
представлений ученого о самом себе к реальным
регуляторам движения исследовательской
мысли. Уотсон полагает также, что его концепция
разрешает антиномию «презентизма — антиква-
ризма».
Интересы первого удовлетворяются
благодаря соотнесению установок прошлого с
современностью, поскольку одни и те же «предписания»
имеют силу как для прежних эпох, так и для
познавательной работы в нынешней ситуации.
С другой стороны, может быть решена задача
адекватной (свободной от деформирующего
влияния современных воззрений)
реконструкции прошлого, на которой настаивают
сторонники «антикваристского подхода», поскольку
определенный комплекс установок позволяет
отличить один конкретный исторический
контекст от других. Однако действительную
направленность научной мысли невозможно
определить вне конкретно-содержательной
характеристики данного исторического периода в его
отличии от других — предшествующих и
последующих. Поэтому указанные диады ни сами по
себе, ни в различных сочетаниях друг с другом
не образуют «матрицы», позволяющей
упорядочить исторический материал соответственно
особенностям его действительной динамики, его
подлинной внутренней логики.
До тех пор пока не будет разработан аппарат
этой логики (требующей особого языка,
отличного от предметного языка самой науки),
историк обречен на своеобразную рядоположность
изложения фактических сведений о прошлом
пауки, с одной стороны12, и своих теоретических
установок — с другой.
12 Эти сведения можно считать «фактическим»
материалом исторического исследования лишь условно
так как любой конкретный факт возводится в степень
научного факта в строгом смысле слова (а не только
остается на уровне исходного материала для него) лишь
после того, как становится ответом на предварительно
заданный (теоретический) вопрос. Каждому психологу
хорошо известно, что различия между житейскими
наблюдениями (которые, в свою очередь, не представляют
собой набор впечатлепий, а регулируются
вопросами и понятиями, названными Л. С. Выготским
житейскими) и научными состоят в том, что во втором
случае регулирующим началом служит
предварительная теоретическая схема, коррелирующая с системой
проблем и понятий науки. Наблюдая детские игры,
поведение оператора в состоянии стресса или утомления
и т. д., психолог в отличие от неспециалиста ищет
ответ на значимые вопросы, и только поэтому собираемая
им информация относится к разряду научной. Точно
так же «наблюдения» за историческим процессом
подымаются над житейским уровнем не иначе, как опираясь
на предварительную теоретическую схему, без которой
факты не могут приобрести статус научных.
От того, что Уотсон берет не одну
«контрастирующую пару» (диаду), как это делают
большинство его предшественников, а восемнадцать
таких пар, ситуация не улучшается, поскольку
эти пары рассматриваются как апсторпческие по
своему^ содержанию и внеположные
предметному развитию психологии.
Значит ли это, что единственной
альтернативой рассмотренным нами попыткам вычленить
наиболее общие категории и принципы научного
познания является возвращение к
традиционному описанию исторических событий, при
котором вклад отдельного исследователя или
представителей целого периода рассматривается
только с точки зрения изменений,
произошедших в «предметном поле» (например, Гельм-
гольц выдвинул трехкомпонентную теорию
цветного зрения и измерил скорость нервного
процесса; И. П. Павлов открыл условный
рефлекс; в XVIII в. мышление трактовалось как
ассоциативный, а в середине XX в. как
информационный процесс и т. д.) ?
Нет ли способа преодолеть
противоположение «формального» подхода (выраженного в
концепциях «диад», «предписаний» и др.)
«содержательному» (выраженному в
традиционных историко-ттаучных описаниях)? Вне
«содержательного» подхода исторические схемы
утрачивают рабочий смысл. Вне «формального»
подхода невозможны обобщения, обнажающие
связующие нити исторических событий. Лишь
найдя в потоке исторических фактов устойчивые
(«формальные» в смысле относительной
независимости от непрерывно изменяющегося
содержания знаний) компоненты, можно
реконструировать общую схему научного прогресса,
способную стать ориентировочной основой для
понимания современным психологом своих
перспектив и возможностей и тем самым для
эффективной организации своих
исследовательских действий.
Очевидно, что чем более длительный, более
насыщенный содержанием период становится
объектом анализа, тем явственней выступает
устойчивое, типичное (закономерное) для
процесса в целом, а не только для его отдельных
фаз и ступеней.
Согласно ленинской теории отражения, в
каждом шаге познания представлена диалектика
абсолютного и относительного, инвариантного и
вариативного.
Историзм науки обусловлен ее «деятельност-
ной» природой. «Совпадение мысли с
объектом ,— подчеркивал В. И. Ленин, — есть
процесс» [Поли. собр. соч., т. 29, стр. 176]. Этот
процесс совершается как в микромасштабах работы
индивидуальных умов, так и в макромасштабах

Введение
19
исторического развития знания. Современные
запросы к историко-научному исследованию
побуждают к дальнейшему поиску инвариант
психологического познания. Исходя из теории
отражения, их следует трактовать как
«концентраты» работы мысли по постижению наиболее
стабильного и типичного в самой психической
реальности, как содержательные формы,
которые не извне накладываются на изменчивое
множество фактов, но «сгущают» существенное
в них самих. Диалектика познания такова, что
эти формы представляют единство
инвариантного и вариативного. Инвариантное
обусловливает то, что они действуют в течение
длительного исторического периода не только прошлого,
но также настоящего и будущего. Тем самым
исторические занятия приобретают взамен
«антикварного» актуальное значение, позволяя
психологу понять внутреннее родство своей мысли
с мыслью прежних и грядущих эпох, и
освобождают от «презентистской» иллюзии, под
влиянием которой современные представления
превращаются в эталон понимания всего, что было, и
всего, что будет.
Инвариантное ядро психологии образуют:
1) категории, 2) принципы, 3) проблемы.
Категориями принято считать такие разряды
знания, которым свойственна высшая степень
обобщенности. Философские категории
(например, «качество» и «количество», «форма» и
«содержание» и др.) охватывают всю
действительность и организуют работу человеческого
мышления в любых ее проявлениях. Вместе с тем в
каждой науке имеются свои наиболее общие
понятия, отражающие наиболее устойчивое
(инвариантное) в исследуемой ею реальности.
Будучи внутренне связаны между собой,
категории образуют не простую совокупность, а
систему, «сетку» — категориальный строй.
Вопрос о том, какие именно категории лежат в
основе системы конкретной науки и как
соотносятся ее различные компоненты, подлежит
детальной сравнительно-исторической
разработке13.
13 Анализ путей развития психологии в конце
XIX — начале XX в. и ее распад на школы побудили
нас выделить в качестве наиболее общих разрядов
категории образа, действия, мотивации, общения
(психосоциального отношения) и личности [см. Ярошев-
ский, 1971]. Из этого не следует, что категориальный
строй психологии исчерпывается указанными
инвариантами. Возможно, что последующие исследования
побудят изменить предполагаемую категориальную
схему психологического мышления. Существенным нам
представляется другое — необходимость утвердить
сам принцип научно-категориального анализа как
продуктивный подход к познанию логики развития
науки.
В категориях представлено единство
инвариантного и вариативного в развитии научного
познания. Но этому развитию свойственна не
только постепенность. В нем совершаются
революционные сдвиги. Применительно к
психологии революционный характер носил, например,
переход от аристотелевской системы
представлений о психических функциях к декартовской, от
декартовской к дарвиновской. Здесь не было
столь зримой смены «картины мира», какая
характерна была, например, для копернианского
переворота в представлениях о вселенной.
Однако при более детальном анализе явственно
выступает смена одной «картины душевной
жизни» другой.
За этой сменой, носившей глобальный
характер, стояли преобразования в категориальном
строе и его отдельных компонентах. То, что на
категориальном языке обозначается как образ,
в различных психологических концепциях
выступает под именами: «ощущения»,
«восприятия», «значения», «представления», «идеи»,
«информации» и др. То, что в категориальном
плане трактуется как «мотивация», охватывает
феномены, которые фигурируют под такими
терминами, как «стремление», «влечение»,
«волевой импульс», «потребность», «инстинкт»,
«аффект» и др. С каждым из этих терминов
соединяется как инвариантное (категориальное),
так и вариативное содержание.
Завоеванное на одной стадии развития науки
становится опорой дальнейшего движения
мысли по пути проникновения в реальность.
Представлять после Декарта психическую
деятельность по-аристотелевски, так же как и мыслить
регуляцию поведения после Дарвина по-декар-
товски, а механизмы человеческого сознания
после Маркса по-дарвиновски, значило бы
сделать шаг назад.
Это относится и к отдельным
психологическим понятиям и категориям. Категория
действия, например, претерпела в психологии
сложный цикл преобразований (внутренний акт
сознания — у функционалистов, стимул-реактивное
отношение — у бихевиористов, компонент
операторных структур — у Пиаже, единица
культурно-исторического развития — у Выготского
и др.).
Не менее сложную цепь превращений
испытала и категория образа (под ним понимались:
элемент сознания, сенсорный гештальт, способ
организации информационных процессов,
динамическая модель внешнего источника, активное
отражение объекта, обусловленное характером
предметной деятельности, и др.).
Вычленение категориального строя и его по-
уровневой организации предполагает тщатель-

20
Введение
ное прослеживание фактического состава знаний
в каждую отдельную эпоху. Трудности,
возникающие в этом плане перед историей психологии,
огромны. Они обусловлены в числе других
причин тем, что один и тот же, по видимости,
термин скрывает напластования многих эпох.
Мы могли уже в этом убедиться на примере
термина «душа». Но ведь по существу весь язык
каждого прежнего периода пронизан понятиями,
отличными от тех, что соединяются в наши дни
со сходно звучащими словами. Чтобы
реконструировать научное мышление прежних эпох,
необходимо восстановить контекст, в котором
оно функционировало. Это легче сделать в тех
случаях, когда термин вышел из употребления.
Несравненно труднее, когда он продолжает
употребляться. Так, понятие о «пневме»,
занимавшее важное место в психологических
объяснениях времен античности и средневековья (оно
было тогда ключевым для ряда систем), легче
восстанавливается в своем исторически
достоверном значении, чем понятие о «сознании», без
которого современная психология обойтись не
может. Историка всегда подстерегает опасность
модернизации — проецирования в древнее
миропонимание современных представлений. Чтобы
избежать эту опасность, нужны специальные
методы, не уступающие по сложности, скажем,
методам реконструкции мышления в детской
психологии или патопсихологии.
Категории образуют остов науки. Но не
только они являются стабильными регуляторами
и интегрирующими центрами ее «организма».
Важную регуляторную роль играют также
объяснительные принципы — детерминизма,
развития, системности и др. Подход к этим
принципам, так же как и к категориям, должен
быть сугубо историческим, ибо ни один из
принципов не является неизменным, но, будучи
инкорпорирован в ткани научного мышления,
эволюционирует вместе с ней.
Если категории отображают мир
психических явлений в его своеобразном, неповторимом
строении и развитии, то принципы являются
организующими началами познания не только
психологии, но и всех других наук. Зависимость
категориального строя от принципов выражена
в том, что их развитие расширяет возможности
его преобразования и обогащения. Так, с
переходом от античного детерминизма к
механистическому детерминизму нового времени возникли
рефлекторная и ассоциативная теории,
вызвавшие коренное изменение содержания таких
категорий, как образ и действие. Новые крупные
сдвиги в структуре этих категорий (как и в
объяснении поведения в целом) связаны с
переходом от механистического детерминизма к
биологическому, а от него к историческому.
Каждый такой переход происходит не
мгновенно (по типу «катастроф»), но
подготавливается в практике исследовательской работы, где
нарастает неудовлетворенность
господствующими объяснительными схемами, слабость которых
обнаруживается при их столкновении с
реальным порядком явлений. Применяются же
эти схемы в связи с необходимостью
использовать их в качестве орудия решения
поглощающих исследователя конкретно-научных
проблем.
В составе этих проблем также
обнаруживаются различные слои, как и в структуре
отдельных понятий. Обратимся, например, к одной из
ключевых проблем психологии —
психофизиологической. Как соотносятся между собой
телесные и психические процессы?
В XVII в. рождается концепция
психофизического параллелизма и, согласно которой
между телесным и духовным существует отношение
корреляции, но не причины: одно не способно
вызывать изменения в другом.
С тех пор идею психофизического
параллелизма в различные исторические периоды
ассимилировали самые различные учения, как
материалистические, так и идеалистические.
В XVII в. она получила сугубо идеалистическое
истолкование у Мальбранша и Лейбница.
В XVIII в. на ней базировалась
материалистическая ассоциативная психология Гартли и его
последователей. В середине XIX в.
психофизиологический параллелизм стал господствующей
доктриной15, но имевшей различный смысл у
Фехнера и Вундта, Бэна и Спенсера, Эббингауза
и Маха. В XX в. он преобразуется в гештальти-
стскую модель изоморфизма, в персоналистиче-
ский тезис о различных аспектах единой
сущности (Штерн, Гольдштейн), в объект
объяснения с точки зрения общей теории систем у
Берталанфи и т. д.
Можно ли в таком случае говорить о
психофизическом параллелизме «вообще» и
критиковать эту концепцию как нечто глобальное,
вневременное, безразличное к конкретным
историческим ситуациям, к борьбе основных
мировоззренческих направлений — материализма и
идеализма? Когда историки нам сообщают, что
при дебатах по поводу психофизической проб-
и До этого Декарт полагал, что тело действует на
сознание, а сознание, в свою очередь, способно
приводить в действие «машину тела». Эта точка зрения
получила название «психофизического взаимодействия».
16 Важную роль в его утверждении сыграло
открытие закона сохранения энергии, из которого следовало,
что живое тело может черпать энергию только извне.

Введение
21
лемы на III Международном психологическом
конгрессе в Мюнхене (1896) большинство
участников (450 человек) выступило в поддержку
доктрины параллелизма [Musiak and Sexton,
1966, стр. 15], то эти сведения сами по себе мало
что говорят об идейном «климате» в
психологической науке той поры. Ведь среди сторонников
параллелизма были психологи,
придерживавшиеся естественнонаучной, материалистической
ориентации, среди противников — крайние
идеалисты, и наоборот. Тем самым очевидно, что
задача историка состоит в том, чтобы не только
дать поэтапные «срезы», но и выявить
соотношение идейных сил, определяющих своеобразие
каждого данного этапа.
В иерархии проблем выделяются наиболее
общие, которые мы вправе отнести — совместно
с категориями и принципами — к
инвариантному ядру науки. К вечным психологическим
проблемам относятся прежде всего проблемы,
связанные со своеобразной природой психических
процессов. Поскольку нет психики без
отражения, без представленности в ней объективного
внешнего источника, без познавательного
отношения, необходимость объяснить это
отношение порождает психогностическую проблему
(от греч. «гнозис» — познание).
Психическое неотделимо от нервных и
гуморальных процессов. Вопрос о характере его
связи с ними ведет к психофизиологической
проблеме, веками находящейся в центре дискуссий о
соотношении души и тела, сознания и мозга,
психики и устройства организма.
Каким образом психические процессы
(ощущения, мысли, эмоции, влечения) стимулируют
и регулируют поведение индивида во внешнем
мире и какое влияние, в свою очередь, оказывает
само это поведение на их динамику? Здесь
перед нами психопраксическая проблема (от
греч. «праксис» — действие).
Зависимость психики от биологических, а на
уровне человека и от социальных
закономерностей создает две другие глобальные проблемы —
психобиологическую (роль психики в
биологической эволюции, генетическая детерминация
психических свойств и др.) и психосоциальную
(в свою очередь, распадающуюся на вопросы,
связанные с поведением индивида в малых
группах и по отношению к ближайшей социальной
среде, и на вопросы, касающиеся
взаимодействия личности с исторически развивающимся
миром культуры). Между всеми этими
проблемами имеется внутренняя связь, и вместе с тем
каждая из них охватывает множество подпроб-
лем, поглощающих усилия каждого отдельного
исследователя. Какими бы специальными ни
быди его интересы, какими бы далекими
от больших проблем они ему ни казались, в
каждом своем действии он зависит от
психологической традиции.
Объект науки существует независимо от нее.
Возникнув в определенный момент развития
неисчерпаемого для познания объективного
мира в качестве его свойства, психика столь же
независима от рефлексии субъекта по поводу
нее (ее сознания), как и сам этот мир. Она —
реальность. Как известно, материалистическое и
идеалистическое воззрение на психику
разделяет не то, что первое отрицает эту реальность, а
второе признает, но то, что для нее указываются
принципиально различные основания.
Психическая деятельность выступает как объект
житейского, философского, эстетического,
научного познания. Из объекта она становится
предметом науки благодаря выработке
специального исследовательского аппарата, который
формируется на протяжении длительного
исторического периода.
Когда возникают ситуации, побуждающие
исследователя превратить собственную
деятельность, ее цели и средства в объект специального
анализа, появляются теоретические
представления о предмете психологии, о природе
психических явлений, о характере, роли и перспективах
развития междисциплинарных связей (т. е.
связей психологии с другими дисциплинами —
биологией, социологией, языкознанием и т. д.).
Эти представления нельзя смешивать с
категориальной структурой
научно-психологического знания, какой она складывается в данную
конкретную эпоху.
Подобно тому как о человеке нельзя судить
лишь на основании того, что он сам о себе
думает и говорит, нельзя оценивать психологические
доктрины и школы только на основании их
теоретических программ и деклараций.
Изучение закономерностей развития
психологической науки, ее категориального строя
позволяет наметить «систему координат»,
исходя из которой может быть рассмотрена в
широкой исторической перспективе эволюция
отдельных концепций и направлений, роль, которую
они сыграли в преобразовании и в консолидации
знания о психической реальности.
В современной идеологической битве за умы
вопросы адекватной методологической
ориентации приобретают особую остроту. Марксистско-
ленинское учение о партийности философии,
о природе человеческого познания, о социальной
функции науки — надежный компас,
намечающий магистральный путь разработки истори«
ко-психологических проблем. Анализ этих
проблем имеет своей высшей целью познание

22
закономерностей развития психологической
науки.
Эти закономерности не сводятся к
конфронтации и смене различных идей, гипотез,
теорий.
Рост науки — это не спонтанная развертка
интеллектуальных структур, для которой
события социально-исторического порядка служат
лишь внешней декорацией. Марксизм
рассматривает науку как одну из форм человеческой
деятельности. Она детерминируется развитием
общественного производства и вместе с тем
становится в связи с социальным прогрессом
все более влиятельным его фактором. Это
относится и к психологической науке. Она также,
разрабатывая свои проблемы, приобретает в
современных условиях все более действенное
влияпие на организацию трудовой деятельности
человека, процессов воспитания и обучения,
формирование личности в целом.
Усиление эффективности психологических
исследований предполагает повышение их
научной культуры — теоретической и
экспериментальной. Успешно решить эту задачу можно,
только опираясь на анализ и обобщение
исторического опыта.

Развитие психологии
до ее выделения
в самостоятельную науку
Часть первая

Глава I
Психологическая мысль
Древнего Востока
За несколько тысячелетий до нашей эры на
Востоке складываются великие цивилизации:
египетская, индийская, китайская и др., в
недрах которых началось движение идей,
приведшее к современному научному знанию.
Основой этого движения служил относительно
высокий уровень производственной
деятельности, материальной культуры. Развитие
производительных сил привело к классовому
расслоению общества, возникновению
рабовладельческих государств. В них господствовала
религиозная идеология, неотъемлемым компонентом
которой являлся миф о бессмертии души,
способной покидать тело, странствовать,
перемещаться по ту сторону видимого мира.
Вместе с тем дошедшие до нас источники
запечатлели не только религиозные воззрения
на психическую деятельность. Они содержат и
ростки естественнонаучного знания о ней.
Своей предпосылкой это знание имело
общее представление о том, что живое тело
находится в зависимости от внешней природы, а
деятельность души, в свою очередь, от жизни
тела.
Внутри телеолого-мифологического способа
объяснения вещей созревали представления,
вступавшие с ним в противоречие. Происходил
процесс рационализации мифов, субъектопо-
добные силы постепенно становились
безличными. Старые имена обозначали новое
содержание. И хотя божество по-прежнему
оставалось верховным владыкой, его воздействие на
человеческую жизнь оказывалось все более
опосредствованным. Это, в частности, можно
проследить по описанию механизма
психической деятельности в египетском так
называемом «Памятнике мемфисской теологии» (конец
IV тысячелетия до н. э.). Согласно этому
произведению, устроителем всего существующего,
вселенским архитектором является бог Птах.
Что бы люди ни помышляли и ни говорили, их
сердцами и языком ведает он. Однако он
повелевает ими посредством системы телесных
органов. Значение органов чувств, например,
таково: боги «создали зрение глаз, слух ушей,
дыхание носа, дабы давали они сообщение сердцу»
[Францев, 1959, стр. 542]. Что касается роли
сердца, то оно «всякому сознанию дает
восходить»1 [там же, стр. 543]. Иначе говоря, уже
в этом древнем папирусе содержался вывод
о том, что условием «всякого сознания»
является деятельность центрального телесного
органа.
Для открытия соотношения «периферия —
центр» применительно к познавательной
деятельности человека требовалась высокая
степень обобщения эмпирического материала. Не
менее важным с точки зрения
естественнонаучного понимания психики был и высказанный
в рассматриваемом сочинении взгляд на слово.
Как известно, слово воспринималось древним
сознанием как двойник вещи, владение им
приравнивалось к овладению предметом, его
считали средством магического воздействия
и т. д.
Но в «Памятнике мемфисской теологда» мы
встречаем нечто иное. Там утверждается:
«Язык же повторяет то, что замыслено
сердцем». Стало быть, порождения языка лишь
повторяют то, что производится тем же самым
телесным органом, куда стекаются сообщения
от органов чувств и где «восходит сознание».
По мнению древнего автора, так созданы были
все работы, все искусства, делание рук,
хождение ног и т. д. Созданы-то они были
пресловутым Птахом, но свои планы он реализовал с
помощью тела, действующего в силу собственного
устройства. В этом устройстве периферические
органы соединены с центральным, из которого
исходят сознание и речь.
Так рождались взгляды, которые, оставаясь
в целом в пределах теологического
мировоззрения, создавали внутри его бесперспективного
для научной мысли поля отдельные пункты
причинного понимания. Такое понимание не
могло иметь тогда другой опоры, кроме
достижений древневосточной медицины. Однако
большим препятствием для ее развития были
религиозные предрассудки, запрещавшие
анатомировать тело. Схема организма неизбежно
1 Естественно, что здесь за словом «сознание»
стояло иное представление о психической функции, чем
современное.

26
Психологическая мысль Древнего Востока
выглядела фантастически и передавалась в
таком виде из поколения в поколение.
Во всех странах Востока (а затем и в
Древней Греции) решающее значение признавалось
за кровообращением, а основой жизненности
считались два начала: жидкость крови и ее
воздух. Человек оценивался в древнеегипетских
медицинских папирусах как «существо,
коренящееся носом во всеодушевляющеи пневме»
[Ковнер, 1894, стр. 17].
В китайских медицинских источниках
(«Книга о внутреннем», основной текст которой
принято относить к VIII в. до н. э.) главным
органом, «князем тела», также считается
сердце, а за основу жизненных отправлений
принимается воздухообразное начало — ци.
Смешиваясь в организме с другими составными
частями, ци наряду с физиологическими выполняет
и психические функции. Оно сообщает
человеку дар речи и «движет мыслями». Если
мысли локализовались в сердце, то чувства —
в печени.
По мнению медиков древней Индии,
главный орган психической деятельности также
помещался в сердце. Лишь впоследствии наряду
с «сердцецентрической» появляется «мозгоцен-
трическая» схема.
От медиков идет и учение о темпераментах.
Оно выражало стихийно-материалистическое
понимание причин индивидуальных различий
между людьми. Обоснование этих различий
гуморальными особенностями вытекало из
учения об элементах тела. За основу
темперамента индийские и китайские врачи принимали
три элемента: воздухоподобное начало (у
китайцев—ци), желчь (иногда кровь) и слизь.
Соответственно люди разделялись в зависимости
от преобладания одного из элементов на
несколько типов.
Китайские медики выделяли следующие
типы людей:
1. С преобладанием желчи (или крови).
Отличительные особенности такого человека —
сила и храбрость.
2. С преобладанием ци. Такой человек
неуравновешен, очень подвижен, часто переходит
от смеха к плачу, по манере поведения похож
на обезьяну.
3. С преобладанием слизи: медлительный,
малоподвижный тип.
Мы видим, что, хотя развитие
естественнонаучных знаний о человеческом организме и
сковывалось различными
религиозно-моральными запретами, рациональное объяснение
психофизиологических явлений пробивало себе
путь. Его выразили представления о воздухе,
непосредственно соединяющем живое со средой,
как носителе душевных процессов, идея о
зависимости души от жизни тела, объяснение
свойств этого тела (в том числе психических)
смесью в нем природных элементов.
Новые социальные запросы обусловили
появление философских школ, в большинстве
своем хотя и связанных с религией, но вместе с тем
перешедших к рациональному обсуждению
коренных вопросов человеческого существования
и его отношения к миру в целом.
Философские направления складываются
в Индии и Китае в середине I тысячелетия до
н. э. в обстановке острой
социально-политической борьбы.
Эти школы исходили из прежде
сложившихся категорий и представлений, перерабатывая
их соответственно новым идеологическим
запросам. Для Индии исходными стали тексты
Вед (II тысячелетие до н. э.), завершением
которых считались Упанишады (ок. 1000 г. до
н. э.). Загадочный язык Вед открывал
широкий простор для далеко расходящихся
интерпретаций. Проблема души обсуждалась прежде
всего как этическая с точки зрения
правильного поведения, усовершенствования личности,
достижения блаженства. Общепринятыми
являлись догматы о переселении душ, воздаянии и
избавлении.
В этом плане складывалось основное
содержание возникших в VI в. до н. э. религиозных
учений джайнизма и буддизма. Решая
этические проблемы, оба направления выражали
определенные взгляды на душевные явления
в их отношении к телесным. Джайнизм считал
тело источником несвободы души. Буддизм
отрицал душу как особую сущность:
психическое — поток неповторимых мгновений,
сменяющих друг друга состояний.
Возникшие позже философские школы
(Санкхья, Веданта, Йога, Миманса, Ньяя, Вай-
шешика) также подчиняли изучение души ме-
тафизико-этическим задачам.
Веданта развивала
объективно-идеалистические тенденции Упанишад. Настоящее «Я» —
это не бренное тело, не субъект как носитель
впечатлений в состоянии бодрствования или во
сне, а особое интуитивное сознание. В нем
субъект и объект, внешнее и внутреннее не
различаются. Это Атман, который тождествен
Брахману — бесконечному космическому
сознанию, основе мира.
Индивидуальная душа отличается от Атма-
на. Ее божественная природа скрыта за
потоком чувственных восприятий и телесных
стремлений. Путем познания и строгой моральной
дисциплины она избавляется от них, становясь
идентичной Брахману.

Психологическая мысль Древнего Востока
27
Другая школа — Йога — учила, что для
достижения состояния, при котором якобы
происходит непосредственное общение с Атманом,
необходимо использовать все формы
психической деятельности. Йога выработала систему
приемов, включающих как регуляцию телесных
функций (поза, дыхание и др.), так и
внутренних психических актов.
Устремленность на этико-психологические
вопросы определила живой интерес к
психологии индивида. Разрабатываются специальные
приемы расчленения психических состояний и
даже управления ими.
Этической направленностью отличаются
также и школы, сложившиеся около середины
I тысячелетия до н. э. в Китае. В качестве глав
этих школ почитались Лао-цзы, Конфуций и
Мо-цзы.
Полулегендарному Лао-цзы (VI в. до н. э.)
приписывается создание книги «Дао дэ
цзин» — интересного памятника мировой
философии. В ней натурфилософский взгляд на
бытие, восходящий к древнему понятию о дао 2,
соединяется с постулатами,
предписывающими человеку определенный способ поведения
по отношению к дао, а именно недеяние
(у-вей).
Если даосизм требовал постичь путь
мирового процесса с целью следовать ему, то
другая ветвь китайской философско-религиозной
мысли — конфуцианство — имела иную
направленность: традиции, обычаи, нравы. Дао для
него — это сила, которая действует в
нравственном общении людей, в поведении правителей и
истории государства. Конфуцианством была
поставлена проблема соотношения врожденного
и приобретенного в человеческой психологии.
Основатель школы Конфуций (551—479 гг. до
н. э.) учил, что знания и психические качества
являются врожденными. Человек по природе
добр, портят его внешние обстоятельства.
Стало быть, нужно преодолеть их вредоносное
влияние, воспитывая способность к
самоуглублению и внутреннему совершенствованию. Эту
точку зрения отстаивал крупнейший
последователь Конфуция Мын-цзы (372—289 гг. до н. э.).
Но в конфуцианстве возникло и другое
течение, представленное Сунь-цзы (ок. 298—238 гг.
до н. э.). Отрицая врожденность сострадания,
скромности и других положительных
моральных качеств, он считал, что человек по природе
2 Дао (путь, дорога) относится к важнейшим
категориям древнекитайского мировоззрения. В
представлении о нем запечатлелась идея всеобщей
закономерности, правящей землей и небом, всем происходящим
в мире.
зол, доброта же — продукт воспитания. Если
было бы иначе, то вообще воспитания не
потребовалось бы. Для чего стремиться к тому, чем
владеешь? Характер человека подобен сосуду,
в который горшечник превращает глину. Сосуд
возникает благодаря искусству мастера, а не
вытекает из природы глины.
Этико-религиозный идеал школы Мо-цзэ
(479—381 гг. до н. э.) отвергал мистические
тенденции даосизма, конфуцианское
самоуглубление, которому противопоставлялось активное
воздействие на жизнь.
В основе ряда индийских теорий
умственной деятельности лежит идея неразрывной
связи органа познания с его объектом. Эти теории
рассматривали несколько форм связи
ощущающего органа с его объектом. Кроме обычных
форм связи изучались необычные. Так, ньяикп
выделяли: а) общение со всеми
индивидуальными объектами данного класса; б) общение
с объектом через его образ, оживляемый в
памяти; в) общение с тончайшими прошлыми и
будущими объектами, вызываемое путем
углубленного размышления. Под первым способом
имелось в виду созерцание общего, под
вторым — ассоциация (зрительное восприятие
сандалового дерева вызывает «общение» с его
запахом). Под последней формой
подразумевалось йоговское восприятие.
Обратим внимание на толкование
познавательного акта как такого, который не только
направлен на какую-либо объективную сферу,
но и неотделим от нее.
Считалось, что познающее может появиться
только совместно с впеположным ему позпа-
ваемым.
В индийской литературе издавна
различались две формы восприятия: неопределенное
(нирвикалпа) и определенное (савикалпа).
Первая — чисто сенсорное восприятие, дающее
непосредственное впечатление предмета при
его контакте с органом, вторая — расчлененное
восприятие, воплощенное в речевых
структурах.
Адвайта-Веданта понимала под
неопределенным восприятием хаотическую массу
чувственных впечатлений, в которой не содержится ни
индивидуального, ни общего. Восприятие
становится определенным благодаря понятию.
Понятия же, согласно одному из главных
комментаторов Веданты — Шанкаре (конец VIII —
начало IX в.), это архетипы, по образцу
которых копируется чувственный мир.
Буддисты утверждали, что определенное
восприятие — это уже не восприятие, так как
оно испорчено влиянием интеллекта,
подводящего его в практических целях под категорию

28
Психологическая мысль Древнего Востока
субстанции, рода и т. д. Слово как
произвольный знак множества объектов искажает образ,
препятствует созерцанию вещи в ее
неповторимости.
Ряд представителей школы Миманса
критиковал и ведантистов, и буддистов,
утверждая, что неопределенное восприятие имеет два
аспекта — родовой и специфический, которые,
однако, еще не представлены в нем расчленен-
но. Родовой признак присущ многим
индивидуальным объектам, специфический — только
данному. При неопределенном восприятии
объект не может быть осознан в своей единичности,
ибо для этого требуется отграничить его от
других. Но он не может быть осознан и под
родовым аспектом, поскольку для этого он должен
быть объединен с другими. Это достигается
лишь благодаря речи, разделяющей и
обобщающей то, что свойственно вещам самим
по себе.
В античной психологии, как мы дальше
увидим, также шел поиск переходных моментов от
ощущения к мышлению, но здесь центром
анализа стали представления, т. е. образы,
сохраняющиеся после воздействия предмета на
органы чувств. В индийской же психологии основное
внимание уделялось восприятию как таковому,
различным преобразованиям внутри
чувственного образа.
Большое место в психологических учениях
индийцев занимал вопрос об иллюзиях
восприятия, галлюцинациях, сновидениях, а также
возможностях особого, сверхчувственного
восприятия, изучаемого Йогой. Ряд буддистских
философов исходил из того, что не существует ничего,
кроме серии непосредственно переживаемых
образов. Тем самым различение реального и
иллюзорного восприятий по существу теряло
смысл.
Но это было вовсе не господствующее и тем
более не единственное представление индийцев
об иллюзорно-галлюцинаторных явлениях.
Мистическим взглядам противостояли
естественнонаучные. Реальность или иллюзорность образа,
как учил Бхатта, один из крупнейших философов
школы Миманса, должна определяться, исходя
из характера отношений между органом и
внешним объектом. Если эти отношения по каким-
либо причинам извращаются, восприятие
становится иллюзорным. Причины расстройства
могут быть либо периферические (органы чувств),
либо центральные (манас). При неправильном
функционировании манасд образы памяти
проецируются во внешний мир. Тогда возникают
галлюцинации.
Сновидения есть также не что иное, как
своего рода галлюцинации, представляющие
оживление подсознательных впечатлений, вызванных
прежними восприятиями [см. Sinha, 1958*
стр. 275].
Вопрос о переходных моментах в динамике
психической жизни представлял для индийских
философов несравненно больший интерес, чем
для западноевропейских. Ни у кого, пожалуй*
понятие о Я в его различных формах не было до
нового времени предметом столь пристального
размышления, как у индийцев. Это было
непосредственно связано с их
религиозно-метафизическими исканиями. Но вместе с тем
предпринимались попытки разобраться во вполне
реальных вопросах: как возможно познание
субъектом деятельности собственного ума, осознается
ли при восприятии только его объект или также
сам психический акт, тождественно ли сознание
самосознанию, постигается ли Я
непосредственно или через его проявления в мышлении,
чувстве и т. д.?
Если при изучении восприятия, памяти,
речи индийские школы строили свои обобщения
и вели дискуссии на почве реального
наблюдения и эмпирического знания, то сложная
проблема сознания и самосознания личности, к
которой не было других подходов, кроме
самонаблюдения (к тому же изощренного с целью
внутреннего сосредоточения), открывала широкий
простор для спекуляций.
Религия накладывала табу на любое
размышление о человеке в ином плане, чем тот, который
она предписывала. Тем не менее
материалистические элементы содержатся во многих системах
Востока. Более того, в определенных социально-
экономических условиях возникали учения,
открыто противопоставлявшие религиозным
мифам материалистическое понимание
психической деятельности.
В Индии учение локаятиков (чарваков) в
борьбе с мистикой и религиозной метафизикой
вообще отвергло понятие о Я как
самостоятельной сущности. Аргументация чарваков сводилась
к тому, что органы чувств нам ничего не говорят
об этом Я, а косвенное знание, полученное
путем вывода, не может быть достоверным.
Сознание — побочный продукт четырех основных
элементов природы.
Об учении чарваков дошло до нас очень мало
сведений. Известно, что оно разрабатывалось
четырьмя школами. Одни отождествляли
сознание с организмом в целом, вторые — с
жизненной силой (вероятно, имелось в виду
общебиологическое начало), третьи — с деятельностью
органов чувств, четвертые — с манасом, т. е. с
психическим в широком смысле слова [см. Sinha,
1958, стр. 233].
Чарваки были одними из первых в истории

Психологическая мысль Древнего Востока
29
психологии борцов с принципом
субстанциональности сознания 3.
В Китае крупнейшим представителем
материализма был Ван Чун (27 — ок. 97), автор
полемического труда «Критические рассуждения».
Он жил в правление династии Хань (II в. до
н. э. — II в. н. э.), когда на территории Китая
рабовладельческий строй начал уступать место
феодальному.
В этот период конфуцианство и даосизм
приобрели махровомистическую окраску. В это
же время началось проникновение в Китай
буддизма.
Религиозно-телеологическим идеям Ван Чун
противопоставил учение, которое было связано
€ достижениями естествознания и медицины и
отражало взгляды передовых социальных групп.
Он выступал против тех, кто, «пытаясь познать
небо, исходит из человека», т. е. переносит на
природу признаки целенаправленного
человеческого поведения. Китайский философ
доказывал, что единственно правильным является
противоположный путь. Закономерность природы —
средство познания человеческой психики. Он
выступал также против постулата о
врожденности знания, что имело не только
теоретический, но и практический смысл. Объектом
критики являлись реальные общественные силы,
приписывавшие себе особые интеллектуальные
преимущества. Критика Ван-чуна — яркое
свидетельство связи психологических идей с
социально-политической борьбой.
То же можно сказать и о другом крупном
мыслителе Китая — Фань Чжене (V—VI вв.),
которому принадлежит замечательное сочинение
об уничтожимости духа, произведшее глубокое
воздействие на умы современников. Это трактат
чаписан в виде ответов на возражения,
выдвигаемые против материалистических взглядов на
психическую деятельность. В нем блестяще
защищается идея о том, что психика, будучи
функцией материального тела, неотделима от
него: «Тело — это материя духа; дух — это
функция тела... Названия различны, но
сущность одна... Дух для материи то же, что острота
для ножа... Название «острота» не есть нож.
Название «нож» не есть острота. Естественно, что
без остроты нет ножа, а без ножа нет остроты.
(Никто) не слышал, (чтобы) нож исчезал, а
острота существовала. Разве (можно)
допустить, что тело умирает, а дух (продолжает)
существовать?» [Ежегодник.., 1957, стр. 311].
Приводя сравнения из вещественного мира.
3 Нужно иметь в виду, что на Западе понятие о соз-
наппи в отличие от понятия о душе сложилось позже.
Фань Чжень вместе с тем указывал, что дух
присущ не всякой, а только определенным
образом устроенной материи.
Между различными культурами издавна
происходил обмен материальными и духовными
ценностями, но в настоящее время в отношении
многих идей утрачена возможность выяснить,
возникли ли они на почве данной культуры или
оплодотворили ее, будучи усвоены от других.
Так, например, представление о
кровообращении как главном факторе жизни телесной и
психической разрабатывалось в Вавилоне, Египте,
Китае, Индии, Греции. Но кому принадлежит
приоритет и каковы были пути передачи этого
учения (в том случае, если оно не возникло у
одного народа независимо от другого), остается
невыясненным.
То же можно сказать и про учение об
основных элементах мира, определяющих
материальный состав организма и характер его функций.
Как пишет Ф. Щербатской, «произошло ли тут
позаимствование греками у индусов или
индусами у греков, сказать нельзя. Есть вероятие,
что и у тех и у других медицинские
представления основаны на древневавилонских» [1923,
стр. 16].
Закономерности развития психологических
идей на Востоке и на Западе одни и те же.
Повсюду зарождение и эволюция научных
представлений находились в зависимости от
опытного изучения организма как части природы.
Повсюду эти представления пробивались сквозь
мистико-религиозную догматику, подавлявшую
свободное исследование.
Вместе с тем из-за слабого развития
производительных сил и, соответственно,
естествознания на Востоке не сложилась
механико-математическая модель мира.
Первоначальная форма причинного
объяснения природы в целом (а не только ее отдельных
частных связей) зародилась и на Востоке, и на
Западе в виде учения о том, что все объекты,
включая человека, возникают путем смешения
и перемещения основных частиц, причем на
Востоке, возможно, это учение появилось
раньше. Во всяком случае, оба философа,
представлявших его в Греции, — Эмпедокл и Демокрит—
были непосредственно связаны с восточной
наукой.
Безотносительно к возможным влияниям
общее направление поисков было однотипным у
индийских, китайских, греческих мыслителей.
Смешением и перемещением частиц
объяснялись различия в ощущениях, темпераменте и
других особенностях душевной жизни. Однако
первоначальная «элементаристская» форма
причинного объяснения была лишь подготовитель-

30
Психологическая мысль Древнего Востока
ным этапом к более совершенной
детерминистической схеме, согласно которой организм
представляет машину, приводимую в движение
внешними силами и вместе с тем не
распадающуюся под их действием. Эта схема
утверждается в связи с развитием капиталистических
отношений, потребовавших внедрения в
производство принципов механики.
Новое понятие об организме позволило
истолковать его функции, в том числе
психические, как производное от воздействия внешних
стимулов на внутреннюю организацию
(«машину тела»). В рабовладельческих и феодальных
обществах такое понимание не сложилось ни на
Востоке, ни на Западе. Между тем только после
победы механистических воззрений на психику
научная мысль смогла подняться к более
высоким уровням причинного анализа. Таким
образом, благодаря преобразованиям в общем складе
научного мышления, в свою очередь
обусловленным переворотом в производстве и социальных
отношениях, развитие психологии в европейских
странах пошло в новое время иным путем, чем
на Востоке.

Глава
Античная психология
Психологическое познание так же древне,
как и сам человек. Потребности общественной
жизни с момента се зарождения принуждали
людей различать душевные качества
окружающих, прогнозировать их поведение, применять
средства воздействия на них. От этого
«житейского эмпиризма», и но сей день служащего
одним из источников информации о психической
деятельности, следует отграничить эмпиризм
научный, неразрывно связанный с построением
в определенной системе научных понятий п
гипотез. Отличительным признаком научного
знания в отличие от донаучных и вненаучиых
представлений является его контролируемость
опытом и логическим рассуждением, его ориентация
на выяснение причин и законов явлений. Эта
ориентация, ознаменовавшая переход к
позитивному систематизированному познанию
природы, зародилась около трех тысячелетий тому
назад.
Она имела своей социально-исторической
предпосылкой распад родового общества и
возникновение рабовладельческой формации, в
условиях которой складывался новый способ
постижения мира и его отдельных компонентов.
В этих новых концепциях природа объяснялась
из нее самой, из внутренне присущих ей
законов. Человеческая жизнь — в любых ее
проявлениях — мыслилась стоящей под этими же
законами. Такова была методологическая канва,
на которой появились первые узоры научно-
психологического знания.
1. Общий очерк развития
психологической мысли
в Древней Греции
Зарождение научных представлений о
психическом относится к периоду, когда социально-
экономический прогресс обусловил переход от
мифологической панорамы мира к картине его
развития из физических начал по собственным
законам. Научное знание о душе формировалось
в прямой зависимости от изменений в общем
складе мышления — от укрепления
материалистического подхода к наблюдаемым явлениям,
объяснения их естественными причинами.
Вместе с тем почти полное отсутствие
экспериментального метода, служащего могучим средством
раскрытия причинной связи явлений, серьезно
ограничивало возможности проверки научных
гипотез. Естественнонаучная мысль зрела в
острейшей полемике с идеалистическими
воззрениями на окружающий мир и человеческую
душу. Эти воззрения поддерживались, как
правило, идеологами реакционных классов.
По вопросу о сущности вещей, признавал
Платон в одном из своих диалогов («Софист»),
происходит «грозная борьба» — «борьба
великанов». Под непрерывным воздействием борьбы
двух основных мировоззрений —
материалистического и идеалистического — находилась
разработка всех конкретно научных вопросов, в том
числе и относящихся к психологии.
Такова общая особенность развития
психологического знания у всех народов как в
странах Древнего Востока (где зачатки науки
появились значительно раньше, чем в других странах
света), так и в Древней Греции. Повсюду
эволюция представлений о психике находилась в
зависимости от опытного изучения организма
как части природы. Повсюду эти представления
пробивались сквозь мистико-религиозную
догматику, подавлявшую свободное исследование.
Глубоко ошибочным является мнение, будто
естественнонаучное объяснение души и ее
проявлений было чуждо мышлению народов
Востока. И в странах Востока (в определенных
социально-экономических условиях) возникают
концепции, которые открыто
противопоставляли религиозным мифам материалистическое
объяснение душевной деятельности (учение
Чарвака (VI—V вв. до н. э.) в Индии, Ван Чуна
(I в. н. э.) в Китае и др.)- Мы не говорим уже
о множестве учений, в которых под
религиозным покровом содержались идеи,
способствовавшие прогрессу естественнонаучного знания о
психических функциях.
Под знаком столкновения нарождавшегося
научного миропонимания с
религиозно-мифологическим шло проникновение человеческого ума
в сущность психического как в странах
Древнего Востока, так и на Западе — в Древней Гре-

32
Античная психология
ции и Риме. С древнейших времен происходило
взаимодействие культур, идеи и духовные
ценности, сложившиеся в недрах одной культуры,
оказывали воздействие на другие. Поэтому
особенности древнегреческой цивилизации не
должны рассматриваться изолированно от
достижений Востока.
Это относится и к античной философии,
охватывавшей всю совокупность научных
взглядов в их отличии от
религиозно-мифологических.
Зарождение ее было обусловлено коренными
изменениями в материальной жизни людей,
своеобразной «промышленной революцией»,
связанной с переходом от бронзы к железу в
сфере производства.
Широкое применение в вооруженном новыми
средствами производстве получает рабский труд.
Происходит интенсивный рост торгово-ремес-
ленных элементов, возникают полисы (города-
государства), ремесло отделяется от сельского
хозяйства. Этот процесс совершался в условиях
широко развернувшейся классовой борьбы
между старой аристократией и новыми социальными
группами, приведшей к установлению нового
типа рабовладельческого общества —
рабовладельческой демократии.
Радикальные общественные изменения,
развитие товарно-денежных отношений, быстрое
расширение экономических связей,
установление морской гегемонии — все это производило
глубокие преобразования в жизни и сознании
древних греков, от которых новые
обстоятельства требовали предприимчивости, энергии,
инициативы. Расшатываются прежние верования
и легенды, быстрыми темпами идет
аккумуляция положительного знания — математического,
астрономического, географического,
медицинского. Укрепляется критический склад ума,
стремление к самостоятельному логическому
обоснованию мнений. Мысль индивида
устремляется к высоким обобщениям, охватывающим
мироздание в едином образе, навеянном
созерцанием природы. Появляются первые
философские системы, авторы которых берут за
первооснову мира, рождающую все неисчерпаемое
богатство явлений, тот или иной вид материи —
«воду» (Фалес), неопределенное бесконечное
вещество «апейрон» (Анаксимандр), «воздух»
(Анаксимен), «огонь» (Гераклит).
Душа, которая на уровне мифологического
мышления представлялась в виде особого
сверхъестественного двойника тела, трактуется
теперь как «искорка», частица материальной
стихии, как природное естественное явление.
Тем самым совершался решительный
поворот к новому представлению о психической
жизни, ставшему исходной точкой всего
последующего научно-психологического знания.
Смысл этого поворота состоял в том, что природа
в целом мыслилась под принципиально новым
углом зрения. Ее причинное начало
усматривалось в ней самой, а не в действии сил,
обитающих по ту сторону чувственного мира и
следующих собственной прихоти — не постижимой ни
для логического анализа, ни для опытного
изучения (наблюдения).
G возникновением первых
материалистических систем совершился радикальный
методологический сдвиг, придавший особую
направленность всей познавательной деятельности — на
какие бы объекты она ни простиралась.
Явились ли изменения в структуре
мышления результатом его имманентной
трансформации, или они были детерминированы
социальными обстоятельствами? Непременным
условием возникновения нового мировоззрения, сквозь
призму которого воспринимались теперь
конкретные феномены окружающего мира, являлось,
как мы видели, такое обобщение эмпирического
богатства сведений о природе (накопленных
преимущественно в Вавилоне и Египте), кото-
• рое было свободно от догматов и запретов
религиозной идеологии. А это, в свою очередь, стало
возможно благодаря изменению внутренней
позиции личности в силу определенных
социально-экономических причин — крушения устоев
родового общества и развития нового
рабовладельческого строя.
Новые учения возникают не в
континентальной Греции (южной части Балканского
полуострова), где господствующей формой ведения
хозяйства являлось земледелие, а в греческих
колониях на побережье Малой Азии: в Милете
и Эфесе — крупнейших торгово-промышленных
и культурных центрах того времени. С утратой
же этими центрами политической
самостоятельности очаги философской работы перемещаются
с востока греческого мира на запад, где
возникают учения Парменида (конец VI в. до н. э.) в
Элее и Эмпедокла (490—430 до н. э.) в Агриген-
те на острове Сицилия и где распространяется
философия полумифического Пифагора с
острова Самос.
После греко-персидских войн (в V в. до н. э.)
экономический подъем и развитие
демократических учреждений стали почвой,
способствующей достижению новых успехов в философии
и науке. Наиболее крупные из них связаны с
деятельностью Демокрита из Абдер, создавшего
атомистическую теорию, Гиппократа с острова
Кос, учение которого об организме имело не
только медицинский, но и философский смысл,
уроженца Клазимен Анаксагора, который, при-

Античная психология
33
дя в Афины, развил взгляд о том, что природа
построена из мельчайших материальных
частиц— «гомеомерий», упорядочиваемых
благодаря внутренне присущему ей разуму.
Афины в V в. до н. э. — средоточие
интенсивной работы философской мысли.
В этот же период развернулась и
деятельность «учителей мудрости» — софистов. Их
появление было обусловлено особенностями
развития рабовладельческой демократии. Возникли
учреждения, участие в которых требовало
красноречия, образованности, искусства доказывать
и опровергать.
Софисты за плату обучали этим умениям.
Изощряя технику обучения, они порой
превращали диалектику в виртуозные логические
упражнения, лишенные серьезного
познавательного значения («софистику»). Это, однако, не
дает оснований отрицать важность их вклада
в разработку ряда философско-психологпческих
проблем.
Идя навстречу общественным потребностям,
софисты выдвинули на передний план вместо
натурфилософских вопросов специфически
человеческие. В центре их интересов — человек
как познающий и действующий индивид в его
отношении к другим людям. В их учениях
обсуждались многие психологические «сюжеты»:
о зависимости познания от интересов субъекта,
о соотношении между мышлением и речью,
между чувственным и логическим в
познавательной деятельности человека и др.
Социальные противоречия в
рабовладельческом обществе обострялись. Против софистов,
доказывавших относительность и условность
человеческих понятий и установлений, выступил
Сократ, учивший, что в понятиях о ценностях
должно быть общее, незыблемое содержание.
Два великих мыслителя IV в. до н. э. Платон
и Аристотель создали системы, оказывавшие на
протяжении многих веков глубокое влияние
на философско-психологическую мысль
человечества.
Платой — родоначальник европейского
идеализма. Создавая взамен традиционной
древнегреческой мифологии новую — философскую, он
вел напряженную борьбу с материалистическим
направлением, вершиной которого в период
античности являлось атомистическое учение
Демокрита. Именами Платона и Демокрита
В. И. Ленин обозначил две основные
философские линии, непримиримость которых
пронизывает всю историю мировоззренческих битв — от
античности до наших дней.
Известная картина Рафаэля «Афинская
школа» изображает Платона указывающим рукой на
небо, Аристотеля — на землю. В этих образах
схвачено существенное различие в характере
концепций и методов двух философов. Платон
учил, что истинная реальность, каковой он
считал сферу вечных, бестелесных, чуждых всему
материальному идей, постигается устремленным
к этому высшему миру чистым умозрением.
Философию Платона подверг критике его ученик
Аристотель. «Критика Аристотелем «идей»
Платона, — отмечал В. И. Ленин, — есть критика
идеализма как идеализма вообще... подрыв основ
идеализма» [Поли. собр. соч., т. 29, стр. 255].
Хотя в философии Аристотеля и содержались
идеалистические постулаты (прежде всего
постулат о том, что перводвигателем мира
является высшая бестелесная форма), его
психологическое учение имеет биологическую
направленность и в нем доминируют материалистические
тенденции. Аристотель полагал, что идейное
богатство мира воплощено в конкретных,
чувственно воспринимаемых вещах и раскрывается
только благодаря земному общению с ними, в
эмпирической черновой работе. Итогом такой
работы, обобщившей достижения греческой
философии и науки в период, когда в результате
походов Александра Македонского резко
расширился кругозор натуралистов, явилось и само
учение Аристотеля.
С возвышением Македонии (IV в. до н. э.)
создается грандиозная империя, после распада
которой начинается новый период —
эллинистический; для него характерно укрепление тесных
связей между греческой культурой и культурой
народов Востока, а также расцвет в некоторых
эллинистических центрах (особенно в
Александрии) опытного и точного знания. Основные
философские школы этого периода представляли:
перипатетики (последователи Аристотеля),
получившие свое название в связи с обыкновением
основателя школы вести занятия, прогуливаясь
(от. греч. ïrepiîrotTSu) — гуляю кругом),
эпикурейцы (последователи Эпикура (341—270 гг. до
н. э.) — преемника Демокрита) и стоики (по
имени портика в Афинах (от греч. <; —
портик), где первоначально проповедовалась эта
философия.
Философским учениям эллинистического
периода свойственна сосредоточенность на
этических проблемах. Положение личности в
обществе коренным образом изменилось. Свободный
грек утрачивал связь со своим городом —
полисом и оказывался в водовороте бурных событий.
Его положение в изменчивом мире становилось
непрочным. Это порождало индивидуализм,
идеализацию образа жизни мудреца,
неподвластного игре внешних стихий.
Растет недоверие к познавательным
способностям человека. Возникает скептицизм, родо-

34
Античная психология
начальник которого Пиррон проповедовал
полное безразличие ко всему существующему
(«атараксию»), отказ от деятельности, воздержание
от суждений о чем бы то ни было. В
идеологическом плане учения стоиков, эпикурейцев,
скептиков утверждали покорность индивида по
отношению к военным рабовладельческим
монархиям, возникшим после распада империи
Александра Македонского. Мудрость
усматривалась не в том, чтобы познавать природу вещей,
а в том, чтобы выработать правила поведения,
позволяющие сохранить невозмутимость в
круговороте социально-политических и военных
потрясений. Вместе с тем появляются новые
центры культуры, где взаимодействуют различные
течения западной и восточной мысли. Среди
этих центров выделялись созданные в Египте в
III в. до н. э. при Птоломеях библиотека и музей
в Александрии.
Музей представлял по существу
исследовательский институт с лабораториями, комнатами
для занятий со студентами, ботаническим и
зоологическим садом, обсерваторией. Здесь был
проведен ряд важных исследований в области
математики (Эвклид), географии (Эратосфен),
механики (сюда приезжал из Сиракуз
Архимед), анатомии и физиологии (Герофил и Эра-
зистрат), грамматики, историографии и других
дисциплин. Нарастает специализация научного
труда, складываются объединения лиц, занятых
научной деятельностью (научные школы).
Совершенствование техники анатомических
исследований ведет к ряду открытий, важных не
только для медицины, но и для психологии.
В родовом обществе господствовало
мифологическое представление о душе. Каждая
конкретная чувственно воспринимаемая вещь
наделялась сверхъестественным двойником — душой
(или многими душами). Такой взгляд
называется анимизмом (от лат. anima — душа).
Окружающий мир воспринимался зависящим от
произвола этих душ. Первоначальные воззрения на
душу поэтому относятся не столько к истории
психологического знания как такового (в
смысле знания о психической деятельности), сколько
к истории общих воззрений на природу.
Принципиально новый подход выразило
сменившее анимизм учение о всеобщей
одушевленности мира — гилозоизм, осмысливший природу
как единое материальное целое, наделенное
жизнью. Решительные сдвиги произошли
первоначально не столько в фактическом составе
знания, сколько в его общих объяснительных прин-
Древний Рим, развитие культуры которого
непосредственно связано с достижениями
эллинистического периода, выдвинул таких
крупнейших мыслителей, как Лукреций (I в. до н. э.)
и Гален (II в. н. э.).
Позднее, когда революции рабов и
гражданские войны начали сотрясать Римскую империюг
широкое распространение получают
упадочнические взгляды, враждебные материализму п
опытному изучению природы (неоплатонизм).
Появившаяся на исторической арене
христианская религия становится в руках
эксплуататорских классов орудием духовного
порабощения, преградой к научному познанию
человека.
Работы Августина (IV—V вв. н. э.) и других
так называемых отцов церкви культивировали
негативное отношение к реальному миру и ин-
тровертивную (обращенную внутрь)
установку — человек должен остаться наедине с
собой, чтобы устремиться к всевышнему.
Так, начав с интеллектуальной революции,
которая взорвала мифологически-религиозное
миропонимание и принесла миру величайшее
идейное богатство, философская мысль
рабовладельческого общества в эпоху его
социально-экономического краха деградировала, стала
превращаться в служанку богословия.
Психологические воззрения периода
античности внутренне связаны с борьбой и сменой
философских идей, отражавших запросы
общественного развития, с опытным изучением
человека и его социальной практикой, а также с
успехами биологии и медицины.
2. Воззрения на природу психического
ципах. Те сведения о человеке, его телесном
устройстве и психических свойствах, которые
создатели древнегреческой философии и науки
почерпнули в учениях мыслителей Древнего
Востока, воспринимались теперь в контексте
нового, освобождавшегося от мифологии
миропонимания. »
Этот сдвиг, совершившийся в VI в. до н. э.,
стал поворотным пунктом в истории
представлений о психической деятельности. Он
интересен для понимания как генезиса
древнегреческих учений о душе, так и общей проблемы
соотношения между теоретическими воззрениями на
психику и эмпирическим знанием о ней.
В свое время Вундт выделил в психологии два
направления — метафизическое, выводящее
психические явления из общего понятия о сущности
души, и эмпирическое, изучающее конкретные
психические факты (которые он трактовал как

Античная психология
35
содержание самонаблюдения) и связи между
ними. Приняв эту точку зрения, О. Клемм в
своей «Истории психологии» отнес учения
древнегреческих мыслителей о душе к метафизической
психологии, поскольку для них исходной
служила концепция выводимости отдельных явлений
из общего начала: для одних — материального
(вещественного), для других — духовного
[Klemm, 1911, стр. 12]. Однако мнение о двух
психологиях — метафизической и
эмпирической — возникло не из обобщения реальных
исторических фактов, а из определенной
философской позиции, для которой характерно
противопоставление научных фактов тому
теоретическому контексту, с которым они всегда
неразрывно связаны. Накопление фактов трактуется
как процесс, который совершается параллельно
смене теоретических представлений о них,
притом даже как более существенный, чем сама эта
смена. Позитивизм принижает роль
теоретического мышления, а применительно к истории
познания отделяет накопление эмпирических
сведений от их понятийного, категориального
основания, полагая, что только накопление
фактов имеет ценность для прогресса науки.
В действительности, однако, факт и теория
связаны между собой теснейшим образом. На
протяжении всей истории психологической
мысли каждый существенный сдвиг в
расширении позитивного знания о человеке и его
психике сочетался с новым теоретическим синтезом
эмпирического материала.
Переход от мифологических представлений
к философско-научным и был первым из таких
синтезов. Нельзя назвать какую-либо группу
конкретных фактов, установление которых дало
бы толчок зарождению научных представлений
о психике. Перед умственным взором
древнегреческих мыслителей, размышлявших о душе,
были те же самые факты, что и перед взором их
предшественников, мысливших еще
мифологически. Но подход к фактам стал принципиально
иным.
Это не означает, что сдвиги в теоретическом
мышлении происходят спонтанно,
самопроизвольно, независимо от работы по наблюдению и
изучению отдельных явлений и ситуаций.
Древнегреческие мыслители смогли перейти к
принципиально новой интерпретации окружающего
мира только потому, что обобщили итоги
реальной, практической деятельности людей по
преобразованию и постижению этого мира.
Успехи в области материального
производства и социально-экономические изменения
позволили выработать новую методологию, которая,
в свою очередь, стимулировала всю
эмпирическую работу по изучению окружающей природы
и деятельности человека в ней. Эта методология,
ознаменовавшая преобразование
мифологического способа мышления в причинно-научный,
зиждилась на идее о том, что единство мира
определяется его материальной первосущно-
стью, порождающей по внутренне свойственным
ей законам все неисчерпаемое многообразие
явлений.
С точки зрения Вундта, Клемма и других
авторов, разделявших психологию на
метафизическую и эмпирическую, история
научно-психологического знания начинается с метафизической
установки на выведение отдельных психических
фактов из общего понятия о душе. Истинное
начало этой истории, однако, совсем иное и
лежит в утверждении принципа выводимости
психического (души и ее проявлений) из общих
законов материального мира. Это означало, что
для познания души нужно идти в глубь
мироздания. «По каким бы дорогам ты ни шел, не
найдешь границ души, так глубок ее логос».
Этот афоризм, ярко выразивший идею
нераздельности «искорки» индивидуальной души и
космоса, принадлежал Гераклиту из Эфеса
(530—470гг. дон. э.).
По его учению, цитируемому в дальнейшем
по книге «Материалисты древней Греции»
[1958], все вещи суть модификации огня —
«мерами вспыхивающего, мерами угасающего». Все
существующее, в том числе телесное и душевное,
непрерывно изменяется, безостановочно течет.
«Наши тела и души текут как ручьи».
В микрокосме организма повторяется общий
ритм превращений огня в масштабах всего
космоса. Огненное начало в организме и есть
душа — психея. Она рождается из водного
состояния и в него возвращается: «Психеям
смерть — стать водою, воде же смерть — стать
землею; из земли же вода рождается, а из
воды — психея» [там же, стр. 44].
Душа, согласно Гераклиту, испаряется из
влаги. Вновь возвращаясь во влажное
состояние, она гибнет [там же, стр. 42]. Но между
состояниями «огненности» и «влажности»
имеется множество переходов. Так, «опьяневший
муж... не замечает, куда идет, ибо психея его
влажна» [там же, стр. 52]. Напротив, чем душа
суше, тем она мудрее и лучше [там же]. «Ог-
ненность» и «влажность» непрерывно
порождают одно другое. Каждое из состояний является
одновременно и самим собой и другим.
Гераклит не только утверждает вслед за
своими предшественниками — философами VI в.
до н. э., принадлежавшими к так называемой
милетской школе (выходцами из Милета —
греческой колонии в Малой Азии — Фалесом, Анак-
симандром и Анаксименом), идею единства, не-

36
Античная психология
раздельности внешней природы и души, но и
впервые в истории психологической мысли
проводит ряд важных разграничений: он разделяет
психические и допсихические состояния в
организме, переходящие одно в другое. Внутри
самого психического разделяются чувственное
познание и мышление, а также уровни понимания,
которые ставятся в зависимость от приобщения
индивидуальной души к «космическому огню»,
т. е. к закону и первооснове реального мира.
Переходы от «влажности» к «огненности» в
отдельном организме определяются всеобщим
законом (Логосом), который «правит всем через
все», но усваивается с различной степенью
адекватности. К этому закону человек приобщается
в состоянии бодрствования. «Для бодрствующих
существует единый и всеобщий космос, из
спящих же каждый отвращается в свой
собственный» [там же, стр. 49].
Гераклитовы афоризмы запечатлели не
только новую картину мира, но и новую картину
человека. Индивид выводился из-под власти
мифологических существ, обитающих на Олимпе.
Перед ним открывалась перспектива
постижения закона бытия посредством наблюдения и
логической работы собственного ума,
позволяющей следовать всеобщему. Поведение человека
получало основание в свойственной каждому
способности мышления: «Всем людям
свойственно познавать самих себя и мыслить» [там
же, стр. 51]. Принимая решение, индивид уже
не мог полагаться на сверхъестественные силы.
Ему оставалось руководствоваться собственным
планом, ценность которого определялась
степенью близости к миропорядку.
Гераклитовы идеи о неразрывной связи
индивидуальной души с космосом, о
процессуальном характере (течении, изменении)
психических состояний в единстве с допсихическими, о
различных, переходящих один в другой
уровнях душевной жизни (зачатки генетического
подхода), о подчиненности всех психических
проявлений непреложным законам
материального мира навсегда вплелись в ткань научно-
психологического знания.
Гераклитово учение намечало определенный
способ объяснения закономерной изменчивости
мира. Однако нарисованная Гераклитом схема
превращения огня не содержала ключа к
объяснению причинной связи явлений, в том числе
и психических. Она выражала принцип
детерминизма лишь в его исходной форме.
Детерминация мирового процесса и состояний души
отдельного индивида понималась только в одном
смысле — как закономерное, необходимое
изменение, как неотвратимая смена одного
состояния другим. Между тем принцип детерминизма
не исчерпывается этим важнейшим признаком.
Понятие о закономерном развитии явлений еще
не соединялось у Гераклита с понятием о
причинах, в силу которых эти явления изменяются.
Общий вывод, скрытый в метафорических
суждениях Гераклита о подчиненности всего сущего
вечному изменению космического «мирового
огня», «мерами вспыхивающего, мерами
угасающего», был великим интеллектуальным
синтезом, подготовившим следующий шаг
детерминистической мысли. «Искорка» души у Гераклита
преобразуется в «огненные атомы» души у
Демокрита. Смысл этого преобразования состоял в
том, что если у первого «огненное» вещество
изменяется согласно ближе не определяемой
необходимости (мировому закону, Логосу), то у
второго эта необходимость приобретает форму
механического взаимодействия атомных потоков.
В иной форме идея причинности и не могла
первоначально выступить. Но чтобы перейти к
этому новому пониманию детерминации души,
потребовалось развитие другого направления
мысли, отличного от гераклитовского, но столь
же плодотворного, как и оно. У истоков этого
направления стоял один из крупнейших
древнегреческих философов Парменид из Элей в
Южной Италии (VI в. до н. э.). В истории
философии с именем Парменида и Элеатской школы, к
которой он принадлежал, связано проведение
принципиального различия между чувственно
познаваемым миром и миром умопостигаемым.
Первый отличается текучестью, зыбкостью,
вечной изменчивостью. Второй — неподвижностью,
однородностью, законченностью.
Эта концепция тождественного самому себе
бытия выражала принцип его сохранения. Она
имела важное значение в эволюции
представлений о развитии и изменении вещей.
Отправлявшиеся от нее последующие мыслители отвергли
возможность возникновения «из ничего» и
исчезновения «в ничто», а всякое изменение
стремились свести к соединению и разделению
элементов, общая сумма которых в природе, как
предполагалось, всегда остается одной и той же
(т. е. идентичной неизменному и
тождественному самому себе бытию). Поскольку же
психическое трактовалось как свойство телесной
субстанции, то и многообразие психических
явлений выступало как производное от различных
форм смешения элементов этой субстанции.
Эмпедокл (490—430 гг. до н. э.) переработал
«теорию первоначала» в учение о четырех
«корнях» существующего (огонь, воздух, вода,
земля) — этих неизменных, вечных и живых
первоэлементах, вступающих в бесконечное
множество разнообразных соединений под действием
двух весомых и протяженных начал — Любви и

Античная психология
37
Вражды. Все бесчисленные свойства тел, в том
числе и психические, выводились из смешения
в различных пропорциях указанных четырех
элементов.
Анаксагор (500—428 гг. до н. э.), считая мир
состоящим из бесчисленного множества
качественно различных частиц (гомеомерий), учил,
что их движение упорядочивается благодаря
уму (нус). Термин «ум» («нус») обозначал одну
из главных категорий древнегреческой
философии. Он указывал на начало, придающее
процессам природы и человеческому поведению
(включая мышление) закономерный характер.
Заблуждением было бы соединять этот термин
с возникшими значительно позднее взглядами
на ум как особую бестелесную сущность,
внешнюю по отношению к материальным телам и
организму, в котором она проявляется. Именно
исходя из этих позднейших взглядов, некоторые
авторы пришли к выводу, будто приоритет в
подчинении материальных и психических
явлений высшему разуму (духу) принадлежит
Анаксагору (так полагал, например, известный
немецкий психолог Клагес). В действительности
же Анаксагор шел общим путем
древнегреческих материалистов, стремясь найти в самой
природе, в характере ее движения и законов
основу тех явлений, которые представляют
сферу разума. Анаксагор считал ум «принципом
всего», который присутствует как в
безраздельном хаосе вещей, так и в возникшем из него
космосе. Но эта сущность не духовная сила, а
«тончайшая и чистейшая из всех вещей». О
материалистическом характере взглядов
Анаксагора говорит также их критика со стороны
идеалиста Платона. Роль Анаксагора в разработке
учения о детерминизме состояла в том, что он
в объяснении закономерностей природы не
ограничился идеей необходимости (воплотившейся в
гераклитовском образе закономерных вспышек
мирового огня), но впервые в истории философ-
ско-психологической мысли утвердил принцип
организации, упорядоченности, зависимости
частей от целого, которая присуща вещам по
природе. Анаксагор впервые осознал необходимость
для натуралиста мыслить природу в терминах
упорядоченности ее компонентов, а не только их
смешения и соударения.
Разумность природы выражена, по
Анаксагору, в способе построения и характере движения
тел. Ум материален не в том смысле, что
идентичен с одной из вещественных стихий, как
полагали милетцы, или с их смесью, как считал
Эмпедокл, но прежде всего в качестве способа
организации вещества. Анаксагор принял в
качестве критерия различий между формами
жизни совершенство их организации: чем
совершеннее организация тела, тем в большей степени
представлен в ней «ум».
При всей неопределенности критерий
«совершенства» вносил элемент объективного подхода
к описанию «ума». Ведь речь шла о
совершенстве телесной организации, существующей и
познаваемой объективно. «Человек, — говорил
Анаксагор, — является самым разумным из
животных вследствие того, что он имеет руки»
[«Материалисты древней Греции», 1958, стр.
150]. Этот вывод вызвал возражение Аристотеля,
полагавшего, что здесь действует прямо
противоположное отношение (т. е. что разум
определяет характер использования человеком
передних конечностей).
В утверждении Анаксагора нужно видеть
нечто большее, чем удачный афоризм. В нем
запечатлелось общее направление его мысли — поиск
объективных критериев разумности с целью
различения уровней организации живых
существ.
Демокрит (ок. 460—370 гг. до н. э.) вслед за
Лёвкиппом (500—440 гг. до н. э.) разработал
атомистическую модель мира, воплотившую
принцип причинности. В беспредельном
пространстве, сочетаясь в несчетное множество миров,
движутся по неизменным законам неделимые и
непроницаемые частицы, среди которых
наиболее подвижными являются легкие и
шарообразные атомы огня, образующие душу. Она,
таким образом, лишь одна из разновидностей
вещества среди других. Физический закон
рассеяния применим и к телу и к душе, которая
ведь тоже является телесной. Поэтому Демокрит
отвергает бессмертие души.
В понятие о душе во времена Демокрита
включились как признаки общей жизненности
тела, так и известная из опыта способность тела
ощущать, мыслить, стремиться. Но обе эти
категории признаков, представлявшиеся
гилозоистам первичными, далее неразложимыми (хотя
объективными и материальными) свойствами
всех физических объектов, выступили у
Демокрита как подчиненные общим закономерностям
движения атомов.
Успехи, достигнутые древнегреческими мате-,
риалистами в понимании души, были огромны.
Они обусловили крупный скачок от мифологиче- (
ского мышления к научному. Принципы
необходимости (Гераклит), упорядоченности
(Анаксагор), причинности (Демокрит) были
утверждены не только применительно к физической
природе, но и к психической деятельности.
Материалистическое направление явилось
методологической основой естественнонаучного
объяснения конкретных психических
проявлений: чувственных восприятий, индивидуальных

38
Античная психология
различий, сновидений, памяти, аффектов и др.
Оно разрушало мифологические воззрения на
действительность, отстаивало принципиально
новую трактовку природы, физического мира.
Человек выступал как частица этого мира,
живущего по естественным законам,
построенного из воды, огня или воздуха, из анаксагоров-
ских гомеомерий или демокритовских атомов.
Этому направлению противостояли школы,
главные психологические доктрины которых
строились на восходящих ко временам
безраздельного господства мифологии представлениях
о бессмертии и перевоплощении душ. Две школы
приобрели наибольшую популярность в Древней
Греции — Пифагора и Платона. Пифагорейская
школа (об основателе которой нет достоверных
сведений) была религиозно-мистическим
союзом, проповедовавшим учение о вечном
круговороте душ, о том, что душа прикреплена к
телу только ради наказания. Но не это учение,
связанное с древневосточными религиями,
определяет значение пифагорейства в истории фило-
софско-психологической мысли, а возведение
чисел в ранг первоначала вещей. Мироздание,
согласно пифагорейцам, имеет не вещественную,
а арифметически-геометрическую структуру. Во
всем существующем — от движения небесных
сфер до грамматики — царит гармония,
имеющая числовое выражение. Душа также
гармония — гармония противоположностей тела.
Количественные закономерности
действительности предстали в пифагорействе в
мистифицированном виде. Их нетождественность
качественному взаимодействию вещей была
абсолютизирована, дав повод для вывода о том, что числа
существуют на собственном основании.
Так возникла гносеологическая предпосылка
отчуждения математических попятий от
человеческого разума, превращения их в
нематериальные сущности особого рода и подстановки их
на место реальных объектов и их отношений,
имеющих как количественную, так и
качественную определенность.
Первоначально в пифагорейской школе
(просуществовавшей свыше 200 лет — VI—IV вв. до
н. э.) доминировало понимание числа, близкое
к натуралистическому, т. е. числа мыслились не
только как самое мудрое и существенное в
вещах, но и как неотличимое от них.
Числа делились на квадратные,
прямоугольные и т. д. Но постепенно они
«дематериализуются», отделяются от вещественных явлений и
превращаются в их причины.
Противопоставление мыслимого чувственному
и признание за первым роли главной
детерминанты бытия достигают апогея у Платона.
Прежде чем рассмотреть его учение, коснемся
социальных и идеологических обстоятельств,
стимулировавших развитие философского
идеализма. Школа Платона сложилась в Афинах в
период, когда это государство-полис, бывшее
промышленным, торговым и культурным
центром Эллады, вступило в полосу острого
социально-политического кризиса, военных неудач,
разложения рабовладельческой демократии. Мы
уже говорили о деятельности софистов,
связанной с запросами политических институтов
греческого полиса эпохи расцвета этой демократии,
когда повысилась ценность человеческой
личности (конечно, свободного, а не раба), ставшей
активным участником общественных дел.
Все резче и откровеннее в поучениях софистов
звучали субъективистские и анархистские
выводы об условном характере человеческих
понятий и установлении.
На переднем плане теперь выступали не
натурфилософские, а специфически человеческие
проблемы.
Перед познающим умом обнажилась область
явлений, где нет непреложной необходимости,
подобной законам космического огня или
движения атомов, но где действуют исторически
преходящие факторы и правила, от которых
можно отступать.
Интерес к человеку, созданный ситуацией, в
которой действовали софисты, привел к
интенсивному обсуждению различных аспектов
человеческой жизни, как интеллектуальных, так и
нравственных.
Субъективизм и релятивизм 1 софистов
встретили решительную оппозицию со стороны одного
из самых замечательных мыслителей древнего
мира — Сократа (470—399 гг. до н. э.).
Сын ваятеля и акушерки он, получив общее
для афинян того времени образование, стал
философом, обсуждавшим проблемы теории
познания, этики, политики, педагогики с любым
человеком, согласившимся отвечать на его вопросы,
на улице, на рыночной площади, где бы то ни
было — в любом месте, в любое время. Сократ —
в отличие от софистов — не брал деньги за
философствование, и среди его слушателей были
люди самого различного имущественного
положения, образования, политических убеждений,
идейного и нравственного склада. Смысл
деятельности Сократа (она получила название
диалектики — нахождения истины с помощью
1 Один из первых софистов — Протагор (ок. 480—
410 гг. до н. э.) сделал из учения Гераклита о вечном
изменении мира вывод, согласно которому пи о чем ничего
определенного сказать нельзя. Человек, учил Дрота-
гор, «есть мера всех вещей, существующих, что они
существуют, несуществующих, что они не существуют».

Античная психология
39
беседы) состоял в том, чтобы путем
определенным образом подобранных вопросов помочь
собеседнику найти истинный ответ (так
называемый сократический метод) и тем самым
привести его от неопределенных представлений
к логически ясному знанию обсуждаемых
предметов (обсуждению подвергался обширнейший
круг «житейских понятий» о справедливости,
несправедливости, добре, красоте, мужестве и
т. д.). Девиз Сократа гласил: «Познай самого
себя». Но ошибочпо было бы истолковывать это
знаменитое выражение в том смысле, что
Сократ впервые в истории психологии обратился к
интроспекции как особому методу познания2.
В действительности под познанием самого
себя разумелось не обращение «во внутрь» — к
собственным переживаниям и состояниям
сознания (само понятие о сознании к тому времени
еще не вычленилось), но анализ поступков и
отношений к ним, нравственных оценок и норм,
человеческого поведения в различных
жизненных ситуациях.
Антропологическая (взамен
натуралистической) направленность сократовского анализа
привела к сдвигам в понимании сущности души.
В прежних философско-психологических
концепциях главная задача усматривалась в том,
чтобы объяснить место души в природе. И этот
подход, как мы видели, принес античной
психологии важные достижения. Принцип
детерминизма — закономерной, необходимой и
причинной связи явлений, сложившийся как итог
напряженных познавательных усилий,
непрерывно контролпруемых
общественно-производственной практикой, был распространен на психику.
Однако с нарастанием интереса к человеку и
его взаимоотношениям с другими людьми (а не
только с природой), с углублением анализа
продуктов интеллектуальной деятельности
(понятий) и социально-этических регуляторов
поведения все более и более очевидным становилось,
что совместить прежнее натуралистическое
объяснение сущности живого с такими явлениями,
как человеческая способность мыслить в
абстрактных понятиях, стремиться к возвышенным
целям, выбирать соответственно голосу совести,
невозможно. Но ведь эти способности
существуют реально, образуя совокупность особых
человеческих качеств. На них и сосредоточил свой
2 По мнению американского историка психологии
Роберта Уотсона, с точки зрения перспектив
психологии «это был один из первых случаев, если не первый,
систематического использования интроспекции,
которая служила впоследствии главпым психологическим
методом» [Watson, 1963, стр. 19].
взор Сократ, мысля под термином «душа»
прежде всего психические качества индивида,
свойственные ему как разумному существу,
умеющему действовать согласно пониманию лучшего.
Этот термин в древнегреческом мышлении все
определеннее становится обозначением
признаков, которые выступают в тех случаях, когда
поведение человека рассматривается с точки
зрения его волевой и интеллектуальной
регуляции3.
Сдвиги в понимании души, а также трудности
предшествующего античного детерминизма
использовал Платон (428—348 гг. до н. э.), в
философской системе которого отразились
идеологические и политические устремления
реакционной части рабовладельческого общества.
Материализм в Древней Греции, как и во всей
истории человеческой мысли, был внутренне
связан с изучением природы, с материальным
производством. Приобретая власть над
явлениями природы, человек убеждался в их
подчиненности естественным причинам, постигаемым
чувственным опытом и размышлением.
Материалистическое мировоззрение обусловило
переход от мифа к Логосу.
Философский идеализм, родоначальником
которого в западном мире был Платон, развивался
на другой почве. Для него исходной была
область не природных, а морально-этических
явлений, которых еще не коснулось научно-
детерминистическое объяснение. Это и
благоприятствовало типичному для Платона
смешению мифа и Логоса.
[[ Центром платоновского учения было
положение о том, что чувственное и умопостигаемое
принадлежат к двум несопоставимым пи в каком
отношении мирам. Стремление расчленить
чувственно воспринимаемые и мыслимые
предметы, наметившееся в учениях философов VI —
V вв. — Гераклита, Парменида, Пифагора,
Демокрита, Сократа, не было заблуждением.
Логическое мышление имеет особый состав и
структуру» которые позволяют постигнуть устойчивое,
существенное, закономерное за картиной того,
что дано в ощущениях и чувственных образах.
Приобретение логически достоверного знания
имеет особую ценность, засвидетельствованную
всей практикой использования математических
и других общезначимых формул и схем, позво-
3 Главным двигателем человеческого поведения,
согласно Сократу, должен быть разум, ибо продукты
разума в отличие от изменчивых чувствований
обладают непреходящей прочностью. Из-за незнания
человек принимает за реальное добро то, что таковым не
является. Зная, как надо поступать, человек не
отступит от этого правильного знания. Добродетель есть
знание или мудрость.

40
Античная психология
ляющих овладеть бесконечным многообразием
изменчивых частных ситуаций.
У входа в платоновскую академию было
написано: «Не знающий геометрии — да не войдет
сюда!» Геометрические фигуры и их
преобразования являлись особым объектом — и зримым и
незримым. Они чувственно воспринимались —
требовали интеллектуальных усилий, с одной
стороны, сложной системы умственных
операций — с другой. В итоге этих усилий и операций
человек овладевает знаком любых вещей, в
которых представлены эти формы.
Уже в сознании пифагорейцев математические
понятия выросли в нечто сверхъестественное.
Число отъединялось от вещей, вне которых оно
не существует, и восторженно почиталось как
их сущность и причина. Платон через несколько
лет после казни своего учителя Сократа
совершил путешествие в Южную Италию и Сицилию,
где общался с пифагорейцами. Пройдя школу
Сократа, он усвоил метод диалектики как
беседы, ведущей от смутных и непродуманных
мнений к точному и твердому знанию о
существенном. Теперь это направление соединилось с
пифагорейской трактовкой числа как самого
существенного, как первопричины и прообраза
преходящих вещей.
У пифагорейцев основу миропорядка
составляли числа, Платон же представил сферу вечных
форм, скрытых за небосводом, в виде царства
идей. Это царство незыблемо и нетленно, тогда
как все чувственное — воспринимаемое, начиная
от мира неподвижных звезд до непосредственно
ощущаемых предметов, — все это лишь
сокращенные и затемненные идеи, их несовершенные,
слабые копии.
Перед нами столь последовательный идеализм,
какой только может быть. Лдеи первичны,
действительность, в которой живет человек,
вторична, производна. Не идеи продукты
человеческого разума, а, напротив, разум стремится им
подражать. Они существуют объективно,
независимо от людей и от вещей. Система Платона —
это объективный идеализм в его классическом
выражении. В целом картина бытия выступает
у Платона в следующем виде: идеи причастны к
космическому уму (нусу), а мировая душа,
которая является принципом самодвижения всего
сущего, объединяет космический ум и
пассивную бесформенную материю.
Это мифологическое построение не должно
дать повод игнорировать реальную ценность
платоновского вклада. Платон показал, что у
разума имеются специфические содержания —
общезначимые, отличающиеся от чувственных
образов понятия, в приобщении к которым и
заключается умственная деятельность индивида.
Природа этих понятий и природа этой
деятельности были представлены в крайне превратном
виде — понятия были отнесены к лежащему по
ту сторону природы вневременному царству
идей, а умственная активность изображена в
виде воспоминаний души о своем доземном
существовании. Платон преувеличил одну из
особенностей человеческого сознания —
представленность в нем идеальных форм и
содержаний. Но только тогда она и стала заметной.
Идеализм обнажил и обострил реальные
трудности на пути проникновения научной мысли в
область психического. Противопоставляя
различные порядки явлений, выдвигая вопросы,
которые до того не появлялись в поле
философского анализа, делая упор на уязвимых пунктах
материалистической линии, он стимулировал
поиски новых решений, завершенные учением
Аристотеля (384—322 гг. до н. э.).
Уроженец Стагиры (Сев. Греция), сын
медика при македонском царе, он готовился к
врачебной профессии, и его первоначальное
образование посило естественнонаучный характер.
Семнадцатилетним юношей он пришел в
Афины, где шестидесятилетний Платон возглавлял
академию, с которой Аристотель вначале был
тесно связан, но вскоре порвал. Уехав через
20 лет из Афин, он жил в различных городах
Малой Азии, где не только учил, но и занимался
научными исследованиями, преимущественно в
области биологии. Он был воспитателем
Александра Македонского, который впоследствии, во
время походов, приказал отправлять своему
старому учителю (переехавшему в Афины, где он
основал свою школу — лицей) образцы растений
и животных из завоеванных стран.
У Платона доминировала ориентация на
математику, у Аристотеля — на биологию, познание
объектов которой имело древние
материалистические традиции. Вершиной античного
материализма было учение Демокрита. Учение
Аристотеля о душе4 преодолевало с
материалистических позиций ограниченность демокритовской
трактовки души. Но и платоновские уроки, в
свою очередь, подготовили аристотелевский
синтез; этот синтез нельзя считать чисто
логическим разрешением противоречий
предшествующих периодов развития философско-психологи-
ческой мысли, ибо он был осуществлен на
естествоведческом материале, на огромных
пластах фактов — экологических,
эмбриологических, сравнительно-анатомических,
зоологических и др., объем которых необычайно возрос в
4 Это учение не следует считать чисто
психологическим, поскольку душа для Аристотеля —
общебиологическое, а не психологическое понятие.

Античная психология
41
эпоху походов Александра Македонского, когда
перед взором греческого естествоиспытателя
стало раскрываться невиданное доселе
разнообразие и богатство животного мира в его
соотношении с разнообразием природных условий.
Биологический, генетический, экологический
подход к организму — вот что определило
аристотелевское понимание природы психического.
Направленное против платоновского
дуализма, оно восстанавливало — при колебаниях в
некоторых пунктах — единство, нераздельность
души и тела и тем самым возвращало
психологическую мысль на естественнонаучную почву.
Аристотель приходит к выводу, что душа как
«начало живых существ» (общее мнение
древних) есть форма реализации способного к
жизни тела: «Необходимо душу признать
сущностью, своего рода формой естественного тела,
потенциально одаренного жизнью» [Аристотель,
1937, стр. 96]. «Правильно думают те, —
указывает Аристотель, — кому представляется, что
душа не может существовать без тела и не
является телом» [там же, стр. 41]. Решительный
итог размышлений Аристотеля — «души от тела
отделить нельзя» [там же, стр. 38] — сразу же
делал бессмысленными все вопросы, стоявшие
в центре учения Платона: о прошлом и будущем
души, способах ее соединения с телом и т. д.
Исходную модель для изучения психических
актов Аристотель почерпнул в области
общебиологических связей организма со средой (а не
идеального и этического, как Платон).
Анализируя процесс питания (обмена веществ), он
показывает, что его причиной не может быть
какой-либо физический процесс сам по себе,
например огонь, как полагали некоторые
прежние исследователи. Ведь огонь способен
возрастать и разрастаться. Что же касается
организованных тел, то для их величины и роста
«имеются граница и закон» [там же, стр. 47].
Питание происходит за счет внешнего вещества, но
оно поглощается живым телом иначе, чем
неорганическим, а именно путем
целесообразного распределения «в пределах границы и
закона». Такой специфический для живого
организма способ усвоения внешних тел и есть душа.
Она не отделенная от организма сущность, а
деятельность организма, имеющая различные
формы или уровни. Ниже мы рассмотрим эти
уровни, когда перейдем к аристотелевскому
учению о способностях души. Называемое душой—
это, согласно Аристотелю, целесообразно
работающая органическая система. «Если бы глаз
был живым существом, душою его было бы
зрение» [там же, стр. 37]. Здесь глаз трактуется
как модель целостного живого существа —
организма. Мысль, чувство, стремление так же
неотделимы от тела, как зрение от глаза. С другой
стороны, орган, не выполняющий функции,
перестает быть живым. Витализм в дальнейшем
объявил Аристотеля своим прародителем.
Основание для этого дало аристотелевское
определение души как энтелехии, целеполагающего
начала. Но необходимо различать
аристотелевское понятие об энтелехии как имманентно
присущей органическим телам целостности и
целесообразности поведения и последующие
бесчисленные интерпретации энтелехии, придавшие
этому понятию смысл особого имматериального
начала, которое мыслилось по типу
человеческого сознательного целеполагания.
Возведение души в самостоятельного,
параллельного телу деятеля (восходящее к
мифологическому образу мышления) запечатлелось в
языке, навязываясь тем самым обычному сознанию.
Чтобы освободиться от этого, Аристотель
предлагает внести семантические поправки в
общепринятое словоупотребление. «Сказать, что
душа гневается, равносильно тому, как если бы
кто сказал, что душа занимается тканьем или
постройкой дома. Именно лучше, по-видимому,
не говорить, что душа сожалеет, или учится,
или размышляет, но человек благодаря душе...»
[там же, стр. 23].
Душа и тело нераздельны. Их можно членить
только в мысли (с целью анализа их отношений,
поскольку тело есть материя, а душа — форма
и они не идентичны), но никогда в реальности.
Соответственно и процессы познания, чувств
и др. лишь условно можно считать функциями
души самой по себе. В действительности же
переживает, мыслит, учится одушевленное тело.
По сравнению не только с донаучными
взглядами, но и с представлениями предшествующих
материалистов о душе как веществе, как одном
из видов материи аристотелевская концепция
была крупным шагом вперед. Она открыла
действительную нераздельность биопсихичес кой
организации тела и его вещественного состава.
Душа, по Аристотелю, есть принцип
жизненности, специфический для живого «вещества»
способ усвоения внешних объектов. Аристотель
окончательно покончил с гилозоизмом —
учением об одушевленности (жизненности) всех
физических тел. Душа представляет неотъемлемое
начало органической жизни, но не
материального мира в целом. Специфика этого начала
выражена в целесообразности, в способности
живых тел стремиться к цели и реализовывать
ее.
Дать целесообразности живого причинное
объяснение Аристотель (как и все последующие
натуралисты до Дарвина) не мог, но он в
отличие от Платона, бравшего за образец человече-

42
Античная психология
ское целеполагание, трактовал целесообразность
высшего, сознательного уровня поведения как
завершение Предшествующих биологических
форм материального взаимодействия организма
с внешней средой, а не как результат
вмешательства внеприродных начал. В трактатах
«О душе», «О частях животных», в так
называемых мелких психологических сочинениях («О
памяти», «О сновидениях» и др.) Аристотель
изложил систему психологических понятий,
выработанных на основе объективного и
генетического метода. Во всех случаях он
рассматривал сложные и более высокие проявления
жизнедеятельности как продукт
многоступенчатого развития элементарных структур,
доступных наблюдению и эмпирическому анализу.
Лишь при объяснении высшего уровня
умственной активности (в учении о «нусе») он покидал
естественнонаучную почву и склонялся к
дуализму (подробно об этом ниже).
Вместе с тем его учение в двух отношениях
препятствовало утверждению последовательно-
монистического миропонимания. В качестве
принципа жизни душа выступила у Аристотеля
как первичное, далее неразложимое понятие.
В силу этого управляемые душой органические
явления оказались противопоставленными
неорганическому миру. На другом же полюсе, где
организм приобщается к абстрактным понятиям,
эти органические явления оказались
противопоставленными разуму как уникальной
способности.
Восстановить единство в обоих
направлениях, и в плане восстановления единства
организма с неорганической природой, и в плане его
объединения со сферой отвлеченного
мышления — стремились как последователи
Аристотеля — перипатетики, так и два главных
монистических учения эллинистического периода —
эпикурейское и стоическое. Эти направления,
определявшие на протяжении нескольких веков
общий философско-психологический «климат»
эллинистического мира и древнего Рима, в
трактовке природы психического исходили из
воззрений своих великих учителей — Гераклита
(стоики), Демокрита (эпикурейцы) и Аристотеля
(перипатетики). Высшим достижением
классической Греции в плане понимания
детерминации психических явлений следует признать, как
мы отмечали, биопсихологию Аристотеля, в
которой сомкнулись три подхода: гераклитовскии
(идея необходимости), демокритовский (идея
причинности) и анаксагоровский (идея
упорядоченности).
В пост-аристотелевский период философско-
психологическая мысль античности не могла
удержаться на достигнутом Аристотелем
уровне. Произошла регрессия к прежде достигнутым
формам детерминистического объяснения.
Стоики вернулись к идее необходимости, которая,
будучи «отщеплена» от принципа причинности,
приобрела телеологический характер. Мир
рассматривался как огромный организм,
управляемый имманентно присущей ему рациональной
душой (синонимами которой были «пневма» и
«Логос»). Она придает ему целесообразность,
неотвратимый разумный ход. Казалось бы,
стоицизм — материалистическая доктрина,
поскольку душа отождествлялась с тончайшей и
чистейшей материей, сгустками которой (различной
степени напряженности) являются вещи, мысли
и поступки. Во времена Гераклита
представление о Логосе, как правящем всем сущим
мировом огне, было безусловно материалистическим,
поскольку античная мысль еще не проделала
работу по отработке категории причинности, по
отчленению ее от другой категории — цели, по
противопоставлению материальных процессов
(причина движения которых скрыта в них
самих) идеальным формам. Не было еще ни Про-
тагора, ни Пифагора, ни Демокрита, ни Платона.
Стоики же вышли на философскую сцену после
того, как все эти членения и сопоставления были
произведены.
Их идеи могли быть восприняты античным
мышлением, прошедшим трехсотлетнюю
шлифовку (после Гераклита), не иначе как
телеологические, не совместимые с материалистическим
пониманием причинности 5.
Это понимание проповедовали эпикурейцы,
внесшие, однако, в него существенный
корректив сравнительно со своим учителем —
Демокритом. Они допустили возможность
самопроизвольного отклонения атомов от
предопределенных их предшествующим движением путей.
Возможность спонтанных изменений в природе
объясняла свободу человеческой воли,
непредопределенность выбора. Это было достижением в
онтологическом плане. Проблема же структуры,
упорядоченности, организации в плане
биопсихическом (т. е. в плане решения вопроса о
неотделимости «материи» живого тела от уровней
его организации) вообще была снята
эпикурейцами с повестки дня. И, соответственно,
достигнутое Аристотелем оставалось непревзойденной
вершиной. Не лучше было положение и у
учеников самого Аристотеля. Трудности, связанные
с понятием о душе как энтелехии, им преодолеть
не удалось. Они отказались от души как прпи-
Б Философия стоиков, считая мировую пневму
идентичной мировой душе, складывалась на крайней гра
нице гилозоизма, от которого был один шаг до идеа
лизма.

Античная психология
43
ципа структурной упорядоченности живого тела
и возвратились к доаристотелевскому, более
примитивному, но зато и более «осязаемому»
воззрению на душу как на разновидность
вещества.
Вопреки Аристотелю перипатетики признали
душу, имеющую собственного, отличного от
других элементов материального носителя,
способного к движению во внутрителесном
пространстве. Эта сила и этот носитель
представлялись как нечто сугубо материальное, идентичное
по своей сущности веществу и движению
природы. Этим объединяющим началом явлений
считалась пневма (Стратон), «пятая
субстанция» (квинтэссенция) — эфир (Критолай и его
ученик Диодор). Бессмертие души, в противовес
последователям Платона, отвергалось.
Вместе с тем из поля философского анализа
выпадали две важнейшие проблемы,
поставленные Аристотелем в связи с изучением свойств
психически регулируемой жизнедеятельности в
ее отличии от апсихического взаимодействия
природных процессов: а) проблема своеобразия
детерминации органических (и психических)
функций и б) проблема приобретения
индивидуальным человеком знания о всеобщих
истинах. Намеченный Аристотелем новый подход к
этим проблемам (психофизиологической и
психогностической) был утрачен как
перипатетиками, так и другими школами, выдвинувшимися
в эллинистический период. В то же время
естественнонаучные установки этих школ привели
к важным изменениям в общем понимании
природы психического. Именно в эпоху эллинизма
был сделан следующий шаг в направлении
разработки более дифференцированного понимания
души. Означавшее первоначально принцип
всякого изменения и движения природных тел
(гилозоизм), приобретшее после Аристотеля
значение принципа органической жизни, это
понятие в эллинистический период начинает
указывать не на все формы этой жизни, но
только на определенные, а именно на те, которые
Аристотель в своем разграничении душевных
функций считал «животными» (сенсомоторны-
ми) и разумными. Вопрос о предпосылках этого
важного сдвига в содержании понятия о душе
еще неясен. Вероятно, здесь сыграли роль две
особенности эллинистического периода: успехи
естествознания и новая философско-психологи-
ческая направленность. Последняя побудила
сосредоточиться на средствах, которые
позволили бы индивиду справиться с тревогами,
аффектами перед лицом социальных невзгод и
потрясений. Что же касается успехов естествознания,
то они все отчетливее выявляли различия
между растительным и животным миром.
Аристотель сосредоточился на общем,
стремясь в целостном взгляде представить всю
живую природу как различные уровни развития
единого «организма». Его ученик и преемник
Теофраст (которого называют отцом ботаники)
основные усилия положил на изучение
растительного мира. Другой перипатетик Стратон был
организатором музея (научного института) в
Александрии, о котором уже шла речь. В музее
велась интенсивная работа по изучению
строения и функций организма человека и животных.
Нараставшая специализация научного труда
вела ко все более определенному пониманию
различий ме-жду теми формами жизни, которые
Аристотель объединял общим термином «душа».
Предпосылкой изменений содержания этого
термина могли быть также этико-психологиче-
ские запросы. Растительные же организмы не
сталкиваются с проблемами, которые
приходится испытывать существам, склонным к
аффектам, страху, стремящимся избежать боли и т. д.
А ведь именно этот аспект больше всего заботил
тех, кто продолжал размышлять о природе
души. Субъективно-этический подход сменял
объективно-биологический, определявший
ориентацию аристотелевской мысли.
Сдвиги в трактовке души отражаются в
появлении новых терминов.
Последователь Демокрита — Эпикур (341 —
270 гг. до н. э.) заменяет демокритовское
представление о душе как разновидности огненных
атомов, делающих тело — при достаточной их
концентрации — живым, концепцией, которая,
сохраняя принципы атомистической философии,
отделяла начало общебиологических явлений от
психических. Утверждалось, что материал души
неоднороден и состоит из четырех элементов.
Каждый из них имеет свое назначение: огонь —
основа тепла, испарение (пневма) — движения,
ветер — охлаждения и, наконец, четвертый
безымянный элемент представляет «душу души»,
являясь носителем всех проявлений психической
деятельности, начиная от ощущений. Ученик
Эпикура в древнем Риме — Лукреций (99—
59 гг. до н. э.) нашел имя для неизъяснимо
тонкой безымянной материи Эпикура. Он назвал ее
animus (дух) в отличие от anima (душа).
Разграничение это свидетельствовало о том, что созрело
новое понятие. Это понятие, объясняемое в
главном труде Лукреция «О природе вещей»
(основную задачу которого автор видел в том, чтобы
развеять религиозные суеверия), указывало на
различие форм движения в едином
материальном «атомарном» мире. «Жизненность» и «пси-
хпчность» организма различаются, но и одно и
другое вещественно по своей сути; оба
представляют движущиеся материальные частицы.

44
Античная психология
Будучи разновидностью материи, душа, по
Лукрецию,- активна, деятельна, она способна
подчинить себе тело, состоящее из более грубой
материи. Поэтому материализм не совпадает с
мнением о рабской зависимости высших
психических проявлений от низших. Этому постулату
придавалась особая важность, прежде всего в
связи с решением этических задач. Вместе с тем
Лукреций решительно отвергал чрезвычайно
популярные в ту эпоху представления стоиков о
том, что вся природа пронизана разумом. Есть
только атомы, учил Лукреций, движущиеся по
естественным законам, из которых нужно
выводить и сам разум.
Стоики, с которыми полемизировали и
Лукреций и другие эпикурейцы, представляли космос
как единое целое, состоящее из бесконечных
модификаций огненного воздуха — пневмы.
Одной из этих модификаций является душа.
Если для эпикурейцев космос материален, то у
стоиков он выступает в виде наделенной
психическими свойствами пневмы, идентичной
«мировой душе». Стоики ввели понятие о степенях
«напряженности» или «тонуса» пневмы, а также
разграничили пневму «психическую» и пневму
«растительную».
Мы видим, что в трактовке души, несмотря на
все различия между школами, появились новые
моменты. Понятие о душе все реже применяется
к доанимальному уровню жизнедеятельности.
Оно начинает терять свои прежние признаки и
обозначать только психические (в близком к
современному смыслу термина) проявления.
Века напряженной интеллектуальной работы
(стимулированной успехами
конкретно-научного изучения природы и запросами социальной
практики) потребовались, чтобы понятие о душе
преобразовалось из мифологического двойника
тела в близкое к современному обозначению
определенного круга жизненных проявлений.
Следует при этом иметь в виду и два
существенных момента, отличавшие это уже
изменившееся понятие от современного. Во-первых, душа
идентифицировалась с веществом («пятой
субстанцией», пневмой, атомами). Во-вторых, еще
не запечатлелось ни в раздумьях о ней, ни в
соответствующих терминах различие между душой
сознательной и бессознательной. Потребовалось
несколько столетий, чтобы такое различие было
проведено6. Поэтому, пользуясь термином
«душа», как и другими терминами, закрепившими
• Историк философии Фуллер обращает внимание
на то, что в древнегреческом языке нет эквивалентов
таких слов, как «личность», «самосознание, «эго», и
других терминов, указывающих на уникальность
личности и ее внутреннего опыта [Fuller, 1945].
искания древних, необходимо избегать
проецирования в эти слова современного содержания.
Следующим шагом стала дифференциации
внутри самого психического, зарождение
понятия о сознании. К этому понятию вели
достижения физиологии органов чувств и движений,
факты которой говорили о различных уровнях
психической деятельности, дальнейшая
индивидуализация личности, стимулировавшая
осознание ею собственной активности.
Вплотную к понятию о сознании подошел
знаменитый римский врач Гален (129—199 гг.
н. э.). Его главным объяснительным принципом
при анализе нервно-психической деятельности
являлась уже знакомая нам категория — пневма.
Стоики, в традициях которых воспитывался
Гален, различали пневму «психическую» и
пневму «растительную». У Галена наметилось
разграничение внутри самой «психической» пневмы
на периферическую (ею наполнены нервные
каналы) и центральную, непрерывно
движущуюся в мозгу. Воздействие на орган чувств
изменяет состояние «психической» пневмы в органе,
но этого само по себе недостаточно, чтобы
возникли впечатления, о которых индивид способен
дать отчет. Для этого необходимо, чтобы с
периферической «психической» пневмой соединилась
центральная (также «психическая», но теперь
уже другого рода). В этом случае телесное
изменение, предполагающее «психичность» органа,
где оно происходит, начинает распознаваться
душой, также являющейся разновидностью
пневмы. Распознавание в системе идей Галена, как
полагает немецкий историк психологии
прошлого века Зибек, есть нечто близкое к
современному понятию сознания [см. Siebek,
1880, стр. 366].
Возникшая в эпоху начавшегося краха
рабовладельческого общества, идеологическая
атмосфера придала зарождавшемуся понятию о
сознании особую окраску. В обстановке нарастания
идеологической реакции это понятие было
использовано с целью укрепления и
распространения догматов христианской религии,
появившейся на авансцене истории.
Проповедуя абсолютную имматериальность
души, Плотин (204—270 гг. н. э.) утверждал,
что душа обладает способностью направляться
не только «вверх»—к божеству и «вниз»—к
низменному материальному миру, но и к самой
себе, воспринимая тем самым свою собственную
деятельность.
Во многом сходны с плотиновскими
психологические воззрения Августина (356—430 гг.
н. э.). Так же как и Плотин, он с фанатической
последовательностью проповедовал спонтанную
активность души, ее гетерогенность всему мате-

Античная психология
45
риальному, включая тело, с которым она
временно соединена. Все знание, по Августину,
заложено в душе, которая живет и движется в
божестве. Знание не приобретается ею, а
извлекается из самой себя благодаря направленности
воли на реализацию внутренних сил.
Основанием истинности является внутренний
опыт: душа поворачивается к себе, постигая с
предельной достоверностью собственную
деятельность и ее незримые продукты.
Решая теологические, а не психологические
задачи, Августин тем не менее развернул всю
систему аргументов, которая на века стала
путеводной нитью для интроспективной психологии.
Мы находим здесь единство и самодеятельность
души, независимой от тела, но использующей
его в качестве своего орудия, и внутренний опыт
как непогрешимое средство познания
психического. Именно под этими лозунгами шли бои
против естественнонаучной психологии вплоть
до XX в.
К важнейшим достижениям античного
периода относится переход от глобального
представления о душе к более дифференцированному,
появление категорий, разделяющих поведение
органических тел и неорганических, открытие
специфики психической формы жизни по
сравнению с общебиологической, зарождение
понятия о сознании как особой форме существования
душевных явлений.
Разделение живого и неорганического, живого
и психического, психического и сознательного
вовсе не является самоочевидным,
непосредственно данным. Если и в XX столетии мы
продолжаем дискутировать о критериях жизни,
психики и сознания, то что говорить об античных
мыслителях, за плечами которых не было
многовекового опыта развития опытного знания.
Различия, ими открытые, стали предпосылкой
всего последующего изучения психической
деятельности, ее форм и уровней.
Вместе с тем членения, о которых идет речь,
проводились античными философами в пределах
целостного представления о душе в ее единстве
с мирозданием. Душа — огонь, воздух, число,
Как уже отмечалось, рост
естественнонаучных представлений о психике на протяжении
всей истории человеческой мысли тесно связан
с успехами в познании ее органического
субстрата.
Издавна было выработано важное обобщение:
живое тело находится в зависимости от внешней
движущееся начало, принцип организации,
пневма, квинтэссенция («пятая» субстанция,
как материальное дополнение к четырем
основным элементам). Во всех случаях под душой
подразумевалось нечто самое существенное не
только для жизни человека, но и для всего
бытия. Говоря современным языком, психология
была частью физики (в онтологическом смысле,
а не в смысле отдельной науки). Принцип
нераздельной связи человека с космосом определял
понимание того, что сейчас называется
психикой, разумом, сознанием. Этот принцип
разрушался идеализмом, который, противопоставив
человека физической природе, доказывал, что
понятия, сложившиеся при ее изучении, в
принципе неприложимы к душе как особой сущности,
обладающей уникальными свойствами, такими,
как способность постигать внечувственные
истины, подчинять поступки этическим идеалам и,
наконец, превращать в объект анализа самое
себя. Эти реальнейшие свойства человеческой
души, действительно не выводимые ни из
метаморфоз огня, ни из потоков атомов, ни из
сгустков пневмы, ни из каких-либо других
физических «моделей», разработанных античным умом,
получили в идеалистической философии
фиктивное объяснение. Его фиктивность не только в
неомифологических конструкциях (сменивших
старую языческую мифологию) типа
платоновского надзвездного мира идей или плотиновской
картины эманации индивидуальной души из
мировой, но и в утверждении, будто самые
сокровенные — интеллектуальные и мотивацион-
ные — проявления человеческой натуры не
имеют никакого аналога во вселенной и потому в
принципе не подвластны причинному
мышлению.
Мифология Платона и Плотина представляет
для нашего времени антикварный интерес.
Преодоление же указанного постулата имеет к
современной мысли прямое отношение, ибо
детерминистское, конкретно-научное объяснение
логического мышления, нравственной мотивации
и аппарата самосознания и самоконтроля
остается ее высшей задачей.
3. Материальный субстрат
психических явлений
природы, а деятельность души, в свою очередь,
от жизни тела. Главным фактором жизни
телесной и психической было признано
кровообращение. Это учение разрабатывалось в Вавилоне,
Египте, Китае, Индии, Грузии. Очень древним
является также понятие о пневме — особом,
подобном разогретому воздуху тончайшем вещест-

46
Античная психология
ве, проносящемся по кровеносным сосудам, но
отличном от крови и выполняющем функции
носителя психических актов.
Понятие о пневме играло огромную роль в
воззрениях людей не только древнего мира, но и
средневекового общества. На нем зиждились
философские системы. Оно широко
использовалось как в древневосточных религиях, так и
христианским богословием. Сугубо
гипотетический характер понятия о пневме, его
непроверяемость эмпирическими средствами создавали
предпосылки для фантастических взглядов и
суеверий. Вместе с тем нельзя забывать и о том,
что в античном обществе научный опыт
коснулся (притом весьма поверхностно) лишь
морфологического субстрата нервно-психических
явлений. Понятие о пневме удовлетворяло в течение
многих веков потребность естественнонаучной
мысли в том, чтобы понять природу
материального носителя душевных процессов. В
медицинских кругах пневма мыслилась как факт, а не
как теория.
Как отмечает Бретт, представление о пневме у
древних было чем-то напоминающим
современные представления о паре в локомотиве:
законами ее расширения и сжатия объяснялась жизнь
как механическая система работы [см. Klein,
1970, стр. 106]. При этом, однако, необходима
существенная оговорка: пневма мыслилась как
носитель души в различных ее разновидностях,
как органических (если пользоваться
современным термином), так и психических. Поэтому
термин «механизм» применительно к древнему
способу объяснения нельзя употреблять без
оговорки, без учета того, что истинно механическое
объяснение стало возможно лишь в эпоху, когда
развитие производства обусловило
принципиально новое, строго механическое понимание
причинности, до которого мысль древних
подняться не смогла. Тем не менее понятие о
пневме, для которого «моделью» служило движение
теплого воздуха, вносило «физическую» струю
(в соответствии с особенностями античной
физики), в отличие от «организменного» подхода,
более телеологического, чем физический (над
которым, однако, также довлел телеологизм).
Мнение о том, что психическое есть пневма,
поддерживалось безотносительно к философским
соображениям о функциях, выполняемых ею в
мироздании. Как только были открыты нервы
(это произошло в эллинистический период), их
немедленно начали считать каналами для пнев-
мы. Представления о пневме стали прообразом
будущего нервного процесса.
В медицинских кругах зародилось также
учение о темпераментах. Различными пропорциями
в смеси основных жидкостей объяснялись
индивидуально-психологические различия между
людьми. Область индивидуальных различий
изучалась в связи с потребностями медицины,
в схемах которой большую роль играло
определение зависимости заболеваний от строения
тела.
Люди разделялись, исходя из идеи о
преобладании одной из жидкостей в общей их смеси, на
несколько типов. Китайские медики выделяли
три главных типа, греческие — четыре. По
дошедшим до нас сведениям, первым из греческих
философов, развивших учение о четырех
темпераментах, был Эмпедокл (предложивший схему
построения мира из четырех элементов, или
«корней»).
Равномерностью смеси четырех элементов или
преобладанием в ней одних элементов над
другими, величиной, связью и подвижностью этих
элементов он объяснял уровень умственных
способностей и характерологические особенности
личности. Так, «люди... элементы которых
слишком малы и слишком тесно примыкают друг к
другу, обладают порывистостью и берутся за
многое, но, вследствие быстроты движения
крови, делают мало» [Маковельский, ч. I, 1914—
1919, стр. 109]. Сообразительность или тупость
сходным образом ставится в зависимость от
смешения и движения основных частиц.
Эмпедокл был непосредственно связан с одной
из греческих медицинских школ. Деятельность
врачебных школ, сложившихся в различных
частях Греции, не ограничивалась решением
конкретных лечебных задач. Разрабатывались и
теоретические взгляды на организм, его устройство
и зависимость от факторов внешней среды
(пища, вода, метеорологические условия), на
его изменяемость в ходе онтогенеза, на
корреляцию между физиологическими и
психологическими признаками и т. д. Формировались эти
взгляды под прямым влиянием философских
представлений, однако поиски и результаты
работы медицинской мысли накладывали, в свою
очередь, отпечаток на «картину человека»,,
какой она рисовалась в общих системах.
Формулы, касающиеся всего космоса, врачам:
приходилось переводить на свой язык, чтобы
использовать их соответственно тому, что
говорило эмпирическое наблюдение.
Школа Гиппократа (ок. 460—377 гг. до н. э.)г
известная нам по так называемому «Гиппокра-
тову сборнику», рассматривала жизнь как
изменяющийся процесс. Среди ее объяснительных
принципов мы встречаем воздух в роли силы,,
которая поддерживает неразрывную связь
организма с миром, приносит извне разум, а в мозгу
выполняет психические функции. Но единое*
материальное начало в качестве основы органи-

Античная психология
47
ческой жизни отвергалось. Если бы человек был
единое, то он никогда не болел бы. А если даже
и будет болеть, то необходимо, чтобы и
исцеляющее средство было единым.
Учение о единой стихии, лежащей в основе
многообразия вещей, заменялось учением о
четырех жидкостях (кровь, слизь, желчь желтая и
желчь черная). Как полагал Гиппократ, «из них
состоит природа тела, и через них оно и болеет,
и бывает здоровым. Бывает оно здоровым
наиболее тогда, когда эти части соблюдают
соразмерность во взаимном смешении в отношении
силы и количества и когда они наилучше
перемешаны» [1940, стр. 198—199]. Их нормальное,
свойственное природе данного тела сочетание
определяет не только здоровье, но и
конституционные особенности организма в целом, а также
его психические качества.
Главное же, что отличало гиппократовскую
школу, состояло не в замене одного телесного
субстрата несколькими, а в том, что общий
принцип сочетался с опытным изучением
дифференциальных причин. Врачебные школы Греции
решали практические задачи. Но результаты их
работы выходили далеко за пределы развития
врачебного искусства, влияли на учение о
человеке в целом как в отношении понимания
человеческой природы, так и методов ее
исследования. Вскрывалась зависимость жизни — как
телесной, так и душевной — от материальных
причин, сама же эта жизнь считалась
познаваемой путем наблюдений и опыта.
С именем Гиппократа соединяют учение о
четырех темпераментах, которое, однако, в
«Гиппократовском сборнике» не изложено.
Лишь в книге «О священной болезни»
различаются в зависимости от «порчи» мозга желчные
люди и флегматики [там же, стр. 510].
И все же традиция относить понятие о
темпераменте к Гиппократу имеет основания, ибо сам
принцип объяснения сооответствовал гиппокра-
тову учению.
То, что школа Гиппократа сделала объектом
естественнонаучного анализа проблему
индивидуальных различий, было обусловлено не чисто
медицинскими, но более глубокими причинами,
от которых сами медицинские интересы
являлись производными. Частично мы затронули
эти причины в связи с анализом деятельности
софистов.
Поворот греческой мысли ко всему, что
касается человека, отразил глубокие изменения в
общественной жизни греков периода расцвета
рабовладельческой демократии, когда
повысилась ценность человеческой личности, ее жизни
и свободы (конечно, речь идет о свободных
гражданах полисов). На проблеме
индивидуальности сосредоточивается и врачебное мышление,
выработавшее новые нормы и принципы
подхода к больному.
Реальная активизация личности побуждала
исследовать характер ее связей с природным и
социальным мирами. Соотношение этих двух
миров становится одним из главных
теоретических «сюжетов» эпохи. Он встречается и у
Гиппократа. Приводя в качестве примера образ
жизни некоторых азиатских народов в книге
«О воздухах, водах и местностях», он
доказывал, что обычай может изменить природу
организма. Это были первые попытки обсудить
вопрос о соотношении социального и
биологического в человеке.
Гуморальная направленность мышления
древнегреческих медиков вовсе не означала, что они
игнорировали строение органов, специально
предназначенных для выполнения психических
функций. Издавна как на Востоке, так и в
Греции конкурировали между собой две
теории — «сердце-иентрическая» и «мозго-цен-
трическая».
Мысль о том, что мозг есть орган души,
принадлежит древнегреческому врачу Алкмеону
из Кротоны (VI в. до н. э.), который пришел к
этому выводу в результате наблюдений и
хирургических операций. В частности, он установил,
что из мозговых полушарий «идут к глазным
впадинам две узкие дорожки» [Маковельский,
ч. I, 1914—1919, стр. 207]. Полагая, что
ощущение возникает благодаря особому строению
периферических чувствующих аппаратов, Алк-
меон вместе с тем утверждал, что имеется
прямая связь между органами чувств и мозгом.
Таким образом, учение о психике как
продукте мозга зародилось благодаря тому, что была
открыта зависимость ощущений от строения
мозга, а это, в свою очередь, стало возможным
благодаря накоплению эмпирических фактов.
Но ощущения, по Алкмеону, исходный пункт
всей познавательной работы. «Мозг доставляет
(нам) ощущения слуха, зрения и обоняния, из
последних же возникают память и
представление (мнение), а из памяти и представления,
достигших непоколебимой прочности, рождается
знание, являющееся таковым в силу этой
(прочности)» [Маковельский, ч. I, 1914—1919,
стр. 207].
Тем самым и другие психические процессы,
возникающие из ощущений, связывались с
мозгом, хотя знание об этих процессах в отличие от
знания об ощущениях не могло опереться на
анатомо-фнзиологический опыт.
Вслед за Алкмеоном Гиппократ также
трактовал мозг как орган психики, полагая, что он
является большой железой.

48
Античная психология
Из медицины эти представления перешли в
философию. Нужно, однако, иметь в виду, что
как в те времена, так и впоследствии решение
вопроса о телесной локализации
непосредственно зависело не только от анатомических знаний,
но и от философско-психологических
представлений. Ллатон; разделивший душу на три части,
соответственно искал для каждой из них свой
орган. Идеально-умственную часть (разум) он
помещал в голове (руководствуясь
соображением о том, что она ближе всего к небесам, где
пребывает царство идей), «гневливую»
(мужество) — в груди, а чувственную (вожделение) —
в брюшной полости.
Открытие Алкмеоном мозга как органа
психики в течение нескольких столетий
рассматривалось только как гипотеза. Аристотель,
который сам прошел превосходную медицинскую
школу в Северной Греции, возвращается к
«сердце-центрической» схеме. Мозг, по его
мнению, не орган психики, а аппарат,
охлаждающий, регулирующий жар крови. Будучи
фантастическими со стороны физиологической,
представления Аристотеля вместе с тем вносили
совершенно новый момент в трактовку
центрального органа психической деятельности.
Аристотелю принадлежит понятие об «общем
чувствилище», воспринятое последующей
физиологией и медициной и всерьез
обсуждавшееся вплоть до XIX в. Согласно Аристотелю, для
актуализации чувственных образов вещей (а с
этого начинается, как он полагал, сенсомоторная
деятельность организма) необходимо, чтобы
тело обладало двумя специальными
устройствами: органами чувств и центральным органом.
Благодаря деятельности центра познаются
общие качества, которые «косвенно
воспринимаются нами при каждом ощущении, таковы —
движение, покой, фигура, величина, число,
единство» [Аристотель, 1937, стр. 80]. Важнейшей его
операцией является, далее, различение
ощущений: «Невозможно различить посредством
отдельных чувств, что сладкое есть нечто отличное
от белого, но и то и другое должно быть ясным
чему-нибудь единому» [там же, стр. 86].
Какова же природа этого центра, где лежат
жизненные корни «общего чувствилища»? Они
уходят, по Аристотелю, в область прямых
связей организма со свойствами среды (сухим и
влажным), ибо центральный орган является
одновременно и органом осязания. «Тело
представляет собою среду, приросшую к осязающему
органу, через нее возникают ощущения во всем
их разнообразии» [там же, стр. 70].
Аристотелевская гипотеза об «общем
чувствилище» направляла в дальнейшем работу
физиологов — вплоть до Галлера и Прохазки,
искавших в центральной нервной системе
отделы, в которых оно могло бы быть локализовано.
С Аристотелем связана также первая
попытка определить физиологический механизм
ассоциапий. Он полагал, что душа обладает
способностью посредством центрального
ощущающего органа — «общего чувствилища» —
восстанавливать в органах чувств.в
уменьшенном объеме следы прежних движений, а стало
быть, и прежних впечатлений в том порядке,
в каком они производились внешними
объектами.
>| Запечатление образа предмета он объяснял
тем, что движение, возникшее в органе, не
исчезает сразу же, но сохраняется (застаивается).
Иногда ему противодействует другое движение,
способное устранить сохранившийся след.
Движения могут быть сходными,
противоположными и следующими одно за другим, что и служит
основанием для разграничения основных видов
ассоциаций: по сходству, контрасту и
временной последовательности. При большой
прозорливости этих догадок они носили совершенно
умозрительный характер и поэтому, конечно,
не смогли продвинуть позитивное знание о
физиологическом субстрате психического.
Существенных успехов в опытном изучении
этого субстрата добились два врача, работавшие
в Александрии в III в. до н. э., — Герофил и
Эразистрат, которым принадлежит ряд крупных
анатомических открытий, и прежде всего
открытие нервов. До них нервы не отличались от
связок и сухожилий. Напомним, что в
Александрийском музее культивировалась установка на
специализацию исследований, на тщательное
наблюдение и изучение фактов.
Александрийские врачи производили вскрытие человеческих
тел (что в дальнейшем категорически
запрещалось). Это позволило им детально описать
устройство мозга и других органов. Что касается
функций этих органов, то в качестве главного
объяснительного понятия по-прежнему
фигурировала пневма. Предполагалось, что воздух,
поступивший из легких в сердце, образует
«витальные духи», разносимые артериями по
всему телу. В свою очередь, в мозгу образуется
второй вид пневмы — «животные духи»,
наполняющие нервы, которыми снабжены органы
чувств и движений.
Употребление общего термина «пневма» для
обозначения как «растительных», так и
«животных» процессов в организме говорило о том,
что по-прежнему «душевные функции» (ведь
пневма рассматривалась как их материальное
воплощение) считались свойством всего
организма — не только психического (в
современном понимании), но и витального уровня его

Античная психология
49
жизни. Дифференциацию вносило
разграничение «духов» (пневмы) на витальные
(органические) и животные. Но и те и другие
трактовались как разновидности пневмы (души), и,
стало быть, все тело считалось управляемым
особой, материализованной силой (пневмой).
В вопросе об органе «животной души» оба
александрийца разошлись с Аристотелем и
вернулись к Алкмеону. Но у Алкмеона еще не
было дифференцированного подхода, тогда как
александрийцы считали, что «животная душа»
локализуется в определенных частях мозга.
Герофил главное значение придал мозговым
желудочкам. И это мнение удерживалось много
веков. Эразистрат же обратил внимание на
кору, связав богатство извилин мозговых
полушарий человека с его умственным
превосходством над другими животными. Эразистрату
принадлежит также заслуга открытия различия
между чувствительными и двигательными
нервами. Это различие, вскоре забытое, было вновь
открыто в XIX в.
Успехи врачей-александрийцев были
обусловлены сопоставлением анатомических
данных о строении нервной системы с
экспериментальным изучением зависимости функций от
раздражений и разрезов различных частей
мозга.
Филопон (VI в. н.э.) сообщает об опытах,
в которых путем раздражения оболочек мозга
вызывались двигательные параличи и потеря
чувствительности. Имеются сведения, что
опыты ставились и над живыми людьми
(приговоренными к-казни преступниками).
Использовав опыт александрийских врачей и
последующей медицины, Гален (II в. н. э.)
синтезировал достижения античной философии,
биологин и медицины в детально разработанную
систему. В Александрии к тому времени было
запрещено анатомирование человеческих тел.
Строение и функции органов изучались на
обезьянах и других млекопитающих.
Став хирургом у гладиаторов, Гален смог
существенно расширить свои анатомические
познания.
Органами души он признал мозг, сердце и
печень. Каждому из органов приписывалась
одна из «психических» функций соответственно
разделению частей души, предложенному
Платоном: печень — носитель вожделений, сердце —
гнева и мужества, мозг — разума. В мозгу
главная роль отводилась желудочкам, в особенности
заднему, где, по Галену, производится и
хранится высший сорт пневмы, соответствующий
разуму, который является существенным
признаком человека, подобно тому как локомоция
(имеющая свою «душу», или пневму) типична
для животных, а рост (опять-таки
предполагающий особую пневму) — для растений.
Нервная система представляет ветвистый
ствол, каждая из ветвей которого живет
самостоятельной жизнью. Нервы построены из того
же вещества, что и мозг. Они служат ощущению
и движению. Галеном различались: а)
чувствительные, «мягкие» нервы, идущие к органам
ощущений, и б) связанные с мышцами
«твердые» нервы, посредством которых выполняются
произвольные движения.
Дальнейшее развитие получило у Галена
учение о темпераментах. Оно так же, как и у
Гиппократа, базировалось на гуморальной
концепции. Гален полагал, что смешение основных
четырех соков обусловливает здоровье или
болезнь тела, а уже на этой основе варьируют
различные психические свойства. Главное
различие проводилось между нормальным
темпераментом (соответствующим родовым
признакам человека в отличие от других живых
существ) и всеми разновидностями отклонений
от него.
Абсолютно нормальное смешение соков — это
идеал, в реальности же одни соки (и качества)
преобладают над другими. У Галена нет еще
ставших потом классическими четырех
темпераментов (он полагал, что их общее число —
тринадцать), но материалы к этой схеме
подготавливались. Так, например, темперамент
с преобладанием теплого он описывает как
мужественный и энергичный, с преобладанием
холодного — как медлительный и т. д.
Вместе с тем Гален видел не только медико-
физиологический, но и философский смысл
учения о темпераментах, его несовместимость
с платоновской идеей бессмертия души. Если
душа определяется сочетанием в определенной
пропорции телесных частей, то как она может
пребывать вне этой пропорции после ее
разрушения?
Что же касается высшей формы
деятельности души — разума, то и она, будучи не чем
иным, как смешением четырех элементов в
головном мозгу, подобна остальным функциям
души и исчезает вместе с распадом смеси.
Кроме автоматизмов сердца, сосудов и других
внутренних систем, все остальные движения
Гален считал произвольными. Мышца
приводится в движение нервом посредством
проносящейся по нему психической (т. е. душевной)
пневмы. Зависимость любого мышечного
движения, связанного с моторным нервом, от
участия психического фактора души казалась
безусловной не только Галену, но и всем
поколениям после него, пока не был открыт
механизм рефлекса.

50
Античная психология
Развитие психофизиологических
представлений в античном мире приостановилось на
уровне, запечатленном системой представлений
Галена. От этого уровня с использованием
достижений арабоязычной культуры предстояло
научному знанию об организме начать свое
дальнейшее развитие лишь через полтора
тысячелетия.
Завершая наш обзор представлений древних
о материальном субстрате деятельности души
(т. е. представлений, внутренне связанных
с психофизиологической проблемой), обратим
внимание на следующее обстоятельство. Если
иметь в виду только фактические позитивные
знания в этой области, т. е. эмпирические
открытия, вошедшие в общий комплекс
современных научных истин, то они крайне скудны
и касаются исключительно анатомии
организма.
Физиологические объяснения опирались на
фиктивные понятия, каковым, например,
являлось понятие о пневме — вещественном носителе
жизненных и психических явлений. Но при
всей его фантастичности это понятие отражало
реальную потребность мысли в том, чтобы
постичь динамику совершающихся в
материальном субстрате изменений. От пневмы ведет
свое происхождение учение о «животных духах»
как потоках проносящихся по телу с огромной
быстротой частиц, подобных потокам
разогретого воздуха. В новое время эти частицы были
подведены под законы механики и до конца
XVIII в. выполняли в умах
естествоиспытателей и врачей ту функцию, которую взяло на себя
в дальнейшем понятие о нервном процессе.
И то, что для взгляда, чурающегося
исторического подхода, может показаться
мифологическим конструктом, являлось результатом
напряженной работы естественнонаучной мысли и
непременной предпосылкой ее дальнейших
успехов.
Психологические поиски древних
существенно опере'дили анатомо-физиологические
находки. Более того, сами физиологические схемы
порождались запросами психологической
мысли, исходившей из общего принципа
зависимости души от организма.
Учение о локализации души в различных
частях организма возникло после того, как в
составе самой души были вычленены различные
«части».
Чтобы физиологически объяснить
психологию, нужно сперва иметь психологию. И это
остается верным не Только применительно
к древней эпохе, когда и физиологии-то по
существу не было, но и ко всем последующим
фазам научного прогресса.
Аристотель не пришел бы к своим
умозрительным (фантастическим) рассуждениям
о «пневматическом» механизме ассоциаций,
если бы сперва не выделил сами ассоциации
как особые формы запоминания и
воспроизведения. Это же относится и к аристотелевскому
понятию об «общем чувствилище» как главном
психическом «центре».
В течение многих веков анатомы и физиологи
подыскивали для него место в организме, исходя
из психологических соображений о том, что
деятельность отдельных органов чувств сама по
себе недостаточна для познания общих качеств
вещей, для сопоставления ощущений различных
модальностей и т. д. Учение о физиологической
основе темпераментов опять-таки отправлялось
от психологической типологии, связанной с
интересами медицинской практики. Ведь все
построения, касающиеся элементов («соков»),
образующих тип, были насквозь
умозрительными, ибо являлись не обобщением фактов, а
производной учения о четырех «корнях» всего
существующего (в греческой философии).
Тонкий психологический анализ привел Демокрита
к различению четырех вкусовых качеств —
сладкого, соленого, кислого и горького. Через
две с лишним тысячи лет экспериментальная
психология в поисках основных чувственных
элементов пришла к такому же выводу. Но
Демокрит не ограничился феноменологией
ощущений. Он искал их материальный субстрат
в различии структуры атомов (сладкий вкус он
считал порождением относительно больших
круглых атомов, соленый — атомов с острыми
углами и т. п.). Описание различий в атомах
было совершенно спекулятивным, тогда как
описание различных видов вкусовых ощущений
соответствовало реальности.
Вправе ли мы, однако, прийти к выводу о том,
что испытание временем выдержали лишь те
мнения, которые касались психологических
фактов (ощущений, ассоциаций и т. д.), тогда
как выработанные древними греками
физиологические представления не имеют никакого
значения для современного научного
мышления?
Такой вывод нетрудно сделать, если
рассматривать указанные физиологические
представления сами по себе, безотносительно к
категориальной функции, которую они выполняли в
общем движении научных идей. Если же учесть
эту функцию, то окажется, что принципиальные
подходы древних не так уж далеки от
современных проблем, дискуссий и поисков.
Установка древних на выяснение физиологической
(органической) основы психики в принципе
являлась правильной. Наивно выглядят их отве-

Античная психология
51
ты. Но вопросы, поставленные ими, сохраняют
прежнюю актуальность. И кто знает, быть
может, наши ответы покажутся в не столь
отдаленном времени еще более наивными тем, кто
выработает новые решения, отвечая на все те
же вопросы, которые впервые осмыслил и над
которыми столетиями бился
древнегреческий ум.
Проблема отношений психических процессов
к пейрогуморальным остается по-прежнему
одной из самых острых, вопреки попыткам
современных позитивистов выдать ее за
псевдопроблему.
Учение о локализации психических функций,
несмотря на успехи нейрофизиологии, нейроги-
стологии, нейропсихологии и других дисциплин,
вооруженных электронными микроскопами,
телеметрическими и биохимическими методами,
электронно-вычислительными машинами и
другой новейшей экспериментальной
аппаратурой, содержит в настоящее время еще
больше белых пятен, чем в античные времена.
Конечно, представления о физиологическом
механизме ассоциаций существенно
преобразовались по сравнению с аристотелевской схемой
движения потоков пневмы. Но и сегодня о
динамике нервных (или нейрогуморальных)
процессов в мозгу при актах запоминания и
воспроизведения по ассоциации (не говоря о более
сложной — смысловой памяти) известно очень
мало.
Проблема же, поставленная Аристотелем,
находится в центре интересов многих самых
современных лабораторий, изучающих
нейрофизиологию и биохимию памяти.
Демокритовский подход к ощущениям
состоял не только в «атомизации» сенсорной сферы.
Поисками исходных инградиентов «материи»
или «ткани» сознания занялась в XIX в.
структуралистская психология Вундта — Титченера,
которая оказалась в тупике и потеряла кредит
именно потому, что представляла ощущения не
по-демокритовски, не как эффекты
определенного рода физических воздействий на
воспринимающий орган, а по Беркли и Юму — как
первичные феномены сознания. От этой «чисто»
психологической линии отличалось
психофизиологическое направление, искавшее не элементы
сознания в их мнимой первозданности, а
нервные элементы, от функционирования которых
зависит возникновение ощущений. На этом
втором пути были экспериментально
установлены многие факты. Выяснилось, например, что
не вся поверхность языка одинаково
чувствительна к веществам, вызывающим
разграниченные Демокритом вкусовые качества, что
некоторые ощущения, считавшиеся вкусовыми.
в действительности следует отнести за счет
обоняния и т. д.
Сопоставляя взгляды Демокрита с
последующим развитием психофизиологии органов
чувств, американский психолог Клейн пишет:
«У Демокрита нет и намека на
нейрофизиологические вопросы, возникшие из лабораторных
исследований XIX в.: существуют ли раздельные
нервные пути для каждого вкусового ощущения
или один путь для всех? Какие части коры
головного мозга наиболее прямо активизируются
вкусовыми импульсами? Совершенно очевидно,
что его первоначальное признание четырех
вкусовых ощущений не может быть
интерпретировано иначе как фрагментарное предвосхищение
последующих более систематических и
контролируемых разработок подразумеваемого
психологического содержания» [Klein, 1970, стр. 66].
Тем самым значение идей Демокрита о
сенсорных процессах (в данном случае о вкусовых
ощущениях) сводится к тому, что ему удалось
довольно точно отдифференцировать один вид
вкусовых качеств от других. Но вопреки этому
мнению мы хотели бы обратить внимание на то,
что в демокритовских суждениях содержалось
нечто большее. Демокрит искал ответ на вопрос,
который до него ни перед кем не возникал и
который и сегодня — в век тончайших физико-
химических и кибернетических методов —
остается столь же актуальным, как и тогда,
когда основным орудием натуралиста было
наблюдение.
Вопрос этот, если его перевести на
современный язык, звучал так: каковы отношения между
качеством ощущений и структурными
особенностями вызывающего их внешнего
материального источника? Вряд ли кто-либо отважится
утверждать, что психология располагает сегодня
конкретно-научным решением этого вопроса,
тем более применительно к таким ощущениям,
как вкусовые. Однако сформулирован он был
в общем виде именно так, как и сегодня его
понимает материалистически ориентированная
психология в отличие от тех доктрин, для
которых (начиная от «физиологического идеализма»
Иоганна Мюллера) у ощущаемых качеств не
существует иного объективного коррелята,
кроме структуры самого органа чувств.
Что касается еще одного важнейшего
приобретения древней психологии — учения о
темпераментах, то порожденные им понятия
«холерик», «флегматик», «меланхолик» и
«сангвиник» продолжают жить и в современном языке,
что, конечно, было бы невозможно, если бы они
не «подкреплялись» реально наблюдаемыми
различиями человеческих типов. Но не в
характеристиках самих этих типов категориальный

52
Античная психология
смысл учения Гиппократа — Галена. За
конкретными (психологической и физиологической)
оболочками этого учения просвечивают
некоторые общие принципы, «работающие» и в
мышлении современного исследователя. Первый из
них выражен в идее о том, что несколько
исходных телесных признаков образуют — при
различных сочетаниях — основные типы (или
комплексы) индивидуальных различий между
людьми. Эта идея остается руководящей для
современных концепций в области
дифференциальной психологии. Можно подставлять
различные значения под термин «исходные
признаки» и использовать для их диагностики
любые экспериментальные и математические
методики, но общий смысл этих операций не
может состоять ни в чем ином, кроме
следования той же категориальной схеме, которую
выработали Гиппократ и другие древние медики 7.
Древнюю теорию темпераментов отличала
еще одна особенность. За основные элементы
организма принимались жидкости ( «соки» ).
Эту точку зрения принято называть
гуморальной (от греч. humor — жидкость). В этом плане
ей созвучна устанавливаемая современной
наукой зависимость темперамента от желез
внутренней секреции, от «химизма» тела (а не
только от его устройства или свойств нервной
системы).
Категориальный подход, как мы отмечали,
ориентирует на то, чтобы отчленить
инвариантное в научной деятельности от тех
теоретических построений, в которых оно выступает
в конкретную эпоху в неповторимых
исторически преходящих обстоятельствах. Мы имели
возможность убедиться, что, хотя основные
категории научно-психологического мышления
в античный период еще не сложились, именно
тогда были открыты проблемы, остающиеся
центральными для современной психологии.
От общих представлений древних о душе и ее
отношении к телу мы переходим к возникшим
в период античности разграничениям различных
разрядов душевных явлений и характеристике
этих разрядов.
Одно из первых разграничений имело
гносеологический смысл. Оно касалось способов
познания окружающего мира. Деятельность органов
чувств отделяется от деятельности мышления.
Это разграничение зародилось у Гераклита.
У Парменида оно переходит в решительное
противопоставление. Мысленное и чувственное,
по Пармениду, принципиально различны. Эмпе-
докл, напротив, утверждал, что ощущение и
мышление одно и то же. Широкое
распространение в доаристотелевский период получает
учение о частях души. Разграничение
психических функций мыслилось как их
пространственное разделение. Для каждой из них
указывалась определенная часть тела.
В пифагорейской школе возникло
представление о трех частях души8 — «разумной»,
«мужественной» и «алчущей». Его приняли и
Демокрит (помещавший разум в голове, мужество
в груди, чувственное вожделение в печени) и
Платон. У Платона учение о частях души при-
7 Напомним, чтотИ П. Павлов соотносил свое
учение о типах высшей нервной деятельности^ учением
Гиппократа.
8 Его приписывают Арезасу из Кротоны [см. Klemm,
1911, стр. 47].
4. Психические процессы
няло резко выраженный этический характер.
Соотношение между этими частями пояснял
знаменитый платоновский миф о вознице на
колеснице, в которую впряжены два коня —
некрасивый, дикий, рвущийся идти собственным
путем любой ценой и породистый, благородный,
поддающийся управлению. Возница стремится
управлять этими конями соответственно цели,
которая ведома ему, но не им, что удается ему
с большим трудом.
Возница символизировал рациональную часть
души, кони — две иррациональные части:
высшую и низшую. В этом мифологическом образе
были выражены важные психологические идеи.
Проводилось различие не только между
уровнями познавательной деятельности (сенсорным
и интеллектуальным), но также между
мышлением (разумом) и мотивацией, в свою очередь
расчлененной на высшую и низшую.
Согласование низменной и благородной
мотивации возлагалось на разум, который при этом
испытывает, согласно Платону, большие
трудности, поскольку порывы двух иррациональных
частей души несовместимы 9. Тем самым в
сферу психологического анализа были введены две
важнейшие проблемы: а) мотивационного
конфликта и б) роли разума в преодолении
9 Р. Уотсон видит иронию истории в том, что
главный вклад в психологию Платона—человека,
прославлявшего разум, — состоял в показе иррационального
в человеке [см. Watson, 1963, стр. 35].

Античная психология
53
этого конфликта, в интеграции поведения
личности (как трехкомпонентного образования).
Аристотель, для которого душа означала
способ организации живой материи, отверг
общепринятое до него мнение о делимости души
на части. Ведь она, по Аристотелю, принцип
жизни и развития, а не вещь.
Вместе с тем она проявляется в различных
деятельностях, которые, будучи «в реальности»
нераздельными функциями единой души,
разграничивались «в понятии» следующим
образом: питательная, чувствующая, движущая,
разумная. Преимущесзжо аристотелевской
схемы перед платоновской (основанной на
религиозно-этических, а не на естественнонаучных
соображениях) состояло в том, что у
Аристотеля доминировала позиция натуралиста.
Аристотелевская схема, будучи выдающимся
обобщением эмпирического материала, утверждала
целостный и генетический подход к
жизнедеятельности. Первая функция души (питательная,
вегетативная) рассматривалась как
специфическая для растений, вторая и третья (сенсомо-
торная) — для животных, четвертая
(разумная) — для человека. О них можно говорить
как об отдельных душах только в том смысле,
что могут быть организмы, наделенные одной
функцией, несколькими или всеми. Высшие
функции предполагают низшие, возникают из
них и на их основе. Тем самым аристотелевская
классификация приобретала генетический
смысл. Функции души становились уровнями
ее эволюции. Идея развития возникла при
первых же попытках увидеть в микрокосме
организма повторение пути, проходимого космосом
(Гераклит). У Аристотеля эта идея
воспроизведения всеобщего в индивидуальном переходит
в гораздо более близкую к реальности версию,
предвосхищавшую биогенетический закон.
Человеческая душа повторяет не стадии развития
космоса в целом, а органического мира с его
различными уровнями — растительным,
животным, разумным. Аристотель, в частности,
сопоставляет неразвитую душу ребенка с животной
душой.
Если Платон утверждал, что между
ощущением и мышлением, чувственным вожделением
и благородным побуждением не может быть
другого отношения, кроме полярности и
несовместимости, то у Аристотеля эти душевные
проявления выступают как ступени единого
генетического ряда — высшая предполагает
низшую и возникает только на ее основе.
Принципиально важное значение имело
применение Аристотелем к объяснению функций
души философских категорий — возможности и
действительности. Способность (или функция)
души присуща телу только потенциально. Она
актуализируется лишь тогда, когда соотносится
со своим объектом. Поэтому «до исследования
[деятельностей и действий] следует выяснить
объекты [которые воздействуют на душевные
способности]... По этой самой причине сначала
необходимо было бы разобраться [в этих
объектах], каковы пища, ощущаемое и мыслимое»
[Аристотель, 1937, стр. 45].
Под «способностями» Аристотель понимал не
внутренние «силы» души (именно такую
интерпретацию приобрело представление о
способностях в новое время), а потенции одушевленного
тела, реализуемые на соответствующих этим
способностям объектах.
Новый «объектный» подход был утвержден
Аристотелем как в отношении сенсорных, так и
более сложных (возникающих на основе
ощущений) психических процессов.
В доаристотелевские времена
древнегреческие философы и врачи выдвинули несколько
теорий ощущений. Любимый ученик
Аристотеля — Теофраст, давая обзор этих теорий,
разделил их на две группы в зависимости от того,
кладется ли в основу принцип постижения
«подобного подобным» либо «противоположного
противоположным». Стало быть, в качестве
признака, кладущего водораздел между
теориями, Теофраст избрал расхождения во взглядах
на характер отношений между «составом»
органа и «составом» ощущаемого предмета. Сходство
или противоположность? — таков коренной
вопрос.
Из идеи подобия между вызывающим
ощущение внешним физическим процессом и
устройством органов чувств исходил Эмпедокл. «Эмпе-
докл, — свидетельствует Теофраст, — говорит
одинаково обо всех ощущениях и утверждает,
что ощущения происходят благодаря
приспособлению (объектов) к порам каждого органа
чувств» [Маковельский, ч. III, 1914—1919,
стр. 107]. Эмпедокл говорил «одинаково обо
всех ощущениях», т. е. выдвинул общую теорию
деятельности органов чувств (непосредственно
связанную с его общей картиной природы). Мы
находим у него ряд важных положений, и
прежде всего мысль о необходимости физического
контакта воздействующего на орган объекта
с самим этим органом для возникновения всех
видов ощущений — не только контактных, но и
дистантных. У него зародилось предположение
о том, что различие между ощущениями зависит
от устройства воспринимающих органов.
Эмпедокл, подобно Гераклиту, высказывает
эти мысли не в логически расчлененной, а в
образной, поэтической форме. Но его воображение
решало, как и у Гераклита, не поэтические,

54
Античная психология
а научные задачи. Мы увидим, что и в
дальнейшем философы использовали поэтические
средства. На рубеже новой эры римлянин Лукреций
создал поэму «О природе вещей» —
классический памятник античного материализма. За
столетия, отделяющие Лукреция от Эмнедокла,
философская мысль выработала средства строго
логического выражения своих постулатов.
Поэтому у Лукреция поэтическая форма
использовалась по существу в дидактических целях.
У Эмнедокла же, как и у Гераклита, Пифагора,
Пармеиида, выступивших в эпоху, когда
философская работа предполагала напряженное
преодоление тысячелетних пластов
мифологически-образного познания, образ — это не
средство пояснения готовой мысли, а инструмент,
без которого она вообще не могла бы быть
выражена. Какая сила абстракции требовалась,
чтобы за бесконечным многообразием
чувственно воспринимаемого увидеть четыре главных
элемента мира, соединяемых и разъединяемых
Любовью и Враждой! Но не меньшая сила
абстракции требовалась и для постижения главных
принципов чувственного познания, о которых
только что шла речь, — принципа причинного
воздействия внешнего стимула на
воспринимающий орган (в том числе зрительный, слуховой,
обонятельный рецепторы) и принципа
зависимости сенсорного эффекта от устройства этого
органа.
Разве не лежат эти идеи (для пас
аксиоматические, само собой разумеющиеся, а для V в. до
н. э. великие откровения и обобщения) в основе
всех современных представлений о природе
чувственного познания? Эмпедокл поставил и
другой важнейший вопрос, решение которого и
в паше время остается предметом дискуссий:
каков характер отношений между физическим
объектом и физиологической основой его
чувственного познания? Эмпедокл утверждал
отношение подобия, сходства: «Подобное познается
подобным». «Землю землею мы зрим, а воду
мы видим водой».
Подобие доведено до тождества — одни и те
же «физические» элементы и воздействуют на
орган, и, входя в его состав, воспринимают это
воздействие. Если смотреть на эмпедокловскую
схему как на изображение реальных отношений
между внешним источником ощущений и
ощущающим органом, как на рисунок, поясняющий
описание механизма (вроде, скажем,
иллюстраций в современном учебнике физиологии), то
тогда, конечно, нарисованная им картина может
быть отнесена к одному из плодов отличавшей
его — по дошедшим легендам — буйной
фантазии. Но не только к древним представлениям мы
не должны прилагать наши каноны и критерии.
Мы не должны их прилагать и к свойствам
мыслительной деятельности, порождавшей эти
представления. Образная иллюстрация к
логически расчлененному изложению становится
возможной тогда, когда интеллект способен
развести одно и другое, когда логическое и
изобразительно-зрительное уже расщепились и могут
соотноситься как самостоятельные ряды.
Выраженные же Эмпедоклом в образной
форме положения о совпадении четырех элементов
мира и основных элементов воспринимающего
этот мир органа были не метафорой (поскольку
метафора предполагает осознание различия
между двумя планами — реальным и
условным), а констатацией существа дела — идеи
о том, что зависимость ощущений от органа
чувств соотносится с другой, не менее важной
зависимостью — соответствием ощущений
основным «корням» природы.
Архаичным являлся облик, в котором
выступила впервые идея соответствия, а не она сама.
По поводу этой идеи ломались копья не в одном
столетии. Дискуссии о ней продолжаются и
в паши дни и будут вспыхивать в последующие
эпохи, поскольку с каждой новой эпохой
изменяется понимание причин, в силу которых
чувственно-воспринимаемая картина мира,
будучи продуктом нервно-психической
организации, способна воспроизводить свойства и
структуру этого мира.
Эмпедокл предполагал, что соответствие
ощущений (чувственной формы) предмета ему
самому обеспечивается сходством его
вещественного материального состава с вещественным
составом органа.
Гносеологическое подобие основано на
онтологическом — таков глубокий реальный смысл
его кажущегося наивно-детским афоризма
о том, что «воду мы видим водой».
Демокрит, развивая линию, намеченную
Эмпедоклом, исходит из гипотезы об
«истечениях», о возникновении ощущений в результате
проникновения в органы чувств материальных
частиц, испускаемых внешними телами.
Но Демокрита отделяло от Эмпедокла
несколько десятилетий стремительного
наращивания античной философией и наукой своего
интеллектуального потенциала. Четыре
«зримых» элемента, движимые, согласно Эмпедок-
лу, Любовью и Враждой, уступают место
атомам, проносящимся по вечным и неизменным
законам, — неделимым мельчайшим частицам,
которым (в отличие от эмпедокловских
«корней» — земли, воды, воздуха, огня) уже
совершенно чужды такие качества, как цвет и тепло,
вкус и запах. «[Лишь] в общем мнении, — учил
Демокрит, — существует сладкое, в мнении —

Античная психология
55
горькое, в мнении — теплое, в мнении —
холодное, в мнении — цвет, в действительности же
[существуют только] атомы и пустота»
[«Материалисты Древней Греции», 1955, стр. 76]. Какая
сила ума требовалась, чтобы за бесконечным
многообразием чувственных явлений увидеть
их существенную материально-причинную
основу! Расчленение чувственного и мыслимого
бытия совершалось до Демокрита в элеагской
(Пармеппд) и пифагорейской школах, хотя
пифагорейцы, открыв, что истинным
(существенным) в структуре мира являются одни
только числа, представляли их первоначально
как своего рода вещи, а не абстрактные
количества (см. выше). Это еще не освобожденное
полностью от чувственности математическое
мышление уже ознаменовало разграничение
того, что существует «во мнении» и «в
действительности». Преимущество позиции Демокрита,
продвинувшегося к новым рубежам, по
сравнению с элеатамн и с пифагорейцами было
двояким. Считавшееся «мыслимым» (скрытым за
покровом чувственного) выступало как
выражение самой сути действительности,
независимой от мышления, от субъекта, от свойств души,
которая, по Демокриту, сама есть поток
огненных атомов. Вместе с тем, расчленяя в общем
составе человеческого знания то, что
представляет реальность, и то, что существует только
«во мнении» (и тем самым положив начало
доктрине о двух категориях качеств —
первичных, присущих самим вещам, и вторичных,
возникающих при действии вещей на органы
чувств), Демокрит вовсе не считал, будто
качествам, существующим «во мнении» (так
называемым вторичным), ничего не соответствует
в действительности. За их различием стоят
различия в объективных свойствах атомов. «Цвет
[тела] зависит от положения [атомов, его
составляющих]» — так характеризует демокритову
теорию ощущений Аристотель.
Разделение качеств вещей на первичные и
вторичные показывает, сколь тугим узлом
связаны между собой с древнейших времен
онтологические (относящиеся к бытию),
гносеологические (относящиеся к познанию) и
психологические (относящиеся к механизмам познания и
их продуктам) решения.
Из физической картины мира устранялись
определенные чувственные качества, и тогда
неизбежно изменялся их онтологический статус.
Они признавались теперь присущими не сфере
реальных предметов, но сфере взаимодействия
этих предметов с органами ощущений.
Тем самым расчленялась и гносеологическая
ценность различных разрядов знания —
познание умственное ставилось выше чувственного.
В йсихологическом плане этому
соответствовало разграничение двух механизмов (или
органов) приобретения знания — органов чувств и
органа мышления. Согласно Демокриту,
мышление обладает более тонким познавательным
органом [см. «Материалисты Древней Греции»,
1955, стр. 84].
Каков этот орган, благодаря которому
познание становится истинным? Каким образом он
постигает обт>ективную действительность?
Сложились ли у Демокрита какие-либо
представления об этом, остается неизвестным. Но следует
обратить внимание на то, что демокритово
решение психологической проблемы не
исчерпывается членением чувственных качеств на
первичные и вторичные.
Среди самих чувственных продуктов он
выделяет две категории: а) цвета, звуки,
запахи, которые, возникая под воздействием
определенных свойств мира атомов, ничего в нем не
копируют и б) целостные образы вещей («эйдо-
ла»), которые в отличие от цветов
воспроизводят структуру объектов, от которых они
отделяются.
Эти «эйдола» — тонкие оболочки, или
«пленки», проникающие в организм через
чувственные поры. «Никому не приходит ни одно
ощущение, или мысль без попадающего в него
образа», — гласит один из фрагментов
Демокрита [«Материалисты Древней Греции», 1955,
стр. 80].
Образы, о которых идет речь, с одной
стороны, возникают по такому же типу, как
ощущения, с другой, подобно мышлению, относятся
к области достоверного знания, а не «мнения».
Если учение Демокрита об ощущениях как
эффектах атомных воздействий было первой
причинной концепцией возникновения
отдельных сенсорных качеств, то его представление
об оболочках («эйдола»), непрерывно
отделяющихся от вещей и тем самым «заносящих»
в органы чувств структурные подобия этих
вещей, было первой причинной концепцией
восприятия. Она пользовалась большой
популярностью у естествоиспытателей вплоть до начала
XIX в., когда успехи физиологии (разработка
принципа специфичности сенсорных нервов)
потребовали других объяснений механизма
«уподобления» органов чувств параметрам
внешнего объекта. Но вернемся к середине
V в. до н. э. Объяснение человека и его
познавательных возможностей в основном
по-прежнему базировалось на восходящем к милетцам и
Гераклиту убеждении в том, что человеческая
душа — частица вечного круговорота природных
стихий. Вместе с тем возникает представление
о том, что природе (и, стало быть, человеку и

56
Античная психология
его телесным органам) имманентно присуще
организующее начало (ср. «ум» Анаксагора) и
что поэтому вещи различаются не только по
своему составу, но и по способу организации.
Это стало предпосылкой взгляда на органы
чувств как на телесные придатки, способные
противодействовать потокам непрерывно
бомбардирующих их внешних частиц.
Если рассмотренные теории ощущений
исходили из принципа «подобное познается
подобным», то другая группа отвергала этот постулат,
считая, что сладкое, горькое и другие
чувственные свойства вещей нельзя познать с помощью
их самих. Всякое ощущение сопряжено со
страданием, учил Анаксагор [см.
«Материалисты Древней Греции», 1955, стр. 149].
Сам по себе контакт внешнего объекта с
органом недостаточен, чтобы возникло чувственное
впечатление. Нужно противодействие органа,
наличие в нем контрастных элементов. «Мы
видим, — утверждал Анаксагор, — благодаря
отражению предметов в зрачке, причем
отражение падает не на одноцветное, а на
противоположное по цвету» [т а м ж е].
Аристотель разрешил антиномию
подобного — противоположного, над которой бились
предшествующие мыслители с новых
общебиологических позиций. Уже у истоков жизни, где
течение неорганических процессов начинает
подчиняться законам живого, сперва
противоположное действует на противоположное
(например, пока пища не переварена), но затем
(когда пища переварена) «подобное питается
подобным» [Аристотель, 1937, стр. 49].
Этот общебиологический принцип
распространяется Аристотелем на ощущающую
способность, которая трактуется как уподобление
органа чувств внешнему объекту. Ощущающая
способность воспринимает форму предмета.
«Ощущение есть то, что способно принимать
форму чувственно воспринимаемых (предметов)
без (их) материи, подобно тому как воск
принимает оттиск печати без железа и без золота»
[там же, стр. 37]. Предмет ощущения лежит
вне его, и весь смысл сенсорной функции
состоит в «ассимиляции» этого предмета, в
приобщении к нему. «Но ведь камень в душе не
находится, а [только] форма его» [там же,
стр. 62].
^Первичен предмет, вторично его ощущение,
сравниваемое Аристотелем с оттиском,
отпечатком, «факсимиле», оставленным внешним
источником. Но этот отпечаток возникает только
благодаря деятельности «сенсорной
(«животной») души». Деятельность, агентом которой
является организм, превращает физическое
воздействие в чувственный образ.
В предшествующих рациональных
объяснениях ощущений и восприятий проникновение в
орган «истечений», «оболочек» или других
материальных процессов считалось достаточным
условием возникновения сенсорного эффекта.
Аристотель признал это условие необходимым,
но не достаточным. Помимо него непременным
фактором является процесс, исходящий не от
вещи, а от организма. Тем самым был совершен
капитальной важности шаг. Если прежде в
фокусе внимания было ощущение — образ, то
теперь к нему присоединилось ощущение —
действие. Первое исходит от внешнего предмета,
второе — от действующего организма. Чтобы
возникло ощущение, нужен синтез обоих
моментов. То, что в дальнейшем превратилось в
расчлененные, разветвленные и сложные по
строению категории образа и действия, выступает
у Аристотеля как целостная характеристика
психического, начиная от элементарного
сенсорного акта.
Недостаточность принципа физического
движения и физического взаимодействия
(движений воздуха, трансформаций огня, смешения
четырех элементов, истечений от предметов,
сгущенпя и разряжения пневмы, рассеяния и
концентрации атомов и др.) для объяснения
психических феноменов могла обнаружиться не
ранее того, как возникла потребность осознать
особую, в определенном смысле
противостоящую, противодействующую стихиям природы
активность человека.
Эта активность существует реально,
независимо от каких бы то ни было философских
исканий. Однако реальность явлений не
гарантирует сама по себе, автоматически их отражение
в мышлении людей. Для этого необходимы
определенные (выявляемые специальным
историческим анализом) предпосылки как в уровне
развития этого мышления, так и в мотивацион-
ной сфере мыслящих индивидов, из характера
жизненных отношений которых и возникает
мотивация. Происходившая в Элладе в V в. до н. э.
в связи с подъемом рабовладельческой
демократии интенсивная индивидуализация сознания,
освобождение его от родовых тенет отразились,
как мы видели, в философской деятельности
общества, в появлении концепции, утверждающих,
что «человек есть мера всех вещей», как
гласила формула первого знаменитого софиста Про-
тагора. Напомним, что основным для софистов
стал вопрос не о месте человека в космосе, а о
способах выработки представлений п убеждений
и приемах их передачи от одного человека к
другому. Вырабатывая концепцию индивида как
самостоятельного центра интеллектуальных сил,
софисты игнорировали общезначимый характер

Античная психология
57
индивидуальной умственной работы и тем самым
неизбежно внесли субъективизм в объяснение
психики. Сократа, стремившегося отстоять эту
общезначимость, объединяла с софистами
установка на акцентирование зависимости познания
не от природных стихий, а от человека.
Прошедший школу Сократа Платон в
условиях резко обострившихся внутренних
противоречий в рабовладельческой Греции, начавшегося
заката «золотого века» углубил положение о
деятельном начале познания, о том, что работа
мышления отличается от ощущений не только
по объектам (этот вывод за несколько
поколений до Платона сделали элеаты и
пифагорейцы), но и по производимым субъектом
действиям. Состояние души на уровне мышления, по
Платону, не пассивная рецепция, свойственная
ощущениям, а собственная внутренняя работа,
носящая характер беседы души с самой собой.
«Душа, размышляя, ничего не делает как
разговаривает, спрашивая сама себя, отвечая,
утверждая и отрицая»10 [Платон, 1936, стр. 118].
Идеи (форма, сущность) вещей не
воспринимаются непосредственно, подобно ощущаемым
качествам. Они требуют усилий,
сосредоточенности и напряженности мысли. Для Аристотеля,
прошедшего школу Платона, концепция о том,
что в душе представлено деятельное начало,
ускользавшее от прежних философских систем,
стала уже незыблемой. За плечами Аристотеля,
однако, стояли не одни лишь платоновские
уроки, пронизанные ненавистью к
материализму и откровенным стремлениям раздваивать
все, что только возможно: идеальное и
материальное, ощущаемое и мыслимое, тело и душу
и, наконец, самое душу. Аристотель смог
использовать также весь опыт античного
естествознания, существенно обогащенный в связи с
походами Александра Македонского. И именно
этот естественнонаучный опыт, в особенности
успехи биологии, стал предпосылкой
аристотелевских обобщений.
Активность разумной души выступает в них
не как уникальное, ни с чем не сопоставимое
явление, а как частный случай общей
активности живого, ибо принцип перехода возможности
в действительность, т. е. активации внутренних
потенций, имеет одинаковую силу как для
постигающего высшие формы вещей разума, так
и для обмена веществ в растениях.
Связанный с именем Аристотеля сдвиг в
понимании природы психического получил
резонанс в веках. Он и сегодня сказывается в
представлениях о способностях, психических функ-
10 Тем самым была открыта роль^ внутренней речи
в процессах мышления.
циях и актах. Мы еще раз убеждаемся в том,
что прямые и прочные нити, связывающие нас
с древностью, скрыты в категориальных основах
мышления. Ум естествоиспытателя искал
реальное основание для любых порождений сознания.
И не удивительно, что искал он его вовне, ибо
эти порождения неизменно сохраняют
предметную отнесенность. Субъективное в ощущениях
и представлениях еще не могло быть познано
предшествующим материализмом как
зависящее не только от внешних вещей и процессов,
но и от деятельности сознания. Поэтому
Демокрит считал, что даже у фантастических
образов (например, в сновидениях) непременно
должны быть незамечаемые материальные
двойники во внешнем мире.
Образов без непрерывного проникновения
материальных истечений извне, без прямого
контакта организма с источником этих образов,
согласно Демокриту, вообще не существует. С
другой стороны, субъективный аспект образов
был мистифицирован Платоном, воздвигнувшим
барьер на пути к его естественнонаучному
объяснению своим учением об идеальных формах.
Аристотель преодолевает ограниченность
схемы Демокрита с материалистических позиций.
Он ищет реальное основание для
представляемых (вторичных) образов вещей внутри
организма. Важность этого поворота была огромна.
Впервые продукты познавательной
деятельности осознавались как такие феномены, которые,
передавая знание о внешнем, в то же время
производятся самим субъектом,
интерпретированным как деятельность индивидуального
одушевленного тела, а не бесплотной,
противостоящей телу души.
Область представлений (по аристотелевской
терминологии— «фантазии») была открыта как
объект научного исследования Аристотелем.
Если до него в познавательном процессе
различались две формы — ощущение и мышление,
то Аристотель показал, что этими формами не
исчерпывается работа познавательного
механизма, в котором важная роль принадлежит
связывающему их звену — представлениям.
Аристотель не только выделил представление
объектов как специфический план
познавательной активности. Он разработал гипотезу о том,
что представления соединяются по
определенным правилам, названным через много веков
законами ассоциации (связи представлений по
смежности, сходству и контрасту). Тем самым
он стал зачинателем одной из самых
могучих психологических теорий — ассоциативной.
Нельзя забывать о важном нововведении,
связанном с зарождением понятия об ассоциации.
Самоочевидные факты возникновения образов

58
Античная психология
без видимого внешнего воздействия (например,
при воспоминании) внушали мысль об их
самопроизвольном зарождении.
Разработка представления об ассоциации
позволяла выводить эти — казавшиеся
спонтанными — образы из тех же материальных причин,
которыми объяснялись ощущения и другие
процессы, зависящие от прямого контакта
организма с вещами. На этой основе явления
репродукции, воспроизведения, воспоминания,
приобретшие у Платона мистический смысл, получали
естественнонаучное объяснение. Учение
Платона о воспоминании11 было тесно связано с его
гносеологической схемой. Из ощущений самих
по себе логическое знание не может быть
извлечено. Откуда же в таком случае оно является
душе? По Платону - из воспоминаний души о
некогда (до рождения) виденных ею вечных и
совершенных идеях. Ощущения лишь повод для
пробуждения такого рода воспоминаний,
восстанавливающих с различной степенью
отчетливости царство вечных форм 12.
В воспоминании и проявляется
самодеятельность души. Оно, если говорить современным
языком, припоминание, требующее
непрерывных усилий. Аристотель в противовес Платону
отнес субстрат воспоминания не к душе, а к
телу; размышляя, как должно работать тело при
воспроизведении прежних впечатлений, он
нарисовал примерную картину этой работы.
Об ассоциациях несколько раз говорил и
Платон (например, видя лиру любимого человека,
вспоминают его образ), но лишь у Аристотеля
ассоциации получили причинное обоснование.
Основные законы механики представлений
Аристотель рассмотрел задолго до возникновения
ассоциативной психологии, и объяснение,
которое он им дал, предвосхитило последующие
поиски различных видов связей между
психическими феноменами.
Способ обоснования, который он им дает, еще
и сегодня не устарел, по крайней мере в
принципе.
Одно из порождений «фантазии»
(способности воображения) — сновидения, неизменно да-
11 Платон обозначил воспоминание термином
«анамнез», переводимым так же, как «реминисценция». Оба
термина используются в современной научной
литературе, по в ином значении. Под реминисценцией (в
психологии) понимают более полное и адекватное
воспроизведение материала не сразу же после его запечат-
лення, а в несколько более поздний период.
12 Рациональным зерном «этого мифа являлось не
только представление об отличии логических понятий
(как безобразных структур) от чувственных
впечатлений, но и намек на то, что к этим понятиям душа
приближается постепенно благодаря напряженной
внутренней работе.
вавшие пищу для суеверий и иррациональных
выводов, также получили у Аристотеля
естественнонаучное толкование. Телесные движения,
несущие образы, различаются по величине и
силе. В состоянии сна движения большой силы
исчезают, и тогда, подобно слабому огню,
который становится заметным при отсутствии
яркого света, незначительные движения, возникшие
еще в дневное время, овладевают душой.
Каждое движение сталкивается с другими,
сочетается с ними, видоизменяется, давая в итоге
причудливые видения. Предвосхищение во сне
реальных событий — это суеверие, как известно,
играло огромную роль в жизни греков, в том
числе при решении общественных вопросов,—
возможно не иначе как случайное совпадение13.
С появлением в теории познавательных форм
нового их разряда, охватываемого общим
понятием «фантазии» (в современном понимании к
нему относится вся область представлений — не
только представлений воображения, но и
памяти), существенно расширялись возможности
анализа психических процессов и
взаимодействий между ними, возможности изучения
диалектики перехода от ощущения к мысли.
Касаясь соотношения между воображением
(фантазией) и мышлением, Аристотель
отмечает, что без воображения невозможно никакое
составление суждения и вместе с тем «ясно, что
воображение не есть ни мысль, ни составление
суждения» [Аристотель, 1937, стр. 89].
Воображение — материал мысли, а не она сама.
Почему? Как совместить это отрицание того, что
воображение входит в состав «разумной души»,
с категорическим выводом о том, что «душа
никогда не мыслит без образов» [там же, стр.
100]?
Прежде всего обращает на себя внимание
трактовка воображения как такого состояния,
которое зависит «от нас самих, когда мы хотим
(его вызвать) » [там ж е, стр. 89]. Стало быть,
воображение субъективно и произвольно. Оно
связано с реальностью но своему
происхождению от вещей (через ощущения), но для
сопоставления его с самими вещами нужна
дополнительная умственная деятельность.
Какими средствами располагал Аристотель
для изображения и анализа этой деятельности?
13 Древнегреческая мысль выработала три
варианта трактовки сновидений. Демокрит считал, что сновид-
ные образы «залетают» в организм извне. Платон
высказал мысль о том, что в этих образах выражаются
низменные влечения, в том числе сексуальные (это дает
основание считать платоновский взгляд в какой-то мере
предвосхищением фрейдовского [см.Klein, 1970, стр. 55].
Третья—аристотелевская — трактовка наиболее
близка к современной.

Античная психология
59
При объяснении предшествующих ей функций
.души — питания и ощущения — теоретический
синтез был достигнут под контролем доступных
опыту фактов. На уровне же разумной функции
почва эмпирии исчезала. Оставалось идти
«снизу вверх», перенести на эту функцию
принципиальную схему, сложившуюся на материале
более элементарных душевных способностей. Их
структура определялась соотношением
возможного и действительного, потенциального и осу-1
ществленного. Аристотель, декларировав
нераздельность души и способного к жизни тела,
смог реализовать эту идею лишь до
определенного уровня, за которым обрывалась линия
естественнонаучного объяснения психического и
начинал действовать другой принцип.
Тем самым на аристотелевскую систему легла
печать дуализма, хотя и отличного от дуализма
Платона, но, несомненно, отразившего его
влияние. Центром, откуда радиусами в различные
пункты исходили идеи, не совместимые с
материалистическим монизмом, была область
разума, где специфически человеческая
деятельность души осуществляется в ее типичной
форме.
Правда, следуя своей исходной генетической
установке, Аристотель стремился и для этой
области определить подготавливающий ее
уровень, приблизившись в ходе поисков к тому,
что сейчас называется наглядно-действенным
мышлением. Интересна, в частности, попытка
усмотреть чувственно-действенный прототип
некоторых форм мышления в элементарных
актах жизнедеятельности.
Так, «утверждению и отрицанию в мышлении
соответствует в стремлении влечение и
отвращение» [Аристотель, 1908, стр. 108]. Но вместе
с тем разум («нус») как таковой решительно
противопоставляется всем остальным формам
жизнедеятельности, выводится за пределы тела
п, следовательно, детерминистического способа
объяснения. Постулировалось, что разум (в его
высшей форме) есть нечто отличное от тела, не
смешивающееся с ним.
Осмысливая в общих категориях
потенциального и осуществленного специфически
человеческий уровень душевной активности,
Аристотель разграничивает разум страдательный,
испытывающий действие умопостигаемых
предметов, и разум деятельный, уподобляющийся им.
Мыслительная работа, таким образом,
определялась по своей объектной сфере. Но в этом
пункте детерминистические возможности
аристотелевской концепции исчерпывались. Если при
уподоблении ощущающего органа ощущаемому
«объекту последний не терял независимого бытия
(ведь не отождествлялись же камень и его
отпечаток), то непременным условием уподобления
мысли своему предмету ставилась их
идентификация [см. Аристотель, 1937, стр. 97, 99 и др.].
За пределами взаимодействия одушевленного
тела с внешним миром ум обретал собственные
наднрпродные объекты — вечные категории и
истины, постигаемые в деятельном состоянии
(«деятельным разухмом»).
Иерархия форм познавательной деятельности
завершалась «верховным разумом», который
«мыслит самое божественное н самое ценное и
не подвергается изменению» [Аристотель, 1934,
стр. 215]. Это чистая форма и вместе с тем цель
всеобщего развития. Так возник догмат о
«божественном разуме», извне входящем в
психофизиологическую организацию человека. Этот
догмат сложился на почве определенных
идейно-гносеологических обстоятельств, среди
которых одно из самых важных — невозможность
объяснить возникновение абстрактных понятий
и категорий теми же естественнонаучными
принципами, опираясь на которые удалось
раскрыть детерминацию чувственных восприятий и
представлений.
Если Аристотель, сближая психическую
деятельность человека и животных во многих ее
проявлениях (включая способность
представления), в то же время положил непроходимую
грань между ними своим учением о
гетерогенном (но отношению к другим функциям)
разуме, то его последователи — перипатетики,
отстаивая монистический взгляд, устраняют эту
грань, рассматривают разум как продукт
естественного развития, а не как извне проникающее
начало (Теофраст). Они категорически
утверждают, что все живые существа обладают
разумом (Стратой). Восприятие и мышление —
неразлучные способности, ибо нельзя рассуждать
без чувственных образов, а ощущая предмет,
человек не только его замечает, но и
обязательно при этом мыслит. Мышление же, подобно
другим деятельностим души, один из видов
движения. Внешнее движение вызывает сперва
чувственное впечатление, а затем движение
души, выражающееся в восприятиях и
воспоминаниях, которые, в свою очередь, дают толчок
для движения мыслительного. Оно происходит
тогда, когда, например, из представлений об
отдельных лицах складывается родовое понятие о
человеке (Секст).
Школа стоиков трактовала ощущение как
непосредственное «принятие» предмета
посредством органа чувств. Душа — лист без письмен,
воск, восприимчивый к внешним воздействиям.
Но после тонкого аристотелевского анализа
отношений, специфичных для взаимодействия
ощущающей способности со своим объектом, это

60
Античная психология
«принятие» не рассматривалось по типу
физического проникновения. По учению стоиков,
благодаря связи между пневмой органа чувств и
сердца происходит не только переход свойств
вещи в орган, но и центробежная реакция на
них.
Тем самым аристотелевская отвлеченная и
диалектическая схема соотношений
потенциального и актуального в чувственном познании
переводилась в менее проницательную, но более
наглядную картину соединения двух потоков
пневмы — периферического и центрального.
Однако здесь обнаруживается и расхождение
с Аристотелем. Поскольку реакция души
считалась непременным условием восприятия
каждого чувственного впечатления, различие между
теми впечатлениями, которые определяются
самим предметом, и теми, к которым
примешивается внутренняя активность, скрадывалось.
Поэтому термином «фантазия» стоики
обозначали уже не представление в его отличии от
восприятия (если воспользоваться современной
терминологией), как Аристотель, а всякий
чувственный образ. Он рассматривался
одновременно и как стимул душевной деятельности, и как
ее продукт. Он содержал в себе также элемент
разумности, поскольку, согласно доктрине
стоиков, среда, откуда черпаются перерабатываемые
впечатления, не что иное, как насыщенная
разумом пневма.
Этот общий подход обусловил важный вклад
стоиков в психологию — установление и
изучение интеллектуальных форм и операций,
предваряющих тот уровень умственной
деятельности, на котором она приобретает характер строго
логического рассуждения.
Стоики выделили и детально
проанализировали способы и формы переработки чувственных
образов в абстрактные понятия. В
предшествующий период, начиная с Сократа, предметом
изучения являлись логические формы и
категории, как всеобщее и необходимое, постигаемое
путем очищения мысли от спутанных и
недостоверных чувственных впечатлений. У стоиков же
чувственные впечатления приобретали
необходимый характер, а приемы их соединения и
преобразования — силу всеобщности логических
операций.
Среди этих приемов выделялись аналогия,
композиция, отрицание, противопоставление и
др. Сюда относилось многое из того, что
впоследствии стало называться приемами
воображения, ассоциациями и т. д. При этом у стоиков
речь шла о мыслительной деятельности в
строгом смысле слова, дающей всеобщие,
обязательные для всех людей продукты, а не их
индивидуальные варианты.
Два момента заслуживают особого внимания.
Во-первых, стремление стоиков доказать, что
преобразование чувственных образов на всем
пути от ощущения к высшим формам
абстрактного мышления носит необходимый характер.
Во-вторых, область представлений
(чувственных образов) выступала в качестве обладающей
всеми атрибутами понятийного знания. Сомкнув
чувственное с логическим, школа стоиков
сосредоточилась на анализе того уровня
познавательной активности, который в дальнейшем стали
называть чувственно-автоматическим
мышлением, бессознательными умозаключениями и
т. п.
Этой школе принадлежит также попытка
построить схему умственного развития, объяснить,
как с возрастом поступающие извне
впечатления постепенно преобразуются в абстрактные
продукты. Переломным возрастом считался
14-летний. Большое внимание уделялось речи
как орудию познания. Трактуя речь как голос
разума, стоики положили немало усилий на
изучение специфического характера
взаимоотношений между языком и мышлением. Но речь
для стоиков оставалась натуральным
продуктом, все той же пневмой, исходящей из своего
центрального вместилища (сердца) через
голосовую трубку.
В поисках критерия истинности
представлений стоики выделили среди различных видов
«фантазии» особую «каталептическую
фантазию», такое напряжение души, при котором
представления осознаются соответствующими
самой природе вещей. Ненадежность подобного
критерия сделала его объектом критики со
стороны так называемых скептиков (Аркеснлай,
Карнеад), указавших, что непреклонное
убеждение в достоверности своих знаний
свойственно человеку и в тех случаях, когда он
заблуждается. Впрочем, субъективная уверенность в их
правильности вполне достаточна, подчеркивали
скептики, для целей практических.
Согласно эпикурейцам, фундаментальной
способностью души, от которой производны все
остальные, является ощущение. Оно
вызывается прямым воздействием истечений внешних
частиц на воспринимающий орган. Поэтому все
ощущения, включая дистантные, это
разновидность осязания. Так, зрение возникает при
контакте с глазом образов, непрерывно
испускаемых предметами. Эти образы, вылетая с
огромной скоростью, толкают впереди себя атомы
воздуха, проникающие сквозь зрачок и
вызывающие ощущение. Оно возникает в самом
органе, приспособленном к восприятию атомов:
определенной конфигурации. Видит глаз, а не
душа посредством его. Общий, единый для всех.

Античная психология
61
видов ощущений принцип их возникновения
был положен в основу объяснения множества
феноменов — зрительного восприятия,
чувственной оценки расстояния, иллюзий,
эмоционального тона ощущений и т. д. Так, например,
время, затрачиваемое на прохождение образов от
внешнего объекта до глаза, служит показателем
расстояния между ними. Предметы, имеющие
углы, видятся издали круглыми из-за того, что
на пути к органу их образы под влиянием
атомов воздушной среды сглаживаются. Этим же
влиянием объяснялись и другие искажения
предметного восприятия — не только
зрительного, но и слухового: когда нарушается
естественный порядок движения атомных потоков —
звуки расстраиваются.
Стало быть, и при зрении, и при слухе
соответствие восприятия внешним объектам
определяется чисто физическими условиями.
Физиологическому же фактору придавалось значение
в других модальностях ощущений — вкусовых и
обонятельных. Считалось, что поры в органах
этих ощущений у различных людей варьируют,
что и объясняет индивидуальные различия
чувствительности.
Мы видим, что, используя предложенный
Демокритом принцип, эпикурейцы
целеустремленно прилагали его ко всему многообразию
сенсорных явлений, доказывая, что при
естественном характере воздействия вещи на орган ее
свойства совпадают с содержанием
чувственного впечатления. Что же касается возможных
искажений восприятия и индивидуальных
различий, то и они объясняются материальными
причинами, зная которые можно отделить то,
что относится на долю самого объекта, от того,
что расстраивает его истинный образ (под
действием дополнительных физических или
физиологических факторов).
Безусловное доверие свидетельствам органов
чувств как каналам непосредственной причинной
связи души с внешним миром — таков
непреложный постулат эпикурейской теории и
психологии познания.
В отличие от Демокрита, отдававшего
предпочтение разуму, Эпикур и его последователи
твердо стояли на том, что краеугольным камнем
достоверного знания могут быть только
чувственные образы. Последующая познавательная
работа опирается на них, и, если усомниться в
их надежности, немедленно теряют почву все
остальные умственные построения. Восприятие
само по себе есть критерий истины.
Сенсуализм в эпикурейской школе имел
детерминистический смысл. Восприятие
понималось не как факт сознания, за которым ничего
нет, а как производное материальных
(«атомарных») истечений, передающих своей
структурой предметные особенности источника.
Этот источник, согласно эпикурейцам,
являясь объективным, содержит в себе
неизмеримо больше того, что попадает в содержание
частного восприятия. Поэтому несовпадение
чувственных образов у различных людей имеет
реальную основу: индивидуальные варианты
предметного образа воспроизводят различные
стороны одного и того же предмета.
Проблема индивидуального своеобразия
душевной деятельности приобретает в эпоху
эллинизма значение, которого она прежде не имела.
Объективные социальные процессы произвели
свой эффект — реальное обособление индивида
на более высокой ступени развития
рабовладельческого общества преобразовало самосознание
личности, изменило направление ее интересов.
Активность субъекта становится одной из
главных тем психологического анализа. Прежде
чем показать пути индивидуально-своеобразной
переработки представлений, возможность
выбора между ними и т. д., нужно было
предварительно обеспечить «тыл». Защита
непререкаемой достоверности первичных чувственных
восприятий служила укреплению исходных
материалистических позиций. Отстояв их, можно
было уверенно продвигаться дальше, ибо, какие
бы метаморфозы ни совершались с душой
индивида, в принципе всегда оставалась
возможность свести все усложнения и запутанные
ходы к незыблемым точкам во внешней,
независимой от субъекта реальности.
Ведь в эпикурейском понимании подобное
сведение в отличие от тех сенсуалистических
концепций, которые в дальнейшем объявили
ощущение конечным фактом сознания,
означало опору не на чувственный образ сам по себе,
а на производящий его предмет.
После того как сенсорная основа была
упрочена, эпикурейцы приступали к характеристике
ее дальнейших преобразований. Основные
контуры их учения об этих преобразованиях,
происходящих на уровне представлений
(«фантазии»), во многом сходны с трактовкой
«фантазии» перипатетиками и стоиками.
Продукты «фантазии» характеризуются как
результаты применения различных приемов
реконструкции исходного чувственного материала.
Даются описания и самих приемов, и
полученных с их помощью результатов. Тут и
объединение по сходству, и изменение пропорций, и
сочетание разнородного и т. д. Вся эта
комбинаторика идет своим естественным ходом,
наподобие того, как «паук ткет паутину» (Лукреций).
Когда же к ней присоединяется разум со
способностью суждения, то возникает разграниче-

62
Античная психология
ние истинного и ложного в зависимости от того,
соответствует ли утверждение или отрицание
реальному соотношению вещей.
Действие разума (соответственно его
материальной природе) подобно активности ветра
или других атомных потоков. Считая разум
активным началом, эпикурейцы не отграничивали
его в качестве специфической деятельности
души от других ее функций — от чувственного
восприятия, от ощущений. Тем самым
эпикурейцы, подобно стоикам, не только сблизили, но
и слили две функции, разделенные — ив
определенном отношении противопоставленные друг
ДРУГУ — Аристотелем.
Но нельзя забывать, что слияние имело в
двух указанных системах (эпикурейской и
стоической) различный смысл. Для стоиков
исходным началом служил разлитый по всему
космосу разум, для эпикурейцев — ощущение
как проникновение в орган материальных
«истечений» от внешних объектов. Первые мо*ли
опереться только на метафизическую
констатацию насыщенности Вселенной безличным
Логосом, вторые — на естественнонаучные
факты, на знание, доступное эмпирическому
контролю.
У Аристотеля деятельность разума
отличается от всех других способностей души тем, что
направлена на совершенно уникальные
объекты, принципиально отличные от того, что дано
в ощущении. У эпикурейцев же как
чувственная, так и мыслительная способность имеет
один и тот же объект. Эпикурейцы допускали в
своем изображении природы возможность
отклонения атомов от прямых путей. Этот тезис
имел этическую подоснову. Возможность
спонтанных изменений в физическом мире
создавала (учитывая единство человека и мира)
предпосылки для того, чтобы объяснить свободу
волн как частное выражение природы вещей.
Выбор предполагает работу мышления. И
поскольку мышление, согласно эпикурейцам, это
материальный процесс, возможность выбора,
предпочтения одного содержания другому
получала онтологическое обоснование.
Функция мышления у эпикурейцев и состоит
прежде всего в обдумывании, взвешивании
ценности различных представлений и в отборе
жизненно значимых. Так была намечена первая
материалистическая теория
непредопределенности выбора в волевом действии.
Ее шаткость очевидна. Волевое действие
является изначально социальным. Оно не может
быть выведено из общего принципа
механического движения атомов, хотя бы и вносилось
такое ограничение, как спонтанное отклонение,
и хотя бы атомам души приписывалась особая
сила центробежного воздействия па другие
атомы. Но очевидно, однако, и преимущество
эпикурейского подхода по сравнению с возникшим
впоследствии взглядом па волю как особую,
стоящую над материей сущность.
Эпикурейцы, так же как и другие школы
эллинистического периода, действовали в
атмосфере социально-политических и
экономических потрясений, войн, переворотов, народных
бедствий и других событий, постоянно
ставивших под угрозу существование индивида.
Размышления о человеке в этих условиях
приобретали практическую направленность. Нельзя
недооценивать разработку эпикурейцами и
стоиками учения о познавательных
способностях души.
Мы видели, что сделано было ими немало, в
особенности в плане преодоления трудностей,
связанных с проблемой перехода от
чувственных впечатлений к мышлению,
устанавливающему твердые истины. Вместе с тем нужно
иметь в виду, что главные интересы философов
эллинистического периода были сосредоточены
на проблемах мотивации, изучение которых
связывалось с задачей поиска средств,
позволяющих индивиду отстоять внутреннее
благополучие перед лицом непрерывных внешних
потрясений. Сам поиск твердых истин имел
определенный этический подтекст. Истины,
касающиеся миропорядка, непосредственно
соотносились с правилами повседневного поведения.
Старая религиозно-мифологическая этика
была подорвана, новая еще не сложилась.
Потребность же в рациональном обосновании
программы поведения, дающего возможность
справиться с тревогами, отрицательными
эмоциями, страхом и различными, как бы мы
сейчас сказали, «стрессовыми состояниями», была
очень острой.
Этой потребности отвечали философские
учения о человеке, доминировавшие в
эллинистический период. В них имелось значительное
психологическое содержание. Правда, оно в
отличие от философского учения Аристотеля не
выделялось в самостоятельную область
исследование У стоиков, например,
психологические вопросы рассматривались во всех трех
разделах их философии — физике, логике и
этике.
Философствование в те времена означало
общение с людьми, посвящаемыми в тайны
мироздания и природы человека, — общение,
соединяемое с обучением. В эллинистическую эпоху
главной темой обучения стало искусство жить.
Зачастую оно приобретало
психотерапевтический характер, философ становился
духовником-врачевателем души.

Античная психология
63
Как отмечает историк философии А.
Роджерс, «он (философ) занимал позицию,
сходную во многих отношениях с ролью
современного священника. Особенности одеяния и
внешнего вида — его мантия и длинная борода —
выделяли его среди остальных людей. Его
приглашали, чтобы посоветоваться при обсуждении
трудных моральных проблем. Во многих
римских семьях он был своего рода домашним
священником. Беседы, которые он вел, весьма
походили на современную проповедь и
исторически, действительно, связаны с ней».
При выполняемых им новых, сравнительно с
классической Грецией, социальных функциях
философ неизбежно должен был обсуждать
преимущественно этико-психологические
вопросы, среди которых важнейшим является
вопрос о побуждениях человека.
Побуждения же осмысливались под углом
зрения соотношений между разумом и
аффектами. Каков механизм управления
поведением?
В эллинистический, как и в
предшествующий, эллинский (древнегреческий), период
господствовала идея примата разума, уверенность
в том, что только на основе ясного и
отчетливого знания возможно истинное счастье.
По Сократу, человек не достигает счастья
из-за незнания, в чем оно состоит. Платон,
признавая включенность в поведение слепых,
необузданных влечений, оставлял верховенство
за разумом. Аристотель учил, что каждой
ситуации соответствует определенный
правильный аффект. Мы поступаем дурно, когда сила
аффекта является либо избыточной, либо
недостаточной. «Всякий в состоянии гневаться, и
это легко, также и выдавать деньги и тратить
их, но не всякий умеет и нелегко делать это по
отношению к тому, к кому следует, и насколько
и когда следует и ради чего и как следует»
[Аристотель, 1908, стр. 36].
Ответы на все эти вопросы (по отношению к
кому, насколько, когда, ради чего и как) дает
опять-таки разум14.
На разум ориентировались также
эпикурейцы и стоики.
Но если в классической Греции
разрабатывалась модель гармоничной личности,
полноценная жизнь которой предполагает в качестве
непременных компонентов аффекты, страсти,
влечения, то в эллинистическую эпоху, когда на
людей обрушивались невзгоды, порождавшие
страх, неудовлетворенность, тревогу и другие
отрицательные чувства, оценка роли аффектов
14 Соответствующее же поведение вырабатывается
путем опыта и упорного труда, изучения себя и других.
и позиции личности по отношению к ним
становится другой.
Эпикурейцы выдвигают негативную
формулу: положительное эмоциональное состояние —
это отсутствие отрицательного. Стоики же
объявляют войну любым аффектам,
рассматривая их как «порчу разума», поскольку они
возникают при неправильной деятельности
мышления. Удовольствие и страдание — это ложные
суждения о настоящем, желанно и страх — о
будущем. От аффектов нужно лечить как от
болезней. Их нужно с корнем вырывать из
души. Только разум, свободный от каких бы то ни
было эмоциональных потрясений
(положительных или отрицательных — безразлично),
способен правильно руководить поведением, и
человек выполнит свое предназначение.
Сложившиеся в античный период взгляды
на различные классы психических явлений
определили опорные пункты и
магистральные линии последующего психологического
поиска.
Различия между ощущением и чувством,
чувством и стремлением, памятью и
воображением, представлением и абстрактным
мышлением должны были быть вычленены из потока
житейских наблюдений и непосредственных
переживаний и выражены в системе соотносимых
понятий. Если бы эти различия были
самоочевидны, не потребовались бы усилия многих
поколений, чтобы их установить, и не было бы
повода для не умолкающих но сей день споров
о классификации психических явлений и об их
взаимоотношениях.
Постепенно аморфное представление о душе
становилось все более расчлененным. Это было
обусловлено как гносеологическими, так и
этическими потребностями, побуждавшими не
только разделять психические явления на
различные группы, но и придавать им различное
достоинство как более или менее ценным, как
высшим или низшим. Разум ценился выше, чем
ощущения и восприятия. Соответственно и
влечение к объектам, отобранным разумом,
одобрялось как более достойное. Соотнося древние
классификации с современными, можно
обнаружить в них деление психических процессов
на два больших разряда — познание и чувство;
третий разряд, ставший впоследствии
традиционным, — разряд воля — еще не был
намечен.
То, что существовало в действительности, еще
не было открыто в теории. Теоретическое
открытие воли как особого способа сознательной
регуляции человеческого поведения предполагало
открытие сознания — внутреннего плана этого
поведения, имеющего свой статус, отличный от

64
Античная психология
статуса других психических актов. Между тем
понятие о сознании как способности субъекта
не только иметь представление или чувство, но
и знать, что он его имеет в качестве компонента
собственного внутреннего мира, оставалось
чуждым классической Греции. Соответственно,
не возникал вопрос, выражающий суть
психогностической проблемы: каким образом акты,
исходящие от субъекта, включают в себя
независимое от него предметное содержание?
Трудности, связанные с этой проблемой,
обнаружились тогда, когда психический акт и его
предмет были разъединены, а это, в свою
очередь, произошло после того, как сложилось
понятие о сознании — особом источнике
внутренней активности субъекта.
Мышлению древних греков была свойственна
особая пластичность, «вещность» воззрения на
исследуемые объекты15, в том числе
психические.
Внешний физический предмет и его
внутренний образ расчленялись. Но и образ,
относимый уже не к окружающей природе, а к душе,
мыслился как нечто «вещное», имеющее
пространственную конфигурацию — даже в тех
случаях, когда под ним подразумевался образ
сияющих в занебесье «чистых» форм (как это
было у Платона).
Ощущение (как процесс, совершающийся
благодаря деятельности организма) не
отделялось от ощущаемого, представление (как
процесс или акт представления) от
представляемого.
Демаркационная линия между ощущениями
и мышлением проводилась исходя из различий
не в деятельностях (процессах), а в
содержаниях. В одном случае ими считались чувственные
качества, в другом — Логос, идеи, формы.
В нерасчленности психического (сенсорного,
умственного) действия и его предмета
(выступающего в форме образа) заключалась и
сильная сторона этой трактовки познавательного
15 Об этой особой «вещности» древнегреческого
мышления А. Ф. Лосев пишет: «Даже такие области
человеческой мысли, по своему существу далекие от зрения и
осязания, как математика и астрономия,
разрабатывались у греков с поразительной склонностью к
физической и чисто зрительной, обязательной наглядности.
То, что греческая математика есть всегда геометрия и
даже стереометрия, — это уже давным-давно
превратилось в банальную истину и не требует особых
доказательств. Античный космос представляет собой
пластически скопленпое целое, как бы некую большую
фигуру или статую или даже точнейшим образом
настроенный и издающий определенного рода звуки инструмент.
Можно прямо сказать, что в Древней Греции не было
ни одной области культуры, где бы эта пластичность
не была проявлена в той или иной мере» [Лосев, 1963,
стр. 50].
процесса и ее слабая сторона. Сильная —
поскольку возможность приобщения к
объективному источнику не обособлялась от него самого,
от постигаемого предметного мира, как это
произошло в дальнейшем, когда аристотелевское
понятие о возможности превратилось сперва в
учение о способностях, а затем — о функциях
души или сознания. Это произошло в XVIII в.,
когда под влиянием понятия о потенциальной
энергии, выработанного физикой, способности
начинают рассматриваться в виде скрытых
(потенциальных) сил души (чувственных или
умственных), существующих на собственных
основаниях, отличных от оснований
существования внешних объектов. Но «энергия»
(активность, деятельность) сознания не может быть
уподоблена энергии природы, поскольку первая
всегда имеет предметный вектор, иначе
говоря — всегда определяется в способах своей
реализации предметным содержанием
психической деятельности (данным в форме
чувственных или умственных образов
соответствующих объектов). Естественно поэтому, что с
дальнейшим прогрессом научной психологии
понятие о душевных способностях16 вызывало
нараставшую неудовлетворенность как
вводившее в качестве объяснительного принципа
особые, далее неразложимые сущности или силы.
Сокрушительный удар по этому понятию нанес
в XIX в, немецкий психолог Гербарт,
объявивший его чистой мифологией17.
Учению о способностях были
противопоставлены различные варианты ассоциативной
психологии18. По существу и концепция Гербарта,
как мы увидим ниже, являлась одним из таких
вариантов.
Казалось, способности окончательно сошли
со сцены и ход психических процессов удалось
объяснить взаимодействием (по законам
ассоциации) исходных элементов сознания. Вскоре,
однако, возникла сложная ситуация в связи с
тем, что область психологии, начавшей
претендовать на самостоятельное место среди других
дисциплин, становилась все более
неопределенной. «Элементы сознания» оказывались в
конечном счете элементами знания, которыми
оперируют все науки — и естественные и
гуманитарные. Психологии оставалось либо
объявить себя «наукой наук» и тем самым по
существу отказаться от мысли, что у нее имеется
16 Его выдвигали в XVIII в. две школы —
немецкая школа Христиана Вольфа и так называемая
шотландская школа (Т. Рид, Д. Стюарт). Об этом см. ниже.
17 О Гербарте см. ниже.
18 Небезынтересно отметить, что обе враждовавшие
доктрины — и психология способностей и
ассоциативная психология — восходили к Аристотелю.

Античная психология
65
собственный предмет, либо сосредоточиться па
его поисках. Такова была ситуация в 70-х годах
прошлого века, когда австрийский философ
Франц Брентано выдвинул в качестве признака,
позволяющего отличить психическое явление от
непсихического (и тем самым определить
предмет психологии как таковой), свойственную
актам сознания интенциональность19. Учение
об интенциональности было продуктом
переработки аристотелевских идей в средневековой
схоластике. Отправляясь от этого учения,
Брентано указывал, что для любого психического
акта характерна предметная отнесенность.
Когда мы слышим, например, какое-либо слово,
то «сквозь» ощущаемые звуки сознание
устремляется к предмету, о котором идет речь.
Понимание значения есть психический феномен,
который разрушается, если брать порознь
акустический раздражитель, с одной стороны,
обозначенную вещь — с другой. Раздражитель
и вещь уже не психические, а физические
явления, относящиеся к компетенции
непсихологических наук.
Понятие об интенции, о «сосуществовании» в
каждом психическом акте предмета, на
который он указывает, выгодно отличалось от
концепции «элементов сознания», которой
придерживалась ведущая психологическая школа той
эпохи — школа Вундта, тем, что благодаря
интенции утверждались и непременная
активность сознания, и непременная
представленность в нем предметного содержания. Корни
этой концепции восходят к Аристотелю, к его
учению о способностях (функциях) души, об
актуализации чувственных и умственных
образов, о превращении возможности в
действительность, о том, что «реализованное знание то же
самое, что [познаваемый] предмет» [Аристотель,
1937, стр. 97]. Если перевести концепцию
Брентано на категориальный язык психологии, то
за понятием об интенции выступят две
категории: действия (акт сознания) и образа (как
образа предмета). В нерасчлененной
целостности ростки этих категорий появились в
аристотелевском учении. Обращение к нему в
драматический момент отпочкования психологии от
философии как к учению, способному
обосновать специфику предмета психологии в ее
отличии от остальных наук, не было
историческим курьезом.
Брентано — этот «перипатетик» XIX в. —
оказал глубокое влияние на следующее
поколение психологов. Он стал родоначальником
19 Незаконченный труд Брентано, в котором
излагалось его учение об интенциональности актов
сознания, вышел в 1874 г.
функционального направления, подготовившего
почву для двух сильных школ
капиталистического Запада — бихевиоризма и фрейдизма.
Возникновение функционального
направления соответствовало запросам научной
психологии в период, когда ее прогресс стал
определять нараставшее воздействие эволюционной
теории в биологии. Понятие функции,
вышедшее из понятия акта (в свою очередь, весьма
тесно связанного идейными нитями с
учением Аристотеля), во все большей степени
приспособлялось к новым тенденциям, идущим
уже от дарвиновской, а не от аристотелевской
биологии20. Но именно теперь обнаружились и
наиболее слабые стороны аристотелевской
концепции, содержавшей зерно всех вариантов
функционализма. Активность выступила в виде
внутренней и непосредственной
направленности одушевленного тела21 на объект
соответствующей способности, тогда как действительная
активность организма по отношению к своим
объектам (кроме уровня, отнесенного
Аристотелем к «растительной душе») никогда не
является непосредственной, но всегда
опосредствована системой реальных действий
(первоначально непременно внешних).
Поведение, а на уровне человека —
предметная деятельность — таковы истинные формы
реализации психической активности, имеющие
свои детерминанты, свои структурные и
динамические свойства, оставшиеся не ведомыми ни
Аристотелю, ни Брентано, ни
функциональному направлению XX столетия. (Его
характеристику читатель найдет во второй части этой
книги.)
Последующий распад функционализма был
обусловлен (в плапе логики развития науки)
его неспособностью адекватно объяснить роль
действия как особой детерминанты психической
жизни. Действие у функционалистов
(продолживших аристотелевские традиции) сводится к
ближе неопределимому, не поддающемуся
причинному анализу, внутреннему акту. Как
нередко бывает в истории науки, последующие
события проливают свет на характер
предшествующих. Функционализм распался не сам
собой, в силу спонтанного выявления своих
слабых сторон. Он рушился под влиянием
новых научных запросов. На идеях функциона-
20 Психическая функция, подобно биологическим
функциям, начинает объясняться как одно из орудий
приспособления организма к среде.
21 Переведя Аристотеля на свой язык, Брентано
говорил о внутренней направленности сознания (а не
одушевленного тела). В психологическом учении
Аристотеля нет ни понятия о сознании, ни понятия о душе
как внетелесной сущности.

66
Античная психология
лизма воспитывались психологи, под ударами
которых он сошел со сцены.
Из школы американских функционалистов
вышел первый лидер американского
бихевиоризма — Уотсон. Действие, считавшееся его
учителями чем-то сугубо внутренним,
умственным, бестелесным, он стал трактовать как
внешне наблюдаемый, объективный и телесный
акт, терминами которого являются «стимул» и
«реакция». В функционализме, так же как и у
Аристотеля, понятие о действии имело «пред-
категориальный» статус, т. е. выступало в
зачаточной форме, неотъемлемой от понятий,
обозначающих другие аспекты психической
реальности. У Уотсона и последующих бихе-
виористов оно превратилось в самостоятельную
категорию, которая, однако, оказалась у них
не только самостоятельной, но и единственной.
А это неизбежно повлекло за собой
односторонние неадекватные представления как об
остальных аспектах психической реальности, так и о
самом действии. Вместе с тем рассмотрение
действия как экстериоризованной
(существующей вовне) формы психического открыло
новую возможность детерминистического
объяснения тех внутренних особенностей психики,
которые представлялись функционалистам
изначально данными, заложенными внутри
сознания. Зарождается новый объяснительный
принцип — принцип интериоризации, т. е.
превращения внешних форм во внутренние,
внешних действий в умственные. Этот принцип мы
встречаем уже у Уотсона, полагавшего, что
мышление не следует считать особым,
таинственным внутренним процессом. Оно не что
иное, как интериоризованная — перешедшая во
внутрь — внешняя речь.
В дальнейшем принцип интериоризации
становится важнейшим для другого питомца
функциональной школы (но не в ее
американском, а в европейском ответвлении,
представленном работами Вине, Клапареда и других),
а именно для Пиаже, ставшего на путь
объяснения логики внутренних процессов мышления
«логическим рисунком» реального поведения
во внешнем мире.
Эти новые направления поиска, отличные от
линии функционализма, обнажают его слабость,
обусловленную рассмотренным выше
предположением о внутренней непосредственной (а
не опосредствованной реальным поведением)
направленности субъекта22 на предмет. Аристо-
,а Субъект в данном случае понимается в широком
смысле слова как действующий агент. У Аристотеля
в отличие от современного функционализма таковым
являлось одушевленное материальное тело.
тель имел в виду познавательную
направленность. Брентано же выделил три вида
внутренней направленности (активной позиции
индивида по отношению к миру): представление (в
смысле представливания), суждение и чувство
(Gemütsbewegung)23.
Один и тот же объект познается нами как
таковой в акте представления
(актуализируется образ объекта), оценивается в акте
суждения и переживается как приятный,
отвратительный и т. д. в акте чувства.
Из этого Следовало, что чувства,
переживания личности также изначально и неизменно
объектны, как и ее мыслительные процессы,—
точка зрения, свойственная древнегреческому
уму, но отнюдь не европейской психологии
того периода, когда Брентано развивал свою
функциональную концепцию. Понятие о
чувстве ведет нас от категорий образа и. действия к
категории мотива.
Мотивационная сфера в ее своеобразном
строении и составе отражалась, как мы знаем,
в античных учениях о частях души, аффектах,
индивидуальных различиях. Но понятия,
соотносимые с мотивацией (как и понятия,
соотносимые с действием), имели здесь предкатегори-
альньтй характер. Концентрация же знаний об
этой своеобразной области психических
явлений вела к формированию соответствующей
категории. Брентано, рассматривавший
психическое, в том числе его мотивационный аспект,
как акт сознания, неизбежно должен был
свести мотивацию к ограниченному кругу
феноменов. Но среди учеников Брентано был Фрейд24.
Усвоив идеи интенциональности, активности
психического, Фрейд в дальнейшем приходит
к выводу о том, что активные силы психической
жизни действуют объективно, независимо от
характера их осознания. В силу определенных
социально-идеологических обстоятельств Фрейд
придал ложную интерпретацию важной
мысли о том, что мотивационный план
жизнедеятельности существует объективно и поэтому не
может быть отождествлен со свидетельствами
самонаблюдения (интроспекции). Он
декларировал примат бессознательной психики,
сознание же стал рассматривать как
«маскировочный механизм» иррациональных влечений. Его
иррационалистическая трактовка мотивации
23 Брентано был склонен рассматривать эти три
вида направленности не как различные акты, а как
различные аспекты одного акта.
24 В статье «Брентано и Фрейд» M ер лен отмечает,
что единственный пемедицинский курс, который Фрейд
слушал в студенческие годы, когда он обучался в
Вене медицине, был курс профессора философии
Брентано [см. Merlan, 1945, стр. 375].

Античная психология
67
отнюдь не являлась уникальной, как казалось
психоаналитикам, но представляла
направление, восходящее к Платону. Есть основание
предполагать, что платоновский миф о вознице,
которому приходится справляться
одновременно с двумя конями — безобразным и
благородным, оказал несомненное влияние на Фрейда25.
Мифология Платона, как и неомифология
Фрейда26, не вызывала бы столь стойкий
интерес, если бы не затрагивала такие реальные
вопросы человеческого существования, на
которые еще не было ответа в немифологических,
строго научных концепциях. Эти вопросы
касались многоплановой структуры личности,
конфликта мотивов, сложной задачи их интеграции
с целью рационального управления
поведением и сохранения целостности
человеческого «Я».
Такая тематика была чужда
естественнонаучному направлению, которое как в Древней
Греции, так и в более близкие к нам времена
определялось не личностным, а
дифференциально-психологическим подходом,
представленным учением о темпераментах, о типах
поведения, обусловленных различным
сочетанием «соков» (а впоследствии — свойств нервной
системы или других организменных
признаков).
На стороне
дифференциально-психологического подхода было крупное преимущество.
Признаки, которые брались за основу
индивидуальных различий, были почерпнуты в
эмпирии, соотносились с составом и устройством
доступного медицинскому опыту организма,
даже поддавались количественному учету. Идея
комбинаторики признаков и определения,
исходя из сочетания, их основных типов, была
продуктивной. Но типология, ведущая генеало-
2Б Вопреки утверждению Фрейда о том, что он
всегда сперва изучал вещи, прежде чем получить
информацию о них из книг, и вопреки отсутствию в работах
Фрейда ссылок на Платона (кроме его поздних работ
20-х годов) историки установили, что молодой Фрейд
не только был знаком с историей развития греческой
философии, но и писал (в частных письмах) о том, что
он обнаружил «неожиданные параллели» между
идеями древних и своими собственными идеями, причем это
писалось именно в те годы, когда он начал
разрабатывать теорию бессознательной мотивации, сновидений
и психопатологии обыденной жизни [подробнее см.
Klein, 1970, стр. 60].
26 Фрейд, как дальше будет отмечено, предложил
трехкомпонентную схему строения личности как
взаимодействия нескольких самостоятельных агентов:
бессознательного (цд), сознания (эго) и сверхсознательного
(суперэго). Эта схема близка к триаде Платона
(возница и два коня). Многие психологи, в том числе
зарубежные, прямо характеризуют конструкцию Фрейда как
мифологическую.
гию от Гиппократа и других древнегреческих
медиков, претендовала на то, чтобы дать
формулу, позволяющую определить
психологический профиль личности, сущность которой не
сводится к быстроте и силе реакций, большей
или меньшей чувствительности. Ядро личности
составляют мотивы ее поведения. Именно этого
ядра не затрагивал
дифференциально-психологический подход, слабость которого придавала
силу платоновским, фрейдистским и
аналогичным им представлениям. Чтобы
противопоставить этим мифологическим представлениям
научные, нужно было распространить общую
методологическую установку, приведшую к
учению о темпераментах, на мотивационное
строение личности.
Ни во времена Платона, ни во времена, когда
выступил Фрейд, эта задача еще не могла быть
решена. Над ней работает современная
психология, одна из главных прогрессивных
тенденций которой состоит в том, чтобы преодолеть
разрыв между естественнонаучной и
«интересной» психологией27.
*
Окинем взором общую историю
психологических идей в античном обществе за тысячу
лет — от Фалеса до Августина. Чем обогатилось
за этот период позитивное знание о
психическом?
Эпоха античности выступает как период
огромной, напряженной работы философской и
естественнонаучной мысли над основными
психологическими проблемами. Предпосылкой
этой работы явились глубокие преобразования
в социально-экономических отношениях
людей — распад родового общества и
возникновение новой формации, в условиях которой шел
интенсивный процесс накопления научного
знания о человеке, его месте в мире, его зави-
27 Над психологией издавна тяготеет разрыв между
двумя направлениями—естественнонаучным и личност-
но-культурологическим. Есть два рода психологии,
отмечал американский психолог Анатоль Рапопорт,
научная, которая пользуется экспериментом,
и «интереспая», предметом которой служат глубинные
психические явления. Нужен подход, который
позволил бы соединить анализ таких вопросов, как время
реакции, расширение зрачка и т. д., и вопросов типа
почему Иван Карамазов так ненавидел Смердякова
Стремление преодолеть «расщепление» предмет
психологии, охватить единой системой понятий
«высшие» и «низшие» психологические функции,
непроизвольные и произвольные процессы, элементарные
реакции и сложнейшие логические образования
реализуется в советской психологии с позиций методологии
марксизма.

68
Античная психология
симости от естественных сил и законов
природы.
Вокруг ряда проблем, открытых
древнегреческой мыслью, сосредоточилась работа
последующих поколений исследователей
психического. Известно, что в общей динамике научного
поиска постановка задач не менее важна, чем
попытки их решений. «Именно приемы
постановки вопросов, как бы пробные системы были
у греков...», — отмечал В. И. Ленин [Полн. собр.
соч., т. 29, стр. 326].
Мы находим у древних греков многие из
проблем, которые и сегодня направляют
развитие психологических идей.
Древнегреческие мыслители предполагали,
что душа не может быть понята из нее самой.
В их объяснениях ее генеза и структуры
обнаруживаются три направления поиска тех
больших, независимых от индивида сфер, по образу
и подобию которых трактовался микрокосм
индивидуальной человеческой души.
Первым направлением служило объяснение
психики из законов движения и развития
материального мира. Здесь в качестве
руководящей выступала идея об определяющей
зависимости душевных проявлений от общего строя
вещей, их физической природы. (Вопрос о
месте психического в материальном мире,
осмысленный впервые древними мыслителями,
навсегда останется стержневым для
психологической теории.)
Зависимость от физической среды является
определяющим фактором психического. Эту
зависимость древнегреческие мыслители
пытались постичь в форме конкретных
представлений о том, что содержание психических
процессов черпается извне, путем проникновения в
организм вещества физической среды. Такое
представление прилагалось не только к
сенсорным процессам как продуктам «истечений», но
в некоторых системах даже к деятельности
мышления. Предполагалось, что свой разум
(Логос) человек черпает извне подобно воздуху
при дыхании. Психофизическая проблема28
всегда будет одной из важнейших для
психологии. То, что именно с нее начиналась
разработка научных представлений о душе, нельзя
28 Ее не следует смешивать с психофизиологической,
касающейся взаимоотношений между организмом и его
психическими функциями. Психофизическая же
проблема имеет несравненно более общий смысл. Она
касается места психического* во всеобщей взаимосвязи
явлений материального мира. Мы увидим в дальнейшем,
что в XVII в. философско-психологическая мысль была
сосредоточена преимущественно именно на
психофизической проблеме и лишь в XVIII в. главное место стала
занимать психофизиологическая.
считать исторической случайностью. Здесь
историческое выступает и как логически
исходное. Только после того как была понята произ-
водность жизни души от физического мира, их
внутреннее родство, а тем самым и
необходимость изучать психику, исходя из того что
говорят опыт и размышление о взаимосвязи
материальных явлений, смогла психологическая
мысль продвинуться к новым рубежам, где
открылось своеобразие ее объектов. Это второе
направление античной психологии было
создано Аристотелем. Оно ориентировалось не на
природу в целом, а на живую природу. Для
него исходным служили свойства органических
тел в их отличии от неорганических. Поскольку
психика является формой жизни, выдвижение
на передний план психобиологической
проблемы было крупным шагом вперед. Оно
позволило трактовать психическое не как обитающую
в теле душу, имеющую пространственные
параметры и способную (как у материалистов, так
и у идеалистов) покидать организм, с которым
она внешне связана, а как способ организации
поведения живых систем.
Третье направление ставило душевную
деятельность индивида в зависимость от форм,
которые создаются не природой, а человеческой
культурой, а именно от понятий, идей,
этических ценностей. Эти формы, действительно
играющие огромную роль в структуре и
динамике психических процессов, были, однако,
начиная от пифагорейцев и Платона, отчужде-
ны от материального мира, воспроизведением
которого они являются, и представлены в виде
особых духовных сущностей, противостоящих
материальным, чувственно-воспринимаемым
телам. Это направление придало особую
остроту психогностической и психопраксической
проблемам. Открытие того, что деятельность
логического мышления и этическая регуляция
поведения невыводимы из закономерностей
психофизического и психобиологического
порядков, превратно преломилось в
идеалистических доктринах, сложившихся под действием
рассмотренных социально-идеологических
обстоятельств.
Выдвигая общие вопросы о природе души, ее
функциях, ее отношении к организму и
макрокосму, античные мыслители внесли вклад не
только в «проблемологию» науки, т. е. в учение
об основных проблемах данной области знания.
Их попытки дать содержательный ответ на
поставленные вопросы также не прошли
бесследно, так как накопленные ими фактические
сведения о деятельности человека стали
отправным пунктом и предпосылкой
последующей эмпирической работы.

Античная психология
69
Так, например, у Аристотеля, смотревшего
взглядом биолога-систематизатора не только на
устройство органических тел, но и на
феномены психического развития и изменения,
описаны и последовательные образы, и явления
сенсорной адаптации, и иллюзии восприятия (в
частности, фигурирующая ныне во всех
учебниках «иллюзия Аристотеля» — восприятие
единичного объекта, осязаемого скрещенными
средним и указательным пальцами, как двух
объектов). Нельзя забывать о том, что многие
из древних философов (Демокрит, Анаксагор,
Гиппократ, Аристотель, Теофраст, Гален и
другие) являлись естествоиспытателями в самом
строгом смысле слова. Их суждения и гипотезы
базировались на наблюдаемых фактах, на
возможно более тщательном изучении организма
(конечно, в тех пределах, в каких это
позволяли сделать имевшиеся в их распоряжении
средства).
Если они выдвигали неправильное
положение или оспаривали правильное, то и в этом
случае они апеллировали к фактам. Общая
установка на то, чтобы предположения
подтверждались эмпирией, доминировала в их
мышлении. Так, Аристотель отвергал учение
Алкмеона о том, что оргапом психики является
мозг, исходя не из умозрительных
соображений, а из установленного им факта:
поверхность больших полушарий не обладает
чувствительностью.
Иногда рациональный ход мысли выражался
в формах, кажущихся нам совершенно
фантастическими. Нам представляется, например,
курьезной уверенность древних в том, что
мышление локализовано в выдыхаемом
воздухе, но и за этим стояло отражавшее реальность
представление о том, что мышление неотделимо
от речи. Среди подлинпых фактов, добытых в
период античности, мы встречаем относящиеся
не только к физиологическим основам
поведения (например, открытие нервов), но и к
психической деятельности как таковой (открытие
Платоном роли внутренней речи в процессах
логического познания, открытие Аристотелем
«фантазии», разработка стоиками и
эпикурейцами области чувственно-образного мышления
и др.).
В ряде случаев последующие эпохи
перенимали у древних греков понятия, получавшие
новое содержание. Так обстояло, например, с
понятиями о темпераментах, аффектах,
способностях Эроса, фантазии и др.
Каждое понятие имеет сложную структуру*
В нем, как в любом компоненте общей
структуры знания, запечатлены различные слои или
уровни, свойственные этой системе в целом.
Наиболее устойчивым является
категориальный уровень. Именно достигнутое на этом
уровне внутренне роднит современную мысль с
интеллектуальными достижениями далекой
античности.
Но восстанавливая структуру
психологических понятий, выработанных в античном мире,
необходимо иметь в виду ее отличие от
последующих преобразований, тем более что
зачастую в новое время использовались термины,
хотя и образованные древними греками, однако
получившие впоследствии иной смысл.
Идентичность терминов не должна дать повод к
смешению различных направлений мысли. Прежде
всего это относится к двум фундаментальным
категориям: понятию о теле и понятию о душе,
с ними античность соединила некоторые
признаки, преодоление которых стало важнейшей
задачей нового времени. Процессы,
происходящие в живом теле, еще не представлялись
существующими на собственных основаниях
(подобно процессам в неорганической
природе). Их источником считалась душа.
Это было общей особенностью мышления
древних философов — как идеалистов, так и
материалистов, различие между которыми
состояло в том, что первые считали душу
ведущей свое происхождение (по крайней мере в
высшей своей части) от сверхъестественных,
невещественных начал, тогда как вторые
учили, что ее сущность исчерпывается движением
и преобразованием материальных стихий. Но
ни те ни другие не могли представить
возможность работы живого тела без направляющего и
регулирующего воздействия души.
Жизненность и одушевленность отождествлялись,
причем следы такого отождествления дошли до
наших дней. Они сохранились в нашем языке,
для которого одушевленное тело — это тело,
одаренное жизнью (а не обязательно психикой
или сознанием). Этот взгляд был преодолен
лишь в эпоху утверждения механистического
детерминизма, когда стал очевиден
псевдообъяснительный характер концепций, придававших
душе смысл причинного агента жизненных
процессов (кровообращения и др.).
Идеализм стремился освободить душу от
тела. Действительный же прогресс состоял в том,
что тело было освобождено от души. Лишь
после того как совершилась эта новая
интеллектуальная революция29, открылась перспектива
принципиально иного, чем в эпоху античности,
объяснения души и ее проявлений. Эти ради-
29 Вторая после той интеллектуальной революции,
которая сменила мифологический способ объяснения;
психических явлений рациональным.

70
Античная психология
кальные сдвиги на уровне теоретического
мышления были обусловлены глубокими
преобразованиями в материальном производстве,
зарождением капиталистической формации,
открывшей простор развитию производительных
сил, появлением машин, по типу
целесообразной работы которых начинают объяснять и
целесообразное функционирование организма.
Эти изменения, направляя философию и
естествознание по новому пути, создавали идейно-
теоретическую атмосферу, в которой душа
утрачивала приданное ей античностью
назначение — быть принципом жизни, организатором и
двигателем процессов, совершающихся в
органических телах. Тело не нуждается в ней, так
же как и машина, — таков было вывод нового
времени. Тело апсихично. Оно работает по
законам механики, доступным строжайшей
математической и эмпирической проверке и
предполагающим, что изменение тела не может иметь
никакой иной причины, кроме
предшествующего материального воздействия другого тела.
Аристотелевские «форма» и «цель» как де-
терминационные факторы жизнедеятельности
были ниспровергнуты.
Этот геометро-механистический взгляд
охватывал внешнюю, физическую природу и
организм как ее часть. Но он неотвратимо вел к
пересмотру взглядов на душу, на психические
процессы человека, побуждал объяснять не
тело действиями души, а душу — механикой
работы тела. Зачатки учений об ассоциациях,
вторичных качествах и других психических
феноменах возникли, как мы знаем, уже в эпоху
античности. Теперь они трансформируются в
важнейшие психологические теории, имеющие
своим основанием строго механическую картину
природы.
Представления о внешней природе и о
психическом «устройстве» человека на протяжении
всей истории мысли неразрывно связаны.
Вместе с тем в теоретических воззрениях
на душу преломляются не только достижения в
познании физического мира, но и социальные
изменения, как мы это видели, когда касались
ряда узловых пунктов развития античной
психологической мысли (переход от
мифологического объяснения человеческого поведения к
рациональному в эпоху становления новой
общественно-экономической формации, появление
софистов и учения Сократа в период расцвета
рабовладельческой демократии и философии
Платона в связи с ее начавшимся упадком,
отражение в психологических воззрениях
эллинистического периода изменившегося
положения личности в условиях новых крупнорабо-
рладельческих монархий и социальных
потрясений, возникновение в эпоху краха
рабовладельческой системы идеалистических
концепций души у Платона и Августина и др.).
Радикальное преобразование на заре
капитализма взгляда на душу определялось не только
сложившейся под воздействием
детерминистической механики концепцией тела как апсихи-
ческой системы.
Понятие о душе преобразуется в понятие о
сознании, оказавшее огромное влияние на весь
последующий ход движения психологических
идей. Душа начинает определяться по
признаку осознаваемости субъектом ее явлений.
Утверждение же этого взгляда стало
возможным благодаря обусловленной становлением
новой социально-экономической формации,
индивидуализации человека, перехода от веками
господствовавшего убеждения в том, что
сознание лишь средство контакта со всевышним как
единственной непоколебимой реальностью, к
представлению о первичности мыслящего
субъекта. Этот взгляд, который в XVII в. не мог
получить иного выражепия, кроме
идеалистического, стал отправным пунктом «светского»,
нерелигиозного учения о сознании, неведомого
античности. Взгляд на тело как на чистый
механизм, а на душу как на беспространственное
сознание, одаренное—в качестве непременной—
способностью субъекта знать о своих
собственных мыслях, стремлениях и т. д., породил
множество трудностей, с которыми еще не
сталкивалась античная психология.
Но этот взгляд был крупным шагом вперед,
подготовившим развитие современных научных
исследований поведения и сознания, подобно
тому как античная психология была широкой и
прочной ступенью к поразительным
достижениям нового времени.
Воззрения древних греков на душу
сложились задолго до того мощного умственного
движения, которое было вызвано во всех областях
жизни и познания триумфом новой механики.
Это обусловило не только слабость их позиции,
но и известные преимущества. Стихийная
диалектика, отсутствие тех противоположений
души и природы, психики и жизни, процесса
познания и его объекта, которые сковали
впоследствии философско-психологическую мысль,
позволили выработать концепции,
отличающиеся удивительной пластичностью и цельностью.
«Греки, — писал Маркс, — навсегда
останутся нашими учителями благодаря этой
грандиозной объективной наивности, выставляющей
каждый предмет, так сказать, без покровов, в
чистом свете его природы, хотя бы это был и
тусклый свет» [К. Маркс и Ф. Энгельс.
Из ранних произведений, 1956, стр. 205].

Глава
Учение о душе в
феодальном обществе
После книг Лукреция и Галена античная
научно-философская мысль не могла создать
ничего значительного.
Древнегреческая цивилизация в силу
нараставшей социально-экономической деградации
общества, которое ее породило, разрушилась.
В тот период, отмечает Д. Бернал, была
утрачена большая часть достигнутых знаний.
Вначале исчезала потребность читать книги.
Вскоре никто не мог их уже и понять. Они
«сжигались для нагревания воды в
общественных банях или же исчезали сотнями других
неизвестных путей» [Бернал, 1956, стр. 135].
Жестокие удары по распадавшейся античной
культуре наносила христианская церковь,
которая разрушала ее памятники и создавала
атмосферу воинственной нетерпимости ко всему
«языческому». В IV в. был уничтожен научный
центр в Александрии и сожжена знаменитая
библиотека. В начале VI в. императором
Юстинианом закрывается просуществовавшая около
тысячи лет Афинская школа — последний
очажок античной философии. Победившее
христианство, ставшее господствующей идеологией
феодального общества, культивировало
ненависть ко всякому знанию, основанному на
опыте и разуме, внушало веру в непогрешимость
церковных догматов и греховность
самостоятельного, отличного от предписанного
священными книгами, понимания устройства и
предназначения человеческой души.
Естественнонаучное исследование природы
приостановилось. Его сменили религиозные
спекуляции.
Античная трактовка души была
неприемлема для новой идеологии по многим основаниям.
Феодальное мировоззрение, реализуя задачу
социально-экономического порабощения
народных масс, подчиняло земное поведение людей
ирреальным целям. Сердцевина личности, ее
«Я» соотносилось с потусторонним миром, в
общении с которым усматривался смысл
существования. Мы видели, что античность
выработала три главных способа объяснения
психики — за источник и основу души принимались
либо процессы физического мира, либо
биологическая организация, либо сфера духовно-
культурных ценностей, воплощенная в
созерцаемых предметах1.
Ни одно из этих направлений не могло быть
принято христианской церковью, поскольку
«привязывало» человека к «греховной»
действительности, от которой ему надлежало
отрешиться, чтобы прийти в соприкосновение со
всевышним.
Но античная «картина души» не устраивала
идеологов феодализма и по другим мотивам.
Она предполагала логическое понимание и
эмпирическое наблюдение реальных явлений,
тогда как церковь, отвергая и одно и другое,
внушала, что уповать можно только на особый
источник познания — откровение.
Античные представления были опасны не
только своим позитивным содержанием,
закрепившим результаты философско-научной
работы, но и возможностью приобщения к мотивам,
критериям и приемам этой работы.
Диапазон воздействия научной деятельности
на людей не исчерпывается передачей ее
итогового результата — готового знания.
Вместе с этими результатами в сознание
могут «впечатываться» схемы деятельности и мо-
тивационные установки. Мотивация, которую
навязывала религиозная идеология («ради
чего» надлежит производить умственные
усилия?), не имела ничего общего с мотивами
интеллектуального поведения мыслителей
Древней Греции, устремленных к познанию
мира, каков* он сам по себе, а не к «спасению
души». Эта установка по отношению к внешней
действительности предполагала определенную
позицию личности, а именно ее нескованность
авторитарными влияниями, идеологическим
диктатом. Как мы уже отмечали, такая позиция
стала возможной в Древней Греции в условиях
1 Даже у Платона, противопоставившего идеальный
мир чувственному, «материя оказалась в конечном счете
прекрасно, идеально организованным космосом,
а идеальный мир — наполненным теми же вещами,
людьми, природными и общественными явлениями,
но только данными в виде предельно точно
сформулированных первообразов, вечно неподвижных, но зато
вечно изливающих свое осмысление на всю
материальную действительность» [Лосев, 1967, стр. 268].

72
Учение о душе в феодальном обществе
перехода от родового строя к
рабовладельческой демократии. Самостоятельность личности
в науке связана с определенным способом
поведения по отношепию к традиции, мнению
других и т. д. (критичность, независимость
суждений, рациональный характер доказательств и
опровержений и т. д.).
Утвердившийся на развалинах античного
общества, феодализм исключал возможность
сохранения личностью самостоятельной
позиции, а тем самым и адекватных характеру
научной деятельности мотивов и
операциональных схем (анализа, критики, доказательства).
Никакое позитивное развитие научных идей (в
том числе касающихся проблем психологии) на
этой почве произойти не могло.
Когда в дальнейшем, в более поздний период
эволюции феодального общества, зарождается
социально-детерминированная потребность в
рациональном понимании вещей, появляется
доктрина о «двойственной истине». Ее
сторонники защищали версию о том, что наряду с
религиозными истинами (недоказуемыми и
неопровержимыми), имеющими особый
предмет, познаваемый особым методом
(откровением), имеются истины, относящиеся к
компетенции разума, а не веры. Смысл этого учения
состоял в том, чтобы отбить у церкви
плацдарм для самостоятельной интеллектуальной
работы.
Концепция «двойственной истины», имевшая,
как мы дальше увидим, важное значение и для
разработки психологических вопросов,
возникла при определенных исторических
обстоятельствах. Она не нужна была Древней Греции, где
весь смысл философско-научных исканий
состоял в том, чтобы открыть единственную
твердую истину, обнажающую в отличие от
религиозно-мифологических верований
«простонародья» сокровенное устройство мироздания.
Этой концепции не могло еще быть и в
раннем европейском средневековье, когда в
течение нескольких столетий над умами
безраздельно владычествовали религиозные «истины»
и единственно «законным» применительно к
психологической проблематике считалось раз
навсегда утвержденное церковью решение
вопроса о положении души «в системе вещей
между материей и богом» [Siebeck, 1884, стр.
404].
Разрушение опытных естественнонаучных
критериев психологического познания,
зародившихся в древнем мире, позволило поставить
на место действительных фактов и объяснений
продукты религиозной фантазии.
О познании реальных психических явлений
не могло быть и речи. Церковь подбирала крохи
античной образованности, используя их для
украшения своих догматов. То, что осталось от
этой образованности, преподавалось в
церковных школах под именем «Семь свободных
искусств», все примитивное содержание которых
подчинялось богословским целям. В течение
нескольких столетий в европейском феодальном
обществе, распавшемся на ряд замкнутых в
политическом и экономическом отношении
мирков, никто ничего не знал о достижениях
древнегреческой и александрийской науки. Не
были известны также «ассимилированные» в
дальнейшем церковью произведения Платона и
Аристотеля (если не считать одного диалога
Платона и пары логических трактатов
Аристотеля) .
Любое проявление свободомыслия каралось.
Церковная догма была исходным моментом и
основой всякого мышления.
Переориентация философского мышления в
направлении сближения с эмпирией, с
позитивным знанием о природе совершалась в этот
период в недрах другой культуры — арабоязыч-
ной, расцветшей на Востоке в VIII—XII вв.
После объединения в VII в. арабских племен
возникло государство, имевшее своим
идеологическим оплотом новую религию — ислам. Под
эгидой этой религии началось завоевательное
движение арабов, приведшее к образованию
Халифата, на территориях которого жили
народы, обладавшие древней культурой.
Государственным языком Халифата стал
арабский, но культура, которая сложилась в
огромном государстве, включала достижения
многих населявших его народов, а также
эллинов, народов Индии, Китая. Развитие
производительных сил, прогресс в сельском хозяйстве,
отделение ремесла от сельского хозяйства и
появление феодального города как центра
товарного производства, широкий товарооборот,
между странами, находившимися под
владычеством арабов, и другими государствами2 — все
это создало социально-экономические
предпосылки расцвета естественнонаучной мысли.
Идеологическим орудием арабской
государственности была мусульманская религия, не
менее враждебная науке, чем христианство.
Однако общественные потребности заставляли
собирать и изучать сочинения «неверных»,
поддерживать рост и распространение научных
представлений о природе, в связи с
медициной — и о человеке. В культурные центры Ха-
2 Торговые связи с Индией способствовали огшкш
лению арабов с индийской системой ^^^^
знаков, которая в дальнейшем через арабов перешла
в Европу, вытеснив латинские цифры.

Учение о душе в феодальном обществе
71
лифата стекается литература со всех концов
тогдашнего цивилизованного мира. При Абба-
сидах, например, в Багдад прибывали караваны
верблюдов, навьюченных книгами чуть ли не
на всех известных тогда языках.
Идеи и открытия греческих философов и
ученых становятся достоянием арабоязычных
народов. Труды Платона и Аристотеля, Галена и
Архимеда переводятся и переписываются,
распространяясь на арабском языке от Средней
Азии и Индии до Пиренейского полуострова и
Африки, стимулируя в этих странах развитие
философии и науки, в особенности
физико-математической и медицинской.
Естественнонаучное направление мысли,
стремление к опытному познанию природы и
открытию присущих ей закопов заставили
арабоязычных философов в конечном счете отдать
предпочтение Аристотелю перед Платоном,
хотя влияние последнего оставалось
значительным. Новые приверженцы Аристотеля не были
продолжателями перипатетиков. Перед ними
стояли другие идейно-теоретические и научные
задачи, с точки зрения которых они и
интерпретировали великого философа. Его формулы
в контексте их мысли преобразовывались,
приобретали другое содержание.
Среди ученых и философов арабоязычного
мира выделяются два крупнейших ума,
творивших в разных концах огромной державы: один
на Востоке — Ибн-Сина (Авиценна), другой на
Западе — Ибн-Рошд (Аверроэг).
Оба приобрели известность в европейских
странах. Созданный Ибн-Сипой «Капон»
доставил ему «в течение 5 столетий
самодержавную власть во всех медицинских школах
средних веков» [Ковнер, 1804, стр. 251]. Ибн-
Рошд стоит у истоков идейного движения,
подточившего европейскую схоластику и
подготовившего новую картину мира и человека.
Вместе с тем, выделяя эти два имени, нельзя
забывать о множестве астрономов, географов,
химиков, математиков, ботаников, врачей
Востока, труды которых (на протяжении ряда
поколений) определили блистательный взлет
научно-философской мысли арабоязычного
Востока.
Среднеазиатскому ученому Ибн-Сине (980—
1037) принадлежало самое значительное после
Галена учение о психофизиологических
функциях. Оно отделялось от философской теории
души. У Ибн-Сины имелось как бы две
психологии: естественнонаучная и метафизическая.
Отграничивая одну от другой, он говорил о
двух несовпадающих точках зрения на душу:
медицинской (читай: естественнонаучной) и
философской. Более того, он считал, что для
врача точка зрения «искателя истины»
(философа) не обязательна. Каждый идет своим
путем, придерживаясь собственных понятий и
объяснений.
В медицинской психологии Ибн-Сину меньше
всего беспокоила необходимость согласовывать
свои воззрения с высокопочитавшимся им, так
же как и его современниками, авторитетом
древних. Его взор был обращен не к их
наследию, а к опыту, практике, реальным
достижениям восточной медицины, переживавшей в
рассматриваемый период пору расцвета, резко
контрастировавшего с окутавшим
средневековую Европу невежеством. Этой кровной связью
с эмпирической работой восточных
натуралистов и было сильно учение Ибн-Сины.
Следует иметь в виду, что медицина того
времени еще не стала отраслью знаний и
деятельности, обособившейся от других.
Медицинские представления тесно переплетались с
химическими, ботаническими, астрономическими,
географическими и др. Поэтому
психофизиология Иби-Сипы отразила определенные успехи не
одной только медицины, но и всего
естествознания. Учение Ибн-Сины не воспроизводило идеи
античной медицины и психологии, но
преобразовывало их соответственно новым
достижениям в изучении организма и его
психофизиологических функций. Чем, как не этим,
объясняется последующая слава Ибп-Сины на
Западе, затмившая авторитет Гиппократа и Галена?
Ведь гиппократовские и галеновские книги к
тому времени, когда европейский читатель смог
ознакомиться с произведениями арабоязычных
авторов, уже были известны в Западной
Европе, и, однако, этот читатель предпочел Ибн-
Сину. Учение Ибн-Сины синтезировало идеи
античности с новыми достижениями в познании
организма и разработало два учения о душе.
Учение, выражавшее точку зрения медика,
изложено в «Каноне».
Субстратом всех жизненных и психических
явлений Ибн-Сина признает пневму — летучую
субстанцию, которая зарождается из
парообразных частей главных (четырех) соков
организма. Учение о пневме, пришедшее в
психологию с незапамятных времен, испытало
множество превращений, приобретая то
материалистический, то идеалистический характер.
Ибн-Сина понимает под ней телесный процесс,
лишенный каких бы то ни было признаков
психического. Пневма может стать носителем
различных сил, в том числе и психических
(разделявшихся на животные и душевные), но
они не присущи ей изначально. Откуда
происходят эти силы (ср. аристотелевские
способности), которые Ибн-Сина по античной традиции

74
Учение о душе в феодальном обществе
называет питающими, животными и
душевными?
Из-под власти души Ибн-Сина прежде всего
выводит растительные (т. е. чисто
органические) процессы. Они трактуются как
проявление естественных, а не душевных сил.
Здесь Ибн-Сина отправляется от достижений
эллинистического периода, когда, как мы
помним, растительные процессы были отчленены
от более высоких, собственно психических
форм жизнедеятельности. Но он делает
следующий шаг. Не только «растительный», но и
«животный» уровень (т. е., говоря современным
языком, уровень ощущений, движений,
аффектов) Ибн-Сина также выводит из-под
управления души, считая его свойственным телу
самому по себе.
Питающая сила оценивается Ибн-Синой как
естественная, т. е. присущая самой природе.
Душевная сила, напротив, представляет другой
полюс. Под влиянием неоплатонизма Ибн-Сина
считал ее эманацией божественного
первоначала. К какому же полюсу относится животная
сила? Ей Ибн-Сина отводит срединное
положение между питающей и душевной: «Эта сила
тем походит на естественные силы, что в
исходящих от нее действиях отсутствует
произвольность, и в том сходна с душевными силами, что
ее действия многообразны» [Ибн-Сина, 1954,
стр. 134].
Понятие об «естественности» включало для
Ибн-Сины признаки независимости от
«произвола и постижения», т. е. от воли и мышления.
Тем самым, относя животную силу к категории
естественных, он распространял на
определенную группу психических явлений, вслед за
явлениями чисто физиологическими
(порождаемыми питающей силой), принцип
необходимости природных процессов и возможность
познать их эмпирическими методами (без
непосредственного обращения к первоначалу).
Какая же группа психических явлений
имелась в виду?
Под животной силой Ибн-Сина понимает
силу, которая располагает органы к ощущению,
выполнению движений и обыденных действий.
Сюда прибавляются еще движения страха и
гнева [там же, стр. 132]. Стало быть, она (как
состояние пневмы) служит основой
чувствительности и реактивности организма, а также
его способности к аффективным и привычным
действиям.
Таким образом, в учении Ибн-Сины
обширная область психических актов переставала
зависеть от первоначала и ставилась в
определяющую зависимость от общих сил природы,
подчиненных собственной необходимости и
закономерности. Силы же эти представлены в
организме. Поэтому познание души
оказывается направленным на познание органического
тела, доступного чувственному наблюдению,
воздействию лекарственных и хирургических
средств и т. д.
В своем «Каноне» Ибн-Сина неуклонно
придерживается идеи о зависимости психики от
мозга (а не от первоначала). Это выражено, в
частности, и в его классификации сил души.
Соответственно разделению двух подходов к
психическому он предлагает две
классификации: для врачей и для философов. Все силы
разбиваются на «постигающие вовне» и
«постигающие внутри». Отметим, что расхождения
между точкой зрения врачей и философов
касаются именно второй категории сил, которые
«для врачей» разделяются на а) общее чувство
или воображение, б) силу мыслящую, в) силу,
сохраняющую и воспроизводящую сущности
ощущаемых вещей (а не их образы). Каждая
из сил локализуется в одном из желудочков
мозга.
Схема Ибн-Сины имела отчетливо
выраженную естественнонаучную направленность. Под
воображением понимается воспроизведение
прежних образов, под мышлением — их
сочетание. При этом Ибн-Сина выдвигает
оригинальную трактовку мышления в образах — как
познания, хотя и менее совершенного, чем строго
логическое, однако направленного на изучение
объективного соотношения вещей. Он называет
его инстинктом, отмечая, что не только
животное, но и человек «пользуется этой силой во
многих своих решениях» [там же, стр. 135].
Инстинкт отличается от простого
воспроизведения образов тем, что предполагает ряд
суждений. Характер же суждений определяется
внешними по отношению к ним объектами.
«Действие, порождаемое инстинктом, есть
суждение, вытекающее из сущностей, стоящих вне
ощущаемого» [т а м ж е].
Устремленность к постижению реальности, к
эмпирическому выявлению связей и
зависимостей в области психического принципиально
отличает методологию Ибн-Сины от
упражнений в словесных разграничениях, ставших
излюбленным занятием схоластики.
Имея в виду опасность такого пути,
Ибн-Сина по поводу различий во взглядах на
классификацию сил души писал: «Нечего пререкаться
о названиях. Нужно понять значение
определений и различие вещей». В качестве же
критерия он выдвигает опыт исследования мозга.
Так, обсуждая вопрос о том, следует ли
понимать под сохранением и воспроизведением в
цамяти одну силу или две, он замечает, что для

Учение о душе в феодальном обществе
75
врача это безразлично, поскольку
«повреждения, которые поражают задний желудочек
мозга (где, по мнению Ибн-Сины, локализована
логическая память), сродни между собой» [там
же, стр. 136], т. е. вызывают расстройство
обоих процессов памяти.
Ибн-Сина был также одним из первых
исследователей в области возрастной психологии.
Он изучал связь между физическим развитием
организма и его психологическими
особенностями в различные возрастные периоды.
Важное значение придавалось им при этом
воспитанию. Именно посредством воспитания
осуществляется, по Ибн-Сине, воздействие
психического на устойчивую структуру организма.
Чувства, изменяющие течение
физиологических процессов, возникают у ребенка в
результате воздействия на него окружающих людей.
Вызывая у ребенка те пли другие аффекты,
взрослые формируют его натуру.
Физиологическая психология Ибн-Сины
включала, стало быть, предположения о
возможности управлять процессами в организме и
даже придавать организму определенный
устойчивый склад путем воздействия на его
чувственную, аффективную жизнь, зависящую
от поведения других людей. Идея взаимосвязи
психического и физиологического — не только
зависимость психики от телесных состояний,
но и ее способность (при аффектах,
психических травмах, деятельности воображения)
глубоко влиять на них — разрабатывалась Ибн-
Синой, исходя из его обширного медицинского
опыта. Имеются сведения о том, что, не
ограничиваясь наблюдениями, он предпринял
попытку изучить этот вопрос
экспериментально. Двум баранам давалась одипаковая пища,
но если один питался в обычных условиях, то
неподалеку от другого находился на привязи
волк. Несмотря на нормальное питание, второй
стал худеть и погиб. Неизвестно, какое
объяснение давалось этому опыту, но его схема
говорит об открытии роли «сшибок»,
противоположных эмоциональных установок в
возникновении глубоких соматических сдвигов.
Сказанное дает основание видеть у Ибн-Сины
зачатки экспериментальной психофизиологии
эмоциональных состояний.
Очевидна прогрессивность медицинской
психологии Ибн-Сины, наряду с которой он
выдвигал философскую, содержащую учение о
бессмертии души и другие соединенные с религией
постулаты. Однако не это последнее
определило историческую роль и новаторство Ибн-Сины,
а система его психофизиологических воззрений,
обобщивших достижения арабоязычного
естествознания и медицины.
Другое важное направление, вносившее
существенно новые идеи в психофизиологию,
было представлено арабским ученым Ибн аль-
Хайсамом (965—1038). С одной стороны, он,
как и Ибн-Сина, занимался исследованием
возникающих в организме психических
феноменов, а именно продуктов деятельности глаза
(зрительных ощущений). С другой стороны, он
использовал Для объяснения этих продуктов
принцип, которого у Ибн-Сины не было.
Изучая законы отражения и преломления
света, он подошел к органу зрения как к
оптическому прибору.
В античных представлениях о зрительной
функции можно выделить две основные
концепции. Зрительные ощущения и восприятия
объяснялись либо «истечениями» от предметов,
либо «истечениями» из глаза. Имелись и
компромиссные теории, предполагавшие, что в
зрительном акте сочетаются оба вида
«истечений». Мнение о том, что для зрительного
восприятия необходимо распространение из
глаза по направлению к предмету некоторого
вещественного начала (огня, пневмы),
сложилось в силу невозможности понять, исходя из
одного только воздействия извне, каким
образом глаз постигает не результат этого
воздействия, а его источник — внешний предмет.
Ибн аль-Хайсам преодолел эти трудности
тем, что за основу зрительного восприятия
принял построение в глазу по законам оптики
образа внешнего объекта. То, что в дальнейшем
стали называть проекцией этого образа, т. е.
его отнесенностью к внешнему объекту, Ибн
аль-Хайсам считал результатом
дополнительной умственной деятельности более высокого
порядка.
В каждом зрительном акте им различались, с
одной стороны, непосредственный эффект за-
печатления внешнего воздействия, с другой —
присоединяющаяся к этому эффекту работа
ума, благодаря которой устанавливается
сходство и различие видимых объектов.
«Способность (зрительного) различения, — писал он, —
порождается суждением» [Überweg, 1915,
стр. 378]. Ибн аль-Хайсам полагал, что такая
переработка происходит бессознательно. Он
явился тем самым отдаленным
предшественником учения об участии «бессознательных
умозаключений» (к которым в дальнейшем
обратился Гельмгольц) в процессе
непосредственного зрительного восприятия. Тем самым
разделялись: непосредственный эффект
воздействия световых лучей на глаз и
дополнительные психические процессы, благодаря которым
возникает зрительное восприятие формы
предмета, его объема и т. д.

76
Учение о душе в феодальном обществе
аль-Хайсамом были изучены такие
важные феномены, как бинокулярное зрение,
смешение цветов, контраст и т. д. Он указывал, что
для полного восприятия объектов необходимо
движение глаз — перемещение зрительных
осей. Ибн аль-Хайсам подверг анализу
зависимость зрительного восприятия от его
длительности, введя, таким образом, в качестве
существенного фактор времени. При кратковременном
предъявлении могут быть правильно
восприняты лишь знакомые объекты. Это он связывал с
тем, что условием возникновения зрительного
образа служат не только непосредственные
воздействия ^световых раздражителей, но и
сохраняющиеся в нервной системе следы прежних
впечатлепий [см. Klemm, 1911, стр. 329].
Схема Ибн аль-Хайсама не только разрушала
несовершенные теории зрения, доставшиеся
арабам от античных авторов, но и вводила
новое объяснительное начало. Исходная
сенсорная структура зрительного восприятия
рассматривалась как производное от имеющих опытное
и математическое основание законов оптики и
от свойств нервной системы. Это направление
противостояло одному из главных догматов
схоластики, как мусульманской, так и
христианской, — учению о том, что душа во всех ее
проявлениях есть особого рода сущность,
причастная надприродному миру.
Изучением функций глаза занимались и
другие ученые той эпохи.
К достижениям средневековой
психофизиологии относится открытие того, что
чувствующей частью органа зрения является не
хрусталик, как предполагалось прежде, а сетчатая
оболочка. Это открытие принадлежало
великому арабскому философу и врачу Ибн-Рошду
(1126-1198).
В своих комментариях к трудам Аристотеля
Ибн-Рошд (лат. Аверроэс) дал
материалистическое по основной тенденции объяснение
отношений души к телу.
Никто из арабских философов не оказал
такого глубокого и длительного влияния на
философскую и религиозную мысль Западной
Европы, как Ибн-Рошд, выдвинувший
положение об уничтожимости индивидуальной души и
о богоподобии человека (см. ниже).
Разрушающимся вместе с телом частям души аверроисты
противопоставили универсальный для всех
разум, от чего веяло антифеодальной идеей о
равенстве людей по интеллектуальным
способностям.
Итак, прогрессивная арабоязычная культура
не только вернула народам Европы утраченные
ими с гибелью античного мира
интеллектуальные ценности, приумножив их и обогатив, но и
принесла новые идеи, сыгравшие роль в
разрушении феодального мировоззрения.
Ко времени, когда в Западной Европе стал
пробуждаться и обостряться интерес к
античным и арабоязычным духовным ценностям, в ее
собственном социально-экономическом и
культурном развитии происходили существенные
сдвиги. Они и обусловили возраставший
интерес к философии и науке.
Центрами ремесла и торговли становятся
средневековые города, где сосредоточивается
отделившееся от сельского хозяйства
ремесленное производство. Ремесленник выступает
теперь как товаропроизводитель. Оставаясь в
зависимости от феодальной системы, он вместе с
тем приобретает новую социальную позицию,
поскольку освобождается от личной
подчиненности феодалу3. Другой крупной социальной
прослойкой становится купечество. Развитие
производительных сил, рост внутреннего и
внешнего рынков, быстрое расширение
товарно-денежных отношепий изменяли общий
стиль жизни феодального общества. Эти
изменения отражаются в области идеологии и
культуры. Складывается городская культура.
Возникают движения, оппозиционные по
отношению к католической церкви, подрывавшие ее
безраздельную власть над умами. В условиях
резкого обострения классовой борьбы в XIII в.
церковь стремится укрепить свое могущество.
Была утверждена инквизиция и созданы
доминиканский и францисканский ордены,
призванные любыми средствами оберегать
ортодоксальную доктрину.
Усилия орденов сосредоточились на контроле
за деятельностью возникавших в тот период
университетов. Появление высшей школы как
нового образовательного учреждения отражало
социальные запросы. Однако медленные темпы
развития производительных сил еще не создали
предпосылок для существенного прогресса
естественнонаучных исследований.
Наука, преподававшаяся в университетах,
получила имя схоластики (т. е. школьной
науки), отличительными особенностями которой
являлись споры и доводы, основанные на
авторитете и обычае, пренебрежение к опыту,
подмена реального познания спекулятивными
построениями. В обстановке, когда пробуждение
экономической жизни стимулировало рост
умственных интересов, стремление к познанию
действительности, богословие вынуждено было
искать способы рационального обоснования
3 «Из крепостных средневековья вышло свободное
население первых городов...» [К.Маркс и Ф.
Энгельс, Соч., изд. 2, т. 4, стр. 425].

Учение о душе в феодальном обществе
77
своих догматов. Этим целям призвана была
служить схоластика, преподававшаяся в
нецерковных школах. Ее кумиром и высочайшим
авторитетом становится Аристотель.
Облаченный в схоластическую мантию,
Аристотель выступает в течение нескольких
столетий как главная фигура в умственной жизни
Европы.
Мыслящие люди той эпохи «могли быть за
Аристотеля, могли быть против него, но
игнорировать его они не могли» [Watson, 1963,
стр. 122]. Знакомство с аристотелевскими
трудами сперва через арабские переводы и
комментарии, а затем в оригинале интенсифицировало
самостоятельную интеллектуальную работу в
европейских университетах. Ее исходному
направлению были свойственны
материалистические тенденции, стремление разграничить
светское познание, опирающееся на Аристотеля и
разум, с одной стороны, и религиозное,
опирающееся на откровение, веру и Августина, с
другой. Аристотелевское учение о душе, как мы
знаем, было сильно своей укорененностью в
античном естествознании, своим эмпирическим
базисом.
Этой почвы не было в европейском
средневековье. И тем не мепее аристотелевское учение
воспринималось первоначально как выражение
истин принципиально иного порядка, чем идеи,
освященные церковью в качестве незыблемых
отныне и во веки веков.
Философия Аристотеля была опасна для
диктатуры церкви не только своим
рационалистическим и реалистическим направлением,
уводящим мысль «с неба на землю», утверждающим
приоритет разума и логических аргументов.
Аристотелевское учение о душе представляло
угрозу для любой религиозной доктрины,
поскольку базировалось на положении о том, что
«душу от тела отделить нельзя» [Аристотель,
1937, стр. 38]. А это сразу делало
бессмысленными все вопросы о прошлом и будущем души,
ее воскрешении, умерщвлении плоти и т. п.
В страхе перед появившимся на
интеллектуальном горизонте Европы Аристотелем
католическая церковь вначале его запретила, но затем,
изменив тактику, принялась «осваивать»,
адаптировать соответственно своим нуждам. С этой
задачей наиболее тонко справился Фома Аквин-
ский (1225—1274), учение которого, согласно
папской энциклике 1879 г., канонизировано как
истинно католическая философия (и
психология), получившая название томизма (несколько
модернизированного в наши дни под именем
неотомизма). Именно это направление убило в
Аристотеле все живое, в том числе и полное
жизни аристотелевское психологическое учение.
Томизм присвоил себе право на единственно
верное прочтение аристотелевских текстов.
Но вопреки его претензиям Западная Европа
знала в средние века и другие принципиально
иные прочтения, сыгравшие важную роль в
пробуждении нового умственного движения,
направленного против религиозной идеологии.
Томизм стремился представить Аристотеля
слугой католической церкви. Он приписывал
ему эту роль с тем, чтобы нейтрализовать
освободительное влияние аристотелевских идей. Это
влияние нарастало уже в период,
предшествующий появлению томизма. Оно сказывалось и
впоследствии, когда томизм развернул систему
своих аргументов. Поэтому оценка роли
Аристотеля в развитии философско-психологической
мысли средневековья не должна быть
односторонней, не должна сводиться к представлению
о нем как столпе богословия. Томизм
складывался в противовес
стихийно-материалистическим трактовкам Аристотеля, в недрах которых
зарождалась опасная для церкви концепция
двойственной истины.
Зерна этой концепции были брошены
опиравшимся па Аристотеля Ибп-Рошдом,
последователи которого в европейских университетах
(аверроисты) полагали, что несовместимость
с официальной догмой представлений о
вечности (а не сотворении) мира, об уничтожаемости
(а не бессмертии) индивидуальной души ведет
к выводу о том, что каждая из истин имеет
свою область, в которую другой вторгаться не
надлежит. Истинное для одной области может
быть ложным для другой, и наоборот.
В парижском университете между двумя
профессорами — последователем Ибн-Рошда Сиге-
ром Брабантским и принадлежавшим к
монашескому доминиканскому ордену Фомой Аквин-
ским разгорелся спор. Сигер доказывал, что
имеются две истины, относящиеся к двум
различным мирам — естественному
(материальному) и сверхъестественному. «Вы говорите о
разуме и вере, — сказал Сигер Фоме, — в том
смысле, что оба дают истину. Также считаем
и мы, но только с тем различием, что не
следует беспокоиться о примирении двух истин. Это
тонкое различие — единственное, что нас
разделяет». Фома, отличавшийся уравновешенностью
темперамента, второй раз в жизни, как он
вспоминал, вышел из себя, закричав, что «подобные
учения пронизаны ложным знанием» [см.
Watson, 1963, стр. 115]. «Тонкое различие»,
о котором говорил Сигер, разделяло тех, кто
считал себя последователями Аристотеля, на
непримиримые лагери. Задача философа,
согласно Сигеру, развивать одну-единственную,
основанную на разуме, и только на нем, истину,

n
Учение о душе в феодальном обществе
не беспокоясь о том, чтобы согласовать ее с
вероучением. Но это-то и являлось самым
опасным для вероучения.
Фома же, отстаивая одну истину —
религиозную, «нисходящую свыше», считал, что разум
должен служить ей так же истово, как и
религиозное чувство. Фоме и его сторонникам
удалось расправиться с аверроистами в парижском
университете. Но в Англии, в Оксфордском
университете, концепция «двойственной
истины» в дальнейшем восторжествовала, став
идеологической предпосылкой успехов философии и
естественных наук.
Применительно к психологическим вопросам
под завесой «двойственной истины»
складывались новые, нетеологические представления о
душевной деятельности. Так, один из
выдающихся профессоров Оксфордского университета
(XIV в.) — В. Оккам утверждал, что учение о
душе как имматериальной форме не может быть
подтверждено ни опытом, ни рассудком
[см. Oberweg, 1915, стр. 604]. Имматериальная
душа со всеми ее атрибутами перемещалась
в разряд религиозных «истин», с которыми
философу нечего делать.
Но тогда для философского объяснения
человека и его психических функций требовалось
найти другие понятия, основанные на рассудке
и опыте. И в оксфордской школе, как мы
увидим, началась разработка таких понятий,
заложившая первые камни в основание английской
эмпирической психологии. Следует, однако,
помнить, что" толчком всего этого движения
явился аристотелевский трактат «О душе»,
который изучался, комментировался,
критиковался, интерпретировался соответственно различию
в основных тенденциях развития
психологической мысли — материалистической и
идеалистической. Представители и одной и другой
тенденции отправлялись от Аристотеля, вычитывая
в его книгах созвучное или идентичное
собственным поискам. Конечно, их поиски были
порождением новой эпохи, идейные запросы
которой существенно отличались от эпохи
Александра Македонского.
Учение Аристотеля о душе решало
биологические, естественнонаучные задачи. Перед
идеологами же католичества стояли задачи
иного рода — теологические, религиозные. Им
они и подчинили свои переложения Аристотеля.
В качестве определяющих признаков живого
Аристотель выдвинул целесообразность и
развитие. Томизм теологизировал оба признака,
придав им смысл, соответствующий религиозно-
феодальному мировоззрению.
Типичнейшей особенностью средневековой
идеологии, отразившей своеобразие феодальной
формации, является иерархизм; младший
существует ради блага старшего, низшие — ради
высшего, и только в этом смысле мир
целесообразен. «Иерархия, — замечает Маркс, — есть
идеальная форма феодализма...» [К. Маркс и
Ф. Энгельс. Соч., изд. 2, т. 3, стр. 164]. Мир
представал как лестница форм, расположенных
по образцу социальной лестницы, где
существуют только такие отношения подчинения, при
которых исключается преобразование одного
в другое.
Иерархический шаблон Фома
распространил и на описание душевной жизни,
различные формы которой размещались в виде
своеобразной лестницы в ступенчатом ряду —
от низшего к высшему. Каждое явление имеет
свое место. Положены грани между всем
существующим, и однозначно определено, чему
где быть. В ступенчатом ряду расположены
души (растительная, животная, человеческая).
Внутри самой души иерархически
располагаются способности и их продукты (ощущение,
представление, понятие).
Идея ступенчатости форм означала, как мы
знаем, в Древней Греции принцип развития и
своеобразия структуры живых тел,
отличающихся различными уровнями организации,
В схоластике эта идея утратила свой реальный
смысл. Части души выступали как ее
имманентные силы, порядок расположения которых
определяется не естественными законами, а
степенью близости к всевышнему. Низшая часть
души обращена к бренному миру и дает
несовершенное познание, высшая обеспечивает
общение с господом и по его милости позволяет
постигать причины.
Психология томизма была призвана
обосновать христианскую доктрину с ее постулатами
о бессмертии индивидуальной души, о
грехопадении, о непосредственной зависимости каждого
отдельного человека от всевышнего. Эти
постулаты не имели ничего общего с аристотелевским
пониманием души, подвергнутым в томизме
радикальной перестройке.
Аристотелевский принцип нераздельности
души и тела был решительно отвергнут, и
человеческая душа была представлена как
бессмертная сущность, как «чистая» форма,
наделенная ни с чем не сопоставимыми
способностями к внутренней деятельности, размышлению
и свободе выбора (принятию решения) 4.
4 По Фоме Аквинскому, «принцип
интеллектуальной активности», называемый человеческой душой,
способен действовать помимо тела в силу
внутренней активности. Человеческая душа сохраняет свое
существование, когда тело разрушается [см. Gilby,
1960, стр. 196 и 205].

Учение о душе в феодальном обществе
П
Эти способности действительно резко
выделяют человеческую психику в общей «лестнице»
психических форм и требуют для своего
анализа таких средств, которыми не располагал не
только аптичный детерминизм, но и более
поздние, более развитые способы
детерминистического объяснения. Но у^Аристотеля разумная У
дуцш трактовалась как родственная по своей
сущности другим жизненным проявлениям,
доступным объективному и опытному изучению,
тогда как у Фомы ее единственным основанием
становилась внутренняя активность субъекта
или интроспекция.
Понятие об интроспекции, зародившееся у
Плотина, превратилось в важнейший источник
религиозного самоуглубления у Августина
и вновь выступило как опора
модернизированной теологической психологии у Фомы. Работа
души рисуется Фомой в виде следующей схемы:
сперва она совершает акт познания — ей
является образ объекта (ощущение или понятие),
затем она осознает, что ею произведен сам этот
акт, и, наконец, проделав обе операции, она
«возвращается» к себе, познавая уже не образ
и не акт, а саму себя как уникальную сущность.
Перед нами, таким образом, замкнутое
сознание, из которого нет выхода ни к организму, ни
к внешнему миру.
Что же^общего имела томистская картина ду-1/
шевной деятельности с аристотелевским
учением? Выхолащивая его позитивное содержание,
Фома вместе с тем отобрал один из его
принципов, получивший своеобразное истолкование
в понятии об интенции. У Аристотеля, как мы
отмечали, актуализация способности
(деятельность) предполагает соответствующий ей
объект. В случае растительной души этим
объектом является усваиваемое вещество, в
случае животной души — ощущение (как форма
объекта, воздействующего на орган чувств),
разумной — понятие (как интеллектуальная
форма).
Это аристотелевское положение и
преобразуется Фомой в учение об интенциональных
(направленных) актах души. В интенции как
внутреннем, умственном действии всегда
«сосуществует» содержание — предмет, на который она
направлена. (Под предметом понимается
чувственный или умственный образ5.)
5 Томистская концепция о полагании предметов
в мысли явилась своеобразной разновидностью
идеализма, для которой характерно то, что в отличие от
платоновского идеализма субстантивировались не
только понятия, но и чувственные образы; в отличие же
от последующего идеализма Беркли предполагалось,
что эти образы не создаются самим индивидом, но
активизируются благодаря интенции.
В понятии об интенции имелся
рациональный, хотя и превратно истолкованный, момент.
Сознание не «сцена» или «пространство»,
наполняемое «элементами». Оно активно и
изначально предметно.
Ни активность, ни предметность не получили
причинного объяснения в домарксистской
философии. Вместе с тем сама проблема причинного
объяснения могла возникнуть лишь после того,
как эти признаки были выделены. Сами по себе
они не являлись фикцией. Поэтому понятие об
интенции не исчезло вместе с томизмом, но
перешло в новую эмпирическую психологию,
сыграв существенную роль в становлении
функционального направления, выступившего против
вундтовской школы.
Томизм поставил на место реального
взаимодействия организмов с предметами, из которого
исходил Аристотель, гносеологическое
отношение имматериального субъекта с
имматериальным объектом. Биологический принцип
целесообразности подменялся внутренним целепола-
ганием, не имеющим никакой основы, кроме
имманентных свойств сознающей себя души.
Аристотель разрабатывал картину душевной
деятельности, опираясь на сравнение и
обобщение явлений природы, Фома же проецировал на
эту картину присущий феодальному
мировоззрению иерархизм и телеологизм.
Главным противником томистской концепции
души выступил номинализм. Обычно позиция
сторонников этого направления определяется
в связи с популярными в схоластике диспутами
о природе общих — родовых и видовых —
понятий (универсалий).
Номинализм отвергал восходящее к Платону
учение реализма, согласно которому
универсалии, т. е. общие понятия любого порядка, суть
реалии, существующие независимо от
индивидуальных явлений и до них. Наряду с
множеством конкретных шарообразных, конусообразных
и т. п. вещей, доказывали реалисты, имеются
общие понятия шара или конуса как архетипы,
обладающие тем же онтологическим статусом,
что и сами конкретные вещи.
Отвергая этот взгляд, номиналисты
отказывали общим понятиям в независимом от
индивидуальных явлений бытии. Эти понятия, учили
они, относятся к области названий, имен (лат.
nominalis, отсюда и термин «номинализм»), а
не реалий.
В условиях средневековья номинализм
явился «первым выражением материализма»
[К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 2, т. 2,
стр. 142].
Номиналистское движение, о котором
говорит Маркс, исходило из Англии, феодальный

60
Учение о душе в феодальном общество
облик которой начал изменяться под влиянием
роста товарно-денежных отношений, развития
ремесел и подъема городов.
Вслед за представителями оксфордской
школы Гроссетестом и Р. Бэконом почву для
материалистического подхода к психике
подготавливали оксфордские профессора следующих
поколений—номиналисты Дуне Скот (1265—1308)
и Вильям Оккам (ок. 1300—ок. 1350).
Отрицая общие понятия как независимые от
ума сущности, считая, что реально существуют
только^_зна_ки (имена), выражающие эти
понятия, В. Оккам в отличие от крайних
номиналистов отнюдь не изгонял универсалии из
умственной деятельности. Разделяя восприятия (пер-
цепты) и понятия (концепты), он считал, что
слова, обозначающие непосредственно
воспринимаемое, относятся к «терминам первой
интенции» — они направлены на единичные вещи,
тогда как слова, обозначающие общее, относятся
к «терминам второй интенции» —они
указывают на отношения между терминами, на классы
и логические абстракции. Тем самым Оккам
сближался с направлением, известным под
именем концептуализма (от лат. concept —
понятие). 1,
Это направление принято оценивать как
компромиссное по отношению к антитезе
«реализм —номинализм». Оно не отрицает
существования универсалий, но локализует их не вне
сознания, а в нем самом в виде умственных
продуктов — концептов.
С концептуализмом, в свою очередь,
сближался Фома Аквинский, представлявший
направление, противоположное оккамовскому. Стремясь
смягчить крайность радикального реализма,
изображавшего универсалии внеположными
чувственному миру сущностями, Фома
утверждал, что идеи не трансцендентны, а
имманентны единичным вещам. Одкам смягчал крайности
номинализма, Фома — реализма, но от этого
непримиримость их позиций ничуть не
сглаживалась. Учение Фомы оставалось
телеологическим, зиждящимся на трактовке человеческой
души как духовного «организма»,
актуализирующего благодаря внутренней направленности
и ощущения и понятия. Оккам же берет за
исходное не акции души, как нерушимой,
бессмертной, созерцающей в интроспекции самое
себя и свои внутренние продукты сущности,
а знаки. Уже ощущения он рассматривает как
своего рода знаки. Распространение категории
знака (почерпнутой в свойствах языка как
знаковой системы) на непосредственное сенсорное
познание таило опасность субъективизма. Ведь
знаку присущ момент условности, тогда как
чувственный образ передает содержание,
которое не зависит от исторически складывающихся
форм и средств коммуникации между людьми.
Необходимо, однако, всегда держать в уме
конкретный идейно-теоретический контекст, в
котором складывается обсуждаемый
феномен.
В отличие от номинализма томизм учил, что
знание безусловно и непогрешимо, что
ощущения и понятия — образы, а не знаки. Однако
источником истинности познания считалась
милость божья, возникновение же истинных
образов относилось за счет совершающейся по этой
же милости деятельности души. «Объективизм»
томистского учения о познании не имел за
собой никаких объективных оснований. Напротив,
оккамизм указывал такое основание в виде
реально существующей системы знаков,
соотносимой с реальными вещами.
С позиций последующего развития
философии становится очевидным, что именно окками-
стское направление представляло в
средневековой Европе линию, приведшую к современным
воззрениям на детерминацию познавательной
деятельности. Обращение к категории знака не
только позволило произвести крутой поворот от
интроспекции к экстроспекции, от наблюдений
души за собой к наблюдению за речевыми
операциями, за поведением знаковой системы как
основы умственной жизни, т. е. перейти от
субъективного «внутреннего опыта» к объективному
анализу знаковых отношений. Важную роль
сыграл присущий этим отношениям момент
условности, релятивности, который в эпоху
средневековья расшатывал веру не в познаваемость
внешнего мира, а в незыблемость, аподиктич-
ность тех представлений об этом мире (включая
человека и его душу), которые стремилась
увековечить, используя всю свою власть, церковная
машина6. В дальнейшем, с освобождением от
феодального порабощения, крепнет
самосознание индивида как независимого субъекта
познавательной активности.
Без такой личностной установки мысль не
смогла бы прорваться сквозь идеологические
барьеры средневековья к познанию природы
вещей.
Критическое отношение к традиции
(предполагающее убеждение в относительности знания)
становится через два-три века параметром
умственной деятельности отдельного индивида,
берущего на себя личную, не освященную ни
чьим авторитетом ответственность за оценку
чужих идей и за отстаиваемую истину.
6 Оккам был обвинен в ереси, осужден папской
курией, заточен в Авиньон, но через несколько лет
спасся бегством.

Учение о душе в феодальном обществе
81
В социально-идеологических условиях XIV в.,
когда творил Оккам, такая установка еще не
могла сложиться, не могла направлять
индивидуальное поведение — ни внешнее, ни
внутреннее. Этим, по нашему мнению, и объясняется,
что идея относительности знаний7, без которой
невозможен свободный исследовательский
поиск, выступила первоначально в форме учения
о знаковом характере познания. Ведь знаковая
система является надиндивидуальной,
безличной и вместе с тем допускающей известную
свободу по отношению к обозначаемому
содержанию. Эта система выступала в виде
своеобразного безличного «субъекта», со свойствами
которого соединялась функция, выражающая
идею относительности знания. В
рассматриваемую эпоху отдельная личность еще не
отваживалась взять на себя эту функцию.
Зиаковость расковывала движение мысли.
Ведь томизм и другие ортодоксальные
доктрины, соответственно общему складу
средневекового мировоззрения, видели и в чувственных
восприятиях и в понятиях своего рода вещи
застывшие, неподвижные, раз навсегда данные,
как и весь сотворенный мир.
В этом плане не было различий между
средневековым реализмом в обоих его вариантах —
трансцендентном (универсалии существуют до
вещей) и имманентном (универсалии заложены
в самих вещах) — средневековым
концептуализмом, размещавшим неизменный набор
универсалий внутри ума, а не вне его.
Во . всех случаях содержание мысли
оставалось извечной константой. Номинализм стал на
путь расшатывания этой константы. Поэтому
сближение Оккама с концептуалистской точкой
зрения (о которой речь шла выше) не означало
его отступления от исходпых установок
номинализма в сторону признания универсалий как
заданных сущностей. Позиция Оккама имела
совершенно иной, как бы мы сейчас сказали —
генетический, смысл. Имена, обозначающие
общие понятия, он рассматривает как знаки,
значение которых складывается благодаря их
приложению ко многим сходным объектам.
Исходная точка всего процесса—восприятие
(чувственные знаки), которые посредством речи
преобразуются в общие понятия. Последние, таким
7 Единственно верпьтм толкованием этого припципа
является диалектико-матсрпалистическос, которое,
исходя пз неисчерпаемости реального мира и
теории отражения, трактует движение познания как
все более адекватное отраженно сущности
явлений. Преувеличение момента относительности
в наших знаниях ведет к субъективизму и
агностицизму, игнорироваггие этого момента — к догматизму п
аннигиляции творческой установки.
образом, утрачивали свой априорный характер
и выступали в качестве продуктов речевых
операций (а не интенциональных актов души).
«Оккам ввел проблему универсалий в
эмпирически ориентированную психологию
научения и мышления» [Klein, 1970, стр. 155].
Сопоставив оккамизм с томизмом, мы видим,
что решающее различие между ними положило
не признание или отрицание общих понятий,
а расхождение во взглядах на детерминацию
умственных содержаний и действий. У Фомы —
интенции души, у Оккама — речевые операции.
У Фомы — интенциональные образы, не зримые
ни для кого, кроме порождающего их субъекта,
у Оккама — независимые от индивидуального
сознания знаки, оперируя которыми субъект
строит общие понятия. У Фомы основа всего —
телеология души и ее внутренний опыт. У
Оккама — зачатки объективного, эмпирического и
детерминистского подхода к психической
деятельности.
Преодолению телеологпзма способствовала
и знаменитая оккамовская «бритва» —
положение о том, что следует отсекать сущность или
предполагаемые силы там, где можно обойтись
меньшим их числом. А сущностей таких (форм,
скрытых качеств и т. д.) схоластика наплодила
множество. «Бесполезно делать посредством
многого то, что можно сделать посредством
меньшего», — утверждал Оккам. 13 тех случаях,
когда при объяснении какого-либо явления
возникает несколько альтернатив, предпочтение
следует отдать той, которая включает меньшее
число предположений. Этот оккамовскнй
принцип «экономии мышления»8 подрывал
томистскую концепцию интенциональных образов.
Ощущение, по Оккаму, это знак, произведенный
внешним предметом. Но тогда томистская трак-
8 К нему психология обратилась вповь в конце
ХТХ в., когда с развитием объективно-биологического
исследования поведения животных начался поход
против антропоморфических тенденций в сравнительной
психологии (в известной степени эти тенденции были
свойственны Дарвину, а не т>лько его другу,
популярному в свое время зоопсихологу Ромаиесу). Известный
биолог Ллонд-Моргаи выдвигает «канон», сходный
с оккамовской «бритвой» и «законом экономии».
Согласно этому канону, мы не должны объяснять поведение,
исходя из более высокой психической способности, если
оно может быть объяснено способностью, стоящей
ниже в психической шкале [см. Morgan, 1894). Этот
здравый взгляд позволил покончить с «методом анекдотов»
в отношении реакций животных (как якобы
регулируемых умом, волей, эстетическим чувством и т. и.) и
стимулировал разработку объективных методов. Вместе
с тем применение «закона экономии» привело к
односторонним выводам о том, что причинное объяснение
поведения может вообще обойтись без психологических
понятий как якобы избыточных.

82 Учение о душе в феодальном обществе
товка ощущений, за основу которых
принималась душа и ее интенции, подлежала
«отсечению» как «умножавшая сущности без
надобности». По существу душа вообще оказывалась
принципом избыточным (и стало быть,
бесполезным) для рационального объяснения
психических явлений9. Но какая же сущность в таком
случае служит их носителем? Предшественник
Оккама, английский номиналист Дуне Скот,
склоняется к мнению, что этой сущностью
является материя.
«Материализм, — писал Маркс, —
прирожденный сын Великобритании. Уже ее
схоластик Дуне Скот спрашивал себя: «не способна
ли материя мыслить?» [К. Маркс п Ф.
Энгельс. Соч., изд. 2, т. 2, стр. 142]. По выражению
Маркса, Дуне Скот «заставлял самое теологию
проповедовать материализм» [там же]10.Так
в XIII в. был нанесен первый исторический
удар по учению о субстанциональности
психики.
В предшествующих материалистических
концепциях психика понималась как
разновидность вещества или материи, как физическое
тело.
Дуне Скот впервые поставил вопрос: не
является ли мышление свойством материи (а не
души) ? С тех пор этот вопрос стал центральным
для всего материалистического направления.
Мы рассмотрели некоторые важные для
будущего психологии положения, сложившиеся
в недрах схоластики в пору ее наивысшего
расцвета. Но результаты умственной деятельности,
как уже неоднократно отмечалось, теснейшим
образом связаны с ее процессами и операциями.
Схоластика не могла бы принести никаких
позитивных плодов, если бы исчерпывалась теми
особенностями, с которыми неизменно
связывается представление о ней, — опорой на
авторитеты, возведением изощренных, но лишенных
реального смысла логических конструкций
и т. п. Эти особенности схоластики («школьной
мудрости») действительно опустошали интел-
9 Она перемещалась в разряд истин другого
сорта — религиозных (см. выше).
10 Поставленный Дунсом Скотом вопрос «Может
ли материя мыслить?» свидетельствует о том, что
знаменитый английский схоластик сделал очень важный
шаг вперед по сравнению с Ибн-Синой. У Ибн-Сины,
как выше отмечалось, материя может ощущать и
чувствовать (эти функции — проявление животной силы
организма, а не души), но логическое мышление
остается свойственным душе. У Дунса Скота мышление
становится свойством материальной субстанции как
таковой. Перед нами первая в истории философского
знания попытка представить мысль в виде свойства
материи (объявленной христианской религией низменной
и презренной).
лектуальную работу, подменяли позитивное
изучение предмета вербальными ухищрениями.
Вместе с тем схоластические диспуты
производили определенный эффект в плане
становления культуры логического мышления,
выработки умений анализа понятий и способов их
выражения, поиска слабых сторон в аргументации
противника. Совершенствование логического и
вербального аппарата осуществлялось путем
обсуждения проблем, которые в огромном
большинстве случаев являлись псевдопроблемами.
Но без такого совершенствования европейская
философско-научная мысль, еще не имевшая
многовековой школы, подобной пройденной
древними греками на пути к Аристотелю, не
смогла бы решать и реальные проблемы.
Известный историк схоластики Маккейн
характеризует деятельность философа-схоласта
вопреки традиционным стереотипам следующим
образом: «Обычная критика схоластики как
решения проблем со ссылкой на одни только
авторитеты не имеет оснований. Хорошим схоластом
считался тот, кто мог найти свидетельство
авторитета в пользу каждой из сторон
обсуждаемого вопроса и кто был убежден, что истина
лучше всего может быть открыта путем
исследования взаимодействия таких, возможно,
противоречащих друг другу утверждении... Призыв
к авторитету являлся буквально призывом
к выяснению того, что авторы прошлого
говорили об обсуждаемом предмете.
Быть свободным от авторитета означало быть
несведущим относительно истории вопроса.
Постоянный призыв к авторитетам в
средневековых трудах не сковывал воображение и не
порабощал разум. Скорее, он позволял автору
взобраться на плечп древних, с тем чтобы
видеть дальше, чем он мог бы увидеть
собственными невооруженными глазами и при собственном
росте» [Мс Кеоп, 1957, р. XV].
Отрицательные оценочные суждения,
имплицитно заложенные в термине «схоластика» при
его современном употреблении, обусловлены
тем, что схоластика стала барьером на пути
свободного, опытного исследования природы. Но
к этому термину (как и к термину
«софистика») нужно подходить исторически, если мы
хотим выявить роль обозначаемых им реально
существовавших явлений в умственном
развитии человечества. Пример схоластики говорит о
существенном различии между
формально-логическими и предметно-логическими схемами
научной деятельности. Каким бы изощренным
и утонченным ни был логический аппарат, он
сам по себе бессилен продвинуть позитивное
знание о реальности (в том числе —
психической). Это становится возможным лишь тогда*

Учение о душе в феодальном обществе èJ
когда сила логического аппарата реализуется
в предметно-категориальных схемах.
Рассмотрим, какие же изменения произошли
в эпоху средневековья в плане категориального
развития психологической мысли.
Психологическая мысль в условиях
феодального общества была скована диктатом церкви —
христианской и мусульманской. И все же
крайне односторонним был бы вывод о том, что
«тысячелетняя ночь» средневековья являлась
периодом беспросветного невежества и
мракобесия, отсутствия проблесков свободного поиска.
Там, где развитие производительных сил,
ремесла, экономических связей пробуждало
потребность в опытном познании реального земного
мира, там появлялись и новые психологические
идеи.
Важным соединительным звеном между
античностью и новым временем явилась арабо-
язычная культура. Выдвинутые ее лучшими
представителями идеи о том, что природа не
сотворена, но вечна (совечна божеству), что ее
законы не изменяются произвольно, что душа
обусловлена деятельностью тела, что ее
бессмертие в качестве индивидуалыюп сущности
невозможно и др., были не совместимы ни с
кораном, ни со священным писанием.
Именно эти идеи создавали общий
философский «климат», в котором складывалась новая
научная методология, соответствовавшая
социально обусловленной потребности в точном и
проверяемом опытом знании. Вклад
античности перешел «по эстафете» к арабоязычным
исследователям. Им, однако, приходилось
работать в условиях господства религиозной
идеологии. Одним из наиболее тщательно
оберегаемых канонов являлось учение о душе.
Единственно возможным в те времена
направлением разработки естественнонаучных
представлений о нсихике было создание наряду
с этим религиозным, иррациональным учением
второго, трактуемого в виде частных (не
затрагивающих природу души в целом) концепций об
отдельных разрядах психических явлений.
Целостная нерелигиозная теория этих
явлений, подобпая теориям античности, выдвинута
быть не могла. Тем не менее уже не в плане
теории, а на категориальном уровне
происходили важные сдвиги общего порядка, роль
которых может быть в полной мере оценена, если
учесть последующие события, связанные с
переходом от аристотелевской трактовки психики
к причинно-механистической. Этот переход,
получивший теоретическое осмысление через
несколько столетий в учениях о психической
деятельности великих материалистов XVII в>
(включая материалистическое учение Декарта-
физика), исподволь подготавливался в
предшествующий период.
Ни одно значительное событие в историй
мысли не является одномоментным актом.
Преобразования в категориальном строе
подготавливаются деятельностью многих поколений и
могут представиться неожиданными лишь
тогда, когда в фокусе внимания историка окажутся
теории, запечатлевшие эти преобразования
в наиболее резкой, отчетливой форме.
Арабоязычные и усвоившие итоги
проделанного ими латнноязычные авторы начинали свой
путь там, где оборвалась линия античной
мысли.
В движении знания действует своеобразный
закон «выживания информации». Никакой
существенно новый шаг вперед не возможен без
ассимиляции достижений предшествующего
уровня; чтобы совершить этот шаг, нужно
сберечь уже добытую информацию. Если бы
исчезли (в силу внешних, по довольно вероятных
причин) богатства античности, арабоязычная
наука, так же как п западноевропейская, должна
была бы — пусть в сокращенной пли
видоизмененной, но по своим основным константам той
же самой схеме — повторить пройденное
древними греками. К счастью, богатства античности
сохранились. Исчезнув в потрясаемой
междоусобицами, восстаниями рабов и нашествиями
варварских племен западной римской империи,
в истреблявшихся христианской церковью
культурных центрах, они были спасены
бежавшими на Восток греками — носителями
эллинистических традиций, а затем с завоеваниями
стран Востока арабами стали предпосылкой
последующего развития как арабоязычной, тай
н западноевропейской философии и науки.
Вершиной античной фнлософско-научной
мысли являлся Аристотель. От него н
отправлялись средневековые мыслители. Центральный
психологический трактат Аристотеля «О душе»
стал предметом бесчисленных интерпретаций
и комментариев. Мы отмечали, что в
категориальном плане Аристотель выработал новое
понимание детерминации психических явлений;
синтезировавшее на базе успехов биологии идеи,
намеченные Гераклитом, Демокритом и
Анаксагором. Но аристотелевское понимание души
как организующего принципа, как формы тела,
неотделимой от его материн, давным-давно
было отвергнуто. Воцарилось представление,
согласно которому душа — это особая сущность,
самостоятельная по отношению к телу (хотя и
зависящая от него), способная при соответст-

84
Учение о душе в феодальном обществе
вующем усплип устремляться за пределы
чувственного, вещного мира, поскольку она и
происходит от потустороннего начала. Именно
такое представление соединяли с термином
«разумная душа» все средневековые читатели
и комментаторы аристотелевского трактата —
как верные слуги корана и библии, так и те, кто
отважился па попытки свободного исследования
человека и его природы.
Концепция «двойственной истины» позволила
наряду с теологической картиной мира и
человека заготавливать первые пролегомены к
будущей петсологнчсской картине. Эти наброски
еще не могли составить сколько-нибудь
целостной системы. Вместе с тем в них зарождались
обнаруживаемые категориальным анализом
новые детерминистические идеи, утверждавшиеся
в противовес господствующему в средние века
телеологическому способу объяснения,
общепризнанным образцом которого считалось
аристотелевское учение.
Аристотель своим поваторским, по сравпепию
с предшествующими решениями, подходом
действительно дал повод для телеологического
понимания отношений между душой и телом.
Не указывая для души как формы
(организующего начала, энтелехии) никаких причинных
оснований, но, напротив, считая се самое
первопричиной, Аристотель утверждал, по
существу, приоритет этой формы. Аристотель
настаивал на нераздельности души и тела. Нельзя
говорить, предупреждал он, что душа сожалеет
или мыслит [см. Аристотель, 1937, стр. 23].
Мыслит и чувствует человек как целостное
существо, в котором форма и материя нераздельны.
В глазах средневековых читателей эти строки
не имели значения, так как если душа
представляет особую сущность, энтелехию, форму, то
тело по отношению к ней лишь орудие,
посредством которого она реализует свои цели. Тем
более что и сам Аристотель на этих же
страницах задавался вопросом: «Не ясно, не
относится ли душа к своему телу, как корабельщик
к своему судну?» [там же, 1937, стр. 38].
Неясности в психологическом учении
Аристотеля, материалистическом по своей
направленности, действительно существовали. Плотин,
неоплатоники, а затем Августин и другие
идеологи церкви «внесли ясность» — вся
проблематика, касающаяся психической деятельности,
была подчинепа религиозно-этическим (а не
естественнонаучным, биологическим, как у
Аристотеля) задачам11. Под влиянием неоплатонизма
11 Аристотелевские понятия были переведены на
соответствующий феодальной идеологии телеолого-
иерархичеекпн язык.
находились и арабоязычпыо мыслители, в том
числе и Ибн-Сина, для которого, однако, как и
для Аристотеля, центральными вновь стали
задачи, связанные с изучением и объяснением
функций организма, а не
религиозно-этическими проблемами. На аристотелевский вопрос о
том, можно ли считать тело инструментом души,
Ибн-Сина отвечает решительным «нет!». Он
пишет в «Каноне», что мнение врачей (стало
быть, и его собственное мнение) противоречит
мнению тех древних философов, которые
разумели под душой «совершенство естественного
тела, являющегося орудием». Имя Аристотеля
нигде не называется, но очевидно, что именно
его психологическое учение стало объектом
критики.
Принимать душу за объяспптсльпый
принцип значило теперь (в отличие от времен
Аристотеля) исходить в трактовке организма, его
процессов и функций не из естественных, а из
сверхъестественных сил, репрезентантом
которых в телесном мире считалась, согласно
непререкаемому для той эпохи мнению (конечно, и
мнению самого Ибн-Сины), человеческая душа.
Именно поэтому Ибн-Спиа так упорно
стремился, как мы видели, отграничить животные силы
от душевных, сблизить первые с растительными
(внутрпорганическими, чисто телесными)
явлениями, естественная, природная основа
которых менее всего подвергалась сомнениям.
Шел процесс эмансипации представления о
самобытной жизни тела от идеи о душе как
регулирующем и направляющем начале.
«Растительные», а затем «животные» функции
организма перемещаются теперь в тот же ряд, что
другие проявления природы, советюй
божеству и подчиненной своим закономерностям.
В методологическим плане это означало, что
и практика изучения указанных функций
(в отличие от души с ее способностью к
произвольным и чисто логическим актам) в
принципе идентична исследованию остальных
чувственно-воспринимаемых материальных тел
(планет, растений, минералов и т. д.), в познании
которых арабоязычная наука сделала крупные
успехи. Такой методологической установкой
руководствовались восточные медики (Закария
Рази (864 — 925), Ибн-Сина, Ибн аль-Хайсам,
Ибн-Зоар, Ибн-Рошд и др.), деятельность
которых составляла целую эпоху в разработке
материалистического по основным тенденциям
нового учения о психофизиологических функциях
как функциях организма, управляемого
естественными законами, а не душой, причастной
к сверхприродному первоначалу.
Жизнедеятельность организма (в том
числе определенная группа ее психических

Учение о душе в феодальном обществе
85
форм) освобождалась от регуляции со стороны
души.
В плане логики развития категориального
строя психологии перед нами переходное звено
от аристотелевского учения о душе как
принципе организации телесных процессов к учению
XVII в. о теле как чистом «апсихическом»
механизме, из работы которого должно быть
выведено само психическое. Стало быть, без
проведенной арабоязычными натуралистами работы
не могла бы возникнуть современная
детерминистическая психология с ее учениями о
рефлексе, ассоциациях и др. Этих учений еще не
знала арабоязычная наука, но она их
подготовила теми сдвигами, которые происходили
благодаря ее достижениям в глубинных
категориальных основах психологического мышления.
Представление о том, что психическое
производится организмом в силу его собственной
природы, сыграло чрезвычайно важную роль.
Однако в столь общем виде оно, создавая
предпосылки для дальнейшего продвижения,
было недостаточным, чтобы утвердить новую
форму детерминистического объяснения
психики. Совершенно неясным оставался характер
действия тех естественных сил, которые
составляют природу организма, продуцирующего
психические феномены. Понятие об «а-душевных»
свойствах организма было еще крайне
расплывчатым, и еще более расплывчатой являлась идея
о ле зависящих от божественного произвола
законах его работы.
Перспектива открытия этих законов
«забрезжила» в связи с изучением зрительных
ощущений.
Мы видели, сколь пристальным было
внимание врачей арабского мира к функции глаза.
Многие открытые ими феномены вошли в
золотой фонд психофизиологии зрения. Но этими
открытиями не исчерпывается значение для
современной науки исследований зрительной
рецепции, проведенных в тот далекий,
средневековый, тысячелетней давности период. Мы
отметили факты и теоретические представления
средневековых мыслителей. Но не менее важно
рассмотреть категориальный план. Его
изменения никогда не являются спонтанными. Они
запечатлевают в концентрированном виде
успехи практики научных исследований, где
теоретические представления непрерывно
соотносятся с конкретными эмпирическими ситуациями.
Изучению зрительных ощущений и восприятий
арабоязычные естествоиспытатели прида внл и
принципиально новое (не ведомое ни древним
грекам, ни александрийцам) направление —
благодаря произведенному ими
междисциплинарному синтезу психофизиология была
сомкнута с физикой, анализ визуальных феноменов
поставлен в связь с оптикой.
Законы оптики и стали отправным пунктом
категориального сдвига, приведшего к новому
пониманию детерминации психических
явлений.
Проблемы оптики интенсивно
разрабатывались в рассматриваемый период. Вслед за
классическими работами Ибн аль-Хайсама
появляются труды Витело (ок. 1230—1275),
профессора Оксфордского университета Гроссетеста
(1175 — 1263) и, наконец, учение о«перспекти-
ве» Роджера Бэкона (ок. 1214—1294).
Оптика переключала мысль с биологической
колеи на физико-математическую.
Использование же схем и понятий оптики для объяснения
того, как строится изображение в глазу (т. е.
психический феномен, возникающий в телесном
органе), ставило физиологические и
психические факты в зависимость от общих законов
физического мира. Эти законы в отличие от
неоплатонической спекуляции по поводу
небесного света, излучением (эманацией) которого
считалась человеческая душа, проходили
эмпирическую проверку (в частности, путем
использования различных линз) и получали
математическое выражение.
Трактовка живого тела (по крайней мере
одного из его органов) как среды, в которой
действуют физико-математические законы,
была принципиально новым ходом мысли,
которого не знала античная наука.
Независимо от степени и характера осознания
его новизны и важности самими
средневековыми естествоиспытателями в категориальной
структуре научно-психологического мышления
произошло необратимое изменение, исходной
точкой которого являлось понимание Ибн аль-
Хайсамом сенсорного акта (зрительного
ощущения) как физического эффекта, строящегося
по законам оптики. Хотя имелся в виду лишь
определенный круг феноменов, связанных
с функцией одного из органов, объективно
начиналась интеллектуальная революция,
захватившая в дальнейшем всю сферу психической
деятельности, до самых высших ее проявлений
включительно.
Ибн-Сина стремился утвердить зависимость
этой деятельности (на уровне чувствительного
познания, непроизвольной активности и
эмоций) от управляющих организмом законов
природы, а не произвола души. Но мышлению Ибн-
Сины была свойственна биологическая, а не
'физико-математическая направленность.
Биология же той эпохи была пронизана телеологиз-
мом. Конечно, уже сама по себе установка на
объяснение психического естественными, при-

86
Учение о душе в феодальном обществе
сущимп организму закопами открывала новый
исторический этап.
Однако для ее реализации требовалось
раскрыть смысл и характер действия этих законов.
Ибн аль-Хайсам показал, что применительно к
зрительной функции ими являются законы
оптики. Сегодня мы придаем такому объяснению
довольно ограниченное значение, используя в
психофизиологии представление о глазе как
оптическом приборе.
Если не обратить внимания на
категориальный аспект эволюции научной мысли, то
достижения Ибн аль-Хайсама и его
западноевропейских последователей выступают как имеющие
пусть важный, но локальный характер.
Конечно, выяснить пути движения световых лучей в
глазу, особенности бинокулярного зрения и т. д.
очень важно, чтобы объяснить механизм
возникновения визуального образа. Но какие
основания видеть в этом нечто большее, чем
выяснение физических предпосылок одной из
разновидностей рецепции?
Независимо от того, претендовали ли Ибн
аль-Хайсам, Роджер Бэкон и другие на это
большее, входила ли в их замыслы общая
реконструкция исходных принципов объяснения
психических процессов, они положили начало такой
реконструкции.
Опираясь на оптику, они преодолевали
телеологический способ объяснения. Движение
светового луча в физической среде зависит от
свойств этой среды, а не направляется заранее
данной целью, как это предполагалось в
отношении движений, совершающихся в организме
(напомним, что субстратом органической
активности считалась целесообразно действующая
пневма).
Работа глаза считалась образцом
целесообразности. Вспомним, что Аристотель видел в
этой работе типичное выражение сущности
живого тела как материи, организуемой и
управляемой душой. «Если бы глаз был живым
существом, душою его было бы зрение» [Аристотель,
1937, стр. 37].
Зрение, которое ставилось в зависимость от
законов оптики, переставало быть «душой
глаза» (в аристотелевской трактовке). Оно
включалось в новый причинный ряд, подчинялось
физической, а не имманентно-биологической
необходимости. В качестве выражения
принципа необходимости издавна выступали
математические структуры и алгоритмы 12. Но сами по
себе они недостаточны для детерминистического
12 Наши термины «алгебра» и «алгоритм» (как и ряд
других), пришедшие из арабоязычпой науки,
сохраняют память об ее непреходящем вкладе.
объяснения природы, о чем свидетельствует
история пифагорейцев и неопифагорейцев,
платоников и неоплатоников, школ, в которых
обожествление числа и геометрической формы
уживалось с откровенной мистикой. Картина
радикально изменялась, когда математическая
необходимость приобретала характер выражения
закономерного хода вещей в физическом
мире, доступном наблюдению, измерению,
эмпирическому изучению, как
непосредственному, так и использующему дополнительные
средства (которые приобретали смысл орудий
эксперимента, например оптические стекла). Оптика
п явилась той областью, где соединились
математика и опыт. Характеризуя работы
опиравшегося на исследования арабов Гроссетеста,
историк средневековья Кромби подчеркивает, что
интерес этого замечательного ученого к
проблемам оптики определялся тем, что он придавал
особую ценность экспериментальным и
математическим методам [см. Kjombie, 1959, стр. 102].
Это же можно сказать и об ученике Гроссетеста
Роджере Бэконе. Занятия оптикой имели не
только специально научный, но и
принципиально методологический смысл. Сочетание
математики с экспериментом, ведя к крупным
достижениям в познании физического мира 13, вместе с
тем преобразовывало и структуру мышления, его
категориальные принципы. Преобразования
распространялись с физических объектов на
психофизиологические. Новый способ мышления
в естествознании изменял характер трактовки
психических явлений. Он утверждался
первоначально на небольшом «пятачке», каковым
являлась область зрительных ощущений.
Но однажды утвердившись, этот способ как
более совершенный, более адекватный природе
явлений уже не мог исчезнуть. Напротив, под
его власть подпадала одна область явлений за
другой.
Подчинение функций глаза принципам
оптики влекло за собой (на категориальном уровне)
важные изменения и в том плане, что побуждало
к новому пониманию физиологического
субстрата психики. Воздействие светового луча на
аппарат глаза носит реальный, материальный
характер. И если этот аппарат подчиняется
законам преломления лучей, то, очевидно, что
физиологические (нервные) процессы, в нем
происходящие, также подвластны в определен-
13 Гроссетест экспериментировал с линзами, изучая
характер увеличения и уменьшения видимых объектов;
объяснял радугу как преломление света облаками,
выполняющими роль сферического оптического стекла; он
выдвинул гипотезу о том, что свет пульсирует в виде
распространяющихся волн.

Учение о душе в феодальном обществе
87
ном отношении этим законам, действующим вне
организма.
Традиционное представление о
физиологических процессах сводилось к уже знакомой
нам картине движения пневмы или «животных
духов» — картине, не имевшей опоры в научном
опыте, но тем не менее выступавшей в глазах
врачей в виде реального, материального
движения, подобного потокам воздуха или огня.
Теперь эти потоки, которые считались прежде
исполнителями целей души или ее сил
(способностей), выступали в качестве подчиняющихся
оптическим закономерностям. Движение
светового луча не нуждается для своего объяснения
в такой категории, как цель. Соответственно и
происходящее в глазу в ходе восприятия
светового луча движение пневмы должно
совершаться (по крайней мере на уровне ощущения)
согласно принципам оптики, среди которых нет
категории цели. Чтобы резче оттенить смысл
начавшегося переворота во взглядах на
психическую деятельность, еще раз напомним о том,
что все прежние теории зрительной функции
разделялись на две группы: «истечений» от
предмета и «истечений» из глаза.
Когда речь шла об «истечениях» от предмета,
предполагалось проникновение испускаемых им
образов или «оболочек» (ср. демокритовские
«эйдола») в орган чувств. Эта демокритовская
концепция имела сторонников и в средние века,
и в период Возрождения, и в новое время,
вплоть до начала XIX в. Ее активным
пропагандистом в рассматриваемый период был
прогрессивный философ XII в. Вильгельм Конхесский,
учивший, что душевная пневма принимает (по
типу «истечений») образы внешних предметов
[см. Siebeck, 1884, стр. 432]. Хотя это учение и
содержало (обеспечившую ему успех) важную
позитивную идею о подобии между внешним
материальным источником и его чувственным
образом, оно не могло в то время стать
гипотезой, направляющей естественнонаучное,
эмпирическое и математическое исследование
механизма зрительных ощущений, каким стали
работы арабских ученых и их европейских
продолжателей.
Нельзя было подвергнуть опытному изучению
и экспериментальному анализу «картинки»,
непрерывно отделяющиеся, согласно демокритовой
гипотезе, от вещей и проносящиеся через
воздушную среду в глаз.
Другая группа гипотез, выработанных
античностью, объясняла зрение истечением из глаза
лучей, идущих на встречу с предметом.
Излучение мыслилось как физическое по типу —
имелась в виду истекающая из органа зрения
пневма. В борьбе с этим воззрением складывалась
арабоязычная психофизиология зрения. Одно из
главных сочинений знаменитого иранского
медика Закария Рази (864—925) называлось
«О зрении и о том, что оно не обусловливается
исходящими из глаз лучами» [см. Ковнер, 1894,
стр. 211].
Теория «исходящих из глаза лучей» была
окончательно сокрушена Ибн аль-Хайсамом.
Поскольку указанная теория считала исходным
движение пневмы, которому приписывалась
имманентная целесообразность, она являлась по
своей сути телеологической. Напротив, Ибн аль-
Хайсам исходил из того, что зрительное
ощущение производится движением света,
подчиненным законам оптики. Тем самым намечался
детерминистический подход и по отношению к
движению пневмы, являющемуся субстратом
этого ощущения
Мы сталкиваемся здесь со своеобразной
формой детерминистического объяснения психики.
Это уже не античный предмеханический, но
вместе с тем еще и не механический
детерминизм. Его можно было бы назвать оптическим,
поскольку его категориальная схема отразила
процессы, сложившиеся при изучении законов
оптики, подобно тому как для механического
детерминизма опорными служили принципы
другого раздела физики — механики.
«Оптический» детерминизм подготовил почву для
механического и, несомненно, оказал на него
влияние.
Об этом говорят возникшие значительно
позже представления о детерминации процессов,
совершающихся в центральной нервной системе.
Понятие о рефлексе, ставшее, как известно,
краеугольным камнем детерминистической
трактовки поведения, принято считать
кристаллически ясным воплощением принципа
механического детерминизма. Между тем это понятие
запечатлело влияние «оптического»
детерминизма, о чем свидетельствует этимология
термина. Рефлекс означал отражение,
совершающееся по типу отражения светового луча от
поверхности. Именно таким представлялся
рефлекс творцу понятия — Декарту.
Продолживший в том же XVII веке линию Декарта
известный английский невролог Т. Виллис
считал, что носителем нервного процесса являются
«анимальные частицы», природа которых сходна
с природой света.
Распространяясь по нервам, подобно лучам,
они отражаются и преломляются средними
частями мозга, напоминающими систему
оптических зеркал [см. Foster, 1901, стр. 275]. Конечно,
к тому времени детерминистическая мысль
существенно окрепла сравнительно с эпохой
средневековья, и причинное объяснение жизне-

88
Учение о душе в феодальном обществе
деятельности могло теперь ориентироваться на
схему механической организации (свойственной
устройству машин) и механического
взаимодействия. Но и значительно раньше сложившиеся
идеи «оптического» детерминизма продолжали,
как видно из приведенных примеров, выполнять
полезную эвристическую функцию в научном
мышлении и.
Второй существенно новый момент внесла в
категориальное развитие психологического
познания борьба номинализма против
средневекового реализма и близких к нему концепций. Эта
борьба, отразившая непримиримость двух
основных мировоззренческих направлений —
материализма и идеализма, имела прямое отношение
не только к вопросу об онтологическом статусе
общих понятий. Она захватила коренные
категориальные принципы (детерминизм или
телеология, объективный или субъективный подход)
и проблемы (прежде всего психогностическую).
Философия номинализма, став на путь
причинного объяснения чувственного образа,
разрушала томистскую версию о нем как
имматериальной, феноменальной сущности, укорененной
в актах души. С^номиналистической точки
зрения образ — результат воздействия внешнего
предмета на телесный орган. Эта идея была
очень древней. Новым являлось другое —
представление о том, что образ по своим чувственно-
качественным характеристикам не идентичен
внешнему источнику (как считали и
материалисты и идеалисты), но является его знаком,
подобно тому как дым — знак огня. Это
сравнение принадлежало Оккаму — автору знаковой
теории ощущений. Нужно иметь в виду, что
между номиналистским учением и позднейшей
теорией «чувственных знаков» лежит пятьсот
лет. Задачи, которые оно решало в борьбе с
томистской доктриной (сделавшей своим
символом Аристотеля «в тонзуре»), существенно
14 Представление о «световой» природе нервного
процесса поддерживалось гносеологической
потребностью. (Здесь опять-таки видна связь
психофизиологической проблемы с психогностической.) Говоря о
природе «анимальных частиц», проносящихся по
нервам и отражающихся от различных частей мозга,
Виллис указывает, что эти частицы должны иметь состав
не сравнимый ни с каким другим веществом, поскольку
их функция состоит в передаче свойств всех остальных
предметов. Они (эти частицы) должны быть как бы
«прозрачны» по отношению к этим свойствам [см.
Foster, 1901,стр. 272]. В данном случае понятие об
отражении как физико-физиологическом процессе (рефлексе)
сочеталось с гносеологическим понятием об отражении
как познании внешнего. Объединение рефлекса и
отражения (в гносеологическом смысле) предполагалось
(неявно) и некоторыми значительно более поздними
теориями, в том числе выдвигавшимися в современную
эпоху.
отличались от задач, с которыми стремились
справиться в своих лабораториях Гельмгольц,
Сеченов и другие создатели современной
психофизиологии органов чувств.
, ' За представлением о знаковом характере
ощущений стояли такие принципы, как детерминизм
(в противовес томистской телеологии) — ведь
ощущение считалось меткой, причина которой—
внешнее воздействие, и как объективный подход
(в противовес томистской интроспекции) — ведь
эта метка мыслилась возникающей независимо
от сознания в объективной системе отношений.
В плане разработки психогностической
проблемы «знаковый» подход мог при соответствующей
идейно-философской направленности порождать
недоверие к показаниям органов чувств. Но в
нем заключалась не только такая возможность.
Принципиально важным для последующей
работы детерминистической мысли являлось
разрушение предположения об идентичности
качеств, присущих предметам самим по себе, и
чувственной формы, в которой они являются
субъекту, способному их ощущать.
На протяжении всей истории
психологического познания каждый серьезный успех
достигался ценой преодоления веры в тождество
феноменально данного и реального.
Детерминизм означает выведение первого из второго.
Применительно к чувственному восприятию
перспектива такого выведения открылась
благодаря идее о том, что ощущения порождаются не
душой, но внешним объектом, отличным по
своим реальным свойствам от его чувственно-
воспринимаемого облика. Теперь возникла
другая задача — выяснить, каким образом вопреки
этому различию объект «восстанавливается» в
чувственном восприятии. У номиналистов не
было ответа на этот вопрос 15. Но он вообще
никогда и никем не был бы получен, если бы до
того не возник сам вопрос. Зародился же он не
в виде расчлененно сформулированной задачи,
а с разработкой передового (направленного
против томизма — учения, ставшего на веки
оплотом церкви), материалистического,
детерминистического и объективного подхода к
психогностической проблеме.
Итак, психологические учения средневековья
выработали содержание, которое подготовило
представления, направляющие
исследовательское поведение психолога XX в. Учение тад*
16 Попыткой ответить на него являлась концепция
«бессознательных умозаключений» Ибп аль-Хайсама,
различавшего непосредственный эффект действия
оптического раздражителя и последующие
бессознательные интеллектуальные операции, благодаря которым
возникает зрительное восприятие.

Учение о душе в феодальном обществе
87
жикского философа и врача Ибн-Сины о
воздействии психических (аффективных) состояний
на глубинные органические процессы, учение о
«бессознательных умозаключениях» арабского
физика и физиолога Ибн аль-Хайсама,
предположение Дунса Скота о том, что мышление есть
свойство материи, знаковая теория ощущений
(в ту эпоху утверждался материалистический
подход) и «бритва» Оккама — все это были
концепции, которых еще не знала античность.
Для новой психологии они имели не
реликтовый, но рабочий смысл. Они не смогли
бы, пройдя через столетия, его сохранить, если
бы не запечатлели определенные грани
психической реальности, впервые выступившие в
эпоху средневековья. Стало быть, нельзя трактовать
эту эпоху как полосу, в густом мраке которой
исчезли сокровища античности, вновь
засверкавшие в свете развеявшего мрак Возрождения.
Достижения и проблемы психологических
учений средневековья принесли новое по сравнению
с античностью, став необходимой предпосылкой
последующего развития позитивного знания о-
человеке.
Итак, в период феодализма под пластами
чисто рассудочных построений, чуждых
реальным особенностям психической деятельности,
назначение которой теократия учила видеть в
том, чтобы готовиться к неземной, истинной
жизни, бил ключ новых идей, обращавших
мысль к опытному познанию души и ее
проявлений.
В противовес принятым схоластикой приемам
выведения отдельных психических явлений из
сущности души и ее сил, для действия которых
нет других оснований, кроме воли божьей,
складывалась другая методология, сердцевиной
которой являлся опытный и
детерминистический подход. Социально-экономический прогресс
обусловил укрепление, а затем и окончательное
торжество этого подхода в следующий
исторический период.

IV
Переходный от феодальной культуры к
буржуазной период получил название эпохи
Возрождения. Идеологи этого периода считали его
главной особенностью возрождение античных
ценностей. Но об эпохе, как и об отдельной
личности, нельзя судить на основании одних
только ее представлений о самой себе.
Задолго до Возрождения философско-психоло-
гические идеи античности осваивались и
служили стимулятором различных умственных
движений. К античности обращались люди прежних
эпох, решая каждый раз собственные проблемы.
Без античных сокровищ не было бы ни арабо-
язычной, ни латиноязычной культуры.
Мыслители Возрождения полагали, что они
очищают античную картину мира от искажений,
нанесенных кистью «средневековых варваров».
Восстановление литературных памятников
древности в их подлинном впде действительно
стало важным компонентом нового идейного
«климата». Однако воспринималось в этих
памятниках прежде всего то, что утоляло жажду
в решениях, способных утвердить образ жизни,
принципиально отличный не только от
средневекового, но и от древнегреческого. Начинался
«величайший прогрессивный переворот из всех
пережитых до того времени человечеством»
[Энгельс. Диалектика природы, 1969, стр. 7].
Развитие мануфактурного производства с
широким использованием наемной силы,
усложнение и усовершенствование орудий труда,
прогресс в горном и военном деле, возникновение
больших национальных монархий, падение
влияния и престижа католической церкви,
новые мощные религиозные движения, великие
географические открытия, возвышение
бюргерства, отстаивавшего свои права в ожесточенной
политической борьбе, — все эти процессы
обусловили изменение реального положения
человека, а на этой почве и его представлений о мире
и о самодо себе.
Сквозь призму новых представлений
осмысливались и достижения древности. Философской
вершиной этих достижений являлось учение
Аристотеля, стоявшее в центре
интеллектуальной жизни средневековья. К его приверженцам
относили себя и мусульмане, и христиане, и
Психологическая мысль
эпохи Возрождения
иудеи. К его авторитету апеллировали и
фанатики-католики, и те, кого они умерщвляли как
еретиков. И одни и другие настаивали, что
именно их комментарии к Аристотелю являются его
единственно правильным прочтением.
История философско-психологической мысли
Возрождения также начиналась со споров по
поводу аристотелевского учения о душе. Но
мотивация и смысл этих споров проистекали не
из аристотелевских текстов, а из глубинных
социально-идеологических процессов эпохи
кризиса феодализма и зарождения
капиталистических отношений. Аристотель превратился в
символ свободомыслия (в противовес
ортодоксальной томистской интерпретации) в
концепциях аверроистов и александристов — двух
группировок, столкновение которых открывает
эпопею философской борьбы в Италии — главном
очаге европейского Возрождения.
Аверроисты, приверженцы учения великого
испанского араба Ибн-Рошда, спасаясь от
религиозных преследований, эмигрировали из
Испании, найдя прибежище в Падуанском
университете. Венеция, под покровительством которой
находился этот университет, вела борьбу с
римской курией и потому активно поддерживала
все, что подрывало идеологическую твердыню
папства. Аверроизм придал особую трактовку
аристотелевскому взгляду на соотношение
между пассивным и активным умом («нусом»).
Напомним, что этот взгляд сложился в связи с
необходимостью преодолеть реальные трудности
на пути объяснения детерминации мышления в
отличие от детерминации чувственных
впечатлений.
Если ощущения могут рассматриваться как
результат взаимодействия внешнего объекта с
соответствующим телесным органом, то в
отношении умственных форм такой способ
объяснения недействителен. Каким образом абстрактно-
логическое знание, имеющее общезначимую
инвариантную ценность, усваивается отдельным
индивидом? Аристотель отвечал на этот вопрос,
исходя из категорий возможности и
действительности. В организме потенциально
содержится возможность (способность) восприятия
логических форм. Эта способность реализуется бла-

Психологическая мысль эпохи Возрождения
91
годаря активному, деятельному уму, который
как бы извне входит в тело, внося в него
инвариантные логические понятия и структуры.
Проблема эта из естественнонаучной
превратилась в этико-религиозную, когда богословы
стали понимать под «активным умом»
Аристотеля божественный разум, направляющий
свыше поведение индивида, сам же индивид был
расщеплен на две части — бренную
(чувствующую) и бессмертную (мыслящую), причастную
потустороннему миру, с которым каждому
отдельному человеку надлежит соотносить свои
помыслы, поскольку от этого зависит его
посмертное существование.
Ибн-Рошд придал аристотелевской схеме
иной смысл. Под божественным разумом он
понимал истечение, эманацию, исходящую из
нижней сферы неба и проникающую в
отдельный организм (подобно тому, писал он, как
солнечные лучи проникают в орган зрения). Тогда-
то в индивиде и проявляется разум — и
потенциальный и актуальный. Что же касается
существования отдельной личности, то оно
прекращается с распадом организма. Зато ее мышление
поглощается божественным разумом и обретает
вечность как момент универсального разума,
присущего всему человеческому роду.
Содержащаяся в этой концепции идея уничтожимости
души в качестве индивидуальной сущности
подрывала самую основу христианского вероучения.
Бессмертным в индивиде аверроизм признавал
только общечеловеческое. Но тогда терял смысл
главный религиозный догмат о персональной
ответственности перед всевышним. Так,
теоретическая в контексте аристотелевских идей
проблема соотношения (на уровне умственных
содержаний и операций)
психофизиологического и психогностического превратилась в
источник идеологически острых разногласий, из-за
которых одни аверроисты оказывались в
застенках инквизиции, другие спасались бегством.
Аверроистам, обосновавшимся в Падуанском
университете, дышалось несравненно вольнее,
чем на родине. Но здесь их трактовка
аристотелевского учения встретила резкую оппозицию
уже не «справа», а «слева» — со стороны более
передовых кругов. В предшествующую эпоху
аверроизм был самым прогрессивным течением.
Но времена менялись. Нарастали сдвиги в сфере
социально-экономических отношений. Эти
сдвиги стимулировали развитие материалистических
и индивидуалистических тенденций,
получивших в силу исторических обстоятельств
наиболее резкое выражение в Италии.
Бежав из Испании в Италию, аверроисты
переместились не только в пространстве, но и
во времени. Здесь события развертывались в
несколько ином «историческом времени». И
теперь не католические богословы, а передовые
мыслители оценивают аверроизм как ложную
версию аристотелевского учения о душе.
«Аристотель никогда не думал о такой
бессмыслице», — возражал аверроистам Пьетро
Помпонацци в трактате «О бессмертии души»
[1516]. «Человеческая душа, высшая и наиболее
совершенная из материальных форм, начинает
и прекращает свое существование вместе с
телом, она не может каким-либо образом
действовать или существовать без тела» [Randall, 1960,
стр. 77].
Трактат Помпонацци вызвал движение алек-
сандристов (по имени греческого перипатетика
конца II — начала III в. Александра Афроди-
зийского, который в своих комментариях к
сочинениям Аристотеля истолковал его учение в
смысле уничтожимости вместе с телом разумной,
а не только животной (чувствующей) души).
Вскоре, однако, как аверроисты, так и алек-
сандристы утратили влияние. Философско-пси-
хологическая мысль Возрождения обратилась к
предаристотелевским учениям. Чем объяснить
' такой поворот от вершины античной философии
к ее предшествующим ступеням?
Если аристотелевское учение представляло
синтез линий, намеченных Гераклитом,
Анаксагором, Демокритом (с учетом проблем,
поставленных Платоном), то не произошла ли с
отклонением этого синтеза регрессия мысли к
более древнему, менее совершенному уровню
объяснения психического? Не нарушился ли в
данном случае принцип сохранения полезной
информации, лежащей в основе прогрессивного
перехода от менее адекватного знания к более
адекватному? Почему философы эпохи
Возрождения не стремились «возродить» подлинного
Аристотеля, а обращались в поисках решений к
Гераклиту, Пармениду, Демокриту, Платону,
пифагорейцам, эпикурейцам, скептикам,
стоикам и даже перипатетикам (Александру Афро-
дизийскому), но только не к самому
Аристотелю, хотя именно им была выработана самая
значительная в древнем мире система воззрений
на психическое?
Выяснение этого вопроса имеет существенное
значение для понимания общих
закономерностей развития философско-психологической
мысли, а не только одного из ее парадоксальных
на первый взгляд феноменов.
Аристотелю принадлежала главенствующая
роль в средневековой схоластике. Не поэтому
ли его учение ассоциировалось с теми идейными
силами, которые должны были быть преодолены,
чтобы утвердить миросозерцание, созвучное
светлому духу античности? Мы уже отмечали,

92
Психологическая мысль эпохи Возрождения
что в предаристотелевских учениях еще не было
свойственного Аристотелю тонкого
диалектического понимания отношений между различными
уровнями протекания жизненных процессов,
между материей живого тела и его формой,
между потенциальным и актуальным, между
ощущением и мышлением и т. д. В
аристотелевской диалектике отразилась реальная
диалектика организации и поведения живых
существ, их взаимоотношений с окружающей
средой, их поступательного развития. Но эта
реальная диалектика испарилась в вербальной
диалектике схоластических диспутов и
диссертаций, за терминами которых уже не стояло
никаких доступных наблюдению и эмпирическому
изучению феноменов.
Позитивный смысл аристотелевских категорий
возможности и действительности, материи и
формы, причины и цели и др. оказался
выхолощенным. Соответственно было утрачено
реальное категориальное содержание разработанных
Аристотелем психологических понятий и
концепций.
Именно этим объясняется научная нищета
схоластики. Не шаткостью ее
формально-логических построений (напротив, чисто формальная
культура схоластического мышления достигла,
как известно, чрезвычайной утонченности), а
бессодержательностью ее категориальных и
концептуальных схем. Ведь эти схемы успешно
работают лишь тогда, когда соотносятся с
действительностью, когда непрерывно
контролируются и корригируются практикой эмпирического
исследования. В противном случае они
становятся квазикатегориальными, лишь внешне
напоминающими свою реальную основу. То, что
осталось в средневековых схоластических
конструкциях от категориального строя античной
психологии, уже не несло реальной рабочей
нагрузки.
Эта нагрузка наращивалась там, где
благодаря обращению от имманентного логического
анализа к живой действительности зарождались
элементы нового категориального строя, как мы
это видели на примере Ибн-Сины, Ибн аль-Хай-
сама, Гроссетеста, Р. Бэкона, Оккама и других.
Логический аппарат, которым оперировали как
древнегреческие, так и те средневековые
мыслители, которые продвинулись вперед по
сравнению с Аристотелем, был один и тот же, но
категориальный уже различался. Он различался в
тех случаях, когда исследовательская мысль
вновь, как и в античные времена, устремлялась
к реальным объектам. В тех случаях, когда
логические операции развертывались в пределах
прежних, отживших свой век категориальных
схем, средневековая философия оставалась
совершенно бесплодной для научного прогресса.
Ее бесперспективность в интеллектуальном
плане имела, таким образом, не логические, а
категориальные основания. В категориальной схеме
Аристотеля имплицитно были заложены иерар-
хизм и телеологизм *. Но в ней они соотносились
с реальными свойствами жизненных процессов
(в отличие от процессов в неорганических
телах) — их поуровневым строением и
целесообразным течением. В тех же схоластических
системах, которые не выходили за пределы
комментирования аристотелевских текстов,
иерархизм и телеологизм взамен реального
биологического смысла приобретали супранату-
ральный смысл, не совместимый с запросами
научного мышления 2.
Нельзя, стало быть, искать корни
отрицательного отношения идеологов Возрождения к
Аристотелю только в том, что его учение выступало
перед их глазами в преобразованном
соответственно церковным и схоластическим догматам
виде. Если Возрождение претендовало на то,
чтобы «очистить» подлинное «золото»
античности от средневековых наслоений, то следует
выявить основания, по которым Аристотеля не
оказалось среди реконструируемых фигур.
Объясняется это тем, что категориальная
схема Аристотеля (как об этом уже
свидетельствовали прогрессивные течения средневековья,
в которых она преодолевалась) себя исчерпала
безотносительно к ее схоластическим и
религиозно-феодальным интерпретациям. Иерархизм
оказался неприемлемым не только из-за его
ассоциаций с феодальной идеологией, согласно
которой все сущее представляет неподвижную
«лестницу» форм, но и в силу того, что был не
совместим с принципом единства мира,
неорганической и органической природы, физического
и психического. Углублялась потребность в
разработке категорий, способных утвердить это
единство, игнорирование которого ставило
непреодолимые барьеры развитию естествознания.
Равным образом и телеологизм воспринимался
1 Напомним, что психологическая концепция
Аристотеля, базируясь на биологических принципах,
исходила из поуровневой организации жизненных
функций (отсюда представление о различных «душах»),
из идеи развития (в целостном человеческом организме
представлены различные «царства» живой природы),
из положения об имманентной целесообразности
живого организма, в котором материальные (говоря
современным языком — физико-химические) процессы
выполняются соответственно биологическим принципам.
2 Категориальная схема Аристотеля превратилась
в схоластической философии в знакомую нам картину
иерархии окостенелых форм, которые признавались тем
более совершенными и деятельными, чем дальше
удалялись от сферы материальных, земных объектов.

Психологическая мысль эпохи Возрождения
93
в качестве одного из самых опасных барьеров
не только потому, что внушал убеждение, будто
младший существует лишь для блага старшего,
вассал ради сюзерена, но и в силу
несовместимости с причинным объяснением вещей.
В поисках обоснования единства и
бесконечности мира, всеобщей взаимосвязи его явлений,
причинного, а не телеологического подхода
идеологи Возрождения обращались к предари-
стотелевским учениям, в которых монизм
противостоял иерархизму, замкнутая вселенная —
бесконечной. Они уповали на эти учения,
поскольку на первых порах не могли выработать
собственных решений. Отсюда увлечения
пифагорейством, неоплатонизмом, натурфилософией
древних.
Одной из форм борьбы с теологией стал пап-
теизм, обусловивший переход к открыто
материалистическому мирообъяснению. Идея
единства человека и природы, направленная против
дуализма и иерархизма христианской теологии,
приняла облик учения, сливавшего космос с
божеством, а человека — с космосом.
Мироздание мыслилось по типу одушевленного
организма, клеточкой которого является человеческое
тело с присущими ему психическими
свойствами. Когда эта клртина стала меняться и «орга-
низмпчеекпе» оттенки переходить в механоде-
терминистические, нетрудным оказался
решающий шаг к представлению о том, что
индивидуальный организм действует по всеобщим
законам природы, поскольку микрокосм и макрокосм
уже до этого шага были осмыслены как единые
и нераздельные.
В пантеистическом смысле истолковывалось
в рассматриваемый исторический период и
платоновское учение о «мировой душе» как
всеобъемлющей силе, пронизывающей все сущее3.
По своей позитивной ценности мистическая
концепция «мировой души» не идет ни в какое
сравнение с естественнонаучным в своей основе
психологическим учением Аристотеля. Но в
конкретных исторических обстоятельствах
итальянского Возрождения XV в. первая
выражала прогрессивные устремления, так как
объединяла в едипое целое человека и безбрежное
мироздание, разрушала непроходимые грапи,
которые были положены не только схоластизи-
3 Центром распространения платонизма в XV в.
стала Флоренция.
Флорентийские платоппкп выступали против па-
дуаиских аверроистов. Следует, однако, отметить, что
пантеистические элементы были свойственны и аверро-
истской интерпретации Аристотеля. Из аверроистской
идеи об универсальном разуме следовал
антифеодальный вывод о равенстве всех людей по интеллектуалышм
способностям.
рованным, но и подлинным Аристотелем между
различными, изображенными замкнутыми в
себе «кругами» действительности.
Другим — наряду с платонизмом —
направлением, искавшим в древнегреческой мудрости
философемы, позволяющие в противовес
аристотелевскому способу мышления проследить
внутреннюю и нераздельную связь души с
физическими процессами окружающей природы,
являлась материалистически ориентированная
натурфилософия. Ее наиболее яркими
представителями в Италии в XVI в. выступили Бернарди-
но Телезио (1509—1588) и Джироламо Фрака-
сторо (1488-1553).
Телезио заимствовал у Пармснида идею о том,
что в основе природы лежит теплота
(расширение, разряжение) и холод (сжатие,
конденсация) как два противоборствующих принципа.
Теплота производит движение, жизнь и служит
носителем возникающих в организме
психических явлений.
Божественная пневма воплощается в
развитии мира, а затем через легкие, артерии и мозг
становится материалом души, представляющим
особое тонкое вещество, обозначенное лукреци-
евским термином «animus» (дух). Познание,
согласно Телезио, основано на запечатлении и
воспроизведении тонкой матерней души
внешних воздействий. Разум складывается из
сравнения и связи чувственных впечатлений. Даже
геометрия, имеющая славу независимой от
чувственного опыта науки, нуждается в опыте, ибо
она построена на сравнении фактов и их
переработке путем аналогии.
Сходные представления развивали Д. Фра-
касторо, Т. Кампанелла (1568—1G39) и другие
итальянские сенсуалисты этой эпохи.
Несомненна антиаристотелевская направленность их
учений.
В теории и психологии познания их главный
противник — представление о «формах»,
способностях, потенциальных сущностях. Аристотель
учил, что присущая организму («животной
душе») ощущающая способность
актуализируется под действием внешнего объекта. У Эмпе-
докла, Демокрита и других материалистов он
почерпнул идею о том, что ощущения исходят от
реальных предметов, передают их образ. Однако
он отверг версию о том, что орган чувств
поглощает само вещественное содержание этих
предметов. В действительности, утверждал он,
запечатлевается только их форма (как воск
воспринимает печать).
Итальянские натурфилософы возвратились от
Аристотеля к Эмпедоклу и Демокриту. Фрака-
сторо полагал, что от объектов отделяются
мельчайшие частицы (корпускулы), несущие к орга-

94
Психологическая мысль эпохи Возрождения
ну соответствующие конфигурации. Он называл
их «симулакрами» — «образиками»,
«подобиями». Это были все те же демокритовские «эйдо-
ла» («образики»), только построенные не из
атомов, а из корпускул.
Душа с этой точки зрения не
актуализируемая способность, а «поглотитель» приносимого
извне вещества (сходного по структуре со
структурой испускающего его источника). Приоритет
внешнего предмета утверждался и Аристотелем,
расхождения с которым Фракасторо состояли в
том, что восстанавливалось в правах демокри-
товское понимание детерминации сенсорных
явлений как подобных своему источнику не
только по форме, но и по веществу. Тем самым
вновь обретал силу утраченный Аристотелем
принцип единства физического и психического,
природы и души — принцип, за который, как
отмечалось, бились идеологи Возрождения
соответственно запросам новой эпохи.
Этому принципу угрожала также
аристотелевская трактовка души как формы живого тела,
активность которого нарастает с переходом от
ощущения к мышлению. Невозможно было
указать никакого аналога этой формы за пределами
органического мира. Поэтому строение и
поведение живых существ (в качестве тел,
управляемых душой) становилось непреодолимой
преградой для стремления охватить все сущее в
одной системе понятий.
С целью реализовать это стремление Телезио,
Фракасторо и другие мыслители Возрождения
саму душу трактуют как нечто вещественное,
как вид тонкой материи, идентичной по своей
природе движению атомов или корпускул (т. е.
опять-таки возвращаются к преодоленному
Аристотелем воззрению). Соответственно и
активность души, согласно их точке зрения, подобна
активности всех остальных материальных
процессов. Из сочетания внешних движений
(несущих образы вещей) с внутренними движениями
тончайшей материи души возникают все более
и более сложные продукты. Объяснительное
начало этих продуктов Аристотель усматривал
в особой способности — теоретическом разуме.
Итальянские натурфилософы, о которых идет
речь, отвергли способности, формы, сущности
как избыточные понятия. Нет никакой
необходимости к ним обращаться, если из общей
картины взаимодействия материальных частиц в
природе могут быть выведены те феномены,
своеобразие которых побудило Аристотеля
увидеть в них проявление уникальных свойств
человеческой души.
К этим феноменам относятся универсалии,
геометрические аксиомы, абстрактные
математические понятия. Все они, согласно
Фракасторо, могут быть получены из опыта путем
преобразования чувственных образов («симулакр»).
Единичное извлекается из общего благодаря
выделению сходного в реальных объектах.
«Универсалии и идеи извлекаются из вещей...
Универсалия «белое» образуется из снега и
молока. Таким же образом конструируются
универсалии величины, количества и числа» [см.
Randall, 1960, стр. 200].
Предположение о том, что общее извлекается
из элементов, присущих различным
множествам, было очень древним. Новым являлось
другое — попытка предугадать тот телесный
механизм, посредством операций которого из
единичных чувственных впечатлений возникают общие
понятия. Следы этих впечатлений, согласно
Фракасторо, отбираются и комбинируются в
«предпонятия», из которых, в свою очередь,
возникают сложные умственные образования, в
том числе математические истины, лишь по
видимости носящие внечувственный характер.
Сенсуализм и эмпиризм передовых философов
Возрождения были направлены против
схоластического рационализма. Их представления о
познавательной активности человека,
воспроизводившие в основных контурах взгляды
древнегреческих натурфилософов, соответствовали не
античной, а новой, «возрожденческой» системе
ценностей, обусловленной тем, что развитие
производительных сил пробудило подавленный
теологией интерес к изучению природы.
На примере учения Телезио можно видеть,
как натурфилософские построения
превращались в основу новых воззрений на человека, в
котором возвеличивалось личное,
индивидуальное начало.
Согласно Телезио, материя, движимая силами
разряжения и конденсации, действует
целесообразно, имея только одну цель — сохранение
достигнутого состояния.
Поскольку же психическое (spiritus) также
не что иное, как состояние материи, то и умг
чувства и т. д. подчинены закону
самосохранения.
Исходя из этого, Телезио разработал теорию
аффектов, согласно которой в положительных
аффектах проявляется сила, стремящаяся к
самосохранению души, в отрицательных (печалкг
страх) — ее слабость. Принцип самосохранения
выражал в противовес феодальному буржуазно-
индивидуалистический взгляд на человеческую
личность. Подчеркивался позитивный смысл ее
стремления к самоутверждению.
Мы увидим, как предвосхищения сенсуализма
XVI в. будут восприняты психологией нового
времени. Они могут быть адекватно поняты
только в контексте общих сдвигов в экономиче-

Психологическая мысль эпохи Возрождения
95
ских, социальных и культурных отношениях
рассматриваемого периода. Менялся весь облик
человека, характер его представлений о своем
назначении на земле и перспективах на
будущее. Эта тема в связи с новыми общественными
потребностями отражалась и на трактовке
педагогических задач. Принцип сенсуализма и
взгляд на ассоциацию как фактор постепенного
формирования человека становятся
лейтмотивом психолого-педагогической концепции
известного испанского гуманиста XVI в. Хуана Луи
Вивеса (1492-1540).
Экономическое преуспеяние Испании в
первой половине XVI в. в связи с колониальными
завоеваниями и ростом капиталистических
отношений обусловило появление новых
умственных течений, подрывавших
феодально-религиозную идеологию. Труды Вивеса приобрели
всеевропейскую известность, особенно его книга
«О душе и жизни» (Базель, 1538), в которой в
противовес схоластике последовательно
обосновывалась идея индуктивного, эмпирического
подхода к душевной деятельности. Вивес с
порога отбрасывает традиционный вопрос «Что такое,
душа?», провозглашая, что исследовать нужно
не душу, а ее манифестации, проявления.
Анализом этих проявлений и наполнен его труд. Он
подчеркивает, что знание имеет смысл только
тогда, когда оно применяется, употребляется.
Соответственно в книге намечаются пути
усовершенствования памяти, приемы
воспроизведения, правила мнемоники.
Описательно-эмпирический подход (взамен традиционного
умозрительного) свойствен и его трактовке
мыслительных и эмоциональных процессов. Нельзя
удовлетворяться тем, что говорили древние,
нужно собственное наблюдение, эмпирическое
изучение фактов душевной жизни — таково
кредо Вивеса, которого по праву считают пионером
эмпирической психологии.
Другими замечательными испанскими
мыслителями были врач Перейра, выдвинувший
учение о том, что поведение животных управляется
не душой, а внешними воздействиями и их
телесными следами (тем самым был
предвосхищен переворот во взглядах на организм,
произведенный в следующем столетии Декартом), и
врач Уарте, впервые в истории психологии
разработавший целую систему объяснения
индивидуальных различий между людьми в связи с
требованиями различных видов
профессиональной деятельности.
Так же как и их итальянские сподвижники по
борьбе со схоластикой за опытное знание,
испанские естествоиспытатели стремились к
выяснению материальных, телесных основ душевных
проявлений.
Поток новых опытных знаний о телесном
механизме жизнедеятельности непрерывно
нарастал. Работы французского анатома Я. Сильвия
(1478—1555), итальянца К. Варолия (1543—
1575) и в особенности бельгийца А. Везалия
(1514—1564) подготовили анатомо-физиологи-
ческие представления нового времени.
Особенно велики заслуги Андреаса Везалия,
трактат которого «О строении человеческого
тела» был опубликован в том же 1543 году,
когда вышла книга Коперника «Об обращении
небесных сфер», произведшая переворот не только
в астрономии, но и во всем мировоззрении
людей.
«Труд Везалия, — подчеркивал И. П.
Павлов, — это первая анатомия человека в
новейшей истории человечества, не повторяющая
только указания и мнения древних авторов, а
опирающаяся на работу свободного
исследовательского ума» [см. Везалий, 1950, стр. 3].
Свободная работа ума не означает
независимость от исторической традиции. Новый метод*
примененный Везалием и вызвавший
замешательство среди его учителей и коллег, состоял в
систематических и тщательных анатомических
вскрытиях, контролируемых тем, что говорили
показания собственных наблюдений, а не
сочинения Галена.
Своими достижениями новая биология и
медицина (как и все естествознание) были обязаны
опыту, решительному повороту от книг
Аристотеля и Галена к «книге» природы.
Опыт стал девизом века, направленным
против веры в авторитеты, церковной опеки над
мыслью, ложной мудрости схоластики.
В непосредственном общении организма с
ощущаемыми вещами укоренено все
человеческое знание, в том числе и самое отвлеченное,
доказывал Фракасторо. Одно только наблюдение
за конкретными психическими фактами взамен
их выведения из понятия о душе позволит
проникнуть в природу человека и разумно
воздействовать на нее, учил Вивес.
Отважившись положиться на опыт, на
свидетельства органов чувств и эмпирические, а не
умозрительные сопоставления, Везалий вслед
за другими врачами смог прийти к новым ана-
томо-физиологическим представлениям.
Уверенность во всемогуществе опытного
изучения действительности разительно отличала
эту эпоху от предшествующей. Но ведь опыт и в
прежние времена служил главным орудием
научного познания. Разве не в опыте родились
достижения Аристотеля и Галена? Если бы
Аристотель не изучал годами ботанические и
зоологические коллекции, присланные из
многих стран, если бы Гален не имел огромного

96
Психологическая мысль эпохи Возрождения
медиципского опыта, в том числе в качестве
врачя. гладиаторов, разве пришли бы они к
своим великим обобщениям?
Люди Возрождения придавали высшую
ценность устремленности к природе самой по себе,
какой она непосредственно дана в чувственном
опыте каждого отдельного индивида.
Нет необходимости еще раз подчеркивать
прогрессивность этой установки, освобождавшей
от гнета схоластических канонов и критериев,
обращавшей к реальности, к ее
непосредственному, практическому освоению, требовавшему
индивидуальной энергии и инициативы. Но
здесь, как и во всех других случаях, необходимо
расчленить фактические сдвиги в
познавательной активности (совершающиеся на
категориальном уровне) и их отражение в самосознании,
в том числе философском. Понятие об опыте
имеет различный не только
идейно-философский, по и категориальный смысл, выражающий
своеобразие общественно-исторической
практики в конкретный исторический период.
Опыт люден эпохи Возрождения отличался от
опыта античности объективно, т. е.
безотносительно к тому, как он ими осознавался, как
преломлялся в их философско-психологических
концепциях.
В представлениях об опыте, развитых Теле-
зио, Фракасторо, Кампапеллой и другими
философами Возрождения, не было принципиально
новых идей сравнительно с воззрениями древних
греков. Под опытом разумелась
непосредственная чувственная связь индивида с
воздействующим на него веществом природы.
Проникновение этого вещества в оргапы
чувств и его переработка в организме в более
«тонкие» интеллектуальные образования —
таким представлялся характер контактов с
действительностью. Между тем общение человека с
природой всегда и на всех уровнях, в том числе
и па уровне чувствепного опыта,
опосредствовано деятельностью по ее изменепию.
Этот опосредствованный характер реальных
практических связей людей с окружающим
миром влияет на структуру мышления, которая
эволюционирует соответственно объективным
историческим законам. Своеобразие опыта
людей Возрождения было обусловлено изменением
характера производственной деятельности,
развитием мануфактур, техническими
усовершенствованиями, распространением механически
работающих конструкций. Совершенствование
орудий труда создавало предпосылки для
зарождения и укреплепия интеллектуальных
тенденций, приведших к преобразованию
категориального строя научного мышления,
определяющим началом которого становится принцип
механического детерминизма. Этот принцип
охватывает два подхода: а) объяснение явлений
природы закономерностями механического
взаимодействия любых макрообъектов (например,
по типу движения небесных тел) и б) трактовку
поведения этих объектов по типу работы
организованного механического устройства
(машины). Общей тенденцией в становлении новых
объяснительных понятий в психологии являлся
нараставший удельный вес второго подхода.
Его укрепление вело к торжеству учения о ма-
шинообразности, апсихичности поведения
организмов, к представлению о животных как своего
рода машинах, а затем и к выводу о том, что
человек также является хотя и необычайно
сложной, но все-таки машиной, а пе
управляемой душой сущностью.
На извилистом и трудном пути к этому
выводу и произошло позитивное преобразование
аристотелевской концепции организма. Эту
отвечавшую требованиям времени задачу невозможно
было решить, опираясь на предаристотелевские
натурфилософские системы, как это попытались
сделать итальянские сенсуалисты, поскольку
развитое Аристотелем понимание души учло и
преодолело ограниченность указанных систем.
В итальянском сенсуализме эпохи
Возрождения отразилась острая неудовлетворенность
категориальной схемой Аристотеля. Но чтобы
выработать новую схему, нужно было идти
вперед от Аристотеля, а не назад. Великое
преимущество Аристотеля перед его
предшественниками состояло в том, что организм в его учении
о душе выступил не как конгломерат внешне
связанных компонентов, а как целостная
организованная система.
Прогресс пе мог состоять в том, чтобы
утратить это преимущество. Напротив, он требовал
сохранить его и вместе с тем придать принципу
организации более прочное, естественнонаучное
основание. Аристотель отнес организацию
системы и ее работы за счет имманентно
действующей души.
Эта трактовка, сложившаяся в недрах
передовой античной биологии, превратилась в угрозу
всему научному изучению организма и его
функций (в том числе психических). Но
покончить с ней можно было лишь после того, как
целостность и системность организма получили
новое категориальное осмысление.
Таков был запрос, порожденный логикой
развития науки. Но для его реализации
потребовались глубокие изменения в сфере социальной
практики. Они наметились в эпоху
Возрождения, когда стало резко возрастать значение
техники, когда открытие Нового света,
хищническая колониальная политика, освоение морских

Психологическая мысль эпохи Возрождения
97
путей, развитие промышленности и торговли
потребовали в невиданных дотоле масштабах
развития техники кораблестроения и
кораблевождения, военного и горного дела,
строительства каналов, усовершенствования орудий
труда.
Набирал силы экспериментальный метод,
оттеснявший традиционные умозрение и
созерцание.
Все большую роль среди технических
изобретений начинают играть механические
устройства типа машин. Они и становятся прообразом
нового объяснения системности организма, его
целостной организации, основой которой
Аристотель считал душу.
Исходной точкой нового воззрения на
детерминацию психики была идея, условно названная
нами оптическим детерминизмом, кульминацией
же — разработанная французскими
материалистами концепция «человека-машины». Но
между «оптическим детерминизмом», схема
которого зародилась в прогрессивных умах
средневековья, и этой концепцией, взятой в середине
XVIII в. на вооружение силами, идейно
подготавливавшими французскую буржуазную
революцию, складывались переходные формы.
В эпоху Возрождения не превзойдеппой среди
них являлась система представлений Леонардо
да Винчи (1452-1519).
Творчество Леонардо так же удивительно, как
и его личность. У современного исследователя
оно вызывает не только восхищение, но и
некоторое замешательство: осмыслить его в
привычных представлениях затруднительно. В ходе
исторического развития дифференциация
интеллектуального труда обособила научное,
художественное и техническое творчество.
Гениальность в одной из этих сфер редко проявляется
одновременно и в другой. Как исключения
называют имена Ломоносова, Гёте. Но и в этих
случаях вряд ли кто-либо решится поставить,
например, «Учение о цветах» Гёте рядом с его
«Фаустом», хотя сам Гёте считал первое более
важным, чем все свои поэтические
произведения.
И вот перед нами Леонардо. Как художник
он столь же гениален, как философ; так же
значителен, как и инженер. По словам Энгельса,
люди, основавшие современное господство
буржуазии, были чем угодно, но только не людьми
буржуазно-ограниченными. Чуждый этой
ограниченности, Леонардо воплотил в своем
творчестве новый тип отношения к действительности,
для которого характерен синтез чувственного
созерцания, теоретического обобщения и
практического действия. Леонардо не только
запечатлел этот новый подход в своих
художественных творениях, научных идеях, инженерных
проектах и моделях, но и стремился его
осмыслить в единой методологической концепции.
Так возникло представление Леонардо об особой
всеобщей науке, проявлениями которой
выступают разнообразные конкретные формы
человеческого познания и действия. Он назвал ее
наукой живописи. Слово «живопись» не должно
нас смущать: оно означало для Леонардо не
только работу и творения художника, но и все
созидаемое человеком благодаря союзу глаза и
руки. Вот что он говорил о ней: «...божественная
наука живописи рассматривает произведения
как человеческие, так и божеские, поскольку
они ограничены своими поверхностями. Она
своей основой, т. е. рисунком, учит архитектора
строить так, чтобы его здание было приятно для
глаза, она учит и созидателей различных ваз,
она же учит ювелиров, ткачей, вышивальщиков;
она изобрела буквы, посредством которых
выражаются различные языки, она дала караты
арифметике, она научила изображению
геометров, она учит перспективистов и астрологов
(под ними подразумевались астрономы. —
М. Я.) и также строителей машин и инженеров»
[Леонардо, 1952, стр. 45].
С древних времен на роль «царицы наук»
претендовала философия. Леонардо передает
эту роль «божественной науке живописи».
Продукты, ею порождаемые, и заключают в
нераздельности образное, логическое и
практическое. «Живопись, — говорил Леонардо, —
распространяется на философию природы» [1952,
стр. 43]. Она, таким образом, должна быть не
натуралистическим копированием непосредственно
зримого, а исследованием мира с целью
воссоздания его картины (не только в эстетическом,
но и в более близком к современному
философскому пониманию термина «картина мира»).
Растущие, хотя и сдерживаемые
феодализмом, общественные силы испытывали
потребность в новой картине мира, способной открыть
простор развитию естественнонаучного знания,
без которого был невозможен дальнейший
прогресс производства и экономики.
Леонардо одним из первых разрабатывал
заготовки к этой картине. Он выразил тенденции,
которых еще не могло быть ни в
рабовладельческом, ни в феодальном обществе. Античность
восхищалась красотой мира, но в одном только
разуме видела инструмент познания причин и
законов. Для католической ортодоксии любое
отклонение от учения о ничтожности и
произвольности чувственных явлений считалось
ересью. У Леонардо же созидаемая человеком
«живопись» (в указанном смысле) выступает
как средство познания закономерного строя

98
Психологическая мысль эпохи Возрождения
вещей. Так высоко поставить собственные
творения мог только человек, порвавший путы
феодальной идеологии. И уже совершенно
кощунственным с точки зрения этой идеологии,
внушавшей, что мир — произвольное порождение
божества, было убеждение в способности
человека, следующего природе, превзойти ее самое.
Глаз, по Леонардо, превосходит природу тем,
что «природные вещи конечны, а произведения,
выполняемые руками по приказу глаза,
бесконечны». Особым «органом» чувственного
познания, позволяющим постичь природу в ее
внутренних связях, является, по Леонардо,
человеческий глаз, но не как орган простого
созерцания, а как орган созидания изображений.
Выполнять же эту познавательную и вместе с тем
творческую работу он может только совместно
с человеческими руками. Посредником между
сознанием и реальностью выступали не слова,
таящие, как показала схоластика, опасность
забвения природы, а творения «живописи»,
построенные на основе подражания природе,
способные воспроизвести все неисчерпаемое
богатство действительности. Они служат и орудием
познания самого человека, притом не только его
внешнего, чувственно воспринимаемого облика,
но и внутренней сущности.
Здесь позиция Леонардо вновь оказывалась в
непримиримом конфликте с христианским
мировоззрением. Ведь оно считало внутренней
сущностью человека бестелесную душу, которая
познает свою деятельность только благодаря
тому, что, отвлекаясь от всего внешнего,
замыкается в себе, направляет «внутренний взор» в
собственные глубины. Леонардо же с целью
проникнуть в скрытый механизм человеческого
поведения берется за анатомический нож. Он
анатомировал человеческие тела в условиях,
которые теперь трудно вообразить: когда не
было асептики, антисептики, соответствующего
инструментария, когда нужно было
одновременно действовать в качестве анатома и в качестве
художника, когда анатомические занятия
служили поводом для клеветнических доносов
клерикальным властям. Что же побудило его к
многолетнему, требовавшему стольких усилий
изучению анатомии? Когда были опубликованы
научные записи Леонардо, он, веками
считавшийся только великим художником, неожиданно
оказался также и замечательным
естествоиспытателем; некоторые биографы стали утверждать,
будто в нем ученый был лишь слугой
художника. Возражая им, итальянский исследователь
Ф. Ботацци справедливо спрашивал: «Неужели
можно допустить, что ради целей искусства
Леонардо вскрывал трупы людей и животных,
внимательно изучал сухожилия и сочленения с
точки зрения сравнительной анатомии, изучал
механизмы дыхания, физиологию растений и
размышлял на тему об обмене веществ?
Наоборот, внимательное изучение винчевских
рукописей с неопровержимой ясностью показывает,
что искусство привело Леонардо к науке,
которая затем так сильно захватила его, что он
перестал заниматься искусством» [1911, стр. 31].
Леонардо искал в анатомии механизмы тех
актов и состояний, из которых складываются
картины человеческих действий и страстей.
Поэтому анатомия Леонардо полна динамики,
она меньше всего походит на инвентарь
расчлененных органов, костей и мышц. Ее динамизм
обусловлеп не только своеобразием
художественного таланта, позволившего воспроизвести орган
с различных точек зрения, с тем чтобы дать о
нем наиболее полное, «объемное» представление.
Своеобразие анатомического мышления
Леонардо состояло прежде всего в том, что оно имело
психофизиологическую направленность.
Анатомическим ножом великого итальянца
руководила определенная система представлений об
основных человеческих страстях. В своем плане
создания анатомических книг он писал:
«Представь затем в четырех картинах четыре
всеобщих человеческих состояния, а именно —
радость, с разнообразными движениями
смеющихся, и причину смеха, представь плач, в разных
видах с его причиной, распрю с разными
движениями убийства, бегства, страха, жестокости,
человекоубийства, самоубийства и все, что
относится к подобным состояниям. Затем представь
усилия с тягой, толканием, несением, упором,
подпиранием и т. п. Далее опиши положения и
движения...» [Леонардо, 1935, стр. 255].
Итак, анатомическое исследование должно
быть ориентировано на «четыре всеобщих
человеческих состояния», которые выступают у
Леонардо в виде радости, плача, распри и
физического (трудового) усилия. Все, что
обнаруживается в костях, мышцах и сухожилиях,
раскрывается в своем жизненном значении лишь в
связи с общей картиной поведения, компонентом
которой служит та или иная деталь
анатомического устройства организма. Более того, каждую
такую деталь следует истолковывать не только
в соответствии с ее ролью в конкретных, внешне
наблюдаемых мимических и пантомимических
проявлениях, но и с учетом более глубоких
причин, вызвавших эти проявления, т. е. причин
плача, смеха и т. д.
Этот замысел построения анатомии на
психофизиологической основе Леонардо реализовать
не удалось, как и многие другие удивительные
замыслы. Нельзя, однако, понять смысла его
творчества, мотивов его неимоверно трудных

Психологическая мысль эпохи Возрождения
99
анатомических занятий, если не принять во
внимание его устремленность к познанию целостной
природы человека. Знание об анатомическом
устройстве организма в ту эпоху стремились
приобрести многие художники, но для них оно
играло вспомогательную роль. Они видели в нем
прежде всего средство совершенствования
своего профессионального мастерства. Для
Леонардо же оно выступало как путь к возвышенной
цели — проникновению в тайны поведения,
раскрытию нераздельности внешнего и
внутреннего.
Особое значение Леонардо придавал строению
и свойствам двигательного аппарата, его биоме«
ханике. Здесь на передний план выступал
инженерно-технический аспект многогранного
мышления Леонардо. Движение в любой его форме
подчиняется законам мехапики, позволяет
охватить ими поведение всех тел — неорганических,
органических, искусственно созданных. Благо-
даря этому становится возможным
воспроизвести в технических конструкциях некоторые
особенности работы живого тела и его отдельных
органов. Эта мысль неотступно преследовала
Леонардо. В его эпоху никаких реальных
научно-технических предпосылок для создания
моделей жизненных процессов не было. Но Леонарда
настойчиво искал пути решения этой задачи.
С ней он соединял и свою анатомо-физиологиче-
скую работу, в частности изучение мышечной
системы. Не утилитарные запросы медицины
или технологии живописи, а мечта об усилении
могущества человека вдохновляла Леонардо в
его анатомических занятиях, превращавшихся,
как мы бы сейчас сказали, в занятия
«бионические». Изучая мышечный аппарат птиц и
насекомых, Леонардо искал в нем принципиальную
схему летательного аппарата человека, с тем
чтобы воспроизвести се в инженерной
конструкции. Значение этого подхода состояло не только
в предвосхищении путей, по которым
устремилась научно-техническая мысль через несколько
веков. Принципиально важной была и новая
трактовка жизненных явлений. В эпоху
Леонардо не только сознание, но и жизнь в целом
рассматривалась как продукт деятельности души.
Представить живое в категориях механики —
значило отказаться от души как всеобъясняю-
щего начала: не ищут же душу в работе часов
или мельничных жерновов. Леонардо упорно
стремился понять природу живого, не
обращаясь к представлению о душе, исходя из
одних только материальных причин.
Он полагал, что превосходство и польза
механики по сравнению с другими науками в том,
что она способна обнять в единых формулах как
неживую, так и живую природу. С этих
совершенно необычных для его эпохи позиций
Леонардо подверг тщательному изучению
мышечную активность живых существ, включая
человека. Его наблюдения, опыты, описания,
рисунки содержат удивительную по детальности и
прозорливости характеристику движений
живого тела с точки зрения их подвластности
принципам механики — тем же самым принципам,
которые служили для Леонардо компасом при
конструировании великого множества
технических и военно-инженерных устройств.
Но мышца — лишь компонент деятельности
сложного организма, зависящий от многих
других органов, действия которых уже невозможно
описать в понятиях механики. К таким органам
относятся нервы, спинной мозг и головной мозг
с его психическими (душевными) функциями.
Леонардо видел сложность проблемы. В поле его
зрения — не только как художника, но и как
естествоиспытателя — находилась зависимость
мышечных актов от различных воздействий,
идущих со стороны нервных центров, а также со
стороны психических способностей,
локализированных (как он предполагал, следуя древней
традиции) в «мозговых желудочках». Леонардо
внимательно наблюдал за характером
различных движений живого организма, обращая
особое внимание на движения непроизвольные,
совершающиеся в силу того, что «нервы
действуют сами по себе, без приказания других
служителей души». Он тщательно изучал, какова
связь между реакциями живых существ и
искусственно вызванными раздражениями их нервной
системы. Несомненно, что Леонардо был
величайшим экспериментатором в истории
психофизиологии после Га лена и Ибн-Сины
(Авиценны) .
Небезынтересно отметить, что свои
физиологические опыты в этой области Леонардо ставил
над лягушкой — животным, которое в XIX в.,
в эпоху бурного развития экспериментальной
физиологии, оказалось главным объектом в
исследованиях нервной деятельности. Сколько
выдающихся открытий было сделано на этом
классическом объекте! Если по предложению
И. П. Павлова был поставлен памятник собаке,
то классическая физиология прошлого века
должна была бы поставить памятник лягушке.
И именно Леонардо был пионером изучения
нервной деятельности на этом животном.
В одном из его фрагментов читаем: «Лягушка
сохраняет жизнь в течение нескольких часов
после удаления головы и сердца и
внутренностей, но если проколешь спинной мозг, она
немедленно сворачивается и умирает» [Леонардо,
1935, стр. 270]. Очевидно, что обезглавленная й
лишенная внутренностей лягушка может пода-

100
Психологическая мысль эпохи Возрождения
вать лишь те признаки жизни, которые
выражаются в ее двигательных реакциях, или, как
стали говорить в дальнейшем, рефлексах. С
проколом же спинного мозга исчезают и рефлексы.
Тем самым зарождалось представление о
спинном мозге как органе, необходимом для
сохранения простейших актов жизнедеятельности.
У истоков этого открытия, положившего начало
разграничению функций различных частей
нервной системы, стоял Леонардо.
Двигательная активность мышц проявляется
не только в перемещении организма: она
обслуживает также и работу органов чувств, и в
частности того органа, вдохновенным певцом
которого выступил Леонардо, а именно — глаза.
Глаз, по Леонардо, «князь», повелитель всех
других органов чувств. Поскольку глаз — «окно
души», то она, т. е. душа, находится в
постоянном опасении его потерять. Именно поэтому,
полагает Леонардо, в тех случаях, когда что-
либо угрожающее движется навстречу человеку,
он спешит защитить руками не сердце, источник
жизни, не голову, убежище разумной души, но
именно глаза. Человек даже кладет на них
«одну руку и другую простирает вперед,
образуя защиту от предмета своих опасений» [там
же, стр. 210]. Перед нами, таким образом,
картина оборонительной двигательной реакции,
целесообразность которой обусловлена особой
ценностью органа зрения в общем механизме
человеческой деятельности. Утверждать, будто
Леонардо мыслил эту оборонительную реакцию
как строго рефлекторную, нет прямых
оснований, хотя дальше и говорится, что «так устроена
природа». Зато невозможно сомневаться в том,
что Леонардо вплотную подошел к
характеристике самой сути рефлекторного принципа. Об
этом убедительно свидетельствует один из его
фрагментов: «Природа пришла на помощь
зрительной способности, которая, будучи
поражаема чрезмерным светом, имеет возможность
сокращать зрачок глаза и, пораженная различной
темнотой, шире раскрывает это светлое отверст-
вие, наподобие отверствия кошелька... И
природа прибегает здесь к постоянному
выравниванию, непрестанно умеряя, увеличивая и
уменьшая зрачок, соразмерно названным
градациям темноты и света, непрестанно пред ним
возникающим» [там же, стр. 209]. Этот
фрагмент нельзя оценить иначе, как точное описание
зрачкового рефлекса. Леонардо говорит о
«зрительной способности», а «способность»
мыслилась не только в его времена, но и много позже
как принадлежность души. Но в приведенном
описании душа никакой роли не играет.
Источник, первопричина изменений зрачка — это
действующий извне свет, соответственно градациям
которого увеличивается или уменьшается
зрачок, в силу того что «так устроена природа».
Физический раздражитель — свет — вызывает
ответную реакцию мышц глаза, которые
автоматически настраиваются на выгодный организму
режим. Это ли не классический пример
саморегуляции? Такими жемчужинами полны
психофизиологические заметки Леонардо,
набросанные единой рукой натуралиста, художника и
механика. Воспевая высокое назначение глаза
и ставя его деятельность в зависимость от общих
законов природы, Леонардо вместе с тем, как
никто другой до него (а после него разве только
Гёте), стремился к возможно более детальному
описанию феноменов зрительного восприятия
человека во всей их полноте и подлинности.
В его «Трактате о живописи» содержится
множество положений, принятых современной
психофизиологией. Так, например, он
характеризует зависимость восприятия величины предмета
от расстояния, освещенности, плотности среды.
Он дает образцовое описание зрительного
контраста, иррадиации и многих других
закономерностей в этой области.
Еще одна выдающаяся особенность Леонардо:
в его сознании стремление к предельно точному,
достоверному воспроизведению природы не
отделялось от идеи ее творческого преобразования.
Он разработал правила тренировки
воображения, указывая, что даже пятна на старых стенах
позволяют художнику разглядеть контуры
своего будущего произведения, подобно тому как
звуки колоколов дают возможность услышать в
них имена и слова, которыми полон поэт. В силу
своей неопределенности эти пятна и звуки дают
толчок самостоятельной творческой работе
души, не привязывая ее к конкретным вещам.
С развитием экспериментальной психологии
швейцарский ученый Роршах уже в наше время
предложил специальные тесты для измерения
скрытых тенденций, таящихся в личности
человека. Эти тесты представляют набор
разноцветных чернильных пятен, которые могут
напоминать самые различные предметы и ситуации.
Тема, которая возникает при этом в голове
человека, свидетельствует об его стремлениях,
зачастую им не осознанных. Разве не напоминает
^тот столь распространенный в современной
психологии «метод чернильных пятен»
предложенный Леонардо прием рассматривания пятен
на сырых стенах с целью развития
воображения? Но тут обнаруживаются и различия. Ведь
для Леонардо важен лишь толчок для
деятельности воображения, за которым следует
творение искусства, подражающее природе.
До сих пор идут споры о том, почему
Леонардо, создавая удивительные фрагменты, оставил

Психологическая мысль эпохи Возрождения
101
их незаконченными, почему он не пустил свои
идеи в «научный оборот». Говорят о вечной
неудовлетворенности творческой личности, о
нежелании ставить себя в ситуацию риска. Но
один вопрос заслуживает специального
внимания: вопрос о мотивах научных занятий
Леонардо. Они являют собой образец исследований,
побуждения к которым не лежат ни в чем
внешнем по отношению к ним. Ни слава, ни
положение, ни золото — ни один внешний мотив не
может рассматриваться как движущая сила
удивительного интеллектуального труда этого
человека. Деятельность Леонардо выступает перед
нами как чистейшее воплощение внутренней
мотивации, смысл которой состоит в
утверждении реального могущества человека-творца.
Как в фокусе, здесь сконцентрированы
глубокие изменения в мотивационной направленности
познавательной активности, характерные для
лучших умов эпохи Возрождения.
Леонардо являл новый тип исследователя,
представлявшего науку, которая складывалась
вне университетов, в мастерских художников и
скульпторов, бывших также инженерами,
математиками, изобретателями, строителями —
«живописцами» в том смысле, какой вкладывал в
этот термин Леонардо. В сознании этих людей
и совершались наиболее интенсивно
преобразования, которые привели к современной
экспериментальной науке. Производственный опытМ
строителей, инженеров, ирригаторов служил *
отправной точкой новых воззрений на
причинную связь вещей. Преобразуя природу реально,
он изменял и способ ее изображения в
мышлении. \
Рассматриваемый период ознаменовался
бурным расцветом математического знания, в
котором остро нуждались производство и другие
области практической деятельности —
мореплавание эпохи великих географических открытий,
военное дело эпохи формирования централизо-.
ванных национальных государств и др. Прекло-\
нение перед математикой, вера в то, что она
обладает ключом ко всем загадкам мироздания,
характерны для многих мыслителей эпохи
Возрождения (Николая Кузанского, Кардано, Ска-
лигера, Патрици и других). Это преклонение
имело земные причины — назревавшие
общественные потребности в точном знании.
Математика в XVI в. получает специфическую направ- ;
лениость: ее объектом становится механическое
движение тел. Именно благодаря
«привязанности» к доступным опыту реальным движениям
тел математика вскоре покидает сферу
неопифагорейских спекуляций (процветавших, в
частности, в школе итальянских неоплатоников во
Флоренции).
Синтез математики и эксперимента приводит
Галилея к геометро-механистической картине
природы. Мир, согласно Галилею, система
движущихся тел, не обладающих никакими
другими свойствами, кроме механогеометрических.
Исчезли цвета, звуки, запахи, вся чувственная
окраска действительности. Они отнесены к
разряду вторичных качеств, возникающих в
чувственном аппарате в результате воздействия на
него предметов, которые сами по себе лишены
этих качеств.
Подобная « антипсихологизация » ( таившая,
как показала последующая история психологии,
опасность субъективизма) имела непреходящее
значение не только для естествознания, но и для
психологии, приобретавшей строго
детерминистический базис.
Геометрия у Галилея неотделима от реального
взаимодействия, столкновения, вращения
материальных объектов, т. е. процессов, которые в
отличие от представлявшихся априорными
геометрических построений находятся под
неусыпным контролем опыта, эксперимента в широком
плане, не только специально научного, но и
производственного, технического. В
геометризованной природе Галилея поэтому незримо
присутствует практическая деятельность человека как
средство проверки истинности постулируемых
связей.
Вершина разумного понимания —
геометрическое мышление. Опо аксиоматично и
представляется непосредственным, интуитивным
знанием, приложимьтм к опыту, но невыводимом из
него. Оно действительно для всей природы, для
всех находящихся в пространстве тел,
безотносительно к их наделенноети какими-либо
другими свойствами (например, жизненностью или
психичностью). Оно соединено с принципом
механического движения, предполагающим, что
измепение тела не может иметь никакой другой
причины, кроме предшествующего
материального воздействия другого тела.
Такова методология, к которой восходят все
основные идейные линии XVII в., определившие
и облик новой психологии:
геометро-механистический взгляд на реальность, давший учение о
рефлексе, об ассоциациях, о вторичных
качествах и о эпифеноменальном характере ощущений,
строгий рационализм, сочетающий
убежденность в могуществе разума с
экспериментальным подходом к природе.
В идейно-научном отношении, как и в
социально-политическом, эпоха Возрождения — это
водораздел двух формаций. Самое существенное
для развития психологической мысли в эту
эпоху связано не с возвращением к античным
системам, не с попытками их адаптировать

102
Психологическая мысль эпохи Возрождения
к изменившейся ситуации, а с зарождением
принципиально новых идей, как мы это видели
на примере Леонардо и Галилея. Их
предшественники были разрушителями, они —
созидателями. Их предшественники вели борьбу с
теологией с позиций возвеличивания чувственности,
восстановления в правах телесного,
материального мира, попранного религией в качестве
низменного и презренного. При этом опыт
понимался сугубо сенсуалистически, по типу
физического взаимодействия индивида с
ощущаемыми вещами. Сыграв свою роль в
ниспровержении «форм», «целевых причин», «скрытых
качеств» и других фиктивных детерминант,
сенсуализм не смог осмыслить и обосновать
новые установки научного мышления,
вызванные к жизни общественным производством. Для
него опыт являлся синонимом чувственности,
а рассудочное мышление, если только оно не
выводилось из ощущений, — синонимом
схоластической силлогистики.
Но в реальном исследовательском труде,
решавшем задачи, с которыми сталкивала
социальная практика этого бурного времени, опыт
означал экспериментирование, а не только
накопление чувственных впечатлений;
мышление же, разрабатывая математические методы и
планируя эксперименты, доказывало па
практике (а не в ходе схоластических диспутов) свое
могущество.
Для Леонардо, Галилея и их последователей
опыт — средство постижения необходимой
причинной связи вещей, впервые обнаруживаемой
разумом. «Пусты и полны заблуждений те
науки, — писал Леонардо, — которые не
порождены опытом» [1952, стр. 181]. Но опыт — лишь
средство проникновения в причинный порядок
вещей. «Постигни причину, и тебе не пужен
опыт» [там же, стр. 177]. Высшее выражение
необходимости содержится в математических
науках, в их приложении к механике, утверждал
Леонардо [т а м ж е, стр. 176]. Эта идея
предвещала механоматематическую картину мира,
ставшую основой не только нового
естествознания, но и важнейших причинных теорий
психологии.
Особенно поучительны в плане выявления
тенденций развития психологической мысли
достижения Леонардо. Он впервые стал
трактовать объективные продукты человеческого
творчества (а не только восприятия,
представления, понятия и другие неотчуждаемые от
субъекта психические феномены) как средство
познания закономерного строя вещей.
Революционные изменения в действительной жизни
личности явились предпосылкой понимания
субъекта как центра направленных во вне
(в противоположность религиозной, августино-
томистской интроспекции) духовных сил,
воплощающихся в реальные, чувственные (в
противоположность христианской чистой духовности)
ценности. Познание мира становится
возможным благодаря его творческому воссозданию.
К воссозданиям, «продуктам живописи»
Леонардо относил наряду с другими предметами
культуры различные технические устройства,
инженерные конструкции. В своей трактовке
«анатомии» основных человеческих страстей он
был близок к тому, чтобы понять поведение
человека как построенное в принципе по тому
же типу, что и эти ипжеперные конструкции, и,
стало быть, доступное столь же математически
точному причинному анализу. Однако, подобно
многим другим «видениям» Леонардо, эта
мысль осталась не реализованным «в системе
научных категорий гениальным
предвосхищением пути, по которому психология устремилась
через два столетия.

Глава
Психологические учения в XVII в.
XVII век —время коренных изменений в
социально-политической жизни европейских
народов, время победы и наступления буржуазии
в передовых странах — предстает перед нами
как переломная эпоха в развитии научных
взглядов на психику.
Приоритет в разработке новой картины
психической деятельности переходит от Италии,
утратившей свою экономическую мощь, к тем
западноевропейским странам, где развитие
капитализма пошло несравненно более
быстрыми темпами, где подъем производительных сил
неотвратимо сметал социальные отношения,
препятствовавшие прогрессу культуры,
философии и науки.
Глубокие преобразования происходили во
всем строе мировоззрения, складывалась новая
методология, новый способ мышлепия о
природе и человеке.
Происходила научная революция,
разрушавшая традиционную картину мира. В
астрономии, механике, физике, биологии, на всех
направлениях естественнонаучного фронта,
новые идеи одерживали одну победу за
другой.
«Прежде чем плоды революции в мышлении
могли сказаться в практической жизни,
необходимо было, чтобы таившиеся в новой науке
возможности дошли до сознания не только
ученых, но и нового класса предприимчивых
людей, делавших свою собственную
политическую революцию, — торговцев, мореплавателей,
промышленников, государственных деятелей и
ранних прогрессивных капиталистов», —
отмечает Д. Бериал [1956, стр. 240].
Одним из первых великих провозвестников
новой методологии стал Галилей, но он жил в
стране, где под воздействием коптрреформации
утверждалась реакция. «Завершение
выполнения этой задачи должны были взять на себя два
человека, происходившие из менее развитых
в культурном отношении, но значительно более
активных северных стран, Бэкон и Декарт»
[там же].
Опыт становится знаменем времени. Мы
знаем, что опытное общение с миром — основа
всей интеллектуальной истории человечества.
Обобщением опыта являлись психологические
учения Аристотеля, Ибн-Сины, Леонардо да
Винчи и другие «пики» этой истории. Энергия
и настойчивость, отличающие борьбу за опыт
в рассматриваемый период, объясняются
стремлением покончить с пренебрежением к опыту,
царившим в средние века. Схоластическая
философия строилась на предпосылке, согласно
которой сила человеческого разума проявляется
не в том, что он способен проникнуть в природу
чувственно-дапных вещей и только благодаря
этому найти их причины, а в возможно более
изощренном сопоставлении мнений различных
авторитетов.
Для схоластики были безразличны как
процесс приобретения знания, открытия
неизвестного в самих вещах, так и использование
открытого и изобретенного с целью
преобразования мира, практического воздействия на него.
Но именно эти функции ума выдвигают на
передний план идеологи новых общественных
сил. Как мы видели, уже у Телезио, Вивеса,
Леонардо да Винчи и других призыв к
опытному изучению природы, включая природу
человека, становится нарастающим по силе
мотивом.
Но самым выдающимся пропагандистом
опытного знания выступил английский философ
XVII в. Френсис Бэкон (1561 — 1626). С его
именем связано провозглашение имевших в те
времена революционный смысл идей о том, что
человек есть слуга и истолкователь природы,
Сто знание может стать силой (подобной силам
природы), когда люди от книг обратятся к
реальным явлениям, от умозрения — к
эксперименту.
Призыв к эмпирии, к опытному изучению
мира приобретает у Бэкона новое содержание.
Решающая роль придается эксперименту —
не созерцанию и наблюдению, а изменению
явлений посредством действий, использующих
инструменты, орудия, приборы. Человек
обретает власть над природой, задавая ей искусные
вопросы и вырывая ее тайны с помощью
специально изобретенных орудий.
В бэконовском понимании опыта,
существенно отличавшемся от сенсуалистических взглядов

104
Психологические учения в XVII в.
на эмпирическое познание, свойственных
мыслителям эпохи Возрождения, отразилось
реальное изменение характера исследовательской
деятельности.
Бэконом выдвигалась программа решительной
переориентации мышления, перед которым
ставилась задача избавления от «призраков»,
поиска истинных методов и др. Под призраками
понимались помехи к знанию, порожденные
различными причинами: родовыми свойствами
человека (например, склонность подыскивать
логические основания для того, что принято на
веру), свойствами определенных групп людей
(например, склонность одних неограниченно
верить только старому, других — только
новому), свойствами общения, обусловленными
несовершенством языка, а также теми свойствами
теоретического мышления, которые
проявляются тогда, когда распространяются ошибочные
мнения о способах исследования и
доказательства (например, в схоластике). Мышление
должно обобщать не слова, а реальности.
В этом и видел Бэкои преимущество своего
«нового органона», нового по сравнению с
аристотелевским «органоном», для которого
определяющим являлся дедуктивный метод, тогда как
Бэкон решающий голос передавал индукции.
Бэкон был убежден, что правильная
индукция, тщательное сопоставление фактов, которые
подтверждают вывод, с фактами, его
опровергающими, имеют своей целью познание причин
вещей. Однако он не стал еще теоретиком
механистического детерминизма. У него материя не
механизм, она «улыбается своим поэтически-
чувственным блеском всему человеку»
(К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 2, т. 2,
стр. 143], ей присуще все многообразие
чувственных качеств.
Между тем, именно в направлении
механического объяснения явлений природы лежала
столбовая дорога научного прогресса. Мысль
о том, что в механике заложен образец всякого
истинно причинного объяснения, все глубже
укоренялась в умах.
Установка на объяснение психических
проявлений естественными законами и причинами
имеет, как мы знаем, очень древние корни.
В XVII же веке восторжествовал тот тип
детерминизма, который мы в настоящее время
называем механическим. Это, как известно,
была исторически ограниченная форма
детерминизма, сложившаяся под влиянием успехов
механики в период перехода передовых
западноевропейских стран к мануфактурному производству.
Применение машин в XVII в., отмечает
К. Маркс, «дало великим математикам того
рремени практические опорные пункты и
стимулы для создания современной механики»
[К. Маркс и Ф, Энгельс. Соч., изд. 2, т. 23,
стр. 36].
В горниле производственной деятельности
проверялось новое воззрение на причинную
связь вещей, преимущество которого перед
средневековой натурфилософией становилось
все более очевидным.
Острой являлась потребность в
монистическом понимании мира в противовес дуализму
христианского мировоззрения. Но
специфические особенности человеческого уровня
психической деятельности таковы, что их чисто
натуралистическая трактовка, их выведение из
общих законов природы наталкиваются на
непреодолимые трудности. Слабость древних
натуралистических теорий не могла быть преодолена
неонатуралистическими. Психическая жизнь не
умещалась в схемы механики. Это создавало
порождавшую противоречивые концепции
конфликтную ситуацию, преодоленную
последующими успехами нераздельно связанной с науками
о природе детерминистской мысли.
Наряду с механическим детерминизмом
определяющим признаком рассматриваемого
периода является строгий рационализм. Убеждение
в том, что природа — грандиозный механизм,
все части которого, включая человеческое тело,
действуют по непреложным физическим
законам, сочеталось с убеждением в превосходстве
умственного (интуитивного и дискурсивного)
знания над эмпирическим,
сенсорно-ассоциативным.
Однако именно чувственное знание,
считавшееся в ту эпоху наименее совершенным,
оставалось, по существу, единственным объектом
детерминистических объяснений. Только оно
выводилось из общих начал природы. Что же
касается высших форм мыслительной
активности, то никто из философов XVII в., кроме Гоб-
бса, даже не пытался поставить вопрос о том,
каким образом можно вывести эту активность
из принципа механического взаимодействия,
определяющего жизнь природы.
Вера во всеобщность этого принципа
пронизывает все системы XVII в. Она обусловила как
огромные достижения нового этапа в развитии
научных представлений о психике, так и его
ограниченность.
Всюду там, где был совершен скачок от
древних воззрений к новым, путеводной звездой
являлась механика. Важнейшие причинные
теории в области исследования психического,
и прежде всего теории ощущений,
рефлекторных действий и ассоциаций, были вдохновлены
принятым механикой способом объяснения
динамики материальных тел, преимущество кото-

Психологические учения в XVII в.
105
рого повсеместно утверждала общественно-
производственная практика.
Наряду с учениями о механизмах тела
мыслители XVII в. интенсивно разрабатывали
проблему аффектов (страстей) как телесных
состояний, являющихся могучими регуляторами
психической жизни.
В учении о страстях получило
концентрированное выражение понимание личности,
освобожденное от феодального мировоззрения.
Высшим благом было признано ее влечение
к самосохранению, к деятельной реализации
потенций, необходимо данных природой.
Итак, своеобразие психологической мысли
XVII в., ее достижений и трудностей
раскрывается перед нами прежде всего в разработке
учений: а) о живом теле (в том числе
человеческом) как механической системе, которая не
нуждается для своего объяснения ни в каких
Как уже отмечалось, представления о душе
испытали ряд метаморфоз. "Древний гилозоизм
превратил душу из двойника тела во всеобщее
свойство природы. У Аристотеля душа
становится организующим началом живых тел и
распадается на различные «души» — растительную,
животную (чувствующую и движущую),
разумную. В эллинистический период эта идея
преобразуется в дихотомию чисто органического
и органо-психического начал, причем внутри
последнего, в свою очередь, намечается (сперва
у Галена, а затем у Плотина) разделение
двух форм психического. Свойственной
человеку признается та форма, для обозначения
которой в новое время был введен термин
«сознание».
Но какие бы тонкие дифференциации ни
проводились внутри сферы психического,
незыблемым оставалось убеждение в том, что душа
является движущим началом
жизнедеятельности. Главным фактором, разрушившим это
убеждение, явились успехи механистического
естествознания. На это надо специально
обратить внимание.
Изменение представлений о теле как таковом
во все эпохи коррелировало с изменением
представлений о душе. Так же как
аристотелевская концепция души, определявшая в
западном мире общую трактовку душевных
явлений на протяжении двух тысячелетий,
сложилась как гениальное обобщение
достижений античной биологии, так новая концепция
души, по праву называемая декартовской, имела
своей предпосылкой принципиально новый под-
скрытых качествах и душах; б) о сознании как
присущей индивиду способности путем
внутреннего наблюдения иметь самое достоверное,
какое только возможно, знание о собственных
психических состояниях и актах; в) о страстях
(аффектах) как заложенных в теле в силу его
собственной природы регуляторах поведения,
направляющих человека к тому, что для него
полезно, и отвращающих от того, что вредно;
г) о соотношении физического
(физиологического) и психического.
У истоков всех этих учений возвышается
фигура Декарта (1596—1650), далее выступают
такпе могучие мыслители, как Гоббс (1588—
1679), Спиноза (1632-1677), Лейбниц (1646—
1716), Локк (1632-1704).
Рассмотрим их вклад в новое понимание
природы организма и его психической
деятельности.
1. Природа психического
ход к органическим явлениям, вдохновленный
методологией механики.
Термины «тело» и «душа» являются
соотносительными. История учений о душе (относимая
к психологии) не может быть адекватно
воссоздана раздельно от истории учений об
органическом теле (относимой обычно к биологии).
Поэтому, переходя к оценке преобразований
во взглядах на природу психического,
совершившихся в XVII в., мы неотступно должны иметь
в виду, что эти взгляды являются компонентом
общей системы понятий, охватывающей как
психическую жизнь, так и органическую.
Представления о психике, выдвинутые,
например, Декартом, внутренне связаны с
системой его физиологических идей, прежде всего с
учением о рефлексе.
Философия Декарта дуалистична1. Матеря
и мысль фигурируют в ней на равных правах
в качестве двух самостоятельных субстанций,
объединяемых третьей — божеством. Дуализм
Декарта имел как социальные, так и
гносеологические корни. Непрочность
социально-экономических позиций французской буржуазии
обусловила противоречивость идеологических
продуктов, соответствовавших ее интересам.
Начиная от Декарта термины «тело» и
«душа» наполняются новым содержанием. Под
1 Из сочинений Декарта наиболее важными для
психологии являются «Правила для руководства ума»
[1628—1629], «Начала философии» "[ 16-14], «Страсти
души» [1649] и впоследствии опубликованный трактат
«О человеке».

106
Психологические учения в XVII в.
первым теперь понимается автомат-система,
организованная по законам механики. Во всех
предшествующих теориях устройство организма
мыслилось подобным составу любого другого
неорганического тела. Упорядочение этого
состава возлагалось на душу. Декарт показал, что
поведение тела^ притом не только
функционирование его внутренних органов, но именно
поведение как взаимодействие организма с другими
внешними телами, не нуждается в душе как
организующем принципе. Оно нуждается только
во внешпих толчках и в соответствующей
материальной конструкции. Что же касается
сущности тела, то она, согласно Декарту, состоит
в протяженности. Тело является протяженной
субстанцией.
Душа также является субстанцией, т. е.
особой сущностью. Она состоит из иепротяженных
явлений сознания— «мыслей».
«Под словом «мышление»,— пишет Декарт,—
я разумею все то, что происходит в нас таким
образом, что мы воспринимаем это
непосредственно, само собой, и поэтому не только
понимать, желать, воображать, но также и
чувствовать означает здесь то же самое, что мыслить»
[1950, стр. 429].
Стало быть, к мышлению им были отнесепы
не только традиционные интеллектуальные
процессы (разум), но и ощущения, чувства,
представления—-^ée, что осознается Тем
самым прежнее разграничение души на различные
ее виды, в частности на рациональную, сензи-
тивную (чувствующую), движущую,
растительную, отклонялось. Единство же души
достигалось за счет сознания, перед
«внутренним взором» которого все психические
феномены равны.
Поскольку эти феномены понимались как
порождение рефлексии, т. е. акта, который
исходит от того, кто их непосредственно
воспринимает, этот внутренний наблюдатель —
субъект приобретал значение их первоосновы.
Мы знаем, что интроспективное понятие
о сознании зародилось в недрах религиозной
метафизики «внутреннего опыта» Августина.
У Декарта оно освобождается от религиозной
интерпретации и становится «светским».
Согласно августино-томистской концепции,
концентрируясь на собственном сознании,
индивид обретает способность вступить в контакт
с всевышним как с единственно непоколебимой
реальностью. У Декарта же единственным
бесспорным объектом интроспекции становится
личная мысль. Можно сомневаться во всем —
естественном или сверхъестественном, однако
никакой скепсис пе может устоять перед
суждением: «я мыслю», из которого неумолимо
следует, что существует и носитель этого
суждения — мыслящий субъект. Так возникло
знаменитое «Cogito, ergo sum» — «Я мыслю,
следовательно, я существую».
Из этой концепции вытекало, что
бессознательных форм душевной деятельности не су-
ществует. Иметь представление или чувство и
сознавать его в качестве объекта мысли — одно
и то же. Поскольку же мышление (в
декартовском понимании) единственный атрибут души,
душа всегда мыслит. Для нее перестать
мыслить — значит перестать существовать.
Рассматривая вопрос о свойствах души в
одном из своих главных психологических
сочинений— «Страсти души», Декарт разделяет эти
свойства на две категории: а) активные,
деятельные состояния, б) страдательные
состояния (страсти души).
«Страстями можно вообще пазвать все виды
восприятий или знаний, встречающихся у нас,
потому что часто не сама душа наша делает их
такими, какими они являются, а получает их
всегда от вещей, представляемых ими» [Декарт,
1950, стр. 605]. Стало быть, несмотря на свою
субстанциональность, душа определяется
(детерминируется) пе только собственной
активностью субъекта, но и воздействием внешних
вещей на «машину тела».
Дуализм Декарта не только в учении о том,
что душа и тело — самостоятельные
субстанции, но и в разделении самих душевных актов
на две категории, имеющие принципиально
различную детерминацию, — деятельные и
страдательные.
Термин «страсть» или «аффект» в
современной психологии указывает на определенные
разряды эмоциональных состояний. У Декарта
же его значение совсем иное. Оно охватывает
не только чувства, но и ощущения и
представления (т. е. явления, которые относятся нами
к категории образа). Если в качестве
первоисточника активных состояний души выступал
субъект, то страсти трактовались как продукт
работы телесного механизма. Иначе говоря, не
только мышечные реакции, но и ощущения,
представления, чувства ставились в
зависимость от деятельности тела.
Без участия души они не могут возникнуть,
но душа в этом случае выступала не как
порождающий деятель, а как начало, которое
осознает, созерцает то, что производится в
организме внешними воздействиями.
Последовательной реализации
детерминистического идеала препятствовали: а)
ограниченность механистической схемы и б) взгляд на
интроспекцию как единственный источник
знания о психическом.

Психологические учения в XVII в.
107
Согласно Декарту, воспринимать,
представлять, желать и иметь прямое, непосредственное
знание об этих психических процессах и их
продуктах — одно и то же2.
Иначе говоря, если психика отождествлялась
со знанием, то сознание — со знанием, но
знанием не о внешнем, а о бесплотных,
непространственных феноменах, для которых нет
никакого аналога в окружающей
действительности.
Последующее развитие представлений о
психике перечеркнуло оба декартовых равенства.
В противовес тезису о том, что психическое
тождественно сознаваемому, складывается
адея о бессознательной психике. В противовес
предположению о том, что объектами сознания
служат имманентно присущие ему явления,
укрепляется учение об изначальной
направленности сознания на внешний, объективный мир.
Однако пи понятие о бессознательной психике,
ни отчленение рефлексии как «внутреннего
отражения» от осознания внешних предметов (в
форме идеально-данного, а не только
чувственно воспринимаемого) никогда не вошли бы в
состав философско-психологических идей без
предварительно проделанпой Декартом работы.
Проблема бессознательного возпикла лишь
после того, как сложилось понятие о сознании.
Отделение же рефлексии как способности
субъекта к самоотчету о производимых им
действиях от осознанного отражения бытия могло
произойти лишь после того, как сложилось
понятие о рефлексирующем мышлении3.
В своем учении о природе, в своей
космологии «Декарт впервые в новое время сделал
попытку объяснить происхождение, развитие и
современное строение мира па основе строго
натуралистического воззрения — из
естественных свойств материи и движения ее частиц»
[Асмус, 1956, стр. 109]. Здесь Декарт утверждал
2 В итоге складывалась формула, согласно которой
для психического" «быть—это зпачит быть во
внутреннем восприятии субъекта». Эта формула впоследствии
превратилась в символ веры интроспективного
направления.! С формированием научных знаний вера в тож-
дество^психического процесса со свидетельствами са-
мопаблюдения была сперва подточена, а затем разру-
гаепа. Восторжествовал объективный метод,
позволивший саму интроспекцию понять не как первичное, а как
порождение сложной формы общения индивида с
социальным миром.
3.Неверпо было бы полагать, что Декарт'отождсст-
вил сознание с самосознапием. Под последним обычно
имеется в виду знание субъекта о самом себе как
особой личности, обладающей свойствами, отличающими
ее от других, тогда как у Декарта'под
сознанием*подразумевается познание принадлежности умственного
действия субъекту, от которого оно (это действие)
исходит.
универсальность идеи развития. Но эта идея,
всесильная у Декарта в пределах физической
природы (включая человека в качестве
существа, причастного протяженному миру), за этими
пределами утрачивала значение. К субстанции
сознания она уже отношения не имела. Чтобы
объяснить сознание как продукт развития, а не
как изначальный дар, следовало перейти от
натуралистического воззрения к
социально-историческому. Для такого подхода, однако, время ещо
не созрело.
Те свойства человеческого сознания, которые
дали Декарту повод противопоставить его
физическому миру, — активность, рефлексивность,
способность к умственному
экспериментированию и построению аксиоматического зпания —
не фиктивны. Вместе с тем их невозможно
вывести из вихревого движения физических
частиц, из общей декартовой модели космоса.
Под впечатлением этой модели
формировались воззрения философов, главные
устремления которых были направлены на преодоление
картезианского дуализма, на общую
перестройку мышления о мире и человеке, исходя
из идеи* об единой материальной субстанции.
Проблема сущности психического, его
отношения к природе вещей получает радикально
материалистическое развитие у Гоббса и
Спинозы.
В XVII в. Англия и Голландия становятся
центрами передовой философии и науки.
Быстрое развитие капиталистических отношепий
обусловило подъем материального
производства, а на этой ociiorc расцвет науки и
разработку адекватной ее потребностям
методологической стратегии.
И Гоббс и Спиноза решительно отвергли
постулат о субстанциональности сознания. В
качестве единственной субстанции у них
выступила природа, в понимании которой они
стояли на общей для всего XVII века почве
механицизма. Различия между ними касались
воззрений не на законы мироздания, а на
место и значение психического. Гоббс считал, что
в материальном мире нет ничего, кроме
движущейся материи. Психические качества — это
своего рода призраки, эпифеномены, не
имеющие реального влияния на ход вещей во
вселенной. Согласно Спинозе, психическое
(мышление) столь же реально, как и физическое
(протяжение). Оба — атрибуты бесконечной
природы.
Коренной сдвиг в понимании природы
психического, произведенный Гоббсом и Спинозой,
выражали их новаторские, впервые в истории
науки выдвинутые идеи: а) о принципиальной
неотделимости души от тела и, стало быть, о

108
Психологические учения в XVII в.
ложности трактовки души как
самостоятельного (в каком бы то ни было смысле) по
отношению к телу «начала»; б) о том, что предметом
психологического познания должны служить
конкретные психические явления, а не душа
как целостная сущность (или субстанция);
в) эти явления безостаточно объяснимы
универсальными законами природы, и, стало быть,
учение о психике — часть общего учения о
материальном мире; г) законы, о которых идет
речь, являются строго причинными, поэтому
телеологизм (воззрение на психику как
целесообразно действующую силу или способность)
необходимо устранять из психологии с такой
же решительностью, как из механики.
Эти принципиальные достижения
материализма XVII в. стали методологической
предпосылкой всего последующего развития
конкретно-научных знаний о психической
деятельности.
Непоследовательными, но по основпой
тенденции материалистическими являлись
взгляды другого крупнейшего мыслителя
рассматриваемого периода — Дж. Локка, про которого
Маркс писал, что он «представлял новую
буржуазию во всех се формах... и... даже доказывал
в одном своем сочинении, что буржуазный
рассудок есть нормальный человеческий рассудок»
[К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 2, т. 13,
стр. 62].
Сочинение, о котором упоминает Маркс,
называлось «Опыт о человеческом разуме».
В следующем веке оно стало евангелием
эмпиризма, провозгласившего, что источником
идей служит опыт. Эта концепция
противостояла рационализму, апологетами которого были и
дуалист Декарт, и материалист Спиноза, и
идеалист Лейбниц.
Принципиальные расхождения между
рационалистами и эмпиристами касались вопроса о
возможности вывести из индивидуального
опыта (в своей основе, как признавалось всеми,
чувственного) абстрактное и аксиоматическое
знание, такое, например, как знание истин
геометрии и механики, общих законов
человеческой психологии и т. д. Рационалисты
отрицали такую возможность; напротив, эмпиристы
доказывали, что другого пути постижения мира
и человека, кроме опыта, вообще не
существует.
Между самими рационалистами имелись
существенные расхождения в трактовке
мыслительной деятельности, хотя все они
единодушно отстаивали приоритет разума. Так, Декарт
выдвигал положение о врожденных идеях, тогда
как Лейбниц считал, что в душе существует
известное предрасположение, благодаря
которому в дальнейшем из пее могут быть
извлечены внеопытные истины. «Это, — писал он, —
подобно разнице между фигурами, произвольно
высекаемыми из камня или мрамора, и
фигурами, которые прожилками мрамора уже
обозначены или предрасположены обозначиться, если
ваятель воспользуется ими» [Лейбниц, 1936,
стр. 75].
Этот образ он противопоставил образу
«чистой доски», на которую опыт наносит свои
письмена (термин «чистая доска» принадлежал
Аристотелю). Модель «чистой доски» отстаивал
Локк, выступивший в глазах всего
европейского общества в качестве главного критика
картезианской концепции врожденных идей.
За решительной критикой врожденных идей
осталось незамеченным внутреннее родство
локковского учения о сознании с декартовским.
Оба строились на предположении, что
единственным предметом разума (понимания) служат
находящиеся «внутри нас» идеи, а не внешние
объекты. Вместе с тем не может быть мыслей
(образов, представлений и т. д.), о которых бы
сам человек не имел знания.
Локковская «идея» являлась внутренним
психическим объектом, эквивалентным
декартовским «мыслям». Природу психического оба
понимали идентично. От Декарта к Локку и
перешел постулат: «Сознание есть восприятие
того, что происходит у человека в его
собственном уме» [Локк, 1960, стр. 138], ставший
символом веры всего интроспекционизма.
Опыт, согласно Локку, образуется из двух
источников: ощущений и рефлексии. Термин
«рефлексия» обозначал «внутреннее восприятие
деятельности нашего ума, когда она занимается
приобретенными им идеями. Когда ум
начинает размышлять и рассматривать эту
деятельность, они доставляют нашему разуму идеи
другого рода, которые мы не могли бы получить
от внешних вещей. Таковы: восприятие,
мышление, сомнение, вера, рассуждение, познание,
желание и вся многообразная деятельность
нашего ума. Когда мы сознаем и замечаем их
в себе, то получаем от них в своем разуме
такие же отличные друг от друга идеи, как и те,
которые мы приобретаем от тел, действующих
на наши чувства. Этот источник идей каждый
человек целиком имеет внутри себя, и, хотя
этот источник не есть чувство, поскольку не
имеет никакого дела с внешними предметами,
тем не менее он очень сходен с ними и может
быть довольно точно назван «внутренним
чувством». Но, называя первый источник
ощущением, я называю второй «рефлексией», потому
что он доставляет только такие идеи, которые
приобретаются умом при помощи рефдексиц

Психологические учения в XVII в.
ю*
о своей собственной деятельности внутри себя»
[Локк, 1960, стр. 129].
Против отождествления психики и сознания
выступил Лейбниц, одним из
важнейших,нововведений которого явилось понятие о
бессознательном. «Убеждение в том, что в душе
имеются лишь такие восприятия, которые она
сознает, — подчеркивал он, — является величайшим
источником заблуждений» [Лейбниц, 1930,
стр. 106]. Психическое явление и его
представленность на уровне сознания были разделены.
И при отсутствии сознания непрерывно
продолжается незаметная деятельность
психических сил. Правда, писал Лейбниц, нелегко
представить, чтобы какая-нибудь вещь могла
мыслить и не чувствовала этого. Но ведь люди не
сознают и реальность корпускул.
Исходя из идеи непрерывной градации
представлений, Лейбниц внес важное разграничение.
Он различил перцепцию и апперцепцию,
понимая под первой презентацию какого-либо
содержания («многого в едином»), под второй —
его осознание, представляющее такой же
динамический процесс, как и все остальное во
внутреннем развитии монады. Осознание
(апперцепция) включает внимание и память.
Понятие о бессознательных представлениях
(перцепциях) противостояло картезианскому
взгляду на сознание, согласно которому за
пределами того, что дано интроспективно, могут
быть только материальные, физиологические
процессы.
Лейбниц, доказывая, что существующее в
сознании обусловлено не физиологическими,
а бессознательными психическими
актами, стал родоначальником учения о
психической причинности, квази-детерминистического
ло своей сущности, но содержавшего
рациональный момент, поскольку, в отличие от фено-
меналистических концепций, оно ставило
вопрос о реальной динамике психических
явлений, существующей независимо от того, что и
как представляется рефлектирующему
сознанию.
Как известно, наряду с Ньютоном Лейбниц
открыл дифференциальное и интегральное
исчисление, в котором нуждалась быстро
развивавшаяся физика, в свою очередь движимая
потребностями техники. Это открытие глубоко
повлияло на способ изображения Лейбницем
элементов душевной жизни и их
преобразований. Картина сознания выступила в виде
интеграла, а не арифметической суммы. Введенное
Лейбницем понятие о малых перцепциях
(неосознаваемых восприятиях) позволяло
объяснить психическую динамику по типу
исчисления бесконечно малых величин.
Лейбницу принадлежит также новаторская
роль в разработке нового физического понятия
о силе, заменившего картезианский взгляд на
внешний толчок как единственно возможный
источник движения. Это заимствованное из
физики понятие вошло в лейбиицианскую
психологическую схему.
Учение о силах объясняло актуализацию
психических состояний не действием
непостижимых для естественнонаучного ума
способностей, заполонивших психологию после
Аристотеля, а реальным принципом, проверенным
физическим опытом.
Предостерегая против смешения понятия
о потенциальных силах монады со
схоластическим учением о «скрытых натурах», способных
действовать произвольно, Лейбниц подчеркивал,
что о потенциальном можно говорить только
в том смысле, которого придерживается
избавившееся от схоластических «скрытых качеств»
естествознание: «Настоящие потенции никогда
не бывают простыми возможностями. В них
имеются всегда тенденция и действие»
[Лейбниц, 1936, стр. 102].
Мы видим, что новое, внесенное Лейбницем
в изображение душевной деятельности, имело
своим истинным источником успехи физико-
математического знания: учение о бесконечно
малых величинах, о потенциальных силах и др.
Вместе с тем он мистифицировал реальную
динамику психических явлений, распространив
ее на вселенную, объявив каждую отдельную
душу замкнутой в себе монадой и представив
всю вселенную построенной из отдельных душ-
монад.
Посредством активности монад
устанавливается, согласно Лейбницу, все бытие телесного.
Тем самым лишался смысла общий принцип
объяснения психического, служивший на
протяжении веков путеводной звездой для всех
естественнонаучных теорий, а именно:
выяснение причинной зависимости психических
явлений от физических, телесных.
Хотя заслугой Лейбница и является
преодоление взгляда на психическое как идентичное
сознательному, его трактовка самого
психического несет печать интроспекциопизма. Ведь и
для Лейбница средством приобретения знания
о монаде как первичном, неделимом,
самоорганизующемся, себе тождественном и тому
подобном единстве служила все та же рефлексия.
«Я думаю, — писал он, — что нам достаточно
рефлексии, чтобы найти идею субстанции в нас
самих, являющихся субстанциями» [там же,
стр. 96].
Человеку действительно свойственно
осознание единства собственной личности. Он относит

110
Психологические учения в XVII в.
свои мысли, чувства, стремления к некоторому
центру, представлявшемуся неизменным в
потоке переживаемого. Известно, однако, что
осознание этого единства — продукт очень
длительного социально-психологического развития.
Лейбниц же принимает этот поздний продукт
за первооснову бытия. Разделение психики и
сознания при всей его важности для
достоверного понимания природы психического еще не
означало преодоления Лейбницем
интроспективной концепции. Ведь в качестве
единственного средства проникновения в эту природу
у Лейбница, как и у Декарта и Локка,
выступала рефлексия.
Поэтому при всей важности введения в науку
такого кардинального понятия, как
бессознательная психика (благодаря чему
преодолевалось отождествление психики с рефлексией,
с феноменами, которые существуют только для
субъекта, способного вести за ними
«внутреннее наблюдение»), лейбницевское понятие
о бессознательном строилось на отрицательнОхМ
определении.
Оно, по существу, описывалось негативно,
указывая на совокупность явлений, лишенных
атрибута осознанности, представленности в
сознании. Для Декарта, Локка и всех, кто
последовал за ними (включая современных
приверженцев декарто-локковской трактовки
сознания), за пределами сознания не может быть
ничего, кроме телесных, физиологических
процессов. Согласно Лейбницу, за этими
пределами скрыт океан бессознательных психических
явлений. В езоем дальнейшем развитии
научно-психологическая мысль отвергла декарто-
локковскую концепцию сознания. Но она
отвергла также и лейбницевскую концепцию
бессознательного.
Для познания психики как реального
процесса и продукта требовались объективные
критерии и методы. Для Лейбница же не
существовало других свидетельств в пользу специфики
бессознательных психических проявлений,
кроме диктуемых все той же интроспекцией.
К крупнейшим открытиям XVII в. относится
открытие рефлекторной природы поведения.
Понятие о рефлексе возникло в физике
Декарта. Оно было призвано завершить общую
механическую картину мира, включив в нее
поведение живых существ.
Концепция Декарта сложилась в эпоху, когда
рассмотрение под новым углом зрения
организма и его функций произвело настоящий пе-
Говоря об ограниченности интроспективной
концепции сознания, нельзя упускать из виду
ее исторический смысл. Историческая критика
не может при оценке какой-либо теории или
гипотезы исходить только из современного
научного контекста.
В конкретно-исторических условиях XVII в.
разработка нового нетеологического понятия
о сознании, противостоявшего той форме
интроспекции, которую культивировала христианская
религия, была крупной вехой на пути к
эмпирическому изучению внутреннего мира
человека. Слабостью этого понятия вскоре
воспользовалась идеалистическая философия,
трактовавшая непосредственно воспринимаемые
человеком феномены как конечные элементы бытия.
В экспериментальной психологии конца XIX —
начала XX в. этот взгляд трансформировался
в учение о психических элементах как особых
сущностях (или «экзистенциях» — по
терминологии Титченсра), из которых соткан
внутренний мир человеческого сознания.
И так как построить, исходя из этого взгляда,
психологию как точную науку не удалось,
разочарование в старой концепции сознания стало
одним из факторов, обусловивших появление
бихевиоризма, который объявил понятие о
сознании пережитком средневековья и
схоластики.
Однако проблема сознания как особой формы
психической реальности, вопреки
бихевиористскому «вето», вновь и вновь выступала в
психологических исследованиях.
Открыл же эту проблему Декарт. С
возникновением понятия о сознании возникла
потребность в том, чтобы выделить в особый разряд
те психические явления, которые скрыты от
самонаблюдения. Так зародилось понятие о
бессознательном, которого еще не могло быть
в преддекартовскую эпоху, а тем самым в
горизонте научного видения появилась проблема
отношения между осознаваемыми и
бессознательными процессами, между различными
уровнями их организации.
2. Учение о рефлексе
реворот в анатомо-физиологических
исследованиях. Сокрушительный удар по средневековой
биологии, считавшей «сущности» и «формы»
определяющими факторами явлений, нанесло
открытие Гарвеем механизма кровообращения.
Открытие Декартом рефлекторной природы
поведения — продукт той же установки, той же
идейной атмосферы. Правда, уровень знаний
о нервной системе еще не позволил придать

Психологические учения в XVII в.
111
рефлекторной гипотезе столь же прочное
фактическое основание, каким обладала новая теория
кровообращения.
По идейно-научной значимости, однако,
психофизиологическая теория Декарта не только
не уступала учению Гарвея, но в известном
отношении еще в большей степени укрепляла
принцип материалистического детерминизма.
Труды Гарвея утверждали этот принцип
применительно к одной из виутриорганическпх
функциональных систем, тогда как Декарт
распространил его на взаимоотношение живых
существ с внешним миром, на процесс поведения,
открыв тем самым эру внедрения новой
детерминистической методологии в самую сложную
сферу жизнедеятельности.
Декарт исходил из того, что взаимодействие
организмов с окружающими телами
опосредствовано нервной машиной, состоящей из мозга как
центра и нервных «трубок», расходящихся
радиусами от него4. Отсутствие сколько-нибудь
достоверных данных о природе нервного
процесса вынудило Декарта представить его но
образцу процесса кровообращения, знание о котором
приобрело надежные опорные точки в опытном
исследовании. Декарт полагал, что по
движению сердца и крови «как по первому и самому
общему, что наблюдают в животных, можно
легко судить и обо всем остальном» [Декарт,
1950, стр. 293].
Нервный импульс мыслился как нечто
родственное — по составу и способу действия —
процессу перемещения крови по сосудам:
предполагалось, что наиболее легкие и подвижные
частицы крови, отфильтровываясь от
остальных, поднимаются согласно общим правилам
механики к мозгу. Потоки этих частиц Декарт
обозначил старинным термином «животные
духи», вложив в него содержание, вполне
соответствовавшее механической трактовке
функций организма. «То, что я здесь называю
«духами», есть не что иное, как тела, не имеющие
никакого другого свойства, кроме того, что они
очень малы и движутся очень быстро» [т а м ж е,
стр. 600].
Хотя термин «рефлекс» у Декарта
отсутствует, основные контуры этого понятия намечены
достаточно отчетливо. «Считая деятельность
животных, в противоположность человеческой,
машинообразной, — отмечает И. П. Павлов, —
Декарт... установил понятие рефлекса как
основного акта нервной системы»"[Павлов, 1951,
стр. 153].
Рефлекс означает отражение. Под ним у Де-
4 Напомним, что в те времена главное значение
ридавалось желудочкам мозга.
карта разумелось отражение «животных духов»
от мозга к мышцам по типу отражения
светового луча.
В этой связи напомним, что понимание
нервного процесса как родственного тепловым и
световым явлениям имеет древнюю и
разветвленную генеалогию (ср. представления о пневме).
Пока физические законы тепла и света,
проверяемые опытом и имеющие математическое
выражение, оставались неизвестными, учение об
органическом субстрате психических
проявлений находилось в зависимости от учений о душе
как целесообразно действующей силе. Картина
начала изменяться с успехами физики, прежде
всего оптики. Достижения Ибн аль-Хайсама и
Р. Бэкона уже в период средневековья
подготавливали вывод о том, что сфера ощущений
(имеются в виду зрительные ощущения) находится
в зависимости не только от потенций души, но
и от физических законов движения и
преломления световых лучей.
Понятие о способностях души шло от еще
полной наивного телеологизма биологии,
понятие же о движении света от нарождавшейся
неарнстотелевской физики, где взамен
телеологии (с ее представлением о стремлении к
цели) вырабатывались каузальные способы
объяснения. Но чтобы законы оптики приобрели
истинно детерминистическую интерпретацию,
потребовалась новая механика.
В се категориях движение огненно-светового
вещества внутри организма («животных
духов», ведущих свою родословную от пневмы)
смогло быть представлено как строго
механическое. Правда, уже подход с позиций оптики
лишал смысла обращение к душе как
объяснительному началу. Ведь отражение
материальных частиц — носителей психики — от мозга
также не нуждается для своей реализации в
душе, как не нуждается в этом отражаемый от
поверхности световой луч. Но механика позволила
«привязать» отражение к конструкции, стать на
почву реального взаимодействия компонентов
телесной машины.
Мы видим, таким образом, что появление
понятия о рефлексе — результат внедрения в пси-
хофизиологию моделей, сложившихся под
влиянием принципов оптики и механики.
Распространение на активность организма физических
категорий позволило понять ее
детерминистически, вывести ее из-под причинного
воздействия души как особой сущности.
Согласно декартовой схеме, внешние
предметы действуют на периферическое окончание
расположенных внутри нервных «трубок»
нервных «нитей», последние, натягиваясь,
открывают клапаны отверстий, ведущих из мозга в нер*

m
Психологические учения в XVII в.
вы, по каналам которых «животные духи»
устремляются в соответствующие мышцы,
которые в результате «надуваются». Тем самым
утверждалось, что первая^ причина
двигательного акта лежит вне его: то, что происходит «на
выходе» этого акта, детерминировано
материальными изменениями «на входе».
Декартовская трактовка мышечной
активности была непосредственно связана с общими
коренными сдвигами во всем строе категорий
новой физики. Прежнее понятие о силе несло
на себе печать непосредственно переживаемого
мышечного напряжения, отражающегося в
самосознании субъекта как нечто первичное,
далее неразложимое. Это впитавшее элементы
субъективизма понятие применялось к
объяснению физических процессов во внешнем мире.
Теперь же работа мышцы определялась, исходя
из закономерностей механики, открытых на
внешних материальных объектах.
Движение «животных духов» заполняло в
концепции Декарта недостающее звено между
внешними толчками и изменениями в
поведении органических тел. Благодаря включению
этого звена не оставалось пробелов в цепи
причин и следствий, образующих механизм
природы. Доказывалось, что общее количество
движения в мире сохраняется неизменным и
жизнедеятельность организмов не может нарушить
этот закоп. «Неуиичтожимость движения, —
говорил Энгельс, — выражена в положении Де-
карта, что во вселенной сохраняется всегда
одно и то же количество движения... и здесь
естествоиспытатель через двести лет подтвердил
философа» [Диалектика природы, 1969, стр. 212].
Соответственно и работа мышц не может иметь
никакой другой причины, кроме материальной.
Исходя из этого общего постулата, нужно было
объяснить, каким образом складываются
конкретные формы мышечных реакций.
Основой многообразия картин поведения
Декарт считал «диспозицию органов», понимая
под этим не только анатомически
фиксированную нервно-мышечную конструкцию, но и ее
изменение, которое происходит, по Декарту, в
силу того, что поры мозга, меняя под действием
центростремительных нервных «нитей» свою
конфигурацию, не возвращаются (из-за
недостаточной эластичности) в прежнее положение,
а делаются более растяжимыми и, сохраняя
следы прежде испытанных воздействий,
придают току «животных духов» новое направление.
Здесь мы находимся у истоков концепции,
которая утвердилась лишь в XIX в. благодаря
триумфу эволюционной биологии.
Автомат не способен изменять свое
поведение, свою конструкцию под влиянием
испытываемых им внешних стимулов. Декарт же
строил проекты «машины», рефлексы которой
перестраиваются благодаря опыту. Эти
проекты являлись чисто умозрительными, но они
важны как выражение общих тенденций
научной мысли XVII в. Идея машинообразности
поведения уже тогда приобрела важный
эвристический смысл. Она оценивалась как ключ к
научному объяснению не только тех действий,
которые автоматически производятся
благодаря самой конструкции «нервной машины», ко
действий вариативных, изменчивых,
приобретаемых в опыте.
Древнее разделение движений на
непроизвольные и произвольные приобрело после
Декарта новый смысл. Большая часть мышечных
актов, считавшихся прежде произвольными и
объяснявшихся участием целесообразно
действующей души, перемещается теперь в группу
ансихических (чисто механических),
рефлекторных; произвольные же отделяются от них по
критерию воздействия на телесное поведение
осознаваемого (стало быть, представленного
в самосознании, в рефлексии субъекта)
волевого стремления (воления, хотения) и тем
самым признаются только за человеком.
Вся нервио-мышечиая физиология
последующих веков находилась под определяющим
воздействием декартовой схемы. В течение
длительного исторического периода представление
о машинообразном характере всех органических
отправлений, включая и тс, посредством
которых мышцы живых существ реагируют на
внешние влияния, служило компасом для
исследования строения и функций нервной
системы. После Декарта стало очевидно, что
объяснять нервную деятельность силами души
равносильно обращению к этим силам для объяснения
работы какого-либо автомата, например часов.
И сегодня можно присоединиться к словам
известного английского физиолога Фостера: «Если
мы будем читать между его (Декарта) строчек,
если мы на место субтильных флюидов поставим
молекулярные изменения, которые мы
называем нервным импульсом, если мы на место
трубок с их клапанным устройством поставим
современную систему нейронов, связь которых
детерминирует прохождение и эффект нервных
импульсов, декартово объяснение окажется не
совсем отличным от того, которое мы даем
сегодня» [1901, стр. 266].
Но нервная система производит не только
двигательные акты. И, представляя ее по
образцу автомата, Декарт имел в виду не только
детерминистическое истолкование мышечных
реакций, до того считавшихся произвольными.
Он стремился поставить в возможно более проч-

Психологические учения в XVII в.
113
ную причинную зависимость от телесного
механизма то, что относилось к области душевных
явлений, найти для этих явлений материальные
эквиваленты, первичные по отношению к
феноменам сознания.
В системе Декарта как таковой не расчленены
объяснения, относящиеся к мышечной сфере,
с одной стороны, к определенному кругу явле-.
ний психической сферы — с другой.
Но с целью адекватной исторической оценки
такое разграничение необходимо провести,
учитывая последующую эволюцию понятия о
рефлексе, в ходе которой в определенный
исторический период оно стало считаться чисто
физиологическим, относящимся только к переходу
нервного импульса — через центры — с
афферентного пути на эфферентный.
Между тем__у Декарта понятие о рефлексе
с самого начала строилось как
психофизиологическое. Предполагалось, что между «входными»
и~«выходными» путями действуют те
механизмы, которые осознаются душой в виде
ощущений, представлений и чувств. Ощущения и
представления не являются у Декарта рефлексами,
но возникают и существуют только как
определенные телесные состояния машинообразно
реагирующего на внешние толчки организма.
Отвергнув взгляд на душу как основу ..жизни,
Декарт полагал, что само по себе устройство
организма вполне достаточно для производства
отправлений, отличающих живое от неживого.
).Если организм прекращает свое существование,
|то не по вине души, а исключительно потому,
|что разрушается какая-либо из главных частей
'тела. Логика развития детерминистического
взгляда на живую природу влекла дальше —
к тому, чтобы вытеснить душу как
объяснительный принцип из ее наиболее прочного
убежища — области психической деятельности. Ведь
и здесь один только принятый новой физикой
способ объяснения, а не опора на «сущности» и
«субстанциональные формы» мог привести
к имеющему реальную ценность знанию об
явлениях природы, т. е. такому знанию, которое
обеспечило бы власть над ними.
Преимущество детерминистического способа
мышления убедительнее всего подтверждалось
успехами техники, но Декарт надеялся, что
посредством новой методологии удастся
произвести коренные преобразования и в других сферах
практической деятельности людей, например
медицине, которая могла бы предупреждать
болезни и замедлить процесс старения,
если бы функции, исключительно
связанные с телом и строением его органов, не
относились бы нами к душе [см. Декарт, 1950,
стр. 547]. Мысль о возможности использовать
новую методологию с целью приобретения
человеком господства не только над внешней, но и
над собственной природой воодушевляла
Декарта в его исканиях, связанных с учением о
рефлексе.
В этом плане разработка рефлекторной
теории имела наряду с физиологическим и
этический смысл, что особенно отчетливо выступает
в его трактате «Страсти души».
Хотя успешно справиться с этой проблемой
Декарт в силу классовой противоречивости и
исторической ограниченности своих
идейно-философских позиций не смог, он сделал первый
крупный шаг по пути ее плодотворной
разработки благодаря тому, что превратил в предмет
детерминистического рассмотрения ряд
функций, являющихся органическими
(производными от тела и его органов) и вместе с тем уже
психическими.
Характеризуя историю развития
материализма, Маркс и Энгельс писали о Декарте: «В своей
физике Декарт наделил материю
самостоятельной творческой силой и механическое
движение рассматривал как проявление жизни
материи. Он совершенно отделил свою физику от
своей метафизики. В границах его физики
материя представляет собой единственную
субстанцию, единственное основание бытия и
познания» [К. Маркси Ф. Энгельс. Соч., т. 2,
стр. 140]. В границах декартовской физики не
только внешний мир, но и процесс психический
не имеет другой причины, кроме материи,
обладающей самостоятельной силой.
Мы отмечали, что, отвергнув
«субстанциональные формы» как принцип объяснения
явлений природы, Декарт, отражая социально-
исторические противоречия своей эпохи, сделал
серьезные уступки идеализму и
индетерминизму в трактовке человека.
Однако слабые стороны метафизики Декарта
не должны заслонить прогрессивное
направление его физики, в пределах которой были
подвергнуты тщательному рассмотрению не только
мышечные, но и собственно психические
функции организма. Подобно тому как отправным
пунктом биологической теории Декарта
являлось отклонение мнения, будто источником
движения и теплоты тела является душа, его
психологическое учение утверждало, что душа
также не может быть источником (детерминантой)
чрезвычайно широкого спектра психических
явлений, истинная причина которых в том, что
воздействие внешних предметов на тело
передается посредством нервов мозгу, а движения
внутри последнего, обусловливая, с одной
стороны, мышечную реакцию, с другой —
осознаются душой как ощущения, представления,

114
Психологические учения в XVII в.
чувства [см. Декарт, 1950, стр. 527—530 и др.].
Если ощущения, аффекты и т. д. всего лишь
отражающиеся в сознании материальные
движения внутри тела, то почему такого рода
движения нельзя описать в постулатах механики?
Исходное методологическое правило
Декарта состояло в следующем: «То, что мы
испытываем в себе таким образом, что сможем
допустить это и в телах неодушевленных, должно
приписать только нашему телу» [там же,
стр. 596]. Под неодушевленным телом в этом
контексте имелись в виду не предметы
неорганической природы, а механические
конструкции, автоматы, построенные руками человека.
Поставив вопрос о том, насколько широко
простирается возможность моделировать чисто
механическими средствами процессы
чувствования, памяти и т. д., Декарт приходит к выводу,
что только два признака человеческого
поведения не поддаются моделированию: речь и
интеллект.
Декарт намечает примерную схему анатомо-
физиологических механизмов различных
психических проявлений, удивительно
прозорливую для эпохи, когда нейрофизиологии не
существовало. Иногда сознание вмешивается
в деятельность этих механизмов, иногда они
срабатывают автоматически. Принято считать,
что описанный Декартом второй случай и
исчерпывает позитивное содержание его
рефлекторной теории. По Шеррипгтону, например,
заслуга Декарта в указании па то, что «нервы,
связанные с мозгом, вызывают без аффектации
сознания непроизвольные движения»
[Sherrington, 1900, стр. 786].
Такое мнение резко снижает
методологическую ценность декартовского учения о
рефлексе. В действительности не только простейшие
нервно-мышечные акты, но и сложные формы
поведения (включающие психическое
отношение) Декарт стремился поставить в возможно
более прочную причинную зависимость от
нервной машины, работающей по принципу
рефлекса. Эта установка характерна для объяснения
им как внешнего поведения, так и внутреннего.
В обоих планах деятельность телесных органов,
а не сознания используется в качестве
объяснительного принципа.
Так, «душа не может вызвать никакого
движения, если телесные органы, управляющие
этим движением, не склонны его произвести..:
Даже так называемые произвольные движения
связаны, главным образом, с
предрасположением органов, без которого их нельзя было бы
произвести, несмотря на все наши старания,
определяемые душой» [Декарт, 1950, стр. 548].
Поэтому если, например, Декарт пишет, что
«благодаря только нашему желанию погулять
наши ноги начинают двигаться, и мы идем»
[там ж е, стр. 605], то это надо считать скорее
описанием фактов, чем сведением всего состава
произвольного действия к деятельности волн
как детерминирующего начала. Равным образом
способность к произвольному воспроизведению
представлений или мыслей упоминается в
качестве эмпирически данной, объяснение же
действия этой способности опирается не на
течение или связь представлений в сознании, а на
перемещение «животных духов» по различным
участкам мозга, «пока они не встретят следов,
оставленных тем предметом, который хотят
вспомнить».
Ощущая огромные пробелы в
конкретно-научных знаниях о нервно-мышечной деятельности,
Декарт коренным образом изменил направление
собственных исследований. Он переходит от
геометрии и физики к физиологии и медицине.
В своей философской автобиографии
«Рассуждение о методе» Декарт в разделе «Что
необходимо, чтобы продвинуться вперед в
исследовании природы» на первое место выдвигает
разработку физиолого-медицинских проблем,
сообщает о своем намерении заняться ими и о том,
что он надеется добиться успеха, идя тем путем,
на который он напал, изучая строение
организма, если ему в числе других причин не
помешает недостаточное количество опытов. «Что
касается опытов, то я заметил, что они тем
необходимей, чем дальше мы продвигаемся в
познании» [Декарт, 1950, стр. 306]. И
действительно, вскоре опытное изучение биологических
вопросов становится для Декарта центральным
делом [см. Асмус, 1956, стр. 361].
Занятия в этой области, экспериментальное'
изучение жизненных функций и явлений
неизбежно должны были столкнуть его с фактами,
требовавшими внести существенные
коррективы в исходную прямолинейную схему
рефлекторного акта как автоматической реакции на
внешнее воздействие. Первоначально Декарт
не^идел никаких различий между организмом
и, например, очень совершенными часами,
затем его позиция становится более осторожной,
и он приходит к мнению о том, что некоторые
смутные ощущения сопровождают действия
животных. Как отмечает Бретт, «идея тела
развилась в идею организма, действующего так,
как если бы он имел психические качества»
[1953, стр. 363]. Поэтому традиционное
представление о том, что, согласно декартовской
теории, поведение «животной машины» в отличие
от человека «апсихично», верно только
применительно к первоначальным взглядам великого
мыслителя.

Психологические учения в XVII в.
115
В частности, Декарт предпринимает попытку
объяснить в рамках рефлекторной теории такую
фундаментальную особенность поведения
живых тел, как их обучаемость.
Из этой попытки выросли идеи, дающие
право считать Декарта одним из предвестников
ассоциационизма 5.
«Когда собака видит куропатку, она,
естественно, бросается к ней, а когда слышит
ружейный выстрел, звук его, естественно, побуждает
ее убегать. Но тем не менее легавых собак
обыкновенно приучают к тому, чтобы вид куропатки
заставлял их остановиться, а звук выстрела,
который они слышат при стрельбе в куропатку,
заставлял их подбегать к ней. Это полезно знать
для того, чтобы научиться управлять своими
страстями. Но так как при некотором старании
можно изменить движения мозга у животных,
лишенных разума, то очевидно, что это еще
лучше можно сделать у людей и что люди даже
со слабой душой могли бы приобрести
исключительно неограниченную власть над всеми
своими страстями, если бы приложили
достаточно старания, чтобы их дисциплинировать и
руководить ими» [Декарт, 1950, стр. 623].
Эта высказанная в середине XVII в. идея
Декарта примечательна прежде всего
предвосхищением условнорефлекторного принципа.
Считая поведение животных строго машино-
образным, Декарт вместе с тем ставит вопрос
о возможности изменения (в результате
обучения) той связи между внешним раздражителем
(вид куропатки, звук выстрела) и ответным
поведением, которая заложена в самой
конструкции нервной машины. Благодаря этому
раздражители начинают вызывать
противоположные двигательные реакции. Такой принцип,
согласно Декарту, с еще большим успехом
может быть применен к людям — существам,
обладающим сознанием и волей.
Используя его, люди смогут приобрести не-
6 Но мы не можем согласиться с утверждением Брет-
та о том, что Декарт положил начало
«атомистическому» подходу к поведению и сознанию, воспринятому
психологами — ассоциационистами и бихевиористами
в конце XIX — начале XX в. «Употребляя в качестве
объяснительных принципов такие конечные единицы,
как рефлексы или сенсорные атомы, — пишет Бретт, —
они (психологи) также следовали картезианским
поискам простых сущностей, из которых можно было бы
рационально дедуцировать движения тела или
функции сознания» [1953, стр. 347]. «Атомизм» в
рефлекторной теории сложился позднее, в результате
открытия анатомически обособленных «рефлекторных
дуг». Декарт же стремился вывести из рефлекторной
схемы не изолированные, а сложные комплексные
движения — ходьбу, сложные оборонительные реакции
и др.
ограниченную власть над своими страстями.
Через столетие предположение о том, что связи
мышечных реакций с вызывающими их
ощущениями можно изменять, переделывать и тем
самым придавать поведению желательное
направление, ляжет в основу
материалистической ассоциативной психологии Гартлп.
«Мне представляется, — писал Гартли,
определяя место своей концепции среди других
систем, — что Декарт имел бы успех в
осуществлении своего замысла в том виде, как он
предложен в начале его трактата «О человеке», если
бы вообще он обладал достаточным количеством
фактов из области анатомии, физиологии,
патологии и философии» [1967, стр. 301].
Гартли казалось, что Декарт не смог
последовательно провести свой замысел из-за
недостатка фактов.
Действительные причины
непоследовательности Декарта, его дуализма (ярко
проявившегося в представлении о двойной детерминации
поведения: со стороны души и со стороны
внешних раздражителей) носили методологический
характер.
Ограниченность механистического понимания
детерминации поведенческих актов не должна
заслонить важную роль достижений Декарта.
Между тем в большинстве исследований по
истории науки идейный смысл этих достижений
получил одностороннюю оценку. На передний
план выдвигается механицизм декартовской
психофизиологии, а не ее материалистическая
сущпость, дуализм в попимании психической
деятельности человека, а не первая проба
детерминистического объяснения обширного
круга психических явлений.
Игнорируется то, что, хотя человек и
выступал в картезианской доктрине как средоточие
несовместимых начал: души, которая только
мыслит, и тела, которое только движется, —
исторически прогрессивной в антропологии
Декарта была тенденция детерминистическая и,
стало быть, материалистическая, ибо
детерминизм для него тождествен представлению о том,
что поведение тела не может иметь никакой
другой причины, кроме материальной.
Ударение принято ставить на
механистическом детерминизме, тогда как его надо ставить
на детерминизме.
Вопрос о том, какова миссия Декарта в
истории научных представлений о психике и ее ней-
ромеханизмах, служит предметом
непрекращающихся дискуссий с тех пор, как Гексли в
1874 г. указал, что «ряд положений,
составляющих основу и сущность современней физполо-
1ии нервной системы, был полностью выра-

116
Психологические учения в XVII в.
жен и проиллюстрирован в трудах Декарта»
[Huxly, 1874, стр. 556].
В список этих положений Гексли включил
следующие: органом ощущений, эмоций и
мыслей является мозг, мышечная реакция
порождается процессами в примыкающем к мышце
нерве; ощущение обусловлено изменениями
в нерве, связывающем орган чувства с мозгом;
Движения в сенсорных нервах отражаются на
моторных, и это возможно без участия воли
(рефлекторный акт); вызванные посредством
сенсорного нерва движения в веществе мозга
создают готовность вновь производить такое же
движение.
После выступления Гексли приоритет
Декарта в разработке кардинальных
психофизиологических проблем становится
общепризнанным.
Для XX в., однако, характерно появление
других оценок. Историк физиологической
психологии Фиринг предостерегает против
преувеличения достижений Декарта. «За Декартом, —
пишет он, —- признают «открытие»
рефлекторного акта. Правильней, пожалуй, сказать, что
он первый опубликовал систематическую
дискуссию о феномене непроизвольного действия»
[Fearing, 1930, стр. 26]. Спирмен сводит роль
Декарта в психологии к популяризации
доктрины взаимодействия, «которая имеет известное
сходство с тем, что принимает обычный
здравый смысл не только со времен Ренессанса, но
вообще с самого начала истории» [Spearman,
1937, стр. 34].
С другой стороны раздаются голоса о
пагубном воздействии учения Декарта па
европейскую мысль. По утверждению одного из
крупных католических философов — Жака Марите-
на, Декарт ответствен за трехсотлетнее
господство механистического воззрения па жизнь,
за тенденцию рассматривать человека как
автомат и реторту, а не «существо, жизнь которого
не только телесна, но в такой же степени
моральна и духовна» [Maritain, 1944].
В работе Вальтера Риса «Декартозская идея
о функции мозга» [Riese, 1958] доказывается, что
центральным для картезианства являлось
утверждение несводимости психического к
физическому. «Ни движения, ни внутренние
переживания никогда не теряли своей
специфической природы в декартовских мыслях и
терминах. Эта несводимость двух терминов,
невозможность перевода одного из них в другой как
раз и остается истинной сущностью
картезианства». Развивая этот тезиса Рис утверждает, что
«фундаментальным концептом всей его
(Декарта) системы является противоположность
неделимого сознания делимому пространству».
Концепция Декарта, согласно Ригу, предполагает
«единство и целостность человека и его
внутреннего опыта». В этом гцияьля^тся ее «холи-
ческий элемент», утраченный к середине
XIX в. апологетами механистических взглядои,
по недоразумению считавшими себя послсдова
телями Декарта. Но наука, заключает Рис,
взяла реванш в лице Фрейда, представившего
взамен анатомической строго ментальную
топографию сознания [см. Riese, 1958, стр. 129].
В спорах о том, является ли Декарг
механицистом или спиритуалистом, ярко выражена
непосредственная связь историко-научного
анализа с актуальными запросами современности.
Руководствуясь марксистской оценкой учения
Декарта, необходимо прежде всего выделить,
что нового оно внесло по сравнению с
предшествующей эпохой и каково было его воздействие
на последующее движение научной мысли.
Декарт явился родоначальником новой,
детерминистической психофизиологии. В течение
длительного времени декартовское рефлекторное
учение направляло естествоиспытателей по
пути, который один только вел к более
адекватным представлениям о поведении, сменившим
декартовские.
Учение о механической основе поведения
живых тел, развитое Декартом,
революционизируя умы натуралистов, освобождало
исследование нервно-мышечной системы и ее функций
от идеалистических заблуждений.
«...Картезианский материализм, — отмечают Маркс и
Энгельс, — вливается в естествознание в
собственном смысле слова...» [К. МарксиФ. Энгельс.
Соч., изд. 2, т. 2, стр. 145].
Решительно неприемлемым для многих
естествоиспытателей был дуализм Декарта.
Еще при жизни Декарта у него произошел
разрыв с его учеником Регием, который предложил
рассматривать душу (сознание) человека как
модус и инструмент тела, а не самостоятельную
субстанцию. В дальнейшем идея объяснения
всей психической деятельности на чисто
механической основе получает все больший
резонанс.
Так, натуралист Диллп [1661] выдвинул
положение о том, что речь, игра на инструментах
и другие действия, свойственные человеку,
вполне объяснимы диспозицией органов. Пардю
доказывал, что проще объяснить страх овцы,
перед волком некоторым автоматическим
принципом, чем предположить, что животное сперва
научится думать, что волк опасен.
Замечательный голландский натуралист
Сваммердам доказывал, что произвольные
действия, так же как и непроизвольные,
вызываются материальными причинами.

Психологические учения в XVII в.
117
Процесс внедрения материалистических идей
Декарта в естественные науки, в частности в
биологию и медицину, начинается во второй
половине XVII в., когда крупнейшие социально-
экономические сдвиги и связанные с ними
великие научные открытия дали мощный толчок
дальнейшему опытному изучению природы.
Принцип «животного автоматизма»
становится для естествоиспытателей путеводной
нитью. Вместе с тем указанный принцип из-за
недостатка конкретно-научных знаний был
выражен в такой морфофизиологической схеме,
которая содержала немало умозрительного, а то
и просто фантастического. Девизом нового
естествознания было требование опытного изучения
реальных причин явлений. Вполне понятно
поэтому, что и декартова схема принималась
постольку, поскольку она служила руководством
к экспериментальному исследованию нервно-
мышечных функций. В ходе этого исследования
обнаружился произвольный характер некоторых
допущений.
В результате отдельные детали конструкции
отпали, но остов ее, выдержав опытную
проверку, сохранился и укрепился. К произвольным
элементам, в частности, относилась гипотеза
о «животных духах». Нельзя было доказать,
опираясь на наблюдение и эксперимент,
существование в организме особого вещества, которое
объединяло бы деятельность нервной и
мышечной систем, а также служило физиологическим
носителем ощущений, восприятий и других
психических актов. И все же гипотеза о «животных
духах» упорно держалась в естествознании до
конца XVIII в. в различных вариантах и под
различными именами, удовлетворяя до поры до
времени потребность в понятии, которое
указывало бы на материальный характер нервного
процесса6. Напротив, декартовское мнение
о шишковидной железе как центре, посредством
6 В своем описании истории рефлекторного учения
Фиринг, придерживаясь позитивистской методологии,
полагает, что прогрессу этого учения препятствовала
гипотеза о «животных духах», которую американский
историк считает ничем не отличающейся от «скрытых
принципов» и «сущностей» средневековой науки. Он
ставит «животные духи» в одни ряд с другими
«имматериальными агентами» [см. Fearing, 1930, стр. 38],
считая представления о них мистическими, в
результате материалистическая и идеалистическая линии в
физиологии смешиваются, что препятствует правильной
оценке развития рефлекторной концепции в XVII —
XVIII вв. «Несмотря на пример Гарвся и агностицизм
Степсона, Борелли, Сваммердама и Глиссона, —
пишет Фиринг, характеризуя положение в физиологии
конца XVII в., — очевидно, что доктрина,
включающая мистические, нематериальные «принципы» и
«духи», продолжала существовать как объяснительная
теория в области нервно-мышечного действия и контро-
которого сознание непосредственно
воздействует на тело, не встретив сочувствия, было
отвергнуто и заменено другими, более близкими
к опыту представлениями о районах
центральной нервной системы, в границах которых
осуществляется психическая деятельность.
Особое значение для последующего развития
физиологии имела экспериментальная проверка
на первый взгляд второстепенного утверждения
Декарта о том, что объем мышцы при ее
сокращении увеличивается. Опытное доказательство
ошибочности этого взгляда принципиально
изменило, как будет показано дальше, понимание
природы нервно-мышечной реакции, что, в свою
очередь, повлекло за собой далеко идущие
изменения категориального строя биологического
мышления.
От теории «нервной машины» идет целое
направление, стремящееся представить эту
машину работающей без нематериальных
регуляторов. Главным противником этого направления
выступил витализм, стремившийся подорвать
рефлекторную концепцию, развитие и
распространение которой имело не только специально
научное, но и мировоззренческое значение.
Вначале борьба против учения о рефлекторной
природе жизнедеятельности велась с позиций его
полного отрицания. В дальнейшем идеализм
переменил тактику и атаковал уже не
фактический материал нервно-мышечной физиологии,
а его детерминистическое истолкование.
Поход против рефлекса возглавил немецкий
врач и химик Г. Э. Шталь (1660—1734). В век
успехов механистического объяснения явлений
жизни Шталь выступил с требованием
возвратиться к анимистическим представлениям. Оп
утверждал, что между жизненными процессами
и фактами физики и химии имеется только
поверхностное сходство и что ни одна
органическая функция не осуществляется автоматически,
ля. Выводы Виллиса и Бургава, какими бы
блестящими они ни были, отразили эту тенденцию сделать
нервную систему седалищем мистических актов контроля,
природа которых была, по существу, неизвестна для
методов наблюдения и эксперимента» [гам же
стр. 66]. Позитивистская установка помешала Фи
рингу выяснить, что понятие о «животных духах»
(сохранившееся не только до конца XVII, но и до конца
XVIII в.) отражало в учениях материалистически
мыслящих физиологов (в зародышевой форме) реальные
признаки нервного процесса, тогда как представление
о нематериальной сущности этого процесса,
запечатленное во внешне сходных терминах виталистов, было
идеалистической фикцией. Что касается скептического
отношения к гипотезе «животных духов», характерного
для перечисленных Фирингом натуралистов, то ими
эта гипотеза ставилась под сомнение не из-за ее
материалистического смысла, а из-за того, что она неадекватно
описывала влияние нервного импульса на мышцу.

118
Психологические учения в XVII а.
но все управляются и контролируются
чувствующей душой. Декадт ограничил функции души
мышлением —- ясным и отчетливым
созерцанием идейТШталь возложил на нее работу по
непосредственной регуляции жизнедеятельности —все
то, для чего, согласно Декарту, достаточно
движения материальных частиц. Линия Декарта я
линия Шталя представляли в рефлекторной
теории XVII—XVIII вв. два направления,
столкновение и борьба которых явились
конкретно-научным выражением борьбы
материализма и идеализма в психофизиологии.
Прогрессивное значение декартовской линии
подтверждено всем последующим развитием
этой области знаний. Широко развернувшееся
уже во второй половине XVII в.
экспериментально-аналитическое изучение
нервно-мышечных актов шло под определяющим влиянием
теоретических представлений Декарта, а не
Шталя. Если же во многих естественнонаучных
трактатах той эпохи и шла речь о «телесной
душе», то само по себе это вовсе не означало
отступления на виталистические позиции.
Организм по-прежнему мыслился по-дскар-
товски, как очень совершенная машина,
работающая на основе физических и химических
законов, но имеющая в своем составе и
душевные способности. Такова, в частности, была по-
вицпя наиболее крупного представителя
нейрофизиологии во второй половине XVII в.
английского врача Томаса Виллиса, который
отождествлял «телесную душу» с двумя видами
материальных частиц: «витальных»,
циркулирующих в процессе кровообращения, и «ани-
мальных», текущих через мозг и примыкающие
к нему органы.
Второй род частиц, по существу, ничем не
отличается от «животных духов» Декарта. Виллис
полагал, что природа их сходна с природой
света.
Вполне попятно, что представление о
«телесной душе» как преломляющемся по законам
оптики потоке световых частиц воспроизводило
схему Декарта и ничего общего не имело с
виталистической мифологией.
Реальность психического долгое время
представляла для сторонников детерминистического
воззрения, в его механистической трактовке,
главный камень преткновения, пока
естественнонаучная мысль не выработала новые способы
понимания материальной обусловленности
жизнедеятельности.
Первые преобразования механистических
представлений связаны с изучением
двигательной фазы рефлекторного акта. Движение мышц
как одно из наиболее очевидных и доступных
объективному наблюдению проявлений жизни
стало в эпоху торжества физики Галилея и
Кеплера привлекательным предметом
биологического исследования, стремившегося
рассматривать жизнь с точки зрения механики и
математики.
Выдающееся место срели исследователей
нервно-мышечной деятельности XVII в.
принадлежало натуралисту Ьорелли, учившему, что,
хотя мышцы, за небольшим исключением, и не
проявляют жизненного движения иначе, как
подчиняясь воле, приказы последней могут быть
переданы голь ко по нервам, представляющим
трубки, заполненные особой нервной жидкостью,
подчиненной законам физики и химии. В
понимании механизма нервных влияний на мышцу
взгляд Бореллн совпадал с декартовским.
В понимании же процессов, происходящих
в самой мышце, намечались различия,
свидетельствовавшие о новых веяниях.
Отвергая виталистические рассуждения о
зависимости мышечной деятельности от
нематериальных агентов, Бореллп твердо стоял
на том, что по нерву к мышце передается
вещественное воздействие. Но фепомены,
наблюдаемые в мышце, не происходят в нерве, и это
вынуждает предположить, что в ней имеется
своеобразная диспозиция материала,
необходимая для производства телесной работы. Когда,
согласно Борелли, толчок по нерву передается
к мышце, внутри нее возникает химический
процесс, напоминающий брожение, в
результате чего она мгновенно изменяет свою форму
[см. Foster, 1901, стр. 281]. Таким образом, если
у Декарта сокращение мышечной ткани
определяется тем же самым механическим
движением «животных духов», которое непрерывно
происходит в мозгу и нервах [см. Декарт, 1950,
стр. 600—601], у Бореллп мышечные изменения
имеют собственную природу. Они отличаются
от нервных, хотя и вызываются только ими.
Вместе с тем в понимании сущпости нервно-
мышечных явлений Борелли присоединяется к
тем, кто считал их тождественными физико-
химическим.
Первая попытка установить качественное
различие между органической реакцией и
неорганической с противоположных витализму
позиций принадлежала выдающемуся
английскому врачу и мыслителю Глиссону (1597—
1677) [см. Canguihem, 1955].
Еще в юности Глиссоп стал поклопнпком
аристотелевского учения, которое
воспринималось в ту эпоху подавляющим большинством
натуралистов как синоним схоластического, не
совместимого с детерминизмом объяснения
природы. Учеппе Глиссоиа показывает, что,
хотя материалистические и диалектические

Психологические учения в XVII в.
119
элементы аристотелевский натурфилософии и
были парализованы схоластикой, потенциально
они сохраняли жизнеспособность, К этим
элементам относилась идея развития, нашедшая
отражение в аристотелевском понимании души
и ее уровней, диалектическая трактовка
категории возможности и действительности и ряд
других.
В век господства метафизических воззрений
на природу Глиссон осмыслил аристотелевские
идеи как средство преодоления трудностей,
неразрешимых для сторонников
механистического объяснения жизни.
Разумеется, не могло быть и речи о
возвращении к средневековой натурфилософии, и
поэтому перед Глнссоном стояла задача:
используя аристотелевские предвидения, совместить
их с утвержденным новым естествознанием
детерминистическим и экспериментальным
подходом.
Об успешном разрешении этой задачи
говорит разработка им учения, сыгравшего важную
роль в преобразовании первоначальной строго
механистической трактовки рефлекса, а
именно учения о раздражимости.
Среди биологов в то время общепринятым
было декартовское мнение об увеличении
объема мышцы при ее сокращении. Глиссон,
проверив это мнение экспериментально, опроверг его
(современное плетисмографическое
доказательство сходно с глпесоновским).
Но тем самым оказалась под ударом вся
традиционная концепция «животных духов»,
изображавшая сокращение мышцы в виде
некоторого прибавления к ней передающегося по
нерву вещества. Одним опытом Глнссоп доказал
недостоверность механистического взгляда,
сформулировав в противовес ему положение о
том, что «мышечные волокпа укорачиваются
благодаря внутреннему жизненному
движению» [см. Foster, 1901, стр. 288], не нуждаясь в
излишнем притоке «духов» — животных или
витальных. Посредством этого движения опи
измепяют свою форму, выполпяя регулируемую
мозгом деятельность. Способность мышцы
производить в ответ на стимуляцию «виутреппее
жизненное движение» Глиссон обозпачпл
термином «раздражимость»7.
Как отмечают историки, идея Глпссона не
получила немедленного признания. Глиссонов-
ское понятие о раздражимости было забыто в
XVII в. Известный историк науки Фостер
7 В отличие от Декарта, который разработал
понятие о рефлексе, но еще не ввел соответствующего тер-
мшга, Глиссон не только сформулировал понятие о
раздражимости, но и обозначил его новым термином.
объясняет этот факт тем, что глиссоновская
концепция носила глубоко философский
характер. «Идея, — пишет он, — должна была быть
проведена в узкой форме, которую ей придал
Галлер, чтобы быть понятной и принятой
физиологами» [Foster, 1901, стр. 287]. Не
объясняется ли, однако, факт забвения теории Глис-
сона скорее тем, что еще пе созрело время для
ее внедрения в научное мышление, развитие
которого в XVII в. шло под знаком
механистической методологии? Идейная атмосфера была
такова, что любое отступление от последней
воспринималось как сближение с анимизмом
типа шталевского и, стало быть, как измена
детерминизму.
Между тем Глиссоном была высказана в
первом приближении чрезвычайно плодотворная
гипотеза о специфическом характере
детерминации жизненных явлений. Вслед за
сторонниками декартовской линии оп исходил из
принципа причинной обусловленности деятельности
органа внешними раздражениями. Но если
механицисты не придавали значепия своеобразию
этой деятельности по отношепию к
материальным условиям, ее вызывающим, то Глиссон,
отправляясь от диалектических элементов
аристотелевской натурфилософии, выдвинул на
первый плап реальную ценность в
детерминации процесса жизни тех новых свойств,
которые возникают на уровне органической
природы.
Отразив одно из этих свойств в понятии о
раздражимости, концепция Глпссона являлась
по своему философскому смыслу
стихийно-материалистической. Попытки представить ее
родственной витализму несостоятельны8.
Считая мышечное волокно обладающим
способностью раздражаться, Глиссон полагал, что эта
способность, дапная живой ткани имманентно
и потепциально, актуализируется только в
результате раздражения, т. е. под действием
внешних физических факторов.
Бретт утверждает, будто Глиссон «затемнил
свое учение, говоря о раздражимости как
восприятии раздражения» [Brett, 1953, стр. 587].
В действительности же именно в таком
понимании, принятом современной наукой, состоял
прогрессивный смысл выдвинутого Глиссоном
воззрения на раздражимость. Именпо такое
понимание кладет принципиальную грань
между материалистическим учением и
виталистическим, возводящим свойства, внутренне при-
8 Такова, в частности, точка зрения Бретта
[см. Brett, 1953, стр. 587].

120
Психологические учения в XVII в.
сущие живому, в самостоятельное причинное
начало.
Глиссона воодушевлял в его обширных
экспериментальных работах философский
замысел, отличный от замысла Декарта и его
продолжателей, а именно чуждая
механистическому естествознанию идея развития,
возникновения новых качеств в жизни природы.
Глиссон упрекал натуралистов в том, что они
не проследили, как природа развивается от
неорганической к растительной и животной.
В XVII столетии в лоне механистического
воззрения сложились наряду с рефлекторным
еще два психологических учения,
сцементированные принципом «жесткого» детерминизма.
Эти учения представляли попытку перевести
на строгий язык механики психологические
понятия, возникшие еще в древние времена, но
не получившие прочного причинного
обоснования, которого требовала новая методология.
Понятие об ощущении (восприятии) издавна
имело своей предпосылкой убеждение в том,
что возникающий в сознании чувственный
образ представляет достоверное воспроизведение
качеств самих вещей. Предполагалось, что
переживаемые цвета, запахи, звуки совпадают с
реальными. Этот взгляд первоначально был
свойствен как материалистам, так и
идеалистам, хотя они и расходились радикально в
трактовке источника такого совпадения. Мы
уже отмечали, что поздние номиналисты
требовали заменить отношение образа отношением
знака, и это было в свое время прогрессивным
стремлением, ибо объективные материальные
основания образа действительно не совпадают
с тем, что дано сознанию непосредственно,
а действпе вещи на орган чувств отнюдь не
сводится к простой передаче свойств этой вещи
мозгу. Здесь вступают в игру несравненно
более сложные отношения и механизмы, лежащие
за пределами того, что дано чувственному
созерцанию как таковому.
Как только началось очищение картины
природы от субъективизма, от отождествления
реальности самой по себе с ее субъективным
образом, немедленно возникла проблема
корреляции между действительностью, какой ее
изображает геометризованная механика, не
знающая никаких чувственных качеств, и
действительностью, непосредственно данной
органам чувств.
Несовпадение этих двух картин дало повод
выдвинуть учение о двух категориях качеств:
Его собственное открытие раздражимости
подтверждало возможность естественнонаучного
объяснения фактов органической жизни,
несводимых к механическому перемещению частиц.
Уровень развития естествознания в XVII в.
еще не позволил открыть вслед за
раздражимостью другие езойства органической материи
и продолжить начатое Глиссоном заполнение
пропасти между двумя намеченными Декартом
полюсами: механизмом природы и самосознакь
щей мыслью.
3. Сенсорно-ассоциативные процессы
первичных (объективных) п вторичных (не
свойственных вещам самим по себе, но
возникающих при их действии на орган). Мы уже
сталкивались с этим учением, когда
рассматривали философию Демокрита, также
исходившего из механистического взгляда на природу и
взаимодействие ее частиц.
В XVII в. вслед за Галилеем за это учение
энергично ратуют Декарт, Гоббс, Локк. Оно
стало предпосылкой концепции ощущений
(восприятий), получившей название причинной.
Сильной стороной указанной концепции
являлось разрушение господствовавшего в
схоластике учения о «специях», «видах», «формах»
объектов, таинственным образом передаваемых
органу ощущений. Теперь схоластическую
трактовку сменило проверяемое опытом
всеобщее отношение причины и эффекта: ощущение
(восприятие) есть эффект, произведенный
внешним предметом в телесном устройстве.
Но рассматриваемая концепция имела и
уязвимые стороны как в плане
гносеологическом (отрицалась возможность какого бы то ни
было подобия между внешним объектом и его
чувственным образом, что вело к
агностицизму), так и в плане уяснения реальной, а не
фиктивной роли ощущений в детерминации
поведения.
Ощущение, согласно «причинной» теории,
является только эффектом, следствием. Оно не
может быть причиной, не может оказывать
влияния на ход жизнедеятельности. Иначе
говоря, оно оказывается ее бесполезным
придатком—эпифеноменом. Имепно к этому выводу
приходит Гоббс, суровый критик так
называемой теории образов, которая, по его
свидетельству, продолжала царить «во всех
университетах христианского мира», где философы,
основываясь на некоторых текстах Аристотеля,
учили, что видимая вещь посылает во все
стороны visible species, что по-английски означает
призрак, аспект или видимое видение, проник-

Психологические учения в XVII в.
121
новение которого в глаз есть зрение [Гоббс,
1964, стр. 51 -52].
В действительности, согласно Гоббсу, «так
называемые чувственные качества являются
лишь разнообразными движениями материи»
[там же], и поскольку «движение производит
лишь движение», то и в теле, на которое они
действуют, не возникает ничего, кроме
перемещений бескачественных частиц. Ощущение
поэтому нечто кажущееся, призрачное. Оно
призрачно по своему субъективному образу, но
реально как процесс в теле, имеющий внешнюю
причину.
Различение первичных и вторичных качеств,
принятое Галилеем, Декартом и другими,
приобрело в Европе большую популярность
благодаря локковскому «Опыту», где оно
описывалось следующим образом: первичные качества
(плотность, протяженность, форма, движение и
др.) — это такие, которые совершенно не
отделимы «ни от какой частицы материи»,
вторичные же (цвета, звуки, вкусы и т. д.) «на деле
не находятся в самих вещах, но представляют
собой силы, вызывающие в нас различные
ощущения своими первичными качествами» [Локк,
1960, стр. 155].
Трактовка большой группы воспринимаемых
качеств как вторичных имела своей
предпосылкой механистический взгляд на
взаимодействие вещей с органами чувств. В конечном
эффекте взаимодействия не остается ничего от
особенностей источника.
Преодолевая механистический взгляд па
взаимодействие, полагая, что в каждой монаде
воспроизводится с различной степенью
отчетливости и адекватности жизнь всей вселенной,
Лейбниц стремился найти иное, чем
господствовавшее не только в его век, но и позднее,
решение проблемы первичных и вторичных
качеств. И опять-таки отправным пунктом для
него служила физико-математическая
интерпретация психической деятельности.
Возражая Локку, Лейбниц отказывался
признать, что вторичные качества «произвольны и
не имеют отношения к своим причинам или
естественной связи с ними... Я скорее сказал
бы, что здесь имеется известное сходство — не
полное и, так сказать, in terminis, a в
выражении (expressive) или в отношении порядка —
вроде сходства между эллипсом и даже
параболой или гиперболой с кругом, проекцией
которого на плоскости они являются, так как
есть некоторое естественное и точное
отношение между проецируемой фигурой и ее
проекцией, поскольку каждая точка одной
соответствует определенному отношению каждой
точке другой» [Лейбниц, 1936, стр. 117].
Стало быть, согласно Лейбницу, отрицание
объективности чувственных качеств вовсе не
является единственной альтернативой
схоластической теории «специй». Здесь возможпы и
другие решения, в частности применение
принципа взаимно-однозначно го соответствия
(изоморфизма). Лейбниц, насколько нам известно,
впервые использовал в психологическом
объяснении идею изоморфизма, открывшую перед
современной психологией новые перспективы
детерминистического анализа.
Если понятие об ощущениях относилось к
сфере непосредственного контакта оргапизма с
внешними телами, то ассоциация обозначала
внутрителесную проекцию прежних контактов
как основу накопления п воспроизведения
опыта. Этот механизм, как и механизм
рефлекса, считался не зависящим от участия души.
Предполагалось, что созиапие на уровне
ассоциаций следует за тем порядком внешних
раздражителей, который зафиксировала машина
тела. Декарт пояснял это, сравнивая
внутреннюю поверхность мозга с тканью, в которой
наделаны уколы, оставляющие следы. При
чувственном восприятии предмета «животные
духи» образуют в мозговой ткани проходы,
которые остаются открытыми и после того, как
прямое действие предмета прекратилось. При
последующих воздействиях внешних предметов
«животные духи», приведенные в движение
этими воздействиями, устремляются скорее в
прежнем направлении, чем в новом. В
дальнейшем раскрытие одного отверстия может повлечь
за собой раскрытие других, с которыми первое
неоднократно раскрывалось вместе.
От такого машинообразного
воспроизведения образов Декарт резко отграничивал чисто
умственное, безразличное к телесной
детерминант!.
Напротив, Хрббс впервые передал этой по-
следней безраздельную власть над душевными
явлениями. У него ассоциация становится
универсальным пачалом психической жизни.
Категория ассоциации предполагала, что
организм сохраняет следы прежних
впечатлений. Требуется ли для этого какая-либо
дополнительная (психическая) сила или
способность, отличная от действующих в мире
механики?
Гоббс отвечал па это отрицательно. Он
выводил сохранение следов из закона инерции. «Все
представления суть движения внутри нас,
являющиеся остатками движений, произведенных
при ощущении». Соединения представлений
образуют мысли, следующие друг за другом в
том порядке, в каком прежде возникали
ощущения.

122
Психологические учения в XVII в.
На язык галилеевской механики Гоббс
пытается перевести и все остальные
психологические понятия.
Связь представлений бывает двоякого рода.
Иногда она упорядочивается целью, иногда же
никаким определенным намерением не
скреплена. Однако и во втором случае «в этой
беспорядочной скачке мыслей можно часто открыть
определенное намерение и определенную
зависимость одной мысли от другой» [Гоббс, 1964,
стр. 47]. Взяв какую-либо на первый взгляд
случайную или неожиданную мысль, можно
путем анализа проследить ускользнувшие от ума
включения, обусловившие ее появление при
данных обстоятельствах.
Спинозой закон ассоциации формулируется с
еще большей отчетливостью, чем Гоббсом:
«Если человеческое тело подверглось однажды
действию одновременно со стороны двух или
нескольких тел, то душа, воображая
впоследствии одно из пих, тотчас же будет вспоминать
и о других» [Спиноза, 1957, стр. 423]. Этот закон
позволил каузально понять, как развертывается
движение мыслей в зависимости от того, что
испытывало прежде тело.
«Всякий переходит от одпой мысли к другой,
смотря по тому, как привычка расположила в
его теле образы вещей» [там же, стр. 424].
Но ни Декарт, пи Гоббс, ни Спиноза —
истинные создатели механической модели
ассоциации — еще не пашли для нее соответствующего
термина. Оп был предложен Локком, введшим в
4-е издание своего «Опыта» [1790] специальный
параграф «Об ассоциации идей».
С тех пор термин «ассоциация» и становится
одппм из самых употребительных в
психологическом лексиконе.
Механизм ассоциации Локк трактовал по-де-
картовски. «Все они,— писал он про
ассоциации, — есть, по-видимому, лишь цепи движения
в жизненных духах, которые, пущенные
однажды в ход, продолжают идти теми путями, к
которым привыкли» [Локк, 1960, стр. 390]. Однако
связи идей по ассоциации противопоставлялись
им связям на основе разума, и роль первых в
общей мехапике душевной жизни оцепивалась
как пагубная. В них Локк видел «неверные и
Новая трактовка сознания соединилась в
XVII в. с индивидуалистической трактовкой
поведения личности, ее
побудительно-аффективных сил.
Гоббс одним из первых проповедовал тезис
об «естественном человеке», ставший крае-
неестественпые сочетания идей» [там же,
стр. 400], даже «некоторый вид сумасшествия»
[там же, стр. 395].
Ассоциации происходят от случая или
обычая. Они не имеют разумного основания. Они
наблюдаются, когда «идеи сами по себе вовсе
не родственные в умах некоторых людей
соединяются так, что очень трудно разделить их.
Они всегда сопровождают друг друга, и как
только одна такая идея проникает в разум, как
вместе с нею сейчас же появляется соединенная
с нею идея, а если таким образом соединено
более двух идей, то вместе появляется все
неразлучное всегда скопище» [там же, стр. 396].
Ассоциациями как противоестественными
сочетаниями идей Локк объяснял религиозные
предрассудки, непримиримые противоречия
между философскими школами и
политическими партиями.
Считая их причиной большей части (если не
всех) заблуждений в мире, Локк призывал
педагогов и политиков предупреждать появление
ассоциаций, расторгать их во имя разума.
Но вскоре падет внушенное Локком
предубеждение против ассоциаций как связей,
противоположных разуму, и они на два столетия
займут господствующее место в
психологической теории.
Итак, согласпо ассоциативным теориям
XVII в., не душа формирует ассоциации, а они
по общим законам механики складываются в
ряды телесных явлений, осознаваемых как
душевные.
Ассоциация, однако (если не считать учеппя
Гоббса), еще не стала всеобщей категорией,
какой она выступит в середине XVIII в.
Предполагалось, что регулируемое ею поведение не
совпадает с истинно интеллектуальным.
Считалось, что в ассоциации, создаваемой
взаимодействием материальных тел, высшие принципы
этого взаимодействия сознанию пе
открываются. Они постигаются только сверхассоциатнв-
ным путем благодаря «яспому свету разума»,
интеллектуальной интуиции. Высшие
познавательные процессы, как отмечалось (в отличие
от сенсорно-ассоциативных),
детерминистического объяснения в ту эпоху еще не получили.
4. Побудительные силы поведения
угольным камнем буржуазной концепции
личности. Утверждалось, что человек от природы
наделен неистребимым стремлением к
самосохранению и к собственной выгоде.
Естественное состояние — это «война всех
против всех», которая вынуждает людей по-

Психологические учения в XVII в.
123
-строить искусственное тело — государство и
передать ему свои права. Воля является,
согласно Гоббсу, производной от двух основных
чувственных мотивов: стремления и
отвращения. Иногда в человеческой душе они
попеременно сменяют друг друга по отношению к
одному и тому же предмету. Человек то
порывается действовать, то сдерживается. Пока это
<;остояпие продолжается, оно называется
обдумыванием («взвешиванием»).
Такое обдумывание и обозначает границы, в
которых поступок не предопределен. За их
пределами никакой свободы воли не существует.
Гоббс и Спиноза покончили с волей как
самостоятельной силой. Но это вовсе пе означало
превращения личности в пассивпый субстрат,
автоматически управляемый внешними
толчками. Материалистам важно было переместить
источник активности из сферы бесплотной,
непротяженной духовной субстанции, где его
локализовали Декарт и Лейбниц, в сферу
телесную, имманентпо наделенную у живых
существ чувственным стремлением, которое и
является главным двигателем человеческого
поведения. Отрицая индетерминизм, свободу
воли в ее христианском понимании, Гоббс
вместе с тем полагал, что в известных пределах
человек может выбирать между различными
мотивами и способами действия.
Спиноза учил, что «воля и разум одно и то
же» [1957, стр. 447]. Иллюзия свободы воли—
результат незнания предшествующих причип.
Взамен спонтанного волевого импульса,
идущего из сферы сознания, выдвигалось влечение,
«которое есть пе что иное, как самая сущность
человека» [там же, стр. 434]. Оно относится и
к душе и к телу [т а м ж е]. Желание же есть
влечение с осознанием его.
Желание относилось к разряду осповных
аффектов, которые включали еще две
побудительные силы — удовольствие и
неудовольствие. Первое увеличивает, второе умепыпает
способность тела к действию. Кроме них,
подчеркивал Спиноза, «я не признаю никаких
других осповных аффектов, и остальные
аффекты берут свое начало от этих трех» [там же,
стр. 466]. И он предпринимает удивительную
попытку внести строгость геометрического
анализа в беспорядочную массу традиционных
сведений о человеческих эмоциях и чувствах,
вывести их все из одного принципа
(стремления вещи пребывать в своем существовании) и
нескольких далее неразложимых аффектов.
Доказывая, что «аффекты ненависти, гнева,
зависти и т. д., рассматриваемые сами по себе,
вытекают из той же необходимости и
могущества природы, как и все остальные единичные
вещи» [там же, стр. 455], Спиноза вносил
принцип материалистического детерминизма в
психологию чувств, которые пе просто
упорядочивались, но и рассматривались в
объективной роли мощных регуляторов человеческого
поведения, т. е. пе с точки зрения того, что
говорит про них интроспекция, а в независимой
от сознания реальной системе отношений.
Независимость от сознания не означала
слепоты эмоций. Влечение, удовольствие,
неудовольствие в трактовке Спинозы невозможны без
идеи, в которой представлены объекты этих
чувств. По существу, имеется столько
аффектов, «сколько существует видов тех объектов,
со стороны которых мы подвергаемся
аффектам» [там же, стр. 501].
Объект и дан в виде идей, различающихся по
степени адекватности. Таким образом,
результат взаимодействия человеческого тела с
другими телами оказывался, согласно Спинозе,
двояким. Он всегда выражен в идее вещи, а в
тех случаях, когда возникшее состояпие
увеличивает или уменьшает способность тела к
действию, он выражен также и в аффекте.
Материалистическое учение об особых
чувственно-побудительных состояниях — аффектах
как детерминантах поведения свидетельствует
о стремлении объяснить реальную функцию
психического, не покидая почвы детерминизма.
Аффект — это состояние, испытываемое
организмом. Будучи включепо в железную цепь
причин, оно является не первичным, а
производным. Вместе с тем оно само имеет
причинное значение. Ведь от характера аффекта
зависит большая или меньшая способность тела к
действию. Тем самым психическое выступало
не только как продукт, результат
взаимодействия организма с природой, но и как фактор,
активно влияющий на это взаимодействие.
Соотношение души п тела приобрело особую
остроту после того, как поведение органических
тел стало мыслиться по образцу механического.
Душа была лишена способности увеличивать
или уменьшать количество движения в ми-
5. Психофизическая проблема
ре, включая также и движение живого
организма.
Отнеся душу и тело к принципиально
разнородным областям бытия, Декарт попытался
объяснить их эмпирически очевидную связь

124
Психологические учения в XVII в.
посредством гипотезы взаимодействия. Чтобы
объяснить возможность взаимодействия двух
субстанции в пределах организма, Декарт
придумал гипотезу о том, что в организме имеется
специальный орган, обеспечивающий это
взаимодействие, а именно так называемая
шишковидная железа (эпифиз), которая служит
посредником между телом и сознанием. Эта
железа, по Декарту, воспринимая движение
«животных духов», в свою очередь, способна благодаря
колебанию (вызванному акцией души)
воздействовать на их чисто механическое течение.
Декарт допускал, что, не создавая новых
движений, душа может изменять их направление,
подобно тому как всадник способен изменить
поведение коня, которым он управляет. После
того как Лейбниц установил, что во всех
находящихся в динамическом взаимодействии телах
остается неизменным не только количество
(сила), но и направление движения, аргумент
Декарта о способности души спонтанно
изменять направление движения оказался не
совместимым с физическим знанием.
Реальность взаимодействия между душой и
телом была отвергнута воспитанными на
картезианском учении Спинозой,
окказионалистами, Лейбницем. Спиноза приходит к
материалистическому монизму, Лейбниц — к
идеалистическому плюрализму.
Признав атрибутивное (а не
субстанциональное) различие между мышлением и
протяжением и вместе с тем их нераздельность, Спиноза
постулировал: «Ни тело не может определять
душу к мышлению, ни душа не может
определять тело ни к движению, ни к покою, ни к
чему-либо другому (если только есть
что-нибудь другое)» [1957, стр. 457].
-^ Убеждение в том, что тело движется или
покоится под воздействием души, сложилось,
согласно Спинозе, из-за незнания, к чему оно
способно, как таковое, «в силу одних только
законов природы, рассматриваемой
исключительно в качестве телесной» [там же, стр. 458].
Тем самым вскрывался один из
гносеологических истоков веры в способность души
произвольно управлять поведением тела, а именно
незнание истинных возможностей телесного
устройства самого по себе.
«Когда люди говорят, — продолжает
Спиноза, — что то или другое действие тела берет
свое начало от души, имеющей власть над
телом, они не знают, что говорят, и лишь в
красивых словах сознаются, что истинная причина
этого действия им неизвестна и они нисколько
этому не удивляются» [там же, стр. 458—459].
Эта атака на «красивые слова»,
подменяющие исследование реальных причин, имела
историческое значение. Она направляла на
поиск действительных детерминант
человеческого поведения, место которых в
традиционных объяснениях занимала душа (сознание,
мысль) как первоисточник.
Акцентируя роль причинных факторов,
скрытых в деятельности тела самого по себе,
Спиноза вместе с тем в отличие от Гоббса отвергал
тот взгляд на детерминацию психических
процессов, который в дальнейшем получил имя
эпифеноменализма — учения о том, что
психические явления — это призрачные отблески
телесных. Ведь психическое в качестве мышления
является, согласно Спинозе, таким же
атрибутом материальной субстанции, как и ее
протяженность. Поэтому считая, что душа не
определяет тело к мышлению, Спиноза утверждал
также, что и тело не может определять душу к
мышлению.
Чем был мотивирован этот вывод? Согласно
Спинозе, он вытекает из теоремы: «Всякий
атрибут одной субстанции должен быть
представляем сам через себя» [там же, стр. 3G7].
А то, что справедливо в отношении атрибутов,
то справедливо и в отношении модусов, т. е.
всего многообразия единичного, которое
соответствует тому или иному атрибуту: модусы
одного не заключают в себе модусов другого.
Душа как вещь мыслящая и тело как та же
самая вещь, но рассматриваемая в атрибуте
протяжения не могут определять друг друга
(взаимодействовать) не в силу своего
раздельного бытия, а в силу включенности в один и
тот же порядок природы.
И душа и тело определяются одними и теми
же причинами. Как же они могут оказывать
причинное влияние друг па друга?
Вопрос о спинозистской трактовке
психофизической проблемы нуждается в специальном
анализе. Ошибочным, по нашему мнению,
является взгляд тех историков, которые,
справедливо отклоняя версию о Спинозе как
стороннике (и даже родоначальнике) психофизического
параллелизма, представляют его в качестве
сторонника психофизического взаимодействия.
«Причинная цепь в спинозизме действительно
двойная, — пишет И. А. Коников, — телесное
порождается только телесным, духовное —
духовным... Физическое и психическое не
порождают друг друга, а взаимодействуют» [1971,
стр. 123, 125].
В действительности Спиноза выдвипул
чрезвычайно глубокую, оставшуюся во многом не
понятой не только его, но и нашими
современниками идею о том, что имеется только одна
«причинная цепь», одна закономерность и
необходимость, один и тот же «порядок» и для

Психологические учения в XVII в.
125
вещей (включая такую вещь, как тело) и для
лдей. Затруднения возникают тогда, когда
спинозистская трактовка психофизической
проблемы (вопроса о соотношении психического с
природой, физическим миром в целом)
переводится на язык психофизиологической проблемы
(вопроса о соотношении психических
процессов с физиологическими, нервными). Тогда то и
начинаются поиски корреляций между
индивидуальной душой и индивидуальным телом вне
всеобщей, универсальной закономерности,
которой неотвратимо подчинены и одно и
другое, включенные в одну и ту же причинную
цепь.
Знаменитая 7-я теорема 2-й части «Этики»:
«Порядок и связь идей те же, что порядок и
связь вещей» — означала, что связи в
мышлении и пространстве по своему объективному
причинному основанию тождественны.
Соответственно к схолии к этой теореме Спиноза
указывает: «Будем ли мы представлять природу
иод атрибутом пространства, или под
атрибутом мышлепия, или под каким-либо иным
атрибутом, мы во всех случаях найдем один и тот
же порядок, иными словами, одну и ту же
связь причин, т. е. что те же самые вещи
следуют друг за другом» [1957, стр. 407].
Философской ориентации, противоположной
спинозистской, придерживался последователь
Декарта окказионалист Мальбранш (1638—
1715). Он учил, что удостоверяемое опытом
соответствие физического и психического
создается божественной силой. Душа и тело —
абсолютно независимые друг от друга
сущности, поэтому их взаимодействие
невозможно.
Когда возникает известное состояние в одной
из них, божество производит соответствующее
состояние в другой. Окказионализм (а не
Спиноза) и был истинным родоначальником
психофизического параллелизма. Именно его концепцию
принимает и далее развивает Лейбниц,
отклонивший, однако, предположение о непрерывном
участии божества в каждом психофизическом
акте. Мудрость божественная проявилась, по его
мнению, в предустановленной гармонии. Обе
сущности — душа и тело — совершают свои
операции независимо и автоматически в силу своего
внутреннего устройства. Но так как они
запущены в ход с величайшей точностью, то
складывается впечатление о зависимости одного от
другого. Оки подобны паре часов, которые всегда
показывают одно и то же время, хотя и движутся
пезависимо.
Учение о предустановленной гармонии
делало бессмысленным изучение телесной
детерминации психического. Оно ее просто отрицало.
«Нет никакой пропорциональности, —
категорически заявлял Лейбниц, — между бестелесной
субстанцией и той или иной модификацией
материи» [1936, стр. 106].
Нигилистическое отношение к взгляду на
тело как на субстрат душевных проявлений
тяжело сказалось на концепциях немецких
психологов, ведущих свою родословную от
Лейбница (Гербарт, Вуидт и другие).
Еще раз отметим, что в XVII в. соотношение
души и тела понималось именно как
психофизическая проблема, а не психофизиологическая,
какой она выступит в следующем столетии.
Речь шла о включенности души (сознания,
мышления) в общую механику мироздания, о
ее связях с общим порядком вещей во
вселенной.
Важное различие между этими
проблемами — психофизической и
психофизиологической — не должно ускользнуть от внимания
читателя. Мыслителям XVII в. как
материалистического, так и идеалистического
направления свойственно стремление объяснять место
психического (сознания, мышления) в
целостной картине мира.
Для мыслителей XVIII в. характерно ипое:
они ищут пути понимания связей между
психическими и нервными процессами в пределах
обособленного организма.
Но такое превращение психофизической
проблемы в психофизиологическую неизбежно
повлекло за собой существенные сдвиги в
трактовке соотношений материального и духовного.
На место зависимостей психики от всеобщих
сил и законов природы была поставлена ее
зависимость от процессов, которые происходят в
нервном субстрате. И тогда утвердился пе
психофизический, как его обычно называют, а
психофизиологический параллелизм в его двух
вариантах — материалистическом (Гартли) и
идеалистическом (Христиан Вольф).
Идейно-теоретическая работа, проделанная
мыслителями в XVII в., ознаменовала новую
эпоху в развитии психологического знания.
Весь круг кардинальных проблем, над
которыми бились мыслители предшествующих эпох,
был переосмыслен с позиций механистического
детерминизма.
Обычно, характеризуя механистический
материализм XVII в., главное значение придают
новаторской для той эпохи идее объяснения
всего сущего одними и теми же законами
столкновения и перемещения частиц вещества.
Между тем не на физико-химические понятия,
а на принцип организации механических
систем ориентировалась психологическая мысль
XVII в. Организация и системность как свой-

126
Психологические учения в XVII в.
ства технического устройства (автомата) —
таковы были имплицитные (категориальные)
особенности новой объяснительной модели.
Категория организации, присущей искусственно
созданному материальному телу (машине),
оттесняла древнюю идею о том, что регулятором
процессов в организме служит душа.
Если рассматривать один только
теоретический план дискуссий последекартовского
периода и не касаться категориального, то эти
дискуссии сведутся к противоположности между
физико-химическим и виталистическим
объяснениями жизненных явлений. Для развития же
категориального строя биологического и
психологического мышления существенное значение
имел момент, оставшийся за порогом
теоретической рефлексии споривших сторон. Этот
момент — усвоение принципа организации,
подспудно внедрявшегося в ткань научпого
понимания поведения живых тел. Объяснять
рефлекс пли ассоциацию «расположением
органов» (Декарт), внутренней связью дискретпых
частей организма, взаимодействие которых
носит объективно целесообразный характер,
значило придерживаться пе
физико-химического, а системного подхода, «Это может
показаться невероятным, но это факт, что в течение
трехсот лет писатели, которые оспаривали
возможность объяснить жизнь, исходя из физики
или химии, оперировали в качестве аргумента
тем, что живые тела не ведут себя машипооб-
разно, вместо того чтобы указать, что уже само
по себе простое наличие у живых существ ма-
шинообразиых функций доказывает, что жизнь
не может быть объяспена в терминах физики и
химии» [Polanyi, 1967, стр. 55].
Коснемся изменений, которые совершились в
категориальном строе психологической мысли
благодаря научной революции XVII в. и
коренным сдвигам в общественном производстве,
обусловившим как саму эту революцию, так и
новое положепие личности в социальном мире.
Категория действия, подобно другим
основным категориям психологического познания,
приобрела статус научной в строгом смысле
слова лишь на рубеже XX столетия. Это было
подготовлено ее длительным предпаучпым
развитием, в котором важнейшей вехой выступает
учение о рефлексе. Поэтому, хотя указапное
учение принято считать физиологическим, в
действительности оно, представляя новый
уровень понимания детерминации, организации и
регуляции телесного действия, явилось вместе
с тем узловым пунктом в общей истории
разработки психологической категории действия.
Действию присуща организация,
характеризующая его объективную (независимую от
сознания) структуру. Пока регулятором
поведения считалась произвольно действующая
душа, эта организация не могла выступить в ее
реальных структурных компонентах и
объективно-причинных динамических
характеристиках.
Понятие о рефлексе решительно изменяло»
ситуацию. Оно не произвело бы столь глубокий
и непреходящий эффект, если бы было
непосредственно дедуцировано из общей теории
природы как совокупности бескачественных,
движущихся по законам геометризованной
механики частиц. (Именно такой представала
природа в передовых физических учениях
XVII в.)
Истинной категориальной предпосылкой
учения о рефлексе служила модель автомата, т. е.
механически организованной системы.
Главный вопрос, возникший в эту эпоху в
результате утверждения принципа
детерминизма в его преобразованном под влиянием
успехов общественного производства виде, звучал:
каким образом тело в качестве материального,
апсихического устройства способно
производить действия, относившиеся прежде за счет
души?
Очевидно, что при такой формулировке
вопроса о причинах и условиях действия
разработка психопраксической проблемы
приобретала новую направленность. Основной упор
делался на возможностях материальной
системы как таковой.
F Декарт разделил все действия души на
(активные и пассивные (страдательные). Вто-
|рой разряд — это страсти в широком смысле
'слова (не только как аффекты, т. е.
психические процессы, относящиеся уже к категории
мотива, а не действия). «Что для души
является страданием, то для тела будет выступать как
действие» [Декарт, 1950, стр. 596], т. е., когда
психическое состояние не может
рассматриваться как результат деятельности души (лишь
испытывающий его), оно должно
рассматриваться как результат действия тела.
Стремясь объяснить действиями тела
возможно более широкий круг психических
проявлений, Декарт, Гоббс, Спиноза преобразуют
ассоциативпую схему (хотя самого термина
«ассоциация», как и термина «рефлекс», у них
еще нет). Связь представлений, объяснявшаяся
прежде актуализацией способностей души,
выступает теперь в виде действий тела самого по
себе.
Понятие об ассоциации обычно относят к
области памяти или воображения. По своему
категориальному значению, однако, оно
представляет категорию действия.

Психологические учения в XVII в.
127
Идея о связи представлений как особой
форме душевных процессов, равно как и гипотеза
о том, что эта связь имеет определенные
физиологические предпосылки, является очень
древней.
Принципиально новое, внесенное XVII в.,
состояло в том, что ассоциация стала мыслиться
как действие материальной системы — тела
(а не души), производимое соответственно
устройству этой системы, звенья которой
соединяются объективно, по законам физической
природы. На уровне действия, носящего
характер ассоциации, сознание (душа) подчиняется
ходу телесных процессов, которые, с одной
стороны, отличаются от других форм
органической жизни (например, кровообращения), с
другой — «автоматически» выполняют
функции, которые было принято возлагать на волю
или сознание.
Это понимание действия, ставшее возможным
благодаря рефлекторному принципу, является
исходным для современной психологии,
безотносительно к тому, служит ли ее объектом
внешнее поведение или внутреннее.
Рассмотрим преобразования категории
образа. С точки зрения современной психологии
регулятором действия служит образ,
воспроизводящий (с различной степенью адекватности)
объективную ситуацию действия, служащий его
ориентировочной основой.
Психологической мысли XVII в. (на
категориальном уровне ее развития) была чужда идея
зависимости действия от образа. В
эмпирическом плане такая зависимость самоочевидна:
поступки нормальпого человека всегда имеют
разумное основание и чем точнее знание о
предмете, тем успешнее ориентация по отношению
к нему и т. д.
Но в данном контексте речь идет не об
эмпирическом (житейском, донаучном) плане, а о
категориальном.
Что нового привпесла рассматриваемая эпоха
в трактовку категории образа?
Для выполнения рефлекторных и
ассоциативных действий организм, согласно
приверженцам детерминистической линии в XVII в.,
не нуждается в информации о свойствах
окружающей среды, так же как пе нуждается в ней
любой другой автомат9. Сильная сторона такого
подхода состояла в выведении поведенческого
акта из воздействия внешних материальных
процессов на материальную же конструкцию,
слабая — в том, что познавательное отношение
9 Здесь обнаруживается принципиальная
ограниченность всех докибернетических учений о машинообраз-
ностп поведения.
к объекту (воспроизведение объекта в образе)
выпадало из всеобщей причинной связи
явлений материального мира. На философском
уровне внутренняя связь образа с мирозданием
постулировалась с материалистических
позиций Спинозой, с идеалистических Лейбницем.
Но нас интересует в данном случае не
общефилософский, а конкретно-научный вклад
XVII в. в разработку категории образа.
Единство природы достигалось механическим
материализмом ценой ее сведения к
пространственному перемещению качественно
однородных частиц. Реальными в телах признавались,
только их пространственная форма, величина^
перемещение. Лишь эти свойства считались,
имеющими причинное значение, тогда как все
другие относились к разряду «вторичных ка^
честв» — чисто субъективных продуктов,
основанием которых являются не вещи сами по
себе, а результаты их воздействия на нервную,
систему. Тем самым качественная
определенность мира превращалась в иллюзию. Книга
прпроды, учил Галилей, написана
геометрическими фигурами — квадратами, треугольника--
ми и т. д.
Представление о «вторичных качествах»
имело прямое отношение не только к гносеологии,
но и к учению о причинной обусловленности,
жизнедеятельности. Химерические « вторичные
качества» как остаточный продукт работы
телесной машины не могли претендовать па,
роль реальных детерминант. Коэффициент их
полезного действия в поведении по существу-
оказывался равен нулю.
Поскольку же эти качества суть первые
элементы знания, возникающие при
непосредственном контакте нервной системы со средой,
поведение тела и знание превращались в два.
независимых ряда явлений не только на уровне,
абстрактного мышления (сведенного
рационалистами XVII в. к ясному и отчетливому
созерцанию идей безотносительно к целям и потреб-.
ностям практической деятельности), но уже у
самых истоков взаимодействия организма с
природой.
При всей ограниченности механистического-,
воззрения оно оказало позитивное влияние па
исследование категории образа в том
отношении, что поставило вопрос о реальных
причинных основаниях субъективно данных
феноменов. Чувственное восприятие предмета (или его.
свойств) есть данность, которая сама по себе,
ничего не говорит о своих
психофизиологических предпосылках. За сенсорным эффектом«
скрыты порождающие его физические и
физиологические процессы. Представление о «вторич-.
ных качествах» развело сенсорный феномен в*

128
Психологические учения в XVI! в.
его материальный источник. Они и в
действительности различны. Задача изучения их
отношений могла возникнуть лишь после того, как
они были различены.
Не менее важной являлась и другая задача —
выяснить характер зависимости ощущения от
его телесного субстрата. В представлении о
«вторичных качествах» имплицитно
содержалась мысль об этой зависимости.
Если так называемые вторичные качества не
могут быть уподоблены геометризовано-меха-
нической природе, то какие реалии им
соответствуют? Какова связь между сенсорным
продуктом и телесным устройством, в котором он
возникает? Эти и поныне важнейшие для
разработки категории образа вопросы еще не стали
предметом обсуждения в рассматриваемый
нами период. Но категориальная «сетка», которая
тогда намечалась, неотвратимо должна была их
породить.
Что касается категории мотива, то под
именем «аффектов» или «страстей» она становится
одной из центральных в интерпретациях
природы человека, выражая новое воззрение на
него — противоположное феодальному. Страсти
и влечения не греховное и низменное,
враждебное истинно человеческим побуждениям, но,
напротив, они «приучают душу желать
признанного природой полезным и никогда не
менять своего желания» [Декарт, 1950, стр. 624].
Если Декарт, высоко поставивший страсти,
признавал наряду с ними еще один разряд
побуждений — волевые стремления, исходящие
из сферы мышления (сознания), а не тела,
то Спиноза утверждал, что единственным
двигателем человеческого поведения является
влечение, которое «есть не что иное, как самая
сущность человека» [Спиноза, 1957, стр. 464,
507]. Влечение — это психофизиологический
феномен. Оно относится и к душе и к телу.
«Желание, — подчеркивал Спиноза, — есть
влечение с осознанием его» [там же]. Тем самым
то, что представлено в сознании, уже не могло
быть исходным пунктом анализа человека и его
сущностных сил.
Развитие категории мотива (так же как и
категорий действия и образа) имело своей
методологической предпосылкой принцип
нераздельности душевных и телесных явлений.
Подобно тому как понятие о действии
приобретало новый категориальный статус в силу
разработки учений о рефлексе и об ассоциации
(как формах поведения «телесной машины»),
а понятие об образе — в силу того, что
чувственное восприятие объяснялось
«бомбардировкой» физическими раздражителями телесного
органа, новое категориальное осмысление
мотивации проистекало из воззрения, согласно
которому все человеческие побуждения укоренены
в присущем каждому индивидуальному телу
стремлении к самосохранению. Согласно
Спинозе (внесшему наибольший вклад в
разработку категории мотива, подобно тому как Декарт
внес наибольший вклад в разработку кате^опии
действия), все многообразие страстей,
аффектов, чувств, эмоций выводилось в конечном
счете из этого базального, неукротимого, вечного
стремления как универсального закона
существования и изменения любой конкретной вещи
телесного мира. «Всякая вещь, насколько от нее
зависит, стремится пребывать в своем
существовании (бытии)... она противодействует всему
тому, что может уничтожить ее существование»
[Спиноза, 1957, стр. 463].
Со времен стоиков принцип самосохранения
принимался многими философскими школами
и направлениями за могучий побудительный
импульс. По Гоббсу, самосохранение —
конечная цель, к которой устремлен каждый и во
имя которой один индивид вынужден наносить
ущерб другим. У Спинозы влечение к
самосохранению (желание) внутренне связано с
двумя другими основными аффектами — радостью
и печалью10. Эти аффекты отражают переход
человека от меньшего совершенства к
большему (радость, удовольствие) и от большего
совершенства к меньшему (печаль,
неудовольствие). Положительные аффекты увеличивают
способность тела к действию, а души — к
познанию, отрицательные — уменьшают. Поэтому
влечение к самосохранению
(самоактуализации) означает в контексте спинозистской
трактовки мотивации стремление не к равновесию
(сохранению достигнутого), а к
«саморасширению», к повышению, нарастанию, усилению
активности как в отношении тела, так и в
отношении души11.
В XX в. Курт Левин подверг критике
господствующее представление о человеческих
потребностях, намерениях, волевых процессах за
приверженность, как он говорил,
аристотелевскому, а не галилеевскому способу мышления.
10 В русском переводе «Этики» радость
переводится как удовольствие, почаль как неудовольствие, но
русское значение этих терминов не вполне адекватно
передает пониманий Спинозой аффектов, которому чужд
гедонистический подход к мотивации.
11 Следует обратить внимание на то, что и в
современном понимании мотивации принцип
самосохранения означает либо стремление достичь равновесия со
средой, либо стремление активно преодолевать
сопротивление среды. Вторая трактовка, близкая трактовке
Спинозы, приобретает ныне все больше и больше
сторонников.

Психологические учения в XVII в.
129
Аристотель полагал, что движение небесных и
земных тел совершается по разным законам.
Первым приписывалось круговое движение,
тогда как перемещение вторых относилось к
явлениям низшего порядка. Аристотелевский
мир был гетерогенным, разделенным на ярусы,
в каждом из которых поведение вещей имеет
собственные правила. У Галилея мир стал
гомогенным: любое движение любого объекта,
небесного и земного, подчинено одним и тем же
законам.
Принятое в психологии разделение
побуждений на низшие (инстинктивные,
бессознательные) п высшие (волю), для каждого из
которых указывается особое основание,
воспроизводит, согласно Левину, аристотелевское
противопоставление движения земных тел движению
небесных.
Левиновская критика была справедлива в
отношении многих психологических теорий
мотивации. Но она не могла быть направлена в
адрес учения Спинозы, весь пафос которого
состоял в том, чтобы утвердить (если
пользоваться левиновской терминологией) галилеев-
ский подход к побудительным силам
человеческого поведения. Какими бы ни рисовались эти
побуждения людскому воображению —
низменными или возвышенными, безотчетными или
умышленными, разумными или
бессмысленными, они возникают и реализуются по одним и
тем же неотвратимым законам природы.
Присущая христианскому, иудейскому и
другим вероучениям мысль об извечном
антагонизме между плотью и духом вела к
расщеплению сферы мотивации на противостоящие
друг другу силы. В противовес этой концепции
материализм XVII в. доказывал телесную
сущность мотивов любого порядка. В глазах
противников материализма это означало
возвеличивание низменных, «плотских» влечений в
ущерб высшим порывам, ценностям и идеалам.
Действительный же замысел
материалистической концепции мотивации был связан с
надеждой на то, чтобы превратить эти высшие
ценности в реальные регуляторы реального, —
стало быть, телесного — поведения. Авторы
этой концепции еще ничего не знали о
нервных и гуморальных механизмах мотивации,
о взаимодействии корковых и подкорковых
структур и т. д. Но не зная конкретных
психофизиологических характеристик, они
утверждали общий принцип, без которого самп эти
характеристики не могли быть выработаны.
Исходя из постулата о неотделимости души от
тела, законом жизни которого является
стремление к самосохранению, испытывание радости
при возрастании способности к действию и
печали при ее уменьшении, Спиноза тем самым
полагал, что поведение всегда мотивировано,
стало быть, всегда имеет аффективную
тональность.
Аффективность, страстность, мотивационная
направленность и напряженность должны,
согласно Спинозе, рассматриваться с объективной
точки зрения, с позиций геометра, изучающего
плоскости и линии. Ведь люди «свои действия
сознают, а причин, которыми они
определяются, не знают» [Спиноза, 1957, стр. 460]. Тем
самым последующим векам завещался
объективно-причинный подход к мотивации.

Глава VI
Психологические учения в XVIII в.
Развитие психологических идей в XVIII в.
шло, как и в предшествующем, под влиянием
успехов естественных наук, с одной стороны,
социально-политических запросов эпохи, с
другой. XVIII век ознаменовался дальнейшим
укреплением и развитием капиталистических
отношений в передовых странах. Произошла
индустриальная революция, превратившая
Англию в могущественную державу. Глубокие
экономические изменения привели к концу века
к революции во Франции. Расшатывались
феодальные устои в Германии.
Социально-экономические сдвиги порождали идеологические
формы, противостоявшие теологическому
мировоззрению. В борьбе с ним расширялось движение,
названное Просвещением. Оно было направлено
против всего, что препятствовало росту науки и
научного мировоззрения. Укрепляется
концепция «естественного человека», сложившаяся в
прежнем столетии и выразившая принцип
формального буржуазного равенства.
Сенсуализм и эмпиризм становятся в
противовес рационализму и априоризму главными
методологическими заповедями эпохи.
Физика Ньютона и физиология Галлера
определили естественнонаучный облик этого века.
Если в механике Галилея и Декарта мир являл
собой построенное на геометрической основе
целое, в котором ни одно тело не может прийти
в движение без соударения с другим, то
механика Ньютона строилась на динамическом
принципе: тела взаимодействуют благодаря
силе тяготения. Тем самым доказывалось, что
за реальными объектами могут быть признаны
физические свойства, природа которых хотя
ближе и неопределима, но безусловно доступна
опытному познанию и математическому
обобщению. Попытка последователей Декарта
обвинить последователей Ньютона в возвращении
к «скрытым качествам» аристотелевской
физики успехом не увенчалась. Воззрение,
выдвинутое Ньютоном, прочно утвердилось в
естествознании.
Успехи механики укрепляли ее репутацию
образца точного знания. Убеждение в том, что
чем ближе мысль к этому образцу, тем выше
степень ее научности, становится всеобщим.
Одним из эффектов этого убеждения явилось
торжество ассоциативной доктрины. Она — детище
XVIII в., хотя принципы ее были открыты
раньше.
Если в предшествующем столетии один
только Гоббс учил, что все психические явления
строжайшим образом сменяют друг друга под
действием непреложных законов механики, то
теперь на этом постулате базируется мощное
направление, доминировавшее в
психологических исследованиях на протяжении двух веков.
Это направление охватывало несколько школ,
существенно расходившихся в своих
методологических позициях.
С точки зрения прогресса научного знания
о душевной деятельности наиболее
значительным являлось направление
материалистического ассоциационизма, лидером которого в
XVIII в. стал английский врач Гартли. Оно
имело многочисленных приверженцев в Англии,
Германии и других странах.
Вместе с тем серьезное воздействие на
европейскую философско-психологическую мысль
оказал идеалистический ассоциационизм
Беркли и Юма. Ассоциационизм как
направление, исключавшее из анализа психических
фактов предположения о каких бы то ни было
спонтанных силах и скрытых качествах души,
противостоял психологии способностей,
представленной в Германии школой Христиана
Вольфа, в Англии — так называемой
шотландской школой.
На почве материализма наряду с
ассоциативным учением, следовавшим
детерминистическим идеалам физики, сложилась в
рассматриваемый период еще одна психологическая
теория, обобщившая достижения биологических
наук, где все явственнее назревала идея
развития. Эта теория, созданная французскими
материалистами, выдвигала вместе с тем ряд новых
проблем, разработка которых в период
начавшегося штурма твердынь феодализма приобрела
резко выраженную политическую
направленность.
Такова в самых общих штрихах диспозиция
идейно-теоретических сил в западноевропейской
психологии XVIII в. Механодетерминистиче-

Психологические учечия в XVIII в.
131
ское объяснение природы уже в середине века
стало давать трещины, все более углублявшиеся
иод воздействием новых естественнонаучных
тенденций в области биологии.
Отличие жизненных явлений от
неорганических, оставшееся в тени в век утверждения
механической картины мира, становится объектом
специального анализа.
Опытное изучение специфики
нервно-мышечной регуляции стимулирует появление понятий
о присущих организму силах, качественно
новых по сравнению с силами неорганической
природы. Схема организма детализируется.
В ней вычленяются жизненные процессы
различных уровней. Возникает понятие о
биологической организации.
Что касается психических явлений в
собственном смысле слова, то их своеобразие
осмысливается передовыми материалистическими
учениями XVIII в. по образцу биологических
функций. Именно теперь впервые выдвигается
положение о том, что психика представляет
собой свойство, функцию не всякой материи, но
только особым образом организованной.
Стремление к детальному опытному
изучению фактов, их сопоставлению и систематиза-
Изменения в трактовке природы
психического в XVIII в. были связаны со стремлением
преодолеть дуалистические представления
Декарта — Локка. Учение о двух источниках
познания, о двух одытах — внешнем и
внутреннем — было отвергнуто как с
материалистических, так и с идеалистических позиций.
Материалисты стремились объяснить
внутренний опыт (рефлексию) теми же факторами,
что и опыт внешний, основными элементами
которого считались ощущения. Идеалисты,
принимая ощущения за первичные, ни из чего не
выводимые элементы действительности,
считали, что ими исчерпывается весь состав
познания и что поэтому нет необходимости
принимать еще один, отличный от них канал
приобретения информации о содержании человеческого
сознания вроде локковской рефлексии.
Различие между материалистическим и
идеалистическим сенсуализмом имело существенное
значение для научного прогресса.
Материалистическая ориентация направлена на поиск
причинной зависимости ощущений от процессов
в физической среде и в самом организме, тогда
как идеалистическая — сводила анализ
сознания к описанию и классификации
непосредственно данных феноменов. Исторический опыт
ции, построению классификационных схем, по
которым может быть распределено
многообразие эмпирически данного, характерно для
общего склада ума натуралистов XVIII в. Это
повлияло и на способ изображения душевной
жизни. Следы передовых тенденций
обнаруживаются в призыве построить эмпирическую
психологию, подобную опытной физике или
опытной биологии.
Общая характеристика психологической
мысли в XVIII в. была бы неполной, если не
отметить наряду с зарождением идеи об
эволюции психики как жизненного процесса первых
гипотез об ее культурно-историческом
развитии.
Они появились в связи с тем, что в ряде
учений (Вико, Монтескье, Кондорсе, Гердер)
жизнь общества осмысливается в виде
закономерного, но не физического или биологического,
а исторического процесса. Ставится вопрос о
зависимостях индивида, его сознания и
характерологических свойств от исторически
складывающихся форм культуры, от самобытных
путей развития народа, продукты деятельности
которого трактовались как первичное и
определяющее по отношению к сознанию личности.
1. Природа психического
свидетельствует, что лишь
материалистическая ориентация вела к действительному
прогрессу.
Важным узловым пунктом на пути от
концепции, разработанный Декартом-физиком, к
современным представлениям о детерминации
поведения было учение Гартли (1705—1757),
материалистическое в своем основании, хотя сам
его автор считал себя противником
материализма — установка, которая становится
понятной, если учесть особенности
идейно-политической жизни Англии XVIII в. В молодости
Гартли готовился к теологической карьере, но
неожиданно отказался от нее и занялся
медициной. Будучи практическим врачом, он в течение
многих лет совмещал свои медицинские занятия
с работой над трактатом «Размышления о
человеке» — выдающимся памятником
материалистической психологии, опубликованным в
1749 г. — через сто лет после декартовского
трактата «Страсти души».
Первая часть трактата содержала
размышления об устройстве (frame) человеческого тела
и ума, об их взаимоотношениях и влиянии друг
на друга (так гласил подзаголовок к этой
части). Второй раздел, касающийся «долга и
упований человека», носил теологический харак-

132
Психологические учения в XVIII в.
тер. Он относится к истории теологии, а не
психологии.
Гартли подчеркивал, что его общий замысел
близок к замыслам Декарта и Лейбница.
Именно в XVII в. были заложены основы причинного
механистического понимания ассоциации,
принципиально отличного от всех прежних попыток
объяснить закономерную связь психических
явлений. У классиков нового естествознания и
новой философии учились последующие поколения
ассоциацпонистов.
«Трактат Декарта «О человеке», — отмечает
Б. В. Мееровский, — равно как и другие его
философские произведения, оказал большое
влияние на формирование взглядов Гартли. С
Декартом Гартли сближало стремление вывести
поведение человека из материальных
факторов» [см. Гартли, 1967, стр. 390].
Гартли полагал, что Декарту не удалось
реализовать свой замысел из-за ограниченности
эмпирического, естественнонаучного материала,
имевшегося в его распоряжении. С тех пор
прошло сто лет, и изучение устройства и функций
человеческого тела действительно открыло
новые факты, позволившие внести коррективы
в декартову схему. Но наряду с достижениями
биологии и медицины имелся другой важный
источник гартлианской психологии — физика
Ньютона. Гартли указывал, что именно
ньютоновские труды — «Оптика» и «Начала» —
привели его к основной идее — учению о
вибрациях, на котором базируется учение об
ассоциациях.
Учение о вибрациях относилось к области
физики и физиологии, а не психологии. Но мы
уже неоднократно сталкивались с тесной
взаимосвязью понятий, представляющих самые
различные области исследований. Так же обстояло
дело и у Гартли, психологическое учение
которого не могло бы сложиться без
физико-физиологической гипотезы, почерпнутой у
Ньютона.
В эту эпоху считалось, что в роли агента
нервной деятельности выступают хорошо нам
знакомые «животные духи», генеалогия которых
восходит к древней пневме.
В начале XVIII в. в физиологии
доминировало мнение знаменитого голландского врача Бур-
гава (1668—1738) о том, что нервы —это
трубки, заполненные непрерывно движущимися
«животными духами» (в отличие от взгляда
Декарта, считавшего нервы «нитями»),
Ньютон в противовес Бургаву утверждал, что
нервы — это не трубки, а твердые «капилламен-
ты» и в качестве таковых являются
вибрирующей средой. Вибрации эфира передаются этой
среде, распространяясь от органов чувств к
органам движений. Гипотеза Ньютона носила
умозрительный характер (вопреки
знаменитому ньютоновскому кредо: «hypothèse not fin-
go» — «гипотез не выдумываю»). Но она
выражала в форме, не имеющей никакого
эмпирического основания, важное предположение о том,
что нервная система—это система, подчиненная
физическим законам. Соответственно и
продукты ее деятельности включались в строго
причинный ряд, ничем не отличающийся от
действия причин во внешнем, физическом мире.
Этот ряд охватывал поведение всего
организма — от восприятия вибраций во внешней среде
через вибрации мозгового вещества к
вибрациям мышц. Тем самым, так же как и у Декарта,
объектом объяснения становилось поведение
целостного организма, а не его отдельных
органов или частей. И поскольку психические
процессы признавались неотделимыми от своей
физиологической основы, они также ставились
в однозначную зависимость от характера
вибраций.
Нервные вибрации Гартли различали по
четырем параметрам: степени, месту, роду и
вектору (line of direction).
Под степенью понимались различия в
амплитуде нервных вибраций, обусловленные силой
или слабостью внешних впечатлений. Под
родом вибраций имелась в виду их частота.
Психический коррелят этого параметра — различия
в качестве ощущений. Параметр места
характеризовал пространственную локализацию
нервных вибраций в головном мозгу. Под
вектором понималось направление, по которому
распространяются вибрации соответственно
различиям между сенсорными нервами —
зрительным, слуховым и др.
Перед нами весь спектр коренных и для
современной науки вопросов о нейродинамике
психической деятельности. Они
сформулированы на языке XVIII в. Но от этого они не
становятся менее значимыми. Напротив,
испытываешь восхищение перед проницательностью
Гартли, сумевшего при отсутствии каких бы то
ни было позитивных знаний о природе нервных
процессов выдвинуть ряд
физико-физиологических гипотез, родственных по своему
категориальному смыслу современным исканиям.
Ведь все гартлианское учение о вибрациях
ставит целью определить нейродинамические (а не
чисто морфологические) эквиваленты
психических процессов, выявить функциональные
телесные факторы, ответственные за различия
в модальностях, силе, качестве сенсорных
продуктов и их преобразованных копий — идей.
В современной науке эти физиологические
эквиваленты и факторы описываются не как виб-

Психологические учения в XVIII в.
133
рации, а (на кибернетическом языке) как
частотно-импульсный код.
Физиология успешно продвигается по пути
исследования нервных процессов на клеточном
и субклеточном уровнях. Однако мы все еще
почти ничего не знаем о зависимости различий
в модальностях, силе и качестве простейших
ощущений (не говоря уже о более сложных
психических феноменах) от свойств
частотно-импульсного кода. Общее же понимание этой
зависимости строится в принципе на тех же
началах, которые утвердил Гартли.
Все нервные вибрации Гартли разделял на
два вида: большие и малые. Вторые возникают
в белом веществе головного мозга как
миниатюрные копии (или следы) больших вибраций
в черепномозговых и спинномозговых нервах.
Учение о малых вибрациях объясняло
возникновение идей в их отличии от ощущений, а тем
самым от всего «внутреннего мира»,
единственным строительным материалом которого,
согласно Гартли, служат идеи. Поскольку же
первичными считались большие вибрации в
нервной системе, возникающие под воздействием на
нее «пульсаций» внешнего эфира, «внутренний
мир» идей выступал как миниатюрная копия
реального взаимодействия организма с миром
внешним.
Однажды возникнув, малые вибрации
сохраняются и накапливаются, образуя «орган»,
который опосредствует последующие реакции на
новые внешние влияния. Благодаря этому
организм в отличие от других физических объектов
становится обучающейся системой, имеющей
собственную историю.
Основа обучаемости — память — способна
запечатлевать и воспроизводить следы прежних
воздействий. Она для Гартли — общее
фундаментальное свойство нервной организации, а не
один из психических познавательных процессов
(каковой оказалась память в некоторых
современных классификациях).
« Гартлианская вибрационная неврология
мнемических процессов, — замечает историк
науки Клейн, — не так уж чужда воззрениям
нейрофизиологов XX столетия» [Klein, 1970,
стр. 627]. Современные представления о
природе мнемического следа, являясь «почти чистой
загадкой» [Gerard, 1953, стр. 121], созвучны
гартлианской мысли о том, что внешние
впечатления оставляют следы, отпечатки или
образцы («vestiges, tipes or images»), субстратом
которых являются «застаивающиеся»
миниатюрные вибрации в головном мозгу.
Учение о вибрациях составляло первую часть
гартлианской системы. Ее второй частью
являлось учение об ассоциациях. В какой мере эти
учения были связаны между собой? Оказало ли
учение о вибрациях существенное влияние на
развитие психологических представлений? Или
оно было всего лишь некоторым историческим
курьезом, возникшим из-за неправомерной
экстраполяции физической схемы на
физиологическое устройство организма?
Мнение самого Гартли относительно того,
является ли учение о вибрациях непременным
компонентом его психологической системы, или
последняя имеет самостоятельное значение и не
зависит от того, подтвердится ли «вибраторная»
гипотеза или нет, не отличалось
определенностью. С одной стороны, Гартли писал о том,
что «учение об ассоциациях основано на учении
о вибрациях» (подчеркнуто мной. —М. Я.)
[Гартли, 1967, стр. 300]. С другой — мы
встречаем у него следующее утверждение: «Учение
об ассоциации идей может стать фундаментом
и руководством для наших будущих
исследований, чтобы ни случилось с учением о
вибрациях» [там же, стр. 264]. Выходит, что прочным
в своей общей конструкции Гартли признавал
лишь ассоциативную теорию, вибраторной же
гипотезе отводилась вспомогательная роль.
Последующие материалисты, в частности
преемник Гартли —Пристли (1733—1804),отказались
ставить истинность ассоциативной теории в
зависимость от приданной ей Гартли
физико-физиологической опоры. Переиздавая гартлиаи-
ский трактат, Пристли отбросил вибраторную
гипотезу своего учителя, подчеркнув тем самым,
что учение об ассоциациях сохраняет свою
объяснительную ценность независимо от
физиологических представлений, с которыми его
соединил Гартли.
Рассмотрение этого вопроса представляет
интерес не только в плане выяснения
эвристической функции, которую сыграла идея,
почерпнутая Гартли у Ньютона, в развитии
психологии, но и в более широком плане изучения
междисциплинарных взаимодействий, в данном
случае — взаимодействия физических и
психологических представлений.
Мы не можем ограничиться мнениями
отдельных исследователей о значимости или влиянии
той или иной гипотезы, соответственно и
мнениями самого Гартли и его ученика Пристли
о характере связи между учением о вибрациях
и учением об ассоциациях. Адекватный ответ
на поставленный вопрос требует
категориального анализа, т. е. соотнесения учения о
вибрациях с объективной логикой развития
психологической мысли. С этих позиций очевидно, что
почерпнутая в физике вибраторная гипотеза
вовсе не являлась вспомогательным
средством — своего рода «лесами», которые легко

134
Психологические учения в XVIII в.
убирались после того, как была возведена
психологическая система — учение об ассоциациях.
Учение Гартли было не столько переносом
принципов ньютоновской механики, сколько
приспособлением этих принципов к задачам
построения своеобразной телесной «машины»,
соответствующей нуждам определенной
психологической теории. Ведь гартлианская гипотеза
о малых вибрациях в нервах, их резонансе и т. д.
была изобретена с целью перевести новую
психологическую схему на физический язык,
который был специально преобразован с целью
выражения и обоснования психологических идей.
Здесь перед нами выступает одна из важных
особенностей междисциплинарного
взаимодействия. Равно ошибочными были бы два
предположения: а) считать, что система Гартли — это
прямой перенос в психологию одной из
естественнонаучных гипотез с целью выведения
психологических закономерностей из физических;
б) считать, что гипотеза вибраций заимствована
из физики с целью проиллюстрировать
закономерность, установленную и помимо нее,
придать этой закономерности видимость строгого
естественнонаучного обоснования.
Гартли действительно находился под
влиянием ньютоновского строя идей 1 и действительно
опирался на соображения, высказанные
Ньютоном в связи с критикой традиционной
концепции «животных духов». Но решал Гартли
задачи, выдвинутые логикой развития
категориального строя психологии, а не оптики или
механики. Важнейшей среди этих задач являлось
преобразование взгляда на психическое как
тождественное совокупности осознаваемых
субъектом феноменов, т. е. декарто-локковской
концепции сознания.
С точки зрения этой концепции все, что
совершается за пределами сознания, относится
к области физиологии. Напомним, что Лейбниц
первым выступил против этого воззрения,
противопоставив ему учение о бессознательной
душе. Гартли называет имя Лейбница вслед за
именем Декарта как автора, образ мыслей
которого ему близок [см. Гартли, 1967, стр. 301]. Но
Лейбниц, разрабатывая понятие о
бессознательном, выводил его из природы души, тогда как
для Гартли такое решение было неприемлемо.
Он искал материалистическое объяснение
процессов, которые не представлены в сознании, но
которые вместе с тем детерминируют его работу.
Лейбниц назвал эти процессы малыми
перцепциями, образующими тот айсберг, незначитель-
1 Гартлп подчеркивал, что ставит целью
применить к изучению сознания метод, которому следовал
Ньютон, — метод дедукции принципов из явлений.
ная вершина которого открывается уму при
наблюдении за собственной деятельностью. Гартли
назвал эти процессы чувствованиями. Они
складываются, по Гартли, в объективной
системе отношений, т. е. независимо от рефлексии, и
сама деятельность рефлексии, с его точки
зрения, является их производной.
Где локализованы эти «чувствования»? Их
субстратом, согласно Гартли, является не душа,
а нервная система — материальный орган, более
конкретно — белое вещество головного и
спинного мозга. Таков морфологический субстрат
«чувствований».
Но какова их физиологическая основа?
Каким образом ощущения соединяются в
пучки ассоциаций, как возникают идеи и как
ощущения совместно с идеями определяют и
направляют мышечную активность организма?
Чтобы ответить на эти вопросы, не обращаясь
к понятию о душе, следовало представить
телесный механизм, способный создавать
эффекты, описываемые учением об ассоциациях.
Гартли признает, что он принял вибрационное
движение за исходное, поскольку именно оно
«более подходит к природе ощущения, чем любой
другой вид движения» [Гартли, 1967, стр. 264].
Оно представляется также «более подходящим
к способностям порождения идей и их
возбуждения посредством ассоциации» [там же].
Итак, врач Гартли отобрал в ньютоновской
физике те представления, которые были
восприняты им как «наиболее подходящие» для
решения психологических задач. Если бы не было
«вибраторной» гипотезы Ньютона, психологам
материалистического направления пришлось бы
ее выдумать.
Либо душа, либо нервная система — третьего
не дано. Схема Гартли была не «настоящей»,
а воображаемой физиологией мозга. Но в
условиях XVIII в. она являлась единственной
возможностью представить объективную динамику
психических процессов, не обращаясь вслед за
Лейбницем к душе как объяснительному
понятию.
Следует вместе с тем подчеркнуть, что эта
схема являлась психофизиологической, а не
чисто физиологической.
Гартли проводит четкое разграничение
между «ощущениями» как таковыми и «идеями
ощущений». Только вторые представляют
уровень сознания. Исходный элемент душевной
деятельности — это неосознаваемые ощущения,
возникающие в результате прямого воздействия
физического раздражителя на нервную ткань
в качестве ее психического «эквивалента».
Если читатель, пишет Гартли, «признает
простой случай связи между душой и телом при

Психологические учения в XVIII в.
135
ощущении... и предположит только, что в
мозговом веществе совершается изменение,
пропорциональное и соответствующее каждому
изменению в ощущениях, то учение о вибрациях,
изложенное здесь, объяснит все остальное:
происхождение наших идей и движений и то, как
совершаются ощущения, а также идеи и
движения» [Гартли, 1967, стр. 301].
Ни учение о происхождении идей из
ощущений, ни представление о способности идей
возбуждаться но ассоциации не являлись новым
словом.
Почему же в таком случае Гартли пишет
о большой «сложности, широте и новизне
предмета» [там же, стр. 200]? Почему он потратил
18 лет на обоснование своей гипотезы? Ее
действительно новаторский характер выражало
последовательно материалистическое объяснение
бессознательных психических процессов и
выведение из их закономерного хода всего, что
считалось уникальной деятельностью
сознания, — рефлексии, волевых и интеллектуальных
актов. Учение Гартли — это первая
материалистическая концепция бессознательного.
«Поскольку... ощущения передаются духу
(mind) благодаря эффективности материальных
причин мозгового вещества, как признано всеми
физиологами и врачами, то мне представляется,
что способности к порождению идей и
возбуждению их при помощи ассоциации также
должны возникать из материальных причин и,
следовательно, должны позволять объяснение на
основе сложных влияний малых частей материи
друг на друга» [там же, стр. 264].
Созвучные ньютоновской механике идеи ас-
социационизма получили своеобразное
преломление в идеалистической философии, где,
однако, они полностью утратили свой
детерминистический смысл.
Идеализм последовательно развил интроспек-
циопистские тенденции, заложенные в учении
о сознании Декарта и Локка, тогда как гарт-
лианской системе пнтроспекционизм был
чужд.
Как отмечалось, у Локка «идеи ощущения»
служили посредниками между сознанием и
физическим миром. У Беркли и Юма они из
посредников становятся объектами, за которыми
никакой другой познаваемой реальности не
существует. Реально только то, что дано сознанию
в виде непосредственно воспринимаемых
феноменов.
Естествознание и базирующаяся на нем
психология исходили из того, что физическое и
физиологическое независимы от восприятия и
создают его, служат его непременной
предпосылкой. Беркли же доказывал противное: образ не
воспроизводит ничего внешнего и не может
рассматриваться как эффект контакта, способного
ощущать тела с другими телами, ибо сами эти
тела — не что иное, как комплексы ощущений.
Софизм состоял в том, что реальность,
постигаемая посредством ощущений,
отождествлялась с самими этими ощущениями.
В своем трактате «Новая теория зрения»
[1709] Беркли противопоставил геометрическое
пространство чувственному знанию о
пространственных отношениях. Такое знание
складывается из различных ощущений — чисто
зрительных, мышечных, осязательных. Отношения
между ними и создают протяженный мир,
принимаемый за объективно данный. Анализ
чувственных признаков, необходимо участвующих
в построении образа вещи, ее формы, движения
и др., затрагивал мало изученные в прежних
теориях особенности восприятия. Но этот
анализ служил у Беркли обоснованию субъективно-
идеалистической доктрины о том, что «esse est
percipi» («быть — значит быть в восприятии»).
Беркли отверг разграничение чувственных
качеств на первичные и вторичные.
Сперва он интерпретировал вторичные
качества как субъективные феномены, которым
ничто внешнее не соответствует, а затем развил
тезис о том, что и природа первичных качеств
такова же. Твердость, непроницаемость и
другие свойства, присущие, согласно Гоббсу,
Ньютону, Локку и другим, вещам самим по себе,
перемещались в сознание. Их объективная
ценность испарялась. Если тела, лишенные
вторичных качеств, все же оставались внешними
телами, способными порождать ощущения, то,
будучи лишены остальных качеств, они
становились чистыми фикциями.
Отношение первичных и вторичных качеств
вещей Беркли заменяет отношением
осязательных и зрительных ощущений. Они связаны
символическим знаковым отношением. Одно
служит знаком другого. Никакие иные типы связей
(в частности, каузальные), согласно Беркли,
невозможны. Огонь при сближении с ним не
причина боли, а знак, предупреждающий о ней.
По одним знакам мы можем предугадать
другие, и это достаточно для «правильного»
поведения.
В познании, согласно Беркли, ум пассивен.
Он лишь наблюдает смену феноменов, между
которыми нет необходимой связи. Вместо
ассоциации Беркли предлагает говорить о
«суггестии»: одна идея намекает на другую, внушает
ее, «без того, чтобы была какая-нибудь
необходимость в их сосуществовании». Термин
«суггестия» используют в дальнейшем и другие пси«
хологи-интроспекционисты (Томас Браун).

136
Психологические учения в XVIII в.
Беркли подчеркивал, что существование идей
«в уме» вовсе не предполагает, что они
находятся «в голове». Ведь пространства, как
внешней реальности, как «пространства Ньютона»,
вообще не существует, и, соответственно, в нем
не могут локализоваться ни идеи, ни голова.
Идеи могут относиться только к
воспринимающему их уму.
Защитник религиозной догматики, Беркли
спасался от солипсизма обращением к
божеству, могуществом которого создапо нечто
большее, чем созерцающее самое себя
индивидуальное сознание.
Юм, заняв последовательно скептическую
позицию, провозгласил единственным объектом
познания опыт. О двусмысленности понятия об
опыте у Локка речь шла выше. Ощущения
связывали ум с реальностью, рефлексия отделяла
от нее. Юм отбросил рефлексию как источник
познания. Когда мы непосредственно глядим
в себя, писал он в «Трактате о человеческом
разуме», то никаких впечатлений ни о
субстанции, ни о причинности, ни о других понятиях,
будто бы выводимых из рефлексии, вовсе не
получаем. Единственное, что замечается, это
связки различных перцепций, быстро
сменяющих друг друга.
Рефлексия действительно являлась
сомнительным источником. Понятийное знание
невыводимо из наблюдений индивида за
деятельностью собственного ума.
Отказавшись от рефлексии, Юм, однако,
остается на почве интроспективной трактовки
психического. Не из элементов реальности, а из
элементов интроспективно понятого опыта
складывается доступный нам мир. Он построен
из впечатлений («импрессий»), к которым,
согласно Юму, относятся (с точки зрения
современной терминологии) ощущения, восприятия,
эмоции, страсти и «идеи» как копип
впечатлений.
Юмистское учение развило наиболее слабый
пункт локковского сенсуализма. В качестве
причины ощущения Локк принимал реальную
зависимость работы органов чувств от воздействия
внешних раздражителей. Превращение же этого
раздражителя в факт сознания происходит,
согласно Локку, благодаря рефлексии
(внутреннему чувству): иметь «идеи» (в том числе
«идеи» ощущения) и сознавать их — одно и то
же. Образ, возникающий в системе реального
взаимодействия организма с внешним миром, и
представленность этого образа в сознании
отождествлялись. Это и вело к субъективному
идеализму, утверждавшему, что единственной,
реальностью является то, что дано сознанию
непосредственно.
Локковская «идея ощущения» имела
двойственную природу. Она означала как отнесенность
к внешнему объекту, так и содержание
рефлексирующего сознания. Берклп оставил за ней
только второе значение. Следуя за Беркли, Юд
разделил «идеи» на два класса феноменов
внутри самого сознания, устраняя вопрос об
отнесенности к внешнему. Но тогда они могли быть
разграничены только по субъективным
признакам: живости, силе и т. д. «Идеи» зависят от
«импрессий» и следуют друг за другом по
определенным правилам.
Механика Ньютона своеобразно преломилась
в изображенной Юмом динамике психических
атомов. Согласно Юму, связь дана внутрп
самих элементов сознания и не требует никакой
иной основы.
Притяжение этих элементов друг к другу
может быть описано по типу физического,
которое ведь также не нуждается в допущении сил,
внешних по отношению к взаимодействующим
телам. Но юмовский внутренний мир сознания
представлял призрачную сферу, лишенную
связи с ньютоновским космосом, само
существование которого в качестве объективной
реальности было поставлено под сомнение.
Концепция Юма свидетельствует о том, что
отклонение рефлексии или внутреннего опыта
как особого источника сведений о психических
актах может сочетаться с крайним интроспек-
ционизмом, позиций которого и
придерживался Юм, утверждавший, будто область
психического исчерпывается непосредственно
сознаваемым.
Против ассоциативной психологии
выступила так называемая шотландская школа (ее
представители были профессорами
университетов в Шотландии). С целью защиты
религиозных догматов она подвергла критике как
материалистический взгляд на происхождение
знания из чувственного опыта, так и
идеалистический сенсуализм Беркли и Юма.
Родоначальник школы Томас Рид (1710—1796) выступил
с концепцией, согласно которой каждый
человек рождается с запасом готовых принципов и
истин, позволяющих ему независимо от опыта
различать дурное и хорошее, прекрасное и
безобразное.
В своей первой психологической работе
«Исследование человеческого духа (mind) на
основе принципов здравого смысла» [1764] Рид
писал, что если философия вступает в конфликт
со «здравым смыслом» (common sense), то тем
хуже для философии.
Вера в существование внешнего мира и души
незыблема. Она присуща человеку, каким он
вышел из рук творца. Душа изначально актив-

Психологические учения в XVIII в.
137
на. Она наделена силами или способностями,
благодаря которым человек воспринимает,
размышляет, вспоминает и т. д. Известный
историк психологии Боринг не без основания назвал
ридовские приемы объяснения словесной
магией [см. Boring, 1950, стр. 207].
На прогресс психологин «шотландская
школа» существенного влияния не оказала. Ее
концепция дарованных свыше сил духа и законов
веры была не совместима с естественнонаучным
анализом познания.
Для психологии способностей была
характерна установка на скрупулезное описание и
возможно более прочную классификацию
различных групп психических явлений. В Германии
Христиан Вольф (1679—1754) выступил с
планом разработки эмпирической психологии
(подобной экспериментальной физике). Одна из его
книг так и называлась «Эмпирическая
психология» [1732]. В ней психические феномены
распределялись с большой педантичностью по
иерархически расположенным классам.
Возникал своеобразный «анатомический театр
человеческой души»: для каждого из классов
предполагалась соответствующая способность как его
причина и основание.
Индетерминизм обессмысливал попытки
«психологии способностей» ввести в
философский обиход понятия, указывающие на
активный характер психической жизни. Если
материалистически ориентированная ассоциативная
психология была сильна своей установкой на
раскрытие причинных факторов
интеллектуальных и волевых процессов, то «психология
способностей» не могла указать для этих
процессов никаких иных оснований, кроме далее
неразложимых, ни из чего не выводимых и ничем не
объяснимых сил или способностей души.
Отъединенная от реального взаимодействия
человека с миром, способность превращалась в
мифологическую сущность. Появление в
XVIII в. эмпирической психологии отразило
некоторые общие особенности естествознания
этого периода — «века великих коллекционеров
и классификаторов» [Бернал, 1956, стр. 357],
века, для которого символом научной веры стал
эмпиризм.
Общий вывод о переходе психологической
мысли в XVIII в. в русло эмпиризма может
быть принят лишь при условии
дифференцированного отношения к этому новому течению
(так называемая эмпирическая психология).
Внутри него совершенно отчетливо
противостояли друг другу два направления —
детерминистическое, неразрывно связанное с системой
объяснительных понятий естествознания,
скреплявшее вопреки деизму, а иногда и тео-
логизму некоторых ее представителей (Гартли)
материалистическое воззрение на человека, и
идеалистическое, пытавшееся приспособить
интроспективное понимание сознания к
требованиям времени.
Если под знаменем эмпиризма — строго
опытного исследования психики — выступали
школы и направления, стоявшие на разных идейно-
научных полюсах, то объяснение этому следует
искать в неопределенности понятия об опыте.
С точки зрения одних, под опытом следует
разуметь «непосредственно данное», в смысле
феноменов, постигаемых интроспекцией. С точки
зрения других, опыт психологического
познания ничем не отличается от опыта
естественных наук.
Эмпирическая психология в трактовке
Беркли, Юма, представителей шотландской школы
и школы Христиана Вольфа существенно
отличалась от эмпирической психологии Гартли и
французских материалистов.
Поэтому нам представляется исторически
более правильным, проводя разграничения между
психологическими течениями рассматриваемого
периода, исходить не из традиционной
дихотомии: ассоциативная психология — психология
способностей, а из другой дихотомии:
эмпирическая психология, базировавшаяся па
«внутреннем опыте» (интроспекции), и
эмпирическая психология, базировавшаяся на «внешнем
опыте» в смысле изучения душевной
деятельности с помощью принятых естествознанием
понятий и приемов.
Если принять эту классификацию, то станет
очевидно, что психология способностей (прежде
всего так называемая шотландская школа),
выступавшая в виде антипода ассоциационизма,
в действительности являлась таковым лишь по
отношению к его материалистическому крылу.
Что же касается ее претензий на строго
эмпирический подход к душевным актам, то в этом
она стояла на общей почве с идеалистическим
ассоциационизмом Беркли — Юма, а именно на
точке зрения, согласно которой истинно
психологический опыт достигается только благодаря
способности субъекта постигать феномены
собственного сознания. Расхождение шотландской
школы с берклианцами и юмистами состояло в
том, что эта школа, стремясь спастись от
свойственного им солипсизма и отстоять
непоколебимость религиозных верований, утверждала, что
каждому человеку дарован свыше запас
прирожденных принципов, которые им постигаются
путем тщательного внутреннего наблюдения за
жизнью собственной души. Тогда-то, согласно
учению этой школы, и раскрываются
изначальные силы человеческой природы, лежащие

138
Психологические учения в XVIII в.
в основе различных групп психических явлений.
Это и есть способности.
Шотландскую школу, так же как и
идеалистический ассоциационизм, отличало полное
игнорирование физиологических механизмов
психики. Ее многословные трактаты соединяли
описание данных самонаблюдения и житейских
наблюдений с концепцией «здравого смысла»,
ставшей в XVIII в. популярной у «трезвой»
английской буржуазии.
Но не такой «эмпиризм» определил
продвижение психологического знания на новые
рубежи, а действительно опытное исследование
физиологических систем, функцией которых
является психика. Складываются
естественнонаучные предпосылки для перехода к
пониманию психики как свойства организованной
материи. Не механика, а биология становится
основой детерминистического анализа
сознания.
Материя способна мыслить в силу своей
организации. Этот вывод определил вклад француз-
ских материалистов в понимание природы
психического. Понятие об организации явилось
симптомом важного сдвига в общем
истолковании принципа детерминизма, который не
отождествлялся с физикалистским взглядом на
природу (в декартовском ли или в ньютоновском
варианте). На передний план выдвигаются
чуждые механическим системам факторы. В
техническом устройстве, подчеркивал Дидро, нет
произвольно-сознательных движений, «в то время
как в машине из плоти эти движения, будучи
столь же необходимыми, сопровождаются
сознанием и волей» [Дидро, 1935, стр. 422].
Теория «естественного человека» придала
крайнюю остроту проблеме соотношения между
прирожденными особенностями индивида и
внешними условиями, под которыми
понималась не только природная, но и социальная
среда. Сенсуализм как гносеологическая доктрина
освобождал умственную деятельность от каких
бы то ни было зависимостей, кроме
обусловленных непосредственным общением индивида
с внешним миром.
Французские материалисты распространили
направленный против феодального понимания
духовной жизни сенсуализм на область
психологии личности, ее способностей и характера.
Главная идея состояла в утверждении
решающей роли воспитания и законов.
Соответственно обязанности по усовершенствованию
общества возлагались на воспитателей и
законодателей. Яркое и страстное обоснование этой идеи
содержалось в проделавших триумфальное
шествие по Европе сочинениях Руссо и
Гельвеция.
Мыслителей, группировавшихся вокруг
«Энциклопедии», объединяло убеждение в
необходимости реформировать общественную жизнь
Франции.
Это общее движение не было монолитным;
оно представляло интересы различных
социальных групп. Не во всем совпадали и позиции
энциклопедистов материалистического
направления. Увлеченный критикой реакционной
идеологической доктрины, защищая принцип
естественного равенства всех людей и во всех
отношениях, Гельвеций в своих книгах «Об
уме» и «О человеке» пришел к односторонним
выводам, встретившим возражения Дидро.
Взгляды Гельвеция обнажили ограниченность
индивидуалистической концепции, лежащей в
основе сенсуализма Локка и Кондильяка.
Индивидуально-психологические особенности
личности выводились из ее физиологических
потребностей, чувственных интересов и личного
опыта. Воспитательное воздействие возводилось
в степень силы, способной лепить из людей что
угодно.
Такой взгляд, выражая новое понимание
человека, противостоявшее феодальному, в то же
время нес отпечаток буржуазной идеологии.
Личность отъединялась от общественно-
исторического процесса, от сложной системы факторов,
обусловливающих ее способности и характер.
Непосредственно испытываемые ею телесные
потребности и страсти, чувственный контакт
с окружающим лревращались в главного
двигателя умственного развития человечества.
(Дидро) подверг критическому разбору слабые
стороны построений Гельвеция — нужно было
лишить вражеский лагерь аргументов против
материализма. «Он говорит, — замечал Дидро,—
воспитание значит все. Скажите: воспитание
значит много. Он говорит: организация не
значит ничего. Скажите: организация значит
меньше, чем это обычно думают» [1935, стр. 215].
Дидро, будучи, как и его единомышленник, ма-
териалистом «снизу», идеалистом «сверху», не
мог подняться до историко-материалистической
трактовки личности. И все же его возражения
говорят о более проницательном подходе к
проблеме, о стремлении ввести психическое
развитие индивида в широкий биологический и
исторический контекст.
Дидро не принимает также культ
непосредственного чувствования и
индивидуалистической мотивации, выдвинутый Гельвецием. Он
отклоняет его как в плане познавательном, так
и этическом. «Мне нужны, — требовал он, —
специфические для человека причины» [т а м ж е,
стр. 147]. Они остались скрыты и от Дидро, но
проблема различий в умственной деятельности

Психологические учения в XVIII в.
139
человека и животных, равно как проблема
специфических «социальных удовольствий и
страданий», выступала перед ним вполне отчетливо.
И поскольку он подходил к ним как
материалист, они, согласно его пониманию, необходимо
должны быть выражены в терминах телесной
организации.
Гельвеций не знал другой детерминанты,
кроме внешнего толчка. Отсюда его концепция
«случая». Гениями или глупцами людей делают
обстоятельства, в которых они случайно
оказываются.
Для Дидро же «случай» лишь условие,
эффект которого зависит от устройства п
возможностей «человеческой машины». Откуда же
берется ее конструкция? Она, по Дидро, продукт
естественной истории.
Гепстич££щщ нагл яд на умственную
деятельность внес Локк — учитель всех последующих
сенсуалистов и ассоциационистов. Однако для
Локка исходным являлся анализ сознания, тогда
как для Дидро — анализ природы. Отсюда и
различие в методе. У Локка орудием служит
интроспекция, посредством которой идет поиск
простых идей и их сочетаний, у Дидро же —
позиция натуралиста, изучающего наделенные
психикой тела в том же объективном ракурсе,
что и все другие. Душа ничто без тела. «Я
утверждаю, что ничего нельзя объяснить без тела»
[т а \г ж е, стр. 480].
Это не означало, что психическое по своему
«материалу» или способу детерминации
отождествлялось с другими непсихическими
свойствами материи. Принцип развития позволил
трактовать организм как динамическое целое,
построенное из систем различного уровня.
Каждый орган может рассматриваться как
«особое животное». Истинно человеческими
принято считать произвольные действия. Но
«действие, называемое произвольным, не более
произвольно, чем непроизвольное, только
причина его отодвинута на одну ступеньку
дальше» [там же, стр. 477]. Так зарождалось
представление о различных уровнях интеграции
органов «человеческой машины».
Развил его Кабанис (1757—1808), к
которому перешли методологические принципы,
выработанные предшествующими поколениями
материалистов. Сознание, по Кабанису, не
локализованное в мозгу духовное начало
(субстанционального или феноменального характера), а
функция этого телесного органа, не уступающая
по степени реальности и телесности другим
функциям организма. Общим у этой функции
с другими является, по Кабанису,
принципиальный способ переработки поступающего извне
материала.
Обсуждая вопрос о природе мышления,
Кабанис предложил следующую формулу: «Чтобы
получить правильную идею о действиях,
результатом которых является мысль, мы должны
рассматривать мозг как особый орган,
специально предназначенный для ее производства, так
же как желудок и кишки предназначены для
пищеварения, печень для очищения желчи,
слюнные железы для изготовления слюны.
Впечатления, достигающие мозга, приводят
его в деятельное состояние, подобно тому
как пищевые продукты, попадая в желудок,
вызывают выделение в достаточном
количестве желудочного сока и движения,
благоприятствующие их растворению» [Cabanis,
1805, стр. 153-154].
Это новаторское положение о том, что
процесс мышления осуществляется по такому же
типу, как процесс пищеварения, желче- и
слюноотделения и т. д., и дало повод утверждать,
будто, с точки зрения Кабаниса и
материалистического направления в целом, мозг «выделяет»
мысль так же, как печень желчь или почки
мочу. Между тем никто из французских
материалистов никогда не делал подобного вывода
о «мыслевыделении». Речь шла о другом — об
идентичности принципиальной схемы
функционирования органов: «вход» — «центральные
процессы» — «выход», а не об идентичности
продуктов, как в дальнейшем стали утверждать
противники материализма с целью его
скомпрометировать. Нелепость предположения, будто
мысли можно собирать в пробирки, колбу и т. д.,
казалась достаточно сильным аргументом
против материалистического мировоззрения в
целом.
Между тем Кабанис никогда не утверждал
подобной нелепости. Процесс мышления он
описывал следующим образом: «Впечатления
достигают мозга посредством нервов; в то время
они еще изолированы и бессвязны. Мозг
приходит в активное состояние, он начинает
действовать и вскоре превращает их в идеи, которые
получают внешнее выражение в языке мимики
или жестов или в знаках слов и письма» [т а м
же, стр. 522]. Стало быть, не «вещество мысли»,
подобное секреции желез, а слова и жесты —
таковы внешние продукты мозговой работы. Но
что представляет собой внутренний процесс
мышления, порождающий эти слова и жесты?
«Могут сказать, — писал Кабанис, — разве нам
известны органические движения, посредством
которых осуществляются функции мозга? Но и
действия, посредством которых нервы желудка
определяют различные операции, из которых
состоит пищеварение... не менее скрыты от
нашего исследования» [там же, стр. 154].

140
Психологические учения в XVIII в.
Слабость позиции Кабаниса была обусловлена
тем, что он обособлял идейный продукт не от
мозга (представляя его якобы как выделяемое,
секрет), а от объекта. Без связи
(познавательной и действенной) с объектом психическое
невозможно ни на одном уровне. Отнеся
переработку идей за счет внутримозговой механики,
Кабанис становился на путь физиологизации
не только индивидуального, но и общественного
сознания. При этом человеческие идеи
трактовались им в связи с запросами эпохи не столько
Следуя за Декартом, но отвергая его дуализм,
Гартли и другие приверженцы
материалистического направления в ассоциативной
психологии распространили рефлекторный принцип на
все поведение человека.
То, что Декарт относил к активным
состояниям души, имеющим основания в ней самой
(как субстанции) и ни в чем более, а именно
умственные и волевые акты, перемещалось
теперь, если пользоваться декартовским
языком, в разряд «страстей» (страдательных
состояний) .
Чтобы реализовать эту идею и показать, как
из законов ассоциации выводятся все процессы,
для которых Декарт не видел другой причины,
кроме сознающей себя души, Гартли
сконструировал свою «нервную машину».
Этот вибрирующий аппарат воспринимается
с современной точки зрения как чистая фикция
(нервные процессы мыслились по типу
акустических колебаний, а субстратом психики
считалось белое, а не серое вещество головного
мозга).
Но с точки зрения логики развития науки он
имел важный категориальный смысл,
придающий гартлианской схеме характер крупной
вехи на пути от декартовской концепции
рефлекса к сеченовской. Эту схему можно оценить как
«междисциплинарную», поскольку в ней
пересекались три направления исследований —
психологическое, физиологическое и
физическое.
Междисциплинарный характер носило, как
мы уже знаем, и декартовское открытие
рефлекторной природы поведения, возникшее на
стыке идей картезианской физики, новой
физиологии (Гарвей) и зародившейся уже в эпоху
Возрождения потребности психологической
мысли в том, чтобы преодолеть аристотелевское
учение о душе и по-новому понять
детерминацию поведения человека. Ровно столетие
отделяло декартовский трактат «Страсти души»
в гносеологическом, сколько в этическом плане.
Учение об идеях — «идеология» — интересовало
прежде всего с точки зрения роли идей как
регуляторов поведения. Основой морали
признавалась физиологическая организация. Но
если у Дидро и его соратников этот тезис имел
разрушительный по отношению к старому
мировоззрению смысл, то с воцарением
буржуазных порядков он используется так
называемыми «идеологами» (Дестю де Трасси и другие)
для увековечивания этих порядков.
2. Учение о рефлексе
[1649] от гартлианского трактата «Размышления
о человеке» [1749].
Развитие естествознания за этот период
стимулировало дальнейшее развитие
материалистической психологии. Великие
материалистические учения XVII в. — Гоббса и
Спинозы — создали методологическую почву для
разрушения постулата о субстанциональности
души (сознания).
Теперь слово было за изучением и
объяснением конкретных нервно-психических явлений.
Успехи нервно-мышечной физиологии начиная
от открытия Глиссоном раздражимости,
исследований Виллисом, Сваммердамом и другими
натуралистами непроизвольных движений
подрывали декартовский принцип тождества
психического и непосредственно осознаваемого.
Выходило, что различные органы тела сами
по себе способны выполнять функции, которых
нет у механических устройств (типа маятника,
мельничных жерновов и т. п.), но которые
вместе с тем реализуются «сами собой», без
вмешательства души как сознающей себя
сущности.
Между «чистым» автоматизмом
органического тела (подобным работе сердечной мышцы)
и действиями, направляемыми сознанием и
волей, обнаруживались явления, которые нельзя
было отнести ни к разряду автоматических
(если понимать под автоматами механические
системы), ни к разряду душевных (если
понимать под ними осознаваемые акты).
На эти явления указывало лейбницевское
учение о бессознательных «малых перцепциях».
Однако оно исходило из свойств души —
монады, а не материальных субстратов — мышц,
нервов и других телесных органов, которые
были объектом физиологического мышления.
В итоге в структуре этого мышления выступали
три (а не два, как у Декарта и его
последователей) разряда явлений: а) физические, б)
психические, но лишенные признаков сознатель-

Психологические учения в XVIII в.
141
вости и произвольности и в) чисто
сознательные.
Категория рефлекса у Гартли2 отразила этот
существенный сдвиг в структуре
физиологического мышления3. Его учение о вибрациях
может быть понято только в контексте общего
развития нервно-мышечной физиологии, в
недрах которой складывались новые представления
о природе и детерминации двигательной
активности.
Введенное Гартли понятие о
нервно-мышечных вибрациях реализовало в
соответствовавшей возможностям науки его времени
форме потребность в том, чтобы преодолеть
картезианский дуализм, утвердить
представление о процессах, являющихся промежуточными
между чисто телесными и чисто
сознательными, и, наконец, идя «снизу вверх» — от
материального к духовному, вывести осознанные и
произвольные действия человека из
неосознанных и непроизвольных. Гартлианскому
понятию о вибрациях присущ особый
«междисциплинарный» статус. Они и физические, ибо
подобны возбуждению воздуха вибрациями очень
сложного вида во время исполнения музыки
[Гартли, 1967, стр. 256]. Они и
физиологические, поскольку происходят «в составных
молекулах головного мозга» [там же, стр. 254].
Они и психические, ибо тождественны переходу
чувствования (еще не приобретшего признак
осозпашюсти) в мышечное движение (еще не
ставшее произвольным).
Говоря словами самого Гартли, «учение о
вибрациях объясняет все первоначальные
автоматические движения» [т а м ж е, стр. 300].
К каким явлениям относятся эти
движения — физическим, физиологическим,
психическим? Они представляют все три порядка
явлений, придавая тем самым новый4,
категориальный смысл понятию о рефлексе. Ибо то,
что Гартли называет автоматическим движе-
2 Термипом «рефлекс» Гартли (так же как и Декарт)
никогда не пользовался. Но в анализе развития идей
нужно исходить не из терминологии самой по себе,
а из ее категориальной подоплеки. Категория
рефлекса была выработана Декартом на новой философской
и естественнонаучной основе, а затем развита Гартли.
3 Напомним, что Гартли сам подчеркивал, что его
концепция развивает медико-биологическую традицию.
4 Отличный от картезианского, поскольку у
Декарта организм — это автомат, в котором
совершенствуются процессы такого же рода и вида, как в
неорганической природе.
У Гартли же нервно-мышечные вибрации являются
уже психофизическими, а не чисто физическими
феноменами. Гартлианское понятие о вибрациях — это
эквивалент тех «промежуточных» психических процессов,
о которых речь шла выше.
нием, не что иное, как рефлекс — акт перехода
возбуждения рецептора через головной мозг к
эффектору. Но не забудем о главной цели
Гартли, ради которой было изобретено учение о
вибрациях. Она состояла в том, чтобы,
базируясь на этом учении, построить ассоциативную
теорию, позволяющую причинно объяснить все
богатство как внутренних (умственных), так и
внешних (произвольно-мышечных) актов.
«Учение о вибрациях объясняет все
первоначальные автоматические движения, учение об
ассоциации — произвольные и вторично
автоматические» [там же]. Ассоциации выводятся
из вибраций, детерминируются ими.
«Все действия переходят из первоначального
автоматического состояния через несколько
ступеней в произвольные, пока не становятся
совершенно произвольными, а затем вновь
проходят через те же ступени в обратном порядке,
пока не становятся во многих случаях
вторичными, автоматическими, хотя иногда все же они
остаются совершенно произвольными, а
именно когда совершается ярко выраженный
волевой акт» [т а м ж е, стр. 296].
Декарт, понимая умозрительный характер
разработанной им рефлекторной схемы,
рассчитывал укрепить ее физиологическими опытами,
которыми он усиленно занимался ряд лет,
предшествовавших «Страстям души». Гартли,
отмечая, что слабые пункты в учении Декарта
о человеке образовались именно из-за
недостатка опыта, также стремился к эмпирическому
обоснованию своей модели. Но она была таким
теоретическим обобщением, которое намного
опередило реальные возможности физиологии и
неврологии XVIII в. Целостный организм,
поведение которого объясняли Декарт и Гартли,
еще не мог стать объектом естествознания той
эпохи. Доминирующей для нее была
аналитическая установка — необходимый этап на пути
к последующему синтезу. Именно эта
установка — экспериментальное изучение мышц и
нервов, экстирпации и рассечения различных
участков головного и спинного мозга —
показала, что и отдельные части нервно-мышечной
машины могут справляться с работой, на
которую, согласно Декарту и Гартли, они способны
благодаря своей связи с целым. Уже
эксперименты Сваммердама с изготовленным им нервно-
мышечным препаратом говорили о том, что для
производства мышечного сокращения
достаточно раздражать изолированный нерв.
Крупнейший физиолог столетия Галлер
(1708—1777)" пошел еще дальше, сделав на
основании своих экспериментов вывод об
автономном характере мышечной сократимости. Он
вводит понятие о мышечной силе (vis insita),

142
Психологические учения в XVIII в.
обозначив новым термином то, что Глиссон
некогда назвал раздражимостью. К этой силе
Галлер присоединяет нервную силу (vis
nervosa).
Понятие о силе пришло из ньютоновской
механики. Оно позволило дать
естественнонаучное (сходное по своему категориальному
смыслу с физическим) объяснение тех свойств
живого организма, по отношению к которым
стала очевидной непригодность категорий гали-
леевско-декартовской физики. Отсутствие
других естественнонаучных схем создавало
вакуум, который энергично стремился заполнить
витализм Шталя.
Понятие о силе, природа которой (подобно
гравитации — силе тяготения) хотя и
неизвестна, но доступна эмпирическому изучению,
становилось важным противовесом древнему
анимистическому воззрению, к которому Шталь
пытался возвратить биологию XVIII в.
Согласно Галлеру, действуя на мышечные
волокна, нервная сила возбуждает их к
деятельности. Но и в этом случае движение
остается столь же непроизвольным, как и при
непосредственном раздражении самой мышцы. В
подтверждение Галлер указывает на поведение
только что родившихся животных, без всякого
опыта и упражнения производящих сложные
действия. Чем же детерминированы эти
действия? Отклоняя виталистическую концепцию,
Галлер полагал, что их причиной является
не душа, а «законы, установленные
творцом» 5.
Подчеркивалось существование собственных
законов нервной деятельности, для раскрытия
которых нет необходимости обращаться к душе
как нематериальному началу. Правда, эти
законы, согласно Галлеру, «установлены творцом»,
но в условиях идейно-научной борьбы середины
XVIII в., когда витализм противопоставил
поискам природной закономерности в жизненных
явлениях учение об их прямой и постоянной
зависимости от нематериальных причин, галле-
ровская оговорка выражала
стихийно-материалистическую установку. Она вела к своего рода
«нейрофизиологическому деизму», поскольку,
ограничивала функцию творца актом
установления законов природы.
5 «Нам представляется, что движущей силой,
которая вызывает приток духов (имеется в виду поток
материальных частиц, легкое вещество) к мышце,
является не дута, а законы, установленные творцом...
Новорожденное животное знает,« как производить
сложные действия без каких-либо проб или упражпепий.
Душа же выучивается вещам, которые опа
производит, медленно, несовершенно и путем опыта» [Fearing,
1930, стр. 72].
Из-под детерминационного влияния души:
Галлер выводит не только чисто нервные
явления, но и значительную прослойку явлений
психических. Последние, согласно его взгляду,
непосредственно участвуют в сложных
движениях ходьбы, мигания и т. д. Психические
элементы этих сложных движений Галлер
называет темными восприятиями.
Взгляд Галлера на локализацию психических
функций, отличаясь и от декартовского, и от
шталевского, стал исходным пунктом для
направления, в котором развивалась
нейрофизиология последующего периода. Декарту,
считавшему, что душа лишена всех признаков,
свойственных материальному миру, и прежде
всего протяженности, достаточно было указать
на минимальный участок мозга, чтобы
объяснить возможность ее воздействия на машину
тела. Напротив, Шталь, приписав душе роль
общей причины органических отправлений,
полагал, будто нет ни одного пункта тела, где бы
она ни находилась и ни действовала. Оба
воззрения носили чисто умозрительный
характер6.
Галлер, отправляясь от анатомо-физиологи-
ческого и медицинского опыта, защищал учение,
согласно которому органами ощущений и
движений являются те части мозга, откуда берут
начало соответствующие нервы. Древняя
проблема локализации «общего чувствилища»
получала чисто эмпирическое разрешение.
Но эмпирия, физиологический опыт касаются,
по Галлеру, не всей психической деятельности,
а лишь ее простейшего сенсомоторного уровня.
Физиология имеет дело с нервами ощущения и
движения и только в этих пределах вправе
говорить о душе, ибо «душа не имеет
ничего общего с телом, кроме ощущения и
движения».
Несмотря на положения, говорившие о
компромиссе с теологией, система Галлера в
целом представляла важное звено в развитии
материалистических взглядов на
нервно-психические явления. Появившиеся в ней новые
понятия, такие, как мышечная сила, нервная
сила, темные восприятия, указывали на
специфические свойства организма, столь же
реальные, столь же доступные объективному
изучению, как и другие атрибуты материи.
Галлеровская живая машина становилась в от-
6 Декартово мнение о шишковидной железе
(эпифизе) как материальном субстрате сознания являлось,
конечно, совершенно произвольным, но опо возникло
из попыток объяснить реальный факт единства образа
воспринимаемого предмета при наличии двух полуша
рий.

Психологические учения в XVIII в.
14*
личие от декартовской носителем сил и качеств,
которых нет у автоматов. Учение Галлера стало
естественнонаучной опорой французского
материализма. Из него исходил Ламетри в
самоотверженной борьбе с учением о бессубстратном
сознании. Ламетри имел основания считать
себя преемником Декарта, хотя и ошибался,
полагая, будто разграничение последним двух
субстанций представляло всего лишь
«стилистическую хитрость», придуманную для обмана
теологов [см. Ламетри, 1911, стр. 124].
Вдохновленная идеями Декарта-физика, работа по
изучению органических основ поведения не
прошла для философского материализма
даром.
Распространив в своем посвященном Галлеру
трактате «Человек — машина» (само название
которого звучало как боевой лозунг) принцип
машинообразности на человеческое поведение,
Ламетри свел картезианское «мышление» к
телесной субстанции, понятой не столько по-де-
картовски, сколько по-галлеровски.
Галлер в объяснении свойств организма не
решился идти далее признания за
материальным телом способности ощущать и реагировать.
Мышление и волю он по-прежнему относил к
бессмертной душе. Но французские
материалисты, исходя из сенсуалистических посылок
(«Нет ничего в мышлении, чего бы не было в
чувствах», — учил Локк), отстаивали иной
вывод.
Они доказывали, что нет таких умственных
процессов, которые живое тело не могло бы
произвести в силу своей материальной
организации.
Этот вывод, для современной психологии
аксиоматический, в XVIII в. означал
бесстрашное разрушение тысячелетних догм, полемика
по поводу которых приобрела в накаленной
атмосфере предреволюционной Франции
политический характер.
И хотя естественнонаучный опыт еще не
проник за пределы раздражимости и
чувствительности организма, идеи французских
материалистов побуждали к строго причинному
объяснению всех психических функций безос-
таточно.
Естествознание XVIII в. еще не могло
решить эту задачу. Но она была поставлена.
Здесь, однако, назревала коллизия. У Декарта
поведение телесной машины характеризовалось
как сплошь рефлекторное (за исключением тех
человеческих действий, иррегулярность
которых ставилась в зависимость от
непротяженной субстанции сознания). Полностью
подчинялось рефлекторному принципу и
вибрационное устройство Гартли.
У Ламетри, Кабаниса и других
последователей Декарта-физика сознание трактовалось как
свойство материальной организации. По
Ламетри, человек — это машина, которая чувствует,
думает, сознает, а не только перемещается в
пространстве. Но является ли детерминация ее
психически регулируемого поведения по своему
типу рефлекторной?
В решении этого вопроса наметилась
тенденция, однозначно выраженная Кабанисом:
считать рефлекторными только те действия, в
которых сознание не участвует. Кабанис различил
три уровня активности организма:
рефлекторный, полусознательный, сознательный
(волевой). На высшем уровне включается головпой
мозг, рефлекторные же акты — продукт
нижележащих отделов первной системы. Тем
самым разделялись два понятия: о
материальной обусловленности поведения и об его
рефлекторной природе, т. е. понятия, которые для
Декарта совпадали.
Принципу рефлекса — неотвратимого
перехода внешнего воздействия в мышечное
движение — считался теперь подчиненным только
элементарный предсознательный уровень
поведения. Конвент поручил Кабанису выяснить, не
причиняет ли нож гильотины физические
страдания. Кабанис ответил отрицательно.
Сознательные ощущения после отсечения
головы невозможны. Движения же обезглавленного
тела носят чисто рефлекторный характер.
В представлении о поуровневой организации
нервной деятельности отразился как
неврологический опыт, так и новые эволюционные
идеи, изменявшие направленность
биологического мышления. Организм трактовался как
система органов, представляющих в индивиде
весь эволюционный ряд. Преемственность
между органами нервной системы выражена,
согласно Кабанису, в том, что низшие центры при
отпадении высших способны реагировать
самостоятельно. Такой самостоятельной
бессознательной реакцией нервных центров и является
рефлекс.
С переориентацией на биологию трактовка
рефлекса претерпевала категориальные
изменения. В наиболее определенной форме их
отразило учение чешского врача, анатома и
психофизиолога Прохазки (1749—1820). Если
у Декарта и Гартли модель рефлекса
строилась на принципах физики, то у Прохазки она
получила биологическое основание.
Основополагающая роль Прохазки в
развитии учения о рефлексе стала общепризнанной
лишь в 40-х годах прошлого столетия, после
того как английский невролог Маршалл Холл
выступил с притязаниями на эту роль, а совре-

144
Психологические учения в XVIII в.
менники доказали их необоснованность7.
Современники, однако, читая Прохазку, находили в
его трудах прежде всего то, что было созвучно
складывавшимся в их эпоху представлениям о
рефлекторной дуге, близким, как мы увидим,
скорее к замыслу Декарта, чем находкам Про-
хазки. Мнение о том, что учение Прохазкп
лежит в одной плоскости с декартовским, прочно
утвердилось в последующей литературе, в том
числе и современной.
Между тем ко времени появления учения
Прохазки физиология за полтораста лет после
Декарта сделала ряд важных шагов в
направлении познания как специфических
особенностей нервно-мышечной реакции (отличающих
ее от физико-химических процессов), так и
зависимости психики (ощущений,
чувствительности) от свойств нервного субстрата.
Тело и сознание псе теснее сближались в
научном мышлении. Постепенно преодолевалось
их расщепление, порожденное механистическим
воззрением на тело и интроспективным
воззрением на сознание. Мыслить на декартовском
уровне значило бы идти вспять.
Прохазка же, как мы только что отметили,
опередил свое время. Ему принадлежит
третья — после Декарта и Гартли — попытка
представить работу целостного организма
основанной на рефлекторном принципе. К новому
синтезу Прохазка пришел не сразу. Ему
приходилось преодолевать аналитические установки
школы Галлера, которая, выдвинув понятия о
мышечной силе, о нервной силе, о «темных
восприятиях», расчленила мышечные, нервные и
психические явления, но не смогла выработать
объединяющую их концепцию. Потребность же
в синтезе неотвратимо назревала.
7 Глубина и оригинальность учения Прохазки
остались не замеченными современниками, так как оно
намного опередило общий уровень физиологического
мышления эпохи. «Его теория, — отмечает Льюис, — в свое
время не возбудила никакого внимания» [1863, стр. 167].
Мюллер, формулируя во 2-м издании своего «Учебника
физиологии» [1833] понятие о рефлексе, еще ничего
не знал о Прохазке. Только этим можпо объяснить,
что родоначальниками нового учения он считал
себя и Маршалла Холла. Лишь в 4-м издании
упомянутой книги Мюллера [1840] сделана вставка о
Прохазке, возможно, под влиянием разгоревшегося тогда
спора о том, кто является родоначальником
рефлекторной теории. На заслуги Прохазки указали прежде
всего историки науки (Шерпи, Джордж и другие),
но они оценивали эти заслуги с точки зрения
актуальных в 30-х годах прошлого века запросов физиологии
и поэтому, подчеркивая общее между схемой
Прохазки и складывавшейся в те годы концепцией
«рефлекторной дуги», не придали значения новаторскому
подходу Прохазки.
До Прохазки ее выразпло учение немецкого
натуралиста Унцера, в котором намечались
контуры новой теории рефлекса. Нервную силу
Унцер объединил с мышечный, а в рефлексах
(изучавшихся им на лягушках) видел
«наиболее фундаментальный и наиболее общий
принцип работы всего организма»8 [Unzer, 1851,
стр. 193].
Но от нервной силы Унцер отграничивает
чувствительность как особую (по его
терминологии — «концептивную») силу. Это говорит
о том, что поиски цельного воззрения,
объединяющего нервные явления с
нервно-психическими, остались незавершенными. Их и
продолжил Прохазка. Уже в первых своих
исследованиях он видоизменяет понятие о нервной силе,
с одной стороны, учтя выводы Унцера
(мышечная раздражимость зависит от нервов и не
может существовать без них, поэтому в мышцах и
нервах действует одна и та же сила), с
другой —- применив к такому объекту, как нервная
система, способ объяснения силы,
выработанный ньютоновской физикой9.
У Прохазки концепция нервной силы
представляла попытку понять своеобразие
детерминации нервно-психической деятельности с
материалистических позиций. Это необходимо
специально подчеркнуть, поскольку в
зарубежной истории науки его взгляды на нервную
силу оцениваются как виталистические и даже
позитивистские10. Между тем Прохазка, откло-
8 Унцер для описания функций нервной системы
разработал собственную терминологию, стремясь
освободить мысль от ассоциаций, сопутствующих
традиционным терминам. Чтение его произведений поэтому
представляет значительные трудности. В 50-х годах
прошлого века врач Лейкок перевел сочинения Унцера
(совместно с сочинениями Прохазки) на английский
язык.
9 «Ньютон обозначил непонятную силу
физического притяжения именем силы притяжения, он
проследил и систематизировал ее действия и открыл закон
движения, в результате чего обосновал полезную и
делающую честь человеческому уму доктрину. Нам же
следует поступать таким же образом в отношении
функций нервной системы, и причину, скрытую в пульпе
нервов, вызывающую их действия и до сих пор не
поддающуюся определению, мы назовем нервной силой»
[Прохазка, 1957, стр. 50].
10 Ревес считает понятие Прохазки о нервной силе
«видоизмененным витализмом» [Revesz, 1917, стр. 209].
Бретт утверждает, что Прохазка в отличие от
Галлера превратил это понятие в «символ группы или
класса наблюдаемых фактов, которые описываются
безотносительно к какой-либо гипотезе» [Brett, 1953,
стр. 589]. Но из всех высказываний Прохазки о нервной
силе видно, что он понимал ее как некоторый
материальный фактор (а не как символ), при данном уровне
знаний ближе неопределимый.

Психологические учения в XVIII в.
145
няя и схему Декарта, и схему Шталя11, следует
за первой, но стремится разрешить
противоречие между ее исходным детерминистическим
замыслом и прогрессом физиологии.
Материалистический характер мировоззрения
Прохазки ярко выразило его предисловие к
ТРУДУ «Физиология, или учение о природе
человека», в котором подчеркивается, что человек
«стоит в теснейшей связи с внешней природой;
от нее зависит его происхождение и
сохранение... Он сохраняется только благодаря
воздействию внешних тел, и благодаря им становятся
возможны его жизненные отправления, и
вообще без внешней природы человек был бы
ничто» [Prochaska, 1820, стр. V].
Не удивительно, что в русском переводе этого
труда Прохазки, сделанном идеалистом Веллан-
ским [см. Прохазка, 1822], упомянутое
предисловие опущено. Под нервной силой Прохазка
понимал материальный фактор, поскольку «в
телесном мире нет ни материи без силы, ни
силы без материи» [Prochaska, 1820, стр. 73]. Он
отвергал возможность ее спонтанного действия,
поскольку «без раздражения нет ни ощущения,
ни движения» [Prochaska, 1810, стр. 121].
Говоря о том, что сущность нервной силы
непознаваема, он выражал не агностическую установку,
а требование определить, руководствуясь
опытом и наблюдением, от чего зависит
закономерный ход нервной деятельности. «Прежде чем
отважиться сказать что-нибудь определенное о
природе этой силы, нужно сперва изучить ее по
ее проявлениям» [там же, стр. 113].
Понятие о нервной силе выражает у
Прохазки единый принцип объяснения всех явлений,
производимых нервной системой, — как
мышечных, так и психических. Нервная сила, подобно
ньютоновской силе тяготения, посит всеобщий
характер. Она «энергетическое» начало,
заменившее представления о «животных духах»,
«флюидах», «анимальных и витальных
частицах», вибрациях и других гипотетических
процессах. Нервная сила лежит и в основе
поведения организма. Однако, указывая на энергетику
этого поведения, она не может объяснить его
механизм. Для решения этой задачи Прохазка
11 О его критике школы Шталя см.: Прохазка,
1957, стр. 108. Прохазка иногда говорил о жизненной
силе, но понимал под пей не особое начало, отличное
по сущности от других материальных сил. То, что
считают жизненной силой, есть не что иное, как «общие
силы природы, которые, однако, вступая в особенное
отношение и особенную связь, производят жизнь»
[Prochaska, 1810, стр. 91]. Поэтому жизненная сила
не причина, а следствие. Соответственно, она никогда
не используется Прохазкой в качестве
объяснительного понятия.
обращается к понятию о рефлексе, которое им
преобразуется. Это преобразование совершилось
не сразу. На его первоначальном описании
рефлекторного акта, данном в «Трактате о
функциях нервной системы», еще лежит печать
дуализма12 рефлекса и сознания. Это вовсе не
означает, что, отделяя рефлекторные движения
от движений, направляемых сознанием,
Прохазка возвращается к представлению о двух
субстанциях — материальной и духовной.
Ведь к тому времени, как мы говорили,
мнение о том, что рефлекторному принципу
подчинены только элементарные формы первной
деятельности, стало общепринятым даже среди
передовых философов и врачей,
материалистические убеждения которых носили
бескомпромиссный характер.
Признать различие между рефлекторным и
осознанным движением не значило стать
приверженцем дуалистического взгляда на мир.
Вместе с тем понятие о рефлексе имело
детерминистический смысл, тогда как понятие о
сознании и воле как особых, не рефлекторных
функциях высших нервных центров было
лишено естественнонаучной конкретности.
Популярным физиологическим
представлением, выражающим идею связи психической
деятельности с телесной, являлось на
протяжении многих веков учение об «общем
чувствилище» — ощущающей части мозга13. Это
«чувствилище» искали в продолговатом мозгу,
полосатом теле, мозолистом теле, четверохолмии
и др. На поисках отразилось декартово мнение
о том, что для непрострапственной души
достаточно небольшого участка мозга, чтобы
осуществлять свою деятельность. Прохазка обозна-
12 Так как именно указанпый трактат служит
обычно главным, если не единственным, объектом анализа
для многих историков науки и физиологов, то
новаторство Прохазки остается раскрытым лишь частично.
Э. Гутманн, например, правильно считая, что взгляды
Прохазки являлись в основном материалистически-
детерминистическими, в то же время пишет:
«Прохазка должен был находиться под влиянием дуалистической
концепции Декарта...» [Гутмапн, 1952, стр. 10]. Это
верно в отношении раннего Прохазки, в дальнейшем
же влияние- картезианского дуализма им
преодолевается (см. ниже).
13 По мнению известного историка Фултона,
Прохазка «занимает важное место в истории физиологии
благодаря тому, что он ввел понятие об «общем
чувствилище» — том районе центральной нервной системы,
в котором чувственные впечатления, полученные
мозгом, отражаются на двигательных нервах» [Fulton,
1926]. При всей новизне выдвинутого Прохазкой
взгляда на «юбщее чувствилище» не этот взгляд сам по
себе, а общая теория рефлекторпого действия, частью
которой он является, определяет место Прохазки
в истории науки.

146
Психологические учения в XVIII в.
чает этим термином отдел центральной нервной
системы, функционирующий по принципу
перехода (отражения) чувственных впечатлений в
мышечные сокращения, т. е. по принципу
рефлекса.
«Внешние впечатления, возникающие в
чувствительных нервах, быстро распространяются
по всей их длине до самого начала. Там они
отражаются по определенному закону,
переходят на определенные и соответствующие им
двигательные нервы и по ним очень быстро
направляются к мышцам, посредством которых
производят точные и строго ограниченные
движения» [Прохазка, 1957, стр. 91]. Это
описание рефлекса в дальнейшем было признано
классическим.
Прохазка не ограничивается
характеристикой рефлекса как закономерного нервного акта,
совершающегося с правильностью и
необходимостью, свойственной всем явлениям природы,
как это было установлено Декартом. Он
исходит из того, что рефлекторные действия
осуществляются закономерпо, но закономерность их
особая, не тождественная простому
физическому отражению. Отражение в общем сенсориуме
происходит «не только по одним физическим
законам, при которых угол отражения равен
углу падения и при которых, каково действие,
такой в свою очередь оказывается и реакция,
но эта передача следует, однако, особым
законам, как бы начертанным природой в самой
медуллярной пульпе общего чувствилища»
[там же, стр. 92].
Прохазка требует точного опытного
исследования этих «своеобразных законов», о которых
«мы можем знать только по их проявлениям,
но не открывать нашим воображением» [там
ж е]. И вместе с тем одна общая закономерность
может быть указана. «Однако общим законом,
по которому общее чувствилище переключает
чувственные раздражения на двигательные,
является присущее нам чувство самосохранения;
так, за внешними раздражителями, могущими
нанести вред нашему телу, следуют
двигательные раздражения, имеющие целью произвести
движения, направленные на то, чтобы
отклонить вред от тела и устранить его. Напротив, за
внешними, или чувственными, раздражениями,
приносящими нам пользу, следуют внутренние,
или двигательные, раздражения, вызывающие
движения, направленные на то, чтобы это
благоприятное положение сохранить дольше»
[т а м ж е].
Учение о рефлексе тем самым
переосмысливалось. Указывалось, что принципы механики
не могут служить образцом для понимания
принципов работы нервной системы, как это
предполагалось у истоков рефлекторной
концепции, так как нервное отражение
качественно отлично от физического и, следовательно,
имеет иную детерминацию.
Этот вывод первоначально сочетался у Про-
хазки с идеями, сохранявшими
противоположение рефлекса актам сознательной жизни.
Принцип рефлекса считался определяющим только
для одного уровня нервной деятельности, а
именно связанного с «общим сенсориумом»,
который, по мнению Прохазки, охватывает
часть таламуса, продолговатый и спинной мозг.
Располагая большим экспериментальным
материалом, Прохазка настаивал на том, что не
только головной, но и спинной мозг должен
быть включен в состав «общего чувствилища»,
так как у обезглавленных животных
сохраняются движения, предполагающие координацию
чувствительного и двигательного нервов
(пунктом же координации может быть только
спинной мозг). Проблема субстрата ощущений
переводилась в план объективного анализа.
Вопрос о том, способен ли определенный
нервный центр ощущать или нет, решался не на
основе субъективных предположений, как это
имело место в предшествующих учениях, а исходя
из того, опосредствует ли этот центр доступную
опытпому исследованию связь чувствительного
нерва с двигательным.
Наряду с движениями рефлекторными
Прохазка выделяет движения анимальные —
стимулируемые и регулируемые сознанием. В них
участвует и «общий сенсориум», но от этого
характер их детерминации (отличной от
детерминации рефлекса) не изменяется. Действия,
которые «душа направляет и умеряет
собственной властью, хотя бы в их возникновении
общее чувствилище принимало участие, мы все
же называем пе автоматическими, а
сознательными» [т а м ж е, стр. 91].
В более поздних работах Прохазки эта схема
преобразуется. Выдвигается учение о том, что
принципом рефлекса может быть объяснена
работа нервной системы в целом, включая весь
головной мозг. «Функция нервной системы и ее
силы состоит преимущественно в том, что она
с помощью мозга ощущает внешние
впечатления или раздражения и в ответ на это
побуждает к целесообразным действиям посредством
мышц» [Prochaska, 1810, стр. 120]. Теперь уже
вся нервная система относится к «композиции
сенсориума», т. е. трактуется как орган
отражения чувственных впечатлений в
двигательные реакции. Сенсориум разделяется на
душевный и телесный. Первый локализуется в
головном мозгу, второй—преимущественно в спинном
мозгу и других нервных узлах и сплетениях.

Психологические учения в XVIII в.
147
Самое важное заключалось не в новом
представлении о локализации, а в положении о том,
что все нервно-психические функции
подчинены общей закономерности. Обе части «сенсо-
риума» — психическая и телесная — действуют,
согласно Прохазке, по закону самосохранения,
т. е. обеспечивают переход внешнего
впечатления в целесообразное движение.
«Живущие органические тела, — пишет Про-
хазка, — происходят из элементов, общих всей
природе, и должны сохраняться благодаря ей и
ее постоянному влиянию, которое, однако,
может быть как вредным, так и полезным. Живым
существам поэтому необходимо вредные и
полезные впечатления воспринимать и различать
с тем, чтобы вредных избегать, а полезные
искать и использовать. И одно и другое
достигается ощущением и движением. В них и
состоит главное свойство всех одушевленных
органических существ» [Prochaska, 1820, стр.
73].
Изменения во взглядах Прохазки носили
принципиальный характер. Это выражалось не
только в том, что рефлекторный принцип
распространялся на всю нервную систему безоста-
точно. Сам рефлекс понимался теперь как
психофизиологический, а не чисто
физиологический феномен.
В декартовой схеме поведение организма
без остатка сводилось на материальные
причины и естественные факторы. Но
детерминистическое понимание жизнедеятельности
достигалось ценой превращения психики (в пределах
телесного мира) в эпифеномен. У Прохазки же
психический компонент выступает как
непременное звено в системе причинных связей
между организмом и средой.
Способность чувствовать и реагировать
свойственна, по Прохазке, всем организмам, но у
высокоорганизованных существ появляется
специальный орган, воплощающий принцип
связи ощущения с движением, — нервная
система. Ее функции Прохазка характеризует
как «ключ ко всем остальным жизненным
отправлениям» [Prochaska, 1810, стр. 96]. Он
считает эти функции определяющими и для
человеческого поведения, ибо благодаря им «мы
преимущественно связаны с другими телами,
впечатления от которых мы посредством
нервов ощущаем и на которые мы, в свою очередь,
поспедством нервов вновь воздействуем» [там
же].
Рефлекс, по Прохазке, вызывается не любым
внешним раздражителем, но только таким,
который превращается в чувствование.
Чувствование же повсеместно, независимо от того,
становится ли оно актом сознания или нет,
имеет одно и то же общее значение «компаса
жизни»: «Ощущение, сопровождаемое
сознанием, и чувствование, не сопровождаемое
сознанием, являются как бы компасом жизни,
который указывает нам на потребности жизни,
дает возможность распознать полезные и
вредные воздействия» [Prochaska, 1820, стр.
86].
Развивая эту линию мысли, Прохазка не
только ощущение, но и более сложные формы
психической деятельности подчиняет задачам
приспособления организмов к условиям жизни.
В процессе жизнедеятельности, указывает он,
«впечатления, произведенные на внешние
органы чувств, должны ощущаться, одно от другого
отличаться, сравниваться с прошлым
ощущением и оцениваться; следует также решать,
чего следует избегать, а что искать и
удерживать. Эти необходимые для самосохранения
животного и его потомства способности называют
душевными функциями, а орган, служащий для
этого, есть мозг, объему и сложности которого
соответствует степень совершенства душевных
функций» [там же, стр. 77].
Тем самым отвергалось обособление
психического в категорию, противостоящую
материальному и по сущности, и по познаваемости.
Высказывалось убеждение о возможности
перевести душевные функции на язык реальных
отношений живых существ к окружающему их
миру.
Теория Прохазки, таким образом, вносила в
учение о рефлексе ряд новых идей.
Утверждалось, что это понятие должно объяснить
деятельность всей нервной системы в целом.
Здесь схема Прохазки расходилась с
господствовавшим на рубеже XVIII—XIX вв.
представлением (его первоначально
придерживался и Прохазка), согласно которому по типу
рефлекса функционируют лишь низшие отделы
нервной системы.
Идея неразрывной связи организма с
внешней природой выводилась первоначально из
принципов механистического мировоззрения.
Так, Декарт исходил из принципа сохранения
количества движения. Этот закон не мог бы
претендовать на универсальный характер, если
бы живое тело творило из себя силы. Оно,
согласно Декарту, и не творит их, но безостаточ-
но зависит в своем поведении от впешних
тел.
Прохазка также исходил из идеи тотальной
зависимости организма от природы,
неразрывной связи с ней. Однако в качестве основания
этой связи и зависимости у него выступает не
закон сохранения количества движения, а
закон самосохранения живого тела, который вы-

148
Психологические учения в XVIII в.
полняется только при условии осуществления
избирательных реакций на воздействия внешней
среды. Такого рода реакции в свою очередь
предполагают способность различать свойства
внешнего мира и оценивать их по отношению
к потребностям организма.
Эта способность и есть психическое.
Тем самым учение о рефлекторной природе
поведения было обогащено рядом новых идей:
понятием о биологическом назначении этой
структуры (биология, а не механика), о
пригодности ее для анализа всех уровней
психической деятельности (монизм, а не дуализм), о
детерминирующем влиянии чувствования
(утверждение активного участия психики в
регуляции поведения, а не эпифеноменализм).
В трудах Прохазки много созвучного тому,
что через полстолетия было развито и
обосновано Сеченовым. Сведений о прямом влиянии
Прохазки на Сеченова не имеется14. Но
несомненно, что истоки нового биологического
представления о рефлексе, пришедшего на смену
механистическому (на определенной ступени
познания необходимому и прогрессивному),
восходят к Прохазке.
Важным категориальным нововведением
Прохазки являлась его трактовка чувствования
как «компаса жизни». Можно признать, что
ощущение (неосознанное) является
непременным компонентом рефлекса (т. е. считать
рефлекс психонервным, а не чисто нервным актом),
и в то же время оставаться в пределах
традиционных механистических представлений.
Чтобы выйти за эти пределы, необходимо
охарактеризовать ощущение по его объективной,
позитивной роли в общей структуре отношений
между организмом и средой (а не с точки
зрения того, осознается ли оно субъектом или нет).
14 Хотя таких сведений нет, нельзя забывать, что
в первой половине XIX в. учебники физиологии
Прохазки служили для русских медицинских учебных
заведений одним из главных руководств. Уже в начале
века они были переведены на русский язык [см.
Прохазка, 1809, перевод Я. Петрова] (есть и другой, уже
упомянутый перевод Велланского [см. Прохазка,
1822]) и по распоряжению конференции
Медико-хирургической академии стали руководством по
физиологии [см. Прозоров, 1850].
Один из переводчиков книг Прохазки —
шеллингианец Велланский вносил в свои переводы
исправления с целью «нейтрализовать» угрожавшие
идеалистическому мировоззрению выводы и даже объявил
физиологию Прохазки неудовлетворительной [см. По-
пельский, 1899, стр. 2 ].
Несомненно, что работы Прохазки способствовали
укреплению идеи нервизма в русской физиологии.
Мало вероятно, чтобы, специализируясь по
нервно-мышечной физиологии, Сеченов не знал учебников широко
популярного в России автора.
Эта позитивная роль ощущения (чувствования
как основного элемента всей психической
деятельности), согласно Прохазке,
ориентирующая. Это роль компаса, позволяющего
различать объективные обстоятельства, в которых
действует организм, и соотносить различенное
с его — организма — потребностями.
В современных терминах эту функцию
можно назвать информационной. В
предшествующих моделях рефлекторной работы организма
ее не было. Во всех случаях, когда
предпринимались попытки вывести психические процессы
из деятельности рефлекторного устройства
(Декарт выводил из этой деятельности страсти —
эмоции, ощущения, представления, а Гартли
также абстрактное мышление и волю),
психическое соотносилось с возможностями этого
устройства самого по себе, но не с
особенностями внешней среды, в которой оно
действует.
В результате психическое оказывалось
только следствием (телесного автоматизма), но
никогда — причиной.
В пределах этой категориальной сетки
признать за ним самостоятельный причинный
смысл значило бы выйти за пределы
возможностей организма, т. е. покинуть
естественнонаучную почву и оказаться в сфере, где нет никаких
твердых начал. У Прохазки впервые
рефлекторный автомат начинает выполнять
«информационную» службу. Эту функцию реализует
ощущение, но не как компонент сознания (или
бессознательной психики), а как компонент
рефлекса — целостного телесного акта. Тем
самым ощущение выступало как «кентаврообраз-
ное» понятие, соединяющее признаки
психологического порядка с физиологическими
признаками.
Свой главный труд Прохазка назвал
«Физиология, или учение о человеке». Но этот труд не
сводится к тому, что в дальнейшем стали
называть физиологией человека. Перед нами
антропологическое учение, в содержании которого
представлен естественнонаучный анализ
психической деятельности, базирующийся на
рефлекторном принципе.
Признание за этой деятельностью
причинного значения с точки зрения
естественнонаучного опыта (а не свидетельств самосознания)
говорило о новых тенденциях, приведших через
полвека к превращению психологии в
самостоятельную науку, имеющую собственную
категориальную «сетку», отличную от
физиологической.
В учении Прохазки подготавливалась
психологическая категория действия. Она вырастала
из физиологической категории рефлекса, при-

Психологические учения в XVIII ■.
149
обретавшей признаки, необычные для
физиологического мышления, имеющего своим
объектом работу нервов и мышц. Эти признаки —
В XVII в. в трактовке ассоциаций, как мы
видели, произошел существенный поворот. Он
был обусловлен укреплением принципов новой
галилеевской и декартовской физики. Феномен
связи представлений по смежности во времени
или внешнему чувственному сходству
(известный греческим и индийским мыслителям) стал
рассматриваться как выражение общих законов
механического движения. Предполагалось, что
устройство тела таково, что оно по закону
инерции сохраняет следы прежних
воздействий, соединяющиеся между собой таким
образом, что актуализация одного прежнего следа
неотвратимо влечет за собой другие.
Последовательная связь во времени переводилась на
связь в пространстве внутри телесного
устройства, которая, в свою очередь, превращалась в
дальнейшем в последовательную развертку
следов прежних впечатлений.
Однако такого рода связь, устанавливаемая
благодаря случаю (случайному столкновению
тела с другими телами), считалась в принципе
отличной от необходимых связей,
устанавливаемых разумом и волей, пониманием и свободным
действием личности. Даже Гоббс с его сурово
механистическим взглядом на поведение
человека отделял ассоциации, возникающие
беспорядочно, от планомерных и регулируемых
предварительным замыслом, не говоря уже о
Декарте, Спинозе, Лейбнице и других гигантах
XVII в. Лейбниц, например, считал, что
ассоциации обычно заменяют животному разум.
И именно ассоциации объединяют животных с
людьми, которые также «склонны соединять в
своей памяти и своем воображении то, что они
заметили соединенным в своих восприятиях и
опыте» [Лейбниц, 1936, стр. 236—237].
Ассоциации пригодны для тех случаев, когда
приходится руководствоваться чувствами и
примерами, тогда как истинно человеческий
уровень отличает ясное понимание вещей и
постижение вечных истин.
До Гартли связи «по ассоциации» и связи
«по разуму» трактовались как два различных
разряда «движения идей или представлений».
С этим соединялось разделение деятельности
тела самого по себе и деятельности разума.
(Мы не затрагиваем в данном контексте
вопроса о том, как понималась сама деятельность
разума, во взглядах на природу которого име-
зависимость действия от ориентации в среде и
информации о ней, соотнесенность действия с
потребностями организма.
3. Учение об ассоциациях
лись существенные различия, например, между
Декартом и Спинозой.) Ассоциации возникают
по физическим законам соответственно
способности тела двигаться в прежде приданном ему
направлении. Напротив, мышление,
устремленное в всеобщему, действует соответственно
законам этого всеобщего, а не на основе случая
или привычки.
Гартли же впервые превратил ассоциацию в
универсальный объяснительный принцип.
Помимо Ньютона необходимо указать на другие
истоки гартлианского учения, от которого
начинается все мощное и разветвленное течение
ассоциативной психологии. Влияние Спинозы
сказалось в идее эквивалентности психического
и физического, неотделимости одного от
другого, влияние Локка — в учении о производности
сложных интеллектуальных продуктов из
сенсорных, влияние Лейбница — в разделении
психического и сознательного. Гартли опирался
также на успехи медицины и нейрофизиологии,
побудившие разграничить различные уровни
нервной деятельности.
Влияние медицины с ее естественнонаучным
образом мышления сказалось не только в том,
что психические процессы соотносились с
телесными, поскольку расстройство первых
считалось обусловленным нарушением
нормального течения вторых. Естественнонаучный взгляд
на вещи побуждал рассматривать психическое
с точки зрения его объективной структуры и
динамики, не уступающей по степени
реальности физиологическому, соматическому. Это
означало преодоление феноменологизма Локка
и других энтузиастов эмпирического анализа
«человеческого понимания». Так же как и для
них, для Гартли была характерна
аналитическая установка — устремленность к поиску
исходных психических элементов с целью
последующей реконструкции сложного из
простого. Именно аналитизму «атомарность»
подхода стали в дальнейшем рассматриваться как
коренной дефект ассоциативного направления
в целом.
Сколько усилий было положено на критику
аналитизма ассоциативной психологии — от
Джемса и гештальтпсихологов до современных
«холистов» и экзистенциалистов! Сколько
аргументов в защиту целостности души и личности
было выдвинуто! Но исторически адекватная

150
Психологические учения в XVIII в.
оценка любой исторической ситуации всегда
должна быть конкретной, всегда должна
принимать во внимание категориальный план
движения мысли.
В этом плане между учением Гартли и
учением Локка (а также современника и
соотечественника Гартли — Юма, который,
подобно Гартли, шел от Локка, но в принципиально
ином направлении) имелись важные различия.
Они состояли не только в том, что Локк
(подобно Декарту, Лейбницу и другим) придавал
понятию об ассоциации ограниченное
значение, тогда как Гартли видел в ней
универсальное начало внешнего и внутреннего
поведения.
Расхождения имели несравненно более
глубокий смысл. Они отражали различия в общем
понимании психического и способов его
познания. Это сказалось уже в том, что для Локка
исходным элементом служила идея, тогда как
для Гартли таких элементов три: ощущение
(или лучше чувствование — англ. feeling),
идея и мышечное движение. Только второй
элемент — идея — представлял уровень рефлексии,
сознания, тогда как чувствование и движение
относились к тем аспектам жизни, которые,
если исходить из локковского понимания
психики как области, идентичной осознаваемому
(открытому для самонаблюдения), вообще
оказывались чем-то непсихическим.
Для Гартли же они причастны именно к этой
области, безостаточно подчиненной, согласпо
его убеждению, всеобщим законам ассоциации.
Поэтому, если пользоваться возникшим
впоследствии разделением психологии на
субъективную (психологию сознания) и объективную
(психологию поведения), можпо утверждать,
что у Гартли они выступают как единая
система (в отличие от Локка, Беркли и Юма).
Включение в единый ряд наряду с идеями
ощущений (чувствований) и мышечных
движений придало гартлианскому учению об
ассоциациях объективно-психологический характер.
Подобно тому как вибрации возникают,
сливаются, сменяют друг друга по физическим
законам, точно так же по этим же самым законам
протекают и сочетаются (образуя более
крупные единицы) сенсорные, идеационные и
мышечные процессы.
Детерминирующими факторами являются:
смежность во времени и частота повторений.
«Все учение об ассоциации идей может быть
заключено в следующей теории, а именно: если
какое-либо ощущение А, идея В или движение
С будет ассоциировано достаточное количество
раз с любым другим ощущением D, идеей Е
или движением мышц F, то оно в конечном
счете возбудит а , простую идею, принадлежащую
ощущению D, саму идею Е или само движение
мышц F» [Гартли, 1967, стр. 293].
В пользу материалистического характера
гартлианской теории говорит то, что из нее
следует применимость закона ассоциации
только к связи ощущений и идей, к связи между
идеями и действиями и, наконец, к связи между
самими идеями, но не к связи между самими
ощущениями. «Читатель заметит, —
подчеркивает Гартли, — что ассоциация не может
возбудить реальное ощущение D, потому что для
этой цели необходимо впечатление от
чувствуемого объекта» [там же].
Важным моментом явилось и то, что не
только сенсорные, но и моторные проявления
жизнедеятельности подчинялись ассоциативной
механике. Материальное воздействие па орган
чувств не завершается колебаниями в веществе
мозга, а передается по тем же самым законам
ньютоновской механики органам движения,
вызывая и в них вибрации. Гартли подробно
описывает двигательные акты,
соответствующие каждому виду ощущений — зрительным,
слуховым и пр. В тех случаях, когда при
возбуждении процесс вибрации в мышцах
незаметен, он все же происходит, хотя и в ослабленной
форме. Это дает основание признать за Гартли
приоритет в разработке двух важных идей,
прочно вошедших в современную
психофизиологию: а) идеи о том, что рецептор (орган
чувств) должен рассматриваться не сам по
себе, а как компонент системы, включающей
наряду с воспринимающим (афферентным)
устройством приданные ему мышечные
«снаряды»; б) идеи о том, что следующие за
раздражением рецептора движения мышц могут
происходить в незаметной для внешнего
восприятия форме («микродвижения»). Но что
представляет собой закономерный переход
чувственного возбуждения через нервные центры к
мышцам, если не рефлекс? Учение Гартли
представляло вторую после Декарта выдающуюся
попытку соединить рефлекс с ассоциацией.
(Третьей попыткой стало учение Сечепова).
Трактуя психический процесс в объективной
системе отношений, Гартли впервые смог
последовательно развить линию, намеченную
Декартом, но оборвавшуюся в картезианской
схеме под влиянием интроспективного
воззрения на сознание. Не только «страсти»
(страдательные состояния — passions) души,
порождаемые ее зависимостью от тела, но и ее
активные состояния (actions), способные, согласно
Декарту, изменять работу тела, Гартли выводит
из одного и того же «вибраторного» (и, стало
быть, телесного) механизма ассоциации.

Психологические учения в XVIII в.
151
В отличие от его будущих последователей на
этом пути он еще не знал, где скрыт источник
заблуждений Декарта. Ему — Гартли —
казалось, что Декарту не удалось реализовать
исходную программу своего трактата «О
человеке» из-за недостатка опытов. Но ведь и в
трактате самого Гартли «О человеке» эмпирического
материала было немногим больше.
Действительной гносеологической причиной картезианского
дуализма являлась вера в непогрешимость
интроспекции, голос которой подсказывает,
будто конечная причина мысли скрыта в ней
самой, а конечная причина поступка — в
«чистом» хотении. Но для Гартли интроспекция
уже не имела такой силы, как для Декарта и
Локка. Ассоциации психического порядка он
считал столь же объективными (стало быть,
столь же независимыми от «голоса
самосознания»), как и физические вибрации.
Психические процессы, какого бы уровня сложности и
загадочности они ни достигали, не возможны
без физиологических. Поэтому в законах
работы мозга ключ к любым психическим
проявлениям.
Этот общий вывод нуждался в конкретизации
и объяснении того, каким образом механизм
ассоциаций производит все те формы, для
объяснения которых предшествующими
исследователями вводилось понятие о душе.
Применительно к простейшим процессам
ощущения и непроизвольного мышечного
движения вопрос не возникал. Независимость
связи между ощущением и движением от каких-
либо других причин, кроме соответствующего
устройства «нервной машины», стала после
открытия Декартом рефлекторной природы
поведения аксиомой. Декарт (как и Спиноза) пошел
дальше. Он допустил возможность перестройки
«нервной машины» под влиянием опыта. Эта
мысль и становится исходной для Гартли: то,
что возникает вне прямого контакта между
внешним раздражителем и реакцией организма,
имеет своим источником не спонтанные силы
души, а материальные следы прежних
воздействии («застоявшиеся» вибрации).
Выше был поставлен вопрос о том, насколько
органичной являлась связь между гартлиан-
ским учением об ассоциациях, влившимся в
дальнейшем в ассоциативную психологию, и его
учением о вибрациях, которое было отвергнуто
всеми, в том числе и самыми преданными
последователями Гартли.
Теперь мы видим, что эта связь была
совершенно необходимой. Гипотеза о вибрациях
(сложившаяся под впечатлением успехов
акустики в ту эпоху) оказалась такой же фикцией,
как и декартовская версия о «животных
духах». Но отнюдь не фиктивным, а, напротив,
соответствующим природе психической
деятельности являлось скрытое в этих
причудливых с современной точки зрения метафорах
(«животные духи» были переносом на нервно-
мышечную систему картины движения крови
по сосудам, а вибрации — переносом на эту же
систему картины звуковых колебаний)
представление о том, что организм должен обладать
способностью запечатлевать, сохранять и
воспроизводить следы испытанных им
воздействий.
Руководствуясь этим представлением,
Гартли распространяет учение об ассоциации
(слившееся с учением о рефлексе) именно на те
«высшие» области психической деятельности,
по отношению к которым предшествующие
мыслители считали ассоциативный принцип
неприменимым.
Это были две области — воля и абстрактное
мышление.
Произвольные движения с древнейших
времен фигурировали под номером один в списке
аргументов против детерминизма. В XVIII в.,
как мы знаем, школа Шталя, используя
трудности, с которыми не могли справиться теории,
считавшие мышечную работу сугубо
механической (или химической), наделяла мышечную
ткань имманентным волевым импульсом.
Линия Шталя противостояла декартовской,
которая в XVIII в. могла быть принята только как
общеметодологический подход, но не как
адекватное фактам объяснение нервпо-мышечных
реакций15.
Этой методологии (объяснять поведение
организмов из общих законов физического мира,
а не переживаемых субъектом актов или
состояний) и следовал Гартли. Он был ныотони-
анцем, а не картезианцем в своих воззрениях
на природу, но последователем Декарта-физика
в своих воззрениях на источник активности
органических тел.
Позиция же Шталя, как отмечалось, была
диаметрально противоположна декартовской.
В качестве продолжателя дела Декарта Гартли
резко выступил против Шталя, имевшего в ту
эпоху многочисленных приверженцев.
15 Это было подчеркнуто знаменитым датским
анатомом второй половины XVII в. Стенсоном, который,
критикуя анатомические представления Декарта
(«имеется большое различие между воображаемой
машиной Декарта и реальной машиной человеческого
тела»), подчеркивал: «Декарт говорил о машине в том
смысле, что убеждал в недостаточности всего, что
утверждалось до него, и учил нас методу исследования»
[см. Fearing, 1930, стр. 34].

152
Психологические учения в XVIII в.
«Предложенная здесь гипотеза диаметрально
противоположна гипотезе Шталя и его
последователей. Они предполагают, что все жизненные
движения в их первоначальном состоянии
произвольны, в то время как в соответствии с
нашей гипотезой предполагается, что эти
движения сначала суть автоматические (т. е.
непроизвольные) и лишь потом постепенно
становятся произвольными» [Гартли, 1967, стр. 300].
Сила учения об ассоциациях состояла в том,
что оно не отвергало своеобразия произвольного
действия в отличие от непроизвольного, не
зачисляло волевой акт в разряд иллюзий, но
объясняло его происхождение действием
естественных причин. Иллюзорной Гартли считает
веру в независимость воли от этих причин. Он
приводит следующую аргументацию:
«Когда ребенок достигает такой степени
совершенства в ходьбе, что по желанию другого
лица может легко ходить, то действие считается
еще более произвольным. Одной из причин
этого является то, что ребенок в некоторых
случаях не ходит, когда этого желают другие,
хотя обстоятельства в данных случаях
представляются такими же, как и тогда, когда он
действительно ходит. Ибо здесь невидимой
причиной ходьбы или отказа от нее является
воля.
Однако из данной теории следует, что все это
происходит благодаря ассоциации или же чему-
либо другому, равным образом
соответствующему изложенной теории, например
существующей в то время силе или слабости ассоциации
слов команды с действиями ходьбы, а Также
исходит ли она от того или иного лица,
[высказывается] тем или иным образом, находится ли
ребенок в активном или неактивном состоянии»
[Гартли, 1967, стр. 307].
Возможно, что уже Гартли сталкивался с той
аргументацией в защиту волевого акта как
«чистого», ничем не обусловленного хотения,
которую приходилось рассматривать И. М.
Сеченову в «Рефлексах головного мозга»16. Во всяком
случае, в трактате Гартли читаем:
«Предположим, что взрослый человек ходит для того,
чтобы показать свою более совершенную волевую
16 Вот эта аргументация: «Мой противник говорит:
«Я в эту секунду имею мысль, хочу согнуть через
минуту палец руки и действительно сгибаю его».
...В доказательство выхождсния всего акта из себя он
приводит, что то же самое может повторить во всякое
время года, днем и ночью, на вершипе Монблапа и на
берегах Тихого океана, стоя, сидя, лежа и т. д.,
одним словом, при всех мыслимых внешних условиях,
только, разумеется, в мипуты сознания. Отсюда он
выводит независимость хотения от внешних условий»
[Сеченов, 1947, стр. 171].
силу, все же выбор им данного мгновения
осуществляется благодаря одной ассоциации, а
совершение им указанных действий — благодаря
другой» [там же].
Возражения Гартли сходны с теми, которые
через столетие с лишним высказал в полемике
с индетерминистами Сеченов17.
Взрослый человек, согласно Гартли,
действительно может продемонстрировать свою
«совершенную волевую силу» каким-либо
произвольным действием. Но если от действия перейти к
причине, то его двигателем окажется не «чистое
хотение», а ассоциативный потенциал. Одни
ассоциации побуждают выбрать в
доказательство своей волевой силы именно такое мышечное
движение (ходьбу), другие — осуществить это
движение.
Речь идет о взрослом человеке,
располагающем богатством сенсорных ассоциаций. Чтобы
объяснить это богатство, необходимо, по
Гартли, проследить его истоки и историю.
Первоначально непроизвольные действия
(представляющие, по Гартли, прямую связь
чувствования (ощущения) с движением)
утрачивают свою непосредственность благодаря
образованию комплексов идей. В силу закона
ассоциации одна идея начинает вызывать
другую, прочно связанную с движением. Тем
самым становится возможным опосредствованное
соединение идей с работой мышц. На этой
основе Гартли объясняет в ассоциативных
терминах генезис и структуру волевого поведения.
В его теории содержится намек на то, что
воля имеет социальное происхождение, поскольку
он объясняет кажущуюся спонтанной
мышечную активность человека включением в
ассоциативную цепь речевых раздражителей
(речевых команд). У ребенка связь между словом и
поступком сперва устанавливают взрослые, а
затем он сам совершает этот поступок, посылая
упрочившуюся команду мышцам18. Слово и
воля неразрывны. Точно так же неразрывны
слово и абстрактная мысль.
Общие понятия — продукт отпадения от
ассоциации, остающейся при изменяющихся
обстоятельствах инвариантной, всего случайного
и несущественного. Само слово при этом
трактовалось как сложная, комплексная
ассоциация. Чувственные впечатления, возникающие в
17 «Я постараюсь, — пишет Сеченов, — насколько
возможно показать читателю, что мой почтенный
противник, несмотря на столько доводов, говорящих в
пользу его мнения, сгибает свой палец передо мной ма-
шинообразно» [там же].
18 Стало быть, Гартли выступил пионером изучения
роли речевых реакций в организации речевого
контроля.

Психологические учения в XVIII в.
153
слуховом аппарате, ассоциируются с
определенным сочетанием речевых мышц. Зрительный
образ слова ассоциируется с движениями руки,
изображающей данное слово при письме. Весь
этот сенсомоторный комплекс путем
повторения ассоциируется с обозначаемой идеей.
Ребенок слышит слово «няня», когда
воспринимает ее образ. Этот образ запечатлевается
сильнее, чем другие. Постепенно он вытесняет
другие случайные ассоциации.
В образовании ассоциаций участвуют
побудительные силы личности. Главными мотива-
ционными факторами Гартли вслед за
Спинозой считал желание, удовольствие и
неудовольствие. Возникновение и укрепление ассоциаций
зависит от регуляторной роли этих факторов.
Желание, например, усиливает движение идей
в определенном направлении, приводя к
искомому результату. Зависимость поступков от
удовольствия или неудовольствия позволяет
управлять поведением. Для этого нужно
ассоциировать с этими чувствами соответствующие
представления о добре и зле, прекрасном и
безобразном. Тем самым законы ассоциации
ставились па службу социально-этическим и
эстетическим целям.
Эти положения вдохновляли возможностью
перейти от теоретических схем ассоциациониз-
ма к их практическому приложению с целью
воздействия на человеческое поведение,
преобразования его в соответствии с общественными
идеалами. Естественно, что содержание этих
идеалов Гартли мог представить не иначе, как
исходя из норм и требований своей социальной
среды. Он подчиняет свою ассоциативную
концепцию задаче религиозного воспитания, с тем
чтобы люди с неотвратимостью, свойственной
ассоциативному механизму, следовали
религиозным канонам.
«Огромное зпачение для морали и религии
имеет то обстоятельство, что аффекты и страсти
при помощи анализа могут быть сведены к
простым частям, их составляющим, посредством
прослеживания в обратном порядке тех этапов
ассоциации, которые соединились при их
образовании. Ибо благодаря этому мы можем
узнать, как беречь и улучшать хорошие (эмоции
и аффекты) и сдерживать и искоренять те,
которые являются злонамеренными и
аморальными, а также как приспособить наш образ
жизни хотя бы в сколько-нибудь терпимой
степени к нашим интеллектуальным и
религиозным потребностям» [Гартли, 1967, стр. 273].
Это положение поясняет смысл как общей
аналитической установки Гартли, так и
понимания им мотивационных факторов
человеческого поведения.
Идеалистическое направление ассоциативной
психологии в своей программе расщепления
сложных продуктов сознания на душевные
«атомы» преследовало гносеологические
цели — оно ставило своей задачей найти
первозданные психические элементы, из комплексов
которых возникает как впешний, так и
внутренний мир. И Гартли полагал, что учение об
ассоциациях позволяет выявить исходные
элементы психологического, подобно «разложению
солнечного света на основные цвета» [т а м ж е,
стр. 267].
Но для Гартли эта работа имела
прагматический смысл: вернувшись к истокам
человеческого поведения, заново его построить,
соединив с мотивами удовольствия и
неудовольствия не те идеи, которые закрепились и
усложнились стихийно, а другие — более полезные
для общества идеи (естественно, что при этом
Гартли само общество представлял по образцу
буржуазной Англии XVIII в.).
Что же касается категории мотивации, то
Гартли вслед за другими прогрессивными
мыслителями той эпохи полагал, что любое
поведение (в том числе религиозное) укоренено в
нескольких мотивах, присущих человеческой
природе. Здесь он решительно расходился с
консервативными и реакционными
философами, считавшими, что религиозное чувство (и
соответствующие ему побуждения и действия)
изначально присуще человеческой душе.
Мы видим, что учение об ассоциативной
природе психических процессов вовсе не являлось
отрешенной от жизни, абстрактной проекцией
физических моделей на область сознания и
поведения. Оно имело практическую
направленность, осознавалось как реальное, эффективное
средство воздействия на психическую
деятельность людей и ее направленного
преобразования. Этим и объясняется огромная
популярность ассоциативной доктрины во второй
половине XVIII в., когда широко предпринимались
попытки приложить ее принципы к различным
областям человеческого знания и деятельности:
педагогике, этике, эстетике и др. Ассоциацио-
низм выходит далеко за пределы одной из
специальных теорий. Он становится частью
мировоззрения людей в их подходе к объяснению
психических явлений и поступков ближних,
подобно тому как в ньютоновской механике
видят не только один из разделов физики, но и
всеобщий способ объяснения мира.
Созвучные ньютоновской механике идеи ас-
социационизма получили своеобразное
преломление и в идеалистической философии (Беркли,
Юм), где они, однако, полностью утратили свой
детерминистический смысл. Так, согласно Юму,

154
Психологические учения в XVIII в.
не ассоциация — продукт закономерной связи
вещей, но, напротив, мнение о существовании
такого рода связи — продукт ассоциации. Юм
выделил три «закона» (в его терминологии-—
«универсальных принципа») ассоциации: а) по
сходству; б) по смежности в пространстве или
во времени и в) причины и эффекта. Он
положил немало усилий на то, чтобы представить
принцип причинности — основу научного
знания — не как отражение реальной, независимой
от сознания связи вещей, а как выражение
присущей сознанию способности соединять по
ассоциации свои феномены. Когда, например,
путешественник находит на необитаемом
острове часы, он делает на этом основании вывод,
что па острове уже побывал другой человек.
В XVIII в. в трактовке вопроса о связи
психических процессов с физиологическими
произошел существенный сдвиг. В прежнем веке
философская мысль стремилась определить
место психического в грандиозном механизме
природы. Отношение психических явлений к
их конкретному физическому субстрату
понималось исходя из всеобщей «космической»
перспективы. Для Декарта стремительное
движение «животных духов» в «нервных трубках»
лишь момент всеобщего «вихревого» движения
материи. Для Спинозы мышление и
протяженность тела — вечные атрибуты бесконечной
неисчерпаемой природы. Для Лейбница мир
как огромный автоматически действующий
механизм представляет продукт деятельности
бесконечного количества замкнутых в себе
центров жизненных сил — монад.
Каждая индивидуальная душа — монада — это
«зеркало вселенной».
В XVIII в. все тверже укреплялась
эмпирическая установка. «Космическая» ориентация
сменяется направленностью па описание,
классификацию, анализ открытых для опыта
фактов. Вопрос о месте психики в мироздании
отступает на задний план. Материальная
обусловленность сознания рассматривается не во
«вселенских» масштабах, а только в плане
отношений психики к нервной системе, доступной
наблюдению и эмпирическому изучению.
Психофизическая проблема уступает место
психофизиологической. Это создало новые
методологические трудности. Психический процесс
невозможен без нервных процессов,
совершающихся в конкретном материальном субстрате,
но не этот субстрат является его конечной
причиной. Прогрессивная естественнонаучная
В основе вывода лежит привычная ассоциация
причины и эффекта.
Часы ассоциируются с понятием об
искусственном орудии, а это понятие в свою очередь
с понятием о человеке. Здесь нет ничего, кроме
ассоциации идей. «Наш разум (understanding)
никогда не наблюдает реальную связь между
объектами, и даже объединение причины и
эффекта, если его строго изучить, сводится
само собой к привычной ассоциации идей»
[Chappell, 1963, стр. 181].
Так, понятие об ассоциации, порожденное
идеей детерминизма, Юм попытался
использовать для подрыва этой великой идеи
посредством доводов о чисто субъективном механизме
ее происхождения.
4. Психофизиологическая проблема
мысль, оставаясь верной идее нераздельности
психического и физического и вместе с тем
стремясь избегнуть взгляда на психику как
лишенный реальной ценности феномен,
приходит к схеме, которая была в дальнейшем
названа психофизическим параллелизмом.
В гартлианском варианте параллелизм был
формой материализма и детерминизма,
поскольку предполагалась первичность телесных
процессов (нервных вибраций, производимых
вибрациями внешнего эфира) и вторичность,
производпость возникающих соответственно
этим вибрациям связей между ощущениями,
идеями и мышечными движениями.
Важнейшей задачей Гартли считал преодоление
трудностей, «которые вытекают из схоластической
системы и заключаются в предположении, что
душа, нематериальная субстанция, оказывает
реальное влияние на материальную
субстанцию и испытывает такое же ответное влияние»
[Гартли, 1967, стр. 301]. Иначе говоря, в
концепции психофизического взаимодействия
Гартли видел главное препятствие на пути
построения своей системы.
Реальное влияние физического на
психическое (так же как и влияние в противоположном
направлении) им исключается. Из этого,
однако, Гартли не делал тех идеалистических
выводов, с которыми принцип психофизического
(точнее психофизиологического) параллелизма
прочно соединился в дальнейшем. Любопытно
сравнение, которое он сам проводит между
собственной позицией и известными в то время
взглядами на связь между душой и телом.
«Читателю, -— пишет он, — может быть
небезынтересно сравнение моей гипотезы с
положениями, выдвинутыми Декартом и Лейбницем

Психологические учения в XVIII в.
155
относительно жизненного движения и связи
между душой и телом.
Мой общий замысел имеет близкое сходство
с их (замыслом) » [Гартли, 1967, стр. 301].
Сходство Гартли видел в том, что он вслед
за Декартом и Лейбницем отвергает
«вытекающее из схоластической системы
взаимодействие». В отношении Декарта Гартли ошибался,
ибо, хотя картезианское учение действительно
нанесло сокрушительный удар по схоластике,
принцип взаимодействия Декарту преодолеть
не удалось. Впрочем, Гартли, говоря о Декарте,
называет лишь одно его произведение —
трактат «О человеке», на идейной программе
которого дуалистический склад декартовского
мышления менее всего отразился. Что касается
Лейбница, то древнее учение о взаимодействии
действительно было им преодолено, но с
позиций идеалистического монизма, для Гартли
неприемлемых. Очевидно, что, если бы
решения, выработанные Декартом и Лейбницем,
устраивали Гартли, он не стал бы развивать
собственную гипотезу, свидетельства в пользу
которой, как он пишет, он заимствует из работ
анатомов и врачей, но особенно из тех частей
этих работ, которые касаются памяти,
внимания, фантазии и др. [там же, стр. 201].
Имелась прочная медико-биологическая
традиция в изучении психологических факторов,
обобщепием которой и стала ассоциативная
психология Гартли. Но эмпирическое изучение
поведения, сколь независимым от «большой
теории» оно бы ни казалось, всегда имеет
методологические предпосылки. Гартли
предполагал, что его понимание психофизической
проблемы вытекает из медико-биологического
опыта. В действительности же оно восходит к
философии Спинозы (хотя сам Гартли имя
Спинозы не называет но причинам, оставшимся
для нас неизвестными).
В учении Спинозы, как уже говорилось,
психофизиологическая проблема получила
монистическую трактовку, поскольку соотношение
мышления и его телесного субстрата
рассматривалось с точки зрения единого порядка,
единой связи вещей в природе (в протяженном
мире и в мышлении).
В учении Гартли спинозистский
материалистический монизм преобразуется в
материалистический параллелизм. «Белое мозговое
вещество головного мозга является также
непосредственным орудием, при помощи которого идеи
представляются уму, или, другими словами,
если совершаются какие-либо изменения в этом
веществе, то соответствующие им изменения
совершаются в наших идеях, и наоборот»
[Гартли, 1967, стр. 201]. Вот этого-то «наоборот»
мы не находим ни в одном из пунктов гартлиан-
ского учения об ассоциациях, где повсеместно
и непременно детерминантой любого
психического проявления служат вибрации мозгового
вещества, вызванные вибрациями внешней
среды.
Если Гартли (независимо от того, осознавал
он это или нет) шел от Спинозы, то другой
крупнейший психолог рассматриваемого
периода — Христиан Вольф считал себя учеником
Лейбница.
Вольф с его присущим новому веку более
«трезвым» и более эмпирическим подходом к
действительности стремился удалить из лейб-
ницевской монадологии мистический элемент.
Но вместе с ним он устранил и диалектику.
Если в гартлианском варианте параллелизм
был формой материализма, то в вольфпанском —
идеализма и индетерминизма.
XVIII век выработал еще один подход к
психофизической проблеме, принадлежавшей
французским материалистам. Они приняли
принцип взаимодействия. Но не в его
декартовском понимании, предполагавшем
субстанциональное различие между сознанием и телом
(которые, по Декарту, сталкиваются в
маленькой мозговой железке— эпифизе), а в
безоговорочно монистическом. Утверждение о том,
что душа воздействует на тело, означает,
согласно Дидро и Кабанису, воздействие более
сложной физиологической системы на
элементарные.
Французские материалисты требовали созда-
ппя материальных условий, благоприятных
для свободного развития индивида, его
духовной и телесной жизни. Материалистически
осмысливая природу в целом, организм в
частности, они были идеалистами в трактовке
общества и соответственно его институтов и
порядков. Под обществом они подразумевали
только его надстроечные (политические,
правовые и др.) явления, не видя их зависимость
от способа производства, от образа жизни
людей. Французские материалисты отвергали
эпифеноменализм. Они отстаивали реальность
сознания и идей как активного фактора
человеческого поведения. Однако понять эту
активность последовательно материалистически в
тех психологических категориях, которыми они
оперировали, было невозможно. Социальная
ситуация побуждала признать в человеке
деятеля, ведомого (стимулируемого) не одними
биологическими потребностями, но и идеями,
которые порождаются
общественно-историческими условиями.
Идеалистическое (адетерминистическое)
понимание этих условий, а тем самым и создавав-

156
Психологические учения » XVIII в.
мых ими продуктов сознания сталкивалось с
материалистическим пониманием телесной
организации, схема которой отражала достижения
детерминистической психофизиологии. Ведь
именно благодаря обобщению этих достижений
французские материалисты впервые в истории
философско-психологической мысли поняли
психику как функцию мозга.
В итоге учение об обусловленности идей
социальной средой и учение о психике как
телесной функции, сходной по типу с другими
функциями организма, сталкиваясь, создавали
коллизию, известную в дальнейшем под именем
двойной детерминации.
Человек выступал как точка пересечения
двух рядов: идеального — укорененного в
социуме и материального — укорененного в
органической природе.
В философской теории передовые
французские мыслители ратовали за целостного
человека. Но в силу исторической ограниченности
своего категориального аппарата искомой
целостности они достичь не могли. Истинно
причинное объяснение человеческой психики
исчерпывалось в их схемах биологическим
уровнем.
Обозревая общий ход развития
психологических идей в XVIII в., кратко охарактеризуем
совершившиеся в эту эпоху изменения
категориального порядка. Как и в предшествующий
период, эти изменения были обусловлены
прогрессом естественных наук — физики и
биологии.
Существенные преобразования претерпела
концепция организма. Мы уже могли
убедиться, что попимапие организма как маши-
нообразно циркулирующей системы (а не
конгломерата физических частиц) произвело
революцию в психологии, придав принципиально
новую направленность разработке таких
категорий, как действие, образ, мотив. Психические
явления, обнимаемые этими категориями,
мыслились отныне в качестве порождений
доступной естественнонаучному опыту материальной
системы, а не бесплотной души. Но опыт со все
большей определенностью побуждал
признавать за организмом такие свойства, которых нет
у машины. Сперва они выступали как свойства
элементарных форм жизнедеятельности
(раздражимость, чувствительность). Затем
возникают представления о том, что мысль и воля, в
свою очередь, могут быть объяснены по образцу
этих свойств, тем более что убеждение в
происхождении высших психических проявлений из
элементарных становится общепринятым1*
Принцип машинообразности действий телесной
системы вовсе не терял тем самым свое
стержневое значение. Как всякое великое
интеллектуальное приобретение, он мог быть только
преобразован, но не отменен. Отступление от него
означало бы регресс к более примитивному
уровню категориального развития. Но теперь
телесная машина становилась иной, наделенной
признаками, которых нет у неорганических
автоматов. При этом признаки, о которых идет
речь, располагались в ступенчатом ряду — от
более элементарных до очень сложных, чисто
человеческих. Решающим в свете
последующего прогресса психологической мысли являлся
подход ко всем этим признакам с точки зрения
их объективного статуса и объективной
функции (как свойств машины), а не с точки зрения
их представленности в рефлексии индивида.
Если сопоставить выработанное в XVIII в.
понимание автоматизмов живого тела с
пониманием, которое сложилось после Декарта в
XVII в., то прослеживается главное
направление категориальных сдвигов. Оно состояло в
переходе от трактовки этих автоматизмов как
однородных, гомогенных по своей структуре
устройств к их трактовке в качестве различных
уровней организации целостной иерархизован-
ной системы. Это общее воззрение характерно
и для английских и для французских
материалистов XVIII в. У Гартли оно выступает в виде
учения о двух типах вибраций — больших и
малых, каждому из которых соответствуют два
уровня функционирования образов
(коррелятом больших вибраций являются чувствования,
19 Важную роль в укреплении и распространении
этого взгляда сыграл «Опыт о человеческом разуме»
Локка. Учение о том, что пет ничего в интеллекте, чего
не было быв ощущениях, становится главным философ-
ско-психологическим лозунгом XVIII в., по в
интерпретации этого лозунга наметились существенные
расхождения. Мы имеем в виду не только расхождения между
идеалистическим сенсуализмом Беркли и Юма и
материалистическим сенсуализмом Дидро и других
идеологов «Энциклопедии». Важное значение в плапе
конкретно-психологического понимания мехапизма
преобразования ощущений в мысль имели различия в
объяснительных моделях типа «машины» (Гартли) и типа
«статуи» (Кондильяк). В первом случае ощущение
рассматривалось в теснейшей связи с деятельностью целостной
динамической системы, отвечающей па впешпие
воздействия двигательными реакциями. Во втором случае,
как это предполагалось французским философом Коп-
дильяком (1715—1780), сама по себе смена одного
ощущения другим достаточна, чтобы сознание приобрело
все то, что Декарт относил за счет актов души и
врожденных идей, а Локк — рефлексии. «Статуя» Кон-
дпльяка отличалась от вибраторного механизма
Гартли тем, что ее тело не имело никакого значения для ее
психических отправлений.

Психологические учения в XVIII в.
157
малых — их идеи) и два уровня построения
движений. Напомним, что, согласно Гартли,
чувствование вызывает либо макродвижение,
либо микродвижение мышц, в результате чего
происходит прямой переход внешнего
воздействия в мышечную реакцию (т. е. совершается
акт, названный в дальнейшем рефлекторной
дугой). Но движение может быть также
вызвано идеей (т. е. психическим явлением, которому
соответствуют малые вибрации). Во втором
случае идеацнонный контроль поведения
осуществляется благодаря работе тела (устройство
которого сформировано предшествующим
опытом), а не сознания как особой независимой
от тела сущности. Различие низших и высших
психических функций является, как мы знаем,
очень древним.
Его запечатлела (без этической оценки,
которая от Платона перешла в средневековое
мировоззрение) аристотелевская концепция
способностей души — растительной, животной,
разумной. Именно в борьбе с этой концепцией
сложилось декартовское представление об
организме как гомогенном устройстве. Последекар-
товское развитие биологии и неврологии вновь
вводило принцип иерархической организации
живой системы. Однако теперь речь шла об
иерархии ее органов, а не способностей души.
Мышцы, нервы, нервные узлы различной
степени сложности, головной мозг, в котором, в
свою очередь, расчленялись неоднородные
субстраты, — вся эта картина, воссоздавшаяся
трудами Бургава, Галлера, Витта, Унцера, Про-
хазки и других натуралистов XVIII в., говорила
о поуровневом строении нервно-мышечпой
организации, а тем самым и ее отправлений,
в том числе психических. Идея поуровневой
организации психических процессов
укрепляется под влиянием эволюционной концепции,
учения об естественной истории органического
мира. Французские материалисты приходят к
выводу, что каждый отдельный человек
представляет микрокопию этой истории. «У
человека, — пишет Дидро, — все виды существования:
инертность, чувствительность, растительная
жизнь, жизнь полипа, животная жизнь,
человеческая жизнь» [1935, стр. 365]. Тем самым для
различий в уровнях поведения указывалось
природное, естественное основание, которого
нельзя было найти в пределах физической
картины мира.
Итак, наиболее существенным моментом,
внесенным XVIII в. в категориальное развитие
психологических представлений, являлось
утверждение иерархического подхода к действию
и образу, зарождение идеи их поуровневой
организации. У Гартли два основных уровня
организации жизненных актов, у Кабанпса —
три. Дидро полагал, что их может быть
значительно больше. Низшие и высшие функции,
согласно этим учениям, являются в равной
степени телесно-психическими. Между ними нет
субстанционального различия, подобного тому,
которое положил Декарт и его последователи.
Они связаны множеством взаимопереходов.
Ассоциативная схема Гартли позволяла
подвергнуть эти переходы строгому причинному
анализу без обращения к факторам,
внеположным общей динамике жизни организма.
Законами этой динамики объяснялись как те
действия, которые, исходя из предположения о
бестелесной воле, относились к разряду
произвольных, так и те умственные образы, которые,
исходя из предположения о
непространственном сознании, считались изначально ему
присущими. Предположение о том, что мышечная
реакция может быть эффектом не только
прямых внешних воздействий на орган чувств, но и
идеационной переработки чувственных
впечатлений в мозговом веществе, придавало
естественнонаучную направленность исследованию
зависимости действия от образа, и притом не
только чувственного образа, но и умственного.
Предположение о том, что сам этот образ —
не первичный, далее неразложимый феномен, но
постепенно складывающийся продукт, который
строится благодаря преобразованию по законам
ассоциации следов исходных чувственных
воздействий20, придавало естественнонаучную
направленность исследованию зависимости образа
от автоматически производимых действий
умственно-телесного механизма (ибо ассоциация,
как уже отмечалось, представляет категорию
действия). Мы видим, таким образом, что
материалистически ориентированной психологии
XVIII в. принадлежит ряд важных
категориальных нововведений, ставших
предпосылкой всего последующего прогресса.
20 Следует обратить внимание на существенное
различие (в категориальном плане) между локковским
взглядом на происхождение интеллектуальных
продуктов из сенсорных и концепцией материалистической
ассоциативной психологии. У Локка ощущения
перерабатываются в сложные интеллектуальные
образования благодаря рефлексии как особой внутренней
деятельности ума, которая, объясняя все, что (помимо
ощущений) появляется в сознании, сама не нуждается
в объяснении. Материалистический же ассоциационизм,
отвергнув рефлексию, поставил *на ее_место реальный
причинный фактор — ассоциацию.

Глава VII Психологические учения
в 1-й половине XIX в.
1. Развитие психофизиологии
Фигура Прохазки возвышается на рубеже
XVIII и XIX вв. Его синтетическая концепция
охватывала жизнедеятельность целостного
организма. Однако естественнонаучная опора
этой теоретической концепции была узка.
Конкретных методик исследования рефлекторных
актов еще не существовало. Реальный прогресс
наметился в направлении экспериментального
изучения анатомической структуры этих актов1.
В физиологии нервной системы воцарилось
«анатомическое начало». Вновь, как и в
середине XVIII в., доминирующей становится
аналитическая установка, только на этот раз
связанная с поисками не различных сил, а различных
структур. Любопытно, что Прохазка, будучи сам
выдающимся анатомом, считал, что анатомия
бессильна раскрыть механизм рефлекса.
Между тем именно анатомическое изучение
нервной системы создало предпосылки для
дальнейшего развития и укрепления
рефлекторной концепции. Одним из пионеров такого
изучения был английский невролог Чарлз
Белл (1774—1842). В 1811 г. он опубликовал
частным образом и распространил в кругу
своих друзей трактат, формулировавший «идею о
новой анатомии мозга». Автор страстно
выступал против господствовавшей тогда схемы,
согласно которой впечатления передаются по
нерву в сенсориум, где предстают перед
сознанием, направляющим по тому оке самому нерву
предписание воли к движущимся частям тела.
При этом предполагалось, что в некоторых
случаях ощущение не доходит до сенсориума
1 В истории рефлекторной концепции наблюдается,
стало быть, цикличность — синтетический подход
сменяется анатомическим, который в свою очередь
уступает место новому синтезу, и т. д. После Декарта,
объяснявшего поведение всей живой системы,
неврологические исследования сосредоточиваются на ее
отдельных фрагментах (Виллис, Сваммердам), после
Гартлп, который также охватывал целостное
поведение, главное внимание уделяется отдельным «силам»
(Галлер, Витт), после Прохазки появляется учение
об отдельных «рефлекторных дугах» (Белл, Мажанди,
Легалуа, Холл и другие), после Сеченова
нейрофизиология устремляется с «макроуровня» на «микроуровень»
(Введенский), с тем чтобы вернуться к целостному
поведению в учениях Павлова и Ухтомского.
(мозга), так как наталкивается на
периферические нервные анастомозы (вегетативные узлы).
Тогда якобы и происходит прямой переход
ощущения в движение: последнее выпадает
из-под волевого контроля. Все это, указывает
Белл, кажется простым и последовательным,
пока не принимаются за анатомическое
исследование нервов. Тогда-то и выясняется, что так
называемый нерв в действительности
представляет связку различных нервов, имеющих
каждый собственное качество. Оно зависит от
участка мозга, к которому примыкает нервное
волокно. Отсюда далеко идущий замысел
Белла: проследить все нервные волокна, берущие
начало в мозгу, и тем самым познать структуру
самого мозга как носителя ощущений. Он
рассчитывал при помощи скальпеля расчленить
душевную жизнь на ее первичные элементы.
В качестве инструмента анализа выступала не
интроспекция, как у Юма, а хирургический
нож.
Полагая, что раздельности нервных
элементов соответствует раздельность функций, Белл
надеялся создать новую анатомию мозга. Но его
замысел, конечно, мог быть реализован только
в тех пределах, в каких реально существует
однозначная корреляция между нервным
субстратом и его деятельностью. Нашел же он
указанную зависимость там, где она в
действительности имелась, — в различии функций
задних и передних корешков спинномозговых
нервов. Только при раздражении передних
наблюдалось мышечное сокращение. Это открытие
превратило понятие о рефлексе в
естественнонаучный факт. Догадку о различной функции
корешков задолго до Белла высказывали
многие. Белл экспериментально установил это
различие. Пройдет некоторое время, и в учебниках
физиологии появится «рефлекторная дуга».
Так как Белл описал свое открытие в
трактате, предназначенном для узкого круга лиц, оно
некоторое время оставалось малоизвестным и
стало общенаучным достоянием лишь после
того, как независимо от Белла к аналогичным
выводам пришел французский физиолог Ф.
Мажанди. Закономерный переход нервного
импульса по афферентным нервам через спинной

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
159
мозг на афферентные нервы получил имя
закона Белла—Мажанди. Его сравнивают по
значению для физиологии с открытием Гарвеем
кровообращения. Постепенно складывается
представление о локализации рефлекторных
путей, на основе которого созревает
классическое учение о рефлексе как принципе работы
спинномозговых центров в отличие от высших
отделов головного мозга.
Наиболее последовательно оно было развито
английским врачом Маршаллом Холлом и
немецким физиологом Иоганнесом Мюллером
( 1801 — 1858) в 30—40-х годах.
В ноябре 1832 г. в Лондонском зоологическом
обществе был зачитан доклад Маршалла Холла
«Краткое сообщение об одной частной функции
нервной системы». Холл доказывал, что
существует особый источник мышечных
движений — не воля и не раздражение двигательных
нервов или самой мышечной ткани, а
раздражение нервных окончаний в органах чувств.
Притом такая реакция наблюдается не только
у цельного организма, но и у отдельных его
частей при условии, если не поврежден кусочек
спинного мозга, связующий чувствующие
нервы с двигательными. С разрушением или
наркотизацией спинного мозга указанная
способность исчезала. Игнорируя все
предшествующие анатомо-физиологические исследования
рефлекторной деятельности, Маршалл Холл
утверждал, что он открыл новый закон. В
следующем году в «Известиях Королевского
общества» появилось второе сообщение Холла.
В нем защищался тезис о том, что спинной
мозг — это цепь сегментов, функциональными
единицами которых являются рефлекторные
дуги. Ссылаясь на физиологические
эксперименты и клинические наблюдения, Холл
настаивал на принципиальном различии между
функциями спинпого и головного мозга. В
качестве главного экспериментального
доказательства он использовал перерезку спинного
мозга между верхними и нижними
конечностями у низших позвоночных. В этом случае, по
Холлу, можно было наблюдать, как голова и
верхние конечности продолжали двигаться
спонтанно и намеренно, тогда как нижние
конечности — только в ответ на стимул и без
признаков намеренности. «Ничего не было
более очевидного и безусловно удивительного,
чем различие между феноменами функций
ощущения и воления, наблюдаемых в верхних
конечностях животного, и такими же
функциями рефлекса в нижних: в первых имелись
спонтанные движения с очевидным намерением; в
последних — простой эффект стимула» [Hall,
1833, стр. 651].
Идеи Холла возбудили острые дискуссии в
широких кругах естествоиспытателей и врачей.
С одной стороны, Маршалла Холла объявили
«пропагандистом абсурдной и пустой теории».
«Известия Королевского общества» с тех пор
были закрыты для него навсегда. С другой
стороны, его концепция приобретает популярность
среди значительного числа неврологов и
физиологов и превращается в господствующую
доктрину.
Одновременно понятие о рефлексе выдвигает
Иоганнес Мюллер. Во втором издании своего
«Учебника физиологии человека» [1833] он
описывает некоторые рефлексы (кашля,
чихания и др.), решительно возражая против
господствовавшей до того точки зрения, по
которой описанные феномены представляют
результат «нервной симпг*тии», т. е. влияния
симпатического нерва.
В действительности, подчеркивает Мюллер,
связующим пунктом между сенсорными и
моторными волокнами может быть только мозг —
головной или спинной. Мюллер отмечает, что
к мысли о том, чтобы взять представление о
рефлексе за основу объяснения большого
количества нервных актов, он пришел независимо
от Холла, хотя между их взглядами «нетрудно
понять сходство». Мюллеру, так же как и
Холлу, новый способ объяснения нервной
деятельности представлялся необычным,
принципиально новым. Они не осознавали сходства между
непривычным для тогдашней физиологии
представлением о механическом переходе
раздражения чувствительных нервов в мышечное
сокращение и идеями Декарта, выдвинутыми около
двухсот лет назад. Между тем категориальный
смысл понятия о рефлексе, которое
осознавалось Холлом и Мюллером как принципиально
новое, совпадал с декартовским.
Свою заслугу и заслугу Маршалла Холла
Мюллер видел в том, что они приняли принцип
«рефлексии с сенсорных нервов на моторные
при посредстве центральных частей» за
основу объяснения большого числа известных, но
ложно истолкованных явлений.
Чтобы понять настойчивость, с которой Холл
доказывал принципиальную новизну своего
подхода, следует принять во внимание, что
понятие о рефлексе приобрело у него статус чисто
физиологического, тогда как прежде
предполагалось, что рефлекс начинается с раздражения
чувствующего нерва, т. е. нерва, способного
ощущать. Холл же отнес к рефлексам только
такие акты, природа которых апсихична.
С целью отграничить рефлексы от движений,
вызванных ощущениями, он выдвигает
положение о том, что задние корешки спинного

160
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
мозга состоят из двух совершенно различных
нервов — сенсорных и эксито-моторных.
Утверждалось, будто рефлекс вызывается
возбуждением не чувствительных волокон, а
независимых от них эксито-моторных нервов [см. Hall,
1837, стр. 4]. В чем был смысл введения нового
термина? Холл хотел исключить любой намек
на причастность к рефлекторной деятельности
каких бы то ни было психических моментов.
В этом отношении его можно считать
предшественником будущих сторонников устранения
из естественнонаучных исследований поведения
психологических терминов и замены их анато-
мо-физнологнческими.
Вскоре после того, как Холл выступил со
своей концепцией рефлекса, «Лондонская
медицинская газета» обвинила его в плагиате, в том,
что он вычитал свои основные идеи у
Прохазки. Дело дошло до того, что был проверен
абонемент библиотеки Королевского общества и
установлено, что Холл брал в ней книги
Прохазки. Холл ожесточенно отбивался, отстаивая
свои приоритет.
Оценивая этот спор в исторической
перспективе, мы можем его разрешить в том смысле,
что Холл, в отличие от Прохазки,
противопоставил рефлекторный акт психическому, придав
первому однозначную анатомо-физиологиче-
скую характеристику. У Прохазки отражепие
внешних впечатлений на сфере мышечных
реакций опосредствовано «сснсориумом» (той
частью центральной нервной системы, которая
способна ощущать). Холл же, отнеся ощущение
к области сознания, полагал ее не имеющей
никакого отношения к рефлексам-реакциям
механического порядка.
Холл выразил дуалистическое представление
о нервной деятельности в четкой анатомической
схеме. Организм рассекался на раздельные
части, одна из которых считалась работающей
только под воздействием внешней стимуляции
и детерминированной в своей работе
закономерным сцеплением звеньев нервного механизма,
другая ставилась в зависимость от спонтанных
психических сил. Одна локализовалась в
спинном мозгу, другая — в головном. Холл был
настолько прямолинейным приверженцем этой
схемы, что в угоду ей игнорировал многие
эмпирически бесспорные факты.
Мюллер пытался придать рефлекторной
концепции более гибкий характер. Он выразил
несогласие с утверждением Холла об
отсутствии какой бы то ни было связи между
сенсорной функцией и рефлекторной. «Только Холл
идет слишком далеко, — писал Мюллер уже в
третьем издании своего «Учебника физиологии
человека», — когда он предполагает, что у
здорового живого существа каждое движение в
ответ на настоящее ощущение зависит от воли,
а все возбуждения ощущающей части при
рефлекторных движениях не сопровождаются
ощущениями, ибо рефлекторные движения при
чихании, кашле и многие другие
сопровождаются настоящими ощущениями» [Müller, 1837,
стр. 730]. Однако, хотя Мюллер и допускал, что
некоторые рефлекторные реакции ощущаются,
его полемика с Холлом не предполагала
никаких изменений ни в трактовке рефлекса, пи в
трактовке психического. Ощущение, по
Мюллеру, может быть спутником рефлекторной
реакции. Но из этого вовсе не следовало, что оно
также и ее необходимое условие. Рефлекторный
механизм считался автоматически
действующим как при отсутствии психических
импульсов, так и в случае их возникновения. Поэтому,
несмотря на некоторые расхождения между
Мюллером и Холлом, их взгляды, как
справедливо отметил Боринг, по существу совпадали.
Благодаря авторитету Мюллера и влиянию его
«Учебника» эти взгляды прочно утвердились в
физиологии нервной системы.
На стороне Мюллера — Холла имелись
серьезные преимущества. Многочисленные
факты (известные с древних времен как
физиологам, так и врачам) влияния прямых
чувственных воздействий на двигательную сферу
приводились в стройную систему. Они
выступали как результат действия одного механизма,
одной закономерности. Доказывалось, что
причина нервной деятельности лежит вовне —
первым условием рефлекса является внешний
импульс, другое условие — анатомическая связь
нервов.
В медицинских кругах теорию рефлекса
встретили с энтузиазмом. Она открывала новые
перспективы в изучении нервных болезней.
Аналитические представления о рефлексе были
важной ступенью в развитии знаний о
функциях нервной системы.
О прогрессивном значении теории Мюллера-
Холла в конкретной ситуации, сложившейся в
рассматриваемый период, говорят и дискуссии
вокруг нее. Против учения о рефлексе
выступили сторонники идеалистических представлений
об определяющей роли спонтанного
психического «начала». А. В. Фолькман, например,
утверждал в противовес Холлу, будто уже
элементарные рефлексы регулируются
сознательными ощущениями и являются спонтанными
целесообразными реакциями [см. Volkmann,
1842].
Однако попытки отвергнуть учение о
рефлексе не получили поддержку среди
естествоиспытателей и врачей. Все новые и новые

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
161
физиологические и клинические данные
подтверждали его продуктивность. Устранение
категории психического из рефлекторной схемы
имело в определенный момент движения
научной мысли положительное значение. Была
доказана объективная реальная связь между
рецепторами, проводящими путями,
центральными нервными образованиями и мышечными
эффектами. Никаких психических агентов,
представление о которых соединялось с такими
признаками, как спонтанность, произвольность
и т. п., не требовалось.
Чем больше двигательных проявлений могло
быть объяснено на этой основе, тем прочнее
становилось детерминистическое воззрение.
Однако полностью объяснить все уровни
поведения исходя из рефлекторного принципа
(в предложенной Холлом трактовке) было
невозможно. Полагая, что путь рефлекса
анатомически фиксирован и не зависит ни от чего
внешнего, Холл и его последователи лишили
себя возможности понять с помощью концепции
рефлекса адаптивный характер поведения, его
вариативность, приспособленность к внешним
обстоятельствам. Это вынуждало прибегнуть к
представлению о силе, которая выбирает из
рефлекторных дуг нужные в данной ситуации
и синтезирует их в целостный акт. Что это за
сила? В пределах физиологического знания для
нее места не находилось. Люди с
естественнонаучным складом ума восторженно приняли
понятие о рефлексе именно потому, что оно
позволяло отказаться от далее неразложимого
психического принципа (души, чувства,
сознания, воли и др.) как источника двигательной
активности организма.
Теперь же оказывалось, что, изгнав этот
принцип из сферы элементарных рефлексов
спинного мозга, авторы новой физиологической
схемы переместили его в головной мозг. В
результате организм рассекался на две половины,
управляемые различными законами.
Между тем мысль о том, что по законам
рефлекса работают центры не только спинного,
но и головного мозга, все прочнее входила
в научное сознание. В 1844 г. последователь
Прохазки английский врач Лейкок сделал в
Британском обществе сообщение о
необходимости распространить принцип рефлекса вслед
за спинным мозгом на деятельность головного.
«Нервные узлы внутри черепа, — указывал
он, — должны управляться относительно
реакции на внешние впечатления законами,
тождественными с теми, которые управляют
действиями спинного мозга и тех узлов, которые у
низших животных аналогичны им» [Льюис,
1863, стр. 160].
В подтверждение этого вывода описывался
больной, у которого конвульсивные движения
глотки вызывались не только непосредственным
раздражением водой, но и видом и звуком воды,
т. е. раздражителями, которые адресованы уже
высшим нервным центрам.
В те годы в биологических науках назревал
перелом. В воздухе носилась идея эволюции. На
передний план выдвигалась проблема
взаимоотношений организма и среды. Сдвиги в
биологическом мышлении вызывают переоценку
прежних представлений о рефлексе. Вспыхивает
новая волна дискуссий. Раньше нападки на
рефлекторную концепцию шли со стороны
биологов-виталистов и философов-идеалистов.
Теперь ее противниками становятся
передовые молодые физиологи. В 1853 г. немецкий
физиолог Э. Пфлюгер (1829—1910)
экспериментально доказал несостоятельность рефлекторной
концепции Маршалла Холла.
Он обезглавил лягушку, т. е. лишил ее органа,
откуда, как предполагалось, исходят
спонтанные психические влияния. Казалось, оставшийся
фрагмент целостного организма должен вести
себя как простой автомат. Однако реакции
обезглавленной амфибии не соответствовали
прогнозу, вытекавшему из учепия. Холла. Она
производила целесообразные оборонительные
реакции: стремилась освободиться от вредного
раздражителя, приспосабливала свои движения
к изменяющимся условиям и т. д. Короче, она
проявляла все признаки поведения, обычно
относимые за счет психических действий
головного мозга. Пфлюгер повторил свои опыты в
различных вариантах на других позвоночных.
Вскоре их стали проверять в других
физиологических лабораториях, получая результаты,
вполне совпадавшие с пфлюгеровскими. Книга
Пфлюгера «О сенсорных функциях спинного
мозга позвоночных» [1853] сыграла важную роль
в разрушении старых представлений о рефлексе,
расчистив почву для новых.
Пороки холловского учения о рефлексе
вытекают, по Пфлюгеру, из противопоставления
спинного мозга головному, а это, в свою очередь,
плод ложного понимания функций как одного,
так и другого. Сторонники этой концепции
полагают, будто спинной мозг — чистый механизм.
Они потратили немало усилий для
доказательства строго закономерного характера
спинномозговых реакций и, делая на этом упор, выдвинули
тезис о полной противоположности указанных
реакций действиям, опосредствованным
сенсорными актами. Совершенно очевидно, однако,
указывает Пфлюгер, что такой тезис основан на
предвзятом предположении, будто сенсорная
функция есть произвольная величина. «Пока

162
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
еще не доказано, что сенсорные функции сами
не есть следствия определенных законов, то есть
что они не подчиняются закономерности. Такого
рода сомнительные посылки относительно
природы «души» постоянно используются авторами
в качестве краеугольного камня их
доказательств» [Pflüger, 1853, стр. X].
Во многих случаях не безразлично, какую
точку зрения принимают в отношении сенсорной
деятельности. Бесконечное мироздание в малом,
как и в великом, молчаливо и неотступно
подчиняется присущим ему законам. И не может
быть исключением из этого исчезающе малая
функция целого «только потому, что она
называется сознанием и составляет основу нашего
тщеславия» [там же, стр. XI]. Сознание —
такой же необходимый продукт естественных
причин, как и рефлекс. Поэтому «закономерность
как таковая не может служить критерием того,
что является рефлекторным движением, а что —
произвольным... Рефлекторное движение и
произвольное в равной мере закономерны» [там
ж е, стр. 50].
Если с точки зрения сторонников теории
рефлекса закономерный характер присущ одним
только автоматизмам спинного мозга, то, по
Пфлюгеру, помимо законов рефлекса
существует закономерность другого порядка, которой
подчинены и спинной мозг и головной и которая
лежит в основе целесообразного поведения как
обезглавленных существ, так и нормальных.
Теория рефлекса может объяснить лишь те
нервно-мышечные реакции, которые не имеют
никакого отношения к действительному
взаимодействию организмов с внешней средой.
Рефлекс машинообразен, а машина при одинаковых
причинах производит один и тот же эффект. Она
не может менять свои действия соответственно
изменению этих условий. Схема рефлекса
применима к изолированному от среды субстрату, но
совершенно неприменима к организму,
рассматриваемому под углом зрения его
взаимоотношений с окружающей средой. Поведение не только
цельных организмов, но и их^рагментов (при
условии сохранения соответствующей части
центральной нервной системы) не укладывается
в рамки представления об инвариантной связи
между чувствительными и двигательными
нервами.
Большое количество опытов, поставленных
Пфлюгером над низшими позвоночными,
убедительно говорило в пользу этого вывода.
Связь спинного мозга позвоночных с психикой
отрицается, согласно Пфлюгеру, из-за ложного
предположения о субстанциональности сознания
(души). Допустить, что сенсорная функция
обнаруживается всюду, где имеется
соответствующим образом интегрированная нервная ткань,
значит отказаться от взгляда на сознание как на
единую неделимую сущность. Маршалл Холл и
его последователи исходят из того, что в
спинном мозгу заложен готовый механизм, который
находится на службе действующего в головном
мозгу сознания. На этом основании они и
считают, что с удалением головного мозга механизм
может возбуждаться под влиянием толчков
извне. Пфлюгер требует отвергнуть это учение
как ложное. Истина, по его мнению, в том, что
сенсорные функции свойственны не только
головному мозгу, но и спинному.
Идеи Пфлюгера отражали новые веяния в
биологии, где на первый план выдвигалась
адаптивная направленность поведения. Намечался
генетический аспект. Ведь, по Пфлюгеру, «мы
улавливаем в спинном мозгу сенсорную
деятельность в ее простейшем прототипе, достигающем
своего совершеннейшего развития в головном»
[Pflüger, 1853, стр. 47].
Генетический подход не только давал
возможность преодолеть разрыв между различными
уровнями нервной деятельности, но и проливал
свет на вопрос о ее детерминации. Согласно
взглядам старой физиологической школы, в
рефлексе закреплена неизменная анатомическая
связь, происхождение которой неизвестно.
Первичной же творческой силой считалось сознание.
При генетическом же подходе сознание
выступало как производное от элементарных
сенсорных форм. «Сенсорная механика» спинного
мозга в понимании Пфлюгера проста, поэтому
закономерное соотношение между движением и его
причиной здесь легко уловимо. Иная картина
складывается на уровне головного мозга. Здесь,
по Пфлюгеру, к наличным воздействиям
присоединяются следы прежних впечатлений,
механика становится более сложной. Тем самым
действительная причина движения маскируется.
Эти пфлюгеровские представления о
сенсорном механизме как отличном от рефлекторного
напоминали схему ассоциативной психологии.
Между тем ни предполагаемые законы
сенсорной механики, ни се анатомо-физиологические
основы не могли быть проверены
естественнонаучным опытом. Понятие о ней крайне
невыгодно отличалось от четкого понятия о рефлексе.
Пфлюгер же настаивал на том, что сенсорная
функция нервной системы принципиально
отличается от рефлекторной.
Незаметно он пришел к тому же самому
противопоставлению рефлексов психическим актам,
против которого он с таким энтузиазмом
выступил в своей критике Холла, Мюллера и их
сторонников. Они находились под гнетом
идеалистической концепции сознания. Ведь они

Психологические учения в 1-й половине XIX в. 163
отрицали зависимость ощущения от движения
потому, что считали ощущение продуктом
бессубстратного сознания (души). Он — под гнетом
механистической концепции рефлекса.
Рефлексы для него чисто механические движения, а
они не могут объяснить приспособительные
реакции обезглавленной лягушки. Доказывая, что
приспособление организмов немыслимо без
сенсорной деятельности, Пфлюгер вместе с тем
заблуждался, полагая, что эта деятельность не
имеет никакого отношения к «законам
рефлекса». Отрицая ценность рефлекторного принципа
для объяснения структуры целесообразного
поведения и не сумев выдвинуть каких-либо
других объяснений, кроме общих соображений о
том, что сенсорные функции свойственны не
только головному, но pi спинному мозгу,
Пфлюгер оказался в невыгодном положении перед
лицом идеалистической критики, объявившей его
апологетом учения о «спинномозговой душе»2.
Философы-идеалисты, выступив против
Пфлюгера с контркритикой (особую активность
в этом направлении развил Лотце), пытались
отстоять репутацию традиционного учения о
рефлексе. Но уже невозможно было
игнорировать установленный Пфлюгером кардинальный
факт несоответствия этого учения новым
задачам и потребностям биологических наук.
Попытки идеалистов объяснить, учитывая эти
новые потребности, пластичность поведения еще
больше оттеняли несостоятельность их позиций.
Так, философ Лотце выдвинул гипотезу, по
которой в целесообразных реакциях
обезглавленных животных сохраняются следы прежней
работы интеллекта. Под влиянием последнего
организм привыкает изменять свои
рефлекторные реакции, производить такие движения,
которые уже больше не связаны с однозначным
отношением структуры и функции. После того
как интеллект выдрессировал тело реагировать
не только рефлекторно, но и осмысленно, оно
остается верно прежней привычке, даже когда
отделяется от органа, где локализована душа.
В аргументации Лотце сохранялось и
механистическое представление о рефлексе, и
представление о неделимой непространственной душе
(локализованной в мозгу), но создавалась
видимость того, будто оба эти старые представления
достаточны для объяснения новых
биологических данных. На душу по-прежнему возлагалась
задача, перед которой теория рефлекса была
беспомощна, — создание такой комбинации рефлек-
2 К сожалению, эта выдвинутая идеалистической
критикой версия повлияла на оценку воззрений
Пфлюгера в современной историко-научной
литературе.
торных актов, которая соответствует
переменчивым внешним обстоятельствам.
Немецкий физиолог Функе писал, что
натуралистам нечего делать с подобными
воззрениями. Присоединяясь к Пфлюгеру, он указывал,
что физиологические факты не дают основания
для вывода, будто обезглавливание элиминирует
сознание. Функе подчеркивал, что под сенсорной
функцией следует подразумевать чисто
физиологическое понятие. Физиолога не интересует,
соответствуют ли его понятия школьным
понятиям психологии или нет. Он идет собственным
путем.
Несомненна прогрессивность установки на
размежевание физиологии с психологией в тот
исторический период. В философской
психологии господствовали идеалистические
представления. Отвергая эти представления, физиологи
искали в связи с задачами своей науки новый
способ трактовки психических явлений как
функции высокоорганизованной материи.
«Поскольку, — писал Функе, — мы знаем, что душа,
как целое, не находится в анатомически
ограниченной части центрального органа и что
физические процессы, лежащие в основе отдельных
ее проявлений, надо искать в дискретных
частях серого вещества, то возникает вопрос, не
является ли серое вещество спинного мозга, не
имеющее существенных отличий от серого
вещества головного, также способным к
опосредствованию психических актов» [Funke, 1860,
стр. 438].
Важно отметить, что к категории психического
физиологи считали нужным обратиться не
только потому, что они рассчитывали с ее помощью
объяснить целесообразность поведения (как это
было у сторонников механистической трактовки
рефлекса, полагавших, будто целенаправленное
регулирование реакций есть исключительная
привилегия сознания). Понятие о
целесообразности в ту эпоху существенно меняло свои
признаки. Все физиологические механизмы
действуют целесообразно, подчеркивает Функе;
целесообразен и рефлекс, поэтому «сама по себе
целесообразность ничего не может сказать ни
за, ни против сенсориума» [там ж е, стр. 416].
Взгляд на чувствительность как на
неотъемлемую функцию нервной системы отражал
начавшееся в недрах естественных наук
преобразование традиционных представлений о психике.
Мышечная реакция, которая считалась
эффектом автоматического сцепления рефлекторных
полудуг (центростремительной и
центробежной), воспринималась теперь зависящей не
только от двух доступных физиологическому
опыту факторов — внешнего стимула и связи
нервов, но еще от третьего фактора — чувство-

164
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
вания, признание значимости которого выводило
за пределы физиологических категорий.
Споры о рефлексе имели прямое отношение
не только к физиологии, но и к психологии.
Ведь «сенсорная динамика» Пфлюгера
указывала уже на психическую реальность.
Разрушение схемы «рефлекторной дуги» и
пфлюгеровские идеи о «сенсорной механике»
подготовили сеченовские «Рефлексы головного
мозга», психологическое содержание которых
не менее важно, чем физиологическое.
Экспериментальное изучение зависимости
двигательных актов от «сенсорной механики»
стимулировало в категориальном плане
разработку психологической категории действия.
Тем временем на другом физиологическом
участке — в области исследования органов
чувств — выступала другая зависимость —
образа от действия.
Если в учении о рефлексе чувствование
рассматривалось в его отношении к действию, то в
учении об органах чувств на первый план
выступало отношение чувствования к
ощущаемому, воспринимаемому предмету. Орган чувств
интерпретировался и изучался под углом зрения
той же методологии, что и мышечная система.
Внешний толчок (как раздражение) и
анатомическое устройство как механизм выступали в
роли главных детерминант. В каждом случае,
механицизм порождал свои коллизии. Для
учения о рефлексах камнем преткновения стал
адаптивный и вариативный характер
двигательных реакций, для учения об органах чувств —
предметность восприятия, его ироецированность
во вне (ощущение выступает в сознании как
свойство вещи, а не отражающих это свойство
клеток и волокон).
До XIX в. изучение сенсорных явлений, среди
которых ведущее место занималось зрительной
рецепцией, велось преимущественно
математиками и физиками, установившими, исходя из
законов оптики, ряд физических показателей в
деятельности глаза и открывшими некоторые
важные для будущей физиологии зрительных
ощущений и восприятий феномены
(аккомодацию, смешение цветов и др.).
В первые десятилетия XIX в. начинается
интенсивное изучение функций глаза как
физиологической системы.
Это было крупное достижение
естественнонаучной мысли. Предметом опытного изучения и
эксперимента стал один из наиболее сложных
органов живого тела. Вместе с тем в силу особой
природы этого тела как устройства, дающего
сенсорные (познавательные) продукты,
необходимо должны были возникнуть коллизии,
связанные с ограниченностью прежних
объяснительных понятий.
Как продукт длительного эволюционного
развития, органическое тело с его рецепторными
аппаратами закрепило в своем устройстве
особую живую историю способов общения с
окружающим миром.
Поэтому, скажем, аналогия между глазом и
камерой-обскурой, будучи в определенном
отношении плодотворной объяснительной моделью,
обеспечившей первые крупные успехи в области
детерминистического познания механизма
зрения, в то же время помогла раскрыть только
один аспект этого механизма, оставив во мраке
другие его аспекты, выражающие то, что
отличает процесс зрительного чувственного
отражения от отражения в оптических приборах. И не
удивительно, что для наиболее значительных в
20-х годах прошлого века работ по
физиологическому исследованию зрительной
чувствительности, принадлежавших Яну Пуркинье и
Иоганнесу Мюллеру3. характерно обостренное
внимание обоих физиологов к так называемым
субъективным зрительным феноменам, многие из
которых давно были известны под именем
«обманов зрения», «случайных цветов» и т. д.
Для тех, кто хотел понять зрение как
жизненный акт, особый интерес представляли моменты,
невыводимые из физических закономерностей.
Оптика бессильна разъяснить происхождение
указанных феноменов. Но и к умозрительной
психологии обращаться за их
естественнонаучным объяснением было бесполезно.
Пуркинье, обсуждая вопрос, кому изучать
чисто субъективные зрительные явления —
психологии или физиологии, считал, что ими могла
бы заняться эмпирическая психология, если бы
для этого не требовалось более близкого
определения материальных и динамических отношений
внутри индивидуального организма. Он поэтому
и предлагал отнести их к описательному учению
о природе. Мюллер также указывал на
необходимость подвергнуть иллюзии физиологическому
анализу и искать их причину в условиях
функционирования органа чувств.
Различие в исходных мировоззренческих
позициях направило, однако, Мюллера и Пуркинье
(1787—1869) по разным путям.
Физиологического объяснения иллюзий
Мюллер добивается ценой отрицания различий
между ощущениями, правильно отражающими
3 Оба молодых физиолога паходились под влиянием
книги Гёте «К теории цветов» [1805—1810], в которой
в противовес физико-физиологическому анализу
зрительных ощущений выдвигался принцип тщательного
наблюдения за непосредственным переживанием цветов,
какими они являются сознанию.

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
165
внешний мир, и чисто субъективными
сенсорными продуктами. И одни и другие он трактует
как результат актуализации заложенной в
органе чувств «специфической энергии».
Реальность тем самым превращалась в мираж,
созданный нервно-психической организацией.
Он называет зрительные фантомы
«основными зрительными истинами», считая, что
физиологу важно сосредоточиться только на одной
зависимости — зависимости субъективного
факта от физиологического субстрата,
безотносительно к тому, с чем коррелирует этот факт во
внешнем мире.
Анализируя процесс зрительного восприятия,
Мюллер отвергает две группы теорий,
восходящих ко временам античности: теорию, согласно
которой глаз — это восприемник света и цветов,
и теорию, наделяющую глаз способностью
испускать из себя лучи, в свете которых предметы
становятся видимыми.
Мюллеру ближе второе представление,
недостаточность которого он усматривает только в
том, что оно выносило способность ощущать за
пределы организма, тогда как действие этой
способности следует ограничить локальным
нервным субстратом. «Глаз, правда, светит
субъективно, но не испускает никакого света» [Müller,
1826, стр. XVI].
Если чувственное качество имманентно
присуще органу, то сама проблема отграничения
ощущений, адекватных предмету, от
неадекватных (иллюзорных) оказывается иллюзорной.
Ведь она имеет смысл, пока признается, что
между ощущениями и определенными
реальными признаками вещей существует отношение
подобия. По Мюллеру же, у ощущений нет
другого коррелята, кроме свойства нервной ткани,
при актуализации которого специфические
особенности внешнего воздействия не имеют
значения.
«У нас не может возникнуть посредством
внешнего влияния ни один модус ощущений,
который не мог бы проявиться и без него», —
утверждал он [Müller, 1840, стр. 251]. Мюллер
не отрицал, что причиной ощущений является
воздействие извне на соответствующий
телесный орган. Но он отрицал, что полученная в
результате информация воспроизводит по
своему качеству что-либо иное, кроме свойств
нервной ткани.
Придав представлению о «специфической
энергии» смысл универсального закона,
Мюллер стал зачинателем направления, которое
впоследствии Людвиг Фейербах назвал
физиологическим идеализмом.
В предшествующую эпоху определяющую
роль в физиологии играло материалистическое
воззрение на ход жизненных и психических
процессов. Нервная деятельность мыслилась по
образцу механического движения (ее носителем
считались мельчайшие тельца, обозначавшиеся
терминами «животные духи», «нервные
флюиды» и др.)- По механическому же образцу
мыслилась и познавательная деятельность. Обе
схемы разрушались развитием естествознания,
в недрах которого зарождались новые
представления о свойствах нервной системы (концепция
«нервной силы») и о характере ее участия в
процессе познания. Окончательно было
сокрушено представление о том, что процесс
чувственного познания состоит в передаче по нервам
нетелесных копий объекта. Прежнее мнение о
вещественном составе этих копий давно уже
пало. Но неотвратимая потребность понять, каким
путем в образе может быть воспроизведен объект,
вынуждала думать о нетелесных копиях.
Подчеркнем в данной связи, что необходимо
различать гносеологический и
конкретно-научный подход к образу. Первый касается
трактовки его сущности в плане отношения субъекта к
объекту, оценки познаваемого с точки зрения
достоверности чувственного знания.
Второй касается конкретного
психофизиологического механизма, посредством которого это
знание приобретается.
Древняя концепция образов (по которой были
нанесены сокрушительные удары сперва
номиналистами, а затем в XVII в. причинной
теорией ощущений), верная своей гносеологической
направленностью, была заблуждением с точки
зрения естественнонаучной. Ложные выводы
происходили от смешения двух аспектов.
Отбросив ошибочные воззрения на механизм
построения чувственного образа, естествоиспытатели
отбросили вместе с ними и единственно верную
гносеологию, ради которой из-за ограниченности
конкретно-научных знаний предшествующие
мыслители, начиная от Демокрита, вынуждены
были придерживаться идеи о перемещении
образа по воспринимающим нервам в мозговой
центр.
В период ломки прежних объяснительных
принципов зародился «физиологический
идеализм». Концепцию «нервной силы» Мюллер
преобразует в учение о «пяти специфических
энергиях органов чувств», а из открытия
специфического характера функционирования нервной
ткани делает ложные гносеологические выводы,
отрицавшие отражательную природу образа.
В. И. Ленин характеризует физиологический
идеализм как стремление к «идеалистическому
истолкованию известных результатов
физиологии...» [В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 18,
стр. 322].

166
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
Сами же эти ложно истолкованные
результаты явились новым важным словом. Без
принципа «специфичности» не было бы ни трехком-
понентной теории цветного зрения Т. Юнга —
Гельмгольца, ни предположения Вебера о
«кругах ощущений» как участках поверхности тела,
каждый из которых снабжен одним нервным
волокном, ни других плодотворных гипотез.
Доктрина Мюллера рассматривается
зарубежными историками как «единственная теория
сенсорного качества, которая имелась или
которая имеется сейчас, если думать об основном
принципе» [Boring, 1950, стр. 73].
Если, однако, обратиться к научно-идейной
ситуации, в которой выступил Мюллер, то
можно заметить, что многих физиологов факт
специфического характера деятельности рецептора
вовсе не склонял в поддержку тезиса о
субъективности чувственных качеств.
В рецензии на «Учебник физиологии»
Мюллера Пуркинье писал: «Мы не хотим, чтобы
наша точка зрения оценивалась как
идеалистическая. Мы считаем более действительной
реальность вещей вне нас и именно в том смысле,
как это обычно понимается. А нашей
первостепенной задачей является исследовать
зависимость психического от материального вплоть до
самых высших функций. Поэтому мы
принуждены принимать во внимание материальное
существование мозга и органов чувств, так как
мы исследуем здесь не какую-нибудь
метафизическую систему мышления, а область опыта
новой физиологии» [«Чехословацкая физиология»,
1952, № 1].
В каждом чувствовании, по Пуркинье,
представлено элементарное качество природы. Таких
качеств бесконечное число, нашим же органам
чувств открыты немногие, «необходимые для
выполнения наших земных задач».
Формой, из которой развились все другие
ощущения, является, по его мнению, имеющее
своим органом весь организм «общее чувство» 4.
От него, как от ствола, ответвляются
многообразные ощущения, которые, с одной стороны,
отражают жизнь тела (голод, боль, удовольст-
4 В понятии об «общем чувстве» была выражена
идея о генетическом родстве различных модальностей
ощущений, получившая в дальнейшем развитие в
связи с успехами эволюционной биологии.
Это понятие воспринималось натуралистами как
реальный телесный эквивалент того, что философская
традиция считала «внутренним чувством». Поэтому
в идеалистической литературе в дальнейшем
специально подчеркивалось, что «внутреннее чувство» как
способ познания психического ни в коем случае нельзя
смешивать с «общим чувством» и что последнее также
относится к внешним чувствам [см. Schleiden,' 1861,
стр. 106].
вие), с другой — свойства и изменения внешних
предметов. Описывая модальности «общего
чувства», Пуркинье берет за исходный пункт
качества реальных вещей и явлений. В разряд
ощущений, относящихся к «общему чувству»,
включаются поэтому необычные с точки зрения
традиционных классификаций ощущения
изменений погоды, металла, воды и т. д.
Рефлектирующий ум путем многих
односторонних суждений производит анализ
первоначального сенсорного синтеза. В расчленении же
субъективного и объективного важная роль
отводится предметным действиям, без участия
которых сфера ощущений, согласно Пуркинье,
не может приобрести свойственного ей
разнообразия и объективированности качеств.
«Если бы тактильные ощущения не приобрели
благодаря движениям широту созерцания, они
сохраняли бы свой субъективный характер,
подобно тому как это имеет место, когда они
производятся просто пассивным образом, а не
вызываются посредством активных действий с
внешними объектами» [Purkinje, 1846, стр.
293].
Другим критиком мюллеровского учения был
Э. Вебер (1795—1878). Проанализировав
результаты как собственных опытов, так и опытов
других ученых, он приходит к выводу, что
постулаты Мюллера пе имеют силу закона.
Мюллер связывал специфичность с различием
«энергий» нервов. Однако, полагает Вебер, нет
никаких оснований для мнения о качественной
неоднородности проводников. Скорее,
«специфическое различие ощущений представляется
зависящим от особого устройства частей мозга,
в которые переходят чувствующие нервы».
Изучение же мозга не открывает различий, дающих
повод предположить, будто каждая часть
мозга — носитель специальной энергии [там же].
«Каждый рецептор, — писал Вебер, —
предназначен для восприятия определенного класса
движений» [Weber, 1846, стр. 496].
Если бы в составе рецепторов имелись
нервные тельца, чувствительные к магнитному
полю, не было бы необходимости в компасе.
Мюллера подверг критике и
философ-идеалист Лотце (1817—1881), но с иных позиций,
чем Пуркинье, Вебер и другие физиологи.
Разъясняя смысл своего выступления против
доктрины «специфической энергии», Лотце
прямо указывал, что именно порицает в ней:
«Ощущения никогда не являются деятельностями
нерва или центрального органа, но являются
деятельностью души, поэтому ни в коем случае
не следует связывать с именем специфической
энергии побочную мысль, будто в собственной
природе нерва и его чувствительности лежит то,

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
167
что он ощущает свет или звук» [Lotze, 1852,
стр. 447].
Нервные процессы различаются только по
частоте колебаний (имеющей математическое
выражение), и различные частоты служат для
души сигналом произвести тот или другой класс
ощущений. Ощущения — продукт
принципиально отличного от материи начала, а не тех
нервных аппаратов, которые изучают физиологи в
своих лабораториях, — таков основной вывод
Лотце.
В психологии в ту эпоху наметились попытки
сблизить при объяснении пространственного
восприятия учение об органах чувств с учением
о рефлексе, включить двигательную активность
в число факторов, участвующих в детерминации
чувственного образа. Эти идеи были
использованы Лотце для обоснования версии о том, будто
воспринимаемое пространство не существует
объективно, а конструируется душой
посредством специального (физиологического)
механизма. Само по себе ощущение, согласно Лотце, не
содержит никакой пространственной
характеристики. Оно отличается от других только
качеством и интенсивностью. Природа с целью
помочь сознанию построить пространство из
непространственных элементов наделила
органы чувств дополнительным приспособлением,
благодаря которому ощущения ассоциируются
со свойственным каждому данному пункту
ощущающего субстрата локальным знаком. Задача
построения пространственных отношений во
внутреннем мире сознания тем самым
облегчается. Локальные знаки, которыми метятся
сенсорные элементы, препятствуют смешению
одновременно возникающих впечатлений.
Но этого недостаточно для развертки
ощущений в пространственный ряд. Разрозненные
знаки, пусть даже и несмешиваемые друг с
другом, еще не составляют упорядоченной
системы. Последняя создается благодаря
движениям.
Учение о рефлексе — реальном акте,
происходящем в объективном пространстве,
превращается у Лотце в придаток к идеалистической
теории, для которой пространственные
отношения — продукт деятельности
непространственной души, использующей в своих целях
рефлекторный механизм.
Гипотеза о том, что мышечные движения
необходимы для построения пространственного
образа вещей, защищалась еще в начале
столетия немецким психофизиологом Штейнбухом.
Эта гипотеза была хорошо известна и Мюллеру,
который, как он сам об этом сообщает, пришел
к своей теории зрительных образов после того,
как изучил работу Штейнбуха «Физиология
органов чувств». В ней доказывалось, что вое-
приятие и представление пространства не есть
прирожденная, до всякого опыта данная форма
созерцания, как утверждала привлекшая тогда
всеобщее внимание философия Канта. Они
вырабатываются постепенно, благодаря связи между
продуктами деятельности органов чувств и
двигательными реакциями. Сетчатка сама по себе
не способна ощущать пространственную
смежность и раздельность точек в воспринимаемой
картине. Эти перцепции опосредствованы
сокращениями мышц глаза. Поскольку при освещении
различных пунктов сетчатки изменяется
характер движения глазных мышц, каждый ее пункт
все прочнее ассоциируется с определенным
двигательным ощущением.
Аналогичным образом возникает, по Штейн-
буху, представление пространства при осязании.
Благодаря мышце рождается «идея движения»,
лежащая в основе наших понятий о плоскости
и измерениях. Геометрическое мышление
поэтому также не может считаться априорной
способностью. Оно складывается на основе сенсомотор-
ных актов. Штейнбух, таким образом,
противопоставил априоризму Канта учение о
чувственном происхождении знания о пространственных
отношениях.
Выступив против этой теории, Мюллер
сообщает, что он долго изучал Штейнбуха, прежде
чем нашел его «коренную ошибку». Она состоит,
по Мюллеру, в том, что этот «заслуженный
естествоиспытатель, отличающийся богатством
идей», не учел необходимости предварительно
иметь представление о пространстве, для того
чтобы стало возможным само различение
мышечных движений. О последних мы узнаем
только благодаря изменениям в собственном
теле, которое, разумеется, не может быть
воспринято иначе, как расположенное в
пространстве. «Пространственное воззрение
телесности, — делает вывод И. Мюллер, — лежит в
основе всех движений, и потому благодаря им не
может возникнуть понятие пространственности.
Сетчатка видит в каждом поле зрения только
саму себя в ее пространственном протяжении
при состоянии возбуждения» [Müller, 1826,
стр. 55].
С точки зрения современной психофизиологии
очевидно, что за ошибку Штейнбуха Мюллер
принял одну из самых драгоценных идей в
области исследования пространственного видения.
Но очевидно также, что ошибочной она
представилась Мюллеру в силу определенной
теоретической аберрации.
Для Штейнбуха исходным является реальное
поведение организма во внешней среде
безотносительно к тому, в какой форме оно осознается»

168
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
По Мюллеру же, организм сам по себе не
способен к ориентации в пространстве и нуждается
в том, чтобы предварительно иметь в сознании
руководящую пространственную схему.
Для Штейнбуха условием поведения
является реальное пространство, для Мюллера —
идеальное. И так как происхождение
пространственной схемы в сознании не может быть
однозначно объяснено тем же принципом, который
применялся к объяснению отдельных
модальностей ощущений (т. е. действием внешних
раздражителей на специальные нервные субстраты),
то Мюллер не видит другого выхода, как
признать априорность пространства и перевести
«трансцендентальную эстетику» Канта на
физиологический язык.
Между тем новые важные данные анатомии и
физиологии уже в 20-х годах привели другого
выдающегося исследователя — Чарлза Белла к
выводам, сходным с воззрениями Штейнбуха.
В понимании зависимости отдельных ощущений
от их нервного субстрата Белл высказывал идеи,
сходные с мюллеровскими. Историк Боринг
[Boring, 1929], сопоставив их воззрения и
установив их поразительную близость, даже
предложил называть учение о специфической энергии
органов чувств принципом Мюллера — Белла.
И действительно, английский физиолог, подобно
своему немецкому коллеге, также доказывал,
что каждый орган чувств независимо от того,
какими средствами он возбужден, дает
ощущения одного и того же качества. Эти факты он
объяснял специфичностью нервных центров (в
отличие от Мюллера, который был склонен
связать различие сенсорных качеств с различием
рецепторов и проводящих путей). Так же, как
и Мюллер, Белл подверг критике традиционную
«теорию образов», противоречившую новым
фактам и представлениям. Но Белл и Мюллер
разошлись в вопросе о тех
психофизиологических процессах, посредством которых строится
пространственный образ вещи.
И их расхождения имели важное значение, в
частности, в плане становления категории
образа.
Следует иметь в виду, что переход от физико-
математического анализа зрительной рецепции к
психофизиологическому столкнулся с
проблемами, потребовавшими новых объяснительных
принципов.
Уже простейший факт различия между сет-
чаточным и видимым образом предмета говорил,
что наряду с оптическими закономерностями
должны быть какие-то другие причины, в силу
которых перевернутый под действием этих
закономерностей образ на сетчатке все же дает
возможность воспринять действительную позицию
предмета. Не находя объяснений в категориях
физики, исследователи деятельности глаза
полагали, что вмешательство сознания производит
операцию «переворачивания» образа, возвращая
его в положение, соответствующее реальным
пространственным отношениям. Иначе говоря,
на сцене вновь появлялся загадочный
психологический «гомункулюс» — причинное
объяснение подменялось указанием на неопределенные
психологические факторы. Белл поставил на
место последних деятельность глазных мышц.
Он приходит к выводу, что видение — это
операция, в которой представление («идея») "о
положении объекта соотносится с мышечными
реакциями.
Белл, опираясь на клинические факты,
настаивал на существенном вкладе мышечной
работы в построение сенсорного образа. В
различных модальностях ощущений, прежде всего
кожных и зрительных, мышечная
чувствительность (и, стало быть, двигательная
активность) является, согласно Беллу, непременным
участником приобретения сенсорной
информации. В дальнейшем Белл выдвигает положение
о том, что и слуховые восприятия тесно
связаны с упражнением соответствующих мышц.
«Установлена, — пишет он, — теснейшая
связь между обладанием чувством слуха и
упражнением мышечного чувства» [Carmichael,
1926, стр. 208].
Белл выступил с критикой установки на то,
чтобы искать основу ощущений исключительно
в микроанатомической структуре рецептора.
В докладе «О необходимости чувства
мышечного действия для полного использования
органов чувств» он настаивал на том, что
способность ощущений зависит не только от
количества нервных окончаний. «Эта способность
является результатом соединения
чувствительности и движения» [Bell, 1842, стр. 362].
Стало быть, между двумя главными
направлениями психофизиологии — учением о
мышечных реакциях и учением об органах чувств
нарастало сближение. Исследование
приспособительных движений побуждало признать
слабость понятия об апсихической рефлекторной
дуге и обратиться к сенсорной функции.
Исследование органов чувств побуждало
рассматривать сенсорные продукты (ощущение,
восприятие) как производное не только
рецептора, но и эффектора.
Каковы были категориальные последствия
этих сдвигов, происходивших благодаря
экспериментальному изучению органов чувств и
движений, в физиологическом мышлении?
Деятельность мышцы выступала как детерминанта
сенсорного образа. Это вело к преобразованию

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
169
категории образа, в основе которой в прежнюю
эпоху лежал принцип рецепции (запечатления)
внешних воздействий (беспорядочных в случае
ощущения, пространственно-упорядоченных в
случае восприятия).
Единственным реальным (доступным
естественнонаучному опыту) основанием ощущений
и восприятий оказывались при таком подходе
устройство нервной системы, присущая ей
«программа» различения и развертки сенсорных
качеств.
Учение нативизма (прирожденности
пространственной схемы) было наиболее типичным
теоретическим выражением такого
категориального подхода. С появлением в исследованиях
сенсорики наряду с устройством нервной
системы второй детерминанты — деятельности
мышцы — ситуация изменялась. Эта деятельность
вводила в категориальное понимание образа два
новых момента — активность и предметность.
Оргап чувств, трактуемый вне его связи с
мышечным «придатком», рецептивен. Благодаря
же этому «придатку» он вовлекается в активное
взаимодействие с внешним .раздражителем.
Познавательная активность, считавшаяся прежде
привилегией ума, оказывалась атрибутом
мышечного снаряда. Его работа совершается в
пространственно-временном поле, внешнем по
отношению к организму. Это поле заполнено
предметами, контуры формы и отношения
которых различаются мышцей. Предметность
образа, считавшаяся прежде укорененной в
свойствах сознания (ср. учепие об интенции),
оказывалась первично данной в прямых
контактах мышечного аппарата с реальными
объектами.
С изменениями категориального порядка,
происходившими в середине прошлого века в
изучении органов чувств, сходны изменения в
изучении рефлексов. В физиологии органов чувств
выявилась зависимость сенсорной функции от
Если в области опытного изучения сенсорной
функции первая половина XIX в.
ознаменовалась крупными достижениями, то в объяснение
общего механизма душевных явлений она
внесла мало новаторских идей.
По-прежнему доминировала ассоциативная
концепция, которая воспринималась многими
не только как теоретическая схема, но и как
потенциальное орудие эффективного воздействия
на поведение людей с целью его преобразования
в желательном для медицины и педагогики
направлении.
работы мышц, в исследовании
рефлексов—зависимость этой работы от сенсорной функции.
Поскольку в категориальном осмыслении
чувственного образа появилось два новых
момента — активность и предметность, то этп же
моменты изменяют и осмысление категории
действия. Прежде под рефлексом понималась
изначальная, прочно фиксированная связь
афферентного нерва с эфферентным. Когда такая
связь принималась за единственный принцип
поведения, оно неизбежно оказывалось,
во-первых, только реактивным (механизм рефлекса
включается благодаря стимулу, действующему
как спусковой крючок), во-вторых, «слепым»,
поскольку механизм рефлекса в любых условиях
срабатывает одним и тем же образом.
Как мы видели, экспериментальная критика
учения о том, что реальными (доступными
естественнонаучному опыту) элементами поведения
являются рефлекторные дуги, побудила
выдвинуть в противовес этому учению представление
о «сенсорной механике» нервных центров
(Пфлюгер).
Свойствами «сенсорной механики» считались,
во-первых, произвольность (движение
происходит не только как реакция на стимул),
во-вторых, предметная ориентация (движение
является не «слепым», а варьирующим
соответственно ощущению изменений во внешних условиях).
Процессы, происходившие в категориальных
глубинах физиологического мышления, привели
исследователей органов чувств и движений в
область психических явлений. Складывались
предпосылки построения нового научного
предмета, отличного от физиологии.
Прежде чем детальнее проанализировать эти
предпосылки, рассмотрим ситуацию, которая
сложилась в тот же исторический период в
господствовавшей тогда у широко
распространенной концепции душевных явлений — в
ассоциативной психологии.
2. Ассоциативная концепция
Сторонники этой концепции рассчитывали,
что путем закрепления необходимых связей
между а) повторяемыми достаточное количество
раз чувственными впечатлениями, б) их
следами (идеями) и в) мышечными движениями
удастся возвращать душевнобольных к норме, в
области же педагогики формировать людей с
заданными свойствами. Эту программу энергично
пропагандировали английский врач и биолог
Эразм Дарвин (дед Чарлза Дарьина и Френсиса
Гальтона), американский мыслитель Томас
Купер, французский врач Бруссе и другие.

170
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
Учение об ассоциациях уходило
методологическими корнями в плодотворную почву новой
механики. Утверждая естественнонаучный
взгляд, оно, вопреки попыткам Беркли и Юма
превратить ассоциацию в имманентное свойство
сознания, объясняло порядок и связь
психических явлений действием материальных,
телесных причин.
Убеждение в том, что закономерный переход
от одного факта сознания к другому
определяется нейродинамикой (понятой либо как
движение «животных духов», либо как
вибрации нервных волокон), оставалось
господствующим. Этому благоприятствовал
идеологический «климат», отражавший подъем
социальных сил, заинтересованных в поддержании
материализма.
На рубеже XIX в. ситуация существенно
изменилась. Призрак французской революции
преследовал господствующие классы. Любое
мнение, вызывавшее подозрение в
материализме, преследовалось как неизбежно ведущее к
разрушению религии, нравственности и
государственного порядка.
Но не только социально-политические
обстоятельства изменяли общий облик и пути развития
ассоциативного направления. Перед лицом
успехов новой опытной физиологии теряли кредит
сложившиеся в XVII и XVIII вв.
умозрительные представления о телесном субстрате
ассоциаций.
Напомним, что, будучи умозрительными в
плане физиологическом, первые модели телесного
механизма ассоциаций вовсе не являлись
досужей игрой ума. Эти модели сложились как
продукт междисциплинарного синтеза.
Детерминистические схемы механики трансформировались
в ассоциативную концепцию соответственно
потребностям психологической мысли с учетом
первых достижений неврологии (вставшей в
XVIII в. на путь выявления различий между
уровнями организации нервной
деятельности).
Однако, хотя (как настойчиво подч^фкивал
Гартли) неврологический опыт и учитывался в
ассоциативной схеме, объяснявшей
психодинамику ощущений, идей и двигательных актов, в
целом представления о нервном механизме
ассоциаций не имели под собой реальной
физиологической опоры.
Когда на рубеже XIX в. физиология
принялась «разбирать» этот механизм и выяснять
характер взаимодействия его частей, стала
очевидной шаткость физиологических схем
(почерпнутых в физике сперва Декарта, а затем
Ньютона), на которых базировалась
ассоциативная теория.
Сыграв непреходящую эвристическую роль,
воображаемая физиология Гартли и других ас-
социационистов сошла со сцены.
В этой атмосфере выдвигаются учения,
трактующие ассоциацию как
имманентно-психический, а не телесно-психический принцип
организации и закономерного хода умственных и
волевых процессов.
Опытная физиология первой половины
прошлого века была обязана своими успехами тому,
что вскрывала шаг за шагом анатомические
субстраты сенсорных и рефлекторных реакций, а
тем самым зависимость этих реакций от
строения органа чувств, дислокации нервных
окончаний, морфологического устройства путей,
ведущих от рецептора к эффектору, и др. Ответ
на физиологические вопросы искали в анатомии.
И это была важная веха на пути проникновения
в сложнейший механизм нервной деятельности,
на пути перехода к точным, контролируемым
опытом представлениям о нем. Важная, но
ограниченная по своим объяснительным
возможностям.
Мы видели, сколь непреодолимые
препятствия возникали из-за господства
«анатомического начала» в разработке учений об
ощущениях и рефлексах, поскольку этим «началом»
нельзя было объяснить ни предметность образа,
ни целесообразность действия. А ведь эти
учения касались элементарных форм психической
регуляции поведения. Что же тогда говорить о
более сложных формах (воображении,
мышлении, воле), в обтэяснении которых с опорой на
физиологические схемы заключался пафос
материалистического ассоциационизма? Зависимость
психического процесса от анатомического
субстрата прослеживалась с помощью средств
экспериментально-физиологического исследования
в весьма ограниченных пределах, покинув
которые не оставалось ничего, как строить
воображаемую физиологию, как это видно, в
частности, на примере наиболее полной и
популярной в ту эпоху сводки знаний о нервной
системе — «Учебника физиологии» Иоганнеса
Мюллера (30—40-е годы XIX в.).
Но и воображаемая физиология всегда
вынуждена считаться с реальной. Гартлианские
представления о том, что деятельность нервных
волокон подобна вибрациям струны, которые,
сливаясь по законам ассоциации, создают
«симфонию» психической жизни, не могли быть
приняты в эпоху быстрого умножения реальных
знаний об этих волокнах.
Итак, социально-идеологические
обстоятельства, с одной стороны, и конкретно-научные
события — с другой, привели к тому, что в
первой половине прошлого века доминирующей

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
171
становится трактовка ассоциации как
имманентного свойства ума, а не тела5.
Обратимся к произведениям, наиболее резко
запечатлевшим эту трактовку.
Прежде всего следует отметить «Лекции о
философии человеческого ума» [1820] Томаса
Брауна (1778—1820). Брауна, врача по
образованию, профессора философии Эдинбургского
университета и поэта, принято относить к
«шотландской школе», которая, как мы помним,
энергично отстапвала в противовес ассоциационизму
учение о «способностях души». Лекции Брауна
действительно отразили трансформацию
«шотландской школы», ее сближение с
ассоциативным направлением, полемикой против
которого она некогда была поглощена. Предпосылкой
сближения служила отмеченная выше общая
идейная основа «психологии способностей»
Рида и идеалистического ассоциационизма
Беркли и Юма. Сторонники обоих направлений
утверждали, что стоят на почве строгого эмпиризма
в изучении и объяснении фактов сознания. Но
то, что понималось пми под опытным
исследованием души, базировалось на уверенности в том,
что самонаблюдение представляет единственно
непогрешимый источник сведений о психической
жизни.
Как «шотландская школа», так и
идеалистический ассоциационизм учили, что психическое
может быть понято только из него самого, без
обращения к чему бы то ни было внешнему. Эта
установка и позволила Брауну синтезировать
тенденции двух направлений: объединить
защищавшийся «шотландской школой» принцип
«спонтанной активности души с выдвинутым
Юмом взглядом па внутренний опыт как
комбинацию элементов сознания — ощущений.
Переход Брауна на позиции ассоциативной
психологии заставил его искать в составе
феноменов сознания сенсорный эквивалент для
особенностей психической деятельности,
побудивших представителей «шотландской школы» ис-
5 Переход от .умозрительных представлений
о"физиологическом субстрате ассоциаций к его опытному
исследованию падает на значительно более поздний
период, причем это происходило на основе иной
категориальной схемы организма — уже не
механической, а биологической, позволившей вновь (как у
Декарта и Гартли) сомкнуть ассоциацию с рефлексом, но
в другом методологическом контексте. Обратим
внимание на то, что эта задача (впервые решенная
Сеченовым) сталкивалась с непреодолимыми препятствиями,
пока под рефлексом понималась «рефлекторная дуга»,
а под ассоциацией — связь феноменов внутри
сознания. Лишь поняв рефлекс как целостный акт,
регулируемый сигналами, а ассоциацию как динамический
синтез таких актов, подчиненный задачам адаптивного
поведения, Сеченову и Павлову удалось перевести
материалистический ассоциационизм в новое русло.
пользовать в качестве главного объяснительного
принципа понятие об изначальных способностях
или силах ума (души, сознания).
Напомним, что предшественники Брауна по
«шотландской школе» обращались к этим силам
или способностям с целью избегнуть, сохраняя
верность идеализму, солипсизм берклианства и
скептицизм Юма. Особенно опасной для религии
представлялась сторонникам «шотландской
школы» философия Юма, поставившая под сомнение
реальность и внешнего мира, и души в качестве
самостоятельной субстанции (душа предстала у
Юма как совокупность «пучков ощущений»).
Рид и его последователи стремились
восстановить в правах имматериальную душу с
изначально присущими ей способностями.
Отграничив ощущение (как чувствование) от
восприятия (как образа внешнего объекта),
Рид отнес предметность второго за счет
прирожденной способности — веры (belief) в реальность
внешних предметов 6.
Браун же доказывал, что для различения
внутреннего и внешнего нет необходимости
вводить особые силы ума и выходить за пределы
потока субъективно воспринимаемых
феноменов. Он выделяет среди этих феноменов
ощущения особого рода — мышечные. Именно они, по
Брауну, порождают чувство реальности
окружающего мира. Некоторые историки психологии
полагают, что Брауну принадлежит заслуга
открытия мышечной чувствительности,
отграниченной им от кожной рецепции [см., напр.,
Klein, 1970, стр. 695]. При этом указанное
открытие относят за счет обостренной
интроспекции Брауна — его способности ощутить такие
оттенки внутреннего опыта, которые обычно
ускользают от самонаблюдения.
Вклад «темных», как говорил Сеченов,
мышечных ощущений в познавательную работу
действительно огромен. Но интроспективная
трактовка психики неминуемо его обесценивала.
Сенсорная деятельность мышцы, подвергаясь
анализу исключительно с точки зрения того, как
она ощущается индивидом, сводилась к
непосредственно переживаемому чувству мышечного
усилия. Между тем в те же годы, когда выступил
Браун, в физиологических исследованиях, как
уже было сказано, наметилось обращение к
мышечной чувствительности как важному
объективному фактору построения пространственного
образа вещей. Уже называвшийся выше Чарлз
Белл экспериментально доказал необходимость
6 В связи с этим впервые в истории психологии
были терминологически различены понятия об ощущении
(sensation) и восприятии (perception).

172
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
мышечных сигналов для адекватной ориентации
в пространстве. До Белла и Брауна немецкий
психофизиолог Штейнбух в противовес Канту
развил, как мы уже отмечали, концепцию об
опытном происхождении пространственных
представлений, причем решающее значение
придавалось мышечному опыту (в частности,
ускользающему от интроспекции ощущению
движения глазных мышц).
Для рефлектирующего сознания все
ощущения, в том числе мышечные, — первичная
данность.
Поэтому и Брауну чувственные сигналы,
идущие из мышц, представились феноменами,
имеющими основание в самих себе.
Действительная роль мышечного чувства могла быть
адекватно оценена и изучена только исходя из
факта его неотъединимости от реальной работы
двигательных снарядов, решающих задачи,
которые возникают в системе объективных
отношений между организмом и средой. Но для
Брауна существовала лишь одна точка
отсчета — субъект с испытываемыми им
ощущениями. А с этой точки не имели никакого
объяснительного значения ни внешняя среда, ни
ориентирующийся в ней организм. Тем самым
утрачивались все реальные основания возникновения
и преобразования ассоциаций. Речь могла идти
только о смене событий в бестелесном
«пространстве» сознания. Эта смена, согласно Брауну,
не хаотична и бессистемна. Она совершается по
определенным первичным и вторичным законам
ассоциации. Однако вновь, как у Юма,
ассоциация оказывалась имманентным принципом
сознания, а не особой формой проявления на
уровне душевной жизни общих закономерностей
телесного мира.
Поскольку же с термином «ассоциация»
прочно соединилось материалистическое воззрение
на динамику идей, Браун предпочитал скорее
вовсе отказаться от этого термина и заменить
его словом «суггестия», чем допустить, чтобы в
описание порядка и законов, по которым
сменяют друг друга психологические явления,
вводилась мысль об их подчиненности независимым
от сознания факторам.
Браун специально пояснял в одной из своих
лекций, почему он считает целесообразным
взамен неудачного, по его мнению, выражения
«ассоциация идей» говорить о «суггестии».
Важная роль в брауновской аргументации
отводилась критике учения о том, что идеи
сочетаются и воспроизводятся только благодаря
смежности в пространстве и времени.
Последующая история ассоциационизма
полна дискуссий по поводу того, базируется ли
понятие об ассоциации на принципе смежности
ч (как полагали Гоббс, Спиноза, Гартли), или оно
должно включить также несводимые к нему
другие принципы, прежде всего сходства.
Следует обратить внимание на категориальный
смысл этих дискуссий.
Для материалистического направления
смежность выступала не как сочетанпе психических
явлений в силу их последовательного (одного за
другим) испытывания субъектом, но как эффект
независимого от субт>екта перехода от одного
телесного процесса к другому. Иначе говоря,
ассоциация по смежности означала, что
психический процесс развертывается в пространстве
(нервной системы). За этим стояло
предположение о том, что динамика психических процессов
идентична по типу нейродинамике (в свою
очередь мыслившейся по образцу взаимодействия
физических объектов, в частности, как у Гартли,
движения акустических волн). Придерживаясь
этих позиций (единственно детерминистических
в ту эпоху), ассоциацию можно было трактовать
только как воплощение принципа смежности.
Между тем реальной умственной деятельности
свойственны признаки, необъяснимые исходя из
одного только взаимодействия процессов внутри
телесного устройства, производящего эту
деятельность. Принцип смежности как
пространственной близости, обусловленной переходом
одного телесного процесса в другой, совершенно
недостаточен, чтобы понять смысловые связи в
сознании, не говоря уже о творческой работе
человеческого ума. Именно на эти признаки
психической динамики указывал Браун в своей
критике учения об ассоциации идей, имевшего,
как мы имели возможность убедиться, механо-
детерминистическую основу.
Ассоциация по смежности, подчеркивал он,
недостаточна, чтобы однозначно предсказать,
какая идея сменит данную. Между тем
классический ассоциационизм XVIII в., вдохновленный
предсказательной силой ньютоновской
механики, рассчитывал именно на такое объяснение.
Браун доказывал, что поэтические метафоры,
научные сравнения, творческие находки,
которым человечество обязано своим прогрессом,
нуждаются в ином объяснительном принципе.
Законами ньютоновской физики
(служившими образцом для ассоциативной психологии)
невозможно объяснить интеллектуальную
работу самого открывшего их Ньютона.
Переход ньютоновской мысли от восприятия
падающего яблока к системе мироздания
следует, согласно Брауну, объяснять не ассоциацией,
а суггестией — одно представление суггестиро-
вало (внушило) другое.
Термин «ассоциация» со времен Локка
означал привычную связь идей, обусловленную не-

Психологические учения в
зависимой от сознания привычной динамикой
телесных изменений. Для Локка, как и для его
предшественников по разработке ассоциативной
концепции (Декарта, Спинозы и др.)»
ассоциация есть низший род движения мыслей
сравнительно со связями, основанными на разуме
(ясным и отчетливым познанием всеобщих
истин). Гартли и его последователи придали
ассоциации универсальное значение: высшие
интеллектуальные и волевые действия
производятся той же самой телесной машиной, которая,
согласно Декарту, Спинозе, Локку, способна
порождать лишь несовершенные продукты.
Браун, подобно Гартли и его приверженцам
и в отличие от Декарта, Лейбница, Локка и
других, считает ассоциацию (суггестию)
универсальным принципом, но в противовес Гартли
трактует ее как атрибут сознания
безотносительно к ее возможной физиологической основе.
Браун не отрицал зависимость ассоциаций —
суггестии от физиологических изменений в
организме. Под этим, однако, понималось влияние
на ход мыслей различных соматических
пертурбаций (болезнь, опьянение и др.), сама же связь
идей, чувств, желаний выступала в качестве
совершенно особого причинного ряда, по
отношению к которому изменения в организме
являются чисто внешним фактором.
Законы ассоциаций — суггестии Браун
разделил на первичные (суггестрш по смежности,
сходству и контрасту) и вторичные.
Первичные законы изначально присущи
сознанию, элементы которого независимо от опыта
и обучения связываются между собой, либо
когда они следуют друг за другом, либо когда
они сходны между собой в каком-нибудь
отношении, либо когда они противоположны.
Первичные законы ассоциаций необходимы,
но недостаточны для объяснения обстоятельств,
в силу которых за данным психическим
феноменом (образом, мыслью, желанием) в сознании
появляется из множества возможных именно
такой, а не другой.
Чтобы решить эту задачу (центральную для
всего ассоциативного направления), нужно,
согласно Брауну, к первичным законам
присоединить вторичные. Их девять (законы частоты,
новизны, длительности первоначального
ощущения, конституциональных различий между
индивидами и др.)- Перед умственным взором
проходит бесчисленное множество объектов, но
лишь между немногими образуются стойкие
ассоциации. Чем чаще осознаются эти объекты,
чем более сильные эмоции они вызывают, чем
свежее впечатление о них, чем они необычнее
и т. п., тем больше шансов на установление
связи между ними, вследствие чего в дальнейшем
в 1-й половине XIX в. 173
появление одного из них влечет за собой
закономерно связанную вереницу других.
Идея о том, что психические явления
возникают и сменяют друг друга не хаотично и
произвольно, но соответственно законам,
аналогичным по своей строгости законам физического
мира, прочно укрепилась благодаря научной
революции XVII в. Кристаллизация этой идеи
шла в течение двух столетий под воздействием
успехов естественных наук. Психологические
законы не идентичны законам вихревого
движения материальных частиц, всемирного
тяготения, преломления света или кровообращения.
Но только на почве, созданной разработкой
физических и физиологических закономерностей,
исследовательская мысль смогла отстаивать
вывод о том, что порядок и связь идей должны
быть представлены по типу движения планет
или перемещения крови по сосудам, а не как
продукт произвольных действий души.
Логика развития этой мысли была такова, что
сперва опора на категориальный строй новой
механики позволила внедрить в
психологическое познание принцип закономерной связи
и смены душевных явлений, а затем выдвинуть
положение о том, что эта связь имеет иные
основания, чем принципы физического
движения.
Рациональным моментом учения Брауна, так
же как и других представителей ассоциативного
направления первой половины прошлого века
(воззрений которых мы коснемся дальше),
являлась постановка вопроса о собственно
психологических закономерностях приобретения
индивидом опыта.
Через несколько десятилетий последовало
обособление психологии в самостоятельную
область научного знания. Это не могло бы
произойти, если бы не существовало особых
закономерностей, отличающих психику от других
порядков явлений. Методологический изъян
брауновской концепции состоял не в постановке
вопроса об этих закономерностях (первичных и
вторичных законах ассоциаций), а в их
трактовке в качестве изначально присущих
индивидуальному уму и тем самым не укорененных ни
в чем внешнем, обт^ективном, материальном.
Такой же изъян характерен и для других
предпринятых в рассматриваемый период
попыток трансформировать ассоциативную схему
с целью ее «чисто» психологической
интерпретации.
В те же 20-е годы прошлого века, когда вышли
«Лекции» Брауна, была опубликована книга
Джемса Милля «Анализ феноменов
человеческого ума» [1829], обычно оцениваемая как
наиболее прямолинейная и бескомпромиссная

174
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
реализация механистического подхода к
психике с позиций «жесткого» ассоциацпонизма.
Заметим, что связанное с именами Гоббса
и Локка положение об атомарной природе
опыта (сложные психические образования
возникают по законам ассоциации из простейших, далее
неразложимых элементов) Браун поставил под
сомнение7.
Милль же вновь отстаивает это положение как
единственно возможный способ объяснения
того, как работает человеческое сознание,
представляющее, по Миллю, своего рода машину, не
имеющую никаких врожденных структур и
содержаний. Отрицать врожденность опыта еще не
значит принимать его материалистическую
трактовку, характерную и для Гоббса и Спинозы
(у которых порядок и связь идей совпадают
с порядком и связью вещей), и для Гартли
(считавшего, что порядок и связь идей
обусловлены нервными процессами).
У Джемса Милля ассоциация не имеет
никаких иных оснований, кроме свойств самого
сознания, единственным орудием анализа которого
он считал интроспекцию.
Когда через сорок лет сын Джемса Милля
известный философ Джон Стюарт Милль
переиздал (совместно с А. Бэном) труд своего отца,
он представил этот труд как продолжение дела
Гартли. У истоков ассоциативной доктрины,
писал он, стоят Аристотель, Гоббс и Локк. «Эти
три философа соединили свои имена с великим
фундаментальным законом ассоциации идей, но
ни один из них не видел, что посредством этого
закона опыт формирует наши мысли и
умственные силы. Доктор Гартли был тем гением,
который впервые отчетливо различил, что этот закон
является ключом к объяснению более сложных
психических феноменов, хотя Гартли, в свою
очередь, был обязан другому забытому
мыслителю мистеру Гею. Трактат Гартли охватывает
все поле психических феноменов, как
интеллектуальных, так и эмоциональных, и указывает
способ, посредством которого, как он полагает,
ощущения, идеи ощущений и ассоциации
объясняют причины сложности нашей
психологической натуры. Если бы этой доктрине суждено
было бы быть воспринятой в качестве истинной
теории ума, за Гартли навсегда сохранилась бы
7 Браун говорил о «спонтанной химии сознания»,
понимая под этим возникновение в результате
ассоциации (суггестии) новых продуктов, в которых их
исходные компоненты неразличимы. Браун также
доказывал, что в некоторых случаях сознание изначально
релятивно, а не атомарно, т. е. изначально схватывает
не отдельные чувственные элементы, а отношения
между ними. «Чувствование отношений» переживается
непосредственно.
слава ее создателя. Но его книга едва ли
оказала какое-либо влияние на мысль его эпохи»
[Mill, 1869, стр. X].
Только благодаря Джемсу Миллю, утверждал
там же Милль-младший, учение Гартли вновь
приобрело значение, которое оно больше
никогда не потеряет.
Одной из главных причин мнимого неуспеха
гартлианского трактата Д. С. Милль считал
использование «преждевременной гипотезы» о
физиологическом механизме ощущения и
мышления.
Мы уже касались важной эврпстической роли
физики Ньютона в развитии ассоциативной
психологии и отсылаем читателя к
соответствующему разделу. Учение о нервных
вибрациях не было физиологическим «привеском», легко
устранимым без ущерба для общего строя
ассоциативной концепции Гартли. Впрочем, и у трех
других философов, поставленных Миллем-млад-
шим у истоков ассоциативной психологии
(Аристотеля, Гоббса и Локка), телесное
(физиологическое) действие выступало как
неотъемлемое условие возникновения и изменения
связей психологического порядка.
Впервые у Беркли и Юма (которых
Д. С. Милль не называет), а затем у Томаса
Брауна и Джемса Милля ассоциация из
материального психофизиологического процесса
становится не имеющим телесного субстрата
свойством «чистого» сознания.
Это преобразование понятия об ассоциации
происходило под влиянием
социально-идеологических причин, о которых уже шла речь. Вместе
с тем оно неадекватно отразило два
логико-научных момента, о которых мы также говорили:
неразработанность учения о физиологических
механизмах приобретения индивидуального
опыта и потребность в том, чтобы отчленить
собственно-психологические закономерности от
физических и физиологических.
Оба Милля — и старший и младший —
полагали, что главным принципом научного
изучения душевной деятельности должен служить
анализ. Для них оп означал существенно иное,
чем для появившегося на рубеже нашего века
психоанализа Фрейда и его последователей.
Объектом анализа оба Милля считали сознание,
которое, в свою очередь, трактовалось ими ин-
теллектуалистически, так как сводилось к двум
разрядам познавательных содержаний —
ощущениям и идеям. Под идеями имелись в виду
копии ощущений (по современной
терминологии—представления). «Наши идеи возникают
или существуют в том же порядке, в каком
существуют ощущения, копиями которых они
являются. Таков всеобщий закон «ассоциации

Психологические учения в
идей». Этот термин не означает здесь ничего
иного, кроме порядка появления» [Mill, 1869,
стр. 78].
По каким мотивам Джемс Милль
специально подчеркивал, что термин «ассоциация идей»
имеет единственный смысл, а именно
указывает на порядок появления идей в сознании? По
тем же, по которым его соотечественник и
современник Томас Браун вообще предпочитал
говорить не об ассоциациях, а о суггестиях.
С термином «ассоциация» после Локка и
Гартли твердо сочеталось представление о
телесном механизме, предопределяющем
динамику психических явлений, тогда как для
Томаса Брауна и обоих Миллей ассоциация не
означала ничего, кроме порядка следования,
порядка появления (occurrence) по
определенным правилам одного феномена сознания за
другим. Вопрос же об отношении этого порядка
к объективным связям вещей и ходу нервных
процессов снимался с повестки дня как
несущественный для анализа человеческого ума.
Феломев^адиаад — такова определяющая
особенность этого ответвления ассоциативной
психологии.
В предшествующий период своей эволюции
ассоциативная психология ориентировалась на
естествознание в онтологическом плане. Иначе
говоря, законы психических процессов
мыслились как сходные по своей природе, по своей
сущности с закономерностями
физико-физиологического порядка. Первые считались
производными от вторых, и эта производность
трактовалась в смысле объективной, «бытийной»
зависимости.
У Миллей же онтологическое и
методологическое расщепляются. Ориентации на
естественные науки придается только методологическое
значение, в плане приложения их
объяснительных приемов к бытию особого рода, каковым по
существу оказалось в их понимании
психическое.
Оба Милля были сторонниками
использования в «ментальной философии» (так называлась
тогда в английской литературе область
психологического познания) методов естественных
паук. Милль-старший говорил об
«интеллектуальной физике», Милль-младший — о
«ментальной химии», сравнивая расчленение
сознания на предполагаемые исходные элементы
с процедурами быстро развивавшейся в тот
период химии (успехи которой стали в начале
XIX в. даже затмевать славу ньютоновской
механики). Аналогия с химией позволяла
объяснить возможность появления умственных
продуктов, ничем не напоминающих свои исходные
сенсорные компоненты. Синтез этих компонен-
в 1-й половине XIX в. 175
тов дает, как и в химии, качественно новые
результаты.
Идея «психической химии» использовалась
с целью «объяснить, почему многие ощущения,
такие, например, как коричневого цвета,
твердого или мягкого, влажного или сухого, звука
скрипки или так называемого вкуса апельсина
(этот вкус является в действительности в
значительной степени запахом), воспринимаются
в виде простых и единых, хотя они явно
обусловлены сложными стимулами, подобно тому,
как вода представляется столь же простой и
единой, как и кислород и водород, из которых
она состоит» [Woodworth, 1948, стр. 7).
Благодаря аналогии с химическими
продуктами укреплялся редукционистский подход (от
лат. reductio — сведепие). Сведение всего
многообразия душевных явлений к первичным
«атомам» сознания — ощущениям сталкивалось
с трудностями, обусловленными очевидным
различием между этими «атомами» и
сложными психическими образованиями. Пример
химии, демонстрировавшей, как из ограниченного
числа элементов синтезируется множество
веществ, воодушевлял на реализацию принципа
сведения сложного к простому также и в
области психологии, где, как в дальнейшем
предполагалось сторонниками ассоциативного
направления, должна быть своя «менделеевская
таблица».
Это воззрение существенно повлияло на
программу работы первых
экспериментально-психологических лабораторий, уделявших главное
внимание поиску и извлечению «нитей», из
которых будто бы соткана «материя» сознания.
Согласно Миллям, эта «материя» созидается
и развивается благодаря опыту. В ней нет
ничего изначального, прирожденного, априорного.
Обстоятельства создают человека и весь строй
его психической жизни. Под обстоятельствами
понимались не социально-исторические
факторы развития личности, а индивидуальные
воздействия на отдельного человека, благодаря
которым ощущения и их копии — идеи
закономерно складываются в огромные комплексы и
ряды, образующие содержание сознания
субъекта, его характер. Оба Милля отстаивали тезис
о всемогуществе воспитания. Психологическое
учение об ассоциации идей служило для них
оплотом в защите этого тезиса. Сам же процесс
воспитания (обучения) трактовался ложно. Его
общественная детерминация и классовая
природа игнорировались. Главная роль
передавалась умственному механизму индивида,
работающему по «великому закону ассоциации».
Мы уже знаем, что этот закон был
порождением новой естественнонаучной методологии,

176
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
воплотившейся в физических учениях Галилея,
Декарта и Ньютона, в принципах механического
детерминизма, инерции, системной организации
автоматических устройств. Психический
микромир субъекта выступал как производное
макромира природы. Но теперь закон ассоциации
приобрел статус сугубо психологического,
присущего индивидуальной психике и не имеющего
иных оснований, кроме свойств ее самой. В
итоге индивидуальная психика превращалась у ас-
социационистов в единственную детерминанту
всех проявлений человеческой сущности.
Складывалось направление, названное в
дальнейшем психологизмом.
Процессы, имеющие социальную
детерминацию, — экономика, политика, мораль, право,
воспитание и др. — рассматривались в качестве
эффектов действия
индивидуально-психологических законов. Ассоциация превращалась
в ключ ко всем человеческим феноменам и
проблемам.
Однако следует различать теоретическую
схему и действительную программу поведения.
В своей теории Джемс Милль полагал, что
умственное развитие происходит путем
ассоциирования образов. Но когда он от теории
перешел к педагогической практике, его действия
подчинялись уже не учению об ассоциациях,
а иным принципам, ничего общего не имеющим
с концепцией о том, что умственное развитие —
продукт сцепления элементов сознания по
правилам частоты, живости, новизны и т. д.
(поскольку единственным объяснительным
принципом не только восприятия и мышления, но и
поведения человека как социального
(экономического, политического, нравственного)
существа считался закон ассоциации идей).
Общую идею о способностях человека к
безграничному развитию и совершенствованию
Джемс Милль попытался реализовать
применительно к обучению собственного сына. Он достиг
больших успехов. К 12 годам Джон Стюарт
Милль владел познаниями, неизмеримо
превосходившими уровень интеллектуального
развития его сверстников 8.
Служила ли, однако, для Милля-старшего
руководством в организации воспитательных
воздействий разработанная им ассоциативная
схема?
Сопоставляя эту схему с педагогической
практикой Милля-старшего, нетрудно заметить, что
как педагог он следовал не своей
психологической теории (предполагавшей, что умственное
8 Помимо древних и новых языков, литературы,
логики он изучил под руководством отца не только
алгебру, но и некоторые разделы высшей математики.
содержание «вкладывается» в голову путем
соединения чувственных впечатлений в
комплексы и ряды), а приемам, подсказанным «здравым
смыслом», чутьем талантливого воспитателя.
В своей «Автобиографии» Д. С. Милль
вспоминает, что во время утренних прогулок отец
обучал его логически мыслить, используя
сократический метод на материале диалогов Платона.
Сократический метод позволял преодолевать
логические ошибки, устранять ложные
аргументы, разрушать смутные, неопределенные
представления.
Но откуда происходили эти ошибки и
смутные представления? Их источником, по
собственному мнению Милля, служили «пучки
ассоциаций, возникшие под направляющим
воздействием популярной фразеологии» [Mill, 1882,
стр. 22]. Стало быть, воспитание логического
мышления у Милля-подростка шло путем
разрушения «пучков ассоциаций», образовавшихся
благодаря «популярной фразеологии», и
усвоения приемов критики, опровержения,
доказательств, почерпнутых в логике (запечатленной
в произведениях античной философской мысли),
имеющей собственный строй, иррелевантный по
отношению к правилам возникновения
ассоциаций в индивидуальном сознании.
Занятия логикой глубоко повлияли на Милля-
подростка, и в дальнейшем они становятся
центральными в его собственной научной
деятельности. Именно «Логика» Д. С. Милля [1-е изд. —
1843] принесла ему всеевропейскую славу. Это
произведение расценивается как одно из
наиболее значительных явлений философской мысли
прошлого века в силу того, что выдвинуло на
передний план проблемы методологии научного
исследования.
Известный историк Мерц приводит оценку
Вундтом миллевской «Логики»: «Если историк
науки в девятнадцатом столетии должен был бы
назвать философский труд, который в середине
этого столетия и вскоре после этого имел
влияние, он несомненно отдал бы пальму
первенства «Логике» Милля. Этот труд... был впервые
рекомендован Либихом немецкому ученому
миру, в то время мало интересовавшемуся
философией, и к нему часто обращались, когда
приходилось обсуждать философские вопросы.
Так, работы Гельмгольца решающим образом
развивались под знаком миллевской логики»
[Merz, 1965, стр. 375].
Нить, которая протянулась от Д. С. Милля
к Гельмгольцу (а от него к Сеченову),
объективно, независимо от психологической и
философской оригинальности «Логики» Милля,
свидетельствовала о существенном сдвиге в
трактовке ассоциации (на категориальном уровне).

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
177
Вопреки психологизму, которому Д. С. Милль
следовал в своем теоретическом понимании
отношений индивидуального сознания к формам
человеческой активности, имеющим
общественно-историческую детерминацию, реальный
анализ логических детерминант мышления придал
его выводам иную направленность.
Логические структуры, регулирующие
познавательную работу, не выводились из «великого
закона ассоциации идей». Напротив, они
рассматривались как образцы, на которые
ориентируется построение этих ассоциаций. Логика
с ее надиндивидуальными формами
превращалась в детерминанту преобразований идей в
индивидуальном сознании. Такой поворот имел
важное значение для категориального развития
психологии, прежде всего для развития
категории действия, коррелятом которой являлись
теоретические представления об ассоциациях.
Логическая операция (действие) типа
суждения и умозаключения занимает теперь место,
отводившееся прежде связям между
представлениями по смежности, сходству, контрасту
и т. д. Под влиянием «Логики» Джона Стюарта
Ми л ля возникает концепция «бессознательных
умозаключений» Гельмгольца, в которой
чувственный образ предмета (прежде всего его
пространственный образ) рассматривался как
продукт деятельности механизма, соединяющего
(непроизвольно, бессознательно) ощущения по
правилам, подобным правилам логического
вывода.
Эта концепция стала отправной точкой
сеченовского учения об «элементах мысли», которое
опять-таки ввело логические основания и
принципы в объяснение динамики сенсорного и
интеллектуального познания (сводившейся
прежде к ассоциациям как чисто психологическим
феноменам).
Не логическое объяснялось индивидуально-
психологическим, но, напротив, порядок и связь
идей (выводившиеся некогда из законов
механики, но затем истолкованные в качестве
имманентных свойств сознания субъекта)
ставились в зависимость от законов уже не механики
и не индивидуальной психологии, а логики.
В этом плане становится очевидным, что
установка, охарактеризованная выше как
психологизм, при всей ее исторической ограниченности
содержала позитивный момент.
По Джону Стюарту Миллю, система логики
работает в индивидуальном сознании
соответственно присущим ему особенностям, которые
сводились к ассоциаций идей. Важно было не то,
что сознание рассматривалось сквозь призму
ассоциативной схемы (здесь Милль не был
оригинален), но то, что оно в его конкретном
психологическом функционировании ставилось
в зависимость от логики. Сближение логики
с психологией и дало тот междисциплинарный
синтез, о продуктивности которого говорили
учения Гельмгольца и Сеченова.
Такое сближение не могло бы произойти,
если, следуя традиции, Милль рассматривал бы
логику только как философскую дисциплину,
если бы он не пробудил интерес к вопросу о том,
как реализуется логическое в субъективном
мире индивида. Воспитанный в традициях
ассоциативной концепции своего отца, он смотрел
на этот мир глазами интроспекциониста.
Однако в умах исследователей иного склада,
продвигавшихся к новому естественнонаучному
пониманию психологических проблем, миллевское
сближение логики с психологией
преобразовалось в плодотворные гипотезы о строении
действий, посредством которых складывается
субъективный образ объективного мира.
Миллевская «Логика» опровергала
априоризм, последовательно отстаивала идею о том,
что единственным источником
интеллектуальных способностей служит опыт.
Эта идея воздействовала не только на
трактовку умственного механизма, посредством
которого складывается индивидуальное сознание,
но и на трактовку методов его психологического
исследования. Психология должна стать
опытной наукой.
Этот вывод миллевской «Логики»
соответствовал запросам времени. Он противостоял
утверждению Конта о том, что психологическое
познание никогда не приобретет достоинства
научного. Аргументация Милля сводилась
к двум тезисам: а) имеются законы ума,
отличающиеся от законов материи, но сходные с
ними в отношении однообразия, повторяемости,
необходимости следования одного явления за
другим; б) указанные законы могут быть
открыты с помощью опытных методов —
наблюдения и эксперимента.
В середине прошлого века это звучало
новаторски. Миллевские тезисы сыграли важную
роль в создании интеллектуального климата,
обусловившего разработку теорий, в которых
обосновывался самостоятельный научный статус
психологии.
Возможность консолидации знаний о
психических процессах в особую конкретную науку
кроется, согласно Д. С. Миллю, в том, что эти
знания могут быть приведены в соответствие
с методологическими стандартами других
«индуктивных» наук (астрономии, физики,
метеорологии и др.)- Подчиненность психики
определенным законам и доступность ее проявлений
эмпирическому изучению рассматривались как

178
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
достаточное основание для построения новой
дисциплины, отличной как от философии,
оперирующей спекулятивными методами, так и от
физиологии.
Ставя вопрос о создании особой эмпирической
«науки об уме» (Science of mind), Д. С. Милль
отражал назревавшую историческую
потребность. Его концепция представляла попытку
теоретически осмыслить реальные процессы,
совершавшиеся в практике научного
исследования, где все явственнее выступала роль психики
как особой детерминанты жизнедеятельности.
Однако идеалистическая позиция Мплля,
впитанный им с детства взгляд на сознание как на
«внутреннее поле», частицы которого («идеи»)
взаимодействуют по законам механики или
химии, привели его к противопоставлению
идеального материальному, психического
физиологическому, субъективного объективному. Близость
будущей науки об уме к наукам о природе
усматривалась только в плане логики построения
ее теории и разработки методов.
Важное значение миллевского труда
заключалось в том, что специальному анализу были
подвергнуты логико-методологические
принципы построения научного знания.
Учение о методах исследовательской
деятельности позволяло, обобщив методический опыт
наук, достигших высокой степени зрелости,
наметить перспективу использования этого опыта
в зарождавшейся психологической науке. Но
сближение психологии с естествознанием в
плане методическом предполагает, согласно Миллю,
решительное размежевание с ним в трактовке
природы своих явлений. Милль подчеркивал, что
именно строгие принципы логики побуждают
его настаивать на этом. Стремление построить
теорию ума на данных физиологии проистекает,
по его мнению, из грубой логической ошибки.
«Я не постесняюсь утверждать, что, какой бы
несовершенной ни была бы наука об уме, она
находится на значительно, более продвинутом
уровне, чем та часть физиологии, которая ей
соответствует, и отбрасывать первую ради
второй представляется мне нарушением истинных
правил индуктивной философии, нарушением,
которое должно вести и в действительности
ведет к ошибочным выводам в одной из самых
важных областей науки о человеческой
природе» [Mill, 1875, стр. 439].
Милль оговаривался, что вовсе не отрицает
того, что «законы ума могут быть производными
от законов животной жизни», что «влияние
физиологических состояний или физиологических
изменений на психические является одним из
наиболее важных разделов психологических
исследований» [т а м ж е].
Но вместе с тем «нельзя предполагать, что
последовательности, которые существуют среда
психических феноменов, могут быть выведены
из физиологических законов нашей нервной
организации. Все реальное знание о них в
течение длительного времени, если не всегда,
следует продолжать искать в прямом изучении
путем наблюдения и опыта психической
последовательности самой по себе» [там же, стр. 438].
Но какой иной смысл могло иметь «прямое
изучение психической последовательности»
(т. е. последовательной, закономерной смены
одного феномена сознания другим), кроме ее
анализа путем самонаблюдения? По своей
форме, по внешнему подобию методы наблюдения и
эксперимента, за применение которых в
психологии ратовал Д. С. Милль, походили на
естественнонаучные. По содержанию же своему они
лишались естественнонаучного смысла. Ведь
в качестве объекта их приложения выступали
феномены, противопоставленные всему
внешнему по сущности.
Милль предполагал, что его аргументация
строго логически обосновывает необходимость
создания отдельной науки об уме, явления
которой не могут быть выведены из законов
физиологии и именно потому образуют особую
область исследований. Последующий ход развития
научного знания о психике показал, что
альтернатива, из которой исходил Д. С. Милль, либо
психология — это раздел физиологии (как
доказывал Конт), либо она представляет науку об
опытно-наблюдаемых, имеющих собственные
законы «психических последовательностях»,
отнюдь не является единственной. Действительно,
в ту эпоху все отчетливее обнаруживалось, что
психические явления подчиняются
закономерностям, не совпадающим с физиологическими.
Именно поэтому убеждение в необходимости
трактовать психологию как самостоятельную
конкретную науку (а не ответвление
философии или физиологии) становилось прочным.
Однако подлинно закономерные (регулярные,
повторяющиеся, инвариантные) связи
психических явлений открывались там, и только там,
где исследователь рассматривал эти явления в
их реальной функции соотнесения организма
с внешними объектами. А эта функция,
согласно Миллю, к области психологического
познания (наблюдения и эксперимента) не
относится.
«Все состояния сознания имеют своей
непосредственной причиной или другие состояния
сознания, или состояния тела. Когда состояние
сознания производится другим состоянием
сознания, я называю закон, который действует
в этом случае, законом сознания. Когда состоя-

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
179
ние сознания прямо производится состоянием
тела, законом является закон тела и он
относится к физической науке» [Mill, 1875, стр. 437].
Взгляды Милля оказали серьезное влияние
на первых теоретиков западноевропейской
психологии, в частности Вундта, воспринявшего
у Милля идею о том, что психология — это
наука, которая, используя наблюдение и
эксперимент, изучает имманентные законы сознания.
Вопреки Миллю исторический опыт
свидетельствует, что лишь благодаря опоре на
физиологию смогла психология приобрести
самостоятельность. От физиологии к ней перешли не
только общие методические приемы, в
частности лабораторный эксперимент, но и тот
естественнонаучный способ мышления, который
позволил ей выработать собственный,
нефизиологический категориальный аппарат 9.
Объективные тенденции развития
психологического познания побудили вскоре философов,
следовавших в фарватере ассоциативного
направления, изменить курс и утвердить
установку на сближение с физиологией. Ассоциативная
доктрина была обязана своим зарождением и
развитием принципу нераздельности
психического и физиологического. В первой половине
прошлого века она его отвергла. Затем она
вновь к нему возвращается.
И вновь, как и во времена Гартли,
единственно совместимым с естественнонаучным
воззрением на психофизиологическую проблему
признается параллелизм процессов в сознании и в
мозгу.
Важное общенаучное значение имело
открытие в тот период закона сохранения и
превращения энергии. Из него следовало
представление об организме как машине, которая может
черпать энергию только извне («Все мы дети
солнца», — писал Гельмгольц, имея в виду, что
единственным источником энергии
человеческого тела служит солнце). Тем самым
отвергалась способность психики приводить тело в
движение и изменять направление этого движения.
Допустить такую способность значило бы
вступить в противоречие с одним из
незыблемых постулатов естествознания. Вместе с тем
учение об отделимости сознания от мозга также
не могло быть принято людьми с
естественнонаучным складом ума. Оставалось признать, что
единственно мыслимым отношением между
психическим и нервным является их
параллельность, что они, подобно выпуклой и вогнутой
сторонам окружности (метафора Фехнера),
нераздельны и в то же время неспособны
воздействовать друг на друга.
Подробнее мы рассмотрим этот вопрос ниже.
Прочно стоял на позициях параллелизма
шотландец Александр Бэн (1818 — 1903), которого
иногда считают последним представителем
«классической» ассоциативной психологии,
«кульминацией английского ассоциационизма».
В глазах Бэна параллелизм означал не
обособление души от тела, а утверждение их
нераздельности. Теорию взаимодействия он отклонял
именно из-за того, что она строится на
предположении, будто психика способна
функционировать по отношению к телу в качестве
самостоятельного агента, тогда как в действительности
любой эффект в психической сфере относится
не только к одному сознанию, но и к телу, с
которым оно нераздельно соединено [см. Bain,
1873, стр. 131].
Два главных труда Бэна «Ощущения и
интеллект» [1855] и «Эмоции и воля» [1859]
отличаются совершенно необычным для книг по
психологии той эпохи богатством
физиологического материала, стремлением возможно теснее
связать психические процессы с телесной
организацией.
Эти книги несколько раз переиздавались, и
от издания к изданию указанная установка
реализовалась все более энергично и
содержательно.
У Бэна впервые в ассоциационизме в
качестве физиологического основания связей
психического порядка выступают не умозрительные
конструкты, а эмпирически достоверные данные
о строении и функциях нервной системы. Один
из сторонников Бэна — В. Дэвидсон в статье
о нем писал в связи с этим: «Следует отметить,
что профессор Бэн, как и большинство
английских философов, находился под влиянием
лидирующих в данный момент научных концепций.
Можно было бы вообще утверждать, что
прогресс психологии в нашей стране во многом
следует за прогрессом в физических исследованиях.
Теория звука, например, была выдающейся
физической теорией во времена Гартли.
Соответственно, он стал интерпретировать ум, исходя
из этой аналогии, и представлять нервный
процесс как простое распространение
вибраций, подобное тому, которое имеется в
акустике.
Химия сходным образом выступила на
передний план во времена Милля. Поэтому и процесс
ассоциации интерпретировался в терминах
ментальной химии.
Так и во времена доктора Бэна большое
внимание привлекла к себе физиология, в
частности труды Иоганнеса Мюллера. Кроме того,
пробуждался интерес к биологии. Поэтому
выдающееся место начинает занимать обращение к
физиологии. Метод естественной истории ука-

180
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
зывал доктору Бэну образ действия» [см.
Klein, 1970, стр. 803].
Замечание о зависимости эволюции
психологических идей от успехов естествознания верно
не только для Англии XVIII—XIX вв., но и для
всей истории науки. Однако зависимость, о
которой идет речь, никогда не носила характер
простого приспособления психологических идей
к схемам физики, химии или биологии, ибо
развитие этих идей имеет собственную логику,
обусловленную спецификой изучаемого
предмета. На гартлианскую модель действительно
повлияли успехи акустики. Но имели они, как мы
видели, вспомогательное значение, поскольку
служили решению собственно-психологических
задач (ср., например, учение о малых и
больших вибрациях).
Химические аналогии у Милля являлись по
существу чисто метафорическими. Ведь он
писал о химических превращениях элементов
сознания не в реальном, а в фигуральном смысле.
Имелось в виду, что сложная идея, происходя
из комбинации простых, не содержит их в
неизменном состоянии в своем составе,
подобно тому как в продукте химической реакции
исчезают свойства ее исходных компонентов.
И только.
Ни о каком реальном химизме мышления
здесь речи не было.
Что же касается влияния физиологии
нервной системы и органов чувств на Бэна, то оно
было велико в плане нараставшего понимания
зависимости психологического познания от
физиологического. Однако прогресс физиологии не
побудил Бэна к тому, чтобы внести
сколько-нибудь существенные изменения в традиционную
ассоциативную концепцию.
Это обстоятельство объясняется
особенностями развития самой физиологии. Мы видели, что
физиология, где господствовало «анатомическое
начало», испытывала непреодолимые трудности
в плане объяснения нейромеханизмов
элементарных психических проявлений, не говоря
уже о более сложных процессах, отображенных
в представлениях об ассоциациях по смежности
и сходству. По поводу этих процессов
психология действительно могла высказывать более
веские и более адекватные фактам суждения, чем
физиология тех времен. Ситуация изменилась
благодаря преобразованию категорий и
принципов физиологии. Решающую роль сыграло
дарвиновское учение. Оно побудило представлять
организм как адаптирующуюся к среде систему,
а не как механическое устройство или
энергетическую машину.
Соответственно этому перестраивались
представления о функциях организма, в том числе
о функциях мозга и органов чувств. Но кругозор
Бэна был ограничен додарвиновской
физиологией, объяснительные возможности которой
в плане раскрытия нейросубстрата
психодинамики ассоциаций были невелики.
Тем не менее Бэн, работая в атмосфере
нараставшего влияния эволюционного учения
Дарвина, испытал его воздействие. Это сказалось
не на уровне теоретических представлений
Бэна, а на категориальном уровне движения его
мысли. В плане общих теоретических
представлений Бэн, как и его соратник по защите
ассоциативной схемы Д. С. Милль, считал область
психических явлений совпадающей с тем, что
дано сознанию субъекта. Открытие
закономерного хода событий внутри этой области
возлагалось на самонаблюдение. В целом Бэн сохранял
верность «классическому» ассоциационизму с
его постулатом о том, что сосуществующие или
следующие друг за другом ощущения и чувства
связываются так, что впоследствии появление
одного из них влечет за собой другие.
По существу же (безотносительно к тому,
насколько адекватно это им осознавалось) Бэп
преобразовывал указанный постулат, вводя
понятие о «конструктивных ассоциациях» и о
методе «проб и ошибок».
Это понятие и этот метод применялись к
объяснению не столько феноменов, образующих
внутренний план психической деятельности,
сколько к реальному поведению человека — его
двигательным навыкам. Более того, процесс
мышления, осознаваемый субъектом в качестве
наиболее интимного содержания его
внутреннего мира, Бэн трактует как отбор правильной
(соответствующей искомой цели) комбинации
слов, который производится по тому же
принципу, что и отбор нужных движений при
обучении плаванию и другим двигательным навыкам.
«Во всех трудных операциях, которые
совершаются ради намерения или цели, правило «проба
и ошибка» является главным и конечным
прибежищем» [Bain, 1868, стр. 574].
Выдвинутое Бэном правило «проб и ошибок»
ожидало большое будущее.
Необходимо сделать небольшое отступление
и напомнить о том, что если для Гартли и его
последователей закону ассоциации подчинена
деятельность организма как материальной
системы и поэтому в «пучках ассоциаций»
содержатся не только образы (чувствования, идеи),
по и мышечные действия (зримые и
незримые), то, согласно тем, кто следовал
идеалистической линии, в этих «пучках» соединены лишь
элементы сознания. Реального мышечного
действия в них нет. Вернее, оно может быть
представлено в них исключительно в виде сенсорной

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
181
проекции (чувственного образа движения или
чувственного состояния мышцы).
Бэн в известном отношении восстановил гарт-
лианскую традицию. Он вновь обратился к
реальным двигательным актам как компонентам
ассоциации. Но у Гартли эти акты мыслились
по типу рефлекса. Они — конечные эффекты
процесса, начинающегося раздражением органа
чувств. Бэн же полагал, что они могут носить и
спонтанный характер. В этом проявляется
внутренняя активность организма.
Если бы Бэн ограничился разделением
действий на чисто рефлекторные и спонтанные, он
остался бы в пределах традиционной дихотомии
непроизвольного и произвольного. Но он вводит
новую объяснительную модель, которой
суждено было занять одно из центральных мест в
психологии.
В дальнейшем эта модель получила имя
«проб и ошибок». Ее введение ознаменовало
начало новой фазы разработки категории
действия, которое получало
статистически-вероятностную интерпретацию.
Понятие о «пробах и ошибках» сложилось
первоначально в теории вероятностей. Хотя
Дарвин и не акцентировал его значения в своих
теоретических высказываниях, оно несомненно
составляло одну из существенных предпосылок
его учения, запечатлевшего общебиологическую
вероятностную закономерность.
У Дарвина «пробует и ошибается» природа,
элиминирующая «ошибки» благодаря
естественному отбору. Но принцип вариативного
регулирования действует и в поведении отдельной
особи, где на его основе отбираются адекватные
внешним условиям двигательные ответы.
Построение этих ответов Бэн отнес к особой
разновидности ассоциации, — по его терминологии,
«конструктивной ассоциации». К творческим
моментам психической деятельности
(служившим камнем преткновения для «жесткой»
механистической схемы) обращались и прежние ас-
социационисты. В их объяснениях творческое
пачало человеческой психики выступало как
имманентное свойство сознания, придающее ему
уникальность, «бесподобность»,
несопоставимость ни с чем внешним. Правда, Браун
говорил о «спонтанной химию), Д. С. Милль —
о «ментальной химии», да и его отец Джемс
Милль, как отмечает историк Бретт,
«кокетничал с химией» [Brett, 1921, т. III, стр. 204].
Реальная смысловая нагрузка слова «химия»
в их концепциях сводилась к идее
возникновения из простейших психических элементов
качественно новых продуктов. Никакими
дополнительными возможностями причинного
объяснения своих явлений психология не
обогащалась. Напротив, поскольку «химия»
противопоставлялась «механике», утрачивались
приобретения, связанные с внедрением в психологию
почерпнутых в физике приемов
детерминистического анализа. Ведь, как мы уже могли
убедиться, именно благодаря механике Галилея,
Декарта, Ньютона понятие об ассоциации
приобрело строго причинное значение, вытеснив*
душу и рефлексию из разряда главных
объяснительных принципов.
Бэна не устраивало «кокетство с химией».
Он ничего не писал и о необходимости
трансформировать основные постулаты
ассоциативного учения соответственно новым идеям,
внесенным дарвинизмом. Его изложение на первый
взгляд направлено на укрепление позиций
традиционного «дохимического» ассоциациоиизма.
Фактически же, объясняя «конструктивные
ассоциации» не «спонтанной химией сознания»,
а «пробами и ошибками», он вводил в
психологию вероятностный принцип объяснения
явлений, утвердившийся в биологии. Тем самым
деятельность сознания сближалась с
деятельностью организма. Закономерности, присущие
всей органической природе, оказывались также
и закономерностями «внутреннего мира». Таков
объективный, категориальный смысл
нововведений Бэна. Они были симптомами назревавших
сдвигов.
Все более насущной становилась потребность
в том, чтобы сомкнуть психологию с учением
о биологической эволюции.
Первой попыткой удовлетворить эту
потребность явились «Основы психологии» 10 Герберта
Спенсера (1820—1903). Они сыграли важную
роль в преобразовании психологии на основе
учения о биологической адаптации. В чем
состояло преимущество нового эволюционного
подхода?
Характеризуя влияние дарвинизма на
психологию, принято выдвигать на передний план
идею развития, постепенного усложнения
исходных форм.
Но ведь гипотеза о преемственной смене
жизненных, в том числе психических, процессов
принималась задолго до Дарвина. И прежде
считалось, что психические функции
развиваются и изменяются. Пафос ассоциативного
направления с момента его возникновения
выражало стремление объяснить, как из исходных
чувственных элементов возводится благодаря
опыту вся архитектоника душевной жизни.
Не в утверждении идеи развития самой по
10 1-е издание, вышедшее в 1855 г., осталось
незамеченным, но 2-е издание [1870—1872] принесло автору
славу создателя новой эволюционной психологии.

182
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
себе, а в ее принципиально новой
интерпретации состоял преобразовательный смысл
эволюционной теории. На смену механическому
детерминизму шел биологический. Новым
содержанием наполнились прежние проблемы и
прежние категории.
Существенно изменялись представления
Vo среде, организме и характере взаимодействия
между ними. Среда оказывалась силой,
способной благодаря безжалостному естественному
отбору не только вызывать, но и видоизменять
жизнедеятельность. При этом она выступала не
только как источник воздействий на оргапизм,
но и как объект его приспособительных
действий. Сам организм оказывался продуктом
этого взаимодействия в фило- и
онтогенетическом аспектах, и соответственно присущие
организму структуры — переменной величиной.
Отводя психическим явлениям
первостепенное место в эволюционном процессе, Дарвин
подготовил почву для их исследования с новых
позиций. Он сам принял непосредственное
участие в этом исследовании своими трудами о
выражении эмоций у человека и животных,
инстинкте и др. Он, однако, не разработал системы
психологических понятий, соответствующей
эволюционной теории. Эту задачу поставил
перед собой Спенсер, учение которого, по оценке
Сеченова, «представляет первую серьезную и
систематически проведенную попытку
объяснить психическую жизнь не только со стороны
ее содержания, но и со стороны прогрессивного
развития, из общих начал органической
эволюции» [Сеченов, 1947, стр. 419].
Исходя из того, что жизнь есть «непрерывное
приспособление внутренних отношений к
внешним», Спенсер набросал картину того, как
совершенствуется приспособление благодаря тому,
что сознание и поведение становятся все более
дифференцированными и интегрированными.
Общую формулу эволюции — «от
неопределенной несвязной гомогенности к определенной
связной гетерогенности» он распространяет на
психическую жизнь, ответвлениями которой
являются инстинкт и интеллект. «Интеллект,
рассматриваемый с самых разнообразных сторон,
состоит в установлении соответствия между
отношениями в организме и отношениями в
среде, а все развитие интеллектуальной
способности может быть формулировано как прогресс
таких соответствий в пространстве, во времени,
в специализации, общности и сложности»
[Spencer, 1885, стр. 385].
Традиционное разграничение психических
явлений, исходящее из отдельных способностей
или функций, должно быть, по Спенсеру,
заменено другим, трактующим эти явления как
различные способы или стороны процесса
приспособления.
«Инстинкт, разум, восприятие,
представление, понятие, память, воля и пр. должны
представлять собой или условную группировку
соответствий, или же они должны считаться
разграничениями операций, служащих
инструментами, с помощью которых достигаются
соответствия» [там же, стр. 388].
Отклоняя взгляды на сознание как
совокупность отдельных способностей или сил, Спенсер
продолжал прогрессивные традиции
ассоциативной психологии. Ассоциацию он
рассматривает как закон, лежащий в основе психического
развития. Но установка на объединение
психологических истин с биологическими изменяла
всю картину. На передний план выступала
корреляция фактов сознания не с внутриорга-
ническими (нервными), а с внешними по
отношению к организму связями.
Область психологии начинается, по
Спенсеру, там, где «охватываются в одно и то же время
и связанные между собой внутренние явления,
и связанные между собой внешние явления, на
которые они указывают» [там же, стр. 132].
Прежде ассоциативная психология шла путем
анализа отношений между нервными и
психическими процессами. Спенсер предлагает
коренным образом изменить направление анализа.
Зависимость психических явлений не от
нервной системы, а от среды обитания — вот что
должно переместиться в центр психологических
иптересов.
Отношение между явлениями внутри
организма — это предмет физиологии, между
явлениями внешнего мира — других наук.
Психологии же принадлежит уникальное место.
Предмет психологии «не есть соотношение между
внутренними явлениями, не есть также
соотношение между внешними явлениями, но есть
соотношение между этими двумя
соотношениями» [т а м ж е].
Если бы сила связи между внутренними
состояниями не была пропорциональна
постоянству отношений между внешними объектами, то
возникло бы пагубное для выживания
организма несогласие между внутренним и внешним.
Отклоняя гипотезу «предустановленной
гармонии», согласно которой соответствие
внутреннего и внешнего установлено изначально,
Спенсер настаивает на том, что они согласуются
посредством опыта. «Гармония между внешними
и внутренними отношениями возникает из того
факта, что внешние отношения производят,
внутренние отношения» [там же, стр. 419].
В сознании связывается то, что связано в
среде. Здесь точка зрения Спенсера совпадала с ма-

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
183
териалистической. Но исходной посылкой спен-
■серовской теории был не материализм, а
позитивизм, который, извратив вслед за своим
философским предшественником — субъективным
идеализмом XVIII в. понятие опыта, сходным
образом трансформировал также и понятие
о среде.
Среда для позитивиста-агностика
Спенсера — это только коррелят приспособительных
реакций. Говорить об ее объективных свойствах
и законах — значит будто бы выходить за
пределы опыта, впадать в метафизику и т. д.
Поэтому-то и отдельные материалистические
положения Спенсера, взятые в контексте его
системы в целом, утрачивали созвучный
материализму смысл.
Если для ассоциационизма Гоббса — Спинозы
необходимая связь психических процессов
представала в виде проекции связей материального
мира, то спенсеровский ассоциационизм выводил
постоянство связей из частоты испытывания
организмом тех или иных воздействий.
Необходимость переводилась на постоянство, а
постоянство — на частоту испытываний. Из условия
закрепления следов фактор «частоты»
превращался у Спенсера в критерий разграничения
существенного и несущественного,
необходимого и случайного.
Позитивистски истолкованный закон
ассоциации переворачивал реальные отношения, ставил
их «с ног на голову». Не постоянство
объективной связи вещей выступало как предпосылка
прочности ассоциации, а, напротив, прочность
ассоциации оказывалась фактором, который
определяет объективность и необходимость
законов реального мира.
Закон частоты, сформулированный ассоциа-
ционистами прежней формации, гласил, что
упрочение связей есть функция ее повторения.
Спенсер переносит этот закон с истории
индивида на историю рода, выдвигая тезис о
зависимости индивидуального сознания от расового. То,
что является апостериорным для рода,
указывает он, становится априорным для отдельной
особи. Ассоциативный эффект, закрепляясь в
органической структуре, передается последующим
поколениям. Казалось, спору эмпиристов и
нативистов положен конец. Формы мысли, идеи
пространства и времени независимы от опыта
индивида, по их нельзя считать независимыми от
опыта вообще. Они детерминированы опытом
предшествующих поколений.
С одной стороны, сохранялось учение
сенсуалистов о том, что целостные психические
состояния — результат эмпирической интеграции.
Поскольку же интеграция переносилась в
филогенез, «Локк примирялся с Кантом», и учение
нативистов признавалось действительным для
индивидуального сознания.
Спенсер, таким образом, биологическую
теорию о наследовании приобретенных признаков
переносит с органической жизни на
психическую.
Эта теория превращалась у него в средство
обоснования реакционных идей в социологии.
Ассоциационизм исходил из отношений
соответствия между связями в сознании и нервной
системе. Спенсер подводит под это предположение
учение о наследственности. Некогда
выработанные связи закрепляются в организации мозга и
передаются потомкам. «Результаты,
производившиеся в организме наиболее
единообразными и частыми из этих опытов, завещались
последовательно другим поколениям. Таким-то
образом медленно накопилась та высокая
умственная сила, которая покоится в дремлющем
состоянии в мозгу ребенка, которую
последующая жизнь ребенка упражняет, а может быть,
и усиливает или подвергает дальнейшему
усложнению и которая с этими крошечными
прибавлениями завещается будущим
поколениям. Вследствие этого-то и происходит, что
европеец наследует от двадцати до тридцати
кубических дюймов мозга больше, чем папуас»
[Spencer, 1885, стр. 208]. Иначе говоря,
поработителям пародов колониальных стран
приписывалось особое устройство мозга, якобы
обусловливающее их интеллектуальное превосходство
над этими народами.
Своими социально-классовыми корнями спен-
серианство уходило в общественную жизнь
буржуазной Англии. Биологизаторский взгляд
на сознание становился средством обоснования
реакционной социально-политической
доктрины, оправдания господства одних классов и рас
над другими.
Психологическая концепция Спенсера
эклектична. Полная несовместимых идей, она
отразила кризис ассоциативного направления, его
несовместимость с новыми запросами логики
развития научного знания о поведении. Принцип
ассоциации играл на протяжении двух столетий
ведущую роль в укреплении причинного
способа объяснения психологических фактов.
Сохранить свою значимость в условиях, когда
механический детерминизм уступал место
биологическому, он мог, лишь будучи радикально
преобразован. Успех и влияние Спенсера11
определились тем, что его «Основы психологии»
11 Влияние Спенсера испытали натуралисты и
философы различных направлений—как
материалистических, так и идеалистических. Среди них мы
встречаем имена Сеченова и Джемса, Павлова и Торндайка.

m
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
частично отобразили эту потребность перенести
центр тяжести с организма, понятого как
механическое устройство, на систему адаптивных
отношений организма со средой.
В прежних ассоциативно-психологических
учениях поиск зависимости связей в сознании
от материальных связей имел одно
направление, устремленное к процессам,
которые совершаются внутри организма. Приняв
неотделимость психического от нервного, ассо-
циационисты не видели другой возможности
причинно объяснить порядок явлений в
сознании, кроме обращения к порядку явлений в
нервной системе—будь то «животные духи»,
вибрации волокон, сочетания фибров или нервных
клеток.
У Спенсера психические явления
выступают как различные формы приспособления
организма к среде. Это был шаг вперед из «поля
сознания» в «поле поведения». Поскольку
взаимодействие организма и среды есть реальный
процесс, протекающий безотносительно к тому,
что сообщает о нем самонаблюдение,
психология становилась объективной наукой.
Однако у Спенсера методология позитивизма
нейтрализовала этот важный вывод.
Объективная психология, по его мнению, не может
существовать как таковая, не заимствуя свои данные
у субъективной психологии, орудие которой
«заглядывающее внутрь себя сознание». Хотя
теория Спенсера и представляла попытку
перенести движущие силы умственного развития
в сферу «согласования жизни с условиями
существования», ни одно из коренных
противоречий ассоциативной психологии она не
разрешила.
Ассоциативная концепция в ее
эволюционистском варианте не смогла стать теоретической
основой нарождавшейся психологической
науки.
*
Мы рассмотрели эволюцию основных идей
ассоциативного направления, определявшего
общий облик английской психологии. В
Германии эти идеи своеобразно преломились в
концепции Гербарта (1774—1841).
В этой стране господствовал иной
идеологический климат, чем в Великобритании, что
было обусловлено особенностями ее
исторического пути. Важное значение имели также
философские традиции.
От Лейбница до Канта и Гегеля немецкую
философию отличало стремление утвердить
изначальную активность субъекта,
акцентировать динамизм, противоречивость,
интегральный характер его внутренней жизни.
Эта общая установка сказалась на новых
концепциях, возникших в эпоху, когда
трансцендентализм дал глубокие трещины и стала
очевидной необходимость спуститься с его
высот на почву эмпирического изучения
конкретных явлений.
В глазах молодого поколения философия
Фихте, Шеллинга и Гегеля выступила как
нечто антитетичное позитивной науке,
естественнонаучному опыту, практике реального
общения с действительностью. Большинство
представителей этого поколения под воздействием
социальных запросов испытывали тягу к новым
воззрениям на природу и человека. На уровне
теории немецкий классический идеализм был
решительно отвергнут. Но его критики и
ниспровергатели прошли его школу не
напрасно.
Отмеченная тенденция трактовать душу
как активное, динамичное начало сказалась на
концепциях, в которых общая логика развития
психологической мысли проявилась иначе, чем
в Великобритании. Эта общая логика
потребовала отвергнуть априоризм, учение о душе как
особой сущности и об ее изначальных
способностях. На место целесообразно действующей
души ставились отдельные явления. На место
способностей как произвольно действующих
сил — законы динамики элементов сознания
(ассоциаций).
Мысль о том, что психика развивается путем
постепенного объединения исходных
элементов, выступала не только как философско-пси-
хологический тезис, направленный против
априоризма и веры в приоритет интуптивного
познания, для которого не могут быть указаны
никакие естественные основания, но и как
идейный стимул педагогики, призванной
рационально, опираясь на опыт, воздействовать на
развитие ума, включая любые его формы и
проявления.
В тесной близости к этим запросам
педагогической практики сложились в Германии
концепции Гербарта и другого философа — Бенеке.
Ориентировка на практические задачи
ослабляла метафизический элемент, побуждала искать
реальные связи фактов. Гербарт выступил
против популярной психологии способностей
Христиана Вольфа, «прикрывавшего огромные
трудности объяснением названий», и против
Канта, в философии которого, по мнению
Гербарта, замаскированные способности выступают
под именем трансцендентальной апперцепции,
актов разума и т. д. Гербарт резко критикует
своих предшественников из-за того, что их
теории делают бессмысленным управление
обучением и воспитанием. Признать врожденность.

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
185
основных сил или способностей души — значит
исключить возможность направленного
воздействия на них. Понятие о «душевных
способностях», по Гербарту, продукт поспешного,
поверхностного самонаблюдения. Последнее
выхватывает психические факты из необходимой
связи и беспорядочно их обобщает, не
останавливаясь до тех пор, пока это обобщение не
дойдет до самых высших родовых понятий —
представления, чувства, желания. Если теперь
к этим житейским понятиям присоединить
предположение о способностях как их реальном
основании, то «психология превращается в
мифологию» [Herbart, 1834, стр. 3]. Подмеченные
житейской практикой различия между видами
и родами психических актов трактуются как
результат действия скрытых сил, т. е.
совершенно так же, как древний человек объяснял
непонятные ему явления внешней природы.
Способности должны быть изгнаны из
психологии, как из химии флогистон. Что касается
«внутреннего чувства», то оно, по Гербарту,
является «чистейшей выдумкой психологов,
неспособных указать на какое бы то ни было
подобие закона, которым можно было бы
объяснить крайнюю неправильность его действий»
[там же, стр. 58].
Гербарт считал также нелепым полагать,
будто «внутреннее чувство» (он относил его к
разряду все тех же мифологических
способностей) представляет особый орган анализа
душевных процессов, поскольку возможность
сделать результаты этого анализа, в свою
очередь, предметом дальнейшего анализа и т. д.
ведет к выводу, будто существует множество
подобных органов («внутренних чувств» или
«психических зрений»), хотя объекты для
всех одинаковы.
Гербартианство, являясь в своей основе
идеалистической системой, выразило
потребность в преобразовании психологии из
описательной дисциплины в объяснительную с тем,
чтобы приблизить ее к практике преподавания,
к обновлению которой стремились под
влиянием социальных запросов и Гербарт и Бенеке.
В противовес психологии способностей они
выдвигают положения, близкие к основной
схеме ассоциативной доктрины. За исходное
принимаются не способности, а психические
элементы, взаимодействие которых носит
закономерный характер и доступно эмпирическому
изучению. Законы психологии должны быть
поняты из внутренней динамики душевной
жизни самой по себе без обращения к скрытым,
беспорядочно действующим силам
(способностям) души как мнимой причине феноменов,
данных в опыте.
Вместе с тем ни Гербарт, ни Бенеке не
считали душу пассивно-отражательным аппаратом.
Активность сохранялась за ней в качестве
неотъемлемого признака, а Бенеке к тому же
признавал изначальность некоторых
первичных свойств, играющих роль задатков
последующего развития.
Влияние Гербарта было несравненно более
значительным, но и Бенеке в свое время, в 30-х
годах прошлого века, когда в философской
жизни Германии еще царил трансцендентализм,
воспринимался как трубадур опытного
изучения душевной деятельности. В 50-х годах его
и в России считали одной из ведущих фигур
опытной психологии. Русский
психолог-идеалист М. Владиславлев причислял Бенеке к
сторонникам взгляда, согласно которому душа —
это tabula rasa, автомат, в котором
исключительно под влиянием внешних впечатлений
совершаются многосложные операции»
[Владиславлев, 1881, стр. 127]. Историк психологии
Флюгель дает более адекватную оценку:
«Бенеке избежал экстравагантности крайнего ассо-
циационизма, утверждая, что организм
реагирует на внешние стимулы не как сложная
машина, а благодаря внутренне присущим ему
витальным тенденциям» [Flügel, 1945, стр. 34].
Бенеке требовал преодолеть
непоследовательность кантианства и вывести из опыта не
только содержание знания, но и его
категориальную структуру. Для решения такой задачи
необходима, согласно Бенеке, реформа
психологии. Только отказавшись от умозрения и
руководствуясь внутренним опытом, психология
сможет примкнуть к естественным наукам и
даже опередить их. Гарантию этого Бенеке
видел в том, что психология обладает перед
другими науками одним принципиальным
преимуществом. Она благодаря самонаблюдению
познает свой предмет непосредственно, тогда
как естествознание должно довольствоваться
косвенным знанием о результатах действий
вещей на субъекта12.
Идя эмпирическим, индуктивным путем,
психология, надеялся Бенеке, откроет
первичные психические элементы и силы и тогда
сможет, став генетической наукой, объяснить,
как постепенно возникает развитое сознание со
всеми его формами, кажущимися априорными.
12 Сходные воззрения развивал впоследствии один
из главных теоретиков новой экспериментальной
психологии — Вундт. Он считал предметом психологии
«непосредственный опыт» — феномены сознания в их
предполагаемой «первозданности». Все остальные
науки, согласно Вундту, преобразуют этот опыт, создавая
из него конструкты, трактуемые как внешние объекты.

186
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
Этот призыв превратить психологию из науки о
душе в науку об опытно-данных душевных
явлениях звучал в атмосфере господства
метафизических концепций новаторски, хотя
реальных предпосылок для его реализации в трудах
Бенеке [см. Beneke, 1826, 1833, 1845, 1850] не
содержалось.
Важно подчеркнуть, что Бенеке, как и
Гербарт, ставил вопрос о необходимости
превратить психологию в науку, не совпадающую с
философией. Оба отстаивали это положение,
имея целью придать обучению и воспитанию
детей строго научные основания. Время,
однако, для этого еще не созрело, так как не
сложился научно-категориальный аппарат
психологического мышления. Лишь посредством
этого аппарата, кристаллизация которого шла, как
мы вскоре увидим, под влиянием прогресса
биологических наук (значение которых для
психологии Бенеке и Гербарт вообще отрицали),
исследователи психического смогли в
дальнейшем сделать объектом детерминистического
анализа поведение детей в детском саду и
школе.
Главный труд Гербарта назывался
«Психология по-новому обоснованная на метафизике,
опыте п математике» [Herbart, 1816]. Под
метафизикой понимались философские,
неэмпирические предпосылки новой психологической
системы.
В душе нет ничего изначального — в этом
Гербарт объединяется с ассоциационистамп.
В отличие же от них он сохраняет понятие о
душе, полагая, что без этого понятия
немыслимо объяснить единство психической жизни и
первоначальный источник ее активности.
Вместе с тем душа, согласно Гербарту, это
непознаваемая сущность. Поэтому она не может быть
предметом науки. Им являются феномены.
В «классическом» ассоциационизме первофе-
номеном было ощущение. Его по-разному
трактовали материалисты, видевшие в ощущении
эффект внешнего, независимого от субъекта
воздействия, и идеалисты, считавшие
ощущение конечным элементом, не имеющим за собой
никакой основы, кроме свойств самого
сознания. У Гербарта исходный «атом» души не
ощущение, а представление. Понятие об
ощущении соотносило простейший компонент
психической жизни с деятельностью органов
чувств. Оно побуждало разграничить ощущение
и идею как его копию. У Гербарта это
разграничение теряет силу. Имеется лишь один
исходный элемент, который порождается душой в
силу присущего ей стремления к
самосохранению (в противовес внешним возмущениям).
Представления — это акты души, возникающие
еще до того, как пробудится самосознание
субъекта. Они накапливаются во все
возрастающем количестве, образуя индивидуальный
опыт. Представление не только имеет некоторое
содержание (в этом случае оно совпало бы с
«идеей» у Локка или «ощущением» у Кон-
дильяка), но и является «энергетической»
(силовой) величиной. Исходя из этой посылки,
Гербарт разрабатывает учение о «статике и
динамике представлений». Представления
должны быть или полностью, или частично
противоположны друг другу. В результате они
взаимно задерживаются. Между ними складываются
отношения конфликта, противоборства. Они
теснят друг друга, стремятся удержаться в
«жизненном пространстве» сознания и не быть
вытолкнутыми за его пределы в область
бессознательного.
Психодинамика представлений выражена в
их противоположности (когда одно вытесняет
другое), сходстве (ведущем к слиянию) и
компликации (объединении, при котором
сохраняется их раздельность).
Гербарт возвращается к лейбницевской
категории «бессознательного» и соответственно к
идее градации представлений, их динамики. Но
Лейбниц понимал под монадой сущность, в
которой отражается вселенная, у Гербарта же
представление — феномен индивидуальной
души, т. е. явление, которое исчерпывается
данностью субъекту.
Хотя Гербарт и предполагал, что для этих
феноменов атрибут осознаваемости не является
непременным, его объединяло с другими феноме-
налистами-ассоциационистами понимание
природы психического. Ведь бессознательное
представление у него ничем не отличается от
сознательного, кроме того, что оно в данный
момент не воспринимается субъектом.
Никакими другими содержательными признаками по
сравнению с тем, что дано интроспективно, оно
не обладает.
В идеалистическом ассоциационизме
феномены сознания считались взаимодействующими по
законам, которые не зависят ни от чего
внешнего, т. е. ни от реальной связи объектов, пи от
связей физиологических. Таков же и взгляд
Гербарта. Его «статика и динамика
представлений» сама себя детерминирует, как будто речь
идет о взаимодействии реальпых физических
тел, которые действительно не нуждаются во
внеположных материи силах.
Картина сознания изображалась Гербартом
как сцена или экран, где безостановочно
теснятся элементы меняющейся степени яспогти и
отчетливости. Под давлением противоположных
элементов они вынуждены отступить в сферу

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
187
бессознательного, откуда стремятся вырваться,
чтобы вновь занять прежнее положение.
Объем сознания не совпадает с объемом
внимания. Последний и есть апперцепция. Запас
представлений, силой которых удерживается в
фокусе внимания преимущественно данное
содержание, был назван апперцептивной массой.
Термин «апперцепция)) ввел Лейбниц (см.
выше). У Канта наряду с эмпирической
появляется трансцендентальная апперцепция, которая
структурирует чувственное содержание
посредством форм и категорий, независимых от опыта,
но делающих опыт возможным. Гербарт
говорит об «апперцептивной массе» как запасе
представлений, силой которых удерживается в
фокусе внимания преимущественно данное
содержание. Кантова трансцендентальная
апперцепция изначальна. Напротив,
«апперцептивная масса», состоящая из представлений,
каждое из которых приобретается в
индивидуальном опыте, может быть сформирована,
«запрограммирована» воспитателем. В понятии об
«апперцептивной массе» достижения передовой
педагогики (Гербарт непосредственно изучал
опыт Песталоцци) отразились односторонне.
Эта педагогика исходила из первичности
чувственно-действенных контактов ребенка с миром.
Будучи воодушевлен стремлением внести в
психологию «нечто похожее на изыскания
естественных наук», Гербарт выдвигает гипотезу о
том, что представления в качестве силовых
величин могут быть подвергнуты
количественному анализу.
В свое время Кант утверждал, что
психология лишена возможности стать точной наукой
из-за неприложимости к ней математических
методов, поскольку эти методы требуют не
менее двух переменных, явления же сознания
изменяются только во времени. Гербарт снял
наложенное Кантом вето.
Он исходил из того, что каждое
представление обладает интенсивностью (субъективно
воспринимаемой как ясность) и каждому
свойственна тенденция к самосохранению.
Взаимодействуя, они оказывают друг на друга
тормозящий эффект, который может быть
вычислен.
Несмотря на всю фантастичность
математических изысканий Гербарта, тезис о
принципиальной возможности математического
анализа отношений между психическими фактами
был воспринят Фехнером в его работах по
психофизике и Эббингаузом при исследовании
мнемических процессов.
Как отмечает Боринг, Гербарт снабдил Фех-
нера понятием о пороге, которое он сам получил
от Лейбница [см. Boring, 1942, стр. 35].
Имелось, однако, не только сходство, но и
существенное различие между представлением
о пороге у Гербарта и у Фехнера, так же как и
между смыслом вычислений, которые
производили два исследователя. Гербарт ставил задачу:
вычислить, насколько сильным должно быть
представление, чтобы при двух или нескольких
еще более сильных представлениях удержаться
на пороге сознания [см. Herbart, 1834]. Фехнер
же вычислял не соотношение между
представлениями как силами, а соотношение между
физическими раздражителями и простейшими
фактами сознания — ощущениями. Это
обусловило реальную ценность фехнеровского
вклада в экспериментальную психологию. Ряд
других понятий, разработанных Гербартом, в
частности понятия об апперцепции и о комплика-
ции, также был использован (в преобразованном
виде) психологами последующей эпохи, в
особенности школой Вундта.
Влияние Гербарта не ограничивается этим.
В литературе давно уже обсуждается вопрос о
том, не следовал ли Фрейд высказанным за
70 лет до него идеям Гербарта. Первой
обратила на это внимание польский психолог
Л. Карпинска.
Понятие о бессознательной психике, о
вытеснении, о конфликтах, о сочетаниях
представлений (комплексах), которые, будучи
неосознаваемыми, тем не менее воздействуют на
процессы, в отношении которых индивид способен
дать себе отчет, — все это действительно может
рассматриваться как свидетельство влияния
Гербарта на Фрейда (несомненно знакомого с
гербартианской системой).
Но вместе с тем из поля зрения историка не
должно выпасть и существенное различие
между ними. Для концепции Гербарта
характерен интеллектуализм, т. е. признание
доминирующей роли за познавательными
компонентами психической деятельности. Гербартиан-
ское «представление» (сходное с понятием об
«идее» в английском ассоциацпонизме) в
переводе на категориальный язык не может быть
интерпретировано иначе, чем относящееся к
категории образа. У Фрейда же в центре
психоанализа мотивационное строение личности.
Фрейдовское понятие о бессознательном представляет
категорию мотива, а не образа. Эти категории
оказались во фрейдизме разъятыми13.
В отличие от Гербарта, считавшего
побудительные силы присущими представлениям
самим по себе, Фрейд выдвинул новую пробле-
рвг 13 Подробная критика фрейдизма дается в
следующей части этой книги.

188
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
му — проблему динамики мотивов поведения
индивида.
Вопреки игнорированию мотивационно-аф-
фективного аспекта психической деятельности
Гербарт в ряде вопросов, по справедливому
замечанию Рибо, «проявил чутье реального
факта, его эволюции и его специфических
изменений» [Рибо, 1895, стр. 27].
Идеи Гербарта о необходимости создать
учение об естественном ходе психического
развития привели его учеников Штейнталя и
Лацаруса к программе разработки
«психологии народов» как особого раздела
исследований генезиса и развития
культурно-исторических продуктов (языка, мифа, искусства
и др.).
Выдвинутый вскоре Вундтом план
построения психологии как самостоятельной науки
предполагал, что эта наука должна
складываться из двух направлений: физиологической
психологии и культурно-исторической психологии,
или «психологии народов» (Völkerpsychologie).
Очевидно, что и здесь Вундт (реализовавший
свой замысел разработки «психологии народов»
в XX в.) находился под влиянием школы
Гербарта.
Как гербартианцы, так и Вундт в трактовке
культурно-исторических продуктов стояли на
позициях психологизма — учения, которое
объясняло динамикой представлений, чувств
и других компонентов индивидуального
сознания социально-исторические процессы и
продукты.
В этом плане их установки совпадали с
воззрениями Джона Стюарта Милля и других
представителей английской ассоциативной
школы.
Ассоциативное направление (включая
примыкавшие к нему концепции Гербарта и Бене-
ке) выступило в первой половине прошлого
века как афизиологическое. Этим оно
существенно отличалось от ассоциационизма XVII—
XVIII вв., пафос которого состоял в том, чтобы
объяснить связь и смену психических явлений
объективной динамикой телесных процессов
(которая, в свою очередь, понималась сперва по
типу механики, затем — акустики).
Умозрительность, несовместимость с
эмпирией представлений о физиологическом
механизме ассоциаций в соединении со стремлением
понять своеобразие процессов, характерных для
психической жизни в ее отличии от чисто
телесной, привели к учению об ассоциации как
имманентном принципе сознания. Утвердилась
идея психической причинности. Сознание
оказывалось причиной самого себя. Таким оно
выступает как у Т. Брауна, Джемса Милля и
Джона Стюарта Милля, так и у Гербарта и
Бенеке.
В плане философском их учения являлись
идеалистическими по своей сути, поскольку
утверждалось, будто явления сознания могут
быть объяснены только из самих себя, но
никогда — из каких бы то ни было внешних по
отношению к ним факторов (как полагали,
кроме Юма и его адептов, все ассоциационисты
предшествующих эпох).
Бенеке считал, что объяснение психического
развития из органического невозможно в
принципе. «Не только все попытки в этом
направлении были напрасны, — утверждал он, — но
можно совершенно определенно доказать, что
они и останутся напрасными навсегда. Для
всякого объяснения необходимо, чтобы
объясняющее вошло в объясняемое, чтобы последнее
вышло из первого, следовательно, необходима
некоторая однородность обоих, но вещественное
и психическое в такой степени разнородно, что
они не имеют ни одного сколько-нибудь общего
для обоих свойства, а потому нельзя думать
никоим образом о выводе одпого из другого»
[Beneke, 1826, стр. 6].
Гербарт начисто отрицал связь научного
познания психики с физиологией мозга и органов
чувств. Более того, он настаивал, что не
психологическое знание должно сообразовываться
с физиологией, но, напротив, физиология —
с психологическими принципами, поскольку она
вынуждена понятие «внутреннего образования
заимствовать впервые у психологии»и
[Herbart, 1834, стр. 127]. Здесь опять-таки явственно
выступает сходство в позициях немецких и
английских сторонников эмпирической
психологии — психологии «без души», но вместе с тем и
«без организма», поскольку отрицалась
способность физиологии пролить свет на психические
явления.
Чтобы адекватно оценить смысл
трансформации, которую претерпело ассоциативное
направление в рассматриваемую эпоху, необходимо
14 В дальнейшем в атмосфере стремительного
развития экспериментальной психофизиологии^
представители школы Гербарта изменили свой взгляд на
отношение психологии к физиологии. Находившийся в
конце 60-х годов в Германии Сеченов сообщал в одном из
писем: «Главные представители гербартовской школы
живут в г. Лейпциге, там мне быть во всяком случае
придется (ради свидания с Людвигом), поэтому я
возымел следующую мысль: обратиться к этим господам
письменно, что вот, мол, вы желаете, чтобы в
разработке психологии принимали участие и физиологи, —
я физиолог и с такими намерениями; так не угодно ли
во время моего пребывания в Лейпциге устроить
систематические дебаты об основных вопросах психологии»
[Научное наследство, 1956, стр. 241].

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
189
рассмотреть его в исторической перспективе.
В течение веков идея закономерного хода
психических процессов удерживалась только
благодаря соотнесению психологических понятий
с физико-физиологическими.
В начале XIX столетия ассоциационисты
новой формации отвергли такое соотнесение как
избыточное. Вместе с тем Джемс Милль
осознавал себя преемником Гартли (для которого фп-
зико-физиологическое п психическое
нераздельны). Джон Стюарт Милль, в свою очередь,
называл Джемса Милля вторым после Гартли
основателем ассоциативной психологии. В
определенном отношении это верно. Без работы,
проделанной Гартли (который продолжал линию,
намеченную Декартом-физиком и Спинозой), не было
бы «интеллектуальной физики» Джемса Милля.
Поэтому афизиологический ассоциационизм
следует рассматривать как течение, которое
имело своей предпосылкой ассоциационизм
физиологически ориентированный. Представлял ли
первый шаг назад по сравнению со вторым? В
определенном смысле это было так. Психическое,
отторгнутое от телесного, необходимо
становилось особого рода бытием. Однако прогресс нау-
На протяжении веков психология развивалась
в недрах философии и естествознания. Ее
обособление в самостоятельную науку
представляло длительный процесс, начавшийся в 50—60-х
годах XIX в. и резко интенсифицировавшийся
в 70—80-х годах. Обычно в качестве даты, от
которой следует вести ее родословную как
самостоятельной области знания, указывают
1879 год — год организации Вундтом в
Лейпциге экспериментально-психологической
лаборатории. С этим соединяется мысль о том, что
психология приобрела научность благодаря
эксперименту.
Несомненно, что внедрение эксперимента
явилось могучим фактором преобразования всего
строя психологического исследования. Нам
сейчас трудно представить, сколь необычным для
того времени начинанием было поместить в
лабораторию человека, а не лягушку или собаку,
как прежде, с целью ставить над ним опыты.
Притом эксперименты проводились не над
человеческим организмом, а над человеческой душой
(так было принято называть психику), над
чем-то сокровенным, ни на что телесное не
похожим и для внешнего наблюдения
недоступным.
ки, как мы знаем, состоит не только в решении
проблем, но и в их открытии. В концепциях
афизиологического ассоциационизма (и
близкого к нему гербартианства) при всей их
ограниченности и слабости выступала проблема особых
закономерностей душевной деятельности, не
идентичных физиологическим. Не возникни
такая проблема, не появилась бы идея построения
психологии как самостоятельной науки, ибо но
может претендовать на роль отдельной науки
совокупность таких знаний, объекты которых
не имеют собственных законов существования и
развития.
Афизиологический ассоциационизм поставил
вопрос об этих законах, после чего только и стал
возможен их поиск. Но вопреки представлениям
тех, кто полагал, будто самобытность
психического раскрывается лишь в его
противопоставлении актам телесной жизни, действительный
прогресс в познании своеобразия душевных
явлений сравнительно с физиологическими
происходил там, где психологические проблемы
решались на естественнонаучной почве с
использованием физиологических методов и с опорой на
биологические модели.
3. Естественнонаучные предпосылки
возникновения психологии
как самостоятельной науки
Варьируя действующие причины явлений и
допуская количественный анализ результатов,
эксперимент стал могучим орудием построения
новой науки. Но сам по себе эксперимент не мог
бы преобразовать психологию в
самостоятельную науку, если бы не предполагал
определенное воззрение на функцию психического, на его
детерминацию и закономерные связи с
другими — физическими и физиологическими —
явлениями.
Подчеркивая важность внедрения опытных
(экспериментальных) и количественных
методов, мы указываем на средства, благодаря
которым изначально строится предмет науки, но
еще ничего не говорим об его содержании и
структуре. Очевидно также, что формы
организации научной деятельности (лаборатории,
кафедры, периодические издания, конгрессы)
отражают, закрепляют и стимулируют
процессы, которые развертываются на глубинном
уровне проникновения научной мысли в свой объект.
Поэтому при всей важности таких событий,
как организация лейпцигской лаборатории
в 1879 г. или созыв первого Международного
психологического конгресса в Париже в
1889 г. — от этих событий можно вести летопись

190
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
психологии как самостоятельной науки лишь
потому, что в составе исследований интенсивно
шла кристаллизация собственного предмета
психологии.
Психология стала превращаться в
самостоятельную науку, отличную от других
дисциплин — философских, естественных, социальных,
с формированием ее научно-категориального
аппарата.
Функционирует же (и, следовательно,
развивается) этот аппарат только тогда, когда
применяются, т. е. когда производятся, операции и
процедуры, благодаря которым с психической
реальности спадает один покров истины за
другим. Приняв положение о том, что предмет
психологии дан в ее категориях (представляющих
обобщенные образы психической реальности),
мы отграничиваем преднаучную психологию
от научной не по ее объекту (во всех случаях
им является психическая реальность), не по ее
методическим средствам (экспериментальные,
математические и наблюдательные методы),
не по организационным формам, а по
предмету.
Становление психологии как самостоятельной
науки было подготовлено ее уже
рассмотренным нами многовековым преднаучным
категориальным развитием. До определенного
момента позитивное, адекватное научным критериям
знание об образе и действии, о мотивации и
индивидуальных различиях между людьми
означало понимание всех этих сторон психической
жизни только как производных, только как
детерминируемых природными и социальными
факторами.
Но в середине прошлого века логика
разработки психических явлений (разработка,
которая велась людьми естественнонаучного
склада ума — физиологами, физиками,
антропологами, неврологами, зоологами) побудила
признать за этими явлениями самостоятельное
значение, увидеть в них действие особых
закономерностей, не совпадающих с
физико-химическими или биологическими.
Такой крупнейший естествоиспытатель, как
Гельмгольц, писал: «Какого бы взгляда ни
придерживаться на психические деятельности
и с какими бы трудностями ни было бы связано
их объяснение, во всяком случае они
фактически имеются и их законы в известных границах
нам известны из повседневного опыта» [Helm-
holtz, 1867, стр. 798].
На «самостоятельном начале» душевных
явлений с древнейших времен настаивал
идеализм. Самостоятельность психического в
контексте идеалистической философии означала
его противоположность всему материальному и
по познаваемости и по сущности. Под
психическими феноменами имелись в виду незримые
пришельцы внутреннего мира, открытого
только для интроспекции. В возникших в
дальнейшем теоретических представлениях о
предмете психологии культивировалась эта же
идеалистическая версия.
Общепризнанный лидер нарождавшейся
экспериментальной психологии Вундт
утверждал, что предмет психологии —
«непосредственный опыт» — факты сознания, какими они
открываются непосредственно переживающему
их субъекту. Убеждение в том, что
психологические факты (в отличие от
непсихологических), механизмы и законы извлекаются из
данных «непосредственного опыта», было
теоретической версией о предмете психологии.
Нет ничего более ошибочного, как судить по
ней о действительном предмете
психологических исследований в те времена. Этим
предметом служили осмысливаемые посредством
новых собственно психологических категорий
реальные связи психических явлений, какими
они существуют безотносительно к «следящей
системе» самонаблюдения 15.
Эксперимент пришел в психологию из
физиологии, где объективная логика исследования
органов чувств вынудила естествоиспытателей
признать не только зависимость психики от
устройства этих органов, но и ее реальное
значение как специфического ингредиента их
деятельности.
Если бы обнаруживаемые в физиологической
лаборатории факты удалось исчерпывающе
объяснить принятыми в физиологии схемами,
потребность в том, чтобы выделить эти факты
в самостоятельный ряд, имеющий такое
основание, которое не идентично чисто
физиологическому, у натуралистов, привыкших к
объективному взгляду на вещи, вообще не
возникла бы.
Переход к физиологическому, опытному
изучению органов чувств падает, как отмечалось,
на первую треть XIX в. Он был обусловлен
открытием различий между сенсорными и двига-
15 Из этого вовсе не вытекает отрицание важной
роли самонаблюдения в регуляции психической
деятельности. * •
Без него невозможна сознательная регуляция
поведения. Но реальная и важная способность субъекта
к самонаблюдению стала объектом идеалистических
спекуляций.
В действительности ощущение, стремление,
мыслительные процессы столь же независимы от «следящей
системы самонаблюдения», как электромагнитные
волны или сетчатая оболочка глаза.

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
19t
тельными нервами. Это открытие придало
естественнонаучную прочность представлению
о том, что субъективный чувственный образ
возникает как продукт раздражения
определенного нервного субстрата. Сам субстрат
мыслился соответственно достигнутому уровню
сведений о нервной системе в морфологических
терминах, и это, как мы видели, способствовало
зарождению физиологического идеализма,
отрицавшего возможность какого-либо иного
реального, материального основания для
ощущений, кроме свойств нервной ткани.
Зависимость же ощущений от внешних
раздражителей и их соотношений утратила в этой
концепции определяющее значение. Поскольку,
однако, эта зависимость существует реально, она
неизбежно должна была с прогрессом
опытного исследования выступить на передний
план.
Ее закономерный характер одним из
первых обнаружил немецкий физиолог и анатом
Э. Вебер (1795—1878), установивший, что и в
этой области явлений достижимо точное
знание — не только выводимое из опыта и
проверяемое им, но и допускающее математическое
выражение.
В свое время потерпела неудачу попытка
Гербарта подвести под математические
формулы закономерный ход психической жизни.
Эта попытка не удалась из-за фиктивности
самого материала вычислений, а не из-за
слабости математического аппарата. Веберу же,
экспериментально изучавшему кожную и
мышечную чувствительность, удалось обнаружить
определенное, математически формулируемое
соотношение между физическими стимулами и
сенсорными реакциями.
Заметим, что принцип «специфической
энергии» лишал смысла любое высказывание о
закономерных отношениях ощущений к внешним
раздражителям (поскольку, согласно
указанному принципу, эти раздражители не
выполняют никакой функции, кроме актуализации
заложенного в нерве сенсорного качества).
Вебер в отличие от И. Мюллера и других
физиологов, придававших главное значение
зависимости ощущений от нейроанатомических
элементов и их структурных отношений, сделал
объектом исследований зависимость
тактильных и мышечных ощущений от внешних
раздражителей.
Проверяя, как варьируют при изменении
интенсивности раздражителей ощущения
давления, он установил капитальный факт: диф-
ференцировка зависит не от абсолютной
разницы между величинами, а от отношения
данного веса к первоначальному.
Сходную методику Вебер применил к
ощущениям других модальностей — мышечным
(при взвешивании предметов рукой),
зрительным (при определении длины линий) и др.
И всюду получался сходный результат,
приведший к понятию об «едва заметном различии»
(между предыдущим и последующим
сенсорным эффектом) как величине, постоянной для
каждой модальности. «Едва заметное различие»
при возрастании (или уменьшении) каждого
рода ощущений является чем-то постоянным.
Но для того, чтобы это различие ощущалось,
прирост раздражения должен, в свою очередь,
достигнуть известной величины, притом тем
большей, чем сильнее наличное раздражение,
к которому оно прибавляется.
Значение установленного правила, в
дальнейшем названного Фехнером законом Вебера
(добавочный раздражитель должен находиться
в постоянном для каждой модальности
отношении к данному, чтобы возникло едва заметное
различие в ощущениях), было огромно. Оно не
только показало упорядоченный характер
зависимости ощущений от внешних воздействий,
но и содержало (имплицитно) методологически
важный для будущего психологии вывод о
подчиненности числу и мере всей области
психических явлений в их обусловленности
физическими.
Первая работа Вебера о закономерном
соотношении между интенсивностью раздражений
и динамикой ощущений увидела свет в 1834 г.
Но тогда она не привлекла внимания. И,
конечно, не потому, что она была написана на
латинском языке. Ведь и последующие публикации
Вебера, в частности его прекрасная (уже на
немецком языке) обзорная статья для
четырехтомного «Физиологического словаря» Руд.
Вагнера, где воспроизводились прежние опыты
по определению порогов, также не
привлекли внимапия к идее математической
зависимости между ощущениями и
раздражителями.
В то время эксперименты Вебера
ставились физиологами высоко не из-за открытия
указанной зависимости, а в силу утверждения
опытного подхода к кожпой чувствительности,
в частности изучения ее порогов, варьирующих
по величине на различных участках
поверхности тела. Это различие Вебер объяснял степенью
насыщенности соответствующего участка ин-
нервируемыми волокнами.
Веберова гипотеза о «кругах ощущения»
(поверхность тела представлялась разбитой на
участки-круги, каждый из которых снабжен
одним нервным волокном; причем предполагалось,
что системе периферических кругов соответст-

192
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
вует их мозговая проекция)16 приобрела в те
годы исключительную популярность. Не
потому ли, что она была созвучна доминировавшему
тогда «анатомическому подходу»? Между тем
намеченная Вебером новая линия в
исследовании психического: исчисление количественной
зависимости между сенсорными и физическими
явлениями — оставалась неприметной, пока ее
не выделил и не превратил в исходный пункт
психофизики Фехнер (1801—1887). Мотивы,
которые привели его в новую область, были
существенно иными, чем у естественнонаучного
материалиста Вебера. Фехнер вспоминал, что
сентябрьским утром 1850 г., размышляя о том,
как опровергнуть господствовавшее среди
физиологов материалистическое мировоззрение, он
пришел к выводу, что если у вселенной — от
планет до молекул — есть две стороны —
«светлая», или духовная, и «теневая», или
материальная, то должно существовать функциональное
отношение между ними, выразимое в
математических уравнениях. Если бы Фехнер был только
религиозным человеком и
мечтателем-метафизиком, его замысел остался бы в коллекции
философских курьезов. Но он в свое время занимал
кафедру физики и изучал психофизиологию
зрения. Для обоснования же своей мистико-фи-
лософской конструкции он избрал
экспериментальные и количественные методы. Формулы
Фехнера не могли не произвести на
современников глубокое впечатление. Таблица
логарифмов оказалась приложимой к феноменам
душевной жизни.
Фехнера вдохновляли философские мотивы:
доказать в противовес материалистам, что
душевные явления реальны и их реальные
величины могут быть определены с такой же
точностью, как и физические. Материализм, с
которым дискутировал Фехнер, считал психику
эпифеноменом — не имеющим собственной
ценности остаточным продуктом мозговой
деятельности. Это был материализм в его
ограниченной, преходящей, вульгарной форме. Фехнер
рассчитывал сразить его средствами точной
науки. Но в действительности, как признал
современный американский психолог Джеймс
Миллер, «вместо того, чтобы эмпирически дока-
16 Из этого следует ошибочность мнения, будто
физиология органов чувств, от которой ответвилась
экспериментальная психология, являлась якобы «рецептор-
ной» в силу того, что признавала лишь зависимость
ощущений от деятельности рецептора и стала
«рефлекторной» после того, как была признана также роль
мозга. Считать мозг непременным звеном сенсорного
механизма недостаточно, чтобы перейти к рефлекторному
пониманию ощущений и восприятий. Такое понимание
предполагает обращение к двигательной (мышечной)
•активности ^ как детерминанте чувственного образа.
зать, что ощущения реальны, так как они могут
быть измерены в физических единицах, он
(Фехнер) подготовил такой путь рассуждения
о них, который является совершенно
материалистическим» [Miller, 1962, стр. 94].
Разработанные Фехнером методы едва
заметных различий, средних ошибок, постоянных
раздражений вошли в экспериментальную
психологию и определили на первых порах одно из
главных направлений ее работы. «Элементы
психофизики» Фехнера, вышедшие в 1860 г.,
оказали глубокое воздействие на все
последующие труды в области измерения и вычисления
психических явлений — вплоть до наших дней.
После Фехнера стала очевидной правомерность
и плодотворность использования в психологии
математических приемов обработки опытных
данных. Психология заговорила
математическим языком — сперва об ощущениях, затем о
времени реакции, об ассоциациях и о других
факторах душевной деятельности.
Выведенная Фехнером всеобщая формула,
согласно которой интенсивность ощущения
пропорциональна логарифму интенсивности
раздражителя, стала образцом введения в
психологию строгих математических мер. В дальнейшем
обнаружилось, что указанная формула не
может претендовать на универсальность. Опыт
показал границы ее приложимости. Выяснилось,
в частности, что ее применение ограничено
раздражителями средней интенсивности и к тому
же что она действительна не для всех
модальностей ощущений.
Разгорелись дискуссии о смысле этой
формулы, об ее реальных основаниях. Вундт придал
ей чисто психологическое, а Эббингауз — чисто
физиологическое значение. Но безотносительно
к возможным интерпретациям фехнерова
формула (и предполагаемый ею
опытно-математический подход к явлениям душевной жизни)
стала одним из краеугольных камней новой
психологии.
Направление, зачинателем которого являлся
Вебер, а теоретиком и прославленным лидером —
Фехнер, развивалось вне общего русла
физиологии органов чувств, хотя на первый взгляд
оно как будто относилось именно к этому
ответвлению физиологической науки. Объясняется
это тем, что закономерности, открытые Вебером
и Фехнером, реально охватывали соотношение
психических и физических (а не
физиологических) явлений. Хотя и предпринималась
попытка, как это видно на примере Эббингауза,
вывести эти закономерности из свойств
нервно-мозгового аппарата, но она носила сугубо
гипотетический, умозрительный характер и
свидетельствовала не столько о действительном, содержа-

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
193
тельном знании, сколько о потребности в нем.
Сам Фехнер делил психофизику на внешнюю
и внутреннюю, понимая под первой
закономерные соответствия между физическим и
психическим, под второй — между психическим и
физиологическим.
Однако зависимость второго плана
(внутренняя психофизика) осталась в контексте
трактовки установленного им закона за пределами
опытного и математического обоснования. Мы
видим, таким образом, что своеобразное
направление в изучении деятельности органов чувств,
известное под именем психофизики, ставшее
одной из основ и составных частей
нарождавшейся в качестве самостоятельной науки
психологии, представляло область, отличную от
физиологии, ибо объектом изучения психофизики
являлась система отношений между
психологическими фактами и доступными
экспериментальному контролю, варьированию, измерению
и вычислению внешними раздражителями.
Этим психофизика принципиально отличалась
от психофизиологии органов чувств, хотя
исходную психофизическую формулу Вебер и
получил, экспериментируя над кожной и
мышечной рецепцией. В психофизике деятельность
нервной системы подразумевалась, но не
изучалась. Знание об этой деятельности не входило
в состав исходных понятий. Корреляции
психических явлений с внешними, физическими, а не
внутренними, физиологическими, агентами
оказались при существовавшем тогда уровне
знаний о телесном субстрате наиболее доступной
сферой экспериментальной разработки фактов
и их математического обобщения.
Наряду с психофизикой опыт и математика
получили применение еще на одном участке
исследования психических актов, открыв
направление, известное как исчисление времени
реакции (сокращенно SP).
До середины XIX в. физиологический процесс
возбуждения в нерве считался не только
протекающим с огромной быстротой (порядка
скорости света), но и вообще недоступным измерению.
Так предполагал, например, И. Мюллер. Но его
ученика"ельмгольц] в 1850 г. решил эту задачу.
По сжГрости мышечной реакции (которая
записывалась на только что изобретенный им
кимограф) при раздражении двух участков нерва,
отстоявших от мышц на различном расстоянии,
он определял время распространения нервного
процесса (сперва на нерве лягушки, а затем на
сенсорных нервах человека). Оно оказалось
сравнительно небольшим, порядка нескольких
десятков метров в секунду.
Результаты были настолько ошеломляющими,
что Мюллер в них не поверил и отказался
послать сообщение Гельмгольца для публикации
в научном журнале. Опыты Гельмгольца
касались не только важной физиологической
проблемы. Они имели непосредственное отношение к
психологии. К выводу о неотделимости психики
от нервной системы присоединялась другая
неоспоримая истина, а именно что процессы в
нервной системе, как и все другие
физиологические процессы, протекают в теле с
определенной, доступной опытному изучению скоростью.
В соединении с первым выводом эта истина
означала, что и психические процессы, будучи
неотделимы от нервных, совершаются во
времени и пространстве. Это подчеркивал И. М.
Сеченов [см.Сеченов, 1947, стр. 228]. По концепции
единой бестелесной души был нанесен еще
один удар со стороны физиологии.
Гельмгольц, определив скорость передачи
возбуждения в нерве, вскоре оставил
дальнейшие эксперименты, так как результаты сильно
варьировали, а поиск какой-либо
закономерности в индивидуальных вариациях его не
привлекал.
Между тем задолго до открытия Гельмгольца
проблема индивидуальных различий во времени
реакции заинтересовала астрономов в связи с
решением практической задачи на определение
времени прохождения звезды через меридиан.
В 1796 г. директор Гринвичской лаборатории
Масклайн уволил по причине предполагаемой
небрежности своего ассистента Киннбрука,
который определил время прохождения звезды
чуть ли не на секунду позже его. Через
некоторое время знаменитый немецкий астроном
Бессель, заинтересовавшись конфликтом Масклай-
на с его сотрудником, снял с последнего
обвинение в недобросовестности. Он пришел к выводу,
что нет двух астрономов, в наблюдениях
которых не было бы непроизвольных различий.
Разница в показаниях между отдельными
наблюдателями была названа личным уравнением.
Так, практика астрономической работы
выявила важный для психологии феномен. Более
того, астрономы как люди естественнонаучного
склада ума занялись его проверкой,
экспериментальным изучением и математической
обработкой результатов. Они воспроизводили в
упрощенных условиях основные компоненты
деятельности наблюдателя; использовали
различные приборы, чтобы фиксировать скорость
реакции и, наконец, изобрели аппарат, с помощью
которого было произведено в дальнейшем
множество экспериментально-психологических
исследований (хроноскоп Гиппа).
В 60-х годах две линии — идущая от
Гельмгольца и от астрономов — сомкнулись в работах
голландского физиолога Ф. Дондерса (1818—*

194
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
1889). Он сперва тщательно проверил
собранные астрономами данные о времени реакции на
различные чувственные раздражители; а затем
разработал собственную схему, предназначенную
для вычисления скорости психических процессов
как проявлений мозговой деятельности.
Если первоначально ВР принималось как
величина, которая образуется непроизвольно
(именно на этом основании Бессель
«реабилитировал» Киннбрука, безуспешно старавшегося
получить данные, совпадающие с данными его
шефа), то в дальнейшем увеличение ВР стало
трактоваться как симптом усложнения
процесса, развития в нем дополнительных фаз,
которые, как предполагалось, могут быть вычленены
путем специальной процедуры.
Первым напал на эту мысль Дондерс,
исходивший из того, что время, затрачиваемое на
реакцию сверх установленной Гельмгольцем
скорости нервного проведения, нужно отнести
за счет психических процессов. Затем Дондерс
стал разделять сами эти процессы. Он
разграничил несколько типов реакций. Реакцией А он
назвал такую, при которой испытуемый знает,
какой раздражитель поступит и какой реакцией
нужно на него отвечать. Это простая
психическая реакция. Она осложняется двумя
другими формами — В и С. При В на различные
раздражители испытуемый отвечает различными
движениями, ВР удлиняется. Вычитая из него
время простой психической реакции (-4),
Дондерс получал цифры, показывающие, по его
мнению, скорость таких психических процессов, как
представление и выбор. Тип С характеризовал
время различения раздражителя: нужно было
при предъявлении нескольких сигналов
реагировать только на один из них (одним и тем же
движением). Как и следовало ожидать, ВР при
С было меньше, чем при В. Когда ВР при А
вычиталось из ВР при С, получалось время
различения, когда ВР при С вычиталось из ВР при
В — время выбора.
Исследования Дондерса были продолжены
Эксиером, который стремился трактовать ВР
как явление, рефлекторное по структуре,
величина которого колеблется в зависимости от
различных физиологических обстоятельств.
Работы Дондерса и Экснера объединяла
установка на объективный анализ ВР. Они вовсе не
думали, что изучают чисто нервные явления, но,
напротив, вдохновлялись именно тем, что
забрезжила, как им казалось, возможность
уверенно определить закономерный ход психических
процессов.
Таково было еще одно направление,
влившееся в общий поток, из которого образовывалась
новая психология. Его сближали с другими
направлениями две установки, оказавшие
решающее влияние на выделение психологии в
самостоятельную область знания: признание
психики реальностью, включенной в систему
взаимоотношений между воздействием внешних
объектов и ответной деятельностью организма,
и разработка методов, способных перевести эту
реальность в научные понятия и модели.
Отметим, что, так же как и в психофизике,
в исследованиях по изучению ВР выявлялись
путем опыта и вычисления закономерные
соотношения между внешними раздражителями и
коррелирующими с ними изменениями в
организме (моторными, которые фиксировались
непосредственно, и сенсорно-интеллектуальными,
определяемыми опосредствованно).
Конечно, Дондерс, Экснер и другие
физиологи, говоря о различении, представлении, выборе
и т. п., полагали, что они изучают реальные
акты, имеющие телесную основу. Но что они
могли сообщить об этой основе? Так же как и в
случае с психофизикой, знание о нервных
процессах, обусловливающих психический эффект,,
было ничтожно малым. И оно не возросло ни
после психофизических опытов, ни после
опытов на определение ВР.
Но если физиология органов чувств и органов
движений обогатилась незначительно, то для
психологии выигрыш был огромен.
Физиологами создавались аппараты и методики для
зарождавшейся экспериментальной психологии.
Психическая реальность выступала повсюду,
где изменения внутри организма изучались в их
отношении к внешнему. Это был новый этап на
пути проникновения в природу психического,
качественно отличный от предшествующего,
когда единственным аспектом
детерминистического — причинного и опытного — анализа
психических феноменов являлось их соотнесение
с органическим субстратом.
Психологическое знание превращалось в
научное под влиянием успехов физиологии,
раскрывавшей телесную основу психических функций и
создававшей методики их изучения. Вместе с
тем оно приобрело уже собственное
достоинство. Его категории, формировавшиеся на основе
опыта и количественного анализа, отражали
реальность, отличную от физиологической, хотя
и неотделимую от нее. Но, быть может,
обращение к психологическим понятиям взамен
физиологических было обусловлено незрелостью
физиологии и с прогрессом знания о нервной
деятельности нужда в них отпадала? Окажись
такое достоверным, право психологии на
самостоятельность следовало бы признать
временным, исчезающим с ростом физиологических

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
195
представлений об организме. Однако опыт
развития психологии в XX столетии говорит о
другом. Зерна, брошенные Гельмгольцем, Фехнером
и Дондерсом, проросли огромным разветвленным
древом. Войдя в ткань научного мышления, они
обеспечили бурное развитие знаний о
человеке, об его деятельности в самых различных
сферах.
Не только к познанию простейших
проявлений чувствительности и реактивности оказались
приложимы эти первые психологические опыты,
вычисления и формулы. Кто бы в прошлом
веке мог предвидеть, что из простых
психофизических опытов возникнут методы анализа
общественного мнения17, а с исследованиями времени
реакции человека (в условиях его
взаимодействия со сложными военно-техническими
системами) будут связаны вопросы, имеющие
отношение к национальной безопасности?
Если рассматривать переход к новому этапу
на широком псторико-научном фоне, то этот
переход следует связать с преобразованием
прежней модели организма, сложившейся под
определяющим влиянием «анатомического
начала», когда живое тело представлялось своего
рода машиной с раз и навсегда фиксированной
физической и психической конституцией.
На смену шла новая модель, выработанная
дарвинизмом, который синтезировал элементы,
нарождавшиеся в различных областях
биологического знания. Все телесные процессы и
функции выступили в качестве орудия и продукта
приспособления к обстоятельствам жизни.
Взгляд на организм как на преформированную
структуру подтачивался с различных сторон, в
том числе и со стороны исследования
рефлекторных актов.
Напомним, что учение Холла — Мюллера
трактовало рефлекторную дугу как неизменную
и однозначную связь нервных путей и поэтому
было вынуждено объяснять согласованность
реакций с изменчивой средой вмешательством
бестелесной души.
Прогресс экспериментальной физиологии
разрушил эту схему. Вывод о том, что головной
мозг, входя в «ось отражения», представляет,
подобно спинному, рефлекторный аппарат,
становится общепринятым. Убеждение в том, что
путь рефлекса лежит не только через спинной,
17 Идеи психофизики стали отправными для одного
из главных направлений современной социальной
психологии — изучения «установок» (attitude), измерения
отношений субъекта к различным общественным
явлениям.
Методы психофизики перенес в социальную
психологию Терстон в 30-х годах XX в.
но и через головной мозг, касалось не только
морфологического учения о локализации. Ведь
головной мозг трактовался как носитель
сознания и воли.
Поэтому считать, что деятельность мозга
исчерпывается сочетанием по чисто
физиологическим законам афферентной полудуги с
эфферентной (а именно к такому сочетанию
сводилась тогда схема рефлекса), значило превратить
локализованное в мозгу сознание в феномен.
Подобный вывод неизбежно вытекал из подхода
к организму как системе, в пределах которой по
присущему ей внутреннему плану замыкаются
нервные связи анатомического или
физико-химического порядка.
Само по себе перенесение рефлекторной
схемы со спинного мозга на головной не могло
спасти ни от дуализма, ни от механицизма.
Между тем в биологии все острее назревала
нужда в детерминистическом объяснении
целесообразного вариативного характера поведения
живых существ.
Старая теория рефлекса могла объяснить
лишь те нервно-мышечные реакции, которые не
имеют никакого отношения к адаптационным
связям организма с внесшей средой. Рефлекс
машинообразен, а машина не может изменять
своих функций с изменением условий. Она
всегда производит предопределенный ее
конструкцией эффект. Физиологи,
придерживавшиеся строго причинного объяснения жизненных
явлений, исходя из проверенного
экспериментом приспособительного характера реакций
(даже у обезглавленных животных, как это
доказал Пфлюгер), а не из общефилософских
соображений об отличии психического от
физиологического, приходят к признанию непременного
участия в этих реакциях психических
(сенсорных) факторов, несводимых к анатомо-физио-
логическим связям и вместе с тем реализующих
то, для чего этих связей недостаточно, а именно
приспособление к внешнему.
Если внешнее в исследовании двигательных
реакций выступало как раздражитель, к
которому должно приспособиться поведение
организма, то внешнее в исследовании сенсорных
процессов выступало в ином качестве, а именно
в роли объекта, представленного в организме в
форме определенных чувственных состояний.
Большинству физиологов была чужда трактовка
этой представленности как воспроизведения
объекта по типу подобия или отображения.
Лишь Джеймс Раш (1786—1869) в США и
Сеченов (1829—1905) в России —да и то
непоследовательно — склонялись к такой
трактовке. Авторы же подавляющей части работ в
области физиологии органов чувств находились

196
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
под влиянием знаковой теории ощущений,
представлявшей отношение сенсорного содержания
к объекту по типу знака, иероглифа, а не образа.
Эта теория поддерживалась авторитетом
Гельмгольца — самого выдающегося психофизиолога
периода становления психологии как
самостоятельной науки.
Труды Гельмгольца «Учение о слуховых
ощущениях как физиологическая основа теории
музыки» [1-е изд. — 1863] и «Физиологическая
оптика» [1-е изд.—1867] создали фундамент
современной физиологии органов чувств.
Следует отметить, что Гельмгольц находился
под влиянием мюллеровского учения о
«специфической энергии органов чувств», считая его
столь же незыблемым, как законы Ньютона.
Исходя из этой концепции, Гельмгольц принимает
существование исходных сенсорных элементов,
присущих органу как таковому.
Правда, опознание ощущений в «чистом
виде», признает Гельмгольц, крайне затруднено
из-за того, что их естественное назначение —
служить целям ориентировки в окружающем
мире. Поэтому осознается обычно не ощущение
как таковое, а чувственное качество предмета.
Но как связать ощущение с внешними
условиями, если заранее принята мысль, будто оно
заложено в не зависящем от этих условий
анатомическом устройстве органа? По расчетам
Гельмгольца, проблему разрешает теория
символов: отношение ощущений к объективному
миру имеет форму символа или знака, в
содержании которого нет ничего сходного с реальны-
ными свойствами предметов, но который
достаточен, чтоб обеспечить успех действия.
Гельмгольц не мог теоретически осмыслить,
какую опасность для естественнонаучного
изучения органов чувств таила мюллеровская
доктрина, и видел ее преимущество в утверждении
прямой причинной связи между физическим
раздражением, процессом в нервном веществе и
сенсорным актом. И все же поспешным было бы
мнение о том, что мюллеровская схема была
единственной методологической основой
конкретно-экспериментальных исследований
Гельмгольца. Свои расхождения с Мюллером
Гельмгольц интерпретировал в плане
противоположения нативизма эмпиризму. Противоположность
касалась прежде всего различий в понимании
механизма восприятия пространства. (Нативизм
€читал образ пространства заложенным в
органе, эмпиризм — продуктом опыта.) Но за этим
стояли более глубокие различия в общих
воззрениях на детерминацию психических явлений. По
Мюллеру, рецепторным клеткам и волокнам
изначально присуще не только простейшее
сенсорное качество, но и его пространственная
характеристика и, стало быть, предметная
отнесенность, локализация во вне и все другие
признаки, свойственные целостному
восприятию.
В роли главной детерминанты выступало
изначально данное органическое устройство,
содержащее в преформированном виде
основные контуры воспринимаемой субъектом
картины мира.
Гельмгольц определяющим фактором
формирования пространственного образа вещей считал
опыт.
На долю прирожденных нервных структур,
из «энергии» которых Мюллер выводил
образ мира, оставалось ничтожно мало.
Доказывалось, что этот образ не дан имманентно и что
факторы его построения лежат во
взаимодействии нервно-психической организации с
внешними раздражителями.
Важнейшим моментом, выявившимся в
экспериментах Гельмгольца, оказалась зависимость
сенсорной деятельности от внешних объектов,
на которые она направлена. Во всех случаях
обнаруживалась потребность в отчетливом
видении предмета, в возможно более ясном и
адекватном его восприятии. Оптическая цель
выступала в качестве если не единственного, то,
во всяком случае, самого могущественного
фактора в детерминации деятельности зрительного
аппарата. Фактор предметности восприятия
объяснял многие феномены физиологической
оптики. Его ведущее значение особенно резко
проявлялось в тех случаях, когда
закономерности психофизического порядка вступали в
конфликт с закономерностями психологическими
(например, при разрушении обычной связи
между органом чувств и предметом путем
введения каких-либо оптических помех).
Среди многих опытов Гельмгольца в этом
направлении можно было бы указать на
использование различного рода призм, искажающих
визуальный образ, складывающийся в
естественных условиях видения.
Несмотря на то что преломление лучей дает
искаженное восприятие предмета, испытуемые
очень скоро научались видеть сквозь призму
правильно. Это достигалось благодаря опыту,
состоявшему в многократной проверке
действительного положения объекта, его формы,
величины и т. д. посредством движения глаз, рук и
всего тела. Эксперименты неоспоримо
доказывали, что чувственное восприятие подчиняется
не непосредственному сенсорнрму эффекту, а
внешнему предмету и системе
пространственных отношений, в которой он существует
объективно. Вскрывалась новая система детермина-
ционных связей, причем выяснилось, что важ-

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
197
ную функцию в этой системе выполняют
мышечные движения, деятельность субъекта,
опосредствующая структуру того, что для
самосознания представляется непосредственно
данным.
Важным моментом, выступившим перед
Гельмгольцем при изучении специфики
детерминации психических явлений, была
зависимость непосредственного восприятия внешних
объектов от предшествующего опыта, влияние
которого сплошь и рядом оказывалось столь
принудительным, что не могло быть преодолено
сознательной рефлексией.
Обобщая относящиеся к этой области факты,
Гельмгольц выдвигает учение о
«бессознательных умозаключениях». В нем содержалась
плодотворная идея о существовании
фундаментального пласта психических процессов, формы и
законы протекания которых скрыты от
интроспекции и потому могут быть установлены
только опосредствованно, путем объективного
анализа.
Другой ценный вывод, содержащийся в
теории «бессознательных умозаключений», был
связан с констатацией обусловленности каждого
нового психического акта совокупностью
прежних сходных обстоятельств. По Гельмгольцу,
структура «бессознательного вывода» строится
из множества раз повторявшейся и потому
упрочившейся ассоциации представлений.
Механизм умозаключения объяснялся
сенсорно-моторными реакциями, контролируемыми
экспериментально.
Так, например, умозаключение о величине
предмета выводилось из связи между величиной
изображения на сетчатке и степенью
напряжения мышц, производящих приспособление глаза
к расстояниям.
Для учения о «бессознательных
умозаключениях», далее, характерно представление,
согласно которому операция «делания выводов»
осуществляется не умом как особой причинной
сущностью, а автоматически вытекает из процесса
сопоставления сенсомоторных актов.
Непременными участниками этого процесса являются, по
Гельмгольцу, двигательные реакции. Тем самым
началось преодоление еще одного разрыва,
типичного для предшествующей
психофизиологии, — разрыва между органами чувств и
органами движений.
За гипотезой Гельмгольца было признано
важное объяснительное значение такими вы-
цающимися деятелями новой психологии, как
Сеченов и Вундт (1832—1920).
Но наряду с идеями, существенно
обогатившими научное знание о деятельности органов
чувств и ее детерминации, в теории
«бессознательных умозаключений» имелись и другие
компоненты, позволяющие рассматривать эту
теорию как вариант древней идеалистической
версии о том, что предметный мир
конструируется работой рассудка.
Другим уязвимым, не совместимым с
детерминизмом пунктом являлась гипотеза об
«ощущениях иннервации». Гельмгольц защищает
предположение о существовании особого класса
ощущений, возникающих в тех случаях, когда
индивид посредством волевой интенции иннер-
вирует свои мышцы.
В гипотезе «иннервационных ощущений»
ярко проявилась противоречивая природа гельм-
гольцевского учения. Над ним тяготела
интроспективная концепция сознания, на
преодоление которой он направил — не без успеха —
столько усилий.
Ведь единственным голосом в пользу
«ощущений иннервации» мог быть только «голос
самосознания». Никакого объективного критерия их
участия в регуляции произвольного действия не
существовало.
Вместе с тем Гельмгольц средствами
экспериментального исследования показал, что
психическое в определенной сфере жизненных
проявлений не эпифеномен, детерминация
которого исчерпывается физиологическими актами,
а деятельность, имеющая свои законы.
Достижения гельмгольцевской
психофизиологии органов чувств указывали на
специфическую детерминацию психических явлений,
подготавливая создание науки, постигающей эти
явления в системе понятий, отличной как ог
философской, так и физиологической.
Физико-химический подход к органическим
явлениям, который культивировала новая
школа, создал предпосылки для приложения
экспериментальных и математических методов к
анализу нервно-психических актов.
Однако категории физико-химической
физиологии, исходившей из «энергетического начала»,
так же были бессильны перед
приспособительным характером поведения биосистем, как и
категории предшествовавшей физиологии,
исходившей из «анатомического начала».
Логика конкретно-научных исследований
психологических фактов вынудила Гельмгольца
признать соотнесенность внутриорганических
явлений с условиями внешней среды поведения.
Так родилась его теория «знаков»,
компромиссная и в философском плане (признававшая
реальность свойств вещей, но отрицавшая их
адекватную познаваемость в чувственном
образе и тем самым ведущая к агностицизму).
Изъяны этой теории не дают оснований отрицать
важность шага Гельмгольца как физиолога в
психологическую область. Из этого шага, писал

198
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
И. М. Сеченов, «выросла наиболее
разработанная часть современной физиологической
психологии» [1947, стр. 374].
В юности Гельмгольц был одним из лидеров
физико-химической школы, которая
рассматривала организм как энергетическую машину.
Эта школа окончательно «вытолкнула
витализм из физиологии» [Введенский, 1952,
стр. 575], распространив закон сохранения и
превращения энергии (открытый Гельмгольцем
одновременно с Робертом Майером и Джоулем)
на живое тело как на физико-химическую среду,
в которой указанный закон неукоснительно
выполняется.
Естественнонаучные взгляды Гельмгольца
вырабатывались на грани двух эпох в развитии
биологии, в категориальных основах которой
совершались сдвиги, получившие выражение в
переходе от модели организма как системы с
фиксированными анатомическими и
энергетическими константами к модели,
вынужденной изменять эти константы соответственно
объективным, независимым от сознания задачам
приспособления к среде.
Трактовка чувственного образа как знака
запечатлела этот не только философский, но и
биологический компромисс. Дарвиновская
модель поведения организма как более адекватная
его природе все прочнее укреплялась в
естествознании. Триумф дарвиновского учения
ознаменовал материалистическое объяснение
специфической детерминации жизни. Открылась
широкая перспектива причинного анализа таких
наиболее резких особенностей поведения, как его
целесообразность, приспособляемость,
вариативность, саморегуляция. Если в век господства
механического детерминизма сохранить за
психическим его самостоятельное значение, его
неэппфеноменальный характер можно было
только ценой отступления от аксиом этого
детерминизма, то теперь выяснилось, что отрицать
неотвратимость возникновения сознания как
необходимой для выживания функции — значит
допускать чудо, ибо в живой природе не может
возникнуть ничего, что не выполняло бы
полезной для организма работы.
Хотя основным методом дарвиновской
биологии являлось наблюдение, а не эксперимент, ее
значение для формирования психологии в
качестве самостоятельной научной дисциплины не
может считаться менее существенным и
глубоким, чем влияние экспериментального
направления физиологии органов чувств.
Нужно при этом иметь в виду, что эволюцион-
но-биологическое исследование вносило не
только капитальные факты, относящиеся к
наблюдению за теми проявлениями жизни, которые
издавна считались психическими (например,
выразительными движениями или инстинктами).
Оно выдвигало как новую объяснительную
модель поведения, пришедшую на смену модели
«человек-машина», так и новые методы
объективного наблюдения. В дальнейшем соединение
приемов экспериментальной работы с
заимствованными у зоологов методами объективного
изучения поведения вызвало новый коренной
поворот в психологической теории и практике.
Принцип адаптации к среде объяснял
особенности индивидуального приспособления. Среда
вынуждает организм изменять свое поведение,
приобретать новые формы реакции. Однако это
не единственный фактор, побуждающий
организм к действию. Наряду с ним поведение
отдельной особи зависит от родовых сил-иистинк-
тов. Дарвин показал слепой, бессознательный
характер инстинктов, их несовершенство,
отвергнув версию об их разумности. Вместе с тем
без этих слепых побуждений, корни которых
уходят в историю вида, животные не могли бы
выжить. О физиологическом механизме
инстинктов в то время еще ничего нельзя было сказать.
И несмотря на это, открывался путь к их
опытному исследованию в качестве особого
психологического феномена, представлявшего
побудительный аспект поведения. И здесь вопреки
убеждению в том, что психическое построено
из фактов сознания, оно выступало как
бессознательное начало. Бессознательные
умозаключения (Гельмгольц), бессознательные
ощущения (Сеченов), бессознательные инстинкты
(Дарвин) — все это понятия одного порядка,
подрывавшие общепринятую доктрину о
предмете и области психологических исследований.
При этом, будучи величайшим натуралистом,
Даглшв: шел путем опыта, объективного
наблюдения. Этого же курса он придерживался в
анализе важнейшей мировоззренческой проблемы
происхождения человека. Его вывод о родстве
между человеком и животным миром
распространялся и на психическую жизнь. Этот вывод,
как известно, нанес сокрушительный удар по
религиозным- догмам. В психологии же он дал
мощный импульс к развитию целых
направлений, стал для них путеводной звездой.
Подготавливая свой труд «Происхождение
человека», Дарвин обратился к изучению
выразительных движений, сопровождающих
эмоциональные состояния у животных и человека.
В какой субъективной форме испытываются эти
состояния, его не интересовало. Ему важно %было
решить другой вопрос — имеют ли внешне
наблюдаемые изменения мимики, пантомимики,
голоса при аффектах какой-либо объективный
приспособительный смысл, служат ли и они

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
199
целям выживания? Он выдвигает гипотезу
о том, что выразительные движения имели
первоначально практический смысл. Животное
скалит зубы перед тем, как броситься на врага. Его
выразительные движения являются частью
оборонительной или агрессивной реакции.
Рудиментами этих движений, в прежние времена
целесообразных, являются те мимические или
пантомимические акты, которые современный
человек рассматривает в качестве выражения
чувств. Сжатие кулаков или оскал зубов в
состоянии гнева у современного человека —
пережиток тех эпох, когда они означали готовность
к схватке. Так же как и инстинктам, человек, по
Дарвину, не научается этим действиям, но
совершает их бессознательно.
Эмоциональные состояния оценивались в
связи с побуждением к действию, а не с
традиционной точки зрения, классифицировавшей
чувства, исходя из того, как они переживаются и
осознаются субъектом.
Эта гипотеза имела тот же коренной дефект,
что и все теоретические представления,
игнорирующие качественное различие между
человеческой и животной психикой. Человеческие
эмоции и выражающие их телесные реакции
(мимика, пантомимика, интонация и др.) —
продукт социально-исторического развития,
радикально преобразовавшего исходные
биологические формы. Но дарвиновская гипотеза
сыграла важную роль своим разрушительным
потенциалом по отношению к традиционным
субъективно-идеалистическим представлениям
о сфере эмоцпй. Она подготовила почву для
новой объективно-научной трактовки этой сферы.
Считая наследственность! важнейшим
фактором эволюции, Дарвин не распространял его
действие на умственные способности людей.
Кроме психически больных, полагал он, все
люди обладают приблизительно равным
интеллектом, и различия между ними в этом плане
зависят только от степени упорства, с которым они
трудятся. Против этого предположения
выступил под влиянием книги Дарвина
«Происхождение видов» английский антрополог Гальтон в
своей работе «Наследственный гений» [1869].
Медицинское и биологическое образование, а также
разработка статистических методов в связи с
занятиями метеорологией позволили Гальтону
выдвинуть ряд новых антропологических и
психологических идей, отразивших влияние
эволюционной теории.
Решающую роль Гальтон придал
наследственности, считая влияние внешних условий
второстепенным. С этих позиций он подошел к
трактовке индивидуальных различий — телесных и
психических, применив статистический,
экспериментальный, анкетный и другие опытные
методы.
Прежде за счет наследственности относились
идиотизм и крайняя умственная отсталость.
Гальтон же обратился к самому высшему
уровню развития умственных способностей —
талантливости и гениальности. Различия между
познавательными силами людей образуют
огромную шкалу. Ее градации, по Гальтону,
объясняются наследственной детерминацией.
Гальтон игнорировал роль социальных
факторов, воспитания, личной инициативы.
Решающее значение отводилось наследственности;
влияние же внешних условий считалось
незначительным или даже отрицательным. Собрав
огромный биографический материал, касающийся
родственных связей выдающихся личностей
Англии, Гальтон утверждал, что высокая
даровитость определяется степенью и характером
родства. Наличие талантливых детей в талантливых
семьях нельзя считать «игрой случая». Оно
предопределено генетическим фактором. Очевидна
реакционность идеи о том, что избранные
представители господствующих классов самой
природой предопределены к интеллектуальному
превосходству над всеми другими людьми.
Но нередко в превратной форме
выступают реальные проблемы. Гальтон выдвинул
проблему генетики поведения, внеся ряд
новаторских приемов экспериментального и
математического исследования. Он отправлялся от
антропологии — определения и измерения
различий в устройстве человеческого организма. От
физических, телесных параметров он перешел
к умственным, психическим, распространив и на
них естественнонаучные методы.
В работе «Исследование человеческих
способностей и их развитие» [1883] антропологические
идеи прилагались к психическим функциям
человека, для изучения которых Гальтон изобрел
ряд приборов (для измерения слуховой
чувствительности — свисток Гальтона, зрительной —
фотометр и др.). Он первым приступил к
экспериментальному изучению ассоциаций и
образной памяти опять-таки с целью измерения
различий между людьми. Специальному анализу
он подверг особенности психического склада
большой группы английских ученых. Впервые
личность ученого стала объектом опытного и
математического исследования. Статистика стала
в руках Гальтона средством психологических
измерений.
Для определения различий в чисто телесных
характеристиках человека — роста, веса и т. д.
обычные антропометрические меры были
достаточны. Но иные средства требовались для
измерения различий в психических, интеллекту-

200
Психологические учения в 1-й половине XIX в.
альных свойствах индивидов. Гальтон
изобретает одну из важных научно-психологических
процедур — вычисление корреляций.
В качестве переменных в его исследованиях
фигурировали результаты антропометрических
измерепий, охвативших теперь не только
телесные, но и психологические параметры,
отличающие одного индивида от другого.
Психологические параметры касались чувствительности,
образной памяти, ассоциаций — тех функций,
которые можно было определить путем
психологических опытов.
Тем самым психологический эксперимент
приобретал совершенно новый смысл. Его
назначение состояло теперь не в том, чтобы
выяснить всеобщие закономерности (типа закона
Вебера — Фехнера или закономерных различий
во времени реакции между простой реакцией и
реакцией выбора, как у Дондерса). Гальтон
преследовал иную цель. Ему нужно было,
собрав показатели, касающиеся соматических
(телесных) и психологических свойств данной
конкретной личности, получить «карту»,
рисующую ее своеобразную, телесно-духовную
организацию, отличающую ее от других людей.
Эксперимент приобрел характер теста —-
краткосрочного испытания, результат которого оценивался
в сопоставлении с показателями других
индивидов. Подобно тому как можно определять рост
или вес данного человека, сравнивая его с
другими, точно так же сравнение может
проводиться в отношении других — уже
психологических — свойств: остроты зрения, быстроты
реакции и др.
В 1882 г. Гальтон организовал в Лондоне
маленькую лабораторию, смысл работы которой,
однако, был совсем иной, чем у Вундта. Любой
человек мог в ней за плату измерить свой рост,
мышечную силу, время реакции, пороги
ощущений и др. Ему сообщались результаты, а копия
сохранялась в лаборатории как материал для
последующей статистической обработки данных,
полученных от многих испытуемых.
Начиная как антрополог, как исследователь
телесных различий между людьми, Гальтон
пришел в область психологии, внеся туда новые
способы изучения человека, базирующиеся на
опыте и математике.
Исходя из дарвиновского учения, он по
существу остался безразличен к принципу
эволюции, идее перехода от одних форм к другим. Из
положений эволюционной теории на него
глубокое влияние оказала лишь одна идея:
приспособление вида достигается за счет генетически
детерминированных вариаций индивидуальных
форм, образующих вид. Отсюда и гальтоновский
вывод о том, что индивидуальные различия
психологического порядка, подобно различиям
телесным, должны быть объяснены, исходя из
учения о наследственности.
Своеобразная «статичность» гальтоновскога
мышления (безразличие к вопросу об эволюции
психических свойств, их трансформации в
процессе жизни) явилась источником не только его
слабости, но и (того, что имеет главное
значение для прогресса научного знания) силы.
В центре его интересов индивид как целое, как
целокупное сочетание различных телесных pi
духовных переменных, тестируемых
объективными средствами и соотносимых между собой не
«на глазок», а по точной математической
формуле. Благодаря этому на передний план
выступал новый аспект психической реальности,
интересующий человека, быть может, больше, чем
что-либо другое, — он сам как личность и люди,
среди которых он живет, в их различиях и
неповторимости.
Анализ индивидуальных различий Гальтоя
подчинил реакционной социально-политической
доктрине, отражавшей классовые интересы
аристократической части английского
буржуазного общества.
Но экспериментальные и количественные
методики, изобретенные Гальтоном,
стимулировали конкретно-психологические исследования, в
ходе которых складывалась одна из
центральных психологических категорий — категория
личности.
На ее разработку воздействовала также
психоневрологическая работа. Изучение
психических и нервных расстройств сталкивало с
картинами нарушения поведения личности в целом.
Для научной мысли естественным было
стремление искать корни этих расстройств в анатомии
и гистологии нервной системы. Убежденным
сторонником именно такого способа объяснения
был один из создателей современной неврологии
профессор медицины в Париже Жан Шарко.
Изучая больных истерией, он заметил
сходство между их поведением и поведением лиц,
находящихся в состоянии гипноза. Поскольку же
истерия — нервно-соматическое заболевание, то
и гипноз, с точки зрения Шарко, должен
рассматриваться как патологическое явление,
имеющее анатомо-физиологические причины.
В противовес школе Шарко (она получила
название парижской) другая медицинская школаг
центром которой был город Нанси, а главными
представителями — Льебо и Бернгейм, исходила
из психологической природы гипнотических
состояний. Гипноз трактовался как внушенный
сон, при котором пациент некритически
воспринимает новые установки и пдеи и
соответственно им бессознательно действует.

Психологические учения в 1-й половине XIX в. 201
В гипнозе, внушении содержится, хотя и в
еобычной форме, элемент социально-психоло-
ических связей. Эффект излечения, достигав-
[ый благодаря внушению, также объясним
ишь психологическим воздействием одного че-
ювека на другого, а не особым «магнетизмом»:
(шюидами или другими пепсихологическими
1гентами, как это казалось на заре изучения
ипнотизма.
Воздействие одного человека на другого
(предполагающее готовность личности,
испытывающей воздействие, принять его, т. е.
соответствующую мотивацию) — это особый аспект
сгсихической реальности, не совпадающий с
другими ее гранями. Перед нами выступает
категория общения (психосоциального отношения) в
качестве еще одной важнейшей составляющей
научно-психологического знания. Общение,
будучи взаимодействием субъектов, совершается
объективно, независимо от того, как оно ими
субъективно осознается.
С различных сторон стекались потоки фактов,
гипотез, концепций, образовавших тот
неоднородный конгломерат, в котором происходила
кристаллизация особой науки, имеющей, как
все определеннее выяснялось, собственный
предмет и задачи.
В различных странах этот процесс
происходил с различной интенсивностью и приобретал
различные оттенки в зависимости от социально-
идеологической атмосферы, в которой он
совершался.
На рубеже века уже сложились основные
компоненты категориального аппарата
психологии.
Ее предметом, отличпым от предмета всех
других наук, служили не «феномены сознания»,
лишенные всех определений, свойственных
материальным вещам, как утверждали философы
и психологи-идеалисты, но различные
параметры реальной психической жизни,
представленные в соответствующих категориях.
За каждой из категорий билась мысль
множества поколений исследователей,
проложивших путь к современному научному пониманию
природы человека.
Литература
Маркс К. ТезисьГо Фейербахе. К. Маркс и Ф. Энгельс.
Соч., т. 3.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18.
Ленин В. И. Поли. coop, соч., т. 29.
Выготский Л. С. Избранные психологические
исследования. M., 1936.Î
Даниличева Н. А. Развитие методов психологического
изучения школьника (автореферат капд. дисс.). М.,
1971.
Лосев А. Ф. История античной эстетики. (Ранняя
классика). М., 1963.
Максимов В. В. Психологические вопросы соотношения
индивидуального и коллективного в научном
творчестве (канд. дисс). М., 1971.
«Научное наследство», т. III. M., 1956.
Ренан Э. Аверроэс и аверроизм. Киев, 1903.
Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1946.
Рубинштейн С. Л. Пути и принципы развития
психологии. М., 1959.
Ярошевский М. Г. История психологии. М., 1966.
Ярошевский М. Г. Психология в XX столетии. М.,
1971.
Allport G. Becoming. New Haven, 1955.
Ansbacher H. L. On the origin of holism. «Journal
of Individual Psychology», 1961, 17.
Boring E. G. A History of experimental Psychology.
N-4.00 1929, 2nd ed., 1950.
Brett G. S. History of Psychology in Encyclopedia
Britannica. Vol. 18, 14th ed, 1929.
Brett G. S. A History of Psychology. London, 1912 —
1921, 3 Vols.
Brett G. S. A History of Psychology. (Ed and abriged
by R. S. Peters) 2nd ed. Cambridge, 1965.
Введение
Berelson B. and Steiner G. A. Human Behavior:
an Inventory of scientific findings. New York, 1964.
Brozek I. History of Psychology: Diversity of
Approaches and Uses. Transactions of the New York
Academy of Sciences. Vol. 31, No 2, 1969.
Coan R. W. Dimensions of Psychological Theory.
«American Psychologists», No 10, 1968.
Dessoir M.Abriß der Geschichte der Psychologie. Lpz.,
1911.
Esper E. A. A History of Psychology. Philadelphia,
1964.
Evans R. I. Filmed Dialogues with notable Contributors
to Psychology. Mexico, 1967.
Flügel I. C. A Hundred Years of Psychology. London,
1933.
Garfield E. Citation Indexes in sociological and
historical Research. Americ. Documentation, 14, 1963.
Heidbreder E. Seven Psychologies. New York, 1933.
Hulin W. S. A Short History of Psychology. N. Y.,
1934.
Kantor I. R. The Scientific Evolution of Psychology.
Chicago, 1963.
Klemm 0. Geschichte der Psychologie. Leipzig, 1911.
Klein D. B. A History of Scientific Psychology-
New York — London, 1970.
Kahn T. S. The Structure of Scientific Revolutions.
Chicago, 1962.
Merz I. T. A History of European Thought in the
Nineteenth Century. III. N. Y., 1965.
Misiak H. and Sexton V. S. History of Psychology.
New York — London, 1966.
Miller G. A. Psychology: the Science of mental Life.
New York, 1962.

202 Психологические уче!
Muller-Freinfels R. The Evolution of modern Psychology.
New Haven, 1935.
Murphy G. Historical Introduction to modern
Psychology. N.—Y., 1929, 2nd ed., 1949.
Murchison C. (Ed.). Psychologies of 1925. Worchester,
1928.
Murchison C. (Ed.). Psychologies of 1930. Worchester,
1930.
Murchison C. (Ed.). A History of Psychology in
Autobiography. Worchester, 1930—1936, 3 Vols.
Tolman E. C. Autobiography. In: A History of
Psychology in Autobiography. New York, Vol. 4, 1952.
«Ежегодник Музея истории религии и атеизма». М.—
Л., 1957.
Ковнер С. История средневековой медицины. Киев,
1894.
Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.,
1956.
Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1969.
Аристотель. Этика. СПб., 1908.
Аристотель. Метафизика. М.— Л., 1934.
Аристотель. О душе. М., 1937.
Аристотель. О частях животных. М., 1937.
Гиппократ. Избранные книги. М., 1936.
Лукреций. О природе вещей, т. 1. М., 1946.
Маковельский А. О. До-сократики, ч. 1—3. Казань,
1914—1919.
«Материалисты древней Греции». М., 1955.
Платон. Законы и послесловие к законам. Поли. собр.
творений, т. XIV. П., 1923.
Платон. Теэтет. М.— Л., 1936.
Таннери П. Первые шаги древнегреческой науки. СПб.,
1902.
Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 2.
Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 4.
Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 16, ч. 2.
Аристотель. О душе. М., 1937.
Бернал Д. Наука в истории общества. М., 1956.
Ибн-Сина. Канон врачебной науки, кн. 1. Ташкент,
1954.
Ковнер С. Г. История средневековой медицины. Киев,
1894.
Лосев А. Ф. История античной эстетики. (Ранняя
классика). М., 1962.
Crombie A. S. Medieval and Early Modern Science,
Vol. 1. New York, 1959.
Dennis W. (ed.). Readings in the History of Psychology.
New York, 1948.
Gilby T. Saint Tomas Aquinas — Philosophical Texts.
New York — London, 1960.
Энгельс Ф. Диалектика природы. M., 1969.
Бота Ф. Леонардо да Винчи. СПб., 1911.
Везалий А. О строении человеческого тела, т. 1. М.,
1950.
я в 1-й половине XIX в.
Pongatz L. I. Problemgeschichte der Psychologie. Bern
und Munich, 1967.
Reuchlin M. Histoire de la Psychologie. Paris, 1963.
Roback A. A. A history of Psychology and Psychiatry.
New York, 1961.
Spearman С. Е. Psychology dawn the Ages.
London, 1937, 2 Vols.
Watson R. I. The great Psychologists. New York, 1963.
Watson R. I. Psychology: a prescriptive science
«American Psychologists», 1967, 22. ^
Глава I
Францев IO. И. У истоков религии и свободомыслия.
М.—Л., 1959.
Щербатский Ф. С. Научные достижения древней
Индии. Л., 1923.
Глава II
Brentano F. Psychologie from empirischen Standpunkte.
Leipzig, 1874.
Brett G. S. A History of Psychology, Vol. I. London,
1912.
Dennis W. (ed.). Readings in the History of Psychology.
New York, 1948.
Fuller B. A. A History of Philosophy. New York, 1945.
Klein D. B. A History of Scientific Psychology. New
York — London, 1970.
Klemm О. Geschichte der Psychologie. Leipzig, 1911.
Merlan P. Brentano and Freud. Journal of History of
Ideas, 1945. VI.
Muller-Freinfels R. The Evolution of Modern Psychology.
New Haven, 1935.
Siebeck H. Geschichte der Psychologie. Bd. 1. Gotha,
1880.
Watson R. I. The Great Psychologists. Philadelphia —
New York, 1963.
Глава III
Foster M. Lecture on the History of Physiology.
Cambridge, 1901.
Klein D. B. A History of Scientific Psychology. New
York — London, 1970.
Klemm О. Geschichte der Psychologie. Leipzig, 1911.
McKeon R. (Ed.). Selections from Medieval
Philosophers, Vol. 1. New York, 1957.
Morgan C. Z. An Introduction to Comparative
Psychology. London, 1894.
Siebeck H. Geschichte der Psychologie, Bd..2. Gotha,
1884.
Walson R. I. The Great Psychologists. Philadelphia —
New York, 1963.
Ueberweg G. Grundriß der Geschichte der Philosophy,
Bd. 2, 10 Aufl. Berlin, 1915.
Глава IV
Леонардо да Винчи. Избранные произведения, т. 1.
t'M.—[Л., 1935.
Леонардо да Винчи. Избранное. М., 1952.
Randall I. A. Career of Philosophy. New York, 1960.

Психологические учения в 1-й половине XIX в.
203
Маркс К. и Ф. Энгельс. Со.ч, т. 2.
Маркс К. и Ф. Энгельс. Соч., т. 13.
Маркс К. Капитал. М., 1949.
Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1969.
Асмус В. Ф. Декарт. М:, 1956.
Бернал Д. Наука в истории общества. М., 1956.
Гартли Д. В. Кн.: «Английские материалисты», XVII —
XVIII вв. М., 1967.
Гоббс Т. Левиафан. В кн.: «Избранные произведения»,
в 2-х томах, т. 2. М., 1964.
Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950.
Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разуме. М.—
Л., 1936.
Локк Д. Опыт о человеческом разуме. Избранные
философские произведения в 2-х томах, т. 1. М., 1957.
Коников И. А. Материализм Б. Спинозы. М., 1971.
Павлов И. П. Поли. собр. соч., изд. 2, т. III. M.,
1951.
Спиноза Б. Избранные произведения, т. 1. М., 1957.
Borelli G. A. De motu animalium I et II. Roma, 1680—
1681.
«Английские материалисты XVIII в.». M., 1967.
Бернал Дж. Наука в истории общества. М., 1956.
Гутман Э. Юрий Прохазка и рефлекторная теория.
«Чехословацкая физиология», т. 1, № 1, 1952.
Дидро Д. Собрание сочинений, т. II. М.— Л., 1935.
Льюис Г. Физиология обыденной жизни. М., 1863.
Попельскнй Л. Исторический очерк кафедры
физиологии в Императорской военно-медицинской
академии за 100 лет. СПб., 1899,
Прозоров Г. Материалы для истории Императорской
санкт-петербургской медико-хирургической
академии. СПб., 1850.
Прохазка Г. Наставление естествословия
человеческого. СПб., 1809.
Прохазка Г. Физиология, или наука об естестве
человеческом. СПб., 1822.
Прохазка Г. Трактат о функциях нервной системы.
М., 1957.
Сеченов И. М. Избранные философские и
психологические произведения. М., 1947.
-«Brett's History of Psychology». Ed. by Peters, 1953.
Boring E. A History of Experimental Psychology. New
York, 1950.
Cabanis P. I. D. Rapports du physique et du Morale
de l'homme, 1805.
Глава VII
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18.
Введенский H. E. О современных течениях в
физиологии. В кн.: И. М. Сеченов, И. П. Павлов,
II. Е. Введенский. Физиология нервной системы.
Избранные произведения, вып. 1, 1952.
Владнславлев М. Психология, т. 1. СПб., 1881.
Дарвин Ч. О выражении ощущений у человека и
животных, 1927.
Льюис Г. Физиология обыденной жизни. М., 1863.
«Научное наследство», т. III. M., 1956.
Рибо Т. Современная немецкая психология, 1895.
Сеченов И. М. Избранные философские и
психологические произведения. М., 1947.
ч<Чехос ловацкая физиология», 1952, Л° 1.
Bain A. Mental and moral science, 1868.
Bain A. Mind and body, 2 ed. London, i873.
Глава V
«Brett's History of Psychology». Ed. and abridged
by Peters. London — New York, 1953.
Cangnihem G. La formation du concepte de réflexe aux
XVII et XVIII siècles. Paris, 1955.
Fearing F. Reflex Action. A Study in the History of
Physiological Psychology. Baltimore, 1930.
Foster M. Lectures on the History of Physiology.
Cambridge University Press, 1901.
«Oeuvres de Descartes» ed. par V. Cousin, Vol. IV, 1824.
Huxley T. H. On the hypothesis that animal are
automata and its history. Fortnightly Review, 1874.
Maritan I. Dream of Descartes. New York, 1944.
Polanyi M. Life transcending Physics and Chemistry.
Chemical and Engineering, News, 45, 1967.
Randall I. A career of Philosophy. New York, 1962.
Riese W. Descartes ideas of Brain Function. In: «The
History and Philosophy of Brain and its Function»,
Oxford, 1958.
Sherrington C. S. The Spinal Cord. In: Schäffer's Text-
Book of Physiology,'Vol. Ill, 1900.
Spearman С Psychology dawn the Ages, Vol. 1. London,
1937.
Глава VI
Chappele V. C.(Ed.). The Philosophy of D. Hume. New
York, 1963.
Fearing F. Reflex action. Baltimore, 1930.
Fulton I. F. Selected readings in the history of
physiology. London, 1930.
Gerard R. W. What is memory? Scientific American,
1953, 199.
Klein D. A. A History of Scientific Psychology. New
York — London, 1970.
Müller I. Handbuch der Physiologie des Menschen,
2-е Aufl. Coblenz, 1833.
Müller I. Handbuch der Physiologie des Menschen,
3-е Aufl., Bd. 1. Coblenz, 1837. '
Müller I. Handbuch der Physiologie des Menschen,
4-e Aufl., 1840.
Prochaska G. Lehrsätze aus der Physiologie des Menschen,
3-е Aufl. Wien, 1810.
Prochaska G. Physiologie oder Lehre von Natur des
Menschen. Wien, 1820.
Revesz B. Geschichte des Seelenbegriffes und des Seelen-
localisation. Stuttgart, 1917.
Unzer I. A. Principles of Physiology (1771). Ed. by
T. Laycock, 1851.
Bell Ch. Idea of a new anatomy of the brain: Submitted
for the observations of his friends, 1811.
Bell Ch. On the nervous circle wich connects the
voluntary Muscles with Brain. Philos. Transaction.
London, 1826.
Bell Ch. On the necessity of the sense of muscular action
to the full exercise of the organs of the senses. Proc.
Royal Soc. Edinburgh, 1842.
Beneke E. Psychologische Skizzen, Bd. II. Das
Verhältnis von Seele und Leib. Leipzig, 1826.
Beneke E. Lehrbuch der Psychologie als
Naturwissenschaft, 1-е Aufl., 1833.
Beneke E. Die neue Psychologie. Berlin, 1845.
Beneke E. Pragmatische Psychologie, 2 Bd. Berlin, 1850.
Boring E. A history of experimental Psychology. N. Y.—
London, 1929.
Boring E. Sensation and Perception in the History
of Psychology. New York — London, 1942.

204
Психологические
Boring E. A History of Experimental Psychology, 2 ed.
New York — London, 1950.
Brett G. S. History of Psychology. Ill, 1921.
Brown T. Lectures on the Philosophy of Human Mind,
1822.
Carmichael L. Sir Charles Bell: a contribution to the
history of physiological psychology «Psych. Review»,
1926.
Flügel О. A Hundred Years of Psychology. Edinburg,
1945.
Funke О. Lehrbuch der Physiologie. 3-е Aufl. Leipzig,
1860.
Hall M. On the reflex function. «Philos. Transaction».
1883, Vol. 123, pt. 2.
Hall M. Memoir on the Nervous System. London, 1837.
Helmholtz H. Handbuch der physiologischen Optik, 1-е
Aufl. Leipzig, 1867.
Herbart I. Lehrbuch der Psychologie, 1834.
Hernstein R. I. and Boring E. C. (Ed.). A source
book in the history of psychology. Cambridge, 1965.
Klein D. B. A History of Scientific Psychology. New
York—London, 1970.
Lotze H. Medizinische Psychologie oder Physiologie
der Seele. Leipzig, 1852.
Muller I. Zur Vergleichende Physiologie des
Gesichtssinnes des Menschen und der Tiere. Leipzig, 1826.
Muller I. Handbuch der Physiologie des Menschen,
2-е Aufl. Coblenz, 1833.
в 1-й половине XIX в.
Muller I. Handbuch der Physiologie des Menschen,.
3-е Aufl., Bd. 1. Coblenz, 1837.
Muller I. Handbuch der Physiologie des Menschen,.
4-e Aufl., 1840.
Müller I. Psychology: Study of Mental Life. New York,
1962.
Mill I. Analysis of the Phenomena of Human Mind.
London, 1869.
Mill I. S. A System of Logic, 9th ed. London, 1875.
Mill I. S. Autobiography. London, 1882.
Pf luger E. Die sensorischen Functionen des Ruckenmark,
der Wirbelthiere. Berlin, 1853.
Purkinje I. E. Beobachtungen und Versuche zur
Physiologie der Sinne, 2-е Aufl. Prag, 1823.
Purkinje 1. E. Sinne im Allgemeinen. In: Wagner's
Handwörterbuch der Physiologie, Bd. 1, Erste
Abtheilung. Braunschweig, 1846.
Schieiden M. Zur Theorie des Erkennens durch den
Gesichtsinn. Leipzig, 1861.
Spencer H. Principles of Psychology, Vol. 1, 1885.
Volkmann A. Gehirn. In: Wagner's Handwörterbuch
der Physiologie, Bd. 1, Braunschweig, 1842.
Weber E. H. Tastsinn und Gemeingefühl. In: Wagner's
Handwörterbuch der Physiologie, Bd. III.
Braunschweig, 1846.
Woodworth R. Contemporary schools of Psychology,
1948.
Reuchlin M. Histoire de la psychologie. Paris, 1957.

часть вторая Основные теоретические
направления зарубежной
психологии периода ее
развития как
самостоятельной науки

Глава
Психология сознания
Развитие психологии со времени ее
оформления как самостоятельной науки во второй
половине XIX в. осуществлялось в процессе
непрерывной борьбы сменявших друг друга теорий,
которые строились на разных методологических
позициях, ставили перед собой разные цели и
пользовались разными способами исследования.
В известной степени это было обусловлено
сложностью самого объекта психологической
науки — человека как субъекта сознательной
созидательной деятельности. Между
различными сторонами, свойствами, проявлениями
психической деятельности человека складываются
сложные, нередко противоречивые отношения.
Это и получает отражение в существовании
противопоставляющихся друг другу
психологических теорий.
Ссылка на объект исследования может,
однако, лишь частично объяснить причины
разнообразия теорий. Чтобы осветить их полнее, следует
обратиться к конкретно-историческим
условиям развития науки, требованиям практики,
влияниям, оказываемым на психологию другими
науками. В особенности следует подчеркнуть
влияние естественных наук и философии.
Хотя к концу XIX в. психология приобрела
независимость от философии, в умах многих
ученых она еще продолжала тогда
восприниматься как часть философии. Так, Карл
Марбе, представитель вюрцбургской
психологической школы, вспоминая атмосферу, в которой
существовала психология в Германии в конце
XIX в., пишет, что в то время никто не думал,
будто психология должна быть отделена от
философии как специальная область исследования.
Расцвет науки в XVIII—XIX вв. был
обусловлен развитием капиталистических
общественных отношений, обеспечивших подъем
промышленного производства, ставившего перед наукой
все новые задачи. Период с 1830 (время
французской революции, завершившей переход
власти от феодалов к буржуазии) до 1870 г. был
периодом быстрого развития капитализма.
Нужды производства требовали широкого
применения эксперимента, исследований, дающих
практические результаты. Всякого рода бесплодные
спекуляции, «объясняющие») те или иные
явления действием особой силы или неизвестной
субстанции, стали решительно отвергаться.
Выразителем этого духа в философском
плане явился позитивизм О. Конта (1798—1857).
Обосновывая необходимость позитивного
метода в науке, Конт выступал против как
телеологических объяснений, апеллирующих к
сверхъестественным силам, так и против
метафизических теорий, объясняющих наблюдаемые факты
действием особых субстанций. В качестве
примера он приводил высмеянный Мольером
способ объяснения усыпляющего действия опия
особой усыпляющей субстанцией. Такого рода
объяснения действительно были
распространены в науке конца XVIII — начала XIX в.
Явления теплоты объяснялись действием особой
субстанции теплоты или теплорода, явление
горения — субстанцией флогистона (от флокс —
пламя). Физиологическая теория Шталя все
жизненные процессы объясняла действием
особой жизненной силы, регулирующей физические
и химические процессы организма. Равным
образом и психические явления в идеалистических
учениях о душе рассматривались как
проявления особой духовной сущности.
Правильно подвергнув критике такие
псевдообъяснения, Конт, однако, пришел к неверному
и агностическому выводу о необходимости
выбросить из обихода науки понятие сущности и
изучать лишь непосредственно наблюдаемые
явления. Применяя такой позитивный метод,
ученый, по словам Конта, «отказывается... от
познания внутренних причин явлений и
стремится, правильно комбинируя рассуждение и
наблюдение, к познанию действительных
законов явлений, т. е. их неизменных отношений
последовательности и подобия» [1900, стр. 4].
Распространяя это положение на область
психологии, Конт подверг критике интроспективный
метод и основанную на нем идеалистическую
психологию. «Внутреннее наблюдение, — пишет
он, — порождает почти столько же
разноречивых мнений, сколько есть людей, верящих, что
они им занимаются» [там же, стр. 17].
Основным методом психологии, как и всех других
наук, должно быть, по выражению Конта,
«наблюдение вне себя». Метод же внутреннего наблю-

208
Психология сознания
дення порождает псевдонауку, вырывающую
психические явления из тех
причинно-следственных отношений, в которые они естественно
включены. «Отсюда видно, — пишет Конт, — что
здесь совсем нет места для той ложной
психологии, представляющей последнее видоизменение
теологии, которую так безуспешно пытаются
теперь оживить и которая, не обращая
внимания ни на физиологическое изучение наших
мыслительных органов, ни на наблюдение
рациональных процессов, действительно
руководящих нашими научными исследованиями,
стремится открыть основные законы человеческого
духа, рассматривая их сами по себе, т. е.
превращая в полную абстракцию и причины,
и следствия» [там же, стр. 15].
В обстановке бурного развития науки,
стремления к приобретению положительных знаний
и все более широкого применения
эксперимента и начала оформляться психология как
опытная эспериментальная наука.
Экспериментальной основой психологии как самостоятельной
науки явилась прежде всего быстро и успешно
развивавшаяся в XIX в. физиология органов
чувств. В работах И. Мюллера, Вебера, Фехне-
ра, Т. Юнга, Гельмгольца, Геринга значительное
развитие получила психофизиология ощущений.
В 1874 г. Вильгельм Вундт обобщил данные
всех этих исследований в труде «Основы
физиологической психологии».
В 1879 г. им была организована в Лейпциге
первая экспериментальная лаборатория. В ней
он вместе со своими учениками начал
экспериментально исследовать элементарные
психические процессы — ощущения и простейшие
формы восприятия. Проблема ощущений и
восприятий стала главной проблемой психологической
науки на первых этапах ее существования.
Начав успешные экспериментальные и
теоретические исследования на основе стихийных
естественно-материалистических установок,
представители физиологической психологии
во все возрастающей степени стали испытывать
влияние идеалистических философских теорий,
распространение которых было обусловлено
нарастанием реакционных идеалистических
тенденций в общественно-политической жизни
того времени. К концу XIX в. буржуазия
превратилась в реакционную силу, что с особенной
остротой выразилось в событиях Парижской
Коммуны. Реакция распространилась на все
сферы духовной жизни. Развернулось
преследование материалистических теорий, резко
активизировались различные идеалистические
учения. Поскольку, однако,
естественнонаучные теории были теснейшим образом связаны
с материализмом, представители идеализма
стали развивать свои взгляды в завуалированной
форме. Они популяризируют тезис о
возможности и необходимости «примирить» материализм
и идеализм посредством «нейтральных»
понятий. Широкое распространение получила
философия махизма. Эта идеалистическая теория
оказала сильное влияние на молодую
психологическую науку.
Проникновение махизма в психологию
способствовало укреплению позиций сторонников
интроспективного метода. Махизм объявил, что
в мире существует якобы лишь «нейтральный»
опыт, который не является ни физическим, ни
психическим. С этой точки зрения различие
между интроспекцией и внешним
наблюдением трактовалось как фиктивное, утверждалось,
что оба метода имеют дело якобы с одним и тем
же материалом. В этой атмосфере развивалась
идеалистическая психология сознания. В ее
рамки укладываются почти все теории конца
XIX в. и часть теорий XX в. Характерным для
этих теорий является ограничение предмета
психологических исследований областью
осознаваемых переживаний человека,
рассматриваемых в отрыве от окружающей действительности
и практической деятельности людей. Вопрос об
отношении сознания и мозга решается этими
теориями преимущественно с позиций
дуализма. Физиологическая психология превращается
в ограниченную и подчиненную область
интроспективного исследования сознания.
В рамках интроспективной психологии
различие между теориями сводилось к различным
характеристикам сознания со стороны его
структуры, содержания и степени активности.
Схематически взгляды на сознание в этих теориях
можно представить расположенными на
полюсах трех пар противоположностей. В первой
паре противостоят друг другу «атомистические»
и «целостные» теории; далее следует понимание
сознания как пассивного или активного начала,
и, наконец, последнюю пару образуют
сенсуалистические и интеллектуалистические
взгляды на сознание. Эта схема, однако, не указывает
на те сложные отношения, которые существуют
между теориями, образующими разные «пары»;
так, сенсуалистические взгляды могут быть и
«атомистическими» и «целостными», ибо ?та
последняя пара характеризует различное
понимание сознания лишь со стороны его строения
или структуры, но ничего не говорит о
содержании сознания. Хотя в каждой психологической
системе сознание характеризовалось с разных
сторон — по содержанию, по строению и по
степени действенности или активности, но, как
правило, одна из характеристик выступала в
качестве ведущей. На этом основании можно выде-

Психология сознания
209
лить пять разновидностей идеалистической
психологии сознания.
Первая из них может быть названа теорией
элементов сознания. Она представлена
психологией Вундта и Титченера (частично также и
вюрцбургской психологической школой).
Вторая известна под названием психологии актов
сознания. Она была развита Францем Брента-
но. Третью разновидность образует теория
«потока сознания» Уильяма Джемса. Четвертая —
это гештальтпсихология, являющаяся теорией
феноменальных полей. И, наконец, пятая
представлена описательной психологией Дильтея.
Общими чертами всех этих теорий является
то, что на место реального человека, активно
взаимодействующего с окружающим миром,
переделывающего его и создающего материальные
и духовные ценности, ставится сознание; в нем;
как бы растворяется действительное
человеческое существо. Деятельность сводится к
активности сознания.
Хотя большинство представителей указанных
теорий придерживались деления проявлений
сознания на познание (интеллект), чувства и
волю, их существенная взаимосвязь и
взаимозависимость не выяснялась. Ни одна из
указанных систем не брала за основу деятельность —
взаимодействие субъекта с окружающим миром,
т. е. именно тот стержень, который объединяет
психические процессы в единую структуру.
В названных теориях господствует преиму-
Эта теория была обоснована Вундтом (1832—
1920) и воспринята его учениками, среди
которых выделяется как наиболее последовательный
ее сторонник Э. Титченер. Определяя предмет
психологии, Вундт отвергает существовавшие в
рациональной и эмпирической психологии
определения этой отрасли знания как «науки о
душе» или «о внутреннем опыте». Первое
определение он считает неудовлетворительным, так как
оно основано на понимании «души» как
субстанции, порождающей психические процессы.
Неприемлемость второго определения
психологии — как «науки о внутреннем опыте» — он
видит в том, что такое определение может
породить недоразумение, будто «внешний опыт»
отличен от «внутреннего опыта». «...Психология,
как наука о непосредственном опыте, — пишет
Вундт, — не признает реального различия
между внешним и внутренним опытом и
усматривает различие между тем и другим только в точке
зрения, с которой рассматривается в том и дру-
щественно интеллектуализм. Основное место в
них занимает система понятий, относящихся к
познавательным процессам. Вокруг цознава-
тельных процессов концентрируются и
эмпирические исследования. Эта проблематика
господствует во всей психологии XIX в. и занимает
значительное место в психологии XX в.
Проблема движущих сил психической жизни,
мотивации познания впервые ставится в исследованиях
вюрцбургской школы и частично у У. Джемса.
Для всех указанных теорий в большей
степени характерен описательный подход к психике,
чем объяснительный, хотя введение
эксперимента открывало путь к объяснению, позволяя
выяснить причины и условия тех или иных
проявлений психики. Преобладание описания над
объяснением было обусловлено не только тем,
что описание является первым этапом
построения научной теории. Применительно к
психологии конца XIX в. описательный подход был
порождением философско-методологических
предпосылок, из которых исходили представители
теорий сознания.
Необходимо выделить еще одну особенность
интроспективных теорий сознания, — как
правило, для них характерен негенетический
подход к психике. В тех же случаях, когда
обращались к генетическому методу, развитие
понималось преимущественно либо как
количественный рост, либо как самораскрытие преформиро-
ванных психических образований.
1. Теория элементов сознания
гом случае единый сам по себе опыт»1 [1897,
стр. 5].
Наблюдение психолога за состоянием своего
ума, поясняет Вундт, не отличается от
наблюдений ботаника за растениями.
Пытаясь указать, в чем же собственно
заключается различие между предметом психологии
и предметом других наук, Вундт пишет, что
естественные науки стремятся рассматривать
опыт безотносительно к субъекту. Психология
же изучает «опыт» в его отношении «как к_дру-
гим представлениям, так и к чувствованиям,
волевым движениям и т. д.» [т а м ж е, стр. 1—2].
Титченер (1857 —-1927), полностью разделяя
точку зрения Вундта на предмет психологии,
пытается найти отличие психологии от других
наук в том, что психология рассматривает якобы
нейтральный сам по себе опыт в его
зависимости от нервной системы человека. Апелляция к
1 Это понимание «непосредственного опыта»
отразило влияние на Вундта философии махизма.

210
Психология сознания
нервной системе вовсе не означает, что Титче-
нер в какой бы то ни было мере разделяет
материалистические взгляды в вопросе об
отношении психики к мозгу. И Вундт, и Титченер —
убежденные сторонники доктрины
психофизиологического параллелизма. Оба они
утверждают, что психологическое объяснение не може^'
выходить за пределы замкнутого в себе
внутреннего мира сознания.
«Признавая непосредственную реальность
психологического опыта, — пишет Вундт, — мы
тем самым утверждаем, что всякие попытки
свести известные составные части психического
опыта на другие, специфически отличные от
них, стоят в противоречии с действительной
задачей психологии...» [там же, стр. 9].
Трудность, возникающая в связи с вопросом
о том, каким же образом материальные явления
становятся причиной нематериальных, можно
избежать, согласно Титченеру, если определить
объяснение как указание на условия, при
которых возникают описываемые явления. Но нет
необходимости, полагает Титченер, считать эти
условия причиной или сущностью данных
явлений. Нервная система лишь одно из условий,
при котором появляются психические явления,
но она не является их причиной. Все эти
положения показывают, что Вундт и Титченер
исходили из идеалистического понимания
психики. В. И. Ленин характеризует Вундта как
идеалиста и фидеиста [см.: В. И. Л е н ин. Поли. собр.
соч., т. 18, стр. 58]. Вундт даже подвергал
критике эмпириокритицизм, в частности
Авенариуса, за некоторые якобы имевшие место в его
взглядах материалистические тенденции.
Основной задачей психологии, согласно Вунд-
ту и Титченеру, является разложение
непосредственного опыта или сознания на элементы,
выделение связей этих элементов друг с другом и
определение законов этих связей.
Соответственно этой задаче и строились системы
физиологической и структурной психологии. В качестве
основных элементов Вундт выделяет ощущения
и простые чувствования (удовольствие —
неудовольствие, напряжение — разрядка,
возбуждение—успокоение). Явления воли он
отказывается принимать за особый психический элемент,
доказывая, что «в последней основе своей воля
совпадает с нашим «я»; а это «я»... заключается
в тех элементарных волевых процессах
апперцепции, которые, постоянно изменяясь, неуклонно
в то же время сопровождают процессы сознания
и, таким образом, созидают непреходящий
субстрат нашего самосознания» [Вундт, 1912,
стр. 57]. Титченер в качестве простейших
«атомов» опыта называет ощущения, образы и
аффекты.
Этот «атомизм» физиологическая психология
унаследовала от ранней сенсуалистической и
ассоциативной психологии. Позиции
сторонников «атомистических» взглядов на психику
казались созвучными успехам физики, химии и
биологии. Ученые, работавшие в этих областях
и имевшие дело со сложными веществами,
явлениями, организмами, убеждались в том, что эти
сложные образования состоят из простейших
элементов.
Предположив, что в основе всей психической
жизни лежат простейшие элементы, Вундт и
Титченер объявили все остальные явления
психики результатом соединения или слияния этих
элементов. Замыкая сознание в силу своих
идеалистических позиций в кругу
«непосредственного опыта», они не смогли объяснить, по каким
же причинам психические «элементы»
сливаются в образы и понятия. Лишь существование
предметного мира и процессов взаимодействия
с ним человека может объяснить механизм
формирования образов, понятий, ассоциаций.
Рассматривая в своих теориях сознание
изолированно от предметного мира, Вундт и Титченер
были вынуждены представить слияние
психических «атомов» в виде изначального свойства
сознания. В области химии было установлено,
что соединение химических элементов дает
совершенно новые вещества, обладающие
свойствами, которых не имели отдельные элементы.
Сходным образом, по мнению Вундта, свойства
психических образований «не исчерпываются
свойствами входящих в них психических
элементов; в силу соединения элементов всегда
возникают новые свойства» [1897, стр. 62]. Это
явление «психического синтеза» Вундт называет
законом творческих производных. Из сочетания
психических образований и возникает, согласно
Вундту, новое явление, называемое сознанием.
Сводя психику к «элементам» и их
сочетаниям, Вундт и Титченер тем самым из реального
существования психики как психической
деятельности, как процесса обособляют некоторые
звенья, придавая им абсолютный и статический
характер. Вместе с тем оба психолога ощущали
потребность в динамических понятиях,
позволяющих осмыслить текучесть, активность
психической жизни. Давая общую характеристику
непосредственного опыта, Вундт
предупреждает, что этот опыт «не есть не^то неизменное;
это — смена связанных друг с другом явлений:
составные его части — не объекты, а процессы»
[там же, стр. 10]. Анализируя психические
образования, Вундт снова пишет, что
«образования, подобно содержащимся в них психическим
элементам, суть не объекты, а процессы,
изменяющиеся каждый момент...» [там же»

Психология сознания
211
стр. 61—62]. О «процессуальной сущности
элементов» говорил также и Титченер. Однако ни
один ни другой не могли объяснить, в чем
состоит процессуальпость психики, чем обусловлена
направленность «смен психических состояний»,
что детерминирует их последовательность, хотя
именно ответ на эти вопросы необходим для
определения характера психического процесса.
Учение Вундта продолжает традиции
ассоциативной психологии. Однако уже понятие о
психическом синтезе выходило за ее пределы. Ведь
традиционное представление об ассоциации
предполагало, что ассоциированное члены
остаются неизменными. В результате же
психического синтеза образуются качественно новые
образования, свойства которых иные, чем
свойства входящих в них элементов.
Вундт отходил от ассоциативной теории и в
своем учении об апперцепции. В этом понятии,
заимствованном у Лейбница и Гербарта, Вундт
стремился выразить активный характер
сознания субъекта, не пассивно подвергающегося
различным воздействиям, но произвольно
концентрирующего свое внимание на определенном
содержании. «Под перцепцией, — пишет Вундт,—
мы будем понимать простое фактическое
вхождение какого-либо содержания в сознание, под
апперцепцией — сосредоточение на нем
внимания» [1912, стр. 33]. В понятие апперцепции
вкладывался тот смысл, который в дальнейшем
выражали такие термины, как произвольное
внимание, установка, фокусировка сознания
и т. п. В учении об апперцепции Вундт
стремился также подчеркнуть важность
умственной переработки какого-либо содержания
для его усвоения и мысленного
оперирования им. Апперцепция, по словам Вундта,
имеет ритмическую природу. Это позволяет
ей расчленять некоторое содержание путем
последовательной концентрации внимания на
разных его частях. И в то же время
апперцепция выступает как условие понимания
связи этих частей, ибо она «переплетает своими
нитями обширную, занимающую все поле созна-
Одновременно со структурной психологией
Вундта и Титченера возникла идущая от
учения Фомы Аквинского теория актов сознания,
в которой с сугубо идеалистических позиций
был выдвинут на передний план активный
характер психики человека. Эта теория
использовала хорошо знакомые человеку факты:
пытаясь что-то услышать, человек
прислушивается; стараясь увидеть, он всматривается, направ-
ния, ткань психических содержапий» [там же,
стр. 37]. Если процесс ассоциации может вести
к образованию бессмысленных, механических
соединений, то апперцепция обеспечивает
образование осмысленных и упорядоченных
совокупностей. При этом сформировавшиеся
ансамбли сами включаются в механизм апперцепции,
обусловливая избирательность восприятия и
концентрацию внимания на тех впечатлениях,
которые соответствуют этому апперцептивному
целому. Речь человека, который что-то
рассказывает или читает лекцию, также определяется
таким целостным образованием — мысленной
картиной или идеей того, что он хочет передать
в речи и что регулирует последовательность его
фраз. Явление апперцепции Вундт связывает
с предвосхищением в восприятии, в мышлении,
в понимании некоторого содержания.
Вундтовское учение об апперцепции, хотя и
содержало указание на те стороны психической
деятельности, которые в дальнейшем выразили
такие понятия, как замысел, план действия,
детерминирующая тенденция и др., было
отвергнуто большинством психологов как несовместимое
с причинным объяснением сознания.
В конце XIX в. проблематика
экспериментальных исследований существенно
обогатилась. Под непосредственным влиянием
английских ассоциационистов Г. Эббингауз (1850—
1909) предпринял экспериментальное
исследование памяти. Представители ассоцнационизма
все более склонялись к мысли, что основным
законом образования ассоциаций является
частота повторения. Эта идея легла в основу
разработанной Эббингаузом методики изучения памяти.
Результаты исследований были опубликованы
в его книге «О памяти», вышедшей в 1885 г.
Эта работа стала отправным пунктом обширных
исследовании Г. Е. Мюллера, посвященных
проблемам памяти и внимания. С
общетеоретической точки зрения работы Эббингауза и
Мюллера интересны тем, что они в противовес
интроспективному эксперименту утверждали
объективные методы исследования психики.
2. Теория актов сознания
ляет свой взор на предмет; мысля о чем-то, он
концентрирует свое внимание на определенном
содержании. Иначе говоря, активно
осуществляет некоторые психические действия.
Первой системой психологии, сделавшей
понятие актов сознания центральным
психологическим понятием, была теория Ф. Брен-
тано (1838—1917), изложенная в его труде
«Психология с эмпирической точки зрения»

212
Психология сознания
в 1874, т. е. в том же году, когда вышли в свет
«Основы физиологической психологии» Вундта.
Предметом психотгпгии Брентано считал не
содержание сознания или «непосредственного»
опыта, но особую психическую активность,
состоящую из умственных действий или актов,
являющихся, по его мнению, основными
динамическими единицами психики. К ним
относится, например, «воспринимание» окружающего,
оценивание чего-то и т. п. Важной частью
теории Брентано явилось положение о том, что
не существует пустых, бессодержательных
актов сознания — они всегда «интенциональны»,
т. е. направлены на определенные объекты,
подразумевают их. В понятии объектов
Брентано объединяет и реальные предметы, и
психические образования — феноменальные объекты.
Таким образом, всякое психическое явление
выступает как объединение некоторой
психической активности и феноменального объекта.
«Всякое психическое явление характеризует
то, — пишет Брентано, — что схоласты средних
веков называли интенциональным (или еще
умственным) существованием объекта» [1874,
стр. 124].
Заимствованное у средневековой схоластики
понятие об интенциональности
(направленности) акта сознания на «сосуществующий»
с этим актом объект было положено Брентано
в основу его идеалистической системы.
При классификации психических явлений
Брентано исходит не из содержания
психических явлений, а из отношения между актом и
содержанием. Он выделяет три больших класса
психических явлений — представления,
суждения и аффективные движения. Класс
представлений характеризуется тем, что объекты лишь
возникают в сознании, но не вызывают
никакого отношения со стороны субъекта. Примеры
представлений — слышание звука, ощущение
тепла или холода, думание об общем понятии
и т. п. В суждении объект не только является,
но либо утверждается как истинный, либо
отрицается как ложный. Наконец, последний класс
характеризуется тем, что объект вызывает
различные степени чувства любви или
ненависти.
Предлагая классификацию актов, Брентано
не вскрывает ни динамику их отношений друг
к другу, ни какие-либо реальные законы их
функционирования. Проблема движущих сил
этих актов даже не поднимается. И акты, и
объекты для Брентано являются равно творением
или свойством духа.
Идеи Брентано стали основой теоретических
построений его ученика Карла Штумпфа
(1848—1936), выделившего четыре вида
психических образований, представляющих, по его
мнению, области четырех различных наук.
Прежде всего он выделяет явления
(феномены) или сенсорное содержание психики —
цвета, звуки, образы и т. д. Они образуют предмет
феноменологии — особой науки, являющейся
пропедевтикой и для физики и для психологии.
Собственно же предметом психологии
являются, согласно Штумпфу, психические
функции и отношения между ними и феноменами.
В наименовании функций непременно
содержатся морфологические показатели, несущие
значение деятельности, процессуальности, —
«воспринимание», группирование, понимание,
желание.
Выделяя третью группу явлении —
отношения, Штумпф относит их к области другой
пропедевтической дисциплины — логологии.
Наконец, имманентные объекты, которые
Брентано считал объектами актов, Штумпф
объявил предметом «эйдологии».
Значительное влияние Брентано оказал не
только на Штумпфа, но и на английских
психологов конца XIX — начала XX в. — Джемса
У орда (1843—1925) и Фредерика Стаута
(1860-1944).
Феноменологическая теория Брентано
получила дальнейшее развитие в работах Эдмунда
Гуссерля («Логические исследования»,
«Философия как строгая наука» и ряд других работ).
Свою феноменологическую теорию и метод
Гуссерль (1859—1938) развивает, борясь
против господствовавшего в конце XIX в.
психологического понимания логики. С точки зрения
психологистов, законы логики, нахождения
истины можно извлечь из наблюдений за
умственными процессами индивида.
Гуссерль выдвинул совсем иной способ
постижения сущности предметов, или истины,
заключенной в имеющемся у человека знании. Для
этого познающий субъект должен отвлечься от
всякой конкретной деятельности, от конкретной
формы существующих у пего знаний, от
известных ему теорий. Все это содержание сознания
должно быть «вынесено за скобки», подвергнуто
«феноменологической редукции». После этого
интуиция должна быть направлена на
остающийся, как выражается Гуссерль, коэффициент
сознания, на самую сущность объекта. Так
положение Брентано о направленности акта
сознания на объект переосмысливается Гуссерлем
в тезисе о возможности интуитивного
созерцания сущности вещей, содержащейся в сознании
субъекта.
Эта идеалистическая философская концепция,
отрицающая направленность сознания на
независимый от него объективный мир и роль реаль-

Психология сознания
213
ной деятельности в постижении сущности
вещей, оказала влияние на психологию.
В своей теории Гуссерль пытался справиться
с действительно большой и трудной проблемой,
которую поднимала трактовка сознания в
структурной психологии. Эта психология сводила все
содержание сознания к ощущениям и их
сочетаниям. Но ощущения изменчивы, текучи, они
фиксируют преходящие
пространственно-временные характеристики объектов, а не
устойчивую, неизменную сущность. Каким же
образом в таком случае проникнуть в сущность
объектов? Поскольку все научное знание строится
на ощущениях, постольку, делает вывод
Гуссерль, научные теории не выявляют сущности
объектов. А между тем анализ мышления
убеждает человека в том, что ему даны и сущности.
Следовательно, заключает Гуссерль, должен
быть какой-то иной способ познания
сущности — не через эмпирический или
непосредственный опыт. Этот способ Гуссерль видит в
отбрасывании содержащейся в сознании
видимости вещей и в интуитивном постижении
содержания чистых, освобожденных от всего
преходящего сущностей. «Сущностное
созерцание, — пишет Гуссерль, — не имеет ничего
общего с «опытом» в смысле восприятия,
воспоминания или подобных актов и, далее, не имеет
ничего общего с эмпирическим обобщением...»
[1911, стр. 29].
Гуссерль подметил слабости структурной
психологии, в частности свойственный ей отрыв
ощущения п восприятия от мышления. Но его
собственной теории свойствен тот же самый
отрыв сознания от объективного предметного
мира, от реальной деятельности, от практики
социального общения. Лишь через свою
практическую деятельность человек может открыть
устойчивые, характерные для данного объекта
свойства, его природу, его сущность. Лишь
генетическим путем, чуждым и структурной
психологии и Гуссерлю, можно выяснить, как
постепенно приобретает человек знание сущности
объекта:
Убеждаясь в том, что человек действительно
располагает знанием сущности предметов, и в
то же время видя, что сенсуалистическая
психология не может ни объяснить, ни обеспечить
доступ к ним, Гуссерль пришел к ложному
выводу, что не наука, а только философия
располагает надежным и специфичным для нее
приемом — феноменологическим методом —
выявления сущности. Обладание сущностью
рассматривается Гуссерлем как имманентное
свойство самого мышления. Между тем
исследование развития психики полностью
опровергает этот вывод. Индивид овладевает в процессе
онтогенеза приемами интеллектуального
анализа окружающих предметов, сначала
вплетенными в план практических действий и только
затем становящимися умственным способом
анализа самих понятий.
Под влиянием структурной психологии и
теории актов в начале XX в. возникло новое
направление — вюрцбургская школа,
представители которой — О. Кюльпе, А. Майер, И. Орт,
К. Марбе, Н. Ах, А. Мессер, К. Бюлер и
другие — попытались экспериментально
исследовать не решенную Вундтом и Титченером
проблему мышления. Результаты исследований
анализировались под углом зрения
«атомистической» концепции структурной психологии —
экспериментаторы искали характерные для
мышления «элементы» сознания. Влияние же
феноменологии сказалось в трактовке природы
тех элементов, на которых сконцентрировали
свое внимание вюрцбуржцы. Гуссерль говорил
о том, что в сознании содержатся лишенные
всякой наглядности «сущности». Такие
ненаглядные «элементы» »были обнаружены в
опытах вюрцбуржцев, отождествивших их с
содержанием мышления (в отличие от чувственного
восприятия).
В своих опытах вюрцбуржцы опирались не на
феноменологический метод Гуссерля, а на
интроспекцию, которая была превращена в метод
«систематического экспериментального
самонаблюдения»: испытуемый должен был дать
возможно более полный отчет о содержаниях своего
сознания при решении задачи. С позиции
объективного подхода к психике ретроспективный
отчет о том, какие мысли вызвал у человека тот
или иной вопрос, вполне допустим. Но этот
отчет представляет собой сырой материал,
выражающий промежуточные результаты
мыслительной деятельности, по которым
экспериментатор должен восстанавливать ход самого
психического процесса. Между тем почти ко
всему циклу проведенных вюрцбуржцами
опытов относятся слова Бюлера, высказанные им
по поводу работы Мессера. В ходе проведения
опытов Мессер, как пишет Бюлер, чувствовал
себя лишь редактором того, что высказывали
его испытуемые Кюльпе и Дюрр [1907].
Испытуемые — компетентные психологи — не
осознавали самого процесса мышления, собственной
мыслительной деятельности. В своих
ретроспективных отчетах они сообщали о том, что
переживают особые состояния, имеющие
познавательное значение, но лишенные сенсорного
содержания. Эти несенсорные элементы
М. Майер, И. Орт и К. Марбе назвали
«состояниями сознания». Н. Ах выделил из них особую
группу переживаний, названных им осознава-

ги
Психология сознания
нием /Bewusstheit/. Подчеркнув, что главным
содержанием этих переживаний являются
различные отношения /пространственные и
временные, причинпые и логические и т. п./, Майер
предложил называть эти несенсорные
содержания сознания мыслями /Gedanken/.
Классификацию «мыслей» дал Бюлер [1907].
В этих исследованиях, базировавшихся на
ложной идеалистической методологии, по
существу исчезала собственно психологическая
характеристика мышления, ибо в них не мог быть
представлен сам процесс, который является
подлинным предметом психологии мышления.
Ограничивая мышление лишь его содержанием;
вюрцбуржцы переходили на позиции логицизма
(т. е. сведения психического акта к
логическому), и с точки зрения борьбы психологизма и
логицизма в трактовке мышления их работы
несомненно представляют интерес.
Для общепсихологической же теории гораздо
более существенны другие аспекты вюрцбург-
скоп школы, и, прежде всего, введение в
изучение мышления методики решения задач.
Появление каждой новой методики отнюдь не
чисто техническое дело. Каждая методика
является как бы моделью определенной стороны
психической деятельности, способом
обнаружена формпроваппе теории Джемса,
противопоставившей себя структурной психологии,
определенное влияние оказало развитие физики,
в которой под влиянием новых открытий
начало оформляться антиатомистическое
направление.
В 1890 г. Джемс опубликовал труд
«Принципы психологии», где выступил против вундтов-
ского понимания психики как состоящей из
отдельных элементов — ощущений.
Вся психическая жизнь, по мнепию Джемса,
представляет собой непрерывный, постоянно
меняющийся поток сознания, образующий
непосредственный опыт каждого человека.
Отдельные ощущения являются лишь продуктом
анализа этого потока, а не его естественными
частями. «...В каждом из нас, — пишет
Джемс, — во время бодрствования (а часто
также и во время сна) происходят некоторые
сознательные процессы. В нас бежит поток
различных состояний сознания — чувствований,
хотепий, размышлений и т. д., которые следуют
друг за другом, как волны или поля, назовите
это, как угодно» [1902а, стр. 13]. Отсюда
следует, что задачей психологии является описывать
и истолковывать эти динамические состояния,
ния определенных связей п зависимостей.
Введение в эксперимент метода задач —
постановки перед человеком вопроса — могло бы открыть
перспективу изучения динамической
характеристики психики, ее движущих сил, мотивации
мышления, если бы не ложность
интроспективного подхода. Интроспекция, на которую
опирались вюрцбуржцы, была бессильна вскрыть
динамику мышления, поскольку обнаруживался
лишь его конечный результат. Поэтому
некоторые вюрцбуржцы прибегли к иному методу —
к реконструкции по ретроспективному отчету
испытуемых самой мыслительной деятельности.
Н. Ах провел специальную серию
экспериментов с загипнотизированными испытуемыми,
которые в соответствии с инструкцией, хотя и
не помнили, выйдя из состояния гипноза, этой
инструкции и вопроса задачи, тем не менее
решали задачи в соответствии с ними. В этих
экспериментах отчетливо выявилась
неосознаваемая направленность и избирательность
мыслительного процесса. Экспериментальные факты
побудили Axa ввести в психологию понятие
«детерминирующей тенденции». Оно указывало на
то, что в отличие от ассоциации ход
психических процессов направляется задачей,
придающей ему целенаправленный характер.
3. Теория «потока сознания»
а также изучать их причины, условия и
непосредственные результаты [19026, стр. 3].
Значение концепции Джемса в развитии
психологической теории заключается, однако,
не столько в этой новой описательной
характеристике сознания, сколько в попытках под
влиянием эволюционной теории понять связь
психики с живым организмом, взаимодействующим
с окружающей средой. Факты душевной жизни,
по словам Джемса, не могут быть надлежащим
образом изучены особо от той физической
среды, знание о которой они образуют. Эту
невозможность изучать явления психики в отрыве от
окружающего мира Джемс объясняет тем, что
процессы сознания формировались в процессе
эволюции как факторы приспособления живых
организмов к тому миру, в котором они
постоянно находятся. «...Различные процессы
чувствования и мышления развились до того состояния,
в каком они оказываются теперь, благодаря их
полезности для выполнения наших воздействий
(реакции) на внешний мир» [Джемс, 1902а,
стр. 5].
Анализируя отношение внешнего мира,
сознания и деятельности, Джемс приходит к
мысли, несколько напоминающей идею о рефлектор-

Психология сознания
215
ной природе психики и заключающейся в
утверждении того, что все психические явления
непременно проявляются в каких-либо реакциях
организма. Эта идея была широко
распространена в работах психиатров и физиологов второй
половины XIX в. Джемс, имевший
естественнонаучное образование (сначала он преподавал
физиологию, а затем читал курс
физиологической психологии), несомненно был знаком
с этими работами и ввел их идеи в свою
психологическую теорию. «...Мы можем сказать, —
пишет он, — что всякое ощущение производит
движение и что это движение есть движение
всего организма и каждой его части» [Джемс,
1902а, стр. 293]. Положение о непременном
следовании движения за ощущением не становится,
однако, в концепции Джемса методологическим
принципом объективного исследования психики.
По существу он субъективизировал понятие о
рефлексе, лишил его детерминистического
смысла. Ощущения Джемс определяет как первый
этап на пути возникновения процессов сознания,
когда «нервные токи входят в мозг», но не
вызывают еще никаких ассоциаций. Такие ощущения
существуют лишь в первые дни жизни ребенка.
У взрослого они сливаются с восприятиями, т. е.
с центральной умствепной деятельностью. Ко
второй группе относятся внимание, понятия,
ассоциации, память, воображение, различение,
рассуждения и т. п. К классу движений Джемс
относит выражение эмоций, инстинкты или
импульсивные действия и произвольные действия.
Основное внимание Джемс уделял второму
классу явлений, представляющих, согласно его
теории, различные состояния сознания. Дать
общую характеристику этих состояний
сознания и их отношения к общему полю сознания
можно, по мнению Джемса, лишь опираясь на
самонаблюдение. Вопреки естественнонаучной
терминологии и попыткам ввести в психологию
физиологические схемы Джемс остается на
позициях субъективизма и идеализма.
Характеризуя сознание, Джемс прежде
всего указывает на то, что сознание постоянно
изменяется. Никакое состояние сознания не
повторяется дважды. Сознание также всегда
переживается как «личностное», как неотъемлемо
принадлежащее «мне», как «мое сознание».
Сознание всегда выступает как непрерывное
целое, в котором выделяются устойчивые и
переходные состояния. Последние Джемс
толкует как переживания динамических и
статических отношений между предметами,
созерцаемыми в периоды сравнительного покоя. Эти
переживания настолько мимолетны, что не
поддаются самонаблюдению. Такой факт, по
мнению Джемса, побудил
психологов-сенсуалистов отрицать существование переходных
состояний сознания. Интеллектуалисты же (под
которыми Джемс имеет в виду сторонников
психологии акта) пришли к заключению, что
отношения между предметами познаются
какими-то особыми чистыми актами. С точки
зрения Джемса, переходные состояния
сознания — это ощущения различных отношений
между предметами.
Существование переживаний отношения
приводит к тому, что сознание каждого предмета
как бы окружено «ореолом» или «психическими
обертонами», репрезентирующими в сознании
отношение данного предмета к другим. Если
человек забывает название предмета, то его
«ореол» действует как схема, напряжение
которой толкает мысль в определенном направлении.
В то же время эта схема действует как
механизм, отвергающий названия, которые не
входят в схему, и санкционирующий
воспроизведение нужного имени.
Неотъемлемой характеристикой сознания
является, согласно Джемсу, также и его
избирательность: человек обращает внимание только
на те ощущения, которые являются знаками
предметов, «интересных нам в практическом
либо эстетическом отношении». Из всех этих
ощущений человек в каждый момент выбирает
снова только те, которые соответствуют его
наличному состоянию.
Джемс был инициатором пспхологпчсского
исследования проблем самосознания, личности
и «Я». С его точки зрения, все эти проблемы
образуют единый комплекс, ибо личность и «Я» —
это две стороны самосознания. Первая из них
представляет объект самосознапия
(познаваемый элемент), вторая является познающей
частью самосознания.
Анализируя строение личности, Джемс
подчеркивал ее зависимость от общения индивида
с другими людьми: «Признание в нас личности
со стороны других представителей человеческого
рода делает из нас общественную личность»
[1911, стр. 148]. Хотя он и выделяет в личности
три стороны — физическую, социальную и
духовную, социальность трактуется им чисто
идеалистически, а не как реальная связь, имеющая
своей основой общественно-историческую
практику.
Своеобразие личности определяется, согласно
Джемсу, ее желаниями и эмоциями. В гораздо
меньшей степени ее характеризуют
познавательные элементы. Среди желаний и эмоций
важное место занимают те, которые относятся
к самой личпости и обычно определяются как
самооценка, самоуважение, недовольство собой
и т. д.

216
Психология сознания
Предвосхищая результаты современных
исследований личности, Джемс указывает, что
самооценка зависит не от успеха деятельности,
а от отношения успеха к притязаниям личности
[т а м ж е, стр. 155].
По мнению Джемса, «Я» образуется из
последовательности восприятий своего
собственного тела и чувства внутренней активности. При
этом в каждый данный момент существует
специфическое состояние «Я», но оно каждый раз
присваивает себе содержание предыдущего
состояния, в результате чего и образуется
функциональное тождество «Я». «Наше «Я», — за-
Теория сознания Джемса обнажила глубокие
противоречия между стремлением к целостному
пониманию психической жизни человека и
установками физиологической психологии,
видевшей свою главную задачу в вычленении
психических элементов.
Попытка преодолеть возникшие затруднения
привела к тезису о существовании двух
психологии: психологии объяснительной,
экспериментальной, имеющей своим предметом изучение
сенсорных процессов, ассоциаций и элементов
сознания в их причинной связи, и психологии
описательной, или понимающей. Эта последняя
должна путем интроспекции описывать
целостные психические явления и состояния —
сознание и личность человека.
Положение о «двух психологиях» было
особенно детально разработано немецким
философом Вильгельмом Дильтеем (1833—1911) в
труде «Идеи, касающиеся описательной и
аналитической психологии» [1894]. Предвосхищая в
некоторой мере возникновение теории гештальт-
психологии, Дильтей предметом описательной
(аналитической) психологии провозгласил
непосредственно переживаемую человеком
изначальную структурную целостность и полноту его
душевной жизни. Именно эта целостность, а не
отдельные «элементы», составляет исходный
пункт психологического исследования, которое
«вырастает из самого переживания» [Дильтей,
1924, стр. 43]. Аналитическая психология, пишет
Дильтей, «исходит из приобретенной,
сложившейся связи душевной жизни и расчленяет ее
на отдельные связи, составляющие творческий
фон всех сознательных процессов. В игре
отдельных душевных процессов она схватывает
действие этих связей в виде основных правил, от
которых всюду зависят единичные проявления
этой игры» [там же, стр. 52—53].
ключает Джемс, — это мышление, в котором
содержание в каждый момент различно, но
которое implicite заключает в себе как
непосредственно предшествующее, так и то, что, в свою
очередь, заключалось в предшествующем»
[там же, стр. 181]. Джемс попытался наметить
контуры целостной человеческой личности,
делающей объектом своего мышления не только
окружающий мир, но и себя, но его
идеалистическая и интроспективная в своей основе
трактовка психики, его субъективизм и волюнтаризм
препятствовали позитивной разработке этой
проблемы.
4. Понимающая,
или описательная, психология
В качестве основного метода познания
целостности духовной жизни Дильтей выдвигает
«понимание», которое он отождествляет с
переживанием как интуитивным самопостижением
субъектом своего духовного мира. Психология,
по Дильтею, и должна описывать эту
«понимаемую в переживании» внутреннюю реальность.
В выделении основных подразделений
душевной жизни — представлений, чувств и волевых
действий — Дильтей не оригинален.
Своеобразны, однако, его мысли о том, что каждое
подразделение содержания сознания по существу
включает и все другие, но в подчиненной форме.
Так, структура, обозначаемая как чувство,
включает в себя и представления, и акты воли, но не
они стоят в центре этой структуры.
Через органы чувств человек, согласно теории
Дильтея, получает только разрозненные
впечатления. Они становятся связанными лишь в
структуре душевной жизни. Эти-то имманентно
присущие структуре сознания и
непосредственно переживаемые связи человек и переносит на
окружающий мир. Внешние чувства, утверждает
Дильтей, «никогда не дают нам единства
объекта. Единство это также существует для нас
лишь благодаря исходящему изнутри синтезу
чувственных возбуждений» [там же, стр. 39].
По мнению Дильтея, только непосредственная
данность душевных связей делает возможным
естественные науки, такие, например, как
ботаника или зоология. Ведь они «исходят из связи
функций, которая может быть установлена
лишь путем истолкования физических фактов
по аналогии с фактами психологическими.
В психологии же эта связь функций дана
изнутри в переживании» [там же, стр. 43].
В отличие от описательной объяснительная
психология стремится выйти за пределы
внутреннего опыта и найти вовне причины и условия

Психология сознания
217
психической деятельности. Используя методы
естественных наук, эта психология пытается
исследовать душевную жизнь путем
эксперимента и изучения других людей в исторической
действительности. Ее характерной особенностью
является выдвижение гипотез относительно
закономерностей душевной жизни и попытки
проверить их правильность. Дильтей особенно
подчеркивает связь объяснительной психологии
с материализмом. «Последний во всех своих
оттенках, — пишет он, — есть объяснительная
психология. Всякая теория, полагающая в
основу связь физических процессов и лишь
включающая в них психические факты, есть
материализм» [там же, стр. 30].
К этим действительно принципиальным
характеристикам объяснительной психологии
Дильтей добавляет еще те недостатки, которые
были присущи современным ему формам
объяснительной психологии, — попытки воссоздать
целостность психической жизни из отдельных
«элементов», отсутствие убедительных гипотез
относительно строения сознания, стремление
решать задачи психологии лишь
физиологическими методами.
Неумение объяснительной психологии
раскрыть целостную картину душевной жизни
человека Дильтей объясняет ее стремлением
искать причину переживаемых связей за
пределами психики. Отсюда он заключает:
«Объяснительная психология, как система, не может ни
теперь, ни в будущем привести к объективному
познанию связи психических явлений» [т а м
ж е, стр. 67].
Идеи Дильтея во многом сходны с идеями
персоналистической психологии, выдвинутыми в
дальнейшем Э. Шпрангером и В. Штерном,
считавшими важнейшей задачей психологии
исследование личности, ее внутренней психической
структуры.
Для В. Штерна (1871 — 1938) «психология
есть наука о личности (Person), имеющей
переживания, каждое из которых интерпретируется
в терминах своей матрицы — целенаправленной
личности» [1938, стр. VIII]. Личность и ее акты
Штерн рассматривает как психофизически
нейтральные — ни психические, ни физические.
Человеческая личность, согласно теории
Штерна, образует высшую модальность жизни.
Первая из этих модальностей представлена просто
жизненностью или биосферой индивида,
вторая — уровнем переживаний, и, наконец,
третья — системой культурных, социальных,
моральных и религиозных ценностей, которую
личность усваивает путем так называемой
интроцепции. Стержень личности Штерн видит
в характере человека и вводит понятие черт
личности, представляющих собой постоянные и
целенаправленные акты личности. Надо
отметить, что понятие личности Штерн трактует
весьма широко, распространяя его на любое
целое, части которого теснейшим образом
взаимосвязаны и взаимозависимы друг от друга, в
том числе даже и на некоторые предметы
неживой природы.
Естественно, что такой метафизический
подход лишь препятствовал объяснению реальных
вопросов изучения целостной структуры
человеческой личности, являющейся продуктом
общественно-исторического развития.
Принимая разделение психологии на
объяснительную и описательную, т. е. понимающую,
Штерн, однако, считает задачу объяснительной
психологии — раскрывать посредством
эксперимента закономерные отношения явлений и
связей — не менее важной, чем понимающей —
выяснять посредством интроспекции личностную
значимость этих явлений и связей.
Шпрангер (1882—1963) назвал свою теорию
личности структурной. Вся структура личности,
ее своеобразие и направленность
характеризуются и определяются теми целями и духовными
ценностями, к которым стремится человек. Цели
же и ценности зависят от общества, в котором
существует личность. Этот принцип историзма,
один из ведущих принципов научной
психологии, Шпрангер развивает, однако, с
идеалистических позиций, так как общество для него
лишь совокупность различных областей
духовной культуры, которые и определяют ценности
и цели личности. Шпрангер выделяет шесть
областей культуры (науку, эстетику, экономику,
религию, политику, отношения с другими
людьми), которые, с его точки зрения, определяют
шесть типов личности: теоретический,
эстетический, экономический и т. д. [1925].
Тезис о существовании двух психологии
способствовал отрыву исследования сенсорных
процессов, объявленных «атомистическими», от
изучения высших психических функций,
считавшихся целостными, синтетическими. Проблема
зависимости личности от исторически
развивающейся культуры не получила в понимающей
психологии позитивного решения.

218
Психология сознания
5. Гештальтпсихология
Гештальтпсихология возникла в 1912 г., в
эпоху новых открытий в физике, потребовавших
ломки старых понятий и концепций. Эти
открытия противоречили позициям метафизического
материализма, они требовали диалектико-мате-
риалистической концепции материи. Однако ряд
естествоиспытателей и философов увидел в них
доказательство несостоятельности
материалистического воззрения на мир, в результате чего
усилилось влияние идеализма в области
естествознания [см.: В. И. Ленин. Поли. собр. соч.,
т. 18, гл. V].
Касаясь так называемого кризиса
современной физики — физики конца XIX — начала
XX в., В. И. Ленин писал, что в философском
отношении суть этого кризиса «состоит в том,
что старая физика видела в своих теориях
«реальное познание материального мира», т. е.
отражение объективной реальности. Новое
течение в физике видит в теории только символы,
знаки, отметки для практики, т. е. отрицает
существование объективной реальности,
независимой от нашего сознания и отражаемой им»
[там же, стр. 271]. У современных физиков,
указывал Ленин, при описании новейших
открытий можно встретить буквально такое
выражение: «материя исчезла». Характеризуя позиции
различных авторов, стоящих на такой точке
зрения, Ленин пишет: «Общего между всеми
ими только одно, именно то, что они все более
или менее сознательно, более или менее
решительно, с крутым ли и торопливым уклоном в
сторону фидеизма или с личным отвращением
к нему (А. Богданов), проводят философский
идеализм» [там же, стр. 322].
Уже в конце XIX в. началась борьба
атомистического и антиатомистического направления
в физике. Характеризуя эту борьбу, Джон Бер-
нал пишет о том, что идея атомов с самого
начала своего возникновения была связана с
атеистическим и материалистическим направлением
научной мысли, понятие же полей энергии,
казалось, обещало спасение от «неудобного»
материализма атомистической теории [см.: Бернал,
стр. 329, 401].
Особенно усилилось влияние антиатомистп-
ческого направления в середине 90-х годов
XIX в., когда атом подвергся дальнейшему
разложению и были открыты еще неизвестные виды
энергий. В 1895 г. Рентген открыл
существование неизвестного доселе вида лучей,
засвечивающих фотопластинку через черную бумагу. Как
показал Дж. Томсон, эти лучи оказались тесно
связанными с электронами: рентгеновские лучи,
ударяясь о какое-либо вещество, порождали
электроны, а эти последние, сталкиваясь с
веществом, в свою очередь вызывали появление
рентгеновских лучей. В 1895 г. А. А. Беккерель
открыл явление радиоактивности.
Революционные открытия в физике привели к
кризису ее методологических основ. Крах
метафизических взглядов на материю как косную,
неподвижную, состоящую из неделимых атомов
был воспринят рядом ученых не как
доказательство диалектической связи материи и движения,
а как победа идеалистических взглядов на мир.
В результате ряд естествоиспытателей на
рубеже XX в. переходит на позиции идеализма.
К ним относится Вильгельм Оствальд —
создатель «энергетического мировоззрения» (1853 —
1932). По мнению Оствальда, высказанному в
его работе «Философия природы», различные
энергии вовсе не нуждаются в каком-либо
носителе, и понятие энергии должно полностью
заменить попятие материи [см.: Оствальд, 1903,
стр. 110, 119]. С позиций своей энергетической
философии Оствальд попытался решить вопрос
об отпошении материи и сознания. Он объявил,
что эти понятия должны быть устранены, так
как каждое из них подчинепо понятию энергии.
В результате Оствальд ввел понятие
«психическая энергия», которое немало способствовало
укреплению теорий, в той или иной форме
отождествлявших материю и психику.
Таково было положение в естествознании п
философии ко времени возникновения гештальт-
психологии. Появление этого направления
отвечало прежде всего логике движения идей в
психологии, ее внутренним требованиям. В
психологии все настойчивее выдвигалась идея
целостности, но первоначально она фигурировала в
виде представления о целостности дискретных
элементов. Противоречие между концепцией
структурализма, провозгласившего, будто
первичной данностью сознания являются отдельные
ощущения, и реальным восприятием, в котором
человеку дан мир целостных предметов,
стимулировало поиски новых концепций. К этому
присоединялось влияние новых физических
теорий энергии, поля, силы и т. п. Такова была
атмосфера, в которой формировалась гештальт-
психология. Показательно, что один из ведущих
ее представителей — Вольфганг Келер был
хорошо знаком с физикой.
Возглавили школу гештальтпеихологии Макс
Вертгаймер (1880—1944), а затем В. Келер
(1887—1967) иК.'Коффка (1886—1941).
Развитая первоначально на основе изучения
феноменов восприятия, гештальтпсихология была затем
применена к объяснению интеллектуального по-

Психология сознания
219
ведения антропоидов (Келер), творческого
мышления человека (Вертгаймер),
онтогенетического развития психики (Коффка), личности
человека (Левин) и даже общественных явлений
(Вертгаймер).
До гештальтпсихологии мысли о
существовании особого «качества формы» уже были
высказаны Э. Махом и философом Христианом фон
Эренфельсом. Но эти исследователи
рассматривали гештальты как вторичные явления,
производные от слияния основных и первичных
элементов сознания — ощущений. Гештальтпси-
хология дала прямо противоположную
трактовку отношений между ощущениями и
целостными образами восприятия. Последние были
объявлены психологической реальностью, а
ощущения — продуктом научного анализа. Но дело не
только в этом. В гештальттеории
закономерности функционирования гештальтов
рассматриваются как закономерности не только
восприятия, но и всей психической жизни человека.
При анализе гештальтпсихологии следует
различать, с одной стороны, описания
результатов большого числа остроумных и интересных
экспериментов и, с другой, объяснения,
интерпретации, которые даются гештальтистами этим
результатам. Объяснения, собственно, и
образуют теорию гсштальта. Разумеется, теория не
может не влиять на описание, равно как и на
самую постановку экспериментов. Это влияние
сказывается в выборе объекта исследования и
условий проведения опытов, в понятиях,
выбираемых для описания, в первичных обобщениях
полученных результатов. Поэтому хотя и
достаточно трудно, но тем по менее возможно
расчленить эмпирическое содержание
гештальтпсихологии и строящуюся на нем теорию. В • ходе
экспериментов гештальтистам удалось выявить
ряд существенных закономерностей восприятия,
мышления, мотивации. Но, как показало
развитие психологической науки, целый ряд
теоретических положений гештальтпсихологии
является несостоятельным, вытекающим из
философских позиций, неверно истолковывающих
природу психики.
Основной эмпирический материал получеп
гештальтистами на основе метода, который
заключался (при изучении восприятия) в
демонстрации испытуемому рисунков различных
геометрических фигур и выяснении того, как же
они воспринимаются при вариации различных
условий. Для этого человек должен был
зарисовывать то, что он видит, или давать детальное
словесное описание. Келер называет этот метод
феноменологическим. При проведении опытов
от испытуемых требовалось описывать предмет
не таким, каким они его знают, а таким, каким
они его видят в данный момент. Истолкование
же метода в духе феноменологии состояло в том,
что в даваемом испытуемыми описании Келер
и другие гештальтисты видели выражение
самой сущности восприятия, тогда как в
действительности уже сам по себе факт, что
испытуемыми были взрослые люди, у которых процесс
восприятия является уже автоматизированным,
в высшей степени свернутым, говорил об
ограниченности метода. Полностью игнорировалась
двигательная активность человека, не
учитывалась роль практики в формировании восприятия.
Между тем полученные результаты
гештальтисты выдавали за универсальные характеристики
восприятия как якобы по самой своей природе
созерцательного акта.
В противоположность предшествующим
теориям, рассматривавшим восприятие, мышление,
личность как гетерогенные области психики со
своими особыми законами, гештальтисты
попытались найти общие закономерности психики,
распространяющиеся на все ее стороны, на все
явления. Постановка этой проблемы была шагом
вперед, но ее решение давалось с неверных
позиций, поскольку, с точки зрения гештальтпсихо-
логов, практическая деятельность, практическое
взаимодействие живого существа с окружающим
миром не играют никакой роли в формировании
психики.
Сделав своим исходным объектом восприятие,
гештальтисты генерализовали его
закономерности, представили их действительными для
всей психики вообще. Психика человека и
животных изображалась как целостное
«феноменальное поле», обладающее определенным
строением, основные компоненты которого —
«фигуры», т. е. те части поля, которые как бы
выделяются, выступают вперед, и «фон» — тот
задний план, на котором воспринимаются
фигуры. Каждая «фигура», или «феноменальный
объект», существует лишь как часть общей
структуры феноменального поля, определяется
ею и внутри нее получает свое значение.
Структура поля гибка и подвижна: то, что раньше
входило в фон, может стать фигурой, и наоборот.
По такому же «принципу гештальта»
существует и каждая «фигура»: одни части в ней
выделяются как центральные, другие —
периферические — образуют фон. Таким образом, согласно
гештальтистам, как восприятие, так и все дру-(
гие области психики подчиняются закону цент-
рации: центральные части общего поля или
фигуры воспринимаются как более яркие,
крупные, отчетливые, они переоцениваются во всех
отношениях, что и порождает многие иллюзии.
Изменение центра поля или фигуры ведет к их
радикальному преобразованию. Псрецентрация

220
Психология сознания
и составляет, с точки зрения гештальтистов,
основу движения восприятия, мышления и т. д.
Самый момент перецентрации, изменения геш-
тальта переживается человеком как внезапное
усмотрение новых свойств объектов [Einsicht,
insight].
Анализируя восприятие «фигур», гештальти-
сты подчеркивают, что в поле восприятия
господствуют «хорошие» фигуры — простые,
симметричные, уравновешенные, замкнутые (так
называемый закон прегнантности, т. е. четкости,
законченности формы). Наилучшими, наиболее
уравновешенными фигурами считаются круги и
фигуры с прямыми углами. Гештальтисты
выделили также и ряд других факторов,
способствующих появлению в поле восприятия целостных
фигур: близость отдельных элементов друг к
другу, их сходство по цвету, форме, движению
и т. д.
Один из вкладов гештальтистов в
психологию — доказательство своеобразного и
изначально целостного характера восприятия,
несводимого к ассоциации ощущений. Гештальтисты
ввели новые единицы анализа восприятия —
фигура, фон, прегнантность и т. д. Однако
целостный характер восприятия они объясняют не
целостностью объектов, с которыми имеет дело
человек, но самодвижением психических
структур к уравновешенному состоянию. Такой
идеалистический подход препятствовал выявлению
подлинной природы психических процессов и
определяющих их динамику факторов.
Изучение гештальтистами некоторых
особенностей восприятия образует определенный этап
в развитии взглядов на познавательные
процессы: сначала недифференцированные
представления о восприятии как о дискретной
совокупности ощущений (Вундт, Титченер), затем идеи
Джемса о ядре и обертонах и еще более
дифференцированная картина психической жизни
у гештальтистов. Однако описание этой картины
пронизано в работах гештальтистов системой
спекулятивных объяснений, замыкающихся
целиком в мире психических явлений как особых
сущностей. Вместе с тем, согласно теории геш-
тальта, в феноменальном психическом поле
действуют те же закономерности, что и в любых
физических системах, в электромагнитных
полях. В них возникают напряжения, силы,
определенным образом направленные, изображаемые
при помощи векторов. Системы стремятся
перейти из неуравновешенного состояния в
уравновешенное. В феноменальных полях это якобы
присущее психическим образованиям стремление к
равновесию проявляется в восприятии
«хороших» — уравновешенных фигур. Отрицая
решающую роль предшествующих действий индивида
в решении задач, гештальтисты утверждают, что
внезапная перестройка восприятия проблемной
ситуации, ее «переструктурирование»,
выделение в ситуации новых отношений происходят
просто под давлением напряжений в
неуравновешенных структурах, ведущих к образованию
новых гештальтов, новых феноменальных
структур. Человек, таким образом, оказывается
пассивным носителем феноменальных полей со
свойственными им автохтонными (из них самих
исходящими, самопроизвольно возникающими,
ими самими определяющимися) силами, якобы
достаточными для обеспечения всей динамики
психической жизни.
Описанные гештальтистами формы
мысленной перестройки задач объясняются не
автохтонными свойствами восприятия, а
предшествующей аналитико-синтетической
деятельностью индивида, включающей объекты в новые
связи и отношения. Под давлением убедительной
экспериментальной критики Келер вынужден
был признать определенную роль «проб и
ошибок» в подготовке решения задач.
Сама по себе задача отыскания общих законов
природы и мышления — актуальная задача
философии. Но гештальтисты пытались решить ее
механистическим путем — отрицая
существование качественно новых законов структур на
разных уровнях организации материи и пытаясь
перенести в сферу психики закономерности,
характерные для физических систем. Такое
низведение высшего к низшему проявилось и при
переносе закономерностей восприятия на
мышление.
В гештальтпсихологии игнорируется также
тот факт, что обнаруживаемые в эксперименте
характеристики восприятия и мышления
формируются постепенно в ходе практического
взаимодействия человека с окружающим миром,
что человек учится воспринимать и мыслить.
Навыки восприятия нельзя устранить
требованием отвлечься от прошлого опыта. Поэтому
феноменологический метод выявляет
результаты прочно сложившихся у человека способов
восприятия, наиболее эффективных для
осуществления целей практической деятельности и в
максимальной степени отвечающих
особенностям воспринимаемых предметов.
Рассматривая с дуалистических позиций
отношение психики к мозгу, гештальтисты
объявили феноменальные поля изоморфными
электрическими полями в мозгу, к которым они свели
всю физиологическую деятельность мозга.
Изучение этих полей (биотоков мозга) началось с
1875 г., когда Кетону и В. Я. Данилевскому
удалось применить метод отведения электрических
потенциалов мозга собаки. Факты электриче-

Психология сознания
221
ской активности мозга были использованы
В. Келером для создания антинейронной физи-
калистской теории деятельности мозга. В труде
«Физические гештальты в покое и стационарном
состоянии» [1920] Келер рассматривает кору
больших полушарий как однородную
электролитическую массу, анатомическая структура
которой не играет якобы никакой роли в
психической деятельности. «Процессы в нервах и
нервных полях, — пишет Келер, — настолько ясно
имеют природу реакций в разжиженных
растворах, что их толкование в этом смысле все
более и более укореняется» [1920, стр. 12].
Келеровская теория изоморфизма
феноменальных и физикалистских мозговых полей
предполагает, что в коре мозга существуют как
бы физиологические копии предметов —
пространственные гештальты, отношение частей
которых тождественно отношению частей образа
восприятия — феноменального гештальта. Эта
теория — лример дуалистического решения
вопроса об отношении психики и мозга. Она просто
постулирует существование двух
самостоятельных систем с изоморфными отношениями.
В вопросе об отношении психики к
объективной реальности гештальтисты эклектически
соединяли элементы махизма и кантианство. Коф-
фка следующим образом определял восприятие:
«Когда я говорю о восприятии в следующем
далее очерке, я не имею в виду специфической
психической функции; ...я назвал бы
восприятием письменный стол, за которым я пишу, а
также аромат табака, который я вдыхаю из моей
трубки, или шум уличного движения под моим
окном» [1961, стр. ИЗО].
В других работах Коффка признает
существование «географической среды», независимой и
отличной от «психологического поля».
По мнению Келера, человек всегда имеет дело
лишь с собственными восприятиями, а не с
реальными предметами. Любой ученый имеет в
своем распоряжении лишь феноменальные
гештальты — именно они и составляют содержание
восприятий человека. «Когда кто-нибудь, —
пишет Келер, — в моем присутствии снимает
показания гальванометра, то его наблюдения не
касаются непосредственно гальванометра как
физического предмета, так как они ведь
непосредственно имеют дело с наглядным
результатом внутриорганического процесса, для которого
физический гальванометр дает внешний повод»
[1933, стр. 18]. Келер, таким образом, не
отрицает существования объективного физического
мира. Он лишь утверждает, что «человек не
имеет прямого доступа к физическому миру.
Феноменальный мир содержит весь тот
материал, который прямо ему дан. Таким образом,
наш подход к физической области будет при
всех обстоятельствах состоять из заключений,
которые мы делаем на основе наблюдений за
определенными перцептами или, может быть,
также на основе других опытов; это всегда будет
процедура конструкции» [Келер, 1938, стр. 142].
Черпая первоначально экспериментальный
материал в исследованиях восприятия, теория
гештальта была в дальнейшем распространена
на мышление и в несколько видоизмененном
виде стала основой теории личности у Курта
Левина (1890—1947).
Концепция Левина была развита в 30-х годах
текущего века. Она вобрала в себя некоторые
идеи из работ Фрейда, Мак Дауголла и
представителей поведенчества (бихевиоризма). Следует
отметить, что теория Левина выходит за
пределы так называемой психологии сознания. В этом
проявилась общая логика развития «психологии
сознания». Со второго десятилетия XX в. это
направление не ограничивалось более сферой
изучения лишь осознаваемых человеком
психических явлений. Оно вливается в обширное
направление, получившее название в зарубежной
психологии менталистской психологии
(mental — умственный, психический). Это
направление, крайне неоднородное по методологическим
установкам, охватило функционалистские
концепции, теории неоассоциационизма,
психоаналитические системы и т. д. Объединяет их лишь
одна общая черта — в противоположность
бихевиоризму представители менталистского
направления считают предметом психологии
психическую деятельность, а не совокупность эффектор-
ных, вовне выявляемых реакций организма,
структуры психической жизни, а не строение
поведенческих актов. К этому менталистскому
направлению можно отнести и теорию Левина,
которая, однако, после его переезда в США во
все большей степени испытывала влияние
бихевиоризма.
Левин впервые в истории зарубежной
психологии предпринял экспериментальное изучение
различных сторон личности — ее мотивации, ;
потребностей и т. п. В исследованиях его школы
применялся объективный метод: изучению
подвергалось поведение людей в ситуациях
решения практических задач, построенных так, что
они затрагивали потребности, интересы,
намерения испытуемых. Был изобретен ряд
остроумных методик, выделены и подвергнуты
исследованию такие характеристики личности,
которые ранее вообще не были предметом научного
анализа: уровень притязаний личности, ее
временная перспектива — система ближайших и
отдаленных целей и др. Психологическую
проблематику школа Левина обогатила постановкой

222
Психология сознания
таких важных в теоретическом и практическом
отношении вопросов, как соотношение
потребностей и деятельности, влияние ближайших и
отдаленных целей на уровень продуктивной
деятельности личности, изменение поведения под
влиянием успеха и неудач, изыскание средств
устранения отрицательного влияния неудач на
уровень достижений личности, изучение
условий принятия личностью извне поставленных
целей и т. д. Исследования школы Левина
представляют одну из интересных попыток
преодолеть интеллектуализм, который
сосредоточивается на изучении интеллектуальной стороны
психики человека в ущерб другим ее сторонам.
Левин подверг убедительной критике
ассоциативную психологию, экспериментально показав,
что ассоциации сами по себе не могут быть
движущей силой психической деятельности
человека. Они образуются, актуализируются и
функционируют лишь на основе потребностей,
стремлений, намерений человека.
Левин попытался также исследовать
структуру личности, т. е. представить в целостном виде
взаимоотношение различных ее свойств,
используя в этих целях метод изображения структуры
личности в виде наглядно-пространственной
схемы. Эта схема строится им на основе
понятий топологии — части геометрии, исследующей
свойства форм и взаимного расположения
фигур. Поскольку же топология не включает
понятий о расстояниях и направлениях, играющих
важную роль в поведении, Левин дополняет ее
годологией — наукой о путях, расстояниях и
направлениях. Конструируемая на основе этих
понятий, теория — модель Левина — явно
неадекватно представила то реальное поведение
человека, которое было предметом
экспериментальных исследований. В своей психологической
теории Левин заменяет практическое
взаимодействие реальной личности с предметным и
социальным миром чисто психическими
отношениями духовной личности с феноменальным
миром или «психологическим окружением».
Реальные перемещения личности в физическом
пространстве, ее действия, практически
изменяющие окружающую обстановку,
отождествляются в модели Левина с чисто мысленными
перемещениями. Такая психологизация
реального поведения подрывала и анализ реальной
структуры личности.
Личность Левин изображает в виде круга,
включенного в эллипс — психологическое
окружение. Внутри круг делится на области —
клетки, взаимное расположение которых
изображает, в каких отношениях находятся между собой
разные интересы, потребности, стремления и
другие свойства и переживания личности.
Согласно Левину, у сформировавшейся
личности есть некоторое устойчивое ядро, мало
поддающееся влиянию извне и иерархии сфер,
все слабее связанных с ядром и все легче
изменяющихся под внешним воздействием. У
ребенка схема личности имеет малодифференцирован-
ный характер, но по мере обогащения его
интересов, стремлений, желаний она все более
дробится.
Окружающие личность «объекты», в которых
человек испытывает потребность и к которым
стремится («валентные объекты»), как бы
притягивают личность к себе. Взаимодействие этих
сил (направление которых Левин обозначает
векторами) определяет перемещения или «ло-
комоции» человека в психологическом
пространстве, приближающие личность к ее целям.
Левин подробно исследует и изображает, как
влияют на поведение человека различные барьеры
на пути его движения к цели, каково
взаимоотношение сил мотивации, барьера, близости цели.
Сам по себе структурно-динамический подход
важен для психологической науки тем, что в
нем исходной точкой анализа делается не
сознание и не физический мир, но действительное
взаимодействие человека со средой, в ходе
которого он познает и окружающий мир и себя.
Однако стремление Левина остаться в плане
чисто феноменологического анализа и в то же
время учесть результаты своих экспериментов,
исследующих действительное поведение, делает
его теорию внутренне противоречивой. Он
правильно указывает, что частые непреодолимые
барьеры на пути к целям подавляют
инициативность, вызывают апатию и т. д. Но о каких
барьерах может идти речь в его теории, если под
«локомоциями» Левин понимает стремления
человека, его желания, мечты, движение понятий,
а не реальную деятельность по преодолению
действительных барьеров.
В то же время Левину была свойственна
общая для многих психологов в
капиталистических странах тенденция к психологизации
общественных явлений.
Свои формальные схемы он распространил с
поведения индивида и отдельного коллектива
(малой группы) на всю систему
взаимоотношений людей в обществе, имеющую в своей основе
не психологические, а социально-экономические
закономерности.
Это привело Левина и его сторонников к
реакционным выводам, к представлению о том, что
для преодоления социальных конфликтов и
напряжений нужны не коренные изменения
политико-экономического устройства общества, а
преобразование мотивационной динамики
индивида.

Глава 11
Кризис интроспективной
психологии сознания
В начале XX в. под влиянием запросов
развития научного знания, с одной стороны,
социально-экономических требований — с другой,
наметился кризис интроспективной психологии
сознания.
«Психология сознания» оказывалась
бессильной перед многими практическими задачами,
которые выдвигало развитие
капиталистического производства, требовавшее разработки
средств, позволяющих контролировать
поведение человека, управлять им с целью повышения
производительности труда и извлечения
максимальной прибыли. Интроспективная психология
была беспомощна перед этими проблемами,
разработку которых начали люди, не являвшиеся
психологами (Ф. У. Тейлор). Когда же
психологи принимались за решение практических задач,
они были вынуждены оставить
интроспективный метод и приступить к разработке
объективных методов. Так поступил, в частности,
выдающийся французский психолог Альфред
Бине, создавший тесты для определения уровня
развития интеллекта детей.
Уже в одной из его наиболее
фундаментальных работ — «Экспериментальное исследование
интеллекта» [1903] интроспективный метод
изучения мышления, по существу, отступает на
второй план по сравнению с объективным
анализом продуктов или результатов решения
целой серии предлагавшихся им задач: придумать
окончание незаконченных предложений,
написать сочинение на заданную тему, описать
некоторые происшествия и т. п. Эти эксперименты,
проводившиеся над двумя его
дочерьми-подростками, а также над учащимися начальных школ,
привели Бине к постановке до сих пор крайне
слабо разработанной проблемы различных
мыслительных типов. Он выделил наблюдательный,
или объективный, тип и фантазирующий, или
субъективный, тип.
Как и представители вюрцбургской школы,
Бине считает мыслительную деятельность
качественно своеобразным процессом, несводимым к
своей чувственной основе — образам и
представлениям. Присоединяясь тем самым к
выводам вюрцбуржцев о существовании
«безобразной» мысли, Бине склоняется также к выводу
о возможности существования процесса
мышления, не связанного с речью. К этому
заключению он пришел в результате неадекватной
интерпретации следующих фактов. При
воспроизведении достаточно сложных текстов его
испытуемые заменяли непривычные слова и
сложные грамматические построения
знакомыми и легкими, сохраняя, однако, при этом смысл
прочитанного. Эти результаты доказывают
только то, что мысли могут существовать в
различной словесной форме и переводиться из одной
речевой формы в другую. При этом, однако,
отчетливо обнаруживается влияние речевого
оформления на само содержание мышления —
оно никогда не остается тождественным;
меняются оттенки мыслей, связанные с ними
ассоциации, выражается иное отношение к
происходящим событиям и т. д. В отличие, однако, от
представителей вюрцбургской школы,
признававших наличие «чистой» мысли, не имеющей
никакого материализованного носителя, Бине
предполагал, что безобразное, бессловесное
мышление опирается на определенные
психические установки, имеющие двигательную
природу. (Они были названы им внутренней
мимикой.) Последующие работы Бине показали
возможность исследования мышления
объективным путем — по результатам предъявляемых
субъектам задач.
Поставленный перед необходимостью решить
важный практический вопрос отбора умственно
отсталых детей во вспомогательные школы,
Бине совместно с Т. Симоном создал тесты, т. е.
совокупности задач, для определения уровня
умственного развития детей от 3 до 12 лет. При
этом они исходили из ошибочных теоретических
положений о том, что стадии интеллектуального
развития детей определяются в конечном счете
созреванием ребенка. Пытаясь отделить
природные умственные способности от приобретенных
в школе знаний и умений, эти исследователи
игнорировали тот факт, что и природные
способности формируются и развиваются в различных
видах организуемой взрослыми деятельности
ребенка и в сильнейшей степени зависят от
социальных условий, в которых воспитывается
ребенок. Вместе с тем в данном контексте важно

224
Кризис интроспективной психологии сознания
подчеркнуть, что разработанный Бине способ
предъявления различных по содержанию и
степени сложности задач представлял
оригинальную попытку приложения объективных методов
к анализу высших психических функций
человека.
ПрестиЛ характерного для психологии
сознания интроспективного метода был сильно
подорван также и неудачными попытками
представителей вюрцбургской школы применить его к
изучению высших психических функций.
Теоретическая бесплодность этого метода особенно
наглядно выявилась в дискуссии по поводу
вывода вюрцбургской школы о существовании
«безобразной» мысли.
Оказалось, что противники вюрцбуржцев,
принадлежащие к школе Титченера, пользуясь
интроспективным методом, получили
результаты, прямо противоположные данным
вюрцбургской школы: их испытуемые сообщали о
появлении в ходе мышления речевого процесса,
образов, кинестезических ощущений и т. п. Однако
ни одна из сторон не считала доказательными
результаты самонаблюдения своих оппонентов.
Но ведь метод интроспекции вырастал
непосредственно из традиционного понимания психики
и сознания как особого, замкнутого в себе мира
осознаваемых человеком внутренних процессов.
Отказ от интроспекции требовал иного
понимания и предмета психологии.
Кризис психологии сознания был подготовлен
также и результатами исследований в области
невропатологии и психиатрии, особенно широко
развернувшихся во Франции еще задолго до
начала кризиса. Эти исследования убедительно
доказали, что у человека существуют
неосознаваемые психические явления. Область
бессознательного была подвергнута клиническому и
экспериментальному анализу. Обширные
исследования развернул Шарко (1825—1893), под
руководством которого начали работать и
выдающийся французский психолог Пьер Жане
(1859—1947) и основатель психоанализа
Зигмунд Фрейд (1856—1939).
В 1889 г. Жане опубликовал труд
«Психологический автоматизм», где было тщательно
описано поведение пациентов, страдающих истери-
Функциональная психология возникла как
попытка совместить принцип психологии
сознания с дарвиновской эволюционной теорией и
выдвинутым ею принципом приспособления к
среде.
В Америке основными представителями
ей. Больные правильно выполняли приказы
экспериментаторов, их действия носили
разумный характер, но в то же время они совершенно
не сознавали своей деятельности. Около 1900 г.
начинает развивать свою психоаналитическую
теорию Фрейд, выдвинувший в качестве
центральной проблемы психологии изучение вопроса
о соотношении сознательного и
бессознательного в психике человека.
Таким образом, в начале XX в.
экспериментальное изучение психики вело к утверждению,
что психология не может быть определена как
наука о сознании.
Сильное влияние на новую ориентацию
психологии оказало эволюционное учение Ч.
Дарвина (1809—1882). В 1859 г. вышел в свет его
основной труд «Происхождение видов путем
естественного отбора», а в 1871 г. —
«Происхождение человека и половой отбор». Эволюционная
теория Дарвина убедительно доказала
невозможность рассматривать психические явления
в отрыве от окружающей среды, от
приспособительной деятельности живого существа.
Учение Дарвина ставило вопрос о роли психики в
жизни организмов.
Под воздействием эволюционной теории
начали развертываться исследования психики
ребенка и животных. Эти работы (В. Прейера,
Л. Моргана, Э. Торндайка), исключавшие
возможность применения интроспекции,
обусловили применение объективного метода в
психологии и укрепляли генетический и
сравнительный подход к психике человека.
Все эти разнообразные влияния определили
возникновение в психологии ряда новых
психологических теорий, представители которых
пытались дополнить или заменить психологию
сознания новой концепцией психики.
Среди вновь возникших теорий широкое
распространение и развитие получили
функциональная психология, гормическая психология
Мак Дауголла, психоанализ Фрейда,
объективная психология Анри Пьерона и
бихевиоризм.
Одной из главных проблем, которые так или
иначе решались этими теориями, был вопрос об
отношении психики и поведения.
1. Функциональная психология
функционализма явились Энджелл (1869—
1949) и Kapp (1873—1954); тесно примыкают
к ним Болдуин (1861—1934), Скрипчер (1864—
1927) и другие. Идеи функционализма
развивали во Франции Рибо (1839—1916) и Бине
(1857—1911), в Швейцарии — Клапаред

Кризис интроспективной психологии сознания
225
(1878—1940). Центральное место в этом
направлении заняло положение о приспособительной
функции сознания, психических феноменов, об
их необходимом участии в регуляции поведения
живого существа. Некоторые идеи
функциональной психологии были уже заложены в
трудах Джемса, доказывавшего, что процессы
сознания возникли и сформировались в ходе
эволюции как факторы, обеспечивающие
адаптацию действий живых существ к окружающим
условиям. Важную роль в оформлении
функционализма сыграла статья Джона Дьюи (1859 —
1952) «Понятие рефлекторной дуги в
психологии» [1896]. Дьюи выступает против расчленения
психической жизни человека на отдельные
рефлекторные дуги и распространенного в то время
понимания рефлекторной дуги как состоящей
из стимула (ощущения), центральной
деятельности (идеи) и моторного разряда (действия).
В этой схеме, как совершенно очевидно,
выпадает первое важнейшее звено рефлекса —
раздражение, поступающее от реально существующего
предмета. Но не против этого выступает Дьюи.
Разбирая пример ребенка, обжигающего руку о
пламень свечи, Дьюи доказывает, что само
ощущение света возникает в результате
двигательной активности ребенка — движения его
тела, головы и глаз относительно источника
света. Отсюда Дьюи заключает, что «мы начинаем
не с сенсорного стимула, но с сенсомоторной,
оптико-окулярной координации и что в
определенном смысле именно движение является
первичным, а ощущение — вторичным; движение
тела, головы и мускулов глаз детерминирует
качество того, что испытывается. Иными
словами, реальным началом является акт видения.
Это усмотрение, а не ощущение света» [1896,
стр. 358—359]. Правильно утверждая, что уже
ощущение является результатом рефлекторного
акта, Дьюи, но существу, отрицал
детерминирующую роль реального светового раздражителя в
ответной активности ребенка. Доказывая, что
и само схватывание горящей свечи является
сложной сенсомоторной координацией, Дьюи
показывает, что эта последняя, в свою очередь,
является условием возникновения нового
опыта — ожога, вызывающего не только новые
действия, но и меняющего качество восприятия
свечи. Отсюда он делает вывод, что рефлекторная
дуга в действительности действует как кольцо,—
вывод, который задолго до того был сделан
И. М. Сеченовым, но для последнего началом
нового рефлекторного цикла является
предметный результат рефлекторного действия, тогда
как для Дьюи — само действие организма.
Поэтому положение Дьюи о том, что ощущение не
является отдельным элементом психической
жизни, но лишь фазой в рефлекторном кольце,
указывающей на типичные условия
деятельности и обеспечивающей адаптацию к ним актов
организма, получило идеалистическую и
телеологическую интерпретацию.
С точки зрения функционализма основной
задачей психологии является не анализ
содержания сознания, но выяснение того, какую роль в
приспособительном поведении играют те или
иные психические процессы. С этих позиций
восприятие, мышление, внимание
рассматриваются не как статические психические
образования, но как активные специфические операции
организма, подготавливающие адаптацию
индивида к среде. Психические функции были
объявлены особой формой жизнедеятельности
организма, не менее естественной, чем
физиологические функции, и так же, как эти последние,
обеспечивающей выживание организмов.
Выражая эти идеи, Джемс Энджелл, глава чикагской
функциональной школы, следующим образом
определяет задачи функциональной психологии:
«Для меня сущностью того, что я понимаю под
функционализмом и выдвигаю против
психологического атомизма или косного
структурализма, является следующее: анализировать и
описывать главные аспекты умственного опыта и
пытаться ввести их в контекст физического
организма, делать это в общей атмосфере
признания необходимости адаптивного поведения и
пытаться каждый раз раскрывать, какую
специфическую службу выполняют сознательные
процессы по отношению к этим адаптивным
актам» [1936, стр. 27].
Такого же определения придерживался и
европейский представитель функционализма Кла-
паред. Функциональная психология, пишет он,
«рассматривает психические явления, в
основном, с точки зрения их функции в жизни, их
целостного места в ансамбле поведения в любое
данное время» [1930, стр. 63]. Выяснение
различной роли разных аффективных состояний в
адаптивном поведении индивида позволило Кла-
пареду отделить явления эмоций от феномена
чувств: в отличие от адаптивной мобилизующей
роли эмоций чувства возникают в условиях
невозможности осуществить адекватное
ситуации поведение и ведут к его катастрофической
дезорганизации. По мысли представителей
функционализма, умственные процессы или
сознание появляются в том случае, когда на пути
поведения возникают неожиданные
препятствия, когда должны быть установлены новые сен-
сомоторные связи или координации. Прочное-
образование последних позволяет постепенно
исчезнуть «умственному аспекту» процесса
приспособления, что приводит в конце концов

226
Кризис интроспективной психологии сознания
к полной автоматизации выполняемой
деятельности.
Функциональная психология, таким образом,
стала рассматривать психические явления как
«часть общего потока биологических сил» в их
естественной связи с действиями человека
относительно окружающей его среды. Однако
признание регулирующей роли психики в
поведении вступало в работах некоторых
функционалистов в вопиющее противоречие с решением
ими вопроса об отношении психики и мозга с
позиций психофизиологического параллелизма.
Если психические процессы протекают лишь
параллельно физиологическим, каким образом
первые из них могут воздействовать на
поведение? Отвечая на этот вопрос в своей научной
автобиографии, Энджелл утверждает, что
положение о параллелизме умственного и
физиологического было выдвинуто не как
«метафизическая», т. е. философская, позиция, но лишь как
удобная формула, позволяющая изучать
психику отдельно от исследования физиологии мозга.
«Психология сознания» поставила в центр
анализа осознаваемые психические процессы, в
основном познавательные. В отличие от этого в
системе английского психолога (в дальнейшем
переехавшего в США) Мак Дауголла (1871 —
1938), называемой гормичсской психологией, на
передний план был выдвинут новый, побудн-
телыю-мотнвационный аспект психики,
изучение взаимоотношений которого с
познавательными процессами трактовалось как путь к
исследованию целостной структуры личности.
Философские позиции Мак Дауголла
характеризуются отчетливо выраженной идеалистической
направленностью. Сближение психологии с
биологией, характерное для начала XX в., внесло в
психологию материалистическую струю, так как
позволило рассматривать психические явления
как естественные проявления
жизнедеятельности организмов «в общем потоке биологических
сил» (Энджелл). Но это сближение открывало
дорогу для проникновения в психологию не
только материалистических, но и
идеалистических биологических теорий. Одной из таких
теорий, оказавших сильное влияние на Мак
Дауголла, была теория Ганса Дриша (1867—1941).
Основное положение Дриша гласило, что
явления жизни управляются якобы нематериальной
силой — энтелехией. Подчеркивая важность
этой теории Дриша, Мак Дауголл в
«Автобиографии» пишет, что у него уже давно
появилось убеждение в неверности «механистической
Но теория психофизиологического параллелизма
по своему существу эпифеноменалистская, она
в любом понимании противоречит исходным
положениям функционализма.
Признание регулирующей роли психики в
поведении содержало в себе доказательство того,
что путем объективного метода через
исследование поведения возможно исчерпывающее
изучение психики. Однако представители
функционализма не реализовали те возможности,
которые были заложены в их же постулатах.
Признавая, что психика регулирует поведение,,
функционалисты были далеки от постановки
вопроса об обратном влиянии
практического взаимодействия организма со средой на
психику.
В работах функционалистов далее говорилось
лишь о приспособлении индивида к требованиям
среды. Образ человека — созидателя,
преобразующего в соответствии со своими замыслами
окружающий мир, был чужд функциональной
психологии.
2. Гормичесиая психология
биологии» и что работы Ганса Дриша полностью
подтвердили это убеждение. Мак Дауголл
откровенно заявляет, что, работая в области
психологии, он ставил перед собой задачу создать
теорию, которая отвечала бы научным данным и в
то же время согласовывалась бы с религией.
Этому согласованию и должна была помочь
система Дриша, ибо, как пишет Мак Дауголл,
наша задача не могла быть выполнена, пока
биологическая наука строилась на
механистических принципах [1930, стр. 191].
Идеализм сказывается и в толковании Мак
Дауголлом психической деятельности как
особой энергии. «Мы должны постулировать, —
пишет он, — некоторую энергию, которая
подчиняется законам, не полностью тождественным
законам энергии, сформулированным
физическими науками» [1933, стр. 10]. Эту энергию,
продолжает он, мы можем назвать умственной
или гормической, т. е. имманентно
направленной на некоторую цель. Все эти положения
вполне закономерно привели Мак Дауголла к
принятию теории эмерджентной эволюции (от
англ. emerge — возникать, появляться).
Согласно этой теории, возникшей в 20-х годах
текущего века, появление в ходе эволюции новых
качеств и свойств происходит под влиянием
особой сверхприродной силы.
Единственным «аргументом» Мак Дауголла,
выдвигаемым в защиту его представлений о
существовании особой умственной энергии и ее

Кризис интроспективной психологии сознания
227
в конечном счете сверхъестественного
происхождения, является тот факт, что психика
подчиняется иным законам, нежели законы физики
или химии. В основе этого аргумента лежит
механистическое понимание материи как
ограниченной лишь некоторыми ее простейшими
формами — отрицается бесконечное
многообразие материи и ее свойств. Именно такое
упрощенное понятие материи и привело к кризису
физики в начале века — в годы, когда стала
формироваться концепция Мак Дауголла.
Качественное своеобразие психических явлений
доказывает лишь несостоятельность
механистической концепции мира и направляет науку на
поиск условий и законов появления психики, в
то время как апелляция к силам, стоящим
якобы над природой, закрывает научные пути
решения этой проблемы.
Уже в ранних своих работах Мак Дауголл
определяет психологию как науку, задачей
которой является исследовать и объяснить
поведение человека с целью успешно его
регулировать и приспосабливать к меняющимся
обстоятельствам. Поведение же мотивируется и
ориентируется умственной или психической
структурой, строение и функции которой
должен изучить психолог. В этой структуре Мак
Дауголл выделяет два аспекта — побудительно-
мотивационный и
познавательно-исполнительный. Пытаясь выяснить природу первого из них,
Мак Дауголл в своих ранних работах
определяет его как совокупность инстинктов, наделенных
«горме» (греч. horme — побуждение), т. е.
стремлением к определенной цели. Именно
«горме», по словам Мак Дауголла, придает
целенаправленный характер поведению человека, и,
соответственно, инстинктивное действие «есть
ключ к пониманию человеческого поведения»
[1923, стр. 70]. Разум же, поясняет Мак
Дауголл, «подобно всем другим формам
интеллектуального процесса, является лишь слугой
инстинктивных импульсов» [там же, стр. 215].
Мы видим, таким образом, что главная роль
в регуляции человеческого поведения отводится
не общественно-историческим, а биологическим,
инстинктивным силам.
Однако в своих позднейших работах Мак
Дауголл подвергает пересмотру тезис об
инстинктивной основе деятельности человека и вводит
для обозначения основных единиц мотивацион-
но-побудительной сферы психики термин
«propensity», т. е. склонность к чему-то. По своему
содержанию этот термин соответствует понятию
потенциальной потребности. Единицами
второй — познавательно-двигательной — сферы
психики Мак Дауголл считает способности.
Подразделяя их на познавательные и
исполнительные, Мак Дауголл подчеркивает условность
такого деления, так как каждая познавательная
способность имеет, по его словам, естественный
способ выражения в определенных реакциях, а
всякая двигательная способность включает в
качестве своей регулирующей части
чувственные впечатления.
Инстинктом Мак Дауголл называет теперь
узкую врожденную связь склонности
(propensity) с определенной способностью. Подвергнув
экспериментальному изучению так называемую
инстинктивную деятельность животных, он
приходит к выводу о гибкости инстинктивного
действия, способного выполняться в соответствии с
меняющимися условиями окружающей среды.
Каждый акт любого животного, пишет Мак
Дауголл, до некоторой степени предписывается
наследственной организацией, но эта организация
такова, что дает возможность развернуться
процессу адаптации. Поэтому Мак Дауголл считает
неправомерным противопоставлять инстинкт
интеллекту: «все поведение животных является и
инстинктивным, и интеллектуальным» [1933,
стр. 32]. В усложнении связей склонностей со
способностями Мак Дауголл видит один из
важнейших принципов развития структуры
психической жизни. У человека, в отличие от
животных, одна и та же склонность обычно бывает
связана с самыми разнообразными
способностями и, наоборот, одна определенная способность
может служить многим склонностям. И
склонности, и способности могут складываться в более
или менее обширные ансамбли, которые, в свою
очередь, могут объединяться в системы.
Усложнение заключается и в качественном
разнообразии порождаемых склонностями (на высшем
уровне развития ) аффективно-побудительных
состояний. Если у животных актуализация
склонности вызывает лишь импульс, тенденцию
или влечение (drive), то у человека появляются,
кроме того, желания, мотивы, намерения.
«Мотив, — пишет Мак Дауголл, — есть тенденция,
действующая на уровне осознаваемого,
рефлективного действия» [там же, стр. 135], а
«намерение— это желание, принятое и одобренное
после сознательного размышления» [там ж е,
стр. 137].
Развитие психической структуры отличается
все более дифференцированной связью
склонностей с окружающими объектами. Во всякой
склонности или потенциальной потребности уже
заключено, согласно Мак Дауголлу,
предвосхищение некоторого класса объектов, которые и
являются целью поведения, мотивируемого этой
склонностью. Достижение и обладание этими
объектами вызывают положительные, а
отсутствие их — отрицательные эмоции. На уровне

228
Кризис интроспективной психологии сознания
животных, где господствуют инстинкты, весь
класс определенных объектов может вызывать
эмоциональную реакцию. В отличие от этого у
человека склонность избирательно связывается
лишь с одним или с некоторыми из объектов, в
принципе адекватных данной склонности. Эта
избирательная связь означает превращение
эмоций в чувства (sentiments). Чувство понимается
Мак Дауголлом как приобретенная организация
психических явлений, как результат научения.
В чувство необходимо включены
познавательные компоненты — способности,
соответствующие объекту чувства. Чувство предстает как
аффективно-иознавательно-мотивационная
система, выступающая как единица психической
жизни.
Перечисляя некоторые характеристики
чувств, Мак Дауголл упоминает среди них одну,
которая должна быть выделена в качестве
ведущей и определяющей роль чувства в
деятельности и личности человека. Чувства, говорит он,
связаны с отдаленными — и следовало бы
добавить: основными — целями человека. Именно
поэтому чувства обусловливают постоянство
поведения человека — через постоянство его
мотивов.
Кроме чувств Мак Дауголл выделяет еще
подчиненные им познавательно-аффективные
образования, которые носят название «вкусы»
(tastes) . Специфика их заключается в том, что они
связаны не с целями, а со средствами
достижения целей. Сформировавшись, они определяют
пути и приемы достижения человеком целей.
Анализ дальнейшей организации чувств и
вкусов приводит Мак Дауголла к исследованию
структуры личности, поскольку личность
характеризуется прежде всего системой целей,
выступающих в качестве основных мотивов всей
деятельности человека, и способами достижения
целей. Система целей — средств позволяет
судить о системе ценностей человека, об его
позициях и отношениях к себе, обществу, другим
людям. Согласно Мак Дауголлу, совокупность
чувств-вкусов образует одну из пяти основных
подструктур личности — характер. Чем более
синтезирована организация чувств-вкусов, тем
цельнее личность, тем сильнее характер
человека.
В качестве второго компонента личности Мак
Дауголл выделяет интеллект как совокупность
Объективная психология, как называл
систему своих взглядов, подобно В. М. Бехтереву в
начальный период его научной деятельности,
способностей. Поскольку у человека способности
могут функционировать на службе самых
различных склонностей, интеллект приобретает
относительную независимость от характера.
Третьим компонентом личности Мак Дауголл
считает темперамент, определяемый им как те
личностные качества, которые детерминируются
химическими влияниями метаболизма тела,
воздействующими на мозг или нервную систему.
С темпераментом Мак Дауголл связывает
степень экспрессивности личности, утверждая в то
же время, что на формирование этой черты
значительное влияние оказывают условия
воспитания и процесс самовоспитания личности.
В соответствии с основным делением
психической структуры на способности и побуждения
Мак Дауголл выделяет в качестве четвертого
компонента личности систему диспозиций
(предрасположений). Диспозиция, по его
словам, это сумма врожденных склонностей
человека, изменившихся но своей относительной
силе под влиянием обстоятельств жизни.
Менее определенной является пятая
подструктура личности, которая носит название «нрав»
(temper) и характеризует протекание
тенденций, порождаемых склонностями —
потребностями. В эту подгруппу Мак Дауголл относит
такие качества личности, как настойчивость,
упорство, аффективность. Эти черты, однако, с
большим основанием могут быть отнесены к
характеру, а не к самостоятельной подструктуре
личности.
Система Мак Дауголла представляет попытку
преодолеть трактовку психики как
совокупности отдельных функций и наметить личностный
подход к изучению психических процессов,
явлений и состояний, выявить динамическую
структуру психической жизни. Ключом к
раскрытию этой структуры он делает мотивы, цели
и способы (средства) их достижения. Однако в
целом эта теория игнорировала те факторы,
которые придают человеческой личности ее
своеобразное строение. Основной характеристикой
человека оказывалась не
социально-обусловленная деятельность, а приспособительное
поведение, биологическое по своей природе.
Психология в представлении Мак Дауголла базируется
на биологии, притом биологии виталистического
толка, не совместимой с естественнонаучным
пониманием жизнедеятельности.
3. Объективная психология А. Пьерона
видный французский психолог Анри Пьерон
(1881 — 1964), сложилась в первом десятилетии
XX в.

Кризис интроспективной психологии сознания
229
По Пьерону, живые существа имеют два
фундаментальных свойства или способности —
способность ощущать, испытывать внешние
воздействия и способность действовать,
осуществлять практический контакт с окружающим
миром. Под несомненным влиянием рефлекторной
теории И. П. Павлова Пьерон выдвигает тезис
о том, что эти две стороны живого существа
образуют единство — психика и действие
неотделимы друг от друга. Отсюда вытекает
основной тезис о том, что все психологические
термины должны получить двойное значение: извне
наблюдаемых характеристик действия и
внутренних, субъективных состояний (психических
явлений, переживаний человека). Подходя к
психике с эволюционной точки зрения и
выясняя ее роль в жизни организма, Пьерон
подчеркивает, что она служит для регуляции
поведения, для ориентирования организма в
окружающем мире.
Это положение уже выступало как
центральное в функциональной психологии. Но у Пьеро-
на оно приобретает иное, более диалектическое
содержание, поскольку регулирующую роль
психики Пьерон выводит из ее особого
отношения к окружающей организм среде: психика
является как бы особой формой существования
среды внутри организма. На определенной
ступени развития органического мира внешние
воздействия, подчеркивает Пьерон, могут
направлять адекватные им действия живых существ,
только превращаясь внутри организмов в особые
явления — ощущения. «Мы рассматриваем
ощущения, — пишет Пьерон, — как
элементарные формы включения в регуляцию
поведения воздействий среды (стимуляций)» [1953,
стр. 5].
Выражая мысль о необходимости
рассматривать психику в единстве с извне наблюдаемой
активностью живых существ, Пьерон в 1908 г.
выдвинул тезис о том, что предметом психологии
является поведение. Развивая этот тезис в более
поздних работах, он пишет: «С самого начала
формирования моей мысли я отказался от
субъективного исследования явлений сознания и
утвердил законность той биологической науки о
формах поведения человека и животных,
которая была в моих глазах психологией еще до
того, как начал распространяться
психологический «бихевиоризм», который Дж. Уотсон
объявил специфически американским и специфика
которого состоит лишь в преувеличениях,
нередко просто детских» [1958, стр. VIII].
Пьерон далек от бихевиористского понимания
психологии. Под поведением он понимает
единство регулирующей — психической — и
исполнительной, двигательной стороны в характерном
для высших животных типе их взаимодействия
с окружающим миром.
Идеи Пьерона об единстве психики и действия
были близки взглядам других французских
психологов, в частности Пьера Жане, который,
определяя психологию как науку о поведении,
предостерег против понимания этого термина
в духе бихевиоризма. С этой целью Жане и
предложил различать понятия «comportement» и
«conduite». Первое относится к совокупности
извне наблюдаемой активности организма,
второе обозначает образ действия или
осмысленную, наполненную психологическим
содержанием деятельность живого существа. Именно
она и является предметом психологии. Тезис о
неразрывной связи сознания и деятельности был
развит также в работах Анри Валлона (1879—
1964), Жана Пиаже (1896), Иньяса Мейерсона
(1881) и других.
Изложенные выше исходные представления
Пьерона обусловили защиту им объективного
метода в психологическом исследовании —
выявление закономерностей психической
деятельности через изучение реакций организма в
варьируемых условиях. Предлагая отбросить
интроспекцию, Пьерон пишет: «Вместо того
чтобы пытаться исследовать само по себе
умственное явление, которое представляет собой отдачу
действия среды на меня и подготавливает мои
собственные реакции, я могу обратиться к
реакциям сходных со мной существ, которые
являются для меня таким же объектом ощущения,
как и все другие события в физическом мире»
[1958, стр. 46].
Защищая объективный метод, Пьерон
анализирует интроспекцию с генетической точки
зрения, вскрывая условия ее появления и развития
у человека. Сторонники интроспективной
психологии предполагают, что в сообщениях о
результатах самонаблюдения содержатся уникальные
сведения о тончайших субъективных, доступных
лишь самому переживающему психических
феноменах. Но как же ребенок приобретает
способность обозначать словами свои переживания?
По мнению Пьерона, этот процесс
принципиально ничем не отличается от усвоения названий
окружающих предметов: подлежащий
наименованию предмет должен быть объектом внимания
ребенка и взрослого, который и сообщает
ребенку его название. Применительно к психическим
явлениям возможность их наименования
обеспечивается тем, что они протекают всегда в
единстве с извне наблюдаемыми проявлениями.
Увидев, что ребенок упал и плачет, мать
говорит, что ему больно, спрашивает, где болит.
Когда ребенок задумчив, она спрашивает, о чем
он думает. Следовательно, интроспекция, заклю-

230
Кризис интроспективной психологии сознания
чает Пьерон, имеет социальное происхождение,
ее содержанием может быть лишь то, что
некогда стало предметом осознания самого человека
в результате реакции на это явление других
людей. Поэтому лишь исследование различных
действий человека позволяет выявить все новые
и прежде не осознаваемые самим человеком
стороны его психики.
Уже в этом анализе интроспекции
проявляются мысли Пьерона о формировании психики
под воздействием социальной среды.
Существенное развитие эти мысли получают в его
работах 50-х годов [1959]. Принцип
обусловленности психики индивида взаимоотношениями
с другими людьми Пьерон критически заостряет
против расистских теорий, доказывая, что все
существующие в настоящее время на земле
люди способны к усвоению всех наивысших
достижений цивилизации и к активному
участию в ее дальнейшем развитии.
Говоря о вкладе Пьерона в теорию ощущений
и восприятий, выделим некоторые положения,
имеющие общетеоретическое и методологическое
значение. Большое внимание Пьерон уделяет
активной роли организма в процессе его
взаимодействия со средой. Внешние воздействия,
согласно Пьерону, оказывают на организм прежде
всего «кинетогеиное» влияние (от греч. kineti-
kos — относящийся к движению),
сказывающееся в поддержании общего уровня деятельности
организма. Изменения стимуляции, введение
новых раздражителей оказывают «просексиен-
ное» (от лат. prosequir — исследовать,
преследовать) влияние, проявляющееся в
«исследовательской ориентации», которая является%
эффективным средством определения порога
ощущения данного раздражителя. Наконец,
происходит включение «гормогенной» (от греч.
hormé — желание, стремление) регуляции,
придающей реакции организма аффективную
окраску. Эти формы активного ответа
организма на внешние воздействия позволяют
сформироваться более высокому уровню поведения,
адаптированному к сложному предметному и
социальному миру. Называя его «агогенным» (от
лат. ago — приводить в движение, действовать),
Пьерон видит его отличие в том, что оно
регулируется уже не раздражениями, а
ощущениями и восприятиями — результатами интеграции
корковыми механизмами поступающих через
органы чувств различных сведений об
окружающем мире.
В своих исследованиях Пьерон показывает,
что уже элементарные ощущения возникают
в результате активного отношения организма
к воздействиям извне. Эта активность
заключается в функционировании моторных
элементов органов чувств, в работе мышц, в
движениях. На каждом этапе развития нервной системы
ответные, все более вариабельные реакции
являются необходимым условием дальнейшей
передачи полученных сведений коре, где этот
процесс, включаясь в уже сложившиеся
ассоциативные системы, обусловливает появление
ощущений.
Эти выводы Пьерона перекликаются с
положениями рефлекторной теории психики,
согласно которой законы формирования
восприятия подчиняются законам образования условных
связей. Но основное внимание в своих работах
Пьерон уделял выяснению зависимости
ощущений от характеристик раздражителей — их
интенсивности, продолжительности, качества,
места расположения, появления в тех или иных
условиях, сочетаниях, связях. Следует, однако,
отметить, что положение о рефлекторных
механизмах, обеспечивающих возникновение
ощущения, оставалось для него чаще всего
лишь теоретическим фоном исследования.
Придерживаясь материалистической линии,
Пьерон доказывал, что ощущения и восприятия
являются формами познания человеком
окружающей среды, что они содержат адекватные
этой среде сведения о свойствах предметов и их
отношениях. «Количественные данные,
доставляемые ощущениями, — пишет Пьерон, —
служат нам для оценок объективных интенсивно-
стей. Когда мы прикидываем на руке вес
объекта, мы хотим оценить именно его вес;
субъективные данные имеют значение и
перцептивную ценность для нашего познания мира»
[1953, стр. 84]. Благодаря своим ощущениям
человек познает и качественное богатство
окружающего мира. «Качественные элементы,
доставляемые ощущениями, играют
существенную роль в наших чувственных знаниях,
которые обеспечивают идентификацию хорошо
определенных объектов или существ; вкус
пищи, голос друга, желтый цвет поля спелой
ржи... могут направлять наше поведение» [там
ж е, стр. 90].
Ощущение, по его определению, есть
специфический корковый «ответ, адекватный
природе, месту, продолжительности и интенсивности
стимула» [Пьерон, 1945, стр. 411].
Эта характеристика отношений ощущений и
восприятий к окружающему миру носит уже
гносеологический характер и представляет
собой философский вывод из богатейших
эмпирических исследований Пьерона. Однако, отступая
от стихийно материалистических выводов,
Пьерон эклектически соединяет с ними
положения, отразившие влияние физиологического
идеализма Иоганна Мюллера. Он приводит

Кризис интроспективной психологии сознания
231
результаты своих экспериментов по изучению
воздействия одного и того же раздражителя на
различные органы чувств. Так, например,
пишет Пьерон, колеблющийся камертон, ручка
которого опирается на кость черепа, порождает
одновременно слуховые ощущения и ощущения
вибрации. По словам Пьерона, эти опыты
доказывают правильность «принципа
специфической энергии сенсорных нервов Й.
Мюллера», который должен «уважаться как
непререкаемая догма». Так же безоговорочно Пьерон
принимает и другие постулаты Мюллера,
трактующие в духе физиологического идеализма
гносеологическое значение ощущений.
«Ощущения, — пишет Пьерон, — образуют
биологические символы внешних cpijil действующих на
организм, но они не могут иметь с этими силами
большего сходства, нежели то, которое
существует между самими этими ощущениями и
словами, которые их обозначают в символической
системе языка, служащего социальным
отношениям людей друг с другом» [там ж е,
стр. 412—413]. Логическим следствием из этого
лишенного оригинальности вывода является
утверждение Пьерона, находящееся в
разительном противоречии с другими положениями его
теории. «Когда мы наслаждаемся заходом
солнца,— продолжает Пьерон,— или
музыкальной симфонией, мы общаемся не с природой, а
сами с собой, хотя усилия некоторых
метафизиков и направлены на поиск реального
соответствия между нашей субъективной вселенной
и реальным миром» [там же, стр. 413].
Человек тем самым оказывается замкнутым в мире
своих восприятий, отделен ими от окружающего
мира.
Хотя Пьерон в отличие от Мюллера, которому
был чужд такой подход, и рассматривал психику
как звено во взаимодействии организма со
средой, считая, что все сенсорные аппараты
сформировались под непосредственным влиянием
качественного многообразия окружающего мира,
однако в его работах генетическое объяснение
сосуществует с «законом» И. Мюллера. Такая
рядоположность взаимоисключающих
философских позиций характерна для многих
естествоиспытателей, не придерживающихся
сознательно какой-то определенной философской системы.
Признавая научную значимость ряда
положений Пьерона, касающихся связи психики и
поведения, развития ощущений и восприятий
в филогенезе, зависимости ощущений от
внешних воздействий, механизмов формирования
чувственного познания, следует вместе с тем
подчеркнуть ограниченность его теории.
Исследования Пьерона касаются преимущественно
раскрытия закономерностей приспособительного
поведения. И хотя он высказывает положение
о социальной обусловленности психики
человека, последний не выступает у него в своей
основной социальной функции как созидатель,
творец, преобразователь окружающих условий.
Поэтому положение о роли практической
деятельности человека з развитии его ощущений и
восприятий, эпизодически встречающееся в
работах Пьерона, не стало методологическим
базисом его исследований.

Глава
Бихевиоризм
Во втором десятилетии XX в. возникло
бихевиористское направление, представители
которого объявили предметом психологии не
психику, а единственно поведение, понимаемое как
совокупность извне наблюдаемых эффекторных,
преимущественно двигательных, реакций.
Сознание же и психика были квалифицированы
как фиктивные понятия.
В формировании бихевиоризма значительную
роль сыграла возникшая в сравнительной
психологии сильная реакция против антропомор-
физации психики животных и стремление
изучать действия последних в естественных и
искусственно созданных ситуациях
(«проблемных клетках»), не прибегая к понятиям об
идеях, размышлении или разуме животных.
В переходе зоопсихологии и вместе с тем общей
психологии на путь объективного научного
исследования определенное значение сыграли
работы Эдварда Торндайка (1874—1949).
Разрабатывая методику своих экспериментов, Торн-
дайк пошел по существу по тому же пути, что и
исследователь памяти Эббингауз. Последний
свел до минимума возможность осмысленного
запоминания, предт>являя испытуемым
бессмысленные слоги. Торндайк же
сконструировал клетки, снабженные щеколдами, петлями
и вертушками, которые были для исследуемых
им животных (в основном кошек) совершенно
новыми и непривычными, с трудно уловимыми
соотношениями частей. Наблюдая за
действиями животных в этих ситуациях, Торндайк
пришел к заключению, что весь интеллект
животных сводится к нецеленаправленным импуль«
сивным пробам и ошибкам, приводящим в
конце концов к закреплению того движения,
которое предшествовало освобождению кошки
из клетки, или, говоря словами Торндайка,
к <гстусТоянию удовлетворения». Отрицая, что
понятие интеллекта животных может иметь
какое-либо иное значение, он пишет: «До
приматов мы не имеем практически ничего,
кроме инстинктов и индивидуального
приобретения путем импульсивных проб и ошибок»
[1898, стр. 63]. Это «индивидуальное
приобретение» Торндайк называет ассоциациями^
"предупреждая, однако, что подобный термин
означает не связь идей, но «коннексии» между
импульсом к некоторому действию и нерасчле-
неыным, смутным восприятием проблемной
ситуации. Хотя в своей первой [1898] и
последующих многочисленных работах, относящихся
уже к области педагогической психологии [1931,
1935], Торндайк оперирует психологическими
терминами, такими, как внимание, сознание,
удовлетворение и т. п., он часто пытается либо
выразить их физиологическим языком, либо
определить через внешнее поведение индивида.
Так, в труде «Психология научения» [1913] он
описывает удовлетворение как такое состояние,
относительно которого животное не делает
ничего, чтобы избежать его, и, наоборот, часто
совершает то, что ведет к появлению этого
состояния. Сформулированные им на основании
изучения животных закономерности
приобретения индивидуального опыта, а точнее —
формирования весьма специфических навыков
Торндайк уже в первом десятилетии XX в. перенес
на процесс научения у человека. Борьба с
антропоморфизмом вылилась в явную
тенденцию к «анимализации» человека. В качестве
законов научения Торндайк называет закон
упражнения, закоп эффекта и закон готовности.
Первый из них гласит, что чем чаще
повторяются действия, тем прочнее они закрепляются.
Второй указывает на важнейшую роль
«награды и наказания» в упрочении или ослаблении
образующихся связей. Третий говорит о
влиянии готовности физиологического субстрата
проводить те или иные импульсы. Здесь
Торндайк пытается учесть роль внутренних условий
в образовании новых «коннексии». В ходе
дальнейших исследований Торндайка закон
упражнения по существу вошел в содержание закона
эффекта, поскольку оказалось, что никакое
число повторений действия не ведет к его
закреплению, если индивиду не известен
результат действия. Эти исследования привели
Торндайка к выводу о «подтверждающем» и
информирующем влиянии награды. Оказалось
также, что наказание не ведет к угасанию
предшествующего ему действия, но лишь
затормаживает его внешнее проявление — вывод,
имеющий важное практическое значение.

Бихевиоризм
23*
Кроме этих трех основных принципов
Торндайк выдвинул еще целый ряд более
частных правил научения — о выполнении
приобретенного действия в новой ситуации, которая
содержит элементы, тождественные ситуации
обучения; о более легком воспроизведении
действий в том порядке, в котором они
заучивались, нежели в обратном, и другие, среди
которых особенно широкое распространение
получил принцип «смещения ассоциаций». Согласно
ему, действие, приводящее к определенному
эффекту, может быть вызвано стимулом,
действовавшим одновременно со стимулом,
непосредственно связанным с вышеупомянутым
действием. Современные необихевиористы нередко
называют павловское учение теорией
«ассоциативного смещения», неправомерно
отождествляя методику или способ исследования Торн-
дайка с теорией высшей нервной деятельности.
Показав, что само поведение может быть
объектом психологического исследования,
Торндайк внес вклад в становление объективного
метода изучения психики. Сформулировав
«закон эффекта», он одним из первых поставил
проблему мотивации поведения. Однако само
поведение в теории Торндайка приближалось к
бихевиористскому его истолкованию — как
совокупности связей стимулов и реакций. В своих
первых работах он подчеркивал качественное
отличие психики человека от психики
животных, доказывая, что «наша умственная жизнь
выросла как опосредствование между стимулом
и реакцией» [Торндайк, 1898, стр. 109]. Но в
последующем все мышление и знания человека
стали им трактоваться как интериоризованные
цепи и системы навыков, приобретаемых путем
проб и ошибок на основе закона эффекта.
Понятие «действия путем проб и ошибок» или
«метод проб и ошибок», хотя уже и
фигурировало в той или иной форме в работах Бэна и
Л. Моргана, именно после ргбот Торндайка
широко распространилось в психологии,
особенно в бихевиоризме. Но это понятие лишь
внешним образом описывает наблюдаемые
действия, просто разделяя их на успешные и
неуспешные. Содержательное изучение
поведения индивида в ситуации задачи показывает,
что совершаемые им опробывающие и
ошибочные действия являются необходимым средством
анализа и соотнесения условий задачи,
вычленения среди них существенных, анализа
действий, адекватных цели и условиям проблемы,
и т. д. Иначе говоря,. пробы и ошибки являются
средством понимания проблемной ситуации,
т. е. усмотрения ведущих к цели отношений ее
структурных элементов. Именно таким путем —
путем активной умственной деятельности
учащихся, овладевающих приемами исследования
ситуации учебных задач, — происходит
приобретение ими учебных навыков, знаний и
умений. Подобным же образом торндайковскиа
закон эффекта является лишь очень
приблизительным и поверхностным описанием влияния
результата действия на его протекание.
Фактически происходит многократное сличение
частичных достигнутых результатов с основной
целью поведения, программа которого
постоянно контролируется и корректируется
результатами подобного сличения.
Торндайк, подготовив в естественнонаучном
плане появление бихевиоризма, выразил по
существу дух своего времени, идеи которого —
сделать объектом исследования деятельность,
поведение, действие живого существа — нашли
свое выражение и в философском плане. Тезис
о том, что не психика, а действия организма,
рассматриваемые в совокупности с объектами
действий, должны стать предметом психологии,
впервые был сформулирован создателями
философии неореализма Перри и Холтом
в 1910 г.
Логика их рассуждений заключалась в
следующем. В качестве основных частей психики
Перри и Холт выделили содержание сознания
и действия сознания. Содержание сознания
они отождествляли с реально существующими
объектами. Тем самым они выдвигали вывод,
сходный с субъективно-идеалистическим (ма-
хистским) пониманием отношения сознания
к реальному миру. Образ отождествлялся с
независимым от него реальным предметом. По
мнению неореалистов, внешние объекты
становятся содержанием сознания или «вещами в
сознании» в результате того, что начинают
вызывать рефлекторные реакции первной
системы организма.
«Вещи в сознании», по словам Перри и Хол-
та, суть реальные части физического объекта.
Ощущение вовсе не подразумевает свой объект
и вообще «никоим образом не относится к
своему объекту... оно есть часть объекта».
В свою очередь, и сознание исчезает,
растворяется в окружающем мире.
Такое вынесение сознания (точнее было бы
сказать: содержания сознания) во внешний
мир и отождествление его с физическими
предметами освобождают реагирующий организм
от сознания и исключают сознание из области
психологического исследования. Единственным
элементом психики должны были бы остаться
умственные операции (или действия сознания).
Но и эти последние были отождествлены
неореалистами с «телесными действиями»
организма, которые хотя и производятся человеком, но-

234
Бихевиоризм
не переживаются им и, следовательно, не
могут быть познаны интроспективным путем.
«Я уверен, — пишет Перри, — что природа
умственного действия не может быть раскрыта
ни путем анализа умственных содержаний, ни
самоинтуицией; короче говоря, необходимо
отбросить метод самонаблюдения в целом и
заменить его методом общего наблюдения»
[1929, стр. 283].
Исходя кз такого подхода к психической
жизни человека, Перри приходит к выводу, что
ум или сознание открыты непосредственному
наблюдению извне как со стороны своего
содержания, являющегося частью объективного
мира, так и со стороны умственных действий,
представляющих собой физические или
органические реакции организма. С этой точки зрения
основной единицей психики является связь
объекта с тем или иным действием
индивида.
Небходнмо, пишет Перри, «группировать
вместе поведение и те элементы окружения,
которые отобраны поведением, реакцию и
стимул. Это верно, что ни образ действий, ни
поведение сами по себе не являются умом, но
только потому, что ум есть образ действий или
поведение, взятые вместе с теми объектами,
которые они (образ действий и
поведение) используют и изолируют» [там же, стр.
303].
Сходная точка зрения на предмет психологии
в годы, непосредственно предшествовавшие
появлению бихевиоризма, была высказана
Эдгаром Артуром Зингером. Его философские
позиции весьма близки к неореализму. В 1910 г.
в докладе перед Американской философской
ассоциацией он сформулировал основное
положение своей теории, гласившее: «Сознание не
является чем-то таким, о чем заключают по
поведению. Оно есть поведение» [Зингер, 1924,
стр. 10].
В этой философской атмосфере, когда
получил распространение вариант идеалистической,
махпстской философии, выступивший под
именем неореализма, и складывался бихевиоризм,
стремившийся вытеснить сознание из сферы
психологического исследования и поставить в
центр психологии поведение.
Основоположник бихевиоризма Дж. Уотсон
(1878—1938) задачу психологии видит в
исследовании поведения живого существа,
адаптирующегося к окружающей его среде, как
физической, так и социальной. Цель
психологического исследования — открыть средства
контролировать поведение и направлять его в
нужную сторону. «Пришло, кажется, время, —
пишет он, — когда психология должна
отбросить всякие ссылки на сознание» [Уотсон, 1914,
стр. 7].
По мнению Уотсона, признание сознания или
психики фактором приспособления к
окружению неизбежно предполагает принятие теории
психофизического взаимодействия и в конечном
счете идеалистических, антинаучных позиций.
Психолог, по словам Уотсона, должен
выбросить из своего научного словаря все
субъективные термины, такие, как ощущение,
восприятие, образ, желание, намерение и даже
мышление и эмоции в их первоначальном
определении. Всем психическим явлениям
Уотсон попытался дать поведенческое
определение. Он выделяет две формы поведения —
внешнюю и внутреннюю. Основной единицей
обеих форм является связь стимула и ответа.
Внутреннее, или имплицитное, поведение
отличается лишь тем, что ответные реакции
являются очень слабыми и не доступны
наблюдению извне. «Гипотеза о том, — пишет
Уотсон, — что все так называемые «высшие
умственные процессы» протекают как слабые
воспроизведения первоначального мускульного
акта (включая сюда и речь) и что они
интегрированы в системы, отвечающие в серийном
порядке (по механизму ассоциации), является,
я полагаю, обоснованной гипотезой» [1913,
стр. 174]. Функцию мозга Уотсон видит лишь
в перебросе нервных импульсов, процесса
возбуждения с рецепторных на эффекторные пути.
Самое решительное его возражение вызывали
идеи о том, что в коре больших полушарии
мозга могут происходить сложнейшие
взаимодействия нервных процессов, в результате
которых появляются психические явления. По
словам Уотсона, признание центрально
обусловленной природы психики равносильно ее
субстанциональному пониманию. Оно вносит
индетерминизм в психологическую теорию и означает
защиту интроспективного метода исследования.
«Почему в психологин сцена для драмы,
разыгрывающейся между нервными процессами,
была некогда перенесена с периферии в кору,
должно остаться до некоторой степени тайной»
[1914, стр. 19—20], — пишет Уотсон. По его
мнению, причиной этого факта в конечном
счете являются религиозные убеждения.
«Когда психолог отбросил душу, — заключает
Уотсон, — он заключил компромисс со своей
совестью, постулировав «ум», который должен
быть остаться навсегда скрытым п трудно
доступным» [там же, стр. 20].
Причина столь резко антифизиологической
позиции Уотсона будет понятна, если принять
во внимание характерные черты
функциональной психологии, прохив которой и была направ-

Бихевиоризм
235
лена критика Уотсона1. Для большинства
представителей этой психологии признание
регулирующей роли психики в поведении означало
также и признание психологического
детерминизма: поведение в конечном счете
детерминируется психикой. При этом некоторые
«функционалисты», решая вопрос об отношении
психики и мозга, разделяли позиции
значительно распространенной в первые два
десятилетия XX в. теории тождественности
психического и физиологического. Но поскольку и в
этом случае воздействия окружающего мира
рассматривались лишь как толчок, побуждение
к развертыванию физиологических и
психических процессов, поведение оказывалось
целиком детерминированным внутренними
условиями самого организма, ускользающими от
научного исследования. Мысль о том, что сама
динамика корковых процессов складывается
под детерминирующим влиянием
окружающего мира, в ходе взаимодействия с ним живого
существа, была чужда функционалистам.
Развитие психики, мышления в филогенезе
понималось как самостоятельный, замкнутый в себе
процесс. Многие функционалисты могли бы
подписаться под положением Джемса о том,
что «мир и ум развивались одновременно и в
силу этого в некоторых отношениях как бы
приспособились друг к другу» [Джемс, 1911,
стр. 3].
Выступив против положения о детерминации
поведения одними лишь внутренними
состояниями организма, Уотсон противопоставил ему
механистический тезис о непосредственной
определяемости поведения только внешними
условиями — стимулами, не опосредствуемыми
психикой.
Решительная защита идеи о том, что
раздражители внешней среды являются основным
детерминирующим фактором поведения,
способствовала в условиях широчайшего
распространения психологии сознания и интроспективного
метода изменению привычного способа
мышления психологов. Вместе с тем необходимо иметь
в виду, что эта идея имела определенную
идеологическую направленность. Отрицание роли
сознания, его регулирующей функции в
поведении было на руку апологетам
империалистической идеологии.
Теория Уотсона со всей остротой поставила
в психологии проблему научения (learning) —
приобретения индивидуального опыта.
Признавая вначале существование инстинктов и тем
1 Он находился также под влиянием
позитивистских установок, получивших широкое распространение
в Соединенных Штатах Америки.
самым некоторую роль внутренних условий
организма в осуществлении поведения, Уотсон
затем выступил против наследственности
любых психологических явлений или форм
поведения, а также против инстинктов. «...Другими
словами, бихевиорист, — писал он, — не
находит больше данных, которые подтверждали бы
существование наследственных форм
поведения, а также существование наследственных
специальных способностей (музыкальных,
художественных и т. д.)». Он считает, что
«возможно направить формирование любого
ребенка по строго определенному пути» [Уотсон,
1930, стр. 437]. Хорошо известны слова Уотсона
о том, что он берется при наличии
соответствующих внешних условий из любого ребенка
сделать кого угодно: ученого, врача,
священника, учителя или рабочего. Это утверждение
имело определенный классовый смысл. Из
теории Уотсона вытекало, что человек — это
пассивный реагент на внешние воздействия и,
стало быть, им можно управлять с помощью
набора соответствующих внешних
раздражителей. Но очевидно, что такое управление
предполагает существование общественной
(классовой) группы, в руках которой оно находится.
Крупными дефектами страдала концепция
Уотсона и в научном плане. В частности, она
не учитывала при характеристике ответной
реакции ее обратное воздействие на внешние
условия. В теории отсутствовало понятие,
которое отражало бы важнейший элемент
поведения — его результат. Правда, исследователи,
пытавшиеся соединить идеи бихевиоризма и
функциональной психологии, говорили о
влиянии награды и наказаний на поведение. Но тс и
другие понимались как внешние, чуждые
самому поведению события, лишь совпадающие с
окончанием какого-либо акта. Что же касается
Уотсона, то он решительно отвергал понятия
о награде и наказании, поскольку они содержат
апелляцию к психическим явлениям.
Основными условиями приобретения форм поведения
Уотсон считал достаточно частую смежность
стимула н реакции.
Даже тогда, когда иод влиянием павловского
учения он заменил понятие стимулыю-ответ-
ной связи понятием условного рефлекса, он
никак не соотнес его с понятием
подкрепления, играющим важнейшую роль в учении
И. П. Павлова, и, по существу, под условным
рефлексом понимал механическую связь
стимула и реакции.
В работах Уотсона много внимания
уделяется защите объективного метода в психологии.
Но под объективным методом Уотсон понимал
лишь эмпирический позитивистский метод по-

236
Бихевиоризм
верхностного описания наблюдаемых явлений
поведения. Такой метод не мог обеспечить
создания научной теории наблюдаемых
явлений, ибо теория всегда касается раскрытия
внутренней взаимосвязи явлений, той
ненаблюдаемой извпе системы процессов, изучение
свойств которой дает возможность предсказать,
каковы будут ее проявления в тех или иных
условиях. Сама практика психологического
исследования очень быстро доказала
неадекватность этого эмпирического описательного
метода и потребовала значительного пересмотра тех
исходных теоретических предпосылок, из
которых вырос этот метод.
Господство в американской психологии
позитивистского эмпирического метода и
бихевиористских установок привело к тому, что в
продолжение более чем двадцати лет почти
совершенно не разрабатывались важнейшие
психологические проблемы, требующие
обращения к деятельности сознания. Это отставание в
исследовании умственной деятельности
продолжает в настоящее время сказываться на
американской психологии.
На дальнейшую судьбу бихевиоризма
сильное влияние оказало павловское учепие. Под
его воздействием в американской психологии
сложилось направление, известное под
названием теории обусловливания (conditioning),
объединившей системы взглядов Э. Газри,
Б. Скиннера, К. Халла, К. Спенса и других. Это
направление далеко не однородно как по своим
философско-методологическим, так и
теоретическим позициям. Объединяет сторонников
этого направления представление о том, что
основной единицей поведения является
условный рефлекс, а закономерностями поведения —
открытые И. П. Павловым явления
генерализации, дифференцировки, угашения,
восстановления и т. д. условных рефлексов.
Представители этого направления используют также
павловские понятия иррадиации, торможения и
т. п., по в их системах эти понятия нередко
либо объявляются лишь полезными
логическими построениями, либо наполняются чисто
поведенческим содержанием. Павловская же
теория деятельности мозга, как правило,
отклоняется. Эта позиция есть проявление
господствовавшего в психологии капиталистических
стран до начала 50-х годов антифизиологизма,
распространение которого в значительной части
объясняется сильным влиянием на
англо-американскую психологию разных форм
позитивизма.
В наиболее сильной степени позитивистский
эмпиризм и механицизм выражены в теории
«смежностного обусловливания» Эд. Р. Газри
(1886—1959). Его взгляды ближе всего стоят к
теории Уотсона, дополняя ее павловской
классификацией явлений поведения, которую Газри
интерпретировал по-бихевиористски. Основной
задачей психологии Газри считает изучение-
корреляции стимулов с различными реакциями
организма. Он отвергает любые попытки
использовать в объяснении поведения
«ненаблюдаемые детерминанты», т. е. психологические
или физиологические явления,
опосредствующие воздействие внешних условий на
поведение.
Соответственно, Газри отвергает павловскую
теорию деятельности мозга. В своей реплике по
поводу статьи И. П. Павлова «Ответ физиолога
психологам» Газри писал: «Никакие свойства
массы мозга ненаблюдаемы, не предлагалось
еще никакой методики для наблюдения
состояния торможения в клетках. Объяснение в этих
терминах остается и будет оставаться
непроверяемым и целиком бесполезным для
предсказания» [1934, стр. 200]. Вместе с тем Газри
считает невозможным говорить об
опосредствовании поведения восприятиями, знаниями,
умениями. Наука, с его точки зрения, всегда имеет
дело лишь с непосредственно наблюдаемыми
явлениями, а «законы науки описывают
наблюдаемые условия, при которых имеют место
определенные классы явлений» [Газри, 1935,
стр. 187].
Такая позиция, отрицающая необходимость
учета внутренних условий в детерминации
поведения, приводит Газри к выводу, что в науке
о поведении не может быть точных законов, что
предсказания о появлении тех или иных
реакций в определенных условиях могут быть
сделаны лишь с известной долей вероятности:
«Мы можем приписывать ожидаемым явлениям
только вероятность, и эта вероятность может
быть очень незначительной» [там же, стр. 11].
Одно из основных положений теории
обусловливания Газри, которое он неправомерно
противопоставляет павловскому учению, гласит, что
условный рефлекс есть ассоциация между
стимулом и ответом, но не между условным и
безусловным раздражителями. Ошибочно утверждая,
что Павлов говорит об образовании условной
связи якобы лишь между двумя
раздражителями, Газри объясняет это тем, «что он (Павлов. —
Л. А.) все еще имел тенденцию думать в
понятиях ассоциации идей и считать ассоциацию
осуществляющейся между идеей звонка и идеей
пищи» [1942, стр. 104].
Газри считает, далее, что единственным
необходимым условием образования условной
связи является смежность стимула и
двигательной реакции. «Комбинация стимулов, — пишет

Бихевиоризм
237
юн, — которая сопровождала какое-либо
движение, имеет тенденцию при своем повторении
повлечь за собой это движение» [1935, стр. 26].
Если вслед за совпавшей с раздражителем
реакцией не следует никакой иной, она вновь
вызывается этим раздражителем. Иначе говоря, с
раздражителем связывается последняя из
производившихся в его присутствии реакций. Это
положение Газри вступает в противоречие
с обоснованным И. П. Павловым принципом
биологической значимости условных связей,
подразумевающим, что двигательные реакции
связываются с раздражителями лишь в том
случае, если эти реакции вызывают или влекут
за собой биологически значимые результаты.
Эксперименты не подтверждают положения
Газри.
Газри, наконец, утверждает, что условные
связи всегда образуются сразу, с первого же
•сочетания раздражителя и реакции. Но так как
реакция связывается не с одним агентом, а с
целым комплексом одновременно действующих
раздражителей (посторонний шум, поза
животного и т. п.) и этот комплекс меняется при
последующих повторениях агента, то это,
утверждает Газри, препятствует выявлению
образовавшейся сразу условной связи. Это положение
Газри в несколько парадоксальной форме
указывает на первоначально генерализованный
характер условной связи и на непременное
участие анализа в ее выработке.
В наши дни лишь очень немногие
психологические теории продолжают традиции
радикального бихевиоризма. Среди них ведущее
место занимает теория оперантного поведения
Б. Скннпера (р. 1904). Свою систему он
определяет как позитивистскую. «Она
ограничивается, — пишет Скипнер, — скорее описанием,
нежели объяснением. Ее понятия определяются в
терминах непосредственных наблюдений, и им
не придается никаких локальных или
физиологических свойств» [1938, стр. 44]. Оперируя
понятиями угашення, влечения, генерализации и
т. п., он предупреждает, что «термины этого
рода используются лишь для того, чтобы связать
группы наблюдений» [там же, стр. 44]. Считая
основной единицей поведения условный
рефлекс, Скиннер определяет его как
«наблюдаемую корреляцию стимула и ответа» [1959,
стр. 331].
В ряде своих работ Скиннер выступил с
утверждением, что научные теории не должны
выходить за границы наблюдаемых явлений, не
должны пытаться раскрыть их сущность и
микростроение. По мнению Скиннера, теория
поведения не нуждается в физиологии высшей
нервной деятельности и не должна
апеллировать к физиологическим процессам [1950,
стр. 198]. Эти положения Скиннер выдвигал,
защищая принцип детерминизма в психологии.
По его мнению, апелляция к физиологическим
процессам строится на убеждении, что именно
они, а не внешние воздействия являются
конечными причинами поведения и что только
они упорядочивают хаотическое по своей
сущности поведение. «Эта разновидность
физиологического гомункулюса, который постулируется
как контролирующая сила, — пишет
Скиннер, — имеет несомненно сходство с
умственными или духовными гомункулюсами более
старых систем» [1938, стр. 418].
В действительности физиологическая теория
только углубляет понимание детерминации
действий организма внешней средой,
раскрывая микростроение тех внутренних условий,
которые опосредствуют влияние внешних
воздействий на поведение.
Антифизиологическая позиция Скиннера
несколько смягчилась в его более поздних
работах, содержащих высказывания о
желательности физиологической теории, которая
«заполняла бы бреши между ранней историей
обусловливания и ее современным результатом»
[1953, стр. 54].
Со стороны своего научного содержания
теория Скинпера представляет собой но
сравнению со стимулыю-ответными теориями шаг
вперед по пути более глубокого описания
поведения и выявления взаимосвязи отдельных
его компонентов. Поведенческую теорию
первых бихевиористов (Уотсон и др.) Скиннер
дополняет понятием «подкрепление», причем
им подчеркивается внутренняя связь
поведения и подкрепления: подкрепление является
необходимым следствием действий,
выполняемых живым существом. Добывание
подкрепления самим организмом и самоподкрепление
своего поведения справедливо считается Скин-
нером ведущей формой отношения организма и
среды. Для ее детального изучения Скиннер
сконструировал специальный аппарат,
известный под названием «ящик Скиннера». На
стенке клетки расположен рычаг, нажимание на
который вызывает в расположенной здесь же
кормушке появление пищи. Эта
экспериментальная ситуация явилась простейшей моделью
основного типа взаимодействия живого
существа с окружающей средой, заключающегося в
воздействии на среду, ее видоизменении и
получении определенного результата.
Проводя опыты в этой ситуации, Скиннер
пришел к выводу, что законы формирования и
функционирования поведения представляют
собой законы специфических двигательных ус-

238
Бихевиоризм
ловных рефлексов, значительно отличающихся
от секреторных условных рефлексов в условиях
закрепления животного в станке.
Специфической чертой секреторных условных рефлексов
является то, что они не обеспечивают сами по
себе своего подкрепления. Подкрепление
(например, пища) в ходе образования условных
слюнных рефлексов должно предшествовать им и
вызывать их. После образования рефлекса пища
следует за слюнным рефлексом, но этот
последний не подготавливает и не обеспечивает
ее появления. Двигательные же рефлексы сами
выступают как способ добывания
подкрепления, как способ удовлетворения потребностей
организма. Они образуются, таким образом, на
основе самоподкрепления. Подкрепление
является их результатом и всегда следует за
ними.
Эти двигательные рефлексы,
осуществляющие воздействие на окружающую среду, Скин-
нер называет оперантным поведением.
Секреторные же рефлексы он предложил назвать
респондентными (т. е. отвечающими)
реакциями. «Оперантиое поведение, — пишет Скии-
нер, — обычно влияет на окружение и
порождает стимулы, которые действуют обратно на
организм» [1959, стр. 103].
Изучая влияние подкрепления на оперантное
поведение, Скиннер показал, что эпизодическое
подкрепление оперантных реакций в отличпе от
секреторных не ослабляет, а, напротив,
укрепляет их. Подкрепляя ответы все реже и реже,
можно сделать их практически неугашаемыми.
К оперантной сфере Скиннер относит все
формы психической деятельности человека:
восприятие, внимание, мышление и т. п. Так,
восприятие, с его точки зрения, есть особая
деятельность, заключающаяся в
рассматривании предметов, слушании звуков и т. д.
Результатом этой деятельности является
выявление и усиление воздействия предмета на
организм. Такой результат и служит подкреплением
сенсорных действий.
Внимание Скиннер также рассматривает как
специфическую условную реакцию оперантного
типа, которая подкрепляется возрастающей
быстротой следующего за ней ответа.
Оперантной Скиннер считает и социальную
деятельность людей, их общение друг с другом,
в процессе которого видоизменение поведения
одного человека становится подкреплением
действий другого.
Здесь выступает одна из общих особенностей
всего бихевиористского направления, а именно
игнорирование качественного своеобразия
социальных закономерностей, объяснение всех
исторически сложившихся форм человеческой
деятельности теми же принципами, которым
подчинено поведение крыс и других животных.
Тем самым защищаются положения,
имеющие по своей идеологической направленности
реакционный классовый смысл. Поведение
человека биологизируется, причем сама биология
трактуется механистически. На этой
психологической почве выдвигаются теории
переустройства общества, противопоставляемые
марксистскому взгляду на общественное развитие.
Именно такова, в частности, одна из недавних
работ Скиннера — «По ту сторону свободы и
достоинства», выражающая базирующиеся на
доведенных до крайности позициях бихевиоризма
глубоко ошибочные, по существу реакционные
взгляды на развитие современного общества, на
положение человека в современной
общественной жизни, на перспективы его развития.
Свою поведенческую модель Скиннер
применил и к объяснению механизмов общения
между людьми— «вербальному поведению».
Особое внимание Скиннер уделяет анализу
словесных реакций. Он выделяет две их
формы— «mand» (от demand — требование) и
«tact» (от contact — соприкосновение с
физическим миром). «Mand» представляет собой
средство воздействия на социальную среду, на
других людей для получения нужного
результата. Он может выступать в форме команды,
приказа, просьбы, мольбы и т. д.
Подкреплением «mand» служат
определенные действия того, к кому обращены слова.
В свою очередь, эти действия требуют также
некоторого социального подкрепления, которое
выступает в форме благодарности, одобрения,
похвалы и т. п.
В отличие от «mand» «tact» вызывается
физическим окружением — объектами,
явлениями и т. д. Его примером могут быть
высказывания типа: «Пошел дождь», «Река протекает
в центре города» и т. п. «...Mand, — пишет
Скиннер, — позволяет слушателю заключить
нечто о состоянии говорящего безотносительно
к внешним обстоятельствам, в то время как
tact позволяет ему заключать нечто о
внешних обстоятельствах безотносительно к
состоянию говорящего» [1957, стр. 83]. Эта форма
речи подкрепляется потому, что слушателям
полезна содержащаяся в ней информация о
физическом окружении.
Наконец, в качестве специфической формы
словесных реакций Скиннер выделяет те,
которые вызываются «приватными», как он говорит,
явлениями в самом человеке и которые
выражаются такими фразами, как «мне больно», «я
чувствую», «я вспоминаю». Формирование
таких реакций Скиннер рисует следующим обра-

Бихевиоризм
239
зом. Вначале у ребенка словесная реакция
«воспринимать» связывается только с внешним,
«наблюдающим» поведением другого человека.
Лишь после этого ребенок замечает и у себя
такую же форму поведения и переносит на нее
ту же словесную реакцию. Но «наблюдающее»
или «воспринимающее» поведение самого
ребенка непременно сочетается с тем
«приватным» явлением, которое обычно называется
построением образа наличного предмета, с тем
состоянием организма, которое носит название
восприятия. В результате это особое состояние
также становится способным вызвать
словесные реакции ребенка. Словесное реагирование
на все формы собственной деятельности и
является, согласно Скиннеру, основой сознания,
имеющего целиком социальную природу.
Рассматривая всю психическую деятельность
человека как форму оперантной деятельности,
Скиннер на этой основе предпринял попытку
создать особый метод обучения, приобретения
знаний, получивший название
программированного обучения. Всякое знание Скиннер
определяет как умение действовать с
определенным материалом для получения нужных
результатов. Это не означает, предупреждает
Скиннер, что тем самым знания
отождествляются с действиями. Знания необходимо
включают и те факторы, которые определяют те или
иные действия, т. е. те объекты, с которыми
связаны действия. Программированное
обучение ц должно, по мысли Скинпера,
формировать у учащихся эти действия, вызывая
отдельные их элементы, фиксируя путем
подкрепления и связывая в нужные системы. Сама идея
оптимизации процессов управления обучением
являлась рациональной. Она отвечала
требованиям времени. Однако программирование
обучение Скиннер трактует в соответствии со своей
бихевиористической доктриной, в силу чего оно
несет на себе печать механицизма.
Механистичность подхода Скиннера к
управлению процессами обучения и воспитания
была подвергнута критике как советскими, так
и зарубежными психологами и педагогами.
Идеи программирования обучения
разрабатываются в социалистических странах на
принципиально иной методологической основе, чем
у исследователей, которые руководствуются
сугубо механистической концепцией Скиннера
и других бихевиорпстов.
Отмечая возможность скрытого идеализма в
положении об опосредствующей роли психики,
Скиннер, однако, вместо того чтобы развить
материалистическое понимание психики,
считает необходимым отказаться от понятия
психических явлений вообще и заменить их
понятием «прошлых воздействий окружения па
организм» или «историей прошлых
обусловливаний или эффективных встреч организма со
средой». Он, таким образом, признает, что
поведение опосредствуется, но не психикой, а
«прошлой историей индивида». Возникает,
однако, вопрос: в какой же форме существует эта
«история индивида»? Если в ранних своих
работах Скиннер уклонялся от ответа на этот
вопрос, то в последних исследованиях он
признает, что физиологи в будущем найдут в коре
больших полушарий опосредствующие звенья
(mediators) поведения, однако, добавляет он
при этом, они никогда не найдут в мозгу копий
действительного мира. По мнению Скиннера,
воспроизведение образа целиком сводится
к повторению тех действий, которые человек
выполнял в ходе восприятия реального
предмета.
Тот факт, что при появлении образа памяти
(представления) действительно
воспроизводятся и определенные сенсорные действия,
неоспоримо установлен рядом экспериментов (в
частности, когда регистрировались движения глаз
при сновидениях или представлениях
определенных предметов). Но Скиннер, поясняя свой
тезис, отвергает существование образов
внешнего мира. Процесс воспроизведения, по его
мнению, не предполагает существования какой-
либо копии предмета в пределах организма:
человек просто делает снова то, что делал
однажды. Но тогда объект сводится к действиям
организма, а представление объекта — к
воспроизведению этих действий.
Выступая против теории «копий», Скиннер
считает, что она ведет к раздвоению мира — на
«мир, каков он есть на самом деле» и на «мир,
каким он кажется». По мнению же Скиннера,
есть только один действительный мир, с
которым реально имеет дело организм в своем
поведении. Однако признание существования
образов, отражающих окружающий мир, вовсе не
означает, что существует два мира — одип
кажущийся, а другой реальный. Есть один
материальный мир, различные характеристики
которого раскрываются организмом через
посредство действий, направленных на
окружающую среду. В интерпретации же Скиннера
оказывается, что организм всегда содержит
сведения лишь о своих собственных действиях, а
не об окружающем мире. Здесь Скпнпер
впадает в ошибку, аналогичную в определенном
смысле той, за которую в 40-х годах он
критиковал операциопализм: внешний раздражитель
растворяется в ответе организма.

IV
Кризис бнхеенеризма.
Учение • «промежуточных
переменных»
Еще в 20-х годах обозначился кризис
поведенческой психологии уотсоновского типа. Все
более очевидной становилась несостоятельность
исходной бихевиористской формулы «стимул-
реакция». Среди сторонников поведенческой
психологии возникают попытки дополнить эту
формулу понятием процессов,
разыгрывающихся в организме после воздействия внешних
раздражителей и определяющих характер
ответной реакции. Так, бихевиорист Хантер
пришел к заключению о необходимости ввести в
бихевиористскую теорию понятие сознания,
под которым он понимал опосредствующие
внешнее поведение скрытые речевые реакции
человека на собственные «стимульно-ответные
связи» [Хантер, 1924, стр. 478].
Но особенно наглядно недостаточность
формулы «стимул-реакция» демонстрировало
учение И. П. Павлова, которое стало широко
известно американским психологам. (В 1927 г.
лекции И. П. Павлова о работе коры больших
полушарий головного мозга были переведены
на английский язык.) И. П. Павлов доказал,
что внешние воздействия вызывают те или
иные реакции живого существа не
непосредственно, но подвергаясь сложной переработке в
коре больших полушарий. В конце 20-х — начале
30-х годов ряд американских психологов,
сторонников «объективной психологии»,
попытался включить в сферу экспериментального
изучения внутренние , ненаблюдаемые процессы,
но не физиологического, а психологического
порядка. Эти психологи и образовали то
довольно разнородное направление, которое
известно под названием необихевиоризма.
Центральными в необихевиористском
направлении являются теории Кларка Халла
(1884—1952) и Эдварда Толмана (1886—1959).
Они оба признали недостаточность
бихевиористской формулы «стимул-реакция» и заменили
ее иной, содержащей «среднее звено» — так
называемые промежуточные переменные,
опосредствующие поведение организма. Понятие
промежуточных переменных было впервые
введено Толманом в 1932 г. в книге «Purposive
behavior in animals and men». Это понятие
принял и Кдарк Халл. Однако системы
промежуточных переменных у этих двух необихе-
виористов различны. Система Халла
сформировалась под сильным влиянием павловского
учения, и принятые Халлом термины для
опосредствующих процессов в значительной
степени заимствованы им у И. П. Павлова.
Толман же использовал традиционную
психологическую систему понятий, дополнив ее
собственной переработкой терминов гештальтпси-
хологии. Общим же для обеих систем является
то, что, вводя промежуточные переменные,
обозначающие явления, не наблюдаемые извне,
Толман и Халл тем не менее пытаются
удержаться на чисто позитивистских позициях. Для
этого они используют методы операционализ-
ма и неопозитивизма — новых вариантов
идеалистической философии, возникших в конце
20-х годов.
Ведущими представителями неопозитивизма
или логического позитивизма являются Р. Кар-
нап, О. Нейрат, Г. Бергман и другие. Основное
положение этой теории гласит, что языком
всякой науки является физический язык, т. е.
язык, содержащий только физические понятия и
термины, которые обозначают свойства вещей,
называемые в обыденной речи физическими.
Неопозитивисты подчеркивают, что ученый
имеет право говорить лишь о физических понятиях,
а не о физических явлениях. Проблема —
существует ли объективная реальность независимо
от человека — является, с точки зрения
логических позитивистов, псевдопроблемой, которой не
должна заниматься наука. Отсюда следует, что
положения науки не имеют какого-либо
онтологического значения, т. е. не отражают
реально существующих закономерностей, а
являются произвольными логическими построениями
ученого1.
Эти положения представители логического
позитивизма попытались применить к психоло-
- *■ Наука тем самым ставится на один уровень с
религией. Не приходится удивляться поэтому, что
католический конгресс в Риме в 1936 г. специально
отметил в качестве большой заслуги венского кружка
неопозитивистов перед католической философией
проведенную логическими позитивистами «дезонтологиза-
цию науки».

Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
241
гии. С их точки зрения, все предложения,
говорящие о психических состояниях, должны
быть разложены на предложения, содержащие
только физические понятия и термины, так
называемые «протокольные предложения». То
или иное предложение кажется выражающим
нечто психическое лишь в результате неумения
правильно его разложить. Предложение,
например, «Этот человек сердится» отличается от
предложений, говорящих о физических
явлениях, лишь тем, что его трудно разложить. По
словам Нейрата, дело в этом случае обстоит
аналогично тому, как если бы кто-то сообщил:
«Здесь сильная гроза», но не был бы в
состоянии сказать, что понятие «гроза» складывается
из понятий молнии, грома, дождя и т. п. [1931].
Все положения психологии, по словам
основоположника логического позитивизма Карнапа,
должны быть разложены на предложения,
содержащие понятия, относящиеся к извне
наблюдаемому поведению. Так, например,
поясняет он, состояние, которое в психологии
называется «восприятием красного цвета», в
действительности состоит из ряда физических
реакций на определенные физические стимулы.
(Например, на звуковой комплекс «Что ты
сейчас видишь?», появляется звуковая реакция:
«Красное»; слова «Укажи на цветовой таблице
цвет, сходный с воспринимаемым тобой»
вызывают реакцию указывания на красный цвет.
И т. д.)
Эту неопозитивистскую теорию иногда
называют логическим бихевиоризмом. Она была
близка по своим идейным установкам к
возникшему в 1927 г. операционалистскому
направлению — своеобразной форме позитивизма в
науке. Начало ему было положено работой физика
П. Бриджмена «Логика современной физики».
Основное положение операционализма гласит,
что содержанием любого научного понятия или,
положения является некоторая система
операций. «Понятие является синонимом
соответствующей системы операций» [1927, стр. 5], —
пишет Бриджмен. Это положение поясняется
им на примере понятия длины, которое, по его
словам, означает лишь совокупность операций
измерения длины, производимых человеком, но
отнюдь не относится к какому-то объективно
существующему свойству предмета. Такое
отождествление понятия с производимыми
операциями означает устранение из
содержания понятия внешнего мира, реальных
объектов с их различными свойствами. Понятие из
отражения в обобщенной форме предметов
объективной реальности превращается в
отражение собственной деятельности, операций
человека.
И логический позитивизм, и операционализм
выразили в неадекватной форме потребности
науки в четком, общепринятом методе
определения научных понятий, уточнении их
содержания, отделении научных понятий от
ненаучных. Не удивительно, что эти направления
приобрели популярность в кругу позитивистски
настроенных психологов.
На философской основе операционализма и
неопозитивизма и возникли необихевиористские
теории Кларка Халла и Эдварда Толмана,
которые увидели в операционалистской
процедуре средство определения понятий,
относящихся к промежуточным переменным.
В соответствии с этой процедурой ряд необи-
хевиористов подчеркивает, что промежуточные
переменные не обозначают каких-либо
ненаблюдаемых извне физиологических или
психологических процессов. Их содержание
полностью исчерпывается либо теми реакциями,
которые производит испытуемое животное в
экспериментальной ситуации, либо операциями
самого экспериментатора. Промежуточные
переменные, пишет Толман, «должны быть
целиком определены операционально, то есть в
терминах фактически существующих
экспериментальных операций, которые определяют их
присутствие или отсутствие и их отношение к
контролирующим независимым переменным и
к конечному зависимому поведению» [1951,
стр. 101].
Об этом же говорит ученик Халла — Спенс
(1907 — 1967). «Единственные значепия, —
пишет он, — которые в настоящее время имеют
эти теоретические промежуточные построения,
даны уравнениями, которые связывают их с
определенными экспериментальными
переменными: измерениями окружения, с одной
стороны, и измерениями поведения — с другой.
Такие уравнения образуют определение этих
терминов» [1948, стр. 74—75].
Следует указать, однако, что существует
расхождение между подобными декларативными
заявлениями и реальной теоретической и
экспериментальной работой необихевиористов. В
сфере конкретных исследований Толман и
особенно Халл нередко придают промежуточным
построениям психологическое или
физиологическое значение, несводимое к операциям
организма или экспериментатора и зависящее от той
системы понятий, которая лежит в основе
каждой из этих теорий. Термины теории Толмана
заимствованы из традиционной психологии
сознания и включают понятия знаний, намерений,
ожиданий и т. п.
В отличие от Толмана Халл свою систему
понятий заимствовал из учения И. П. Павлова

242
Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
о высшей нервной деятельности. Однако
содержание понятий его теории принципиально
отличается от понятий павловского учения. Понятия
Халла, обозначающие промежуточные
переменные, имеют своим содержанием процессы,
протекающие в афферентных и эфферентных
аппаратах организма.
Центральными понятиями в теории Толмана
являются понятия намерения, ожидания п
знания. Именно они выступают как те
промежуточные переменные, которые опосредствуют
поведение организма. Поведение, по словам
Толмана, всегда преследует определенную цель,
в нем заложено намерение, оно нацелено на
будущее явление, которое отсутствует в
данный момент, но должно появиться как
следствие определенных действий организма. Вводя
эти понятия, Толман, однако, не раскрывает
ни природу, ни механизмы явлений намерения
и ожидания. Пытаясь дать операциональное
определение намерения, Толман отождествляет
его с формой поведения, которое возникает как
бы спонтанно, имеет вариабельный характер и
продолжается до тех пор, пока не произойдет
определенное изменение ситуации.
Отождествляя намерение с непосредственно
наблюдаемым поведением, Толман в то же время
утверждает, что намерение является фактором,
детерминирующим поведение. Очевидно, что
операциональным определением самим по себе
природа намерения не может быть раскрыта.
Равным образом и при описании знаний
непосредственно наблюдаемое поведение
выступает у Толмана скорее как индикатор наличия
знаний, а не как их содержательная
характеристика.
Знания сближаются Толманом с
ожиданиями. Основанием этого является знаковая
функция познаваемых предметов.
Стремясь к осуществлению определенной
цели, организм, по словам Толмана, использует
окружающие объекты в качестве средств для
достижения этих целей. При этом одни
предметы начинают служить знаками других
предметов; знаковую функцию выполняют и
отдельные свойства предметов. Следовательно, делает
вывод Толман, любой организм в процессе
индивидуального опыта приобретает различные
знания о пространственных, временных,
знаковых отношениях между объектами, об
отношениях средств к цели и т. д.
Те признаки предметов, которые являются
знаками других предметов или свойств, Толман
называет дискриминандами, т. е.
различительными признаками (от discrimination —
различение). При появлении одной «дискриминан-
ды» (т. е. отличительного признака предмета)
у организма в результате индивидуального
опыта возникает ожидание другого признака
предмета или другого предмета (т. е. другой
«дискриминанды»). Так, например, говорит
Толман, при звуке автомобильного гудка моя
собака выходит на дорогу и ждет появления
моего автомобиля.
Кроме «дискриминанд» Толман выделяет еще
те качества предметов, знание которых
позволяет успешно манипулировать ими. Их он
называет манипуляндамп. Они представленье
например, свойством палки покрывать
определенное расстояние. У животного, уже
использовавшего палку в определенной ситуации, вид
ее длины («дискриминанда») будет в сходных
условиях вызывать ожидание возможности
манипулировать ею.
Знания, наконец, существуют в форме
«ожидания средств для достижения целей». Иначе
говоря, организм ожидает, что определенные
действия с манипулятивными свойствами одних
объектов (например, построение пирамиды из
ящиков) сделают возможным иметь дело с
различительными или манипулятивными
качествами других (добывание лакомства или нового
интересного предмета).
Итак, во всех случаях, если появляется
некоторый объект, то можно ожидать появления
другого; если имеется некоторая цель, то
возникает ожидание, что ее можно достичь с
помощью определенных средств, и т. д.
Согласно теории Толмана, все формы
знаний — ожиданий слиты в единые целостные
системы или гештальты. Толман называет их
познавательными картами —
представительством в организме связей и отношений между
окружающими объектами [1948, стр. 189].
Познавательная, или «когнитивная», как она
часто называется (от cognition — познание),
теория Толмана явилась реакцией на
бихевиоризм Уотсона, который все познание свел к
совокупности связей стимулов с реакциями.
Вместо формулы Уотсона «стимул — реакция»
Толман выдвигает формулу «стимул — стимул»
(S—S). В этой формуле, однако, как и в
большинстве описанных познавательных структур,
Толман склонен отрицать роль практической
деятельности как условия формирования
познания. Деятельность как бы выносится им за
скобки и напоминает о себе в единственном
термине «манипулянда». Поэтому некоторые
психологи, поддерживающие теорию Толмана,
как, например, Маккоркодейл и Мил, пытаются
переформулировать всю систему постулатов
Толмана, включив в каждый из них понятие
реакции. Основная формула познавательной
структуры в этом случае выглядит так: S\—

Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
245
— Ri — S2. Означает это следующее: если при
воздействии определенного раздражителя Si
будет осуществлена реакция R\, то можно
ожидать появления раздражителя 52. Но и эта
формула страдает большим принципиальным
недостатком. В ней не нашел отражения тот
факт, что ожидание раздражителя S2 является
одним из факторов, который детерминирует
выполнение реакции R\. Ведь организм
реагирует на первый раздражитель только потому,
что вслед за этой реакцией и благодаря ей
последует второй раздражитель. Познавательные
(«когнитивные») теории, выдвинутые в
американской психологии, не смогли решить
проблему формирования и функционирования
факторов, детерминирующих поведение живого
существа. Принимая предвосхищение или ожидание
за первичный, ничем не объяснимый фактор,
Толман, по справедливой оценке его критиков,
склонялся к телеологизму.
В теории Халла в отличие от теории Толмана
промежуточные переменные выражают либо
запечатление организмом связей стимула и
реакции, либо включают квазифизиологические
термины.
Первая и основная промежуточная
переменная носит у Халла название «навык» и
обозначается знаком sHr (от слова habit). Халл
определяет его как невидимое состояние нервной
системы, реально существующее, «когда оно и
не опосредствует действие» [1943, стр. 21].
В зависимости от условий эта
промежуточная переменная может выражаться
различными реакциями и лежать в основе различных
изменений одного и того же ответа.
«Навык», подчеркивает Халл, как
промежуточная переменная первого порядка
непосредственно не связан с извне наблюдаемой
реакцией. Между «навыком» и реакциями
находится вторая промежуточная переменная —
эффективный потенциал реакции, обозначаемый
знаком sEr. В системе Халла этот потенциал
реакции является функцией навыка,
сочетающегося с определенной потребностью D (drive),
играющей роль мотивации. Это положение
непосредственно вытекает из того факта, что
любые умения и знания актуализируются лишь
при наличии соответствующей мотивации.
Кроме потребности и мотивации на
потенциал реакции оказывает влияние еще одна
промежуточная переменная, называемая Хал-
лом торможением. Попятие торможения в
системе Халла принципиально отлично от
аналогичного павловского понятия. Халл различает
два вида торможения. Одно из них — реактивное
торможение — Халл понимает как состояние,
сходное с усталостью. Его физиологической
основой является некоторое вещество,
накапливающееся в эффекторных органах в процессе
работы. Вторая форма торможения —
прекращение деятельности с целью устранить
реактивное торможение. Символическое вычитание
обеих форм торможения из потенциала реакции
порождает новую промежуточную
переменную — действующий потенциал реакции. Лишь
эта последняя переменная непосредственно
связана с поведением и проявляется в
различных параметрах реакций — их вероятности, ла-
тентности, амплитуде и сопротивлении угаше-
нию.
Согласно теории Халла, формирование
«навыков» полностью подчиняется законам
образования условных рефлексов — либо
секреторных, либо двигательных. Навык не может
образовываться без соответствующего
подкрепления. Сила навыка зависит от частоты и
количества подкреплений. Формируясь, навык
проходит стадии генерализации и
дифференциации. Он угасает, но не исчезает при отсутствии
подкрепления и через некоторое время может
восстановиться. Халл использует открытые
И. П. Павловым закономерности образования
условных рефлексов и в то же время
отбрасывает выявленные И. П. Павловым законы
движения нервных процессов в коре больших
полушарий.
На основе своей общей схемы Халл пытается
решать вопросы о природе знаний, о механизме
предвосхищения и другие проблемы,
поставленные ранее психологией.
По мнению Халла, основой образующихся у
организмов знаний является самостимуляция
организма: стимулы, поступающие от
производимых реакций, могут сочетаться с другими
реакциями организма и, становясь их
условными раздражителями, регулировать поведение
даже при отсутствии внешних раздражителей.
На организм, пишет Халл, всегда
воздействуют различные последовательности (цепи)
стимулов. Каждый стимул вызывает ответную
реакцию организма, а каждая реакция, являясь
новым стимулом и совпадая с действием
последующего внешнего стимула, приобретает
способность заменять его и вызывать реакцию еще
до того, как начнет действовать этот
последующий элемент цепи — внешний стимул. В
результате в организме формируется цепь
реакций, являющаяся, по выражению Халла,
«субъективной параллелью событий
физического мира» и развертывающаяся под их
воздействием. «Таким образом, — заключает
Халл, — организм приобретает такую
внутреннюю функциональную копию
последовательности, развертывающейся во внешнем мире, кото-

244
Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
рая является некоторым родом знания» [1930,
стр. 523].
Халл предпринимает также попытку решить
вопрос о конкретных механизмах явлений
антиципации, ожидания и т. п., без которых
невозможно представить себе умственную
деятельность. Для этого он вводит понятие частичных
антиципирующих реакций, которое в настоящее
время начинает выдвигаться на передний план
в теоретических работах сторонников
американской объективной психологии. Частичная
антиципирующая реакция представляет собой не
что иное, как некоторую условную реакцию,
обычно настолько слабую, что она не
выявляется вовне.
Применительно к поведению в лабиринте, в
конце которого находится кормушка с пищей,
частичной антиципирующей реакцией является
слабая пищевая, секреторная реакция,
появляющаяся у животного уже при входе в
лабиринт. От этой антиципирующей реакции в
центральную нервную систему поступают
стимулы, которые и образуют, по мнению Халла,
физиологическую основу «знания» животным
того, что в конце лабиринта находится пища.
Раздражения от антиципирующих реакций,
связываясь с внешними раздражителями
(входом в лабиринт и его коридорами), становятся
регуляторами поведения животного.
Таким образом, важнейшей биологической
функцией антиципирующей реакции является
«функция порождения стимула для контроля
другого действия, обладающего более
непосредственной адаптивной значимостью» [Hall, 1942,
стр. 90].
Введение подобного понятия, по мысли
Халла, позволяет отбросить дуалистические
попытки интроспективной психологии объяснить
намерение, предвосхищение будущих событий и
т. д. как особые духовные сущности. Частичные
антиципирующие реакции это и есть, по словам
Халла, то, что раньше называлось
направляющими идеями. Являясь физическими, «они в то
же время занимают самую цитадель умственно-
то» [1931, стр. 502].
Обозначая частичную антиципирующую
реакцию символом как Rg, a порождаемые ею
раздражения как Sg, Халл утверждает, что
механизм Rg—S g «строго логическим образом
ведет к тому, что раньше рассматривалось как
самая суть психики: интерес, планирование,
предвосхищение, знание заранее, ожидание,
намерение и т. п.» [1952, стр. 350].
Введение частичных антиципирующих
реакций позволяет, по мысли Халла, преодолеть
уотсоновское представление о живом организме
как пассивном реагенте на внешние стимулы.
Индивид, пишет Халл, становится относительно
свободным от наличной ситуации, реагируя на
«не-здесь» и на «не-теперь». Он приобретает
внутреннюю динамику и выходит за пределы
навыка в его обычном понимании [1930,
стр. 517].
Теория Халла выражала типичную
тенденцию современного поведенчества — вернуть в
обиход науки относящиеся к психике человека
понятия, некогда объявленные фикциями.
Однако включение в поведенческую теорию
психологических понятий отнюдь не означает
возврата к методологии психологии сознания.
Ведь в теории Халла основные промежуточные
переменные рассматриваются как результаты
взаимодействия организма со средой,
последовательно включающиеся в дальнейшее
обусловливание поведения. Ставя задачей проследить
законы формирования опосредствующих
процессов, Халл усиленно подчеркивал
детерминирующее влияние окружающих условий в их
развитии и функционировании.
У последователей Халла его теория все более
наполняется психологическим содержанием,
хотя отступления от чисто поведенческого
истолкования промежуточных переменных не
всегда декларируются. Так, например, Мальц-
ман и Кендлер, разрабатывая
необихевиористскую теорию мышления и анализируя в
понятиях Халла процесс решения задач, широко
используют термин «частичная
антиципирующая реакция». Однако в их работах он уже
обозначает не сокращенную деятельность эф-
фекторных аппаратов, но относится к
предвосхищению свойств той цели, к которой
стремится индивид, решающий задачу, и которая
понимается им как результат некоторого
обобщенного действия.
Для дальнейшей эволюции поведенческого
направления характерно стремление к
построению теорий, включающих результаты,
полученные представителями различных направлений,
пользующихся объективными методами.
Показательной в этом отношении является система
Д. Е. Берлайна (р. 1924), который попытался
объединить некоторые положения теории
Халла с операциональной концепцией интеллекта
Жана Пиаже, о которой будет рассказано в
дальнейшем. На основании обширного
экспериментального материала Берлайн доказывает, что
каждое существо обладает сильнейшей
потребностью исследовать, познавать и воздействовать
на окружающую среду, потребностью
приобретать о ней информацию. Эта своеобразная
потребность, которую можно назвать
любознательностью, проявляется в особого типа
действиях, которым Берлайн присваивает название

Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
245
«эпистемической» деятельности (от греч. episte-
me — знание).
В характеристике Берлайном результатов
этой деятельности проявляется его
принципиальное отличие от Халла. Он говорит об
образах восприятия и памяти, мыслях, знаниях,
понимая под ними представительство в
организме не собственных действий, но
окружающего мира.
Образы Берлайн характеризует как
«внутренние процессы, содержание и структура
которых имеет сходство с содержанием и
структурой сенсорных конфигураций и которые
представляют черты внешнего мира,
схватываемые органами чувств» [1965, стр. 130].
Образы, знания, понятия — это не
самостоятельные элементы ума. Они всегда включены,
согласно Берлайну, в динамические
образования, которые Берлайн называет
трансформациями. Он считает их родственными «навыкам»
Халла и «операциям» Пиаже. Однако по
сравнению с «навыком» (в его трактовке Халлом)
трансформация выступает как принципиально
иное явление. Напомним, что навык
определяется Халлом как запечатление в организме
связи стимула и ответа. Трансформация же
характеризуется Берлайном как умственное
действие, которое видоизменяет, преобразует
исходную мыслимую или представляемую
ситуацию в иную. Трансформация не может быть
определена отдельно от вызвавших ее условий
и полученного результата. Принципиальное
отличие трансформации у Берлайна от
«навыка» в школе Халла заключается еще и в том,
что она понимается как чисто центральное,
корковое психическое образование.
Рассматривая вопрос об организации
умственной деятельности, Берлайн выделяет в
теории Халла понятие «семейства иерархически
расположенных навыков», а в теории Пиаже
понятие «группы». По мнению Берлайна,
трасформации действительно складываются в
иерархии, которые, развиваясь и усложняясь,
могут образовывать системы, обладающие
всеми свойствами «групп», т. е. удовлетворяющие
условиям композиции, тождественности,
инверсии и ассоциативности2. Признание отража-
2 Эти условия обозначают следующие отношения
между компонентами группы (операциями и их
объектами): сложение двух компонентов происходит как
новый компонент, входящий в ту же группу; существует
компонент, который, будучи прибавлен к другим
компонентам, не меняет их (а-\-о=а); для каждой операции
в группе существует обратная ей, восстанавливающая
прежнее состояние; две операции, присоединенные
к третьей, дают тот же результат, что и первая
операция, присоединенная к сумме двух последних
(а+в)+с=а+(в+с)
тельной природы мышления служит основой
для ответа Берлайна на вопрос, почему же
трансформации складываются в группы.
«...Нельзя отрицать, — пишет он, — что
структуры, характерные для групп, обнаруживаются
во многих секторах физического мира, поэтому
символические ответы, которые
удовлетворительно отражают эти сектора, сами необходимо
должны быть организованы в структуры групп»
[1965, стр. 212].
Эти положения Берлайна выражают общую
тенденцию ряда теорий, отпочковавшихся от
поведенческого направления. Эта тенденция
состоит в том, чтобы раскрыть формирование и
функционирование сложной внутренней
психологической деятельности, которая
осуществляет активную переработку, преобразование
внешних воздействий и обусловливает
поведение живого существа. Концентрируя внимание
на познавательной деятельности, Берлайн в то
же время выступает против ее интеллектуали-
стического толкования. Она рассматривается
как проявление специфической
фундаментальной потребности организма — потребности в
информации о внешнем мире.
Мотивацию познавательной деятельности
Берлайн соотносит с конфликтностью той
ситуации, в которой находится индивид и которая
вызывает у него противоречивые действия,
мнения, оценки и т. д. Этот конфликт разрешается
только путем получения новой информации об
окружающей среде. Говоря о позитивных
тенденциях в теориях, отпочковавшихся от
необихевиоризма, следует иметь в виду, что эти
тенденции смогут быть успешно реализованы лишь
тогда, когда в качестве реального объекта
психологического анализа выступит человек как
социальное существо, как создатель
общественно значимых ценностей, субъект социально
обусловленной деятельности. А это, в свою
очередь, требует преодоления методологических
дефектов поведенческой психологии и перехода
на принципиально иные идейно-философские
позиции.
Теория Берлайна является одним из многих
свидетельств значительного ослабления влияния
позитивизма, и в частности операционализма,
на зарубежную психологию. Уже в 40-х годах
представители различных научных дисциплин
подвергли критике разные формы
неопозитивизма, доказывая, что это философское
направление неспособно обеспечить построение научных
теорий. Так, в частности, на симпозиуме по опе-
рационализму, состоявшемся в 1945 г., с резкой
критикой операционализма выступил Б. Скин-
нер, который в 30-х годах одним из первых
попытался применить к определению психоло-

246 Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
гических терминов операционалистскую
процедуру. Скиннер предложил отказаться от
основного положения Бриджмена о том, что
понятие есть синоним операций, и доказывал,
что содержание научных понятий следует
искать не в свойствах операций или действий,
а в качествах тех объектов, над которыми
совершаются операции или которые вызывают
действия. С этой точки зрения понятие «длина»
относится не к операциям измерения, а к
определенному свойству измеряемого предмета.
Точно так же понятие «боль», по словам Скиннера,
не исчерпывается реакциями, наблюдавшимися
у человека, испытывающего боль, но должно
относиться к непосредственно ненаблюдаемым
явлениям, которыми вызываются эти реакции
[1959, стр. 274-279].
В 50-х годах ряд ведущих представителей
неопозитивизма — Карнап, Гемпель и другие —
подвергли пересмотру свои основные тезисы,
в частности тезис о том, что все научные
положения должны быть выражены в терминах
непосредственно наблюдаемых явлений.
Известный представитель «философии науки»
Герберт Фейгл, выступив в середине 50-х годов
с критикой операционализма, заявил, что это
направление, оказавшее, по его мнению, некогда
помощь науке в устранении метафизических
элементов, в настоящее время «переросло
границы своей полезности». Пришло время,
утверждал Фейгл, отбросить устаревший тезис
логических позитивистов о необходимости
выражать все теоретические положения на языке
наблюдений. Методология науки, по его словам,
должна ограничиваться требованием, чтобы
система научных понятий лишь в некоторых
пунктах была связана с непосредственно
наблюдаемыми явлениями [1955, стр. 234].
Подвергнув анализу методологические
позиции современной американской психологии,
Зигмунд Коч заключает, что в течение
длительного времени психологи пытались строить свои
исследования, исходя из принципов
операционализма, логического позитивизма и
неопрагматизма. Однако к началу 60-х годов психология,
по словам Коча, готова освободиться от всех
посторонних влияний и по-новому приступить
к решению своих проблем [1961, стр. 630].
С ослаблением влияния позитивизма связано
также стремление к психологизации
поведенческой теории. В англо-американской психологии
все громче раздаются голоса о необходимости
возвратить в психологическую теорию понятия
психики, мышления, образов, значения,
сознания. «...Мне кажется, — пишет Рекс Кольер,—
что в психологии нет более настоятельной
потребности, чем потребность восстановить в
нашей науке обоснованное и действенное
понятие сознания» [1964, стр. 265]. Поскольку
явления сознания, осознания, умственных процессов
суть естественные явления вселенной, они
должны находиться в сфере науки, пишет
Стотленд. Изъятие их из области научного
исследования означает, по его словам,
проявление мистицизма или в лучшем случае дуализма
[1966, стр. 230]. Этими методологическими
тенденциями можно объяснить все более широкое
развитие и популярность теорий, представители
которых стремятся понять психику и действие
как необходимые компоненты единой системы,
посредством которой осуществляется
практическая связь индивида с окружающим миром,
приспособление к нему и его преобразование.
При этом сама психика рассматривается как
особая деятельность, включающая двигательные
компоненты.
Среди этих теорий следует выделить
«динамическую психологию» Роберта Вудвортса
(1869—1962). Свои взгляды он начал развивать
еще в первой четверти текущего века, борясь
против позиций психологии сознания и в то же
время подвергая критике бихевиористское
направление. Вудвортс доказывал, что табу,
наложенное бихевиоризмом на ощущения,
образы, идеи, тормозит прогресс
психологической науки. В то же время он выступил и против
индетерминистических позиций Мак Дауголла,
утверждая, что признание роли намерений
в поведении не подрывает принцип
естественной причинности, поскольку сами намерения
являются результатом взаимодействия
организма и окружающего мира [1925, стр. 118].
Рассмотрение индивида в его окружении
образует, по словам Вудвортса, «фундаментальный
принцип психологии» [1945, стр. 179].
Окружение же Вудвортс определяет как материальный
мир, существующий независимо от психики
человека. В противоположность бихевиористам
Вудвортс доказывает несводимость мира к
совокупности «стимулов». Действия человека, по
словам Вудвортса, всегда адаптированы к
объектам, от которых исходят стимулы. В
бихевиористской теории отождествление стимулов и
объектов имело совершенно определенное
эпистемологическое значение — ограничение
всего познания лишь миром явлений, миром тех
воздействий, которые в данный момент
вызывают ответы. Вся психологическая концепция
Вудвортса строится как отрицание такой
эмпирической теории познания. Индивид, пишет
Вудвортс, «всегда выходит за пределы стимулов
и наблюдает объективные факторы, вещи и
события в их качествах и отношениях» [там
ж е, стр. 443].

Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
247
Определив окружение, Вудвортс обращается
к другому члену взаимодействия — живому
существу и в отличие от бихевиористов
рассматривает его как систему, обладающую
относительной самостоятельностью и активностью.
Реагируя на окружение, организм, по словам
Вудвортса, оказывает ему значительное
сопротивление и поддерживает определенную степень
независимости [там же, стр. 26].
Называя активность индивида по отношению
к миру деятельностью, Вудвортс доказывает,
что эта последняя никак не сводится к извне
наблюдаемым реакциям живого существа, но
непременно включает психику, регулирующую
эти реакции. «Поведение индивида, — пишет
Вудвортс, — принадлежит к миру естественных
явлений, и его сознательный опыт тесно связан
с его внешним поведением, так что оба
являются частями одной и той же деятельности»
[там же, стр. 18]. Делая сначала акцент на
приспособительной функции поведения,
Вудвортс вскоре выдвинул понимание деятельности
как способа преобразования окружающего мира
и тем самым самого субъекта деятельности.
Воздействия окружающей среды, по словам
Вудвортса, изменяют деятельность индивида,
а индивид путем своей деятельности
преобразует среду и тем самым меняет условия своей
деятельности. Видоизменяя окружающий мир,^
а значит, и свою деятельность, индивид тем
самым преобразует и себя. Он, подчеркивает
Вудвортс, «развивается своей собственной
деятельностью» [там'же, стр. 191 —192].
Выступая против «мускулологии»
бихевиористов, Вудвортс доказывает, что основную
характеристику действия составляет не специфика
производимых движений, а их предметный
результат. С этих позиций Вудвортс подвергает
критике бихевиористскую теорию проб и
ошибок, которая лишь разделяет все производимые
в проблемной ситуации действия на ошибочные
и успешные, концентрируя внимание на
моторной стороне поведения и не выявляя
предметную его характеристику. Обращая внимание
именно на эту лослед-нюю, Вудвортс
рассматривает действия с окружающими вещами как
способ познания окружающего мира,
обнаружения различных свойств исследуемых
объектов. Анализируя поведение в проблемных
клетках, он приходит к выводу, что животные
усваивают не специфический мышечный ответ на
определенные стимулы, а свойства, характерные
для определенного объекта. Дверная защелка,
по его словам, становится предметом для
поворачивания, а свисающая веревка — предметом,
который следует тянуть — безразлично когтями
или зубами. Вывод о роли деятельности в
формировании восприятия и познания Вудвортс
критически направляет против гештальтпсихо-
логии. Нельзя забывать, подчеркивает он, что
сама конфигурация зрительного поля является
результатом практического взаимодействия
индивида с объективной ситуацией.
Доказывая, что всякое воздействие
окружающей среды своеобразно опосредствуется целями,
установками и действиями живого существа,
Вудвортс отвергает бихевиористскую формулу
«стимул-реакция» и заменяет ее формулой
опосредствованного детерминизма W—S—Ow—
—R-W.
Эта последняя расшифровывается так:
«окружающий мир — объекты — организм,
обладающий определенной ситуационной и целевой
установкой — действия — видоизмененный
мир».
Рассматривая психические явления и
познавательные процессы как неотъемлемую часть
поведения или деятельности, Вудвортс
выдвигает положение о том, что и сами психические
процессы являются специфическими формами
взаимодействия индивида с окружающим
миром. Эти формы складываются и развиваются
у живого существа в соответствии с законами
научения и имеют внутреннюю присущую им
мотивацию — исследовать, познавать,
воспринимать окружающий мир. Так, процесс
запоминания Вудвортс рассматривает как совокупность
умений организовывать мнемический материал,
находить отношения между его частями и
образовывать группировки. Даже чувства
описываются Вудвортсом как особые деятельности, а не
как пассивные психические состояния. Но
поскольку эффекторный компонент в чувствах
существует обычно лишь в виде моторных
установок и тенденций к движениям, постольку
«чувство является скорее внутренней, нежели
внешней, деятельностью» [Вудвортс, 1945,
стр. 411]. Наиболее полно свои взгляды на
психические процессы как особую форму
деятельности Вудвортс развил применительно к
восприятию. Этот процесс формирования образов
наличных предметов он рассматривает как
функционирование системы ориентировочно-
исследовательских действий, сложившейся у
индивида условнорефлекторным путем в ходе
онтогенеза. Развертывание перцептивной
деятельности побуждается, согласно Вудвортс^
особой мотивацией — желанием воспринимать.
Указание на условнорефлекторный характер
восприятия приводит Вудвортса к выводу, что
формирование перцептивных реакций требует
определенного подкрепления. Постулирование
перцептивного мотива делает логичным
заключение о том, что подкрепление связано с пер-

248
Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
цептивными действиями не внешним образом,
но является их непосредственным результатом.
Так Вудвортс приходит к одному из
центральных положений своей теории о том, что
подкреплением деятельности восприятия служит
появление ясного, расчлененного образа
воздействующего объекта.
Распространив на восприятие принципы
условнорефлекторной деятельности, Вудвортс
сделал значительный шаг по пути преодоления
характерного для зарубежной психологии
отрыва законов восприятия от законов научения.
Прогрессивные идеи Вудвортса обусловлены
стихийно-материалистической установкой его
исследований. Вместе с тем необходимо
подчеркнуть, что деятельность по существу
трактуется им как биологическая, а не социально-
историческая категория, и это ограничивает
возможности раскрытия закономерностей и
механизмов поведения человека. Выдвинутое
Вудвортсом определение восприятия как
индивидуально приобретенной специфической
деятельности индивида стало входить в
американские учебники психологии, авторы которых
подчеркивают, что восприятие представляет
собой «не простое фотографирование
физических явлений», не «пассивное отражение
окружающего мира», но является системой
приобретенных действий, которые запоминаются и
воспроизводятся подобно приобретенным
формам поведения 3.
Понимание психики как особой формы
взаимодействия живого существа с окружающим
миром и как регулирующего звена поведения
выдвигает на первый план вопрос о механизмах
этой регуляции, предполагающий в конечном
итоге решение проблемы отношения психики и
мозга. Попытки сблизить психологические и
физиологические исследования, исследовать
связи психического и физиологического
становятся характерной чертой американской
психологии, в которой долгое время под влиянием
позитивистской философии и бихевиористской
8 Развиваемая Вудвортсом концепция психических
процессов как прижизненно формирующихся особых
действий и умений, складывающихся в ходе
взаимодействия человека с условиями его существования,
становится теоретической опорой для борьбы против
расизма в психологии, начатой этим психологом еще
в первое десятилетие текущего века. Низкие
показатели при выполп ении тестов нецивилизованными
народами Вудвортс о бъясняет тем, что их представители
просто не владеют умениями перцептивно, мыслительно
и практически обращаться с предъявленным им
материалом, поскольку в ходе онтогенетического развития
эти люди были поставлены в такие условия, которые
помешали* им сформировать необходимые
психологические умения и способности [1939, стр. 216]. *0
доктрины доминировало игнорирование этой
связи.
О необходимости выражать промежуточные
переменные в понятиях деятельности мозга
пишут Креч, Гейто и другие современные
американские психологи. К этой точке зрения
в более поздние годы своей жизни
присоединился и Толман. По его мнению, объясняя
поведение, психолог должен непременно обращаться
к «нейрологическим мозговым моделям». «Я
делаю такое заявление, — пишет Толман, — с
удивлением, так как в продолжение многих
лет я возражал против того, что мне казалось
преждевременным физиологизированием» [1949,
стр. 48].
В работах Вудвортса проблема связи
психического и физиологического занимала важное
место. Подчеркивая, что признание
регулирующей роли психики в поведении подразумевает
влияние психического на телесное, Вудвортс
приходит к заключению, что в таком случае
психическое не может субстанционально
отличаться от физиологического. По предположению
Вудвортса, психологические явления
представляют собой синтетические соединения или
динамические узоры, образуемые физиологическими
процессами в мозгу. Являясь своеобразным
синтезом физиологических процессов,
психические феномены приобретают особые
качественные характеристики, функционируют по своим
специфическим законам и в то же время
подчиняются закономерностям физиологических
процессов, т. е. имеют некоторые качества этих
последних. «...Ум, психический механизм, —
заключает Вудвортс, — потому и влияет на
телесные органы, что он обладает одним и тем же
качеством с физиологическим механизмом»
[1939, стр. 178].
В работах крупных современных психологов
К. Прибрама (р. 1919) и Д. Хебба (р. 1904)
делаются попытки раскрыть физиологические
основы психических явлений.
В созданной в копце 40-х годов нейропси-
хологической теории Д. О. Хебб выдвигает
ряд гипотез о закономерностях формирования
в коре мозга сложных функциональных
ансамблей, являющихся психологическими
образованиями. Как подчеркивает Хебб, закономерности
их формирования и функционирования
невозможно понять с чисто физиологической точки
зрения, т. е. с точки зрения протекания
отдельных, входящих в эти ансамбли
физиологических процессов. Необходимость их появления
диктуется закономерностями поведения,
деятельности живого существа. При этом не сама
по себе отнесенность физиологических
ансамблей к поведению позволяет определить их как

Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных переменных»
249
психические явления. По мнению Хебба,
ведущим в таком определении является отношение
функционального ансамбля к окружающему
миру, образом которого этот ансамбль является.
«...Деятельность ансамбля, — пишет Хебб, —
есть простейший случай образа или идеи:
процесс представления» [1959, стр. 628].
Эту функцию представительства внешнего
мира функциональные ансамбли могут
выполнить лишь потому, что они формируются в
процессе активного взаимодействия человека с
различными предметами, в ходе которого
движения глаз, головы, рук человека как бы
реконструируют, имитируют характеристики этих
предметов.
Функциональные ансамбли, согласно теории
Хебба, осуществляют представительство не
только внешнего мира, но и внутренней среды
организма. С этой точки зрения чувство голода,
например, рассматривается Хеббом не как
органическое состояние организма и не как
ощущения, идущие от желудка, голодной крови и т. д.,
но как организованная функциональная система
в коре мозга. В теории предполагается далее,
что различные ансамбли объединяются в более
сложные «фазовые последовательности»,
несущие функции мотивации, регуляции и контроля
поведения.
Представители упомянутых выше теорий,
рассматривая психические процессы и явления
как формирующиеся в ходе взаимодействия
организма с окружающей средой, адекватно
передающие ее характеристики и
опосредствующие поведение, развивают эти положения
главным образом в рамках антропологического
понимания человека. В теориях не находит
своей реализации положение о социальной
обусловленности психики человека, его восприятия,
познания, поведения. Не выделяется и не
подвергается анализу специфически человеческая
форма взаимодействия с окружающим миром —
сознательная, социально-детерминированная,
созидательная деятельность, направленная на
удовлетворение потребностей общества.
Нередко в теориях человек определяется как
«социальное животное», как «биологический
организм, имеющий дело с социальным
окружением». Но социальность при этом сводится к
владению человеком речью, взаимоотношения
людей — к общению в речевом плане, а
социальное окружение — к совокупностям или
группам людей.
Это неизбежно влечет за собой подмену
социальных закономерностей биологическими, а
поскольку психология представляет одну из
наук о человеке, теснейшим образом связанных
с практикой, то это отрицательно сказывается на
разработке актуальных вопросов научной
организации человеческого поведения.

I
Глава V
Психоанализ
В конце XIX — начале XX в. «психологии
сознания» противопоставила себя
психоаналитическая теория австрийского психиатра
Зигмунда Фрейда (1856—1939), ставшая одной из
наиболее влиятельных психологических теорий
в капиталистических странах.
Многочисленные наблюдения психиатров и
невропатологов давно показывали, что человек
отнюдь не является тем интеллектуализирован-
ным существом, каким его изображала
психология XIX в., основным предметом которой были
преимущественно элементарные
познавательные процессы. В работах Шарко, Блейлера,
Жане, Фрейда психическая жизнь человека
представала как глубоко насыщенная
аффектами и эмоциями, неодолимыми влечениями и
страстями, противоположными друг другу
стремлениями и желаниями, нередко
искажающими восприятие и мышление человека. При
этом оказывалось, что человек часто не
осознает мотивы, побуждения своих поступков и
убежденно отрицает у себя наличие некоторых
знаний, воспоминаний, которые, однако,
воспроизводятся им в состоянии гипноза. Эти
наблюдения стали гносеологическим источником
построения психоаналитической фрейдистской
теории. Одна из причин ее широкого
распространения заключалась в том, что Фрейд
попытался создать взаимосвязанную теоретическую
систему, в которой полнее, чем в других
психологических концепциях, учитывалась
исключительная сложность психической жизни
человека, ставилась проблема движущих сил
поведения людей. Предметом психологического
исследования становилась повседневная жизнь
человека, во всех ее проявлениях — даже в тех,
которые несомненно под влиянием религиозных
догм рассматривались как доказательство
изначальной греховности человеческого рода.
Как серьезная психологическая проблема в
работах Фрейда был поставлен вопрос о
сексуальной жизни человека. Создание и
распространение фрейдизма имело и другие — социальные —
корни. Фрейдизм возник в период господства
монополистического капитализма —
империализма с характерными для него постоянными
глубокими и разрушительными экономическими
кризисами,, с анархией производства и
разорением мелкой буржуазии. Буржуазные идеологи
стремились в этих условиях представить разум
человека бессильным что-либо изменить в
существующем положении вещей.
Во всех странах поднимался на борьбу
пролетариат, все сильнее обострялись классовые
противоречия. Не понимая или стараясь скрыть
истинные социально-экономические причины
этой борьбы пролетариата за свержение
существующего строя, за свои права, буржуазные
теоретики стали поддерживать и поднимать на
щит теории, в которых «научно» доказывалось,
что поведением человека управляют стихийные,
темные, инстинктивные разрушительные силы,
что агрессивность заложена в самой природе
человека. Такие теории выступали как
замаскированное орудие господствующего класса в
борьбе за сохранение своего положения. К таким
теориям относилась социальная психология
Мак Дауголла и фрейдизм, который
психологизировал и биологизировал общественные
явления.
Поставив ряд новых проблем и указав на
явления, не подвергавшиеся психологическому
исследованию, Фрейд, однако, представил эти
явления в своей теории в мистифицированной и
гипертрофированной форме.
Одним из самых существенных
методологических пороков теории Фрейда является
отрицание им общественной обусловленности
психики и сознания человека, историчности самой
человеческой природы и постулирование
неизбежной конфликтности отношений общества и
индивида, вытекающей из якобы изначальной
антисоциальности этого последнего. Во
фрейдистской концепции не учитывается твердо
установленный наукой факт единства
антропогенеза и социогенеза, т. е. единства процесса
становления человека и общества.
Формирование общества, возникновение и усложнение
совместной трудовой деятельности людей,
являющейся необходимым условием выживания
каждого из них, означали вместе с тем
формирование человека как общественного
существа — общественного и в интеллектуальной, и в
аффективно-потребностной сфере.

Психоанализ
251
Эта социальность и историческая
обусловленность самой природы человека и отрицаются
Фрейдом. Основные движущие силы поведения
человека он помещает в его инстинктивной
сфере, утверждая, что все человеческие
действия направляются стремлением к удовольствию
или удовлетворению органических потребностей
(инстинкт жизни.) и стремлением к
разрушению, агрессии, которое направлено сначала на
окружающий мир, но вследствие общественных
запретов обращается на самого индивида
(инстинкт смерти). Называя инстинкт жизни
Эросом или сексуальным импульсом (Trieb), Фрейд
объясняет в конечном счете именно им всю
созидательную деятельность человека, а Танато-
-сом или инстинктом смерти — все
разрушительные и агрессивные действия людей.
Распространяя эти положения на область социальных
явлений, Фрейд приходит к реакционным
выводам о том, что революция и восстания
представляют собой лишь проявления агрессивных
инстинктов и что войны неизбежны, так как
якобы отвечают природе человека. Биологиза-
ция общественных явлений — характерная
черта учения Фрейда. Но все попытки Фрейда
найти в биологии истоки изначальной агрессивности
человека несостоятельны. Исследование
животных убедительно доказывает, что все их так
называемые жестокие или разрушительные
действия являются лишь средством для
удовлетворения жизненно важных потребностей и
выработанными в труднейших условиях
существования способами самозащиты; они отнюдь не
являются самоцелью, как это предполагается
в теории инстинкта разрушения. Общество
Фрейд рассматривает как систему запретов и
ограничений, накладываемых извне на
инстинктивную жизнь человека, оказывающих давление
на него и, следовательно, глубоко враждебных
природе индивида, уродующих с раннего
детства его психику и обусловливающих неизбежную
невротичность человека. Социальная среда,
согласно Фрейду, накладывает запреты на
якобы господствующие у ребенка сексуальные и
агрессивные влечения и вытесняет их в область
бессознательного. Там они продолжают
существовать в виде «напряжений», пытающихся
найти обходные пути своего разрешения (принцип
сублимации), вылиться в социально
приемлемые и одобряемые действия.
Стремясь представить структурные
отношения между чисто индивидуальным и социально
обусловленным в личности человека, Фрейд
вместо выделения различных психических
процессов, лежащих как бы в одной горизонтальной
плоскости (ощущения, восприятия, память,
мышление, эмоции), выдвинул «вертикальное»
деление психики человека на три сферы: «Оно»,
«Я» и «Сверх Я». «Оно» образует неосознанную
сферу неопредмеченных влечений человека,
доставляющую энергию всей психической
жизни человека. «Оно» подчиняется принципу
удовольствия, но не располагает никакими
способами получения удовлетворения. «Сверх Я»
представляет собой осознаваемые и интериори-
зированные субъектом нормы и требования
общества, постоянно давящие на него. И наконец,
«Я» занимает промежуточное место между
двумя вышеупомянутыми образованиями и
выполняет две функции. Одна из них заключается
в том, что входящие в «Я» процессы восприятия
и мышления создают возможность
удовлетворения требований «Оно» в соответствии с
«принципом реальности». Но, постулируя вторую
функцию «Я», Фрейд, по существу, отбрасывает
этот принцип реальности. Нарушая требования
«Сверх Я», человек начинает испытывать
сильнейшую тревожность и чувство вины. «Я» в
этом случае образует целую систему защит,
к которым относится приписывание другим
собственных социально неодобряемых мыслей и
чувств, их решительное отрицание, вытеснение
в бессознательное и забывание, проявление
чувств и действий, прямо противоположных
действительно переживаемым, но не
осознаваемым индивидом (например, чрезмерная доброта
как реакция на собственную скрытую
враждебность к окружающим), и многие другие.
Человек, таким образом, изображается как существо,
искажающее реальность в результате
непримиримого противоречия между «Оно» и «Сверх Я».
Действительно важнейшие феномены
человеческой психики — его потребностно-мотиваци-
онная и аффективно-эмоциональная сфера; «Я»
как важнейшее личностное образование;
усвоенные человеком нормы и требования общества,
связанные с механизмом его самоконтроля, —
все эти феномены получили у Фрейда
искаженное описание и истолкование. Материалом
наблюдений Фрейда были невротики, личность
которых отлична от личности здорового
человека. Фрейд же, дав некоторым
патопсихологическим особенностям личности невротика свою
специфическую интерпретацию, возвел их в
ранг общих закономерностей человеческой
психики. В действительности то, что Фрейд
называет «Оно», «Я», «Сверх Я», представляет
собой невротические образования. Так, явления,
которые Фрейд обозначил термином «Оно»,
являются в значительной части
сформировавшейся у индивида в неблагоприятных условиях
невротической системой
аффективно-эмоциональных состояний и реакций, связанных с
особыми способами решения тяжелых жизненных

252
Психоанализ
задач. Неподвластность волевому контролю и
неосознанность потребностно-аффективной
сферы наблюдаются также при невротическом
нарушении высшего личностного уровня
регуляции поведения человека. Таким же образом
«Сверх Я» никак не может быть отождествлено,
как это нередко делается в зарубежной
психологии, со сферой идеалов индивида, с «идеальным
Я» и т. п. «Сверх Я», согласно Фрейду, это
усвоенная человеком система требований
общества, которой он вынужден подчиняться, но
против которой он внутренне бунтует. Между
тем у нормальной, здоровой личности усвоенные
правила и социальные нормы становятся частью
его собственного «Я» и переживаются как
глубоко личные. Методологическая ошибка Фрейда
заключалась также в его антиисторическом
подходе к личности. Пациенты Фрейда
принадлежали, как правило, к классу мелкой
буржуазии, они испытывали постоянную тревогу в
условиях непосильной для них атмосферы
конкуренции, боялись за свое существование,
не понимали причин социальных потрясений,
классовой борьбы, разрушительных войн,
воспитывались, как правило, в духе ханжеской
морали. И Фрейд характерные черты этих
невротиков объявил нормальными чертами
человеческой природы вообще. Все свое внимание
Фрейд сконцентрировал на одном,
действительно бросающемся в глаза симптоме у своих
пациентов — нарушении сексуальных отношений.
И этот симптом он принял за причину
невротического состояния. Между тем невроз — всегда
результат нарушений межличностных
отношений, нарушений, особенно характерных для
антигуманных отношений члюдей в условиях
капиталистического способа производства.
Естественно, что нарушения отношения человека к
человеку не могут не сказываться в сексуальной
области — в сфере очень тонких человеческих
отношений.
Пьер Жане, анализируя ряд хорошо
изученных клинических случаев, убедительно
доказывает, что сексуальные нарушения в
подавляющем большинстве случаев являются не
причиной, но следствием или частным выражением
нервного заболевания [1919, т. 1, стр. 623].
Конечно, нельзя не оценить заслуг психоанализа
в снятии табу с проблемы сексуальности. Но
пансексуализм в работах Фрейда становится
препятствием для научного анализа истинных
причин неврозов, кроющихся в характерных
для капитализма общественных отношениях,
в неправильных способах воспитания и т. д.
В соответствии со своей пансексуалистской
теорией Фрейд все стадии индивидуального
развития человека сводит к стадиям
преобразования и перемещения по разным эрогенным
зонам либидоносной или сексуальной энергии.
На первой, оральной стадии эрогенной областью
является рот — орудие питания, сосания и
первичного обследования предметов. На второй,
анальной стадии либидо концентрируется
вокруг ануса, который становится объектом
внимания ребенка, приучаемого к опрятности.
Третья, фаллическая стадия толкуется как
период так называемого Эдипова комплекса,
либидоносной привязанности к родителю
противоположного пола и фиксации внимания на
собственных гениталиях. Затем следует
латентная стадия, образующая процесс полового
созревания, наступление которого знаменует
начало генитальной стадии. В этой узкой,
ограниченной схеме игнорируются основные
направления психического развития ребенка —
последовательность смены различных форм
деятельности, возникновение новых потребностей
ребенка, усложнение организации мотивацион-
ной сферы, изменение места ребенка в системе
социальных отношений, развитие
познавательной сферы и т. д. Вычленение лишь
психосексуального аспекта онтогенетической эволюции
ребенка в качестве ведущего приводит к тому,
что важнейший период развития ребенка,
непосредственно предшествующий генитальному,
обозначается Фрейдом просто как латентный.
А между тем это один из самых существенных
и содержательных в формировании личности
человека период школьного обучения,
включения в различные коллективы сверстников,
в широкие молодежные организации,
обусловливающий развитие способностей, появление
устойчивой самооценки, расширение сферы
идеалов.
В попытке сделать психосексуальные стадии
основой личностной типологии проявляется
крайняя антидиалектичность фрейдистской
методологии. Тип личности, согласно Фрейду,
определяется исходя из того, на какой стадии
приостанавливается, «фиксируется» развитие
индивида. Последующее изменение места
личности в системе социальных отношений,
овладение новыми формами общения и т. д.
представляются как не имеющие никакого значения
для изменения типа личности. Постулирование
Фрейдом и его последователями (К. Абрагам,
Е. Гловер и другие) корреляции между
различными личностными характеристиками и
эволюцией либидо носило чисто спекулятивный
характер. Исходя, например, из того, что на
оральной стадии ребенок удовлетворение своих
потребностей получает извне, психоаналитики
отнесли к оральным чертам характера оптимизм
и пессимизм, поскольку в обоих этих случаях

Психоанализ
253
собственная активность личности
недооценивается и источник всех благ и бедствий
рассматривается как чисто внешний, независимый от
субъекта. Нереалистической оценкой
вероятности быть «питаемым» другими людьми
объясняют фрейдисты черты доверчивости —
подозрительности, восхищения — завистливости
и т. д.
Черты анального характера считаются
дериватами произвольного овладения функциями
выделения: скупость — чрезмерная щедрость,
упорство — покорность, аккуратность —
беспорядочность и др. Таков же принцип построения
и других типов личности. Этот принцип
игнорирует тот факт, что каждая черта личности
формируется как обобщение мотивационно-по-
будительных и исполнительных аспектов
общественно обусловленных действий индивида в
разных видах деятельности и в разных
ситуациях.
Представители школы Фрейда — Карл Абра-
гам, Шандор Ференчи, Анна Фрейд, Мелания
Клейн, Рене Шпиц, Вильгельм Райх,
представитель психосоматической медицины Франц
Александер и другие, поддерживая и развивая
основные положения Фрейда, особенное
внимание уделяют разработке проблемы «Я» как
автономного образования, обладающего
собственными энергетическими силами и свободного
от конфликтов. Оспаривается фрейдистское
противопоставление принципа удовольствия
принципу реальности, поскольку действия,
соответствующие принципу реальности, также
вызывают удовольствие. В целом, однако,
исходные методологические позиции фрейдистов
остаются неизменными. Б противоположность
ортодоксальному фрейдизму представители
неафройдизма оспаривают исходный тезис
Фрейда об изначальной антисоциальности
природы человека и его врожденной агрессивности,
подвергают пересмотру положения Фрейда
о ведущей роли инстинктов, в частности
сексуальных влечений, в жизни человека.
Согласно теории А. Адлера (1870—1937),
основной побудительной мотивирующей силой
человеческой деятельности является
врожденное стремление человека к превосходству, к
власти. Это стремление берет свои истоки, согласно
Адлеру, в присущем якобы каждому человеку
чувстве неполноценности, побуждающем
индивида компенсировать свои слабости и развивать
в превосходной степени ущербные функции.
Понятие компенсации Адлер, врач по
образованию, перенес в психологию из области
физиологии, в которой явление компенсации
недостатков одного органа усилением деятельности
другого представляет собой хорошо известный
факт. Несомненно, что феномен компенсации
характерен и для психической жизни человека.
Так, слабую природную память человек
компенсирует и даже сверхкомпенсирует выработкой
искусных мнемических приемов, тонкой
интеллектуальной обработкой запоминаемого
материала, медлительность в работе — ее четкой
организацией и т. д. И чувство неполноценности,
проистекающее от осознания своих недостатков,
и стремление их компенсировать и сверхком-
пенсировать — реально существующие
феномены, установление которых является вкладом
Адлера в психологию. Но Адлер, во-первых,
недооценивает решающего значения социальной
детерминации как в отношении стремления
компенсировать тот или иной недостаток, так и
в отношении направления этой компенсации.
Во-вторых, он в гипертрофированном виде
представил роль компенсаторных тенденций
в жизни человека. Так, он утверждает, что
неполноценность зрительного аппарата играет
большую роль в выборе индивидом профессии
художника, ссылаясь на то, что Матейко был
крайне близорук, а Мане страдал
астигматизмом. Уже тот простой факт, что подавляющее
большинство художников имели нормальное
зрение, опровергает доводы Адлера.
Неубедительны и его ссылки на Бетховена — последний
стал глохнуть, будучи уже знаменитым
композитором. Адлер, наконец, неправомерно
индивидуализирует и психологизирует стремление
человека к совершенству, преодолению
недостатков и слабостей, ибо не осознание
собственных недостатков, но осознание пороков
существующего общества сильнейшим образом
побуждало лучших представителей человечества
коренным образом изменять общественные
отношения и, выполняя эту высокую цель,
преодолевать свои индивидуальные слабости.
Адлер же целью и идеалом совершенства и
превосходства, к которому стремится человек,
объявляет Бога. «Человечество, — пишет
Адлер, — часто пыталось вообразить эту конечную
цель человеческого развития. Наилучшая
концепция, которая обретена относительно этого
идеального возвышения человеческого рода,
есть концепция Бога... Бог, который вечно
совершенен, который направляет звезды, который
является хозяином судеб, который говорит из
космоса каждой единичной человеческой душе,
является самым блестящим проявлением цели
совершенства. В природе Бога религиозное
человечество воспринимает путь к высотам»
[1956, стр. 107]. Так в теории Адлера
компенсаторное врожденное стремление индивида к
превосходству и силе увековечивает религиозные
представления человека. Несомненно, что идеи

254
Психоанализ
о стремлении человека к власти, силе,
превосходству были выдвинуты Адлером под
влиянием философии Ницше. Адлер сам признает, что
понятия «воли к власти» и «воли казаться»
Ницше имеют значение, близкое его
собственным идеям [там же, стр. 111]. Но по мере
развития концепции Адлера эти идеи вступили
в противоречие с рядом вновь выдвинутых им
положений, направленных на то, чтобы
преодолеть фрейдистский принцип изначальной
враждебности индивида и общества. Уже в 1908 г.
он вводит понятие особого врожденного
побуждения ребенка — его потребности в
привязанности (Zärtlichkeitsbedürfnis). Это понятие
затем было развито Адлером в учении о чувстве
общности или социальном чувстве
(Gemeinschaftsgefühl) как изначальном побуждении
человеческой природы. «Социальное чувство, —
пишет он, — не является врожденным, но
представляет собой врожденную потенциальность,
которая должна быть сознательно развита»
[там же, стр. 134]. Вступая в полемику
с Фрейдом, Адлер доказывает ошибочность
заключения последнего, будто ребенок приходит
в мир совершенным эгоистом с «побуждением
к разрушению» [там же, стр. 137]. В
противоположность Фрейду, согласно которому ребенок
делает объектом либидо сначала самого себя,
Адлер утверждает, что «ребенок направляет
импульсы привязанности к другим, а не к себе,
как это считал Фрейд... Чувство
сопринадлежности, социальное чувство коренится в психике
ребенка и покидает индивида только в случае
жесточайших патологических изменений его
умственной жизни» [там же, стр. 138].
Признание Адлером изначально социальной
природы человека было существенным отступлением
от ортодоксальной психоаналитической
концепции о принципиальной враждебности личности
и общества. Но для Адлера, как и для многих
других психоаналитиков неофрейдистского
направления, врожденные компонепты
социальности — не результат единства аитропо- и соцноге-
неза, формирования свойств человека в условиях
общественной жизни, а абстрактное
антропологическое качество человека. Антропологизация
общественной природы человека — характерная
черта неопсихоанализа.
Развитая Адлером концепция чувства
общности, сопринадлежности, привязанности как
важнейшего побуждения человека пришла в
противоречие с его постулатом о врожденном
стремлении индивида к власти, превосходству
над другими. И этот постулат в последних
работах Адлера подвергся существенному
пересмотру. Воля к личной власти и личному
превосходству начинает оцениваться Адлером как
проявление невротичности личности,
проистекающей от недостатка социального чувства и
обусловленного им «комплекса
неполноценности». Этот последний совсем не тождествен
свойственному обычно индивиду чувству своей
неполноценности, своих недостатков, своей
необходимой зависимости от других. Невротик,
обладающий комплексом неполноценности,
вместо того чтобы реалистическими путями*
принимая участие в системе общественного
производства, ликвидировать свое чувство
неполноценности, пытается преодолеть его ни
на чем не основанном комплексе личного
превосходства, проявляющемся в высокомерии,
чванстве и т. п. Поскольку при этом ситуация,
вызывающая чувство неполноценности, но
меняется, комплекс неполноценности лишь
усугубляется. Нормальная же
личность/согласно Адлеру, стремится не к личному успеху и
превосходству, но к благу того общества, в
котором она живет. Поскольку, по словам Адлера,
лишь групповая жизнь благодаря разделению
труда сделала человека способным решать
непосильные для индивида проблемы, постольку
участие в жизни общества только и может
породить у субъекта чувство своей ценности,
оптимизма, уверенности в себе. Внося вклад
в общечеловеческое лроизводство, человек,
согласно Адлеру, начинает понимать, что он
преодолевает не сугубо индивидуальное чувства
неполноценности, но коренящееся в жизни
общества, и трудности жизни не рассматривает
более как личную несправедливость. Связывая
воедино свою теорию компенсации
неполноценности и понятие социального чувства, Адлер
заключает: «Социальное чувство есть истинная
и неизбежная компенсация всякой естественной
слабости индивидуальных человеческих
существ» [1956, стр. 154]. Утверждение социальной
природы и социального способа компенсации
неполноценности индивида носит, однако, у
Адлера крайне абстрактный характер. В его
работах игнорируется тот факт, что в условиях
любого эксплуататорского строя сами
социальные условия, препятствующие развитию
способностей у представителей эксплуатируемого
класса, закрывающие им путь к образованию,
не могут не порождать у определенной их
группы чувства неполноценности, преодоление
которого требует коренного преобразования
общественных отношений.
Отличительной чертой психологии Адлера
является также его попытка понять
психическую жизнь человека как неповторимую
целостность, индивидуальность, которая проявляется
в любом аспекте психики и поведения. Это
неповторимое единство Адлер называет жизнен-

Психоанализ
255
ным стилем, считая его равнозначным понятию
«Я». «Человек, — пишет он, — есть целостность,
единство. И это единство — в мышлении,
чувстве, действовании индивида, в его сознательном
и бессознательном, в каждом выражении его
личности. Это единство мы называем стилем
жизни индивида. То, что часто наименовывается
«Я», есть не что иное, как стиль жизни
индивида» [там ж,е, стр. 175].
Другой крупный представитель
психоанализа—К. Юнг (1875—1961), отвергая, как и
Адлер, пансексуализм Фрейда, пытается также
опровергнуть тезис Фрейда о изначальной
противоположности индивида и общества. Он
утверждает, что пережитые человечеством
ступени его развития являются содержанием
бессознательной сферы человеческой психики.
Наиболее древние этапы эволюции человечества
зафиксированы на низшей архаической ступени
бессознательного. Запечатленные в
бессознательном прошлые ступени истории
человечества — архетипы — выявляются, согласно Юнгу,
в сновидениях, в мифах и верованиях.
В отличие от фрейдовского деления психики
на три сферы Юнг выделяет в ней систему Я,
затем «Маску», которая представляет собой
социальную оболочку личности, нередко
подменяющую, подавляющую Я, препятствующую его
свободному развитию. Лишь тогда, когда Маска
становится выражением истинного Я человека,
достигается состояние психического здоровья.
Кроме того, Юнг выделяет систему «Тень»,
которую можно интерпретировать как
совокупность темных влечений, некоторых побуждений,
противоречащих общей направленности
личности. Наконец, выделяется Душа (Anima и
Animus)—некоторый аналог интериоризован-
ного образа матери или отца, и
бессознательное — личное и коллективное. В психологии
значительную известность получила главным
образом юнговская классификация типов
личности, их разделение на экстравертированные и
интровертиров'анные [1924].
Экстравертированные личности весь свой интерес направляют на
окружающий мир, объект действует на них, по
выражению Юнга, как магнит, и как бы
отчуждает субъекта от самого себя. У интровертов же
вся жизненная энергия направлена на себя, на
свою психику. Различие этих типов Юнг
объясняет различием в состоянии аффективного
напряжения личности. Высокое напряжение
эмоций интроверта обусловливает длительность и
яркость полученных им впечатлений, которыми
он и живет. В отличие от этого у экстраверта
эмоциональная насыщенность внешних
впечатлений быстро падает, не оставляя значительного
следа, и лишь новизна объекта может вызвать
быстро гаснущую эмоциональную вспышку.
Слабая обращенность экстравертов на свой
внутренний мир обусловливает, согласно Юнгуг
инфантильность и архаичность сферы их
бессознательной психики, проявляющиеся в
эгоцентризме, эгоизме и тщеславии. Обращенность
вовне выражается также в стремлении
экстравертов произвести впечатление на окружающих,,
в их экспансивном поведении. Прямо
противоположным является психический облик
интроверта К
В типологии Юнга подмечены действительно
существующие различия в психологических
характеристиках людей. Но это лишь одни из
многих частных характеристик личности,
содержание которых до настоящего времени еще
очень слабо изучено.
У современных психоаналитиков,
образовавших течение, известное под именем
неофрейдизма, — у Хорни, Фромма, Кардинера, Салливена
и других — на первый план выдвигается
проблема влияния факторов культуры, социальных
условий и межличностных отношений людей на
развитие и формирование психики человека. Эти
психоаналитики отрицают изначальную
антисоциальность индивида, а существование
агрессивных и деструктивных тенденций у человека
пытаются объяснить влияниями общественной
среды.
Однако нередко эти влияния сводятся лишь
к некоторым частным условиям семейного
воспитания ребенка, к отношениям между
младенцем и матерью. Так, Абрам Кардинер,
исследуя особенности психики представителей
разных племен, приходит к выводу, что
агрессивность некоторых из них объясняется либо
обычаем туго пеленать ребенка, либо тем, что
воспитание в ряде племен осуществляется
отцами. Аналогичное по типу объяснение получают
и такие черты личности, как лень, пассивность,
апатия и т. д. Несомненно, что определенные
способы воспитания ребенка играют
существенную роль в формировании черт его характера.
Но чем же детерминируется различие в
способах воспитания у различных племен?
Воспитание есть подготовка ребенка к участию в жизни
общества, в определенном ведущем типе
общественной практики. Тип совместной
коллективной деятельности людей, предъявляя
определенные требования к психологии человека,
1 Среди современных психологов английский пер-
сонолог Айзенк также выделяет ннтроверсию и
экстраверсию в качестве основных параметров личности,.
хотя вкладывает в эти понятия иное содержание и
пытается дать им физиологическое объяснение в терминах
возбуждения и торможения.

256
Психоанализ
обусловливает определенный способ
воспитания.
В более широком социальном контексте
рассматривает формирование личности Карен
Хорни. Выявляя решающее значение
общественно-исторических условий для
формирования типа невротической личности и раскрывая
несостоятельность положения Фрейда об
инстинктивной природе агрессивных и
деструктивных форм поведения человека, Хорни
пишет: «Вместо того чтобы признать, что
конфликтующие тенденции в неврозах
порождаются, прежде всего, условиями, в которых мы
живем, Фрейд рассматривал их как
инстинктивные тенденции, модифицируемые лишь
индивидуальной средой» [1951, стр. 135].
Выявляя обусловленность неврозов общественными
условиями, Хорни выделяет следующие черты
невротической личности, живущей в условиях
-современного капиталистического общества:
сильную, хотя и скрытую, враждебность,
склонность скорее ненавидеть, чем любить,
аффективную изоляцию от окружающего,
тенденцию к эгоцентризму, дух
собственничества, усиленное внимание к вопросам
престижа... Истоки этой невротической основы
личности она справедливо усматривает в постоянной
и сильнейшей конкуренции, господствующей в
сфере экономики, как она выражается,
«западной цивилизации», т. е. в условиях
капиталистического способа производства. Конкуренция,
по словам Хорни, обязывая индивида бороться
против других и стремиться превосходить их,
распространяется на все формы социальных
отношений людей — на профессиональные,
семейные и даже сексуальные отношения.
Доказывая, что у человека не существует никакого
инстинкта враждебности, приобретение этой
невротической черты характера она относит,
в частности, за счет существования в
анализируемом ею обществе резких неравенств в
отношении не только собственности, но и
возможностей образования, развлечения, поддержания и
возвращения здоровья. Другим фактором,
согласно Хорни, является возможность у одной
группы лиц эксплуатировать другую.
В этом беспощадном мире эксплуатации
у человека, согласно Хорни, рождается чувство
беспомощности, в результате чего основной
мотивирующей силой личности становится
стремление к безопасности. Но это стремление
находится в постоянном конфликте с
естественным стремлением человека к
удовлетворению своих нужд и потребностей, вводящем
человека в сферу борьбы и соперничества.
Рассматривая развитие личности в
онтогенетическом плане, Хорни выявляет те условия
воспитания, которые уже в раннем детстве
ведут к появлению как преобладающего мотива
безопасности, препятствующего свободному
развитию способностей и гуманных чувств
ребенка. Холодное, оскорбляющее достоинство
ребенка поведение родителей по отношению
к нему, несправедливые, жестокие наказания
порождают агрессивность как ответную
защитную реакцию малыша. Но эта агрессивность
подавляется страхом перед родителями и
проявляется в жестоком обращении с
животными, в стремлении причинить боль более
слабому существу и т. д. И агрессивность
взрослого человека рассматривается Хорни как
защитная реакция человека, который чувствует
угрозу своим ценностям, своему достоинству,
видит себя обманутым, униженным. Критикуя
теорию Фрейда, Хорни справедливо доказывает,
что постулирование им врожденного стремления
к разрушению парализует все усилия,
направленные на изменение условий, вызывающих
деструктивные тенденции. Обращаясь снова к
условиям воспитания ребенка, она доказывает, что
черты дружелюбия и взаимопомощи
формируются у ребенка в том случае, если родители
будут проявлять уважение к нему,
доверительное отношение, искренний интерес, разъяснять
опасные последствия его проступков, а не
просто наказывать за них и т. д. Нельзя не признать
справедливость этих положений Хорни. Но
логично указать, очевидно, что черты
дружелюбия и взаимопомощи, выработанные в
детстве, в ходе дальнейшей жизни ребенка в
условиях жесточайшей капиталистической
конкуренции, стремления любой ценой добиться
положения в обществе неизбежно приведут
к глубочайшей невротичности личности, к
обостренному стремлению к безопасности или
же к полному конформизму — способу
поведения, который Хорни справедливо считает
нездоровым методом защиты индивида от общества.
В этиологии социально обусловленных
неврозов она в качестве причины невроза указывает
на расхождение между тем психологическим и
общественным образом собственной личности,
к которому стремится индивид, и его реальным
местом в обществе и действительными
личностными качествами. Следует, однако, отметить,
что в обществе, построенном на эксплуатации и
конкуренции, «идеальное Я» — это продукт
господствующего в обществе стремления к
престижу, превосходству над другими, а не к
развитию свойственных человеку способностей.
Разрыв между идеальным и реальным «Я» —
неизбежное следствие жизни в условиях
эксплуататорского общества.

Психоанализ
257
Констатируя значительную частоту неврозов
и психозов в условиях исследуемого ею
общества, Хорни рассматривает эти заболевания как
свидетельство глубокой порочности
господствующих в нем социальных отношений [там же,
стр. 143]. И хотя она не предлагает путей
радикального изменения критикуемого ею
общества, ее указания на эксплуататорские
отношения, на господство конкуренции как на
условия, пе совместимые с психическим
здоровьем человека, наталкивают на вывод о том,
что, лишь покончив с этими отношениями и
условиями, личность сможет стать
полноценной, избавиться от тревог и патологических
явлений.
В широком социальном контексте пытается
рассмотреть личность Эрих Фромм. Однако
развиваемый им своеобразный вариант
психоанализа стал неодолимым препятствием для
реализации положения об общественно-исторической
обусловленности природы человека. Отвергая
биологизаторскую концепцию Фрейда, Фромм
пишет: «Мы смотрим па человеческую природу
как на исторически обусловленную, хотя мы не
преуменьшаем значения биологических
факторов и не считаем, что вопрос может быть
поставлен правильно в терминах
противоположности культурных и биологических факторов»
[1943, стр. 247]. Фром^ выступает с критикой
положения о врожденной антисоциальности
побуждений человека. «Человеческие
побуждения, — пишет он, — поскольку они выходят за
рамки утилитарных, являются выражепием
фундаментальной и специфически человеческой
необходимости: быть связанным с другими
людьми и утвердить себя в связях с природой»
[1968, стр. 72]. Исходную причину формирования
структуры характера человека Фромм
усматривает в социально-экономических условиях,
которые получают своеобразное преломление в
образе жизни личности, фиксирующемся в
чертах характера. «Таким образом, — заключает
Фромм, — образ жизни индивида в том виде, как
он детерминирован своеобразием экономической
системы, становится первичным фактором
детерминации всей структуры его характера»
[1943, стр. 14]. Вскрывая затем диалектику
причин и следствия, Фромм на конкретных
исторических примерах доказывает факт
обратного влияния сложившегося социального
характера на развитие общества. Фромм доказывает,
что в анализируемых им формах социального
характера ведущее место занимает сфера
неадекватно осознаваемых мотивов, бессознательных
сил. Однако в соответствии с традициями
психоанализа он склонен усматривать истоки
бессознательного скорее во внутреннем динамизме
человеческой психики, нежели в социальных
условиях жизни людей. Конечно, в психике
человека всегда будет существовать область
бессознательного, но вместе с исчезновением
капиталистических общественных отношений
исчезнет существенная часть социальных
истоков господства неадекватно осознаваемой
мотивации: расхождение общественных и
индивидуальных целей, противоречие между тем типом
гуманных отношений между людьми, без
которых невозможно существование общества, и
антигуманными отношениями конкуренции,
господства и подчинения, которые порождает
капиталистическое производство.
Основу неврозов современного человека
Фромм видит в его растущей изоляции от
других членов общества, в расторжении ранее
связывавших людей социально экономических уз.
Человек становится все более свободным, но и
все более одиноким, что порождает чувство
безнадежности, отчаяния. Поэтому люди пытаются
различными способами избежать этой свободы.
Одни из них стремятся господствовать над
другими, властвовать над миром, разрушать,
навязывать свою волю. Другие предпочитают
подчиняться. Их «Я» растворяется в других. Не
связывая с существованием капитализма
выявленной им формы невроза, Фромм не видит
необходимости в революционном преобразовании
капиталистических общественных отношений.
И в конечном счете он переходит на позиции
идеализма, усматривая выход в
распространении чувства общечеловеческой любви и в
творческой работе.
Идеалистические, биологизаторские и ирра-
ционалистические позиции психоаналитиков
подвергаются острой критике со стороны
прогрессивных зарубежных мыслителей, таких, как
Д. Фурст [1957], Г. Уэллс [1959, 1968] и др.
Акцентируя все свое внимание на
невротических индивидах и считая свойственные им
черты характерными для общего
психологического облика современного человечества,
психоаналитики перечеркнули мощные светлые силы
общества, те социальные условия, которые
порождают личностей, адекватно осознающих
необходимость переустройства общества и
нередко жертвующих своей жизнью ради
создания новых общественных условий. Не
подсознательные стремления к безопасности и к своему
личному счастью, но сознательная цель
коренного переустройства существующих
общественных отношений направляет деятельность
передовых представителей общества, которые ведут
борьбу с силами, препятствующими реализации
человеком своих позитивных личностных
качеств.

VI
До сих пор анализу подвергалось развитие
психологических теории, представители
которых в подавляющем большинстве так или иначе
игнорировали социальную природу психики
человека.
Между тем во Франции уже в конце XIX в.
возникло направление, в котором центральной
проблемой стал вопрос о социальной природе
человеческой психики, об отношении индивида
и общества. Разработка этой проблемы началась
в недрах социологии, но вскоре она привлекла
впимапие и психологов. Перемещение ее в центр
психологического исследования означало не
только существенное расширение
психологической проблематики. Оно обусловило изменение
общей направленности исследований. Психика
человека стала рассматриваться в контексте
социальных связей и структур.
Изучение социальных явлепий, влияния
общества на психику человека было
обусловлено исторической ситуацией, характерной для
стран Европы в конце XIX — первых
десятилетиях XX в. Это был период перерастания
капитализма в империализм, кризисов, первой
мировой войны. Это была эпоха свершения Великой
Октябрьской социалистической революции.
В этих условиях французский исследователь
Дюркгейм (1858—1917) провозгласил
необходимость развития социологии, направленной
специально па изучение различных социальных
фактов.
Осповы такой науки были созданы работами
К. Маркса, но Дюркгейм отверг марксистское
истолкование общества и законов его развития
и попытался построить свою теорию па
позитивизме О. Копта.
Доказывая своеобразный характер
«социальных фактов» — общественных институтов,
законов и т. д., Дюркгейм подверг крптпке установку
на биологизацию общественных явлений,
свойственную популярной в то время социологии
Спенсера. В противоположность Спепсеру он
доказывал, что социология имеет свой предмет,
отличный от предмета биологии, психологии и
других наук.
Теории социальной
обусловленности психики
1. Французская социологическая школа
Мысль Дюркгейма о необходимости выделить
категорию «общественного сознания» как
совокупности господствующих в обществе представ-
л лений и чувств была шагом вперед по сравнению
с предшествующими биологизаторскнми
взглядами. Однако, идеалистически понимая
общество, Дюркгейм отождествил эту категорию
с понятием общественного сознания. Общество
он определяет как «синтез человеческих
сознаний» [1960, стр. 615], а различные общественные
отношения, коллективные силы — как «целиком
психические». «Они, — подчеркивает
Дюркгейм, — состоят исключительно из
представлений и объективированных чувств» [там же,
стр. 521]. Таким образом, выступая против
игнорирования социальной детерминации
психологии, Дюркгейм саму социологию
психологизировал в том смысле, что подмепил реальпые
общественные связи взаимодействием сознаний.
В силу психологизации общественных
отношений проблема связи ппдивпда и общества
превращается у Дюркгейма в вопрос о
соотношении индивидуальных и коллективных
представлений. Коллективные представления, по
словам Дюркгейма, являются продуктом
кооперации индивидуальных сознаний,
совершающейся не только в пространстве, но и во
времени. Чтобы создать коллективные представления,
множество умов соединило свои идеи и чувства,
множество поколений аккумулировало в них
свои зпания и опыт [там же, стр. 22]. Казалось
бы, что из этих тезисов должны были бы
следовать выводы о том, что невозможно разрывать в
противопоставлять индивидуальное и
общественное сознание, что именно индивидуальное
сознание, насыщаясь богатством общественно^
го сознания, способцо порождать такие идеи,
которые не могло бы создать изолированное от
общества человеческое существо. Однако ход
мыслей Дюркгейма совершенно иной. Он
утверждает, что в сфере коллективных представлений
возникают особые силы, которые и порождают
качественно повые образования, независимые
от индивидуальных сознаний и представлений-
Все индивиды, составляющие общество, способ-

Теории социальной обусловленности психики
25*
ны, по мнению Дюркгейма, лишь к
эмпирическому познанию, определяемому им как
«индивидуальные состояния, целиком объясняемые
психологической природой индивида» [т а м ж е].
От индивидуального эмпирического познания,
вызываемого в индивиде внешним миром,
Дюркгейм отличает категориальное позпанпе,
порождаемое обществом и отражающее форму
организации общества. Настойчиво проводя эту
мысль, Дюркгейм утверждает, что эмпирические
представления никогда пе могут породить
категориальные представления. «Между двумя
видами представлений, — заключает он, —
существует все то расстояние, которое отделяет
индивидуальное от социального, и нельзя
вывести вторые из первых, как невозможно
вывести целое из части» [т а м ж е].
Эти положения были подвергнуты
справедливой критике французскими психологами
Тардом, Блонделем, Жане и другими, указывав-
шими, что коллективные представления Дюрк-
гейма ничем не отличаются от особого мира
идей Платона, а его философские позиции
сходны со спиритуализмом.
Понимая общество как совокупность
коллективных представлений, Дюркгейм видит
социальность психики человека лишь во
включении в индивидуальное сознание коллективных
представлений, которые, с его точки зрения,
просто надстраиваются над индивидуальными
представлениями. Так, Дюркгейм приходит к
выводу о том, что человек состоит из двух
существ, «которые ориентированы в
расходящихся и почти противоположных
направлениях» [там же, стр. 377], — «из индивидуального
существа, котррое имеет свою основу в
организме и круг действия которого оказывается
поэтому узкоограниченным, и из существа
социального, которое представляет в нас
наивысшую реальность: ...я подразумеваю
общество» [там же, стр. 23]. Таким образом,
социальность психики сводится в основном лишь к
общественной обусловленности определенной
части представлений индивида, которые ему
навязываются в виде понятий, категорий и
логических законов. Столь узкое и
идеалистическое по своей философской сути понимание
социальности человека является неизбежным
следствием того, что ои рассматривается в
теории Дюркгейма лишь как носитель созпания,
но не как субъект трудовой созидательной
деятельности. Между тем только в этом
последнем случае, раскрывая социальный характер
трудовой деятельности, осуществляемой
посредством преобразуемых в ходе этой деятельности
психологических и физиологических функций
человека, можно попять действительную
общественную обусловленность человеческой
природы.
Отрицая социальность индивидуальных
представлений, Дюркгейм оказался неспособным
в полпой мере реализовать
провозглашенный им принцип историчности психики
человека.
Указывая, что сознание человека непрерывно
развивается в ходе развития общества,
Дюркгейм писал: «Мысль истинно и собственно
человеческая не является изначальным данным, она
представляет собой продукт истории» [там же,
стр. 635]. Но поскольку социальной объявляется
лишь часть представлений человека, постольку
только эта часть и оказывается исторически
обусловленной. Принцип историзма не
проводится Дюркгеймом последовательно
применительно и к коллективным представлениям. Так,
прослеживая эволюцию религиозных форм
общественного сознания, Дюркгейм
проанализировал тотемическую систему религии,
характерную для клановой организации общества,
которую еще можно было обнаружить у аборигенов
Австралии и североамериканских индейцев.
Дюркгейм утверждал, что религия вовсе не
выражает якобы изначально присущего человеку
стремления к божественному, что нет вообще
никакого божественного ума, стоящего над
людьми, поскольку в религии выражена лишь
«система понятий, посредством которых
индивиды представляют себе общество и свои связи
с ним» [там же, стр. 323]. С этой точки зрения
религиозные силы оказываются коллективной
силой общества, моральной мощью клана,
группы, а религиозные обряды — проявлением
потребности членов общества в сплочении, в
актуализации коллективных чувств. Свою теорию
социального происхождения религиозных
представлений Дюркгейм направлял против
антиисторического подхода к сознанию человека
представителей так называемой английской
антропологической школы — Э. Тейлора, Фрезера
и других, которые считали религиозные
представления естественным проявлением
индивидуальной природы человека. Однако, доказывая
социальность происхождения религиозных
представлений человека, Дюркгейм, по существу,
также приходит к антиисторическим выводам.
Столь мистифицированную и неадекватную
форму осознания мира, как религия, он
объявляет вечной и неотделимой от существования
человека в обществе. Понять религиозную
природу человека — значит, по его словам,
«выявить существенный и перманентный аспект
человечества» [там же, стр. 2]. Дюркгейм
игнорирует качественное различие между научным
пониманием общества и религиозным представ-

260
Теории социальной обусловленности психики
лением о нем как области проявления
мистических сил, богов, духов. Более того, сама
научная мысль, по его словам, есть лишь более
совершенная форма религиозной мысли [там
же, стр. 613J. Очевиден реакционный смысл
этих утверждении.
Социальное в определенной своей части
оказалось всего лишь совокупностью вечных
религиозных представлений.
С большой остротой проблема социальности
и историчности сознания человека была
поставлена Лфсьеном Леви-Брюлем (1857—1939).
Как и Дюркгейм, он подчеркивает, что
индивидуальное мышление человека насыщено
коллективными представлениями. Однако резкие
возражения вызывает у него идея Дюркгейма
о существовании особого «коллективного
субъекта», стоящего над индивидами, образующими
общество [1930, стр. 5].
В 1903 г. в работе «Мораль и наука о нравах»
Леви-Брюль развил тезис о том, что мышление
цивилизованного человека качественно отлично
от мышления так называемых первобытных
людей, под которыми он имеет в виду отсталых
в культурном отношении народов (например,
туземцев Андаманских островов и др.)- По его
словам, ныне более невозможно представить
себе все человечество как совершенно сходное
с той его частью, которая известна
современному цивилизованному человеку через свой
непосредственный опыт. Подвергнув анализу мифы,
предания, язык людей, принадлежавших к
обществам, находящимся на низших ступенях
социально-экономического и культурного
развития, Леви-Брюль в труде «Умственные
функции в низших обществах» [1910] пришел к
выводу, что в их мышлении обнаруживаются
законы, отличные от законов логической
мысли. Такое своеобразие мышления, согласно
Леви-Брюлю, является следствием не особого
функционирования врожденной умственной
организации индивидов, составляющих
исследуемые им общества, но результатом усвоения
человеком определенной области коллективных
представлений, связи между которыми весьма
своеобразны. Эти коллективные представления
подчиняются, по словам Леви-Брюля, не
общеизвестным логическим законам, в частности,
закону противоречия, но закону партиципации
или сопричастности, ведущему к мысленному
объединению предметов не по сходству их
действительных свойств, но в силу приписываемых
им мистических качеств. Таким образом,
«первобытное» мышление объявляется мистическим
по содержанию своих представлений и прало-
гическим по своеобразию их сочетаний. В
качестве его дополнительных характеристик
Леви-Брюль выделяет еще непроницаемость для
опыта [1930, стр. 47] и малую склонность к
анализу [там же, стр. 71].
Несомненно, что всякое живое существо,
наделенное таким мышлением, было бы обречено
на неизбежную и быструю гибель. Мышление
подобного типа не может обеспечить
эффективное осуществление трудовой деятельности
человека, целенаправленное преобразование им
окружающей среды. Хотя эта важнейшая
сторона жизнедеятельности человека оказалась
совершенно не исследованной Леви-Брюлем,
ограничившимся в основном изучением
религиозных верований, он признает, что в
«первобытном» мышлении должны функционировать
и логические законы. Как бы ни были
мистичны коллективные представления, пишет он,
«все же тут для достижения необходимого
результата, для победы над врагом, для поимки
добычи и т. д. необходимо, чтобы человеческие
представления в каких-то весьма
существенных пунктах совпадали с объективной
реальностью, чтобы обычаи и действия были в
определенный момент действительно
приспособлены к преследуемым целям» [там же, стр. 202].
При этом, по мнению Леви-Брюля, «логическое
и пралогическое не наслаиваются в мышлении
низших обществ друг на друга, отделяясь одно
от другого, подобно маслу и воде в сосуде. То
и другое мышление взаимно проникают друг
в друга...» [там же, стр. 71]. Из этого
положения следует, что пралогическое мышление
отнюдь не образует стадию, предшествующую
логической мысли, но представляет собой
особую структуру, функционирующую совместно
со структурой логической мысли. Это
заключение и формулирует Леви-Брюль. «Под
термином «пралогический», — пишет он, — отнюдь
не следует разуметь, что первобытное
мышление представляет собой какую-то стадию,
предшествующую во времени появлению
логического мышления» [там же, стр. 49]. Но в таком
случае оказывается неоправданным и
применение понятия «пралогичекий» (prelogique),
неизбежно заключающего в себе смысл
предшествования логическому. И не без оснований
это понятие и связанные с ним положения
Леви-Брюля были подвергнуты развернутой
критике на заседании Французского
философского общества еще в 1923 г.
В дальнейшем принципиальные
методологические недостатки концепции Леви-Брюля
были раскрыты с марксистских позиций
советскими психологами.
В последующих работах Леви-Брюль
указывал, что невозможно относить изучавшиеся им
формы мышления к особой стадии, предшест-

Теории социальной обусловленности психики
261
вующей уровню логической мысли. В
предисловии к русскому изданию двух своих первых
работ он писал: «Не существует двух форм
мышления у человечества, одной пралогической,
другой логической, отделенных одна от другой
глухой стеной, а есть различные мыслительные
структуры, которые существуют в одном и том
же обществе и часто, — быть может, всегда —
в одном и том же сознании» [там же, стр. 4].
С этой точки зрения исследование
мышления людей, которые в настоящее время
принадлежат к обществам, находящимся на низких
уровнях социального развития, является,
согласно Леви-Брюлю, эффективным средством
выявления той особой мыслительной
структуры, которая существует у человека и на
высших ступенях общественного развития, но
вычленяется с гораздо большим трудом.
В эволюции общества Леви-Брюль выделяет
две стадии. Первая из них характеризуется
преобладанием пралогической структуры. На
второй же — современной — стадии пралогиче-
ское представлено отдельными компонентами,
вкрапленными в логическую структуру.
Поэтому неточно называть выделяемые Леви-Брю-
лем основные стадии в развитии мышления
пралогической и логической, так как, по
мнению этого исследователя, каждая из них
содержит и пралогические и логические элементы,
а их соотношение в процессе исторического
развития меняется в пользу логической
структуры. Предложенная Леви-Брюлем
характеристика стадий была подвергнута в современной
науке обоснованной критике, показавшей ее
неадекватность действительным особенностям
эволюции мышления. В работах Леви-Брюля не
вскрыты также условия и причины перехода от
одной стадии к другой, не содержится никаких
предпосылок для выяснения движущих сил
развития мышления. Исследуя лишь
религиозное мировоззрение, он не подверг анализу
различные стороны практической жизни человека,
характер его участия в общественном
производстве. Между тем именно изменение и
усложнение характера связей человека с другими
людьми в результате развития общественного
производства является важнейшим фактором
развития логического мышления.
Пытаясь выяснить в своих последующих
работах условия возникновения явления парти-
ципации, объявленного им некогда основным
законом пралогических структур, Леви-Брюль
приходит к выводу об его эмоциональном
источнике. В соответствии с этим заключением
понятие пралогического заменяется им
«аффективной категорией сверхъестественного», а закон
партиципации получает наименование закона
эмоционального обобщения тех объектов,
которые наделяются сверхъестественными силами
и поэтому вызывают сходные чувства страха и
благоговения. «... В том представлении,
носящем всегда эмоциональный характер, — пишет
Леви-Брюль, — которое первобытные люди
вырабатывают себе о невидимых силах, ведущую
роль играют не черты, которыми эти силы
определяются, а страх, внушаемый ими, и
потребность в защите против них» [1937,
стр. 15].
Отказываясь от характеристики
«первобытного» мышления как пралогического (в
первоначальном смысле), Леви-Брюль сохраняет,
однако, его понимание как мистического и
этими чертами мистицизма наделяет и мышление
цивилизованного человека. В своих «Записных
книжках», опубликованных уже посмертно, он
утверждает, что не существует первобытного
мышления, которое отличалось бы от другого
двумя характеристиками — мистичностью и
пралогичностью. Есть лишь мистическое
мышление, которое отчетливее выступает и легче
наблюдается у «первобытных», чем в нашем
обществе, но которое существует во всяком
человеческом уме. Так в конце концов историчность
человеческого мышления оказалась сведенной
к эволюции мистических компонентов
мышления.
Анализ работ Леви-Брюля убеждает, однако,
в том, что сделанный им вывод не исчерпывает
содержания его исследований. Содержащиеся
в них факты указывают на то, что Леви-Брюлю
удалось не только частично выявить
качественное различие мышления людей, находящихся
на разных стадиях общественного развития, но
и высказать требующее дальнейшего
обоснования и развития предположение, что строение
мышления современного человека отнюдь не
сводится лишь к формально-логическим
структурам. Несомненно, что в психике всех людей
определенную роль играют обобщения и
классификации не только понятийного, но и
аффективного характера, с которыми приходится
сталкиваться при изучении мышления и
личности человека. Как правило, такие обобщения не
имеют мистического характера и лишь в
религиозных представлениях присутствует этот
мистический элемент.
Выясняя своеобразие «первобытного»
мышления, Леви-Брюль выделяет такие его черты,
как слабая систематичность понятий, не
позволяющая легко переходить от одного понятия
к другому, недостаточная их иерархизация,
иные принципы классификации и т. п.
Следовательно, историческое развитие мышления не
может быть сведено к уменьшению в нем мисти-

262
Теории социальной обусловленности психики
ческих элементов. Вместе с тем развитие
мышления — это не имманентный процесс. Оно
обусловлено взаимодействием различных факторов,
среди которых ведущая роль принадлежит
социально-экономическим.
Известно, что теория Леви-Брюля
использовалась для обоснования расистских концепций.
Сам Леви-Брюль решительно отвергал все идеи
об умственном превосходстве одних народов
или рас над другими, публично протестовал
против использования его работ в реакционных
целях и выступал против фашизма. Но
несомненно, что его работы, только констатирующие,
но не дающие правильного объяснения
своеобразия мышления народов, находящихся на
ранних стадиях исторического развития общества,
и придающие неправомерно широкое значение
результатам исследований религиозных
верований (при игнорировании других аспектов),
давали повод для извращенного и расистского
истолкования этих работ. Лишь выявление тех
существенных связей общественной жизни,
общественного производства и форм организации
общества, которые обусловливают своеобразие
и развитие мышления, может обеспечить
действительную реализацию исторического
подхода, включающего в себя положение о том, что
все люди на земле, к какой бы расе или нации
они ни принадлежали, способны не только
усвоить все достижения человечества, но и
внести свой вклад в общественное развитие.
Как для Дюркгепма, так и для Леви-Брюля
социальность психики человека сводится в ос-
аовном к социальности его познания,
мышления.
Идеи о социальной обусловленности
других явлений человеческой психики и поведения
развиваются Морисом Гальбваксом (1877—
1945) п особенно Шарлем Блонделем (1876—
1939).
Гальбвакс разрабатывал свою концепцию
главным образом применительно к памяти, но
он подчеркивал, что социальный характер имеет
вся психика человека. Этот автор исходит из
гого, что сама сенсомоторпая организация
мозга, механизмы материальных модификаций в
церебральной субстанции складываются под
воздействием общества. Если же индивида
изолировать от социальных воздействий,
функционирование мозга само по себе не могло бы
обеспечить того, что даже отдаленно напоминало
бы сознание человека. Человек является,
следовательно, не просто носителем коллективных
представлений, а субъектом, все практические
(сенсомоторные) взаимоотношения которого
с окружающим миром опосредствованы
обществом.
Рассматривая с этих позиций восприятие
человека, Гальбвакс доказывает, что способы
самой перцептивной деятельности, операции
восприятия передаются человеку обществом.
Именно оно формирует у человека те методы
разложения на части зрительной картины,
которые позволяют видеть п понимать
окружающее [1952, стр. 62].
Анализируя те общественные связи, которые
определяют психику человека, Гальбвакс
выделяет две большие группы связей: одна из пих
является сферой профессиональной
деятельности, другая — областью личных отношений
(семья, общение с друзьями и т. п.). Указывая,
что эти две области взаимопроникают друг в
друга, Гальбвакс, однако, придает ведущее
значение отношениям, устанавливающимся между
людьми вне их трудовой деятельности. На
первый взгляд его аргументация может показаться
правдоподобной. Ведь именно отношения в
семье, в кругу товарищей оказывают
формирующее воздействие на личность ребенка.
Включаясь в эти отношения, он впитывает традиции,
взгляды на жизнь. В условиях же современного
разделения труда сегодняшний рабочий, по
мнению Гальбвакса, ускользает от духовного
влияния социальной среды. Возникает, однако,
вопрос: каково же происхождение тех
традиций, которые поддерживаются в разных
социальных классах? Чем иным, как не положением
их представителей в системе общественного
производства, могут они определяться? Именно
в процессе трудовой деятельности рабочий
вступает в разнообразные отношения с
окружающими его людьми, включение в которые
формирует его социальные позиции, делающие
его высокочувствительным к передовой
идеологии его времени.
Основные усилия Гальбвакса направлены на
то, чтобы на материале памяти выявить
некоторые общие черты социальной
обусловленности психики человека в условиях современного
ему общества. Понимая под памятью человека
способность произвольно распоряжаться
своими воспоминаниями, существующими в виде
упорядоченных систем, Гальбвакс доказывает,
что не существует памяти «вне рамок,
которыми пользуются живущие в обществе люди, для
того чтобы фиксировать и вновь находить свои
воспоминания» [т а м ж е, стр. 79]. Такие рамки
образуются принятыми в обществе системами
летоисчисления, памятными датами,
знаменательными событиями, традициями, системами
понятий и т. д. Насколько бы личным ни было
воспоминание, подчеркивает Гальбвакс, оно
непременно связано со всем апсамблем понятий,
который человек заимствует у своего социаль-

Теории социальной обусловленности психики
263
ного окружения, со всей материальной и
духовной жизнью общества [там ж с, стр. 38].
С этой точки зрешш не существует отдельпо
индивидуальной памяти, над которой
надстраивается социальная. Память отдельного человека
формируется по мере усвоения им социальных
средств фиксации и воспроизведения
представлений.
Наметившаяся у Гальбвакса тенденция к
преодолению противопоставления
индивидуального и общественного в человеке принимает
форму осознанной позиции у Блонделя.
Подвергая критике и Тарда и Дюркгеима за
ложное противопоставление обшества и индивида,
Блондель доказывает, что любой индивид весь
пронизан социальными влияниями, что «он сам
есть толпа, сгущение тех влияний, которым он
только что подвергался в своей социальной
среде» [1928, стр. 205]. Общество рассматривается
Блонделем не как такая реальность, которая
противостоит человеку наряду с физической
средой, а как система отношений,
опосредствующая связи субъекта с окружающим
миром. Влияние общества, согласно Блонделю,
сказывается не только на представлениях или
памяти человека, но и на всей его деятельности.
Воспитание запечатлевает в поступках
индивида, в навыках его поведения различные
коллективные императивы, социальные правила
действия задолго до того, как они становятся
«доступными нам в форме идеи» [1924, стр. 393].
Выступая против дюркгеймовского
противопоставления органического и социального в
человеке, Блондель пишет: «Система
коллективных представлений и моторных
приспособлений, которые им отвечают, с самого начала
пронизывает то, что имеется в пас наиболее
органического и индивидуального... Наша первая
пеленка есть первый саван пашей
индивидуальности» [там же стр. 341].
Блондель острее, чем представители школы
Дюркгеима, чувствует недостаточность пнтел-
лектуалистического истолкования психической
жизни человека п стремится доказать
социальную обусловленность также и
аффективно-волевой сферы человека.
Исследуя эмоциоиальпую жизнь человека, он
доказывает, что не только высшие чувства, но
и аффекты формпр-'тоюя под влиянием
социальных воздействий. Истолковывая психику с
позиций, противоположных психоанализу,
Блондель указывает, что влияния общества отнюдь
не искажают и не подавляют эмоциональную
жизнь человека. Наоборот, социальная среда
является «нормальной средой для аффективных
состояний и одним из условий их развития»
(1928, стр. 154].
В противоположность представителям
идеалистической психологии, истолковывавшим
волю как особое духовное усилие человека,
Блондель стремится раскрыть ее социальное
происхождение. «Воля и разум, — пишет он, —
вот два великолепных подарка, которые
общество кладет в нашу колыбель» [1924, стр. 393].
С позиций теории социальной природы воли он
подвергает критике взгляды на волю Джемса,
•объявившего сущностью воли провозглашаемый
сознанием fiat (да будет!), якобы позволяющий
черпать дополнительную энергию из
некоторого мистического резервуара сил и прибавлять
ее к мотивам действий.
Справедливо доказывая, что воля отнюдь не
является имманентным свойством сознания
человека, Блондель, однако, сам придерживается
ее ограниченного понимания. Воля как
повиновение коллективным предписаниям есть этап
в развитии волевой деятельности человека. На
высших этапах развития сознания человека
воля варажается в создании новых
коллективных предписаний, в преобразовании
социальной среды, в неповиновении тем коллективным
императивам, которые начинают тормозить
общественный прогресс, в разрушении их.
Блондель, так же как и Дюркгсйм, ведущими
отношениями людей в обществе продолжает
считать идеологические отношения, но в
отличие от последнего он указывает на важность
«экономической» деятельности людей в
развитии их психики. Общество, согласно Блонделю,
оказывает влияние на индивида и через мир
созданных человечеством предметов. Именно
с ними прежде всего вступает в контакт
ребенок. Восприятие и понимание значения
предметов, созданных человечеством, и является, по
словам Блонделя, социальным посвящением
ребенка. Вступая в контакт с материальными
предметами, рука ребенка, как выражается
Блондель, повторяет прадедовские жесты и
таким образом овладевает социальным значением
этих предметов. Справедливо подчеркивая
важное значение, какое имеет овладение
развивающимся человеком миром социальных предметов,
Блондель, однако, ограничивает этот процесс
освоением способов использования объектов,
между тем как важнейшей стороной
ассимиляции человеком предметов материальной и
духовной культуры является освоение им
способов созидания этих объектов. Как бы велико
ни было значение освоения того, что было
создано предыдущими поколениями, основную
роль в развитии психической жизни человека
играет созидание им нового, обогащение мира
человеческих творений. Но именно такая
созидательная деятельность человека, удовлетво-

264
Теории социальной обусловленности психики
ряющая развивающиеся потребности общества
и определяющая отношения людей, остается за
пределами анализа французской
социологической школы.
Исходные методологические недостатки этой
Концепцию Жане (1859—1947)
характеризует установка на то, чтобы исследовать
психическую деятельность человека через систему
его многообразных связей с природой и
обществом. В общей форме, согласно Жане,
психология есть исследование человека в его связях со
вселенной и особенно в его связях с другими
людьми. Конкретизируя тот тип связей,
который должна изучать психология, Жане
уточняет: «Психология является не чем иным, как
наукой о человеческих действиях» [19286,
стр. 23].
Действия поншугаются Жане не в духе пове-
денчества, а как формы отношения человека к
миру, насыщенные психологическим
содержанием. 13 свою очередь, и психические явления,
согласно Жане, невозможно отделить от
поведения, действия, движения.
Различные формы психики рассматриваются
Жане как подготавливающая и регулирующая
часть действий, преобразующих окружающий
мир. С этой точки зрения возникновение
любого психического процесса есть уже начало
преобразующего действия. Но осуществится ли
это действие полностью, зависит от многих
дополнительных условий. Анализируя, например,
желание, Жане определяет его как «начало
действия, которое осуществляется не
полностью» [там же, стр. 132], «остается более
или менее долго на первых стадиях активации»
[1928а, стр. 125].
Таким же образом и восприятие
интерпретируется Жане как акт, «задержанный целиком
на своих первых фазах» [там же, стр. 324].
Мышление понимается им как «способ
подготовки действия. Это не полное действие, но
проба действия, совершаемая специфическим
образом» [1929, стр. 411]. Именно рассмотрение
психики в аспекте поведения, действия
образует в работах Жане основу для преодоления
функционалистского подхода к психике. На эту
сторону концепции Жане обращает особое
внимание Анри Валлон, подчеркивая, что
психология Жане «не является психологией функций,
но психологией деятельности (conduites), в
которых различные функции участвуют в разных
соотношениях и различным образом в
зависимости от обстоятельств» [Валлон, 1960, стр. 154].
школы, о которых говорилось выше, и в
особенности трактовка социальности в отрыве от
материальных, практических связей людей с
действительностью, существенно ограничивают
позитивное значение этого направления.
2. Психология Пьера Жане
Поскольку психика понимается Жане как
неотъемлемая часть деятельности, поведения,
естественно, что анализ поведения он
рассматривает как основной способ изучения всех
характеристик и свойств психики. В соответствии
с этим понятие поведения становится
центральным в концепции Жане, а психологию он
определяет как науку о поведении людей [Жане,
19286, стр. 550].
Исходя из теснейшей связи психики и
деятельности, Жане приходит к более глубокому,
нежели в школе Дюркгейма, пониманию
вопроса о социальной обусловленности психики.
Жане, однако, не смог философски осмыслить
этот тезис в последовательно
материалистическом духе. Деятельность выступает в теории
Жане то как средство познания мира, то как
среда, отделяющая человека от объектов. В
результате его гносеологические взгляды
колеблются между материализмом и агностицизмом
операционалистического толка. Так, Жане
говорит о существовании действительности,
которая «представляет собой материальный мир»,
к которому человек адаптируется [1929,
стр. 443]. Он подчеркивает, что поведение
человека определяется независимо от пего
существующими качествами предметов. И в то же
время, противореча себе, он утверждает, что
«объекты в мире есть лишь экстериоризированные,
вынесенные во вне акты» [там же, стр. 262],
что они представляют собой «просто ансамбль
поведений, рефлексов» [там же, стр. 71].
Сформулировав под несомненным влиянием
социологической школы тезис о социальной
обусловленности психики человека, Жане,
однако, в соответствии со своим попиманием
психики искал ту форму социального
поведения человека, на основе которой совершается
детерминация человека влияниями общества.
Следуя по этому пути, Жане отверг
характерное для Дюркгейма истолкование общества как
совокупности коллективных представлений.
Для Жане основной клеточкой социальной
жизни является социальное действие, понимаемое
им как отношение сотрудничества, т. е. как
такое «разделение актов, при котором один
индивид выполняет первую часть действия, а
другой— вторую его часть» [там же, стр. 189].

Теории социальной обусловленности психики
265
Выделив существенное социальное
явление — отношение сотрудничества, Жане,
однако, не дает научного анализа общества. Его
мысль о социальном действии как действии,
выполняемом несколькими людьми, отнюдь не
совпадает с идеей о важности разделения труда
в развитии общества. В качестве основного
типа сотрудничества им выделяется
взаимодействие между человеком приказывающим,
организующим совместную деятельность людей
и повинующимися ему членами общества. Это
положение приводит к психологизации
социальных явлений, к подмене
общественно-исторического психологическим. Так, по его мнению,
потребность командовать детерминирует все
общественные процессы [там ж е, стр. 194],
а потребность повиноваться является «истинной
исходной точкой религии» [там же, стр. 195].
Суть же социальной борьбы он видит в
присущем индивидам стремлении подниматься вверх
по социальной лестнице.
В исследованиях Жане фигурирует
абстрактное, неисторическое общество, лишенное
многих конкретных признаков реального общества.
Это обстоятельство воспрепятствовало
реализации провозглашенного Жане принципа
историзма в изучении личности человека. Вместе
с тем, приняв за основной общественный
феномен отношение сотрудничества, Жане в
противовес индивидуалистической психологии
показал, что в обществе у человека возникает новый
принцип организации его психической
деятельности. Общественная жизнь, согласно Жане,
привела к тому, что психическая
деятельность человека приняла строение социального
акта; внешние отношения между людьми
превратились в принцип строения психики
каждого из них. На социальном уровне, по его
словам, субъект репродуцирует по отношению
к самому себе то поведение, которое он
осуществлял по отношению к другим, он реагирует
социальным образом на свои собственные
действия, он сотрудничает с самим собой. Это
отношение к себе как к своему социусу образует,
по выражению Жане, основу сознания
человека, а также произвольности и активности его
поведения. Делая сначала усилие в ответ на
команду извне, человек научается заставлять
себя напрягать силы в ситуациях, в которых
отсутствует внешнее принуждение. Интериори-
зация внешних отношений совершается,
согласно Жане, посредством речи как особой
«формы поведения сотрудничества» [1936,
стр. 102].
Зарождение психики Жане связывает со
способностью к движению, к перемещению живого
существа [1929, стр. 46]. С этой точки зрения все
психические процессы непременно включают
движения, эффекторные компоненты. Но не
само по себе движение, а именно социальная
обусловленность психических процессов
вызывает, согласно Жане, их преобразование в
особые действия, в специфические формы
деятельности, «поведения».
Такую же трактовку получают чувства,
сознание, эмоции, различные психические
состояния человека. И даже сон понимается Жане как
достаточно трудное действие, «которое можно
реорганизовать так же, как ходьбу или речь»
[1928а, стр. 258]. Все эти положения получают
у Жане детальную и конкретную разработку
в его теории памяти как особой мнемической
деятельности. Согласно Жане, «память
является специфическим действием, особым
действием, изобретенным людьми в их прогрессе,
действием, совершенно отличным от банального
автоматического повторения, которое приводит
к образованию навыков и тенденций» [1928 6,
стр. 205]. В интерпретации Жане память
выступает как средство объединения
присутствующих и отсутствующих членов группы для
совместного достижения единой цели [там же,
стр. 222]. На ранних этапах развития общества
мнемическая деятельность, согласно Жане,
осуществлялась как особая форма взаимодействия
людей, заключающаяся в выполнении
поручений, передаче приказов отсутствующим членам
племени. Поручение при этом толкуется Жане
как приказ сделать усилие, запомнить
сказанное. Постепенно функцию приказывающего и
повинующегося начинает выполнять один
человек, мнемическая деятельность интериоризи-
руется, но всегда сохраняет в себе установку
на сообщение запоминаемого другому человеку.
Позднее, согласно Жане, появляется память —
рассказ о виденных событиях. Именно
составление и сохранение рассказа Жане считает ядром
человеческой памяти.
Жане доказывает, что социально не только
содержание, но самые механизмы памяти
человека. Историчность памяти заключается, с его
точки зрения, не просто в развитии «рамок
коллективной памяти» (Гальбвакс), но в
появлении новых видов мнемической деятельности
(запоминание, повторение и воспроизведение
поручения, составление и воспроизведение
рассказа).
Правильно указав на историчность памяти
человека, Жане, однако, не смог выявить
причин ее эволюции в ходе развития общества, ибо
это последнее выступает у него как «общество
вообще», в котором общественное бытие
человека, тип совместной трудовой деятельности
людей не меняются, являются вечными. Поэто-

266
Теории социальной обусловленности психики
му социальная детерминация оказывается
у Жане оторванной от реального,
практического, исторически обусловленного
взаимодействия люден в конкретных
социально-экономических формациях.
Дальнейшее развитие психики человека
состоит, согласно Жане, в том, что объектом мне-
мической деятельности индивида становится его
собственное поведение. Человек начинает
проговаривать свои действия, рассказывать о них
себе же. Но такой рассказ и является буквально
сознанием, поскольку человек, облекая в
речевую форму своп действия, становится в
позицию внешнего наблюдателя и прибавляет
к своему знанию окружающего мира знание
о том, что он, субъект, имеет знание мира. К
такому действию вновь побуждает человека
общество, требующее от него отчета в своих
действиях.
Проговариваиие собственных действий,
возникающее тогда, когда индивид начинает
относиться к себе, как к другому, рассматривается
Жане как условие и механизм •образования
умственной деятельности. На первых этапах
ее формирования человек, согласно Жане,
проговаривает вслух свои действия, намерения,
замыслы. По мере того как речь становится все
более неслышной и сокращенной, действия
превращаются в умственные операции и
становятся идеями [1929, стр. 297]. «Мысль, — пишет
Жане, — есть не что иное, как производное от
действия» [19286, стр. 23]. Свою концепцию
мышления как интериорпзацню практических
действий Жане противопоставляет
идеалистической теории, в укреплении которой
значительную роль, по его словам, сыграла религия,
объявившая операции мысли актами чисто
духовной субстанции, якобы независимыми от
тела. «То, что называется духовным, — пишет
Жане, — есть форма действия, а форма
понимается через движение; если уничтожаются
совершенно движения, мысли более не
существуют; духовность, ум, отделенные полностью от
телесного, — пустые, несуществующие
понятия» [1929, стр. 576—577].
Принцип социальной обусловленности
психики человека становится у Жане основой для
анализа личности, понимаемой им как творение
общества, «которое создается постепенно в ходе
столетий так же, как все творения
человечества, такие, как мораль, религия, правительство»
[там же, стр. 459]. Все развитие личности
Жане понимает как последовательное
формирование все более сложных личностных
образований — персонажа, «я», субъективности,
индивидуальности, формирующихся в ответ на
необходимость совершенствовать социальные
отношения человека с обществом, с другими
людьми.
В отличие от современной столь
распространенной теории ролей, представители которой
сводят личность к совокупности ролей, Жане
доказывает, что «персонажи» — лишь
преходящая стадия в развитии личности. Личность
в полном смысле этого слова возникает только
тогда, когда внешние требования,
предъявляемые персонажу, становятся внутренними
требованиями самого субъекта — основой его
инициативного поведения, осуществляющегося
«без идущего извне вызова» [там же, стр. 420].
Высшую степень развития личности Жане
называет стадией «индивидуальности»,
характеризуемой появлением у человека чувства
личной ответственности, оригинальности и
прогрессивных тенденций, понимаемых Жапе как
стремление человека содействовать прогрессу
общества, совершенствовать окружающий мир.
Преодолевая функциональный подход к
личности, Жане рассматривает ее как
интегрированную психологическую систему, отвечающую
всегда как целое на воздействие ситуации
путем изменения узора функционирующих и
заторможенных компонентов. Поддержание этой
системы в состоянии динамического
равновесия требует, согласно Жапе, значительной
психологической силы и психологического
напряжения. Если это напряжение по тем или иным
причинам падает, происходят различные
нарушения функционирования личностной системы,
образующие основу неврозов.
Свою теорию неврозов Жапе развивает,
постоянно критикуя концепцию Фрейда,
психоаналитические методы исследования и лечения
певротнков. Решительно отвергая основной
тезис Фрейда о том, что главной причиной
неврозов являются сексуальные травмы, Жане
доказывает, что в большинстве случаев
сексуальные нарушения являются не причиной, но
частным выражением нервного заболевания.
Согласно Жане, основным механизмом
неврозов является значительное снижение
психологического напряжения, которое может быть
следствием тяжелых соматических заболеваний,
постоянных мелких неприятностей, врожденной
слабости нервной системы, неожиданных
тяжелых переживаний. При таком состоянии
депрессии особенно страдает, как указывает Жане,
процесс принятия решений, поскольку он
предполагает волевую задержку всех действий,
кроме одного. Вытеснение из сознания тяжелых
переживаний Жане отнюдь не считает
симптомом.невроза. Наоборот, умение забывать он
рассматривает как драгоценную способность
здоровой психики. У невротика же неспособность

Теории социальной обусловленности психики
267
к затормаживанию объясняет слабость,
неполноценность процесса вытеснения; тяжелые
воспоминания вытесняются не полностью и
продолжают оказывать влияние на поведение
субъекта.
Низкий уровень психологического
напряжения обусловливает диссоциацию личностной
системы. Индивид оказывается неспособным
включить в эту последнюю аффективные
ситуации. Миемическнй след таких ситуаций
связывается лишь с каким-то диссоциированным
звеном целостной системы и образует как бы
миниатюрную психологическую систему,
входящую в область бессознательного.
Периодические резкие колебания
психологического напряжения могут привести к
образованию двух и более личностных систем, каждая
из которых функционирует на своем уровне
напряжения, обусловливая феномен так
называемого раздвоения личности. Падение
психологической силы и напряжения вызывает также
симптом «потери чувства реальности»,
выражающийся в том, что свою неспособность
реагировать на окружающую действительность
всей полнотой своих чувств человек переживает
как схематизм, обеднение окружающих
предметов и людей, как их нереальность.
Жапе намечает и ряд оригинальных методов
профилактики и лечения неврозов, основанных
на убеждении, что главную роль в жизни
человека играют не инстинкты, не бессознательное,
а разум, сознание, стремление к сотрудничеству
с другими людьми и способность активно
преодолевать собственные слабости.
Психологическая концепция Жане является
попыткой преодолеть антропологический
подход к человеческой психике. При этом в
отличие от представителей школы Дюркгейма Жане
пытается анализировать психику человека
в контексте его реального взаимодействия
с другими, рассматриваемого как фактор,
который обусловливает строение и
функционирование индивидуального сознания. Но Жане
рассматривает отношение сотрудничества вне
реальной конкретной социально-экономической
структуры общества, а тем самым вне
общественного бытия человека, которое определяет его
сознание. В объяснениях Жане не представлена
также роль производства человеком предметов
материальной н духовной культуры общества
как того важнейшего процесса, в котором
формируется его психика. Но, выделив в качестве
опорного пункта процесс сотрудничества людей,
Жане выдвинул ряд новых идей о генезисе
произвольного поведения человека и механизмах
его умственной деятельности.
В работах Жане получил дальнейшее
развитие объективный метод исследования психики,
основанный на се понимании как
неотъемлемого компонента реальной деятельности людей.
Ряд идей и гипотез Жане оказал влияние на
исследования Жапа Пиаже, Анри Валлона и
представителей исторической психологии
школы Мейерсона.

VII
Генетическая психология
Жана Пиаже
Жан Пиаже — один из крупнейших
представителей генетического направления в
современной зарубежной психологии. Своеобразие его
научной позиции заключается в том, что
генетический метод он не только применяет к
решению психологических проблем, но и делает
его эффективным способом решения
важнейших философских вопросов — вопросов теории
познания, эпистемологии.
Пиаже доказывает, что претензии
идеалистической философии на обладание методом
проникновения в сущность изучаемых объектов
означают возобновление бесплодных попыток
понять сознание, психику, мышление из самих
себя, рассматривать их как внеисторические
явления, не имеющие своего генезиса. Этим
попыткам Пиаже противопоставляет установку
на раскрытие природы и механизмов мышления
путем исследования их происхождения и
развития.
Доказывая, что возможности науки и
научного метода безграничны, Пиаже выступает
против попыток логических позитивистов
сузить сферу науки, изъять из нее как якобы
«метафизические», не имеющие реального
значения большие философские вопросы.
Прослеживая ход развития науки, Пиаже показывает, что
проблемы, которые раньше считались «чисто
философскими», во все большей степени
становятся предметом научного исследования.
«Современная наука, — пишет он, — является по
своей сущности «открытой», она свободно
захватывает в свою сферу все новые и новые
проблемы по мере того, как находит способы
подхода к ним» [1965, стр. 59].
В самом общем виде подход Пиаже к
психологической деятельности может быть
охарактеризован как системно-структурный анализ —
новейшее орудие современной науки, имеющей
дело со сверхсложно организованными
системами.
Используя системно-структурный анализ,
Пиаже подчеркивает, однако, что, взятый сам
по себе, он не может служить достаточным
орудием научного объяснения явления. Лишь
исследуя условия появления и законы развития
структур, можно объяснить их природу и
закономерности функционирования. И Пиаже
выдвигает положение о генетическом методе как
руководящем методологическом принципе
психологического исследования.
В зависимости от природы изучаемого
явления в работах Пиаже этот генетический^щтод
выступает то как философско-исторический, то
как метод исследования развития психики в
онтогенезе, то как
сравнительно-психологический, то, наконец, как
функционально-генетический. Уделяя основное внимание формированию
интеллекта ребенка, Пиаже подчеркивает, что
в научной психологии всякое исследование
должно начинаться с изучения развития и что
«именно формирование умственных механизмов
у ребенка лучше всего объясняет их природу
и их функционирование у взрослого» [1964,
стр. 132].
Генетический подход Пиаже рассматривает
как реализацию диалектического метода,
являющегося, с его точки зрения, основным
методом любых наук. «...Способ диалектической
мысли, — пишет он, — является настолько
присущим всем наукам, касающимся эволюции или
становления, что всякая диалектическая
эпистемология опирается необходимо на опыт,
приобретенный в таких — общественных или
естественных — дисциплинах» [1965, стр. 158].
На генетической основе, по мнению Пиаже,
должны строиться не только отдельные науки,
но и теория познания. Эта идея стала основой
создания им генетической эпистемологии, т. е.
науки о механизмах и условиях формирования
у человека разных форм и типов знаний,
понятий, познавательных операций, соотношения
«структур» разного типа и уровня знаний и т. д.
Именно с генетических позиций Пиаже
подвергает критике феноменологический метод
Гуссерля, интуиционистский подход Бергсона,
эмпиризм позитивистов. Такое превращение
генетического метода в орудие философского
анализа является отличительной чертой Пиаже.
Для того чтобы оценить природу и функцию тех

Генетическая психология Жана Пиаже
269
явлений, которым перечисленные выше
философы присваивают название «метода», нужно,
по словам Пиаже, исследовать, как возникают
эти явления у человека и каковы их связи
с другими сторонами психической жизни.
Суть критики Пиаже взглядов
вышеупомянутых философов заключается в том, что
интуиция Бергсона и феноменологический анализ
Гуссерля отнюдь не являются
сверхинтеллектуальными способами постижения мира, но
представляют собой высочайшие
рафинированные уровни развития интеллектуальной
деятельности, корни которой находятся в
практическом, материальном взаимодействии ребенка
с окружающими предметами. В ходе этого
взаимодействия ребенок все полнее, глубже и
обобщеннее постигает природу вещей, абстрагируясь
от их несущественных, изменяющихся сторон.
Он научается мысленно оперировать
представлениями и понятиями. Как феноменологическое
созерцание, так и интуиция являются, по мнению
Пиаже, результатами развития интеллекта,
сложнейшими специфическими формами
взаимодействия человека с окружающим миром.
Пиаже доказывает, что лишь при исследовании
сознания взрослого человека философская
интуиция может казаться явлением, стоящим над
интеллектом и практической деятельностью.
Генетический анализ позволяет раскрыть ее как
систему высокоразвитых интеллектуальных
операций, являющихся результатом
длительного процесса развития психики ребенка.
Подчеркивая необходимость соединения
системно-структурного анализа и генетического
метода, Пиаже называет свой подход к анализу
психики структурно-генетическим. Этот подход
он противопоставляет методам, характерным
для теорий «генезиса без структуры» и
«структуры без генезиса». Для представителей первой
теории развивающиеся явления выступают не
как устойчивая система, но как текучее,
постоянно меняющееся множество дискретных
единиц. В области психологии такой
антиструктурный подход Пиаже считает характерным для
ассоциационизма Спенсера, Тэпа, Рибо, для
современных американских теорий научения. Столь
же неприемлемы для Пиаже и теории,
представители которых пытаются исследовать
структуру явлений без раскрытия ее генезиса, без
прослеживания ее развития: вейсманизм в
биологии, гуссерлианство и гештальттеория в
психологии.
Структурно-генетический подход
характеризует, однако, работу Пиаже, скорее, лишь с
формальной стороны, поскольку применяться в
науке он может с различных философских и
теоретических позиций. Известно, например,
что генетический метод, подразумевавшийся
принципом развития, был выдвинут в
психологии еще в XIX в. и в настоящее время
безоговорочно признается подавляющим большинством
психологов. Однако на протяжении всей
истории психологии представители разных
направлений вкладывали в него различное, нередко
диаметрально противоположное содержание.
Для представителей идеалистических течений
психическое развитие выступало как
самораскрытие преформированных психических
структур. Сторонники поведенчества понимали
развитие психики как наполнение первоначально
«пустого» организма навыками, ассоциациями
и т. п. под влиянием окружающих условий.
Одни психологи в качестве исходной точки
брали замкнутый в себе психический мир,
другие — внешние воздействия. Оба эти подхода
Пиаже отвергает как в генетическом, так и в
функциональном плане, т. е. применительно
к сознанию, психической жизни взрослого
человека.
С разных позиций может осуществляться и
структурный подход. Курт Левин, например,
сделал попытку раскрыть структуру личности,
рассматривая личность в процессе
взаимодействия с психологическим окружением.
Психологическое окружение, однако, в теории Левина
понимается не как действительный
материальный мир, а лишь как мир восприятий, идей,
знаний человека. И взаимодействие у него
иногда оказывается процессом, протекающим только
в умственном плане.
В отличие от вышеупомянутых психологов
Пиаже делает исходным пунктом своего
анализа взаимодействие целостного индивида — а не
психики или сознания — с окружающим миром.
Характеризуя интшшект как «открытую»
систему, он определяет его как свойство живого
организма, формирующееся в процессе
материальных контактов с окружающей средой.
Подразумеваемое этим положением убеждение в
существовании независимого от психики, мышления
человека внешнего мира было характерно уже
для ранних работ Пиаже. «...Будучи биологом,
я всегда верил во «внешний мир» [1965,
стр. 23], — пишет Пиаже, анализируя
начальные этапы своего пути.
Стихийно-материалистическое убеждение естествоиспытателя
становится в позднейших работах Пиаже
осознанным принципом исследования психики и
формулируется так: мир существует до и
независимо от его познания, и действующий организм
составляет часть этого мира [там же,
стр. 274].
Между тем в ряде работ Пиаже встречаются
положения, которые могли бы быть истолкова-

270
Генетическая психология Жана Пиаже
ны как проявление идеалистических
тенденций в решении вопроса об отношении психики
и объективной реальности, как защита тезиса
о том, что окружающий мир является лишь
продуктом психической, интеллектуальной
деятельности человека. Так, в труде «Рождение
интеллекта у ребенка» Пиаже говорит об
«интеллектуальной деятельности, участвующей в
конструировании внешней реальности,
воспринимаемой субъектом» [1935, стр. 363]. Это
положение вновь повторяется в другой работе.
«Рождающийся интеллект, — пишет Пиаже, —
конструирует внешний мир» [1937, стр. 9].
Анализ контекста, в котором фигурируют эти
высказывания, свидетельствует о том, что
Пиаже имеет в виду конструирование ребенком
понятий и предпонятпй о мире, объекте,
пространстве и т. п., а не самой объективной
реальности. Однако лишь тогда можно преодолеть
опасность субъективизма (элементы которого
особенно сильны у раннего Пиаже), когда будет
признан отражательный характер психики.
В своих позднейших работах, глубже подходя
к анализу различных уровней взаимодействия
индивида с окружающим его миром, Пиаже
приходит к выводу о необходимости отличать
термин «объект» от термина «внешняя
действительность», а термин «субъект» от термина
«действующий индивид». По мнению Пиаже,
внешний мир в ходе онтогенетического
развития начинает выступать перед ребенком в
форме объектов не сразу, а в результате активного
взаимодействия с ним ребенка. При этом
выделение объектов как устойчивых, непрерывных
единиц реальности совершается одновременно
с превращением индивида, вначале не
отличающего себя от окружающего мира, в субъекта,
т. е. человека, который обрел понимание своей
тождественности в изменяющихся ситуациях,
отличает себя от других людей и воспринимает
себя в качестве источника своих действий.
Объект, конечно, не перестает быть независимой от
сознания человека частью реальности, но это —
выделенная, познанная во многих своих
характеристиках и отдифференцированная от других
«составляющих» часть реальности. В ходе все
более полного и глубокого взаимодействия
субъекта и объекта происходит, по мнению
Пиаже, обогащение обоих членов этого
взаимодействия: в объекте выявляются все новые и
новые стороны, характеристики, а у субъекта
формируются все более адекватные, тонкие и
сложные способы воздействия па мир с целью
его познания и достижения сознательно
поставленных целей.
В своих экспериментально-теоретических
исследованиях генезиса интеллекта Пиаже изучал
лишь элементарные формы деятельности
развивающегося человека. Однако в своих
позднейших философских работах он выделяет в
качестве характеристики человека его
созидательную деятельность. «...Существенной
особенностью (le propre) человека, — пишет
Пиаже, — является не субъективность, по работа,
практика, как говорит марксизм, или создание
творения, как говорит И. Мейерсон; и эта
работа совершается сознательно и дает
определенный эффект, так как сознательно направлена
на данный результат» [1965, стр. 219]. Это
методологически важное положение, однако, еще
не стало в работах Пиаже орудием изучения
новых сторон интеллекта и дальнейшего
развития его теории.
Выделяя разные виды деятельности человека
или поведения в качестве ведущих
характеристик развивающегося человека, Пиаже далек
от бихевиористского истолкования
деятельности. Он понимает се (вслед за Жане, Пьероном
и другими) как единство психических и
материальных, мотивационно-познавательных и
исполнительных компонентов.
Понимание поведения как единства
движения и психики обусловливает у Пиаже общий
метод исследования интеллекта, его развития и
строения. Основным материалом исследования
у него служат разные формы поведения ребенка
в окружающем мире. Но в отличие от
представителей поведенчества Пиаже не
ограничивается описанием действий, а пытается
реконструировать по ним те психические структуры,
проявлением которых является поведение. «Верно,
что сознание младенца мы знаем только через
его поведение, но возможно восстановить
сознание, отправляясь от самого этого поведения, так
как без этого внутреннего истолкования...
поведение ребенка остается непонятным» [1937,
стр. 211].
Многолетние исследования Пиаже по
реконструкции психики на основе поведения привели
его также к заключепию, что и сами
психические процессы, не только интеллектуальные, но
и перцептивные, представляют собой
специфическую деятельность.
Ставя своей основной задачей изучение
структуры человеческого интеллекта, Пиаже
рассматривает его строение как естественное
развитие в ходе эволюции более просто
организованных органических структур.
Интеллект рассматривается как естественное
выражение сложнейшей жизнедеятельности
организма на тех уровнях, когда он
превращается в социально обусловленное существо —
человека. Пиаже, однако, не отрицает глубоких
качественных отличий интеллектуальных, пси-

Генетическая психология Жана Пиаже
271
хических структур от систем инстинктов.
Инстинкт определяется Пиаже как вид «логики»
органа, «логики» строения определенного
морфологического образования. В отличие от
структур инстинкта структуры интеллекта
формируются в процессе онтогенеза как
функциональные образования. Являясь результатом
взаимодействия организма с постоянно меняющимися
внешними условиями, требующими новых
действий со стороны индивида, структуры
интеллекта, согласно Пиаже, выражают логику
постоянно обновляющегося взаимодействия
организма с окружающим миром. Рассматривая
с этой точки зрения интеллектуальные
структуры, Пиаже определяет их как «психические
органы» [1964, стр. 14].
Подчеркивая отличпе интеллектуальных
структур от генетически связанных с ними
структур низших органических образовании,
Пиаже тем не менее использует для анализа
функционирования интеллекта понятия, обычно
применяемые для характеристики
биологических систем. Это обстоятельство крайне
неблагоприятно сказывается на теории Пиаже, ибо,
перенесенные в не свойственную им область
явлений, такие понятия теряют свое точное
содержание и неизбежно акцентируют лишь
сходство более сложных систем с проще
организованными, маскируя их существенное
различие. Характеризуя закономерности
функционирования живых структур, Пиаже выделяет
в качестве основных сторон их работы
процессы ассимиляции, аккомодации, адаптации и
уравновешивания. Ассимиляцией он называет
процесс включения и усвоения уже
образованными структурами новых элементов, под
аккомодацией же понимается определенная
перестройка структур, позволяющая эффективно
приспосабливаться к новым условиям.
В ряде своих работ Пиаже подчеркивает, что
понятия ассимиляции и аккомодации были
выдвинуты им в качестве замены
непродуктивного понятия ассоциации. У Пиаже, насколько
нам известно, нет работ, которые были бы
специально посвящены критике ассоциационист-
ской доктрины, но апализ его многочисленных
трудов позволяет выявить причины расхождения
его взглядов с ассоцпацпонпзмом п вместе с тем
определить то содержание, которое он пытается
вложить в выдвигаемые им понятия.
Ассоциация в «классическом» ее
понимании — это связь между образами или идеями,
которая оставляет неизменными вступающие
в ассоциацию явления. Между тем
исследования памяти показали, что ассоциируемые
члены изменяют друг друга, что новый материал
не внешним образом присоединяется к
знаниям человека, по усваивается им,
ассимилируется и ведет к определенному пх изменению,.
Даже при предъявлении двух бессмысленных
слогов человек стремится включить эти знания
в некоторое осмысленное целое, в котором
каждый слагаемый теряет свою автономность.
Образование ассоциации часто представляется как
процесс, который пассивно совершается в уме
человека, не являясь результатом его
собственной деятельности. Не отрицая самого по
себе явления ассоциации, Пиаже выступает
против ассоциациоппстского его истолкования. Он,
доказывает, что включение нового элемента в.
психическую жизнь человека непременно
требует сложной деятельности, направленной как
на переработку усваиваемых элементов, так и
на преобразование усваивающих их структур.
Ассоциация, подчеркивает Пиаже, образуется
в результате усилий и проб самого субъекта.
Пиаже также подвергает критике ассоцпа-
ционистскую теорию за ее интеллектуализм.
Выявление жизненной роли психики доказывает,
по словам Пиаже, что включение новых
элементов в психическую жизнь совершается лишь па
основе определенной потребности — как
условие ее удовлетворения. Несомненно, что введе^
ние в психологическую теорию павловского
понятия условного рефлекса позволяет преодолеть
традиционное понимание процесса образования
ассоциации. Условнорсфлекторная теория
раскрывает роль потребностей организма, его
активной ориентировочно-исследовательской
деятельности и последующего подкрепления
действий в образовании любых связей между
психическими явлениями. Пиаже, однако, лишь
частично соглашается с таким положением,
«Понятие условного рефлекса, — пишет он, —
которым, может быть, злоупотребляют сегодпя,
обновляет, несомненно, решение этой
проблемы (ассоциации. — Л. А.), но его применение
в психологии все епте идет в русле старой
традиции» [1935, стр. 129]. Остатки «старой
традиции» в теории условных рефлексов Пиаже
видит в недостаточном выявлении активности
самого организма в процессе образования у него
условного рефлекса. Понятия ассимиляции и
аккомодации и выражают, по мнению Пиаже,
пристрастно-действенное отношение
организма к окружающему миру в ходе формирования
у него новых знаний и умений.
Отправляясь от этого тезиса, Пиаже
выступает против интеллектуалистического
истолкования интеллектуальной деятельности, как
якобы не имеющей своей собственной
мотивации, своих специфических
эмоционально-волевых компонентов. Всякие функциональные
структуры, согласно Пиаже, содержат в себе

272
Генетическая психология Жана Пиаже
определенные движущие силы. Такими силами
в интеллектуальных структурах являются
особые познавательные потребности *. Пиаже
начиная с 30-х годов доказывает, что развитие
всех познавательных процессов совершается на
основе особых потребностей, что существуют
сенсорные потребности, превращающиеся у
человека в познавательные потребности. У глаза,
по его словам, имеется такая же потребность
в световых образах, как у тканей тела в
питании. Развиваясь, сенсорная потребность
становится, согласно Пиаже, потребностью смотреть,
а затем познавать. Таким образом, Пиаже
приходит к выводу, что ничто не является более
ошибочным, нежели разделение ума на две
сферы — жизнь чувств и жизнь мысли. В
действительности аффективность и интеллект
«образуют два дополняющих друг друга аспекта
всякого человеческого поведения» [1964, стр. 23].
Понятие уравновешивания также
рассматривается Пиаже как выражение общего закона
взаимодействия живых систем со своим
окружением.
Взаимодействие организма и среды
вызывается, согласно Пиаже, состоянием
неуравновешенности в организме и направлено на
установление равновесия. Но равновесие по существу
недостижимо из-за постоянных возмущающих
влияний извне и изнутри организма. Поэтому
основную роль в теории Пиаже играет не
столько понятие равновесия, сколько процесс
уравновешивания. Но и само состояние равновесия,
к которому стремятся функциональные
структуры, понимается Пиаже как нечто
противоположное состоянию покоя. Состояние
равновесия, по словам Пиаже, следует понимать «как
компенсацию, которая осуществляется
действиями субъекта в ответ на внешние
пертурбации, а отнюдь не как баланс сил,
находящихся в состоянии покоя» [там же, стр. 115]. Чем
более устойчивым является равновесие, тем
большей активности субъекта оно требует.
Поэтому, как подчеркивает Пиаже, «равновесие
есть синоним деятельности» [там же, стр. 173];
максимуму равновесия соответствует максимум
деятельности. При описании
функционирования простейших систем понятие
уравновешивания, действительно, играет важную роль. Но
применительно к анализу интеллектуального
взаимодействия человека с миром
продуктивность этого принципа является сомнительной.
1 Идеи о существовании таких потребностей начали
привлекать внимапие психологов лишь в последние
15—20 лет, хотя уже в прошлом веке И. М. Сеченов
высказывал подобные мысли при анализе процесса
формирования восприятия.
Крайне расплывчатым становится
содержание понятия об уравновешивании
применительно к системам зданий и интеллектуальных
операций человека. Апелляция к нему создает
лишь иллюзию объяснения.
Реализуя генетический метод изучения
интеллекта, Пиаже стремится проследить процесс
формирования структуры интеллекта. Эта
направленность проявилась уже в его ранних
работах, посвященных анализу этапов развития
практического интеллекта ребенка. Выделив в
этих работах в качестве исходной клеточки или
единицы взаимодействия ребенка с
окружающим миром циклическую или круговую
реакцию, Пиаже прослеживал, как, усложняясь,
такие реакции перерастают в различные сен-
сорномоторные схемы, как генерализация и
синтезирование этих последних порождают
системы интеллектуальных действий,
являющихся средством освоения окружающего мира.
Двигаясь «снизу вверх», Пиаже надеялся выявить
строение высших уровней интеллекта человека.
Однако начиная с 1937 г. его исследования
стали развертываться в направлении «сверху
вниз» — от развитого интеллекта человека к его
элементарным формам. Этот последний путь
исследования всегда притягателен для ученого,
поскольку он предполагает готовую матрицу
для отбора наблюдаемых явлений и определяет
аспекты их анализа. Но психология не
располагала той теорией «анатомии» мышления
взрослого человека, которая могла бы стать
ключом к анатомии интеллектуальной
деятельности ребенка. Поэтому Пиаже начал сам
конструировать теорию интеллекта человека,
пытаясь, исходя из нее, перестроить генетические
исследования.
Высший уровень интеллекта человека оп
попытался описать целиком в понятиях теории
логических структур Буля, логики групп и
решеток. Сам Пиаже истолковывает свое
использование логики Буля как реализацию своего
убеждения в возможности «применения
логических средств к самим психологическим фактам
и особенно к мыслительным структурам,
обнаруживаемым на разных уровнях
интеллектуального развития» [1953, стр. XVII]. При этом
он выдвигает совершенно правильное
положение о том, что применение логических средств
для описания психологических фактов отнюдь
не означает сведения психологии мышления к
логике, точно так же как применение
математики в физике не означает сведения физики к
математике. Однако ограниченность научно-
психологических данных о закономерностях
интеллектуальной деятельности человека,
побудившая Пиаже применить к ее изучению логи-

Генетическая психология Жана Пиаже
273
ку Буля, привела к выводу, будто основная
часть человеческого мышления имеет структуру
групп и решеток.
Эти исследования Пиаже можно было бы
представить как попытку выявить истоки,
корни, этапы формирования тех
формально-логических структур — структур групп и решеток,
которые играют немаловажную роль в
мыслительной деятельности человека.
Сформулированную в таком виде задачу —
проследить происхождение и этапы
образования формально-логических структур в
мышлении человека — Пиаже решил успешно. С
методологической точки зрения фундаментальное
значение имеет последовательно проводимое
Пиаже доказательство того, что сложные
логические структуры не являются имманентным
свойством ума человека, но имеют свою основу
в процессе практического взаимодействия
ребенка с окружающим миром, ибо и сами
практические интеллектуальные действия
складываются в ансамбли, имеющие многие
характеристики логических групп, и т. д.
Исходя из представления о том, что
символическая логика образует идеальную «модель»
мысли [1950, стр. 29], Пиаже полагает, что его
теория мышления должна рассматриваться как
общая теория интеллектуальной деятельности.
Как характеризует Пиаже структуру
интеллекта человека и какие его компоненты он
выделяет?
Согласно Пиаже, интеллект на высших
уровнях его развития представляет собой
специфические структуры взаимосвязанных операций,
образующих единицы этих структур.
Характеризуя операции, Пиаже пишет:
«Психологически операции есть действия, которые интерио-
ризованы, обратимы и скоординированы в
системы, характеризуемые законами, которые
относятся к системе как целому» [1953, стр. 8].
Особенно настойчиво подчеркивает Пиаже
взаимозависимость, системность операций.
«...Единичная операция, — пишет он, — вообще
не является операцией, по лишь простым
интуитивным представлением» [1950, стр. 34—35].
Переходя от логических групп к мышлению
и пытаясь выяснить, чему эти группы отвечают
в реальной интеллектуальной деятельности,
Пиаже приходит к заключению, что у человека
существует ряд познавательных структур
(«группировок»), которые обладают всеми
свойствами групп и решетки. В качестве таких
познавательно-операционных структур Пиаже
выделяет, например, классифицирование, се-
риацию, разложение объектов на части и их
воссоединение, построение числового ряда и
многие другие.
Эти структуры, согласно Пиаже,
подготавливают появление структур формальных
операций, совершаемых над предложениями.
Оперирование же предложениями заключается в
установлении их различных отношений —
конъюнкции, дизъюнкции, импликации и т. д.
Кроме этих формально-логических операций
Пиаже выделяет появление на высшей стадии,
развития интеллекта таких важных и
своеобразных операций, как соотнесение понятий
действительного и возможного, опирающееся,
естественно, на дифференциацию у субъекта
этих двух понятий. Наблюдаемое событие
рассматривается как одна из реализаций
нескольких возможностей. Все эти возможности
выявляются и принимаются в качестве гипотез,
которые затем подвергаются проверке. Для
того же, чтобы построить мир возможного,
субъект должен уметь выделить все те факты,
которые предшествуют или совпадают с
изучаемым явлением, и затем последовательно и
исчерпывающе выяснить влияние каждого из
них на это явление. Такой учет всех
возможных соотношений образует операцию
комбинаторного анализа.
Кратко охарактеризуем выделенные Пиаже
]стадии развития интеллекта.
Первая из них, занимающая период времени
от рождения до полутора-двух лет,
представляет собой этап подготовки и
функционирования сенсомоторного, практического доречевого
интеллекта. В это же время складывается
перцептивная деятельность ребенка. Вторая стадия
(от 2 до 7—8 лет) определяется Пиаже как
этап предпонятийной и интуитивной мысли.
Третья стадия, простирающаяся от 7—8 до
11 —12 лет, является этапом конкретных
операций. И наконец, четвертая стадия знаменует
появление структуры формально-логических
операций или рефлективного интеллекта.
Пиаже определяет каждую стадию как
результат перестройкп предыдущей. Между тем
в конкретных исследованиях Пиаже почти
каждая стадия выступает как особая
разновидность или тип интеллекта, лишь определенная
часть которого, преобразуясь на последующих
этапах, превращается в конечном счете в
логический или операциональный интеллект. Этот
последний как бы прорезает себе путь сквозь
последовательно возникающие формы
интеллекта, которые сами по себе не претерпевают
изменений. Из работ Пиаже, таким образом,
следует, что только логическое мышление
представляет собой развивающееся и
становящееся в онтогенезе явление, другие же формы
мышления продолжают оставаться в том виде,
который характерен для ранних периодов пси-

274
Генетическая психология Жана Пиаже
хического развития ребенка. Это положение
выражает принципиальную позицию Пиаже,
согласно которой у человека существуют три
типа интеллекта — практическая
интеллектуальная деятельность, репрезентативная
мысль, состоящая в вызывании представлений и
составлении рассказа без непременного
вмешательства операций логического интеллекта, и,
наконец, логический или операциональный
интеллект.
Каждый из этих типов появляется на
определенной стадии, но не исчезает при
дальнейшем развитии мышления, а продолжает
существовать в виде подструктур, подчиняющихся
наиболее сложно организованному типу
мышления, в качестве которого в работах Пиаже
фигурирует структура формально-логических
операций. Так Пиаже приходит к заключению,
что у взрослого человека каждая из пройденных
стадий соответствует определенному уровню в
иерархии поведения. При этом Пиаже
указывает, что операциональный интеллект
находится ближе к сенсомоторному интеллекту, чем к
репрезентативной мысли, даже если
допустить, что эта последняя служит
посредствующим звеном между первым и вторым. Исходя
из этих положений, Пиаже и предусматривает
исследование каждой стадии как особого типа
или подструктуры мышления взрослого
человека. Следовательно, только линия развития
операционального интеллекта пронизывает
горизонтальные следующие друг за другом
напластования.
Выделенные Пиаже группировки
действительно представляют собой обобщенное
выражение многих познавательных структур
человека, систем его интеллектуальных операций.
Однако их истолкование в работах Пиаже как
центрального ядра мышления человека и того
конечного «уравновешенного» состояния мысли
человека, к которому, согласно Пиаже,
стремится все ее развитие, представляется
необоснованным и поэтому встретило у многих
психологов серьезные возражения. Положение о
«конечности» указанного состояния мысли
неизбежно ведет к выводу, будто структуры
познавательных операций более не
развиваются, не перестраиваются, будто у субъекта
перестает функционировать важнейшая сторона
интеллекта — аккомодация и действует лишь
ассимиляция, т. е. включение новых знаний и
явлений в уже существующие структуры.
Свойством же ассимиляции, как пишет Пиаже,
«является игнорирование того нового, что есть
в вещах» [1935, стр. 269].
Выходит, будто уже в подростковом возрасте
человек становится неспособным к
дальнейшему совершенствованию своей интеллектуальной
деятельности. В действительности
психологические исследования показывают, что именно
за пределами подросткового возраста, периода
операциональных структур, по Пиаже,
интенсивно развертывается творческая работа
человеческого интеллекта.
Вне разработанной Пиаже «модели
интеллекта» остается поэтому огромная область
мыслительных процессов человека, составляющих
нерв его мыслительной деятельности, —
процессов соотношения имеющихся у субъекта
интеллектуальных орудий (логических,
математических и прочих операций, понятий, знаний) с
объективной действительностью, требующей
применения адекватных ей орудий.
Когда человек попадает в проблемную
ситуацию, когда он должен решить определенную
задачу, ему неизвестно, должен ли он
выполнить операцию классификации или сериации,
сложения или вычитания. Отбор и применение
этих операций зависит от анализа ситуации,
выявляющего существенные свойства и
отношения ее компонентов. Конечно, все
логические, математические, физические операции,
которыми владеет человек, несут в себе
указания на те объекты и отношения, к которым они
применялись при своем формировании и к
которым, следовательно, они могут применяться в
будущем для получения определенного
результата. Но в новой ситуации эти отношения
нужно выделить среди многих других и, что самое
основное, решить, являются ли они для данных
условий существенными.
Отдельные положения в работах Пиаже
непосредственно касаются поставленной выше
проблемы. Однако она не формулируется Пиаже
в обобщенной и эксплицитной форме. Касаясь,
например, правила непротиворечивости в
формальной логике, Пиаже справедливо замечает,
что применение этого правила ясно, когда
человек сопоставляет А и не — А. Но в том-то и
дело, продолжает Пиаже, что субъекту, как
правило, приходится соотносить А и В и потому
он должен установить, является ли В не — А.
Исследования по психологии мышления
показывают, что главная трудность при решении
задачи часто заключается именно в том, чтобы
усмотреть в объекте свойство, которое
позволило бы отнести его в определенный класс и
использовать его в определенной функции.
В опытах, например, обнаруживалось,
насколько трудно человеку использовать сверло в
качестве гвоздя (Дункер) или клещи в качестве
гири маятника (Майер) и т. д. Когда даны
посылки, легко построить силлогизм, но обычно
задача заключается в самом построении посы-

Генетическая психология Жана Пиаже
11Ь
лок. Несомненно, что те мыслительные
процессы, которые осуществляют анализ и
соотношение конкретных условий задачи с возможными
средствами ее решения, могут быть выявлены,
формализованы, сформулированы в виде
правил. Их раскрытие приведет не только к
значительному обогащению, но, возможно, и к
преобразованию современной логики. В работах
Пиаже пока ставится иная, более узкая
задача — изучение истоков и этапов развития
некоторых довольно элементарных логических и
«инфралогических» структур человеческого
мышлепия.
Существенным для анализируемой концепции
интеллекта является, далее, то, что Пиаже
рассматривает развитие интеллекта человека не
как непрерывный нерасчлеиенный процесс
постепенного усложнения интеллектуальной
деятельности, замены одних действий другими,
более эффективными, а как последовательность
качественно отличных друг от друга стадий.
При этом каждую последовательную стадию
Пиаже рассматривает как изменение и
усложнение уровня регуляции действий. Это
изменение регуляции влечет за собой необходимость
каждый раз вновь осваивать те акты, действия,
формы поведения, которыми, казалось, ребенок
уже владеет в совершенстве. Допустим,
например, что ребенок хорошо умеет перевертывать
наперсток. Однако, как показали опыты, он
оказывается не в состоянии повернуть его так,
чтобы поставить основанием на коробку.
Объясняется это тем, что данное действие должно
регулироваться пониманием определенных
отношений между предметами, которое еще не
сформировалось у ребенка. На более же низком
уровне регуляций действие перевертывания
наперстка основанием вниз выполняется ребенком
безупречно.
В своих работах Пиаже обращает внимание
на необходимость не столько констатировать и
выявлять качественное отличие предыдущей
стадии от последующей, сколько исследовать
механизмы перехода от одной стадии к другой.
Пиаже справедливо критикует исследования,
направленные лишь на изучение своеобразия
последовательных этапов и неизбежно потому
носящие описательный характер. Подчеркивая,
что «статический анализ несвязных и
накладывающихся друг на друге ступеней не является
достаточным» [1945, стр. 308], Пиаже
стремится перейти от описания к объяснению
развития.
Решению этой задачи препятствует
характерный для исследований Пиаже так
называемый метод срезов, широко применяемый
им при исследовании речевого интеллекта.
Такой метод позволяет уловить определенные
сдвиги в интеллектуальной деятельности
ребенка, увидеть в предыдущем этапе зарождение
предпосылок и некоторых элементов
последующего этапа. Он не может, однако, обеспечить
раскрытие психологического процесса
формирования у ребенка нового интеллектуального
приема, понятия, знания.
Нельзя не отметить, что в работах,
касающихся самых ранних этапов развития интеллекта,
Пиаже применил метод непрерывного
наблюдения за поведением детей в усложняющихся
проблемных ситуациях. Эти наблюдения
помогали обнаруживать сам процесс развития. Но
применительно к более высоким стадиям Пиаже
пользовался методом срезов: предъявляя детям
различного возраста одну и ту же задачу, он
сравнивал результаты ее решения, по которым,
конечно, невозможно судить о всех условиях и
причинах своеобразия решения.
Советские психологи (Л. С. Выготский.
П. Я. Гальперин, Н. А. Менчинская и другие)
ведущее значение в исследованиях психического
развития отводят обучающему эксперименту.
Гипотезой, лежащей в основе такого метода,
является предположение, что именно обучение
ведет за собой развитие. Для Пиаже, наоборот,
законы развития выступают как законы,
определяющие содержание обучения на каждой
стадии. Поэтому метод обучающего
эксперимента принципиально чужд его теории.
Анализируя процесс развития интеллекта,
Пиаже характеризует его с функциональной и
структурной стороны. В функциональном
аспекте стадии развития интеллекта
оказываются сходными друг с другом, но по своим
структурам они глубоко различны. Но как бы
ни были своеобразны высокие стадии развития
интеллекта, их структура возникает в
результате преобразования, обобщения, усложнения
предшествующих структур, вырастающих на
фундаменте сенсомоторного интеллекта. Таким
образом оказывается, что корни абстрактного
мышления человека, его логического
интеллекта погружены в практическое взаимодействие
ребенка с окружающим предметным миром.
В координацпях практических предметных
действий Пиаже усматривает фундамент
координации логических операций. Логика мышления
представляется как продолжение логики
действий, характерной для практического доречевого
интеллекта. «Вербальный» или рефлективный
интеллект, — пишет Пиаже, — покоится на
практическом или сенсомоторном интеллекте,
который сам опирается на приобретенные и
иерекомбшшруемые навыки и ассоциации»
[1935, стр. 9]. Эту же мысль Пиаже выражает п

276
Генетическая психология Жана Пиаже
несколько иной форме, подчеркивая, что
«схемы сепсомоторного интеллекта образуют
практический эквивалент понятий и отношений...»
[1950, стр. 119].
Исследования Пиаже убедительно
доказывают, что логический интеллект человека
опирается на сснсомоторный интеллект, что логические
операции возникают как преобразования
практических действий ребенка с предметами. Это
доказательство играет фундаментальную роль в
борьбе с идеалистической интерпретацией
мышлеппя человека.
При анализе концепции Пиаже важно
выяснить, как решается им вопрос об условиях
перехода от сенсомоторного к
операциональному интеллекту человека. Этот вопрос
является частным по отношению к общей проблеме
движущих сил и условий развития интеллекта
ребенка.
В первых работах Пиаже, посвященных
начальным этапам сенсомоторного интеллекта,
ребенок представал как существо, находящееся
один на один с окружающим миром и
овладевающее им в результате индивидуального с ним
взаимодействия. Это взаимодействие в
соединении с созреванием и выступило в качестве
основного фактора развития. В такой трактовке
развития нашли свое продолжение те установки
французской социологической школы (особенно
Дюркгейма), согласпо которым общество извне
воздействует на индивида как на природное
существо. В ранних исследованиях Пиаже
мышление ребенка трактовалось как
естественное свойство человеческого существа,
подчиняющееся чисто индивидуальным законам
развития и поэтому являющееся аутистическим и
эгоцентрическим. Предполагалось, что только к
6—7 годам жизни ребенка это индивидуальное
мышлепие социализируется. В последующих
работах Пиаже подверг определенному
пересмотру свои позиции и признал роль
воздействий на ребенка социальной среды уже на
ранних этапах развития интэллекта. «Человеческое
существо, — пишет Пиаже, — с самого
рождения погружено в социальное окружение,
которое воздействует на него так же, как и
физическая среда. В определенном смысле
общество даже больше, нежели физическое
окружение, изменяет самую структуру
интеллекта, потому что оно не только заставляет его
признать определенные факты, но и снабжает
его готовой системой знаков, которая изменяет
его мысль, оно передает ему различные
ценности и навязывает бесконечные обязательства»
[1950, стр. 156]. Признавая, что и доречевой
интеллект формируется под влиянием
социальной среды, Пиаже пишет: «Человеческий
интеллект подвергается действию социальной
жизни на всех уровнях развития, с первого и до
последнего дня жизни» [1951, стр. 37].
В соответствии с этими положениями Пиаже
в качестве основных факторов развития
интеллекта называет: созреванпе, фпзитескую среду,
равновесие и социальные воздействия.
Необходимо, однако, выяснить, как понимает
Пиаже роль социальных воздействий и в чем
он видит социальную обусловленность
интеллекта.
Целесообразно начать анализ с высшего
операционального уровня его развития.
Социальную природу операционального интеллекта
Пиаже видит в том, что его структура
возникает как координация точек зрения различных
индивидов, вступающих в общение друг с
другом. Между тем выделения этой
характеристики человеческого интеллекта совершенно
недостаточно при определении его социальной
сущности. Интеллект человека есть продукт
общественно-исторического процесса, процесса
развития общественного производства. Он
вобрал в себя все богатство общественной
практики, на основе которой формируются
различные системы понятий.
Входящие в структуру интеллекта различные
логические операции, так же как все
практические действия человека с объектами, являются
общественно выработанными способами
действия. С этой точки зрения представляется
совершенно невозможным, чтобы структура
операционального интеллекта возникла у ребенка в
результате только лишь обобщения и
синтезирования его сенсомоторных схем, т. е.
индивидуального взаимодействия с предметпым миром.
Недостаточно раскрывается в работах Пиаже и
социальная обусловленность сепсомоторного
интеллекта ребенка. Ведь ребенок,
манипулируя вещами, имеет дело, как правило, с
объектами, созданными человечеством и
наделенными социальным значением. Овладение этим
значением означает подчинение ребенка логике
социального действия. Но ведь ребенок сам,
самостоятельно не может 'открыть социальную
функцию объекта. Взрослый должен обучить
ребенка, организовать его деятельность,
адекватную общественному предназначению вещи.
Рассматривая основные механизмы
социализации на данной стадии развития, Пиаже
выделяет подражание действиям взрослых. Однако
понятие подражания характеризует лишь одну
сторону взаимодействия ребенка и взрослого:
оно указывает на то, что делает ребенок. Со
стороны же взрослого этот процесс выступает
как обучение ребенка человеческим способам
обращения с вещами и людьми, а позднее как

Генетическая психология Жана Пиаже
277
специально организованный процесс передачи
ребенку накопленных человечеством знаний и
умений.
Между тем Пиаже, выделяя факторы
развития, никогда не включает в их число обучение;
не фигурирует обучение в его системе и при
попытках как-то дифференцировать
социальные воздействия или типы социальных
взаимодействий ребенка со взрослыми. Процессы
мышления ребенка движутся, так сказать,
навстречу обучению, составляют условие
возможности обучения. Деятельное исследование этого
направляющегося от ребенка к окружающей
среде потока интеллектуальной активности
составляет сильную сторону работ Пиаже. Но
обучение — и только оно — может
преобразовать структуру мышления как природного
процесса в мышление человека как социального
существа.
Не отрицая в целом роль обучения в
развитии, Пиаже высказывает твердое убеждение,
что оно не может изменить содержание или
последовательность стадий развития, но
способно их несколько замедлить или ускорить.
Есть, однако, веские основания предполагать,
что обучение ведет за собой развитие и что
выделяемые Пиаже стадии развития
интеллекта в очень сильной степени обусловливаются
принятыми в современном обществе способами
обучения и воспитания, которые носят
исторический и преходящий характер. Реальность
этого положения доказывается работами
Л. В. Занкова, Д. Б. Эльконина, В. В. Давыдова
и других психологов, обосновывающих
возможность раннего развития у школьников и даже
дошкольников абстрактного мышления.
Разработанные ими приемы обучения направлены
именно на то, чтобы «вызвать качественные
изменения в мыслительной деятельности
школьников, добиться более высокого уровня
умственного развития начипая уже с младшего
школьного возраста» [А. А. Смирнов, 1966, стр. 22].
Кроме обучения за пределами анализа,
даваемого Пиаже, остается очень большое число
форм социальных взаимоотношений ребенка с
окружающим его миром. Происходит это
потому, что интеллектуальная деятельность
исследуется Пиаже в отрыве от целостной личности
ребенка, а точнее — интеллект оказывается в
его работах исчерпывающей характеристикой
всего индивида. Такую позицию Пиаже с
полным правом можно назвать интеллектуалисти-
ческой трактовкой личности. Можно было бы
предположить, что этот вывод опровергается
положениями Пиаже о том, что интеллект
невозможно рассматривать в отрыве от
аффективных процессов и что интеллект
функционирует потому, что у человека существует
потребность знать, воспринимать. Эти положения
свидетельствуют, однако, только о том, что
Пиаже стремится преодолеть интеллектуали-
стическую трактовку самого интеллекта,
охарактеризовать его как форму пристрастного
отношения человека к миру. Но за пределы
интеллектуальной деятельности как таковой
Пиаже не выходит. Потребности, о которых он
говорит, это чисто познавательные потребности.
Аффекты и эмоции — лишь энергетическая
сторона функционирования познавательных
структур. Но ограничиваясь такими потребностями и
аффектами, невозможно полностью раскрыть
условия развития интеллекта ребенка,
формирование и прогресс которого обусловливаются
развитием всей его личности. Личность же
ребенка складывается в процессе его
взаимодействия с социальным окружением.
Согласно исследованиям Валлона и Мальрие,
все интеллектуальное развитие ребенка в
первые месяцы жизни совершается на основе
эмоционального общения ребенка со взрослыми.
«Можно думать, — пишет Б. Г. Ананьев, —
что слово выступает не только в роли сигналов,
но и в роли подкрепления лишь благодаря
одной из корепных потребностей человека как
общественного индивида, а именно потребности
в общении... Даже речевой слух и кинестезия
артикуляционного аппарата детей оказывается
зависимой от процесса становления этой
потребности» [1960, стр. 92]. На более высоких
стадиях развития ребенок начинает стремиться
«стать большим», вести себя как взрослые.
В этом случае интеллект выступает как
средство удовлетворения таких желаний, достижения
социально обусловленных целей.
Между тем Пиаже, игнорируя развитие
целостной личности ребенка, основную движущую
силу развития интеллекта ищет в самом
интеллекте и находит ее в факторе равновесия
познавательных структур, в стремлении систем
интеллектуальных действий принимать все
более уравновешенную форму, т. е. приобретать
структуру логических групп и решеток.
Среди факторов развития интеллекта у
Пиаже нет такого фактора, как деятельность. На
первый взгляд может показаться, что выделять
специально этот фактор у него не было
необходимости, поскольку сам интеллект трактуется
как особая деятельность, особый тип
взаимодействия ребенка с окружающим миром.
Следует, однако, иметь в виду, что
интеллектуальная деятельность всегда является подчиненным
типом взаимодействия индивида с миром, точно
так же как перцептивная или мнемическая
деятельность. На ранних стадиях развития интел-

278
Генетическая психология Жана Пиаже
лектуальная деятельность развивается внутри
непосредственно эмоционально-моторного
взаимодействия ребенка со взрослым, а затем
игровой, учебной и, наконец, трудовой
деятельности. Каждая такая деятельность и ее
содержание, как и последовательность различных
видов деятельности, имеют
общественно-историческую природу, причем у взрослого
ведущей является трудовая, созидательная
деятельность. По отношению к этим основным типам
практического отношения подрастающего
индивида к обществу интеллектуальная
деятельность выступает как интеллектуальный
процесс, формирующийся внутри ведущих
практических отношений и на их основе.
В генетической психологин широко
распространено представление о трех последовательно
возникающих формах мышления ребенка —
наглядно действенной, образной и
абстрактно-теоретической, образующих ступени, или уровни,
его развития. Эти ступени рассматриваются как
надстраивающиеся друг над другом и
возникающие в значительной степени независимо друг от
друга под влиянием созревания и обучения.
Метафизичность таких представлений заключается
прежде всего в игнорировании сильнейшего
обратного влияния более высоких уровней
мышления на низшие, перестраивающего каждую из
предшествующих ступеней и обусловливающего
развитие, совершающееся внутри более ранних
форм мышления. Иначе говоря, традиционные
представления о развитии мышления
игнорируют факт существования различных уровней
внутри разных форм мышления. Концепция
Пиаже, убедительно доказывающая, что истоки,
зачатки более высоких уровней мышления
созревают внутри предыдущих, внося некоторые
элементы диалектического подхода к
исследованию генезиса интеллекта, тем не менее
оказывается неспособной полностью преодолеть
метафизичность традиционной схемы. В теории Пиаже
не нашел отражения факт перестройки сенсо-
моторного интеллекта ребенка, его образной и
интуитивной мысли под влиянием
возникновения логического операционального интеллекта.
Как убедительно доказывают работы советских
психологов, «переход к высшим генетическим
ступеням выражается не только в развитии
новых видов мышления, но и в изменении всех
тех, которые возникли на предшествующих
ступенях. Развивается не мышление само по себе,
а человек, и по мере того как он поднимается на
высшую ступень, на высшую ступень
поднимаются все стороны его сознания, все аспекты его
мышления» [С. Л. Рубинштейн, 1946, стр. 369].
Сенсомоторный или наглядно действенный
интеллект поднимается на новый уровнь в
результате формирования образной мысли, которая в
свою очередь качественно преобразуется под
влиянием абстрактно-логического интеллекта,
поднимающего на высшую ступень и
практический интеллект. Исследования А. А. Люблинской
[1966] и др. показали, что в процессе
развития мышления ребенка происходят
существенные изменения и действий и представлений
детей.
Игнорирование факта поднятия уровня
генетически более ранних форм мышления под
влиянием позднейших влечет за собой
противопоставление практического интеллекта взрослого
человека как якобы низшего, примитивного
теоретическому мышлению.
Это фактически несостоятельное
противопоставление порочно еще и потому, что оно
отрывает теоретическое мышление от практики.
Концепция Пиаже, не раскрывающая развития
сенсомоторного интеллекта в процессе
онтогенеза, по существу поддерживает представления
о соотношении практического и теоретического
мышления как о низшем и высшем уровне
интеллекта. В свете исследований советских
психологов отчетливо обнаруживается также
недооценка Пиаже роли речи в формировании и
развитии уже первой стадии развития
интеллекта. Между тем исследования А. А. Люблинской
[1966], Т. В. Ендовицкой [1955] и др. показали,
что дети в возрасте 1 года 4 мес. — 2 лет 7 мес.
гораздо быстрее усваивают практический способ
решения задачи, если необходимые действия
получают словесное обозначение.
Пиаже, наконец, недооценивает роль
обучения как важнейшего условия перехода с одного
уровня развития интеллекта на другой. Работы,
выполненные под руководством Н. А. Менчин-
ской [1966], показали, что развитие мышления
детей обусловлено правильно организованной
системой обучения.
Таким образом, критический анализ взглядов
Пиаже на условия, факторы и движущие силы
интеллектуального развития указывает на ряд
существенных недочетов его теории,
являющихся следствием иеисторического подхода к
личности, ее антропологизации и
интеллектуализации, а также недооценки тех воспитательных и
обучающих воздействий общества на ребенка,
которые осуществляют подготовку его к
созидательной деятельности, к выполнению важных
для общества целей.

VIII.
Уже в конце XIX в., в противоположность
теориям «элементов» сознания и исследованиям
изолированных психических функций,
возникло направление, представители которого
стремились преодолеть «атомистический» подход
к сознанию и сделать предметом изучения
целостность психической жизни человека. Диль-
тей одним из первых попытался обосновать
необходимость создания психологии как науки
о переживаемом единстве душевной жизни
индивида, определяющем своеобразие отдельных
психических процессов и явлений. Дильтей,
однако, еще не обозначал особым понятием —
понятием личности — целостную архитектонику
психической жизни человека. Это понятие заняло
центральное место в работах В. Штерна,
выступившего против «бессубъектной» психологии и
против дробления реального единства природы,
человека и его сознания на отдельные элементы
без выяснения их взаимосвязи и организации.
Стремясь преодолеть такую, по его выражению,
«атомизацию» мира, Штерн ввел понятие
«персоны», обозначающее любую
самоопределяющуюся и способную к саморазвитию сущность как
в неорганическом, так и органическом мире.
С точки зрения Штерна, весь мир
представляет собой иерархическую организацию
«персон», обретающих на уровне человека свойства
«личности». Отдельные несамостоятельные
части «персон» Штерн называет «вещами»,
подчеркивая, что законы существования этих
последних подчиняются законам
функционирования «персон».
Свои философские позиции Штерн определял
как преодоление и идеализма, и материализма,
подчеркивая «психофизическую нейтральность»
всех «персон». По существу же он
психологизировал все бытие, перенося на любые «персоны»
свойства личности человека. Все «персоны»,
согласно Штерну, обладают качествами активности,
индивидуальности и целенаправленной
деятельности. Таким образом, персоналистическая
концепция Штерна — это идеалистическое
философское учение, включающее психологию как науку
о «персонах, имеющих переживания».
Пытаясь, далее, исследовать, что же именно
связывает воедино душевную жизнь человека,
ее Персоно л оги чес кое»
направление
что создает единство его личности, психологи
обратились к открытиям, сделанным прежде
всего представителями патопсихологии, которые
привлекли внимание исследователей к новой
области психики человека — к сфере его мотивов.
В XX в. проблема происхождения, природы
и содержания мотивов человека, движущих сил
его поведения заняла центральное место в кругу
вопросов психологии личности. В ее решении,
как в фокусе, проявляются характерные
особенности различных направлений исследования
личности. В одной из предыдущих глав было
подвергнуто критическому анализу
фрейдистское направление. В работах его
ортодоксальных представителей человек предстал как
существо по самой своей природе
антисоциальное, все усилия которого направлены на
восстановление шаткого равновесия между
собственными эгоистическими мотивами и требованиями
общества. Согласно представлениям фрейдистов,
все развитие личности фатально
предопределяется переживаниями детства и по существу
заканчивается на генитальной стадии.
В противоположность психоаналитическим
системам во второй трети текущего века возник
ряд новых концепций личности, получивших
название «персонологического» направления1.
К этому направлению принадлежит теория
самореализации Г. Олпорта, концепция
самоактуализации А. Маслоу, система взглядов К.
Роджерса, концепция Г. Меррея и некоторых других.
Несмотря на определенное различие, все эти
концепции имеют общие исходные
теоретические установки, которые и позволяют объединить
их в единое психологическое направление. Все
перечисленные психологи подчеркивают гума-
нистичность природы человека, выражающейся
в изначально присущих индивиду потребностях
в теплых межличностных отношениях, в обще-
1 Термин «персонология» был выдвинут создателем
теста тематической апперцепции Г. Мерреем для
обозначения учения о личности. Персонологию следует
отличать от философско-религиозного направления
персонализма, считающего личность первичным
духовным элементом бытия, а весь мир — проявлением
творческой активности высшей духовной личности — бога.

280
«Персонологическое» направление
нии, в уважении и т. п. Поэтому нередко
«персонологическое» направление называют
«гуманистической психологией». Анализируя
мотивационно-потребностную сферу личности,
персонологи в качестве ведущего мотива
выделяют стремление индивида к непрерывному
развитию, становлению, совершенствованию.
Именно устремленность человека в будущее, его
цели, планы, перспективы, а отнюдь не его
прошлое рассматриваются персонологами как
важнейшие характеристики личности. Всячески
подчеркивается неповторимость, уникальность,
индивидуальность каждой личности.
Отрицание якобы биологически
обусловленной враждебности личности и общества,
подчеркивание «гуманистических» потребностей
человека, попытки доказать способность личности к
непрерывному развитию — все это выгодно
отличает «персонологическое» направление от
психоаналитических теорий. Однако
принципиальные недостатки методологии исследования
личности персонологами препятствуют
превращению их прогрессивных исканий в истинно
гуманистическую психологию личности,
обусловливают утопичность «персонологических»
теорий и ведут к отрицанию необходимости
коренного переустройства капиталистических
общественных отношений для всестороннего и
гармонического развития личности.
В «персонологических» концепциях личность
понимается если не как первичное по
отношению к обществу явление, то, во всяком случае,
как параллельно ему существующая сущность.
В результате личность неизбежно антропологи-
зируется и психологизируется. В
противоположность такому подходу марксистская психология
исходит из понимания сущности человека как
совокупности общественных отношепий. С этой
точки зрения личность в психологии должна
рассматриваться как продукт
общественно-исторического бытия человека, который в разных
видах своей деятельности реализует и развивает
определяющие индивида общественные
отношения. Личность при этом детерминируется
конкретно-историческими условиями общественного
бытия человека — специфическими условиями
того или иного общественного строя,
принадлежностью к определенной
общественно-экономической формации, к классу, социальной группе
и, наконец, неповторимой индивидуальной
системой общественных связей.
В свете марксистского учения о личности
отчетливо выступает методологическая
несостоятельность трактовки общества и личности как
двух самостоятельных начал. Хотя
представители «персонологических» теорий личности
отнюдь не отрицают влияния общества на
личность, действительная социальная природа
человека в этих концепциях искажается. В
подавляющем большинстве теории фигурирует
абстрактное внеисторическое «общество вообще»,
в котором выделяются лишь некоторые условия
общественной жизни человека, реальные же
общественные отношения, влияющие на
формирование личности, получают совершенно
неправильную интерпретацию. С точки зрения
научного историко-матерналистического понимания
связи личности и общества совокупностью
существенных для личности отношений являются
экономические (т. е. отношения в процессе
производства, обмена и распределения),
правовые, политические, этические и т. д. отношения.
Включаясь в многообразные общественные
отношения, осуществляя и развивая их в своей
социальной жизнедеятельности, человек и
формируется как личность. Представителям же
«персонологических» теорий органически
чужды и понятие общественной формации, и
учение о классовой структуре общества. В работах
персонологов фигурируют лишь понятия
статуса личности и ее ролей, рассматриваемые
вне классовой принадлежности индивида, вне
целостной системы общественных отношений.
В результате изображаемый в этих теориях
индивид не имеет признаков конкретной
исторической личности, определяемой конкретными
социально-экономическими и
общественно-политическими условиями. Абстрактный
социологизм — одна из наиболее характерных
особенностей «персонологических» теорий.
Другой существенной особенностью многих
психологических теорий личности,
разрабатываемых в капиталистических странах, является
истолкование общественных отношений как
межличностных, чисто индивидуальных
отношений людей. Такой подход к общественным
отношениям характерен для представителей
современных так называемых интеракционист-
ских или интерперсональных теорий.
Интеракционистская концепция (пли теория
социального взаимодействия) была выдвинута в
социальной психологии Дж. Мидом. Согласно
этой теории, развитие личности совершается в
процессе общения индивида с членами
определенной социальной группы, общения,
совершающегося в ходе совместной деятельности. При этом
Мид подчеркивал, что определяющим в процессе
социального взаимодействия является общество,
коллектив, а не личность. «В социальной
психологии, — писал Мид, — мы отнюдь не строим
поведение социальной группы в понятиях
поведения отдельных, составляющих ее индивидов,
мы, скорее, начинаем с данного социального
целого, со сложной групповой деятельности»

«Персонологическое» направление
281
[1934, стр. 7]. Миду, однако, не удалось
подняться до научного понимания общества. Все
социальные институты и общественные отношения
он рассматривает как развитие семейных
отношений. По его словам, формирование школ,
правительства, церкви является просто
расширением родительских отношений, и в конечном
итоге общество оказывается дериватом
биологической организации индивидов. «Такие
институты общества, как библиотека, системы
транспорта, сложные взаимоотношения индивидов,
достигнутые в политических организациях, —
пишет Мид, — есть не что иное, как способы
отбрасывания, так сказать, на социальный экран
в увеличенном масштабе сложностей,
существующих в центральной нервной системе, и они
должны, разумеется, выражать функциональное
действие этой системы» [1934, стр. 242].
В результате первичным оказывается
личность, а не общество.
Интеракционнстская концепция находит
свое продолжение в теории Р. Сирса, который
предлагает исходной единицей психологического
анализа сделать «диадическую» систему,
«которая описывает комбинированные действия двух
или более персон» [1951, стр. 469]. Доказывая,
что действия каждого индивида всегда
ориентированы на поведение другого человека и зависят
от него, Сире приходит к выводу, что
значительная часть свойств личности первоначально
формируется в «диадических ситуациях».
С его точки зрения, нет, например, строго
фиксированной и неизменной черты агрессивности
или доброжелательности, поскольку
соответствующее поведение всегда зависит от свойств
другого члена диады.
Нельзя пе согласиться с Сирсом в том, что
всякое социальное действие индивида является
взаимодействием с другими членами общества.
Но в истолковании Сирса диада является
самостоятельным, определяющимся внутри самого
себя образованием. В действительности
межиндивидуальное взаимодействие непременно
включено в более широкую систему общественных
отношений, в социальную группу, класс,
общественную формацию. Диадические отношения,
например, ребенка и родителя, ученика и
учителя будут по своему содержанию и форме
осуществления качественно различными в
условиях разных социально-экономических укладов,
на разных ступенях общественно-исторического
процесса.
Еще одна характерная черта «персонологи-
ческих» теорий, также решительно
расходящаяся с подлинной научной, историко-материали-
стической теорией личности, — антропологиза-
ция личности. Присущие человеку способности,
потребности, качества рассматриваются персо-
нологами как чисто биологически обусловленные
свойства вида «человек», а не как продукт
общественно-исторического процесса, не как
результат единства социогенеза и антропогенеза.
Выявленные методологические пороки в
разной степени выражены у различных персоноло-
гов, но в любом случае они образуют серьезное
препятствие для плодотворной разработки
проблем личности.
Среди «персонологических» теорий получили
распространение концепции Олпорта (1897 —
1969) и Маслоу (1908—1970). Основной объект
этих персонологов — психологически здоровыег
зрелые, творческие представители человечества,
которых отличает непрерывное развитие и
активное отношение к миру. Все достижения таких
людей Олпорт и Маслоу пытаются объяснить
лишь изначально заложенным в субъекте
стремлением к самоактуализации, самореализации
игнорируя общественную детерминацию этого
стремления, принимаемую им форму,
направленность и содержание. В работах Олпорта п
Маслоу не показано, что подлинно
полноценное формирование непрерывно развивающейся
(«становящейся», по выражению Олпорта)
личности возможно только тогда, когда общество
создает для этого соответствующие социально-
классовые предпосылки, а там, где этого нет,
«непрерывное развитие» доступно лишь
представителям господствующего класса общества.
Олпорт рассматривает человека как сложную
«открытую» систему, в иерархической
организации которой он выделяет следующие интегра-
тивные уровни взаимодействия индивида с
миром: условные рефлексы, навыки, черты
личности, системы черт, варьирующие в разных
ситуациях и образующие множественные «я»
личности и, наконец, личность как постоянно
развивающуюся интеграцию всех систем.
Анализируя структуру личности, Олпорт в
качестве центрального образования выделяет ее
мотивационно-побудительную сферу,
включающую два уровня функционирования — уровень
мотивов нужды (deficit) и уровень высших
мотивов — мотивов развития. Согласно Олпортуг
принцип гомеостазиса — стремление к
устранению напряжения и к восстановлению
равновесия — применим лишь к низшему уровню
мотивации — мотивации пужды. В формулу
гомеостазиса не укладываются формы истинно
личностного бытия человека — постановка новых и
все более сложных целей, возникновение новых
интересов, чувства развития ипициативпости,
ответственности и т. д. Поиск постоянного
напряжения, сопротивление равновесию —
характерные черты мотивов развития, являющих-

282
«Персонологическое» направление
ся, согласно Олпорту, источником постоянного
развития личности. Системы высших мотивов
входят в центральное ядро личности — в «я» —
и преобразуются в системы ценностей человека,
отказ от которых переживается индивидом как
отказ от самого себя. Подчеркивая
доминирующую роль высших мотивов в поведении
человека, Олпорт указывает, что в критических
ситуациях, когда высшие мотивы, наиболее
значительные ценности приходят в конфликт с
элементарными мотивами нужды, человек
предпочитает нередко погибнуть, чем перестать
быть собой. Мотивы развития порождают
обращенную в будущее систему целей, реализация
которых требует и обеспечивает формирование
новых возможностей человека. Именно
зафиксированные в мотивах и целях перспективы
становления личности являются, согласно
Олпорту, важнейшими ее характеристиками.
Значительная часть теорий личности до сих пор
строится на положении о том, что личность
определяется своим прошлым. В отличце от них
Олпорт, рассматривая личность как «процесс
непрерывного становления», подчеркивает как
важнейшую характеристику личности качество
ее устремленности в будущее. «Чтобы понять,
чем является личность, — пишет он, —
необходимо всегда адресоваться к тому, чем она может
быть в будущем, потому что каждое состояние
личности ориентировано в направлении будущих
возможностей» [1966, стр. 12].
Понимая непрерывное становление личности
прежде всего как развитие ее мотивационной
сферы, Олпорт пытается в своей концепции
функциональной автономии мотивов выявить
механизм формирования новых мотивов. При
этом он противопоставляет свою концепцию как
психоаналитическим, так и бихевиористским
представлениям о возникновении новых
потребностей. Дело в том, что, согласно необихе-
впористам, пытающимся исследовать личность с
позиций теории «обусловливания», новые
побуждения— «драйвы» (drives) возникают в
результате сочетания того или иного стимула с
удовлетворением врожденных органических
потребностей индивида. В результате такого
сочетания условный стимул обретает собственную
побудительную силу. С этой бихевиористской
точки зрения все так называемые высшие,
духовные потребности человека являются лишь
дериватами его органических состояний,
сигналами будущего удовлетворения физиологических
потребностей. Утверждается, что вторичные
побуждения служат лишь «облицовкой»
первичных — органических. Так, по словам необихе-
виористов Н. Миллера и Д. Долларда, вторичные
побуждения «служат фасадом, за которым
скрыты функции лежащих в их основе врожденных
побуждений» [1962, стр. 19].
В отличие от этих авторов Олпорт объясняет
формирование новых мотивов превращением
средств деятельности в ее цели и мотивы. Иначе
говоря, объекты или действия, которые некогда
выступали для человека лишь в качестве
средства для достижения определенных целей,
начинают сами по себе вызывать интерес и
обретают собственную мотивационную силу.
Несомненно, что механизм сдвига целей на
средства и мотивов на цели, действительно,
существует. Но, во-первых, он действует лишь
при определенных условиях, а во-вторых, отнюдь
не может считаться единственным и главным
механизмом возникновения новых мотивов и
целей. Превращение средств деятельности в
цели и появление нового мотива происходит лишь
в том случае, когда «результат действия
оказывается более значительным, чем мотив, реально
побуждающий это действие» [А. Н. Леонтьев,
1965, стр. 510]. Олпорт рассматривает новые
мотивы лишь как продукт развития деятельности.
Социальные же детерминанты развития
деятельности им игнорируются. Несомненно, что
деятельность обладает саморазвитием, но основным
ее условием, а, значит, также условием развития
мотивационной сферы личности является
включение человека в систему общественных
отношений, которые и порождают его мотивацию. В
работах Олпорта этот источник развития мотивов
фактически игнорируется и не исследуется.
Развитие мотивационной сферы в единстве
с формированием обобщенных навыков
поведения ведет, согласно Олпорту, к формированию
основных свойств личности, которым он
присваивает название черт и рассматривает их в
качестве единиц анализа личности.
Главной целью психологии личности Олпорт
считает исследование неповторимости личности
каждого человека. Олпорт твердо убежден, что
характерным свойством человека является его
уникальность. «Индивидуальность, — пишет
он, — есть основная характеристика
человеческой природы» [1961, стр. 21]. Проблема
неповторимости индивида неоднократно поднималась
в истории пауки. В частности, Джон Стюарт
Милль в свое время предложил отделить от
психологии как науки об общих свойствах ума
этологию или науку о действии психологических
законов в данном, единичном объекте. Сходное
положение было выдвинуто Виндельбандом,
предложившим разделить науки на номотетичес-
кпе, выявляющие общие законы, и идиографи-
ческие, изучающие единичное. И в наши дни
проблема «номотетического — идиографическо-
го» продолжает оживленно обсуждаться, особен-

«Персонологическое» направление
283
но в области психологии личности. Было бы,
однако, неверным противопоставлять друг другу
эти два подхода. С позиций материалистической
диалектики каждый конкретный объект,
изучаемый наукой, должен рассматриваться как
единство общего, особенного и единичного.
Увидеть единичное в объекте можно, лишь зная
общее и особенное в нем. Чем богаче
представления психолога об общих закономерностях
строения личности, тем лучше он может оценить
своеобразие данной личности. Считая
необходимым сочетание номотетического и идиографи-
ческого подхода к личности, Олпорт пытается
выразить неповторимость каждого индивида
через введение понятия о личностной
диспозиции как слияния нескольких черт в
неповторимый гештальт. В работах Олпорта, однако, не
выясняется, что именно определяет границы
каждой диспозиции, по каким принципам
можно отделить одну диспозицию от другой и
почему данная черта должна быть включена в ту, а
не иную диспозицию. Это обусловлено общей
методологической несостоятельностью его анализа
целостности индивида. Олпорт стремится
рассматривать личность как явление, производное
от той широкой системы объективных связей,
в которой она формируется. Но он определяет
различные свойства личности как пассивное
отражение разных сторон среды, главным
образом социальной. «Нет ничего личностного, —-
пишет Олпорт, — что не являлось бы в то же
время отражением физического, социального
или культурного окружения» [1961, стр. 176].
Казалось бы, что признание социальных явлений
фактором, конституирующим как специфически
человеческие особенности психики, так и
высшие личностные образования «я» или «сам»,
дает возможность преодолеть традиционный
индивидуализм и индетерминизм буржуазных
концепций личности. Однако в действительности
социальные отношения Олпорт понимает лишь
как принадлежность индивида к определенной
социально-культурной среде и его статус в ней,
который толкуется не как место, занимаемое
индивидом в социально-классовой системе
общественного производства, распределения и
обмена, но лишь как принадлежность человека к
определенной профессии и его ранг в ее
иерархической организации. Игнорируется главное:
положение личности, ее функционирование,
деятельность, определяемые сложившейся
системой общественного разделения труда,
отношениями производства, обмена и распределения,
классовой структурой общества.
В теории Олпорта вместо научного понятия
общественной формации и характеризующей ее
системы общественных отношений фигурирует
расплывчатое понятие социально-культурной
системы. Не дает Олпорт и содержательного
анализа понятиям о статусах и ролях. В результате
фигурирующая в его теории личность не имеет
признаков конкретной исторической личности.
В теории Маслоу, так же как в концепции
Олпорта, центральное место занимает проблема
мотивации. В противоположность фрейдистам,
исходящим из положения о непримиримой
антагонистичности индивида и общества, о
врожденной эгоистичности, антисоциальностп
человека, Маслоу доказывает, что социальность
заключена в самой природе человека, что люди
обладают настоятельными потребностями в
общении, сопринадлежности, любви, уважении,
которые имеют «инстинктиноидную» природу,
специфическую для человеческого рода.
Положение о «гуманоидности» потребности и
импульсов человека, о социальности его природы
формулируется Маслоу, однако, не с точки
зрения общественно-исторической обусловленности
природы человека, а с позиций антропологизма
и идеализма. С точки зрения марксизма
социальность природы человека есть результат единства
антропогенеза и социогенеза, продукт
исторического развития общества. Маслоу же ложно
интерпретирует действительную социальность
человека, считая ее биологическим свойством
вида «человек». Антропологизация личности
проявляется и во взглядах Маслоу на строение
мотивационной сферы человека. Выдвигая идею
об иерархическом строении мотивов, он в
качестве основных, базальных потребностей
человека выделяет физиологические побуждения,
потребности в безопасности и защите, любви,
уважении и самоактуализации.
Неудовлетворение базальных потребностей
порождает, согласно Маслоу, неврозы и психозы.
Над уровнем этих основных побуждений
надстраивается метамотивационный уровень —
уровень потребностей в истине, добре, красоте,
справедливости, единстве. Все они, по словам
Маслоу, связаны со структурой человеческого
организма и опираются на определенный
генетический базис.
Человек, конечно, имеет биологические
потребности, однако лишь в результате воспитания
в определенной общественной среде природные
предпосылки этих потребностей могут
превратиться в содержательные мотивы поведения
человека, причем и форма их проявления, и
содержание определяются конкретными
социально-историческими условиями существования
человека. Антропологизация же мотивов
индивида, характерная для Маслоу, приводит к тому,
что взгляды его сближаются со взглядами
критикуемых им же психоаналитиков. Побуждени-

284
«Персонологическое» направление
ям человека Маслоу приписывает те же
характеристики, которыми Фрейд наделил импульсы
«Оно». Они носят бессознательный характер и,
помимо воли человека, определяют его действия.
Теория Маслоу отрицает поэтому необходимость
целенаправленного формирования потребностей
человека. Не находит в ней отражения и факт
непрерывного развития мотивационной сферы
индивида как в онтогенезе, так и в ходе
исторического развития общества.
Выдвигая идею об иерархическом строении
мотивационной сферы личности, Маслоу
бездоказательно защищает положение о том, что
потребность в самоактуализации начинает
функционировать лишь тогда, когда удовлетворены
все другие потребности индивида. Стоит только
вспомнить многочисленные примеры из жизни
деятелей науки, искусства, творивших несмотря
на постоянные лишения, моральные страдания,
чтобы стала очевидной неадекватность взглядов
Маслоу действительному характеру
человеческих потребностей. Его схема последовательной
актуализации пли функционирования высших
потребностей в результате удовлетворения
низших дает повод для реакционных социальных
выводов о том, что потребности в уважении и
самоактуализации могут быть движущей силой
поведения лишь у индивидов, стоящих на
достаточно высоких ступенях профессиональной
лестницы и занимающих достаточно высокое
социальное положение.
Этот вывод о непосредственной связи между
социальной иерархией и строением мотивацион-
пой сферы человека подвергся тщательной
проверке голландским психологом Ж. Хейзингой.
Проведя исследование в национальном
масштабе, Хейзипга пришел к заключению, что все
перечисленные Маслоу потребности наличествуют
у представителей всех социальных групп. Более
того, выявилось, что «чем ниже положение
индивида в профессиональной иерархии, тем
сильнее его базальные потребности» (в том числе,
следовательно, и потребности в
самоактуализации), и это различие тем больше, чем ниже
положение потребности в иерархии
потребностей. Иначе говоря, потребность в
самоактуализации у индивидов, находящихся на низших
уровнях в иерархии профессий, даже сильнее,
чем у лиц, стоящих на верхних ступенях этой
иерархии.
Изучение психологически здоровых и
творческих личностей, составлявших объект
исследований Маслоу, побудило его сделать вывод,
что среди многообразных свойств
«самоактуализирующихся» людей ведущее место занимает
концентрация их внимания не на собственной
персоне, не па узкоиндивидуальных интересах,
но на более ншроких общественных целях.
Такие люди, по словам Маслоу, как и все
остальные, испытывают чувства вины, тревоги, но
беспокоит их не собственная судьба. Они
стыдятся промахов рода, культуры или группы, с
которыми они отождествляют себя, тревожатся
о расхождении между действительностью, как
она существует и какой должна быть.
Представляется, что такой общественной
направленностью личности определяется позитивный
критерий распознавания самоактуализирующихся
индивидов — их стремлением не к безопасности,
не к защите себя от окружающего мира, но к
«полному использованию и развитию своих
талантов, способностей, потенциальностей и т. д.»
[Маслоу, 1954, стр. 200]. Характерные черты
таких индивидов — четкое, ясное восприятие
действительности, способность правильно судить
о людях. В искусстве, науке, политике,
обыденных делах они быстро ориентируются,
усматривают скрытые возможности. Поражает свежесть,
нешаблонность их восприятия. Четкость
восприятия и познания позволяет им правильно
предсказывать ход событий.
«Самоактуализирующихся» людей не пугает новое, неизвестное,
а наоборот, оно привлекает их. Вот почему,
поясняет Маслоу, такие люди в области науки
выступают как новаторы в отличие от
множества ученых, обладающих высоким интеллектом,
но из-за робости, тревожности, приверженности
к установившимся мнениям и из-за других
подобных недостатков характера занимающихся
лишь известным. Характерная для
самоактуализирующихся людей творческая направленность
является, согласно Маслоу, универсальной
характеристикой их личности.
Нельзя не признать, что все выделенные
Маслоу черты личности действительно должны
быть оценены положительно. Но слабость
позиции Маслоу обнаруживается, как только он от
описания самоактуализирующихся личностей
переходит к анализу факторов, под влиянием
которых все названные черты, по его мнению,
формируются. Если вспомнить характерную для
Маслоу антропологизацию социальных качеств
человека, то вполне естественным будет
полагать, что и способность к самоактуализацип
Маслоу рассматривает как природное свойство
людей, а не как результат жизни индивида в
определенных социальных условиях. Именно к
этому выводу и приходит Маслоу. Логика его
рассуждения такова. В современном
американском обществе, по его словам, то, что
препятствует самоактуализации личности, это контроль
над мыслями и стремлениями, который не может
идти ни в какое сравнение с физическими
ограничениями. «Внешняя свобода, — пишет Мае-

«Персонологическое» направление
285
лоу, — является, кажется, менее важной, чем
свобода внутренняя, и окажется, вероятно, что
влияния, подобные влиянию сенатора Маккарти,
более опасны для психологического здоровья,
чем Аль Капоне» [1954, стр. 200]. Но что может
преодолеть эти опасные для психики человека
условия? Оказывается, согласно Маслоу, такой
силой является природное стремление
индивидов к самоактуализации, и именно такие
индивиды представляют здоровые силы общества
независимо, очевидно, от того, на каких
классово-общественных полюсах они стоят.
Из других «персонологических» учений
отметим концепцию К. Роджерса (р. 1902),
центральное место в которой занимает проблема
соотношения: а) истинного содержания личности,
б) представлений человека о себе — об его «я»
и в) об его «идеальном я», о том типе личности,
которым хочет стать индивид.
Значительное расхождение между этими
тремя сферами личности является, согласно
Роджерсу, основным источником неврозов.
В противоположность Фрейду, который
рассматривает «я» как совокупность подавления
антисоциальных импульсов индивида, Роджерс
доказывает, что подавлению подвергаются те
чувства, мотпвы, желания, которые не
совпадают с представленпем человека о себе. Пациенты
Роджерса отрицали существование у себя чувств
нежности, любви и веры в себя (наличие
которых обнаруживалось другими методами),
потому что считали себя жестокими или крайне
неуверенными в себе. Расхождение между
определенным представленпем о себе и
поведенческим опытом человека делает индивида
беспокойным, уязвимым, переживающим чувство
тревоги, которое становится тем сильнее, чем
более назревает необходимость изменить мнение
о себе. Психотерапевтическая процедура
Роджерса, носящая название «сосредоточенной —
на клиенте — терапии», направлена на то, чтобы,
во-первых, сформировать у личности новый,
более адекватный образ самого себя и, во-вторых,
сделать более реальным, более соответствующим
возможностям человека его «идеальное я». Это
не значит, что в дальнейшем уровень
«идеального я» не может быть поднят, но для этого
необходимо, чтобы человек осознал свои
достоинства и недостатки, «принял» их и начал
работать над самим собой. Не соответствующее
действительным возможностям, желанпям и
чувствам индивида его «идеальпое я» носит у
Роджерса название Conditions of North, которое
можно перевести как «условие престижа». Это
образование представляет собой интериорпза-
цию индивидом системы мнений и оценок
социального окружения, стандартизованных
эталонов личности, овеянных ореолом престижа, к
которым человек начинает стремиться вопреки
своему истинному призванию, своим интересам
и способностям. Актуальность введения
Роджерсом понятия «условий престижа» будет понятна,
если привести слова Меррея, который писал, что
«ничто так не бросается в глаза— особенно в
США, несмотря на-или, скорее, благодаря
нашей вслух провозглашаемой идеологии
свободы и индивидуальности, — как сильнейшее
распространение бессознательного подражания
и конформизма, принудительной силы
общественного мнения» [1959, стр. 45]. В обществе,
основанном на конкуренции, на эксплуатации
человека, в условиях «рынка личности»
стандартизированные эталоны личности формируют
ложные идеалы, расходящиеся с возможностями,
интересами, призванием человека. Только в тех
общественных условиях, в которых каждый вид
труда, необходимый обществу, считается
почетным, когда на смену отношениям конкуренции
и эксплуатации приходят отношения братства,
дружбы, взаимопомощи, «идеальное я» личности
может формироваться в соответствии с
реальными способностями и склонностями человека.
В обществе, в котором между людьми
существуют гуманные отношения, создаются наилучшие
возможности для адекватного осознавания себя,
своих сильных и слабых сторон, сознательной
компенсации этих последних и, главное, веры
в себя. Нельзя не отметить, что вся
терапевтическая процедура Роджерса построена именно
на том, что терапевт создает для пациента
атмосферу теплоты и доверия. Позиция терапевта
отражена в содержании центрального понятия
теории Роджерса — «безусловного
положительного отношения», в котором, по Роджерсу,
испытывает потребность каждый человек. Теплое
отношение терапевта интерпоризпруется
пациентом и превращается в его положительное
отношение к самому себе, в веру в себя, которая,
согласно Роджерсу, является необходимым
условием всестороннего развития личности, усиления
ее самоконтроля, самооргапизованностп, авто-
номпостп.
Роджерс, однако, ошибочно оценивает роль
«теплого терапевтического микроклимата» в
развитии личности пациента. Он считает теплые
человеческие отношения единственным
фактором сближения реального и идеального «я»,
фактором проявления способности
противостоять стрессу, адекватно осознавать себя и т. п.
С точки зрения Роджерса, гуманистическая
психотерапия якобы лишь высвобождает
возможности пациента, стимулирует их спонтанное
раскрытие, но отнюдь не направляет, не
воспитывает, не обучает. Такое убеждение, конечно,

286
«Персонологическое» направление
берет свое начало, в последнем счете, в антропо-
логизации социальных качеств человека. В
настоящее время даже представители
психоанализа, ратовавшие за бесстрастные отношения
между психоаналитиком и пациентом, начинают
признавать, что для своих пациентов терапевт —
это учитель, модель, своего рода идеал. Только
с позиций идеалистического понимания связи
личности и общества, делающего личность
исходным, а общество — производным явлением,
можно рассматривать массовую психотерапию
как средство изменения общества. В
действительности лишь коренные преобразования
общества, устранение возможностей эксплуатации
человека человеком являются условием
формирования личности, адекватно осознающей себя
и имеющей возможность непрерывного развития
и совершенствования.
На современном этапе развития психологии
проблема личности приобретает особую
актуальность. На ее решении проверяется научная
значимость различных психологических концепций.
Получившие широкое распространение в
зарубежной психологии направления бихевиоризма,
фрейдизма, гештальттеории не смогли
обеспечить плодотворного исследования душевной
жизни человека во всей ее сложности и целостности.
Не располагая эффективными
общетеоретическими концепциями, психологи в
капиталистических странах нередко ограничиваются при
изучении личности лишь исследованием
корреляций между различными свойствами личности
(факториальный подход Кеттела и Гилфорда).
Другие психологи пытаются найти новые
подходы к исследованию личности, осмысливая
практику неофрейдистской психотерапии. К
таким психологам и относятся представители «пер-
сонологического» направления, ставящие
своей целью описание до сих пор не привлекавших
внимание психологов сторон личности и их
интерпретацию. В противоположность фрейдистам
персонологи отрицают изначальную
враждебность личности и общества и пытаются развить
положение о гуманистичностп природы
человека. В их работах выделен один из важных видов
мотивации человека — его стремление к
развитию, придающее ему характеристики активного
начала во взаимодействии с миром; выявлена
важная роль отношений между
действительными свойствами личности, представлением
человека о себе и его идеалом себя в нормальном
функционировании личности; справедливо
подчеркивается актуальность разработки проблемы
индивидуальности личности. Подчеркивая
существенное влияние общества на личность,
персонологи, однако, усматривают исходную и
определяющую детерминацию личности в
биологических свойствах вида «человек». Антрополо-
гизация социальной природы человека, мотивов
его поведения, игнорирование того факта, чта
сама природа человека есть результат
общественно-исторического процесса, влекут за собой
признание общества явлением производным от
личности. Антропологизацпя мотивов человека
ведет к отрицанию необходимости
целенаправленного формирования потребностей человека, к
отрицанию их исторической изменчивости.
Антропологизм в работах персонологов сочетается
с абстрактным социологизмом: в их
исследованиях фигурирует неисторпческос «общество
вообще», все богатство социальных отношений
в котором нередко сводится к межнндивидуаль-
ным отношениям людей, а воздействия
общества—к влияниям культуры.
Таким образом, методологические основы
разработки проблемы личности в «персонологи-
ческом» направлении препятствуют научному
решению сложнейших вопросов личности.
Только опираясь на марксистское учение о личности,
современная психологическая мысль сможет
дать подлинно научное решение этой
важнейшей проблемы.

Глава
Зарубежные психологические теории,
базирующиеся на философии
марксизма-ленинизма
В 30-х годах текущего века прогрессивные
психологи капиталистических стран начали
предпринимать попытки использовать
диалектический и исторический материализм в
качестве методологической основы психологии.
Отличительной чертой концепций этих
психологов является стремление к исследованию
психологии целостного человека, взятого во
всем богатстве его личностных характеристик,
как субъекта общественно обусловленной,
сознательной, созидательной деятельности.
Первая попытка наметить подход к решению
этой задачи была сделана в конце 20-х годов
французским психологом Жоржем Полицером
(1903—1942). В системе взглядов, названной
им конкретной психологией, он стремился
преодолеть характерный для психологических
теорий капиталистического Запада разрыв
сознания и деятельности, функционализм,
разложение реальной личности на абстрактпые
функции. Чтобы выполнить эту задачу,
конкретная психология, писал Полицер, должна
опираться на «современный материализм,
берущий свое начало в работах Маркса и Энгельса
и называемый диалектическим материализмом»
[1947, стр. 90]. Предметом психологического
исследования он считал целостную личность,
включенную в конкретную деятельность в
системе определенных социально-экономических
отношений. Основным понятием конкретной
психологии Полицер считал понятие действия
или акта, при истолковании которого он
выступал как против бихевиоризма, сводящего
действие лишь к его исполнительной части, так и
против интроспективной психологии сознания,
признающей лишь активность психики,
рассматриваемой в отрыве от практической
деятельности. Полицер под действием понимал
социально обусловленный и социально
значимый акт, включающий общественную по своей
природе мотивацию, сознание, практическое
отношение к окружающей среде и
определенный результат. Основными психологическими
актами Полицер считал целостные события, из
которых складывается жизнь человека, —
принятие и выполнение определенного решения,,
совершение некоторого поступка, общение с
товарищами по работе и т. п.
Совокупность этих событий Полицер называл
драмой. Это название, по его словам, было
призвано подчеркнуть действенный и
эмоциональный характер тех взаимоотношений человека с
окружающей его средой, в системе которых
формируется и раскрывается личность
человека. Критикуя как интроспективную, так и
поведенческую психологию, Полицер указывал на
вытекающую из неверных методологических
предпосылок искусственность исследований,
игнорирующих тот факт, что любые проявления
психики человека зависят от практической
задачи, которую выполняет человек, от цели его
деятельности.
Стремление к исследованию целостной
личности в характерных для нее способах
существования, в реальных актах жизнедеятельности
воплотилось также в направлении французской
исторической психологии, возникшей в 40-х
годах нашего века. Основоположник этого
направления Иньяс Мейерсон (1888) в
программном труде «Психологические функции и
продукты созидания» [1948] попытался
применить к разработке важнейших психологических
проблем некоторые ведущие положения
марксизма. Исследования И. Мейерсона, Жан-Пьера
Вернана, Филиппа Мальрие и других
представителей школы исторической психологии
можно рассматривать как поиск конкретных
способов решения задачи, которая была поставлена
перед психологами К. Марксом, — прочитать
раскрытую книгу человеческих сущностных
сил, увидеть в предметном бытии
промышленности человеческую психологию.
Задача исторической психологии —
исследование изменений и развития психического
склада людей (их психических процессов,
личности, способов деятельности, поведения) в
процессе развития общества, в ходе смены
различных эпох, общественных формаций.
Подход к этой задаче со стороны исторической
психологии основывается на положении о том.

288 Зарубежные психологические теории, базирующиеся на философии марксизма-ленинизма
что человек проявляется в том и через то, что
именно он делает; что в продуктах
человеческого созидания воплощаются его духовные
силы, способности, своеобразие личности
человека. Стремясь реализовать принцип развития,
представители исторической психологии
показывают, что психика человека непрерывно
изменяется, обогащается в ходе общественного
развития, причем это происходит под
непрерывным влиянием продуктов созидательной
деятельности предшествующих поколений, в
результате присвоения заложенных в творениях
духовных сил. Осваивая эти творения, каждое
новое поколение овладевает и способами
применения и способами созидания ценностей
материальной и духовной культуры общества. При
этом освоение психологического содержания
творений предстает в работах представителей
школы Мейерсона не как механическое
штампование психического облика человека под
воздействием предметов материальной и духовной
культуры, а как результат собственной,
осваивающей эту культуру деятельности человека,
внутри которой происходит развитие его
восприятия, мышления, чувства. «...Поскольку
каждый человек, — пишет Мейерсон, — должен
на свой страх и риск научиться думать и
чувствовать, постольку именно здесь и находится
причина изменения функций» [1948, стр. 145].
Психика человека, таким образом, исторична,
общественно обусловлена. Естественный
способ существования человека — это бытие в
качестве деятеля, творца, а не созерцателя.
«Человек, — говорит Мейерсон, — никогда не
является чистым созерцателем; он — деятель,
исследователь, экспериментатор, творец,
организатор» [1954, стр. 11]. Это значит, что
основной и естественной формой жизнедеятельности
человека является трудовая деятельность. Не
через частные, второстепенные проявления
сущности человека, а через ведущую трудовую
деятельность возможно, по мнению Мейерсона,
Вериана, Мальрие, вскрыть закономерности
психики, сознания человека в ходе
общественно-исторического развития.
В связи с характеристикой созидательпой
деятельности как ведущей и характерной для
человека в исторической психологии особо
важное значение приобретает проблема
соотношения между деятельностью, психическими
процессами и продуктами деятельности.
Своеобразие мысли человека представители
исторической психологии видят в том, что она всегда
направлена на объективацию в каких-то
реальных продуктах, на экстериоризацию в
определенных формах. По словам Верпапа, мысль,
которая не получила воплощения в продукте
деятельности, — это неполноценная, несформи-
ровавшаяся мысль. «...Ум человека, — пишет
Мейерсон, — находится в его творениях» [1948,
стр. 9]. И не только ум, но и вся полнота
психической жизни человека — способ
восприятия мира, анализ окружающей среды,
своеобразие отношений людей друг к другу и т. д.
«...Все человеческое объективируется и
проецируется в творениях, весь физический и
социальный опыт и все, что в этом опыте и через этот
опыт выступает как состояние пли функция,
аспекты анализа реальности, аспекты мысли,
желания, чувства, личность, наиболее
абстрактные идеи и наиболее интимные чувства» [там
ж е, стр. 69].
Своеобразие подхода представителей
исторической психологии к сознанию человека, их
стремление раскрыть природу психики через
выяснение места человека в системе
жизнедеятельности общества особенно отчетливо
выступают при сопоставлении их позиций с теми
теориями личности, в которых все ее развитие
объясняется присущим человеку стремлением к
самоактуализации, самоосуществленпю. По
существу, в исторической психологии дается
анализ именно процесса самореализации
личности. Но в отличие от психологов, которые
просто констатируют наличие такого
внутреннего побудительного мотива личности, не
выясняя его происхождения, и нередко сводят
процесс самоактуализации к процессу, замкнутому
в рамках явлений сознания, к
противопоставлению личности и общества, в исторической
психологии само существование человека
выступает как процесс воплощения его духовных
сил в социально значимых творениях, в
преобразовании природной и социальной среды.
Из положения о воплощении духовных сил
человека в его творениях и обратном
воздействии продуктов труда на человека в
исторической психологии делается важнейший вывод о
формировании сознания, психики человека в
созидательной деятельности. «...Человек,
производя, — пишет Мейерсон, — создал свои
психологические функции: он выражал себя в
своих творениях, а его творения воздействовали
на него»1.
Все эти положепия становятся в
исторической психологии основой метода
реконструкции, воссоздания психического облика человека
на разных этапах развития общества, в разных
конкретпо-исторических условиях. Так,
согласно исследованиям Вернана и Мейерсона, чело-
1 Из приводимого Верттапом выступлепия И.
Мейерсона на симпозиу\10, посвященном проблемам
личности [см. Верная, 1960, стр. 446].

Зарубежные психологические теории, базирующиеся на философии марксизма-ленинизма 289
век эпохи Гомера еще не воспринимал себя в
качестве истинного субъекта своих действий,
а как инструмент воли богов. Но даже это
отношение с богами переживалось не как прямая
связь индивидуальной личности с личностью
бога, а как взаимодействие того общества, к
которому принадлежал человек, с миром богов.
В этот период еще отсутствовало понятие
внутренней жизни человека, его субъективного
мира. В соответствии с этим и боги выступают
сначала не как личности, но как силы,
могущества. Отсутствие представлений о внутренней
духовной жизни человека Вернан доказывает,
анализируя, в частности, институт «героев» в
древней Греции. Герои, как правило,
характеризуются исключительной силой, красотой,
гигантским ростом, но не личностными качествами,
не свойствами психической жизни. В поэмах
Гомера рассказывается главным образом о
поступках человека, но не о его мыслях или
чувствах. В период первобытнообщинного строя
человек как бы растворялся в тех различных
социальных группах, членом которых он был.
Его реальное единство дробилось на ряд
личностных образований, существующих для
человека в момент его общения с той или иной
группой, в момент выполнения им
определенной роли. Свидетельством этого этапа в
развитии личности является существование у
человека разных имен, каждое из которых он носит
в строго определенных условиях, и с
изменением имени превращается как бы в другую
личность.
Развитие личности представители
исторической психологии связывают с распадом
первобытнообщинного строя. Образование городов,
выделение в них социальных классов,
миграция, усиление разделения труда — все эти
факторы способствовали развитию
индивидуальности человека, пробуждали инициативу,
перестраивали систему мышления. Именно тогда,
согласно исследованиям Вернана, начали
дифференцироваться представления о внутренней и
внешней жизни человека. Появилась
лирическая поэзия, которая говорит от имени «я» и
рассказывает о чувствах и переживаниях
человека (Сафо). В трагедиях Эврипида
центральное место начинает занимать человек с его
страстями и личной ответственностью.
В эпоху Гомера у людей существовал особый
вид памяти, обусловленный прежде всего
отсутствием письменности. Человек должен был
запоминать и передавать из поколения в
поколение в неизменной форме большое число
прошлых событий. Так родились грандиозные
творения устпой поэзии — «Илиада» и
«Одиссея». Особый вид памяти требовал и особой
техники запоминания. Известны, например,
«упражнения памяти» пифагорейцев: им вменялось в
обязанность каждый вечер подробно
вспоминать все события прошедшего дня, они не
имели права ничего забывать из услышанного
или увиденного. Величайшая социальная
значимость памяти в условиях отсутствия
письменности выразилась в ее обожествлении:
греческий пантеон включал богиню Мнемозину —
мать Муз. И с появлением письменности
память продолжала отличаться от современного
типа памяти, ибо она непосредственно связана
со своеобразием понятий человека о мире, и
прежде всего с понятием времени. На заре
греческой цивилизации отсутствовало понятие
линейного, последовательного и бесконечного
развертывания событий. Время — Хронос
изображалось в виде змеи, свернувшейся в кольцо.
У первых греческих историков — Геродота,
Фукидида, Полиба — господствовала идея
циклического движения судеб людей и их
поступков, непрерывного повторения истории. При
этом глубина проникновения историка в эти
циклы очень невелика. У Фукидида
описываются факты, имевшие место четверть века тому
назад, у Полиба — полстолетия. Развитие
высших форм памяти шло по пути использования
в качестве средств запоминания и
воспроизведения различных интеллектуальных творений
человека — понятий, теорий, интеллектуальных
действий и т. д. Изобретение счета, календаря,
часов, появление умения датировать события —
все это изменяло и развивало память человека,
поскольку эти творения становились
внутренними средствами самой мнемической
деятельности.
Такого типа исследования стремятся
реализовать один из важнейших методологических
принципов научной психологии — принцип
историзма.
Выделяя положения исторической
психологии о роли, какую в формировании человека
играет освоение им творений культуры и его
собственная созидательная деятельность, Малъ-
рие подчеркивает, что историческая психология
обращена не столько к прошлому, сколько к
будущему, что она раскрывает перспективу
бесконечного преобразования и развития
человека [1951, стр. 118].
Вернан, касаясь онтогенеза психики
человека, подчеркивает необходимость исследовать
специфику ребенка через изучепие
характерных для детства видов деятельности,
определяемых тем местом, которое занимает ребенок
в социальной группе.
Следует, однако, заметить, что до настоящего
времени представители исторической психоло-

290 Зарубежные психологические теории, базирующиеся на философии марксизма-ленинизма
гии почти не применяли свои основные
теоретические положения к решению проблем
онтогенеза и к исследованию психической
деятельности современного взрослого человека. По Вер-
нану, основной теоретической проблемой,
вокруг которой вращаются исследования
исторической психологии, является проблема
«отношения между психическими деятелыюстями и
их продуктами, проблема связи функций и
творений, соответствия и расхождения между
системой психологических функций и
членением разного типа творений» [1965, стр. 228].
Для решения этого вопроса требуется изучение
конкретных механизмов объективации
психической деятельности в продуктах созидания,
исследование выражения в продукте
деятельности психологических особенностей процесса
созидания. Не менее важно изучение условий и
способов обратного влияния творений на
психику формирующегося человека.
Положительно оценивая попытки
представителей школы Мейерсона вскрыть своеобразие
психического облика человека на разных
этапах развития общества, правомерно, однако,
поставить вопрос о возможности вскрыть по
различным творениям человечества специфику
самих психических процессов у исчезнувших
представителей минувших эпох. Исходя из
положения о том, что «основным способом
существования психического является его существо-
вание в качестве процесса, в качестве
деятельности» [1957, стр. 225], советский психолог
С. Л. Рубинштейн приходит к выводу, что
изучение психических процессов возможно лишь на
конкретных индивидах, в ходе их
индивидуального развития. Психология, по его словам,
изучает «общечеловеческие психические свойства
индивида и может также изучать и особенные,
типологические черты психики, свойственные
ему как представителю определенного
общественного строя, класса, нации. Но какие бы
психологические свойства ни изучала
психология, она всегда изучает их на конкретном
индивиде в непрерывной связи со всей рефлекторной
деятельностью его мозга, с ходом его
индивидуального развития» [1957, стр. 241—242].
Отсюда можно заключить, что историческое
изучение психологии человека по его творениям
не может вскрыть своеобразия психических
процессов, ибо оно выявляет только
результаты психической деятельности. Такой вывод во
многом подтверждается современным
состоянием исторической психологии. Ее результаты
в своей основной части касаются развития
различных категорий, понятий, теоретических
представлений, знаний человечества об
окружающем мире, о личности и деятельности,
о психических явлениях. Однако почти не
удается вскрыть те психические процессы,
которые регулировали само созидание этих
творений. Сведения об этом черпаются в
основном из письменных источников, в которых уже
содержатся описания психических процессов и
состояний человека.
Наряду с психологическими теориями,
стремящимися реализовать марксистский подход в
исследованиях исторического развития
сознания (филогенеза), во французской психологии
возникают учения, применяющие диалектико-
материалистическую методологию к
исследованию онтогенетического развития человека.
Среди них видное место занимает учение Анри
Валлона.
Широко применяя экспериментальный,
клинический н патопсихологический методы,
Валлон приходит к выводу, что движущие силы
развития психики, сознания, личности ребенка
следует искать не в психических явлениях
самих по себе, а в тех реальных связях, в
которые они включены, — во взаимодействии
живого существа с окружающей средой. В ходе
онтогенетического развития ребенка движущая
сила, вызывающая переход его психики на
более высокие ступени, заключается во
взаимодействии ребенка со все более
усложняющимися условиями его существования, и прежде
всего с социальным окружением ребенка, с
миром созданных человеком вещей, отношений,
способов поведения и т. д. В таком
взаимодействии ведущей стороной вначале являются
воздействия извне, хотя они всегда
предполагают существование некоторых внутренних
предпосылок, делающих ребенка способным
отвечать на определенные внешние влияния и
искать их. В дальнейшем же поведение
начинает все более зависеть от внутренних условий,
внутренних позиций. Очень важен делаемый
при этом вывод Валлона о том, что создаваемые
на каждом этапе внутренние предпосылки
психического развития гораздо богаче путей их
последующей реализации.
Все психическое развитие изображается
Валлоном как сложное, совершающееся через
преодоление кризисов, противоречий, конфликтов
движение от одной стадии к другой,
возникающей как качественная перестройка
предшествующих.
Стремясь преодолеть функционализм в
генетическом плане, Валлон на конкретном
материале доказывает, что в ходе психического
развития ребенка перестраиваются и
развиваются не просто отдельные функции, а
целостная личность ребенка. В разные периоды
развития преобладают какпе-то определенные

Зарубежные психологические теории, базирующиеся на философии марксизма-ленинизма 291
«функциональные ансамбли», придающие
своеобразие всему психическому облику ребенка.
ß зависимости от преобладания того или
иного ансамбля Валлон выделяет стадии аффектив-
ности, систем двигательных умений, познания
и собственно личностных свойств.
Предупреждая, что речь каждый раз идет только о
преобразовании тех или иных ансамблей в целостной
структуре, Валлон выдвигает идею о том, что
такой генетический анализ может явиться
подходом и к разработке типологии взрослого
человека.
Выделяя различные стадии развития,
Ваяло и доказывает, что каждую из них
характеризует определенный тип взаимодействия ребенка
с окружающей средой. Это взаимодействие,
опирающееся па функционирование
унаследованных механизмов, Валлон трактует как
изначально социальное по своей сущности.
Положение об общественной обусловленности психики
и поведения человека центральное в концепции
Валлона. «Общество, — пишет он, — является
для человека необходимостью, органической
реальностью» [1949, стр. IX]. В человеке
с самого начала существует направленность
па социальные влияния, высокая
чувствительность к ним, приобретающая характер
потребности.
Уже на первой — аффективной — стадии
элементарные эмоциональные реакции ребенка,
будучи проявлением врожденных автоматизмов,
в то же время выступают как единственные
средства общения ребенка со взрослыми,
опосредствующие приспособление ребенка к
физической среде и совершенно необходимые для
обеспечения существования ребенка. Поэтому
они быстро приобретают значение способов
общения ребепка с социальной средой и
начинают отделяться от первоначального
связанного с ними аффекта. Плач и крик ребенка,
вызываемые голодом и другими органическими
состояниями дискомфорта, скоро начинают
функционировать как средство привлечь внимание
взрослого, удовлетворить социальную
потребность в общении. Этим путем социальное
«прививается», по выражению Валлона, к
органическому, происходит социализация всего
поведения и психики ребенка.
Социальными по своему происхождению
являются и двигательные акты ребенка,
поскольку они имеют дело с созданной человеком
предметной средой и непременно должны быть
организованы взрослым.
Анализируя формирование познания, Валлон
также констатирует, что «развитие интеллекта
является в значительной мере функцией
социальной среды» [там же, стр. 3].
В особых формах взаимодействия с
социальной средой Валлон видит условия перехода от
сепсомоторной деятельности к умственной, к
сфере представлений и действий с
воображаемыми предметами. Представления, согласно
Валлону, не могут порождаться
приспособительной деятельностью к окружающей среде.
Они продукт деятельности, целью которой
является не практический результат, а
моделирование объекта, приводящее в конце концов к
созданию его мысленного образа. Такая
деятельность известна как подражание.
Первоначально объектами подражания являются
окружающие ребенка люди, а затем мир предметов.
Первоначально ребенок повторяет образец в
конфигурации имитирующих его движений.
Эта конфигурация закрепляется в постуралыю-
тоипчеекпх установках, позах ребенка, в не
выявляющемся вовне распределении
тонического напряжения. Получается внутренняя модель
внешнего образца, которая может
актуализироваться в сходных условиях или под
воздействием слов при отсутствии образца. Через
внутреннюю имитацию действий других людей
ребенок обретает способность создавать
тоническую модель и собственного поведения. Так
возникают предпосылки формирования
внутреннего плана сознания — умственной
деятельности, плана представлений. Необходимым
условием реализации этих предпосылок и
функционирования умственной деятельности
является речь. «Чувственный образ, — пишет
Валлон, — не является единственным составным
элементом представления. В представлении он
получает название, которое классифицирует его
среди других образов и определяет его
объективное значение» [1956, стр. 167].
Переходя к анализу развития личности,
Валлон подчеркивает, что оно включает в себя
развитие как ее познавательной сферы, так и сферы
эмоций.
Не отделяя себя вначале от привычных
ситуаций, ребенок отождествляет и личность
других людей с их обычным окружением. Но с
3 лет начинается новый этап развития
личности: ребенок выделяет себя из предметной и
социальной среды, начинает противопоставлять
себя окружающим. Одновременно он
становится способным тонко подмечать различия между
людьми и лучше дифференцировать предметы.
Противопоставление себя окружающему
предметному и социальному миру создает, по
мнению Валлона, предпосылки для
возникновения умственного плана деятельности,
воображаемых действий — действий в плане
представлений. Формирование этого плана предполагает
появление субъекта, который осознает себя от-

292 Зарубежные психологические теории, базирующиеся на философии марксизма-ленинизма
личным от окружающего мира, и объекта,
который осознается субъектом как предмет его
действий или мышления. Действия по
представлению, подчеркивает Валлон, не являются
безличными — они осознаются субъектом как
его собственная деятельность.
Противопоставляя себя окружающим
предметам и людям, ребенок начинает
контролировать себя и приобретает способность переживать
эмоцию молча, никак не выражая ее. Так
элементарные эмоции превращаются в чувства
и страсти.
Прослеживая дальнейшее развитие личности,
Валлон выделяет следующую, более
позитивную фазу: ребенок становится крайне
чувствительным к оценке своего поведения взрослым.
Он начинает чувствовать эмоциональное
удовлетворение от своего поведения, когда видит,
что работа его полезна, что он доставляет
удовольствие взрослым, нравится им. Так у
ребенка начинают формироваться общественные
мотивы поведения, углубляются и обогащаются
чувства, формируется умственная деятельность.
В возрасте от 7 до 12 лет в психическом
развитии ребепка начинает преобладать
направленность вовне. Мучительный процесс первичной
консолидации личности сменяется более
плавным течением. Важным фактором развития
личности в этот период является общение
ребенка со своими школьными товарищами и
друзьями, ведущее к формированию чувств
коллективизма и индивидуализма, целой гаммы
симпатий и антипатий, новых мотивов
поведения.
Разрабатывая проблему стадиальности
развития, Валлон рассматривает кризисы как почти
неизбежную черту смены одного этапа
развития другим, обусловленную борьбой между
старыми и новыми видами деятельности. Проблема
кризисов развития неизменно привлекает
внимание всех теоретиков детской психологии.
Подавляющее их большинство считают
болезненные смены стадий закономерностью
развития ребепка. Различие между представителями
разных теорий заключается в решении
вопросов о происхождении кризисов и об их
последующем влиянии на поведение и психику
человека. Фрейдистски ориентированные
концепции Роберта Сирса, Толкота Парсонса и
Эрика Эриксоиа строятся на предположении о
сексуальной этиологии кризисов.
Валлон отвергает психоаналитические версии
о кризисах детского развития и об их
травмирующем воздействии на психику взрослого, но
сам факт мучительных переживаний,
сопровождающих смену стадий, считает
закономерным явлением. Между тем исследования
советских психологов показали, что кризисы отнюдь
не являются неотвратимой неизбежностью,
возводимой в ранг закономерности
онтогенетического развития. Возникновение кризиса, как
подчеркивает А. Н. Леонтьев, свидетельствует,
наоборот, о ненормальных условиях развития,
препятствующих качественной перестройке уже
существующих у ребенка психологических
систем и появлению возможностей успешно
справляться с новыми жизненными задачами.
«Кризисов, — заключает А. Н. Леонтьев, — вовсе
может не быть, если психическое развитие
ребенка складывается не стихийно, а является
разумно управляемым процессом —
управляемым воспитанием» [1965, стр. 506]. В
результате глубокого изучения работ советских
психологов и педагогов Валлон изменил свои
взгляды на особенности смены стадий развития, он
признал необходимость и возможность
разработки психолого-педагогических мер для
предотвращения кризисов. В докладе, сделанном на
конференции в Лионе в 1952 г., Валлон
подчеркнул, что именно советскими учеными было
выдвинуто положение о необходимости в
каждый период развития ребенка подготавливать
его переход на следующую стадию с тем, чтобы
обеспечить успешное решение ребенком
встающих перед ним новых жизненных задач.
Валлон реализует методологически
плодотворный путь исследования стадий становления
личности ребенка при помощи анализа
последовательной смены форм взаимодействия ребенка
со своим все расширяющимся социальным
окружением. Однако социальная среда
рассматривается у Валлона еще очень
недифференцированно. Те взрослые, во взаимоотношении с
которыми исследуется ребенок,
характеризуются Валлоном лишь как представители
человечества. Но ведь в действительности люди,
окружающие ребенка, всегда являются вместе с тем
представителями определенной общественно-
экономической формации, нации, класса и
других социальных групп. Через взрослых на
ребенка с раннего детства оказывает влияние
та общественно-экономическая система,
членом которой ему предстоит быть. Недостаточно
подчеркивается Валлоном и роль обучения
в развитии мышления. Исследование
конкретного влияния дифференцированно и
детально рассматриваемых форм социальных
воздействий на ребенка позволит изучать
формирование многообразных черт личности, обладающих
разной мерой устойчивости, — как стабильных
общечеловеческих характеристик, так и более
вариативных — классовых, этнических и т. п.
На необходимость развития исследований в
этом направлении указывает диалектико-мате-

Зарубежные психологические теории, базирующиеся на философии марксизма-ленинизма 293
риалистическая методология, на основе которой
стремятся строить свои работы многочисленные
ученики Валлона — Заззо, Мальрие, Олерон и
другие.
*
Развитие психологической науки за рубежом
в XX в. характеризуется борьбой и сменой
многочисленных психологических теорий,
концентрирующихся на изучении различных
(зачастую абсолютизируемых ими) сторон
психической деятельности, оперирующих
различными категориями и отличающихся друг от друга
своими методологическими принципами. В ходе
психологических исследований все нагляднее
обнаруживается несостоятельность
идеалистической, позитивистской, метафизической
методологии. Конец первой половины текущего века
характеризуется все более решительным
отказом психологов как от бихевиористского
понимания поведения, так и от интроспекцнонист-
ского понимания созпания. Предпринимаются
попытки понять психику как неотъемлемое
звено взаимодействия индивида с окружающим
миром, детерминируемое природными и
социальными условиями существования
индивида. Обнаруживается сходство закономерностей,
выявленных при изучении различных сторон
психической деятельности. Так, генетические
исследования процесса восприятия показали,
что входящие в его состав перцептивные
действия подчиняются многим закономерностям
индивидуального поведения, выявленным при
изучении манипулятпвиых действий. Изучение
проблем восприятия начинает охватывать
вопросы мотивации, роли предметного
эффекта действий в их дальнейшем протекании
и т. д.
Раскрытие свойств тех стороп психики,
которые изучались в рамках противоположных
теорий, накопление в психологии огромного
эмпирического материала, не укладывающегося
в рамки существующих концепций, — все это
придало актуальность созданию теории,
позволяющей преодолеть односторонность
существующих систем.
В поисках плодотворной методологии,
обеспечивающей построение единой
психологической теории, зарубежные психологи все чаще
обращаются к материалистической и диалекти-
ко-материалистической методологии. Усилению
ее влияния способствовали крах интроспекцио-
низма, падение престижа неопозитивизма и
стихийно материалистические тенденции,
свойственные многим психологическим теориям.
Подвергая критическому анализу философские
принципы современных ему
естественнонаучных теорий, В. И. Ленин подчеркивал
склонность большинства естествоиспытателей к
материализму. «На стороне материализма, —
писал он, — неизменно стоит подавляющее
большинство естествоиспытателей как вообще,
так и в данной специальной отрасли, именно:
в физике» [В. И. Ленин. Поли. собр. соч.,
т. 18, стр. 380]. В настоящее время во
многих сферах научной мысли укрепляются
позиции сознательного, философского
материализма. Анализируя философские принципы
современной науки, американский философ
Чарлз С. Сили справедливо констатирует, что
во многих странах теперь появился большой
интерес к материалистической мысли,
благодаря чему в этих странах наука во всех областях
делает огромные успехи.
В последние два десятилетия значительно
возрос интерес к советской психологии, к ее
философским основам. В педавно вышедшем
труде голландского ученого Т. П. Пейна
«С. Л. Рубинштейн и философские основы
психологии» выделяются и анализируются
основные методологические положения советской
психологии: принципы детерминизма,
взаимообусловленности сознания и деятельности,
историзма, принцип развития, единства теории
и практики. В зарубежной психологии
начинают формироваться прогрессивные
направления, представители которых стремятся
применить диалектико-материалистическую
методологию для исследования развития психики
человека.
Несомненно, что только диалектико-материа-
листическая методология может обеспечить
плодотворное развитие психологической науки.

Литература
Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2, т. 3.
Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18.
Ананьев Б. Г. Психологин чувственного познания. М.,
Изд-во АПН РСФСР, 1960.
Берлайн Д. Е. Любознательность и поиск информации.
«Вопросы психологии», 1960, № 3.
Бернал Дж. Наука в истории общества. М., ИЛ, 1956.
Бине А. и Симон Т. Развитие интеллекта у детей. М.,
Изд-во Саблина, 1911.
Валлон А. От действия к мысли. M., PIЛ, 1956.
Вундт В. Очерк психологии. СПб., 1897.
Вундт В. Введение в психологию. М., «Космос», 1912.
Вундт В. Осповы физиологической психологии. В 6
томах, 1880.
Гуссерль Э. Философия как строгая наука. «Логос»,
1911, кн. 1.
Джемс У. Беседы с учителями о психологии. М., 1902
(а).
Джемс У. Научные основы психологии. СПб., 1902 (б).
Джемс У. Психология. СПб., 1911.
Дильтей В. Описательная психология. М., «Русский
книжник», 1924.
Ендовицкая Т. В. Роль слова в выполнении простых
действий детьми дошкольного возраста. «Известия
АПН РСФСР», 1955, вып. 64.
Конт О. Курс положительной философии, т. 1. СПб.,
1900.
Леви-Брюль Л, Первобытное мышление. М., «Атеист»,
1930.
Левн-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном
мышлении. М., ОГИЗ, 1937.
Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М.,
«Мысль», 1965.
Люблинская А. А. Ранние формы мышления ребенка.
«Исследования мышления в советской психологии».
М., «Наука», 1966.
Менчинская Н. А. Мышление в процессе обучения.
«Исследования мышления в советской психологии».
М., «Наука», 1966.
Оствальд В. Философия природы, 1903.
Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка. М.— Л., 1932.
Прейер В. Душа ребенка. СПб., 1912.
Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М., Изд-во АН
СССР, 1957.
Рубинштейн С. Л. Принципы и пути развития
психологии. М., Изд-во АН СССР, 1959.
Смирнов А. А. Пути развития советской психологии.
М., Изд-во МГУ, 1966.
Стаут Дж. Ф. Аналитическая психология, т. 1. М.,
Госиздат, 1920.
Титченер Э. Б. Учебник психологии, ч. 1—2. Л.,
«Мир», 1914.
Торндайк Э. Процесс учения у человека. М., 1935.
Уотсон Д. Б. Психология как наука о поведении.
М.—Л., 1926.
Уотсон Дж. Б. Бихевиоризм. БСЭ, т. 6. М., «Сов.
энциклопедия», 1930.
Уэллс Г. Павлов и Фрейд. М., ИЛ, 1959.
Уэллс Г. Крах психоанализа. М., «Прогресс», 1968.
Флейвелл Д. X. Генетическая психология Жана Пиажэ.
М., «Просвещение», 1967.
Фурст Д. Б. Невротик. Его среда и внутренний мир.
М., ИЛ, 1957.
Юнг К. Психологические типы. М., 1924.
Ach N. Über die Willenstätigkeit und das Denken.
Göttingen, 1905.
Adler A. Praxis und Theorie der Individual Psychologie.
München. Bergmann, 1927.
Adler A. The science of living. New York. Garden City,
1929.
Allport G. W. Pattern and growth in personality. New
York, Holt, Rinehart and Winston, 1961.
Angell J. R. A History of Psychology in Autobiography,
vol. Ill, Worcester. Massachusetts. Clark Un-ty
Press, 1936, p. 27.
Bergmann G. Theoretical psychology. «Annual Review
of Psychology», 1953, V. 4.
Berlyne D. E. Conflict, arousal and curiosity. New
York — Toronto — London, 1960.
Berlyne D. E. Structure and Direction in Thinking.
New York — London — Sidney, 1965.
Binet A. L'étude experimentelle de l'intelligence. Paris.
Schleidcr, 1903.
Blanshard B. and Skinner B. F. The Problem of
consciousness. «Philosophy and Phenomenological
• Research», 1967, V. 28, N 3.
Blondel Ch. Les volitions. In: «Traité de Psychologie»
par G. Dumas. Tome II. Paris. Librairie Felix Alcan,
1924. Ch. V.
Blondel Ch. Introduction à la psychologie collective.
Paris. Librairie Armand Collin, 1928.
Brentano F. Psychologie vom empirischen Standpunkte;
Leipzig, Duncker & Humbolt, 1874, Bd. 1.
Bridgmen P. W. The logic of modern physics. New York.
Macmillan, 1927.
Bühler K. Tatsachen und Probleme zu einer Psychologie
der Denkvorgänge. «Archiv für die gesamte
Psychologie», 1907, Bd. 9, H. 4.
Carnap R. Die physicalische Sprache als
Universalsprache der Wissenschaft. «Erkenntnis», 1931, Bd. 2,
H. 5-6.
Chateau J. Pourquoi une méthode génétique?
«Psychologie française», V. X, N 1, 1965.
Claparcde E. La genese de l'hypothèse. «Archives do
Psychologie», 1933, V. XXIV, N 93-94.
Claparéde E. A History of Psychology in
Autobiography, vol. 1, Worcester, Massachusetts. Clark Un-ty
Press, 1930, p. 63.
Collier R. M. Selected implications from a dynamic
regulatory theory of consciousnes. «American
Psychologist», 1964, V. 19, N 4.
Dewey J. The reflex arc concept psychology.
«Psychological Review», 1896, V. Ill, N 4.
Durkheim E. Les formes élémentaires de la vie
religieuse. 4-ème édition. Paris. Presses Universitaires
de France, 1960.
Feigl H. Functionalism, psychological theory and tho
uniting sciences. Some discussion remarks.
«Psychological Review», 1955, V. 62, N 3.
Fromm E. The fear of freedom. London. Kegan Paul,
French, Trubncr, 1943.
Fromm E. Man for himself. New York. Holt, Rinehart,
1964.
Guthrie E. R. Pavlov's theory of conditioning.
«Psychological Review», 1934, V. XLI.
Guthrie E. R. The Psychology of Learning. New York.
London. Harper, 1935.
Guthrie E. R. The principle of associative learning
«Philosophical essays in honor of E. A. Singer, Jr.».
Ed. by F. P. Clarcke and С Nahm. Philadelphia.
Un-ty of Pennsylvania Press. London. Oxford Un-ty
Press, 1942.
Halbwachs M. Les cadres sociaux de la mémoire.
Nouvelle édition. Paris. P. U. F., 1952.

Литература
295
Hebb D. 0. The organization of behavior. New York.
Wiley. London. Chapman and Hall, 1949.
Hebb D. 0. A neuropsychological theory. «Psychology:
A study of a science». Ed. by S. Koch. Study I,
vol. 1. New York. Mc Graw-Hill, 1959.
History of Psychology in Autobiography. Worchester,
Massachusetts. Clark Un-ty Press. V. I, 1930; V. II,
1932; V. Ill, 1936; V. IV, 1952.
Horney K. The neurotic personality of our time. New
York, 1937.
Homey K. Our inner conflicts. New York, 1966.
Horney K. Les voies nouvelles de la psychanalyse.
Paris. L'Arche, 1951.
Huizinga G. Maslow' s need hierarchy in the work
situation. Groningen. Wolters-Noordhoff, 1970.
Hull C. L. Knowledge and purpose as habit mechanisms.
«Psychological Review», 1930, V. 37, N 6.
Hull C. L. Goal attraction and directing Ideas conceived
as habit phenomena. «Psychological Review», 1931,
V. 38, N 6.
Hull C. L. Conditioning: outline of a systematic theory
of learning. «41-st Yearbook of National Society for
P the Study of Education», 1942, part II.
Hull С L. Principles of behavior. New York, London.
Appleton-century Co., 1943.
Hull C. L. A behavior system. New Haven. Yale
University Press, 1952.
Hunter W. S. The symbolic process. «Psychological
Review», 1924, V. 31, N 6.
«The individual psychology of Alfred Adler». A
systematic presentation in selections from his whritings.
New York. Basic Books, 1956.
James W. Principles of Psychology. 2 Vols. London,
1890.
Janet P. La psychologie de la conduite. «Encyclopédie
* française», T. VIII. La vie mentale. Paris, 1938.
Janet P. De l'angoisse à l'extase. Tome I. Un délire
religieux. La croyance. Paris. Alcan, 1926. Tome II.
Les sentiments fondamentaux. Paris. Alcan, 1928(a).
Janet P. L'évolution de la mémoire et de la notion du
temps. Tome I, II, III. Paris — Chanino, 1928(d).
Janet P. Les médications psychologiques. Tome II.
Paris. Alcan, 1919.
Janet P. L'évolution psychologique de la personnalité.
Paris, Chanine, 1929.
Janet P. L'intelligence avant la langage. Paris,
Flammarion, 1936.
Koch S., Clark L. Hull. «Modem learning theory».
New York. Appleton, 1954.
Koch S. Psychological science versus the science —
humanism antinomy: intimations of a significant
science of man. «American psychologist», 1961,
v. 16, N 10.
Koffka К. Perception: an Introduction to the Gestalt-
thcorie. «Classics in Psychology». Ed. by Th.
Shipley. New York. Philosophical Library, 1961.
Köhler XV. Die physischen Gestalten in Ruhe und im
stationären Zustand. Braunschweig. Vieweg u. Sohn,
1920.
Köhler \V. Psychologische Probleme. Berlin. Springer,
1933.
Köhler W. The Place of Value in a World of Facts.
4 New York. Liveright Publ. Corporation, 1938.
Krech D. Dynamic systems, Psychological fields and
Hypothetical constructs. «Psychological Review»,
1950, v. 57, N 5.
McDougall W. Outline of Psychology. New
York—Chicago. Scribncr, 1923.
McDougall W. A History of Psychology in
Autobiography V. 1. Worcester, Massachusetts. Clark Un-ty
Press, 1930.
McDougall W. The Energies of Man. New York—Chicago.
Ch. Scribner's Sons, 1933.
Malrieu Ph. Pour une psychologie historique. «La
Pensée», 1951, N 37.
Maslow A. H. A theory of human motivation.
«Psychological Review», 1943, v. 50, №4.
Maslow A. H. Motivation and Personality. New York.
Harner, 1954.
Mead G. H. Mind, Self and Society. Chicago. Un-ty of
Chicago Press, 1934.
Meyerson I. Les fonctions psychologiques et les oeuvres.
Paris. Vrin, 1948.
Meyerson I. Thèmes nouveaux de psychologie objective:
l'histoire, la construction, la strusture. «Journal
de Psychologie normale et pathologique», 1954,
N 1-2.
Michotte A. La perception de la causalité. Louvain.
Univ. de Louvain, 1946.
Miller N. E. and Dollard L Social Learning and Imitation.
New Haven and London, 1962.
Murray H. A. Preparation for the scaffold of a
comprehensive system. «Psychology: a study of a Science».
Ed. by. S. Koch. Vol. 3. New York, etc. McGraw-
Hill, 1954.
Neurath O. Soziologie im Physikalismus. «Erkenntnis»,
1931, Bd. 2, Heft 5-6.
«The New Realism». Appendix. The Program and first
Platform of six realists. New York. Macmillan, 1925.
Perry R. B. Present philosophical Tendencies. London —
New York — Toronto. Longmans, Green and Co.,
1929.
Piaget J. La naissanco de l'intelligence chez l'enfant
Neuchatel — Paris. Delachaux et Niestle, 1935.
Piaget J. La construction du réel chez l'enfant.
Neuchatel Paris, Delachaux et Niestle, 1937.
Piaget J. La formation du symbole chez l'enfant.
Neuchatel — Paris, Delachaux et Niestle, 1945.
Piaget J. The Psychology of Intelligence. London. Rout-
ledge — Paul, 1950.
Piaget J. Pensée Egocentrique et Pensée Sociocentrique.
«Cahiers Internationaux de Sociologie», 1951, v. X.
Piaget J. Logic and Psychology. Manchester. Manchester
Un-ty Press, 1953.
Piaget J. and Lambercier , M. La causalité perceptive
visuelle chez l'enfant et chez Г adult. «Archives de
psychologie», 1958, vol. XXXVI, N 142—143.
Piaget J. Six études de psychologie. Geneve. Editions
Gonthier, 1964.
Piaget J. Sagesse et illusions de la philosophie. Paris.
P. U. F., 1965.
Piéron H. Les problèmes de la perception et psycho»
physiologie. «L'Année psychologique», 1927.
T. 27.
Piéron H. Aux sources de la connaissance. La sensation
guide de vie. Paris. Gallimard, 1945. 2-me éd.
Piéron H. La sensation. Paris. P. U. F., 1953.
Piéron H. De l'actinie à l'homme. Tome I—II. Paris.
P. U. F., 1958—1959.
Piéron H. L'homme rien que l'homme. Paris. P. U. F.,
1967.
Politzer G. Psychanalyse et marxisme. «Commune»,
1933, N 3.
Politzer G. La crise de la psychologie contemporaine.
Paris. Editions Sociales, 1947.
Psychology: a study of a Science. Ed. by S. Koch. New
York etc. Mc Graw-Hill. Vol. 1, 2, 3. 1959. V. 4,
1962. V. V, IV, 1963.
«Recherches sur le développement des perceptions».
«Archives de Psychologie». Geneve, 1942—1945.
T. I-XXV.

296
Литература
Sears R. R. Social behavior and personality development.
«Toward a General Gheory of Action». Ed. by Parsons
T. and Shils E. A.
Selz 0. Über die Gesetze des geordneten Denkverlaufs.
Stuttgart, 1913.
Selz O. Über die Gesetze des geordneten Denkverlaufs.
Zweiter Teil: Zur Psychologie des productiven
Denkens und des Irrtums. Bonn, 1922.
Shapere D. (Ed.). Philosophical problems of natural
science. New York. Macmillan, 1965.
Singer E. A. Mind as behavior and Studies in empirical
Idealism. Columbus. 0. Adams, 1924.
Skinner B. F. The behavior of organisms. New York.
Appleton — Century — Crofts, 1938.
Skinner B. F. Are Theories of Learning necessary?
«Psychological Review», 1950, Vol. 57, N 4.
Skinner B. F. Science and human Behavior. New York,
1953.
Skinner B. F. Verbal Behavior. Loidon. Methuen, 1957.
Skinner B. F. Cumulative Record, New York. Apple-
ton — Century. Crofts, 1959.
Spence K. W. The postulates and methods of
«behaviorism». «Psychological Review», 1948, v. 55, № 2.
Spranger E. S. Psychologie des Jugendalters. 4. Aufl.
Leipzig. Quelle und Meyer, 1925.
Starr A. Psychoanalysis and the fiction of unconscious.
«Science and society», 1951, Vol. XX, N 2.
Stern W. General psychology froni the personalistic
Standpoint. Macmillan, 1938. Allgemeine
Psychologie auf personalistischer Grundlage. Haag. Nijhoft,
1935. Person und Sache. System des kritischen
Personalismus. Bd. 1—3. Leipzig. Barth, 1923—1924.
Stottland E. Mentalism revisited. «Journal of General
Psychology», 1966, Vol. 75.
Stumpf C. Empfindungen und Vorsterllung. Berlin, 1918.
(Abhandlungen der K. Preussischen Académie der
Wissenschaft. Jg. 1918).
Stumpf С Tonpsychologie. Bd. 1—2. Leipzig. Hizzel,
1883-1890.
Thorndike E. Educational Psychologie. New York, 1913.
Thorndike E. Human Learning. New York — London,
1931.
Tolman E. C. Purpose and cognition: the determiners
of animal learning. «Psychological Review», 1925,
Vol. 32.
Tolman E. C. Cognitive maps in rats and men.
«Psychological Review», 1948, V. 55.
Tolman E. C. Discussion. «Journal of Personality», 1949,
v. 18.
Tolman E. C. The intervening variable. «Psychological
theory». Ed. by M. H. Marx. New York. Macmillan,
1951.
Vernan J.-P. Sur les recherches de psychologie
comparative historique. «Journal de psychologie normale
et pathologique», 1960, N 4.
Vernan J.-P. Sur deux essais de psychologie historique.
«Journal de psychologie normale et pathologique»,
1965, N 2.
Wallon H. Matérialisme dialectique et psychologie. In:
Teissier G. Matérialisme dialectique et biologie.
Paris. Editions sociales, 1946.
Wallon H. Les origines du caractère chez Penfant. Paris,
2 éd. P. U. F., 1949.
Wallon H. L'évolution psychologique de Penfant. Paris,
4 ed., 1952.
Wallon H. Pierre Janet, psychologue réaliste. «Bulletin
de Psychologie», 1960, vol. 14, N 184, 1—4.
Ward J. Psychological principles. 2 ed. Cambridge.
Un-ty Press, 1933.
Watson J. B. Behavior. An introduction to comparative
psychology. New York. Holt., 1914.
Watson J. В. and Mac Dougall W. The battle of
behaviorism. New York. W. W. Norton, 1929.
Woodworth R. S. Dynamic Psychology. «Psychologies
of 1925». C. Murchison (Ed.). Worcester, Clark Un-ty
Press. London. Milford. Oxford Un-ty Press.
Woodworth R. S. Selected papers of Robert S. Wood-
worth. New York. Columbia Un-ty Press, 1939.
Woodworth R. S. Psychology. 4th ed. New York. Holt,
1945.
Woodworth R. S. and Schlosberg H. Experimental
psychology. New York. Holt. 1955.
Wundt W. Grundzüge der physiologischen Psychologie
Hälfte 1—2. Leipzig. Engelmann, 1874.

Именной указатель
А
Аббасиды — 73
Абрагам К. — 252, 253
Августин —34, 44, 45, 67, 70, 77,
79, 84, 106
Авенариус Р. — 210
Адлер А. — 253—255
Айзенк Г. — 255
Александр Афродизийский — 91
Александр Македонский — 33, 34,
40, 41, 57, 78
Александер Ф. — 253
Алкмеон — 47—49, 69
Анаксагор — 32, 37, 56, 69, 83, 91
Анаксимандр — 32, 35
Анаксимен — 32, 35
Ананьев Б. Г. — 277
Анцыферова Л. И. — 10
Арезас — 52
Аристотель — 7, 10, 33, 37, 40—
43, 48-51, 53, 55-60, 62, 63,
65, 66, 68, 69, 72, 73, 76—
79, 82—84, 86, 88, 90—97,
103, 105, 108, 109, 120, 129,
174
Аркесилай — 60
Архимед — 34, 73
Ах Н. — 213, 214
Аша С. — 12
Б
Беккерель А. А. — 218
Белл Ч. —158, 159, 168, 171, 172
Бецеке — 184—186, 188
Бергсон А. — 268, 269
Беркли Дж. — 51, 79, 130, 135—
137, 150, 153, 156, 170, 171,
174
Берлайн Д. — 244, 245
Бергман Г. — 240
Бернал Дж. — 15, 71, 103, 218
Бернгейм И. — 200
Берталанфи Л. — 20
Бессель Ф. — 193, 194
Бетховен — 253
Бехтерев В. М. — 228
Бине А. —14, 66, 223, 224
Блейлер Е. — 250
Блондель Ш. —259, 262, 263
Богданов А. — 218
Болдуин Дж. — 9, 224
Борелли— 117, 118
Боринг Е. —9, 10, 137, 160, 168,
187
Ботацци Ф. — 98
Бочоришвили А. Т. — 10
Браун Т. —135, 171—175, 181,
188
Брентано Ф. — 65, 66, 209, 211,
212
Бретт Г. С —8, 9, 46, 114, 115,
119, 144, 181
Бриджмен П. — 241, 246
Бруссе — 169
Буль Дж. — 272, 273
Бургав Г. —117, 132, 157
Бхатта — 28
Бэкоц Р.— 80, 85, 86, 92, 103,
111
Бэкон Ф. — 103, 104
Бэн А. —20, 174, 179—181, 233
Бюлер К. — 213, 214
В
Вагнер Руд. — 191
Валлон А. —229, 264, 267, 277,
290-293
Ван Чун — 29, 31
Варолий К. — 95
Введенский H. E. — 158
Вебер Э. — 166, 191—193, 200, 208
Везалий А. — 95
Велланский — 145, 148
Вернадский — 14
Вернан Ж.-П. 287—290
Вертгаймер М. — 218, 219
Вивес X. Л. — 8, 95, 103
Вико Д. — 131
Виллис Т. —87, 88, 117, 118, 140
158
Виндельбанд В. — 280, 282
Вит ело — 85
Витт Р. — 157, 158
Владиславлев М. М. — 185
Вольф X. —7, 64, 125, 130, 137,
155
Вудвортс Р.— 246—248
Вундт В. — 20, 34, 35, 51, 65, 125,
176, 179, 185, 187-190, 192,
197, 200, 208—213, 220
Выготский Л. С.— 10, 18, 19,
275
Г
Газри Э. — 236, 237
Гален —34, 44, 49, 50, 52, 69,
71, 73, 95, 99, 105
Галилей —101-103, 118, 120,
121, 127, 129, 130, 176, 181
Галлер-48, 119, 130, 141-144,
157, 158

Именной указатель
Гальбвакс М. — 262, 263, 265
Гальперин П. Я. — 275
Гальтон Ф. — 169, 199, 200
Гарвей У. — 110, 111, 117, 140,
159
Гартли Д. - 20, 58, 115, 125, 130-
135, 137, 140, 141, 143, 144,
148—158, 170—175, 179—
181, 189
Гарфилд — И
Гегель — 184
Гей — 174
Гейдбредер Э. — 9
Гейто Дж. — 248
Геккель — 7
ГекслиТ. —115, 116
Гельвеций —138, 139
Гельмгольц Г. —18, 75, 88, 166,
176, 177, 179, 190, 193-198,
208
Гемпель Г. — 246
Гераклит —32, 35—39, 42, 52—55,
83,91
Гербарт И. - 58, 64, 125, 184-188,
191, 211
Гердер — 131
Геринг Э. — 208
Геродот — 289
Герофил — 34, 48, 49
Гёте — 97, 100, 164
Гибсон Дж. —12
Гилфорд Дж. — 286
Гипп — 193
Гиппократ — 15, 32, 46, 47, 49, 52,
67, 69, 73
Глиссон—117—120, 140, 142
Гловер Е. — 252
Гоббс —8, 104, 105, 107, 120-124,
126, 128, 130, 135, 140, 149,
172, 174, 183
Гоклениус — 7, 8
Гольдштейн К. — 20
Гомер — 289
Гроссетест — 80, 85, 86, 92
Гуссерль Э. —212, 213, 268, 269
Гутманн Э. — 145
Д
Давыдов В. В. — 277
Данилевский В. Я. — 220
Дарвин Ч. — 19, 41, 81, 169, 180—
182, 198, 199, 224
Дарвин Э. — 169
Декарт — 8, 19, 20, 83, 87, 95, 103,
105-108, 110-126, 128,
130-132, 134, 135, 140-151,
154—159, 170, 171, 173, 176,
181, 189 '
Демокрит — 12—15, 29, 32, 33, 36,
37, 39, 40, 42, 43, 50—52, 54,
55, 57, 58, 61, 69, 83, 91, 93,
120, 165
Дессуар — 9
Дестю де Трасси — 140
Джемс У. —149, 183, 209, 214—
216, 220, 225, 235, 253
Джордж — 144
Джоуль — 198
Дидро —7, 138—140, 155—157
Дилли— 116
Дильтей В. —209, 216, 217, 279
Диодор — 43
Доллард Д.— 282
Дондерс Ф. — 193—195, 200
Дршп Г. — 226
Дункер К. — 274
Дуне Скот — 80, 82, 89
Дьюи Дж. — 225
Дэвидсон В. —179
Дюркгейм Э. — 258—260, 262—
264, 267, 276
Дюрр — 213
Е
Ендовицкая Т. В. — 278
Ж
Жане П. — 224, 229, 250, 252, 250,
264-267, 270
3
Заззо Р.— 293
Занков Л. В. — 277
Зибек Г. — 44
Зингер Э. — 234
И
Ибц аль-Хайсам — 75, 76, 84—89,
92, 111
Ибн-Зоар — 84
Ибн-Рошд —73, 76, 77, 84, 90, 91
(Аверроэс)
Ибн-Сина — 73—75, 82, 84, 85, 89,
92, 99, 103
(Авиценна)
Иеркс Р. — 10
Испер — 10
К
Кабанис П.-Ж.—139, 140, 143, 155,
157
Кампанелла Т. — 93, 96
Кант И. — 167, 168, 172, 183, 184,
187
Кантор — 10
Кардано — 101
Кардинер А. — 255
Карнап Р. —240, 241, 246
Карнеад — 60

Именной указатель
Карпинска Л. — 187
Kapp Г. — 224
Келер В. — 12, 218—221
Кендлер Г. — 244
Кеплер — 118
Кетон Р. — 220
Кеттел М.— 14, 286
Кеттел Р. — 281
Кицнбрук —193, 194
Клагес Л. — 37
Клапаред Э. —66, 224, 225
Клейн И. — 10, 12, 13, 51, 133
Клейн Мелания — 253
Клемм О. — 7, 9, 35
Коен — 17
Колбановский В. Н. — 10
Колридж — 7
Кольер Р. — 246
Кондильяк Э. —138, 156, 186
Кондорсе Ж.-А.— 131
Коников И. А. — 124
Конт 0.-177, 178, 207, 208, 258
Конфуций — 27
Конхесский — 87
Коперник — 95
Корнилов К. Н. — 10
Коффка К. —218, 219, 221
Коч 3. — 246
Креч Д. — 248
Критолай — 43
Кромби — 86
Кузанский Н. — 101
Кузен В. — 7
Купер Т. —169
Кюльпе О. — 213
Л
Ламстри —143
Лао-цзы — 27
Лацарус — 188
Леви-Брюль Л.— 260—262
Левин К. — 128, 129, 219, 221, 222,
269
Левки пи — 37
Легалуа — 158
Лейбниц Г.-В. — 7, 20, 105, 108—
НО, 121, 123-125, 127, 132,
134, 149, 150, 154, 155, 173,
184, 186, 187, 211
Лейкок Т. — 144, 161
Ленин В. И. — 14, 18, 33, 68, 165,
210, 218, 293
Леонардо да Винчи — 8, 97—103
Леонтьев А. Н. — 292
Либих Ю. — 176
Ллойд-Морган К. — 81
Локк Дж.-105, 108, 110, 120-122,
131, 135, 136, 138, 139, 143,
149-151, 156, 157, 172-175,
183, 186
Ломоносов М. В. — 97
Лосев А. Ф. — 64
Лотце Г. —163, 166, 167
Лукреций —34, 43, 44, 54, 61, 71
Лурия А. Р. — 10
Льебо — 200
Льюис — 144
Люблинская А. А. — 278
Людвиг К. —188
M
Мажанди Ф. — 158, 159
Майер А. —213, 214, 274
Майер Р. —198
Мак Дауголл Д.— 221, 224, 226—
228, 246, 250
Маккейн — 82
Маккоркодейл К. — 242
Мальбранш — 20, 125
Мальрие Ф. — 277^ 287—289, 293
Мальцмад И. — 244
Мане Э. — 253
Марбе К. — 207, 213
Маритен Ж. —116
Маркс К. —19, 70, 78, 79, 82, 104,
108, 113, 116, 258, 287
Масклайн — 193
Маслоу А.— 279, 281, 283—285
Матейко Я. — 253
Мах Э. — 20, 219
Мееровский Б. В. — 132
Мейер О.-Д. —11
Мейерсон И. — 229, 267, 270, 287,
288, 290
Меланхтон Л.-Ф. — 7
Менчинская Н. А. — 10, 275, 273
Мерлен — 66
Меррей Г. — 279, 280, 285
Мерфи Г. — 9, 17
Мерц А. — 7, 176
Мерчисон К. —10
Мессер А. — 213
Мид Дж. — 280, 281
Мизиак Г. —10
Мил П. — 242
Миллер Дж. — И, 192
Миллер Н. — 12, 280, 282
Милль Дж. —173—176, 181, 188,
189
Милль Д. С.— 174-181, 188, 189,
282
Мольер — 207
Монтескье —131
Морган Л. — 224, 233
Мо-цзэ — 27
Мын-цзы — 27
Мюллер Г. Е. — 211
Мюллер И. — 51, 144, 159, 160, 162,
164—168, 170, 179, 191, 193,
195, 196, 208, 230, 231
Мюллер-Фрайенфельс Р. — 9
H
Нейрат О. — 240, 241
Ницше Ф. — 254
Ньютон —109, 130, 132—136, 144,
149, 170, 172, 174, 176, 181,
196
О
Окнам У. —78, 80-82, 88, 89, 92
Олерон П.— 293
Олпорт Г. — 279, 281—283
Орт И. — 213
Оствальд В. — 218

Именной указатель
П
Павлов И. П. — 10, 18, 52, 95, 99,
111, 158, 171, 183, 229, 235-
237, 240, 241, 243
Пардю — 116
Парменид —32, 36, 39, 52, 54, 55,
91,93
Парсонс Т.— 292
Патрици — 101
Пейн Т.— 293
Перейра — 95
Перри Р. — 233, 234
Песталоцци —187
Петере — 9
Пиаже Ж. — 12, 19, 66, 229, 244-
245, 267-278
Пиррон — 34
Пифагор —15, 32, 38—39, 42, 54
Платон — 12—15, 31, 33, 37-43,
45, 48, 49, 52, 53, 57-59, 63,
64, 67, 68, 69-73, 79, 91, 157,
176, 259
Плеханов Г. В. — 7
Плотин —44, 45, 84, 105
Полиб — 289
Полицер Ж. — 287
Помпонацци П. — 91
Понгратц— 10
Прейер В. — 224
Прибрам К. — 248
Пристли Д. — 133
Протагор — 38, 42, 56
Прохазка И.— 48, 143—148, 157,
158, 160, 161
Птоломей — 34
Пуркинье Я. — 164, 166
Пфлюгер Э. —161—164, 169. 195
Пьерон А. —224, 228—231, 270
Р
Рази Закария — 84, 87
Райх В. — 253
Рапопорт А. — 67
Рафаэль — 33
Раш Д. — 195
Ревес — 144
Регий — 116
Реклен — 10
Рентген — 218
Рибо Т. — 188, 224, 269
Рид Т. — 64, 136, 171
Рис В. —116
Робек А. —10
Роджерс А. — 62
Роджерс К.— 279, 285
Романее — 81
Роршах Г.— 100
Рубинштейн С. Л. — 10, 290, 293
Руссо Ж.-Ж. —138
С
Салливен Г. — 255
Сафо — 289
Сваммердам—116, 117, 140, 141,
158
Секст — 59
Сркртон -— 10
Сеченов И. М. — 15, 88, 148, 150,
152, 158, 171, 176, 177, 182,
183, 188, 193, 195, 197, 198,
225, 272
Сигер Брабантский — 77
Сили Ч. — 293
Сильвий Я. — 95
Симон Т. — 14, 95, 223
Сире Р.— 281, 292
Скалигер — 101
Скиннер Б.— 12, 236—239, 245,
246
Скрипчер Э. — 224
Сократ — 33, 38—40, 57, 60, 63, 70
Спенс К. — 236, 241
Спенсер Г. — 20, 181—184, 258,
269, 270
Спиноза —8, 105, 107, 108, 122—
129, 140, 149, 151, 153-155,
172-174, 183, 189
Спирмен Ч. — 9, 116
Стаут Ф. — 212
Стенсон — 117, 151
Стотленд Е. — 246
Стратон — 43, 59
Стюарт Д. — 64
Сунь-цзы — 27
Т
Тард Г. — 259, 263
Тейлор Ф. — 223
Тейлор Э. — 259
Телезио Б. — 7, 93, 94, 96, 103
Теофраст —43, 53, 59, 69
Термец Л. —14
Терстон Л. — 195
Титченер Э. — 51, НО, 209—211,
213, 220, 224
Толман Э. — 12, 240—243, 248
Томсон Дж. — 218
Торндайк Э. — 183, 224, 232, 233
Тутунджян О. М. — 10
Тэн И. — 269
У
Уарте X. — 95
Унцер —144, 157
Уорд Дж. — 212
Уотсон Р. — 10, 17, 18, 39, 52, 66
Уотсон Дж. — 229, 234—237, 242
Ухтомский А. А. — 158
Уэллс Г. — 257
Ф
Фалес — 7, 32, 35, 67
Фань Чжень — 29
Фейгл Г. — 246
Фейербах Л. — 165
Ференчи Ш. — 253
Фехнер Г. — 20, 179, 187, 191—193,
195, 200, 208
Филопон — 49
Фиринг — 116, 117

Именной указатель
Фихте И. — 184
Флюгель О. — 9, 185
Фома Аквинский — 77—81, 211
Фракасторо Д.— 8, 93—96
Фрезер Д. — 259
Фрейд Анна — 253
Фрейд 3. —10, 66, 67, 116, 174,
187, 221, 224, 250-257, 266,
284, 285
Фолькман А. В. — 160
Фостер М. — 112, 119
Фромм Э. — 255, 257
Фукидид — 289
Фуллер — 44
Фултон Р. — 145
Функе О. — 163
Фурст Д. — 257
X
Халл К. — 236, 240-245
Хантер У. — 240
Хань — 29
Хебб Д. —248-249
Хейзинга Ж. — 284
Хельманн —10
Холл М. — 143, 144, 158—162, 195
Холт Р. — 233
Хорни К. — 255—257
Хьюлин — 9
Ч
Чарвак — 28, 31
Ш
Шанкаре — 27
Шарко Ж. — 200, 224, 250
Шеллинг Ф. — 184
Шемякин Ф. Н. — 10
Шерпи — 144
Шеррингтон Ч. — 114
Шпжц Р. — 253
Шпрангер Э. — 217
Шталь Г. — 117, 118, 142, 145, 151,
152t 207
Штейнталь — 188
Штейнбух — 167, 168, 172
Штерн В. —14, 20, 217, 279
Штумпф К. — 212
щ
Щербатской Ф. И. — 29
Э
Эббингауз Г. —20, 187, 192, 211,
232
Эвклид — 34
Эврипид — 289
Экснер — 194
Эльконин Д. Б. — 277
Эмпедокл — 29, 32, 36, 37, 46, 52—
54, 93
Энгельс Ф.-97, 112, 113, 116, 287
Энджелл Д. — 224—226
Эпикур — 33, 43, 61
Эразистрат — 34, 48, 49
Эратосфен — 34
Эренфельс X. — 219
Эриксон Э. — 292
Ю
Юм —51, 130, 135-137, 150, 153,
154, 156, 158, 170-172, 174,
188
Юнг К. - 255
Юнг Т. — 166, 208
Юстиниан — 71
Я
Ярошевский М. Г. — 10

Оглавление
Предисловие 5
Ввеление 7"
Часть первая. Развитие психологии до ее выделения в
самостоятельную науку 23
Глава I. Психологическая мысль Древнего Востока 25
Глава II. Античная психология 31
1. Общий очерк развития психологической мысли в Древней
Греции —
2. Воззрения на природу психического 34
3. Материальный субстрат психических явлений 45
4. Психические процессы 52
Глава III. Учение о душе в феодальном обществе 71
Глава IV. Психологическая мысль эпохи Возрождения 90
Глава V. Психологические учения в XVII в. 105
1. Природа психического 105
2. Учение о рефлексе 110
3. Сенсорно-ассоциативные процессы 120
4. Побудительные силы поведения 122
5. Психофизическая проблема 123
Глава VI. Психологические учения в XVIII в. 130
1. Природа психического 131
2. Учение о рефлексе 140
3. Учение об ассоциациях 149
4. Психофизиологическая проблема 154
Глава VII. Психологические учения в 1-й половине XIX в. 158
1. Развитие психофизиологии —
2. Ассоциативная концепция 169
3. Естественнонаучные предпосылки возникновения
психологии как самостоятельной науки 189
Литература 201
Часть вторая. Основные теоретические направления
зарубежной психологии периода ее развития как
самостоятельной науки 205
Глава I. Психология сознания 207
1. Теория элементов сознания 209
2. Теория актов сознания 211
3. Теория «потока сознания» 214

4. Понимающая, или описательная, психология 216
5. Гештальтпсихология 218
Глава II. Кризис интроспективной психологии сознания 223
1. Функциональная психология 224
2. Гормическая психология 226
3. Объективная психология А. Пьерона 228
Глава III. Бихевиоризм 232
Глава IV. Кризис бихевиоризма. Учение о «промежуточных
переменных» 240
Глава V. Психоанализ 250
Глава VI. Теории социальной обусловленности психики 258
1. Французская социологическая школа —
2. Психология Пьера Жане 264
Глава VII. Генетическая психология Жана Пиаже 268
Глава VIII. «Персонологическое» направление 279
Глава IX. Зарубежные психологические теории, базирующиеся
на философии марксизма-ленинизма *87
Литература 294
Именной указатель 297

Ярошевский
Михаил Григорьевич
Анцыферова
Людмила Ивановна
РАЗВИТИЕ
И СОВРЕМЕННОЕ
СОСТОЯНИЕ
ЗАРУБЕЖНОЙ
ПСИХОЛОГИИ
Под редакцией
Смирнова Анатолия Александровича