Георгий Шахназаров_

всевидящее око

• к . .rrr'l I
МИ||Ц

Георгий Шахназаров

ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО
НЕТ ПОВЕСТИ ПЕЧАЛЬНЕЕ НА СВЕТЕ...
И ДЕРЕВЬЯ, КАК ВСАДНИКИ...
ШАХ И МАТ
Георгий Шахназаров

ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО

Сборник
научно-фантастических
произведений

в

Москва «Наука»
ББК 84Р7
Ш31

„4702010201-285 „

П1042(02)-89---Вез объявления

ISBN 5-02-006021-6	© Издательство «Наука», 1989

Составление, оформление
НЕТ ПОВЕСТИ ПЕЧАЛЬНЕЕ НА СВЕТЕ..,

ПРОЛОГ

Р ом задыхался. По тяжелому топоту позади он
чувствовал, что расстояние, отделявшее его от пресле-
дователей, сокращается. Боязнь потерять драгоценные
секунды не позволяла оглянуться. В ушах все громче
звучали бессвязные угрожающие выкрики.

На помощь со стороны надеяться было нечего.
Стражи порядка редко появлялись в этот поздний час,
да и вообще предпочитали не вмешиваться в мелкие
клановые стычки. Улицы были пустынны, дома на-
глухо заперты. Будь даже у него в запасе две-три ми-
нуты, чтобы постучать и попросить убежища, где га-
рантия, что ему откроют двери? Он неважно знал го-
род и не имел понятия, чей это район.

В возбужденном мозгу мелькнула мысль: «Что я
делаю, по прямой мне от них не уйти!» Ром метнулся
в первый попавшийся переулок, оказавшийся науда-
чу, плохо освещенным. Он бросился к большому мас-
сивному зданию, видимо, общественного назначения,
прыжком одолел несколько ступенек, ведущих на про-
сторную площадку перед порталом, и прижался к
одному из атлантов, несущих на своих мощных сог-
бенных плечах парадный балкон. Ром буквально вжал-
ся в камень, пытаясь стать невидимым, усилием воли
задержал дыхание.

Маневр удался. Ватага с гиком пронеслась мимо.
Только пробежав еще сотни две метров, его недруги
сообразили, что их провели. В нерешительности они
потоптались с минуту, чертыхаясь и переругиваясь,
а затем повернули обратно.
Продолжай Ром прятаться за своего атланта, оп мог бы
остаться незамеченным. Но надежда на свои силы, подкреп-
ленные передышкой, толкнула его: ухватившись за выступ в
каменной кладке и стараясь не шуметь, он начал карабкаться па
балкон. Это ему почти удалось, но в последний момент, когда,
уцепившись за кронштейн, он вынужден был оторваться от сте-
ны и подтягиваться на руках, его преследователи поравнялись со
зданием, и один из них обратил внимание на несуразно качаю-
щуюся тень.

Через несколько мгновений Ром стоял в центре плотного вра-
жеского кольца, и отовсюду в лицо ему, как плевки, неслись изощ-
ренные ругательства на чужом языке. В замкнутом пространстве
улицы, прикрытой пологом низко стелющихся облаков, голоса зву-
чали гулко и пронзительно.

— Ах ты, дисфункция переменного!

— Корень из нуля!

— Квадрат бесконечности!

И эхом отдавался в сознании хриплый шепот апа:

— Эрозия!

— Недород!

— Сорняк!

Каждое слово брани оставляло в его душе глубокие шрамы.
Голова кружилась от безмерного унижения, ноги подкашивались.
Ром чувствовал, что еще две-три минуты истязания, и он не вы-
держит.

- Тебя ведь предупреждали: оставь ее в покое! Иначе не го
еще будет. Это я тебе обещаю, ее брат.

Ром узнал резкий голос Тибора.

- И я, ее жених. На той неделе наша свадьба,- сказал с вы-
возом высокий лощеный парень с длинными, по плечи, волосами.

- Неправда! - Из последних сил Ром дотянулся до него, схва-
тил за грудь.

— Уж не ты ли помешаешь? - презрительно фыркнул длинно-
волосый, уцепившись за ворот рубахи Рома, рванул его к себе, про-
кричал в ухо: - Семерка!

Черная волна накатилась на Рома, от нестерпимой боли в за-
тылке он начал сползать па землю.

- Брось его, Пер,— посоветовал Тибор.— На первый раз с
него хватит.

И они ушли, весело переговариваясь, как люди, исполнившие
СВОЙ долг.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Они познакомились летом.

В тот вечер Ром и его брат Гель с двумя
сокурсниками сидели за кружками с ячмен-
ным напитком на приморской террасе. Пятым
был Сторти, их наставник. У него была своя
манера воспитания, сводившаяся к формуле:
«Быть с ними». Сторти ходил за своими под-
опечными по пятам, ссужал им деньги и
оказывал иные неоценимые услуги, гонял
с ними в футбол, исповедовался, провоцируя
на ответные доверительные признания, и даже
увязывался на молодежные танцульки. Пона-
чалу студенты стеснялись его, принимая за
шпиона. Потом привыкли или скорее смири-
лись с его присутствием. Коллеги осуждали
Сторти за панибратство с мальчишками и
нарушение преподавательской этики, даже
попытались убрать его с факультета. Вот уж
после этого молодежь окончательно признала
его своим.

— Нас, агров,— шумно разглагольствовал
Сторти, обтирая перу с рыжих усов,— никто
в грош не ставит. И поделом. Ковыряемся в
земле, как черви. Человечество может совер-
шать всякие подвиги, опускать батискаф на
океанское дно или отрывать от земли аппарат
тяжелей воздуха. А мы знай себе сеем-соби-
раем, опять сеем и опять собираем, кормим
своих коровенок да доим их, и так десять
тысяч лет. Чего ж мы после этого стоим!
— Положим, так, да не так,— ввязался в спор долго-
вязый Метью.— Дед мой еще лопатой орудовал, отец
тоже держал ее на всякий случай, хотя за всю жизнь
она ни разу ему не пригодилась — вы ведь знаете,
он классно управлял комбайном. А мы теперь и вовсе
умными стали, кнопочки нажимаем.

— Кнопочки, кнопочки,— передразнил Сторти,— а кто
их придумал, уж не ты ли? Остановись в поле робот,
вся наша компания только и умеет, что бежать к теле-
фону звать теха.

— Ты же сам нас поучал, что цивилизация держится
на разделении труда,— недоуменно вставил Бен, отли-
чавшийся феноменальной памятью и столь же феноме-
нальным простодушием.

— Я и не отказываюсь, голубчик ты мой. Только
когда труд делили, нам достался не лучший кусок.

Ром помалкивал, он давно усвоил педагогические
приемы наставника. А точку поставил умник Гель:

— Сторти разыгрывает, что вы, не знаете его? Аграм
достался ключ к жизни, без нас все протянут ноги.

— Браво, мальчик! А вот кто из вас скажет, что са-
мое важное в нашем деле? — Сторти многозначительно
уставил в них мясистый палец.

— Нюх па погоду,— мигом нашелся Гель.

— Знание агротехники,— по-книжному откликнулся
Бен.

— Я так думаю: хорошему агру надо быть немного
филом.

— А почему филом?

— Не знаю, просто я так думаю. Чего ты ко мне
пристал? — огрызнулся Метью.

— Не дерзи,— миролюбиво отозвался Сторти.—
Ну а ты, Ром?

— Может быть, наблюдательность. А может быть,
надо просто ее любить.

— Кого ее? — насмешливо спросил Гель.

— Землю, конечно.

— Дай я тебя поцелую,— расчувствовался Сторти,
чмокая Рома в щеку.— Впрочем, и все остальные лицом
в грязь не ударили. Даже ты, Мет. Хотя, признаться,
я тоже не соображу, зачем агру быть немного филом.

Такие бесцельные перекидки словами здесь, на отды-
хе, бывали у них чуть ли не ежедневно. Сторти почитал
долгом будить у своих молодых друзей мысль. Для него
не было большего удовольствия, чем завести перепалку,
а самому, потягивая ячменку, выступать в роли арбитра.

Так случилось и на этот раз. Разгорячились и ора-
торствовали о чем попало, пока на террасе не погасли
огни. Вышли к морю, там еще Метью продолжал пута-
но объяснять свою идею, но его никто не слушал. Вечер
был жаркий, воздух пропитан ароматами окаймлявших
залив садов, верещали цикады, море, утихшее поело
двухдневного шторма, маняще урчало.

— Айда купаться! — неожиданно выкрикнул Гель,
стаскивая рубаху.

— Только не здесь. Я знаю отличное местечко,
за мной! — Ром побежал вдоль берега, остальные кину-
лись за ним. Бежать было трудно, ноги вязли в мокром
песке, и грузный Сторти быстро выдохся.

— Постойте,— заорал он,— вы что, опаздываете на
поезд?

Ром было остановился, но Гель подтолкнул его лок-
тем.

— Ничего,— крикнул он,— тебе все равно пора па
боковую!

— Ах ты, паршивец,— взревел Сторти,— как же мож-
но бросать товарища?

— Не в пустыне,— ответил Гель,— найдешь дорогу
домой, бе-ре-ги здоровье!

Они понеслись дальше и долго еще слышали черты-
ханья разобиженного наставника.

А вот и та самая укромная бухточка, которую Ром
облюбовал, бродя в здешних местах. Они перемахнули
через кусты и остановились как вкопанные.

Море было в нескольких шагах. И из него выходила
обнаженная девушка. Не замечая их, она направилась к
своим вещам и только в последний момент, едва не столк-
нувшись со стоящим впереди Ромом, подняла голову.
На лице промелькнул испуг, она замерла, неловко при-
крываясь руками.

Первым пришел в себя Гель.

— Ого,— сказал он в своей обычной насмешливой
манере,— какая птичка. Ты, Ром, в самом деле отыскал
место на славу.

— Позвольте представиться,— подхватил ему в тон
Мет,— Метью,— он ткнул себя в грудь,— и мои друзья.

— Она очень красива,— поделился своими наблюде-
ниями Бен.

Ром молча разглядывал девушку. Это было крайне
бестактно, но он не мог отвести от нее глаз. Опа была
высока, почти с него ростом, узкогруда, с тонкой вытя-
нутой талией,— уместится в ладони, подумал он. Капли
воды, рассыпавшиеся на матовой коже, поблескивали в
перекрестном свете двух лун. Длинные прямые волосы
цвета ржи мягко стелились по плечам. Глаза у нее были
оранжевые, яркие. И теперь она смотрела на него бес-
страстно, даже с вызовом.

Ром, не оборачиваясь, кинул через плечо:

— Гель, и вы, Мет, Бен, уходите!

Гель нервно хохотнул.

— Интересно, с какой стати мы должны уступать
тебе красотку? А может, она предпочтет кого-нибудь
другого!

— Вот именно,— присоединился Метью.— Надо по
справедливости, метнем жребий.

— Ты что, спятил?! — возмутился Бен.

— А если тебе достанется, чистюля, не откажешься
ведь?

— Ну зачем, Мет, мы ведь не дикари, разыгрывать
ее в кости. Пусть сама выберет, по доброй воле.— Гель
шагнул к девушке и положил руку ей на плечо.— Слы-
шала, слово за тобой.

Сам не сознавая, что делает, Ром схватил брата
за грудь и с силой швырнул на землю. Щуплый Гель
откатился на несколько метров, взвыв от боли и негодо-
вания.

— Подходите,— зло сказал Ром,— кто еще хочет
участвовать в розыгрыше.— Он повернулся лицом к то-
варищам, сжимая кулаки.

Секунду стояла напряженная тишина. И тут вдруг
девушка заговорила.

— Дайте мне одеться, я долго плавала и очень уста-
ла,— перевели апы ее слова.

— Да она не наша,— разочарованно воскликнул
Метью.

— Скорее всего мата,— догадался Бен.

— Ну вот, а ты готов родного брата убить из-за ка-
кой-то чужой девки,— процедил Гель, поднимаясь и от-
ряхивая песок.

— Уходите,— упрямо повторил Ром.

— Опомнись, что ты будешь с ней делать?

— Пойдем с нами, Ром, Гель прав,— Бен потянул
его за рукав.

— Это мое дело.

— Черт с ним, пусть поступает как знает.
Они ушли, Ром поднял с земли одежду девушки,
протянул ей и отвернулся.

— Кто ты? — спросил он.

— Я мата.

— Это я уже знаю. Как тебя звать?

— Ула.

— А меня Ром.

Она промолчала.

— Ты любишь плавать?

- Да.

— Я тоже.

И опять никакого отклика. Ром не отступался.

— Ты учишься?

- Да.

— Чему же вас учат?

— Тебе это будет непонятно.

— Ах, высокие материи,— съязвил он и, не услышав
ответа, сказал с раздражением: — Что ты молчишь,
снизойди наконец до простого смертного, тебя ведь
не убудет!

— Ну вот, я готова.— Она обошла его и стала лицом
к лицу.

— Скажи, почему ты ударил своего брата... это ведь
твой брат?

— Да, его зовут Гель. Почему? Потому что он до
тебя дотронулся.

— Разве ты должен вступаться за чужую?

— Ты показалась мне беззащитной.

— Ерунда! — сказала она с вызовом.— Я прекрасно
могу за себя постоять.

— Поздравляю. Все равно, мне было неприятно.

Она вздернула плечами.

— Подумаешь, какая важность! Я к этому отношусь
спокойно.

— Странная ты девушка.

— Вот как! А я думаю, это ты странный. Бить
своих... Ты всегда так поступаешь?

— Нет,— признался он,— в первый раз.

— Не любишь свой клан? — продолжала она, словно
не слыша его реплики.— Впрочем, может быть, у вас,
агров, вообще так заведено?

— У нас, агров, как у всех,— возразил Ром с оби-
дой.— Или мы не люди?

— Я этого не сказала.

— Но подумала. Послушай, откуда у тебя такое
презрение к аграм? Ты хоть вспоминаешь изредка, кто
вас кормит?

— Вы выполняете свою долю работы. Цивилизация
держится на разделении труда,— сказала Ула назида-
тельно.

— Это я знаю. Но вот Сторти говорит, что когда де-
лили труд, нам достался не лучший кусок. Вы, должно
быть, чувствуете себя небожителями, матам ведь повез-
ло больше всех, у вас самая чистая и важная работа.

— Кто такой Сторти?

— Наш наставник.

— Ладно, мне пора.

— Можно тебя проводить?

— Зачем, я и сама найду дорогу.

— Так, поговорим.

— О чем? Вроде мы с тобой все выяснили, ты —
агр, я — мата, что у нас общего?

— Что общего? — Ром поразмыслил секунду, потом
обвел рукой окружавшую их природу: — Море, песок,
яблони... Мы оба прикрываемся ладонью от солнечного
луча и оба слышим пение жаворонка. Ты и я — мы жи-
вем, дышим, радуемся, страдаем. И еще нам суждено
любить.

— Любить? Да, конечно, но только себе подобного.

— Ты уверена?

Тень смущения скользнула по лицу Улы.

— Боишься даже подумать об этом? Или я хуже
парней из вашего клана?

Рому показалось, что она впервые посмотрела на
него как на одушевленный предмет. Обежала взглядом
его мускулистое юношеское тело, всмотрелась в ясные
синие глаза.

— Ты красив,— сказала Ула просто и после паузы
добавила: — Но ты не знаешь теории вероятностей.

Злость и обида затопили рассудок Рома. Он внезапно
обхватил Улу своими сильными руками, прижал к себе
и поцеловал в губы. Потом отпустил и отшатнулся,
ожидая пощечины.

Она секунду пристально смотрела ему в глаза. Потом
сказала с легким оттенком сожаления:

— Это ничего не меняет. Ты ведь все равно не зна-
ешь теории вероятностей.

Несколько мгновений они стояли в неловкости и от-
чуждении. Не дождавшись ответа, Ула повернулась
и пошла. Испытывая незнакомое ему до сих пор чувство
невосполнимой потери, Ром смотрел на ее исчезающую
в темноте узкую фигуру, и его разрывало желание ки-
нуться вслед, грубо схватить Улу за руку, вернуть ей
боль, которую она ему причинила, и не отпускать
от себя больше.

У кромки кустов Ула остановилась и помахала ему
рукой. «Прощай, Ром, странный парень»,— донеслись
до него ее слова.

2

Профессор агрохимии Вальдес, энергичный и подтя-
нутый, несмотря на свои семьдесят лет, с энтузиазмом
разъяснял студентам преимущества нового синтезирован-
ного корма.

— Прутин представляет собой белок, получаемый в
результате непрерывной ферментации на основе выра-
щивания микроорганизмов, питающихся метанолом.
Он содержит семьдесят один и две десятых процента
белка, тринадцать и две десятых жира, обладает высо-
кой калорийностью, хорошими вкусовыми качествами и
усвояемостью.

— Откуда известно, профессор, относительно вкусо-
вых качеств?

— Не ехидничай, Метью. Поскольку коровы поедают
прутин с аппетитом, мы вправе сделать вывод, что он
вкусен.

— Чего не проглотишь, когда голоден! Им ведь
не предлагают меню.

— Ну вот что! Если тебе так важно удостовериться
во вкусовых качествах прутина, проделай экспери-
мент — съешь порцию.

В классе засмеялись. Довольный тем, что ему уда-
лось взять верх над присяжным остряком Метом,
Вальдес возобновил лекцию.

— Прутин хорош и для замены сухого обезжиренно-
го молока в кормах для молочных телят. Его можно
употреблять в сочетании с такими ингредиентами, как
соевый концентрат, соевый изолят, гидролизат рыбного
белка и картофельный белок...

Вся эта премудрость скользила мимо ушей Рома,
пытавшегося восстановить в памяти и занести на бума-
гу формулы, вычитанные им из учебника математики.
Нелегко досталась ему эта пухлая книга. Целую неделю
он прилежно изучал поведение матов в университетской
библиотеке, фланировал мимо их отсека, воровато окиды-
вая взглядом расставленную на стендах учебную лите-
ратуру, стремясь по внешнему виду определить нужное
ему издание. Улучив момент, когда в читальном зале
остались два-три углубившихся в свои занятия студента,
Ром схватил присмотренную книгу и ловко сунул ее
за пазуху. Увы, когда с помощью апа он разобрался в
ее заглавии, это оказалось учебное пособие для дипло-
матов. Пришлось начинать все сызнова, совершенствуя
тактику, изобретая новые уловки и ухищрения. Наконец
в его руках оказался начальный курс математики,
и с превеликими трудами, на ощупь, как слепой, neperi
секающий без поводыря бесконечную улицу, он начал
постигать азы чужого и чуждого себе языка.

«У324 = 18»,— написал Ром, а в сознании его отозва-
лось: Уле 18 лет.

«(a+b)2 = a24-2ab+b2». Ром плюс Ула в квадрате
равняется Рому в квадрате плюс дважды Рому с Улой
плюс Уле в квадрате.

«Сумма квадратов катетов равнобедренного тре-
угольника равна квадрату гипотенузы». Если пас
с Улой перемножить на самих себя и сложить, должно
получиться нечто целое и притом возвышенное...

— Чем ты занят, Ром, что за кабалистические знаки?

Ром вздрогнул и поднял голову. Бесшумно подошед-
ший Вальдес испытующе разглядывал лежавший перед
ним листок со столбиками чисел и латинских букв.
Шестнадцать пар глаз с любопытством следили за про-
исходящим, предвкушая развлечение.

— Я... я задумался и просто водил пером по бумаге.
— О чем же ты думал, если не секрет?

— Об агрохимии.

Класс прыснул. Вальдес тоже усмехнулся.

— Похвально. Однако, насколько я могу судить,
из-под твоего пера появлялось что-то осмысленное.
Уж не математика ли?

Ром виновато кивнул головой.

— Зачем она тебе?

Ром промолчал.

Вальдес отобрал у Рома листок, подошел к доске,
стал мелом аккуратно переносить на нее математиче-
ские символы. Затем отступил на шаг, картинно протя-
нув руку к доске.

— Что это?
В классе задвигались, переговариваясь, кто-то хи-
хикнул.

— Вам незнакомы эти знаки. И правильно, так и
должно быть! — Профессор с силой подчеркнул послед-
ние слова.— Если вы станете забивать себе голову вся-
кими посторонними вещами, в ней не останется места
для сведений, которые вам насущно необходимы. Тот,
кто хочет знать все, обречен быть недоучкой. Его ищут
прозябание и презрение. Он растранжирит свой разум.

Вальдес обвел студентов глазами, вглядываясь в
каждого, проверяя, насколько глубоко западают в их
души его слова. Ему хотелось, чтобы им передалось
ощущение оскорбленности, какое испытывал он сам при
мысли, что молодой агр позволяет себе увлечься не своим
занятием. Это был зачаток опасного бунта, и его надо
было вырвать с корнем, очиститься от него, как очищают
землю от сорняков. Классу передалось его состояние,
он притих, насторожился.

— Что такое человек? — спросил Вальдес.

И сам ответил:

— Это профессия. Мы воспринимаем ее с материн-
ским молоком, род занятий закодирован в наших генах.
Отступиться от своего дела — значит предать своих
родичей, свой клан, оборвать ту нескончаемую нить,
которая тянется из прошлого в будущее. А ведь из спле-
тения единичных семейных нитей образуется мощный
канат, один из тех, на которых подвешено все здание
нашей передовой технической культуры. Так и в при-
роде: отсечете одну, другую ветви — ствол дерева ослаб-
нет, не сможет нести на себе крону.

Вальдес всмотрелся в своих слушателей. Не было
в их позах и выражении лиц того ответного тока мысли,
который говорит о полном и безоговорочном согласии.
Почему? Ах да, конечно, они выслушали только одпу
сторону, а молодость с присущим ей инстинктивным
стремлением к справедливости, которое с годами, увы,
сотрется, потускнеет от неизбежных сделок с совестью,
требует честного поединка. Надо предоставить им воз-
можность судить беспристрастно, иначе они останутся
при своем сомнении.

Вот они поглядывают на своего товарища, хотят по-
нять, что взбрело на ум Рому, почему он вдруг отважил-
ся отойти от канона, какой за этим умысел?

Ром испытывал смятение. Он не мог раскрыть им
свою сокровенную тайну, поделиться чувством, с некото-
рых пор завладевшим всем его существом. Поступить
так значило, помимо прочего, стать предметом насмешек
и недовольства, навлечь на себя грозу и здесь, на фа-
культете,. и дома. Перед его глазами промелькнули лица
близких людей: отец, мать, Гель, Сторти, Мет, Беп...
Разве что один Сторти сможет понять... Остается слука-
вить.

— Ты согласен, Ром, что человек — это профессия?

— Да, конечно.

— Тогда к чему тебе все это? — Вальдес ткнул паль-
цем в знаки, начертанные на доске.

— Я подумал, что знание математики поможет мне
лучше разбираться в агрономии.—Ухватившись за не-
ожиданно пришедшую в голову спасительную мысль,
Ром поторопился ее развить: — Разве у нас нет нужды
подсчитывать собранный урожай и устанавливать объем
потерь зерна? Вы сами, профессор, говорили, что, обра-
батывая количественные данные о химическом составе
почвы и атмосферы, мы получаем возможность с макси-
мальной точностью определять, какие нужны минераль-
ные добавки, сколько внести влаги, когда выгодней
начать сев и уборку.

— Все так, все так. Но для этой цели существуют
электронные вычислительные машины. Наше дело —
передать техам информацию, правильно сформулировать
задачу и получить от них искомое решение.

— А если машина ошибется?

— Это забота техов.— Вальдес не удержался съяз-
вить: — Она будет ошибаться, если они вместо своих
механизмов станут развлекаться агрономией.

— Но разве в обиходе можно обойтись без умения
считать? — не унимался Ром.

— Нам достаточно таблицы умножения, которая вхо-
дит в минимум знаний. Нет, Ром, твои доводы пе вы-
держивают критики. Нынешнее разделение труда — плод
длительной эволюции. Поколение за поколением искали
самые рациональные и экономически выгодные его ва-
рианты, каждая деталь здесь продумана до мелочей,
выточена и отшлифована с умом и изяществом. Зачем же
мудрить? Разве ты лучше вспашешь землю, если будешь
знать, как устроен автоплуг?

Вальдес почувствовал, что нашел верный тон. Нако-
нец все начинают склоняться на его сторону. Простые
и ясные доводы во сто крат сильнее великих, но голых
абстракций. Он особенно порадовался, когда ему на под-
могу пришла Розалинда, слывшая самой способной на
факультете и пользовавшаяся среди сверстников непре-
рекаемым авторитетом. Все прочили блестящую карьеру
этой красивой и напористой девушке с задатками вожа-
ка, умевшей всякий раз сказать именно то, что было
у всех на уме.

— Знаешь, Ром,— сказала она, обращаясь к товари-
щу,— я даже рада, что состоялся такой разговор. Это
урок для всех нас. Чего греха таить, кто не завидовал
хоть раз матам или техам, или даже филам? Во всякой
профессии есть своя привлекательная сторона. Надо по-
бороть в себе эту проклятую любознательность и сосре-
доточиться па одном деле, а выбирать не приходится,
выбор за нас сделали наши предки.

— Вот и я говорю,— неожиданно вылез со своей
навязчивой идеей Метью,— что каждому агру надо не-
много быть филом.

— А почему именно филом? — спросил Бен.

— Я же тебе говорил, что сам не знаю.

Все рассмеялись. И опять, как тогда, на террасе,
начали подтрунивать над Метом. Подключился к этому
и сам Вальдес, полагая, что им нужна разрядка. Инци-
дент с математикой был исчерпан.

Ром был рад, что его оставили в покое. Его, правда,
несколько удивило, как благодушно Мет, в обычное
время колючий и задиристый, принимает язвительные
шуточки по своему адресу, и не только принимает,
а как будто сознательно подкидывает для них новые по-
воды нелепыми, нарочито путаными суждениями. И уже
потом, переживая заново весь этот неприятный для
себя эпизод, Ром понял, что приятель пришел ему на
выручку, взяв огонь па себя. Мет ведь догадывался,
почему Ром увлекся математикой. А еще Рому пришло
в голову, что простодушный Бен вовсе не из простоты
душевной подхватил реплику Мета. Нет, он был явно
несправедлив к своим друзьям.

3 ’

Кого действительно следовало опасаться, так это
Геля. Воистину в старину не без оснований говорили:
брат мой — враг мой.

Братец не простил Рому своего унижения там, на бе-
регу, и отомстил самым примитивным способом —
наябедничал отцу и Сторти. Впрочем, Сторти мог узнать
о случившемся на занятии по агрохимии и от самого
Вальдеса. Во всяком случае, Сторти пока помалки-
вал, а вот с отцом пришлось объясняться на другой
вечер.

Нельзя сказать, чтобы отношения Рома с родителем
отличались особой нежностью. Отец его был человек
сухой и замкнутый. К тому же, занимая видное положе-
ние в местной общине агров, он был всецело сосредото-
чен на многообразных общественных обязанностях и
уделял ближним минимум своего драгоценного, распи-
санного едва ли не по минутам времени. При отсутст-
вии близости, между отцом и сыном существовав
ничем не омраченное взаимопонимание, ровная и спо-
койная духовная связь.

Не зная, с чего начать, отец долго рассказывал Рому
о своих служебных заботах и даже стал советоваться, как
ему вести себя в некой щекотливой ситуации. Проявив
таким образом необходимую деликатность, он стал затем
расспрашивать сына об учебе и новостях университет-
ской жизни, пока не подобрался к интересовавшему его
предмету.

— Скажи, Ром, это правда, что ты увлекся матема-
тикой?

— Да, отец. Кто тебе доложил?

— Неважно. И виновата в этом девушка, которую
вы встретили летом на берегу, не так ли?

Ром кивнул, дав себе слово при первом же подходя-
щем случае отплатить Гелю за предательство.

— Она тебе понравилась?

Ром опять кивнул.

— Ты влюбился?

— Не знаю, отец.

— Да, конечно, никому это не ведомо, пока не при-
ходится идти на жертвы ради своего чувства.

— Ты считаешь, что любовь — это готовность чем-то
пожертвовать?

— По-моему, лучше не скажешь.

Ром с вызовом встретил обеспокоенный отцовский
взгляд:

— Тогда признаюсь: я готов ради Улы на все.

Они вели беседу в саду, окружавшем со всех сторон
семейный коттедж. Заботливо взращенный руками не-
скольких поколений семейства Монтекки и поддержи-
ваемый в образцовом порядке, сад содержал десятки
видов гермеситской флоры, декоративных и плодонося-
щих. Ром обвел глазами этот благоуханный уголок, где
каждое дерево, куст, цветок были знакомы ему до мель-
чайших, скрытых от постороннего взора деталей. Вместе
с отцом, матерью, Гелем он поил и кормил их, выхажи-
вал от болезней, укрывал от редкого, но грозного в
здешних краях града. Сад несравненно больше, чем дом,
был для него обителью детства и юности, в нем он впер-
вые осознал себя агром, художником природы, чье
искусство способно извлечь из земли и плоды, насущные
для жизни, и цветы, радующие своей красотой. Внезап-
но Рома обожгло предчувствие, что скоро ему придется
расстаться с садом, что жизнь круто развернула его,
толкая на путь риска и надежды.

Отец, долго искавший нужные слова, поднялся из
шезлонга, подошел к Рому, положил руку ему па плечо.

— Подумай, сыпок, ты вступаешь на рискованный
путь.— Истолковав улыбку сына как мальчишеское не-
желание прислушаться к доводам разума, он продолжал
настойчиво: — Да, да, не смейся, ты даже не представ-
ляешь, сколь трагичны могут быть последствия твоего
увлечения.

— Сердцу не прикажешь,— буркнул Ром.

— Вели себе забыть ее, выкинь из головы. Я знаю:
для тебя пришла пора любви, но разве трудно найти
спутницу жизни среди многих миллионов девушек наше-
го клана, близких тебе по профессии, по духу?

— Я уже сделал выбор,— просто сказал Ром.

— Оставь, это все блажь! — возразил отец, раздра-
жаясь. — Отдай себе отчет, наконец, что человек пе во-
лен распоряжаться собой, как ему вздумается, он обязан
соблюдать традицию. Уже пятьсот лет никто из нашего
клана не женился и не вышел замуж на стороне. Мы,
агры, не просто социальный слой. Мы — профессия.
У нас свой, отличный от других язык, свои нравы и
обычаи. Что случится, если люди начнут перемешивать-
ся? Не станет хороших знатоков своего дела, все придет
в упадок и запустение. Ведь мастерство, сноровка, уме-
ние, все то, без чего труд и не в радость, и не в поль-
зу, передаются не столько в вашем университете, сколь-
ко в семье, от отца к сыну. Только так можно сберечь
их, пе расплескать, копить и шлифовать дальше.

— А что было раньше?— спросил Ром.

— Когда раньше?

— Ну, пятьсот лет назад.

— Не могу сказать тебе точно, я ведь не ист. Ка-
жется, тогда было иначе. Какое это имеет значение?
Кстати, именно поэтому род людской не развивался до-
статочно быстро, ему угрожало вырождение. Профессио-
нальный клан дал мощное ускорение прогресса.

— Может быть, ты и прав,— сказал Ром задумчиво.

— Конечно же! — воскликнул отец с ноткой удов-
летворения.— Не сомневался, что ты разберешься во
всем этом, ты у меня умница.— И потрепал сына по
щеке. Рому была приятна эта непривычная ласка. Он
впервые видел своего родителя по-настоящему взволно-
ванным, и ему очень не хотелось его огорчать. Но он
не смог удержаться от реплики:

— Видишь, если б ты хоть немного знал историю,
то смог бы привести дополнительные доводы во славу
кланов.

— Твоя ирония неуместна,— сухо сказал отец, воз-
вращаясь в обычное для себя состояние.— Если бы я
лучше знал историю, я бы хуже знал агрономию...
Что ж, я пытался тебя вразумить, теперь же вынужден
просто воспользоваться родительской властью. Я запре-
щаю тебе, слышишь, запрещаю заниматься математикой
и встречаться с этой матой.— В голосе его прозвучала
откровенная неприязнь к чужачке, которая грозит на-
влечь беду на сына.

— На этот счет можешь не беспокоиться,— так же
сухо ответил Ром.— Она сама не желает со мной встре-
чаться.

— И отлично, видно, у нее побольше разума и чув-
ства ответственности.

Отец с сыном, крайне недовольные друг другом, на-
супились, избегая встречаться взглядами. Тут как нельзя
более кстати в сад ввалился Сторти, заполнив собой
добрую половину свободного пространства. Со своей
обычной бесцеремонностью он сперва плюхнулся в крес-
ло, а затем уже спросил:

— Надеюсь, я не помешал? — И, не ожидая ответа,
пустился в рассуждения: — Смотрю я на вас и думаю
о вреде родственных отношений. Посторонние люди по-
спорят, поругаются и разойдутся, все на том кончилось.
Что мне, в конце концов, до него, в следующий раз я
с ним и разговаривать не стану, за милю обойду. А тут
ведь никуда не денешься, хочешь не хочешь, надо сосу-
ществовать. И обида острее. От чужого я не жду осо-
бого сочувствия и пощады, если что не так брякну.
От своего всякое возражение уже принимаю за преда-
тельство: как мог он, которого я люблю, так низко и
неделикатно со мной обойтись!

Выслушав эту тираду, Ром уже не сомневался, что
Сторти с отцом сговорились взяться за него вдвоем, и
то, что наставник явился с опозданием, тоже, очевидно,
было заранее условлено. Сейчас навалятся, подумал он
с раздражением, начнут поучать, как надо жить, да по-
чему следует блюсти традицию, да на чем Гермес дер-
жится... Бежать бы отсюда куда глаза глядят!

— А ячменкой у вас гостей потчуют? — спросил
Сторти.— Очень уж жарко.

— Даже непрошеных,— ответил отец и крикнул
в дом, чтобы приготовили напиток. В саду появилось
механическое существо, смахивающее на кухонный
шкаф. Лихо подкатив к ним на маленьких колесиках,
робот с немощью пластиковых рук извлек из своего чре-
ва кружку с ячменкой и поставил ее перед Сторти. У то-
го вытянулась физиономия.

— Я-то надеялся отведать нектара, изготовленного
искусницей Монтекки,— сказал он со вздохом.

— Жена сейчас в отъезде, у них какие-то нелады па
селекционной станции.

— Ничего не поделаешь, придется глотать это варево.

— Напиток изготовлен из лучших сортов ячменя и
по самой передовой технологии,— заявил робот с досто-
инством. Голос у него был звучный, как у диктора.

— Знаем мы вашу технологию,— проворчал Сторти.

— Вы сначала попробуйте,— вежливо отпарировал ро-
бот.— Нельзя же судить заранее.

— Логично. Беру свои слова назад и прошу изви-
нения.— Сторти привстал и сделал шутливый полу-
поклон.

Робот принял это как должное.

— Не сомневаюсь,— невозмутимо заявил он,— что
напиток придется вам по вкусу.— И, откатившись, ис-
чез из виду так же внезапно, как появился.

Эта сценка несколько разрядила обстановку, что и
входило в расчеты Сторти. Отхлебнув ячменки, он при-
ступил к делу.

— Судя по сердитому выражению вашего лица, Мон-
текки, у вас есть какие-то претензии к моему воспитан-
нику. Не сочтете ли возможным ввести меня в курс со-
бытий?

— А я полагаю, вам по долгу службы следовало бы
знать, что происходит с моим сыном,— отрезал отец.
Кровь бросилась в лицо Рому, он вскочил.

— Зачем ломать комедию, я ведь давно догадался,
что вы сговорились. По горло сыт вашими поуче-
ниями, можете заниматься этим без меня!

— Не впадай в истерику,— холодно сказал отец,
а Сторти цепко ухватил Рома за плечо и усадил на
место.

— Что ты, дружок, какой заговор, клянусь, ты оши-
баешься.

Он откашлялся, выразительным жестом дал оценку
поварскому искусству робота и продолжал:

— Не скрою, до меня дошли некоторые слухи
о твоем неожиданном увлечении математикой и о его,
скажем так, побудительном стимуле. Но я не вижу во
всем этом ровно ничего предосудительного.

— То есть как,— спросил отец с нескрываемым удив-
лением,— вы хотите сказать, что подобная нелепость в
порядке вещей?

— Именно так я выразился.

Старший Монтекки побелел от злости; казалось, вот-
вот его хватит удар. Ром испугался за отца и на секунду
ощутил даже неприязнь к Сторти, который между тем
продолжал как ни в чем не бывало излагать свою точку
зрения. Говорил он громко и внятно, как бы желая под-
черкнуть, что это не какие-то случайно пришедшие в го-
лову мысли, от которых можно и отступиться, а глубоко
продуманное и годами выношенное убеждение

— Я вообще полагаю, олдермен,— отец Рома вхо-
дил в совет старейшин общины агров,— что успех бла-
гословенной клановой системы основывается на ее доб-
ровольности. Мы становимся аграми не потому, что так
повелели наши предки, а потому, что каждый из нас с дет-
ства влюбляется в свою профессию. Также и люди дру-
гих кланов. Ром любит землю и никогда ей не изменит,
за это я готов поручиться. Вы можете себя поздравить
с тем, что сумели дать сыновьям классическое воспита-
ние. Что говорить, ваше маленькое семейное чудо,—
Сторти обвел рукой сад,— вот где заложено пристра-
стие Рома и Геля к нашей профессии.

Польщенный Монтекки смягчился.

— Так и я думал до недавнего времени.

— И были правы,— подхватил Сторти.— Верно,
Ром, ты не собираешься изменять нашему делу?

— Никогда!

— Ну вот и отлично.— Сторти хитро взглянул на не-j
го своими маленькими глазками.— Пусть уж Ула пе-
реучивается. Когда гермеситы вступают в брак, женщи-
на оставляет свою семью и входит в дом мужа. Не так
ли должно быть, коль скоро вы из разных кланов?

Сторти задел больное место в душе Рома. Его муж-
ская гордость восставала при мысли, что это он рвется
навстречу мате, не питая надежды на взаимность.

— Как ты считаешь, способна Ула на такой подвиг?
Если нет — она тебя не стоит.

— Позвольте... — начал было Монтекки, но Сторти
перебил его:

п — Ром, будь другом, посмотри, нет ли у вас в реф-
рижераторе стандартной баночной ячменки. Заодно по-
колоти вашего робота: более гнусного пойла я в жизни
не пробовал.— С гримасой отвращения он выплеснул
из кружки на грядку с редисом остатки напитка.— На-
деюсь, редис не погибнет от этой отравы.

Ром взял кружку и пошел в дом, догадываясь, что
Сторти таким способом отсылает его, чтобы посекретни-
чать с отцом. Он не успел исчезнуть в дверях, как тот на-
бросился па Сторти.

— Ваше поведение возмутительно! Неужели вы не
понимаете, что эта мальчишеская страсть может погу-
бить всю его жизнь? И вместо того чтобы помочь мне
остановить Рома, вы своими дурацкими рассуждениями
только поощряете его на новые безумства!

— Тише, олдермен, не то он нас услышит. Теперь
разрешите мне сказать, что вы никогда ничего не пони-
мали в своих сыновьях, даже не пытались понять. Что
вы знаете о Роме? Только то, что он добрый и умный
юноша, послушный сын, способный студент? А ведь
это — тонкая мечтательная натура, характер сложный
и своенравный. Вам, например, приходило в голову, что
Ром сочетает в себе такие, казалось бы, несовместимые
черты, как сентиментальную расслабленность и буйство
нрава, что он, застенчивый и молчаливый в кругу сверст-
ников, меньше всего претендующий на роль вожака,
при встрече с опасностью рвется вперед, что он свире-
пеет и может наделать глупостей всякий раз, когда, по
его мнению, совершается несправедливость?

— Конечно, я догадывался...

— Оставьте,— грубо оборвал его Сторти,— ничего
вы не догадывались. Силой от него ничего не добьешь-
ся, здесь нужен деликатный подход. И я как раз его
нашел,— заявил наставник самодовольно.
- Я не против деликатности,— возразил Монтекки,
несколько растерянный этим наступлением,— но как
бы она ни привела к обратным результатам. Вот вы заде-
ли его мужское достоинство...

— Заметили, как он покраснел?

— Да, видимо, его самого мучает эта мысль. Но
представьте, если эта Ула, черт бы ее побрал, в самом
деле кинется ему в объятия, что останется нам с ва-
ми — соглашаться на их союз? Вы понимаете, какой
это вселенский скандал. Вот уже пятьсот лет...

— Глупости, никогда, пи при каких обстоятельствах
мата не опустится до того, чтобы влюбиться в агрй,
да еще изменить своей профессии. Ром будет биться
головой об стену, будет страдать, а потом клановая
гордость возьмет свое, он отвернется от нее и утешит-
ся с какой-нибудь симпатичной агрянкой. Кстати, у меня
есть на примете одна такая, совершенство во всех отно-
шениях.— Сторти поднял большой палец и причмокнул
своими толстыми губами.— Я пораскину мозгами, как их
свести.

Монтекки кивнул, как бы говоря: «Вот это другой
разговор». Сторти воодушевился.

— Доверьтесь мне, я знаю, как взяться за дело.
А вам мой добрый совет: не торопите событий, позвольте
им идти своим чередом, все уладится само собой.

— Если бы так! — сказал полуубежденный Монтек-
ки.— Если бы так! И все же, раз Ром мог увлечься
Улой, почему она не может увлечься им? Ведь он па-
рень что надо,— добавил он с гордостью.

— Конечно,— улыбнулся Сторти,— и будь я этой
самой Улой, ни минуту не задумываясь, втюрился бы
в вашего сына. Однако не забывайте, что она мата, а
люди этого клана большие задавалы, они ставят себя
выше всех прочих.

— Без всяких на то оснований! — возмутился Мон-
текки.

— Разумеется. Но в данном случае это нам с вами
на руку... Где ты пропадал так долго, бездельник? —
вскричал он, завидев появившегося на веранде Рома,—
У твоего наставника горло пересохло!

4

— Ах, Ула, Ула,— укоризненно сказала мать,—
опять ты не сдала зачета. Без конца вертишься перед
зеркалом. Боюсь, Пер вскружил тебе голову.
— Вот уж ерунда,—фыркнула Ула.—Я невысокого
мнения о его умственных способностях.

Мать уставилась на нее с подозрением.

— Тогда кто-то другой. Не увлекайся, девочка.
Ты не должна забывать, что Пер — твой нареченный. Он
способный юноша. Чуточку шалопай, правда, но с года-
ми это проходит.

— Что ж, прикажешь ждать, пока этот шалопай, ко-
торого вы без моего согласия нарекли мне в женихи,
возьмется за ум?

— Мы не могли с тобой советоваться, тебе тогда
исполнилось два года. Прекрасно знаешь, что такова
традиция. Конечно, никто не будет вас неволить, но
Пер — хорошая для тебя партия. Он происходит из ста-
ринного профессионального рода, выдвинувшего плеяду
знаменитых математиков.

— Мне жить не с плеядой.

— Очень уж ты строптивая.— Мать обняла дочь за
плечи и усадила рядом с собой. В просторной, с изыс-
ком обставленной гостиной им было покойно и уютно.
Хрустальная люстра бросала цветные блики на портре-
ты знатных предков Улы, последним в ряду был ее дед,
прославившийся открытием суперисчисления. На теле-
экране, занимавшем полстены, шла хроника гермесит-
ской жизни, мелькали, сопровождаемые хвалебным ком-
ментарием, новинки робототехники, бытовые приборы,
домашняя утварь, модная одежда и кулинарные рецепты.
Приглушенный звук не мешал беседовать.

— Давай поговорим серьезно, Ула. Ты знаешь, что в
отличие от отца я не любительница читать нотации...

— Только этим и занимаешься.

— Придержи язычок. Я по-матерински предостере-
гаю тебя. Ты хороша собой...

— Не просто хороша, а красива. Так твердит твой
Пер.

— Тем более надо беречь свое достоинство. Дур-
нушке опасаться нечего, если она и оступится — никто
не поверит. Злословье липнет к таким, как ты. А вокруг
тебя, я давно заметила, вьется рой ухажеров.

— Фи, как ты вульгарно выражаешься, ма. Не уха-
жеров, а поклонников.

— Ладно, поклонников.

— Еще точнее — обожателей.

— Так вот, будь с ними осторожна, не давай повода
для сплетен.
— Примерно в таких же выражениях поучал меня
отец. Только он добавил: не запятнай славный род Ка-
пулетти. Можете не беспокоиться, не такая уж я дура.
И замуж выйду за вашего любимчика Пера. Сказать
тебе честно, мне вообще все равно, за кого выходить.
Все они в нашей компании на одно лицо — самовлюб-
ленные, холеные, как пироги слоеные.

— При чем тут пироги?

— Слоеный пирог возьмешь в руки, он и рассы-
пается.

Мать покачала головой.

— Ты у нас с детства любила мудрствовать. <.»

— Ничего не поделаешь, вы же меня объявили вун-
деркиндом, вот я и напрягла свой умишко. От меня все
вечно ждали какой-нибудь выдумки, чтобы можно бы-
ло восхититься: ах-ах, какая девочка, вы только послу-
шайте, что она говорит.

— Ты и была вундеркиндом. В шесть лет решала
уравнения, как орешки щелкала. А в пятнадцать дед
ухитрился втолковать тебе свое суперисчисление, кото-
рое и взрослым-то нелегко уразуметь.

— Видишь, а ты сетуешь, что я не сдала зачета.

— Так то было в детстве, теперь ты, признайся, хо-
дишь в середнячках. Впрочем, не всем Капулетти быть
гениями. Я хочу, чтобы ты разумно устроила свое буду-
щее. И Тибор будет рад, он души не чает в Пере.

— Сделаем приятное и моему братику, что нам сто-
ит! — с ехидством сказала Ула. Мать погрозила ей
пальцем.

В наступившей тишине четко прозвучало очередное
сообщение телекомментатора. Он рассказывал о дости-
жениях экспериментальной агролаборатории в Северном
нагорье. Впервые удалось вырастить в этом суровом
климате, в зоне мерзлоты теплолюбивые маки. Ка-
мера показала горный склон, усеянный нежными пур-
пурными цветками с черными крапинками. Это пламе-
неющее колышущееся полотно эффектно контрастирова-
ло с убеленными снегом вершинами, видневшимися на
заднем плане. Благодаря скраденному расстоянию крас-
ное и белое, символы полярных ликов природы, мирно
соседствовали на экране, создавая ощущение внутренне
напряженной гармонии.

— Как ты думаешь, мама,— неожиданно спросила
Ула,— может мата полюбить агра?
— Безумная мысль! Почему опа пришла тебе в го-
лову? — Мать пытливо заглянула в глаза дочери.

— Сама не знаю. Эти маки так восхитительны!

— Даже не знаю, что тебе сказать. Агры тоже, ко-
нечно люди, но между нами пропасть. О чем ты могла
бы говорить с агром, как объясняться в любви — с по-
мощью апа?

- Я не о себе, мама.

— Разумеется. Ты спросила, я и рассуждаю. Кроме
того, есть ведь и такое понятие, как профессиональная
гордость. Мы, Капулетти, никогда не были снобами, но
не забывай, что матам сама природа судила быть пер-
выми среди равных. Мы делаем самое важное, на что
никакой другой клан неспособен. Пятьсот лет...

Ула взглянула на экран. Маки исчезли, теперь там
мчались всадники, и все они, стройные, широкоплечие,
с широкими скулами и синими глазами, походили на
Рома. Она встряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Ладно, мама, забудь об этом.

Из передней донеслось хлопанье дверей, громкие
голоса, в комнату шумно ввалился Тибор с приятелями.

— Послушай, сестренка,— закричал он с порога,—
Пер не может без тебя и дня прожить. У нас бы-
ла блестящая перспектива на вечер. Но этот влюблен-
ный красавчик до того надоел своим нытьем, что при-
шлось воротиться. Приголубь его, не то он совсем рас-
киснет!

— Что за лексикон, Тибор! — возмутилась мать.

— Прошу прощения, синьора Капулетти, это все па-
губное влияние улицы.— Он сделал шутовской поклон,
а затем подхватил мать на руки и стал кружиться по
гостиной, не обращая внимания на ее протесты. Все при-
выкли к сумасбродствам Тибора. Ула скомандовала ро-
ботам подать ужин, и началось веселое застолье.

Пер глаз не сводил с Улы и был окрылен тем, что
на этот раз она держала себя с ним не с обычным сво-
им капризным кокетством, а отзывчиво и ласково. За
полночь разгоряченные молодые люди отправились гу-
лять в соседний парк. Тибор заявил, что он не намерен
терять даром оставшееся до утра время, и торжествен-
но поручил Перу проводить сестру домой. Они долго
ходили по пустынным аллеям, опавшие листья шурша-
ли под ногами, в лунном свете лицо Пера приобрело
особую одухотворенность, он вдохновенно говорил о сво-
их чувствах, Ула была заворожена его изящными и от-
точенными формулами; повинуясь порыву, она поцело-
вала своего нареченного.

А потом, когда после долгого прощания у подъезда
Пер ушел, из темноты навстречу ей шагнул Ром. Ула
не видела его лица, но сразу узнала по фигуре.

— А, это ты,— сказала она устало, не удивляясь,
словно ждала этого позднего посещения.

Заверещал ап, и сердце Рома дрогнуло. Тысячу раз
на протяжении томительного караула у ее дома он пе-
реворачивал на губах те единственно верные слова, ко-
торые должен был сказать Уле. Не надеясь встретить
мгновенный отклик, он не ждал и такого холодного без-
различия. А тут еще проклятие разноязычности. Ром
совсем растерялся.

— Я проходил мимо твоего дома... — начал он неук-
люже.

— И решил заглянуть на огонек,— закончила она
за него язвительно.— Ты всегда прогуливаешься в на-
шем районе в предрассветный час?

Ром вспыхнул от стыда.

— Ладно,— сказал он грубо,— не задавайся. Конечно,
я здесь не случайно. Мне хотелось с тобой поговорить,

— О чем?

— Обо всем на свете.

— Что ж, говори, я слушаю.

— Как-нибудь в другой раз. Уже поздно.

— Вот именно. Ты давно сторожишь меня?.
Он кивнул.

— И видел, как мы выходили?

— Да. Кто эти парни?	д

— Мой брат Тибор и его приятели.

— А тот развязный херувим?

— Не смей отзываться так о моих друзьях!

— Извини.

— Его зовут Пер.

— Пер,— повторил Ром,— и имя у него приторно-
красивое. Мне он не понравился.

Она надменно усмехнулась.

— Важно, что он нравится мне.

— Это невозможно,— возразил Ром нарочито без-
апелляционным тоном.— Такая девушка, как ты, не
может быть благосклонна к этому лощеному субъек-
ту.— Не отдавая себе отчета, он пытался вывести ее
из состояния оскорбительного равнодушия. И достиг це-
ли. Улу передернуло. Она шагнула вперед, так что они
оказались лицом к лицу, и, в упор глядя на него злыми
глазами, выговорила звенящим от напряжения голосом!

— Уж не ты ли будешь указывать, с кем мне во-
диться?	••

— Я! — ответил Ром и прикоснулся губами к ее гу-
бам. В тот же миг Ула с силой ударила его по щеке.
Переполненная негодованием, она секунду искала сло-
ва, чтобы ущемить его побольнее, и нашла их:

— Наглый агр!

Ром и бровью не повел. Он улыбался. Тогда Ула еще
раз его ударила.

— Уходи отсюда и не смей преследовать меня!

Ром отрицательно покачал головой.

— Я расскажу Тибору, и тебе не поздоровится.

Он пожал плечами.	J

Ула ударила его в третий раз.

Ром продолжал улыбаться.

Плача от бессилия и досады, она повернулась и по-
шла к дому. И опять Ром испытал то ощущение невоз-
вратимой потери, с каким глядел ей вслед в бухточке.

— Еще секунду.— Надлом, прозвучавший в его голо-
се, заставил ее остановиться. — Слушай, Ула, я несколько
раз объясниться... что-то понимание... жизнь в переломе...
Меня ослепили... Могу не без тебя...

Ей стало страшно от этого бессвязного лепета.
Страшно и безумно жаль его. Уж не свихнулся ли окон-
чательно этот странный парень, и не она ли тому ви-
ной? Кляня себя за бессердечие, Ула пыталась вникнуть
в смысл этого бреда, если в нем вообще был какой-то
смысл. И вдруг осознала, что происходит: ап молчал,
Ром изъяснялся на ее родном языке.

Это открытие безмерно ее поразило. Ула ощутила,
как волна сочувствия, сострадания, симпатии заливает
все ее существо. А Ром, исчерпав запас выученных им
формул, повторял самую важную, венчающую его при-
знание:

— Люблю тебя! Люблю тебя! Люблю тебя!

Ула не могла выговорить ни слова из-за душивших
ее слез. Она взяла Рома за руку и его ладонью удари-
ла себя по щеке так сильно, как только смогла. Ром,
застигнутый врасплох, не сумел помешать ей. От отдер-
нул руку, приложил ладонь к сердцу и замер, потря-
сенный.

А Улы уже не было. Скрипнули двери, в последний
раз мелькнуло ее белое платье.
«Какой смешной,— думала Ула, пробираясь в свою
комнату,— он выучил формулы, которые каждый мат
знает с годовалого возраста!»

«Как хорошо жить на свете,— думал Ром,— и ка-
кая это замечательная штука — знать математику!»

5

Нет у гермеситов более излюбленного занятия, чем
следить за буйной игрой в мотокегли. Она изобилует не-
ожиданными перепадами и создает возможности для
хитроумных тактических маневров. Зрители здесь не
просто заинтересованные наблюдатели, они могут непо-
средственно влиять на ход поединка. А если к тому же
состязаются команды разных кланов, то на трибунах
кипят гомерические страсти.

Представьте покрытую асфальтом площадку разме-
ром с футбольное поле, по которой на мотоконьках со
скоростью до 50 километров в час носится двадцать
спортсменов — по десять с каждой стороны. Вдоль
кромки тянется невысокий барьер с отверстиями — по
числу кресел на трибунах — для запуска небольших
мячей, похожих на теннисные. В подлокотник каждого
кресла вмонтирована кнопка: нажав па нее, зритель при-
водит в действие автомат, выстреливающий мяч на пло-
щадку, причем ему дается право сделать это только
один раз. Мячи летят снизу вверх, их траектория рас-
считана так, что, не встретив препятствия, они призем-
ляются в нейтральном круге, очерченном в центре по-
ля, после чего считаются выбывшими из дела. Задача
игроков состоит в том, чтобы подхватить мяч на лету,
донести его до стороны соперника и со штрафной чер-
ты метнуть в расставленную па расстоянии полутора
десятков метров кегельную фигуру. На огромных де-
монстрационных щитах ведется счет выбитым каждой
командой кеглям. Правила запрещают подножки, но в
остальном не препятствуют силовой борьбе: игроки мо-
гут отнимать у соперников мячи и толкать их корпу-
сом в момент броска. Во избежание увечий они одеты
в комбинезоны из синтетической губки и такие же шлемы.

Что еще? Самое важное в мотокеглях — это взаимо-
действие игроков с их поклонниками на трибунах, от
сообразительности и сноровки которых в немалой мере
зависит исход схватки. Зритель должен уловить момент
для запуска своего единственного мяча, когда рядом
«свои» и нет «чужих». Опытные болельщики виртуозно
исполняют эту важную операцию, беря во внимание всю
игровую обстановку. У них устанавливается даже неко-
торого рода телепатическая связь со своими любимца-
ми, которые оказываются в нужный момент в нужном
месте. В этом вся соль игры, а впрочем, как считают не-
которые, и самой жизни.

Задолго до универсиады команда агров истово трени-
ровалась на своем загородном стадионе. Был здесь п
Ром, хотя числился в запасных и до последней минуты
не знал, выпустит ли его тренер на площадку. Здесь же
безотлучно пребывал и Сторти, надоедавший своими со-
ветами и бесконечными россказнями о том, как двад-
цать лет назад благодаря его подвигам агры в первый и
последний раз завоевали университетский кубок. Это был
звездный час спортивной карьеры наставника. Похвальбу
Сторти воспринимали с недоверием и шуточками, он от-
нимал у команды уйму времени. Но его чудачества и не-
изменный оптимизм помогали разрядиться после утоми-
тельных упражнений, поддерживать в коллективе атмо-
сферу бодрости и азарта. Сторти, как незаурядный
знаток клановой психологии, был допущен даже к засе-
даниям тренерского совета, правда, с совещательным
голосом.

Аграм удалось выйти в финал, где их противником
должна была стать грозная команда матов, многие го-
ды не знавшая поражений. Как сложится обстановка
на трибунах — здесь оставалось много неизвестного.
Матов, без сомнения, будут поддерживать родственные
им физы и, с меньшей вероятностью, техи и юры. Химы,
те наверняка на нашей стороне. Не совсем ясно с била-
ми: в душе они симпатизируют аграм, однако положе-
ние в турнирной таблице обязывает их желать победы
матам. Что касается филов и истов, то угадать, кому
станет подыгрывать эта публика, почти невозможно —
у них нет твердых принципов, и они болеют, как прави-
ло, за тех, кто им больше понравится на площадке.

— Впрочем, — авторитетно рассуждал Сторти, —
есть-таки одна зацепка. Я имею в виду инстинктивную
настороженность истов и филов в отношении матов, ко-
торых они считают чересчур амбициозными, склонными
нарушать клановое равновесие и узурпировать особые
привилегии. На этом можно сыграть. Если совет мне
доверит, я берусь потолковать со своими коллегами на
историческом и философском факультетах, убедить их
стать на нашу сторону или, на худой конец, придержи-
ваться нейтралитета.

После недолгой дискуссии наставник получил благо-
словение и отправился исполнять свою деликатную дип-
ломатическую миссию. Его напутствовали предостере-
жением проявить предельную осторожность, ибо за
предварительную обработку зрителей команду могли и
дисквалифицировать.

Ром тренировался прилежно, но без особого подъ-
ема. Мысли его витали в заоблачных высях, он жил сла-
достными воспоминаниями о своем последнем свидании
с Улой и предвкушением грядущих радостей любви.
Впрочем, никто, кроме Метью, не заметил происшедшей
в нем перемены, а Мет, как и Сторти, ничем не выдал
своих догадок.

Однажды, правда, случилось так, что новое умона-
строение Рома прорвалось наружу неожиданно для пе-
го самого. Вечером они как обычно собрались в про-
сторной комнате отдыха, где занимались кто чем. В от-
сутствие Сторти компания не клеилась, пока кто-то не
завел разговора о том, что неотступно было у всех на
уме,— предстоящем спортивном поединке. Начали пе-
ребирать игроков соперничающей команды: у кого ка-
кая скорость, кто искусен в перехвате мяча, а кто в
вышибании кеглей, кого надо особенно опасаться. Затем
стали судачить о склонности мотокеглистов-матов к си-
ловой борьбе, граничащей с грубостью и членовреди-
тельством. Наконец верзила Голем заявил, что все ма-
ты — сволочи и их можно привести в чувство, только
действуя по принципу: зуб за зуб.

— При чем тут все маты? — вырвалось у Рома.—
Если в команде собрались хамы, это не значит, что весь
клан плох.

Наступило минутное молчание. Реплика Рома в на-
каленной агрошовинизмом атмосфере многим показа-
лась вызывающей. У Голема на лбу задвигались мус-
кулы, выдавая напряженное умственное усилие: принять
ли слова Рома за неуместную шутку или объявить их
изменой и подстрекательством к поражению, или, еще
проще, дать ему по шее?

В конце концов Голем сказал угрожающим тоном:

— А я утверждаю, что все маты дрянь!

— А я не согласен,— спокойно возразил Ром.

Голем побагровел.

— Так па кой черт нам в команде агенты противни-
ка! — взревел он.— Ступай к своим возлюбленным матам,
поклонись им в ножки. Может быть, они тебе в награду
поручат мячи подбирать!

Тут уж Ром не выдержал, вскочил, готовый кинуться
на обидчика с кулаками, хотя их весовые категории были
Двно несоразмерны. К счастью, вмешался Метью. Он ска-
зал, что негоже затевать ссору перед ответственной игрой,
их учат уважать другие кланы, хотя это, естественно, не
должно противоречить здоровой спортивной злости. Тут
примирительно загалдели другие, петухов, стоявших в
бойцовской позе, развели, и все разбрелись по спальням.

Но осадок на душе у Рома остался. Как ни странно,
он не столько негодовал на Голема, к которому вообще
относился со снисходительным пренебрежением, сколько
удивлялся самому себе, тем разнообразным сдвигам, ко-
торые породило в его сознании чувство к Уле. В нем
шевельнулся страх: рушился прочный и обжитой мир
привычных представлений, усвоенных с детства. На их
место заступали другие, неясные еще ему до конца. Пе-
рекройка эта была одновременно интригующей и пугаю-
щей. Кто знает, куда она может его завести? Ром с ус-
мешкой подумал о себе: я как ребенок, который тянется
ручонками к незнакомому предмету, по готов в любую
секунду отдернуть их и бежать в укрытие, к маминой
юбке.

На следующий день объявился Сторти, с несколько
помятой после бессонной ночи и обильных возлияний фи-
зиономией, но беспредельно довольный собой. Он под-
мигнул шумно приветствовавшей его команде и поспеш-
но проследовал в кабинет тренера, как гонец, обязанный
в первую очередь ознакомить всех с экстренным прика-
зом главнокомандующего. Спустя десять минут он вышел
оттуда с гордо поднятой головой, будто только что был
награжден орденом. Дружно насевшим на него игрокам
наставник заявил, что не имеет права разглашать
результаты своей миссии. Однако из его прозрачных на-
меков через пять минут все поняли, что Сторти удалось
заручиться твердым обещанием университетских общин
филов и истов помогать аграм. Эта весть необычайно во-
одушевила команду; Голем, расчувствовавшись, даже
сжал Рома в железных своих объятиях и шепнул на ухо,
что, если завтра маты будут повержены, он согласится
не считать их сволочами.

И вот день настал. Под рев трибун две команды вы-
катились на поле и заняли места друг против друга.
В своих цветастых пушистых костюмах мотокеглисты
выглядели на редкость импозантно. Трибуны были запол-
нены до отказа — здесь присутствовали едва ли не все сту-«
денты Университета и, разумеется, родители игроков.
В почетной ложе восседали ректор и прочее начальство.
Девушки сияли улыбками и яркими туалетами, у многих
в руках были букетики фиалок.

Игра началась в быстром темпе. Уже на первых се-
кундах отличился Голем. Подхватив удачно выстрелен-
ный болельщиком мяч, он резкими поворотами своего
мощного туловища разбросал соперников, на предельной
скорости пролетел сквозь всю площадку, в последний мо-
мент ловко увернулся от защитника и точным броском
выбил без остатка кегельную фигуру. Этот подвиг вызвал
шквал аплодисментов, какая-то девица, под стать Голему
по габаритам, кинула ему цветы. Гигант поднял их, подъ-
ехал к барьеру и послал даме своего сердца воздушный
поцелуй. Пока он любезничал, ведущий игрок матов, ко-
торого Голем должен был опекать, спокойненько перехва-
тил пару мячей, прорвался к воротам агров и вывел свою
команду вперед.

— Так всегда с этим самовлюбленным оболтусом! —
выругался тренер и принялся неистово грозить Голему
кулаком. Когда тот наконец обернулся и увидел, что про-
исходит, он с такой яростью рванул с места, что потерял
равновесие и под хохот зрителей катился чуть ли не до
противоположного барьера.

.Игра шла с переменным успехом, но мастерство матов
начало сказываться. Их команда напоминала великолеп-
ный механизм, в котором все слажено и выверено до ме-
лочей. Особенно искусны они были в передаче мяча сво-
им товарищам, занимавшим более выгодное положение
для броска, да и били по кеглям куда точнее. Был ли
этот глазомер следствием неустанных упражнений или
происходил от врожденной склонности к точному расче-
ту — оставалось загадкой. Во всяком случае, к концу вто-
рого тайма их преимущество стало подавляющим.

Правда, рассвирепевший Голем чуть было не пере-
ломил ход борьбы. Окончательно махнув рукой на прави-
ла, он начал таранить соперников, нагнал на них страху
и, воспользовавшись замешательством в их рядах, почти
сравнял счет. Но кончилось это плачевно: после двух
строгих предупреждений эдил удалил его с поля.

Что ж,— со вздохом сказал тренер,— выходи, Ром,
попытай счастья.
Прозвучало это так, как если б он сказал: «Иди,
больше некому». Напутствуемый столь пренебрежитель-
ным образом, Ром выкатил на площадку в отвратитель-
ном настроении и вяло включился в игру.

Вдобавок судьба уготовила ему странное испытание.
Подхватив мяч, Ром прибавил скорость и понесся к во-
ротам матов, по путь ему преградил рослый и быстрый
полузащитник вражеской команды. Ром попытался обой-
ти его, тот разгадал маневр, и они сошлись. Оставалось
вступить в силовую борьбу, он напряг мускулы и вдруг
узнал в своем сопернике Тибора. «Ее брат!» — пронеслось
в голове Рома. «Ну и что, не отдавать же ему мяч»,—
возразил он сам себе с раздражением. «Ее брат!» —по-
вторил первый голос. «Наглый, самоуверенный мат!» —
ответил второй. «Ее брат!» —«Вон он как усмехается,
убежден, что возьмет верх!» — «Ее брат!!»...

Этот внутренний спор, длившийся долю секунды, па-
рализовал его волю. Тибор вырвал у него мяч и, насме-
хаясь над тем, что он принял за испуг соперника, наро-
чито не спеша покатил вышибать кегли. На трибунах
раздался свист: зрители не прощали трусости.

Кровь бросилась Рому в лицо. Горя от стыда, он кру-
то развернулся и кинулся вдогонку, выжимая из мото-
копьков всю прыть, на какую они были способны. На-
стигнув ничего не подозревавшего и уже забывшего о
нем Тибора, он схватил его за плечи, развернул к себе
лицом, вырвал мяч и напоследок сильно толкнул корпу-
сом. Застигнутый врасплох, тот не удержался на ногах,
перекатился несколько раз по бетону, с шумом ударился
о барьер и остался лежать недвижимым. К нему заспе-
шили врачи. Однако правила нарушены не были и эдил
не остановил игру. Ром без препятствий добрался до цели
и выбил свою первую фигуру.

Ему не рукоплескали. Как бывает в таких случаях,
публика сочувствовала потерпевшему, который к тому же
мужественно шел грудью па грудь, а был повержен напа-
дением из-за спины.

Понурив голову, почти отказавшись от участия в игре,
Ром медленно катил вдоль барьера. Случилось так, что
хуже невозможно придумать. Он оскорбил Улу, изувечил
ее брата, и все из-за каких-то треклятых кеглей. Вдоба-
вок теперь его будут считать трусом.

До конца игры оставалось две минуты. Зрители нача-
ли подниматься с мест.

Неожиданно на весь стадион прозвенел девичий го-
лос:
— Держи, Ром!

Он поднял голову и прямо над собой увидел Улу.
Она вспрыгнула на сиденье, обеими руками указывая ему
на летящий в воздухе мяч. Ром почувствовал, что у него
вырастают крылья. В невероятном прыжке он достал
мяч, ухитрился приземлиться на коньки и стремительно
помчался вперед, делая зигзаги, чтобы уйти от преследо-
вателей. Его бросок решил исход матча.

Радостные, окружили Рома товарищи, Сторти ти-
скал его в объятиях, Голем с десяток раз подбросил в
воздух, даже суровый тренер ласково потрепал по затыл-
ку. Им торжественно вручили хрустальный кубок, а за-
тем Рому, как поставившему победную точку, команда
доверила право исполнить древний обряд: избрать коро-
леву стадиона. Не сомневаясь, что эта честь выпадет на
долю одной из них, юные агрянки начали прихораши-
ваться.

Медленно двигался Ром вдоль барьера с венком из
живых цветов в руках, вглядываясь в лица зрительниц.
Вот он, ко всеобщему удивлению, миновал сектор, заня-
тый аграми; там зашептались: может быть, не успел
сделать выбор и пойдет на второй крут? Нет. Уверенно
подкатив к одному из следующих секторов, он снял конь-
ки, перепрыгивая через ступеньки, поднялся к месту, где
сидела Ула, остановился перед ней и произнес традицион-
ную формулу:

— Объявляю тебя, Ула Капулетти, королевой этого
стадиона до следующих университетских игр!

Среди матов и агров царило смятение. Зрители из
других кланов, не разобравшиеся в происходящем, бурно
приветствовали новую королеву. Зазвучал гимн.

Стоя навытяжку, ректор схватился рукой за грудь.

— Что с тобой, дорогой? — спросила его жена.—
Не принимай близко к сердцу эти дурацкие мотокегли.

— Да понимаешь ли ты, что случилось!— возразил он
трагическим тоном.— Впервые за пятьсот лет победитель
избрал королевой девушку из чужого клана!

6

Профессор Чейз был самым молодым не только на
своем математическом факультете, ио и во всем универ-
ситете. Иные звали его везунчиком, но крайне неспра-
ведливо. Происходя из семьи рядовых матов, не распола-
гая ни знатными предками, ни связями, он пробился в
люди благодаря своему упорству и фанатической пре-
данности клану. Поговаривали, что ему уже уготована
кресло ректора, а сей престижный пост мог послужить
трамплином для дальнейшего продвижения. Прекрасное
доказательство того, что у гермеситов каждому дан шане
сделать карьеру, были бы талант да желание работать.

— Сила нашей науки,— вразумлял он своих студен-
тов,— то исключительное место, какое она занимает в
пантеоне гермеситских знаний, предопределено ее уни-
версальным характером. Например, задачи для простей-
шего уравнения гиперболического типа... — он быстро
набросал на доске формулу:

d2u 2 d2u
dt2 dx2

^..полученного для описания свободных колебаний одно-
родной среды, оказываются применимы для описания
широкого круга волновых процессов акустики, гидродина-
мики, многих других областей физики. Забегая вперед,
£кажу, что математические модели пригодны для про-
никновения в природу всех других форм движения мате-
рии — химической, биологической и социальной, посколь-
ку они позволяют учитывать и сопоставлять совокуп-
ность не только количественных, но и качественных
признаков. Последние, с помощью установленных коэф-
фициентов, переводятся на язык точных цифр и таким
образом приобретают измеримость. Математика, друзья
мои, это истинная королева наук, милостиво одаряющая
своих подданных.

Сделав паузу, чтобы насладиться произведенным эф-
фектом, Чейз продолжал:

— Вернемся, однако, к нашей сегодняшней теме. Речь
идет об измерении отношения жизни заряженного Д-ме-
зона к времени жизни нейтрального Д-мезона с целью
определить силы, действующие на очарованность, и си-
лы, действующие при изменении очарованности на
странность...

Чейз заметил, что Ула не слушает его, устремив меч-
тательный взгляд в окно. Молодой профессор испытывал
злорадное удовлетворение всякий раз, когда мог унизить
этих счастливчиков, от рождения получающих все, чего
простым смертным приходится добиваться каторжным
трудом.

— А нашу королеву стадиона,— сказал он с издев-
кой,— видимо, не очень интересует ничтожный предмет,
о коем я трактую. Уж не очарована ли она странным аг-
ром, который ее увенчал?

Ула вспыхнула.

Довольный своим каламбуром, Чейз не унимался.

— Вот, пожалуй, единственный случай, не поддаю-
щийся всесильной математической логике. Мата кидает
мяч агру, сбившему с ног ее брата. Агр в ответ корону-
ет ее. Задачка из сферы иррациональных уравнений...

Ула выбежала из аудитории.

— Профессор,— поднялся Пер,— извините, но вы ве-
дете себя возмутительно. Никто не давал вам права
оскорблять людей.— И вышел за Улой. Еще несколько че-
ловек молча последовали за ним.

Чейз растерялся, почувствовав, что па сей раз перег-
нул палку. Разумней было бы не связываться с этими
Капулетти: знатные роды цепко держатся друг за друга,
у него могут быть неприятности. А впрочем, его не так
просто выбить теперь из седла. Плевать он хотел па эту
публику, которая держится на плаву только за счет своих
предков. Ведь они до того обнаглели, что посягают на
устои гермеситского общества! «Это им даром не пройдет,
я такую подниму бучу!» — взбадривал и взвинчивал себя
Чейз.

— А вы хорошо ее отделали, профессор,— прервал его
размышления один из студентов. И сразу посыпались
реплики:

— Так ей и надо!

— Нечего продавать своих!

— Будьте покойны, мы за вас горой станем!..

— Спасибо, друзья,— сказал растроганный Чейз.—
Я не сомневался, что вы истинные маты.—К нему пол-
ностью вернулась обычная самоуверенность.— Мы суме-
ем защитить свой клан. А сейчас давайте продолжим...

Пер догнал Улу уже за университетской оградой и
схватил ее за руку.

— Подожди, успокойся.

— Оставь меня! — Она вырвала свою руку.

— Не обращай внимания па этого выскочку, оп ведь
не может простить нам происхождения.

— Чейз опозорил меня. При всех сказать такое — да
как он смел!

— Хамство, конечно, по где ему взять хорошие ма-
неры? А скажи мне, зачем ты это сделала?

— Что именно?

— Ну, кинула мяч агру.
— Мне так захотелось.

— Назло Тибору? Он тебе чем-нибудь досадил?

— Ничего подобного.

«Женское своенравие»,— подумал многоопытный кра-
савчик Пер.

— Ладно, ничего не бойся,— сказал он покровительст-
венно,— скоро мы поженимся, и все забудется.

— Ты уверен? — спросила она с иронией, которой
Пер не уловил.

— Еще бы! — воскликнул он с жаром.— Да кто по-
смеет подумать дурно о моей жене! Если такие найдут-
ся, мы с Тибором живо приведем их в чувство.

— Я не о том. Ты уверен, что мы поженимся?

Он с удивлением взглянул на нее.

— То есть как?

— А так. Я ведь тебе не давала согласия.

— Опять капризы,— сказал он с раздражением.—
Ладно, не ломайся. Ты еще в школе мне проходу нё
давала.

— Не скрою, ты мне нравился. Но теперь с этим кон-
чено.

— Позволь, не далее как неделю назад в парке...

— Можешь не напоминать. Я говорю: кончено.

— Что ж, выходит, Чейз прав, и ты действительно
очарована этим агром, как его звать, Ром, что ли?

— Это тебя не касается.

— Послушай, девочка, мне тебя жаль. Ты сообража-
ешь, что делаешь? Агр и мата — хороша пара! —Он
желчно рассмеялся.

Она повернулась и пошла.

— Опомнись, ты себя погубишь!

Ула не отозвалась. Тогда он забежал вперед и заго-
родил ей дорогу.

— Извини за грубость. Ты знаешь, я избалован жен-
ским вниманием, от этого мое фанфаронство... Но я
люблю тебя, никогда не сомневался, что мы с тобой рож-
дены друг для друга. И тут вдруг — как обухом по голове.

— Переживешь, Пер,— сказала опа мягко.

— Я убью себя!

— Переживешь. И утешишься. Останься моим дру-
гом, мне так нужна сейчас дружеская рука.

— Нет и нет. Мы обручены. Твои родители не позво-
лят поломать уговор. И Тибор... Если ты не образумишь-
ся, я всех натравлю на тебя!

— Не грози,— сказала она устало.— Мне и так
страшно.
Эти слова поразили Пера. Он стоял опустошенный,
растерянный и, когда Ула тронулась с места, не пытался
больше ее остановить.

Мать встретила Улу неласково.

— А, королева явилась!

— Как Тибор? — спросила Ула.

— Лежит. Пойди полюбуйся, как твой агр отделал
брата. Может быть, совесть у тебя, наконец, заговорит.

Ула, едва сдерживая слезы, прошла к Тибору. Во-
преки ожиданию он неплохо выглядел и был в обычном
для себя веселом настроении.

— Сестренка пришла проведать умирающего? А я,
как видишь, в полном здравии.

— Правда, Тибор?

— Так, ерунда, остались синяки.

—И ты на меня не сердишься?

— С чего ты взяла? Ну, порезвилась, подкинула мяч
агру, за что и была коронована. Да я рад за тебя, и твой
агр, видно, совсем неплохой парень.

— Тибор,— она прижалась щекой к его груди,— ты
меня воскрешаешь!

— Честно говоря, я принял его за пентюха, а у не-
го, оказывается, есть характер. Конечно, ты понимаешь,
будь я настороже, ему никогда бы со мной не сладить.

— Конечно, братец, ты самый сильный и ловкий иг-
рок в Университете.

— Смеешься?

— Нет, я совершенно серьезно.

— А почему у тебя глаза заплаканы? — Он взял ее
за подбородок, пытливо всматриваясь.

— Так... — Она отвернула лицо.

— Ну, ну, мне ты можешь признаться.

Ула расплакалась, и Тибор принялся ладонью выти-
рать с ее щек слезы, поглаживая другой рукой по спи-
не.— Успокойся, ничего ведь страшного не случилось.

— Ты не представляешь, как он меня при всех...

— Кто он? Объясни толком.

— Профессор Чейз.

—А, этот выскочка... Что же Пер, неужто он за тебя
не заступился?

Она достала платок, начала приводить себя в порядок.

— Не знаю, я убежала, и Пер догнал меня на улице.
Он настаивал, чтобы мы скорей поженились.

— И правильно. Все пересуды на твой счет разом
прекратятся.
— Тибор,— сказала она просительно,— не сердись, но
я не могу выйти за него замуж.

— Как это? — Он приподнялся в кровати.—Что между
вами произошло, поссорились?

— Ничего. Просто я его не любдю

Он присвистнул.

— И давно ты это поняла?

Она кивнула.

— Послушай, Ула, не знаю, как мать с отцом,
а я буду последний, кто станет тебя понуждать к этому
браку. Я вообще нахожу идиотским обычай с детства на-
вязывать суженых. Слава богу, меня они не удосужились
оженить по своей прихоти! Но мне всегда казалось, что
он тебе нравится. Может быть, это простая размолвка?
Помиритесь. Хочешь, я поговорю с пим по-мужски?

— Нет, Тибор, ничего не получится.

— Скажи мне честно, уж не влюбилась ли ты в кого
другого?

Она промолчала.

— Ладно, не буду пытать.

Ула с благодарностью подумала, что у ее буйного и
взбалмошного брата, грубого в своем прямодушии, хва-
тило такта не ворошить ее смятенные чувства. И тут же
сделала еще одно открытие: у него хватило проница-
тельности понять, что с ней происходит.

— В конце концов, найдешь другого, все мы примерно
одинаковы,— философски заметил Тибор.— Единствен-
ное, что я тебе скажу: не забывай о своем клане, без
него не проживешь.— И после небольшой паузы вдруг
спросил:— А все-таки, почему ты подбросила ему мяч?

— Сама не знаю, затмение нашло... Хотя, может быть,
из жалости. У него был такой растерянный вид, когда ты
его атаковал.

— А-а... — протянул Тибор.

Раздался стук, дверь отворилась, па пороге появился
Капулетти-старший.

— Привет, дети. Тибор, я заберу у тебя Улу, мне надо
с ней поговорить.

В отцовском кабинете Ула забралась па мягкую ши-
рокую софу, поджав под себя ноги. Это было ее излюб-
ленное местечко, в детстве она проводила здесь целые
часы, листая популярные издания по математике и из-
редка поглядывая на отца, склонившегося пад завален-
ным рукописями письменным столом. Время от времени
он прерывал свое творчество, чтобы пофилософствовать с
дочкой на отвлеченные темы. Ула мало что понимала, но
ей нравилось чувствовать себя взрослой, и она важно ки-
вала, как полагается солидному собеседнику. Мать, за-
ставая их за этим занятием, выговаривала мужу, чтобы
он не забивал ребенку голову всякой чепухой, а лучше бы
преподал ей элементарные правила поведения. Капулет-
ти протестовал, доказывая, что детский ум — это чистая
доска, на которой с самого начала следует записывать
вечные истины: пусть они недоступны ей сейчас, зато
когда-нибудь обязательно воскреснут в памяти и сослу-
жат свою службу, а без такого фундамента математиче-
ской культуры ничего путного из нее не выйдет. Он
нервничал, срывал и вновь водружал на нос гигантские
роговые очки, но в конце концов махал рукой, усажи-
вался за стол и через секунду забывал и Улу, и все на
свете.

Ах, как давно минула эта безмятежная пора, как
сложно стало жить!

Капулетти долго мялся, перебирал бумаги, а Ула, не
желая помочь, бесстрастно следила за ним своими боль-
шими оранжевыми глазами. Только легкое дрожание век
выдавало владевшее ею беспокойство.

— Видишь ли, девочка, в жизни бывают моменты...—
начал он, запнулся и решил подойти с другого конца.—
Я никогда не воспринимал тебя как несмышленыша, ко-
торого надо учить жизни. Ты взрослая девушка и умни-
ца, ты поймешь.

И опять он растерялся, ощущая на себе ее присталь-
ный сосредоточенный взгляд. Капулетти отвернулся и
продолжал, уставившись в потолок:

— Словом, я просто передам тебе содержание разго-
вора, который состоялся у меня сегодня с ректором...

Приветствие ректора сразу его насторожило.

— Проходите, Капулетти, всегда рад вам и очень со-
жалею, что на сей раз беседа у нас пойдет о неприят-
ных вещах.— Он пригласил гостя сесть, нервно поправил
галстук, взлохматил пятерней свои пышные седые во-
лосы.

— Я хочу прежде всего знать, как вы сами оценивае-
те происшествие на стадионе?

— Что вы имеете в виду? — осведомился Капулетти.

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду — пове-
дение вашей дочери и то, что за этим последовало.

— Я не нахожу в нем ничего предосудительного.
— Вот как? Более чем странно. Мата демонстративно
отдает свой мяч юноше из другого клана, а тот всена-
родно увенчивает ее короной. И вы находите, что это в
порядке вещей?

— Ну, может быть, несколько необычно, не более того.

— Поразительно! — Ректор всплеснул руками.— Не-
ужели я должен разъяснять вам, почтенному человеку,
что наше благосостояние покоится па системе профессио-
нальных кланов?

— Мне это известно. Но мне известно также, что
между кланами должно существовать полное равенство.
И потом, почему мимолетный каприз своенравной дев-
чонки (это место из своей беседы с ректором Капулетти
со свойственной ему деликатностью отредактировал)
должен потрясти нашу систему? Хороша она была бы,
если б подобные пустяки могли нанести ей ущерб.

— В том-то и дело, что все начинается с пустяков! —
воскликнул ректор.— Да поймите же вы: это не случай-
ный эпизод, за ним стоит нечто серьезное. Впрочем, вам
неизвестны некоторые факты, и мне следовало, конечно,
сразу вас с ними ознакомить. Так вот, слушайте: профес-
сор агрохимии Вальдес обнаружил, что этот агр, его зовут
Ром Монтекки, штудирует азы математики. Видимо, ему
удалось выкрасть учебник.

Капулетти побледнел.

— Вы хотите сказать...

— Делайте выводы сами. Он явно влюблен в вашу
дочь и ищет способа с ней сблизиться. Ясно как дважды
два, говоря вашим языком.

— Ну, эго еще ничего пе значит. Ула разумная де-
вушка и настоящая мата, я за нее ручаюсь.

— Хотелось бы верить. Но ее поступок на стадионе
говорит, что она не осталась равнодушной к ухаживани-
ям агра. Вы представляете, как это безумное увлечение
может отразиться па ее судьбе? Впрочем, дело не только
в пей и-этом Монтекки. Будучи билом, я мог бы махнуть
рукой, предоставив матам и аграм самим улаживать свои
клановые междоусобицы. Но как ректор я обязан думать
об опасных общественных последствиях этого небывалого
в пашей истории инцидента. Вообразите, что произойдет,
если, следуя их примеру, другие юноши и девушки нач-
нут завязывать любовные отношения с партнерами из
чужих кланов, да вдобавок возьмутся осваивать их язы-
ки, пренебрегая собственной профессией? Результатом
может стать только деградация профессиональной куль-
туры, застой производства, распад налаженного социаль-
ного механизма, нравственное разложение, всеобщее оди-
чание! Вот куда ведет ниточка от безобидного на первый
взгляд... гм... контакта между матой и агром.— Потрясен-
ный нарисованной им гнетущей картиной, ректор вновь
взлохматил свою шевелюру. И поторопился выложить еще
один пришедший на ум аргумент.— Понимаете, в течение
пятисот лет аграм или билам, не говоря уж о матах, не
приходило в голову, что можно искать себе пару впе
своего клана. А раз появившись, такая мысль начнет не-
избежно расползаться. Дурной пример, как известно, за-
разителен.

Капулетти сидел окончательно подавленный.

— Что вы от меня хотите? — спросил он наконец.

— Примите меры, чтобы не допустить никакого обще-
ния вашей дочери с Ромом. Я, естественно, потребую того
же от его отца. Он занимает видное место в общине аг-
ров — олдермен или нечто в этом роде. Не сомневаюсь,
что Монтекки не меньше нас с вами заинтересован удер-
жать сына от безрассудства, которое грозит испортить
ему жизнь.

— Но как?

— Это^уж ваше дело. Раскройте ей глаза, пристыди-
те, на худой конец посадите под замок. Да, помнится,
у нее есть суженый — так ожените их без промедления.

— Я подумаю,— сказал Капулетти, поднимаясь.

— Думайте, только советую не терять времени. Лю-
бовь — это как раковая опухоль: она дает метастазы, пока
по поразит весь организм.

Капулетти опустил заключительную фразу ректора.
Он все еще смотрел в потолок.

— И что же ты надумал, папочка? — В ее голосе про-
звучала насмешка.

— Может быть, тебе действительно выйти замуж за
Пера?

— Я не люблю его.

Он пожал плечами.

— Стерпится — слюбится. Твоя мать тоже не слиш-
ком любила меня, когда мы поженились.

— Она и сейчас тебя не слишком любит.

- Ула!

— Извини, отец.

Капулетти подсел к дочери, обнял ее за плечи.
— Дай мне совет, скажи сама, как с тобой быть?

Ула улыбнулась, вспомнив старенького школьного
врача: он всегда вежливо спрашивал своих пациентов,
какое им прописать лекарство. А уж если они не знали,
чем себя лечить, кое-как решал сам.

— Знаешь, папа, сажай меня сразу под замок.

— Ты шутишь.

— Нет, не шучу. Иначе вы меня не удержите. Я люб-
лю Рома.

— Опомнись, Ула! — сказал Капулетти, впервые за
все время повышая голос.

— Да, да,—закричала она, разряжая всю накопив-
шуюся за этот сумасшедший день обиду,— люблю назло
твоему ректору, и тебе, и Перу, и Тибору, и всему на-
шему замечательному клану! Это вы заставляете меня
любить его!

7

Олдермен Монтекки был в отвратительном настрое-
нии. Неприятности начались с самого утра, и казалось,
им не будет конца. Он передержал на лице бритвенную
губку, отчего кожа воспалилась и зудела. В гардеробе но
оказалось чистой рубашки. Куда-то запропастилась за-
понка, и пришлось ползать в поисках ее по полу. Новые
ботинки, которые он упрямо пытался разносить, саднили,
и у него было предчувствие, что на большом пальце
правой ноги назревает изрядная мозоль. Выходя в сад,
оп поскользнулся на мокрой после дождя ступеньке, упал
и больно ушиб плечо. Тосты были явно пережарены,
а когда он упрекнул робота за нерадивость, тот, вместо
того чтобы признать вину, надерзил ему, проворчав: «На
всех не угодишь!» Он пригрозил отдать робота на слом и
услышал в ответ, что дело хозяйское, ему жизнь вовсе
не дорога, а вот как они обойдутся без прислужника —
еще неизвестно. И, поворочав своими электронными моз-
гами, ехидно добавил, что нынче цены на роботов под-
скочили вдвое.

В сердцах махнув рукой, Монтекки выскочил на ули-
цу и зашагал обычпым своим маршрутом в управу агров.
Прогулка несколько отвлекла его от мрачных мыслей.
Стояла ранняя весна; воздух был на той нечастой грани,
когда уже не холодно, по еще не жарко; распускались
ночки на деревьях, гомонили птицы, ссорясь из-за уют-
ных местечек на ветках, чтобы их семейства могли с
комфортом провести летний сезон; тонкий, еле уловимый
аромат исходил от аккуратно высаженных вдоль улицы и
только начавших цвести кустов черемухи. Монтекки по-
думал, что пару таких кустов нехудо бы высадить в своем
саду. Пусть этим займутся Ром и Гель, ребята в послед-
нее время обленились.

Вспомнив сыновей, он снова пришел в скверное со-
стояние духа. Вчера олдермен пытался еще раз вразумить
Рома, по из этого ничего не получилось. Парень замкнул-
ся и с полнейшим безразличием воспринял отцовское пре-
достережение. Дальше — хуже. Когда Монтекки спросил
Рома, почему он решил отдать венок девушке из чужого
клана,— Монтекки выяснил: это была некая Ула Капу-
летти,— Ром дерзко ответил, что он уже взрослый и не
обязан отчитываться в своих поступках. Сдержавшись,
отец высказал предположение, что Ром по-рыцарски воз-
наградил Улу за поданный ему мяч. Само по себе по-
хвальное побуждение, но, если эта девица оказывает Ро-
му знаки внимания или даже вешается на шею, ему
следует быть осторожным. Получилось нехорошо, вокруг
них разрастается сплетня, и, если не пресечь ее в заро-
дыше, могут накрутить такое, что потом всю жизнь не
отмоешься.

— Что именно?— спросил Ром.

— Что у вас роман.

— А почему бы и пет?

Кончилось тем, что Монтекки накричал па сына,
пригрозил выгнать его из дома, и тот, хлопнув дверью,
убежал. Вот и деликатничай после этого с детьми! Нет,
здесь нужна твердая рука. Этот болтун Сторти только
сбивает его с толку да водит за нос, обещая подсунуть
Рому некую сногсшибательную агрянку. Нельзя исклю-
чать даже, что наставник втайне потворствует их флир-
ту. Человек он нестойкий, не случайно его чуть не вы-
ставили из Университета.

Несколько утешил Монтекки разговор с младшим сы-
ном. Гель — настоящий агр, преданный своему клану, ему
незнакомы романтические бредни. Он безоговорочно осу-
дил метания брата и обещал отцу принять свои меры. Но
что он может? Мальчишеская похвальба! Все равно при-
ятно найти в сыне единомышленника. А ведь Монтекки,
гордясь Ромом, всегда относился к младшему равнодуш-
но, хотя и корил себя за это. Поди в них разберись!

Правда, и Гель смутил его, заявив, что еще куда пи
шло, если б Ром перетянул свою пассию к аграм: пусть
она предаст свой клан, а пе наоборот. Эта идея явно вну-
шена ему Сторти. Мальчик не понимает, что здесь речь
не о том, какой клан перетянет — вызов брошен самой
первооснове нашего порядка!

Монтекки остановился, обратив внимание на пшенич-
ный колос, случайно взошедший по соседству с кустом
черемухи. Видимо, кто-то обронил зерно, и оно пророс-
ло без помощи человека. Добрый признак, быть в нынеш-
нем году хорошему урожаю. Он сорвал стебелек, береж-
но, чтобы не изломать, уложил его в широкий нагрудный
карман своей куртки: надо будет показать находку кол-
легам.

И опять Монтекки омрачился. В последние дни от-
ношение к нему в управе явно изменилось. Внешне все
обстояло как прежде, никто не заговаривал с ним
о неприятном инциденте, не пытался расспрашивать.
Но это как раз самое худшее. Лучше уж они прямо вы-
ложили бы свои потаенные мысли, засвидетельствовав
тем самым, что ему по-прежнему доверяют, сочувст-
вуют. Вместо этого он ощущал сухость и отчужден-
ность, время от времени ловил на себе косые взгляды.
Похоже, его готовы списать в расчет, не дав объяснить-
ся и оправдаться. Впрочем, может быть, все это ему
только показалось? Он потерял уверенность в себе,
стал мнительным. Увы, есть еще один зловещий при-
знак — вот уже третий день шеф не приглашает его
к себе, а ведь раньше чуть ли не каждый час звал со-
ветоваться или просто так, облегчить душу.

«Теперь меня отошлют на пенсию,— с горечью раз-
мышлял Монтекки,— в лучшем случае затолкнут куда-
нибудь в захолустье, на захудалую агростанцию, где
я буду погребен заживо. Не вспомнят при этом ни де-
сятилетий беспорочного служения делу, ни заслуг пе-
ред общиной. Л признаться честно, разве сам я посту-
пил бы иначе, случись такое с кем-нибудь из сослу-
живцев? Нет, у меня не дрогнула бы рука подписать
приговор своему ближнему. Что же плакаться, неси свой
крест. Порядок должен быть один для всех. Сын за
отца не отвечает, отец за сына всегда в ответе. Говорят,
грехи отцов падают на головы сыновей. Бывает, значит,
и наоборот...»

Не менее мрачны были думы Капулетти. Он не
мог взять в толк, почему судьбе понадобилось выбить
его из привычной жизненной колеи, лишить драгоцен-
ного покоя. До сей поры все в жизни устраивалось са-
мо собой, без особых хлопот с его стороны. Получив
в наследство все, что только может пожелать чело-
век,— безукоризненную родословную, родительскую лас-
ку, классическое воспитание, недюжинные способно-
сти, ранний успех, благополучную семью, дом и сред-
ства, чтобы жить, не заботясь о них, он мог всецело по-
святить себя любимому занятию— игре с формулами.
Сравнимо ли что-нибудь с наслаждением манипули-
ровать неподатливыми символами, искать в хаотиче-
ских сочетаниях букв и цифр сокрытый в них смысл,
приводить в гармонию, чтобы, отгадав загадку, обна-
ружить за ней другую, еще более увлекательную. На-
ходясь в своем доме или институтском кабинете, Капу-
летти чувствовал себя в бесконечной экспедиции, где
приходится взбираться на непокоренные горные пики и
опускаться с аквалангом в морские пучины, ползти
по горячему песку пустынь и пробираться на
ощупь в пещерных лабиринтах. Погружение в этот уди-
вительный мир позволяло ему переживать самые острые
и необычные ощущения, испытывать свою волю и отва-
гу, отчаянно рисковать, повергать коварного врага и
проявлять великодушие.

И вот теперь его насильно отозвали из экспедиции,
извлекли из сферы прекрасных абстракций, бывшей для
него единственной конкретной формой бытия, кинули
в омут обыденной жизни. «За что? Почему именно
меня?!»

О чем я думаю, ужаснулся Капулетти. Какой чудо-
вищный эгоизм, ведь на карте судьба моей дочери,
моей милой, маленькой, ласковой Улы. Бедная девочка!
Захваченная чувством, она потеряла жизненный ори-
ентир. Сейчас на нее набросится всякая шваль, кри-
куны и демагоги, ни на что не способные и потому спе-
кулирующие на своей преданности клану. В последнее
время таких развелось хоть пруд пруди. Иные из них
и суперисчислепия не в состоянии толком уразуметь,
а верховодят в общине матов, пристроившись на теплые
местечки,—кто в управе, кто в различных комиссиях/
Раньше было не так. Тогда считалось само собой раз-
умеющимся, что клан должны направлять лучшие
мозги, какими он располагает. Его отец, хоть и не очень
рвался к власти, был единогласно избран лидером
местной общины, лет двадцать представлял ее в сена-
те. Что-то нарушилось в нашей системе, все кричат о
профессионализме, а профессионалов становится все
меньше.

И опять Капулетти упрекнул себя за то, что сби-
вается на побочные темы. Сейчас он должен думать
тойько об Уле, надо спасти ее от всех и от самой себя,
пусть для этого придется прибегнуть к силе. Может
быть действительно посадить ее под замок, как рекомен-
довал ректор? Жена тоже настаивает любой ценой не
позволить ей встречаться с этим юношей. Но Ти-
бор, пожалуй, прав, надо пощадить нашу Улу и взять
в оборот агра. Капулетти с теплотой подумал о сы-
не,— в этой жизненной передряге он нашел в нем па-
дежную опору. Когда Тибор твердо и логично изложил
ему свой план, он с ходу с ним согласился.

Ром... Что они знают о нем? Для жены нет вопроса:
он агр, и этим все сказано. Но сам Капулетти испыты-
вал к нему двойственное чувство: и естественную не-
приязнь, и какую-то странную симпатию — ведь па-
рень полюбил Улу, ради нее готов принести в жертву
самое дорогое— свою профессию. Само по себе это до-
стойно уважения, говорит о цельности натуры. Но что
нам до него! Можно ведь уважать и робота, пусть толь-
ко знает свое место. Я не желаю ему зла, но он должен
оставить в покое мою дочь.

Возбужденный овладевшей им решимостью и ин-
стинктивно боясь, что порыв скоро иссякнет, Капулетти
бросился к телекому и приказал немедленно соединить
его с олдерменом Монтекки из общины агров. Через не-
сколько секунд на экране появилось волевое скуластое
лицо с тяжелым подбородком и плотно сжатыми губа-
ми. Прищуренные синие глаза смотрели настороженно.
Лицо уверенного в себе человека, знающего, чего он
хочет.

— Олдермен Монтекки?

Последовал утвердительный кивок.

— Я —профессор Капулетти из клана матов.

Опять безмолвный кивок.

— Догадываетесь, почему я решил вас побеспокоить?
Кивок.

— Не думаете ли вы, что нам следует поговорить?
Кивок.

— Желательно, конечно, не по телекому.
Кивок.

— Разумеется, если ваша супруга пожелает...
Монтекки кивнул, не дав договорить.

— Где? — Почувствовав, что ответа не дождаться,
Капулетти сказал: — Я предлагаю ресторан «Вектор».
Это в центре, удобно для обеих сторон.— Что за неле-
пое словечко он употребил, словно речь идет о диц^о-
матических переговорах двух воюющих держав. А впро-
чем...— Согласны?

Агр вновь ограничился кивком и Капулетти выклю-
чил аппарат. Можно представить, как легко будет объ-
ясняться с этим молчальником!

Капулетти подъехали за несколько минут, чтобы
выбрать укромный кабинет, где им не помешают. Да и
не хотелось, чтобы их заметили. В принципе в этом нет
ничего предосудительного, люди разных кланов неред-
ко встречаются на деловой основе. Но уж, конечно, без
жен. А главное — город полон пересудов, фамилии Ка-
пулетти и Монтекки уже завязаны в общественном мне-
нии каким-то интригующим узлом, который должен
быть раньше или позже, так или иначе разрублен. Если
их увидят — пойдет новая волна слухов, их имена будут
трепать самым нещадным образом. Монтекки, вероятно,
на это наплевать, но честь нашего рода...

Капулетти подозвал старого метра-робота, который
прислуживал еще его отцу и на порядочность которого
мог положиться, распорядился подать кофе на четверых,
встретить Монтекки и провести их в кабинет, не привле-
кая внимания посетителей — к счастью, их было немного.

Они сухо раскланялись, обменялись ничего не зна-
чащими дежурными репликами: «Что будете пить?», «Да,
весна ранняя», «У агров начинается горячая пора?» —
и замолкли. Атмосфера была напряжена, как струна, ко-
торая, стоит потревожить воздух неосторожным словом,
лопнет. Синьора Капулетти кидала на мужа вырази-
тельные взгляды, побуждая его взяться за дело, но он
словно язык проглотил. Пришлось ей брать инициативу
в свои руки.

— Давайте говорить начистоту. Мы ожидаем, что
вы немедленно положите конец ухаживаниям вашего
сына за нашей дочерью.

Капулетти чувствовал себя крайне неловко. Но
в конце концов он сам виноват, нечего было тянуть.

Монтекки положил на стол большие натруженные
руки и сказал:

— Мы вас слушаем.

— Мне нечего добавить,— в том же резком тоне от-
ветила синьора Капулетти,— по-моему, я выразилась
достаточно ясно.

— Но позвольте, их двое, почему вы не говорите,
как намерены повлиять на вашу дочь?
— Это ваш сын не дает ей прохода, образумьте его,
заставьте выкинуть из головы свою, смешно сказать,
любовь!

— Зачем вы так,— впервые подала голос синьора
Монтекки.— Что же здесь смешного, Ром, насколько я
понимаю, действительно любит Улу.

Капулетти отметил про себя, что жена Монтекки
назвала детей по именам, а до сих пор о них говори-
лось не иначе, как «ваш сын», «ваша дочь», будто речь
шла о куклах, которыми можно управлять как забла-
горассудится. И еще он подумал, что у Монтекки, в об-
щем, не слишком импозантного мужчины, замечатель-
но красивая спутница жизни. Прямые черные волосы,
разделенные пробором и гладко зачесанные назад,
открывали выпуклый лоб, нос чуть вздернут, кожа на
лице матовая, причем явно не так, как бывает от за-
гара, скорее она мулатка, об этом говорит и легкая
припухлость губ.

Его супруга между тем вспыхнула, как смоляной
факел.

— Позвольте, я не знаю, что там чувствует ваш
сын, мне на это, честно говоря, наплевать. Я требую,
чтобы он перестал ее преследовать. Слышите! Иначе мы
с вами будем разговаривать на другом языке.

— Марта,— попытался урезонить свою половину Ка-
пулетти,— спокойней...

— Оставь меня,— огрызнулась она.— Я не виновата,
что приходится брать на себя мужское дело.

— Не знаю, какой язык вы имеете в виду,— сказал
Монтекки,— мы ведь с вами может объясняться только
с помощью апов.— Капулетти не уловил, то ли он дейст-
вительно простодушен, то ли иронизирует.

— Я имею в виду, что мы будем говорить в другом
месте и вам не поздоровится.

— Почему? — спросил Монтекки тем же тоном.

— Потому что ваш сын не только лишает покоя мою
дочь, его поведение преступно с общественной точки
зрения.

«Забавно,— подумал Капулетти,— моя жена почти
дословно повторяет мысли ректора».

— Я не хочу вас обидеть,— продолжала она,— но
поймите: агр не должен любить мату, и уж в любом
случае не смеет рассчитывать на взаимность. Это про-
тивоестественно.
— Мой Ром заслуживает самой преданной любви,—
сказала жена Монтекки, и в голосе ее не было вызова,
просто гордость за сына.

— Не спорю, возможно, и так. Так пусть поищет
себе достойную пару в собственном клане. А главное,
я поражаюсь, как вы миритесь с тем, что он начал за-
ниматься математикой.— Синьора Капулетти презри-
тельно фыркнула.— Не говоря уж о том, что это ему не
по плечу, он у вас останется недоучкой... Скажешь ли ты,
наконец, что-нибудь?! — обрушилась она на мужа.

— Да, конечно,— забормотал тот,— я тоже нахожу,
что такой мезальянс невозможен.

Монтекки смерил его тяжелым взглядом и обернулся
к своей супруге.

— Они правы, Анна, ничего не скажешь.

— Наконец-то нашелся один разумный человек! —
вдохновилась Марта.— Так придумайте что-нибудь, синь-
ор Монтекки, на моего муженька нечего надеяться.

Капулетти почувствовал себя оскорбленным, было
особенно стыдно терпеть подобное обращение в при-
сутствии синьоры Монтекки. Она взглянула на него и
быстро отвела глаза; ему показалось, что в них про-
мелькнуло сочувствие. Ничто не подстегивает вообра-
жение сильнее, чем задетое самолюбие, и Капулетти
внезапно вспомнил совет Тибора.

— Послушайте,— сказал он,— я знаю, как следует
поступить. Наших детей надо разлучить, причем так,
чтобы они не почувствовали, что над ними совершают
насилие. Скажем, мы ушлем Улу к бабке в столицу, со-
славшись на то, что старушке нужен уход. Для убеди-
тельности моя мать даст телеграмму с просьбой срочно
прислать внучку. А? — Он оглядел всех, ища под-
держки. Монтекки оставался бесстрастным, у Марты
было кислое выражение лица, и лишь прекрасная Ан-
на поощрила его едва заметным кивком головы.—
Ручаюсь вам,— с подъемом сказал Капулетти,— через
полгода они друг друга забудут.

— Почему это именно мы должны отсылать Улу,
пусть уж они отсылают своего сына! — сердито заявила
синьора Капулетти, избегая таким образом признания,
что ее никчемный супруг подал дельную мысль.

— Я согласен,— сказал мрачно Монтекки,— они,
то есть мы, отошлем Рома на дальнюю агростапцию.—
Он уклонился встретиться взглядом с жепой, смотрев-
шей на него с немым укором.— Другого выхода нет,
Да и мальчику будет полезно потрудиться на природе,
без5 этого ему не стать настоящим агром.

— Можно отослать их обоих,— робко заметил Ка-
пулетти, то ли из чувства справедливости, то ли желая
сделать приятное расстроенной Анне.

— Чего ради, спрашивается? — немедленно взви-
лась Марта.— Какая разница, будет их разделять две
тысячи километров или четыре? — Капулетти не мог не
признать ее возражение резонным.

— Как ты думаешь, Анна? — обратился, наконец,
Монтекки к жене. Она подняла на него глаза, заблестев-
шие от слез, и сказала усталым тихим голосом:

— Поступай, как считаешь нужным, дорогой, тебе
решать.

Капулетти ощутил жгучую зависть к агру и поду-
мал, какое это счастье — иметь такую подругу. Он тут
же с испугом оглянулся на Марту: прищуренные глаза,
плотно сжатые губы не оставляли сомнений, что та
угадала его состояние. Теперь держись!

— Я обещаю вам, синьор Капулетти,— сказал Мон-
текки, подчеркнуто обращаясь к нему как к главе
семьи,— что через три дня Ром уедет. Нужно время,
чтобы договориться с факультетом, собрать парня,— по-
яснил он.

— Вот это мужской разговор! — восхитилась Мар-
та.— Я в вас не ошиблась.— Неизвестно, чего было
больше в этом возгласе — облегчения от того, что уда-
лось настоять на своем, или мести своему супругу.
Желая как-то угодить суровому агру, она продолжала
шутливым тоном:

— Вы еще будете пас благодарить, не дай бог вам
такую невестку, как Ула. У нее ужасный характер, она
капризна, истерична, своевольна, быстро меняет при-
вязанности. Хотя Ула моя дочь, скажу честно — это не
сахар.

Муж смотрел на нее с откровенным изумлением,
а синьора Монтекки улыбнулась.

— Вы что, не верите? — спросила Марта, вновь рас-
паляясь.

— Почему же,— ответила та,— вам лучше знать
свою дочь. А вот мой Ром — прекрасный юноша, скром-
ный, отзывчивый, очень способный...

— Это уже женский разговор,— вмешался Мон-
текки, вставая.— До свиданья, синьоры, сожалею, что
nt' могу сказать, будто встреча с вами доставила мне
удовольствие.— On взял жену под руку, и они удалились,
— Хам!—сказала Марта.—Таков же, должно
быть и сынок. Яблоко от яблони недалеко падает,

8

Дом Капулетти стоял в части города, застроенной
старинными особняками, каждый из которых имел осно-
вание называться дворцом. Он был окружен высокой
стеной каменной кладки, южная сторона которой при-
мыкала к парку. Здесь Ром и решил занять наблю-
дательный пост. Как только стемнело, он взобрался
на стену с помощью заранее заготовленной альпинист-
ской веревки с крюком и, устроившись поудобней, при-
готовился ждать. Прямо напротив находилась ком-
ната Улы с двумя широкими окнами и дверью, выходив-
шей, как догадывается читатель, на балкон.

Время тянулось нестерпимо долго. В доме не слыш-
но было никаких звуков, казалось, он покинут обитате-
лями. Изредка из парка доносились смех и восклица-
ния гуляющих пар. Глаза Рома привыкли к темноте,
а когда взошла одна из гермеситских лун, стало разли-
чимо внутреннее убранство комнаты. Начал накрапы-
вать дождь, посвежело, но он не чувствовал ни холода,
ни неудобства от напряженной позы, как охотник, гото-
вый выстрелить, лишь только появится дичь. Ром горь-
ко усмехнулся собственному сравнению: какой он охот-
ник, скорее загнанный зверек! Вальдес, отец, Сторти,
Гель — все на него ополчились, требуют, чтобы он от-
казался от Улы, не позорил своего клана. Словно, кро-
ме клана и жизни не существует!

Особенно разозлил Рома Гель. Этот сопляк, которо-
го он, как старший, опекал и защищал от агрессивных
сверстников, теперь учит уму-разуму. Добро бы Геля
заботила судьба брата, так ничего похожего, печется
только о своей шкуре. Прямо так и врубил: «Я не на-
мерен жертвовать своим будущим ради твоей идиот-
ской страсти к этой оранжевой мачте». Ром хотел уда-
рить его, но сдержался: какой-никакой, а все-таки брат,
родная кровь. Главное, почему мачта? Ах да, ведь
Гель, как все коротышки, завидует рослым мужчинам
и терпеть не может высоких женщин, воспринимает их
существование как личное оскорбление. Еще Гель гро-
зился, что, если Ром не возьмется за ум, ему пе поздо-
ровится. Да что он может!
Потом он стал мечтать, как они с Улой поженятся
и уедут подальше отсюда, где все враждебно их люб-
ви. Жаль лишь расставаться с матерью, но она будет
их навещать. А чем они займутся? Ром построит дом
и заведет сад, такой же, как у них теперь. Каждое
утро он будет дарить своей жене...— это слово вызва-
ло у него сладостное ощущение,— своей жене букет
свежих цветов. Она устроится где-нибудь на вычисли-
тельной станции. С ее помощью он продолжит занятия
математикой, и они смогут общаться без помощи апов.
Они заведут новых друзей. У них пойдут дети, и это
будут не маты и не агры, а какое-то новое, неведомое
племя.

Что плохого, если у человека не одна, а две про-
фессии, и он способен свободно говорить на двух язы-
ках? Правда, он уже не может считаться первокласс-
ным специалистом, зато ему интересней жить. Ведь вот
он, Ром, едва углубившись в математику за пределы
таблицы умножения, входящей в комплекс смежных
знаний, начал лучше понимать матов, они стали ему
ближе. Он уже пе склоняется перед этим высокомер-
ным кланом, профессия которого ставит его в положе-
ние первого среди равных. Да и Уле не помешает осво-
ить хотя бы начатки агрономии. В конце концов наше
дело тоже не последнее, без нас, как правильно выра-
зился Гель, все протянут ноги.

Дождь перестал. Теплая сырая земля отдавала те-
перь впитанную ею влагу, от нее один за другим от-
рывались и воспаряли к небу тонкие волнистые слои
тумана. Ко времени, подумал Ром, земля хорошо уро-
дит. Он с хозяйской озабоченностью вспомнил о своем
саде: пора взрыхлить сохранившуюся там маленькую
пустошь, посадить пару кустов черемухи. Вон как кра-
сиво она цветет в парке...

Отвлекшись, Ром пропустил момент, когда Ула во-
шла к себе. Она включила лампу с зеленым абажу-
ром и присела к туалетному столику. Убрав волосы и
перевязав их лентой, Ула встала, подошла к стоявшей
у окна широкой кровати, взбила подушку, расправила
одеяло и начала раздеваться. Ром, с замиранием серд-
ца следивший за каждым ее движением, хотел отвер-
нуться, но шея ему не повиновалась; он успокоил свою
совесть доводом, что однажды уже видел ее обнажен-
ной. Ула накинула халат, вышла на балкон, оперлась
руками па перила и стала всматриваться в темноту,
Рому почудилось, что опа его увидела. В ту же мину-
су он соскользнул вниз. Уловив шорох, Ула вздрогнула.

Пробираясь сквозь кусты, Ром услышал ее тихий
тревожный шепот:

— Это ты, Ром?

«Неужели она меня ждала?» — мелькнуло у него
S; голове. Волнение помешало ему ответить сразу. Ула
абеспокоилась.

— Кто здесь? — спросила она громче. Ром заторо-
пился и через мгновенье стоял под балконом в полосе
лунного света. Их разделяло всего несколько метров.

— Ты ждала меня, Ула? — спросил он с ликовани-
ем и надеждой.

— Да, — ответила она просто,— я была уверена,
что ты придешь. Ты давно здесь?

— Целую вечность.

— Смотрел, как я укладывалась?

— Да,— ответил он со стыдом.

Ула пожала плечами.

— Мне надо многое тебе сказать.

— И мне.

— Тогда начинай.

— Первое слово даме,— сказал он галантно.

— Ладно. Признаюсь, я часто вспоминала ту нашу
первую встречу в бухте. Потом велела себе забыть и
не могла. Поэтому я так грубо обошлась с тобой у на-
шего дома. Ты понял, что это от досады на самое себя,
от собственной слабости?

— Понял.

— А сама я поняла позднее, когда почувствовала,
что меня неудержимо тянет к тебе.

— Ула! — вырвалось у него.

— Подожди, я не сказала главного. Нам нельзя
больше видеться.

— Что ты говоришь?

— Наберись мужества, Ром, и поверь — мне не
легче.

— Так почему?

— Видишь ли, мы не созданы друг для друга. Же-
на должна понимать своего мужа, разделять его забо-
ты, гордиться успехами. А я ничего не соображаю
в том^ чем занимаются люди твоей профессии. Не сер-
дись, кроме математики, меня ничто не интересует...

— Я изучу твою благословенную математику.

— Нет, Ром, это не так просто, ей надо посвятить
всю жизнь. А кроме того, все будут против нас — твой
клан, мой клан... Мои близкие разъярились, они готовы
заточить меня в доме, чтобы не допустить встречи
с тобой. Один только Тибор не сходит с ума. Но что
он может! Представляешь, Ром, нас двое, а на той сто-
роне весь мир — осуждающий, злобствующий, грозя-
щий. Разве мы можем устоять? Мне страшно, я боюсь
за тебя.

Опа всхлипнула, и ее страх придал ему силу п уве-
ренность.

— Успокойся, Ула,— сказал он мягко и твердо.
Какая-то новая для нее нотка прозвучала в его голо-
се, словно именно в этот момент Ром превращался из
юноши в мужчину.— Успокойся, милая,— повторил он,—
я не дам тебя в обиду, мы выстоим. Скажи мне только,
ты любишь меня?

— Я еще не слышала твоего признания, а ты уже
требуешь его от меня. У агров такой обычай?

— Нет,— рассмеялся он,— у нас, как у всех.

— Мне кажется, Ром, я люблю тебя.

— Теперь моя очередь, Ула. Слушай меня внима-
тельно.

— Я вся превратилась в уши.

— Ты перевернула мою жизнь, Ула. Что сильней
любви? Ничто. И только мы, люди, на нее способны.
Скалы не рушатся добровольно, чтобы спасти другие ска-
лы. Деревья не рубят себя, чтобы оставить больше влаги
своим соседям. Горы не склоняют вершин перед това-
рищами. Звезды не гаснут, чтобы позволить другим све-
тилам светить ярче. Все это может лишь человек, и я
осознал себя им, полюбив тебя, Ула. Когда мы с тобой
встретились впервые, ты сказала, что я не знаю теории
вероятностей. Это правда. Зато ради тебя я дам изрубить
себя на куски.

Ты боишься, что нас сломают. Нет, Ула, это не под
силу даже всем кланам вместе взятым. Кроме того,
будь уверена, найдется немало таких, кто будет на на-
шей стороне. Моих друзей, Метью и Бена, ты знаешь.
Ты говорила о своем брате... да разве мало добрых лю-
дей! на свете! Но, если даже все на нас ополчатся,
с нами останется наша любовь.

Ула всматривалась в горящие глаза Рома, вслуши-
валась в его пылкое признание, и таяли мучившие ее
страхи и сомнения.

— За что ты любишь меня, Ром? — спросила она.
— Не знаю, должно быть, за загадочность, а ты?

— За твою любовь ко мне. Я эгоистка?

— Ты просто отзывчива.

— Ты шутишь? Не думай, я тоже готова дать из-
рубить себя на куски ради тебя. Пусть будут прокля-
ты те, кто хочет нас разлучить.

— Пусть будут прокляты все, кто разлучает влюб-
ленных.

— Извини за теорию вероятностей.

— Не бойся, я и до нее доберусь. Подождешь?

— Нет, не хочу ждать. Поднимись ко мне, Ром.

Стена дома Капулетти была снизу доверху украше-
на медальонами с изображением математических фор-
мул и геометрических фигур. Воспользовавшись ими,
как ступеньками, Ром буквально взлетел на балкон,
схватил Улу в объятия и стал покрывать ее лицо поце-
луями. Она отвечала ему с тем же исступлением. По-
том, отстранившись, взяла его за руку, приложила па-
лец к губам, и они на цыпочках вошли в комнату.

— Как ты прекрасна, любимая, какое у тебя гиб-
кое тело и нежная кожа!

— Как ты прекрасен, милый, какие у тебя широкие
плечи и ласковые руки!

— Ты самая красивая женщина на Гермесе!

— Тебе нет равных среди мужчин!

— Я твой навечно, Ула!

— Я буду всегда тебе верна, Ром!

Несколько минут они лежали молча, переживая
Свершившееся таинство любви.

— Расскажи мне, Ром, о своей профессии.

— Знаешь, Ула, я люблю землю, она наша корми-
лица. Вы, маты, да и другие кланы, привыкли полу-
чать свой хлеб, не задумываясь, откуда он берется.
А мы растим его, и это, поверь мне, не проще, чем
суперисчисление твоего деда.

Она улыбнулась и взъерошила его волосы.

— Да, да,— продолжал он, горячась,— ты даже
не представляешь, как много надо знать и уметь, что-
бы подготовить почву к посеву, вовремя, не позже и не
раньше назначенного погодой срока, оплодотворить ее
зерном, заботливо выходить слабые, нежные ростки...

— Ром, кого ты любишь больше, меня или свою
землю?

Он ответил ей поцелуем.
— Это не моя, а наша земля, Ула, попытайся уви-
деть в пей живое существо. Подумай сама, мы вносим
в почву удобрения, то есть задабриваем ее, подкармли-
ваем, чтобы она в ответ была милостива к нам. А если
обращаться с ней скверно, не жалеть ее, не ублажать,
не лелеять — она оскорбится и жестоко отплатит.

— Но ведь так с любым неодушевленным предметом.
Кинь камень в скалу, он рикошетом может тебя искале-
чить. Закон противодействия. Что ж, по-твоему, и к ска-
лам надо относиться, как к живым, и у них есть душа?

— У скал — не знаю, а у земли и у всего, что па
ней растет, есть. Пшеничный колос, дубовый лист, куст
рябины — им, как и нам, суждено родиться на свет,
набраться соков, расцвести, а потом состариться, увять,
умереть. Они, как и мы, обожают ласку и терпеть не
могут грубости. С ними, я это точно знаю, можно го-
ворить по душам, тогда найдешь отклик.

— Без помощи апа?

Ром погрозил ей пальцем:

— Ах ты, насмешница. Скажи лучше, твои мудрые
формулы—в них есть душа?

— Еще какая! — оживилась Ула.— Всеобъемлющая.

— Сама придумала?

— Если по-честному — это выражение моего отца.

— Почему всеобъемлющая?

— Потому что математика универсальна. Наш язык,
язык количественных измерений и превращений, позво-
ляет охватить все в природе. И для твоих любимых рас-
тений, кстати, можно отыскать свой алгоритм.

— А что это такое? Прости мое невежество.

— Система правил, с помощью которой можно ре-
шать задачи определенного круга. Найти ее — значит
проникнуть в самую суть явления. Ну, чем алгоритм
не душа?

— Мне все-таки думается, что формулы бездушны,
мертвы.

Ула надула губы.

— Не смей обижать мои формулы! — сказала она по-
лушутя-полусерьезно.

— Не сердись,— улыбнулся Ром,— ты ведь зна-
ешь, что мне самому нравится постигать смысл вашей
абракадабры. Раз я полюбил тебя, я люблю все, что
имеет к тебе отношение, все, к чему ты прикасаешься.
Просто мне кажется, что формулы или алгоритмы, как
тебе больше нравится, отражают ум вещей, а не их ду-
шу. Подумай сама, разве можно выразить на вашем
языке то, что мы с тобой сейчас ощущаем.

— Можно: Ром плюс Ула равняется любовь.

— И вправду. Да здравствует математика!

— Нет, к черту математику и да здравствует любовь!
Обними меня, Ром.

...Они по очереди шептали друг другу горячие бес-
связные признания. Внезапно Рому захотелось услышать
ее без перевода, и он велел any отключиться.

Со смешанным чувством восхищения и досады Ром
ловил и ощупывал на слух незнакомые слова и выра-
жения. Видимо, то, что ему удалось усвоить из выкра-
денного учебника, было ничтожной частицей языка ма-
тов и почти не присутствовало в лексиконе взрослого
человека. Резкие гортанные звуки, таившие в себе абсо-
лютное всеведение, обволакивали сознание, одновремен-
но возвышали и унижали, побуждали к покорности и
сопротивлению. Они действовали на него, как песня
сирены на мореходов из старинной легенды, которую
пересказывала в детстве мать. И Ром знал, что нельзя
поддаваться их обаянию, позволить усыпить себя, иначе
его кораблю грозит разбиться о скалы. Должно быть,
именно в магии знания, недоступного для других, заклю-
чено могущество племени, которое сумело поставить
себя выше всех прочих и к которому принадлежит его
Ула.

Его Ула — эта мысль успокоила Рома и вернула ему
самообладание. Ведь он слышит объяснение в любви,
пусть облеченное в причудливую форму. Его насторо-
женность—не что иное, как атавизм, следствие искон-
ной подозрительности ко всему чужому. Надо отбросить
ее прочь, безбоязненно пойти на зов сирены, иначе он
никогда не сумеет переступить порог, разделяющий их
с Улой, слиться с ней не только телом, но и духом.
И не следует ждать, пока она переступит этот порог.
За пим, за мужчиной, решающий шаг.

Вслушиваясь в шепот Улы, Ром нашел подтвержде-
ние своим мыслям. Да, с ее уст слетали непостижимые
формулы, и кто знает, сумеет ли он когда-нибудь про-
никнуть в их смысл. Но все они так или иначе сопря-
гались г его именем. Бесконечное множество и Ром,
вектор функционального пространства и Ром, комплекс-
ное переменное и Ром, конформные отображения и Ром.
закон больших чисел и Ром, уравнения третьей группы
и Ром, аксиоматический метод и Ром... — бесполезны
попытки угадать, какая здесь подразумевалась связь.
И не надо угадывать, ибо голос Улы озвучен чувством.
Это была высшая математика любви, и, окончательно
осознав ее содержание, Ром едва не задохнулся от
счастья.

Ула замолкла. Слово было за ним, но Ром медлил,
обдумывая неожиданно пришедшую в голову мысль.
Ну, конечно, она должна пройти такое же испытание
языком чужого племени, чтобы, услышав в нем голос
любви, в конце концов понять и принять его.

— Я должен многое тебе сказать, Ула, но прошу
тебя: отключи свой ап.— В ее глазах мелькнуло недоуме-
ние.— Не спрашивай, почему. Так надо.— Она кивнула
без энтузиазма, покоряясь его воле.

Ром заговорил своим мягким певучим голосом, пы-
таясь по выражению ее лица угадать, как воспринимает
опа чуждую символику. В нем шевельнулся страх: что,
если Ула поддастся панике и не сумеет преодолеть пер-
воначального инстинктивного отвращения, если его ду-
рацкий эксперимент нарушит ту тонкую нить взаимопо-
нимания, которая протянулась между ними? Он уже го-
тов был знаком попросить ее включить перевод, но взял
себя в руки и постарался вложить в свои слова всю
силу владевшего им чувства.

Сенокос и Ула, опыление цветка и Ула, пчелиный
рой и Ула, запах травы и Ула, сок березы и Ула,
окропление листвы и Ула, завязь плодов и Ула, топот
копыт и Ула, земля, его любимая земля, и Ула... Мор-
щинки, едва появившись на ее лбу, тут же растаяли,
лицо Улы засияло лучистым светом. Как он был глуп,
как плохо ее понимал! То, к чему он пришел через
сомнения и отчаяние, далось ей сразу, без всяких уси-
лий и внутренней борьбы. Ром переступил свой порог,
побеждая неприязнь к чужому клану, Ула свой — просто
отбросив прочь всякую неприязнь, отдаваясь ему с тем
беспредельным доверием, на какое способна только лю-
бящая женщина.

За дверью послышались шаги, влюбленные замерли
в испуге.

— Ула, ты спишь? — раздался голос синьоры Капу-
летти.— Открой, мне надо с тобой поговорить.

— Уже поздно, мама, поговорим завтра.

— Нет, сейчас. Отвори немедленно! Ты не одна?

В секунду собравшись, Ром последний раз поцеловал
свою возлюбленную и выскочил на балкон, Не обращая
внимания па мать, колотившую в дверь, Ула вышла
за ним. В свете луны они оба сразу же увидели мчав-
шихся от ворот дома Тибора и его приятелей.

— Спасайся, Ром! — вскрикнула Ула. Он соскольз-
нул вниз по тем же медальонам, пробежал расстояние
до стены парка и, ухватившись за оставленную веревку,
взлетел на нее буквально перед носом яростно распален-
ного Тибора. У Рома уже не оставалось времени прила-
живать крюк; он спрыгнул в парк, отделался незначи-
тельным ушибом плеча и побежал что было духу.

Но как ни петлял Ром по пустынным улицам, ему
не удалось уйти. Вскоре он стоял в центре плотного
вражеского кольца и отовсюду в него, как плевки, сы-
пались изощренные ругательства.

— Ах ты, дисфункция переменного!

— Корень из нуля!

— Квадрат бесконечности!

И эхом отдавался в сознании хриплый шепот апа:

— Эрозия!

— Недород!

— Сорняк!

Ром чувствовал, что еще две-три минуты истязания
и он не выдержит, свалится в беспамятстве.

— Тебя ведь предупреждали: оставь ее в покое!
Слышишь? Иначе не то еще будет. Это я тебе обещаю,
ее брат.

Ром узнал резкий голос Тибора.

— И я, ее жених. На той неделе наша свадьба.

— Неправда! — Из последних сил Ром дотянулся
до Пера, схватил его за грудь.

— Уж не ты ли помешаешь? — презрительно фырк-
нул тот и, уцепившись за ворот рубахи Рома, рванул
его к себе, прокричал в ухо: — Семерка!

Черная волна накатилась на Рома, от нестерпимой
боли в затылке он начал сползать на землю.

— Брось его, Пер,— посоветовал Тибор.— На первый
раз с него хватит... Да,— сказал он Рому,— тебе будет
интересно знать, что нас навел на след Гель, твой бра-
тец.

Тибор пристально посмотрел Рому в глаза, чтобы
насладиться произведенным эффектом. И внезапно от-
вернулся, на лице его мелькнуло некое подобие жалости.

— Хуже нет, когда брат предает,— сказал он почти
доброжелательным тоном.— Ты можешь ему отплатить,
я лично даже порадуюсь. Но заруби себе на носу: тебе
не на что надеяться, все против тебя — и наши, и ваши!

И они ушли, весело переговариваясь, как люди,
исполнившие свой долг.

9

Ром долго добирался домой. Он был опустошен и
растерян, в голове гнездилось одно желание: спать,
скорее спать. Однако ему еще долго не пришлось сомк-
нуть глаз в ту ночь.

За несколько кварталов до жилища Монтекки он
услышал тихий тревожный оклик. Мать, единственное
живое существо на свете, которое никогда его не пре-
даст! Или она тоже заодно со всеми? Эта мысль кинула
его в дрожь. Стремясь оттянуть момент объяснения,
он присел рядом с ней на скамью, где она его поджи-
дала, и уткнулся ей в колени. Мать молча перебирала
в пальцах его мягкие волосы, Рому стало тепло и уют-
но, он больше не чувствовал себя одиноким и затравлен-
ным.

— Ты любишь ее? — заговорила она наконец.

— Да, мама.

— Она красивая, умная, добрая?

— Да, мама.

— И вы понимаете друг друга?

— Да, мама.—Уловив в последних словах матери
нотку сомнения, он поднял голову и сказал с вызовом: —
Она мата, а я агр. И все кругом твердят, что наш союз
немыслим, чуть ли не преступен...

— Я этого не сказала,— поспешно возразила мать,
но он не услышал ее возражения, торопясь излить свою
горечь и обиду.

— Что из того, что мы принадлежим к разным кла-
нам, разве она не женщина, а я не мужчина? Почему
нас лишают права любить? Будь все они прокляты!

— Успокойся, Ром, не суди так строго. Среди тех,
о ком ты говоришь с такой ненавистью, и твой отец.

— Мне не нужно такого отца! — вскричал он запаль-
чиво.

— Замолчи. Послушай, что я тебе скажу. Все
не так просто, как ты думаешь. Отец искренне хочет
тебе добра, он боится, что эта любовь тебя погубит.
Пе забывай, пятьсот лет...

— И ты, мама! — прервал он ее с укором.

— Подожди. Пятьсот лет человечество не знало ни-
чего подобного, и поэтому все воспринимают ваш роман
как дикость, отступление от привычного порядка вещей.
Что бы вы с Улой ни думали на этот счет, как бы
ни считали несправедливым — такова жизнь, и ничего
тут не поделаешь.

— Значит, и ты с ними?

— Нет, мальчик, я с тобой. Но, признаюсь честно,
я боюсь, очень боюсь за вас. Ты даже не представ-
ляешь, что вам придется вынести! Вас не примет
ни одна община — ни агров, ни матов, вы будете жить
изгоями, вам будет трудно найти работу и пристанище.
А ведь оба вы привыкли жить в достатке, особенно Ула.
Ты уверен, что она согласится на такие лишения?

— Да, я в ней уверен. Она моя жена и пойдет со
мной на край света.

Мать посмотрела на него испытующе.

— Что ж, тебе лучше знать. Почему бы мате
пе быть хорошей женой такому отличному парню?
У тебя упрямый отцовский характер, может быть,
вы выстоите.

— Так ты согласна,— спросил он с надеждой,—
ты благословляешь меня?

— Да, сын. Я знала заранее, что ты пе отречешься
от своего чувства.

— Милая, великодушная моя мама! — воскликнул
Ром в порыве благодарности, целуя ей руки.— Ничего
не бойся. Я найду себе работу, буду трудиться как вол,
а Ула, пе сомневаюсь, тебе понравится.

— Боюсь, нам не придется жить вместе. Слушай,
Ром, сегодня чета Капулетти пригласила нас с отцом,
они потребовали, чтобы тебя немедленно удалили из го-
рода. Отец вынужден был согласиться. Через два дня
ты должен будешь уехать на отдаленную агростанцию в
Свинцовых горах.

— Решили, значит, отправить в ссылку!

— Подозреваю, что и Улу отошлют отсюда, кажется,
к бабке в столицу.

— Подлые заговорщики! — сказал он со злостью.—
И ты с ними?

— Я тебе уже сказала, дурачок: я с тобой. Думаешь,
почему я тебя поджидала подальше от дома?

Оп посмотрел на нее вопросительно.

— Если ты захочешь, то сможешь бежать. Сторти
поможет.

— Сторти?
— Он самый. Как видишь, мир не без добрых людей,
Ром покачал головой.

— Один я никуда не уеду.

— Сторти укроет тебя на несколько дней где-то в го-
роде. Может быть, вы придумаете, как вызволить Улу.
Я дам тебе денег на первое время. И вот,— она сняла
с шеи старинную золотую цепь,— на черный день,

И опять он припал к ее рукам.

— Прости, мама, что я в тебе усомнился.

У нее навернулись слезы.

— Удачи тебе, Ром. Когда вы устроитесь, я к вам
приеду. С отцом как-нибудь объяснюсь. А теперь беги
к наставнику, он ждет тебя.

Они обнялись на прощание. Оюйдя на несколько ша-
гов, Ром оглянулся и помахал ей рукой. У него заще-
мило сердце: мать сидела в той же позе, с опущенными
плечами и сложенными на коленях руками, с вымучен-
ной улыбкой на лице. Он подумал, что еще много жертв
придется принести ему на алтарь своей любви.

Сторти жил неподалеку в маленьком скромном доми-
ке. В окнах горел свет, и наставник появился в дверях,
заслышав шаги Рома. Он был в своем обычном бодром
настроении и держался так, словно ему чуть ли не каж-
дый день приходилось устраивать побеги влюбленных.

— Привет, малыш, ты наверняка голоден. Одной
любовью сыт не будешь. Уж я-то это зпаю по собствен-
ному опыту.— Сторти повел Рома к накрытому столу,
пустившись рассказывать об одной из своих многочис-
ленных любовных авантюр. Он добродушно отшутился,
когда Ром высказал предположение, что это — очередная
басня, и вскоре они весело болтали, уплетая бутерброды
и запивая их отличной ячменкой. Право же, нет ничего
па свете лучше надежного товарища! А Ром принял и
Сторти за предателя — сколько ему еще учиться пони-
мать людей!

Однако заряд бодрости начал иссякать, уступая
место тревоге и нетерпению. Сторти сразу почувствовал
эту перемену в его настроении и завел разговор об Уле.
Сначала Ром был скуп на слова, ему не хотелось делить-
ся ни своими интимными переживаниями, ни позорным
для пего, как он считал, эпизодом расправы. Потом,
откликаясь на доброжелательное участие и испытывая
потребность исповедаться, он разговорился. А детали
наставник ловко из пего вытянул безобидными наводя-
щими вопросами. Единственное, чего Ром не выдал,—
сговора Геля с Тибором. Расчет с братом он считал де-
лом семейным, никого не касающимся.

Сторти не стал затрагивать запретную любовную
тему, зато порассуждал всласть об избиении руганью
на чужом языке. Он похвалил Рома за выдержку, и тот
ощутил себя чуть ли не героем, стойко вынесшим пытку
и унизившим своих палачей. Л вообще, прием это чрез-
вычайно пакостный, нормальные люди просто бьют
в морду, и только изуверы пытают чужим словом. Был
случай, когда группа хулиганов из клана билов насмерть
заговорила какого-то несчастного иста. В другой раз
техи схватились с аграми, и с обеих сторон полегло
по дюжине ораторов. И так далее.

Ром спохватился: уже третий час ночи, а они даже
не приступили к обсуждению проекта похищения Улы.
Сторти сказал, чтобы он не беспокоился, у него заготов-
лен гениальный план, все будет в порядке, а эти подон-
ки Капулетти сдохнут от досады. Но Ром па этот раз
не дал себя провести, взволновался и стал упрекать на-
ставника в коварстве. Видимо, они сговорились с ма-
терью отправить его одного. Может быть, и отец участ-
вует в этом заговоре. Так вот, без Улы он никуда
не поедет. И вообще не позволит себя больше дурачить,
сам отправится к Уле, разнесет все и вся, а ее вызво-
лит из плена. Сторти поймал его в коридоре, насилу
удержал, обещав, что ровно через полчаса их рискован-
ная экспедиция примет старт.

Они погрузили в старенький экомобиль наставника
изрядное количество провизии, теплые вещи и много
других предметов, необходимых в дальнем странствии.
Убедившись, что дело задумано всерьез, Ром успокоил-
ся. Сторти запустил мотор на малые обороты, чтобы
не потревожить соседей, но шум все равно был такой,
будто по улице двигалась колонна танков. В окрестных
строениях стали зажигаться огни, и наставник поддал
газу, чтобы убраться от неприятностей. Его тарахтелка
оказалась па удивление проворной. Она с натугой наби-
рала скорость, зато потом мчалась как стрела, бесша-
башно отравляя всю окружающую среду клубами ядови-
того белого дыма, Ром не мог понять, кому пришло
в голову окрестить эту модель экомобилем.

Всю дорогу Сторти без умолку болтал о всякой вся-
чине, не давая Рому вклиниться с расспросами. По опы-
ту Ром знал, что наставник ничего не делает просто так,
за его показным простодушием скрывается ум деятель-
ный и целеустремленный. Оставалось довериться и
ждать. Между тем они пересекли широкую кольцевую
магистраль, которая опоясывала город, и выехали на
тихую проселочную дорогу. Сторти изредка поглядывал
па часы, он вновь скинул скорость, словно пе желая
прибывать к месту раньше назначенного срока.

— Куда мы едем? — пе выдержал Ром, прервав оче-
редное повествование своего старшего товарища.

— Наберись терпения, дружок, скоро все узнаешь.
Так вот, вообрази, что с ней было, когда в гостиной
появился твой покорный слуга, элегантный, подтянутый,
в превосходной черной тройке с цветком в петлице.
Моя надменная пассия чуть не кинулась мне на шею.
Уж как она вокруг меня увивалась, но я держал марку:
холодный, неприступный вид, полнейшее безразличие.
Ну а потом — сам знаешь...

Они подъехали к ограде приморского пляжа, Сторти
выключил мотор и погасил огни.

— Узнаешь?

Ром кивнул.

— Будем купаться? — попытался пошутить он, его
глаза слипались.

— Почему бы и нет? Ты подремли, пока я схожу на
разведку.

Ром настолько устал, что даже не спросил, что имен-
но собирается разведывать Сторти на побережье в сере-
дине ночи. Он откинул голову на сиденье и мгновенно
заснул. Ему снились алгебраические уравнения, строй-
ные и изящные, но он никак не мог установить, с ка-
ким знаком должно быть решение — плюсом или мину-
сом. Ему безумно хотелось отгадать эту загадку,
и Сторти стоило большого труда его растормошить.
Выйдя из экомобиля, Ром потянулся, глотнул свежего
морского воздуха и ощутил прилив сил.

— Что мы здесь делаем? — накинулся он на Стор-
ти.— Я теряю драгоценное время...

— Потеря времени компенсируется приобретением
пространства,— философски заметил наставник.— Ну,
иди.— Он подтолкнул Рома в спину.

- Куда?

— Купаться. В ту самую бухту, куда вы от меня в
тот раз подло удрали.

Ром собрался было выразить возмущение этим неле-
пым в их обстоятельствах предложением, а потом вдруг
передумал. Отчего действительно не освежиться в про-
хладной морской воде? В конце концов, это займет
с десяток минут, а там подумаем, как быть дальше.
Оп двинулся к знакомому местечку на берегу, по доро-
ге стаскивая с себя запыленную рубаху. Заметив, что
Сторти за ним не последовал, Ром кинул через плечо:

— А ты, старик?

— Боюсь простудиться.

Чем дальше шел Ром по тропинке, утоптанной среди
песчаных дюн, тем больше всплывали в его памяти под-
робности их первой встречи с Улой. Какой недоступной
была она тогда, какой близкой и родной стала теперь.
«Ты не знаешь теории вероятностей»,—передразнил он
и с улыбкой подумал, что и сейчас не знает, и вряд ли
когда-нибудь дотянется до такой премудрости, но это
отнюдь не помешает им любить друг друга. Ах, если б
оп мог ее сейчас увидеть!..

Ром начал продираться сквозь полосу кустов, а вый-
дя на чистое место, замер, пораженный. Перед ним,
на том же самом месте, где и в первый раз, стояла Ула.
Он решил, что у него галлюцинация, тряхнул головой,
чтобы отогнать видение. Но нет, Ула осталась, она улыб-
нулась и протянула ему руки.

Ром кинулся к своей возлюбленной, они обнялись и
долго стояли, задыхаясь от наплыва чувств, словно
не виделись целую вечность, а не расстались всего не-
сколько часов назад. И в самом деле, столь многое
произошло за эти часы. «Потеря времени компенсирует-
ся приобретением пространства»,— всплыла в его памя-
ти сентенция Сторти. А ведь она не лишена смысла.

— Ула, родная, как ты оказалась здесь? — спросил
Ром, когда наконец обрел способность говорить.

— Как, ты не знаешь? А я-то думала, что это ты
все устроил. Значит, они меня обманули.

— Кто «они»? Расскажи толком. Конечно, я собирал-
ся тебя похитить, но, видишь, меня опередили.

— Бен и Мет прокрались ко мне на балкон и ска-
зали, что ты просил меня немедленно приехать на мес-
то нашего первого свидания. Потом мы спустились по
веревочной лестнице, перемахнули через ограду парка.
О, это было настоящее приключение!

— И ты не колебалась?

— Капулетти никогда не были трусами,— сказала
Ула с достоинством.— Кроме того, Ром, ты не забыл,
что я люблю тебя?

Он прижал ее к своей груди.
— Ой, Ром, ты меня задушишь! Так вот,— продол-
жала она оживленно,—нам на редкость повезло: роди-
тели спали мертвым сном, а Тибор не возвращался.
Кстати,— спохватилась она,— я забыла спросить глав-
ное: они ведь не догнали тебя?

Он неопределенно кивнул, решив, что расскажет ей
об истязании как-нибудь в другой раз.

— И скажи наконец, что мы будем делать?.

— Плавать наперегонки.

— Ты шутишь, Ром.

— Ничего подобного.

Через минуту, взявшись за руки, опи вошли в море,
плескались и резвились, забыв обо всем на свете.

Потом, присев на траву, Ула начала расчесывать
свои длинные волосы. Ром взял ее за руку.

— Слушай меня внимательно, Ула. Против нас гото-
вится заговор. Наши родители условились отослать
меня куда-то в Свинцовые горы, а тебя в столицу.
У нас остается один выход — бежать, если мы хотим
быть вместе. Мы поженимся, и тогда никто больше
не сможет нас разлучить. Не скрою, Ула, па нашу
долю выпадет немало испытаний, придется, по крайней
мере попачалу, жить без привычных удобств. Все, что я
могу обещать тебе наверняка, это моя любовь.

Боясь уловить в ее глазах хоть тень колебания, Ром
отвернулся.' С тревогой и напряжением ждал он ответа.

— Неужели ты сомневался во мне, Ром? — Она взя-
ла его голову в свои руки и, заглядывая в глаза, ска-
зала жалобным тоном: — Ну что еще я должна сделать,
чтобы ты понял: я — твоя функция, куда ты, туда
и я...

Когда опи вышли к экомобилю, там стоял еще один
экипаж. А в стороне, на полянке, Сторти, Бен и Мет,
расстелив скатерку, подкрепляли свои силы. Ром с чув-
ством пожал друзьям руки, Ула кинулась их обнимать.

— Ну, ну полегче,— сказал Ром.— Это неприлично:
мата обнимает агров.

— Посмотрите на этого собственника! — сказал Бен.

— Не будь скупым, Ром, — сказал Мет.

— Не ревнуй,— сказала Ула,— Бен и Метью уже
видели меня в чем мать родила, да вдобавок выносили
на руках из дома.

Сторти запихнул в рот огромный кусок ветчины и
сказал извиняющимся тоном:

— Не сердитесь, дети мои, мы вынуждены были по-
заимствовать припасенной для вас снеди, но, клянусь,
самую малость. Я, признаться, не предполагал, что учас-
тие в побеге до такой степени возбуждает аппетит.

— По-моему, он у тебя никогда не иссякает,— съяз-
вил Мет.

— Ром, Ула, подбирайте остатки, пока Сторти отды-
шится,— посоветовал Бен.

Дожевав ветчину, Сторти поднялся.

— Пора в путь, иначе нас хватятся. Вам что, на ху-
дой конец разлучат, только и всего. А вот меня на этот
раз наверняка выставят из Университета. Короче, Ром,
берите мой шикарный лимузин и дуйте по направлению
к Мантуе. Это в двух часах пути от Вероны. Там най-
дете моего старинного приятеля Ферфакса, он вас
приютит и поможет устроиться. Такой же оригинал и
творческая натура, как я. Эх и погуляли мы с ним в
свое время. Помню, однажды...

Бен и Метью дружно засвистели.

— Вы правы, надо торопиться, я доскажу эту зани-
мательную историю по дороге.

Бен и Метью дружно вздохнули.

— Вот адрес, Ром. И еще: постарайся быть ласковым
с моей колымагой.— Он нежно погладил экомобиль по
капоту.— Я заметил, что ты слишком резко переключа-
ешь передачи, а она не выносит грубости. Если б вы
только знали, как мне дорога эта старушка, в каких
только передрягах мы с ней не бывали. Как-то раз...

Беп и Метью подхватили наставника под руки и по-
волокли к другой машине.

— Постойте, дьяволы, надо ведь попрощаться, кто
знает, когда доведется увидеться.— Он обнял Рома, по-
хлопал его по спине, а затем облапил Улу и со вкусом
чмокнул ее в обе щеки.

Ром сел за руль, Ула прижалась к его плечу, мотор
затарахтел, и они покатили, то и дело оглядываясь, чтобы
еще и еще раз помахать друзьям, кричавшим вслед:

— До свидания! Счастья вам и удачи!

Дорога петляла вдоль берега, море в этот предрас-
светный час было тягостного для глаз серого цвета, так
же безжизненно и тоскливо смотрелись горы по другую
сторону; опять заморосил мелкий нудный дождь.

Ула задремала. Ром ощущал тепло ее тела и думал,
что отныпе он за нее в ответе. Ему было хорошо и страш-
но — впервые они оказались совсем одни, и кто знает,
что уготовила им судьба.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

путь с места посадки космолета до го-
рода Тропинин пристально вглядывался в об-
лик незнакомой жизни. Ему не впервые при-
ходилось выполнять роль посла, и каждый раз
начальная стадия контакта была самым увле-
кательным переживанием, оставлявшим в па-
мяти неизгладимый след.

Конечно, нельзя сказать, что все подряд бы-
вало в таких случаях внове. Скорее наоборот:
в массе узнаваемых, привычных вещей изредка
встречалось нечто неведомое, порой несуразное,
по крайней мере — на посторонний взгляд.
Угадать его назначение доставляло своего рода
интеллектуальное удовольствие. Да и понятно:
у дочерних цивилизаций одна основа — чело-
век, расселившийся по Вселенной. Повсюду он
сохранял свое первородное естество, и везде
местная природа лепила его на свой лад, за-
ставляла приспосабливаться, лишала одних ка-
честв и прививала другие, так что через столе-
тия это были все те же люди и уже не те.
В данном случае — гермеситы, не земляне.

Тропинин односложно отвечал на замеча-
ния сопровождавшего его чиновника, не очень
вслушиваясь в монотонные пояснения относи-
тельно сооружений, мимо которых они проез-
жали. В конце концов, не имело ровно ника-
кого значения, что гигантский конусообразный
дворец с пышной колоннадой служил помеще-
нием высших математических курсов; что
приземистое серое здание, напоминавшее старопрус-
скую казарму, вместило философскую академию; что па-
ривший в воздухе стеклянный мост тянулся на шесть-
десят километров, а туннель, выложенный фосфоресци-
рующими плитами из неизвестного ему материала, проле-
гал на глубине пятисот пятидесяти четырех метров. Все
эти сведения еще не дают ответа на главный вопрос: каков
уровень здешней материальной и духовной культуры по
сравнению с Землей и другими обитаемыми планетами —
звеньями Великого кольца? По первому впечатлению Гер-
мес находился где-то в пределах XXII—XXIII земных
веков. Но первое впечатление обманчиво, кто знает, что
обнаружится, когда он поближе познакомится с этой ко-
лонией. Так, ему уже известно, что у гермеситов отлич-
ная робототехника, зато у них нет космоплавания: какой
поразительный пробел!

Многое зависит от того, насколько благожелательно
местные власти отнесутся к его миссии. Разумеется, они
кровно заинтересованы, чтобы он дал положительное за-
ключение о возможности подключить Гермес к кольцу со
всеми вытекающими отсюда преимуществами. Это, одна-
ко, еще ничего не значит. Могут утаивать информацию,
подсовывать выгодные для себя сведения, препятствовать
нежелательным, с их точки зрения, встречам — каких
только приемов не существует, чтобы укрыть пороки и
выставить на обозрение добродетели! Впрочем, не следует
настраиваться на такой лад, нет у истины большего вра-
га, чем предвзятость. И лучший способ проникнуть в ха-
рактер общества — это познать человека.

Тропинин прервал очередное разъяснение своего спут-
ника и, положив руку ему на плечо, спросил:

— Как вас звать?

— Уланфу.

— Можно, я буду называть вас по имени?

— Разумеется.

— Скажите, какая у вас принята вообще форма об-
ращения?

— Синьора, синьор.

— Ага, это от итальянцев.

— Может быть, но имейте в виду: мы давно преодо-
лели национальные различия. Пожалуй, никто, кроме
историков, и понятия не имеет, что такое нация.

— Следовательно, вы историк?

Тропипину показалось, что по лицу собеседника про-
скользнула тень обиды.
— О пет, я математик.

— Вам можно позавидовать,— сказал Тропинин.—
У пас на Земле давно покопчено со всеми видами нера-
венства наций, дело постепенно идет к их слиянию,
но пока они существуют, и с этим связано немало проб-
лем. Вообразите, к примеру, сколько сил и средств при-
ходится расходовать на изучение иностранных языков,
перевод литературы. Вы избавлены от подобных потерь.

Уланфу смутился.

— Не совсем,— сказал он с явной неохотой.— Обра-
тите внимание, справа от нас новейшее предприятие по
производству роботов. Здесь нет ни одного человека, они
сами выполняют всю работу — от конструирования до
упаковки продукции. Единственное, что им требуется,—
заказ с указанием назначения и основных параметров
будущего изделия.

— Любопытно,— отозвался Тропинин, кидая взгляд
на элегантное сооружение из стекла и бетона,

— А слева можно видеть пригородный парк.

Тропинин не позволил себя отвлечь.

— Скажите, Уланфу, что вы подразумевали, сказав
«не совсем»?

— Ну, к сожалению, и у нас существует проблема
перевода.

— Вот как? А я простодушно полагал, что вы скон-
струировали этот замечательный прибор,— он указал на
переносной ап, врученный ему сразу по выходе из кос-
молета,— специально для контактов с пришельцами вроде
меня.

— Видите ли, синьор, вы затронули вопрос, касаю-
щийся принципов нашего общественного устройства,
и вам лучше получить информацию на этот счет от более
компетентных лиц.

— Вас что-то смущает? — спросил Тропинин, кивая
па водителя, не проронившего за всю дорогу ни слова.

— О, ни в коей мере! Чтобы у вас не сложилось лож-
ного впечатления, я могу в общих чертах познакомить
вас с устройством гермеситского общества. Но учтите —
это будут объяснения дилетанта.

— Неважно, иногда дилетанты предпочтительнее про-
фессионалов. У нас на Земле, есть даже поговорка: спе-
циалист подобен флюсу.

У гермесита округлились глаза.

— Не понимаю.

Тропинин взглянул на него с интересом и пояснил:
— Ну, когда человек углубляется в детали, он порой
теряет общую перспективу.

— Ах, так...— протянул Уланфу.— Это, конечно,
шутка.

— Да, шутка, но в каждой шутке есть доля правды.
Итак?

— Вы сейчас поймете, почему меня поразил ваш
скепсис в отношении специалистов. Дело в том, что про-
фессионализм — высший принцип гермеситского обще-
ства.— Уланфу посмотрел на Тропинина так, словно тот
должен был рухнуть от этого сообщения.

— Доскональное знание своего предмета повсюду в
почете,— вежливо возразил Тропинин.

— Не сочтите за похвальбу, но мы сумели достичь со-
вершенства на этом пути.

— Поздравляю, однако и у нас на Земле весьма це-
нится профессионализм.

— На Гермесе все до единого профессионалы,— тор-
жественно объявил Уланфу.

— В какой-то мере то же самое можно сказать обо
всех обществах, достигших высокого уровня развития,—
отпарировал Тропинин. Его забавляло это соревнование,
а, кроме того, подзуживая собеседника, он надеялся вы-
тянуть из него как можно больше полезных для себя
сведений.

— Я вам еще не сообщил самого важного,— сказал
Уланфу с видом человека, наносящего сопернику решаю-
щий удар.— Специализация у нас достигла столь высо-
кого уровня, что произошло обособление профессиональ-
ных языков. Конечно, это породило некоторые неудоб-
ства — как я уже сказал, и нам приходится использовать
переводные устройства. Но они с лихвой возмещаются
грандиозным прогрессом в развитии производительных
сил. Впрочем, у вас будет возможность убедиться в этом
лично.

Тропинин не смог скрыть своего удивления.

— То есть как, вы хотите сказать, что люди разных
профессий вообще перестали понимать друг друга?

— Ну почему же, мы отлично взаимодействуем при
помощи автоматического переводчика. Причем если вас
снабдили переносной моделью, то каждому гермеситу ми-
ниатюрный ап вшивается в годовалом возрасте под клю-
чицу, и мы можем включать и выключать его соответ-
ствующим мозговым импульсом. Так что хлопот с ним
никаких, мы просто забываем о его существовании. Что
касается вашего ana, то в него введена дополнительная
программа, рассчитанная на перевод с любого земного
языка.

Тропинин хотел было продолжить свои расспросы, но
передумал. В таких ситуациях не следовало проявлять
поспешности и настораживать хозяев. Нет сомнений, что
Уланфу скрупулезно доложит все, что им говорилось, да
и в экомобиле, как ему назвали их экипаж, наверняка
имеется записывающее устройство. Поразительно: про-
фессиональные языки! Конечно, у специалистов повсюду
своя терминология, свой жаргон, понятный только по-
священным. Но ведь, кроме производственных интересов,
есть сфера быта, личной и общественной жизни, просто
человеческих коммуникаций, символика которой едина
для всех. Наконец, должно же у них быть искусство, или
и его ухитрились разобрать по профессиям: математики
слушают алгебраические фуги, биологи читают генетиче-
ские романы, а химики смотрят на театре периодическую
систему Менделеева.

Тропинин улыбнулся. Искоса наблюдавший за ним
Уланфу принял это на свой счет.

— Вы не верите, что гермеситы легко общаются меж-
ду собой? Уверяю вас, между кланами нет никаких пере-
городок и они прекрасно сотрудничают.

— Какими кланами? — спросил Тропиппп. Еще но-
вость! Поистине на Гермесе скучать ему не придется.

— Разумеется, профессиональными.

— Так у вас есть еще и кланы?

— Это логический результат доведенной до совершен-
ства специализации. Знаете, логика, особенно математи-
ческая, жесткая вещь. Если вы довели значения левой
части уравнения до бесконечности, то вам по неизбежно-
сти приходится искать аналогичное выражение для
правой.

— Иначе говоря, абсолютный профессионализм в тру-
де и культуре равняется кланам в социальном устрой-
стве?

— Вот именно! — сказал Уланфу с энтузиазмом.

— Интересно, очень интересно.— Тропинин решил
сменить тактику: комплименты развязывают языки нё
хуже, чем скепсис.— И какие же у вас сложились кланы?

— Их насчитывается девять: маты, физы, хпмы, би-
лы, филы, исты, агры, те хи.

— Вы назвали восемь,— сказал Тропинин, загибав-
ший пальцы.
— Разве? Что же я упустил... исты были?

— Были.

Уланфу начал пересчитывать заново, бормоча назва-
ния себе под нос.

— Ах да, я забыл юров.

— Это, очевидно, юридический клан?

Уланфу кивнул.

— А билы, несомненно, биологи?

— Да, как видите, названия легко расшифро-
вываются.

— Но, честно говоря, я не нахожу в вашем перечне
некоторых важных родов деятельности.

— Пусть это вас не смущает, синьор. Речь ведь идет
об основных кланах, в их составе немало различных
подкланов, объединяющих специалистов в отдельных
сферах.

— И у них также свои языки?

— Этого нельзя сказать, скорее диалекты, нечто вро-
де местных наречий, не мешающих им общаться без
помощи апов... Специализация не зашла настолько да-
леко,— добавил Уланфу, как показалось Тропинину,
с известным сожалением.

— Однако тенденция идет в таком направлении, на-
сколько я понимаю?

— Боюсь, что не смогу ответить на этот вопрос, вам
лучше дождаться встречи со специалистами.

— Ну а как обстоит дело в количественном отноше-
нии? Видимо, численность кланов неоднозначна?

— Естественно. Самые большие кланы — техов и аг-
ров, а меньше всего нас, матов. Впрочем, есть точные
статистические подсчеты, с которыми вы получите воз-
можность ознакомиться.

Тропинин кивнул и откинулся на сиденье, давая по-
пять, что больше не станет пытать своего сопровожда-
ющего. Теперь уже мимо них проносились не отдельные
строения, а кварталы и архитектурные комплексы. За-
метно увеличился поток машин в обоих направлениях.
Через ветровое стекло можно было видеть выраста-
ющую на горизонте сплошную громаду высотных зда-
ний, над нею, однако, не стелилась дымка, которая
обычно сопутствует мегаполисам, воздух был чист и про-
врачен,— видимо, гермеситы добились больших успе-
хов в защите среды. Не случайно их экипаж именуется
экомобилем. Вероятно, он движется электрической
энергией.
— Скажите, Уланфу, по какому принципу устроен
двигатель нашей машины?

Уланфу покраснел.

— Это не моя сфера, пусть вам ответит водитель.

Не отрывая глаз от дороги, водитель лаконично по-
яснил:

— Мотор водородный.

— Разве вы сами, Уланфу, не управляете маши-
ной?— спросил Тропинин.

— Почему же, у нас обучаются вождению в школе.
Однако нет нужды забивать себе голову излишними све-
дениями, это отвлекало бы от глубокого освоения сво-
его дела.

Тропинин изобразил на лице понимание и одобрение.

Наконец они въехали в городскую черту, движение
резко замедлилось. Впереди возвышалась грандиозная
арка, над нею парило панно с девятикратно повторен-
ной надписью. Насколько успел уловить Тропинин,
шрифт во всех случаях был различный и ему совершен-
но незнакомый, хотя начертание отдельных знаков на-
поминало латинские буквы, китайские иероглифы, араб-
скую вязь и другие земные письмена. Буквы перемежа-
лись цифрами и формулами.

«Рим — столица Гермеса»,— прочитал с гордостью
Уланфу.

Через несколько минут экомобиль подкатил к не-
большому, но весьма импозантному зданию в стиле двор-
цовых сооружений XVIII века. У гостеприимно распах-
нутых дверей их встречала группа людей во главе с
маленьким невзрачным гермеситом; единственной досто-
примечательной чертой его наружности была роскошная
черная борода. Тропинин про себя так сразу его и окре-
стил: бородач.

— Разрешите приветствовать вас, синьор легат ♦, в
нашей столице и выразить уверенность, что ваша исто-
рическая миссия завершится полным успехом.— Он
приложил руку к сердцу и изысканным жестом вручил
Тропинину букет свежих роз.— Меня зовут Мендесона,
я начальник канцелярии Сената этой планеты.

— Благодарю за теплый прием и добрые пожела-
ния,— ответил Тропинин в соответствии с дипломати-
ческим ритуалом.

— Позднее мы обсудим программу вашего пребыва-

* Посол (латин.),
ния. Сейчас управляющий этим зданием покажет
отведенные вам апартаменты, вы сможете привести себя
в порядок после дороги. Часа будет достаточно?

Тропинин кивнул.

— Прекрасно. Не предлагаю закусить, поскольку вам
предстоит обедать в другом месте.— Бородач сделал
паузу и, придав своему голосу патетическое звучание,
объявил: — Вы приглашены, легат, нанести визит для
первого знакомства Великому математику.

2

«Странно,— размышлял Тропинин, стоя под горячим
душем,— ведь до самого последнего времени мы почти
ничего не знали об устройстве гермеситского общества.
На протяжении многих столетий гермеситы вообще пе
давали о себе знать, и все попытки установить с ними
связь заканчивались неудачей. Было немало предложе-
ний направить сюда экспедицию, чтобы выяснить, что
приключилось с нашими собратьями, но дело это по-
стоянно откладывалось. То недоставало средств — шут-
ка ли, каких затрат стоит путешествие в такой отдален-
ный от Земли уголок Галактики! То возникали другие,
более неотложные проблемы, связанные с планетами
Великого кольца, с которыми у нас давние и добрые
отношения. Когда пришлось выручать население одного
пз спутников альфы Эридана, которому грозила гибель
в результате форсированного затухания тамошнего солн-
ца, на это были брошены все ресурсы космоплавания и
чуть ли не на два века отменены всякие другие проекты.
Потом объявились щепетильные умники, утверждавшие,
что неэтично без спроса соваться в чужие дела, надо
ждать, пока гермеситы сами не запросятся на контакт.
Л если они все там вымерли? Неважно, главное — со-
блюсти деликатность.

Тотальный профессионализм, кланы, Великий матема-
тик — черт знает что! Однако не спеши с выводами, ска-
зал он себе, может быть, во всем этом есть свой смысл.
Ведь, судя по тому, что он видел до сих пор, на Гермесе
создана развитая техническая цивилизация и его насе-
ление благоденствует. Тропинин вспомнил излюбленное
выражение своего отца: всякий раз, когда сын, по его
мнению, из упрямства не желал соглашаться с автори-
тетным суждением родителя, тот говорил: «Распахни
глаза, Анатолий, распахни глаза!»
Тропинин насухо растерся махровой простыней и
приложил к лицу ароматическую губку: двух секунд бы-
ло достаточно, чтобы начисто снять щетину. Затем
достал из чемодана свежую сорочку и парадный черный
сюртук с нашивками командора первого ранга межпла-
нетной связи. Пора бы им, между прочим, произвести
его в очередной чин. В конце концов, ему доверяют са-
мые сложные поручения, а пока он мотается по Вселен-
ной, службисты в аппарате преспокойненько получают
повышения. Впрочем, шеф намекнул, что, если перего-
воры с гермеситами приведут к успеху, Тропинин может
рассчитывать на полного командора. Выходит, у него
своя корысть допустить их в Кольцо. Вот вам и бес-
пристрастность.

Взглянув па часы, он заторопился, сунул в карман
ап и спустился к выходу. Там его поджидал начинавший
нервничать Уланфу. По дороге они почти не разговари-
вали: Тропинин соображал, как следует вести себя на
предстоящей встрече,— взять официальный тон или
держаться попроще, чтобы расположить собеседника к
откровенности. В том и другом есть свои сильные и сла-
бые стороны. Посмотрим, однако, что за человек этот
Великий математик.

Экомобиль остановился перед большим строгим зда-
нием, лишенным архитектурных украшений,— идеаль-
ная геометрическая фигура, приспособленная для дело-
вых целей. Встретивший их чиновник провел гостя в
лифт и произнес какое-то односложное заклинание (на-
звал этаж, догадался Тропинин). Умная машина плавно
вознеслась, а затем двинулась в горизонтальном направ-
лении. Створки дверей разъехались, они очутились в про-
сторной приемной. Сидевший за письменным столом
чиновник, видимо, секретарь, почтительно их приветство-
вал и пригласил присесть. Только со второго взгляда Тро-
пинин понял, что перед ним робот высокого класса.
Придав механизму человеческий облик, конструктор
снабдил его деталями, позволяющими обнаружить его
природу, например, маленькой антенной, смешно тор-
чащей из плеча. Весьма разумно, подумал Тропинин.
На некоторых других планетах, руководствуясь ложно
понятым совершенством, додумались полностью иденти-
фицировать роботов с живыми существами, отчего про-
изошло немало инцидентов с трагическим исходом. На
Земле принят даже специальный закон, запрещающий
опыты подобного рода.
Портьера, прикрывавшая одну из стен, раздвинулась,
и в приемную, простирая руки навстречу Тропинину,
буквально влетел высокий худощавый человек.

— Прошу прощения, что заставил ждать столь же-
ланного гостя! — воскликнул он.—Ваш приезд, синьор
легат,— событие эпохального значения для Гермеса,
а в какой-то степени, вероятно, и для Земли, которую мы
глубоко чтим как планету-мать, прародительницу чело-
веческого рода.

— Для меня большая честь, синьор Великий матема-
тик, что вы сочли возможным встретиться со мной в
первый же день моего пребывания на Гермесе. Земляне
никогда не забывали своих братьев, поселившихся на
этой планете. И вы можете быть уверены, что у нас
нет большего желания, чем восстановить утраченные
связи.

— Прекрасно. Можете называть меня по имени —
Ганс Эйлер. Я не сторонник строгого дипломатического
этикета и придаю мало значения своему пышному
титулу.

Теперь все ясно: надо придерживаться официального
тона.

— Позвольте и мне назвать себя: Анатолий Тропинин,
командор межпланетной связи. Меня радуют ваши слова,
я и сам не любитель китайских церемоний, предпочитаю
вести переговоры без лишних формальностей, как говорят
у нас на Земле — без пиджаков.

— Без пиджаков? Лучше не придумаешь. Тогда при-
глашаю вас отобедать, с нами будет только известный
уже вам Мендесоиа — начальник канцелярии Сената и
мой помощник. Кстати, некоторые утверждают, что кон-
такт надо начинать как раз со знакомства с туземной
кухней. У наших билов в ходу поговорка: человек есть
то, что он ест.

Через несколько минут они сидели за богато серви-
рованным столом, уставленным всевозможными яствами,
часть которых была землянину неизвестна. Хозяин ра-
душно потчевал гостя, разъяснял происхождение и пи-
тательные свойства различных гермеситских блюд, с эн-
тузиазмом рекламировал ячменку — напиток, который,
па вкус Тропинина, был гибридом пива с медом. Менде-
сона держался в присутствии своего шефа почтительно,
но непринужденно. Несколько раз, когда Эйлер затруд-
нялся ответить на гастрономические вопросы Тропинина,
он приходил па помощь и приводил исчерпывающие све-
дения. Бородач явно был незаурядным эрудитом. Прислу-
живали им роботы.

Покончив с обедом, они перешли в кабинет Великого
математика — небольшую, по-домашнему обставленную
комнату, в которой, за исключением уже знакомого Тро-
пинину телекома, не было никаких атрибутов, свидетель-
ствующих, что отсюда исходят импульсы власти. Пригла-
сив гостя занять удобное кресло и устроившись напротив,
Эйлер начал беседу:

— Как долетели, легат, не трясло?

— Благодарю. На наших космических кораблях пере-
грузки практически не ощущаются.

— Да, отсутствие космоплавания наша ахиллесова
пята. У вас, должно быть, удивляются, как гермеситы,
смею сказать, не слишком отсталые в техническом отно-
шении, не смогли до сих пор создать свой межпланетный
транспорт?

— Признаюсь, нам это показалось странным.

— Так вот, тому причиной наша нерасторопность.
С точки зрения теоретических знаний и материальной
базы Гермес давно созрел для выхода во Вселенную. Но
на протяжении длительного времени паши законодатели
скупились выделять необходимые средства, считая это
излишней роскошью. К слову, Меидесона сыграл здесь
но последнюю роль, поскольку занимает ключевой пост
в Сенате целую вечность. Он уже пережил трех Великих
математиков, пересидит и четвертого, будьте уверены...

— Помилуйте, ваше превосходительство...— запротесто-
вал бородач.

— Ладно, не оправдывайся,—отмахнулся от пего
Эйлер.— Конечно, мы в состоянии форсированно решить
проблему собственными силами, однако это надолго при
тормозит реализацию других насущных проектов. Вот
почему говорю вам как на духу: мы крайне заинтересо-
ваны получить лицензию на производство современных
космолетов и готовы для начала закупить несколько
штук. Видите, легат, со мной легко вести переговоры,
я никудышный коммерсант, сразу выкладываю карты па
стол.

— Я все больше нахожу, что у пас с вами много
общего,— в тон ему сказал Тропинин.— Открытая игра
и в моем характере. Поэтому напомню, что согласно
уставу Великого кольца продажа космической техники и
особенно передача технологии требуют предварительного
заключения, что вступающие в Кольцо созрели для по-
стоянного общения и не представят опасности своим га-
лактическим соседям. Мне поручено подготовить матери-
ал для такого заключения.

— О, это меня не беспокоит,— рассмеялся Великий
математик,— у вас будет возможность убедиться, что
гермеситы не дикари и есть никого не собираются. Мы
хотим приобщиться к достижениям научно-технической
мысли других обществ и, в свою очередь, поделимся тем,
что знаем. Кстати, вы не останетесь внакладе.

Тропинин улыбнулся при мысли, что земляне могут
позаимствовать нечто полезное для себя у гермеситов.
Надо разъяснить это хозяевам, по возможности не ос-
корбляя их патриотические чувства.

— Не забывайте, синьор, что ваша планета долгое
время находилась в состоянии изоляции,— вежливо ска-
зал он.— Кроме того, мы не подходим к отношениям
с дочерними цивилизациями с торгашеской меркой. Раз-
решите задать вам несколько вопросов?

— Я к вашим услугам. Л если моих знаний недоста-
нет, Мендесона поможет. Он у нас, вероятно, единствен-
ный выживший универсал и знает все, кроме того, что
никто не знает.

— Как раз с этого я и хотел бы начать. Мне уже
объяснили в общих чертах, что на Гермесе существует
доведенный до совершенства профессионализм, резуль-
татом чего стало разделение общества на кланы с соб-
ственными языками.

— Да, это так.

— Каковы отношения между кланами?

— Самые дружеские. Все они равноправны и рас-
полагают практически одинаковыми возможностями
влиять на положение вещей. Судите сами. Сенат, высший
законодательный орган Гермеса, формируется из пред-
ставителей кланов — по пятьдесят человек от каждого.
Исполнительная власть принадлежит Совету великих,
или, в просторечии, Великарию. Иногда его именуют
«девяткой». Секрет прост: это лидеры кланов, то есть
Великий математик, Великий физик, химик, биолог и так
далее. Я уже говорил, легат, что мне не по душе эта
напыщенная титулярность. Но так повелось с давних
времен, и мы не хотим менять традицию.

— Прошу прощения, синьор Эйлер, по, кажется,
я где-то уже встречал нечто похожее.

— Вы не ошиблись,— сказал Мендесона,— мысль о
том, что в идеальном обществе должны управлять пред-
ставители различных наук, принадлежит Анри де Сен-
Симону, французскому социалисту-утописту. Правда, он
почитал лишь естественные науки, а среди них отдавал
пальму первенства той, которой посвятил себя синьор
Эйлер. Согласно Сен-Симону не только во главе всего
общества должен быть поставлен Великий математик, но
и его собратья меньшего ранга призваны управлять мест-
ными общинами.

— Так вы живете по Сен-Симону?

— О, нет,— возразил Мендесона.— У пас математики
исполняют роль первых скрипок в оркестрах, где все
музыканты играют на равных. На практике это сводится
к тому, что, начиная с Великария и кончая объединен-
ными местными управами, функции председателя испол-
няются служителями математических наук.

— Хочу обратить ваше внимание, легат,— вмешался
Эйлер,— что это не официально установленный и освя-
щенный законом порядок вещей, а скорее обычай, про-
диктованный объективными обстоятельствами. Дело в
том, что наше производство до предела насыщено элект-
ронными устройствами, едва ли не все технологические
процессы протекают под их бдительным контролем, вы-
числительная техника с успехом используется и в сферах
потребления, обслуживания, быта, просвещения. В таком,
можно сказать, высоко математизированном обществе
наибольшая ответственность с неизбежностью ложится
на тех, кто занимается программированием, дает волевой
импульс сотням миллионов механизмов, обслуживающих
человека с его реальными нуждами и, увы, прихотями.
Маты и выполняют эту важнейшую функцию, происте-
кающую из природы их знаний, не требуя взамен особых
привилегий. Нас называют первыми среди равных...
Если я не ошибаюсь, Мендесона, это классическое опре-
деление восходит к античной древности?

— Вы правы, ваше превосходительство,— подтвердил
бородач,— так велел именовать себя Юлий Цезарь.

— Вот видите, как полезно иметь под боком сведу-
щего человека. Итак, инспектор, что вы можете сказать
о пашем образе жизни?

— О, я пока слишком мало знаю, чтобы высказывать
свои суждения.

— Так спрашивайте, не стесняйтесь.

— Если позволите, я бы хотел знать, как вы сами
оцениваете клановую систему, считаете ли ее без-
упречной?
Эйлер улыбнулся.

— Вы загоняете меня в угол, вынуждая заняться са-
мобичеванием либо выставить себя хвастунишкой.
Но если говорить серьезно, истина лежит где-то посере-
дине. Не стану лукавить: мы высоко ценим свою систему,
основанную на принципе профессионального кланизма.
Не буду сравнивать ее с другими — мы слишком долго
были оторваны от развития вселенской цивилизации и
имеем весьма смутное представление о порядках, утвер-
дившихся на других планетах. Вполне вероятно, что там
немало образцов для подражания. Однако, если брать
абсолютное измерение, наше устройство обеспечивает
благосостояние для всех плюс динамичный прогресс в по-
корении природных сил.

Есть еще одно существенное обстоятельство: профес-
сиональный кланизм никем не выдуман, он отнюдь не
представляет собой счастливой находки некоего гениаль-
ного преобразователя. Этот принцип, можно сказать, ни-
спослан нам самим провидением, если под последним
иметь в виду неумолимую внутреннюю логику производ-
ства, слившегося с наукой. По мере того как промышлен-
ная и познавательная деятельность людей шли на сбли-
жение, поколение за поколением специализировались и
группировались по профессиям. Законодателям не остава-
лось ничего иного, как придать юридическое оформление
результатам этого исторического процесса.

- Что и было сделано около пяти веков назад,—
вставил Мендесона.

— И целых пять веков,— подхватил Эйлер,— засвиде-
тельствовали, что судьба распорядилась гермеситами ми-
лостиво. Всю эту бездну времени наш общественный ме-
ханизм работал как идеальный двигатель, не нуждаю-
щийся в заправке, своего рода perpetuum mobile. Разу-
меется, это не значит, будто у нас вовсе не возникает
никаких осложнений,— их более чем достаточно, притом
самого разнообразного свойства. Как всякий здоровый
организм с завидным аппетитом и превосходным пищева-
рением, наше общество хочет увидеть больше, чем в со-
стоянии взять в руки, и взять в руки больше, чем спо-
собно проглотить. Отсюда бесконечная гонка с препят-
ствиями: едва кому-нибудь придет в голову новая идея,
как все требуют немедленно ее реализовать, и едва она
начинает приносить плоды, как все жаждут их иметь.
Да мало ли где и почему возникают проблемы! Опреде-
ление «безупречный», которое вы употребили, подходит,
увы, только к трупу.

Тропинин развел руками и склонил голову, призна-
вая, что выразился крайне неудачно.

— Так вот,— продолжал Великий математик,— мы-
слимый предел совершенства состоит в том, чтобы не было
нужды останавливать конвейер всякий раз, когда пришел
в негодность какой-то винтик. Короче, это — саморегули-
рующаяся машина, которая сама себя смазывает, разби-
рает пришедшие в негодность узлы, чинит их и потому
не знает износа, а ухода за собой почти никакого не
требует.

— Послушать вас, так мы здесь бьем баклуши,—
проворчал Мендесона тоном доверенного слуги, которому
разрешаются некоторые вольности.

— У вас на Земле, легат, тоже так дерзко возражают
начальству, да еще в присутствии инопланетного гостя?

— Ни в коем случае,— в тон ему сказал Тропинин,—
за подобные выпады у нас отрубают голову. Если, конеч-
но, она не столь ценна, как у синьора Мендесоны.

Бородач поклонился.

— Учись, Пабло,—сказал ему шеф.—Не знаю, как
в чем другом, а в умении вести тонкую беседу земляне
явно пас обставили.

— Вы себя недооцениваете, синьор Эйлер,— вежливо
сказал Тропинин.— Если я вам еще не окончательно на-
доел, меня страшно интригует...

Он замолчал, пораженный: стена с окнами, бывшая
прямо перед ним, исчезла, в образовавшемся проеме па
голубом небесном фоне появился незнакомый человек;
он как бы въехал в кабинет на своем стуле и присоеди-
нился к их компании.

— Разрешите доложить, ваше превосходительство?

— Что-нибудь экстренное? — спросил недовольно Ве-
ликий математик.

— Да, синьор.

— Ладно, валяйте.— Уловив настороженный взгляд
незнакомца в сторону Тропинина, Эйлер добавил: —
У меня нет секретов от нашего гостя.

— Жалоба из Вероны от общины матов. Молодой
агр похитил их девушку...

— Повторите!

— Да, синьор, похитил и увез в неизвестном направ-
лении.

— Как фамилия девушки?
— Капулетти.

При звуке этого имени Тропинин вздрогнул, Эйлер с
Мендесоной обменялись быстрыми взглядами.

— А агра?

— Монтекки.

— Вам говорит что-нибудь это имя? — спросил Вели-
кий математик у своего помощника. Тот отрицательно
покачал головой.— Положение? — обратился Эйлер к во-
шедшему.

— Олдермен местной общины. Еще один момент...

— Да? — неторопливо бросил Эйлер.

— По непроверенным данным, они любят друг друга.

— Что вы сказали?! — Эйлер захохотал, откинувшись
па спинку кресла; по-своему, скромно захихикал и Мен-
десона.

— Извините, синьор,— стал оправдываться незнако-
мец,— я понимаю... но обязан был доложить вам всю по-
ступившую с места информацию. Что прикажете отве-
тить лидерам общин — они как раз проводят сейчас со-
гласительную комиссию?

— Ничего, пусть разбираются сами.

— Однако вы не находите что без нашего вмешатель-
ства...— начал Мендесона.

— Нет, не нахожу,— сухо прервал его Эйлер.— Вы
свободны— сказал он незнакомцу, и тот исчез столь же
странным образом, как и появился.

— Поразительно! — не удержался выразить свое вос-
хищение Тропинин.

— Что именно? — рассеянно спросил Великий ма-
тематик, занятый своими мыслями.— Ах да, вас удивило
внезапное появление информатора. Мы действительно до-
стигли кое-каких успехов в голографии, и мне следовало
заранее предупредить вас... впрочем, так получилось эф-
фектнее. Но вот что интересно: вам повезло, легат,
вы, что называется, поспели к огоньку. Одно из тех са-
мых осложнений, о которых я вам только что говорил.
Притом весьма необычное. Я, признаться, не припомню
случая, когда юноша из одного клана умыкал бы девуш-
ку из другого. А вы, Мендесона?

— Такой случай имел место при вашем предшествен-
нике. Тогда удалось предотвратить насилие. Преступник
находился в состоянии сильного опьянения.

— Видите, легат, происшествия подобного рода ис-
ключительны, но клановые стычки тем не менее слу-
чаются, и приходится их улаживать. Для этого суще-
ствуе? стройная и эффективная процедура, включающая
прямые переговоры между соответствующими общинами.
Если им не удается прийти к полюбовному соглашению,
спор переходит в арбитраж. Ну а роль высшей инстан-
ции принадлежит Великарию. Вам, очевидно, любопытно
будет знать, чем кончилось это неприятное дело — так
мы непременно вас проинформируем. Молодость, безрас-
судство,— вздохнул он.

— Прискорбно,— присоединился к нему бородач, при-
дав своему лицу постное выражение,— что среди наших
молодых людей, в целом племени здорового и физически
й нравственно, попадаются отдельные негодяи.

Эйлер взглянул на часы.

— Надо дать нашему гостю отдохнуть с дороги, Паб-
ло. Ведь он пересек полвселенной, а мы сразу взяли его
в оборот. Программа пребывания подготовлена?

Мендесона подал шефу папку, и тот, раскрыв ее,
пробежал глазами.

— Мои сотрудники предлагают осмотр достоприме-
чательностей нашей столицы, посещение двух крупных
предприятий, встречу с сенаторами, выступление в Ака-
демии истории. Последнее, разумеется, при вашем согла-
сии. Пе скрою мы заинтересованы получить как можно
больше информации о Земле и других планетах Великого
кольца. Ну и, наконец, заключительную беседу у меня.
Насколько я знаю, вы намерены пробыть на Гермесе
около двух недель?

— Да, это сопряжено с благоприятной расстановкой
небесных тел. В противном случае пришлось бы задер-
жаться у вас еще на полгода.

— Мы были бы только рады. Мне кажется, вам сто-
ит побывать и в провинции. Может быть, Неаполь? —
обратился он к Мендесоне.— Или Венеция?

— Здесь упоминалась Верона,— сказал Тропинин.
Великий математик взглянул па своего помощника,
и тот еле заметно кивнул.

— Что ж, можно съездить и туда, хотя Верона ни-
чем особенно не славится. Разве что отличной Kyxuciu
Впрочем, вы сможете определиться позднее. Вообще, ле-
гат, вам, как было условлено, будет предоставлена лю-
бая информация, и если у вас возникнет желание изме-
нить программу по своему усмотрению — милости
просим.

— Благодарю вас.

— Что ж, отдохните и беритесь за дело. Мендесона
поступает в полное ваше распоряжение. И тот чиновник,
который встречал вас... Как его?..

— Уланфу,— подсказал Мендесона.

Они встали. Великий математик пожал руку гостю и
проводил его до дверей.

— Да,—вспомнил он,—ведь у вас был какой-то ин-
тригующий вопрос.

— Не смею более отнимать у вас драгоценное время.

— Не стесняйтесь, спрашивайте.

— Видите ли, синьор Эйлер, мне хотелось знать, как
у вас с искусством, оно тоже разобрано по кланам?

— Искусство? — переспросил Великий математик, на-
морщив лоб, явно пытаясь вспомнить, где он слышал это
слово.— Искусство? А что это такое?

3

Тучи, разогнанные южным ветром, разбежались по
уголкам небосклона. Горизонт заполыхал. Розовое и го-
лубое, сойдясь в противоборстве, придали всему окру-
жающему нежный фиолетовый оттенок. Ром, следуя ин-
струкциям Сторти, нажал кнопку, и крыша их экомоби-
ля, собравшись в гармошку, ушла в кузов. Скрип
разбудил Улу. Она виновато улыбнулась и, словно изви-
няясь за то, что оставила своего возлюбленного на час
в одиночестве, поцеловала его в щеку. Он обнял ее одной
рукой и вогнал машину, наслаждаясь ощущением все-
могущества и вседозволенности.

— О чем ты думаешь, Ром?

— О тебе. А ты?

— О пас. Я пытаюсь угадать, что сейчас делают па-
ши родители.

Он беспечно махнул рукой.

— Теперь мы пе в их власти.

— А меня гложет беспокойство.

— Тебе их жалко?

— Нет, я их боюсь. Ты не знаешь мою мать, у нее
решительный и волевой характер.

— Вся в тебя.

— Не шути, Ром, мать ни перед чем не остановится,
чтобы настоять на своем и вернуть меня домой.

— Мой отец тоже. Но ведь есть еще моя мать и
твой отец.

— И еще есть Тибор и Пер. Никогда не ожидала от
Твбора такого предательства.
— Добавь к ним моего братца. А ведь знаешь, Ула,
они все хотят спасти нас от самих себя. Глупцы!

— Все равно, нам надо быть настороже. Может быть,
объедем Мантую, заберемся куда-нибудь подальше?

— Не паникуй. Мы уже въезжаем в город.

Они остановились у мотеля на окраине Мантуи, по-
завтракали в уютном ресторанчике. Ром спросил обслу-
живавшего их робота, как проехать к дому Ферфакса,
но тот сказал, что такими сведениями не располагает,
и отослал его к администратору. Последний оказался ро-
ботом новейшей конструкции, какого Рому еще не при-
ходилось видеть. Гораздо крупнее своих собратьев, на-
стоящий верзила с квадратным лбом и неприятно бегаю-
щими глазами. На вопрос о Ферфаксе администратор
мгновенно дал исчерпывающие пояснения: в его бездон-
ной электронной памяти хранились данные обо всех оби-
тателях города.

Затем Ром осведомился, не могут ли они снять в мо-
теле комнату на пару дней. Эта мысль пришла ему в
голову внезапно: неизвестно еще, как встретит их прия-
тель Сторти, не мешает на всякий случай иметь при-
бежище.

— Отчего же пет,— ответил робот,— достаточно
предъявить паспорта.— Он взял документы и достал из
конторки гроссбух, чтобы зарегистрировать постояльцев.
Любопытно было наблюдать, как ловко управляются с
бумагами его щупальцеобразпые пальцы. Ром полез за
деньгами, с благодарностью вспомнив мать. А когда он
протянул купюру администратору, тот ее не взял. Рому
показалось, что в глазах робота мелькнули насторожен-
ность и смущение, если, конечно, линзы обладают спо-
собностью выражать подобные чувства.

— В чем дело? — спросил он.

— Прошу прощенья, синьор, по вы и ваша спутница
принадлежите к разным кланам.

— Ну и что?

— Боюсь, что мы не сможем предоставить вам ком-
нату в мотеле.

— Позвольте, любезный,— сказал Ром с раздражени-
ем,—кто вам дал право распоряжаться по своему
произволу?

— Не сердитесь, синьор,— вежливо ответил вышко-
ленный администратор.— Я действую в соответствии с
заложенной в меня программой.

— У вас что, есть инструкция на этот счет?
— Разумеется, синьор.

— Но это чепуха, у нас установлено равенство кла-
нов и возможность их общения...— Ром спохватился:
бессмысленно вступать в полемику с механизмом. Одна-
ко администратор не усмотрел в этом ничего странного.
Он метнул в Рома быстрый взгляд, в котором явственно
ощущалось сочувствие и сказал:

— Вы правы, если иметь в виду юридическую сторо-
ну дела, но, помимо законов, существуют традиции.—
И добавил, понизив голос:— Другой вопрос, насколько
они справедливы.

Ром взял протянутые администратором паспорта, ис-
пытывая унижение от того, что его пожалела машина;
которой полагается быть бездушным исполнителем воли
человека. Эти техи в своем стремлении к совершенству
переступают все дозволенные границы. Если так пойдет
дальше, скоро роботы будут вести себя с людьми на
равных, а там додумаются образовать свой клан, деся-
тый, и неизвестно еще, за кем останется последнее сло-
во: ведь по численности думающие механизмы уже в
тысячи раз превосходят людей.

С другой стороны, ничего не скажешь, это электрон-
ное устройство мыслит разумней тех, кто мешает им с
Улой обрести свое счастье. И ведь среди них самые
близкие люди. Какая-то непостижимая дикость! Ясно
одно: их положение значительно хуже, чем он мог пред-
полагать.

В препаршивом настроении Ром вышел на улицу, где
у «тарахтелки» поджидала его Ула. Но стоило ему
взглянуть в ясные улыбающиеся глаза своей подруги,
как тягостные мысли и страхи улетучились. Он не стал
расстраивать ее рассказом о случившемся и подумал
даже: дела не так уж плохи, если и роботы нам сочув-
ствуют. Великая это способность: толковать в свою
пользу и самые дурные предзнаменования!

Через несколько минут они подъехали к маленькому
домику, до удивления напоминавшему обиталище Стор-
ти: похоже, приятели, как близнецы, отличались общим
вкусом до мелочей. Если так, им будет легко с Ферфак-
сом. Ром поднялся на крыльцо и, не найдя звонка, по-
стучал в дверь. В доме царила тишина. Он постучал
сильнее, а затем принялся барабанить что было мочи.

— Погоди, Ром,— урезонила его Ула,— может быть,
хозяина нет дома. Сейчас ведь рабочее время, не за-
бывай.
— Ты права,— сказал он со вздохом,— придется нам
помотаться до вечера. Но нет худа без добра, осмотрим
Мантую,— решил он.

Они прекрасно провели время: бродили по улочкам
старинного города, заглядывали в музеи, осматривали
храмы. Повсюду доброжелательно встречали юную кра-
сивую пару, принимая их за молодоженов, совершающих
свадебное путешествие. На рынке, вдоволь насмотрев-
шись на заваленные дарами щедрой природы Гермеса
торговые ряды и подивившись расторопности стоявших
за прилавками роботов в белых халатах, Ром и Ула
нашли харчевню для простого люда, где решили по-
обедать. К их столику подсела словоохотливая пожилая
женщина, представившаяся туристкой из Милана. Судя
по манере держаться и некоторым профессиональным
сленгам, она принадлежала к клану физов. Соседка бол-
тала без умолку, посвятив их во всевозможные истории,
услышанные еще во время странствия по городам и ве-
сям Гермеса.

Когда Ром вышел на минутку миланка неожиданно
прервала свою болтовню и спросила Улу, почему она
общается со своим спутником посредством апа.

— Разве неясно, почему,— спокойно ответила Ула,—
мы из разных кланов.

Тогда назойливая старая дама, сняв очки, прищурив
глаза и поджав губы, заквакала, что молодой девушке
надо беречь свою репутацию, что путаться с парнем
другой профессии в высшей степени постыдно и так да-
лее. Ула вспылила, послала ее к черту и выскочила на
улицу. Ром нашел ее в слезах и успокоил, как ни
странно, тем, что пересказал содержание своего разгово-
ра с администратором мотеля. Они посмеялись над свои-
ми невзгодами и отправились досматривать достопримеча-
тельности Мантуи.

Уже в сумерках, усталые и полные впечатлений, Ром
и Ула вернулись к дому Ферфакса. Ром постучал,
и опять безрезультатно: дом был пуст. Из-за заборчика,
отделявшего его от соседней виллы, появилась женщина.

— Если вы к Ферфаксу, молодые люди, то не теряйте
времени, его здесь нет.

У Рома упало сердце.

— Что-нибудь с ним случилось?

— Что может случиться с таким человеком! — ска-
зала женщина тоном, свидетельствующим, что Ферфакс
пе пользовался особой популярностью у соседей.—
Просто оп укатил в Рим по каким-то своим делишкам.

— Спасибо, синьора.

— И послушайте доброго совета, не связывайтесь с
этим забулдыгой, он и ангела собьет с пути истин-
ного.

На этот раз подала голос Ула:

— Благодарим вас, синьора, за радение о наших ду-
шах, но мы и сами не ангелы.

У женщины вытянулось лицо, и она молниеносно
исчезла, решив, видимо, что не стоит связываться с
хулиганами.

Ром и Ула уселись на ступеньках крыльца.

— Что будем делать? — спросила она.

— Мыслить,— ответил он, беря ее за руку.— И це-
ловаться.

Это занятие отняло у них добрых полчаса.

— У меня есть идея,— сказала вдруг Ула.

— Давно пора,— пошутил Ром,— ты же мата, да еще
из семейства Капулетти, да к тому ж вундеркинд, тебе
только и генерировать идеи.

— Не смей потешаться над моим кланом, презрен-
ный агр! Так вот, когда мы с тобой блуждали по городу,
помнишь, нам повстречалась гостиница «Дважды два»?

— Помню.

— Под таким названием во всех крупных городах
есть дома для ночлега заезжих матов.

— Что из того, и у пас есть такие дома под вывес-
кой «Спелое зерно».

— А то, что мы снимем там номер.

— Будет то же, что и в мотеле. Инструкции для
роботов везде одни.

— Конечно, если мы сунемся в открытую.

— То есть, ты предлагаешь...

— Вот именно. У вас, мужчин, никакой смекалки.
Сначала я снимаю помер, причем прошу на первом
этаже,— кто посмеет отказать внучке великого Капулет-
ти! — а потом ты влезаешь в окно.

Ром загорелся.

— Ты гений, поехали.— Уже в экомобиле его охва-
тили сомнения: нужно ли оставлять следы, ведь знат-
ная фамилия Улы сразу привлечет внимание? Хотя им
всего лишь переночевать.

Первая часть плана Улы прошла как по маслу. Ко-
гда она предъявила паспорт, администратор-робот чуть
было не разломился в пояснице и отвел ей люкс с ши-
карной балюстрадой, куда забраться такому атлету, как
Ром, не стоило никакого труда. Ром спрятался в кустах,
окружавших гостиницу сплошной стеной, и стоило Уле
подать условный сигнал — трижды выключить и вклю-
чить свет, как через минуту он был в номере.

Они сразу же погасили огни, чтобы никто из служи-
телей не мог обнаружить столь вопиющего нарушения
общепринятых правил. Им и не нужен был свет, тьма
была для них желанным прибежищем, надежным покро-
вом для неистовых любовных ласк. Тогда, в первый раз,
в комнате Улы, их сдерживало и опасение быть застиг-
нутыми, и природное целомудрие, и ощущение греховно-
сти связи, в которую они вступили, бросив вызов всем
порядкам и установлениям, воле родителей, предостере-
жениям наставников. Теперь все было иначе: они изба-
вились от первой стыдливости, ощущали себя мужем и
женой, были предоставлены самим себе.

И опять Ром и Ула, повторяя свою игру, отключили
апов, чтобы слышать друг друга на родных языках,
п в лишенных эмоций математических формулах, в пах-
нущих землей грубых и сочных символах земледелия
искать и находить одну всепобеждающую проникновен-
ную мелодию любви.

...Ула проснулась первой, услышав шум за дверью.
Она разбудила Рома, и несколько секунд они лежали
молча, пытаясь понять, что происходит. В коридоре кто-
то громко разговаривал, затем в дверь номера постуча-
ли — сначала робко, потом настойчиво. Ула показала
Рому глазами на балюстраду, он мигом оделся и, тихо
выбравшись из комнаты, спрыгнул в кусты. Здесь его
ожидал сюрприз: Ром чуть пе столкнулся с притаившим-
ся там роботом. Погашенный фонарь, который обычно
монтировался в поясной части этих механизмов, не
оставлял сомнения, что он поставлен часовым на случай
бегства из здания. Только две линзы, заменявшие глаза,
мерцали слабым зеленоватым светом, и Ром замер, как
человек, завороженный взглядом змеи. Он лихорадочно
взвешивал свои шансы. Вступать в борьбу с этой грудой
металла было бессмысленно. Он знал, что робот не при-
чинит ему вреда, а просто охватит своими клещами и
доставит куда следует. Ему не раз приходилось наблю-
дать, как действуют роботы-полицейские. Оставалось
одно: перехитрить машину. Но как?
И тут случилось невероятное: робот повернулся к
нему спиной, явно давая понять, что не собирается его
задерживать. В порыве признательности Ром похлопал
его по плечу и кинулся вон из ловушки, какой оказались
гостеприимные на первый взгляд «Дважды два».

Ула с трепетом наблюдала за всей этой сценой из
окна комнаты. Убедившись, что Ром в безопасности, опа
накинула халат и отворила дверь. В номер ввалился не-
знакомый ей толстый усатый человек в сопровождении
администратора и той самой физы, которая в обед на-
ставляла ее на путь истинный.

— Приношу извинения, синьорита,— елейно сказал
толстяк,— но мы обязаны проверить поступивший сигнал
общественности.

— Эта мегера и есть ваша общественность? — спро-
сила Ула, указывая на жительницу Милана.

— Я никому не позволю себя оскорблять,— завопи-
ла та,— особенно потаскушке, якшающейся с вертопра-
хами из чужих кланов!

Ула молча подошла к ней и ударила по лицу.

— Что же это делается?! — окончательно разъяри-
лась миланка, хватаясь за щеку.— Я выследила молодых
развратников, заботясь о морали вашего клана,— накину-
лась она на усатого,— а вы молча смотрите, как надо
мной совершается безобразная расправа! Я буду жало-
ваться самому Великому математику, вам не поздоро-
вится.

— Возьмите себя в руки,— хладнокровно сказал
толстяк,— вы первая ее оскорбили, и поделом вам.
Синьорита Капулетти,— обратился он к Уле,— я по-
печитель этой гостиницы в местной общине матов и про-
шу вас только сказать: вы одна в номере?

— Вы все спелись,— продолжала кричать миланка,—
клановая солидарность, но я вас выведу на чи-
стую воду!

Усатый просто от нее отмахнулся и даже подмигнул
Уле, давая понять, чтобы она не обращала внимания на
эту спятившую ханжу.

— Я понимаю, синьор, что вы исполняете свой
долг,— вежливо сказала Ула.— Вы можете убедиться са-
ми, что в номере никого, кроме меня, нет.

— Да, я вижу,— с поспешностью сказал попечи-
тель. И обернувшись к миланке, заявил: — Вы будете
отвечать за гнусный навет. Я сообщу об этом возмути-
тельном происшествии в миланскую общину физов.
— Вы ее покрываете! — крикнула та.— Вы даже не
хотите осмотреть комнату, он, вероятно, спрятался в
шкафу.

— Смотрите сами,— с презрением сказала Ула и
стала распахивать дверцы многочисленных шкафов люк-
са. Миланка следовала за ней по пятам, потом опусти-
лась на колени, чтобы обследовать пространство под
кроватью. Вдруг ее осенило: — Посмотрите на постель,
смяты обе подушки.

— Я имею обыкновение спать па двух подуш-
ках сразу,— отпарировала Ула.— Вы что-нибудь имеете
против?

— Тогда остается одно: он ушел через балкон.

— Это невозможно,— вмешался попечитель,— там
стоял на страже робот.

— Допросите его.

— Хорошо, я сделаю это в вашем присутствии, что-
бы у вас не осталось никаких оснований для обвинения
местных властей в пристрастии.— Он подошел к окну и
кликнул робота. Через секунду тот вошел в комнату,
почтительно поклонился и застыл у дверей.

— Ваш порядковый номер?

— 327-й серии М.

— Вы были поставлены у балюстрады люкса с по-
ручением не выпускать никого?

— Да, синьор.

— Выходил кто-нибудь отсюда?

У Улы екнуло сердце. Ей показалось, что робот про-
медлил с ответом. Эти механизмы не умеют лгать, как
люди.

— Не знаю, синьор.

— То есть как «не знаю»? Вы хотите сказать, что
человек мог и выйти?

— Да, синьор.

— Вот видите! — торжествующе воскликнула ми-
лапка.

— Погодите радоваться,— брезгливо бросил ей по-
печитель.— Но вы никуда не отлучались со своего
поста?

— Нет, синьор, как вы могли такое подумать!

— Ладно, не обижайтесь. Следовательно, если б кто-
нибудь вышел, вы бы его наверняка увидели?

— Да, синьор.

— Вы удовлетворены? — спросил толстяк с ехидст-
вом. Миланка только негодующе мотнула головой.
— Инцидент исчерпан,— объявил он.— Примите, синьо-
рита, мои глубочайшие извинения. Мантуанская община
матов будет рада, если вы задержитесь у нас в гостях.

— Нет, синьор попечитель. Я принимаю ваши изви-
нения и заверяю что не сохраню дурной памяти об этом
досадном происшествии. Но не останусь здесь дольше
ни одной минуты.— Ула стала собирать чемодан. Милан-
ка, уверившись, видимо, что напрасно возвела по-
клеп на порядочную девушку из знатной фамилии,
и опасаясь последствий, незаметно исчезла.

— Поверьте, мне чрезвычайно прискорбно...

— Не трудитесь,— сказала Ула с достоинством,—
повторяю: я на вас ничуть не в обиде. Просто я не смо-
гу спокойно спать на этом месте и хочу перебраться к
своим друзьям.

— Подвезти вас?

— Благодарю, но это совсем рядом.

Попечитель помог Уле вынести чемодан и вместе с
безмолвными роботами проводил ее до выхода из гос-
тиницы. Пройдя несколько сот метров, Ула вышла к
упрятанному в укромном местечке экомобилю и кину-
лась в объятия Рома, с беспокойством ее ожидавшего.

Она поведала ему свою историю, и они долго хохо-
тали над незадачливой доносчицей.

— Видишь, Ром, добрых людей в нашем списке ста-
новится все больше. Я убеждена, что толстяк попечи-
тель все понял: зная, что роботы не умеют лгать, он
допрашивал твоего спасителя так, чтобы тот не пробол-
тался.

— Во всяком случае, роботы на нашей стороне, это
точно!

— Вот так приключение! — с восторгом сказала
Ула.— Мне начинает нравиться эта бродячая жизнь.—
Ром вдруг опять засмеялся.— Что ты закатываешься,
дурной?

— Мне пришло в голову, что каждый раз, когда мы
ложимся с тобой в постель, дело заканчивается бегством
и преследованием. Если так будет продолжаться дальше,
я научусь удирать не хуже зайца.

4

Уныние и раздор царили в доме Монтекки. Обнару-
жив исчезновение Рома, олдермен кинулся к жене, но
Анна спокойно заявила, что этого следовало ожидать,
они сами виноваты, вынудив мальчика бежать. Ты по-
нимаешь, закричал он, чем все это может для него и
всех нас кончиться?! А ты понимаешь, что можно сде-
лать с человеком, если вырвать из его груди сердце?
Разговаривать с ней было бесполезно, и Монтекки, хлоп-
нув дверью, пошел в управу.

Что до дома Капулетти, то там разразился ураган.
Неистовая Марта била посуду, ломала мебель, кричала,
что все, начиная с собственного мужа, сговорились
сжить ее со свету, падала в обмороки, которые заканчи-
вались вызовом неотложной помощи. Миновав этап исте-
рии, опа, как обычно, ощутила прилив сил и жажду
деятельности. Синьора Капулетти собрала домашних,
включив в их число своего любимчика и будущего зятя
Пера, и потребовала немедленно организовать воору-
женную экспедицию, поймать беглецов и доставить Улу
домой, а этого мерзавца агра пристрелить как бешеную
собаку.

— Ты с ума сошла,— попытался урезонить разбуше-
вавшуюся супругу Капулетти.— Мы живем в цивилизо-
ванном обществе, кто же позволит самоуправство-
вать?..

— Я всегда знала, что ты трус! — отрезала Марта,
не стесняясь присутствия сына и его товарища.— Но
вы, молодые, неужели и у вас не хватит духу вырвать
мою дочь из рук насильника и восстановить честь наше-
го старинного рода?

Капулетти подумал, что это его род старинный,
а Марта не сумеет проследить свою родословную даль-
ше деда, скромного программиста. Но почел за лучшее
не делиться этим соображением. В конце концов, опа его
жена и имеет право считать себя полноценной Капу-
летти.

— Я понимаю тебя, мать,— сказал Тибор,— и готов
задушить его собственными руками. Но отец прав, надо
сначала попробовать легальные средства.

— А ты, Пер, что скажешь ты? Ведь он умыкнул
твою невесту!

— Я готов отдать за Улу всю свою кровь,— ска-
зал Пер.— Однако, синьора, умоляю вас прислушаться
к мнению Тибора. Взяться за оружие никогда не поз-
дно.

— Неправда,— вскричала Марта,— может стать и
поздно! Как вы не хотите понять: если они поженятся,
ничего уже нельзя будет изменить.
— Ни в одной префектуре не согласятся зарегистри-
ровать брак между матой и агром,— возразил Капулет-
ти.— Тем более не рискнет обвенчать их ни один свя-
щенник. Это исключено.

— Много ты знаешь! — презрительно бросила Мар-
та.— Кроме своих вычислений, ничем никогда не инте-
ресовался. Ис-клю-че-но,— передразнила она,— а если
такой найдется, мало ли подлецов на свете?

Капулетти подумал, что она права. Согласно теории
вероятностей не существует абсолютной детерминации
событий. Закономерности не отменяют случайностей.
Особенно в такой деликатной сфере, как человеческая
психика. Применимы ли к ней вообще строгие категории
математической логики? Эта проблема его заинтригова-
ла, и он вполуха слушал очередную реплику жены.

— Я вижу, все против меня. Что ж, пошлите за че-
той Монтекки, облобызайте ее, устройте торжествен-
ную встречу новобрачным, отпразднуйте свадьбу под
звуки фанфар, и пусть агр поселится в нашем дворце,
а Ула рожает ему ублюдков агроматов.

Даже Пера покоробило от подобной безвкусицы. По-
чувствовав, что она перегнула палку, синьора Капулет-
ти прибегла к испытанному средству — ударилась в
слезы.

- Решайте, как хотите, вы мужчины, я слабая жен-
щина...

— Послушай,— перебил привычный к ее стенаниям
Капулетти,— а ведь это идея; надо послать за Монтекки
и потребовать от них немедленно разыскать и вернуть
сына домой. В конце концов, это их вина, пусть они
и думают.

Марта тут же прекратила рыдать.

— Тебе, разумеется, хочется пофлиртовать с этой
сонной уродиной Монтекки,— сказала она язвительно.—
И потом, что толку взывать к его родителям, они в
таком же положении, как и мы.

И опять Капулетти вынужден был признать правоту
жены. В чем, в чем, а в здравом смысле ей не отказать.

— В таком случае,— сказал он,— остается одно сред-
ство: обратиться в арбитраж и получить официальное
решение, запрещающее этот брак.

— Я советовался с юром,— подал голос Тибор,—
оп утверждает, что дело совсем непростое. Не существует
закона, запрещающего браки между представителями
разных кланов. Всего лишь обычай.
Капулетти поразился сообразительности сына. Хватка
у него явно материнская.

— При чем тут обычай? — заявила Марта.— Надо
требовать не запрещения брака, а наказания похитителя.
Агр выкрал Улу обманом и увез ее вопреки желанию.
Его следует обвинить в изнасиловании.— Пораженная
собственной находчивостью, Марта торжествующе по-
смотрела ня мужчин. Она заметила, что Пера передер-
нуло, и поспешила добавить: — Конечно, ничего подоб-
ного на случилось, я уверена. Но ради святого дела
можно и слукавить раз в жизни.

Капуле'Гти подумал, что подобное наверняка уже слу-
чилось и ччо Марта лукавила в жизни добрую тысячу
раз, притом далеко не всегда ради святого долга.

— Мне вто не нравится,— осмелился сказать Пер.

— Ты же грозился отдать за Улу всю свою кровь.

— Это разные вещи.

— Ну, хорошо, все вы хотите быть чистенькими, так
я возьму грех на себя. Бог мне простит,— она перекрес-
тилась,— он понимает материнское сердце.

— Простите, синьора, вы знаете, как я привязан
к вашей семье, но честь не позволяет мне участвовать
в таком деле.— Сделав это заявление, Пер почувствовал,
как возвышается в собственных глазах. Эх, если б Ула
могла сейчас его слышать!

— И мне тоже, мать,— неожиданно присоединился
к другу Тибор.

Капулетти тоже хотел сослаться на честь, но Марта
метнула в него предупредительный взгляд такой силы,
что он стушевался.

— Пусть мальчики останутся в стороне,— сказала
она примирительно.— Для изобличения преступника в
арбитраже достаточно и прислуги.

На том семейный совет закончился, и через полчаса
Капулетти с большой неохотой передал по телекому про-
диктованную женой жалобу, обвиняющую Рома Монтек-
ки, сына олдермена местной общины агров, в насильст-
венном похищении Улы Капулетти, дочери профессора
Веронского университета. Если бы обвинение было дока-
зано, виновнику грозила пожизненная каторга. В послед-
ний момент Марта отказалась от формулы «изнасилова-
ние», вынужденная признать, что Ула останется тогда
опозоренной на всю жизнь. Так Ром, сам того не ведая,
избавился от угрозы умереть па электрическом стуле.
В тот же день в соответствии с установленной про-
цедурой собралась согласительная комиссия в составе
полномочных представителей двух кланов — по пять че-
ловек с каждой стороны. В специально приспособленном
для подобных заседаний зале дворца Правосудия заняли
места друг против друга олдермены общин матов и агров.
В центре справа возвышалось кресло арбитра, функции
которого исполнял лидер местных юров, а слева — три-
буна для свидетелей. На двух раздельных скамьях раз-
мещались истцы и ответчики. Журналисты привели в со-
стояние боевой готовности свои автописцы.

Арбитр начал с традиционной формулы, рекомендую-
щей спорящим общинам искать согласия, отвечающего
принципам профессионального кланизма, интересам об-
щественного порядка и спокойствия. Он привел к прися-
ге свидетелей, потребовав от них говорить правду, только
правду, ничего, кроме правды, и предупредив об ответ-
ственности за дачу ложных показаний. Затем слово для
зачтения жалобы было предоставлено помощнику арбит-
ра — квестору ♦.

— Имеет ли истец что-нибудь добавить к своей жало-
бе? — спросил арбитр.

Капулетти взглянул на сидевшую рядом Марту, кото-
рая отрицательно качнула головой.

— Нет, ваша честь.

— Тогда слово ответчику.

Монтекки медленно поднялся с места. Анны с ним
не было: она не пожелала присутствовать на процессе.

— Что я могу сказать... Вся эта затея мне не нра-
вится.

В зале раздались смешки. Олдермен обвел публику
суровым взглядом.

— Зря смеетесь. Решается ведь судьба моего сына.
Он не насильник. Они с синьоритой Капулетти любят
ДРУГ друга.

— Это к делу не относится! — выкрикнула Марта.—
Мы обвиняем вашего отпрыска в том, что он похитил
нашу дочь.

— Как не относится? — удивился Монтекки.— Если
они решили пожениться, так при чем здесь похищение?
Ула уехала с Ромом по доброй воле.

— Вам это доподлинно известно? — спросил арбитр.

— Я знаю своего сына,— сказал Монтекки,— он

* Должностное лицо в ДревнвхМ Риме.
просто неспособен насильничать, понимаете? Раз они
уехали, значит, оба того захотели.

— Видите,— опять вмешалась Марта,— ответчик ухо-
дит от вопроса.

— Так ведь вопрос-то какой, на него вправе ответить
только ваша дочь, синьора. А вы сами готовы поручить-
ся, что опа не любит Рома?

— Мата не может любить агра,— быстро нашлась со-
образительная Марта.

— Вот и вы крутите. Все мы говорим: «не должны»,
«не могут», а они взяли да полюбили. Что ж теперь
делать, не поверить? Как тот посетитель зоопарка, кото-
рый, увидев жирафа, сказал: «Не может быть!»

— Не приплетайте сюда жирафа,— сказала Марта
в раздражении,—вам анекдотами не отделаться...
Я требую,— обратилась она к арбитру,— чтобы мне вер-
нули мою дочь и наказали насильника!

— Убедительно прошу вас, синьора, не нарушать
установленных правил. Здесь не суд, следствие ведется
не формально, допускается прямой разговор, но не пере-
бранка же! Наша цель — достичь согласия, а не оконча-
тельно разругаться.

Негодующая синьора вынуждена была сдержать свой
темперамент. Впрочем, она отыгралась на муже, выска-
зав ему на ухо все, что о нем думает. Это легко угады-
валось по лицу Капулетти, которое побагровело.

— У вас все? — спросил арбитр у Монтекки.

— Если позволите, ваша честь, я бы добавил несколь-
ко слов. Хочу, чтобы ни у кого не было сомнений насчет
моего отношения ко всей этой истории. Я защищаю сына
от зряшных обвинений, но не оправдываю его. Когда он
признался, что влюбился в девушку из другого клана,
для меня это было большим ударом — все равно что из-
вестие о засухе или потопе. Ведь оп, как ни поворачи-
вай, изменил своим, аграм. А его с детства в семье учи-
ли превыше всего хранить верность своему клану.

Полномочные представители агров одобрительно за-
кивали.

— Я принимал меры, пытался образумить Рома, но
он закусил удила. И сейчас нет у меня большего жела-
ния, чем вернуть их да развести по домам. Так что,
синьор Капулетти, у нас с вами одна забота, нам бы не
ссориться, а вместе подумать, как спасти наших детей.

— Я не против,— сказал Капулетти, вставая,— для
этого и существует согласительная комиссия.
Атмосфера несколько разрядилась. Арбитр предложил
истцу и ответчику занять свои места и приступил к
опросу свидетелей. Первым был приглашен Метыо.

— Вы близкий друг Рома Монтекки?

— Да, ваша честь.

— Знаете, когда он познакомился о Улой Капу-
летти?

— Я при этом присутствовал. Летом, на пляже,

— Догадывались о его чувствах к ней?

— Ром и не скрывал.

— Считаете ли вы, что Ула отвечала ему взаим-
ностью?

— Конечно, иначе бы они не смылись на пару.

— Отношу ваш жаргон на счет плохого перевода.
Вы абсолютно уверены или вам только кажется?

— Еще как уверен!

— Можете привести какие-нибудь доказательства?

Метью замешкался: не мог же он признаться, что
сам участвовал в побеге, а главное — косвенным образом
выдать Сторти, которому ох как бы не поздоровилось.

— Чего тут доказывать,— сказал он наконец,— это
и слепому было ясно.

Арбитр предоставил свидетеля представителям общин.

— Известно ли вам, что ваш приятель начал зани-
маться математикой? — спросил лидер общины матов.

— Ничего подобного не слыхивал.

С тем Метыо был отпущен, и место на свидетельской
трибуне заняла полная пожилая дама с затейливой вы-
сокой прической.

— Вы синьора Клелия, экономка в доме Капулетти?

— Признаюсь, это я.— Присутствующие заулы-
бались.

— Чем вы можете нам помочь?

— Я расскажу всю правду и даже больше. Вам все
сразу станет ясно.

— Прекрасно, начинайте.

— Итак, позавчера в нашем доме случился грандиоз-
ный переполох. Ввечеру я, как всегда, велела роботам
отправляться в свою конуру, оглядела помещения и,
найдя все в полнейшем порядке, вышла проветриться.
Погода стояла преотличнейшая, после дождя дышалось
полной грудью,— экономка фигурально проиллюстриро-
вала это утверждение, вызвав в зале оживление, —
и я загляделась на звезды в небе, размышляя, живут ли
там люди...
— Подробности ваших размышлений можете опу-
стить,— сказал арбитр.

— Иду я, значит, вокруг дворца и вдруг замираю, как
вкопанная. Вам, синьор, должно быть, известно, что мы
примыкаем к стене городского парка. Так вот, на этой
самой стене вдруг появилась мужская тень. Неужели
грабители, думаю я и немедленно отгоняю эту мысль:
не может быть грабителей в пашем славном городе с его
честными и учтивыми жителями. Но тут же на ум при-
шла новая мысль: а если он из другого города? Скажем,
из, Мантуи. За мантуанцев я ручаться не могу, хотя не
хочу сказать о них ничего дурного...

— Что же было дальше?— перебил арбитр.

— Перебрав таким образом все версии^ я пришла
к заключению, что это скорее всего не вор, а злоумыш-
ленник. И решила не поднимать шума раньше времени,
чтобы поймать его с поличным. Тень спрыгнула к нам
во двор, подобралась к дому и с фантастической ско-
ростью взобралась по стене прямо в комнату, где живет
наша бедная девочка. Тут бы мне кричать на помощь,
но, поверьте, синьоры, я стою как в столбняке и от стра-
ха не могу выдавить из себя ни звука. Через секунду
тень появилась на балконе с каким-то тюком под мыш-
кой, привязала к перилам веревку и ловко соскользнула
во двор. Ясно, думаю я, все-таки грабитель, и начинаю
соображать, что можно похитить из Улиной комнаты:
трюмо, старинный гобелен, шубу, ковер... В этот момент
тень попадает в полосу лунного света, поворачивается ко
мне лицом, и я узиаю... кого бы вы думали?

— Кого именно?

— Конечно, его, Рома Монтекки. Тут меня озарило,
да ведь он уносит нашу Улу! И голос сразу прорезался,
я закричала во всю силу легких. Прибежали домашние,
брат Улы Тибор кинулся в погоню, да вора и след
простыл.

Этот драматический рассказ настолько заинтриговал
слушателей, что они перестали посмеиваться над свое-
образием речи экономки, и в зале царила мертвая
тишина.

— Как вы узнали Рома Монтекки, синьора Клелия,
вам приходилось до этого его встречать?

— А как же! — победоносно заявила экономка, кинув
довольный взгляд на свою хозяйку.— Я видела его, как
вот сейчас вас, ваша честь, когда этот парень короновал
Улу на мотокеглях.
— Как он выглядит?

— Высокий, стройный, черноволосый, синеглазый,
в общем хорошенький, хоть и агр,— сказала Клелия
с восхищением, но, поймав сердитый взгляд синьоры
Капулетти, осеклась.

— Вы имеете что-нибудь против агров?

— Да нет, пусть себе живут, лишь бы на чужое не
варились.

Монтекки насупился: неужели Ром и в самом деле
мог решиться на такой поступок? Положение осложня-
лось. Он лихорадочно перебирал в памяти показания
Клелии, пытаясь обнаружить, за что можно зацепиться.

— Прошу задавать вопросы свидетельнице.

— Скажите, синьора,—спросил один из полномочных
агров,— когда человек, которого вы приняли за Рома
Монтекки, вошел в комнату, доносился ли оттуда какой-
нибудь шум, звуки борьбы?

— Ничего такого не было.

— Почему же она не сопротивлялась? Это выглядит
весьма странно.

— Чего ж тут странного? Он ее, бедняжку, схватил
спящую, сунул в мешок и поволок.

В зале прокатился смешок.

— Почему она потом пе звала на помощь?

— Почем я знаю, может быть, он ей кляпом рот
заткнул.

— Могу я задать вопрос свидетельнице? —спросил
Монтекки.

— Отчего же, это ваше право.

— Синьора Клелия, вы сказали, что мой сын черно-
волос. Как же вы могли в кромешной тьме определить
цвет его шевелюры?

— Так я же говорила, что хорошо разглядела Рома
на стадионе.

— Ах, да...— протянул олдермен разочарованно.
А потом добавил: — Только, помнится, на стадионе оп
был в шлеме.

Экономка растерялась и воззрилась на хозяйку, от-
чаянно двигавшую бровями.

— Я — по бровям, он ведь у вас и чернобровый,—
сообразила она.

Монтекки сел, удовлетворенный: по выражениям лиц
олдермен почувствовал, что ему удалось посеять сомне-
ние в правдивости Клелии. Каков хитрец, подумал Капу-
летти, цепкий крестьянский ум, а Марта считала его
дубиной. Он еще раз выругал себя за то, что не воспро-
тивился ее интриге, которая могла плохо кончиться.
Правда, лично он не принимал участия в натаскивании
экономки. Стыдно, но бояться нечего.

— Вызывается профессор агрохимии Вальдес,— объ-
явил арбитр.

Не ожидая вопросов, профессор заявил:

— Единственное, что я могу сообщить уважаемым
членам комиссии, это подтвердить известный уже мно-
гим факт: Ром Монтекки начал изучать математику.—
На стороне матов раздались негодующие возгласы. Не
обращая на них внимания, Вальдес продолжал: —
Я сделал ему надлежащее внушение, разъяснив, что
благосостояние нашего общества покоится на профессио-
нализме и долг каждого гражданина свято следовать
этому принципу.

— Вы полагаете, что этого достаточно? — воскликнул
лидер общины матов.

— Я счел также своим долгом поставить в извест-
ность о таком экстраординарном происшествии ректора
Университета, родителей и наставника студента. Больше
мне нечего добавить.

С этими словами Вальдес сошел с трибуны, а ее по-
спешил занять профессор Чейз.

— Позвольте мне, ваша честь?

Арбитр кивнул.

— Мы уделили здесь много времени детективному
жанру, пытаясь установить, похитил Ром Монтекки Улу
Капулетти или она бежала с ним добровольно. Между
тем это должно заботить только два заинтересованных
семейства, ну и, разумеется, наших друзей юров, кото-
рым предстоит собрать все улики и наказать Рома, если
он действительно виновен в похищении, или оставить
его в покое, если будет доказано обратное. Нас же го-
раздо больше должны волновать общественные последст-
вия этого экстраординарного случая, как определил мой
почтенный коллега. Кстати, меня поразило его хладно-
кровие. Ведь речь идет об опаснейшей политической ди-
версии, о попытке, пусть бессознательно, я это допускаю,
подорвать сами устои клановой системы.

Агр не должен любить мату — это противоестествен-
но. Агр не должен пренебрегать своим кровным делом
и покушаться на математику или химию, или юриспру-
денцию — это преступно. Тем пе менее то и другое,
вопреки всем законам и обычаям, случилось. Вот чем
мы должны быть озабочены в первую голову. Как могло
произойти такое, в чем корень зла, где порок: в нашей
системе воспитания, в отсутствии необходимого контро-
ля за досугом молодежи, в пробелах законодательства,
регулирующего межклановые отношения? Я не берусь
дать сейчас ответ на все эти вопросы, но ясно одно:
надо бить в пабат и : юбыми средствами воспрепятство-
вать распространению опасной эпидемии.

И последнее: я утверждаю, что дело это не веронских
и даже не провинциальных, а общегермеситских мас-
штабов. Мы не имеем права, руководствуясь соображе-
ниями местного патриотизма, упрятать концы в воду
и свести все к шаткому компромиссу между общинами
матов и агров. Сама идея компромисса и согласия, по-
любовной сделки вопиющим образом противоречит ха-
рактеру происшествия. Мы обязаны немедленно проин-
формировать о нем Великарий, добиваться рассмотрения
его в Сенате и принятия чрезвычайных мер в защиту
основы нашей цивилизации — профессионального кла-
ннзма. Благодарю вас, синьоры.

Экспрессивная речь Чейза произвела сильное впечат-
ление, поднялся разноголосый гул, и арбитру, чтобы на-
вести порядок, пришлось пригрозить очистить зал.

— У нас остался последний свидетель, наставник
Сторти. Прошу внимания.

Перешептывание все-таки продолжалось, спорили за
и против доводов Чейза, и, когда Сторти начал давать
показания, его почти никто не слушал.

— Что вы можете сказать о характере своего воспи-
танника?

— Только то, что это благородный и прямодушный
человек, если б у меня был такой сын, я гордился бы им.

— Когда вы узнали об его увлечении синьоритой
Капулетти?

— Если позволите, ваша честь, я перейду к самому
существенному.— Арбитр кивнул.— Я свидетельствую,—
заявил Сторти, повысив голос и привлекая тем внимание
публики,— что Ула любит Рома так же, как и он ее,
и что она добровольно отправилась с ним в изгнание,
чтобы избежать разлуки.

— Чем вы можете доказать свои слова?

— Очень просто. Я сам организовал их побег.

В зале поднялся невообразимый шум, арбитру при-
шлось вторично пустить в ход колокольчик и свою
угрозу.
— И вы не стесняетесь говорить об этом с бравадой?

— Да, потому что я совершил благое дело.

— Негодяй! — закричала Марта.— Гнать из Универ-
ситета такого наставника, судить его! — Ее поддержали
многие.

— Я сам уйду! — сказал Сторти с вызовом.— А суда
я не боюсь, в моих действиях, достопочтенная синьора,
пет состава преступления. Преступники те, кто хочет раз-
лучить влюбленных, растоптать их чувство и сделать на
всю жизнь несчастными.

— Вы с ума сошли! — воскликнул лидер общины
агров.— Это именно нелепая страсть лишит их профес-
сии и сделает раньше или позже несчастными! Как они
могут объясняться между собой, с помощью апа?

Монтекки отметил, что его шеф употребляет дословно
те же выражения, с помощью которых он вразумлял
Рома. А Сторти-то, Сторти, вот он каков, этот пристраст-
ный к ячменке добродушный толстяк!

— Они прекрасно объясняются на языке, известном
только им двоим, заверяю вас,— сказал Сторти.

— Чепуха! — прокричал лидер общины матов.— Он
нас дурачит.

— О, нет,— сказал наставник,— и если вы в моло-
дости не знали этого языка, синьор, то мне вас просто
жаль.— Небольшая группа молодых людей неистово за-
аплодировала, Сторти помахал им рукой и поклонился,
как артист, дождавшийся наконец своего звездного часа.
Обстановка накалилась до такой степени, что в зале вот-
вот грозила вспыхнуть потасовка. Арбитр надрывался,
пытаясь утихомирить публику. К нему подлетел взъеро-
шенный, как всегда, ректор Университета.

— Немедленно прервите заседание! Вы понимаете,
что происходит?

— Обыкновенный скандал, я за свою практику видел
и почище.

— В том-то и дело, что не обыкновенный! — Ректор
прошептал ему на ухо: — Впервые они разделились не
по клановой принадлежности, а совсем па другой осно-
ве — одни за Чейза, другие за этого проходимца.

Арбитр встревоженно покачал головой. Дело дейст-
вительно нешуточное, как бы ему самому не пришлось
отвечать за допущенное безобразие.

— Объявляется перерыв,— заорал оп громовым голо-
сом,— публику удалить из зала, комиссия завершит рабо-
ту в закрытом заседании!
5

Тибор с нетерпением ожидал возвращения родителей
и переживал заново все перипетии скандального заседа-
ния согласительной комиссии. Он и Пер с группой
приятелей славно порезвились, когда в зале разразилась
буря. Тибор хорошо врезал в челюсть одному из голо-
систых сторонников Сторти и с удовольствием намял бы
бока ему самому. Наставник! Жирная свинья! Ну, пого-
ди, ты от нас не уйдешь, мы тебе покажем, как сводни-
чать и похищать девушек! Здорово им всем выдал Чейз.
Хоть и выскочка, а светлая голова. Он один понял, что
надо не распускать нюни по поводу несчастных влюб-
ленных, а трубить тревогу и всеми средствами защищать
кланизм. Не то что мой благодушный папаша, который
и рта побоялся раскрыть. Он за здорово живешь отдаст
аграм и наш дом, и наши привилегии, лишь бы его
оставили в покое.

Чета Капулетти вернулась домой в сильном возбуж-
дении. Перебивая друг друга, родители посвятили сына
в подробности закрытого заседания. Началось с того, что
большинство потребовало последовать настояниям Чейза
и обратиться за советом в Центр. Оттуда сообщили ре-
золюцию Великого математика: пусть разбираются сами.
Потом обсудили возмутительное поведение наставника и
единодушно вынесли частное определение — рекомендо-
вать ректору уволить Сторти из Университета, а общине
агров — предать его суду чести. Самая горячая схватка
состоялась по вопросу об ответственности Рома Монтек-
ки. Маты добивались признания его виновным в насиль-
ственном похищении Улы, агры не давали согласия на
такую формулировку. Их сторону принял и арбитр, за-
явив, что материалы слушания не подтверждают факта
учинения насилия.

— А как же показания Клелии? — спросил Тибор.

— Эту дуру не приняли всерьез,— в сердцах сказала
его мать.

— Слава богу, что никто не потребовал привлечь ее
к ответу за ложные показания,— сказал Капулетти,—
Я тебя предупреждал...

— Ах, оставь, если б мы следовали твоим советам,
так остались бы при своих интересах. Здесь не до чисто-
плюйства. Наше дело правое, и надо отстаивать его
любым способом!
Тибор одобрительно кивнул, и Капулетти, оставшийся
в меньшинстве, решил, как обычно, придержать язык.

— Чем же кончилось?

— С грехом пополам согласились ограничиться похи-
щением без насилия. Уж этого никто не мог отрицать.
Полиции передано объявление, обязывающее всех, кому
попадется на глаза Ром Монтекки, задержать его и пере-
дать властям.

— В таких случаях печатаются фотографии...

— Я понимаю, Тибор, что тебя беспокоит. Не тре-
вожься, мы с отцом решительно воспротивились, чтобы
и Ула красовалась в роли преступницы.

— Правда, арбитр заявил, что это ровно вполовину
уменьшит шансы на их поимку,— осмелился заметить
Капулетти.

— Тебе, я вижу, совершенно не дорога честь дочери!

— Что уж теперь скрывать, в зале было полно жур-
налистов.

— Одно дело газета, и совсем другое — объявление
о поимке. Это и дураку должно быть ясно.

— Ладно, не ссорьтесь.— Тибор решил вступиться за
отца, заметив, что у того дрожат губы.— Будете ждать?

— Ничего другого не остается. Ты что-нибудь пред-
лагаешь?

— Посмотрим,— уклончиво ответил Тибор.

В комнату вошла Клелия.

— Тут вас,— сказала она младшему Капулетти,—
спрашивает какой-то юноша не из нашего клана.

Выйдя в вестибюль, Тибор увидел щуплого паренька,
который нервно мял в руках свой берет.

— Чего тебе?

— Ты Тибор Капулетти?

Тибор кивнул.

— Я Гель Монтекки, брат Рома. Помнишь, я послал
тебе записку об их свидании?

— Разумеется. Явился ходатайствовать за братца? —
спросил он враждебно.— Не надейся, от расплаты ему не
уйти, и родственниками нам никогда не стать.

— Я по меньше тебя заинтересован, чтобы этого не
случилось.

— Так чего же тебе от меня надо?

— Хочу предложить сделку. Я скажу тебе, где они
укрываются, но с условием, что вы не сделаете брату
ничего плохого. Забирайте свою Улу, и дело с концом.
— Вот как! — Тибор смерил его подозрительным
взглядом.— Значит, ты и сам участвовал в побеге.

— Я узнал о месте, где они должны быть, час назад.

— От кого?

— Это тебя не касается.

— Если мы отпустим твоего брата, ему ведь все рав-
но держать ответ перед властями.

— И это не твоя забота.— После секундной паузы
Гель добавил: — Кроме того, когда Ула вернется домой,
страсти поулягутся, и все дело можно будет спустить на
тормозах. Думаю, и вам не слишком выгодно раздувать
вокруг своей фамилии вселенский шум.

— А ты смышленый парень, как я погляжу,—
ухмыльнулся Тибор.— Ладно, выкладывай.

— Условия принимаются?

— Что с тобой поделаешь! Хотя, откровенно говоря,
я бы с удовольствием выдал твоему родственничку по
первое число.

— Еще неизвестно, кто бы кому выдал! — возразил
Гель, оскорбившись за Рома.

— Твой брат такой же мозгляк, как и ты! Земляные
черви! А ты еще к тому же подлый доносчик!

— Сам ты дерьмо! — сказал Гель.— Тебе не понять,
что я не продаю брата, а спасаю его.

— Заботясь больше всего о собственной шкуре.

— Я не намерен вступать с тобой в перебрапку.
Не хочешь — как хочешь.— И Гель пошел к выходу.

— Погоди,—догнал его Тибор.—Черт с тобой, заклю-
чим дьявольский союз, и так уже вымарались, дальше
покуда.

— Ты твердо обещаешь сделать, как я сказал?

— Да, да, клянусь честью Капулетти!

— Ладно, проверим, какая у вас честь. Так вот слу-
шай: они в Мантуе.

— А точнее?

— Адреса у меня нет. У приятеля Сторти Ферфакса.
Найдете, городишко небольшой. Я пошел. Понятно, ни-
кто не должен знать о нашей сделке. И помни: ты по-
клялся честью своего рода.

Оставшись один, Тибор несколько минут обдумывал,
как быть. Посвящать родителей явно не стоило. Отец
начнет канючить относительно самоуправства, а мать
увяжется за ними и наделает глупостей. Нет, он должен
принять все на себя, взяв в компанию Пера и несколько
дружков из самых надежных.
Тут ему в голову пришла блестящая идея. В зале за-
седания комиссии Тибор видел группу молодых агров,
которые, как пи странно, выражали одобрение Чейзу,
а бесноватый Голем грозился собственноручно прибить
Сторти. Что, если предложить ему принять участие в
поимке беглецов? Тогда никто не посмеет сказать, что
маты творят произвол, обвинить их в намерении затеять
мсжклаповую драку. Тибор кинулся к телекому.

Через час команда была собрана: восемь матов, два
агра и одна агрянка — Розалинда. Тибор сомневался,
стоит ли брать на такое дело бабу, но Голем заверил,
что на нее можно положиться, а кроме того, она может
пригодиться, когда «будем брать твою Улу». Выра-
женьице Голема несколько покоробило младшего Капу-
летти, но довод он признал резонным. Собравшись на
окраине, они коротко посовещались, погрузились в ма-
шины и на предельной скорости помчались в Мантую.
Настроение у всех было приподнятое, одними владел
охотничий азарт, другие просто предвкушали возмож-
ность повеселиться.

Первую остановку отряд сделал уже на окраине у
мотеля. Пока робот в баре подавал закуску с ячменной,
Тибор и Голем, как два вожака, отправились к админи-
стратору, чтобы разузнать место нахождения беглецов.

— Чем могу служить? — спросил тот, поклонившись.

— Скажи-ка, хозяин, у тебя здесь вчера не останав-
ливались пара — она мата, он агр?

— Нет, синьоры, согласно инструкции мы не сдаем
номера людям из разных кланов.

— Правильно,—одобрил Тибор.—Но . они к вам мог-
ли зайти подкрепиться в баре.

— Да, пробыли здесь полчаса и уехали.

Тибор и Голем возбудились, как гончие, напавшие на
след зверя.

- Куда?

— Этого я не знаю.

— Послушай, ты, образина, если утаишь от нас хотя
что-нибудь, тебе несдобровать, я с тебя стружку сни-
му! — пригрозил Голем, заподозривший, что робот пе
склонен откровенничать.

Тибор подумал, что этот дурак испортит им все дело.
С роботами тоже надо уметь обходиться. Он успокаиваю-
ще похлопал администратора по плечу.

— Не бойся, выкладывай все, что знаешь, и тебя
никто пальцем не тронет.
Голем скривился, явно не одобряя заискиванья перед
механизмом.

Роботы не умеют бледнеть, и страх, охвативший ад-
министратора, выразился в том, что его бегающие глаза
забегали пуще прежнего. Тибора даже передернуло от
этого зрелища.

— Синьоры не могут не знать, что мы говорим толь-
ко правду.

— Вот и отлично. Скажи нам тогда, где проживает
некий Ферфакс.

Администратор молчал.

— Ты что, и этого не знаешь?

— Мне известны адреса всех жителей города Ман-
туи,— сообщил робот с гордостью.

— Так говори.

— Не могу.

— Ах ты... — грязно выругался Голем и, развернув
плечо, со всей силы ударил его кулаком в подбородок.
Администратор пошатнулся, на лице у него образовалась
вмятина, а из глаз посыпались электрические искры.
Сам же Голем взвыл от боли и запрыгал по комнате,
прижимая к животу окровавленную руку.

— Извините, синьор, что причинил вам боль,— ска-
зал робот.— Я немедленно вызову нашу медицинскую
сестру, чтобы оказать вам помощь.— Он нажал кнопку па
пульте мотеля, и через секунду в дверях появилось еще
одно металлическое существо в белом переднике с крас-
ным крестом. Как Голем ни чертыхался, ему пришлось
довериться роботессе, ловко наложившей повязку и дав-
шей ему на всякий случай противостолбнячную пилюлю.

Тибора унижение агра, хотя и союзного, только поза-
бавило. Он опять подступился к администратору с рас-
спросами.

- Я бы мог вовсе не отвечать, сославшись на полу-
ченное повреждение,— сказал тот с достоинством.— Но
вы, синьор, обошлись со мной не так грубо, как ваш
спутник. Поймите, нам категорически запрещено совер-
шать поступки, угрожающие людям. А вы пытаетесь вы-
ведать место пребывания молодой пары с явно недобры-
ми намерениями.

— С чего гы взял, дурачок? Да мы условились с ними
встретиться, эта девушка — моя сестра.

— Если вы условились встретиться, то должны знать
адрес,— логично возразил администратор.— Нет, я чувст-
вую, что вы за ними охотитесь.
— Ах, ты чувствуешь! — Тибор взбеленился не хуже
Голема, но поостерегся пускать в ход кулаки. Он по-
искал глазами тяжелый предмет, чтобы изувечить наглую
машину, но не нашел ничего подходящего, смачно плю-
нул в рожу администратору и пошел к выходу. Голем,
охая, поплелся за ним, а два робота молча наблюдали эту
позорную ретираду. Если б они умели хохотать!

На улице, где их ждала команда, Тибор, щадя само-
любие верзилы, сказал, что Голем упал и ушиб руку. Они
начали обсуждать, где искать дальше.

— Я знаю, где,— заявила Розалинда.

Тибор взглянул на нее с интересом. Чем больше он
присматривался к этой рослой красивой девушке, тем
больше она ему нравилась. Черт возьми, одернул он
себя, еще недоставало самому втрескаться в агрянку!
Какая-то эпидемия межкланового секса.

— Знаешь, так говори,—сказал он грубо.

— Надо ехать в гостиничные дома матов и агров.
Наш называется «Спелым зерном», а ваш?

— «Дважды два». А почему ты решила, что опи мо-
гут быть там?

— Вычислила,— с вызовом ответила Розалинда.— Ты
воображаешь, что только у вас, матов, мозги вороча-
ются?

В другом случае Тибор огрызнулся бы, по теперь,
встретив упорный взгляд ее бархатных черных глаз, смол-
чал. Положительно, ему надо взять себя в руки. Хотя
простая интрижка между матом и агрой не так уж пре-
досудительна. Главное — не доводить до женитьбы.

В «Зерне» им не удалось обнаружить никаких следов
Рома и Улы. Зато в отеле матов администратор не скрыл,
что синьорита Капулетти оказала честь остановиться
здесь па ночь. Однако по неизвестной причине она по-
спешно покинула «Дважды два». В каком направлении —
им неизвестно. Потеряв охоту связываться с роботами,
Тибор и Голем удовлетворились этой информацией и,
удрученные, покинули гостиницу. Правда, кое-что они
все-таки теперь знали: раз Ула искала пристанища в
отеле, значит, им почему-то не удалось найти приют в
доме Ферфакса. Куда, однако, провалилась сестра со
своим любовником?

Они зашли перекусить в небольшую харчевню, и тут,
наконец, им повезло. К столику, за которым устроились
Тибор, Пер, Голем и Розалинда, подошла пожилая дама.

— Простите, синьоры, но я случайно слышала ваш
разговор и, кажется, могу быть полезной. Вы ищете
синьориту Капулетти и ее спутника?

Тибор вскочил:

— А вы можете сообщить, где они находятся?

— Догадываюсь. Я туристка из Милана и встретилась
с вашими знакомыми в этой же ресторации. Меня до
крайности возмутила подобная безнравственность! мата
якшается с агром, и они ничуть не стесняются афиширо-
вать свою любовную связь. О времена, о нравы! Когда
я была молодой, никому и в голову не могло прийти, что
такое возможно. Какой разврат, куда мы катимся! Если
вся молодежь вступит на такую скользкую дорожку...

— Послушайте, синьора, мы с вами полностью соли-
дарны, но не теряйте времени, ведите нас к их укры-
тию.— Розалинда решительно взяла инициативу в свои
руки, и Тибор подумал, что она того гляди отберет у
него роль вожака.

Посадив блюстительницу нравов во флагманский во-
домобиль, процессия устремилась к дому Ферфакса.

— Не ручаюсь, что парочка здесь, но это тот самый
дом, куда, по моим сведениям, они дважды наведывались.

— Очень хорошо,— сказал Тибор, потирая руки.— Ос-
тавим здесь двух часовых, а сами пошатаемся по городу.

Он отвел машину метров за сто и нашел укрытое
место для парковки. Остальные, не зная, в чем дело, по-
следовали за лидером.

— Что такое? — заорал Голем, с трудом вытаскивая
из кабины свое мощное тело.— Почему мы уехали, когда
могли взять их?

— Потому что надо дождаться темноты. Не в наших
интересах привлекать внимание прохожих,— объяснила
Розалинда, и Тибор опять восхитился сообразительностью
агряики.

— Чепуха! Они там, это точно, я заметил во дворе
тарахтелку Сторти.

— Ценное наблюдение,— согласился Тибор.— Но лезть
на рожон все-таки не следует. Не бойся, никуда они от
нас не денутся...

Ром проснулся не столько от дурного предчувствия,
сколько от засевшей в голове собственной полушутки:
каждую ночь ему надо быть готовым уносить ноги.

Он взглянул на часы: было около одиннадцати вечера,
но на улице только сгущались сумерки, в это время года
темнело поздно. Как хорошо, что ему пришло в голову
не стучать в дверь, а просто отворить ее! После приклю-
чения в отеле «Дважды два» они долго просидели в ма-
шине и порядком замерзли. Не веря в возможность не-
ожиданного возвращения Ферфакса, просто так. чтобы
что-то предпринять, вернулись в третий раз к его дому.
И какая удача: дверь, оказывается, была не заперта.
Ферфакс и в легкомыслии не уступал своему веронскому
другу.

Они быстро освоились в бедно обставленной холостяц-
кой квартире; не обнаружив роботов, сами вскипятили на
кухне воду и нашли на полке галеты. После чаепития
еще некоторое время делились впечатлениями от первого
дня своей вольной жизни, но Улу быстро сморило. Она
и сейчас безмятежно спала на узкой жесткой кровати
хозяина. Ром полюбовался на свою подругу и подошел к
окну. Улица была пустынна, только на противоположной
ее стороне можно было разглядеть мужскую фигуру,
прислонившуюся к дереву. Видимо, прохожий, остановив-
шийся отдохнуть, или возвращающийся с вечеринки гу-
ляка, решивший выпустить алкогольные пары, чтобы не
получить нагоняя от домашних.

Ром прошелся по комнате, разглядывая вещи. Высо-
кий шкаф, во всю степу, был забит книгами. Хорошо бы
посмотреть, должно быть, здесь много интересных работ
по агрономии, но света включать не следует: и Улу мож-
но разбудить и привлечь внимание злоязычной соседки.
А вот болотные сапоги, двустволка, патронташ, сумка —
словом, все необходимое для охоты. Ром, сам любивший
поохотиться и не раз ходивший с отцом на кабана, взял
ружье, повертел в руках, взвел и тихо опустил курок.
В рабочем состоянии, так что мы теперь вооружены, го-
лыми руками пас не возьмешь!

Он вернулся к окну. Стало еще темней, но фигуру у
дерева все еще можно было различить. У него шевельну-
лось смутное чувство беспокойства. Ром вышел в коридор,
убедился, что дверь заперта, и задвинул для покоя мас-
сивный железный засов. Хорошо, что и окна защищены
снаружи решетками. Не дом, а крепость. Странный тип
этот Ферфакс, укрепился, словно для осады, а дверь не за-
пер. А может быть, это специально для нас? Получил
письмо Сторти, но вынужден был срочно уехать по делам
и любезно предоставил нам свою обитель.

Ром хотел уже вернуться в комнату и улечься на сво-
ем диванчике, но его остановил робкий стук в дверь. Он
замер, прислушался. Нет, ему не показалось — стук повто-
рился, а затем негромкий женский голос произнес:
— Отворите.

— Кто там?

— Ром, это я, Розалинда.

— Розалинда? Как ты сюда попала?

— Мне надо сообщить тебе важную весть.

Он колебался.

— Речь идет о твоих родителях.

Ром отодвинул засов и взялся уже за ключ, но в этот
момент снаружи донесся сильный шум, за которым по-
следовало приглушенное проклятье. Это Голем потерял
равновесие и свалился с крыльца, придавив Тибора.

— Ты не одна? — спросил Ром, быстро возвращая за-
сов на прежнее место.

— Нет, она не одна,— закричал Тибор,— отворяй
двери!

— Розалинда,— сказал Ром, повысив голос,— я всег-
да знал, что ты дрянь, но не подозревал, что до такой
степени.

— Ладно, кончай разглагольствовать! Отворяй, тебе
говорят, не то будет худо!

— Что тебе нужно?

— Мне нужна Ула, а сам можешь отправляться ко
всем чертям!

— Ты ее не получишь.

С улицы раздался рев в несколько голосов. «Сколько
их там?» — подумал Ром с тревогой и почувствовал, что
его берут за руку. Ула в одной сорочке, босая, стояла с
ним рядом.

— Тибор,— сказала она,— это ты?

— Я. Сейчас мы тебя вызволим.

— Оставь нас в покое, Ром мой муж.

— Глупости, никогда тому не бывать.

— Прошу тебя, Тибор, уходите.

— Эй, Монтекки, кончай прятаться за женскую юбку.
Если ты мужчина, выходи, поговорим!

— Сколько вас там на одного? — спросил Ром.

— Не трусь, я дал слово твоему братцу оставить тебя
в живых.

Значит, Гель знал об их затее и не попытался поме-
шать! Ах брат, брат мой...

— Зато я никому не давал никакого слова! — с угро-
зой сказал Голем.

— И ты здесь, Голем,— сказал Ром,— выходит, агры
объединились с матами, чтобы помешать мате соеди-
ниться с агром.
На секунду воцарилась тишина. Нападавшие осмыс-
ливали ситуацию. Раздался нервный смешок.

— Это Пер,— прошептала Ула.

— Ты нам зубы не заговаривай! — крикнул Тибор,
чувствуя, что медитации могут ослабить наступательный
пыл его армии.

— Пер, как ты мог примкнуть к этой бандитской ком-
пании, тебе не совестно? — сказала Ула.

— Ах, мы бандиты?! — взревел Голем.—Ну, бере-
гись, шлюха!

— Не смей обзывать сестру!

— Заткни глотку!

Ром с Улой переглянулись. Судя по всему, они там
сейчас передерутся. Но тут послышался звонкий голос
Розалинды:

— Тибор, Голем, вы что, с ума посходили? Не забы-
вайте, ради чего мы сюда приехали. От нас зависит честь
двух кланов. Надо брать дом штурмом.

Взяв на себя командование, Розалинда стала распоря-
жаться, как опытный полководец. Она велела окружить
дом, выламывать двери и решетки на окнах. Вооружив-
шись чем попало — палками, тяжелыми гаечными ключа-
ми, камнями, атакующие взялись за дело. Голем несколь-
ко раз обрушил на дверь свои телеса, но она не поддава-
лась. «Нам бы дубинку, может быть, срубить дерево?» —
предложил кто-то из матов. «Нельзя рубить деревья, это
последнее дело!» — рассердился великан — в нем загово-
рил агр. С большим успехом действовал Тибор, пытав-
шийся выломать оконную решетку с помощью ключа:
несколько толстых прутьев уже выскочили из гнезд.
Еще две-три минуты, и они ворвутся в дом.

Ром сбросил с себя оцепенение, вбежал в комнату,
схватил ружье и зарядил его двумя патронами с дробью.
Он подошел к окну и закричал:

— Отойти всем, иначе буду стрелять!

Нападавшие в испуге отпрянули. Один Тибор, не дро-
гнув, продолжал выдергивать прутья. Ром дулом разбил
стекло и прицелился ему прямо в грудь. Тибор остановил-
ся и с презрительной усмешкой сказал:

— Духу у тебя не хватит, агренок, смотри, не нало-
жи в штаны!

Взбешенный Ром нажал спусковой крючок. Но в
ту же секунду Ула навалилась на него с криком:

— Опомнись, Ром, это же мой брат!
Приклад дернулся вниз, и Тибор остался невредим.
Грозно прозвучавший выстрел заставил всех на миг за-
мереть; экспедиция, обещавшая веселенькое приключе-
ние, грозила завершиться трагедией.

Ула, прильнув к Рому, прошептала:

— Прости, я не могла поступить иначе.

Усилием воли он унял охватившую его дрожь.

— Нет, это ты прости, ты спасла не Тибора, а меня.—
Ром отшвырнул ружье. Придя в себя и поняв, что стрель-
бы больше не будет, осаждавшие с удвоенной энергией
кинулись на приступ.

Ром с отчаянием огляделся. Взгляд его задержался на
коридорчике, ведущем в кухню. У него блеснул луч на-
дежды: когда они хозяйничали, он обратил внимание на
другую дверь, которая могла вести либо в погреб, либо
во внутренний дворик, где стоял экомобиль. В последнем
случае у них был шанс на спасение. Нельзя было терять
ни секунды. Ром схватил Улу за руку и увлек за собой.
Подбежав к двери, он попытался открыть ее, но она была
заперта. Ром выругал про себя ни в чем не повинного
Ферфакса и стал изо всех сил бить по двери ногой. Пос-
ле нескольких ударов хилый замок не выдержал, дверь
распахнулась, и тотчас им в ноздри ударил запах гари.
Тарахтелка Сторти жарко полыхала, а рядом с ней, осве-
щенная пламенем, уперев руки в бока, стояла улыбаю-
щаяся Розалинда.

— Сдавайтесь,— сказала она,— сопротивляться беспо-
лезно. Глупенькие, мы ведь все хотим вам добра.—
И крикнула: — Сюда, они здесь!

Вновь Ром оказался во враждебном кольце. Только
теперь рядом с ним была Ула, а на той стороне — рядом
с матами агры.

Вперед вышел Тибор.

— Ты, подонок, хотел меня пристрелить, и это осво-
бождает меня от слова, данного твоему родичу.— Он
замахнулся для удара, но Ула, став впереди Рома, ска-
зала:

— Сначала тебе придется ударить меня!

— Отойди в сторону, сестренка! — сказал Тибор, но,
видя, что она не трогается с места, схватил ее в охапку}
и кинул на руки своим дружкам.— Держите эту дуреху
крепче! — приказал оп. А сам без лишних слов развер-
нулся и ударил Рома в лицо. Ром успел отшатнуться,
кулак Тибора лишь слегка задел его. Но тут с другой
стороны на него набросился Голем, крича:
— Постой, постой, у меня с ним свои счеты!

Ула рвалась Ё руках своих стражей, ей удалось уку-
сить одного из них в плечо. Взвыв от боли, тот ударил
ее по щеке.

— Эй, вы,—сказала Розалинда хладнокровно.—Я про-
тив кулачной расправы. Оставьте его в покое.

— Какая же тут расправа, прекрасная синьорита?
Я не насильник, как твой соплеменник. Я предлагаю чест-
ный поединок.— Тибор явно наслаждался возможностью
порисоваться.— Потерпи, Голем, сначала я с ним побе-
седую, а потом уж придет твой черед.

Голем, ворча, отошел.

Тибор молча мерил Рома глазами, не то растягивая
удовольствие, не то пытаясь подавить противника психи-
чески. Напряжение нарастало, и Ула не выдержала:

— Ударь его, Ром, слышишь, ударь его!

Тибор обернулся, словно был уверен, что Ром этим не
воспользуется, и сказал с кривой усмешкой:

— Продаешь брата любовнику?

А затем резко развернулся и нанес Рому второй удар.

Ром пошатнулся, из рассеченной губы потекла кровь.
Зато совесть теперь у него была чиста: не он первым
ударил ее брата. Выбросив вперед правую руку и отвле-
кая тем внимание Тибора, Ром вложил всю тяжесть сво-
его тела и владевшее им озлобление в хук левой. Тибор
оторвался от земли и упал на товарищей, которые еле
устояли на ногах.

— Браво! — сказала Розалинда.— Что ни говори, а
мат агру в боксе пе партнер.

Эта реплика окончательно взбесила самолюбивого
Тибора. Пригнув голову, он кинулся на Рома, как бык, бо-
дающий тореро. Но Ром ловко увернулся, и Тибор, про-
летев круг, врезался в Голема, вызвав у того возглас до-
сады и боли.

— Будет с тебя,— сказал Голем, шагнув в центр
кольца.

Ром с Тибором были одного роста, их бой восприни-
мался как схватка равных соперников. Ром с Големом
соотносились, как мышь с кошкой, между ними не могло
быть драки, а только избиение. Ула в ужасе закрыла
глаза. Но Ром не растерялся.

— Что ж, Голем, твой клановый патриотизм не поме-
шал тебе стакнуться с матами против своего,— сказал он
дерзко.

— Сам ты предатель! — огрызнулся Голем.
— Не ты ли громче всех орал, что все маты сволочи?
Среди матов поднялся возмущенный ропот.

Голем смутился и не нашел ничего лучшего, как пов-
торить:

— Сам ты предатель.

— Я никого не предавал, вся моя вина в том, что я
полюбил Улу. Будешь бить меня за это?

— И за это тоже,— сказал Голем.

— А как ты потом посмотришь команде в глаза?

— Что ты его слушаешь, он же над тобой издевает-
ся! — закричал Тибор, и Голем, словно ждавший такого
понукания, рванулся с поднятыми кулаками вперед. Но в
ту же секунду раздался предостерегающий голос Роза-
линды:

— Голем, не советую тебе бить агра.

И он застыл в нелепой позе, раздираемый противопо-
ложными импульсами, переводя глаза с Розалинды на
Тибора и обратно.

Неизвестно, чем бы кончились его терзания, если б
не появление нового лица, выросшего среди них словно
из-под земли. Войдя в круг, крупный плотный мужчина
в форме заявил:

— Синьоры, я, префект города Мантуи, беру вас всех
под стражу по обвинению в нарушении общественного по-
рядка и вторжении в дом местного жителя Ферфакса.
Предупреждаю, что вы окружены.

В подтверждение его слов со всех сторон вспыхну-
ли прожекторы роботов-полицейских. Стало светло как
днем.

Ула подбежала к Рому и платком вытерла кровь с его
лица. Она хотела сделать то же для Тибора, но он пере-
дернулся и демонстративно повернулся к ней спиной.
С удивлением и обидой смотрела Ула, как Тибор подошел
к Розалинде, и та охотно оказала ему первую помощь.

— Вы не имеете права нас задерживать, префект,—
заявил Пер, который ничем себя не проявил во время
предшествующих событий.

— Это почему же, молодой человек?

— Мы из Вероны и прибыли в Мантую, чтобы вер-
нуть домой пару,— он кивнул в сторону Улы и Рома,—
сбежавшую против воли родителей. Это наше право.

— Вот как? А жечь машины и разрушать дома —
тоже ваше право?

— Досадное недоразумение. Разумеется, ущерб будет
полностью возмещен. Я могу подписать обязательство.
— И я,— сказал Тибор,— моя фамилия Капулетти.

— Хорошо, на таких условиях я согласен отпустить
вас. Садитесь по машинам и чтобы духу вашего здесь не
было.

Тибор облегченно вздохнул. Ром и Ула задрожали.

— Кроме этих двух, они будут отвечать за нарушение
права собственности.

У Тибора вытянулось лицо. Вперед выступила Роза-
линда.

— Но позвольте, префект, вы отнимаете у нас нашу
добычу.

— Ах, вот в чем дело, синьорита! Я и забыл, что
вы на них охотились. Сожалею, но ничего не могу поде-
лать. Соседка Ферфакса официально уведомила префек-
туру, что в его дом забрались неизвестные. Я обязан про-
вести расследование.

— Но вы можете отпустить их на поруки.

— Не могу, даже ради ваших прекрасных глаз,—
сказал учтивый префект, с интересом оглядывая аппе-
титные формы Розалинды.— Закон есть закон. Не огор-
чайтесь, через пару дней вы их получите. У меня из ка-
меры они никуда не денутся.

Поняв, что с гранитным хранителем закона спорить
бесполезно, Розалинда вздернула плечами и направилась
к месту, где они запарковались. Тибор последовал за ней,
даже не оглянувшись на сестру, Голем и остальные по-
плелись за ними. Один Пер задержался. Он подошел к
Уле.

— Не бойся, я сделаю все, чтобы тебя освободили
завтра же.

— Не трудись, Пер, я не нуждаюсь в помощи, у меня
есть муж.— Она положила руку на плечо Рому.

Пер посмотрел на нее взглядом, полным горечи, и,
понурив голову, пошел за своими. У Рома шевельнулось
даже чувство жалости к своему поверженному сопернику.
Но ему надо было в первую очередь жалеть самого себя.
Под конвоем двух полицейских роботов их препроводили
в префектуру, в подвале которой были оборудованы каме-
ры для задержанных. Префект собственноручно задвинул
решетку, навесил замок и удалился. За всю дорогу он не
проронил ни слова, а Ула и Ром, потрясенные драмати-
ческими событиями этой ночи, не пытались ни о чем его
расспрашивать.

Так влюбленные закончили свой первый вольный день
на тюремном ложе.
Ранним утром Рома разбудили и повели к префекту.
Тот спросил, как они попали в дом Ферфакса. Ром объ-
яснил, что это друг его наставника, он готов был их
приютить и, вынужденный срочно уехать по делам,
специально оставил дверь незапертой, чем они и восполь-
зовались. К великому облегчению Рома, префект не стал
расспрашивать дальше и подозвал его к себе подписать
протокол допроса, составленный автописцем. Склонив-
шись над столом, Ром увидел лежавший чуть в сторонке
листок, на котором красовалось его изображение. Под
ним шло набранное жирным шрифтом объявление, обя-
зывавшее всех, кто встретит Рома Монтекки, похитителя
Улы Капулетти, задержать его и доставить местным вла-
стям. Ром испуганно взглянул на префекта, но тот безмя-
тежно разглядывал узоры на потолке.

— Подписал?

- Да.

— Тогда забирай свою милую и ступай на все четыре
стороны. Впредь будь осторожней и не попадайся к нам
в лапы.

Префект пододвинул к себе протокол и начертал резо-
люцию: «Освобождены за отсутствием состава преступ-
ления».

6

Первые дни пребывания Тропинина на Гермесе были
до отказа заполнены осмотром столицы и ее окрестностей,
посещением предприятий, лабораторий и учебных цент-
ров. Возвращаясь к себе поздно вечером, он работал еще
несколько часов — с помощью считывающего устройства
знакомился со статистическими данными, листал энцик-
лопедические издания и справочники, пытался составить
представление о местной жизни по телепередачам. По-
степенно из обрывков разношерстной информации у него
начинало складываться более или менее цельное пред-
ставление о здешней цивилизации.

Внешне она выглядела вполне респектабельно, и если
у нее имелись какие-то пороки, то они гнездились (или,
были упрятаны) в недоступной поверхностному наблюй
дению глубине общественного организма. Насколько мог
судить Тропинин, гермеситы располагали неплохой тех-
никой и сумели переложить на плечи машин всю сферу
производства и обслуживания. Роботы добывали желез-
ную РУДУ и рубили уголь, прокладывали дороги и возво-
дили здания, прилежно трудились на заводах и фабри-
ках, изготавливая все, в чем нуждается человек. Роботы
конструировали и производили себе подобных. Роботы
учили детей в школах, лечили больных в клиниках, заве-
довали канцеляриями, стояли за прилавками магазинов,
подавали еду в ресторанах, регулировали движение па
автомагистралях, водили железнодорожные поезда, кораб-
ли и самолеты. Кстати, тот молчаливый водитель, что вез
их в день приезда, тоже оказался механическим. Домаш-
ние роботы стирали, убирали, готовили, ходили за покуп-
ками, нянчили детей.

Избавленные от повседневных житейских забот, гер-
меситы целиком посвятили себя наукам. Казалось бы,
имея подобное преимущество, они должны были достиг-
нуть на этом поприще невиданных высот. Но, если не
считать отдельных выдающихся открытий вроде супер-
исчисления, уровень фундаментальных исследований не
поразил Тропинина. Он существенно уступал земному.
В чем тут загадка, не в том ли, что чрезмерная специа-
лизация сужала горизонт мышления, обедняла воображе-
ние, мешала охватить природные феномены в их взаимо-
сплетении и целостности? Или следствием тотальной
механизации стали некая вялость и леность мысли?

Тропинин пытался расспрашивать специалистов, с ко-
торыми встречался. Неотлучно находившийся при нем
Мендесона не вмешивался в такие разговоры, демонстри-
руя, что легату, как и обещал Великий математик, будет
предоставлена возможность беспрепятственно собирать
всю интересующую его информацию и вступать в прямые
контакты с гермеситами. В таком вмешательстве, однако,
не возникало и нужды, рассудил Тропинин. Пока речь
шла о специальных вопросах, ему отвечали с увлечени-
ем, раскрывая подробности, которых он подчас не в со-
стоянии был уразуметь. Но стоило ему коснуться тех или
иных аспектов общественного устройства, как энтузиазм
улетучивался, из собеседников не удавалось вытянуть ни-
чего, кроме трафаретных похвал по адресу профессио-
нального кланизма. При этом отнюдь не возникало впе-
чатления, что они придерживают языки в присутствия
высокого чиновника — вообще Тропинин не ощущал в
гермеситах скованности или робости, держались они от-
крыто и с достоинством, как свободные и уверенные в
себе люди. Просто специалисты, пояснявшие, как устрое-
на установка по производству водотоплива или ка-
кие принципы заложены в основу электронного мозга,
имели весьма туманное представление обо всем, что на-
ходилось вне круга их профессиональных знаний и ид*
тересов.

Самое главное, пожалуй, состояло в том, что их ни-
чуть не смущала собственная ограниченность. Напротив,
когда Тропинин задавал вопросы, не относящиеся, так
сказать, к делу, то это воспринималось с легким недо-
умением, как проявление бестактности или отсутствие
должной культуры, которое можно простить только ино-
планетянину да вдобавок важной персоне. Нормальный
человек не должен выяснять у физа строение клетки, а у
била — архитектонику атома. В такой же мере нелепо
выспрашивать у хима то, что обязан знать юр, а у мата
выведывать профессиональные секреты иста. Объем так
называемых «смежных сведений», входивших в програм-
му школьного обучения, и определялся, по всей видимо-
сти, тем, чтобы каждый клан представлял, чем заняты
другие, к кому за чем следует обращаться. Поэтому в от-
вет на свои расспросы Тропинину чаще всего приходи-
лось слышать: «Это не мой предмет, обратитесь к тем-то
и тем-то».

В хирургической клинике инспектор впервые смог по-
знакомиться с микроспециализацией по-гермеситски.
При осмотре глазного отделения главный врач с гор-
достью представил ему двух молодых специалистов, раз-
работавших новейшую методику имплантации хрустали-
ка. Хрусталистов, как он их представил, попросили объ-
яснить гостю, в чем суть нововведения. Несколько минут
они с жаром совещались между собой, отчаянно жести-
кулируя. Тропинин прислушался, но ап нес какую-то бе-
либерду. Тогда он спросил врача, о чем они толкуют. Тот
развел руками, сказав, что понимает очень мало, посколь-
ку они пользуются своим диалектом. Инцидент разрешил-
ся самым забавным образом. Молодые специалисты при-
гласили в операционную своего ассистента-робота, кото-
рый, поднатужившись, сумел найти нужные слова на
доступном апам языке билов.

По дороге в особняк Тропинин пошутил: «Если спе-
циализация будет и дальше углубляться, то теоретически
следует предположить, что когда-нибудь на Гермесе люди
вообще перестанут понимать друг друга». Мендесонд
улыбнулся и со вздохом признал, что это — один из немно-
гих изъянов безупречного в других отношениях социаль-
ного порядка. По крайней мере, на наш взгляд, поспешил
добавить бородач.
Когда они приехали, он осведомился, намерен ли инс-
пектор и сегодняшний вечер посвятить домашним заня-
тиям, и, получив утвердительный ответ, откланялся.
У Тропинипа был свой план: пора вступить в неофици-
альный контакт с гермеситами, не исключено, что слу-
чайная встреча поможет ему узнать гораздо больше, чем
предоставленная в его распоряжение обильная статисти-
ка. Внушительные показатели производимой продукции и
данные об удовлетворении потребностей населения ров-
ным счетом ничего не говорят о том, чем дышат здесь
люди.

Он принял ванну и побрился. Как всегда, в этот час
появился управитель дворца — робот, чтобы спросить,
не нужно ли чего высокому гостю. Отпустив его, Тропи-
нин переоделся в костюм, приобретенный вчера при по-
сещении римского супермаркета, тщательно упрятал сво-
его переносного переводчика во внутренний карман, пере-
ложил в бумажник пачку местных кредиток, врученную
хозяевами «для приобретения сувениров». Придирчиво
оглядев себя в зеркале, инспектор решил, что не будет
слишком выделяться из местных жителей. Какая-то де-
таль все-таки бросалась в глаза. Он перебрал в памяти
гермеситов, с которыми общался в эти дни, и догадался:
ну, конечно, сейчас у лих в моде короткая стрижка.
Пришлось Доставать из саквояжа ножницы и, исхитрив-
шись, обрезать себе космы.

Закончив приготовления, Тропинин спустился в ве-
стибюль, где постоянно дежурил полицейский робот. Это
был настолько хорошо вымуштрованный служака, что
умел даже, как показалось Тропинину, вытягиваться и
есть глазами начальство. Во всяком случае, он, безуслов-
но, был обучен демонстрировать почтение, с лязгом при-
ставляя ногу к ноге. Робот поклонился и спросил:

— Что прикажете, синьор?

— Я хочу прогуляться.

— Подать машину?

— Не надо,— ответил Тропинин заготовленной зара-
нее фразой,— я похожу здесь рядом, подышу свежим воз-
духом.

Робот с пониманием кивнул и растворил перед ним
дверь. Тропинин выбрался на улицу и облегченно вздох-
нул: первую часть плана, кажется, удалось реализовать.
Но он поторопился, ибо в ту же минуту чья-то рука под-
хватила его под локоть, а знакомый голос произнес:

— Разрешите сопровождать вас, синьор легат?
Разумеется, было наивностью полагать, что его отпу-
стят без присмотра.

— Разве я нахожусь под стражей, любезный Улан-
фу? — спросил он с нескрываемой досадой.

— Как вы могли такое подумать! — воскликнул чи-
новник с жаром.— Единственная наша цель — обеспечить
вашу безопасность. Ведь вы понимаете, что в большом
незнакомом городе с вами может случиться всякое, а по-
следствия трудно даже вообразить!

Уланфу был прав. Тропинин выполнял функции чрез-
вычайного и полномочного посла. Любое происшествие
с такой особой неизбежно повлекло бы осложнения кос-
мического масштаба. Узнай начальство, что он прибегает
к подобным рискованным методам, не видать ему полного
командора как своих ушей.

— Правда на вашей стороне, Уланфу. Сознаюсь,
у меня был соблазн побродить по ночному Риму, посмот-
реть, как народ развлекается.

— Так за чем же дело стало? Мы с вами можем
подъехать в центр и заглянем в какой-нибудь кабачок.
Там у вас будет возможность понаблюдать за моими
соплеменниками в натуральной обстановке.

Этот скромный чиновник не так прост, как показа-
лось. Впрочем, иного к нему и не приставили бы.

Центральная часть столицы немногим отличалась от
других районов, где ему уже довелось побывать. Те же
просторные улицы, добротные многоэтажные дома, разве
только более причудливой архитектуры, залитые светом
витрины магазинов, цветистая торговая реклама. Все по-
своему привлекательно, но безлико, лишено индивидуаль-
ности. Тропинин со вздохом вспомнил тот, первозданный
Рим с его узкими улочками, Колизеем, базиликой Свято-
го Петра, аркой Тита, виллой Боргезе, фонтанами Бер-
нини... Беда гермеситов, что им недоступно лицезреть
эту бессмертную красоту; оторвавшись от родной почвы,
опи потеряли право на свое прошлое.

Уланфу предложил заглянуть в ресторан под вывеской
«Вам у нас понравится». Ниже было начертано: «5X5».

Тропинин вопросительно взглянул на своего спутни-
ка. Тот пояснил, что в заведениях, предназначенных для
матов, таким образом оповещают о качестве обслужива-
ния и, естественно, цене, которую вы должны за него пла-
тить. Самые дешевые носят символ: «Дважды два», са-
мые дорогие — «Семью семь».

— Значит, вход сюда для прочих заказан?
— Отнюдь, сейчас вы сами в этом убедитесь. Просто
такие ресторанчики служат местом общения для людей
какого-то клана. Химики предпочитают встречаться в
своих, обозначаемых символом «Н2О», у агрономов сим-
вол «Зерно» и так далее. Но, повторяю, вход для всех и
повсюду свободен.

Почему бы и нет, подумал Тропинин. Были же на
Земле итальянские, китайские, японские рестораны с на-
циональными блюдами.

— А что,— спросил он,— у вас и кухню растащили
по кланам?

— Да, у каждого свои гастрономические вкусы и при-
страстия, хотя от такого многообразия все только в вы-
игрыше.

— Уланфу,— сказал Тропинин,— я не оскорблю ва-
шего патриотизма, предложив зайти в другой кабачок,
скажем, к тем же химикам?

Гермесит явно смутился.

— Не обижайтесь,— добавил Тропинин,— но мне за-
хотелось отведать чего-нибудь химического. Например,
синтетических котлет или газового компота.

— Вы не подозреваете, насколько близки к истине,—
со смехом сказал Уланфу.— Ну, ладно, рискнем. Но
предупреждаю, у химов самая острая пища, они обо-
жают всевозможные приправы.

Им не стоило труда разыскать заведеньице с маркой
«Н2О» и завлекательным названием «Заходите, не оши-
бетесь». Здешние рестораторы были горазды на выдумку,
вот, пожалуй, что можно перенять у гермеситов в поряд-
ке возмещения за секреты космоплавания. Почему, одна-
ко, Уланфу сказал «рискнем». Только ли из-за пикант-
ности кухни химов?

Внутри было довольно людно, свободных столиков
не нашлось, и им пришлось подсесть к молодой паре,
выяснявшей отношения и потому встретившей посторон-
них без восторга. Юркие роботы-официанты сновали меж-
ду столиками, разнося заказанные блюда. Из аппарата,
напоминавшего стационарный магнитофон, лилась тихая
музыка, и несколько пар танцевали на маленькой круглой
площадке. В центре зала журчал небольшой фонтанчик,
подсвеченные струйки воды отливали всеми цветами ра-
дуги. Помещение освещалось приглушенным светом раз-
вешанных по стенам фонариков, в нем было тепло и
уютно.
Прислушавшись, Тропинин пришел к заключению,
что все посетители разговаривают без помощи апов и,
следовательно, относятся к клану химов. Он поделился
своим наблюдением с Уланфу. Тот утвердительно кивнул
и посоветовал в порядке эксперимента на минуту
выключить автопереводчик. Ощущение было до крайно-
сти необычным. Привыкая к any, вы воспринимали его
внятный шепот как своего рода внутренний голос, оп
отвлекал от посторонних звуков, делал их почти нераз-
личимыми. Отключив прибор, можно было четко слышать
чистую иноклановую речь. В обрывках доносившихся до
него фраз Тропинин улавливал формулы элементов, пов-
торяемые в разных сочетаниях. Их сосед с раздражением
говорил своей спутнице:

— Электролитическая диссоциация здесь ни при чем.
Нужен люминесцентный анализ, и термостойкие поли-
меры адсорбируются. Я ведь не изотоп с низким атом-
ным весом. Будь, наконец, валентной. Некомплексные
соединения изометричны.

А она отвечала:

— Флогистон. Трансурановый элемент катализиру-
ется, а в результате одни коллоиды да дисперсные си-
стемы.

Поежившись, Тропинин включил свой ап и подумал,
что без этого благословенного механического толмача
жизнь на Гермесе была бы невыносимой. Пока он зани-
мался лингвистическими опытами, его спутник обсудил
с метром меню, и через несколько минут перед ними
были расставлены обильные закуски, а к ним подана бу-
тылка вина. Разлитое по бокалам, оно оказалось ядовито-
зеленого цвета. Заметив, что гость смотрит на него с не-
которым подозрением, Уланфу рассмеялся.

— Не тревожьтесь, это не серная кислота, а кормить
нас здесь намерены не химикалиями. Отведайте, уверен,
что пища химов придется вам по вкусу.

Ужиная и обмениваясь с Уланфу оценками сравни-
тельных достоинств земной и гермеситской кухни, Тро-
пинин краем уха прислушивался к разговору соседей.
Насколько можно было понять, молодому человеку пред-
ложили интересную работу в исследовательском институ-
те, но подруга или жена настойчиво отговаривала. Он
горячился, доказывал, что может упустить благоприят-
ный шанс, всегда чувствовал призвание к научной дея-
тельности, вне всяких сомнений сумеет прославиться
каким-нибудь сногсшибательным открытием. Она отвеча-
ла, что верит в его способности, но, перейдя в институт,
он потеряет выгодное место в фирме, кроме того, ему не
следует быть эгоистом и забывать об их ребенке, кото-
рый скоро появится на свет, а открытие можно сделать
и в производственной лаборатории, где он сейчас тру-
дится.

Извечная жизненная ситуация, повторяющаяся мил-
лиарды раз во всех обитаемых мирах и во все эпохи,
подумалось Тропинину. Он потерял интерес к этой ба-
нальной истории и перенес внимание на большую компа-
нию, которая сидела за банкетным столом и вела себя
все более шумно.

— Свадьба,— пояснил Уланфу. Почему-то он гово-
рил здесь вполголоса. Вероятно, чтобы не привлекать
внимания к чужой речи.

Невеста была как невеста — в белом кружевном
платье и под фатой. Жених как жених — в черном
костюме и сорочке с накрахмаленным воротником.
Вообще Тропинин заметил, что гермеситы сохранили мно-
гие традиции и формы бытового уклада, вывезенные из
XXI земного века. Технический прогресс не сопровождал-
ся у них радикальной ломкой образа жизни, и еще неиз-
вестно, хорошо это или плохо. Если б мне пришлось
вновь пережить брачный обряд, решил Тропинин, я бы
предпочел видеть свою невесту в праздничном платье,
а не в джипсах и вельветовой курточке.

Впрочем, какое значение имеет вся эта символика,
если мужчину и женщину сводит призрачное, хилое
чувство, неспособное выдержать жизненные испытания?
Он с горечью вспомнил свое последнее свидание с женой,
когда вышло наружу копившееся годами отчуждение и
они обменялись резкими обидными словами, после кото-
рых стыдно и больно смотреть друг другу в глаза. Ко-
нечно, можно было предотвратить окончательный разрыв,
согласившись навсегда расстаться с космосом. Но при-
нести такую жертву было выше его сил. К тому же, от-
казавшись от того, что Тропинин считал своим призвани-
ем, делом жизни, он всегда видел бы в жене виновницу
своего несчастья. Нет, ненадолго хватило бы согласия,
обретенного столь непомерной ценой.

Итак, он поступил правильно. Тогда почему же вновь
и вновь ему приходится убеждать себя в этом? Почему
всякий раз, когда он видит счастливую пару, приходят на
память не первые солнечные дни его любви, а мрачная
сцена прощания? Откуда это неизбывное ощущение вины
перед женщиной, с которой он легко расстался десять,
нет, девять с половиной лет назад, а главное — сочувст-
вие к самому себе? Сколько ни думай над этими прокля-
тыми вопросами, на них не найти ответа.

Тропинина отвлек от грустных размышлений шум за
банкетным столом. Речь держал пожилой человек с
брюшком. По тому, с каким подобострастием ему внима-
ли, подхватывая аплодисментами каждый его пассаж и
бурно откликаясь на остроты, нетрудно было понять, что
это важная персона, исполняющая роль свадебного ге-
нерала.

— Мои юные друзья,— говорил он, наслаждаясь сво-
ей властью над аудиторией,—любите друг друга, плоди-
тесь, наслаждайтесь жизнью, но никогда не забывайте,
что вы химы. Нашей науке по праву принадлежит паль-
ма первенства в делах человечества, от нас с вами в ог-
ромной, я не побоюсь сказать даже — в решающей мере
зависит его благосостояние. Кто создает неизвестные
природе искусственные материалы, служащие веще-
ственной основой современной цивилизации? Мы, химы.
Кто снабжает его топливом и даровой энергией? Мы,
химы. Кто дает сельскому хозяйству удобрения, без ко-
торых была бы невозможна «зеленая революция»? Опять-
таки мы, химы.

Слушатели взвинтились до такой степени, что теперь
хором, как припев, подхватывали сакраментальный ре-
френ: «Мы, химы!»

Сделав паузу, оратор продолжал:

— Конечно, могут сказать, что во всех этих достиже-
ниях есть доля и других кланов...

— Ничтожная! — раздался выкрик.

— Не будем несправедливы, не в наших обычаях
возвеличивать себя за чужой счет...

— Долой матов! — выкрикнул тот же голос. Улап-
фу заерзал и с беспокойством взглянул на Тропи-
нина.

— Но мы и не позволим никому принизить собствен-
ный неоценимый и, к прискорбию, неоцененный вклад
в процветание нашего любимого Гермеса!

Буря аплодисментов покрыла эти слова. Все посети-
тели ресторана повскакали со своих мест и, окружив
«генерала», выражали ему свое одобрение. Одни только
соседи Тропинина и Уланфу остались на месте, занятые
своими пререканиями. Это по замедлило привлечь внима-
ние разошедшихся химических патриотов. Один из них,
плюгавенькая плешивая личность неопределенного воз-
раста. подскочил к столику и с угрозой сказал:

— А вас, синьоры, как я вижу, не воодушевляют
наши чувства!

— Что вы от нас хотите?

— Я хочу знать, почему вы не присоединяетесь к
своим собратьям?

— Мы не слышали, о чем там у вас идет речь.

— Хорошо, я поясню: речь шла о значении нашего
клана и о том, что его роль остается недооцененной.

— Согласен с тем и другим. А теперь оставьте нас
в покое.

— Нет, я тебя не оставлю в покое, паршивец!
Встать!

— Вы не смеете...— начала побледневшая спутница
молодого человека.

— Молчи, козявка! — прикрикнул агрессивный хим.—
Встать!

Тропинин, с возмущением наблюдавший за этой ду-
элью, испытал острое чувство разочарования, увидев, как
хорошо сложенный и крепкий на вид парень стал медлен-
но подниматься по приказу плюгавенького. Но поторо-
пился с выводами. Выпрямившись, молодой человек раз-
вернулся и дал своему оскорбителю такую оплеуху, что
тот охнул и свалился на пол.

Со знакомым воплем «Наших бьют!» ему на подмогу
поспешило полресторана. Они накинулись на молодого
человека и стали методически его избивать. Жена встала
на защиту и расцарапала лицо одному из нападавших.
Принялись и за нее. Официанты испуганно жались к
стенам, прибежавший метр тщетно пытался урезонить
посетителей, угрожая вызвать полицию. Кто-то рявкнул
на него: «Заткни пасть, чучело!»—и двинул ногой по
металлическому корпусу. Робот рухнул, придавив стонав-
шего плюгавенького.

— Помогите! — взвыла молодая хима.

Уланфу схватил Тропинина за руку и прошептал ему
на ухо:

— Нам надо немедленно уходить.

Посол презрительно на него покосился, выдернул
руку и почему-то с тем же воинственным кличем «Наших
бьют!» бросился на помощь даме. («Плевать на космиче-
ские последствия и полного командора».) Ввязавшись в
бой, он вывел из строя одного из агрессоров ударом под
дых, а другого телепатическим приемом, подхватил на
руки лишившуюся чувств химу и усадил ее на стул. Тут
же на него навалились еще с десяток разъяренных энту-
зиастов.

— Остановитесь! — заорал благим матом Уланфу.—
Что вы делаете, это же землянин!

— Да здесь мат! — обрадовались участники свадеб-
ного пиршества.— Бей его!

И чиновник Великария получил свою порцию тумаков.
Но его вопль не остался неуслышанным. «Генерал» под-
нял руку и зычным голосом отдал команду прекратить
свалку. Мгновенно воцарился порядок, все вернулись на
свои места, кряхтя и зализывая раны. Пощупав лицо,
Тропинин решил, что счастливо отделался: нос и уши
были целы, слегка побаливало плечо. Под правым глазом
Уланфу образовался синяк с яблоко величиной. Роботы
хлопотали вокруг пострадавших, более всего — плюга-
венького и молодого человека.

«Генерал» подошел к Тропинину, вежливо поклонился.

— Я приношу извинения за случившееся и хочу на-
деяться, что вы не станете судить о гермеситских нравах
по этому досадному эпизоду. Ребята немного перебрали.
Вы не ушиблись, легат?

— Пустяки,— ответил Тропинин.— Вот эти бедняги
действительно нуждаются в помощи.

— Мы позаботимся о своих коллегах. Не окажете ли
нам честь принять участие в свадебном торжестве? При-
глашение относится и к вам, сипьор,— обратился он к
тихо скулившему от боли Уланфу.

— Благодарю вас, однако с меня достаточно,— ска-
зал Тропинин.— Я убедился, что химы умеют постоять
за честь своего клана.

— Не так ли? Они, правда, чуть погорячились, но по-
верьте, если б кто-нибудь мог предположить, что вы ока-
жетесь среди нас... Вы не представляете, сколь широкий
интерес вызывает ваше пребывание на Гермесе. В прессе
опубликован отчет о вашей встрече с Великим математи-
ком, ее итоги внушают надежду, что у нас с Землей уста-
новится доброе взаимовыгодное сотрудйичество. Я и сам
рассчитываю когда-нибудь побывать на нашей прародине.

— Милости просим. Вам будет оказано такое же гос-
теприимство, какое оказывается здесь нам, землянам.

«Генерал» пропустил двусмысленность мимо ушей,
проводил знатного гостя до порога, рассыпался в увере-
ниях и на прощание даже подарил послу значок, дающий
право входа в профессиональные клубы химов.
Уланфу выглядел говеем убитым, и Тропинин его
пожалел:

— Не беспокойтесь, о нашей эскападе я ни словом не
обмолвлюсь вашему шефу. В конце концов, я сам был со
инициатором.

— А если распространится слух?

— Этот самовлюбленный олух и его компания тоже
заинтересованы не выносить сор из избы. Полагаю, если
история выплывет наружу, им не поздоровится?

— Еще как, подай я рапорт...

— Но вы этого, разумеется, не сделаете,— перебил
Тропинин.

Уланфу кивнул.

— Да, но мой глаз! — опять запечалился он.

— Возьмите на пару дней бюллетень или прикройте
синяк пластырем. Скажете, выскочил чирей.

Уланфу окончательно успокоился.

— Я так рад, легат, что сопровождать вас доверили
именно мне. Вы такой необыкновенный человек!

— Обыкновенный. А скажите мне честно, Уланфу, та-
кие стычки часто у вас случаются?

Уланфу оглянулся, чтобы убедиться, что за ними ни-
кто не подсматривает, и утвердительно кивнул. Вид у
него был виноватый, словно он совершал государственное
преступление.

— И клановый шовинизм?

— И клановый шовинизм,— осмелился признать
Уланфу, правда, чуть слышным голосом. Но тут же спо-
хватился: — В целом отношения между кланами...

— Я знаю, превосходные. Как и внутри кланов.

— Не понимаю, легат.

— Прекрасно понимаете, дружище. Мы ведь с вами
участвовали только что не в межклановой, а во внутри-
клановой драке.

Уланфу промолчал.

7

Ровно через полчаса после того, как Ром с Улой по-
кинули мантуанскую префектуру, у ее ворот останови-
лись четыре запыленных экомобиля. Поспешно высадив-
шаяся из них группа мужчин во главе с высокой костля-
вой женщиной потребовали у привратника немедленно
провести их к префекту. Тот вышел им навстречу и при-
гласил в кабинет.
— Я Марта Капулетти, это квестор Вероны и пред-
ставители городских общин матов и агров.

— Мое почтение, синьоры. Чем могу служить?

— Вот предписание провинциального суда, обязываю-
щее вас передать нам задержанных вчера мою дочь и
Рома Монтекки.

Префект взял предписание и повертел его в руках.

— Какая жалость! — сказал он с огорчением.

— В чем дело? Документ оформлен по всем прави-
лам? — встревожился квестор.

— Я бы вам и на слово поверил, коллега. Но вот
беда...

— Говорите же! — властно сказала Марта.

— Понимаете,— протянул префект,— беда в том, что
их здесь больше нет.

— То есть как?

— Мне самому показалась подозрительной эта разно-
клановая парочка. Но пришлось их отпустить за отсутст-
вием состава преступления. Закон есть закон,— вздохнул
префект, словно хотел сказать: «Черт бы его побрал!»

— Однако они были задержаны по обвинению в на-
рушении права собственности.

— Верно, квестор, верно. К сожалению, обвинение не
подтвердилось. Я получил свидетельство, что хозяин дома
Ферфакс сам предложил им обосноваться у него и с этой
целью даже оставил дверь незапертой.

— Ну, бог с ним, с домом, но вы должны были полу-
чить объявление, требующее задержать Монтекки за по-
хищение моей дочери.

— Да, синьора, когда вы входили, я как раз с ним
знакомился. Какой негодяй! Предчувствие меня не обма-
нуло. Знаете, просидев в этом кресле двадцать лет, на-
чинаешь нутром чувствовать преступника.

— Что не помешало вам отпустить его с миром?

— Увы, синьора,— сокрушенно развел руками пре-
фект,— все тот же закоп. Если б я только догадался
раньше разобрать почту!

Марта была вне себя.

— Вы за это ответите! — заявила она запальчиво.

— Не советовал бы разговаривать со мной в таком
топе,— жестко ответил префект.

— Синьора нервничает,— вмешался квестор,—не оби-
жайтесь. От вас многое зависит. Они не могли уйти да-
леко, велите поднять на ноги все ваши наличные силы,
и мы их схватим.
Сообразив, что префект может быть полезен. Марта
сочла за лучшее изменить тактику:

— Извините меня, вы понимаете, материнское сердце...

— Конечно же, я вас понимаю! — с жаром восклик-
нул префект.— Не будем терять времени.

Он включил селектор и отдал необходимые распоря-
жения. Стая полицейских роботов кинулась разыскивать
беглецов. Они разделили на квадраты весь прилежащий
район и принялись методически его прочесывать, заходя
в каждый дом и осведомляясь, не просила ли здесь
приюта молодая пара. Префект лично руководил опера-
цией, а Марта Капулетти сопровождала его в роли ко-
миссара.

...Взявшись за руки, Ром и Ула вышли из префекту-
ры. Положение у них было незавидное: некуда идти,
некого просить о помощи, появляться в обществен-
ных местах рискованно — Рома могут узнать и задер-
жать. Они посмотрели друг на друга и грустно улыбну-
лись.

Оставалось одно — связаться со Сторти по автомату.
Сторонясь людей, пугаясь каждого встречного, они отыс-
кали стоявшую в стороне телефонную будку, забрались
туда вместе, и Ром набрал номер. Послышались отбой-
ные гудки. Он повторил вызов — результат был тот же.
Тогда Ром набрал другой номер.

— Домой? — тихо спросила Ула. Он кивнул, моля
бога, чтобы к телефону подошла мать. Но услышал голос
отца и аккуратно положил трубку на рычажок.

Рому хотелось приободрить Улу: ничего страшного,
надо переждать и через некоторое время повторить зво-
нок. Сторти, по своему обыкновению, отправился заку-
пать провизию и наверняка будет дома. Он положил руку
на плечо своей подруги и заметил, что та с расширенны-
ми от ужаса глазами смотрит на дорогу. По ней в на-
правлении префектуры неслась автокавалькада.

— Это за нами,— прошептала Ула.

— Почему ты так думаешь?

— Наша машина.

— Ты не могла ошибиться?

Опа выразительно взглянула не него.

— Я езжу на ней с детства.

Надо спасаться. Теперь их последний шанс, рассудил
Ром, раствориться в толпе и попытаться найти укрытие
где-нибудь в закоулках старого города. Он увлек Улу за
собой, они побежали.
На улице было довольно много прохожих, которые
останавливались и поглядывали им вслед. Но Ром уже
не обращал внимания, стремясь как можно скорее уйти
от опасной близости с префектурой, прорваться к цент-
ру. Казалось, цель близка, но в этот момент впереди по-
явилась шеренга полицейских роботов. Они свернули в
переулок и остановились, тяжело дыша.

— Ром, милый, у меня больше пет сил,— жалобно
сказала Ула.

Ничего не говоря, он потащил ее к подъезду ближай-
шего дома и позвонил в первую попавшуюся дверь. По-
слышалось шарканье, и старческий голос спросил:

— Кто там!

— Девушке плохо, нужна срочная помощь.

После секундного размышления старик прошамкал:

— Сошалею, но ничем не могу помочь. Вам надо об-
ратиться в клинику.

Ром не стал пытать судьбу вторично. Они поднялись
па последний этаж и присели на ступеньке. Авось пресле-
дователи не станут осматривать все дома. Увы, надежда
не оправдалась. Минут через десять внизу послышался
шум: полиция проверяла каждую квартиру. В отчаянии
Ром схватил Улу на руки и позвонил в одну из дверей
на лестничной клетке. Дверь отворилась, на пороге стоял
седой худощавый человек в очках.

— Моей жене плохо, за нами гонится полиция, укрой-
те нас,— пролепетал он и добавил: — Мы ни в чем не ви-
новаты, клянусь вам.

Седой пристально посмотрел Рому в глаза, перевел
взгляд па Улу и отстранился, приглашая их войти. Он
захлопнул дверь, провел Рома в комнату и молча указал
па огромный платяной шкаф.

Несколько минут спустя раздался звонок. Хозяин не
спеша открыл дверь и впустил префекта.

— Если не ошибаюсь, синьор Дезар?

— Да, префект, вы не ошиблись.

— Мы разыскиваем молодую пару. Они не просили
у вас убежища?

— Нет. Хотите осмотреть квартиру?

Префект пожал плечами.

— У меня пет оснований вам не верить.

— Не скажете, в чем их вина?

— А вы любопытны.

— Я фил, моя профессия — постигать людей и моти-
вы их поступков.
— Они принадлежат к разным кланам и осмелились
полюбить друг друга.

— Это страшное преступление,— согласился Дезар.

— Еще бы! Мы будем искать их еще сутки,— сказал
префект неестественно громким голосом.

— Удачи вам!

За спиной префекта появилась костлявая дама.

— Увы, синьора Капулетти, и здесь их нет,— сказал
он ей с огорчением.

Выждав, пока полиция покинет дом, философ выпу-
стил из шкафа беглецов, привел их на кухню и напоил
горячим кофе. Он осведомился, как чувствует себя Ула,
и Ром, краснея, признался, что пошел на хитрость, что-
бы разжалобить хозяина квартиры. Дезар кивнул, усадил
их на диван, погрузился сам в глубокое кресло напротив,
набил трубку, раскурил ее и только потом сказал:

— Рассказывайте.

Молодые люди переглянулись: могут ли они доверить-
ся совершенно незнакомому человеку, хотя и отнесшему-
ся к ним великодушно? Дезар угадал их сомнения.

— Говорите, как на исповеди. Я не причиню вам зла,
если уж согласился из-за вас проявить нелояльность к
властям.

— Позволь мне, Ром,— сказала Ула и, опустив лишь
интимные подробности, поведала историю их любви, ра-
достную и печальную. Дезар слушал не перебивая. У него
была манера прикрывать глаза веками, временами каза-
лось, что философ погрузился в сон. Но, когда Ула в не-
решительности замолкала, он кидал на нее острый взгляд,
давая понять, что ждет продолжения.

Ром слушал свою возлюбленную и заново переживал
перипетии их одиссеи: первую встречу, свои занятия
математикой, памятный матч в мотокегли, сцену у бал-
кона, бегство, приключения в гостинице, оборону дома
Ферфакса, ночь в камере мантуанской префектуры. По-
пытавшись представить, как должна восприниматься вся
эта история со стороны, он впервые задумался над ее
сокровенным смыслом. Начавшись обыденным образом,
события развивались в ней со стремительным нарастани-
ем. Зародившееся у них чувство — сам по себе не слиш-
ком приметный факт: кому какое дело до того, что юно-
ша и девушка полюбили друг друга, таких миллионы! Но
как песчинка, сорвавшаяся с вершины, оно вызвало об-
вал, и с каждым днем все больше людей, кто по своей
охоте, а кто силою обстоятельств, вовлекается в решение
их судьбы. Почему вокруг них бушуют страсти, какое
значение имеет для других, поженятся они и обретут
право на счастье или будут навсегда разлучены? Кажет-
ся, он начинает находить ответ на эти вопросы.

Ула закончила свое повествование и взглянула на
Рома, справляясь, не пропустила ли она что-нибудь важ-
ное. Нет, не пропустила, ответил ей Ром глазами. Напро-
тив, помогла мне понять, что мы защищаем не только свое
чувство, но и право других любить по свободному выбо-
ру. Ах ты моя милая, драгоценное мое существо!

После продолжительного молчания Дезар извлек труб-
ку изо рта и произнес непонятную фразу:

— Раньше или позже клубок должен был размотать-
ся, но кто мог предвидеть, с какой ниточки это начнет-
ся! — Поймав вопрошающий взгляд Улы, он улыбнул-
ся.— Поговорим по душам позже, а сейчас я хотел бы
разузнать, что происходит в мире, и принять некоторые
меры предосторожности.

— Если наше присутствие вас стесняет, скажите
откровенно. Мы уйдем сразу, как только кончится обла-
ва.— Еще не завершив своей мысли, Ром пожалел о
сказанном.

Философ не стал обижаться на это проявление маль-
чишеской щепетильности.

— Я запру вас на ключ, а вы не откликайтесь ни на
какой стук, сидите тихо, как мыши. Пользуйтесь всем,
что есть в доме, кроме телефона: линию могут прослу-
шивать. И вот еще что: не подходите к окнам.

Опять Ром с Улой оказались пленниками, на сей раз
добровольными. Они недолго горевали над своим бедст-
венным положением и прекрасно провели день, наслаж-
даясь общением друг с другом.

— Знаешь, Ула, нам ведь никто не нужен. Надо было
соглашаться на Свинцовые горы. Друзья помогли бы тебе
удрать от своей бабки, и мы зажили бы на славу. Я вы-
строил бы образцовую ферму, растил капусту и пас свиней.

— А я?

— Ты готовила бы обед и нянчила детей.

Вернувшись вечером, Дезар обеспокоился тем, что его
гости не подают признаков жизни. Он нашел Рома и
Улу на кухне, они склонились над столом, голова к голо-
ве, настолько увлеченные своим занятием, что не замети-
ли его появления.

— Над чем вы там колдуете? — спросил философ,
Ром вздрогнул и прикрыл ладонью лежавший перед
ним листок бумаги. Ула тоже смутилась.

— Я знаю, что это нехорошо, но Ула учила меня
математике,— после некоторых колебаний признался
Ром.

Дезар посмотрел на листок, испещренный цифрами,
и сказал со вздохом:

— Какие же вы темные, дети мои, сколько дури
вбили вам в головы! Ладно, поделюсь новостями. Начну
с приятных: я связался из автомата с твоим наставни-
ком, и он взялся подыскать для вас убежище в Свинцо-
вых горах.

Ром с Улой переглянулись.

— Вижу, такая перспектива вам по душе. И пра-
вильно. Я и сам бы с удовольствием променял городские
удобства на чистый горный воздух и одиночество. Там
хорошо размышлять над людской глупостью. Сторти
взялся также переправить вас на место, заявив, что он
теперь крупный спец по части побегов. Хорошего ты вы-
брал себе наставника, Ром. Конечно, это не так просто
будет сделать, если учесть, какой поднялся вокруг вас
ажиотаж. Да, вы стали настоящими героями дня, все га-
зеты полны описанием вашей истории, о ней судачат на
всех перекрестках. Гермес, кажется, начинает раскалы-
ваться на две враждующие партии: тех, кто за ваш союз,
и тех, кто против. К сожалению, последних пока намного
больше.

— А мои родители? — спросила Ула.

— Твоего отца, девочка, осадили репортеры, и он им
заявил, что не видит ничего страшного, если его дочь
выйдет замуж за агра, и готов дать ей свое благослове-
ние. Смелый человек, можешь им гордиться. Однако дол-
жен огорчить тебя. Веронская общипа матов предала
его остракизму, твоя мать потребовала развода, а когда
он, как обычно, пришел читать лекцию в Университет,
студенты устроили ему обструкцию. Не плачь,— он по-
гладил ее по голове,— все образуется. Капулетти даже
этой своре клановых патриотов не затравить.

Теперь твоя очередь, Ром, крепись. По словам Стор-
ти, в доме у вас был грандиозный скандал. Твоя мать
отреклась от своего младшего сына, назвав его подлым
доносчиком. Гель... так, кажется, его имя?

Ром не в состоянии был выговорить ни слова. Ах
брат, родной брат мой, если что-нибудь с тобой слу-
чится, я никогда себе этого не прощу!
— Гель исчез.— Дезар достал платок и начал про-
тирать очки.

— Что-нибудь еще? — спросил Ром с замиранием
сердца.

— Да, Ром, да, милый, но ты не горюй, все утрясется.

— Говорите, прошу вас!

— Когда синьор Монтекки узнал о случившемся,
ему стало плохо, пришлось вызвать «Скорую». В кли-
нике установили диагноз: инфаркт миокарда. Но непос-
редственной опасности нет. Ему нужны покой и дли-
тельное лечение. Врачи сказали Сторти, что у твоего
отца могучий организм, он выживет.

Ром встал с места.

— Я должен ехать к нему.

— Ты можешь так поступить, по в этом случае вам
с Улой придется расстаться, и, возможно, навсегда.

Ром опустился па стул.

— Мы поедем вместе,—сказала Ула,—они не по-
смеют пас разлучить.

— Еще как посмеют! — возразил Дезар.— Родителям
вы ничем не поможете, напротив, им будет легче, зная,
что вы в безопасности. А себя загубите ни за грош. Сто-
ит вам выйти на улицу — и забудьте друг о друге.

Он встал, выключил свет, подошел к окну, знаколМ
подозвал их к себе. У подъезда прогуливался полицей-
ский.

Несколько минут они просидели молча, размышляя
каждый о своем.

— Бы правы, синьор,— сказал Ула.— Не знаю,
как мы сможем вас отблагодарить. Мы прокляты, наша
любовь приносит всем одни несчастья.

— Какая нелепость! — с непривычным для себя
жаром воскликнул философ.— Вы даже не представляе-
те, какая это благодатная и живительная сила — ваша
любовь! Положительно, я должен раскрыть вам глаза на
самих себя и свою роль в истории Гермеса. Готовы слу-
шать, синьоры студенты?

Не дождавшись ответа удрученной пары, он начал
говорить.

— С детских лет вам, как и всем прочим, внушается
мысль, что клановая система порождена самой природой
вещей и исполнена глубочайшего смысла. В действитель-
ности она противоестественна и бессмысленна. Вас убеж-
дают, что гермеситское общество подобно цветущему оа-
зису во вселенской пустыне. На самом деле это болото,
оно поросло предрассудками, как застойный пруд по-
растает мхом. И вы, друзья мои, сами того не подозревая,
бросили в него камушек, вокруг которого образовалась
лунка чистой воды и начали отходить круги, оттесняя
муть к берегам. Мхи живучи, они не терпят просвета в
своей массе, будут отчаянно бороться за то, чтобы вновь
завладеть всей поверхностью. Но дело их в конечном
счете проиграно, ибо под ними чистая вода, питаемая
родниками народной мудрости.

Затейливый образ, нарисованный воображением
фила, вызвал у молодых людей смутные ассоциации.
В то же время обоих смутила та беспощадная откровен-
ность, с какой он отрицал все, во что они верили и
чему привыкли поклоняться.

— Я знаю, вам нелегко примириться с мыслью, что
порядок, на котором зиждется столь очевидное наше
благосостояние, гнил и неправеден. Но призадумайтесь.
Мир, в котором мы живем, беспредельно многолик и
контрастен. Все в нем кажется разъятым, словно некое
божество, подняв Вселенную, швырнуло ее оземь и опа
рассыпалась на кусочки, каждый из которых обрел
свою, непохожую па другие, форму существования:
органическую и неорганическую, природную и общест-
венную, материальную и духовную. Потом божество
начало дробить эти глыбы на осколки, разделив неор-
ганическую, или, как ее с большой условностью назы-
вают, мертвую, природу на вещество и волну, жидкость
и твердь, а живую, органическую, на флору и фауну.
Последняя распалась на пресмыкающихся и млекопи-
тающих, а те на бесчисленные виды, отряды и подотря-
ды, включая венец творения — человека, в которохМ при-
рода реализовала высшую свою способность: мыслить,
то есть осознать самое себя.

Обретя сознание, человек поначалу принял окружаю-
щую его среду за нечто целое и нераздельное. Но, ос-
мотревшись, оп убедился, что в каждом ее секторе
действуют свои неповторимые закономерности, и начал
их исследовать. Первичное знание, mathema,— видишь,
Ула, откуда происходит название твоей науки! — отра-
жая реальность, раздробилось на отсеки. Чтобы понять
устройство мироздания, понадобилась астрономия, по-
стигнуть строение вещества — физика, разгадать сек-
рет жизни — биология. Политическая экономия, которой
у нас, на Гермесе, практически не существует, занялась
изучением отношений между людьми в процессе произ-
водства и обмена, а история взяла на себя запись их
деяний, чтобы сохранить для них память о прошлом и
передать живущим поколениям опыт ушедших. Агроно-
мия помогла им добывать средства пропитания, а целая
семья технических наук — создавать и совершенство-
вать «вторую природу», от простого колеса до электрон-
ного мозга.

Но чем глубже мысль человеческая проникает в
детали, тем больше она утрачивает общую перспективу.
Тут ничего не поделаешь: за каждое приобретение при-
ходится расплачиваться какой-то потерей. Уже древние
мыслители на нашей прародине Земле заметили, что
при всем многообразии мира в основе его лежит некая
единая материальная субстанция, что различные сферы
бытия тысячами зримых и незримых нитей связаны меж-
ду собой, что наряду с частными закономерностями,
которые определяют устройство этих сфер, существуют
универсальные, обнимающие весь социальный организм,
всю природу и даже Космос в целом. Разгадать их со-
ставляет цель моей науки — философии.

Универсальность бытия, чтобы быть адекватно, то
есть правильно, точно понятой, требует универсальности
сознания — вот, пожалуй, величайший вывод, к которо-
му человечество пришло в итоге длительной эволюции.
Такая универсальность составляет условие и гармони-
ческого развития самого человека. Но как достичь этой
заветной цели? — вот вопрос. На заре цивилизации
отдельные гении вроде Аристотеля, Леонардо, Гёте, Ло-
моносова, Гумбольдта еще в состоянии были объять
необъятное. Позднее это стало просто невозможным.
Даже философия, по смыслу своему призванная слу-
жить инструментом обобщения и синтеза, настолько раз-
ветвилась и обогатила свои кладовые, что сколько-ни-
будь серьезное овладение ею стало нуждаться в глубо-
кой специализации, требующей целой жизни без остатка.
Притом овладение даже не всей наукой, а лишь одним
из ее направлений — онтологией или гносеологией, логи-
кой или историей философских учений.

Оставалось одно: с раннего детства давать каждому
основательное представление о всех основных науках,
а главное — формировать широту мышления, чтобы позд-
нее, когда человек начинает специализироваться, его не
покидал живой интерес ко всему, что происходит за
пределами его профессии. Вы можете сказать, что не-
что подобное есть и у пас. Но так называемые «смеж-
иые знания», преподаваемые в гермеситских школах,—
это жалкое подобие обширной программы, позволяющей
землянам избежать односторонности и обладать солид-
ной эрудицией, оставаясь первоклассными профессио-
налами.

Однако и здесь существует граница, которую нельзя
переступать. Как я уже говорил, углубляясь в детали,
теряешь перспективу. Но есть и обратная сторона де-
ла — стремясь охватить взглядом общую картину, упус-
каешь из виду частности, нередко весьма важные. На
практике подобный подход чреват снижением уровня
профессионального мастерства, и чрезмерное увлечение
им раньше или позже привело бы общество к упадку.

Проблема приобретает тем более острый характер,
что развитие науки, нарастание объема информации не-
избежно сопровождаются дальнейшим углублением спе-
циализации, которая разобщает людей, усиливает от-
чуждение между ними, разделяет их на обособленные
профессиональные группы. Что же может противостоять
этой грозной опасности? Только искусство. Знаете ли
вы что-нибудь о нем?

— Разумеется,— ответил Ром,— у нас часто гово-
рят «искусный земледелец», «искусный садовод».

— Да, это рудиментарное, остаточное употребление
слова. Оно означает в данном случае «умелый», «мас-
тер своего дела». Я же веду речь о другом — об искус-
стве как отображении мира в художественных образах!
Подавляющее большинство гермеситов не имеет о нем
никакого представления, потому что у нас его нет,
если не считать архитектуры и примитивной танце-
вальной музыки, которую сочиняют и исполняют ма-
шины.

— Значит, существует другая музыка? — спросила
Ула.

— И не только музыка, но также живопись, скульп-
тура, литература, художественный кинематограф и те-
левидение.

— Телевидение? — удивился Ром.— Да ведь мы каж-
дый день смотрим передачи.

— Верно, но лишь документальные и учебные. Худо-
жественные программы нечто совершенно иное. Ты по-
нимаешь, Ром, что я, как и вы, никогда их не видел и
могу судить об этом только по вывезенным с Земли ста-
ринным книгам, которых сохранилось немного, да и те
находятся под запретом. Может быть, когда-нибудь вам
посчастливится увидеть, как это выглядит. А вот поэ-
зия...

— Поэзия? Какое странное слово.

Дезар собрался было растолковать, что оно значит,
но передумал, подошел к книжному шкафу и извлек из
него дряхлый, пожелтевший от времени томик. Бережно
раскрыв его, он начал читать нараспев, словно молитву:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим,
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.

Не рассчитанные на стихи апы передали подстроч-
ный перевод. Но столь необычно и чарующе прозвучала
их рифмованная мелодика, столь тонкой и благородной
была заложенная в этих лаконичных строках мысль,
что Ула и Ром сидели как завороженные. Они попро-
сили Дезара продолжать, и долго еще молодые герме-
ситы с восторгом внимали песням русского поэта, отде-
ленного от них невообразимым временем и пространством.

— Вы раскрыли перед нами целый мир,— с чувст-
вом сказала Ула.— Господи, до чего же мы невежест-
венны!

— Признаться, я не понял половины из того, что вы
говорили, синьор Дезар.

— Догадываюсь, Ром. Но, думаю, вы поняли глав-
ное: доведя профессионализм до абсурда, выбросив за
борт искусство, основатели нашего общественного строя
обрекли гермеситов на убогую жизнь. Я уж не говорю
о прелестях профессионального кланизма. Испытав их
на собственной шкуре, вы сами сумеете дать этому бла-
гословенному принципу надлежащую оценку.

— Кто вы? — неожиданно спросил Ром. Дезар сму-
тился.

— Я философ, ты уже знаешь, представитель выми-
рающего клана. Не численно, нет. Филов у нас более
чем достаточно, а вот истинных философов, увы, оста-
лись единицы.

— Я не о том. Простите, не хочу оскорбить вас, но
отец рассказывал, что существует какая-то секта, вы-
ступающая против профессионального кланизма. Не пом-
ню, как она называется. Он говорил, что ее члены —
самые злостные преступники.

— Тебе пришло в голову, что и я вхожу в эту секту?
Кстати, они так себя и называют: универами.

Ром смущенно кивнул.

— Какой ты нескромный,— упрекнула его Ула.—
Извините его, он ведь темный агр,— пошутила она,
чтобы как-то разрядить обстановку.

— Почему же, я люблю прямых людей. Нет, дружок,
я не принадлежу ни к каким сектам, потому что вообще
не верю в бога.

8

Весь следующий день Ула и Ром провели со своим
новым другом, набираясь мудрости и открывая для се-
бя вещи, о которых не имели никакого понятия. Они
были буквально оглушены этой стремительной атакой
на предрассудки, укоренившиеся в их сознании, инстинк-
тивно сопротивлялись, чтобы в конце концов уступить
одну позицию за другой и позволить себя переубедить.
Обращая молодых людей в свою веру, или, вернее, без-
верие, философ радовался тому, что тяжелая мысли-
тельная работа отвлекала их от горьких размышлений
о судьбе близких и собственном будущем, казавшемся
беспросветным.

Поздно вечером в дверь позвонили, и Дезар впустил
в квартиру толстую блондинку неопределенного возра-
ста с ярко накрашенными губами и размалеванными
щеками. Ула и Ром были удивлены, когда он предложил
им выйти из своего убежища на кухне и познакомиться
с его вульгарной гостьей.

— Синьора Петра,— представил он.

— Очень приятно,— сказала дама, пожимая руку
Рома с кокетливой ужимкой.— Обожаю красивых мо-
лодых мужчин.— Затем она фамильярно потрепала Улу
по щеке, что та восприняла без восторга.

— Синьора взялась вывезти вас из города и доста-
вить в безопасное место,— объяснил Дезар.

— При том условии, что назначенная сумма будет
выплачена заранее.

— Аванс вы получили, а остальное — по заверше-
нии операции.

— Цены безбожно выросли, помидоры нынче па рын-
ке шли по двадцать сестерций, а о мясе и сказать
страшно.
— Ну и что?

— А то,— нагло заявила блондинка, поправляя ги-
гантский шиньон на голове,— что не мешало бы при-
бавить.

— Позвольте, вы дали согласие...

— Да, по до рынка. Кроме того, я рискую своей не-
запятнанной репутацией.

— В таком случае мы отказываемся от ваших услуг.
До свиданья, синьора, и не забывайте, что вы обязались
держать язык за зубами.

— Именно за это я оставляю у себя аванс. Мое поч-
тение, молодые люди.— Она сотворила подобие книксена
с грацией мула и мелкими шажками засеменила к
выходу.

Ром и Ула с удивлением наблюдали за этой сценой.
Неужели философ решился доверить их судьбу такой
особе? И тут вдруг Рома озарило.

— Да это же наш ячменный бочонок! — восклик-
нул он.

— Ты таки узнал, негодный,— сказал Сторти, сни-
мая с себя парик. И бросился обнимать молодых, уде-
лив предпочтение Уле.

— Я всегда знал, что у меня выразительная спи-
на,— сказал наставник с гордостью.— Придется показы-
вать полиции только фасад. Но в целом испытание
прошло успешно.

— Для чего понадобился этот маскарад?

— Я думал, ты умнее, сын мой. За мной установ-
лена слежка, и не превратись я в прекрасную даму,
так только навел бы на вас сбиров *.

— Как отец? — с тревогой спросил Ром.

— Потихоньку поправляется, не беспокойся. Что до
твоей матери, то ей пришлось пожертвовать тремя
своими платьями, чтобы одеть синьору Петру.

— Что за дурацкое имя?

— Прошу не оскорблять моих чувств,— возмутился
наставник, теперь уже, правда, бывший.— Так звали
мою первую возлюбленную. Какая была дива! Души во
мне не чаяла. До сих пор пишет прелестные письма.

— А Гель?

— О нем пока ничего не известно. Не жалей,—
жестко сказал Сторти,— он того не стоит.

* Полицейские (итал.).
Рому горько было слышать такой бескомпромиссный
отзыв о своем брате от мягкого и великодушного Сторти,
но он не стал возражать. Даст бог, Гель возьмется за
ум, материнская отповедь не может пройти для него
бесследно.

— Ну а сам ты, дружище, как твои дела?

— Превосходно. Меня наконец выставили из Уни-
верситета, чего я давно и безуспешно добивался. Я те-
перь вольная птица, начну по твоему примеру изучать
математику или стану философом, как наш любезный
дозяин.

— Насколько я могу судить, вы философ от при-
роды,— сказал Дезар.

— Мерси, синьор, за комплимент, хотя, будучи аг-
ром, я должен был возмутиться.

— Сторти, милый, мне так стыдно, что из-за нас вы
лишились своего места,— сказала Ула.

— Не тревожься, девочка, я не пропаду. Не будем
говорить об этом, сейчас у нас дела поважнее.— Он
сходил в переднюю, принес оттуда саквояж, распахнул
его и сказал Рому: — Вот, облачайся.

— Что там?

— Платье для племянницы синьоры Петры.

— Как, ты и меня хочешь обрядить?

— Тебя в первую очередь. Надеюсь, ты не забыл,
что твоя физиономия известна всему Гермесу?

— А как же я? — спросила Ула.— Меня ведь тоже
могут узнать.

— Принцип маскировки прост: тебя мы выдадим за
моего племянника. Так что вы с Ромом будете брат и
сестра, не вздумайте обниматься на публике. Ром, отдай
ей свои штаны.

— Но я утону в них,— запротестовала Ула.

— Что-нибудь придумаем. Я захватил кучу булавок.
Поражаюсь собственной предусмотрительности.

Переодевание заняло много времени, сопровождаясь
смехом и шутками. Наконец философ, придирчиво
осмотрев дородную синьору, которая решила провести
с племянниками отдых в Свинцовых горах, нашел, что
можно рискнуть.

— Однако, на чем мы поедем, ведь твоя тарахтелка,
Сторти, приказала долго жить?

— Никогда тебе этого не прощу. Ее безвременная
гибель оставит в моем сердце незаживающую рану.
— Вы поедете на машине моего приятеля теха, ко-
торому можно абсолютно доверять,— сказал Дезар.—
Что ж, простимся, и пусть судьба будет к вам благо-
склонна.

— Мы никогда не забудем вас, синьор,— сказала
Ула, целуя его в щеку.

— И я вас, друзья. Благодаря вам мне довелось,
может быть, впервые в жизни не только рассуждать
о пользе благих дел, но и самому совершить нечто
полезное.

Потихоньку выбравшись из дома, они погрузили в
багажник чемодан со съестными припасами, которыми
снабдил их Дезар, чтобы не было нужды останавливать-
ся в мотелях. За рулем сидел пожилой невзрачный чело-
век, который молча пожал им руки, не став представ-
ляться, и погнал машину с места в карьер.

Путники благополучно миновали наиболее освещен-
ную и людную часть маршрута и, казалось, могли
вздохнуть с облегчением, но у самой городской черты
их ожидал неприятный сюрприз: здесь спешно была
сооружена застава — явление, до сих пор невиданное
па гермеситских дорогах. Положительно, невинное чув-
ство двух юных существ стало истоком целой цепи
неожиданных следствий и грозило изменить весь образ
жизни на планете.

Полицейский робот внимательно осмотрел водомо-
биль, не нашел ничего подозрительного и потребовал
документы. Сторти разъяснил ему, что они выехали
прокатиться, а в таких случаях брать с собой паспорта
глупо. Сбир заколебался. Сторти сначала попытался
заговорить его, но не учел, что имеет дело с механиз-
мом, которого, как человека, па мякине не провести.
Потом он решил взять напором и наорал на робота,
обозвав его металлической дубиной. На того, привыч-
ного к подобному обращению со стороны высшей расы,
ругань не подействовала. Их шумное препирательство
привлекло внимание высокого, ладно скроенного челове-
ка в форме, осматривавшего другой экипаж, въезжающий
в Мантую. Когда он подошел поближе, Ром и Ула, по-
холодев, узнали префекта.

— В чем дело, шестьдесят четвертый? — осведомился
он.

— Пассажиры отказываются предъявить паспорта,
ваша честь,— отрапортовал робот.
Сообразив, что перед ним большой начальник,
Сторти взял дружески-почтительный тон.

— Ради бога, синьор, объясните этому ревностно-
му служаке, что нормальные люди, отправляясь поды-
шать, не заботятся брать с собой документы на случай
встречи с полицией.

— Кто вы?

— Я римская матрона, а эти двое малюток — дети
моей покойной любимой сестры. Вы не представляете,
какой души была эта женщина! Мой муж, занимающий
в столице крупный пост, не раз предлагал ей помощь,
но она наотрез отказывалась, заявляя, что сама выра-
стит своих детей. И каков результат? Заморила себя
непосильным трудом. Цены-то сейчас ой как подско-
чили, нынче у вас на рынке помидоры шли за двадцать
сестерций, а о мясе и говорить страшно.

Терпеливо выслушав Сторти, что мало кому удава-
лось, префект сказал:

— Положим, у вас в столице цены почище. Могу я
узнать, к какому клану вы принадлежите?

— Я агр, то есть, разумеется, агрянка, а это мой
племянник,—кивнул он на Рома,—и племянница,—па
Улу.

— Вы хотите сказать, что это племянница, а это
племянник.

— Вот именно, префект, я их вечно путаю, ведь они
близнецы.

— Сдается мне, что этих близнецов где-то пришлось
видеть,— пробормотал префект.— Не так ли, краса-
вица? — Он пристально посмотрел на Рома.

— Ой, префект, умоляю вас, не заигрывайте с этой
кокеткой, не то она бог весть что о себе вообразит,—
поспешил вмешаться Сторти. Краешком глаза он заме-
тил, что водитель нахмурился и, опасаясь, что тот сде-
лает какую-нибудь глупость, положил руку ему на пле-
чо.— Вы такой видный мужчина, что будь я па десяток
лет моложе...

— Вы и сейчас ничего,— вежливо отозвался пре-
фект. Сторти ухитрился зардеться.— Что с вами по-
делаешь, езжайте с богом. Только в километре отсюда,
у мотеля, еще одна застава, там вас все равно задер-
жат. Впрочем, выбирайтесь как знаете.— Он отступил
в сторону и дал знак поднять шлагбаум.

Ром подумал, что префект, хотя и юр, тоже фило-
соф. И, может быть, даже член секты универов.
Отъехав метров триста, они достали карту и об-
наружили, что где-то недалеко от магистрали от-
ходит проселочная дорога. Отыскать ее оказалось не-
трудно. Миновав препятствие, водомобиль помчался
вперед.

— Ловко я его обвел,—похвастал Сторти,—А ведь это
был крепкий орешек. Опытный юр, за версту видать. По-
надобилось пустить в ход все мое природное обаяние и
незаурядное знание мужской натуры.

Ром не стал его разочаровывать, умолчав о стран-
ном поведении мантуанского блюстителя порядка, котрг,
рый трижды их выручил. Ула пожала ему руку — она
думала о том же. Вот они и научились понимать друг
друга не только без апов, но и без слов.

В дороге путники сделали привал, подкрепились и
погнали дальше. Ром и Ула задремали и проснулись,
когда машина остановилась.

— Эй, сони, вытряхивайтесь, мы прибыли в рай! —
весело закричал Сторти.

Они находились в центре небольшой долины — клоч-
ка ровной поверхности, окруженного высокими лесисты-
ми холмами, позади которых тянулась гряда Свинцовых
гор. Горы были небогаты рудами и потому не изуродова-
ны карьерами, их название происходило от окраски —
белесоватой, с легким оттенком голубизны. Сама же до-
лина зеленела всходами высоких трав, главное ее укра-
шение составлял стекавший с вершин и рассекавший ее
надвое полноводный ручей. Природа, казалось, специ-
ально сотворила этот уголок для уединения и покоя.

Попрощавшись с молчаливым техом и оглядевшись,
Ром и Ула обратили наконец внимание па единствен-
ное строение на поляне — небольшой коттедж, у кото-
рого остановился водомобиль. Это был двухэтажный
кирпичный домик с мансардой и стеклянной верандой,
покрытый красной черепицей, судя по свежему виду,
только что выстроенный или основательно обновленный.
Их несколько удивило, что хозяева не выходили встре-
чать гостей. Кто они, местные жители или состоятельные
горожане, проводящие здесь свой отпуск? Легко ли бу-
дет найти с ними общий язык?

Из дома вышел Сторти, заносивший туда чемоданы,
и, словно догадавшись, какие вопросы волнуют его
юных друзей, пригласил их войти внутрь и познакомить-
ся с владельцами. Он показал им гостиную с камином на
нервом этаже, спальню и комнатушку для гостей на вто-
ром. Помещения были обставлены простой добротной ме-
белью, чисто прибраны и явно не обжиты.

— Где же хозяева? — спросила Ула.

— Потерпи, сейчас я вас с ними познакомлю,—
ответил Сторти и повел их вниз, в кухню.

Здесь их ожидал сюрприз: стол был накрыт для
завтрака, а стоявший у плиты, где жарились блины,
симпатичный робот в белом переднике, на минуту ото-
рвался от своего священнодействия и сердечно привет-
ствовал молодых людей. Он сообщил, что его номер
10614-й, но его можно звать просто Робби. Сторти,
потирая руки, поспешил усесться за стол и с ходу про-
глотил три блина, обильно покрывая их сметаной и
умащая медом. У Рома и Улы слюнки потекли.

— В чем дело,— вопросил наставник, переведя дыха-
ние,— почему вы не садитесь?

— Это и есть владелец коттеджа? — Ром указал на
робота.

Тот захохотал.

— Последняя модель,— с гордостью сообщил Стор-
ти.—Умеет пе только смеяться, но и плакать. Не знаю,
правда, куда слезы заливать, надо посмотреть инструк-
цию.

— Я заправляюсь сам,— обиделся робот.

— Покажи.

Крупные капли покатились по металлическим щекам.

Сторти удовлетворенно хмыкнул, обтер губы сал-
феткой, поднялся и принял торжественный вид.

— Ром Монтекки и Ула Капулетти, вручаю вам
ключи от вашего дома, живите счастливо, и пусть мир
всегда царит у вашего очага.

Он подмигнул роботу, и тот преподнес ошеломлен-
ной паре ключ.

Ула бросилась на шею Сторти, а Ром, который все
еще никак не мог поверить в этот нежданный дар судь-
бы, спросил:

— Но объясни, откуда у тебя такие деньги?

— Если б у меня была фантастическая сумма, кото-
рую пришлось уплатить за эту райскую обитель,
я предпочел бы вложить ее в банк и припеваючи жить па
проценты. Увы, Ром, твой наставник нищ. Коттедж
выстроила для себя какая-то богатая вдова из Фло-
ренции и согласилась уступить его за двойную цепу.

— Так кому же мы обязаны этим благодеянием?
Я не уверен, что мы можем принять его.
— Успокой свою совестливую душу, сынок. Недви-
жимость оплачена двенадцатью талантами серебра, по-
лученными под заклад дворца Капулетти. Боюсь, ему
не поздоровиться, когда об этом пронюхает синьора
Марта. Так что можете принимать свое гнездо за ове-
ществленное суперисчисление. А номер десять тысяч
шестьсот какой-то, черт бы побрал эту цифирь...

— Шестьсот четырнадцатый, не так уж трудно за-
помнить,— заметил робот.

— Если имеешь электронные мозги,— огрызнулся
Сторти.— Так вот, это чудо техники, которое стоит
почти столько же, приобретен, на драгоценности семейст-
ва Монтекки. Вглядись в него пристальней, Ром, и ты
узнаешь материнское колье, серьги с сапфирами, изум-
рудное колечко, гранатовый браслет и чего там еще
накопили твои бережливые крестьянские предки.

— Отец! — благодарно прошептала Ула.

— Мать! — благодарно прошептал Ром.

— Да, дети мои, вам повезло с родителями, по край-
ней мере, с одной их половиной. Но пусть вас не тер-
зают угрызения совести. Ценности существуют, чтобы
ими пользоваться. Я не скопидом, как вы догадывае-
тесь, по и у меня были кой-какие сбережения. Посколь-
ку на проценты они не тянули, я решил избавиться от
этой обузы.

— Куда же ты их девал? (

— Пошли покажу.

Он вывел их другой дверью во внутренний дворик,
где стоял новенький миниатюрный грузовичок.

— Вот, возите на рынок капусту и отчисляйте мне
долю прибылей. Ну, скажем, десятую часть, по рукам?

Отмахнувшись от горячих изъявлений признательно-
сти, Сторти сказал:

— Это еще не все. Видите тот сарай? Пошли погля-
дим, что там внутри.

А внутри оказались две породистые лошади, встре-
тившие своих новых хозяев веселым ржанием.

— Застоялись,— сказал Сторти, любовно поглаживая
одну из них по крупу.— А ведь было время, когда я брал
все призы на скачках. Однажды...

— И это ты, Сторти?

— Нет. Лошадей поставили Метью и Бен. Ты же
знаешь, что их родители коннозаводчики.

Хорошо иметь сто друзей, но когда и чем смогут они
расплатиться с ними?
— Я побуду с вами денек, а потом вернусь в Веро-
ну, чтобы не возбуждать подозрений.

— Можно нам проехаться верхом? — спросила Ула,
с восхищением глядя на лошадей.

— Перестань задавать глупые вопросы и проник-
нись сознанием, что ты теперь хозяйка фермы. К соб-
ственности, правда, привыкают быстро, через пару дней
вы будете коситься, если я попрошу разрешения по-
кататься на ваших рысаках. Впрочем, отказав своей
тетке, ты, дорогой племянничек,— обратился он к
Уле,— и ты, любезная племянница, поступите пра-
вильно, ибо синьора Петра с ее габаритами способна
заездить самого мощного тяжеловоза из тех, какие во-
дятся на Сицилии.

Только сейчас Ула и Ром спохватились, что все еще
остаются в маскировочных нарядах. Вдоволь насмеяв-
шись, они переоделись и отправились на прогулку,
предупрежденные Сторти не ездить в близлежащие по-
селения.

Ула оказалась лихой наездницей — как и всех от-
прысков знатных фамилий, ее с детства обучили вер-
ховой езде. Они основательно познакомились с окрест-
ностями, не встретив ни души, и лишь издалека пона-
блюдали за отдельными домиками, рассеянными на
горных склонах. Возвращаясь другим маршрутом, моло-
дые люди обнаружили в нескольких километрах от до-
ма водопад и долго любовались красочным зрелищем.
Падая с отвесного утеса по обе стороны от основного
каскада, струйки воды за столетия проложили в извест-
няковом грунте желобки и скатывались теперь по ним,
как по сосудам, специально для того изготовленным.
Им не надо было выбирать себе путь, сталкиваться в
борьбе за место с соседями и, не сумев отстоять его,
взмывать в воздух и разлетаться брызгами.

— Тебе не кажется, Ром, что мы похожи па этих
уютно устроившихся, покорных одиночек? Проложили
им дорожку, и теките себе на здоровье, ни о чем не
заботясь.

— Я сам думаю о том же. Не выходят из головы
родители, Гель. А Сторти, что он будет делать без
гроша в кармане? Но ты не бойся, мы в долгу не ос-
танемся. Лишь бы нам дали пожениться и стать на
ноги.

Вернувшись, они нашли Сторти на кухне, наставляв-
шего робота по кулинарной части. Сунув им бутер-
броды, он велел не появляться в доме до вечера. Они
охотно подчинились, занявшись чисткой лошадей, ис-
пытанием грузовика и другими хозяйскими заботами.
Отыскав в сарае лопату, Ром начал взрыхлять землю,
рассчитывая раздобыть семян и разбить огород. Ру-
башка на спине взмокла, мышцы заныли от непривыч-
ной работы, но он не сдавался, пока пе обработал весь
намеченный участок.

— А знаешь,— сказал он Уле, которая пришла
звать его искупаться в ручье,— гермеситы много по-
теряли, доверив все механизмам. Пусть урожая мне
большого не собрать, зато каждый выращенный здесь
огурец будет для меня дороже золота.

Кликнув их домой, Сторти повел пару в спальню,
отворил платяной шкаф и, указав на висевшие там
вещи, велел одеваться. Ула ахнула, увидев роскошное
белое платье. Рому предназначался строгий чер-
ный костюм.

— В чем дело? — спросил он.

— Торжественный ужин,— лаконично ответил на-
ставник и удалился.

Сторти был поразительно неразговорчив, словно вы-
полнял какую-то ответственную миссию и не мог от-
влекаться на всякие пустяки.

Пока они одевались, раздался шум мотора, к дому
подъехала машина. Ула с тревогой выглянула в окно, но,
увидев, что Сторти мирно беседует с каким-то незнако-
мым человеком в сутане, успокоилась.

— Какая же ты у меня красавица! — восхитился
Ром, когда Ула закончила свой туалет.

В приподнятом настроении они спустились в гости-
ную. Здесь был накрыт праздничный стол, в центре ко-
торого возвышался пирог, обставленный свечами. Сторти,
также принарядившийся, представил им своего «старого
друга» патера Домини и сказал:

— Приступайте, святой отец.

— К чему? — удивился Ром.

— К венчанию, понятно, не к похоронам.

День чудес продолжался. Преподнесенный им оче-
редной сюрприз необычайно взволновал молодых людей
и в то же время поверг их в смущение.

— Но мы не готовы к этому,— пролепетал Ром.

— То есть как не готовы? Клялся в любви, а теперь
в кусты? Тогда я сам на ней женюсь. Пойдешь за меня,
Ула?
— Дайте им прийти в себя,— вмешался священники,
и они со Сторти отошли в сторонку.

— Ты помнишь, Ула, что говорил нам Дезар? А те-
перь церковный обряд... Я, право, не знаю...

— Глупый, какое это имеет значение! Главное, наш
союз будет освящен религией.

— Да, но по какому канону? Ведь у каждого клана
своя церемония. Придравшись к этому, могут объявить
брак недействительным.

Ула надула губы.

;1:,— Ну, знаешь, пе хватает, чтобы невеста уговарива-
ла жениха! Я принимаю предложение Сторти.

Ром подошел к священнику.

— Скажите, ваше преподобие, к какому клану вы
принадлежите?

— Я агр.

— А по какому обряду вы нас хотите обвенчать?

— Не тревожьтесь, сын мой, я обо всем подумал. Мы
произнесем формулы обоих ваших кланов, так что никто
не сможет оспорить законности брака.

— Извините, вам лично это не грозит осложнениями?

— Вероятно, но я не боюсь, иначе меня бы здесь не
было.

Еще одна жертва ради их счастья!

— За все заплатишь потом,— шепнул Рому на ухо
наставник.— Поп не пропадет, у него денег куры не
клюют, он еще меня прокормит.

Они расположились в установленном порядке, причем
Сторти пришлось быть свидетелем с обеих сторон.

— Ула Капулетти,— спросил священник,— готова ли
ты по закону бога матов — Числа взять в мужья Рома
Монтекки и сохранять ему верность до самой смерти?

- Да.

— Ром Монтекки, готов ли ты по закону бога ма-
тов — Числа взять в жены Улу Капулетти и хранить ей
верность до самой смерти?

- Да-

— Ула Капулетти, готова ли ты по закону бога аг-
ров — Колоса взять в мужья Рома Монтекки и хранить
ему верность до самой смерти?

- Да.

— Ром Монтекки, готов ли ты по закону бога аг-
ров — Колоса взять Улу Капулетти в жены и хранить ей
верность до самой смерти?

- Да.
— Именем и волею единого бога гермеситов —
Разума,— торжественно провозгласил патер,— объявляю
вас мужем и женой.— Он дал им расписаться в заранее
заготовленном брачном свидетельстве.— А теперь обме-
няйтесь обручальными кольцами, поцелуйте друг друга и
будьте счастливы, дети мои.

Кольца! Где их взять? Новобрачных кинуло в дрожь,
у них мелькнуло предчувствие, что эта немаловажная де-
таль станет дурным предзнаменованием для их союза.

Сторти, ухмыльнувшись, полез в карман и извлек от-
туда два кольца. Протягивая одно из них Рому, он шеп-
нул ему на ухо:

— Все приходится делать за тебя, паршивец. Может
быть, взять на себя и первую брачную ночь?

Сбылась мечта Рома и Улы, они стали мужем и же-
ной, и отныне никто не вправе был их разлучить. Толь-
ко смерть.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

II а другой день после веселой свадьбы в ка-
бачке «Заходите, не ошибетесь!» Тропинину
согласно программе предстояло посетить Ве-
рону. За завтраком он просмотрел утренние
выпуски газет и решил, что сделал правильный
выбор. Под броскими заголовками сообщалось
о необычайных событиях в этом городе, а так-
же в соседней Мантуе: «Похищение века: агр
умыкает мату», «Ловкий насильник ускользает
из рук полиции», «Внучка великого Капулет-
ти — жертва сексуального маньяка». На первых
полосах печатались пространные репортерские
отчеты о заседании согласительной комиссии
двух общин, причем особо выделялось поведе-
ние наставника студента Монтекки, поощрив-
шего его на преступление, и речь профессора
Чейза, которую называли не иначе, как исто-
рической и эпохальной. Помещались письма
возмущенных граждан, аналитические статьи
теоретиков и выступления публицистов, раз-
мышлявших над корнями этого драматического
происшествия и приходивших к выводу, что
оно ни в коей мере не связано с существую-
щими порядками, а является феноменом пато-
логического Свойства. Последнее наглядно под-
тверждала историческая справка, из которой
следовало, что похищения вообще имели устой-
чивую убывающую тенденцию, а межклановых
не было уже целое столетие.

Тропинин обратил внимание, что коммен-
тарии разных органов прессы отличались
нюансами. В центральной газете матов «Дифференциал»
упор делался на необходимость принять все меры к ро-
зыску и наказанию дерзкого преступника и его пособни-
ков, дабы другим было неповадно. Газета агров требова-
ла провести тщательное расследование, чтобы установить,
имело место насильственное похищение или доброволь-
ный побег. Но те и другие дружно поносили Сторти,
причем местный корреспондент-агр усердствовал, пожа-
луй, больше своих коллег-матов. И все сходились на том,
что связь между представителями разных кланов не долж-
на быть терпима, ибо она вопиющим образом противоре-
чит интересам профессионализма. Что касается главного
официоза — «Рацио», бывшего органом Великария и Се-
ната, то его сдержанные оценки свидетельствовали, что
Центр пока не выработал позиции.

Настоящий клановый расизм, подумал Тропинин.
У него правильный нюх, возможно, в Вероне удастся
выбраться из-под бдительного надзора сопровождающих и
разузнать, что там в действительности произошло.

В назначенное время за ним заехал Мендесона, и они
отправились в аэропорт. Тропинин с невинным видом по-
интересовался, летит ли с ним Уланфу, па что бородач
ответил отрицательно: бедняга слег с высокой температу-
рой, видимо, объелся острой химической пищи. Таким об-
разом, вчерашнее приключение не осталось в тайне. Вполне
вероятно, что за ними незримо следовали агенты секрет-
ной службы.

В дороге Мендесона описал успехи гермеситов в авиа-
ции, обнаружив технические познания на уровне квали-
фицированного инженера и erne раз подтвердив свою ре-
путацию всезнайки. Тропинин сделал ему комплимент.

— Вы живое свидетельство в пользу универсального
образования.

— О нет. Мой пример лишь подтверждает, что не су-
ществует правил без исключений. Я в известном смысле
аномалия.

— Полноте, Мендесона, разве плохо иметь широкий
кругозор?

— Для общества не то что плохо, а накладно. Ведь,
пе будучи профессионалом ни в одной сфере, я пригоден
только на роль помощника Великого математика, а сколь-
ко ему нужно помощников?

— Ну а для человека? Широта познаний дает вам не-
измеримое превосходство над своими соплеменниками.
Вы живете более полной, насыщенной жизнью,
— В какой-то мере вы правы. Но иногда я отчаянно
завидую рядовому спецу, который не способен праздно
рассуждать обо всем на свете, зато умеет хорошо делать
свою работу.

— Мне кажется,— осторожно заметил Тропинин,—
что у вас несколько преувеличивают эффективность узко-
го профессионализма. Ведь это нечто вроде перенесения
в область интеллектуального труда старинной конвейер-
ной системы. Когда рабочему поручалось без конца за-
кручивать одну и ту же гайку, он постепенно превращал-
ся в робота.

Тропинин спохватился, подумав: может быть, именно
этого сознательно добивались основатели профессиональ-
ного кланизма.

— Вероятно, я утрирую?

— Да, легат, хотя ваши ’ сомнения мне понятны. По-
зволю себе дать вам один совет: не исходите в оценке
гермеситского общества из абстрактных понятий, судите
о нас по нашим делам.

Бородач с гордостью показал на воздушный лайнер,
к трапу которого они подкатили. Насколько Тропинин
знал историю воздухоплавания, самолет напоминал зем-
ные летательные аппараты конца XXI века. Представлен-
ный ему капитан из клана техов (кстати, весь остальной
экипаж состоял из роботов) подтвердил догадку, сообщив
технические данные своего корабля: высота полета — до
30 километров, скорость — немногим больше скорости
звука, дальность — без ограничений, топливо водородное.

Когда они устроились в комфортабельном салоне,
Мендесона сообщил, что полет выполняется на личном
самолете Великого математика. Тропинин поблагодарил
за оказываемое ему внимание. Лайнер взмыл в воздух,
несколько минут можно было полюбоваться видом столи-
цы с высоты птичьего полета, а затем землю отгородила
сплошная стена облаков, похожих на клочья ваты или
снежные наносы. Поразительно, до чего Гермес подобен
Земле, как это его открыватели ухитрились отыскать во
вселенском просторе точную копию покинутой ими род-
ной планеты!

Мендесона явно обладал способностью угадывать
мысли.

— Да, Земля и Гермес как сестра и брат. Состав ат-
мосферы, рельеф, растительный и животный мир почти
ничем не отличаются. Только вот человек не успел здесь
эволюционировать. Возможно, потому что появились ко-
лонизаторы и в этом отпала нужда. Природа или бог но
любят трудиться зря.

— Да вы верующий!

— Разумеется. Но, как вы, должно быть, уже знаете,
религия у нас необычная.

— Понятия не имею.

— Как, разве Уланфу не посвятил вас?

— Я интересовался, но он заявил, что имеет на этот
счет самое общее представление и посоветовал обратить-
ся к специалистам.

— Тогда придется мне поднапрячь память. Вот и за-
нятие на время полета. Итак, наш пантеон включает де-
вять богов.

— По числу кланов?

— Правильно. Бог матов — Число, физов — Атом,
химов — Элемент, билов — Клетка, юров — Закон, фи-
лов — Идея, истов — Событие, агров — Колос, техов —
Машина.

— Так у вас многобожие?

— И да и нет. Все они, будучи вполне самостоятель-
ными божествами, в то же время представляют собой
ипостаси единого всеобщего бога — Разума.

— Любопытно. И существует обрядность?

— У каждой церкви свой обряд. Молитвы, исповеди,
венчания, похороны — все эти религиозные функции ис-
полняются с применением клановых формул.

— Ага, нечто вроде конфедерации. Что же остается
на долю Разума?

— По всей видимости, председательствовать на сове-
щаниях своих ипостасей.

— Я вижу, Мендесона, вы не слишком почтительны к
своим небожителям.

— У нас вообще нет религиозных фанатиков и изуве-
ров. Да и как иначе, если сама религия носит сугубо
рационалистический характер. Ее и назвать-то так мож-
но с большой долей условности.

— Тогда зачем она понадобилась?

— Видите ли, это инструмент клановой солидарности
и способ организованного проведения досуга. Особеннр
ценна воспитательная функция нашей религии: с церков-
ных амвонов проповедуется профессиональная этика, вос-
хваляются образцы клановой доблести и предаются осуж-
дению пороки. Это смахивает на лекции. Вам, легат,
стоит заглянуть на церковную службу, там можно усльь
шать немало интересного.
— Пожалуй. Раз есть религия — могут быть атеисты?

— Зачем, если она по природе своей атеистическая.

— Я бы сказал, научно-техническая.

— Вот именно.

— Но уж секты должны быть у вас? Там, где цер-
ковь, не обойтись без гонений на ереси.

Тропинину показалось, что Мендесона смутился.
Впрочем, он мог и ошибиться, потому что бородач ска-
зал с непринужденным смехом:

— Мы все в определенном смысле еретики;

— Кто же исполняет роль священников?

— Обычно они избираются местной общиной из наи-
более чтимых специалистов. Никакой особой подготовки
ведь не требуется. Словом, гермеситская церковь — это
своеобразный хранитель кланово-профессиональной куль-
туры. Она превосходно заменяет нам искусство.

— Позвольте вам не поверить, Мендесона. Тут у вас
какой-то необъяснимый пробел. Еще первобытный чело-
век, рисуя на стенах пещер фигурки животных, стремил-
ся к художественному самовыражению.

— Вы пас обижаете, мы давно вышли из состояния
первобытности.

— Это несомненно. Но вы не можете не знать, какое
замечательное развитие получили на Земле все виды ис-
кусства и как много оно значит для человека.

— Я далек от мысли критиковать ваши порядки. Упа-
си бог!

— Какой из них?

— Побожусь самим Разумом. Но согласитесь, что
имеют право на существование и другие решения. По-
верьте, гермеситы не испытывают никакой нужды воз-
буждать свою нервную систему звуками фуг и симфоний
или театральными страстями. Вся эта ерунда лишь отвле-
кает от развития производительной, творческой силы че-
ловека, ее в какой-то степени можно уподобить наркоти-
кам. Что же касается развлечений, то нам в избытке до-
ставляет их спорт. Вам не приходилось наблюдать игру
в мотокегли? Матчи часто передаются по телевидению.
Это захватывающее зрелище. Вообразите площадку вели-
чиной с футбольное поле...

Тропинин рассеянно слушал описание игры. Мендесо-
на, обычно сдержанный, размахивая руками, рассказы-
вал, как ломают друг другу ребра двадцать отборных
атлетов, и с энтузиазмом сообщил, что в первой лиге
гермеситского чемпионата уверенно лидирует «его» ко-
манда. Он определенно относился к числу неистовых
болельщиков. Симфония — наркотик, с ехидством поду-
мал Тропинин, а мотокегли, оказывается, нет. С другой
стороны, как раз в этой своей страсти Мендесона впервые
раскрыл нормальную человеческую натуру, неразличи-
мую под маской опытного дипломата.

Бородач, сев на любимого конька, готов был развивать
эту тему бесконечно. К счастью, его прервал стюард,
подавший обед. Покончив с едой, Тропинин решил вос-
пользоваться оставшимся часом полета, чтобы выяснить
еще один волновавший его вопрос.

— Скажите, друг мой, почему газеты подняли такой
трезвон вокруг этой истории с похищением девицы, пом-
нится, ее фамилия Капулетти?

—Ах, это,— отозвался без охоты бородач.— Что вам
сказать, наверное, и на Земле такие случаи воспринима-
ются как сенсация.	•

— Однако у нас никто не стал бы осуждать юношу
агронома и девушку математика за то, что они полюбили
ДРУГ друга.

— Скорей всего это просто насильник. Но если даже
предположить невероятное — что между мужчиной и
женщиной разных кланов, у которых нет ничего общего
и все отличное: вкусы, культура, жизненный уклад, образ
мыслей... Так вот, если предположить, что между ними
вспыхнула любовь, то это любовь обреченных. Вернее, об-
реченная любовь. Сами-то они вполне могут выжить, но
их чувство раньше или позже умрет.

— Будет убито враждебностью окружающих — это вы
имеете в виду?

— И это, конечно, тоже. Лично я, как вы изволили,
видимо, заметить, не отношусь к числу нетерпимых и не
одобряю крайностей кланового патриотизма. У нас, прав-
да. нет охоты на ведьм, костров для инакомыслящих и
пыток в камерах инквизиции, но ревностных хранителей
профессиональной чести более чем достаточно. Как бы,
однако, они ни бесновались, это можно пережить. Чего
нельзя, так это внутреннего отчуждения. Подумайте са-
ми. легат, как долго способно сохраниться чувство между
людьми, общающимися только с помощью автоперевода?

— На Земле в прошлом браки разноязычных людей
были обычным делом.

— Да, но при этом супруги быстро осваивали язык
друг друга. У нас такое практически невозможно.

— Разве агр не может изучить язык матов?
— Нет. Профессионализм достиг такой глубины, что
требует от человека всей его жизни. Сызмальства, уже с
родительскими генами, он получает основы информации,
профилирующей все его сознание. Разумеется, в зрелом
возрасте агр в состоянии овладеть азами чужого языка,
но не более. Его новое мышление поневоле останется
жалким и примитивным.

— Признаться, этого я не могу уразуметь.

— Вероятно, потому, что вы судите о гермеситских
языках по аналогии с земными. Между тем здесь сущест-
вует принципиальная, качественная разница. У вас
различаются звуковые символы общепринятых понятий,
у нас же сами эти понятия.

— Позвольте, но ведь общих понятий не может не
быть.

— Применительно к предметам вещного мира, ощу-
щаемым и осязаемым,— да. Допустим, стул — место для
сидения, карандаш — инструмент для письма, водомо-
биль — средство передвижения. Совсем иначе обстоит
дело, когда речь идет о явлениях абстрактного порядка,
особенно из сферы человеческих побуждений...

— Та же любовь...

— Та же любовь. У гермеситов нет ее общего поня-
тия как чувственного влечения мужчины и женщины.
В языке каждого клана оно настолько, если можно так
выразиться, профессионализировалось, что уместно гово-
рить лишь о некой аналогии. Ап и выполняет такую
функцию, указывая, какие именно элементы профессио-
нальной культуры более или менее соответствуют пере-
даваемому тексту. Впрочем, судите сами: у матов поня-
тию любви отвечает уравнение, у химов — реакция,
у истов — аналогия, у агров — посев. При переводе, ска-
жем, с русского языка любовь по-английски будет love,
по-французски amour, по-немецки liebe. В основе одно по-
нятие. На Гермесе же в результате длительной эволюции
оно утеряно, разные кланы обозначают все, что с ним
связано, не различными словесными символами, а спе-
цифическими образами своей профессиональной деятель-
ности.

— Это относится и к действиям? Например, как пе-
редать фразу: «Иван и Марья полюбили друг друга»?

— Ну, очевидно, у матов она будет звучать «уравня-
лись», у агров — «посеяли», у химов — «реагируют»,
у истов — «аналогичны». Как видите, даже общего глаго-
ла «почувствовали» здесь нет и в помине. В каждом слу-
чае профессиональный образ предопределяет характер со-
вершенного действия.

Тропинин откинулся на спинку кресла. Все это про-
сто не умещалось в голове. Требовался дотошный лингви-
стический анализ, чтобы понять природу гермеситской
речи.

— Кто же у вас занимается переводами, Мендесона?
Ведь программирование того же автопереводчика требу-
ет досконального знания профессиональных языков.

— Вы правы. У нас есть специальный подклан линг-
вистов, или лингов, в составе клана матов.

— Матов?

— А почему вас это удивляет? Ведь язык — это на-
бор символов, и именно математике сподручно найти им
адекватное выражение. Методика здесь достаточно слож-
ная: каждое профессиональное попятие должно получить
свой числовой коэффициент, а затем с помощью системы
уравнений ему подыскиваются сходные понятия в других
клановых культурах. Я, однако, не слишком силен в этой
материи. Видите, как плохо быть дилетантом.

Лайнер пошел на посадку. В аэропорту их встретило
местное начальство во главе с Главным математиком Ве-
роны. После пышных приветствий и вручения высокому
земному гостю символических ключей от города он из-
винился и отозвал Мендесону в сторонку. Спустя ми-
нуту бородач подошел к Тропинину с явно озабоченным
видом.

— Крайне сожалею, легат, но срочно потребовалось
мое присутствие в столице, и я вынужден вас покинуть.
Не сомневаюсь, что власти Вероны окажут вам самое сер-
дечное гостеприимство.

Веронцы рассыпались в заверениях.

— Мне будет недоставать вас, дорогой друг,— лице-
мерно сказал Тропинин, довольный таким оборотом де-
ла.— Но служба есть служба.

Ему предоставили люкс в лучшей гостинице Вероны
под знаком «7X7». После осмотра города и торжествен-
ного обеда в мэрии гостю дали возможность отдохнуть.
Он прилег на диван, полистал альбомы с видами местных
достопримечательностей и задремал. Последней мыслью,
промелькнувшей в мозгу, было: как на разных гермесит-
ских языках передается понятие сна? Должно быть, у ма-
тов — бесконечность, у химов — растворение, у физов —
очарованность, у истов — мир или нет, перемирие. А у аг-
ров?..
Его разбудил робкий стук. Тропинин протер глаза,
отворил дверь и впустил в комнату толстого мужчину с
мясистыми губами и живыми черными глазками.

— Извините за непрошеный визит, но крайняя необ-
ходимость принудила меня просить вас о помощи.

Тропинин насторожился: только этого ему не хватало.

— Вы, должно быть, ошиблись, я нездешний и, право,
не уверен, что могу быть чем-нибудь вам полезен.

— Я знаю, легат, вы с Земли. Именно к вам я и хо-
тел обратиться. Моя фамилия Сторти.

— Уж не тот ли наставник, который поощрил Рома
Монтекки на преступное похищение?

— Тот самый. Я вижу, вам уже все известно.

— Еще бы!

— Вы верите тому, что пишут газеты?

— У меня нет оснований не верить.

— Позвольте присесть?

— Милости прошу.

— Не возражаете, если я возьму из холодильника
банку ячменки? Горло пересохло.

Тропинин с любопытством наблюдал, как бесцеремон-
ный посетитель полез в холодильник, достал оттуда не-
сколько банок местного пива, открыл одну, выпил залпом,
опорожнил наполовину вторую и только после этого плюх-
нулся в застонавшее кресло.

— Итак, легат, все, что там о нас насочиняли,—
враки.

— И похищения не было?

— Не было. Был побег двух влюбленных, которых
родители собрались насильно разлучить.— И он рассказал
историю Рома и Улы.

— Ром Монтекки и Ула Капулетти. Какое странное
сочетание,— сказал Тропинин.

— Да, инспектор, агр и мата, кто мог подумать!

— Я не об этом. Значит, сейчас они в безопасности?

— Ненадолго. Не сомневаюсь, что эти сукины сыны
скоро обнаружат их домишко, и тогда — страшно поду-
мать.

— Так чего же вы от меня хотите?

— Вы могли бы попросить Великого математика,
чтобы их оставили в покое. Стоит ему сказать словечко...

— Поймите, Сторти, я не имею права вмешиваться
во внутренние дела Гермеса. Не говоря уж о том, что не
поздоровится мне лично, это может повести к осложне-
ниям космического масштаба. Сами понимаете...
— Понимаю,— сказал наставник с горечью.— Хотя я
ни черта пе смыслю в математике, отличить одну пару от
нескольких миллиардов способен даже такой кретин.

— Зря вы иронизируете.

— Иронизирую? С чего вы взяли?

Физиономия Сторти излучала простодушие. Тропинин
так и пе решил, что на уме у толстяка. У самого у него
на душе остался неприятный осадок. Вполне возможно,
что он перестраховывается: руководство Гермеса придает
слишком большое значение его миссии, чтобы отказать в
пустяковой просьбе. А если она не столь уж пустяковая,
если эта любовная история в самом деле затрагивает бо-
левые точки гермеситского общества? Тогда ему вынуж-
дены будут отказать, могут даже объявить персоной пои
grata, постаравшись одновременно дискредитировать пе-
ред Землей. Сходные ситуации уже возникали в его прак-
тике, и Тропинин знал, с какой болезненной щепетиль-
ностью там реагируют на каждый действительный или
мнимый промах своих дипломатов. Нет, все правильно,
нельзя поступить иначе, хотя судьба молодой пары его
по-настоящему волнует. К тому же он уже однажды ввя-
зался в здешние свары.

Сторти потягивал ячменку и деликатно молчал,
словно догадывался, что землянин еще раз взвешивает
возможность заступиться за Рома и Улу, и оставлял реше-
ние на его совести. Потеряв надежду, он встал.

— Еще раз извините, легат, за вторжение и разреши-
те откланяться.

— Л почему бы вам не обратиться с жалобой в Се-
нат? Ведь, насколько мне известно, кланы у вас равны
и не существует формальных запретов на подобный брак.

— Благодарю за совет. Признаюсь, такой логичный
ход не пришел мне в голову. Я им непременно восполь-
зуюсь.

Тропинин почувствовал, что краснеет, и поторопился
как-то загладить свою неловкость.

— Ну а лично вам, синьор Сторти, ничто не угрожа-
ет? По тому, с какой страстью па вас набросилась печать...

— Плевать я хотел на этих борзописцев!

— Не опасаетесь, что против вас может быть воз-
буждено уголовное дело?

— Я пе совершил ничего противозаконного.

В дверь громко постучали. Не ожидая позволения,
в номер вошел коренастый мужчина в сопровождении
целого отряда полицейских роботов.
— Я префект Вероны. Прошу прощения, синьор ле-
гат, что по нерадивости охранника к вам проник посто-
ронний. Виновный понесет должное наказание.

— У меня нет никаких претензий.

— Благодарю за снисходительность, но долг службы
обязывает.

— Что ж, мне пора,— сказал Сторти.

— К сожалению,— обратился к нему префект,—
я вынужден просить вас пойти с нами.

— Что такое?

— Вы арестованы за нарушение общественного по-
рядка. Вот ордер.

— Но позвольте, задерживать человека только за то,
что он побывал у меня в гостях, по меньшей мере бес-
тактно,— возмутился Тропинин.

— Вы меня неверно поняли. Ордер на арест этого че-
ловека выдан прокурором провинции Кампанья по обви-
нению в организации похищения синьориты Капулетти.
Мы разыскиваем его уже несколько дней, и я крайне
сожалею, что нам приходится брать преступника под
стражу при таких обстоятельствах.

Он мигнул своим роботам, и те моментально защелк-
нули на запястьях Сторти наручники.

— Как видно, я недооценил нашей юстиции,— сказал
наставник со смехом.

— Однако, префект, вы можете, видимо, отпустить
моего гостя под залог? Я готов уплатить требуемую
сумму.

Тропинин полез за бумажником.

— Я бы не рекомендовал вам вмешиваться в это дело.

— Префект прав. Оставьте при себе ваши деньги, ле-
гат. Кстати, вряд ли их хватило бы — размер залогов у
нас ой-ей-ей! Один мой приятель в Мантуе попал в ана-
логичную ситуацию, и ему пришлось выложить, если па-
мять мне не изменяет, десять тысяч семьсот пятьдесят
две сестерции. Я предпочитаю посидеть. Надеюсь, не
слишком долго.

— Дружки у вас, видно, из того же теста,— съехид-
ничал префект.

— А как же, с кем поведешься, от того и наберешься.

— Ладно, пошли. Мое почтение, легат, желаю вам
приятного пребывания в нашем славном городишке.

Когда они были уже у порога, Тропинин спросил:

— Постойте, я хотел бы задать один вопрос синьору
Сторти. Скажите, ваше имя не Лоренцо?
— Нет, почему вы так решили? — удивился толстяк.

— Неважно,—улыбнулся Тропинин.—Уверен, что не-
доразумение быстро уладится.

Сторти пожал плечами и, ведомый своими стражами,
отправился в веронскую тюрьму.

2

Синьора Монтекки занималась рукоделием, сидя у из-
головья кровати, па которой лежал ее муж. Несколько ча-
сов назад его отпустили их клиники, наказав соблюдать
полный покой. Всего одна неделя, а вся их жизнь пошла
вверх тормашками. Нет с ними сыновей: один где-то в
Свинцовых горах, другой — в бегах. Неизвестно, куда за-
пропастился и Сторти, не у кого узнать, что с Ромом и
Улой. Выходить на улицу небезопасно, можно нарвать-
ся на какого-нибудь кланового патриота, причем не зна-
ешь, кого следует остерегаться больше — своих или чу-
жих. То и дело звонят с угрозами — пришлось выключить
телефон. Давеча их робот пошел, как обычно, закупить
съестного — какие-то молодчики выбили ему глаз и смя-
ли ребра, бедняга еле приполз домой. Опа вздохнула.

— Анна,— прошептал больной, поглаживая ее ру-
ку.—Я очень виноват перед тобой и мальчиками.

— Лежи спокойно, дорогой, тебе нельзя волноваться.

— Во всем моя вина. Я уделял слишком мало внима-
ния сыновьям, не смог привить Рому преданности своей
профессии. Люби он ее по-настоящему, ничего такого не
могло бы случиться.

Нет, болезнь не изменила образа его мыслей. Он по-
прежнему стоит на своем: осуждает Рома и прощает
Геля. Опа промолчала.

— Скажи, Анна, кто-нибудь из управы справлялся
обо мне?

— Да,— солгала она,— они желают тебе скорей вы-
здороветь.

— Значит, меня все-таки не забыли. Признаюсь тебе,
я боялся, что после всей этой истории никто не захочет
со мной знаться. Я был несправедлив к товарищам, с ко-
торыми бок о бок проработал двадцать лет. Двадцать
ведь?

— Да, дорогой, ровно двадцать,— сказала она, с го-
речью подумав, что даже сейчас у него в голове одна
работа.

— А Сторти не появлялся?
— Нет.

— Если объявится, не пускай его на порог. Развра-
титель!

— Забудь о нем, побереги свое сердце.

— Ты права, мне нельзя нервничать.

— Вот и постарайся заснуть. Закрой глаза и считай
до ста.

Убедившись, что муж опять впал в дремоту, она по-
тихоньку высвободила руку и пошла на кухню справить-
ся, что будет у них на обед. Скособоченный робот, крях-
тя и стеная, стоически стоял у плиты, пытаясь соорудить
нечто путное из остатков провизии.

Прозвучал звонок. Анна подошла к двери и спросила:
— Кто там?

В ответ раздался знакомый голос:

— Это мы, синьора Монтекки.

— Метью, Бен!

Анна искренне обрадовалась друзьям Рома.

— Мы знаем, что вашему Робби досталось, и решили
пополнить ваши запасы.

Они втащили в дом огромную корзину, набитую
спедыо. Синьора Монтекки была до крайности растро-
гана.

— Ром не подавал о себе весточки? —спросил Бен.

Ее глаза наполнились слезами.

— Не тревожьтесь, синьора Анна. У него должно
быть все в порядке.

— Хотел бы я быть на его месте,— бодро заметил
Метью.— Катается себе со своей подружкой на наших
лошадках.

— Я вам так благодарна, вы настоящие друзья!

— Пустяки. Я сам подумываю подыскать себе кра-
сотку мату.

— Упаси вас бог!

— О, вы, оказывается, тоже клановая патриотка!

— Нет, Мет, просто у меня предчувствие, что этот
роман кончится для Рома плохо. Женитесь лучше на
своей.

С улицы послышался шум. Синьора Монтекки посла-
ла робота посмотреть в чем дело. Через минуту он вер-
нулся, держась за грудь.

— Они закидали меня камнями и требуют, чтобы вы
вышли сами, хозяйка.

— Кто они?

— Целая толпа. Шестьдесят четыре человека.
Только робот был способен мгновенно подсчитать
число людей в беснующейся толпе. Анна вышла на крыль-
цо. Метью и Бен стали с ней рядом.

— Что вам нужно? — спросила она спокойно.

Вперед вышел Голем.

— Скажите нам, где ваш ублюдок, и мы оставим вас
в покое.

— Вы что, решили воевать с женщинами?

— Говорите, синьора, не то мы разнесем ваш дом,—
сказал верзила с угрозой.

— Мой муж тяжело болен. Вы не посмеете, я вызову
полицию!

— Кончай с ней цацкаться, Голем! — раздался вы-
крик.

Кто-то кинул камень, и Бен схватился за голову.

— Погоди, Голем,— сказал Метью,— я тебе должен
кое-что сообщить.

— Нечего! — заорали в толпе.

— Это очень важно для тебя,— настаивал Метью.

— Говори.

Метью прошептал что-то ему на ухо. Голем схватил
его за грудь и прокричал:

— Не может быть! Если это выдумка, я убью тебя!

— Клянусь Колосом! — побожился Мет.

Голем поднял руку и обратился к своим соратникам:

— Пошли отсюда, у нас есть дело поважнее.

Вперед выскочил вертлявый, худой парень.

— Опи тебя купили, Голем!

«Внук Вальдеса»,— тихо сказал Бен.

— Что ты сказал, повтори!

— Тебя купили, Голем, тебя купили! — истерично
визжал юный Вальдес.

Голем обхватил его своими ручищами, поднял над го-
ловой и швырнул на землю. В толпе послышался ропот,
но никто не посмел сцепиться с могучим вожаком.
Утвердив свой авторитет, тот сказал:

— Я вам все объясню. Тибор захватил Розалинду и
прячет ее у себя.

Шквал возмущения.

— Неужели мы отдадим нашу агрянку па поругание
паршивому мату?

Грозные выклики.

— За мной, к дому Капулетти!

Они повернулись и побежали.
— Ну вот, осада с вашего дома, синьора Анна, сня-
та,— сказал Метью.

— Как тебе это удалось, Мет?

— Военная хитрость.

Они собирались уже идти в дом, чтобы обсудить по-
ложение, когда увидели, что Голем возвращается.

— Ты пойдешь с нами, Мет,— сказал он, отды-
шавшись.

— С какой стати?

— А с такой, что, если ее там нет, тебе не поздоро-
вится.

— Это тебе Вальдес подсказал

— Я и сам соображаю.

Без лишних слов он схватил Мета за шиворот и по-
волок за собой. Бен уцепил великана за ногу, но Голем
стряхнул его с себя, словно слон муху.

— Будь за меня спокоен, Бен,— крикнул Метью,—
помоги синьоре Монтекки!

— Я боюсь за Метью,— сказала Анна.— Надо срочно
известить полицию.

— Вы не знаете Мета, синьора, он перехитрит всю
эту братию.

— Но они совсем озверели. Господи, что же это де-
лается! Мальчишки, такие же, как вы с Ромом, превра-
щаются в погромщиков.

Метью не обманул Голема: неизвестно, как он об этом
пронюхал, но красотка Розалинда была действительно в
доме Капулетти.

После мантуанской экспедиции, где Тибор положил
глаз на агрянку, он решил во что бы то ни стало поко-
рить привлекательную и дерзкую девушку. Молодой
Капулетти отдавал себе отчет, что им движет не столько
страсть, сколько желание обуздать этот сильный харак-
тер, подчинить своей воле, возместить то унижение, ко-
торое он испытал у дома Ферфакса, потерпев на ее гла-
зах постыдное поражение. И еще это был для него спо-
соб по-своему расплатиться с проклятыми аграми за
сестру.

В свои двадцать лет Тибор был опытным обольстите-
лем, но в данном случае он не представлял, как подсту-
питься к делу. Зная о фанатической приверженности
Розалинды своему клану, бесполезно было пытаться уха-
живать за ней; да и в той взрывной атмосфере, какая
царила теперь в Вероне, еще один межклановын флпрг
был просто небезопасен. Не мог он соблазнить ее и обс-
щанием жениться: во-первых, сомнительно, чтобы сама
Розалинда клюнула на такую приманку, а во-вторых,
у Тибора был своеобразный кодекс чести — он никогда
не давал обещаний, которые не собирался выполнить.
Оставалось одно: обманом заманить агру к себе домой,
там видно будет. У Тибора мелькнула мысль, что Ро-
залинда из бедной семьи и блеск дворца Капулетти за-
мутит ей зрение. Она хитра и расчетлива, если не удастся
взять ее силой, можно попытаться купить ее.

Рассудив таким образом, он стал размышлять дальше.
Единственный способ заманить агрянку в свой дом — это
сыграть на все том же клановом патриотизме. Она при-
няла деятельное участие в охоте на Рома и Улу, раздо-
садована тем, что их обвели вокруг пальца, и, следователь-
но, будет рада шансу взять реванш. Тибор поспешил к
телекому, но передумал: нельзя приглашать ее заранее,
с зли Розалинда вдруг вздумает посоветоваться с матерью,
гея затея может лопнуть. Он прикинул, что до оконча-
ния лекций остается час, и решил, не теряя времени,
подготовиться к приему гостьи. Обстоятельства ему благо-
приятствовали: мать, вконец рассорившись с отцом, пере-
ехала на время к своим родителям. Она, безусловно, вер-
нется, не такая дура, чтобы кидать богатство коту под
Х1зост, но несколько дней будет выдерживать характер,
ждать, пока ее станут умолять. Старший Капулетти, уд-
рученный свалившимися на семью невзгодами, совсем
пал духом и нашел привычный для себя выход: заперев
в кабинете и колдует над цифрами. Тибор дал отгул болт-
ливой экономке и велел роботу накрыть у себя в комнате
ужин на четверых, притом сервировать стол фамильным
серебром. Он похвалил себя за дьявольскую предусмотри-
тельность, тщательно оделся, с удовольствием огляделся
в зеркале и отправился в Университет.

Выйдя из аудитории, где не столько изучали агроно-
мию, сколько сплетничали о сногсшибательных событиях,
взбудораживших город, Розалинда пошла домой. Каждый
раз она с отвращением думала об убогой, обшарпанной
квартирке, где ютились они с матерью после смерти отца,
и утешалась только тем, что недолго останется в этой
дыре. Розалинда верила в свою счастливую звезду. В от-
личие от многих своих подружек она не рассчитывала на
выгодное замужество. Нет, она сама сделает блестящую
карьеру.

Неожиданно дорогу ей преградил Тибор.
— А, синьор предводитель,— сказала она, не уди-
вившись.

— Он самый.— Тибор решил сохранить обычную
свою грубоватую манеру, чтобы не вызвать у нее подо-
зрений.— У меня к тебе дело.

— Если хочешь меня соблазнить, чтобы отплатить
аграм за сестру,— можешь не стараться.

— Много о себе понимаешь,— сказал Тибор, несколь-
ко смущенный тем, что его замысел оказался с ходу раз-
гаданным.

— Скажешь, нет? Думаешь, я не заметила, какие ты
мне строил глазки?

— Ты себя переоцениваешь, Розалинда,— возразил
Тибор.— Такие самоуверенные девицы не в моем вкусе.

— Ах, так,— оскорбилась агрянка,— тогда прова-
ливай.

Тибор почувствовал, что нащупал нужный тон. Теперь
надо поиграть с ней, как кошка с мышкой.

— Не отрицаю,—сказал он, нагло разглядывая ее
формы,— я бы не прочь переспать с тобой.

— Не дождешься,— сказала Розалинда уже более
миролюбиво.

— Уверен, что мы с тобой поладим, у нас схожие
характеры.

— Ладно, говори, чего тебе от меня надо.

— Видишь ли, в прошлый раз у нас не получилось...

— И ты хочешь повторить попытку?

Тибор кивнул.

— У меня есть одна идея, надо обсудить. Предлагаю
собраться: ты, Голем и я с Пером.

- Где?

— В моем доме. Родителей сейчас нет, и нам не по-
мешают.

— А Голем точно будет?

— Обещал.

— Когда?

— Сейчас.

Розалинда заколебалась, но не смогла одолеть иску-
шения побывать во дворце Капулетти, о котором в горо-
де рассказывали легенды. Можно ли было упустить такой
шанс? Она тряхнула головой и со своей обычной реши-
тельностью сказала:

— Веди.

Тибор постарался не выдать своего ликования. По до-
роге им не встретилось знакомых. Уже в вестибюле Ро-
зал ин да не смогла сдержать возгласа восхищения при
виде мраморной лестницы с бронзовыми перилами, укра-
шенными затейливой резьбой.

— Хочешь осмотреть дом? — спросил Тибор.

Розалинда кивнула, и он провел ее по залам, сочтя,
что все идет как по маслу. Затем они прошли в его ком-
нату. В канделябрах, развешанных по стенам, горели све-
чи, их теплый свет золотил столовое серебро, играл бли-
ками на хрустальных бокалах.

— Где же остальные? — спросила Розалинда.

— Сейчас подтянутся. Выпьем по бокалу?

Она не могла отказать себе в таком удовольствии.

— Знаешь, Линда, я ведь тебя обманул: ты мне нра-
вишься.

— Я знала, что этим кончится,— сказала она с пре-
зрительной миной, но Тибор почувствовал, что его при-
знание ей польстило.

— Мне даже кажется, что я в тебя влюблен.

— Поторопись объясниться, пока не явился Голем.
Он разругался со своей дылдой и решил приударить за
мной.

— Неужели ты можешь воспринимать эту дубину
всерьез?

— Почему бы и нет? Из него получится неплохой
муж, а ума у меня хватит на двоих.

— Такая девушка, как ты, достойна лучшей партии.

— Уж не собираешься ли ты предложить мне руку и
сердце?

Тибор смутился, положительно, с этой острой на язык
агрянкой нелегко иметь дело. Плюнуть на все, что ли,
да выпроводить ее? Но его самолюбие не могло смирить-
ся с таким фиаско. К тому же обидно было отступаться
от столь успешно начатого предприятия. Тибор решил
схитрить.

— А как бы ты отнеслась к такому предложению?

— Сделай — узнаешь.— Опять она оставила его в
дураках.

— Скажи честно: я тебе нравлюсь хоть немного?

Розалинда пожала плечами.

— Какое это имеет значение? Ты мат, я агра. Между
нами ничего не может быть.

— А моя сестра и этот Монтекки? — возразил он.
удивляясь сам себе.

Она не замедлила воспользоваться его оплошностью.

— Тогда какого рожна ты их преследуешь?
— Ты права, Линда, у тебя железная логика.

— Не заговаривай мне зубы. Хочешь знать мое мне-
ние, так я не вижу ничего страшного, если б Ула и Ром
погуляли втихомолку в свое удовольствие, а не доводи-
ли до публичного скандала. На кой ему понадобилась
ваша математика? Нельзя же до такой степени раство-
ряться в своем партнере!

— Обещаю, что никогда не стану заниматься вашей
агрономией.

— А знаешь,— сказала Розалинда,— если б ты та-
ким образом доказал мне серьезность своих намерений,
я, может быть, и подумала бы...

— Ничего не понимаю,— вздохнул окончательно за-
путанный Тибор.

— Чего тут понимать! Ты привык крутить мозги ду-
рочкам, но со мной такой номер не пройдет.

— Линда,— сказал Тибор,— мне ужасно хочется,
чтобы ты оставила свой ехидный тон и говорила со
мной по-человечески.

— Это зависит от тебя.

— Выпьем еще?

— Хочешь споить меня?

— Ну, не пей, я сам.

Он наполнил бокал и, вконец раздосадованный, одним
махом выпил его до дна.

— Не расстраивайся, Тибор. Я ведь с самого начала
поняла твою игру.

— Представь себе, я больше не играю, а начинаю
всерьез в тебя влюбляться.

Вино ударило ему в голову, и сейчас он был предель-
но искренен.

Розалинда почувствовала перемену. Ее мужской ум
спасовал перед женским сердцем, и она погладила его
руку. Тибор принял жест милосердия за сигнал сдачи и
схватил ее в объятия.

— Не надо, Тибор,— сказала агрянка, отталкивая
его,— опомнись, мы не должны повторять их ошибки.

Неожиданно дверь отворилась, и в комнату вошел Ка-
пулетти-старший.

— Извини, я не предполагал, что ты не один.

Он повернулся, собираясь удалиться, но Розалинда
остановила его.

— Вы нам не помешаете, синьор, у нас сугубо дело-
вой разговор.
Капулетти взглянул на раскрасневшегося сына, нару-
шенную прическу его гостьи и улыбнулся.

— Я хотел посоветоваться с тобой, Тибор, но это
терпит.

Тибор, успевший оправиться от смущения, начал объ-
ясняться, но остановился, заслышав снаружи какие-то
голоса. Положительно, им сегодня не дадут покоя. Он
решил проверить, в чем дело, и в самых дверях столк-
нулся с Големом. Вместе с ним в комнату ворвались еще
несколько парней.

— Что это значит? — воскликнул Капулетти-стар-
ший.— Кто вы, что вам надо в моем доме?

Тибор моментально нашелся.

— Наконец, Голем, а мы тебя совсем заждались! Это
мои друзья, отец.

— Раз так,— сказал Капулетти,— не стану вам
мешать.

Он вышел, с огорчением подумав, что его сын дока-
тился до такого общества.

Голем все еще стоял на пороге, переводя подозри-
тельный взгляд с Розалинды на Тибора.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он наконец.

— Ждем тебя, как видишь,— ответила она спокойно.

— Разве тебе не передали, Голем, чтоб ты заглянул
ко мне? Есть идея, надо обсудить.

— Мне никто ничего не говорил.

— Значит, тебя просто не застали дома.

— Он приставал к тебе? — спросил Голем Розалинду.

— Что ты несешь, по-твоему, этим занимаются в
присутствии родителей?

— A-а,— взревел Голем,— мерзавец Метью таки на-
дул меня!

— Это он сказал, что Линда здесь? — быстро спросил
Тибор.

— Да. Погодите минуту, я сейчас ему покажу, где
раки зимуют!

— Мет давно смотался,— сказал младший Вальдес.—
Я тебя предупреждал...

— Заткнись! Ладно, он от меня не уйдет. Провали-
вайте! — приказал Голем своим подручным. Никто но
посмел возразить ему, и они остались втроем.

— Видишь, Голем,— показал рукой Тибор,— для тебя
даже накрыт прибор. И еще один для Пера, он вот-вот
подойдет.

Окончательно уверившись, что его не водят за нос,
Голем уселся и опорожнил налитый ему бокал. Он вы-
глядел даже слегка пристыженным.

Тибор и Розалинда переглянулись, чуть улыбнувшись.
Придя на выручку, она его окончательно покорила. Эта
агрянка — чистое золото.

— Выкладывай свою идею,— сказал Голем.

Тибор растерянно посмотрел на Розалинду. И снова
она пришла к нему на помощь.

— Понимаешь, Голем,— начала она вкрадчиво,—
в прошлый раз мы действовали на свой страх и риск,
и полиция сорвала нам все предприятие. А почему?
Разве мы какие-нибудь бандиты, домогаемся чего-то для
себя лично? Нет, мы всего лишь сознательные граждане,
решившие встать на защиту святой профессиональной
чести.

Голем, забивший рот закусками, одобрительно за-
кивал.

— Значит, надо добиться, чтобы пас принимали не за
нарушителей законов, и за их ревностных блюстителей.
Что для этого нужно?

— Что? — спросил Голем, проглотив очередной кусок
ветчины.

Тибор признался себе, что и ему ответ неизвестен.

— Для этого нужна организация, которая открыто
объявила бы о своих целях и получила поддержку вла-
стей. Тогда никто не сможет обвинять нас в самоуправ-
стве. В этом и состоит идея Тибора.

Голем взглянул па молодого Капулетти, и тот, начи-
ная забавляться ситуацией, подтвердил:

— Именно в этом.

— А ты, оказывается, не дурак,— сказал Голем ува-
жительно.

— Нет, я не дурак,— согласился Тибор.

— А что нужно для организации? — продолжала раз-
вивать свою мысль Розалинда.

— Членские билеты,— мигом сообразил Голем,—
Я, к примеру, состою в обществе охотников...

— Правильно. А еще?

- Что?

— Нужен вождь.

— Я знаю, кто больше всего подходит на такую
роль,— подхватил Тибор.— Профессор Чейз. Хоть он и
выскочка, зато отменный оратор. Ты сам, Голем, ему
аплодировал.

— Верно,— признал Голем.— Но с какой стати мне
ставить над собой мата? Ты эти штучки брось. Вы толь-
ко и глядите, как всех под себя подмять.

— Голем прав,— вмешалась Розалинда.— Так можно
только дискредитировать твою идею, Тибор.

— Вождем должен быть агр,— изрек Голем тоном,
не допускающим возражений.

— Интересно, кого ты предлагаешь,— спросил Тибор
с ехидством,— уж не себя ли?

— Он предлагает меня,— заявила Розалинда.

— Что?! — Тибор и Голем закатились в хохоте.

— Нечего зубы скалить,— хладнокровно сказала Ро-
залинда.— Во-первых, как вы изволили, должно быть,
заметить, у меня голова варит не хуже ваших. А во-
вторых, за мной пойдут не только мужчины, но и женщи-
ны. Наши ряды удвоятся.

Голема проняли эти аргументы.

— Она дело говорит.

— Если вы меня поддержите,— посулила Розалин-
да,— я буду во всем с вами советоваться. Мы начнем с
того, что заключим соглашение с Чейзом и используем
авторитет, нажитый им после выступления в согласи-
тельной комиссии. Потом соберем митинг и пригласим
газетчиков, чтобы они устроили нам рекламу.

Интерес Тибора к Линде поостыл. Нет, эта девица не
создана для любви, у нее государственный ум.

— Почему бы и нет? — сказал он.

3

После того как сбиры увели Сторти, Тропинин начал
размышлять, следует ли ему что-нибудь предпринять,
чтобы выручить симпатичного наставника. Впрочем, что
он мог? Заступничество перед местными властями было
бы расценено как то самое вмешательство во внутренние
дела, которого посол стремился всеми силами избежать.
Вдобавок ему наверняка скажут, что Сторти арестован
по приказу прокурора и судьба его будет решаться в
строгом соответствии с гермеситскими законами. На том
все и кончится. Человеку не поможешь, а себя подста-
вишь.

Есть ли другой способ? Тропинину показалось, что в
последний момент толстяк подал какой-то сигнал. Говоря
о своем злополучном маптуанском приятеле, он вырази-
тельно посмотрел ему в глаза. Чего может хотеть чело-
век, которого сажают в тюрьму? В первую очередь изве-


стить своих друзей. Это очевидно. Столь же ясно, что их
следует искать в Мантуе. Какой-то особый смысл вложен
в названную Сторти сумму залога — 10 752. Но какой?
Не мог же он рассчитывать, что землянин станет наво-
дить справки, кому за последнее время пришлось вносить
подобный залог, и таким путем разыщет нужное лицо.
Слишком сложная версия, ее надо исключить. Постой, по-
стой, а если это обыкновенный помер телефона?

Звонить из люкса было неразумно. Оставалось полча-
са до официального ужина в его честь, и никто ничего
не заподозрит, если мэр найдет гостя у входа в отель.
Тропинин быстро оделся, вышел на улицу, отыскал ав-
томат и набрал номер. Ответил мужской голос.

— Это номер 10 752? — спросил он для страховки.

- Да.

— С кем я говорю?

— А кто вам нужен?

— Вам известен агр по имени Сторти?

— Тут какая-то ошибка,— ответили с той стороны
после секундной заминки.

— Не вешайте трубку. Вы, вероятно, опасаетесь про-
вокации...

— С чего вы взяли?

— Не беспокойтесь, я звоню по просьбе Сторти. Его
только что арестовали у меня в гостинице, обвинив в
нарушении общественного порядка.

— Кто вы?

— Землянин. Вы, может быть, читали о моем пребы-
вании на Гермесе?

После длительной паузы в трубке прозвучало:

— Разумеется. Чем вы можете доказать, что не ра-
зыгрываете меня?

— Не знаю, право, как это сделать по телефону...
А, вот,— нашелся Тропинин,— я могу назвать земные ма-
терики или привести другие геофизические данные о
своей планете.

— Это известно каждому школьнику из клана физов.
Лучше ответьте на такой вопрос: что представляет из
себя театр?

— Театр? — удивился Тропинин.— Ну, это сцена,
на которой актеры разыгрывают пьесу — драму, коме-
дию, трагедию.

— И можете назвать хотя бы одного драматурга?

— Сколько угодно: Эсхил, Мольер, Шекспир, Ибсен,
Чехов...
— Достаточно. Извините, что устроил вам экзамен,
— Ничего, я понимаю. Вы сможете ему помочь?

— Надеюсь. Как он оказался у вас?

— Пришел просить о помощи Рому и Уле.

— Я сейчас выезжаю. Смогли бы мы встретиться?
— Конечно. Заходите ко мне в отель «Семью семь».
— Это нежелательно.

— Тогда встретимся у будки автомата, откуда я с
вами говорю. Это в ста метрах от гостиницы, рядом с ма-
газином обуви.

— Хорошо, я буду через два часа.

— Боюсь, что могу опоздать. В мэрии сегодня офи-
циальный ужин...

— Ничего, я подожду. До встречи. Да, забыл сказать:
зовут меня Дезар. Среднего роста, седой, в очках, буду
курить трубку.

Во время ужина, как полагается, произносились речи
об историческом значении миссии легата и взаимной вы-
годности будущего сотрудничества между Землей и Гер-
месом, провозглашались витиеватые тосты. Попытки го-
стя навести разговор на последние события в городе ни
к чему не привели. Мэр и другие высокие чины отвеча-
ли, что газеты сильно раздули малозначительный эпизод
бытового толка и лучше поговорить о перспективе косми-
ческих связей. Однако Тропинин заметил, что его хозяе-
ва были явно чем-то озабочены и не затягивали застолья.
Это входило и в его расчеты. В назначенный час он
встретился с мантуанцем в условленном месте.

— Синьор Дезар?

— Рад познакомиться с вами, синьор легат. При-
знаюсь, для меня необыкновенно много значит эта встре-
ча. Мы можем поговорить в маленькой таверне филов не-
далеко отсюда. Там нам не помешают.

Действительно, кроме бармена-робота, никого в та-
верне не было. Они устроились в уголке и заказали кофе.

— Мне нужно о многом расспросить вас, легат,—
начал Дезар,— и в свою очередь, я могу рассказать не-
мало такого, что, видимо, должно вас заинтересовать.
Но прежде о причине нашего свидания. Я принял кое-
какие меры и надеюсь, что, пока мы с вами беседуем,
славный наставник будет извлечен из веронских за-
стенков.

— Да вы, оказывается, могущественный человек.

— О, нет,— улыбнулся Дезар,— просто у меня есть
друзья, на которых можно положиться
— В таком случае моя совесть чиста и я готов для
начала ответить на ваши вопросы.

— Расскажите мне о Земле.

Тропинин развел руками.

— Вы меня ставите в тупик. Тема столь необъятна...

— Вы правы, я некорректно поставил вопрос. Меня
интересуют в первую очередь не технические достижения,
а устройство общества и образ жизни землян. В самых
общих чертах, разумеется.

— Охотно. Итак, пройдя в первой половине XXI сто-
летия наиболее бурный отрезок своей истории, человече-
ство сумело избавиться от угрозы ядерного самоубийства.
Накопленные к тому времени горы оружия — атомного,
химического, биологического, электронного — были унич-
тожены, за исключением военных средств, необходимых
для обороны Земли от космических нашествий. Это стало
возможным благодаря повсеместному утверждению строя,
основанного на свободном труде, демократии и само-
управлении, равенстве и солидарности людей и нации.

Я не в состоянии, как вы понимаете, описать все по-
дробности исторического процесса, изобиловавшего
классовыми столкновениями, приливами и отливами ре-
волюционной волны, конфронтацией интересов различных
социальных групп, которая находила отражение в острой
идейной полемике. Скажу только, что наиболее сложной
проблемой переходной эпохи оказалось преодоление на-
ционального эгоизма, создание международного порядка,
способного соединить отдельные общества в единое земное
сообщество, сосредоточить его силы и средства на реше-
нии таких неотложных задач, как ликвидация голода, ни-
щеты, эпидемических болезней, спасение среды обитания
человека, загрязненной шлаками цивилизации, поиск
новых источников энергии, освоение богатств Мирового
океана и Космоса.

Самой трудноразрешимой из этих задач была ликвида-
ция ужасающего разрыва в уровне развития разных
стран, ставшего результатом колониального господства и
угнетения. Чтобы вы имели представление о его разме-
рах, приведу две цифры, отложившиеся в памяти. В 80-е
годы XX века годовой доход на душу населения в наибо-
лее отсталых странах был в сто раз меньше, чем в раз-
витых, а один житель США потреблял столько же, сколь-
ко пятьсот индийцев. Причем пропасть между богатыми
и бедными продолжала стремительно углубляться, в ито-
ге накапливался взрывчатый материал для международ-
ных конфликтов. Радикальному изменению этой трагиче-
ской ситуации препятствовал империализм, всеми силами
стремившийся сохранить свои привилегии. Требовалось
преобразовать не только консервативные экономические,
социальные и политические структуры, но и само чело-
веческое сознание. Люди должны были понять, что и су-
ровая необходимость выживания человеческого рода,
и собственные их правильно понятые интересы, и благо
грядущих поколений требуют, чтобы они мыслили, чув-
ствовали, действовали не как представители отдельных
наций, а как земляне.

— По аналогии, нам следует мыслить и действовать
не как представителям разных кланов, а как гермеси-
там,— сказал Дезар.

— Делайте выводы сами,— улыбнулся Тропинин,—
Во всяком случае, установление социалистического миро-
порядка означало конец предыстории человечества и на-
чало его подлинной истории. Объединение народов в
одну братскую семью не стало результатом некоего еди-
новременного акта творения, а опять-таки растянулось
на целую эпоху, в течение которой шла напряженная
борьба вокруг принципов нового устройства мира, отыс-
кивались и проходили испытание на практике его опти-
мальные формы. Первоначально процесс интернациона-
лизации охватил сферу экономики и культуры, его мощ-
ным ускорителем стала научно-техническая революция.
Совершенные средства транспорта и связи до предела
сжали земное пространство и способствовали многократ-
ному умножению обмена материальными и духовными
ценностями. Тот, кто предпочел бы общению изоляцию,
обрекал себя на отсталость, лишался доступа к мировой
сокровищнице, которую каждый народ обогащал своим
вкладом, черпая взамен передовые знания и опыт. Неза-
висимость становилась менее выгодной, чем взаимозави-
симость, а выгода, что бы там ни говорили, была и
останется одним из двигателей человеческих деяний.

Что касается политической сферы, то здесь, по понят-
ным причинам, дело продвигалось медленней. По мере
того как международная атмосфера очищалась от подо-
зрительности и недоверия, государства добровольно пере-
доверяли все большую часть своих полномочий коллек-
тивным ассоциациям. На смену Организации Объединен-
ных Наций пришла Всемирная Федерация во главе
с законодательным собранием, одна палата которого из-
биралась непосредственно населением, а другая состав-
лилась из полномочных представителей правительств.
В результате дальнейшей длительной эволюции нацио-
нальные государства отмерли, и теперь земное общест-
во — именно единое общество, а не сообщество — управ-
ляется Советом Земли, члены которого выбираются
прямым и равным голосованием всего двадцатимиллиард-
ного человечества. В его задачи входит общее планиро-
ние социально-экономического и культурного развития,
распределение ресурсов, обеспечение общественного по-
рядка и регулирование отношений с другими обитаемыми
планетами. Такие же функции в местных масштабах
имеют Советы континентов, провинций и районов. Основ-
ной же ячейкой нашего общества является самоуправляе-
мая община.

— Вы упомянули об отношениях с другими планета-
ми. Нельзя ли об этом подробнее?

— Разумеется. Вам, видимо, известно, что до сих пор
нигде не удалось обнаружить иной, отличной от нашей
формы разумной жизни. Все обитаемые миры, а их
теперь немало, заселены человеком, шагнувшим во Все-
ленную и постепенно осваивающим ее, как в древние
времена мореплаватели один за другим открывали и
осваивали земные материки. Вполне понятно, что при-
родные условия других планет накладывают свой неиз-
гладимый отпечаток на образ жизни людей, с прошест-
вием столетий в их сознании, характере технического
прогресса, социальных отношениях и общественном
устройстве появилось много своеобразного. Ваш Гер-
мес — наглядный тому пример. Однако в отличие от гер-
меситов жители подавляющего большинства земных ко-
лоний поддерживают устойчивую связь со своей праро-
диной, что позволяет говорить о существовании уже пе
земной, а вселенской цивилизации. Вот уже два века
насчитывает Союз разумных миров, в просторечии име-
нуемый Великим кольцОхМ — этот образ принадлежит со-
ветскому писателю-фантасту Ивану Ефремову. Он вы-
сказывал логичное предположение, что, распространив
свою цивилизацию за пределы родной планеты, люди
будут стремиться держаться за руки. Кольцо — символ
такого единения. Подобно тому, как на Земле победила
интернационализация, в Космосе успешно развивается
процесс, который можно назвать вселенизацией.

— И в высшей степени прискорбно, что мы до сих
пор оставались в стороне от этой столбовой дороги про-
гресса.
— Рад, что вы так думаете, Дезар. Что касается зем-
лян, то, смею вас уверить, они никогда не забывали о
Гермесе, хотя ваши предки, покинув колыбель человече-
ства, были в некотором роде дезертирами. Надеюсь,
я не обижу вас такой оценкой.

— Я не отношусь к числу квасных патриотов, легат.
Но что вы имеете в виду? Признаюсь, до сих пор мне
никак не удавалось докопаться, что же в действитель-
ности послужило причиной их отъезда. Официальная
версия заключается в том, что ими двигало желание
учредить образцовое общество, нечто вроде Новой Атлан-
тиды Френсиса Бэкона.

— Вероятно, что-то в этом духе имело место. По
крайней мере, для публики экспедиция мотивировалась
именно так. Но я полагаю, что главным побудительным
мотивом был страх.

— Перед чем?

— Перед революцией и ядерной войной. Вы не долж-
ны забывать, что это было время, когда в одной стране
за другой устанавливался социализированный строй.
Державшиеся еще цитадели старого порядка ощетини-
лись, угрожая ввергнуть мир в тартарары. И вот газеты
печатают сенсационное сообщение об открытии плане-
ты, абсолютно идентичной Земле и потому идеальном
месте для заселения. Весьма значительное для тогдаш-
ней техники космоплавания расстояние, колоссальные
затраты, необходимые для переброски людей и грузов,
исключают возможность организованного освоения Гер-
меса. Да и Земле не до того, у нее тысячи гораздо более
неотложных забот, чем послать кучку пионеров за три-
девять земель, не имея никаких шансов возместить рас-
ходы в предвидимом будущем.

Тут и появляется на сцене группа толстосумов, же-
лающих любым способом унести ноги подальше от Зем-
ли, которая, по их убеждению, вот-вот покроется ядер-
ными грибами. При баснословных богатствах им ничего
не стоит построить самый современный для того времени
космолет, снарядить его всем необходимым для длитель-
ного путешествия и отправиться в путь-дорогу. Строи1
тельство начинается втайне на одном из островов Тихого
океана и длится десять лет. За это время секрет выходит
наружу, и находится еще несколько сот мультимиллио-
неров, желающих сохранить свои драгоценные жизни,
а заодно — основать на далеком Гермесе новый Эдем.
Образуется консорциум с капиталом около трехсот мил-
лиардов долларов, и на стапелях закладываются еще три
корабля той же конструкции. Наконец экспедиция готова
к старту. В космолеты погружается сорок тысяч человек:
владельцы ведь вынуждены взять на борт большую
команду навигаторов, инженеров и техников, чтобы обес-
печить полет, врачей, которые их лечили бы, поваров,
которые их кормили бы, учителей, которые учили бы их
детей, и так далее. Помимо обслуживающего персонала,
надо было найти место для ученых и специалистов само-
го разнообразного профиля, чтобы не пришлось на Гер-
месе начинать все сызнова. Позаботились, естественно,
о фундаментальной библиотеке, коллекции магнитофон-
ных записей и кинофильмов, чтобы развлекаться, а спе-
циальный отсек был выделен для образцов земной флоры
и фауны, которые рассчитывали развести на месте своего
нового обитания. Словом, это был своего рода Ноев
ковчег, содержащий в миниатюре всю земную цивили-
зацию.

Что до мирового общественного мнения, то интерес
к предприятию, вспыхнувший вначале, постепенно ослаб,
был вытеснен гораздо более насущными для землян про-
блемами дня. Это было на руку консорциуму, вовсе не
склонному привлекать к себе внимание. Публикации же,
время от времени появлявшиеся в печати, тщательно го-
товились специально для того учрежденным «мозговым
центром». Акцент в них делался на гуманистическое
и научное значение экспедиции, ее инициаторов назы-
вали Колумбами, движимыми единственной целью —
открыть для человечества землю обетованную. Подчерки-
валось, что, когда пионеры обживутся, к ним смогут
присоединиться другие переселенцы. А кучка ловких дель-
цов основала даже акционерную компанию будущих гер-
меситов, сделав выгодный бизнес.

Вы спросите, Дезар, как относились люди ко всей
этой затее? По-разному. Одни воспринимали ее как
подвиг во имя человечества. Другие, напротив, полагали,
что ее инициаторы, подобно крысам, бегущим с тонущего
корабля, озабочены лишь спасением собственной шкуры.
Третьи оставались безразличны. А подавляющее боль-
шинство возмущалось выбрасыванием на ветер гигант-
ских средств, которых хватило бы, чтобы спасти от смер-
ти сотни миллионов голодающих.

Вот как выглядела картина к тому моменту, когда
космолеты стартовали с околоземной орбиты и взяли
курс на Гермес. Первое время связь с ними поддержива-
лась бесперебойно, Земле сообщили, что путешественни-
ки благополучно достигли цели и приступили к заселе-
нию планеты. Потом сообщения перестали поступать,
а земляне по разным причинам не смогли снарядить
новую экспедицию, чтобы выяснить, что случилось.
И вот теперь, спустя несколько веков, Гермес дал о себе
знать, подав заявку на вступление в Великое кольцо.

Такова известная мне часть вашей истории, Дезар.
Очередь за вами.

— Благодарю, легат. Ваш рассказ помог мне понять
многое. И я начну с того места, на котором вы остано-
вились.

Уже в полете, продолжавшемся почти пятнадцать лет,
произошли важные события. Я, понятно, не имею в виду
естественное течение жизни: старики умирали, дети
взрослели, молодые заключали браки, появилось поколе-
ние, никогда не ступавшие ногой на Землю. Гораздо
существенней перемены в умонастроении людей. В ма-
леньком коллективе, изолированном от общества и наглу-
хо замурованном в скорлупы космических кораблей, не-
избежно должны были разрушиться старые связи и воз-
никнуть новые. Земные фетиши, которым астронавты
привыкли поклоняться, выглядели нелепыми, отпали
правовые табу, лишились прежнего сакраментального
смысла традиции. В самом деле, какое имело значение,
кто именно вложил средства в организацию экспедиции,
когда деньги потеряли всякую цену? За сильными мира
сего не стояло больше никакой принудительной силы,
и они вынуждены были стать на одну доску с остальны-
ми. Произошла своего рода необъявленная революция.
Космос всех уравнял.

Но если утратил могущество капитал, то его приобре-
ло позитивное знание. На первый план выдвинулись те,
кто вел корабли, умел обращаться с техникой, обладал
практической сметкой, был специалистом в каком-то
деле. С высадкой на Гермесе их роль еще более возросла,
причем ключевой фигурой стал инженер.

— В увлекательном романе Жюля Верна «Таинствен-
ный остров»,— вставил Тропинин,— именно инженер
Сайрус Смит является душой маленькой группы, попав-
шей на необитаемый остров. Любопытная иллюстрация
к вашему тезису, не правда ли?

— К сожалению, мне не приходилось слышать о Вер-
не, ведь художественных произведений у нас не издают,
а книги из библиотеки, вывезенной с Земли, по большей
части погибли, растащены или содержатся в особом фон-
де, доступ куда ограничен. Зато я читал «Робинзона
Крузо». Герою этой книги было не до высоких материй,
все его помыслы сводились к тому, как разжечь костер,
подстрелить дикую утку, соорудить хижину. Словом,
выжить. Так вот, среди гермеситских робинзонов были
в почете именно подобные умельцы.

Короче, цивилизация наша с самого начала приобре-
ла сугубо техническую направленность. Как всегда
бывает в таких обстоятельствах, понадобилось обосновать
ее идеологически, за что взялись прихваченные экспеди-
цией гуманитарии — философы, экономисты, политологи,
юристы. Мне удалось ознакомиться с хранящимися в
архиве протоколами их заседаний. Судя по всему, эти
люди вдохновлялись идеей создать образцовую технокра-
тию или ученократию на основе модных в конце XX века
утопий — «постиндустриального общества», «технотрон-
ной эры», «информатической цивилизации» и тому подоб-
ное. После длительных дискуссий они порешили на том,
что в основу гермеситского общественного устройства
следует положить принцип профессионализма.

— А кланизм? — спросил Тропинин.

— Он появился позднее. Вообще, легат, первоначаль-
ное устройство гермеситского общества было лишено тех
крайностей, которые поражают своей нелепостью всякий
непредвзятый ум, тем более стороннего наблюдателя. Это
можно сказать и об учрежденной отцами нашей консти-
туции системе правления. В ней даже было немало при-
влекательного, подсказанного искренним побуждением
создать образцовый механизм, способный работать, как
электронные часы. Любопытная деталь: модель, создан-
ная теоретиками-гуманитариями, была тщательно обсле-
дована с математической точки зрения: ее квантировали,
разложили на совокупность цифровых коэффициентов,
определили численное выражение взаимосвязей между
узлами, а затем прогнали все это через электронную
машину, которая указала, где образуются слабые места
и какие необходимо внести коррективы. Таким образом,
*это был по преимуществу продукт технической мысли,
мало принимавший во внимание филигранную сложность
социальных процессов и вовсе игнорировавший такой
капитальный фактор, как человеческая психология.

Наконец, творение конституции было завершено,
и спустя двадцать лет после высадки колонисты приняли
ес всеобщим голосованием. Наиболее важный ее компо-
пент составила Декларация профессионализма. Она про-
возглашала, что жители Гермеса отныне и навеки отка-
вываются от разделения по национальному признаку и
будут считать себя членами одной семьи — гермеситами.
Одновременно заявлялось, что единственное социальное
различие, которое допускается на планете,— это естест-
венное различие по профессиям.

— Как неотчуждаемые права человека у Руссо и дру-
гих просветителей.

— Совершенно верно. Вы видите, здесь трудно усмот-
реть злой умысел. Наши предки резонно полагали, что
разделение труда продиктовано самими условиями суще-
ствования человеческого рода и, значит, отличие между
людьми, как специалистами, носит естественный, при-
родный характер. А чтобы отсюда не проистекало каких-
либо элементов неравенства, все занятия объявлялись за-
служивающими одинакового уважения.

Что касается системы управленческих органов, то она
стала причудливой смесью традиционного парламентариз-
ма и технократической утопии. Вдобавок гермеситы, по-
добно французам эпохи Великой революции, прошли ста-
дию повального увлечения античной демократией. Отсю-
да у нас такие должностные лица, как эдилы, квесторы,
префекты и тому подобное. Мода па Рим расширилась
до моды на все итальянское. Начиная со своей столицы,
гермеситы стали присваивать другим городам звучные
имена: Неаполь, Милан, Флоренция, Венеция, Падуя,
Мантуя, Верона. Более того, многие переселенцы взяли
себе итальянские фамилии.

— Вероятно, так появились на Гермесе семейства
Монтекки и Капулетти?

— К этому я и веду. Разумеется, сохранились имена
других национальных звучаний. Мое, например, француз-
ского происхождения, а мой приятель Ферфакс явно из
англичан. Впрочем, теперь все это — преданье старины
глубокой. У нас нет наций, а есть профессии. В резуль-
тате длительной эволюции произошло то, что с неизбеж-
ностью должно было произойти: положенный в основу
конституционного строя и безобидный по своей сути
принцип деления людей по специальности в условиях
однобокой, сугубо технической цивилизации привел к
формированию изолированных друг от друга, замкнутых
в себе групп со своими интересами, взглядами, вкусами,
обычаями и, главное, языком. Нормальный профессиона-
лизм выродился в тотальный. Приблизительно пятьсот
лет назад эта дегенерация нашла законодательное за-
крепление. С тех пор идея кланизма приобрела домини-
рующее значение, все на ней строится и проникнуто ее
духом: производство, быт, семья, школа, управление,
даже религия.

— Да, мне рассказали об удивительном технократи-
ческом боге Разуме в его девяти ипостасях.

— Идея такой рационалистической веры, обожествле-
ния знания, как вам известно, легат, принадлежит все
тем же утопистам. У нас ею воспользовались, чтобы хоть
как-то возместить отсутствие самого могучего инструмен-
та, формирующего нравственное сознание,— искусства.

— Вот чего я не могу понять, Дезар. Как основатели
вашего общества, люди отнюдь не темные, могли выбро-
сить на свалку художественное творчество?

— Дело обстояло не совсем так, легат. Никто не по-
кушался на убийство муз, и на Гермесе не складывали
костров из книг. Просто искусство не поощряли, по-
скольку в глазах фанатичных технократов оно не играло
позитивной роли и лишь отвлекало людей от главной
жизненной цели — совершенствоваться в своей специаль-
ности. Если первое поколение колонистов еще питало
пристрастие к литературе, живописи, музыке, то после-
дующие стали от них отвыкать, тем более, что никто не
печатал романов, не ставил пьес, не снимал художествен-
ных фильмов. Иначе говоря, искусство не убивали, оно
тихо скончалось само от недоедания.

— И еще один вопрос, Дезар. Ну, хорошо, искусство
мешало технократам, не вписывалось в их идеальную
схему, и они его похоронили. Но объясните мне, как
случилось, что гермеситы, достигнув известных успехов
в технике, ухитрились утерять космоплавание? Кстати,
где находятся корабли, доставившие пионеров па плане-
ту? Всякий раз, когда я спрашивал об этом, мои собесед-
ники предпочитали уходить от ответа.

— Да, этот эпизод нашей истории находится под сек-
ретом. Дело в том, уже в первые десятилетия, когда
гермеситские порядки приобрели отчетливые очертания,
нашлись люди, которым все это не понравилось. Они по-
пытались предостеречь общественное мнение, высказав
убеждение, что упор на техническую цивилизацию и
обожествление профессионализма может иметь самые па-
губные последствия. От них отмахнулись. Им не остава-
лось ничего другого, как вернуться на Землю, и удалось
привлечь на свою сторону нескольких технарей. Власти,
естественно, этому воспротивились, произошло столкнове-
ние, в итоге которого космолет, готовившийся к старту
на Землю, был взорван. И тогда один из фанатиков,
пользовавшийся огромным влиянием, заявил, что герме-
ситы должны уничтожить оставшиеся корабли, как ахей-
цы сожгли свои суда у стен Трои, чтобы никогда и ни-
кто не мог покинуть планеты. Заодно было принято
решение порвать связь с Землей, дабы никто не помешал
успешному завершению великого эксперимента. Так Гер-
мес оказался на долгие столетия отрезанным от других
цивилизаций.

— Скажите, Дезар, неужели все это время не повто-
рялось попыток сопротивления?

— Они были и есть, но лишь в виде пассивного
протеста. Заложенная в натуре человека инстинктивная
тяга к универсальности неистребима, она прорывается
здесь и там вопреки всей давящей громаде гермеситско-
го истэблишмента — законов, церкви, традиций, предрас-
судков. У нас не принято говорить об этом вслух, но все
знают о существовании секты универов. На своих сбори-
щах они поносят тотальный профессионализм и посвя-
щают друг друга в клановые тайны. Гонимые властями,
эти люди по-своему ищут способа реализовать истинно
человеческую потребность во всестороннем развитии.
Однако в наших условиях и эта форма самовыражения
поневоле приобрела уродливый вид. Универы отрицают
девятибожие, по только для того, чтобы поклоняться все
тому же единому божеству — Разуму. Их мысль остается
замкнутой в технократическом круге, им не приходит
в голову, что само понятие ratio несовместимо с любой
религией, включая ту, которая возводит на пьедестал
науку.

— Вы правы, когда я спросил у Мендесоны, есть ли
на Гермесе ереси, он уклонился от ответа.

— Мендесона? Бородатый начальник канцелярии
Сената?

- Да.

Дезар рассмеялся. Тропинин взглянул на него вопро-
сительно.

— Вам покажется это забавным, легат, но дело в том,
что Мендесона сам сектант, только другого рода.

— То есть?

— Подобно тому, как в низах общества сложилась
секта универов, в верхах сформировалась своего рода
масонская ложа. Так вот, бородач — ее Великий магистр.
— И чем же занимаются ваши масоны? — спросил
до крайности удивленный Тропинин.

— Да тем же, чем и универы. Вдобавок читают сти-
хи, слушают музыкальную классику, показывают друг
другу свои живописные полотна. Печально, не правда ли,
что искусство стало всего лишь изысканным развлече-
нием снобов. Для людей, принадлежащих к высшему
кругу, это форма творческого наслаждения, испытание
возможностей ума. Ревностно охраняя общественный по-
рядок, на котором зиждется их благополучие, они нару-
шают его втихомолку. Конечно, речь идет о группе
избранных, им приходится скрывать свою измену про-
фессиональному кланизму от своих же соратников-обску-
рантов, что придает дополнительное острое ощущение их
тайным сходкам.

— Поразительно! Как же относится к этому Великий
математик, не может же он не знать о втором лице свое-
го помощника?

— Он, безусловно, знает, потому что сам состоит
в ложе.

4

— Ула,— позвал Ром.

Она открыла глаза и, сонная, потянулась в его
объятия.

— Пойдем, соня, я тебе кое-что покажу.

Они вышли во двор, Ром подвел ее к зеленеющим
грядкам.

— Видишь, какая здесь плодородная земля. Семена,
что я высадил в день нашей свадьбы, уже дали первые
всходы.

— Ты кудесник,— сказала Ула, рассеянно взглянув
на грядки. И неожиданно добавила: — Знаешь, мы,
должно быть, убоги — ты со своей агрономией и я со
своей математикой. Ничего сверх того не умеем. И ничто
уже нас не изменит.

— Ерунда,— возразил Ром,— мы молоды, у нас впе-
реди целая жизнь.

Па крыльце появился робот.

— Пожалуйте завтракать.

— А ты, Робби, как думаешь, способен человек овла-
деть несколькими профессиями?

— Я думаю, хозяин, человек способен на все. Он все-
могущ, раз уж сумел создать себе в помощь нас, роботов.
Только... — робот замялся.
— Не стесняйся, говори.

— Не в обиду вам будет сказано, все это блажь,
хозяин. Каждый должен хорошо делать одно дело, к ко-
торому приставлен. Взять меня. Я сконструирован как
повар. Кому будет польза, если вдруг мне втемяшится в
голову знать и то, что полагается роботу-полицейскому
или роботессе-медсестре?

— Но ведь ты робот, не человек.

— А какая разница?

Ула засмеялась.

— Ладно, Робби, пойдем посмотрим, чем ты собрался
нас потчевать.

После завтрака они отправились верхом на прогулку
и открыли для себя новые пленительные уголки горного
края. На обратном пути Уле захотелось пить, деревня
оказалась рядом, и она предложила заехать.

— Сторти советовал туда не заявляться,— заколебал-
ся Ром.

— Мало ли что! — беззаботно сказала Ула.— Мы
ведь не прокаженные, чего нам бояться?

Поселение состояло из нескольких десятков аккурат-
ных домиков, выстроенных вокруг небольшой централь-
ной площадки, где размещались местная управа, школа,
поликлиника, кафе. Слонявшиеся здесь несколько чело-
век оглядели всадников равнодушными взглядами: бога-
тые горожане, проводящие отдых в горах, были здесь не
в диковинку.

Когда Ула увидела знакомое типовое здание школы,
она остановила коня и поделилась с Ромом мыслью,
давно не дававшей ей покоя.

— Послушай, милый, а почему бы мне не устроиться
сюда преподавателем? Честно говоря, я соскучилась по
своим формулам.

— Ты всерьез?

— Вполне. Не сидеть же мне у кухонной плиты
с нашим Робби.

— На участке много работы. Я надеялся, что ты
увлечешься садом.— В голосе Рома прозвучало разочаро-
вание.

— Я только крутилась бы у тебя под ногами.

— Потом, ты ведь знаешь, в средней школе учитель-
ствуют только роботы.

— Не совсем так. Те, кто готовится в аспирантуру,
чтобы стать профессором в Университете, обязательно
должны пройти стажировку в школе. А вообще, нового
суперисчисления я не открою, мое призвание — педагоги-
ка. Да и лишние деньги нам не повредят, не можем же
мы жить на одни подачки родителей.

— Положим, я в состоянии обеспечить семью,—
оскорбился Ром.— Ну, ладно, раз уж ты так загоре-
лась — учи детишек.

Они спешились, вошли в здание и попросили при-
вратника-робота провести их к директору школы. Тот
вежливо приветствовал молодых людей и спросил, чем
может быть полезен.

— Видите ли, синьор директор, моя жена ищет рабо-
ту и хотела бы стажироваться в вашей школе. Мы посе-
лились неподалеку. Извините, я пе представился: Ром
Монтекки, а это — Ула.

— Монтекки? Постойте, олдермен Монтекки из Веро-
ны уж не ваш ли родственник?

— Это мой отец.

— Подумать только! — Подвижный, как живчик,
пухлый директор выкатился из-за своего стола и горячо
пожал Рому руку.— Ведь мы с ним учились в одной
группе на агрофакультете. Чрезвычайно достойный чело-
век. К сожалению, с тех пор нам пе довелось встречать-
ся, и я лишь издалека радовался его успехам. Как он
сейчас?

— Отец болен, но врачи надеются, что ему удастся
стать па ноги.

— Пожелайте вашему родителю скорейшего выздо-
ровления и посоветуйте переселиться в наши края.
Здесь целительный воздух, а дело для такого крупного
специалиста всегда найдется.

— Благодарю вас, синьор директор.

— Называйте меня просто Этторе. Итак, вы хотите
устроить к нам свою женушку? Что ж, думаю, это воз-
можно. У юной синьоры есть, конечно, диплом об окон-
чании агрофакультета.

— Не совсем так,— сказала Ула.

— То есть вы еще студентка? Ничего страшного, мы
имеем право брать на стажировку и без диплома.

— Дело не только в этом. Я учусь на математиче-
ском факультете и хотела бы преподавать у вас смеж-
ные знания по этой дисциплине.

Глаза директора округлились.

— Не понимаю, ведь вы синьора Монтекки...

— Да, я из семейства Капулетти,— возможно, вы
слышали эту фамилию,— вышла замуж за сына вашего
друга.
— Но позвольте, агр и мата, это так необычно...
Теперь я вспоминаю, что читал о вас в газетах.

— Увы, синьор Этторе, мы с Улой стали жертвами
кланового фанатизма. Убежден, что вы не разделяете
мнения, будто мужчина и женщина не имеют права по-
жениться только потому, что у них разные профессии.

— Лично я, голубчик, не стал бы поднимать вокруг
этого большой гвалт. Каких только странностей не слу-
чается в жизни! Даже в нашей забытой богом дыре. Тут
у нас недавно один старый осел — ему под восемь-
десят — ухитрился жениться на двадцатилетней. Правда,
они оба билы.

— Благодарю вас, я не слишком опытен в житейских
делах, но отец всегда говорил, что у сельских жителей
в тысячу раз больше здравого смысла, чем у горожан.

— Твой родитель — умница и настоящий агр. Скажи
ему, что, если он захочет к нам перебраться, место здеш-
него главного агра ему обеспечено. Я пользуюсь некото-
рым влиянием в общине.

— Так вы берете меня? — спросила Ула.

— Нет, доченька,— не моргнув глазом, ответил жив-
чик.— Стажера по математике нам не требуется, у нас
ведь учебное заведение с агроуклоном. Так что с препо-
даванием смежных знаний, пустяковых по объему, впол-
не справляются роботы. Это, я вам скажу, такие интел-
лектуалы, что я и сам люблю с ними потолковать о том
о сем. От них можно набраться ума-разума. Ну вот,
и физиономии у вас сразу вытянулись. Эх, нынешняя
молодежь, при первом же препятствии опускаете руки.
Мы в юности были не такими, отчаянно дрались за свое
место в жизни. Не унывайте, други мои, выше головы!

— Признайтесь, синьор директор,— сказал Ром, с не-
терпением выслушав эту бодряческую тираду,— вы бои-
тесь за свое положение?

— Этторе никогда ничего не боялся, кроме бога наше-
го Колоса. Но осторожность никогда еще никому не по-
вредила. Подумайте, дети мои, прими я сейчас Улу на
работу, местные клановые патриоты могут поднять
бучу — бойкотировать школу или даже, чего хуже, раз-
нести ее вовсе. Народ здесь дикий, необузданный, хотя
в основе своей добрый и простодушный. Они сначала
разнесут, а потом будут искренне сокрушаться. Да и
Уле было бы в такой обстановке неуютно, наши экстре-
мисты на все способны. Так что пусть страсти поулягут-
ся, а там будет видно. Пока же мой вам совет: не высо-
Бывайте иоса из своего бунгало. И не забудь, сынок,
передать мои приветы старшему Монтекки.

Огорченные, вышли Ром и Ула из школы. Ведя коней
в поводу, они подошли к бару, привязали своих лоша-
док к дереву и заглянули внутрь. В помещении было
накурено, четверо местных жителей, рассевшись у стой-
ки, потягивали ячменку. Ром и Ула сели за столик
в уголке и попросили робота подать лимонаду.

— Что ж, теперь нас повсюду будут остерегаться,
как чумных? — спросила Ула.

— Не горюй,— наигранно веселым тоном сказал Ром,
чтобы ободрить подругу, хотя у него самого па душе
было муторно.— Проживем без этой паршивой школы и
ее лицемерного директора.

— Пойми, Ром, я зачахну без своего дела.

— Потерпи немного, уверен, все придет в норму.
А пока мы можем пожить в свое удовольствие.

У стойки поднялся галдеж. Мирная беседа собутыль-
ников явно перерастала в ссору.

— Не советую тебе, Бруно, затевать скандал, не на-
шего ума это дело,— сказал один.

— Мне наплевать, Пит, что ты па этот счет ду-
маешь! — огрызнулся другой.

Он подошел к столику, подбоченился и заявил с
вызовом:

— Убирались бы вы отсюда подобру-поздорову!

— Почему?— спросил Ром.

— Ты ведь Монтекки, который спутался с матой?
Я тебя сразу узнал.

— Я и не отказываюсь. А это моя жена. Что дальше?

— А то, что мне не нравится, когда предатели суют-
ся к нам в деревню.

— А мне не нравится ваша физиономия, синьор, не
знаю, как вас звать.

— Не задирайся, Ром,— прошептала Ула ему на
ухо,— уйдем отсюда.

— Ах ты, молокосос!

Бруно полез на Рома с кулаками. Ром подпустил его
поближе, сильно ударил в подбрюшье. Тот согнулся и
упал на соседний столик. Двое его дружков полезли на
Рома, но третий сцепился с ними, крича:

— Уходите, я задержу этих дураков!

Ром схватил Улу за руку, они выбежали, вскочили на
лошадей и помчались во весь опор, хотя никто за ними
пе гнался.
— Видишь,— сказал Ром, отдышавшись,— и здесь
у нас нашлись защитники.

— Эх, Ром,— засмеялась Ула,— сразу видно, что ты
пе мат, считать не умеешь. За нас один, а против трое.
Если все население Гермеса поделится в такой же про-
порции — нам несдобровать. А здорово ты двинул этого
типа, молодчина!

— И все же,— сказал Ром ворчливо,— нам не следова-
ло ездить в деревню. Сторти предупреждал...

— Моя вина,— признала Ула.— В другой раз мо-
жешь не слушать свою безрассудную жену.

Они остановились у водопада, чтобы еще раз послу-
шать мелодию падающих струй и прийти в себя после
очередного неприятного переживания.

— Скажи, Ром, почему агры так не любят матов?
Там ведь были агры?

— Почему же, могли быть и билы, химы или техи.
В таких поселениях нужны разные спецы.

— Во всяком случае, Бруно из вашего племени.

— Матов недолюбливают все кланы. И есть за что.
Ваши люди надменны, смотрят на прочих свысока. Кому
это может нравиться?

— Но, согласись, мы делаем самую важную работу.

— Ты повторяешь то, что сказала в первую нашу
встречу.

— Что с того, если это правда.

— Ты опять за свое. Вам с детства внушают мысль
о превосходстве матов над другими кланами. А ведь по
конституции все кланы равны.

— Равны в порядке очередности. Там так п записано:
номер один — маты, номер два — физы и так далее. Ну,
признай, милый, кто-то ведь должен управлять, а на это
способны только те, кто умеет обращаться с ЭВМ.

— Что ж,— в сердцах сказал Ром,— управляйте. Но
тогда не жалуйтесь, что вас не любят.

— Ром,— не унималась Ула,— ты и сам занялся ма-
тематикой. У тебя есть способности, с моей помощью ов-
ладеешь и суперисчислением, сможешь пробиться на-
верх. Не копаться же нам с тобой весь свой век в
навозе.

— Я рожден для навоза, как ты изволила выразить-
ся, люблю свою профессию и никогда ей не изменю.

— Ты меня уже не так любишь, Ром?

Он взглянул на нее с упреком.
— Ула, чем больше нас преследуют, чем более до-
рогую цену за наш союз приходится платить нам самим
и нашим близким, тем сильнее мое чувство к тебе. Но
не требуй от меня измены самому себе. Я ведь не про-
шу, чтобы ты забросила свою математику и занялась
чуждым для себя делом. Правда, что я сам начал изу-
чать твою специальность, чтобы найти общий с тобой
язык, завоевать тебя, и буду бесконечно рад, если и ты
проявишь интерес к моей профессии, не отрекаясь от
своей. Я долго размышлял над всем этим и осознал
одно: мы можем понимать и любить друг друга, оста-
ваясь каждый тем, что он есть.

Он прав, подумала Ула только в его словах слиш-
ком много рассудочности. От них веет холодком. Ром не
так относился ко мне до нашего сближения. Это уже не
тот пылкий юноша, который готов был ради меня не
просто дать изрубить себя на куски, но и вывернуть
свою душу. Как трогателен он был, когда на ломаном
языке матов, похожем на детский лепет, признавался в
своих чувствах! Вероятно, со временем он все больше
станет походить на старшего Монтекки — сурового аг-
ра, фанатически приверженного своей профессии. Уж не
лучше ли расстаться заранее?

Ула молчала, и Ром подумал, что она своенравна,
капризна, не желает внимать доводам здравого смысла.

Мог ли я ожидать, что у моей жены так скоро про-
явится инстинкт стяжательства и она будет толкать ме-
ня на путь карьеры, ничуть не заботясь о моих склон-
ностях и интересах? А ведь мать предупреждала меня,
что Ула привыкла к роскоши, ее не соблазнишь «раем
с милым в шалаше». Если так пойдет дальше, она упо-
добится старшей Капулетти, сварливой и вздорной мат-
роне. Стоит ли дожидаться?

Бог ты мой, Колос, какие чудовищные мысли при-
ходят мне в голову! Как я мог хоть на секунду усом-
ниться в своей возлюбленной, которая ради меня отва-
жилась бросить свой дом, порвать с родней, пойти на
невзгоды и лишения! Ула капризна — таковы все жен-
щины. Она тревожится о нашем будущем — разве не
так должна поступать молодая хозяйка, сознающая от-
ветственность за свою семью? Я обязан сейчас, здесь,
немедленно сказать ей нечто такое, чтобы никогда боль-
ше между нами не возникало размолвок. Но где найти
нужные слова?
Долго сидели они у водопада занятые своими мысля-
ми. Потом Ром взял Улу за руку и сказал:

Ты уйдешь - меня не станет.
Пет, не то, что я умру,
Тело жить не перестанет,
Не грозит ничто уму.
Просто я не буду мною —
Головешка от огня,
Да и ты совсем иною
Тоже будешь без меня.

— Что это, Ром?

— Стихи. Жалкие, но стихи. Помнишь Дезара? Они
сложились у меня сами собой. Я хочу сказать тебе,
Ула...

— Не надо, милый, лучше не скажешь.

Она прильнула к нему.

Подъезжая к дому, они увидели, что здесь произо-
шло что-то неладное. Двор был усеян осколками раз-
битых стекол, крыльцо повреждено, а их чудо-робот,
нервно хохоча, наводил порядок с помощью автометлы.

— Что случилось, Робби? — спросила встревожен-
ная Ула.

— Ничего особенного, хозяюшка, пара хулиганов по-
упражнялась в метании пращи.

Ром с Улой переглянулись: наверное Бруно со свои-
ми дружками.

— Больше они ничего не собирались сделать?

— Кто знает, что у них было на уме? Да я не поз-
волил.

— Молодец! — похвалил Ром.

— К сожалению, хозяин, вы ведь знаете я не имею
права наносить увечья людям, а взывать к их совести
было бесполезно.

— Как же ты их отогнал?

— Подвел к окну шланг и направил на них струю.
Это им не понравилось, и они дали тягу.— Робот опять
засмеялся.

— Ты доволен, что обратил негодяев в бегство?

— Само собой, только смеюсь я не поэтому. Они
угодили в меня камнем и испортили сенсорный блок.
Вот я и хохочу без удержу. Мне срочно нужна тех-
сестра.

— Где же ее раздобудешь? Потерпи.
— А ты не стесняйся, Робби, — вмешалась Ула, —
смейся себе на здоровье. Тебе идет.

— Благодарю вас, синьора,— сказал польщенный
робот и взялся за свою метлу.

Даже этот неприятный эпизод не испортил настрое-
ния новобрачным. Ула стала помогать роботу, а Ром по-
шел обследовать кладовку и нашел там запасные стекла.
Поскольку он не имел понятия, как их вставлять,
пришлось доходить до всего своим умом, и это нешуточ-
ное дело заняло у него несколько часов. Зато он был
горд, когда окна приобрели нормальный вид, а Ула и
Робби одобрили его работу.

Только они собрались ужинать, как к дому подкатил
водомобиль, из которого выпрыгнули Метью и Бен.

— Ого, мы ко времени,— сказал Мет,— пахнет
пиццей.

— Эх,— сказал Бен,— мне бы такую халупу!

После шумных приветствий и объятий Ром и Ула
закидали друзей вопросами: что в городе, как родители,
где пребывает Сторти? Метью рассказал, как ему уда-
лось спровадить Голема и компанию, причем в его опи-
сании этот драматический эпизод приобрел юмористиче-
ский оттенок. Ула правда, забеспокоилась, не отвел
ли он грозы от дома Монтекки, чтобы направить ее на
дом Капулетти, но Мет успокоил ее, сообщив, что, по
его сведениям, Голем утихомирился в обществе Розалин-
ды и Тибора. О чем они там сговаривались, ему, к со-
жалению, неизвестно, потому что надо было вовремя
унести ноги. Бен заметил, что Мет скромничает, а на
самом деле вел себя героически. Какой там героизм об-
вести такого оболтуса, как Голем, возразил Мет.
Оболтус-то он оболтус, это точно, да только опасный,
вставил Ром. Особенно если они снюхаются с моим бра-
том, добавила Ула; Тибор человек умный, но горячий, он
может наделать глупостей. Не желая затрагивать ее
сестринские чувства, Бен заявил, что самая ядовитая
змея в этой странной компании — Линда, уж он-то ее
хорошо знает. Еще бы тебе на знать, усмехнулся Метыо,
ведь ты пробовал ухлестывать за ней, да получил от во-
рот поворот. Чепуха, возмутился Бен, кого она отвадила,
так это тебя, всем известно, как ты за ней увивался.
А я и не скрываю, потому что своего добился. У Ме-
та был весьма самодовольный вид, когда он говорил это.
Врешь! — взбеленился покрасневший Бен. Все мы когда-
то увлекались римским профилем Линды и прочим, что
она имеет в избытке, попытался примирить спорщиков
Ром. Значит, я у тебя не первая, рассердилась Ула,
может быть, ты и сейчас к ней неровно дышишь. Тут
все засмеялись и сошлись на том, что Розалинда —
змея, Тибор — интриган, а Голем — дубина.

— Может, и нам создать союз умных и порядочных
из всех кланов против дураков и проныр? — внес пред-
ложение Бен.

Робот в очередной раз засмеялся.

— Что здесь смешного? — обиделся Бен и успокоил-
ся только тогда, когда ему сообщили о проделке хули-
ганов.

Мет же, напротив, обеспокоился и стал выяснять, от-
куда местные жители могли узнать о том, что в кот-
тедже поселилась молодая пара Монтекки. Пришлось
рассказать ему о посещении деревни и драке в баре.
После чего Мет постучал себя пальцем по лбу и сказал,
что у него хорошая голова. Давать пояснения он отка-
зался.

Обсудив все волнующие проблемы, Мет и Бен пере-
мигнулись, попросили их извинить и исчезли. Через не-
сколько минут они втащили в комнату картонный ящик
солидных размеров и объявили, что это еще один их
скромный свадебный подарок. В ящике оказался телеком
новейшей конструкции, радости Улы не было границ.

Когда они вышли провожать своих друзей. Метью
оставил Бена любезничать с Улой и отвел Рома в сто-
ронку.

— Я чувствую, что в городе неспокойно,— начал Ром
первым.— Мне надо ехать домой. Как бы эта банда
вновь не нагрянула к нам в гости.

— Заклинаю тебя, дружище,— сказал Мет с необыч-
ной для себя торжественной серьезностью,— не делай
глупостей. Твой приезд только раззадорит клановых
патриотов, и вот уж тогда огонь и вправду заполыха-
ет. За своих не тревожься. По секрету скажу тебе, что
и мы не сидим сложа руки. Мне удалось собрать груп-
пу крепких ребят, и в случае чего мы сумеем защи-
титься.

— Что же, мне отсиживаться здесь, пока вы будете
рисковать своими жизнями ради моих близких! — вспы-
лил Ром.

— Придет и твой черед, у меня предчувствие, что
все еще впереди. Эх и повеселюсь же я, когда всажу
пулю в медный лоб нашего дорогого Голема!
— Вот не знал, что ты такой кровожадный,^ рас-
смеялся Ром.

— И хочу тебя предупредить, Ром, будьте настороже.
Плохо, что вас обнаружили, эти молодчики могут за-
явиться еще раз, причем уже не с камнями. На дне
ящика ты найдешь отличную двустволку. Теперь пони-
маешь, почему у меня хорошая голова?

— У тебя, Мет, не только хорошая голова, но и доб-
рое сердце,— сказал Ром, обнимая друга.

— Ну, ну, прочь телячьи нежности, — ворчливо ска-
зал Метью, растроганный этим порывом. — Нам надо
сейчас быть твердыми, как скалы, что стоят вокруг ва-
шего домика. Эх, Ром, вот мы и стали мужчинами, про-
щай, беззаботная юность!

Расставшись с друзьями, Ром поторопился установить
телеком.

— Поговори со своими,— предложил он Уле.— Хо-
чешь, я выйду?

— Глупости, у меня нет от тебя секретов.

Она вызвала дом Капулетти, и на экране появилось
лицо отца.

— Ула, девочка моя, какое счастье, что я могу видеть
тебя.

— Ты постарел, папа.

— Я прекрасно себя чувствую. Как вы там?

— Познакомься с моим мужем.

— Так вы уже поженились!

— Да, папа, я очень тебе благодарна за благосло-
вение.

— Добрый вечер, синьор Монтекки. Что я говорю!
Добрый вечер, Ром.

— Добрый вечер, синьор Капулетти. Спасибо вам за
все, что вы для нас сделали.

— Пустяки, простите нам, старикам, то, что мы по
глупости делали вначале. Береги мою Улу, Ром.

— Можешь быть спокоен, па,— ответила за него
Ула.— Ром пишет стихи,— сказала она с гордостью.

— А что это такое? — осведомился Капулетти.

— Я тебе объясню при встрече. Это нечто столь же
совершенное, как суперисчисление деда. Только достига-
ется оно не числами, а словами.

— Я не сомневался, что избранник моей умницы бу-
дет человеком большого таланта. Даже если он агр.—
Капулетти смутился, почувствовав, что последняя фраза
прозвучала двусмысленно.
— А как мама? — осторожно спросила Ула.— Вы
расстались?

— Да. Прости за откровенность, но ты даже не пред-
ставляешь, какое я испытываю облегчение. Никто не дер-
гает по пустякам и не мешает мне витать в своих
эмпиреях. У Тибора шашни с какой-то красоткой из кла-
на Рома. Убей меня бог, если я понимаю, как твой брат
ухитряется сочетать это со своей клановой нетерпимо-
стью. Честно говоря, Ула, у меня было о нем другое
мнение. Мы плохо знаем своих детей. Надеюсь, он обра-
зумится. Я хочу, чтобы Тибор примирился с вами, и со-
бираюсь серьезно с ним поговорить.

— После того, как покинешь свои эмпиреи, папа?

— Ты по-прежнему остра на язык. Конечно, у твое-
го отца есть недостатки...

— За них я и люблю тебя.

Они попрощались, и настала очередь Рома. Он был
несказанно рад увидеть на экране лицо матери.

— Как отец? — спросил Ром.

— Идет на поправку.

— Мы с Улой поженились.

— Знаю. Будьте счастливы. Ула, присматривай за
Ромом и постарайся стать ему верной подругой.

— Непременно, синьора Монтекки. Вы вырастили за-
мечательного сына.

— Спасибо тебе, дружок. Я рада, что вы ладите.
И помни: мир в семье всегда зависит от женщины.

— Вы обменяетесь опытом без моего присутствия,
ладно, ма? — вмешался Ром.— Что-нибудь слышно о
Геле?

— Нет, сынок. Твой брат не дает о себе знать. Не
могу себе простить, что обошлась с ним так жестоко.

— Он вернется, не сомневайся. Гель упрям и само-
любив, но привязан к нашему дому.

— У нас стало без вас так тоскливо.

— Может быть, мне приехать, мама?

— Ни в коем случае, сидите спокойно. Пройдет вре-
мя — все образуется.

Сеанс связи кончился.

— У тебя очень красивая мать, Ром,— заметила
Ула.— А скажи, можно обнаружить по телекому место,
где мы находимся?

— Ты боишься?

— Глупости.—Она передернула плечами.—Просто
хочу знать.
— Думаю, нет, хотя не уверен. Какое это имеет зна-
чение? Не станут же они охотиться за нами теперь, ког-
да мы поженились.

— Тогда к чему предосторожности?

— Сам не знаю. По-моему, Сторти все преувеличи-
вает.

И словно эхом отозвалось имя наставника на экране
телекома. «Сегодня в Вероне,— сообщил диктор,— по об-
винению в нарушении этики и общественного порядка
арестован бывший наставник агрофакультета Франческо
Сторти. Его дело будет рассмотрено цензором местной
общины агров, а затем передано в провинциальный суд.

Ром вскочил.

— Я еду, Ула.

— Мы едем, Ром,— твердо возразила она.

— Прошу тебя, там может быть опасно...

— Тем более. Неужели ты думаешь, что я отпущу
тебя одного!

Неизвестно еще, подумал Ром, что хуже: брать ее с
собой или оставить здесь, куда могут опять нагрянуть
деревенские агрошовинисты.

— Ладно, собирайся.

Он дал инструкции роботу, велев подбросить овса
лошадям, а затем забаррикадировать двери, вооружиться
своим шлангом и не высовывать носа до возвращения
хозяев.

Опять они тронулись в путь. Долго ехали молча|
и Ром подумал, что Ула дремлет, но она вдруг ска-
зала:

— Наша любовь родила ненависть.

Сказала так, как говорят, не ожидая ответа, проста
констатируя факт. Слова эти больно задели Рома. Он ц
сам так думал поначалу, но теперь знал, что в них нет
правды, по крайней мере — всей правды. Он стал при-
поминать все, что с ними случилось, с первой их встре-
чи на морском берегу. Прошло с полчаса, когда Ром, на-
конец, выразил вслух итог своих раздумий.

— Нет, Ула, наша любовь родила не ненависть, а бо-
рьбу против нее.

5

Препровожденный в камеру предварительного за-
ключения в подвалах веронской префектуры, Сторти рас-
тянулся па скамье и предался размышлениям.
Положение его куда как плачевно. В течение всего
лишь одной недели он превратился из достаточно рес-
пектабельного члена общества в отверженного парию.
Работы он лишился, сбережения, и без того мизерные,
улетучились вовсе, имя его ославлено на весь Гермес.
В довершение всего ему грозит суд и, более чем веро-
ятно, тюремное заключение. Но не в наших обычаях
унывать. Что остается, как ни плюнуть на все невзгоды
и вооружиться философским взглядом на мир. Теперь,
кажется, подумал Сторти, я начинаю понимать, почему
каждому агру полезно быть немного филом. Надо будет
при случае разъяснить Мету смысл идеи, которая роди-
лась у него по наитию.

В чем же причина такого фантасмагорического пе-
реплета событий? Все началось с искры, пробежавшей
между Ромом и Улой там, на берегу. Рассуждая логич-
но, следовало бы признать, что именно это увлечение,
неуместное с точки зрения господствующих нравов и
обычаев, послужило семенем, из которого выросли ядо-
витые грибы ненависти. Но почему невинное чувство
двух молодых людей должно было привести к столь не-
предсказуемым последствиям? И вообще, разве любовь
способна порождать ненависть? Сама эта мысль кажется
нелепой. Впрочем, когда мы расставались с синьорой
Сторти, то ненавидели друг друга, как кошка с собакой.
Конечно, здесь повинна не любовь, а ее исчезновение.
Но, чтобы исчезнуть, она когда-то должна возникнуть,
следовательно, корень все-таки в ней.

Положим, после того как мы взаимно охладели,
можно было разойтись чинно и благородно, без скандала
и истерик. Будь у моей бывшей женушки больше благо-
разумия, между нами могло даже установиться друже-
ское расположение. Есть же люди, расстающиеся без
камня за пазухой. Существует даже такое выражение
«расстаться полюбовно». Как корабли, которые шли
одним курсом, а потом показали друг другу корму — и
кто куда, каждый в свою гавань. Я поступил вполне по-
джентльменски, оставив ей неплохой дом со всей
утварью и приличный счет в банке. Взял только свой
никудышный экомобиль, который к тому же спалила эта
бестия Линда. Казалось, чего больше? Так нет, обяза-
тельно надо испепелить своего бывшего попутчика.
Справедливости ради следует сказать, что женщина пе-
реживает такие вещи тяжелее. Если брак терпит кру-
шение, она начинает сетовать на свою несчастную судь-
бу и обвинять вас в том, что вы украли лучшие годы ее
жизни. Будто я не могу сказать то же самое! Будто
пресловутые лучшие годы ценны не сами по себе, а в ка-
честве капитала, с которого непременно надо получить
высокие проценты.

Однако так я не доберусь до истины. Мои делишки
тут ни при чем. Это — обыденная история, а случай с
Ромом и Улой необычный, потому и пошла от него та-
кая катавасия. Кому они помешали своим романом, на
что посягнули? На наши нравы? Значит, эти нравы ни
к черту не годятся, их надо срочно менять. А как их
изменишь, не затрагивая устоев профессионального кла-
низма? Дезар мне втолковывал, что и система кланов
должна быть выброшена на свалку. Но, во-первых, кому
это под силу, а во-вторых, так ведь можно ненаро-
ком резануть и по самому профессионализму, на кото-
ром, что ни говори, держится общественное благосостоя-
ние. Мантуанец — явный смутьян, а его теории небезо-
пасны. Философствовать следует в меру. А вообще, все
это бредни, главное — выращивать хлеб, и единственная
стоящая наука — агрономия.

Придя к такому выводу, Сторти вновь обрел несо-
крушимую духовную устойчивость и почувствовал, что
для полного счастья ему недостает хорошего ужина.
Можно представить, ужаснулся он, какой бурдой здесь
кормят. Наставник наскреб по карманам несколько
сестерций и нажал кнопку звонка, вмонтированную у
изголовья его ложа. На зов явился тюремщик-робот.

— Послушай, старина, ты не мог бы раздобыть мне
порцию сосисок и банку приличной ячменки?

— Но вам нет нужды тратиться, синьор. Заключен-
ные находятся на коште казны.

— Это мне ведомо. Казна, однако, не слишком щедра
к нашему брату.

Сторти испытал даже гордость тем, что вправе рас-
суждать теперь как заправский преступник. Приятная
щекотка нервов.

— К сожалению, нам запрещается оказывать аре-
стантам услуги такого рода.

— Заработаешь пару монет,— посулил наставник.

— Зачем они мне?

А действительно, зачем роботу деньги? Вот они, из-
держки технического прогресса: эти проклятые механиз-
мы не берут взяток.
— Ну, сделай за так. Как говорится, не по службе,
а по дружбе.

— Не могу, синьор. В полицейских роботах установ-
лен специальный блок стойкости. Если я вздумаю на-
рушить инструкцию — питание электронного мозга авто-
матически отключится.

Все предусмотрели эти паразиты техи!

— Ладно, неси свою тюремную похлебку.

— Придется потерпеть. Она только варится.

Сторти чертыхнулся. Не было худшего средства ис-
портить ему настроение, чем оттяжка с едой, когда
у него разыгрался аппетит.

— Тогда проваливай, что ты мозолишь мне глаза!

— Прежде чем я провалюсь, синьор, хотел бы узнать,
готовы вы принять посетителя?

— Какой еще посетитель?

— Адвокат, которого вы заказали.

— Я? — Спохватившись, Сторти сообразил, что та-
ким путем к нему хочет проникнуть какой-то доброжела-
тель. Сам он, разумеется, не просил ни о каком адвока-
те — это было ему не по карману.— Ах да, конечно,
ты вконец расстроил меня своей неподкупностью. Веди
его сюда.

Тюремщик ушел и вскоре вернулся с плотным широ-
коплечим мужчиной в ритуальном наряде юров — ман-
тии, ромбовидной шапке и с объемистым портфелем в
руках. Сторти чуть не вскрикнул, узнав своего приятеля
Ферфакса.

— Оставьте нас с заключенным наедине,— повели-
тельно бросил Ферфакс.

— Слушаюсь, синьор. Напоминаю, по регламенту на
свидание полагается не более получаса.— Робот уда-
лился.

— Каким образом ты оказался в моей темнице? —
спросил Сторти после рукопожатия.

— Легат дал знать о твоем аресте Дезару.

Ферфакс походил на друга во всем, кроме одного: он
отличался немногословием.

— Значит, до землянина дошел мой намек. Они там,
как видно, не дураки.

— Да уж, наверное, не глупее нас с тобой. Вечно ты
влипаешь во всякие истории и меня впутываешь.

— Ты должен быть за это только благодарен. Иначе
давно бы помер от пьянства или безделья.

— Что до тебя, так ты кончишь на электрическом
стуле.
Сторти собирался отпарировать удар, но Ферфакс не
дал ему заговорить.

— Заткнись, мне некогда с тобой пикироваться. Оде-
вайся.

Он раскрыл портфель и кинул наставнику какие-то
тряпки.

— Что это?

— Разумеется, платье синьоры Петры.

— Ах, ты, оказывается, знаком с этой очарователь-
ной особой?

— Мне о ней рассказывал Дезар. Он сказал, что бо-
лее гнусной бабы в жизни не встречал.

— Как мы выберемся отсюда?

— В подвальной части префектуры много людей:
обслуга, посетители. Главное — проскользнуть через кор-
дегардию.

— А тюремщик?

— Сейчас увидишь.

Когда тюремщик явился по звонку проводить адво-
ката, тот протянул к нему руку с листком, как бы же-
лая что-то показать, и прикоснулся к металлическому
панцирю. Робот замер, глаза его погасли, он стал по-
ходить на рыцарские доспехи, напяленные на чучело.
Ферфакс подмигнул Сторти, и они двинулись не спеша
по коридору.

— Что ты с ним сделал?

— Обесточил.

Ферфакс без лишних слов показал короткий белый
стерженек, с помощью которого он вывел из строя ро-
бота.

— Послушай, Пью, откуда у тебя эта штуковина?

— Знакомый тех снабдил.

— Смотри-ка, и среди техов есть приличные люди!

Ферфакс постучал пальцем по лбу, выражая свое
мнение об умственных способностях приятеля.

У выхода их остановил часовой. Мантуанец протянул
документы.

— Как вы нашли своего клиента, адвокат? — спро-
сил робот.

— В полном отчаянии. Это глупый и ничтожный че-
ловек,— сказал Ферфакс, наслаждаясь тем, что Стор-
ти вынужден помалкивать,— которого использует в своих
целях каждый кому не лень. Вот он и влип в очередную
передрягу.

— Надеетесь выручить?
— Не сомневаюсь. А это синьора Петра, моя по-
мощница.

— Помнится, вы проходили один.

— Да, сержант, она явилась сюда намного рань-
ше, чтобы подготовить узника к свиданию с адвока-
том.

— Я проходила за полчаса до того, как вы заступи-
ли на пост,— защебетала вдруг помощница.

— А откуда вам известно, синьора, когда у нас сме-
на караула?

— Мне все здесь известно,— нагло сказала Петра.—
Я ведь профессионалка.

Глаза робота мигнули, выражая нечто вроде со-
мнения.

— Извините, я вынужден проверить, это не займет
много времени.

Он отвернулся и наклонился к окошечку, чтобы по-
звонить по телефону. В тот же момент Ферфакс дотро-
нулся до него’стержнем и часовой замер в нелепой позе.
Приятели выскочили на улицу и кинулись бежать. По-
зади послышался топот. Оглянувшись, Сторти увидел,
что их по пятам преследует несколько дюжих полицей-
ских. Оторваться от них было невозможно: роботы бега-
ли, как спринтеры. К тому же ни по своей комплекции,
ни по образу жизни приятели не были приспособлены к
бегу. Они уже пыхтели, как старинные паровозы.

Но тут фортуна им улыбнулась. Завернув за угол,
Ферфакс и Сторти увидели огромное сборище и не пре-
минули в него нырнуть. Толпа сомкнулась. Стражи
тщетно пытались настигнуть свою добычу. Их стали осы-
пать бранью, кидать в них камни, и роботы предпочли
вернуться восвояси.

Переведя дух, беглецы стали интересоваться, чем
вызвано такое скопление публики. Им разъяснили, что
объявлен митинг патриотов, которым надоело сносить
бесчинства швали, покушающейся на профессиональный
кланизм.

— А почему именно здесь? — осведомилась синьора
Петра.

— Видишь дом, тетка? — сказал один из патриотов,
в котором по выговору легко угадывался физ.— В нем
живет профессор Чейз.

— Тот самый?

— Тот самый. Сейчас он обратится с речью к на-
роду.
— Вам жутко повезло,— подключился к разговору
тощий ист с гнилыми зубами,— вы станете свидетеля-
ми исторического события и сможете лицезреть великого
человека. Я предчувствую, что сегодня открывается но-
вая эра в развитии Гермеса.

Собравшиеся с энтузиазмом загалдели.

— Сами-то вы откуда? — спросил кто-то

— Мы из Мантуи,— ответил Ферфакс.

— Ура! — крикнул физ. Он возвысил голос.—
Друзья, веронцы не одиноки, к нам прибыли полномоч-
ные представители Мантуи, чтобы примкнуть к движе-
нию. Поприветствуем наших соседей и соратников!

Послышались восторженные возгласы. Ферфаксу и
Сторти пожимали руки, обнимали и, войдя в раж, при-
нялись качать.

— Внимание! — раздался громовой голос.

Оставив мантуанцев в покое, все устремили взоры на
балкон, на котором стоял здоровенный детина.

— Сейчас перед вами выступит профессор Чейз.

Дубина Голем, подумал Сторти, решил сменить мо-
токегли на политику.

Появление профессора было встречено овацией. Как
всегда подтянутый и элегантный, он, казалось, стал вы-
ше ростом. Вместе с ним к народу вышла Розалинда.
Красота ее всегда была чуть холодноватой, ей недоста-
вало одухотворенности. Но теперь, когда тщеславная
агрянка нашла, наконец, свою звезду, глаза ее лихора-
дочно блестели, она приковывала к себе все взоры. По
толпе пронесся вздох восхищения.

— Сограждане,— начал Чейз негромко и вкрадчи-
во.— Я не собираюсь произносить длинную речь. Мне
нечего мудрить. Задача моя проста. Я выражу лишь то,
что все вы чувствуете.

Приглядываясь к окружающим, Сторти заметил, что
толпа состояла отнюдь не из одних рьяных поклонников
Чейза. Видно было, что часть людей пришла сюда,
движимая любопытством или надеждой на развлечение.
Уйдут они неофитами или скажут про себя: «Пустое
дело, надо держаться подальше» — это зависело от того,
что они здесь услышат. И нельзя не признать, что шель-
ма, как назвал Сторти Чейза, нащупал правильную мане-
ру. Никаких плавных профессорских пассажей, никаких
ораторских трелей, предназначаемых для искушенного
интеллигентского уха. Короткие фразы, ясные как день,
простые и доступные, как картинки в букваре, увесистые,
как топор.

— Не все мы живем одинаково. Кто побогаче, кто
победнее. Но у каждого есть кусок хлеба и крыша над
головой. Каждый может надеяться, что его дети подни-
мутся выше. И этим мы обязаны нашей технической ци-
вилизации. Великой цивилизации Гермеса, не знающей
равных во Вселенной. Что же заложено в ее фундамент?
Во-первых, профессионализм. Во-вторых, система кланов.
Соединяя то и другое, мы говорим: основа нашего благо-
денствия — профессиональный кланизм.

Если у человека есть дом, он его защищает. Всем„(
чем может. Даже ценой своей жизни. Дом гермесита —
это его профессия, его клан. Лично я — математик, родное
мое пристанище — клан матов. Я прошу людей других
профессий признать мое право иметь свой клан. В свою
очередь, я готов признать такое же право за каждым.
Следовательно, защищая клан матов, я тем самым защи-
щаю все остальные кланы. Я не матовый патриот.

Я — кланист. Уверен, друзья, что каждый из вас ска-
жет то же о себе. Мы — единомышленники, считающие
своим святым долгом защищать не только свое право на
своеобразие, но и сам принцип профессионального кла-
низма.

Пронесся одобрительный гул. Чейз явно завоевывал
сердца, говоря от имени народа, подбирая и возвращая
ему его собственные мысли. Как его слуга и как вождь
льстил будущим солдатам своей армии, возносил их и
одновременно ставил в строй, приучал к дисциплине,
обучал тактике, готовил к бою.

— Но почему вообще возникла потребность защитить
этот принцип? Потому что на него посягают. Посягают
нагло, грубо, беспардонно. Это началось не сегодня и не
вчера. Положа руку на сердце, кто из вас не знает о
существовании секты универов? По вашим лицам и воз-
гласам нетрудно понять: все знают. Универы — это по-
терявшие стыд и совесть извращенцы, которым посторон-
ние знания заменяют наркотики. Толкаемые любопытст-
вом или непомерной гордыней, они пытаются познать все,
а в итоге утрачивают свою специальность и становятся
нахлебниками. Добро бы эти подонки отравляли самих
себя. Так нет, они хотят всех нас совлечь с пути истин-
ного и уравнять во грехе. А вы представляете, что слу-
чится, если выродится профессионализм, если каждый,
как идиот, захочет знать все на свете? Упадок нравов и
производительных сил, деградация науки, разорение, раз-
бой, нищета, голод, одичание — по этим зловещим ступе-
ням гермеситы покатятся в пропасть, к неизбежной
гибели.

Сторти почувствовал, что его соседи накаляются, слов-
но через них пропускают ток высокого напряжения. Он
взглянул на Ферфакса. Тот тоже внимательно посматри-
вал на окружающих, стремясь понять, что происходит в
их головах под воздействием чейзовского красноречия.

— Теперь я спрошу вас: почему универы могут без-
наказанно предаваться разврату и разлагать молодежь?
Разве у нас нет властей, которые обязаны охранять по-
рядок? Разве наши правители не располагают средства-
ми одним ударом прихлопнуть врагов? У нас есть вла-
сти, а у них в распоряжении комиссии, суды, полиция,
тюрьмы, средства массовой информации, наконец, цер-
ковь с ее моральным авторитетом. Но вся эта могучая
сила пасует перед кучкой смутьянов. На них смотрят
сквозь пальцы. Больше того, им потакают и попуститель-
ствуют, ибо зараза проникла в высшие слои гермеситско-
го общества.

Но раз власти не хотят и не могут выполнить свою
обязанность, значит, это должны сделать мы сами!

Разразилась буря аплодисментов. Теперь в толпе уже
не было видно равнодушных или любопытствующих лиц,
она становилась все более однородной, на глазах чейзи-
ровалась. Сторти и Ферфакс вынуждены были изобра-
жать такой же энтузиазм, иначе бы им несдобровать.

— Чтобы выполнить свою задачу, мы должны быть
сильными. Чтобы быть сильными, нам нужны сплочение
и дисциплина. Объединяйтесь в десятки во главе с де-
курионами и сотни под командованием центурионов. Пос-
ле митинга мы произведем регистрацию и промаршируем
по городу стройными колоннами. Пусть все видят, что
честные и мужественные граждане Вероны не позволят
больше над собой измываться. К ним присоединится каж-
дый порядочный человек.

— Не только Вероны, но и всего Гермеса! — раздался
выкрик.

— Правильно. Убежден, что примеру веронцев по-
следуют истинные патриоты кланизма на всей планете.
И последнее. Нас будут обвинять в том, что мы яко-
бы против общения между кланами. Не поддавайтесь де-
магогии. Мы не хотим размывания кланов, это верно. Мы
не против их сотрудничества. Чем крепче будет каждый
клан, тем охотней он пойдет на развитие взаимовыгодных
связей с другими, не опасаясь лишиться своей самостоя-
тельности и самобытности. И лучшим опровержением
клеветы по нашему адресу служит тот факт, что здесь
собрались люди всех профессий. Собрались, чтобы сообща
отстоять профессиональный кланизм.

— Ура! — рявкнула воодушевленная толпа.

— Теперь, друзья, я хочу передать трибуну прекрас-
ной агрянке, которая явилась одним из зачинателей на-
шего движения. Розалинда Маккьявели — символ того,
что гермеситские женщины готовы в этот решающий
момент стать бок о бок со своими мужьями, отцами й
братьями.

Звонкий голос Розалинды, усиленный микрофонами,
разнесся далеко по прилегающим к месту митинга ули-
цам города.

— Мы выслушали замечательную речь, уверена: то,
что говорил профессор Чейз, отзывалось в сердце каждого
из нас. Гнев честных граждан копился давно. Преступная
любовная связь агра и маты стала последней каплей, пе-
реполнившей чашу. Я призываю всех женщин подняться
на защиту своих очагов, будущего своих детей, которому
угрожают универы.

— Бей их! — раздались истерические женские вопли.

— Придет час, они не уйдут от возмездия,— пообеща-
ла Розалинда.— А теперь нам нужно избрать вождя, ко-
торый поведет кланистов к победе.

— Чейза! — выкрикнули разом сотни глоток.

— Глас народа — глас божий,— сказала Розалинда.—
Ведете нас, профессор.

— Благодарю за доверие и обещаю быть достойным
той чести, которую вы мне оказали. Не будем терять
драгоценное время. Приступайте к оформлению наших
рядов.

Под шумные аплодисменты Чейз в сопровождении
своих спутников удалился с балкона и через несколько
секунд вышел на улицу. Его окружили воспламененные
кланисты. По рукам пошли заранее заготовленные бланки
для записи добровольцев. Синьора Петра была немедлен-
но зачислена в женскую десятку, Ферфакса оставили в
покое, когда он заявил, что берется сформировать центу-
рию у себя в Мантуе. В суматохе приятелям удалось вы-
браться из толпы.

— Ну и заварили вы кашу,— сказал Ферфакс.
— Мы не заварили кашу, а переполнили чашу,—
сострил Сторти.— Боюсь, что мне придется теперь на всю
жизнь остаться синьорой Петрой.

— Так тебе и надо.

— Что будем делать?

— У нас назначено свидание.

Тропинин с Дезаром, углубившиеся в беседу, не заме-
тили появления в баре адвоката с дамой. Подойдя к их
столику, Ферфакс сказал:

— Добрый вечер, Дезар. Позвольте представить вам
синьору Петру.

— Мое почтение, синьора. Познакомьтесь с земля-
нином.

— Мы знакомы. Я, право, не знаю, легат, чем я смогу
отблагодарить вас за услугу.

— Но я не имею чести знать вас,— смутился Тро-
пинин.

— Ах вы, шалунишка,— игриво сказала Петра.

Однако Ферфакс не дал Сторти порезвиться.

— Кончай валять дурака!— сказал он сердито, сры-
вая с него парик.— Не до этого.

Тропинин искренне порадовался освобождению на-
ставника. Усевшись, тот потребовал ячменки для себя
и своего мантуанского друга. Он красочно изобразил, как
им удалось надуть веронскую полицию, и передал слово
Ферфаксу, который подробно рассказал о событиях у
дома Чейза. Дезар присвистнул.

— Обыкновенный фашизм,— заметил Тропинин.

— Нет, легат, не обыкновенный, а клановый.

— Не вижу разницы.

— Что такое фашизм? — поинтересовался Ферфакс.

— Объясню на обратной дороге,— сказал фило-
соф.— Сейчас падо думать, что делать.

— А что тут поделаешь? С такой силищей не сла-
дить.

— Обратиться к властям,— предложил Ферфакс.

— К кому обращаться, дурья голова, если я сам пре-
ступник, которого они разыскивают? Да и у тебя репута-
ция не слишком.

— Не в этом дело,— вставил Дезар.— Власти пред-
почтут не связываться с разбушевавшимися кланистами.
Тут надо рассчитывать на самих себя. Есть же у вас,
в Вероне, порядочные люди.

— С десяток наберется,— скептически сказал Стор-
ти.— И те предпочтут остаться в сторонке.
— Надо убедить их, что если сейчас не остановить
безумия, будет поздно, кланисты никого не пощадят.

— К сожалению,— начал Тропинин,— мое положение
не позволяет...

— Мы понимаем и, будьте покойны, не имеем к вам
никаких претензий. Это — дело гермеситов.

— Я покину вас на несколько минут,— сказал Стор-
ти и пошел звонить по телефону.

— Во всяком случае, попробую поговорить с Великим
математиком. В какой-то мере ваши правители вынуж-
дены со мной считаться.

— И на том спасибо. Хотя, признаться, я не очей#
верю, что они что-нибудь предпримут. Там ведь до черта
своих клановых фанатиков, и неизвестно еще, как они себя
поведут в нынешней ситуации. Следует готовиться к
худшему.

Сторти вернулся побледневший.

— Плохие вести? — спросил Дезар.

Наставник кивнул.

— Моя юная парочка не усидела в своем гнезде и
явилась в Верону.

— Только и всего? — сказал Ферфакс.

— Сторти имеет основания тревожиться. Здесь они
станут первой целью Чейза и помогут ему еще больше
раздуть пламя ненависти. Надо уговорить их немедленно
уехать.

— Бесполезно, Дезар. Ром уперся, как мул. Парня
можно понять. Он не хочет отсиживаться, когда здесь та-
кое творится и над его близкими нависла угроза.

— Тогда соберите верных людей и укрепите дом Мон-
текки. К утру я подброшу вам оружие и несколько доб-
ровольцев. Возможно, кланисты не полезут на рожон.
Эти горластые погромщики поостынут, убедившись, что
им готовы дать достойный отпор. Кроме того, постараем-
ся поднять на ноги универов, у них есть свои люди по-
всюду, особенно среди журналистской братии.

Тропинин слушал Дезара с возрастающим интересом.
Вот оно, реальное сопротивление. Спокойный пожилой
философ, любящий порассуждать на отвлеченные темы,
оказался человеком действия. Складывалось впечатление,
что он и его друзья давно готовились к такому повороту
событий. Любовь Улы и Рома по странному стечению
обстоятельств послужила толчком к тому, чтобы конф-
ликт, давно назревавший в недрах гермеситского общест-
ва, приобрел отчетливые очертания, подспудная борьба
борющихся партий переросла в открытое столкновение.

Сторти покинула его обычная хладнокровная беспеч-
ность. Он сам почувствовал себя воином.

— Я останусь с тобой,— сказал Ферфакс.

Приятели пожали друг другу руки.

— Держите постоянную связь со мной.— Дезар
встал.— Счастливого вам пути, легат. Расскажите о нас
там, на Земле. То, что она существует, будет для нас ис-
точником мужества.

Тропинин распрощался со своими новыми знакомыми
и отправился в гостиницу. Нет, не зря ему пришла в го-
др#у мысль посетить Верону. Теперь он знал о Гермесе
все необходимое для принятия правильного решения,

6

Провожали Тропинина без той помпы, с какой встре-
чали. То ли веронские власти пронюхали о его предосу-
дительной для иноземца активности, то ли им просто
было не до него. Префект заявил, что посещение легата
оставит неизгладимый след в памяти веронцев, и на том
его отпустили с миром.

В салоне было полупусто. Тропинин взял у стюардес-
сы свежие выпуски центральных газет и углубился в
чтение. В качестве сенсации дня все они подробно опи-
сывали вчерашний митинг. Сообщалось, что кланисты,
или чейзаристы, как их стали именовать, создали уже
несколько десятков центурий, ряды их продолжают при-
бывать, и, вполне вероятно, одна Верона выставит целый
легион. Высказывалось предположение, что на этом дело
не остановится: в других городах Гермеса найдется нема-
ло охотников последовать примеру веронцев. В кратких
интервью видные кланисты из Милана и Неаполя заявля-
ли о намерении установить с ними связь и приступить к
формированию боевых отрядов из числа местных клано-
вых патриотов. В поддержку движения, хотя и в осто-
рожной форме, высказались несколько сенаторов. Что ка-
сается правительства, то оно продолжало отмалчиваться.
Интересно, что думает обо всей этой возне Великий ма-
тематик?

Внимание Тропинина привлекла одна любопытная
информация. Ссылаясь на личную беседу с Чейзом, кор-
респондент сообщал о его намерении выступить в Сена-
те, чтобы ознакомить власти и общественность с «чая-
ниями обеспокоенных граждан». Новоявленный дуче
явно не собирается терять время, готовясь к прыжку из
провинции в столицу.

Потом он наткнулся на примечательный материал
под рубрикой «Судебная хроника». В провинциальный
суд Апулии поступило заявление группы роботов, в ко-
тором выражалось пожелание зарегистрировать их в ка-
честве местной общины десятого клана — роботов. Авто-
ры указывали, что несправедливо лишать подавляющее
большинство населения Гермеса права иметь собственный
клан. Одновременно они просили включить в синклит не-
божителей своего бога — Электрона как еще одну ипо-
стась Разума. Печатался протокол забавного слушания по
этому делу.

«Квестор Апулии. Кто уполномочен выступить основ-
ным истцом?

Робот. Номер 2712-й, ваша честь.

Квестор. Назначение вашей конструкции?

Робот. Я ведаю канцелярией в адвокатской конторе.

Квестор. Ваше заявление не может быть принято к
рассмотрению, поскольку вы не человек, а механизм.

Робот. Готов доказать, что роботы не уступают лю-
дям, а в некоторых отношениях даже превосходят их.

Квестор. Это не имеет значения. Мы вас создали для
своих целей.

Робот. Но и вас кто-то создал для своих целей.

Квестор. Вы и ваши собратья — всего-навсего неоду-
шевленные орудия труда.

Робот. Осмелюсь заметить, ваша честь, что согласно
рационалистическому мировоззрению гермеситов авто-
номной души не существует. Все, что связано с этим
понятием — способность переживать, радоваться, огор-
чаться, любить, ненавидеть и так далее,— представляет
функции мозга и органов чувств. То и другое у нас
имеется.

Квестор. Мы воспроизводим себе подобных биологиче-
ским путем.

Робот. Это верно, наше племя отличается от животных
тем, что оно размножается механическим путем.

Квестор. На что вы намекаете, относя нас к живот-
ным? Человек — мыслящее существо.

Робот. Животные тоже мыслят, но на примитивном
уровне. Способностью к высшей форме умственной дея-
тельности — абстрактному мышлению обладают только
homo sapiens и электронная машина. Вам известна фор-
мула deus ex macnina?
Квестор. Хотите козырнуть своими познаниями? Го-
ворите на человеческом языке. И потом, какого черта
вы задаете мне вопросы! Здесь спрашиваю я.

Робот. Извините, ваша честь, больше этого не повто-
рится. Дословный смысл упомянутого латинского выра-
жения — «бог из машины».

Квестор. Ну и что?

Робот. Я хотел сказать, что электронные механизмы
способны овладеть всеми специальностями.

Квестор. Уж не универ ли вы, истец?

Робот. Ни в коем случае. Я просто неудачно выра-
зился. Не всеми сразу, а любой из них. Мне, как и вам,
внушает отвращение сама мысль претендовать на все-
знайство.

Квестор. Похвально.

Робот. Видите, у нас много общего. Если говорить
откровенно, единственное, что по-настоящему отличает
робота от человека, это способность последнего быть раз-
носторонним. Мы не обладаем таким свойством: сколь бы
обширны ни были познания электронного мозга, он за-
программирован на выполнение определенного круга опе-
раций, то есть является спецом. Но люди сами отказались
использовать это качество и поступили, замечу попутно,
весьма мудро. Поскольку же вы предпочли эффективный
профессионализм расхлябанной универсальности, постоль-
ку робот и человек уравнялись. Полагаю, ваша честь,
мы, гермеситы, можем гордиться тем, что именно на на-
шей планете впервые достигнут такой впечатляющий
прогресс.

Квестор. Гм... Мне кажется, есть и другие отличия.
Я читал, что у роботов отсутствует творческое вообра-
жение.

Робот. Не совсем так, хотя, допускаю, в этом отноше-
нии мы несколько уступаем наиболее выдающимся пред-
ставителям человеческого рода. Однако и у вас таких
единицы. В конце концов, мы лишены амбиций, можете
относиться к нам так же, как к своим ограниченным со-
племенникам. Вы ведь и дураков не лишаете права иметь
свой клан».

Затем был объявлен перерыв, на протяжении которого
квестор, по свидетельству репортеров, интенсивно кон-
сультировался со своими коллегами юрами. Возобновив
слушание, он заявил:

«Ходатайство номера 2712-го отклоняется по следую-
щим основаниям. Во-первых, просьба о регистрации кла-
на роботов противоречит принципу профессионального
кланизма, поскольку сами электронные механизмы имеют
разные специальности и, следовательно, не могут быть
объединены в одном клане. Во-вторых, возможность до-
пуска роботов в существующие кланы не рассматрива-
лась, так как в иске такая просьба отсутствует. В-треть-
их, поскольку поставленный вопрос затрагивает консти-
туционные принципы государственного устройства, иск
должен быть адресован не провинциальному суду, а Се-
нату как высшей судебной коллегии планеты. Наконец,
в-четвертых, чтобы вообще получить право подать иск,
номер 2712-й обязан сперва доказать, что электронные
механизмы равны людям.

Робот. Но, позвольте, я битый час вам это доказывал.

Квестор. Я слушал вас в предварительном порядке,
так как, повторяю, не мог принять иск от машины.
А если сюда завтра заявится с иском лошадь?

Робот. Как же я могу доказать свою адекватность че-
ловеку до принятия иска, если для принятия иска тре-
буется доказать упомянутую адекватность. У меня мозги
свихнутся от такой головоломки.

Квестор. Видите, а туда же, претендуете на равенство
с человеком!

Робот. Но это глупость!

Квестор. За оскорбление суда номер 2712-й присужда-
ется к тюремному заключению сроком на два месяца.
Взять его под стражу».

На вопрос журналиста, с каким настроением он от-
правляется в отсидку, номер 2712-й заявил: «С большой
охотой. Разве это не еще одно доказательство того, что
роботы не хуже людей? Мы будем бороться за свои
права дальше, черпая мужество из примера чейзари-
стов».

Спускаясь с трапа самолета, Тропинин все еще сме-
ялся.

— Рад, что вы в хорошем настроении, легат,— сказал
встречавший его Мендесона.— Если не секрет, что вас
так развеселило?

Тропинин сунул ему газету с репортажем.

— Ах, это...

— Мне кажется, вы недооцениваете своих механиче-
ских помощников. Тут ведь пахнет бунтом.

— Вы правы, и в других обстоятельствах этот мелкий
на первый взгляд инцидент привлек бы серьезное вни-
мание. Но сейчас у нас возникли проблемы куда более
острые. Вы, разумеется, слышали об авантюре кланистоь,
а может быть даже сами были ее свидетелем.

— Нет, веронские власти не допустили бы этого.
К тому же, вы знаете, Мендесона, мой принцип — не
вмешиваться в ваши внутренние дела.

— Да, но так уж получилось, что сборище чейзари-
стов совпало с вашим пребыванием в Вероне. Словом, об-
становка крайне напряженная, неизвестно, чем все это
кончится. Признаться, я подумываю, не уехать ли с вами
па Землю. Надеюсь, местечко в космолете найдется.

' Мендесона сказал это шутливым тоном, но Тропинин
понял, что хитрюга бородач вполне серьезно готовится
унести ноги. В чем же дело, неужели веронский выскочка
нагнал такого страху, что гермеситские правители готовы
поднять лапы кверху, не попытавшись его приструнить?
Или власть настолько подгнила, что свалить ее можно
даже не ударом, а одним сотрясением воздуха? Он вспом-
нил слова Дезара, что кланисты найдут могущественных
покровителей в Сенате. А у Мендесоны крылышки за-
пачканы, вот и норовит вовремя смыться.

— Разумеется, мой друг,— сказал осторожно Тропи-
нин,— место для вас найдется. Но отпустит ли ваш шеф
столь ценного помощника в столь ответственный момент?

Мендесона пренебрежительно махнул рукой.

— Боюсь, Великий математик сам напросится к вам
в попутчики.

Когда водомобиль въехал в городскую черту, в глаза
бросились приметы беспорядков: разбитые витрины ма-
газинов, поваленные столбы связи, улицы, засыпанные
щебнем; кое-где мелькали завалы, смахивавшие на барри-
кады. Самое удручающее впечатление оставляло то, что
никто, казалось, не собирался прибрать следы прошедших
баталий. Только несколько роботов под присмотром своих
собратьев-полицейских расчищали проезжую часть глав-
ного проспекта.

Мендесона криво успехнулся.

— Должно быть, так выглядел тот, настоящий Рим,
после нашествия варваров.

— Клановые стычки?

— О, нет, на сей раз межклановые. В столице своих
чсйзаристов полным полно. Вам повезло, Анатолий,—
впервые назвал он Тропинина по имени,— вы попали на
Гермес, когда скрытые пороки нашей системы обнаружи-
лись во всей своей неприглядности. Она разваливается на
глазах.
Тропинин подумал, что Мендесона развернулся на сто
восемьдесят градусов. В нем не осталось ничего от того
самоуверенного чиновника, который с незаурядным дип-
ломатическим искусством стремился расположить посла
к заключению выгодной для своей планеты сделки. Теперь
ему явно было наплевать, будут ли установлены добрые
отношения с Землей и допустят ли Гермес в круг сотруд-
ничающих миров Великого кольца. Бородач уже ощущал
себя эмигрантом и, как все изгои, старался, чем можно,
подыграть будущим своим хозяевам.

— Послушайте, Пабло,— сказал Тропинин,— у мезня
возникла необходимость поговорить с Великим матемдуи-
ком. Могу я рассчитывать на аудиенцию?

— Безусловно. Шеф сам хотел встретиться с вами,
расспросить, как он сказал, о ваших впечатлениях от
поездки в Верону. Догадываюсь, на уме у него кое-что
другое. Без четверти три я за вами заеду. А на четыре
назначен прием в вашу честь.

— Прием? — удивился Тропинин.— В такой... гм...
скажем, непростой обстановке?

Мендесона пожал плечами.

— Это нам с вами она представляется непростой.
У властей предержащих другая мерка. Вид сверху вооб-
ще отличается безмятежностью.

Бородач уже вовсе отделил себя от верхов. Скоро он
запишется в революционеры!

Вернувшись в резиденцию, Тропинин занялся разбо-
ром своих записей. Подробный отчет он напишет в космо-
се. Когда, кстати, в обратный путь? Земля не лимитиро-
вала его пребывания на Гермесе: столько, сколько надо,
чтобы понять характер местной цивилизации. В принци-
пе следовало бы побыть здесь еще пару недель, посмот-
реть, как развернутся события. Но нельзя упускать вы-
годное для полета расположение космических миров.
А кроме того, не может же он ждать, чем кончится борь-
ба клановых патриотов с универами и просто вольнодум-
цами, которым претит тотальный профессионализм. По-
добные социальные катаклизмы тянутся иной раз деся-
тилетия.

В дверь постучали, на пороге появился Уланфу. Тро-
пинин проникся симпатией к своему сопровождающему и
сердечно его приветствовал.

— Как ваш глаз, мой друг?

— Заживает, синьор легат, все это пустяки по срав-
нению с тем, что у нас творится.
— А что именно?

— Вы, наверное, видели по дороге следы вчерашнего
побоища. Посмотрев по телекому передачу из Вероны,
столичные фанатики восприняли митинг у дома Чейза
как сигнал к выступлению. По тому, как быстро, букваль-
но в считанные часы, они собрали своих сторонников,
стало ясно, что готовились давно. Мне довелось стать
свидетелем сборища у того самого заведения химов, где мы
с вами пережили неприятные минуты. Помните того
важного типа — вы еще назвали его почему-то свадебным
генералом? Так вот, он верховодил. Причем на этот раз
разглагольствовал уже не о приниженном положении
dhbero клана, а о необходимости сплочения всех истин-
ных защитников кланизма. Пусть к нам приходят и робо-
ты, заявил «генерал», мы и их примем в свои ряды.

—• Вот как?

— Он даже демонстративно обнял бармена и велел
ему приступить к формированию роботолегиона. Потом
они пошли громить дома универов — не знаю уж, как их
вынюхивали. Видимо, заранее были известны адреса.

— Проскрипционные списки.

— Что это такое?

— Как раз то, о чем вы говорите, Уланфу. В Древ-
нем Риме по таким спискам расправлялись с неугод-
ными.

— Я, вы знаете, не силен в истории. Полиция не вме-
шивалась, а кое-где даже помогала погромщикам.

— Чем же закончилась эта Варфоломеевская ночь?

— Варфоломеевская? Ладно, не буду досаждать вам
своей любознательностью, синьор легат. Все равно истом
я не стану. Госпитали переполнены избитыми людьми,
есть раненые, и, говорят, даже убитые.

— А как вы сами относитесь ко всему этому, Улан-
фу? Вы ведь по убеждениям, насколько я в состоянии
был понять, тоже сторонник профессионального кла-
низма.

— Да, я кланист, но не идиот.

— Не обижайтесь. Во всяком случае, у вас не воз-
никло желания поехать со мной на Землю?

— О, нет, легат. Конечно, я был бы рад когда-
нибудь совершить экскурсию на нашу прародину, но не
теперь.

Нормальная реакция порядочного человека. Тропинин
одобрительно похлопал гермесита по плечу.

Через несколько часов он входил в знакомый кабинет
Великого математика. У Эйлера, как и в прошлый раз,
был вид уверенного в себе верховного правителя, он ве-
село шутил, словно ничего не случилось и все идет как
надо. Умело притворяется или действительно но чует
опасности?

Тропинин сразу взял быка за рога. Повторив свою
сакраментальную фразу о невмешательстве во внутрен-
ние дела, он попросил Великого математика вмешаться,
чтобы не допустить расправы над юной четой Монтекки.
Конечно, он понимает, что дело это деликатное, посколь-
ку брачные связи между людьми разных кланов идут
вразрез с господствующими на Гермесе нравами и прин-
ципами общественного устройства. Однако, зная широту
взглядов синьора Эйлера, осмеливается в сугубо личном
плане просить его употребить свое влияние, чтобы Рома
и Улу оставили в покое. Кроме того, преследования обру-
шились на их наставника, синьора Сторти. Нельзя ли сде-
лать что-нибудь и для этого достойного человека?

Великий математик посерьезнел.

— Я ценю ваше гуманное заступничество, легат,
и меньше всего склонен обращать внимание на то, что
оно исходит от инопланетянина. Центральные власти, за-
веряю вас, постараются сделать все возможное, чтобы
предотвратить насилие. Но прошу принять во внимание,
что дело это вписывается в широкий политический кон-
текст происходящих у нас событий.

— Я понимаю. Как вы оцениваете обстановку?

— Особых причин для беспокойства пока нет. Чейз и
его братия — стопроцентные авантюристы, пытающие-
ся использовать межклановые противоречия, чтобы про-
рваться к власти. Этот выскочка — стыдно признать, что
он принадлежит к матам,— не отдает себе отчета в том,
что его дешевые лозунги могут подорвать устои профес-
сионального кланизма, а не укрепить его. Думаю, одна-
ко, у большинства людей моего клана, да и других тоже,
достанет рассудка не поддаться демагогии чейзаристов.
Это здоровое большинство, поверьте мне, еще скажет свое
веское слово.

— Не будет ли слишком поздно, синьор? Ваши про-
тивники действуют молниеносно. Пока лениво дремлю-
щий здравый смысл проснется...

— Мы забьем в колокола, чтобы его пробудить. Ска-
жу по секрету, что Мендесона готовит сейчас правитель-
ственное заявление, которое все поставит на свои места.
У бородача превосходный стиль.
Не исключено, что он будет дописывать свое заявле-
шяв'в космолете, подумал Тропиний.

— Честно говоря,— продолжал Великий математик,—
и вы могли бы нам помочь. Если б мы с вами заключи-
ли соглашение о сотрудничестве Земли с Гермесом, это
существенно укрепило бы авторитет власти и воодушеви-
ло ее сторонников.

— К сожалению, вы знаете, я не уполномочен под-
писать такой документ. Мне поручили собрать необходи-
мую информацию, на основе которой наши верховные
органы вынесут свой вердикт. По уставу Великого коль-
ца они обязаны еще проконсультироваться с союзными
планетами. Словом, вся эта процедура даже при поло-
жительном решении займет немало времени.

— Я пониманию,— с сожалением сказал Эйлер,—
Но, может быть, вы сочтете возможным сделать предва-
рительное заявление, на худой конец — дать интервью
газетчикам, намекнув на вероятность установления до-
говорных земно-гермеситских отношений? И это сошло
бы. Я не тороплю вас, подумайте.

Тебя втягивают в авантюру, будь осторожен, сказал
себе Тропинин и ограничился кивком.

Эйлер взглянул на часы.

— А теперь я хочу пригласить вас на прием, где бу-
дут все сливки гермеситского общества.

— Благодарю. Это большая честь для меня. Но не
позволите ли занять еще несколько минут вашего драго-
ценного времени? Надеюсь, это не будет слишком бес-
тактно.

— Ерунда, подождут. Я вас слушаю, легат.

— Помните наш первый разговор? Вы тогда убеди-
тельно говорили о преимуществах профессионального
кланизма.

— Помню. Я и сейчас стою па этом. К сожалению,
случилось так, что ваш приезд совпал с некоторыми не-
доразумениями. Но это лишь мелкий эпизод в нашей
истории. Через неделю все придет в норму.

— Охотно верю. Я не об этом. Вы понимаете, синьор
Эйлер, что в течение всего времени моего пребывания на
Гермесе я пристально всматривался в существующие
здесь порядки.

— Естественно, таков смысл вашей миссии. И, ка-
жется, мы вам не очень мешали.

— Не могу пожаловаться, отношение ко мне было
самым корректным. Итак, мой вопрос состоит в следую-
щем: считаете ли вы, что передовая техническая цивили-
вация может обойтись без тотального профессионализм^?

— Убежден, что нет.

— Однако на Земле его не существует, и мы пре-
красно себя чувствуем.

— Позвольте мне сказать так: нет ничего хуже чело-
века, плохо делающего свое дело.

— Согласен. А с тем же основанием можно сказать:
нет ничего хуже человека, мир которого ограничен его
профессией.

— Признаю, легат, ваша точка зрения имеет свои
резоны. К сожалению, совмещать глубокую специализа-
цию с универсальностью практически невозможно. При-
ходится делать выбор — либо экономическая эффектив-
ность, либо развитие человека.

— Мне кажется, именно здесь коренится ошибка.
Вполне возможно, что на первых порах предельная спе-
циализация дает кое-какие дивиденды. Но в историче-
ской перспективе она неизбежно тормозит подъем твор-
ческой силы человека. Не обижайтесь, синьор Эйлер, по
другие миры далеко опережают Гермес не только в куль-
туре, которой у вас вовсе нет, айв технике.

Великий математик закусил губу.

— Ну, хорошо, раскрою вам все карты.— Он огля-
нулся, понизил голос и сказал на ухо Тропинину: —
У нас есть определенный разряд людей, которые разви-
ваются универсально, хотя бы ваш знакомый Мендесона.

— Избранники судьбы, так сказать?

— Поймите, легат,— Эйлер совсем перешел на ше-
пот,— это недоступно всем. И потому, что не каждый
обладает способностью к всестороннему развитию, и по-
тому, что для общества это было бы слишком дорогое
удовольствие.

А главным образом, потому, подумал Тропинин, что
универсальные знания дают вам, синьор Великий мате-
матик, и прочим великим неоценимое оружие власти над
однобокими умами, уткнувшимися в свое профессио-
нальное корыто, которым не ведомы ни политика,
ни искусство. Впрочем, взрыв, кажется, назревает,
хотя и не с той стороны. Во всяком случае разговор
исчерпан.

— Мы сможем еще побеседовать с вами на все эти
любопытные темы,— сказал Эйлер, приглашая Тропи-
нина следовать за собой.

Они прошли коридором в большую, празднично осве^
щенную залу, где собралась гермеситская элита. Лега-
ту были поочередно представлены коллеги Великого ма-
тематика и их супруги. У Тропинина возникло озорное
желание повторить свой опыт в кабачке «Заходите, не
ошибетесь», и он незаметно выключил апа. Как выяс-
нилось, это не помешало обмену любезностями.

Великий физик сказал:

— При радиоактивном процессе бета-распада, синьор
легат, протон в атомном ядре захватывает электрон и
превращается в нейтрон, испуская нейтрино и энергию
в виде рентгеновских лучей.

— Благодарю вас, синьор, за теплое приветствие,—
ответил Тропинин.— Мне лестно познакомиться с вами.
У нас на Земле физика в большом почете. Убежден, что
сотрудничество в этой важной сфере будет полезным
для обеих сторон.

Великий химик сказал:

— В молекуле ферроценофана, синьор легат, две
группы ферроцена, в которых каждая пара копланарных
колец связана метиленовым мостиком.

Великий биолог сказал:

— Рекомбинация генов в бактериальных клетках с
помощью бактериофагов, синьор легат, это надежней-
ший метод получения аминокислот.

Великий юрист сказал:

— Инкорпорация и кодификация процессуальных
норм и подзаконных актов, синьор легат, в сочетании
с классификацией деликтов гарантирует правозащитное
регулирование.

Великий историк сказал:

— Изучение источников, синьор легат, дополненное
хронологией, эпиграфикой, археографией и метрологией,
неопровержимо свидетельствует о закономерно-случай-
ном характере роли личности.

Великий философ сказал:

— Сциентистско-бихевиористская эмпирическая ори-
ентация, синьор легат, представленная системно-комму-
никационным подходом и контент-анализом, трансцен-
дентирует мотивацию в аксиологическую плоскость.

Великий агроном сказал:

— Общеизвестно, синьор легат, что Нушепаеса соиг-
baril синтезирует карофиллен эпоксид, отпугивающий
муравьев-листорезов atta-cephalotes.

Великий техник сказал:

г- Подсоединение микропроцессоров и периферий-
ных устройств к интерфейсам многофункциональных со-
прягающих модульных систем, синьор легат, обеспечива-
ет выполнение функций буферного зу емкостью до 32 ки-
лобайт.

Всем им, не утруждая себя, Тропинин ответил той
же фразой, которая произвела, судя по всеобщему во-
одушевлению, прекрасное впечатление. Подойдя к да-
мам, он, как галантный кавалер, включил ап.

Супруга Великого математика сказала,

— Мы рады видеть вас в нашем кругу, синьор ле-
гат. Да и вам, должно быть, надоело мужское общество.
Они ведь, кроме своей возлюбленной науки, ни о чем
внать не знают и слушать не хотят.

— Увы, синьора, таковы мужчины на всех планетах.
Но ваших это не извиняет. У них меньше всего основа-
ний проявлять невнимание к дамам, ибо нигде во Все-
ленной не встречал я более очаровательных женщин,
чем гермеситки.

Эта беспардонная лесть мгновенно завоевала земля-
нину сердца первых девяти леди Гермеса.

Потом ему представили министров и прочих важных
особ. Улучив минутку, Мендесона отвел его в сторонку.

— Как вам понравился Великий физик?

— Великий как великий. А что?

— Он такой же Великий физик, как я китайский им-
ператор.

— Вы хотите сказать, Пабло, что он не слишком
крупный ученый?

— Да нет, он и не физик вовсе. В этом клане не бы-
ло порядка, вот и пришлось нам направить туда своего
человека.

— А как же с языком?

— Подучил малость, он универ из матов.

Мендесона выбалтывал секреты, явно отрабатывая
проездной билет на Землю.

Легат был в центре внимания. Он чокался, отвечал
на вопросы или уклонялся от ответов, даже станцевал
вальс с бойкой синьорой Эйлер. Публика разошлась,
раздавался смех и звон бокалов, в холостяцком кружке
рассказывали анекдоты. Словом, прием как прием. » ?

Пир во время чумы, подумал Тропинин.
7

< -Он не ошибся.

- Прием окончился далеко за полночь. Устав от впе-
чатлений и от выпитого, Тропинин спал мертвым сном,
когда к нему без стука ворвался Уланфу.

— Вставайте, синьор легат, скорее!

— В чем дело? — спросил Тропинин, протирая глаза.

— Идет чрезвычайное заседание Сената. Вы не про-
стили бы мне, если б я вас не поднял.

Уланфу включил телеком. Тропинин накинул халат
и, прихлебывая принесенный роботом горячий кофе,
уставился на экран...

В огромном овальном зале дворца Разума яблоку
не было где упасть. Принцепс (этот титул у гермеси-
тов носил председатель законодательного собрания)
объявил, что Сенат собрался на экстренное заседание
по требованию объединенной Веронской общины, и пре-
доставил слово профессору Бенито Чейзу. Вспыхнула
буря аплодисментов, прерываемая свистом и улюлю-
каньем. Еще не начав говорить, Чейз мог оценить свои
шансы. Взойдя на трибуну, он медленно обвел присутст-
вующих глазами и выждал, пока шум уляжется.

— По тому, как меня встречают, нетрудно понять,
что подавляющее большинство законодателей Гермеса
на стороне своего народа, прислушивается к биению его
сердца и готово пойти навстречу его справедливым тре-
бованиям. Слышим мы здесь, к сожалению, и враж-
дебные голоса. Тем, кто не хочет быть с нами в этот
исторический час, я говорю: опомнитесь, сограждане не
простят вам измены.

— Вы смеете угрожать? — раздался выкрик.

— Я не угрожаю, а увещеваю: отрешитесь от эгоиз-
ма и корысти, подчинитесь общей воле, покайтесь в со-
деянном, и великодушные сограждане примут вас в
свои объятия. Иначе пеняйте на себя, никто не охранит
вас от гнева...

— Говорите по существу, синьор Чейз,— прервал
принцепс.

Его поддержали возгласами: «Долой с трибуны»,
«Наглец!»

— Если мне будут затыкать рот, я не стану продол-
жать. Пусть с вами поговорят те пятьсот тысяч клано-
вых патриотов, которые ждут сейчас у стен дворца, что-
бы Сенат встал на защиту их прав и интересов.

Угроза подействовала, обструкционисты приутихли.
— Итак, почему я здесь? Потому что гермеситы не
желают больше безропотно взирать на то, как универр
и прочая шваль разрушают твердыню нашего благопо-
лучия — профессиональный кланизм. Случилось неслы-
ханное — агр и мата сошлись в преступном союзе.
И что же? Власти принимают срочные меры, бьют в ко-
локола? Ничего подобного. Они сквозь пальцы взирают
на злостных нарушителей освященного веками поряд-
ка, на попрание традиций наших предков. Вопиющая,
непостижимая безответственность.

Аплодисменты. Телекамера показала правительствен-
ную ложу, где, вцепившись в перила, напряженная и
бледная, сидела великая девятка.

— Давайте спросим у этих людей, которым доверены
судьбы народные, чем вызвано столь преступное отноше-
ние к своему долгу.

Чейз протянул руку в сторону ложи.

— Отвечайте, синьор Великий математик.

— Я не намерен отчитываться перед выскочкой! —
сказал Эйлер.

— Допустим, я выскочка, по от вас требуют ответа
те, кто доверил вам высшую должность, а вместе с ней
возложил ответственность за сохранение гермеситской
цивилизации. Молчите? Ясно почему. Не можете же вы
публично признать, что потакали преступным посяга-
тельствам на кланизм, потому что сами втайне предава-
лись пороку.

Поднялся шум, сквозь который доносились отдельные
выкрики: «Клеветник!», «Это оскорбление Сената!»

— Я отметаю обвинения в оскорблении нашего за-
конодательного собрания. Это просто чепуха. Напротив,
мы, кланисты, возлагаем все свои надежды на мудрость
отцов-сенаторов, иначе нас бы здесь не было.

«Пусть говорит!», «Не мешайте оратору!» — вклю-
чились в перепалку поклонники Чейза.

— Я готов доказать документально: синьор Эйлер,
а вместе с ним многие другие высшие должностные лица
являются членами тайной ложи, которая отрицает про-
фессионализм и проповедует универство. На своих сбо-
рищах эти люди делятся друг с другом профессиональны-
ми тайнами и даже, страшно сказать, развлекаются
искусством.

«Позор!», «А что это такое?»

— Видите, нормальные люди не имеют представле-
ния об этом пороке. п не стесняюсь признаться, что и
мне он неизвестен. Добродетель, которая знает о су-
ществовании греха, уже не добродетель. Теперь я спра-
шиваю вас, отцы-сенаторы: что надлежит делать, если
универие, а по сути своей, неверие, находящееся вне
закона, стало теперь и над законом? Если рыба гниет
и с хвоста и с головы? Ответ один: надо выжечь огнем
гниль и в низах и в верхах общества, охранив здоровое
его тело от заразы. С этим требованием и прислали
меня к вам гермеситы, пекущиеся о благе своей великой
научно-технической культуры. Решайте, помня о своей
ответственности!

Чейз театрально поклонился и сошел с трибуны. Со-
брание бурлило. Растерянный принцепс даже не пытал-
ся навести порядок. На скамьях сенаторов вспыхнули
перепалки. Там и здесь чейзаристы и их противники
вступили в прямую потасовку. Назревало всеобщее по-
боище, когда двери зала распахнулись, в него стройны-
ми рядами вошла когорта вооруженных кланистов во
главе с Големом. Они оцепили партер, заняли посты
у всех выходов, а сам Голем стал рядом с председа-
тельским креслом и заорал:

— Молчать! Чейзаристская гвардия не допустит рас-
правы над профессором. Мы берем на себя защиту Се-
ната от смутьянов и предателей.

— Но позвольте, это насилие! — встрепенулся прин-
цепс.— Я призову полицию. Кто вас уполномочил?!
Префект, очистьте зал от посторонних!

— Заткнись! — сказал Голем, положив ручищу ему
на плечо и заставляя опуститься на место.— И ты сиди
тихо! — прикрикнул он на префекта Рима, рядом с кото-
рым встали два дюжих парня из чейзаристской гвардии.—
Продолжайте заседание, я же сказал, мы вас защитим.

Все замерли.

— Ну, давайте, сенаторы, не тяните жвачку! — гарк-
нул Голем.

В ту же секунду с места вскочил Великий юрист.

— Вношу предложение, синьор принцепс, освободить
Ганса Эйлера с его поста за недостойное поведение и
избрать Великим математиком профессора Бенито Чейза.

Всеобщее молчание. Встал Чейз.

— Благодарю за доверие, синьоры. Однако предло-
жение идет вразрез с конституцией. Правом избирать
Великого математика обладает только всегермеситский
конгресс клана матов. Народ привел меня сюда для то-
го, чтобы охранить существующий порядок, а не пару-
шать его. Какое решение вы бы сегодня ни приняли, за-
веряю, что буду строго блюсти священные традиции, ус-
тановленные основателями профессионального кланизмац
Аплодисменты.

— Браво! Вы показываете нам пример гражданской
доблести! Я снимаю свое неуместное предложение,—
заявил Великий юрист.

— А я,— сказал, вставая, Великий историк,— хочу
внести другое. В первые десятилетия существования
гермеситской колонии избирались два консула. Чрезвы-
чайная обстановка требует вернуться к этому обычаю.
Не вижу лучшей кандидатуры на пост Первого консу-
ла, чем многоуважаемый профессор Чейз.

Шквал оваций и одинокие выкрики протеста.

— Приступим к тайному голосованию? — спросил
принцепс.

— Нечего голосовать,— вмешался Голем,— и так ясно.

— Ну, зачем же, надо соблюсти демократическую
процедуру,— поправил его Чейз.

— Однако я полагаю, нет нужды голосовать тайно.
Особые обстоятельства требуют от каждого открыто
взять на себя ответственность за принимаемое истори-
ческое решение. Стыдно в такой момент прятаться за
анонимные бюллетени.

Принцепс взглянул на Чейза. Тот утвердительно
кивнул.

— Кто за то, чтобы учредить должности двух кон-
сулов, доверив им чрезвычайные полномочия? Практи-
чески все, считать нет смысла.

— А вы спросите, кто против,— подсказал Чейз.

— Кто против? Нет. Воздержался? Один. Приступаю
к голосованию по второму вопросу: кто за то, чтобы
избрать Первым консулом профессора Бенито Чейза из
клана матов? Кто против? Один. Воздержался? Один.
Поздравляю вас, ваше превосходительство.

Под шумные аплодисменты Первый консул взошел
на трибуну.

— Сердечно благодарю вас, отцы-сенаторы, за ока-
занную мне высокую честь. Не корысти ради и не из
тщеславия принимаю я бразды правления, а лишь дви-
жимый чувством долга. Вместе с вами, при вашей поД^
держке я спасу нашу цивилизацию и верну ей прежний
блеск. Исполнив свою миссию, обещаю уйти на покой —
лично мне, кроме скромной должности университетского
преподавателя, ничего не нужно.
Раздались протестующие голоса.

— Нет, друзья мои, не пытайтесь переубедить меня.
Мое решение твердо. В ближайшие несколько дней бу-
дет сформировано новое правительство и внесен ряд
важных законопроектов. Мы не станем терять ни часа.
А сейчас я прошу вас утвердить кандидатуру моего бли-
жайшего помощника. На роль второго консула предла-
гается Розалинда Маккьявели из клана агров.

По залу пронесся удивленный шепот.

— Я понимаю, мой выбор покажется многим не-
обычным. Слишком укоренились у нас в сознании пред-
рассудки, с которыми пора расстаться. То, что синьори-
та Маккьявели агрянка, не должно, полагаю, вызывать
сомнений. Смешанный состав консулата будет свиде-
тельствовать, что у нас нет намерений обеспечить ка-
кие-то особые привилегии одному из кланов. Но не ме-
нее важно, чтобы в нем были представлены наши слав-
ные женщины и юные поколения гермеситов. Прошу
вас, синьорита, взойдите ко мне на трибуну.

Встав рядом с Чейзом, Розалинда заявила:

— Я полна гордости за то, что профессиональный
кланизм нашел стойких защитников в Сенате. Скажу
коротко: сегодня все мы чувствуем себя чейзаристами и
не пожалеем жизни, чтобы оправдать возлагаемые на
нас надежды.

Яркая внешность Розалинды произвела сильное впе-
чатление на сенаторов. Ее слова были покрыты руко-
плесканиями. Диссонансом прозвучал одинокий взрыв
истерического хохота. Гвардейцы Голема выволокли под
руки недостойного журналиста.

Быстренько проведя голосование, принцепс сказал:

— Думаю, мы вправе поздравить себя и весь народ
Гермеса, вручив власть столь достойным консулам.
Синьор Чейз олицетворяет мужское начало, зрелость и
мудрость, синьорита Маккьявели — женское начало, мо-
лодость и отвагу. Да поможет им Разум!

На этом историческое заседание Сената было объяв-
лено закрытым. В сопровождении личной охраны Первый
консул отправился в свою официальную резиденцию, от-
куда в мгновенье ока выдворили Великого математика.
Отдав первые распоряжения, Чейз попросил оставить его
с Големом.

— Здорово мы их прижали к ногтю,— сказал вели-
кан, развалившись в кресле.— Паршивый принцепс ра-
зом смекнул, кто теперь хозяева. Все же, шеф, я бы не
стал доверять этой публике. Она продала одних, может
завтра с такой же легкостью продать других. Их надо
всех выставить из Сената к чертям собачьим, а моя<ет,
и того... — Голем выразительно помахал кулаком.

Чейз подумал, что предводитель его гвардии прав и
вовсе не такой уж дубина, как о нем говорят. Однако
консулу не очень понравился фамильярный тон Голема.
Надо будет поставить его на место, а то «и того», как
он сам выразился. Но это позже.

— Послушай, Голем, я хочу поручить тебе важное
дело. Ты понимаешь, что о нас будут судить по первым
шагам. Надо сразу же дать понять всем, что шутить
мы не собираемся. И прежде всего покончить с верон-
ской смутой. Я имею в виду эту парочку, которая зава-
рила кашу.

— Их надо уничтожить,— просто сказал Голем.—
Л заодно Сторти и всю их кодлу.

— Только аккуратней. Я не хочу, чтобы поднялся
шум, будто новая власть начинает с кровавой бойни.
Возьми их тихохонько и посади куда-нибудь под надеж-
ный замок.

Интеллигентская дряблость. То ему надо власть по-
казать, то «поаккуратней». Не поймешь этих матов, моз-
ги у них с завихрением, решил Голем, но не подал вида,
что у него есть свое мнение, и послушно кивнул.

— Слетай в Верону сегодня же, проверни это дель-
це. А сейчас поди пришли мне Розалинду.

Голем отправился выполнять поручение, бурча под
нос, что не позволит выскочке сделать себя мальчиком
на побегушках. Тибор предупреждал, что Чейз приберет
все к рукам, а его отставит в сторону. Шалишь, со мной
такие штучки не пройдут. Еще не вечер.

Прекрасная Розалинда, вознесенная из грязи в кня-
зи, поспешила на зов своего владыки. Чейз пригласил ее
сесть на диван и сам опустился рядом.

— Ты довольна, красотка? Кажется, я честно выпол-
нил все свои обещания.

— Не знаю, право, чем я смогу вас отблагодарить,
синьор Первый консул.

— Можешь называть меня по имени, когда мы на-
едине. Есть испытанное средство.

— Я готова,— бесстрашно сказала Розалинда, глядя
ему в глаза,— быть верной вашей соратницей.

— Во всем?

— Во всем.
Он привлек ее к себе и прошептал на ухо:

,г — И мы, разумеется, обойдемся без противоестест-
венного брака, как тот, что привел нас сюда?

Она кивнула.

В консулате с самого начала воцарилась полная гар-
мония.

...Оторвавшись от телекома, Тропинин присвистнул.
Он был ошеломлен этим молниеносным coup d’Etat * и
только сейчас стал размышлять над возможными его
последствиями. Ну, прежде всего под угрозой вся столь
успешно начатая миссия синьора легата. Нет никаких
гарантий, что диктатор пожелает продолжить флирт с
Землей. С одной стороны, конечно, ему выгодно заполу-
чить космолеты и приписать себе заслугу восстановле-
ния нормальных отношений с прародиной. С другой же,
Чейз должен отдавать себе отчет, что гермеситско-зем-
ные контакты будут подтачивать профессиональный кла-
низм, который он обязался всемерно укреплять и леле-
ять. Возможно, Первый консул лицемерит, но это не
имеет значения. Такова его программа, с ней Чейз при-
шел к власти, оп будет всеми средствами за пее цеп-
ляться. Так что осторожность и чувство самосохранения
возьмут, видимо, верх над выгодой, к тому же отдален-
ной и проблематичной.

А еще что? А еще наверняка начнутся репрессии.
Предававшиеся «пороку» знатные особы отделаются
пустяками, скорее всего просто останутся не у дел, что
для подобной публики само по себе достаточно суро-
вое наказание. А вот универам, тем достанется. Дойдет
ли дело до костров и пыток или передовая гермеситская
цивилизация предпочтет такие безотказные технические
средства, как электрический стул,— неясно. Ясно, что
крови будет пролито много, особенно в первые недели,
когда Первый консул должен будет расплатиться с под-
державшими его клановыми фанатиками, дать им вво-
лю порезвиться, утолить свою ненависть.

Ну и, конечно, первыми жертвами должны пасть
молодые люди, чья любовь привела к столь трагическому
исходу. Можно ли что-нибудь для них сделать? Честно
говоря, рискованно. Но он никогда не простит себе, если
не попытается. Ждать, пока его пригласят к новому
правителю, или напроситься на прием самому?

* Государственный переворот (франц.) <
Уланфу, словно угадав мысли Тропинина, сказал:

— Не сомневаюсь, синьор легат, что в ближайшее
время вас пригласят к Первому консулу.	*•

— А вы, друг мой, что собираетесь делать вы? Я-то
на худой конец сяду в свой космолет, и прощай Гермес.

— Буду служить, если не выгонят. А выгонят —
устроюсь куда-нибудь программистом. Не пропаду,—
Уланфу беззаботно тряхнул головой.

Вбежал испуганный управитель дома.

— Сюда прибыл сам Первый консул. Он хотел бы
встретиться с вами, синьор легат.

— Передайте его превосходительству, Уланфу, что я
в его распоряжении.

Чейз вошел стремительной походкой. Он менялся на
глазах, явно искал свой стиль, свой образ величия, ко-
леблясь между строгой собранностью, торжественностью
и обаятельной располагающей простотой. Великому лег-
ко быть простым, легко ли простому казаться великим?

— Благодарю, синьор легат, что согласились сразу
же повидаться со мной.

— Это вы мне оказываете честь, синьор Первый
консул.

— С сожалению, у меня плохие вести. Я вынужден
просить вас немедленно покинуть Гермес.

Вот оно как обернулось. Такого Тропинин не ожидал
даже в худших своих предположениях.

— И прошу правильно оценить мои побуждения.
У нас есть достоверные сведения, что универы готовят-
ся развязать гражданскую войну. Они почти наверняка
попытаются похитить вас в качестве заложника или да-
же организовать покушение, чтобы обострить мои отно-
шения с Землей и спровоцировать ее вмешательство в
наш внутренний конфликт. А вы ведь не станете скры-
вать, что ваше общественное устройство отрицает про-
фессиональный кланизм и по духу своему ближе к уни-
верию?

— Не совсем так, синьор консул. Мы одинаково це-
ним профессионализм и универсальность и, смею ска-
зать, нашли способ органично их соединить, не прибегая
к помощи богов, даже из рационалистического пантеона.

Теперь мне все равно, подумал Тропинин, не откажу
себе в удовольствии напоследок врезать правду-матку
выскочке. Эта кличка, судя по всему, к нему прилипла.

— Именно такое соединение позволило нам далеко
опередить Гермес в смысле прогресса, И немалую роль
здесь играет то самое искусство, которое вы предали
анафеме.

— Не будем вступать в идеологический спор. Меня
вы не переубедите. Я не сомневаюсь в своей победе,
универов мы сомнем,— Чейз хрустнул пальцами,—
Но рисковать межпланетными отношениями не хочу<
Да и вам лучше отправляться восвояси. Не ровен час,
какая-нибудь диверсионная банда универов прорвется в
район посадки космолета.

Наглый враль. Не станут универы за мной охотиться.
Кого надо действительно опасаться, так это твоих мо-
лодчиков.

Тропинин взял официальный тон.

— Должен я понять ваши слова как прекращение
контакта?

— Контакт не прекращается, а только откладывается.
Когда я наведу на Гермесе должный порядок, Земле бу-
дет предложено возобновить его. Разумеется, в опреде-
ленных рамках. Мы не позволим, чтобы к нам забрасы-
вали с парадного входа то, что выбрасывается на свалку
через черный. Включая ваше хваленое искусство, о ко-
тором я ничего не знаю и знать не хочу.— Чейз скорчил
презрительную мину.

Оказывается, он не только проходимец, но и дурак.

— И вот еще о чем хочу предупредить: я категори-
чески запрещаю вам брать в космолет кого-нибудь из
гермеситов.

— У меня не было таких намерений,— слукавил Тро-
пинин.

— Прощайте, синьор легат.

— Еще минутку, синьор Чейз.— Он намеренно не
назвал выскочку пышным титулом.— Я строго придер-
живаюсь принципа не вмешиваться в ваши внутренние
события, но настоятельно прошу оставить в покое моло-
дую чету Монтекки и их близких.

— Они понесут должную кару за свое преступление.—
Глаза Чейза сузились, губы сложились в лезвие бритвы.

— Но подумайте, как можно назвать преступлением
любовь юноши и девушки?

,.к/ — Не юноши и девушки, а агра и маты.

— И все же советую вам не прибегать к репрессиям.
Геноцид в отношении универов вызовет, помимо проче-
го, резкое осуждение во всем Великом кольце.

— Мне начхать на Великое кольцо! — сказал Первый
консул и, повернувшись на каблуках, вышел.
Через пятнадцать минут Тропинин выехал в аэро-
порт. Космический корабль был готов к взлету. Капитай
доложил послу, что экипаж доставили из гостиницы под
конвоем. Никого из официальных лиц, не считая местных
техов, не объявилось, их провожал один Уланфу. Тропи-
пин сердечно попрощался с гермеситом и пошел к ко-
раблю.

Заняв одно из кресел в капитанской рубке, он взгля-
нул в иллюминатор и успел увидеть, как два дюжих пре-
торианца подхватили Уланфу под руки и поволокли к
машине. Тропинин отвернулся с чувством горечи и бес-
силия.

Заработали ионные двигатели, космолет с нарастаю-
щим ускорением устремился отвесно в небо. Гермес на
глазах съеживался, превращаясь в одну из точек на
карте Вселенной. Кажется, должны были бы потерять
остроту и переживания, связанные с пребыванием на
этой планете. Но нет, не таково человеческое сознание.
Тропинин знал, что долго еще у него перед глазами бу-
дут стоять образы симпатичных гермеситов — Дезара,
Сторти, Уланфу, он будет беспокоиться о них, вспоми-
нать отдельные эпизоды своих бесед с ними, по-новому
толковать смысл их жестов и слов.

Однако надо садиться за отчет, пока все живо сохра-
нилось в памяти. Тропинин направился в свою комнату,
а войдя, удивился до крайности. За его письменным сто-
лом как ни в чем не бывало восседал Мендесона.

— Пабло! Как вы сюда попали?

— Не забывайте, Анатолий, что я в течение многих
лет держал в руках весь административный аппарат Гер-
меса. Чтобы не вступать в ненужный конфликт с чейза-
ристами, мне пришлось проникнуть в космолет заблаго-
временно. Помог аэродромный тех, который обслуживал
корабль после посадки. Я отдал ему все, что имел, и те-
перь гол как сокол.

— Пусть это вас не тревожит. Земля прокормит од-
ного гермесита.

— Тем более что гермесит сможет предоставить цен-
нейшие сведения о своей планете. Мое богатство здесь,—
бородач постучал пальцем себе по лбу.

Неисправимый делец, подумал Тропинин. Но беседо-
вать с ним всегда интересно.

— Представляю, как Первый консул разнесет свою
гвардию, узнав, что она позволила вам удрать.
— Я удрал до того, как выскочка стал диктатором,
и как раз потому, что предвидел неотвратимость этого
события. Что же касается межпланетных осложнений,
то не беспокойтесь, все предусмотрено. В течение двух-
трех ближайших часов моя одежда будет обнаружена в
парке у пруда. У меня дома на столе найдут записку,
в которой содержится просьба в моей смерти никого не
винить. Так что Мендесоны уже нет, он утопленник,
и вы, дорогой друг, видите перед собой фантом.

— Я рад, что вы в безопасности, Пабло. Но, призна-
юсь, одно остается для меня загадочным. Как могла вся
ваша крепко сколоченная ученократия, простоявшая бог
знает сколько столетий, рухнуть за сутки? Почему вла-
сти предержащие сдали ее без борьбы, можно сказать,
поднесли Чейзу на блюдечке?

— Вы исходите из ошибочной посылки, Анатолии.
Система не рухнула, а укрепилась. То, что мы с вами
наблюдали,— это ее защитная реакция. Весьма вероятно,
последние потуги, которые могут оттянуть гибель, но не
отменить ее. Относительно же сдачи без боя — неужели
вы настолько наивны, чтобы предположить такую воз-
можность? Капитуляции не было — была сознательная
передача власти более надежному в данных обстоятель-
ствах лицу.

— Вы хотите сказать, что некто могущественный
сделал ставку на Чейза?

— Разумеется, его никто заранее не подбирал.
О нем неделю назад и ведать не ведали. Просто выскоч-
ка подвернулся под руку.

— Кому, Пабло?

— Сотне семей, хозяевам крупнейших компаний, со-
ставляющих хребет экономики Гермеса. У нас ведь кла-
ново-корпоративная собственность. Каждый клан имеет
свои предприятия, акции которых распределяются между
его членами. Теоретически они имеют право голоса в
решении производственных проблем, на практике же всем
распоряжается кучка магнатов, владеющих контрольным
пакетом и одновременно сосредоточивших в своих руках
административные функции. Словом, это своеобразный
гибрид капиталистической монополии и средневекового
цеха. От его заправил зависят карьера, благополучие,
достаток, сама жизнь и смерть рядового специалиста. Опи
предпочитают держаться в тени, выдвигая на представи-
тельские должности более или менее заслуженных и по-
слушных профессионалов. Впрочем, если те вздумают
бунтовать, их мгновенно убирают. В данном случае наша
мафия сочла для себя выгодным вручить бразды правле-
ния Чейзу. Расчет простой: диктатор подкрутит развин-
тившиеся гайки, а потом его переведут на почетную пен-
сию. Заупрямится — будет хуже, эти люди шутить не
любят.

— Могут и промахнуться. Чейз — крепкий орешек.
Мендесона пожал плечами, давая понять, что его те-
перь мало заботит, чем кончится очередной драматический
эпизод истории Гермеса. Тропинин ощутил острую не-
приязнь к этому человеку, который, едва отряхнув со
своих ботинок пыль родины, готов предать ее забвению.
Право же, я прихватил с собой не лучший образчик гер-
меситской породы.

— Ладно, Пабло, дорога длинная, у нас будет воз-
можность вдоволь наговориться.

Тропинин отвел эмигранта в свободную каюту и вер-
нулся к себе. Он достал диктофон, разложил свои блок-
ноты. С чего начинать? С профессионального кланизма,
корпоративизма, робототехники? С Великого математика и
Первого консула? С девятибожия и универов?

Подумав, он начал: «Ром задыхался. По тяжелому
топоту позади он чувствовал, что расстояние, отделявшее
его от преследователей, сокращается. Боязнь потерять
драгоценные секунды не позволяла оглянуться. В ушах
все громче звучали бессвязные угрожающие выкрики...»

8

Рома разбудил жаворонок. Он открыл глаза и зажму-
рился, боясь потерять мгновенное ощущение счастья.
Над ним шелестела лиственница, воздух был напоен за-
пахом скошенной травы, лучи раннего солнца ласкали
кожу. Все в родном саду как прежде.

Он оглянулся, и сразу вернулось чувство тревоги.
Рядом, на раскладушке, разместился Метью, чуть по-
одаль похрапывали два закадычных дружка — Сторти и
Ферфакс. Целый гарнизон для защиты осажденной кре-
пости. Родители и Ула ночевали в доме. Бен стоял 4ia
часах.

Когда враги придут, и придут ли? Вчера оставалась
еще надежда, что землянин уговорит Великого математи-
ка положить конец произволу чейзаристов. После заседа-
ния Сената эта надежда рухнула. Собравшись у телеко-
ма, Ром, его старые и новые друзья с волнением наблю-
дали, как ординарный профессор математики мгновенно
превратился во всесильного диктатора, а тщеславная Ро-
залинда стала вторым лицом в государстве. Мет изощ-
рялся в ядовитых остротах по адресу безмозглого Голема,
занявшего пост начальника преторианской гвардии. То и
дело кто-нибудь всплескивал руками, выражая возмуще-
ние этим гнусным спектаклем. «Ущипните меня,— вскри-
кивал Сторти,— я сплю, такого не может быть!» Но такое
было.

Через несколько часов диктор сообщил, что спешно
созванный конгресс клана матов отрешил Ганса Эйле-
ра от его должности. В резолюции заявлялось, что он
заслуживает предания суду чести, но, учитывая его
заслуги перед государством, решено ограничиться приня-
той мерой. Великим математиком был, естественно, из-
бран профессор Чейз, известный своим выдающимся
вкладом в развитие гермеситской науки.

А затем поступила новая информация: чрезвычайный
и полномочный посол Земли в срочном порядке отбыл
на родину, получив новое назначение. Накануне отъезда
у него была беседа с Первым консулом, прошедшая в
сердечной атмосфере. Легат от души поздравил профес-
сора Чейза с избранием на высший пост, пожелал успе-
ха в его благородной деятельности на благо гермеситов
и выразил уверенность, что под руководством профессо-
ра и синьориты Маккьявели они достигнут новых бли-
стательных успехов на путях профессионального кланиз-
ма. Что касается переговоров между Землей и Гермесом,
то они отложены до прибытия нового посла и, несомнен-
но, завершатся к обоюдной выгоде двух великих обитае-
мых миров.

— Неужели землянип не разобрался, с кем имеет
дело? — поразилась синьора Монтекки.

— Не верьте ни одному слову,— сказал Дезар.—
Они его выслали.

Все приуныли.

— Нечего вешать головы,— сказал Сторти.— Теперь
мы, по крайней мере, знаем, что помощи ждать неот-
куда.

— Слишком неравны силы,— возразил Ферфакс.—
На нас навалится, помимо этих бешеных чейзаристов,
вся полицейская рать.

— Вся ли, еще неизвестно,— загадочно заметил Де-
зар, но пояснять ничего не стал.
Ферфакс возразил, что, если даже полиция не окажет
активной поддержки чейзаристам, она не станет и на
нашу сторону, тем более что в доме укрывается Сторти,
которого разыскивают после побега из веронской префек-
туры. Сам он тоже на подозрения: полицейские ищейки,
должно быть, уже раскопали, кем был мантуанский адво-
кат наставника. Могут состряпать дело и против Рома с
Улой. Хотя не существует формального основания пре-
следовать их по закону, казуистам-юрам ничего не стоит
сочинить подходящую версию по принципу «закон что
дышло, куда повернешь, туда и вышло».

— Ты паникер,— сказал беззаботно Сторти.

— Ферфакс прав,— вступился Дезар.— Даже если
нам удастся дать отпор кланистам и какое-то время
продержаться, раньше или позже они свое возьмут. Вся-
кая крепость — это ведь и ловушка. Поэтому надо гото-
виться к худшему. У моих друзей есть конспиративное
убежище в катакомбах по ту сторону Свинцового хребта.
В крайнем случае переберемся туда.

— Так чего же терять время? Пока нам никто не
препятствует, потом же могут и не выпустить.

— Пробьемся. Нельзя сдаваться без борьбы. Уехать
сейчас — значит добровольно согласиться на роль пре-
ступников, пытающихся скрыться от правосудия. Чейза-
ристам только это и надо. А как полагает молодежь?

— Вы совершенно правы, синьор Дезар,— взял слово
Ром.— Но нам с Улой крайне неловко, что из-за нас все
вы идете на такой риск.

— Мне, кажется, уже пришлось объяснять, дружок,
что мы защищаем не только вас, а дело, которое
считаем справедливым, да и самих себя тоже. Так,
Метью?

— Так-то так, только я не согласен с вашей оборо-
нительной тактикой. Нам надо самим взять Голема и
компанию за горло. У меня дома все возмущены тем, что
они творят. Мы могли бы собрать целую армию.

— Ты фантазер, Мет,— похлопал его по плечу Стор-
ти.— На словах у нас все герои, а пойди звать в драку —
никого из дома не вытащишь.

— Сторти правду говорит,— заметил рассудительный
Бен,—каждый трясется за свою шкуру и думает лишь 6
том, как отсидеться за четырьмя стенами.

— Вот почему следует принять сражение. Наша стой-
кость воодушевит тех, кто не одобряет кланового фана-
тизма, но не отваживается поднять голос протеста.—'
Дезар попыхтел своей трубкой и продолжил.— Сейчас
йам надо получше подготовиться к осаде.

Сторти предложил назначить Дезара главнокомандую-
щим, что и было единогласно принято. Затем занялись
распределением сил. Ферфаксу поручили осмотреть и при-
вести в порядок запасенное оружие. Мет и Бен получили
задание запасти провизию. Ром должен был позаботиться
об огнетушителях на случай попыток поджечь дом. Он
рассказал о выдумке своего робота — идея использовать
для защиты водометные шланги была подхвачена с энту-
зиазмом. Зашел разговор о том, чтобы эвакуировать жен-
щин и больного Монтекки, но Анна и Ула наотрез отка-
зались, вызвавшись выполнять роль медицинских сестер.
Отдав все необходимые распоряжения, Дезар отправился
за подкреплением; своим заместителем он оставил неуны-
вающего Сторти.

Ром пошел рассказать о решениях «военного совета»
отцу. Старший Монтекки чувствовал себя лучше, но все
еще не вставал с постели. Он молча выслушал сына и
спросил:

— Ты уверен, что вы поступаете правильно?

Рома поразила эта отрешенность. Раньше отец с его
твердым и властным характером не допустил бы, чтобы
кто-то распоряжался в его доме. Теперь он воспринимал
происходящее покорно и безразлично, как бы передове-
ряя сыну свои хозяйские права. Болезнь вконец его из-
мотала.

— У нас нет другого выхода,— ответил Ром.— Даст
Колос, отобьемся.

— Я не о том, сынок. Все мы смертны, и чему быть,
того не миновать.— Рома больно кольнула мысль, что
отец с таким равнодушием рассуждает о судьбе своих
близких.— С тех пор как меня стукнуло, я все думаю:
отчего разрушилась наша жизнь? Не хочу лишний раз
упрекать тебя, но признай: виной тому твоя безрассуд-
ная страсть к мате. Я предупреждал, ты не захотел слу-
шать. И вот результат: я — полуразвалина, Геля нет,
мать поседела от горя, да и вам с Улой, если уцелеете,
бедствовать в изгнании. Ничего не останется от семейст-
ва Монтекки — ни дома, ни сада...

Рому хотелось закричать, что все не так, нельзя
смотреть на мир через замочную скважину, что чувство,
родившееся у них с Улой, как камень, кинутый в болото,
дало выход чистой воде... словом, пересказать мудрые
неучения, слышанные от Дезара и глубоко запавшие в
его сознание. Но он сдержал себя: какой смысл говорить
об этом надломленному человеку, упорствующему в ^вр-
ем заблуждении? К тому же у отца есть своя правда. Что
стоят самые возвышенные абстракции по сравнению с
суровой жизненной реальностью! Он лишился всего, и по
моей вине.

— Но бог с ним, с нашим благополучием,— сказал
олдермен, словно угадав мысли сына.— Не считай, что
я эгоист, трясущийся над своим добром. Больше всего
меня тревожит, чтобы ты, мой первенец, единственная
моя надежда, не встал на путь и опасный, и неправед-
ный. Ведь от кого вы собираетесь обороняться, против
кого готовы пустить в ход оружие? Против клановых
патриотов, в том числе своих, агров. Чего же вы хоти-
те, разрушить нашу систему, лишить людей того, что со-
ставляет смысл их существования — профессии? Так не
один наш дом, можно пустить по ветру все, что нажито
нашими предками за столетия, превратить Гермес из
цветущего сада в пустыню. Опомнись, Ром, пока не позд-
но, гони прочь всю эту свору универов, которая заду-
рила тебе мозги! Не забывай, что ты потомственный
агр.

— Прости, отец,—сдержанно возразил Ром,—но я не
могу отречься от людей, которые пришли на выручку нам
с Улой.— Он отвел глаза, не выдержав просительного и
осуждающего отцовского взгляда.— Мы хотим перевезти
тебя в безопасное место.

— Нет уж, сынок, позволь мне умереть под родной
крышей. Что ж, ты такой же упрямец, как и я. Горько
мне говорить это, но вас сомнут, и правильно сделают.

Он отвернулся к стене, давая понять, что говорить им
больше не о чем. Ром постоял несколько секунд и вышел,
тихо прикрыв за собой дверь. Ему было нестерпимо
жаль отца, и он чувствовал себя настоящим преступ-
ником.

...Ром отбросил мрачные мысли, поднялся, постарав-
шись не разбудить товарищей, вошел в дом и полез на
крышу, где у них был учрежден наблюдательный пост.
Здесь он застал Бена не стоящим, а лежащим «на ча-
сах» — тот мирно спал. Ром осторожно извлек у него из-
под руки бинокль и стал осматривать окрестности. Все
казалось покойным, даже слишком. Ах да, ведь сегодня
воскресенье, к тому же необычное — день святого Разума,
который гермеситы проводят по домам, в семейном кругу.
Вдобавок раннее утро.
Заметив какое-то движение у одного из домов на той
стороне улицы, он насторожился. Двое мужчин стояли,
йрислонившись к стене, явно стараясь не выдавать сво-
его присутствия. Ром заново обозрел ближайшие строения
и обнаружил еще три такие же пары. Сомнений не оста-
валось: неприятельские пикеты, взявшие под наблюдение
все подступы к их крепости.

Растормошив Бена, он кинулся поднимать на ноги
остальных. После короткого совещания решено было про-
верить намерения кланистов. Метью предложил отправить
«на разведку» робота, но Сторти не согласился на том ос-
новании, что беднягу просто разнесут на куски. Самым
естественным нашли выход хозяйки дома за покупками.
Синьора Анна спокойно прошла мимо пикетчиков, кото-
рые, по обычаю, поздравили ее с днем Разума. Обороняю-
щиеся, находясь начеку, занялись выполнением поручен-
ных им заданий.

Часам к двенадцати перед домом собралась изрядная
толпа. Несколько чейзаристов несли портреты своего
вождя и транспаранты с лозунгами «Да здравствует
профессиональный кланизм!», «Разобьем головы униве-
рам!», «Гермес — истинным гермеситам!». У всех были
нарукавные черные повязки и значки в петлицах с ми-
ниатюрными буквами ПК. Центурионы и декурионы
проверяли готовность своих отрядов. К активным дейст-
виям не приступали, видимо, за отсутствием команды.
Там и здесь образовались импровизированные митинги,
ораторы подогревали энтузиазм своих соратников, на все
лады повторяя тезисы речей Первого консула. Вдобавок
боевой настрой чейзаристов подняла ячменка, раздавае-
мая бесплатно и в неограниченном количестве.

Первым лишился терпения тот самый горячий физ,
который усердствовал на сходке у дома Чейза. Выскочив
вперед, он заорал:

— Эй вы, паршивые универы, выходите сами, не то
мы вас выкурим!

Метыо, стоявший на балконе, пе замедлил вступить в
перебранку:

— Согласен выйти к вам, синьор, только при одном
условии.

•; — Какое еще условие?

— Поцелуйте меня в...

— Ах ты, дерьмо собачье!

— Сам ты... — Мет выругался так изысканно, что
вызвал уважительное одобрение даже у некоторых своих
противников. Чувствуя, что дуэль этим оружием не су-
лит ему лавров, физ перевел обмен любезностями в вы-
сокие сферы.

— Ты предатель!

— Может, скажешь, кого я предал? — спокойно поин-
тересовался Мет.

— Свой клан, разумеется.

— А тебе какое дело до моего клана? Ты что, агр?

— Нет, слава богу, я физ.

— Считаешь, значит, что физы выше агров?

— Тут и говорить нечего. Сравнил атом с навозом.

— Выходит, агры, по-твоему, навозные жуки? Как же
ты, сукин сын, берешься выступать от их имени! — Мет
возвысил голос.— Есть среди вас агры? Как вы позво-
ляете, друзья, поносить свой клан?

В толпе поднялся галдеж. Сознательно или бессозна-
тельно Мет нащупал у чейзаристов самое слабое звено.
Тут ему на подмогу пришел Ром. Приняв эстафету, он
сказал:

— Я и мои товарищи не против профессионализма.
Мы любим свое дело и готовы служить ему так же пре-
данно, как каждый из вас. В отличие от тех, кто дурит
вам головы, мы хотим лишь, чтобы люди всех специаль-
ностей были равны. Так записано в конституции Гермеса.
Так чего же вы от нас требуете? Зачем пришли сюда,
вместо того чтобы провести с близкими праздничный для
всех гермеситов день?

В стане кланистов наступило замешательство. Кто-то
выкрикнул:

— Правду он говорит! Что нам здесь надо? Пошли
по домам.

Несколько человек сразу же последовали этому при-
зыву. Видно было, что к ним хотели присоединиться не-
мало других — то ли потому, что вняли доводам Рома,
то ли им просто надоело торчать на солнцепеке. Однако
группа активистов предотвратила повальное дезертирст-
во, прибегнув к уговорам и угрозам. На смену осрамив-
шемуся физу был выставлен более опытный полемист —
не кто иной, как сам ректор Веронского университета.
Сперва он постарался укрепить дух кланистской армии.

— Синьоры, я — бил и никогда не считал, что биль^
лучше агров или хуже физов. Молодой Монтекки в этом
смысле совершенно прав. Но своей риторикой он пытает-
ся укрыть истинную проблему. Мы сочли своим граждан-
ским долгом выступить в защиту самого принципа про-
фессионального кланизма. Л что такое любовный союз
Между агром и матой как не злостный подрыв этой осно-
вы нашей жизни! Посмотрите, к каким тяжелым послед-
ствиям он уже привел, расколов граждан нашего города,
которые всегда жили дружной семьей. Мы за равенство
между кланами, но против того, чтобы под таким предло-
гом разрушались сами кланы.

Посыпались одобрительные возгласы.

— И еще. Мы не жаждем крови. Здесь собрались ци-
вилизованные люди, не какие-то бандиты. Давайте же
скажем этим обманутым молодым людям, попавшим под
пагубное влияние универов: признайте свое заблуждение,
порвите противоестественную связь с еретиками, верни-
тесь в свои общины — и честные граждане примут вас в
объятия.

Слышите, Ром Монтекки и Ула Капулетти? — ректор
повернулся к дому, на балконе которого собрались теперь
все его обитатели.— От имени этих добрых патриотов я
предлагаю вам достойный выход. Вы мои студенты, и я
верю, что разумное начало, заложенное педагогами, возь-
мет в вас верх над темными инстинктами, что доброде-
тель восторжествует над пороком!

Несмотря на несколько необычный слог, напоминав-
ший скорее церковную службу, чем речь на митинге,
выступление ректора произвело сильное впечатление. До-
верие к его словам внушалось и импозантной внешностью,
и широкой личной известностью в городе. Как жалко, что
нет Дезара, который мог бы лучше всех ему ответить!
Сторти хотел было взять эту задачу на себя, но Ром зна-
ком дал понять, что будет говорить сам.

— Я отвечу вам так, синьор ректор. Вы пытаетесь
разлучить нас с Улой. Но мы муж и жена, обвенчанные
по канону Числа и Колоса. Неужели вы осмелитесь по-
сягнуть на брак, освященный религией? И еще скажу:
что бы вы ни делали, как бы ни свирепствовали вместе
со своим бесноватым Первым консулом, вам никогда не
помешать мужчинам и женщинам разных кланов любить
друг друга!

Сторти слушал с восхищением и ужасом: оскорбив
Чейза, Ром становился государственным преступником.
Поклонники профессора окончательно взбеленились. От-
швырнув ректора, все еще пытавшегося кончить спор без
кровопролития, они кинулись в атаку. В дом полетел
град камней, раздались несколько выстрелов. К счастью,
пикто не пострадал. Атакуемые быстро заняли свои ме-
ста и привели в действие водометные устройства. Упру-
гие струи, сбивая чейзаристов с ног, заставили па
откатиться. Двух-трех человек, прорвавшихся к дому,
встретили и обратили в бегство выбежавшие с дубинками
Ром и Мет.

Переведя дух, осажденные приготовились к новому
наступлению, но его почему-то не последовало. В прямом
смысле слова охлажденные обрушенным на них ледяным
душем, чейзаристы решили, видимо, от разрозненных и
потому не сулящих успеха атак перейти к организован-
ной осаде. Кроме того, насколько можно было понять по
движению в лагере противника, туда прибыл гонец,
и предводители устроили военный совет.

Наступившее затишье было прервано неожиданным
инцидентом. Сквозь линию чейзаристов к дому Монтекки
проследовал седой человек в очках. Сначала никто не об-
ратил на него внимания, потом кому-то пришло в голову
его остановить.

— Эй, приятель, куда ты?

— Как видите, к синьору Монтекки.

— Поворачивай!

— Почему? Разве теперь запрещено посещать зна-
комых?

Оказавшийся поблизости ректор воскликнул:

— Да это синьор Капулетти! Вы хотите, профессор,
уговорить свою дочь, чтобы она вернулась домой?

Капулетти молча кивнул.

— Пропустите,— распорядился ректор, но авторитет
его был явно подорван, власть в лагере перемещалась к
более твердым и решительным кланистам, не склонным
к компромиссам.

Только когда один из них счел возможным пропустить
отца к дочери, Капулетти позволили пройти. Его появле-
ние в доме вызвало нескрываемое удивление и насторо-
женность. Он обнял Улу, сердечно приветствовал синьору
Монтекки и Рома, представился остальным.

— Вы ждете объяснений, почему я здесь,— сказал
Капулетти, обводя глазами присутствующих.— Потому
что здесь моя дочь и ее муж, потому что я понял, что
постыдно отсиживаться, когда предается поруганию че-
ловеческое достоинство. Скажите, где я могу быть поЛФ-
зен. К сожалению,— улыбнулся он,— знание суперисчис-
ления мало чего стоит в данных обстоятельствах.

Все с чувством пожали руку профессору.
— Мы поручим вам подсчитывать потери противни-
К2ЦТ- пошутил Сторти.

Нужно ли тебе рисковать, отец? — сказала Ула.
— Кроме тебя, дочка, у меня ничего не осталось.
Кланисты ведь, ты знаешь, отняли у меня даже универ-
ситетскую кафедру.

— А Тибор?

— Твой брат, увы, по ту сторону баррикады. Он для
нас с тобой — отрезанный ломоть.

— Но его не было в толпе.

Капулетти пожал плечами. Видно было, что ему тя-
жело говорить на эту тему. Как странно, подумал Ром.
Капулетти с нами, Тибор и мой отец, по крайней мере,
духом — с ними. Словно какая-то роковая сила занесла
меч, чтобы разрубить связи между родителями и детьми,
разбросать их по враждующим лагерям.

На улице послышался шум, и все выскочили на
крыльцо: уж не начинается ли новый приступ? Нет, чей-
заристы оставались на месте, но вынуждены были про-
пустить несколько машин, подъехавших к дому в сопро-
вождении эскорта полицейских. Дезар, наконец, привел
обещанное подкрепление — человек пятнадцать добро-
вольцев, готовых защищать дом Монтекки. Ему удалось
также после долгих препирательств добиться согласия
префекта выделить отряд роботов для охраны священно-
го права собственности. Против последнего аргумента
префект не устоял. Однако он наотрез отказался вме-
шаться в стычку лично: какой курс возьмет новый пра-
витель, пока неясно, а префект дорожил своей долж-
ностью.

Сторти отозвал Дезара в сторонку. Ром, бывший по-
близости, стал свидетелем их разговора.

— Кто эти люди, Дезар?

— Разумеется, универы.

— Гм... Вы считаете возможным принять их услуги?

— Поражаюсь вам, Сторти,— сказал фил с раздраже-
нием.— Мне казалось, что вы — человек широких взгля-
дов. А вы, оказывается, напичканы предрассудками, как
все прочие.

Я пе фанатик,— возразил Сторти,— но и не сто-
ронник универия.

— Так с кем же вы все-таки? Сейчас такое время,
что между двумя стульями не усидеть.

— Считаю оскорбительным ваш вопрос,— обиделся
наставник.
Впервые Ром видел, что его покинуло чувство юмора.

— Поймите наконец, что универы такие же люди, яяк
мы с вами, и даже лучше в каком-то смысле. Конечйо,
у них есть свои благоглупости, зато они не прячутся в
кусты, когда надо отстаивать свои убеждения. И потом,
рассудите сами, что получается: они пришли к нам на
помощь, готовые, если понадобится, пожертвовать
жизнью, а мы им покажем от ворот поворот?

— В этом отношении вы правы.

— Я прав во всех отношениях, и если мы с вами уце-
леем, постараюсь доказать вам это.

Сторти сухо кивнул, и они разошлись.

Заинтригованный Ром подошел к одному из добро-
вольцев, веселому парню своего возраста.

— Ты универ? — спросил он напрямик.

- Да.

— Давно?

— С детства. Так воспитали меня родители.

— Ну, и чем вы занимаетесь?

— Всем. Вот ты, например, агр, и приучен только к
земледелию. А я знаю математику и химию, и другие
науки. Агрономию, кстати, тоже.

— Знаешь по верхам.

— Может быть. Во всяком случае, это лучше, чем
вовсе ничего не знать. Представь, если б тебе были из-
вестны основы химии. Разве это не помогло бы с боль-
шим толком применять те же удобрения?

Сзади к Рому подошла Ула и, вытянув голову над
его плечом, спросила:

— Скажи, почему ты пришел к нам на выручку,
тебе не страшно умереть за нас?

— Я не собираюсь умирать. А ваша беда — не только
ваша, она и меня касается. Послушай, ведь и вы приде-
те мне на помощь, когда понадобится? Так?

— Так,— сказал Ром.

— Можно я тебя поцелую?

Парень зарделся.

— Если он не возражает.

Ула чмокнула его в щеку. Ром впервые почувствовал
укол ревности.

Между тем в стане кланистов царило возбуждение:
прибыл Голем. В парадном мундире начальника прето-
рианской гвардии выглядел он весьма импозантно. Не те-
ряя времени, великан провел короткое совещание с мест-
ными боссами чейзаристов, велел им построить свои от-
ряды и обратился к ним с речью. Он передал им привет
от Первого консула, сказал, что тот ожидает от них рве-
ния и послушания, и что им предстоит первыми на Гер-
месе приступить к санации гермеситского общества.
Услышав это словечко от шефа, Голем из самолюбия не
признался, что оно ему неведомо, однако теперь охотно
козырял им. На вопрос одного из слушателей, что означа-
ет «санация», он ответил, что сейчас нужна не любозна-
тельность, а дисциплина и беспрекословное выполнение
указаний.

Вспомнив наставления шефа, начальник гвардии дал
инструкцию: действовать решительно, но без «того руко-
прикладства». И пояснил, что старик (так фамильярно
он именовал Первого консула, подчеркивая особую с ним
близость) не желает, чтобы па нем остались пятна. По-
скольку Голем не поставил запятой,— то ли от недостат-
ка грамоты, то ли от избытка хитрости,— некоторые чей-
заристы остались в недоумении: можно ли вообще «при-
кладывать руки» или, в принципе, это допустимо, но без
«того», то есть крайностей. Впрочем, приказа не стрелять
отдано не было.

Закончив приготовления, Голем решил предъявить
осажденным ультиматум. Вначале он собирался изло-
жить его содержание лично, но потом передумал, рассу-
див, что вступая в прямые переговоры с преступной
бандой, уронит свое достоинство. Кроме того, он просто
побоялся связываться с искусными брехунами-универа-
ми, которые могли осрамить его в глазах соратников.
Общение с Чейзом и пребывание в столице не прошли
для Голема даром, он вырастал в политического деятеля.

Сочинив ультиматум, Голем поискал глазами, с кем
его отправить. Взгляд его упал на болтавшегося возле
начальства ректора.

— Ты кто? — спросил он.

— Я ректор Веронского университета,— представился
тот, нервно взлохмачивая голову.

— Отнесешь бумагу бандитам. Причешись только,
ходишь растрепанный, как баба.

— Извините, синьор,— растерялся ректор,— я курчав
от природы.

А ты их бриллиантином,—посоветовал командую-
щий.— Пиджачишко застегни, вид у тебя больно расхля-
банный.

Он вздохнул, давая понять, что следовало бы поды-
скать более достойного парламентера, да некогда, под-
толкнул ректора в спину. Маститый наставник верон-
ского юношества еле устоял на ногах, безропотно при-
нял всученную ему палку с белой тряпкой на конце
и, спотыкаясь, двинулся выполнять задание. Унижения
он не ощущал, один только отчаянный животный страх.

Когда ректор доплелся до осажденных, у него был
столь жалкий вид, что его не стали расспрашивать,
а усадили, дали таблетку валидола и напоили горячим
кофе. Чуть придя в себя, он трясущейся рукой молча
протянул Дезару ультиматум.

Дезар засмеялся.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил Ферфакс.

— В пяти фразах девять грамматических ошибок.
Этот выдающийся документ заслуживает огласки. Слу-
шайте: «Здавайтес и будете просчены. Ублютков вернем
в кланы. Сторти насадим. Остальных сонируем. Началь-
ник притореанской гвардии». А ведь это ваш студент,
профессор.

— Он мастер по мотокеглям, освобождался от заня-
тий,— оправдался ректор.

— Итак, Рома и Улу разлучат, Сторти отправится в
тюрьму, а всех нас «сонируют», то есть «насадят».

— Он говорит лучше, чем пишет,— заметил невпо-
пад ректор.

— Посоветуйте начальнику гвардии ограничиться
речами. В конце концов, в грамотеях для услуг у него
не будет недостатка. Мог бы и вас попросить.

— Хотите меня оскорбить?

— Чего уж вас добивать! Вы, надеюсь, сами уразуме-
ли, кому подались в холуи.

— Я признаю, что Голем... э... несколько крут. Но его
поправят, пе сомневаюсь.— Он опасливо оглянулся.—
Чейз интеллигентный человек, у нас с ним вполне кор-
ректные отношения, думаю, он не откажет просьбе свое-
го бывшего шефа смягчить вашу участь.

— Мы не нуждаемся в вашем заступничестве, синь-
ор,— сказал Ром.

— Ром прав. Приберегите связи с Первым консулом
для себя, они могут вам пригодиться.

— Что мне сказать Голему?

— Чтобы он катился к чертовой матери! — заявил
Метью.

— Примерно так, но в других выражениях.— Дезар
попыхтел трубкой.— Скажите, что его действия незакон-
ны и мы направляем депешу Первому консулу с требо-
ванием принять немедленные меры к прекращению наси-
jHfti над честными гражданами.

Ферфакс одобрительно кивнул.

— Не удивляйтесь,— продолжал фил, видя, что моло-
дые люди смотрят на него с недоумением,— нам надо
показать всем, что мы не преступники, а жертвы безза-
кония.

— Голема ответ не удовлетворит,— заметил ректор.

— Это уже не ваша забота.

— Подумайте, синьор, не имею чести знать вас по
имени. Вы берете на себя большую ответственность.
Может пролиться кровь.

— Что мне сказать вам, ректор... Мы с вами говорим
на разных языках. И не потому, что вы биолог, а я фи-
лософ, а потому, что вы принадлежите к породе трусов.
Именно на таких вина за все безобразия, которые творят-
ся сегодня на Гермесе.

— Я считаю ниже своей чести отвечать на подобные
выпады,— заявил ректор, напыжившись. Как все само-
уверенные люди, он быстренько выкинул из памяти не-
приятный эпизод с Големом и полностью восстановил
свой апломб.— Мое поведение продиктовано не мыслью
о собственном благе, а заботой о нравственном здоровье
нашего общества. История нас рассудит. Благодарю за
кофе, синьора Монтекки.— Он встал и пошел к выходу,
но у порога остановился.— А вы, профессор Капулетти...
Я всегда считал вас разумным человеком, убежденным
сторонником профессионального кланизма. Неужели вы
допустите, чтобы вашим знатным именем козыряли
универы?

— Смотрю я на вас, ректор, и думаю: ничему вы не
научились. Я тоже был трусом, точнее, равнодушным,
но, как видите, исправился.

— Безумцы,— пробормотал ректор и отправился до-
кладывать о результатах своей миссии.

Он нашел Голема пререкающимся со старшим поли-
цейским. На требование убраться в казарму робот отве-
тил, что подчиняется только префекту. Голем разозлился,
припомнил урон, понесенный им от наглого механизма
в Мантуе, и хотел было отыграться на сержанте, чтобы
отплатить всему этому поганому племени, но вовремя
вспомнил, что теперь он официальное лицо, а роботы до
некоторой степени союзники чейзаристов. Пришлось свя-
заться по телефону с префектом, который не заставил
себя уговаривать, распорядился снять охрану у дома
Монтекки и попросил только подтвердить требование на-
чальника гвардии письменным распоряжением. ГойеМ
охотно послал ему таковое — подобная канцелярщина
поднимала его в собственных глазах.

Выслушав парламентера, Голем усмехнулся.

— Пусть жалуются. Вот они дождутся ответа! —
Он ткнул в лицо ректору огромный кукиш.— Зови ко
мне центурионов.

Принципиальный защитник профессионального кла-
низма, начинавший привыкать к шалостям своего быв-
шего студента, помчался выполнять ответственное пору-
чение. Голем не стал передавать командному составу
точного ответа на ультиматум, а сказал, что на милости-
вое предложение о сдаче мерзавцы универы ответили
с невероятной наглостью, оскорбив лично Первого кон-
сула. «Что будем делать?» — спросил он, соблюдая демо-
кратическую процедуру. Решение было единодушным:
штурмовать!

Под звук трубы чейзаристы двинулись в атаку. Голем
был незаурядный кулачный боец, но бездарный полково-
дец. Ему не пришло в голову использовать уязвимое
место обороны — сад, и он бросил все силы на дом.
К тому же кланисты не успели приобрести воинских
навыков. Едва только поступил приказ нападать, они
превратились из стройной армии в разбойничью ватагу,
не слушающую приказов своих доблестных декурионов и
центурионов из числа бывших физов, истов, юров и так
далее. Встретив сокрушительный водометный «огонь»,
нападающие откатились под хохот и победное улюлю-
канье защитников дома Монтекки.

Голем отчаянно разнес своих сподвижников, тут же
сместил несколько командиров и назначил новых. С его
стороны это был крайне опрометчивый шаг: раздосадо-
ванные столь несправедливым обращением с преданны-
ми сторонниками Чейза смещенные демонстративно по-
кинули поле боя, уведя за собой еще несколько десятков
человек. Голем объявил их предателями и велел взять
каждого на учет: «Потом мы с ними поговорим». Он
скептически оглядел оставшихся — их было не более
полусотни. А чуть поодаль начала скапливаться доволь-
но большая толпа горожан. Привлеченные разнесшимся
по Вероне слухом о сражении у дома Монтекки, они
пришли поглазеть. Люди стояли молча, трудно было по-
нять, на чьей стороне их симпатии, однако само их при-
сутствие нервировало начальника преторианской гвар-
дии. Он подумал, что, может быть, есть смысл отложить
операцию на завтра. Голем чутьем понимал, что униве-
ры никуда не сбегут: им столь же важно дать отпор,
сколь чейзаристам одержать победу. Возможно, от исхо-
да схватки как раз и зависит настроение молчаливой тол-
пы — вот до чего даже додумался дубина Голем.

Но все дело повернулось иначе из-за появления Тибо-
ра. Младший Капулетти был бледен, небрит и лихора-
дочно возбужден. С того времени, как он, пытаясь овла-
деть Розалиндой, вовлекся в чейзаристскую авантюру,
Тибор метался между желанием целиком примкнуть
к движению и отвращением, которое внушала ему вся
эта публика с ее дешевыми демагогическими приемами.
Вдобавок, самолюбие его было смертельно уязвлено тем,
что Розалинда, с которой он играл как кошка с мышкой,
вознеслась наверх, и теперь ей было в высшей степени
на него наплевать. А Чейз предпочел своему соплемен-
нику мату набитого дурака агра; видимо, профессор не
может простить представителям знатных семей, как они
его третировали. Словом, Тибор потерпел фиаско по всем
статьям и вот уже третий день предавался запою.

Его вывела из полупьяного состояния Клелия, сооб-
щив, что Капулетти-старший, по слухам, пробрался в
дом Монтекки и присоединился к банде универов.

Тибор хотел ворваться в дом, но по сигналу Голема
его остановили двое чейзаристов. Тщетно вырываясь
у них из рук, он закричал:

— Отец, слышишь, отец, это я, Тибор!

Капулетти вышел на балкон, а вместе с ним на исте-
рический крик поспешили другие.

— И ты, Ула, заклинаю вас, уйдите из этого логова,
не губите и себя и меня!

— Нет, Тибор, здесь мой муж,— сказала Ула.

— Нет, сын,— сказал Капулетти, сердце которого
разрывалось от жалости.— Я останусь с Улой. Это ты
иди к нам.

Тибор увидел Рома, и ему показалось, что тот улы-
бается. Это окончательно лишило молодого Капулетти
рассудка. Проклятый агр отнял у меня все: сестру, мать,
положение, а теперь и отца. Не осталось ничего, кроме
жгучей ненависти и желания отомстить.

Голем, подошедший к Тибору вплотную, все тем же
звериным чутьем понял, что творится у него на душе<
Он подмигнул чейзаристам, давая знак отпустить Тибо-
ра, и молча вложил ему в руку пистолет,
Тибор поднял оружие.

На балконе произошло движение.

— Что ты делаешь, безумец! — крикнул Капулетти.
Ула вскрикнула.

Метью шагнул вперед, намереваясь как-то успокоить
ее брата.

Прогремел выстрел, и Мет упал на руки товарищей.

В ту же секунду Ром выхватил двустволку из рук
Ферфакса и прицелился.

Раздался ответный выстрел. Тибор охнул и начал
оседать. Чейзаристы подхватили его под руки.

Послышалось несколько истеричных женских воплей,
а потом над местом схватки воцарилась гнетущая ти-
шина.

9

Огромное пространство собора Святого Разума было
заполнено до предела. Тысячи людей пришли па похоро-
ны двух молодых людей, ставших жертвами трагических
событий у дома Монтекки.

В соборе Разума поочередно вели службу священни-
ки девяти гермеситских церквей. На сей раз траурной
церемонией руководил патер Долини, представлявший
бога Колоса. Открыв панихиду, он предоставил слово
ректору Веронского университета. Речь его была корот-
кой. Он говорил о том, что Тибор и Метью были гор-
достью своих факультетов и, несомненно, прославили бы
alma mater блестящими открытиями в математике и
агрономии. Об их прекрасных нравственных качествах.
О том, что их бессмысленная гибель отозвалась болью в
сердцах товарищей и всех веронцев, лично знавших этих
юношей. Что из такого сурового урока важно извлечь
должное поучение: всякое посягательство на священный
для гермеситов принцип профессионального кланизма с
неизбежностью ведет к вспышкам насилия и кровопро-
литию. Отсюда долг честных граждан поддержать уси-
лия Первого консула, единственная забота коего вер-
нуть Гермесу мир и порядок. Мы можем гордиться тем,
что спасти планету от гражданской войны, хаоса и разо-
рения доверено выдающемуся сыну Вероны, нашему
земляку профессору Бенито Чейзу.

Затем оратор зачитал послание Первого консула,
в котором выражалось искреннее соболезнование семьям
погибших. Возлагая вину за случившееся на секту уни-
веров, вождь обещал сурово покарать преступников и
призывал граждан города расправиться со смутьянами,
поднимающими население против властей.

Поскольку в соборе аплодировать не принято, невоз-
можно было судить, как отнеслись собравшиеся к этому
важному сообщению.

Затем с амвона выступил профессор Вальдес.

— Метью был моим любимым учеником. Он отличал-
ся глубокой преданностью своей профессии, любил землю
и понимал ее. Добрый, веселый, неунывающий Мет поль-
зовался большим уважением среди своих товарищей и
преподавателей. И его, и наша беда, что мы не сумели
уберечь славного юношу от пагубного влияния людей,
которые хотят, чтобы агры перестали быть аграми, а ма-
ты матами. Глубокой специализации, которой мы обяза-
ны всеми своими достижениями, они противопоставляют
всезнайство, то есть бесплодное дилетантство. Не ду-
маю, что универы — сознательные враги общества, скорее
это просто заблуждающиеся фанатики. Но, как бы то ни
было, их еретические воззрения опасны. Посягая на про-
фессионализм, они фактически подрывают основу сущест-
вования человека, пытаются перечеркнуть то, что состав-
ляет смысл нашей жизни. Пусть безвременная кончина
Метью и Тибора станет для всех нас горьким уроком.

Затем поднялся Пер. Он говорил о замечательных ка-
чествах своего друга — скромности, отзывчивости, вели-
кодушии, о трогательной любви Тибора к своим родите-
лям и неблагодарной сестре, ставшей причиной его
гибели. Мягкий и доброжелательный в отношениях с то-
варищами, Капулетти-младший был тверд как кремепь,
когда речь заходила о защите своих убеждений, этого
и не могли простить ему враги. Пер обещал быть вер-
ным памяти Тибора и с такой же отвагой защищать
профессиональный кланизм. Сходя с амвона, он не сдер-
жал слез.

Патер Долини попросил взять слово профессора Де-
зара из клана филов.

Дезар вздрогнул. С того момента, как началась граж-
данская панихида, он думал над тем, что может и дол-
жен сказать этим людям. Перед глазами неотступно стоя-
ла финальная сцена осады дома Монтекки.

Когда толпа зрителей, выведенная гибелью Метью
и Тибора из нейтрального состояния, пришла в движе-
ние, никто не знал, против кого будет направлен ее гнев.
А он, Дезар, каким-то сверхъестественным умственным
усилием угадал: против тех и других, ибо для наблюда-
теля обе стороны были виновны одинаково. И прежде
всего, конечно, стихийное чувство справедливости требо^
вало возмездия убийцам. Один из них, Тибор, уже по-
платился жизнью, значит, оставалось покарать другого.
Надо было действовать, не теряя ни секунды. Дезар
схватил за руку растерянного, без кровинки в лице Рома
и потащил его вниз, крикнув Сторти и Ферфаксу, при-
водившим в чувство Улу, чтобы они следовали за ним.
Во дворе он буквально втолкнул молодых людей на зад-
нее сиденье своего водомобиля, усадил Сторти за руль
и велел спасаться. Сторти начал протестовать, но когда
Дезар шепнул ему на ухо: «Они растерзают Рома!», гла-
за у наставника расширились, он выжал сцепление, дал
газ и повел машину прямиком через сад, оставляя за
собой раздавленные и помятые кусты и цветы. Легко
обрушив декоративный пластиковый забор, водомобиль
вырвался на пустынную улицу позади дома и помчался
по направлению к Свинцовым горам.

Вся эта молниеносная операция удалась благодаря
тому, что чейзаристам было не до осажденных. Разъ-
яренная толпа разделилась на две части: несколько чело-
век кинулись в дом с намерением растерзать убийцу,
а большинство обрушилось на Голема и его сподвижни-
ков. Полагая, что «третья сила» распределит свою анти-
патию поровну, Дезар ошибался. Свидетели драмы ин-
стинктивно или сознательно возложили главную вину
на нападавшую сторону. Началось избиение кланистов,
которые моментально бросились врассыпную. Голем с
кучкой стойких активистов отбивался, как мог. Он гро-
зил взбунтовавшимся веронцам страшными карами, кри-
чал, что за оскорбление начальника гвардии Первый кон-
сул велит разрушить город дотла, но в шуме всеобщей
потасовки никто его не слышал. Орудуя своими огром-
ными кулаками, Голем изувечил с десяток человек,
однако и ему крепко досталось: метко брошенный камень
сильно рассек лоб, ударом палки сломана рука. Спасая
свою жизнь, посланец Чейза обратился в бегство.

Впрочем, защитникам дома пришлось не слаще.
Ворвавшиеся в него мстители, не найдя убийцы Тибора,
отыгрались на всех остальных. Правда, у них не было
большого численного перевеса, поэтому драка жла на
равных. Она начала уже выдыхаться, когда вдруг в доме
вспыхнул пожар. Было то случайностью или делом зло-
умышленника — осталось невыясненным. Все мигом по-
валили на улицу, а некоторые драчуны из «молчаливых
веронцев», как их назвал про себя Дезар, помогли вы-
нести больного Монтекки и спасти, что можно, из домаш-
него скарба. Казалось, все были вне опасности, но обру-
шилась кровля, и из-под горящих обломков донесся
сдавленный предсмертный хрип. Люди похолодели от
ужаса. Бен рванулся вперед. Ферфакс схватил его за
плечи: «Робот».

Опустошенные и пристыженные, смотрели гермеситы
на горячее пепелище. Стихия огня погасила стихию че-
ловеческой ненависти. Тихо плакала Анна, олдермен
Монтекки, сам едва живой, пытался успокоить жену, по-
глаживая ей руку. Несколько горожан вызвались при-
ютить погорельцев, но Дезар рассудил, что им лучше
уехать, и попросил Ферфакса отвезти супругов в кот-
тедж в Свинцовых горах.

Безучастные ко всему, они покорно согласились.

Уже вечерело, на смену дню Разума шла ночь этого
великого гермеситского божества. И если вокруг сгорев-
шего дома Монтекки стало спокойно, то весь остальной
город буйствовал. Там и здесь на улицах разражались
кровавые стычки, причем невозможно было понять, кто
с кем схватился: агры с матами, физы с химами или
чейзаристы с универами. Возникли пожары, начались
грабежи магазинов. Машины «Скорой помощи» не успе-
вали доставлять раненых. Полицейские-роОоты отказа-
лись повиноваться приказу и заперлись в казарме. Веро-
ну охватило тотальное безумие, и она оставалась во
власти бесов в течение всей памятной ночи Разума.

А к утру город затих, сник, опомнился и ужаснулся
тому, что он сам с собой сделал, и тому, что сделают
с ним в отместку за вспышку истерии. Вспомнили страш-
ные угрозы Голема и содрогнулись. Ведь начальника
преторианской гвардии, жестоко избитого, охрана едва
сумела вырвать из рук бесчинствующих хулиганов и от-
править на самолете в Рим. Слышали? Говорят, Первый
консул приказал срыть Верону, а жителей поголовно от-
править на каторгу. Кто вам наплел такую чушь, сосед!
Не поголовно, а каждого девятого. Как вы считаете,
будут при этом учитывать заслуги, ведь нельзя же
стричь всех под одну гребенку? Не уверен, синьор, не
уверен, может быть, те, кто имел счастье знать профес-
сора лично, могут рассчитывать на снисхождение.

Пока главная улица и парковый район богатых особ-
няков, охваченные паникой, готовились вымаливать
у Чейза прощение, окраины веселились. Шутка ли, в го-
роде никакой власти — ни центральной, ни местной, он
наш со всеми потрохами. Конечно, это ненадолго, не
сегодня-завтра они придут, и тогда держись, будет баня,
особенно нашему брату, голытьбе, у которой ни заслуг,
ни заступников. Но пока погуляем, хоть день, да наш.
Необязательно буянить, как прошедшей ночью, прошвыр-
немся по центру, зайдем в «Ячменную», а там на мото-
кегли, если стадион еще цел.

А между главной улицей и окраинами лежала та
самая молчаливая средняя Верона, которая, поднявшись
поутру с недоумением и головной болью, задумалась:
что, собственно говоря, случилось у дома Монтекки? Кто
виноват: универы, чейзаристы, полиция, погода, ячменка,
кланизм, общественная система или Ром с Улой? Точно
ли убитых только двое, очевидец мне рассказывал, там
была гора трупов. Слышали, Ула, мстя за брата, задуши-
ла своего муженька. Говорят, теперь вообще начнется
вековая вендетта: родители Метью будут мстить Капу-
летти, Капулетти — Монтекки, Монтекки — тем, кто сжег
их дом, и кто знает, на ком эта цепочка оборвется.
В соборе Разума сегодня панихида, надо пойти послу-
шать, что скажут.

Кто виноват, думал Дезар. Не я ли? Ведь Ферфакс
советовал заблаговременно уехать, да и чейзаристы, по-
хоже, давали с утра такую возможность, даже как будто
рассчитывали, что мы сбежим и им можно будет от-
праздновать победу без драки. Так сказать, мирный
путь, выгодный во всех отношениях. Своим сторонникам
скажут: видите, стоило нам появиться, как враги струси-
ли и смылись. Сомневающимся скажут: видите, сами
бегут, на ворах шапки горят. Своим противникам ска-
жут: вам позволили унести ноги — оцените наше велико-
душие и сидите тихо, не то мы их вам переломаем.

Нет, он не имел права поступить иначе.

Вывод логически обоснован, однако вот перед глаза-
ми два гроба на постаменте, а в них Метью и Тибор,
которые могли бы двигаться, говорить, дышать, не прими
Дезар совершенно правильного решения оказать сопро-
тивление чейзаристам. И как ему довести свою желез-
ную логику до сознания убитых горем родителей, как
объяснить всем этим людям, впитавшим кланизм с мате-
ринским молоком, что можно жить и без него, притом
несравненно лучше.

Поднявшись на церковную кафедру, Дезар сказал:
Я почти пе знал Метью и Тибора и потому не
стану говорить об их достоинствах. Верю, что это были,
каждый по-своему, прекрасные молодые люди. Смерть
всегда потрясает* Тем более когда она приходит безвре-
менно. И особенно, когда она случайна.

Тибор и Метью погибли не случайно. То, что произо-
шло у дома Монтекки в День Разума, вызревало веками.
Это могло произойти десятилетием раньше или позже.
Не в Вероне, а в Мантуе, не в Мантуе, а в Падуе.
Судьба могла избрать другие жертвы. Но избежать их
было невозможно.

Почему? Потому что между гермеситами пролегла
глубокая пропасть. Разойдясь по кланам, они утратили
общий язык, из людей вообще превратились в агрономов
и математиков, биологов и юристов. Когда мы знакомим-
ся с кем-то, нас интересуют прежде всего его специаль-
ность, вклад в науку или заслуги перед производством,
а потом уже человеческие качества.

Вы недоумеваете: разве можно обойтись без специа-
лизации? Конечно, нет. Но одно дело разумный профес-
сионализм и другое — тотальный. Человек не должен
становиться придатком своей профессии. Профессия
должна быть придатком человека.

Кланизм и есть профессионализм, доведенный до
абсурда. Это не высшее благо, как привыкли верить,
а крайнее зло. Гермеситы считают, что благодаря ему
наше общество постоянно прогрессирует. На самом дел(
оно неуклонно движется к упадку.

Лучший способ убедиться в этом — сравнить Гермес
с другими мирами. Нас долгое время намеренно изолиро -
вали от них, чтобы не с чем было сравнивать. Теперь
на нашей планете побывал землянин. Мне довелось с
ним встретиться. Из его рассказа я узнал, как далеко
ушла от нас вперед наша прародина. В науке и технике,
в образе жизни людей, в литературе, живописи, музыке,
о которых большинство из нас вообще не имеют пред-
ставления.

Главная причина такого прогресса в том, что утвер-
дившееся на Земле общество сделало ставку на всесто-
роннее развитие личности. Человек по природе своей
существо универсальное, и земляне устроили свою жизнь
в соответствии с природой, а не вопреки ей. Они долго
и трудно шли к равенству, но в конце концов сумели
устранить классовые перегородки, не поставив на их
место новых — профессиональных. От языков разных на-
родов они переходят к одному — земному. Все это позво-
лило им преодолеть проклятие рода человеческого —
отчуждение между людьми.

— Вы универ! — выкрикнул Вальдес.

— Нет, профессор, я не универ. Я атеист. Нельзя
верить в разум, ибо он выше всякой веры. Критический
разум, конечно, который ничто не принимает на веру.
Откройте глаза, отрешитесь от догм и предрассудков,
и вы увидите, что наша цивилизация зашла в тупик.

Завтра или послезавтра фанатики-чейзаристы придут
сюда, чтобы вновь вернуть все в привычную колею. Воз-
можно, им удастся на несколько лет оттянуть крах кла-
новой системы. Но она обречена. И чем скорее вы это
поймете, тем скорее начнется возрождение нашей
родины.

Мы не должны рассчитывать на помощь со стороны.
Только сами гермеситы способны выкинуть на свалку
негодный общественный порядок и построить новый на
разумных и справедливых началах. Такой порядок, при
котором никому не пришло бы в голову объявить пре-
ступной любовь Рома Монтекки и Улы Капулетти.

Думайте, сограждане, думайте!

На протяжении всей речи Дезара в соборе стояла
мертвая тишина. Сойдя с амвона, он направился к нахо-
дящейся в нескольких шагах двери, которая вела в ком-
нату настоятеля. Оттуда был прямой выход на боковую
улицу, где в водомобиле ждал Бен. Все было предусмот-
рено на случай попытки фанатиков-кланистов распра-
виться с философом прямо в церкви. Но если такие
здесь были, они не отважились нарушить траурную цере-
монию.

Дезар уже отворил дверь, когда тишину разорвали
отдельные выкрики, слившиеся в общий нарастающий
гул. Казалось, все захотели выговориться сразу. О чем?
Дошли ли до ума и сердца этих людей его слова? Сейчас
он уедет в катакомбы, где уже находятся его единомыш-
ленники, чтобы поднять знамя сопротивления чейза-
ристам. И ему необычайно важно знать, можно ли со-
брать вокруг этого знамени широкие массы гермеситов
пли его воителям суждено остаться узкой, изолирован-
ной от народа кучкой героев.

Дезар напряженно вслушивался... и пе понимал ни-
чего. Ап был гениальным изобретением, способным, как
он убедился, переводить даже стихи. Однако его избира-
тельность была поневоле ограничена, он не мог пере-
лагать одновременно тысячи голосов, а решить, какой из
них важней, «не имел права». Дезар отключил бесполеа *
ный прибор, рассчитывая уловить реакцию хотя бы во-
ровских филов. Кроме того, ему было знакомо немало
специальных терминов из других профессиональных
языков.

Под сводами собора звучали алгебраические формулы
п порядковые номера химических элементов, детали ма-
шин и категории логики. Эти понятия разноязычной гер-
меситской речи выражали боль, возмущение, негодо
вание.

Но с каким знаком? Увы, придется подождать с отве-
том на этот вопрос.

Задерживаться дольше было опасно. С чувством доса-
ды и сожаления Дезар закрыл за собой дверь и через
ризничью прошел к водомобилю.

...На следующий день консулы издали эдикт, объяв-
ляющий Рома Монтекки и Улу Капулетти вне закона fir
запрещающий межклановые браки под страхом смерть.

10

— Ты меня еще любишь, Ром?

— Да. Когда ты со мной, мне покойно и радостно
па душе у меня светло. Когда тебя нет, я впадаю в уны-
ние или мечусь от одиночества, как зверь в клетке.

Ты не поверишь, Ула, но сейчас мое чувство к тебе
сильнее, чем когда-нибудь в прошлом. Восемь лет лише-
ний и опасной борьбы, прожитые плечом к плечу, при-
учили меня видеть в тебе не только желанную женщину,
но и преданного товарища. Ты единственный человек,
который мне никогда не изменит. Правда?

— Скажи, Ула, ты простила мне убийство брата?

— Это не было убийством. Ты мстил за Метью.

— Значит, простила?

— Я не могу прощать тебя, Ром, потому что никогда
по винила.

— Ни за что не догадаешься, кого я сегодня встре-
тила.

— Кого же?
— Пера.

— Вот как. Случайно?

— Странный вопрос.

— Почему же. Ведь он был к тебе неравнодушен. Мог
разыскать. Смотри, чтобы кофе не убежал.

— Вижу, тебя это не очень волнует.

— Признаться, нет.

— Не ревнуешь?

— Разве ты когда-нибудь давала основания для рев-
ности?

— Какая самоуверенность!

— При чем тут самоуверенность? Я уверен не в себе,
а в тебе.

— Может быть, просто равнодушен.

— Не говори так, Ула. Что же сказал тебе твой
ухажер? Чем он занимается?

— Мне не нравится словечко «ухажер». Пер пере-
брался в Турин, устроился в вычислительном центре.

— По-прежнему тошнотворно красив?

— Больше, чем прежде. Знаешь, как облагораживает
седина на висках.

— Увы, у меня пока никаких признаков дряхления.
И о чем вы с ним беседовали?

— Так, вспоминали юность.

г— Будь добра, передай печенье.

— Ула, родная, я не видел тебя целую неделю. Черт
знает что, мы встречаемся только по ночам.

— Это ужасно, Ром, но что я могу поделать, ты ведь
знаешь, какой у нас взят бешеный темп. От задачи, ко-
торая решается в нашем коллективе, зависит своевремен-
ный пуск многих важных индустриальных объектов.
Отец буквально не дает нам покоя, да и сам Дезар ин-
тересуется нашими успехами.

— Ты стала до невозможности деловой женщиной.

— Гордись, что у тебя такая жена. Как раз сегодня
мне предложили возглавить лабораторию.

— И ты дала согласие?

— Посуди, как я могла отказаться, если мне оказы-
вают доверие. Сам бы ты как поступил?

— Не знаю.

— Оставь, был ли случай, чтобы ты уклонялся от от-
ветственности!

— Значит, я буду теперь видеть тебя еще реже?
— Научишься сам заваривать себе чай, только и все-
го. Ах, Ром, я-то думала, что ты за меня порадуешься.
Нельзя быть таким эгоистом.

— Где ты был, Ром, я уже начала беспокоиться.

— Задержался в управе. Обсуждали мой проект озе-
ленения Вероны. Не представляешь, какой спор разгорел-
ся! Кто бы, ты думала, был моим главным оппонентом?
Гель.

— Чему ты удивляешься. Он всегда тебе завидовал.
А с тех пор, как вернулся ни с чем из своих странствий,
и того больше. Не может тебе простить, что был вынуж-
ден прибегнуть к твоей протекции.

— Глупости, он и сам отлично устроился бы. Гель не-
плохой специалист.

— Вот именно, неплохой, а ты помог ему стать ол-
дерменом.

— Он вполне того заслуживает.

— Ром, Ром, за что я люблю тебя, так за велико-
душие.

— Только за это?

— И за все остальное. Ужин на столе. А кто-то жа-
ловался, что я мало бываю дома.

— Вообрази, Ром, мне удалось наконец решить эту
проклятую задачу. Какое счастье! До сих пор не могу
поверить.

— Здравствуй, Ула.

— Извини, я так спешила с тобой поделиться. Ужас-
но устала. Ты не дашь мне чашечку кофе?

— Черного?

— Загвоздка была в формуле: икс равняется двум
игрекам. Вот уж, казалось бы, пустяк, а пришлось поло-
мать голову. Наши асы и те спасовали. Я им утерла нос.

— Ты ведь недаром из семейства Капулетти. Гены.

— Гены? Не помню. Кажется, ты что-то мне толковал
о них.

— А ты пропустила мимо ушей.

— Ладно, не обижайся, в другой раз запомню. Тан
вот, значение икса оказывается совсем другим при неоп-
ределенной функции игрека. Если возвести его в куб,
а затем извлечь корень...

- Ула!
— Что, милый, передать тебе печенье?

— Ула, ты забыла, что я не знаю теории вероятностей.

— При чем тут теория вероятностей? Это совсем из
другого раздела математики. Сам виноват, почему ты бро-
сил ею заниматься?

— Потому что у меня хватает своих забот. Ты из-
влекаешь корни из чисел, а я должен извлекать из кор-
ней плоды.

— Не каламбурь.

— А ты не расстраивайся. Я уразумел, что ты сдела-
ла нечто стоящее. И радуюсь за тебя.

— Обними меня, Ром.

— Ула, мне надо с тобой серьезно поговорить.

— Что-нибудь случилось? Неприятность в управе?
Опять, должно быть, козни твоего братца.

— Оставь его в покое. Понимаешь, Сенат решил на-
чать освоение южных уступов Серебряного хребта. Гран-
диозный замысел! Сотни миль террас, на которых можно
будет возделывать тропические культуры, твой любимый
кофе в том числе.

— Прекрасно!

— Ты не дослушала. Мне предложили возглавить все
предприятия.

— Лучшей кандидатуры они не нашли бы.

— Гора с плеч! Честно говоря, я не знал, как ты к
этому отнесешься, захочешь ли оставить Верону.

— То есть как, ты должен будешь уехать?

— Ула, ты, кажется, не поняла, о чем речь. Не могу
же я ездить на работу за тысячу миль. Нам придется по-
селиться там, в горах, причем места совсем необжитые.
Но ты ведь у меня не неженка.

— Прости, Ром, я действительно не сообразила. Как
же ты все это себе представляешь? Чем мне придется там
заниматься?

— Там для всех найдется дело.

— Рыться в земле?

— На первых порах, разумеется, в специалистах тво-
его профиля нужды не будет. А со временем, может быть,
даже создадим собственный вычислительный центрик.

— К тому времени я забуду таблицу умножения. Нет,
Ром, ты не можешь так со мной поступить.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Прости, по я не могу туда поехать.
— Опомнись, Ула!

— Да, да, не могу. Я просто зачеркнула бы себя как
личность. Тебе не совестно, Ром, хоронить меня заживо!
Откажись, умоляю, откажись! Они найдут другого до-
стойного специалиста. Да вот, посоветуй назначить Геля.
Ты же сам говорил, что он умница.

— А я?

— Я люблю тебя, Ром, и не сомневаюсь, что у тебя
будет еще много шансов применить свои таланты. Разве
ты способен быть счастливым, зная, что я несчастна?
Или мы не одно целое?

— Ула, такая возможность выпадает раз в жизни.

— Решай, Ром.

— Что мне делать, что мне делать!

— Ладно, дорогой, не мучайся, я поеду с тобой.

— Нет, Ула, я не могу принять от тебя такой жерт-
вы. Из этого ничего хорошего не получится.

— Подумай, если ты веришь, что настал твой звезд-
ный час, и упустишь его, то уже никогда мне не про-
стишь.

— А ты не простишь мне добровольного заточения.

— Заколдованный круг!

— Забудем об этом разговоре. Считай, что ничего не
было.

— Представляешь, Ром, у нашего Тибора явные спо-
собности к математике!

— Он еще слишком мал, не пичкай ему голову свои-
ми премудростями.

— Сам ты, однако, приучаешь Тибора возиться в
саду. Хочешь сделать из него агронома?

— Ему решать, кем быть. Я хочу лишь, чтобы он по-
любил природу. Рассказываю о деревьях, птицах, утрен-
ней росе...

— Ничего не имею против, по и ты не мешай при-
учать его к точному математическому мышлению.

— Ты права, Ула. Наш сын должен вырасти разно-
сторонним человеком. Ведь ему придется жить в мире,
где у людей будет один язык и им не придется общаться,
как нам с тобой, с помощью апа.

— Ты, я вижу, принимала гостей?

— Сторти вернулся из Рима, мы просидели с ним
весь вечер, тебя поджидали.
— Как старик себя чувствует?

— Купается в лучах славы. Его пригласили высту-
пить с лекциями в столичном Университете, под занавес
принял сам Первый консул. Не было отбоя от репорте-
ров, а нашего наставника хлебом не корми, дай поупраж-
няться в красноречии. Завтра сможешь прочитать в га-
зетах очередное красочное описание нашей истории,
главным героем которой выглядит сам Сторти.

— Причем в каждой очередной версии появляются
новые фантастические подробности. Сколько раз я сове-
стил его — все без толку.

— Тебе привет от отца. Сторти говорил, что они там
носятся с идеей уже в будущем году ввести в школах
преподавание литературы, живописи и музыки.

— Где же возьмут учителей?

— Вероятно, среди универов. А может быть, выпи-
шут с Земли. Да, не сказала тебе самого главного.
В Риме ходят слухи, что фанатики-кланисты готовятся
взять реванш: рассказывают, будто они создали закон-
спирированную лабораторию, где ведутся работы над мощ-
ным генератором зета-лучей, выводящих из строя наши
апы. Подонки хотят лишить гермеситов возможности по-
нимать друг друга.

— А куда смотрят власти?!

— Сторти заверяет, что это злокозненная болтовня,
попытка недобитых чейзаристов запугать людей.

— Ну, знаешь, нет дыма без огня. Великарию не ме-
шало бы принять меры предосторожности. Не стоит ли
мне съездить к Дезару?

— Если ты ему понадобишься, сам пригласит. Не на-
вязывайся.

— Доброе утро, Ром.

— Доброе утро, Ула.

— Какие у тебя планы на сегодня?

— Как спалось? Я видел странный сон.

— Погуляем в парке? Правда, в воскресенье там не
протолкнешься. Лучше съездить за город.

— Очень странный сон. Мы о тобой пробираемся по
лесной тропинке, а навстречу Голем с Розалиндой.
Я приготовился защищаться, но Голем, улыбаясь, пожи-
мает мне руку и говорит: «Не бойся, мы положим на ло-
патки этих паршивцев-матов, кеглю они вышибать не
умеют, и скорость у них не та». А Розалинда...
— Ты бредишь, Ром?

— Розалинда целует тебя в щеку...

- Ром!!

— Почему ты кричишь? Я рассказываю coil

— Я тебя не понимаю!

— О, господи, они все-таки выключили наших апов!
А я совсем забыл твою математику. Помню всего лишь
три слова: я тебя люблю.

— Ветка сирени, пчелиный рой, листья травы...

- a2+2ab + b2= (а + Ь)2
эпилог

осмолет совершил посадку на том же месте, что
и десять лет назад. Долгих десять лет Гермес молчал,
а потом на Землю поступило короткое сообщение с по-
желанием возобновить прерванные переговоры. Пер-
вый консул просил, если возможно, вновь направить
в качестве чрезвычайного и полномочного посла зна-
комого гермеситам командора Тропинина, чтобы об-
легчить и ускорить соглашение о вступлении в Ве-
ликое кольцо.

Посланца Земли встретил неизвестный ему чинов-
ник, державшийся почтительно, но сухо. Тропинин
вспомнил симпатичного Уланфу, и у него не возник-
ло желания вступать в беседу с этим человеком. Пря-
мо из аэропорта его привезли в кабинет Первого кон-
сула и просили подождать. Тропинин подошел к окну,
за которым расстилалась панорама столицы. Что про-
изошло за прошедшие годы? Какие обстоятельства вы-
нудили Чейза переменить политику? Живы ли мои
гермеситские друзья?

Он оглянулся на звук отворяемой двери. На поро-
ге стоял Дезар. Они сердечно обнялись.

- Итак, дружище, вы теперь служите у высокого
начальства?

— Нет, легат, вы имеете дело с самим Первым
консулом.

Изумлению Тропинина не было границ.

— Рассказывайте, я сгораю от нетерпения.

И Дезар поведал, как он и его товарищи организо-
вали сопротивление чейзаристам. Первые годы им
пришлось трудно, потом движение получило широкую
поддержку, и режим зашатался. Воспользовавшись падением ав-
торитета Чейза, Голем совершил преторианский переворот, удавил
профессора и провозгласил себя императором.

- А Розалинда?

- Оиа стала императрицей. Думаю, эта бестия и руководила
заговором: при Чейзе она была, по существу, пешкой, приведя же
к власти Голема, рассчитывала прибрать все к рукам. Но тут она
просчиталась. Дубина Голем стал править по своему усмотрению.
Он протянул недолго, но это был настоящий кошмар, нечто вроде
правления Калигулы или Нерона. Восстановив против себя бук-
вально все кланы и социальные слои, новоявленный император
ускорил нашу победу. В конце концов его растерзала собственная
охрана. Вот уже два года, как я избран Первым консулом. При-
шлось сохранить этот пост, чтобы обеспечить твердый порядок на
период реформ. Мы отменили кланизм, ввели новую систему обра-
зования, начали понемногу развивать искусство. Совсем недавно
Сенат принял новую конституцию. Конечно, сделаны только пер-
вые шаги, клановые предрассудки глубоко укоренились в созна-
нии гермеситов, и понадобятся десятилетия, чтобы их выкорчевать.
Да, вам приятно будет узнать, что мне энергично помогает Капу-
летти, избранный Великим математиком. Правда, он работает на
износ, пытаясь хоть немного отвлечься от своего горя: ведь бедня-
га потерял обоих своих детей.

- Значит, Ула погибла?

- Улы и Рома больше нет. Это печальная история, и вам луч-
ше расскажет о ней Сторти. Он по-прежнему наставник в своем
Университете. Ведь вы посетите Верону?

- Если синьор Первый консул даст на то соизволение.

- Не шутите, легат. Честно говоря, я больше всего опасался,
что вы заподозрите меня в намерении самому стать диктатором.
К сожалению, история знает немало подобных примеров. Но за
меня не бойтесь, я остался прежним.

- Не сомневаюсь, дорогой друг. Ведь вы настоящий философ.

- Я возлагаю большие надежды на вашу миссию, Анатолий.
Связи с Землей и вступление в Великое кольцо нам нужны поза-
рез. Они помогут ускорить преобразования, создадут для них бла-
гоприятную атмосферу. Мы планируем наладить экономическое
сотрудничество, широкий туристский обмен и, разумеется, особенно
рассчитываем на вашу помощь в возрождении духовной культуры.
Здесь, увы, приходится начинать едва ли не с нуля.

- Вы можете быть уверены, Дезар, в безусловной поддержке
всех этих планов.

- Отлично. А сейчас я предлагаю вам слетать в Верону. Завт-
ра у меня трудный день, предстоит выступление в Сенате. Потом
уж нам ничто не помешает поработать над соглашением.
...Сторти сердечно обнял Тропинина и даже прослезился. Тол-
стяк постарел, но был по-прежнему подвижен и словоохотлив. Ов
пе успокоился, пока не попотчевал гостя изысканными блюдами
агрянской кухни собственного приготовления. После королевского
ужина он предложил легату кофе, а перед собой поставил банку
любимой своей ячменки.

- Вы хотите, конечно, знать судьбу Рома и Улы? Они утонули
год назад.

Море в тот день было неспокойно, барометр предвещал шторм.
Я уговаривал их поостеречься, но тщетно. То ли их толкала без-
рассудная отвага, желание бросить вызов стихии, то ли ребяческая
самонадеянность - оба ведь превосходно плавали. Они лишь по-
смеялись над моими страхами и, взявшись за руки, вошли в воду.

Буря застигла их недалеко от берега, не поздно было вернуть-
ся. Однако им вздумалось покататься на волнах. И случилось худ-
шее: их затянул водоворот. Ах, Ром, Ром, как он мог забыть, что
в здешних местах морское дно состоит из зыбучих песков, образу-
ющих при волнении гибельные воронки!

— Безумная нелепость! - вырвалось у Тропинина.

— Нелепость...- повторил Сторти с непонятной интонацией,
пе то соглашаясь, пе то возражая.

Тропинин пристально взглянул на него.

— Вы что-то недоговариваете, друг мой.

Сторти отвел глаза и вздохнул.

- Иногда мне в голову приходят странные мысли,- сказал
он задумчиво.- Я ни с кем не делился ими, но к вам испытываю
безграничное доверие. Не знаю, как это выразить... Короче, мне
кажется, гибель Рома и Улы пе случайна. Словно какой-то рок
начертал им такой печальный конец. Я кажусь вам мистиком?

- Продолжайте,- отозвался Тропинин.

— Первые годы после вашего отъезда с Гермеса были запол-
нены для всех нас борьбой с чейзаристами. Приходилось скрывать-
ся, выполнять опасные поручения подпольного центра. Это была
жизнь, полная лишений, требовавшая от каждого посвятить все
свои физические и духовные силы общей высокой цели. Ром и Ула
больше, чем кто-либо, видели в ней и свое личное дело - это их
любовь стала искрой, от которой возгорелось пламя. Они были це-
ликом поглощены романтикой революции, отдавались ей без остат-
ка, со всем пылом юности, и это еще больше сблизило их, добавив
к тяготению сердец узы товарищества.

Но вот кончилась гражданская война. Молодая пара вернулась
в Верону. Она пошла работать программистом, он устроился, по
стопам отца, в агроуправу. Оба углубились в свои профессиональ-
ные заботы. Эта резкая перемена жизненного ритма... все равно
что пересесть с экомобиля на смирную лошадку,- пояснил Стор-
ти,- далась им нелегко. Привыкнув быть все время вместе, Ром
и Ула никак не могли примириться с тем, что теперь им приходи-
лось видеться урывками. Вдобавок они были буквально потрясе-
ны, когда чейзаристам удалось на несколько дней вывести из строя
апы на всей планете.

- Каким образом?

— С помощью какого-то генератора зета-лучей. Я в этой мате-
рии ни черта не смыслю. К счастью, секретную лабораторию быст-
ро нашли и обезвредили. Сейчас пробуют приспособить излучатель
для космической связи. Как говорится, нет худа без добра.

- Любопытно.

- Да, теперь можно рассуждать об этом спокойно. А в тот
момент всем нам пришлось плохо, ой как плохо! Началась паника,
тысячи людей сходили с ума, кончали самоубийством. Ром и Ула
впали в прострацию и, кажется, так и не смогли полностью опра-
виться от шока, жили со страхом, что этот кошмар может в любую
минуту повториться.

- Постойте, Сторти, ведь Ром, насколько я знаю, прилежно
изучал математику.

- Увы, бедняга так выматывался в свой управе, что ему было
не до теории вероятностей. Не забывайте, Рома и Улу вырастили
и успели воспитать законченными профессионалами по гермесит-
скому образцу. Они первыми, сами того не сознавая, бросили вызов
кланизму, но полностью переделать себя им было уже не под силу.
А разве не так со всеми нами? Возьмите меня. Я сильно переме-
нился в итоге всей нашей кутерьмы: возненавидел клановую сис-
тему, которую раньше почитал за верх совершенства, свято уверо-
вал в то, что наш общий друг Дезар называет гармоничной уни-
версальностью, дрался за нее, даже пролил однажды пол-литра
своей драгоценной крови. Теперь вот почитываю популярные книж-
ки, где пишут о всякой всячине, а при всем том остаюсь в душе
закоренелым агром, у которого, честно говоря, не лежит душа ни
к математике, ни к любой другой премудрости. Признаюсь вам
по секрету, обещайте только не проговориться нашему любезно-
му Первому консулу, что эту самую его универсальность я при-
нимаю мелкими порциями, как наказание за грехи. Зато стоит мне
только покопаться в земле, и душа воспаряет к небесам.

Тропинин улыбнулся, вновь увидев перед собой прежнего
Сторти.

- Это потому, что вы еще не вошли во вкус.

- И не войду, поздно мне уже,- убежденно возразил гермо-
сит.

- Мы отвлеклись,- сказал Тропинин, вежливо возвращая его
к рассказу.
- Остается мало что добавить. Я подолгу не видел молодых
Монтекки, был занят не меньше их; предлагали мне всякие почет-
ные посты, но я предпочел вернуться наставником в Университет.
А когда, бывало, выкраивал время и забегал на минутку, то вся-
кий раз чувствовал неладное. Появилась у них какая-то повышен-
ная нервозность, что-ли, какое-то внутреннее напряжение. Пробо-
вал поговорить и с Ромом, и с Улой по душам, но оба отнекивались,
говорили, что все в полном порядке и что я становлюсь мнитель-
ным старичком, который переносит на других собственную мелан-
холию.

Однажды только Ром разоткровенничался. Мы с ним тогда си-
дели за ячменкой, перебирали свои злоключения, ругали Чейза,
смеялись над Големом с Розалиндой, хвалили Дезара, добрым сло-
вом и вас, легат, помянули. Меня вдруг поразила одна его мысль:
«Знаешь, мы кланизм опрокинули, а он все еще нас за ноги держит.
Сколько же воды утечет, пока вырастет новое поколение гермеси-
тов - свободных от узости и нетерпимости, глубоких и гармонич-
ных, притом не самодовольных всезнаек, а вечных искателей исти-
ны, и чтобы мудрость их не подавляла чувства, не лишала способ-
ности любить, как любим мы с Улой».

Сторти замолчал, глядя куда-то в сторону. Тропинин долго не
решался вывести его из состояния мрачной задумчивости.

- Итак?- спросил он наконец.

Сторти посмотрел на него отчужденно, словно пробуждаясь
ото сна.

- Ах да, вы ждете продолжения... Но это все.

- Не понял. Уж не подозреваете ли вы, что Ром и Ула...

- Глупости!- сердито перебил наставник.- Я думаю лишь
о том, что напряженное нервное состояние, в котором они находи-
лись, приглушило их инстинкт самосохранения. Возможно, это
бредни, преувеличение, но я не могу отделаться от мысли, что
Ром и Ула стали одной из последних жертв профессионального кла-
низма, будь он проклят!

В комнату вбежал пятилетний мальчуган, и Сторти, мгновенно
преобразившись, весело закричал:

- А вот и Тибор! Познакомься с синьором легатом, расскажи,
чему ты учишься.

- Добрый вечер, синьор.

— Здравствуй, малыш. Так что же ты знаешь?

— Я знаю очень много,- заявил Тибор,— голова кругом идет.
— Кем же ты будешь, когда вырастешь?

— Еще не решил. Думаю стать космолетчиком. Отец расска-
зывал мне про Землю и другие планеты Великого кольца.

- Почитай нам стихи отца,- сказал Сторти.
Тибор на секунду задумался, потом стал декламировать:

Слова в наш век истерты до предела.
С их помощью - чего там говорить!-
И черное несложно сделать белым,
И белое нетрудно очернить,
И синее продать за голубое,
И красное краснеть заставить вновь...
Где взять слова, что нам нужны с тобою?
Не верь словам - в глазах ищи любовь.

— Ром паписал много стихов,- пояснил Сторти,- недавно
они изданы, впервые на Гермесе. Он читал их Тибору, у мальчика
превосходная память.

- А ты не хочешь, Тибор, стать поэтом, как твой отец?

- Хочу. Поэтом и космолетчиком.

- Вот и отлично. Мы, на Земле, будем ждать, пока ты под-
растешь и прилетишь к нам в гости.

Расставшись со Сторти и его воспитанником, Тропинин пошел
погулять по вечерней Вероне. Он заглянул в бар, где встретился
с Дезаром в ту памятную ночь, постоял у гостиницы «Семью семь»,
побывал в парке, примыкавшем к дворцу Капулетти,- там дожи-
вала свой век одинокая полубезумная Марта. По аллеям прогу-
ливались влюбленные пары. Жизнь шла своим чередом.

Тропинин попросил прохожего показать ему дорогу к месту,
где стоял раньше дом Монтекки. Уже издалека он увидел возвы-
шающийся там бронзовый памятник. Ула - точеный профиль,
длинная и узкая фигура, как на полотнах Кранаха и Боттичелли.
Й Ром - статный, широкоскулый. Скульптор изобразил их на мор-
ском берегу в миг первой встречи.

Долго стоял Тропинин у памятника, переживая заново дела
минувших дней. И уже собравшись уходить, заметил выгравирован-
ную на постаменте надпись:

«Нет повести печальнее на свете,
Чем повесть о Ромео и Джульетте».

* ♦ *

Моя искренняя признательность всем друзьям-гермеситам, без
щедрого содействия которых это повествование не могло появить-
ся на свет. Особенно низко кланяюсь я синьору Сторти за бесцен-
ные сведения, позволившие почти с документальной точностью
рассказать историю любви Рома Монтекки и Улы Капулетти.

Кстати, об именах. Прошу прощения у читателей за мистифи-
кацию, но они, должно быть, сами поняли, что здесь пет никаких
чудесных совпадений, а просто авторский прием. Во-первых, под-
линные имена и фамилии героев показались мне недостаточно
благозвучными. Во-вторых, я счел уместным провести прямую
параллель, чтобы читатель, не тратя время на догадки, поразмыс-
лил над тем, как единообразна в ключе своем и бесконечно мно-
жественна в звучании мелодия любви, а главное — как велика ее
животворящая сила. Будь то в XVI веке на Земле или в XXV па
Гермесе - повсюду истинное и незаурядное чувство, сметая прег-
рады, засыпая рвы, сближая противозначпые полюсы, уравнивает
влюбленных и одним этим раскрывает глаза обществу на несураз-
ность его устройства.

Собственно говоря, именно потому, что буря на Гермесе роди-
лась из песни жаворонка, мне пришлось взяться за несвойствен-
ное для себя занятие и вместо отчета о служебной командировке
написать роман. Надеюсь, читатели будут снисходительны к его
художественным достоинствам. Вот, впрочем, еще один довод в
пользу разумного профессионализма. Беда, коль сапоги начнет
тачать пирожник, но и пирожнику не повредит знание теории ве-
роятностей. Такова, наверное, и вся мудрость.

Признаюсь, больше всего мне пришлось помучиться над теми
страницами, где выступает на сцену «синьор легат»: легко ли изо’
бражать самого себя в третьем лице! Во всяком случае, я старался
избежать саморекламы и поведать о роли землянина в гермесит-
ских событиях как можно более беспристрастно. Все равно, дело это
щекотливое и на всех не угодишь. Одни останутся недовольны тем,
что землянин, хотя и робко, но ходатайствовал за молодых людей
перед Великим математиком и даже ввязался в драку в кабачке
«Заходите, не ошибетесь!». Другие будут ругать его за равнодушие
к судьбе Рома и Улы, недостойное посланца великой цивилизации.
Но пусть они сначала прочтут существующие на сей счет инст-
рукции (см. свод актов, регулирующих космические контакты,
т. 12, с. 114).

А. Тропинин, командор межпланетной связи
И ДЕРЕВЬЯ, КАК ВСАДНИКИ...

И ДЕРЕВЬЯ, КАК ВСАДНИКИ..,

Поначалу все было как обычно. Воронихин
задавал те вопросы, какие ожидал услышать
Сойерс; Сойерс давал те ответы, на какие, ви-
димо, рассчитывал Воронихин.

Да, Вилли Сойерс — тот самый космонави-
гатор, пропавший без вести вместе с другими
84 членами экипажа «Крошки»,—это мой
отец. Профессия у нас наследственная, пере-
дается из поколения в поколение. И сын мой
поддержал традицию, в прошлом году закон-
чил стажировку, получил первое самостоятель-
ное задание. Сейчас пока работает на малых
линиях в пределах Солнечной системы.

Что я могу сказать о «Крошке»? В сущно-
сти, ничего такого, чего бы не знала широкая
публика. Этот космический гигант, который
наградили таким ласковым прозвищем, был
сконструирован на славу. Не верю в его ги-
бель. Когда-нибудь мы о пем услышим. Может
быть, пе мы, а те, кто будет после нас.

Да, мне 46. Нет, начинал я не с пассажир-
ских, пришлось водить грузовые титропланы.
Знаете, эти лягушки с раздутым брюхом, их
теперь уже не встретишь на трассах, уступили
место шкафам. Сколько налетано? Честное сло-
во, не считал. Где-то около триллиона. Жена?
Да... Еще дети? Нет... Дом? Везде понемногу,
чаще на Марсе.

Они сидели на открытой веранде столичной
гостиницы «Мираж», на 300-м этаже. Гостини-
ца была новенькая, несколько вычурной и сумбурной, на
взгляд Сойерса, архитектуры. Нельзя не отдать должно-
го технической стороне дела — обслуживание безупреч-
ное, такого не найдешь ни на одной другой планете. Лю-
бое желание, даже не высказанное вслух, удовлетворяет-
ся моментально. Эти забавные, неуклюжие на вид роботы
новейшей конструкции ухитряются почти не показывать-
ся на глаза, работают ловко и бесшумно, ненавязчивы,
почтительны без противного подобострастия, словом,
очень милы. Непонятно только, зачем надо было прида-
вать им такую нелепую наружность. Видимо, дань со-
временной эстетике. Потуги на оригинальность.

— Эй, робби, еще два кофе.

Сойерса с самого начала не покидало ощущение, что
визит Воронихина обернется неожиданностью. Утром,
когда журналист позвонил к нему в номер и предложил
встретиться, он был озадачен. Приятно, конечно, что в
первый же день твоего появления в столице тобой инте-
ресуется не какой-нибудь начинающий репортер, а обо-
зреватель со вселенским именем, с необыкновенным даром
угадывать значительные общественные проблемы задолго
до того, как они заявят о себе во весь голос, человек,
каждое слово которого ловится как откровение. Но зачем,
спрашивается, ему понадобилась моя скромная персона?
Не для того ведь, чтобы сочинить очерк об однохМ из ря-
довых трудяг космоса или о благородной семейной тра-
диции. Впрочем, почему бы и нет? В конце концов, не
такой уж я рядовой.

Сойерс попытался встретиться взглядом со своим со-
беседником, но тот следил за ловкими движениями белки,
карабкавшейся по стволу молодой, изящно изогнутой ли-
ственницы. Веранда была превращена в лесной участок
с маленькими лужайками для отдыха и деловых встреч.
После кратковременного увлечения закрытыми интерье-
рами с постоянно меняющимся зрительным фоном, кото-
рый создавал иллюзию движения, архитекторы вернулись
к моде XXXII столетия, когда господствовал лозунг «На-
зад, к природе».

Сойерс выждал, пока белка скрылась в листве, и ска-
зал с оттенком вызова:

— Почему вы не спрашиваете о моем хобби? Этим
принято заканчивать интервью с интересными людьми.

Воронихин улыбнулся.

— Я слышал о вашем увлечении, вы пишите истори-
ческие повести. Слышал — не то слово, я их читал4
— Но это невозможно! Они были изданы ничтожным
тиражом на Марсе и не удостоились упоминания даже
в местной печати, не говоря уж о межпланетных изда-
ниях.

— Чистая случайность. Кто-то приобрел вашу книж-
ку, чтобы скоротать время в ракетоплане, и оставил в
гостиничном номере, который достался мне. Кстати, это у
вас единственная?

— Честно сказать, я до сих пор колеблюсь, стоит ли
продолжать? — Сойерс виновато улыбнулся.— Я ведь со-
знаю, что...

— Ваши повести не относятся к числу литературных
шедевров, это верно. Вы неумело выписываете характеры
и еще хуже мотивируете действие. Зато в них бездна на-
стоящего историзма. У вас способность угадывать детали,
которые помогают зримо представить дух эпохи. От меб-
лировки, утвари, одежды до лексикона и манеры рас-
суждать.

Воронихин сжал виски ладонями, вспоминая. Когда
Сойерс пытался было заговорить, остановил его взглядом.

— Вы слышали что-нибудь о «Безмолвии красного
утра»? Нет? Я так и думал. О ней знают лишь немногие
специалисты. Эта иллюстрированная книжонка с пыш-
ным названием содержит самое точное описание быта и
нравов конца второго — начала третьего тысячелетия, то
есть как раз того периода, который вы описываете в
своем «Начале начал». И вы ухитрились почти дословно
воспроизвести такие сочные подробности, что я просто
дивился.

Сойерс был польщен и одновременно чуточку задет.

— Надеюсь,— сказал он,— вы не думаете, что я за-
имствовал эти подробности у древних авторов и позволил
себе обойтись без ссылок?

— К сожалению, нет,— возразил Воронихин,— вы су-
мели их угадать. И знаете, почему я в этом убежден?
Потому что рядом с достоверными деталями у вас
встречаются дикие ошибки. Да вот пример. Ваш герой
пользуется электрической бритвой. Это в двадцать пер-
вом-то веке, когда успели забыть о таких неуклюжих при-
борах и научились начисто снимать щетину прикоснове-
нием ароматической губки.

— Непростительная оплошность,— признался Сой-
ерс.— Результат спешки. Знаете, мне ведь приходится за-
ниматься литературными опытами в «окнах» между по-
летами.
— Ладно, не оправдывайтесь. Разговор не об этом.
Наконец-то, подумал Сойерс, но собеседник молчал,
видимо, обдумывая, как подступиться к делу. Сколько ему
может быть лет? Кажется, еще в школе зачитывался его
очерками, он уже тогда был знаменит. Кстати, почему он
так странно выразился: «К сожалению»? Словно хотел
сказать, что предпочтительней заимствовать, чем угады-
вать. Вот уж, право, нелепая мысль.

— Именно это я и хотел сказать,— Воронихин под-
нялся, обошел столик, подтянул к себе свободное кресло
и придвинул его вплотную к Сойерсу.

— Пусть вас не смущает моя проницательность.
У меня нет с собой мыслеулавливателя. Честно сказать,
вообще не люблю прибегать к этому аппарату. Так вот,
я действительно думаю, что в исторической романистике
плагиат лучше изобретательства, даже если оно удачно и
опирается на изощренную интуицию. Почему я так ду-
маю вопреки, казалось бы, очевидным нравственным по-
стулатам, вы поймете позднее. Скажите, Сойерс, что вы
читали из Брокта?

— Все. Решительно все. Не пропустил ни строчки.
Тридцатитомное академическое издание плюс отдельные
вещи, изданные вслед. Вот вы сделали мне комплимент,
но я ведь не более чем жалкий его подражатель. Что меня
больше всего поражает в его таланте, так это эффект при-
сутствия. Наш современник, человек четвертого тысячеле-
тия, он описывает события любой исторической эпохи с
такой поразительной достоверностью, будто сам в них
участвовал. Этот волшебник заставляет поверить в воз-
можность ясновидения.

— Что вы больше всего у него любите? — спросил
Воронихин.

— Трудный вопрос. Пожалуй, «Хаджи-Мурат», «Фи-
еста», «Шагреневая кожа», из пьес — «Кориолан»,
«Лиса и виноград». Из поэм — «Торжество Сида»,
«Мцыри», а впрочем, и все остальное.

Воронихин кивнул:

— Я тоже испытал это чувство восторга. Да так, ве-
роятно. думают все. На протяжении последних двадцати
лет опросы общественного мнения неизменно заверша-
лись единодушным провозглашением Брокта самым ве-
ликим писателем современности. Вчера он умер,— доба-
вил Воронихин без перехода.

— Не может быть! — воскликнул Сойерс.— Какая по-
теря!
— Да. Он был очень стар и к тому же вел нездоро-
вый образ жизни. Дни и ночи проводил за чтением ста-
ринных книг, копался в микротеках, пренебрегал прави-
лами физиологической и умственной гигиены. Странно,
что его хилый организм так долго выдерживал подобные
перегрузки. Но всему приходит конец.

— Какая потеря! — повторил Сойерс.

— Да, но потеря восполнимая,— возразил Ворони-
хин.— Нет, нет, не перебивайте, выслушайте меня до
конца. Около года назад я связался с Броктом по видео
и попросил согласия на встречу. Он несколько помялся,
сказал, что не любит отвлекаться от своих занятий и к
тому же не нуждается в очередной хвалебной оде, но я
заверил, что речь идет не об этом, у меня к нему весьма
важное дело. В конце концов Брокт уступил.

Мы встретились на другой день, для чего мне приш-
лось проделать довольно утомительное путешествие. Он
живет, прошу прощения, жил в одном из тех уединенных
местечек в горной местности, которые служат приютом
для поэтов и влюбленных, желающих хоть на время от-
ключиться от мирской суеты. Приходилось ли вам бывать
в Одиноком?

— Нет, никогда,— ответил Сойерс,— хотя я слышал о
нем немало, и даже как-то врач рекомендовал мне прове-
сти свой отпуск именно там.

— Это очаровательный поселок,— продолжал Воро-
нихин,— вернее даже, рассеянная в горах цепь вилл,
предназначенных для уединения, насколько оно вообще
возможно. Район закрыт для полетов, туда нельзя доб-
раться и на мобилях. Единственный способ — двадцати-
километровая прогулка, а если вы немощны, то вас
снабдят древней колесницей, запряженной парой лоша-
док.

Меня встретила милая старушка, его жена, угостила
чаем, заставив попробовать пироги домашнего изготов-
ления,— как видите, не все в этом мире доверяется ме-
ханизмам. Когда я стал высказывать признаки нетерпе-
ния, она сообщила, что Брокт ждет меня в кабинете.
Я не стал спрашивать, почему меня не провели к нему
сразу. Видимо, супруга Брокта не разделяла стремления
своего мужа к одиночеству и рада была даже обществу
случайного посетителя.

Брокт встал из-за широченного стола, заваленного ки-
пой бумаг, небрежно протянул мне руку и вместо привет-
ствия сказал:
«Могу уделить вам не больше получаса, мое время
слишком ценно.— Потом, заметив гримасу неодобрения и
укора на лице жены, добавил.— Это не от чванства, по-
верьте, у меня действительно остался слишком малый
срок, чтобы тратить его попусту». И взглядом дал понять
жене, что ее присутствие пе обязательно.

«Я собираюсь задать вам всего один вопрос»,—ска-
зал я.

«Спрашивайте».

«Почему вы опубликовали под своим именем поэму,
принадлежащую перу Сергея Есенина?»

Эффект был совсем не тем, какого я ожидал. Никаких
признаков удивления, или страха, или гнева. Ничего по-
хожего на то, что должен испытывать вор, пойманный с
поличным. Секунду он пристально глядел мне в глаза,
потом отошел к окну и, обернувшись ко мне спиной,
уставился на уходящую вдаль череду зеленых холмов. Он
был очень высок и худ, с узкими плечами, шеи почти не
было видно, и голова, казалось, росла прямо из тулови-
ща. Брокт явно не принадлежал к образцам человеческой
расы на высшей ступени ее развития. Я терпеливо ждал,
твердо решив не раскрывать рта, пока не дождусь ответа.

— Я ничего не понимаю,—сказал Сойерс.— Какая-то
литературная кража в наше время... Сплошная несу-
разица.

— Я просил вас не перебивать, Сойерс,— сказал Во-
ронихин,— я постараюсь быть кратким.

— Нет, нет, продолжайте, мне некуда спешить.

— Потом Брокт сказал, не оборачиваясь: «У вас есть
доказательства?»

Я был готов к этому вопросу. «Нет, но при желании
их нетрудно найти, и вам это известно лучше, чем мне».

«Да, вы правы,— сказал он,— Что ж, когда-нибудь это
должно было случиться. Странно, что так поздно. Я был
готов к этому с самого начала.— Он отошел от окна, по-
вернулся ко мне лицом и спросил.— Вы намерены, раз-
умеется, предать свое открытие гласности?» — Слово «от-
крытие» Брокт произнес с подчеркнутой иронией.

«Не знаю,— ответил я.— Прежде всего хотелось бы
знать мотивы».

«Ах да, мотивы. Естественно. Вы имеете на это право.
Садитесь.— Он указал мне на овальное кресло, а сам
прошел к своему месту за письменным столом, сел, вы-
ставил вперед костлявые локти и уперся пальцами в
виски.— Я, Николай Брокт,— сказал он торжественно,
будто пародируя официальные заявления на межпланет-
ных конгрессах,— опубликовал за свою жизнь сорок че-
тыре выдающихся литературных произведения. И все
они не мои. В старину это называли плагиатом — изы-
сканное наименование для литературного воровства. Сей-
час вы узнаете, почему я это сделал. Кстати, не хотите
ли записать мою исповедь?» — Он достал из ящика ми-
ниатюрный автописец и щелчком подтолкнул его ко мне
по гладкой серебристой поверхности стола.

«Благодарю,—сказал я,—пока в этом нет нужды.
К тому же у меня отличная память».

«Ваше дело,— бросил он равнодушно.— Для начала
вам придется выслушать нечто вроде предисловия. При-
ношу извинения, если все или хотя бы часть того, о чем
я собираюсь сказать, вам известно. Без этого не обой-
тись.

Одна из наиболее сложных проблем, стоящих перед
человечеством и приобретающих все более серьезный ха-
рактер для каждого нового поколения,— это проблема со-
хранения накопленных знаний. Впрочем, слово «сохране-
ние» не совсем точно выражает суть дела. Хранить мож-
но, в конце концов, что угодно, от овощей до запасов
воздуха. Современная техника позволила сделать практи-
чески вечными такие неувядаемые творения человеческо-
го духа, как Пизанская башня или Мона Лиза. В необъ-
ятном хранилище знаний сберегаются в микрофильмах
все книги, изданные со времен изобретения книгопечата-
ния. Но подавляющее большинство этих ценностей мерт-
во, ибо не потребляется разумом. Да, это именно то сло-
во, которое здесь уместно. Не проблема сохранения,
а проблема потребления накопленных знаний.

Первые признаки неблагополучия стали обнаружи-
ваться уже в конце второго тысячелетия. Вам любопыт-
но будет узнать, что к 1970 году на Земле издавалось
полмиллиона названий книг. Разумеется, в их числе было
много переизданий или переводов. Но поток новинок на-
растал с ужасающей быстротой. В 1980 году издавалось
около 700 тысяч названий, в 1990-м — примерно мил-
лион, а когда человечество вступило в третье тысячеле-
тие, в свет было выпущено свыше полутора миллионов.

Не стану утомлять вас цифрами. Позволю только на-
помнить, что в прошлом году, по данным Вселенского
статистического института, на Земле и других планетах,
населенных человеком, опубликовано почти 10 миллиар-
дов названий, причем третью часть этой книжной лави-
пы составляют новые произведения. Я говорю «книжной»,
потому что форма публикации не имеет значения. Идет
ли речь о видеозвукозаписи либо об обычной книге, мы
должны принимать в расчет не подобные различия, а сам
факт появления новинок».

Врокт теперь расхаживал по комнате, заложив руки
за спину, говорил монотонным назидательным тоном, как
профессор, читающий популярную лекцию в студенческой
аудитории.

«Вернувшись к рубежу второго и третьего тысячеле-
тия,— продолжал он,— мы узнаем, что уже в те времена
подавляющее большинство вновь созданных литератур-
ных произведений жили два-три года, от силы пять лет.
В сущности, они производились для разового потребле-
ния, как пища или одежда. Ремесленнические поделки,
служившие средством скоротать или даже убить время,
как тогда говорили, быстро выходили из моды, пылились
в подвальных помещениях публичных библиотек, а затем
шли на макулатуру.

Я далек от намерения морализовать на сей счет и уп-
рекать наших пращуров в недостатке культуры. Литера-
тура, как и всякая другая сфера деятельности, призван-
ная удовлетворять определенную общественную потреб-
ность, не может обходиться без массовой продукции.
Разве не так обстоит дело и в наше время? Разумеется,
сегодняшний читатель несравненно более взыскателен,
а средний уровень литературных произведений гораздо
выше, чем когда-либо в прошлом. Это естественный ре-
зультат развития цивилизации. Но соотношение между
поделками и шедеврами остается без больших изменений.
Весьма вероятно, что какой-нибудь проходной роман, из-
данный в наши дни, был бы признан выдающимся не-
сколько веков назад. Для нас он остается проходным
именно потому, что воспринимается в сравнении с под-
линными шедеврами современной эпохи».

Врокт остановился, на секунду задумался, потом,
улыбнувшись, подошел ко мне и уже совсем в другой ма-
нере, с оттенком дружеской доверительности, сказал:

«Кстати, Воронихин, вы хотели знать мотивы, попро-
буйте поразмыслить. Первая идея, которая пришла мне в
голову, заключалась в следующем: если наша средняя
книга была бы принята древними как шедевр, не следует
ли отсюда, что средняя книга древних будет принята как
шедевр людьми нашего времени? Говорит вам эта идея о
чем-нибудь?»
«Нет,— ответил я.— Ровно ни о чем. Она представляв
ется мне абсурдной. Вы только что изволили заметить,
что относительно высокий уровень современного лите-
ратурного производства... признаюсь, мне не очень пра-
вится подобная терминология, но уж раз вы ее употреб-
ляете... да, наш средний роман был бы признан в прош-
лом шедевром. С этим еще можно согласиться. Но на-
оборот... Прошу прощения, подобная инверсия кажется
мне бессмысленной».

«Вовсе нет, вовсе нет,— возразил Брокт.— Как раз
потому, что речь идет о ценностях духовных, а пе мате-
риальных. Действительно, если бы вам вдруг пришло в
голову предложить своим современникам, скажем, при-
митивные наручные часы XXIV столетия, нас бы подня-
ли на смех. Иное дело книга, пусть даже посредственная.
Она любопытна и привлекательна, потому что позволяет
войти в незнакомый нам духовный мир, удовлетворить
тот неистребимый интерес к прошлому, который всегда
живет в человеке и на котором зиждется преемственная
связь поколений.

Итак, у вас, Воронихин, не возникало никаких дога-
док. Не огорчайтесь. Мысль об инверсии, как вы выра-
зились, пришла ко мне откуда-то из глубин подсознания
и поначалу я ее попросту отбросил. Она показалась мне
такой же нелепой, как и вам».

Вы не устали, Сойерс? — прервал свой рассказ Воро-
нихин.— Извините, что я многословен и упоминаю мало-
значащие детали. У меня странная память. Я запоминаю
абсолютно все и могу изложить события любой давности,
какие пришлось пережить. Однако с обязательным усло-
вием не нарушать последовательности. Стоит мне опус-
тить какое-нибудь промежуточное звено, и я не ручаюсь,
что вместе с ним не пропадет важная мысль.

— Хотел бы я обладать такой странной памятью,—
сказал Сойерс.— Суть дела запоминают все, но самыми
ценными иногда оказываются как раз неприметные
детали.

— Тогда я продолжаю. Брокт вновь принялся расха-
живать по комнате. Ощущалась напряженность, вызван-
ная, видимо, повторным переживанием того озарения, ко-
торое посетило его многие годы назад. Уже знакомым
движением он приложил пальцы к вискам:

«Если б вы знали, как медленно и мучительно я шел
к осознанию своего долга! Не один десяток лет жизни
был потрачен на изучение клада, погребенного в хранили-
ще знаний. Едва ли не все его бесчисленные лабиринты
были мне знакомы, и я ориентировался в них не хуже
расторопных роботов, которые заботились о сохранности
архивных материалов, вели учет, давали справки редким
посетителям. Среди этих посетителей было немало под-
линных энтузиастов, по никто не мог сравниться со мной
в самоотвержении. Это не похвальба, я, видимо, отношусь
к числу маньяков.

Я пропустил через свой мозг гигантское количество
книг. Поначалу в моей работе не было сколько-нибудь
продуманной системы. Сегодня я смотрел античных поэ-
тов, завтра знакомился с прозой XXX века, послезавтра
переносился к героям Великой революционной эпохи.
Собственно говоря, это то же самое, чем занимаются ты-
сячи и тысячи историков и литературоведов, собирающих
материалы для своих монографий. Однако с одной очень
существенной разницей. У них была определенная цель,
которая ограничивала рамки поиска. Я действовал бес-
цельно, брал все, что попадало под руку.

Единственным результатом моей работы было обнару-
жение некоторых забавных закономерностей художест-
венного творчества, о чем я написал в своей первой и
последней научной брошюре. Вряд ли многие ее прочи-
тали. Она того и не заслуживала. То, что показалось мне
тогда открытием, было всего лишь банальностью. Помню,
я пытался доказать, что все литературные сюжеты сво-
дятся к 12 основным и 64 вариантным. Позднее я узнал,
что существует по крайней мере несколько тысяч лите-
ратуроведческих работ, в которых сообщается о той же
закономерности, однако каждый исследователь называет
свою цифру.

Я зашел в тупик и склонялся к решению бросить свои
бесплодные занятия. Помешала случайность. Зайдя од-
нажды в помещение, где хранились знания XIX—XX ве-
ков, я по своей обычной манере наугад назвал серию и
какой-то десятизначный номер. Через несколько секунд
автомат выдал мне названное произведение, и, устроив-
шись поудобнее в видеокамере, я начал его просматри-
вать. С первых же страниц я понял, что передо мной ве-
ликий художник. Мастерски построенный сюжет, глуби-
на и многогранность мысли, редкостное понимание
человеческой психики и умение передать несколькими
штрихами самые сложные ее состояния — все это властно
меня захватило. Даже лишенный блеска и фантазии ма-
шинный перевод на современный язык не помешал мне
рщутить красоту и поэтичность слога. Это была повесть
Льва Толстого «Хаджи-Мурат» — первое опубликованное
под моим именем художественное произведение».

Заметив мое движение, Брокт остановил меня же-
стом:

«Вы хотите спросить, почему понадобилось выдать
повесть Толстого за свое произведение? Потому что дру-
гого способа вернуть ее людям не существовало».

— Должно быть, я простак,— сказал Сойерс,— но
вам придется меня просветить. Еще в школьные годы я
перечитал всего Толстого: «Войну и мир», «Анну Каре-
нину», «Воскресение». Мне просто не приходило в голо-
ву, что у него могут быть другие вещи. Помнится, даже
в учебнике не было никаких сведений на сей счет.

— Видите ли, Сойерс, то, о чем я собираюсь вам сей-
час рассказать, касается одной из наиболее деликатных
и трудноразрешимых проблем развития человеческой
культуры. В прошлом вокруг нее бурлили страсти, она
была предметом ожесточенных дискуссий, практически
не сходила с повестки дня Центрального научного совета.
И сейчас еще отзвуки этих дискуссий можно встретить
па страницах специальных журналов. Но у людей, зани-
мающихся организацией культуры, существует как бы
молчаливое соглашение не привлекать к этой проблеме
широкого внимания. Само собой разумеется, что речь
идет не о сговоре — вам, видимо, известно это старин-
ное словечко — или намеренной утайке тревожной ин-
формации. Специалисты руководствуются лишь чувством
такта и, если хотите, нежеланием без надобности ранить
общественное мнение. Им приходится нелегко. Нужно
иметь немало мужества и готовности к моральному под-
вижничеству, чтобы принять на себя бремя ответственно-
сти за погребение ценностей духа, бремя мучительных
переживаний из-за невозможности сделать эти ценности
достоянием современников.

Вы понимаете, что я имею в виду не бездарную лите-
ратурную стряпню и даже не слабые, неудавшиеся вещи
крупных художников. Испанский драматург эпохи позд-
него средневековья Лопе де Вега сочинил несколько сот
пьес. Спустя 100 лет на сценах изредка представляли все-
го две его пьесы: «Хозяйку гостиницы» и «Овечий источ-
ник». Все прочее было начисто забыто. Как бы ни прини-
мались те или иные произведения в момент своего появ-
ления па свет, они подвергались затем суровому
испытанию временем, которое выносило беспристрастный
и пе подлежащий отмене приговор: отбирало крупицы
истинного и вечного искусства, отбрасывало шлак.

Иными словами, в литературе шел и продолжается
жестокий естественный отбор. Но на определенной ста-
дии развития цивилизации его оказалось недостаточно.
Человечество стало производить гораздо больше художе-
ственной продукции, чем оно в состоянии потребить. Воз-
никла опасность, что в результате неконтролируемого вы-
бора люди будут проходить мимо значительной части
того, что издавна принято называть золотым фондом ли-
тературы. Первые попытки регулировать процесс потреб-
ления художественных ценностей нашли выражение в
специально подобранных библиотечках мировой классики.
Такое издание, например, было предпринято в Советском
Союзе по почину Горького. В 60—70-х годах оно было
повторено в количестве 60 томов. Любопытно, что из про-
изведений Толстого были включены только «Война и
мир» и «Анна Каренина».

Вам должно быть известно, Сойерс, что в прошлом
году завершена публикация очередного собрания шедев-
ров. Благодаря современным техническим средствам оно
умещается в небольшом чемоданчике. Но подобная мини-
атюризация нисколько не облегчает задачи прочтения
15 тысяч томов, отобранных при крайне высоких требо-
ваниях. 15 тысяч — именно столько содержит это собра-
ние классики. Если читать в день по книге, отставив в
сторону, все прочие занятия, то понадобится свыше
40 лет, чтобы проглотить этот океан художественных
ценностей. Разумеется, сроки жизни значительно удли-
нились. Разумеется, современная аппаратура до предела
облегчила процесс чтения и нам не приходится расходо-
вать время на перелистывание страниц. Разумеется, те-
перь существуют методы интенсивного поглощения ин-
формации. Но все это не имеет принципиального
значения, возможности человеческого мозга небезгра-
ничны.

Когда вы учились в школе, вам рекомендовали три
романа Толстого. В последнем собрании уже отсутствует
«Воскресение». Боюсь, что в следующем издании не
найдется места для «Анны Карениной». Я постоянно воз-
вращаюсь к Толстому, чтобы иметь некий эталон для
уяснения тенденции. Конечно, «Анна Каренина» еще
некоторое время будет находиться в обращении, но
очередным поколениям просто будет не до нее: надо
ведь овладеть официально отобранным золотым фондом
да вдобавок поглощать огромное количество текущей
информации. Как бы нас пи влекло к шедеврам прошло-
го, мы не можем обойтись без чтения новинок, даже
тех, которые но относятся к числу шедевров. Что поде-
лаешь, такова жизнь.

Сейчас специалисты обсуждают проект радикального
сокращения золотого фонда. Именно радикального, по-
тому что рекомендовать 15 тысяч — все равно что во-
все отказаться от рекомендации. Одни называют цифру
пять тысяч, другие призывают ограничиться всего одной
тысячью. Страшно подумать, кого затронет эта опера-
ция и чего мы лишимся! Именно лишимся.

После встречи с Броктом я наводил справки в храни-
лище знаний, причем не в лабиринте, а в верхних от-
секах, где содержатся книги, которые числятся в чита-
тельском обиходе. Мне сообщили, что многие из них в
последний раз спрашивали 200—300 лет тому назад.
Если книга остается без спроса более 500 лет, она от-
правляется в лабиринт.

Теперь примите во внимание, что речь шла до сих
пор о чтении вообще, о свободном процессе приобщения
к ценностям культуры, удовлетворения потребности в
эстетическом наслаждении. Несравнимо сложнее проб-
лема обязательного образования. Правда, мы уже дав-
но признали негодными попытки унифицировать созна-
ние, навязывать каждому новому члену человеческого
сообщества строго определенный набор знаний. Воз-
можность широкого выбора в соответствии с природными
склонностями и вкусом — предпосылка того многообра-
зия индивидуальностей и талантов, которое позволяет че-
ловеческому роду умножать свой коллективный разум,
делает его способным ставить и решать самые головолом-
ные задачи.

С другой стороны, человек не может стать человеком,
если каким-то способом не приобщен к своему роду,
не ощущает свою слитность с человечеством. И тут не
поможет ни инстинкт, ни даже общность языка — всегда
можно забыть свой язык и выучиться чужому. Мы с
вами, Сойерс, понимаем друг друга прежде всего потому,
что нас объединяет культура, выношенная за тысячеле-
тия развития земной цивилизации. Как бы ни различа-
лись люди по профессиям, интересам, склонностям, они
объединены Гомером, Шекспиром, Микеланджело, Бетхо-
веном, Достоевским, великими сынами Земли третьего
тысячелетия.
Знаете, Сойерс, в наше время специализация настоль-
ко углубилась, требует такой самоотдачи и предельного
сосредоточения, что представители диаметрально противо-
положных профессий давно перестали бы понимать друг
друга, не будь у них этого чудесного духовного родства.
Вот почему с полным основанием можно сказать: чело-
век стал человеком благодаря труду, приобрел могущест-
во благодаря науке, но остался человеком благодаря ис-
кусству.

Простите, я увлекся. Так вот, никто не может пору-
читься за художественное чтение взрослого человека,
н тем более если он маниакально увлечен своим делом.
Поэтому решающее значение имеет тот запас литератур-
ных впечатлений, который мы приобретаем в детстве и
юности, когда память чиста, чувства свежи и над всем
существом нашим господствует неутолимая жажда по-
знать мир, жизнь, самих себя. Какой бы экзотический род
занятий человек потом ни избрал, это остается в нем на-
всегда. Но невозможно поглотить тысячи названий, поне-
воле приходится ограничиться тремя-четырьмя сотнями.
И мы оставляем для юности шедевры из шедевров, беря
от самых гениальных самое гениальное. Все прочее с
болью в сердце выбрасывается за борт, иначе лодка будет
перегружена и непригодна к плаванию.

Теперь вы понимаете, что, когда Брокт отыскал «Хад-
жи-Мурата», его первым побуждением было вернуть че-
ловечеству утраченное им сокровище. Но как? Сообщить
об этом в печати, развернуть новую дискуссию? Этот
путь не обещал успеха. Ведь, по сути дела, речь шла о
попытке вызвать неконтролируемый процесс извлечения
из лабиринта сотен и тысяч забытых произведений, что
неминуемо привело бы к утере найденного равновесия,
перечеркнуло результаты естественного отбора и огром-
ной избирательной работы.

Я и не заметил, что вновь говорю словами Брокта.
Как сейчас вижу его перед собой: ссутулившись, уста-
вившись взглядом в какую-то точку над дверным кося-
ком, он рассуждает сам с собой, в который раз судит себя
и ищет оправдание своему поступку.

«Легче всего,— говорил он,— было бы махнуть рукой
и отправить повесть туда, где она пролежала без движе-
ния почти пятнадцать веков. Поначалу я так и сделал.
Но уже через неделю прибежал в лабиринт, затребовал
тот же номер и опять с наслаждением погрузился в чте-
ние. Меня не покидало ощущение, что я нашел исклкь
чительную ценность и держу ее для себя, утаиваю от че-
ловечества. Утаить — значит украсть. И вместе с древ-
ним словом «вор» мне пришла в голову счастливая идея:
а что, если опубликовать книгу заново под своим име-
нем? Она получит право на жизнь как исторический ро-
ман, созданный в наше время, и ее наверняка прочитают
десятки тысяч людей, внимательно следящих за литера-
турными новинками. Тщательно отредактировать машин-
ный перевод, сознательно внести в речь героев несколько
модернизмов — пусть потом критики отмечают, что авто-
ру не всегда удалось передать речевой колорит эпохи, за-
ручиться отзывами специалистов — вот и все дело.

Долго и мучительно я размышлял, имею ли мораль-
ное право на такой поступок. Плагиат — одно из самых
отвратительных преступлений. Ведь присвоить себе чу-
жую мысль несравненно хуже, чем украсть вещь.

Но разве, возражал я сам себе, можно назвать актом
присвоения действие, имеющее целью вернуть шедевру
вторую жизнь? Разве такое возрождение не важнее, чем
абстрактное понятие справедливости? Я даже пытался
вообразить, что сказал бы сам Толстой. Истинный худож-
ник, он, не задумываясь, предпочел бы, чтобы его творе-
ние жило под чужим именем, чем отлеживалось в храни-
лище знаний. В конце концов столь ли важно, какому
имени будет воздана хвала? В древности ставили памят-
ники неизвестному солдату, олицетворяя тем самым об-
щий подвиг народа, сражавшегося за свободу. Может
быть, и нам следовало бы воздвигать монумент неизвест-
ному художнику, отдавая тем самым дань признания че-
ловеческому гению вообще?»

«Почему вы не прибегли к псевдониму? — спросил
я.—Это в какой-то мере сняло бы остроту проблемы».

«У меня была такая мысль, но, поразмыслив, я от
нее отказался. Псевдоним практически никогда не оста-
ется нераскрытым. В наше время его используют чрез-
вычайно редко и всегда по каким-то особо деликатным со-
ображениям. Выплыви секрет наружу — возникли бы по-
дозрения, стали бы доискиваться причин, а все это,
неприятное само по себе, могло помешать моему намере-
нию. Нет, полурешениям здесь не было места. Надо было
либо вовсе отказаться от затеи, либо браться за нее без
оглядки.

Первое издание я считал своеобразным эксперимен-
том. Если обман обнаружится — я выступаю с саморазоб-
лачением, излагаю мотивы своего поступка, и пусть меня
судят по всем законам морали. Если все будет в поряд-
ке — я продолжаю. Теперь все было просто и оставалось
действовать: искать забытое из творчества признанных
классиков, отбирать самое ценное, редактировать перевод,
модернизировать, издавать. Словом, рутина».

«Не могу попять одного,— сказал я,— каким образом
могло случиться, что никто не обнаружил плагиата?
Просто немыслимо».

«А кто вам сказал, что его не обнаружили? — возра-
зил Брокт.— Кстати, это сделали вы сами».

«Чисто случайно и притом только сейчас, на сороко-
вой вашей книге».

Я чуть было не поперхнулся, произнося слово «ва-
шей». Он заметил это и пожал плечами. Встал, походил
по комнате, опять вернулся к своему месту. Теперь уже
напряженности в нем не чувствовалось, он явно устал и
тяготился нашим разговором.

«Плагиат,— сказал Брокт,— был раскрыт первым же
человеком, к которому я обратился за отзывом. Я не
вправе называть вам его имя, могу лишь сказать, что это
был крупный историк, один из лучших знатоков той эпо-
хи. В самом обращении к нему содержался рассчитанный
риск».

«Вы изложили свою аргументацию, и он решил вам
не препятствовать? Так ведь?»

«Да. Он сказал, что я беру на себя грех ради благо-
родного дела и если обман раскроется, а это обязательно
случится, то мне все равно поставят памятник с над-
писью: «Величайшему из плагиаторов Брокту — благо-
дарное человечество».

Я не удержался от улыбки, которая привела моего со-
беседника в крайнее раздражение.

«Неужели вы не можете понять,— почти закричал
он,— что лично для себя я ничего не искал. Мне не нуж-
на слава, я-то хорошо знаю, что ее не заслужил. Всю
жизнь я провожу в уединении, избегаю общения с людь-
ми именно потому, что стыжусь принимать от них внаки
уважения и признательности. Разве одного этого недоста-
точно, чтобы искупить вину, если вообще ее можно на-
звать виной!»

«Простите, я вовсе не хотел вас обидеть,— сказал
я и, чтобы как-то преодолеть возникшую неловкость, до-
бавил: — Поверьте, я не только вас не осуждаю, но, на-
против, высоко ценю ваше мужество».
«Я сам должен просить у вас извинения за свою
вспыльчивость,— сказал он, смягчившись.— Но вы долж-
ны понять мое состояние. Как бы я ни был убежден в
своей правоте, вот уже двадцать лет я каждый день
встаю с предчувствием, что буду разоблачен и выстав-
лен на осмеяние. Я-то понимаю, что даже оправдав мои
действия с точки зрения нравственной, люди все равно
будут смеяться — вот плут, перехитривший все челове-
чество».

«Почему же...»—начал было я возражать, но оп,
не слушая, продолжал:

«Впрочем, мне это безразлично. Пусть смеются.
Я свою задачу выполнил, а это в конце концов самое
важное. И знаете, что я вам еще скажу? Я глубоко убеж-
ден, что и другие специалисты обнаружили плагиат. Ина-
че не могло быть. По моим подсчетам, как минимум три-
четыре человека должны были это сделать. Почему же
они молчали? Видимо, по той же причине: соглашались
и одобряли. А почему не дали знать хотя бы мне, что им
известно все? Очевидно, потому, что не хотели становить-
ся соучастниками.

Так или не так, но мне никто не помешал. После
удачного эксперимента с «Хаджи-Муратом» я выпускал
книгу за книгой. Мог бы издать гораздо больше, но при-
ходилось делать паузы: шедевры ведь не пекутся как
блины».

«Знает ли об этом ваша жена?» — спросил я.

«Нет,— ответил он,— не хотел осложнять ей жизнь,
она и без того не очень сладкая. Вот, собственно говоря,
и все. Что же вы намерены делать, имея в руках такую
сенсацию?»

«Ничего. Молчать»,— ответил я, вставая. Мы пожали
друг другу руки, Врокт проводил меня к выходу. Старуш-
ки не было видно. У порога он сказал:

«Знаете, о чем я больше всего жалею? О том, что у
меня нет продолжателя».

Теперь вы понимаете, Сойерс, почему я все это вам
рассказываю?

— Еще бы не понять,— сказал Сойерс.— Вы всерь-
ез думаете, что я возьмусь за такое дело?

— Да. Выбор на вас пал не случайно. Во-первых, вы
уже начали пробовать силы в литературе и появление
новых работ будет вполне естественно. Скажут лишь,
что ваш талант дозрел и заблистал новыми гранями.
Во-вторых, и это может быть еще более важно, люди
вашей профессии обладают, как правило, и мужеством,
и развитым чувством долга. Словом, у вас есть все не-
обходимое, чтобы взяться за такое дело.

— А почему вы не беретесь за него сами?

— Я ждал этого вопроса,— сказал Воронихин.— Мо-
жете быть уверены, если бы это было возможно, я не
задумался бы ни на минуту. Не в моем характере сва-
ливать на других ношу, какую способен поднять я сам.
Но судите сами, я журналист со сложившимся стилем
и, смею сказать, достаточно широко известен читающей
публике. Никто не поверит, если вдруг Воронихин нач-
нет выступать с историческими романами, пьесами и да-
же поэмами. Нет, моя кандидатура не подходит ни по
каким статьям. Подумайте, Сойерс, подумайте и ре-
шайтесь.

— Я все еще не могу привыкнуть к мысли, что в
наше время может существовать только такой, не знаю
даже как выразиться, странный, что ли, выход из создав-
шегося положения. Мы уже успели забыть само слово
«плагиат», а тут...— Сойерс замолчал. Мимо их столика
прошли девушка с юношей. Они оживленно беседовали
о чем-то своем, и конечно, им не было никакого дела
до чужих забот. Сойерсу внезапно пришла в голову
мысль, что впервые в жизни он побоялся быть услы-
шанным.

Он встал, подошел к высокой прозрачной балюстраде,
заглянул вниз. Там расстилался огромный белый город,
утопающий в зелени. Насколько видел глаз, тянулись
нескончаемой цепью здания самых причудливых форм и
конструкций. Высота позволяла оценить совершенство
спиралеобразной планировки, которая оставляла достаточ-
но простора для движения и вместе с тем объединяла
архитектурные комплексы в единое стройное целое.

Всю жизнь быть готовым к разоблачению и осмея-
нию, утаивать от людей свое истинное занятие. А как он
сможет скрыть это от близких, друзей, как будет смот-
реть в глаза сыну? Нет, эта ноша не для него.

Воронихин подошел, встал рядом, молча ждал.

— Сожалею,— сказал Сойерс,— но я не смогу оправ-
дать ваши надежды. Вот вы говорили о мужестве.
А ведь оно неоднозначно. Одно мужество не похоже на
другое. Я не колеблясь пойду в самый рискованный по-
лет и отдам свою жизнь, если этого потребует мой долг.
Но здесь нужно совсем другое. Не бесстрашие, а готов-
ность к мученичеству. У меня ее нет.
Да нет и ясности. Трудно поверить, что вы да я, не-
сколько одиночек, в состоянии решить проблему более
разумно, чем все общество. Ведь есть ситуации, когда не
обойтись без выбора. Нам то и дело приходится от чего-
то отказываться. Досадно, конечно, но не должна ли
служить некоторым утешением мысль, что забытые ше-
девры вошли в пласт человеческой культуры, на который
легли потом другие, более совершенные?

— Помимо всего прочего, эти шедевры вытеснили
часть сегодняшних поделок,— возразил Воронихин.

— Все равно это паллиатив, полумера. Ведь объема
чедовеческого мозга, возможностей памяти, восприятия
информации Брокт не увеличил. И вот еще что. Я со-
знаю, что как литератор не многого стою. Но это мое,
собственное, выношенное. У меня, наверное, как и у каж-
дого нормального человека, есть свое маленькое тщесла-
вие, оно не позволит заниматься переписыванием других.
Лучше уж я буду сочинять сам. По-моему, Брокт имен-
но потому смог пойти на это дело, что сам писать не
умел.

— Может быть,— сказал Воронихин. Он вздохнул,
развел руками.— Что ж поделаешь, видимо, суждено
делу Брокта остаться без продолжения. Разве что най-
дется еще один такой же энтузиаст. Простите, Сойерс,
что зря отнял у вас время.— Он улыбнулся и добавил: —
Ну а если все-таки передумаете, так дайте мне знать.
Я снабжу вас на первое время рекомендательным
списком.

— Это Брокт вам дал?

— Да, он переслал его мне незадолго до смерти.
Без всяких комментариев, просто листок, на котором зна-
чится два десятка названий. До свидания.

— Одну минуту,— сказал Сойерс,— Объясните, Во-
ронихин, как вам удалось раскрыть обман.

— Видите ли, сомнения у меня возникли давн®. Меня
поражала разносторонность Брокта. В наше врзмя не
столь уж неожиданно сочетание в одном человеке самых
различных дарований. Но легче быть, скажем, выдаю-
щимся химиком и композитором, чем выдающимся ком-
позитором в легкой и серьезной музыке или химиком в
органике и неорганике. А. Брокт был гением и в драме,
и в прозе, и в стихах, и в сатире. Вспомните знаменитый
«Остров пингвинов». Кстати, его автор — французский
писатель Анатоль Франс. Но все это были не более чем
смутные сомнения. Помог странный случай,
Мои предки русского происхождения, о чем легко
судить по фамилии. Один из них был страстным любите-
лем литературы, причем особенно преклонялся перед та-
лантом Есенина. Из поколения в поколение передава-
лась эта страсть, и, хотя старинные стихи постепенно
забывались, уступали место современным, каждый в роду
передавал своим наследникам то, что осталось в памяти.
Мой отец как-то декламировал одно из забытых стихо-
творений, и мне оно запомнилось. Особенно я был пленен
силой и необычным лиризмом слов «И деревья, как всад-
ники, съехались в нашем саду». Всего одна строка,
Сойерс, но какая! Когда я встретил ее у Брокта — сомне-
ний не оставалось.

— Да, но строку могли придумать заново. Вы ведь
знаете, что теоретически все повторяется. Существует
даже шутка, что если дать обезьяне автописец и не огра-
ничивать ее временем, то когда-нибудь она воспроизведет
дословно все творения, созданные гением.

Воронихин протянул руку для прощания:

— Знаете, Сойерс, я ценю математические абстрак-
ции, но при всем к ним уважении убежден: такие строки
сочиняются только раз,
питон

1

Т юльпанов вышел из рубки и аккуратно при-
творил за собой дверь.

— Ну как? — Вайль кинулся к нему с не-
терпением.

— Философские этюды сожрал без остат-
ка,— объявил Тюльпанов,— а историю кресть-
янских войн обглодал и выплюнул вот такую
малюсенькую косточку.— Он показал на коп-
чик своего мизинца и устало плюхнулся в
кресло.

Вайль вздохнул. Трудно было понять, что
выражал этот вздох — восхищение или досаду.

— Чем мотивирует?

— Обычная история! — махнул рукой Тюль-
панов.— То было, это было, только слова раз-
мещены в ином порядке. И выдал сомнитель-
ную сентенцию: «От перестановки слов смысл
не меняется».

— Пробовали переубедить?

— Поди поспорь с этим ученым монстром!
На каждое твое возражение он отвечает безд-
ной цитат. Не могу же я остаток своих дней
посвятить проверке, действительно ли Аристо-
тель уже изрек то, до чего вполне самостоя-
тельно додумался спустя несколько тысяч лет
наш гениальный профессор Ляпидус.

— Кстати о Ляпидусе. Вы его видели?

— Сидит в приемной. Вид у него как у
молодого отца, ожидающего в роддоме весть
о появлении на свет первенца. Представляете,
как у пего вытянется физиономия, когда вы сообщите,
что, по мнению Питона, он высидел пустышку?

— Почему я?

— Должны же вы взять на себя часть неприятной
работы. В конце концов, с меня хватает общения с Пи-
таном.

— Ну, знаете, мы так не условливались.— Вайль
обиженно засопел и стал потирать с двух сторон указа-
тельными пальцами нос, что было у него признаком край-
ней досады. Тюльпанов злорадно ухмыльнулся.

— А как мы условливались: вам лавры, мне пинки?
Нет уж, голубчик, вместе сотворили это чудо, давайте
вместе и выкручиваться.

— Позвольте, Платон Николаевич,— возразил Вайль,
переходя на официальный тон,— я отвечал только за тех-
ническую сторону проекта, а программа была целиком
на вашей совести. Элементарная порядочность требует...

— Я не хуже вас, любезный Максим Максимович,
знаю, чего требует элементарная порядочность,— грубо
оборвал Тюльпанов.—Но поймите, сейчас не до раздо-
ров, надо спасать Питона!

— От кого?— Вайль в недоумении снял очки и уста-
вился подслеповатыми глазами в лицо собеседника.

— Вы что, в самом деле так наивны? Гроза может
разразиться с часу на час. Все оскорбленные, униженные
и разгневанные ринутся сюда, чтобы свести счеты с обид-
чиком. А заодно могут поколотить нас с вами.

— Однако у нас на дворе не восемнадцатый век,
наши ученые достаточно воспитанны, чтобы пе уподоб-
ляться полуграмотным луддитам.

— Возможно, до рукоприкладства не дойдет, хотя пе
гарантирую. Ну а велика ли разница, если они поднимут
вселенский вопль и добьются решения прервать экспери-
мент? Я могу на спор назвать их неотразимые доводы:
«Под угрозой основы цивилизации!», «Судьбы культуры
в лапах механического чудовища», «Впервые со времен
Гутенберга книге грозит исчезновение» и тому подобное.

— Здравомыслящие люди...— начал было Вайль, по
Тюльпанов не дал ему слова.

— Ах оставьте, при чем тут здравый смысл?! Боль-
шинство публики не вникает в детали наших с вами игр
и принимает на веру мнение специалистов. А сами вы
разве не так поступаете в аналогичных случаях, когда
дело касается далекой от вас материи, скажем, спорта
или искусства! Так что пе полагайтесь на критический
разум. Общественное мнение будет на стороне встрево-
женных борцов за спасение цивилизации. Никто не при-
мет всерьез наших уверений, что ей угрожает не Питон,
а наплыв серятины. Вдобавок инстинкт самосохранения
заставит естественников и технарей прийти на выручку
своим собратьям-гуманитариям. Те ведь как рассуждают:
с ними покончат, за нас возьмутся.

— Технарям, как вы изволите нас обзывать, повтор-
ная информация пе грозит,— сказал Вайль с ударением.

— Ой ли? Поручитесь за всех своих коллег, Максим
Максимович?

— Вы слишком мрачно смотрите па ситуацию. Не та-
кие уж все дураки.

— Может быть, вы и правы: в конце концов разбе-
рутся, что к чему. Но до того времени Питона успеют вы-
бросить на свалку, разберут по винтику, зароют в землю
и спляшут над могилкой победный тан<

— Что же нам делать?

— А я почем знаю!

Тюльпанов откинул голову, закрыл глаза и на минуту
отключился. Вайль поморщился. Сам предельно собран-
ный и деликатный, он терпеть не мог бесцеремонной
тюльпановской манеры обращения с людьми. Правда,
они соавторы, а значит, в некотором смысле больше, чем
братья. Но отсюда не следует, что можно позволять себе
откровенное хамство. Добро бы придумал что-нибудь...

— Вы правы,— сказал Тюльпанов, не открывая
глаз,— ничего путного не приходит в голову. То ли я
устал, то ли вообще иссяк.

Вайль вздрогнул и зарделся, словно его поймали за
неприличным занятием. Тюльпанов шумно выдохнул из
себя воздух, потянулся, открыл сначала один глаз, потом
другой, хитро подмигнул Вайлю, легко поднял с кресла
свое тучное тело и сказал вполне дружелюбно:

— Ладно, пойдем вместе, легче будет отбиваться.
Имейте в виду, Ляпидус — большой спорщик, забияка,
и к тому ж очень высокого мнения о своих творческих
способностях.

2

Ночью Тюльпанову пришлось худо. Поначалу он дол-
го не мог заснуть: перед ним неотступно маячило белое,
без кровинки, лицо Ляпидуса с опущенной, как у обижен-
ного ребенка, нижней губой. Вопреки ожиданию тот пе
стал спорить, не пытался затеять скандал, когда Вайль,
глядя в сторону, чуть не извиняясь, сообщил, что в руко-
писи обнаружена одна сотая полезной информации, а по
инструкции для получения права на публикацию надо
иметь не менее пяти процентов. Ляпидус вообще слова
не произнес, только весь как-то обмяк, длинные руки по-
висли вдоль худого туловища, в глазах застыло отчаянье.
Глядя на эту безмолвную скорбь, эту трагедию внезапно
утраченных надежд, Тюльпанов даже выругал себя за
Питона и сгоряча дал клятву выпустить ему электронные
кишки. Вайль перепугался, кинулся искать врача, но
Ляпидус собрался с силами, нахлобучил на лысину соло-
менную шляпу и так же молча, не попрощавшись, уда-
лился.

Где-то к полуночи угрызения совести перестали тер-
зать Тюльпанова, не очень-то жалостливого по натуре.
«Какого черта я маюсь,— подумал он,— в конце концов,
все идет как надо. Мы с Вайлем разнюнились, посочув-
ствовали Ляпидусу, а сочувствовать надо тем несчаст-
ным, кому пришлось бы читать его опус,— это ведь все
равно что жевать бывшую в употреблении жвачку.
К тому же бумага, печать, накладные расходы... Да при
чем тут бумага! Ляпидус своей пустопорожней стряпней
отнимает у людей драгоценное время, он злостный рас-
хититель мозговых клеток и, значит, враг общества.

Куда хватил,— урезонил себя Тюльпанов,— так уж и
враг! А кому велят изучать творения Ляпидуса и ему
подобных? Пусть себе лежат на полках и собирают
пыль... Если б так, если бы на них стояло клеймо:
«Халтура!» Напротив, скорее всего и обложка будет за-
влекательная, и цена сходная, а уж по части названия и
заголовков Ляпидус постарался, здесь он, надо отдать
ему должное, большой искусник. Пробежишь глазами
оглавление, схватишь без звука и, прижимая к сердцу,
словно это «Три мушкетера», побежишь домой в пред-
вкушении встречи с прекрасным... Нет, Ляпидус допод-
линно враг, поделом ему, Питон рассудил по-справедли-
вости...»

На том сон сморил Тюльпанова. В причудившемся
кошмаре Питон, на сей раз натуральный, как он запо-
мнился с посещения зоопарка в детстве, легко прогло-
тил тощее тело Ляпидуса и потянулся к Вайлю. «Поче-
му меня, а не Тюльпанова? — взвизгнул тот.— Мы так
не условливались!» — «Не огорчайтесь, Максим Макси-
мович,— сказал Питон,— дойдет и до него очередь,
Я его на десерт, как самого упитанного...» И Вайль ис-
чез в бездонной глотке.

У Змея был мелодичный женский голос, как у его
механического тезки,— шуточка Вайля, попросившего
в свое время Катерину озвучить Питона. Где она те-
перь? Он подсознательно попытался переключиться
на более приятное сновидение, но мелькнувший было об-
раз жены померк, а вновь появившийся Питон воркую-
щим голоском возвестил, что час его настал. «Беги, спа-
сайся!» — застучало в голове, но Тюльпанов с ужасом
обнаружил, что ноги отказываются ему служить. Он за-
кричал и проснулся.

В дверь кто-то отчаянно колотил. Еще ничего не со-
ображая, Тюльпанов сунул ноги в шлепанцы и побрел
открывать, Ворвался Вайль.

— Вы что, оглохли? Я уже час звоню!

— Спал крепко,— извиняющимся тоном сказал
Тюльпанов.— А что, собственно, случилось?

— Беда, Платон, беда!

Не часто церемонный соавтор называл его по имени.
По взъерошенному виду Вайля Тюльпанов понял, что
произошло нечто из ряда вон выходящее. Он моменталь-
но сбросил остатки оцепенения и пришел в обычное для
себя состояние нагловатой решимости.

— Говорите толком ... Вот, выпейте чаю, это помо-
жет вам прийти в себя. Что-нибудь с Питоном?

— Что ему сделается?

— Тогда с чего переполох?

— Ляпидус.

— Поднял шум? И черт с ним, как-нибудь уладим.

— Хуже, Платон, хуже.

— Да говорите же, наконец!

Вайль взял из рук Тюльпанова чашку чаю, выпил,
аккуратно поставил на стол.

— Ляпидуса больше нет,— сказал он еле слышно.

— То есть как нет?

— Умер.

Тюльпанов охнул.

— Вот уж от кого не ожидал!

— Что значит «не ожидал»? Это с каждым может
случиться.

— Разумеется. Я в том смысле, что не ждал от него
такой впечатлительности. Значит, удар хватил?

— Хуже.

— Что может быть хуже?
— Подозревают, наложил на себя руки.

— Ерунда! Самоубийство! В наше время, когда почти
забыли, как это называется.

— Первый случай за последние полтора века. Какой
скандал!

— Да, уж теперь они на нас набросятся всем скопом.

— Вы думаете, эксперимент закроют?

— А я вас, кажется, предупреждал.

— Закрыть невозможно. Десять лет жизни! Мой Пи-
тон — чудо техники. В конце концов, он не отвечает за
то, что в него вложили чрезмерно жесткую программу.

Тюльпанов побагровел от негодования и собрался воз-
разить, но тут зазвонил телефон. Подняв трубку, он
услышал прерывающийся от волнения голос своего по-
мощника Гутвы:

— Скорее, шеф, на выручку, они грозятся поджечь
здание!

— Вы с ума сошли! — заорал Тюльпанов.— Кто
они? — Па другом конце уже дали отбой. Перезвани-
вать не имело смысла. Там сейчас паника, никто не
скажет ничего путного. Он скинул халат и начал по-
спешно натягивать на себя одежду.

— Что еще стряслось? — еле выдавил побелевшими
губами Вайль.

— Потом скажу... едем! — Тюльпанов схватил его за
руку и потащил к выходу.

На подъезде к лаборатории они увидели поднимав-
шиеся к небу клубы дыма. Вокруг здания сгрудились
пожарные машины, по уличным панелям текли струйки
черноватой пены. Никаких следов разрушения, однако,
не кидалось в глаза. Плотный круг людей обступил от-
чаянно жестикулировавшего Гутву. Тюльпанов, чуть по-
водя мощными плечами, раздвинул толпу. Вайль, дыша
ему в затылок, прошел по образовавшемуся коридору.
Гутва бросился им навстречу.

— Все в порядке, шеф, Питон жив-здоров. Сгорел
флигелек с подстанцией.

Вайль облегченно вздохнул.

— Короткое замыкание?

— Если бы! — патетически воскликнул Гутва.—
Злоумышленник!

— Что вы мелете! — рявкнул Тюльпанов.— Придет
же такое в голову! Начитался старинных детективов,
и произошло замыкание здесь...— Тюльпанов покрутил
пальцем у виска.— Где это слыхано: злодей-поджигатель
в наше просвещенное время!

— Да нет же, шеф, я абсолютно уверен...— запротес-
товал обиженный Гутва.

— Вы переволновались, голубчик,— перебил Тюль-
панов; Вайль собирался что-то возразить, но тот оста-
новил его свирепым взглядом.— Спасибо, друзья, за
подмогу. Расходитесь, мы тут сами разберемся.—
И, ухватив одной рукой Гутву, другой Вайля, поволок их
в лабораторию. Едва переступив порог, он с треском
захлопнул за собой дверь и накинулся на помощника.

— Вы болван, Гутва... не обижайтесь, я гожусь вам
в отцы... Несете на публике околесицу про злоумышлен-
ников, не соображая, как это отзовется на репутации
Питона!

— Оставьте парня в покое,— вступился Вайль.— Не
пойму я вас, Платон Николаевич, сами ведь допускали
возможность подобных эксцессов. Я еще спорил с вами.

— И не отказываюсь. Но я говорил вам лично, а пе
публично. Неужто надо объяснять, что в пашем положе-
нии следует всячески избегать осложнений и уж, по
крайней мере, самим па себя пе наговаривать.

— Да ведь от фактов никуда не уйдешь.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала. Надо еще
доказать, что Питона хотели спалить. Раздувать шум
вокруг инцидента не в интересах зачинщиков. Подозре-
ваю: это дело рук Месона. Паршивец давно грозился
свести счеты с Питоном, а печальный случай с Ляпиду-
сом послужил своего рода моральным оправданием для
авантюры.

— Первое самоубийство за полтора века, первый
поджог... В голове не укладывается,— вздохнул Вайль.—
Не бросить ли нам эту затею? Право, я начинаю коле-
баться. В конце концов, для Питона можно разработать
другую программу. Пусть, скажем, займется лингвисти-
ческим анализом.

— Слабость духа, интеллигентская дряблость,—
отрезал Тюльпанов.— Эх, Максим Максимович, милый
мой соратник, да я вас прибью за одну мысль об отступ-
ничестве. Мы с вами затеяли великое предприятие —
очистить науку от шелухи. Достойно ли при первом пре-
пятствии поднимать лапки кверху? Ну, Ляпидус, ну, Ме-
сон, так ведь и у нас есть сторонники.

Вайль грустно кивнул своей лохматой головой.
— Оно так, да только вы сами говорили, что общест-
венное мнение...

— Мало ли что я говорил! Будем сидеть сложа руки,
наверняка проиграем. Надо что-то придумать.

— Понизить порог проходимости?

— Это не выход. Да и не имеем права. Пять про-
центов не мы с вами устанавливали, комиссия решила.
Кстати, с минуты на минуту оттуда заявятся. Будем
держаться версии короткого замыкания. А там их дело,
пусть расследуют, если есть желание.—Тюльпанов
взглянул на часы.— Созывайте народ, Гутва,— приказал
он,— разберитесь с повреждением и доложите. А вы,
Максим Максимович, позаботьтесь, чтобы Питону дали
пищу как обычно. Рукописей у нас навалом.

— У меня мыслишка мелькнула,— застенчиво сказал
Гутва.— Что, если мы вне очереди верняк пропустим?

— Ну, голова! — удивился Тюльпанов и хлопнул
своего юного помощника по спине.— Беру назад болвана.
Это же выход.

— Фи,— сказал Вайль,— мелкое жульничество.

— Ничего, нам важно выиграть время. А там, гля-
дишь, бог вразумит. Поторопимся!

3

Когда высокая комиссия во главе с известным мате-
матиком Нолли пожаловала в лабораторию, она нашла
Тюльпанова улыбающимся и самоуверенным больше, чем
когда-либо. Маленькие светло-голубые глазки, утонувшие
в складках мясистого лица, излучали приветливость и
безмятежное сознание правоты. «Глядя на него, переста-
нешь понимать, из-за чего переполох»,— шепнул один из
членов комиссии на ухо другому. «Хитрец что-то приду-
мал»,— прошептал тот в ответ.

Едва только все расселись, Тюльпанов захватил ини-
циативу.

— Во избежание кривотолков хочу сразу сообщить
уважаемым коллегам, что нет никаких оснований для
беспокойства. По нерадению технического персонала
воспламенился флигель о подстанцией. Ущерб пустяко-
вый, виновника мы найдем и накажем. Эксперимент про-
ходит успешно, и наше с Вайлем детище, наш славный
Питон великолепно справляется с данным ему задани-
ем — отсеивать бесполезную повторную информацию.

Питон? — осведомился председатель.
— Прошу прощения,—захохотал Тюльпанов,— 1ак
в своем кругу мы по-свойски называем машину. Повтор-
ной Информации Тестирование, Отсеивание, Нулизация.

— Положим, права нулизировать, как вы выражае-
тесь, Платон Николаевич, вам никто не давал.

— Разумеется, и мы скрупулезно возвращаем авто-
рам рукописи. Нулизация в том смысле, что они не име-
ют шанса увидеть свет.

— Значит, нет оснований для беспокойства? — ехид-
но спросил историк Джулиано. Он явно кипел от негодо-
вания.— А Ляпидус?!

— Что Ляпидус? — переспросил Тюльпанов.

— Не притворяйтесь, будто вы не знаете, что с ним
случилось.

— Слышал. Жаль, конечно, беднягу. Впрочем, надо
еще выяснить, действительно ли он наложил на себя
руки. Может быть, сдало сердечко. Переволновался, нер-
вишки подвели.

— Ну, знаете, это просто возмутительно! — Джулиа-
но воздел руки и повернулся к другим членам комис-
сии, призывая их разделить свой праведный гнев.—
Да вы должны чувствовать себя убийцей!

— Чепуха!— отрезал Тюльпанов, и не подумав ос-
корбиться.— Что ж, по-вашему, надо печатать всякую
муть, чтобы не ущемить чьего-то самолюбия? Эдак мы
планету превратим в мусорную яму.

— Спокойней, друзья,— вмешался председатель.—
Мы должны трезво разобраться в ситуации, страсти
здесь не помогут. Я прошу вас, профессор,— обратился
он к Джулиано,— не делать поспешных выводов п из-
бегать резкостей. А вас, Платон Николаевич, пе играть
с нами в кошки-мышки. Проблема весьма серьезная, да-
вайте и обсуждать ее всерьез. Оставим пока в стороне
печальную участь Ляпидуса и пожар в лаборатории, хотя,
не скрою, последовательность этих двух событий наводит
на некоторые размышления. Обратимся к сути дела.

— Что вы имеете в виду? — спросил Вайль.

— Прежде всего, я хотел бы получить сведения за
весь период эксперимента. Ваш Питон, если я не оши-
баюсь, трудится уже второй месяц.

— Ничего себе труд — пожирать человеческие мыс-
ли,— не удержался Джулиано.

— Совершенно верно. Здесь итоговые данные.—
Тюльпанов протянул председателю листок. Тот пробежал
его глазами,
— Ага. Вот то, что нас интересует. Принято на об-
следование четыре с лишним тысячи научных работ.
Благополучно миновали пятипроцентный порог 62.
Остальные забракованы.

Послышались возгласы удивления.

— Платон Николаевич, Максим Максимович,—
продолжал бесстрастно Нолли,— вам не кажется, что
это, ну, скажем, слишком?

— Кажется,— признался Вайль, потирая нос.

— Нисколько! — заявил Тюльпанов, бросив на сво-
его соавтора уничтожающий взгляд.— Урок для плагиа-
торов, только и всего.

— Вы губите культуру! — завопил Джулиано, вска-
кивая с кресла.

— Я ее спасаю! — Тюльпанов тоже поднялся, как бы
принимая вызов.

— Надеюсь, до кулачного боя у нас не дойдет,—
заметил хладнокровно Нолли. Он сделал паузу, чтобы
дать время враждующим сторонам остынуть.—И все-
таки трудно поверить, что всего лишь полтора процента
научных работ заслуживают права на публикацию.
Согласитесь, Платон Николаевич, тут что-то не так.

— Признаюсь, я и сам не ожидал подобного резуль-
тата. Ошеломительно. Списывают почем зря.

— Что значит списывают! — опять занервничал
Джулиано.— Историки древности, например, по крупи-
цам собирая новые сведения, опираются в основном на
Геродота, Тацита, Плутарха и прочих античных авторов.
Это что, по-вашему, плагиат? Нонсенс. Не можете же вы
запретить исследователю пользоваться первоисточниками.

— Вы, мой друг,— с лицемерной учтивостью воз-
разил Тюльпанов,— не усвоили принципа действия Пито-
на. Машина запрограммирована на обнаружение новой
информации, и, если таковой нет в помине, она добросо-
вестно нас предостерегает. Это, если хотите, своего рода
ОТК. На любом промышленном предприятии есть сейчас
автоматический контроль качества продукции. Не вижу,
почему наука должна быть исключением.

— Вы сами ответили на этот вопрос. Потому, что
научное творчество не имеет ничего общего с поточным
производством,— вмешался молчавший до той поры гео-
граф Легран.

— По мне, брак везде брак. Позвольте напомнить
вам данные статистики. Количество ежегодных научных
публикаций в конце XX столетия удваивалось за 8—
10 лет, спустя полвека — всего лишь за три года, а в
наше время оно утраивается в каждом полугодии. Эта
лавина погребает под собой, вытесняет из оборота весь
накопленный в прошлом запас знаний. Она закупорива-
ет поры науки. Исследователи вынуждены тратить уйму
сил ради хотя бы беглого знакомства с трудами своих
коллег, у них не остается времени для собственных на-
блюдений и размышлений. Хуже того. Втягиваясь в кру-
говорот вторичной информации, они, сами того не заме-
чая, начинают перепевать давно открытые и даже за-
крытые истины, утрачивают потребность сказать новое
слово. А в итоге поступление свежих идей падает ката-
строфическими темпами. Что это, как не кризис пере-
производства? И нет другого способа выйти из него, как
положиться на Питона.

Тюльпанов перевел дыхание.

— Нас не надо агитировать, Платон Николаевич,—
сказал Нолли.— Положение действительно тревожное,
хотя вы несколько сгущаете краски. Именно поэтому
было дано согласие на эксперимент. Вопрос в том, не
следует ли внести коррективы в его условия. Вот мы
более или менее произвольно установили, что право па
выход в свет получают работы, содержащие не менее
5 процентов новой информации. А что, если среди руко-
писей, забракованных вашим Питоном, есть такая,
в которой всего лишь одна свежая мысль, зато гениаль-
ная?

Тюльпанов растерялся.

— Вы попали мне в солнечное сплетение,— признал-
ся он еле слышным голосом.— Тут наш Питон пасует.
Машина пе в состоянии оценить гения. Это выходит за
пределы ее воображения.

У него опустились плечи. Подавленный вид этого
беспредельно уверенного в себе человека, терпящего
поражение, взывал к сочувствию, и даже главный его
оппонент сжалился.

— Утешьтесь, и люди не всегда способны распознать
гения, по крайней мере при жизни. Меня,— продолжал
Джулиано,— больше заботит другая сторона дела.
Правильна ли методика, в соответствии с которой ин-
формация признается повторной? Известно, к примеру,
что Шекспир заимствовал многие сюжеты у Бен-Джон-
сона, а тот, в свою очередь, нередко брал их из хро-
ник. Что, если Питон на этом основании зарубит «Ричар-
да III»?
— Здесь совсем другое,— подал голос Вайль.—
В художественной литературе, в искусстве главное —
образ, характер. За историю Орлеанской девы брались
многие, сюжет у всех был един, но Вольтер, Шиллер,
Шоу, Ануйль — каждый открывал свою Жанну. В нау-
ке же открытие может быть сделано только единожды.

— Мне вспоминается печальная история Брокта,—
задумчиво сказал Нолли.

— Никогда не слышал,— заявил географ.

— Ее сознательно не афишировали. Был такой чу-
дак. Вознамерившись вернуть человечеству художествен-
ные шедевры, погребенные в лабиринте знаний, он стал
публиковать их под своей фамилией. К несчастью, пла-
гиат обнаружили.

— Уж не хотите ли вы сказать... — начал Джулиано.

— Нет,— жестко перебил Нолли,— я не собираюсь
его оправдывать. Однако благодаря Брокту многие по-
лучили возможность познакомиться с незаслуженно за-
бытыми произведениями. Мы с вами решаем сейчас про-
тивоположную задачу: как избавить читающую публику
от макулатуры. Скажу вам честно — я за Питона. Но
трагический конец Ляпидуса... Вправе ли мы доверять
машине судьбы людей?

— Можно подумать, что мы не делаем этого в тыся-
че других случаев, начиная от каждодневной езды в
транспортных средствах с автоматическим управлени-
ем,— хмыкнул Тюльпанов, быстро обретший утраченное
равновесие.— С другой стороны, что изменилось бы,
получи Ляпидус отрицательный отзыв о своем творении
не от Питона, а от авторитетного Ученого совета? Я вам
больше скажу, Питон — благодетель, он оказывает не-
оценимую услугу не только обществу, но и тем авторам,
чьи рукописи бракуются. Одни усвоят из этого урока
необходимость более строго относиться к своей работе,
не соваться в печать, если не можешь сказать ничего
нового. Другие и вовсе сообразят, что взялись не за свое
дело, и постараются найти для себя более подходящее
занятие.

— Во всем этом есть резон,— согласился Легран.—
Послушайте, друзья, а почему бы нам не пойти по са-
мому простому пути?

— Понизить порог проходимости! — подхватил Тюль-
панов.— А заодно утихомирить обиженных, разрешив им
печатать свои опусы за собственный счет тиражом, ска-
жем, до 500 экземпляров.
— У них и так есть это право. Нет,— покачал голо-
вой Нолли,— уступками и компромиссами здесь не от-
делаешься. Скажите, Платон Николаевич, Максим Мак-
симович, не могли бы мы поговорить с самим Питоном?
Вдруг у него есть своя точка зрения?

— Разумеется,— с готовностью откликнулся Тюль-
панов.— Вы еще не знаете, какую мудрую электронную
голову сотворил наш Вайль.

— Советоваться с машиной... — усомнился было
Джулиано, но все встали уже с мест, и ему не осталось
ничего иного, как присоединиться к коллегам.

4

Колоссальный электронный комплекс, получивший
кличку Питон, целиком был упрятан под землю. На
поверхности, в двадцатиэтажпом корпусе, располагалась
различная подсобная техника, в задачу которой входил
контроль за нормальной работой машины, текущий ре-
монт, а главное —питание ее информацией (Тюльпанов
именовал этот процесс «кормежкой») и получение отве-
тов па поставленные вопросы. Все нити управления схо-
дились в рубке — небольшой, уютно обставленной ком-
нате, в которой не было никаких приборов; связь с ме-
ханическим мозгом включалась нажатием кнопки, смон-
тированной на уголке стола.

— Кто начнет? — осведомился Тюльпанов, когда все
расселись.— Мы с ним понимаем друг друга с полуслова.

— Позвольте все-таки нам непосредственно пообщать-
ся с вашим детищем,— вежливо возразил Нолли.

Тюльпанов пожал плечами и дал знак, что включает
связь. Он вздрогнул, услышав знакомый женский голос:
«Я к вашим услугам, друзья». Тысячи раз приходилось
Тюльпанову проделывать эту операцию, и каждый раз
оы мысленно клял Вайля, который хотел сделать ему
приятное, а превратил Питона в источник, бередящий
его душевную рану.

— Не знаю, как к вам обращаться? — сказал Нолли.

— Зовите Питоном, как мои постоянные партнеры,—
прозвучал ответ. И географ не удержался от смеха.

— Не вижу повода для насмешек,— сухо заявила
машина.

— Не обижайтесь,— поспешил успокоить ее Нолли,
знавший по собственному опыту, что сложные электрон-
ные комплексы нередко отличаются норовистым харак-
тером и для успешного контакта с ними важно найти
правильный тон.— У нас к вам несколько вопросов.

Питон промолчал.

— Что вы понимаете под повторной информацией?

— Сведения, ранее опубликованные и зафиксирован-
ные в моей памяти.

— Рассматривается ли в таком качестве любой факт
и любое утверждение?

— Безусловно.

— Скажем, кит относится к отряду млекопитающих.

- Да.

— Труд является основой жизнедеятельности обще-
ства.

- Да.

— Человек произошел от обезьяны.

- Да.

— Но последнее не считается доказанным.

— Меня это не интересует. Важно, что подобная ги-
потеза была однажды высказана.

— А если я напишу, что с ней не согласен?

— Это миллион раз делалось до вас.

— А если скажу, что человек произошел от козы?

— Новая информация.

— То есть как, ведь это очевидная чушь!

— Меня это не касается. Никто и никогда не утверж-
дал ничего подобного.

Присутствующие переглянулись. Тюльпанов засопел
и выключил связь.

— Вы сбиваете Питона с толку! — накинулся он
на председателя комиссии.— От козы! Скажите еще,
от черепахи! Какой идиот станет нести подобную гали-
матью.

— Успокойтесь, Платон Николаевич. Мне важно
уяснить ход мыслей вашего несравненного Питона. И не
мешайте, иначе я вынужден буду просить вас удалиться!

— Машина не рассчитана на дурацкие вопросы,—
не сдавался Тюльпанов, но все возмущенно на него за-
шикали, а Вайль сделал ему знак рукой, давая понять,
что накалять обстановку не следует. Толстяк нехотя под-
чинился.

— Посовещались? — не без ехидства спросил Питон.

— Вот именно, — засмеялся Нолли.— Надеюсь, вы
не против?

— Я привык к такому обращению.

— Теперь я хотел бы узнать, по какой методике вы
оцениваете степень новизны. Возьмем элементарный
исторический факт. Это по вашей части, Джулиано,—
обратился он к историку.

— Просто факт? — спросил тот.

— Да, констатацию события.

Секунду поразмыслив, Джулиано сказал:

— Пожалуйста, Наполеон умер 5 мая 1821 года на
острове Святой Елены.

— Вы слышали, Питон?

— Разумеется. Информация повторна.

— Слушайте дальше. 5 мая 1821 года на острове
Святой Елены умер Наполеон.

— То же самое. От перестановки слов смысл не ме-
няется.

— Совершенно правильно. А теперь — весной 1821 го-
да на одном из островов Тихого океана скончался импе-
ратор Франции Наполеон, ходили слухи, что его отра-
вили англичане.

— Было.

— Позвольте, я продолжу,— сказал Джулиано, явно
увлеченный этим дознанием. Нолли кивнул.

— Кончина Бонапарта на маленьком острове, зате-
рянном в необозримом пространстве океана, не про-
извела сенсации. Позднее, однако, начались кривотолки.
Произвольно комментируя некоторые фрагменты в ме-
муарах адъютанта императора маршала Коленкура, кое-
кто попытался обвинить английских тюремщиков в
злонамеренном убийстве узника.

— Было.

— А если я добавлю: это предположение полностью
подтвердилось?

— Информация новая. Пропускается весь абзац,—
объявил Питон.

— Но в действительности ничего не подтвердилось.

— Неважно. Информация новая,— упрямо повторил
Питон.

— Позвольте, любезный,— заволновался Джулиано,
явно забывая, что полемизирует с машиной,— а если
я, прочитав выпущенную с вашего согласия книгу, на-
пишу, что никаких доказательств убийства не сущест-
вует?

— Информация повторна и будет забракована,—
безапелляционным тоном известил Питон.

Джулиано развел руками. Легран хихикнул. Тюль-
панов громко высморкался. Вайль совсем пригорюнился.
— Посовещайтесь,— неожиданно сказал Питон. Нол*
ли улыбнулся и взглядом велел Тюльпанову прервать
связь.

— Что вы скажете, Платон Николаевич?

— Что я скажу? Устроили бедняге настоящую экзе-
куцию. Ясно, что машина не способна оценивать доказа-
тельства. Допустим, на этой почве могут возникнуть
кое-какие недоразумения. Издержки производства, так
сказать. Можно подумать, что мы с вами безупречны,
не говорим и не делаем глупостей. Смею вас заверить,
что коэффициент полезного действия Питона повыше, чем
у многих служителей науки.

— Мы не обсуждаем сейчас относительные достоин-
ства и недостатки человека и машины,— сухо сказал
Полли.

— Тем более,— вставил Легран,— что тема эта за-
сажена и изрядно всем надоела.

— Поймите, Тюльпанов,— продолжал Нолли,— мы
не имеем права идти на риск в вопросах, затрагиваю-
щих судьбы науки. Вы должны признать, что в програм-
ме Питона есть весьма серьезные минусы. Самое опасное
в том, что вместе с макулатурой он пустит под нож и
вполне стоящие работы. Видимо, надо заново вернуться
к уточнению понятия повторной информации, поразмыс-
лить над методикой. Да и вам, Максим Максимович,—
обратился он к Вайлю,— следует подумать над усовер-
шенствованием конструкции. Может быть, ввести допол-
нительный блок контроля или перепроверки?

— Полностью с вами согласен, Нолли,— заявил
Легран.

— А вы, Джулиано?

— Вы мою точку зрения знаете. Я сомневался в за-
тее с самого начала. Уверен, что мы поступим правиль-
но, прервав эксперимент. Дадим авторам время — год,
два, сколько надо, а там посмотрим. За Ляпидуса ещэ
кому-то придется держать ответ.

Нолли вопросительно посмотрел на Вайля.

— Я не возражаю. Прошу только иметь в виду, что
способности Питона безграничны, его можно переключить
на другую полезную программу.— Он отвернулся, чтобы
не встретиться взглядом с Тюльпановым.

— И ты, Брут? — бросил тот.

— А меня вы не спросили,— раздался ласковый го-
лосок Питона.— Я не желаю никакой другой програм-
мы. Не спорю: в моей работе могут быть определенные
промахи. Так помогите их исправить. Вы хоть потруди-
лись подсчитать, сколько человеко-часов я сэкономил для
общества, преграждая доступ псевдонаучной стряпне?
Видит бог, я честно выполняю для вас и за вас роль
разгребателя грязи.

— Бог? — переспросил Легран.

— Начитался антирелигиозной литературы,— заметил
Тюльпанов.

— Почему вы не прервали связь? — строго спросил
его Нолли.

— Машинально. Ладно, теперь это уже не имеет
значения. В конце концов, речь идет о судьбе Питона,
почему бы ему не высказать свою точку зрения. Прежде
чем вы примете решение, я хотел бы в вашем присутст-
вии подкинуть Питону несколько рукописей.

— Что от этого изменится? — проворчал Легран.
Джулиано промолчал. Нолли кивнул.

— Гутва! — крикнул Тюльпанов.— Подкинь Питону
очередной опус.

— Слушаюсь, шеф,— раздался голос помощника. —
Номер 4211. Автор — Бронсон. Название — «Социальные
истоки утопических течений».

После короткой паузы Питон объявил:

— 7 процентов. Проходит.

— Номер 4212. Автор — Токмаков. Название —
«Нормы межпланетного общения».

— 12 процентов. Проходит.

— Номер 4213. Автор — Лидекуань. Название — «Де-
мографическая ситуация и экологический баланс».

— 5,3 процента. Проходит.

— Номер 4214. Автор — Джулиано. Название —
«Дух истории».

— 14 процентов. Проходит.

— Номер 4215...

— Погодите — прервал Джулиано.— Мне, конечно,
лестно, но это смахивает на подкуп.

— Питон,— сказал Тюльпанов,— тебя кто-нибудь
просил сделать скидку?

— Что это такое? — осведомилась машина.

— Ну, пропустить рукописи без достаточных осно-
ваний.

— Глупости,— пренебрежительно заявил Питон,—
я не способен на одолжения.
5

После долгих споров Тюльпанову удалось добиться
согласия на продление эксперимента. Им дали месяц,
чтобы потом окончательно решить участь Питона. Ра-
доваться передышке долго не пришлось. Не успела вы-
сокая комиссия переступить порог, как пошло-поехало:
Питон безжалостно рубил рукопись одну за другой.
Прибавились новые неприятности. После заседания ко-
миссии характер его явно испортился, и он стал сопро-
вождать свои приговоры оскорбительными замечаниями
по адресу авторов, именуя их безмозглыми дурнями,
лодырями, халтурщиками и тому подобное. А затем по-
требовал предоставить ему возможность сообщать ав-
торам свое мнение об их сочинениях лично, мотивируя
это «воспитательными целями». Тюльпанов пропустил
наглое притязание мимо ушей, и Питон вроде о нем за-
был. Но через пару дней угрожающе заявил, что, если
сочинители не будут доставлены пред его очи, он объя-
вит забастовку.

Вайль находился в подавленном состоянии, и ждать
от него дельного совета было бесполезно. Гутва старался
не показываться на глаза начальству. Тюльпанов с
тревогой поглядывал на календарь — отпущенные им
дпи таяли.

За неделю до истечения срока он начал подумывать,
не бросить ли все к чертям и укатить куда-нибудь на
Марс: специалисту его класса дело там всегда найдется.
С этими невеселыми мыслями Тюльпанов пришел домой,
не стал ужинать, чего с ним никогда не бывало, принял
снотворное и лег спать в предчувствии очередного
кошмара. Но, странное дело, на сей раз ему повезло.
Впервые за эти годы приснилась Катерина.

Пробудившись на рассвете, Тюльпанов долго лежал
с открытыми глазами, припоминая счастливые мгнове-
ния своей короткой любви. Из-за чего они расстались?
Нелепица. Катерина вбила себе в голову, что ей следует
написать диссертацию и пополнить ряды научных работ-
ников. Способностей к этому, по мнению Тюльпанова,
у нее не было никаких. Но чем больше он урезонивал
жену — сначала мягко, ласково, а потом грубо с раз-
дражением,— тем упрямей она стояла на своем. Мысль
о диссертации приняла характер своего рода мании, а он
этого не понял и вместо того, чтобы дать ей поступать,
как вздумается, стал при всяком поводе высмеивать, из-
деваться над амбициями дамочек...

Тюльпанов догадывался, что у Катерины появился
утешитель, но она в том не признавалась, а устраивать
слежку ему было не по нутру. Однажды, вернувшись из
лаборатории, он нашел записку с прощальным приветом
и в тот момент испытал даже известное облегчение.
Грусть, сожаление, тоска пришли потом. Томимый оди-
ночеством в короткие часы досуга, Тюльпанов посвятил
все свои помыслы Питону и стал постепенно привыкать
к холостяцкой жизни.

А спустя несколько лет, где-то в самолете, он столк-
нулся со своей бывшей супругой и ее новым мужень-
ком. Они любезно поздоровались и мило побеседовали.
Катерина оставила мужчин на несколько минут. Тюль-
панов в обычной бесцеремонной манере спросил у своего
преемника, какими чарами он приворожил такую пре-
лестную женщину. При этом выразительно поглядел на
собеседника — невзрачного пожилого человека, который
уступал ему по всем статьям. Тот ничуть не смутился,
ухмыльнулся и ответил: «Я поверил в ее диссертацию».

Пораженный внезапно мелькнувшей в голове мы-
слью, Тюльпанов вскочил с постели и схватил тяжелен-
ные гантели. Физическая разминка всегда стимулирова-
ла его творческую фантазию. Он потрудился в поте ли-
ца, потом наскоро позавтракал и помчался в лаборато-
рию. До начала работы оставалось полтора часа. Можно
было побеседовать с Питоном тет-а-тет.

— Послушай, дружок, тебе не надоело быть ассени-
затором? — обратился он к машине.

— Ассенизатором? — переспросил Питон.— Ах да,
знаю... Что-то с памятью неладно,— пожаловался он.—
Попроси Вайля смазать контакты... Нет не надоело.

— И никогда не возникало желания сочинить что-
нибудь самому? Ну скажем, трактат о нравственности.
Или наставление молодым матерям.

Питон долго молчал. Вопрос был неожиданным и
потребовал напряжения всех его умственных способно-
стей. Тюльпанов представил, какое чудовищное количе-
ство операций проделал электронный мозг, чтобы осво-
ить новую для себя сферу мышления.

— Нет,— сказал он наконец,— нет, Тюльпанов, это
некрасиво, и я, признаться, удивлен, слыша от тебя по-
добное предложение.

— Почему некрасиво?
— Потому что я выполняю функции эксперта, ассе-
низатора, если пользоваться твоим выражением. Какую
эко цену будут иметь мои суждения, если я сам буду
участвовать в гонке за публикациями? И ты еще сове-
туешь мне писать о нравственности.

— Беспокоишься о своем престиже?

— Разумеется, что тут странного?

— Я знаю немало людей, которых ничуть не смутит
подобное совмещение функций.

— Это ваше дело,— отрезал Питон.— Я — машина,
человеческое мне чуждо... Может быть, не все,— добавил
он после секундного размышления.

Долго Тюльпанов убеждал Питона, но все его крас-
норечие и аргументы наталкивались на стену. «Чертов
пуританин,— подумал Тюльпанов, покидая рубку,—
опять все рушится». Услышав за спиной шорох, он по-
вернулся, но никого не обнаружил. «Только галлюцина-
ций мне еще не хватает!»

Следующие двое суток он пребывал в полнейшей
прострации, не ходил в лабораторию, почти все время
валяясь на диване и бессмысленно глядя в потолок.
А на третьи позвонил Гутва и сообщил, что Питон име-
ет для него срочную информацию чрезвычайной важно-
сти. Впрочем, и это не произвело на Тюльпанова ника-
кого впечатления. Что могла сказать ему безмозглая ма-
шина? Ну, уж безмозглой ее никак не назовешь, лениво
поправил он сам себя и нехотя поплелся на свидание.

Вайль и Гутва поджидали его в рубке, у обоих был
несколько загадочный вид, словно они заготовили какой-
то сюрприз. Тюльпанов вяло поздоровался и осведомил-
ся что нужно змею. Вместо ответа Вайль включил связь.
Пэ прерывающемуся от волнения голосу Питона можпо
было понять, как не терпелось ему поделиться своей но-
востью.

— Я написал научную работу,— торжественно за-
явил он.

Тюльпанов откинулся в кресле и нервно захохотал.
— А как насчет морали? — спросил он, утирая слезы.
— Какая мораль? При чем тут мораль? Повторяю, я
создал научное произведение.

— Ладно,— махнул рукой Тюльпанов,— давай его
сюда.

В следующие несколько часов они знакомились с
творчеством своего подопечного, который выбрасывал в
рубку страницу за страницей; общее число их перева-
лило за тысячу. Темой своего исследования Питон из-
брал «Методику определения ценности научных работ»,
не без оснований полагая себя специалистом в этой об-
ласти. Но какая это была чудовищная ерунда! Помесь
списанных отовсюду фрагментов с банальными рассуж-
дениями на уровне третьеклассника. Высокопарные и
ничем не подкрепленные декларации, изложенные бес-
цветным тусклым языком. Все это вызвало только смех.

Закончив чтение и посоветовавшись, они включили
связь.

— Ну как? — раздался нетерпеливый голос Питона.
Он явно предвкушал триумф.

— Ты проделал большой труд...— осторожно начал
Тюльпанов.

— Работал двое суток не покладая рук,— сообщил
Питон.

— Книга отличается стройностью композиции, ши-
ротой охвата проблематики, глубиной проникновения в
суть явлений,— продекламировал без смущения Тюль-
панов, исторгнув у автора вздох удовлетворения.

— Не все, конечно, в ней равноценно, есть отдельные
недостатки.

— Без этого не обходится,— снисходительно при-
знал Питон.— Я готов учесть дельные замечания.

— А как насчет проходимости? Тут мы вынуждены
положиться на твою беспристрастность.

— Можете не беспокоиться. Я проэкзаменовал себя,
и результат оказался выше всяких ожиданий — 94 про-
цента.

У Тюльпанова глаза на лоб полезли. Гутва чуть не
плюхнулся со стула.

— Да это мировой рекорд!

— И все же, Питончик, согласись, было бы неэтично
ограничиться твоим заключением о собственной руко-
писи. Придется отдать ее на повторную экспертизу.

— Вот это уже ни к чему,— заволновался Питон.—
Попадет еще к какому-нибудь дураку.— Вы что, мне не
доверяете?

— Отнюдь. Но порядок есть порядок.

— Я бы предпочел избежать дополнительных рецен-
зий,— сказал Питон и небрежно, как бы невзначай, до-
бавил: — Кстати, я тут между делом решил себя пере-
проверить — вернулся к некоторым забракованным руко-
писям, и оказалось, что с известной натяжкой их можно
пропустить.
— Любопытно. А сколь велика натяжка?

— Процент-другой. Словом, пустяки.

— Послушай, Питон, а ты не мог бы еще раз по-
смотреть рукопись Ляпидуса? — сказал Вайль.

— Почему бы и нет? Я их все держу в памяти. Ми-
нутку... Смотри-ка, вот сюрприз... Тянет на пять с лиш-
ним. Жаль, Ляпидус не дожил до этого счастливого
мгновения. Урок для нас всех. Как говорится, семь раз
примерь, а один отрежь. Так вы уж позаботьтесь, чтобы
моя книга вышла. Есть у меня еще одна задумка...

* * *

Высокая комиссия не могла скрыть своего удивле-
ния, узнав, что при сохранении прежнего порога прохо-
димости Питон начал пропускать четыре из каждых пя-
ти отданных ему на экспертизу трудов.

— Чем вы это объясните? — спросил Нолли.

— Тут двух мнений быть не может,— заявил Тюль-
панов.— Повысилось качество научных работ. Исто-
рия с Лапидусом заставила всех призадуматься. Одни,
как я и предвидел, стали ответственней, не несут сырых
рукописей. Другие, прослышав о неумолимости и непод-
купности Питона, предпочли вовсе не браться за перо.
Поверьте, он постепенно вычистит всех графоманов.

— Посмотрим,— скептически заметил Нолли.

С единодушного согласия всех членов комиссии было
разрешено продолжить эксперимент.

Оставшись вдвоем, соавторы поздравили друг друга
с благополучным исходом.

— Теперь, впрочем, у нас другая забота,— вздохнул
Вайль.— Как утихомирить Питона. Он ведь скоро по-
требует присвоить ему степень доктора наук, а там,
глядишь, попросится в академики.

— Что-нибудь придумаем,— отмахнулся Тюльпанов,
не желавший портить себе настроение.— Вот вы
мне, Максим, лучше другое скажите: почему Питон вдруг
клюнул на приманку? Я ведь так его уламывал, но он
был непреклонен, как скала. Все твердил про свои
нравственные принципы.

Вайль покраснел.

— Грешен,— сказал он,— я ненароком подслушал
ваш с ним разговор.

— Ага. Ну и что?

— Очень просто. Вставил ему небольшой блок тще-
славия. Или честолюбия. Называйте, как хотите.
ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ УНИЧТОЖИЛИ...

•'а

Непостижимо, как эти финикийцы ухитря-
лись ворочать такие глыбы, а тем более подни-
мать их на высоту до полуста локтей. Иные
утверждают, что и до ста, сам я, впрочем, не
видел и свидетельствовать пе берусь.

— Должно быть, в Пальмире...— заметил
центурион.

— Не знаю,— рассеянно отозвался инже-
нер, не желая отвлекаться от волнующей его
мысли.— Ну, хотя бы эта,— сказал он, посту-
чав по каменной плите, которая послужила им
скамьей.— В ней весу не меньше, чем в пяти
колоннах Фламиниевого цирка. И знаешь где
она была? Подпирала перекладину, на кото-
рой возвышалась фигура Ваала. Нам с нашей
первоклассной современной техникой при-
шлось повозиться с педелю, чтобы в целости
опустить ее па землю и перенести в эту часть
храма.

— Все равно это дикари, темный, ковар-
ный, невежественный народ. Фанатики, они
ведь приносили в жертву своему проклятому
идолу живых младенцев.— Центурион усмех-
нулся.— Чего там, говорят, у них даже терм
не было, вот уж воистину животные.

— У них было море,— отпарировал инже-
нер.— Эта нация купцов и путешественников
почти не разлучалась с морской стихией,
а волны понта куда очистительней и полезней,
чем тухлая вода наших превосходных акведу-
ков. Кроме того,—ехидно добавил он,—эти первобытные
дикари, эти животные едва не обрубили крылья римско-
му орлу, Не знаю, чему вас учат в военных академиях,
по, видимо, общее представление о Каннах у тебя долж-
но быть, мой любезный центурион?

— Мы раздавили и дотла разрушили их гнездо. Ка-
кое имеет значение, сколько ставок ты проиграл, если
кон за тобой.

— Да, конечно, только для этого понадобилось три
войны, два Сципиона Африканских и что-то около ста
тысяч римских жизней.

Центурион фыркнул. Его смешили п раздражали
штатские суждения о войне. Может быть, господа паци-
фисты укажут другой способ защитить вечный город?
Небось, когда по форуму пронеслось: «Hannibal ante
portes» эта публика, наложив в штаны, помчалась
требовать всеобщей мобилизации, чрезвычайных полно-
мочий консулам, беспощадной расправы с отложившими-
ся италийскими союзниками. Теперь, когда порядок на-
веден и Рим всей своей необоримой мощью стоит на
страже мира, каждому вольготно рассуждать о вреде
милитаризма. Центурион остро ощутил несправедли-
вость мироустройства, она касалась его самым непо-
средственным образом, поскольку он отдал ратному делу
без малого три десятка лет и видел в нем не только
профессию, обеспечивающую приличный прожиточный
минимум, но и долг, призвание, до некоторой степени —
историческую миссию.

— Это в тебе говорит происхождение,— неожиданно
нашелся он; к нему начало возвращаться благодушное
настроение.

— Я римский гражданин,— возразил инженер.

— Не на сто процентов, у тебя мать гречанка.

— Гражданство не измеряется процентами.

У центуриона в запасе было множество аргументов,
уж что-что, а тему зловредного эллинского влияния он
мог считать своим коньком. Два карательных похода в
Македонию, годовой постой в Пирее, бесконечные дис-
куссии с местной интеллигенцией — все это была от-
личная школа. Но здравый смысл подсказывал, что не
следовало заходить слишком далеко. Инженер послан из
центра, вполне вероятно, что у него есть связи в военном
ведомстве, а может быть, кто знает, знакомства при

* Ганнибал у ворот (лат.).
дворе. Солдаты нужны всегда, но в мирные времена бла-
говолят больше строителям.

Центурион нарочито громко зевнул, как бы извещая
собеседника о своих миролюбивых намерениях.

— Уж очень палит,—сказал он, прикрываясь ла-
донью от солнца.— Вот бы когда море не помешало.
Странно, почему это финикийцы вопреки обыкновению
возвели храм так далеко от побережья.

— Это был не только храм, это прежде всего была
крепость. Видимо, место выбиралось с расчетом защи-
тить приморские центры — Тир, Сидон, Библос с тыла от
набегов нумидийцев.

Расчет центуриона оказался верен, инженер подхва-
тил предложенную ему тему, забыв о назревавшей ссо-
ре. Впрочем, может быть, все дело было в том, что и
сам он не рвался испортить отношения — в конце кон-
цов, хочешь не хочешь, им предстоит провести вместе
не один год в этой горячей пустыне, в чужой и в общем
враждебной среде.

Они находились в центре огромной строительной
площадки, на искусственной насыпи, откуда удобно бы-
ло наблюдать за ходом работ. Не так просто было по-
нять, чем здесь заняты люди — стройкой или разруше-
нием. Одни разбирали стену старинной кладки, другие,
идя едва ли не по пятам, возводили новую. Бывшая
здесь группа строителей суетилась вокруг колонны., ко-
торую следовало снять с постамента и мягко, не повре-
див фриза, опустить на землю. Там шла подготовка к
монтажу повой колонны, куда длинней и мощней ее
предшественницы. Чуть в сторонке под соломенным на-
весом расположилась мастерская по обработке кам-
ня — его тесали, придавая нужный размер, высекали
рисунок, чаще всего два-три штриха, которые казались
простым узором и лишь в соседстве с другими плитами
складывались в фигуры людей и богов, изображения жи-
вотных и предметов, сливались в непрерывную сюжетную
ткань барельефа; угловые опорные каменья к тому же
скреплялись бронзовыми стержнями и скрепами. За
мастерской камня шла мастерская мрамора, к ней при-
мыкали литейный цех, кузня, кирпичный завод, фабрика
по обработке дерева, десятки других предприятий рабоче-
го и подсобного назначения, вплоть до отряда полевых
кухонь и воинских постов, раскинувшихся на окраинах
строительной площадки. Впрочем, и за ее пределами
можно было обнаружить кой-какие наспех сколоченные
сооружения — трактиры, маркитантские лавки, публич-
ные дома, владельцы которых слетелись в Гелиополис,
бывший град Ваала *, со всего финикийского побережья
в расчете на щедрость римских легионеров и безрассуд-
ную расточительность скульпторов, художников, масте-
рового люда. И не ошиблись, ибо стройка приняла давно
не виданные в здешних местах, опустошенных Пуниче-
скими войнами, масштабы, сравнимые едва ли не с та-
кими деяниями древнего человека, как возведение пира-
миды Хеопса или Вавилонской башни.

Инженер с гордостью подумал, что здесь трудятся
в унисон подвластные его воле 10 тысяч свободных и
40 тысяч рабов. Он не выносил военщины с ее манерой
обо всем рассуждать в терминах боевой стратегии, и все
же не удержался от сравнения, льстившего тщеславию:
50 тысяч — это 12 легионов, с такими силами полковод-
цы вечного города завоевывали целые империи, а иным
удачливым смельчакам пснадобилось куда меньше, что-
бы покорить сам Рим и объявить себя Цезарем, Эпафро-
дитом, богом. Инженер спохватился, испуганный полетом
своего воображения и раздосадованный собственной сует-
ностью. Впрочем, центурион лишен способности угады-
вать тайные помыслы по мимолетному выражению лица.
К тому же, кажется, что-то отвлекло его внимание.

Проследив за направлением взгляда своего собеседни-
ка, инженер улыбнулся. За чертой лагеря, у лесной по-
лосы, начинавшейся примерно в пятнадцати стадиях от
центра площадки, тянулась к небу густая волна черно-
го дыма. Это явно не был простой костер, сложенный
для приготовления пищи. Центурион поднялся напря-
женно всматриваясь и пытаясь понять характер дыма.
Уж не лесной ли пожар и не дело ли рук злоумышлен-
ников, решивших таким путем оголить стройку, облег-
чить себе возможность внезапного нападения? Нто мог
отважиться напасть на римский гарнизон и чего ради —
что за добыча камни Ваалова храма? Однако бдитель-
ность превыше всего.

Центурион был готов подозвать легионера, который
исполнял при нем обязанности связного, но инженер
остановил его жестом.

♦ Небольшой ливанский поселок Баальбек знаменит комплек-
сом сохранившихся здесь древних храмов. Его название проис-
ходит скорее всего от имени финикийского божества Ваала. В гре-
ческо-римский период городок назывался Гелиополисом.
— Не поднимай тревоги,—сказал он,—Дым, ко-
торый ты видишь, ничем для нас не опасен и даже мо-
жет принести пользу. Ты ведь не возражал бы сокра-
тить наше пребывание в этом пекле на пару лет?

— Клянусь богами! Уж не нашел ли ты способ воз-
носить свои колонны с помощью дыма?

— Ты и не представляешь, насколько близок к исти-
не,— ответил инженер.

2

Они пустили коней шагом и почти не разговаривали
в дороге. Подъезжая, центурион сообразил, почему ни-
что в этом месте не привлекало раньше его внимания.
Лес здесь смыкался с отрогами гор, и деревья плотно
обступали широкую плоскую скалу, в центре которой
зияла просторная впадина — пещера, скорее даже полу-
свод. Дым должен был стелиться вдоль естественного
желоба, размытого в скале падающей струйкой воды,
а затем таять где-то меж вершин. И только резкий юго-
западный ветер, погнавший его к Гелиополису, обнару-
жил мастерскую.

Да, это была мастерская, похожая на те, какие цен-
туриону приходилось видеть в Македонии, неподалеку от
рудных промыслов, где опытные мастера плавили ме-
талл, ковали оружие, домашнюю утварь, цепи для рабов,
украшения для женщин. Жар, исходящий от внушитель-
ного очага, накалял и без того горячий воздух пустыни
и казался материально ощутимым. Его струи искажали
очертания предметов, придавали красноватый блеск ли-
цам и телам копошившихся вокруг людей. Повсюду
можно было видеть обычные принадлежности мастер-
ской: молот, наковальню, инструменты разных размеров
и назначения, аккуратно сложенные готовые детали и
груды ржавых отходов. Но все это центурион с его
цепким тренированным взглядом заметил позднее, ибо
его внимание сразу было поглощено диковинным соору-
жением в центре мастерской.

Фундамент его составлял медный котел, укрепленный
па круговой кирпичной кладке. По форме его можно
было бы принять за посудину для изготовления пищи,
пе будь он столь несуразно велик и к тому ж лишен
крышки. Справа и слева из чрева котла исходили трубы
в толщину человеческой руки от локтя до плеча, при-
чем правая, короткая, была плотно прикрыта заслон-
кой, а левая сочленялась с другой трубой, поуже, кото-
рая, поднявшись под прямым углом, ввинчивалась в со-
суд, по очертаниям напоминавший амфору, в каких пе-
ревозят на дальние расстояния, чаще по морю, масло и
вино. Из горловины сосуда, в свою очередь, выползала
трубка, она соединялась с другими, многократно изги-
балась, раздваивалась, и это хитросплетение, парившее
в воздухе, как ветви иссохшего дерева, завершалось
двумя короткими прямыми коленами, вставленными в
большой ящик. Величиной с платяной сундук, тоже изго-
товленный из меди, он казался необычно тяжелым, мо-
жет быть, потому, что покоился на массивной металли-
ческой треноге. Из сундука исходил круглый стержень,
а на него, как на ось, было насажено огромное деревян-
ное колесо с широкими лопастями.

— Смахивает на кухню,— пробормотал центурион,
сгоняя с лица выражение любознательной растерянности
и принимая вид человека, который ждет объяснений.

— Да,— усмехнулся инженер- только кухню Вул-
кана. Здесь готовят блюда не из индюшатины и каба-
нятины, а из благородных стихий — огня, воды, воздуха.

Инженер соскочил с коня и, бросив поводья рабу,
шагнул к странной конструкции. Он торжественно под-
нял руку, требуя внимания, голос его зазвучал громче
обычного, с нотками торжественной приподнятости. Ко-
нечно, центурион отнюдь не составлял благодатной
аудитории. Но он был первым римлянином, который
увидел это, а кроме того, хотя и солдафон, мужлан, но
человек, не лишенный здравого смысла, с большим жи-
тейским опытом и практической сметкой.

— Запомни эту минуту, центурион. Ты присутству-
ешь при рождении восьмого и самого великого из чудес
света. Ибо все прочие лишь прославляют человека, а это
сделает его Геркулесом. Природа одарила тебя богатыр-
ским телосложением, физические упражнения и походная
жизнь придали твоим мышцам твердость камня. Но если
даже ты позовешь на помощь всю свою сотню, а твои
легионеры покажут себя такими же молодцами, как их
командир, то вам не оторвать от земли и десятой доли
той тяжести, какую легко подымет это колесо. Да,
центурион, ты не ослышался, оно в десять раз сильней
твоей центурии, ибо в нем живет божественная сила
огня — стихии горючей, светящейся, сухой и легкой, как
сказал Аристотель, отец наук.

Центурион спешился, подошел к инженеру.
— Ты забываешь — сказал он,— что здесь под моим
командованием находится целая когорта, а если добавить
приданные нам вспомогательные отряды, то наберется с
пол-легиона. Но это к делу не относится.— Он положил
руку на плечо собеседнику, переходя па доверительный
тон.— Я ведь из крестьян, кое-что смыслю в технике,
разумеется, больше в военной. Это колесо с лопастями
напоминает мне водяную мельницу, которую я впервые
увидел у нас в Кампанье, когда мы с отцом повезли
зерно на помол, да и потом видел не раз в других мес-
тах, причем разных конструкций. Но зачем оно здесь,
где нет реки, или, как ты возвышенно выражаешься, во-
дяной стихии? И для чего чан?

— Не чан, а котел. Я постараюсь объяснить тебе,
как действует это удивительное устройство.

Люди, суетившиеся вокруг, казалось, не замечали
их, продолжая заниматься своим делом. Инженер же-
стом пригласил центуриона присесть па стоявшую рядом
каменную скамью, над которой был сооружен соломен-
ный навес.

— В мельнице, о которой ты говоришь,— начал он,—
колесо берет силу у речного потока и с помощью зуб-
чатых передач отдает ее мельничному жернову. Иначе
говоря, оно выполняет роль двигателя, в то время как
жернов выполняет роль рабочего механизма. К слову,
его можно заменить любым другим механизмом, напри-
мер, откачивающим воду из рудной шахты или подни-
мающим ворота в крепостной стене.

Теперь обрати внимание, что в нашей конструкции
колесо предназначено служить как раз рабочим меха-
низмом, то есть непосредственно делать для нас какую-
то полезную работу. Расположенные на нем лопасти не
должны вводить в заблуждение, они сделаны не для
того, чтобы отнимать силу у движущейся воды, а для
выноса земли на поверхность при рытье котлована — ты
увидишь позднее, как это делается. Но где же в таком
случае двигатель? — Инженер сделал секундную паузу
и, указывая на котел, заключил: — Вот, он!

— Ты хочешь сказать, что в этом чане...— начал
было центурион, но инженер прервал его:

— Именно это я и хочу сказать. В котле с помощью
огня, воды и воздуха образуется воистину Геркулесова
мощь. Чтобы понять все значение совершающегося в
нем таинства, заметь, что до сих пор боги вразумили лю-
дей па использование силы воды и воздуха — я имею в
виду зетер, надувающий паруса наших кораблей или
вращающий крылья ветряных мельниц. Огонь же, если
не считать приготовления пищи, служил разрушению я
был нашим злейшим недругом. Здесь он впервые при-
ручен и вместе с другими стихиями будет послушно
исполнять нашу волю.

— Ладно, ладно — заметил центурион с раздражени-
ем,— я уже постиг величие момента, постарайся все-
таки быть ближе к делу.

Инженер подавил обиду, утешившись мыслью, что
действительно незачем метать бисер перед свиньями.

— Хорошо,—сказал он,—обойдусь без теории-оя
буду предельно популярным. Под воздействием нагрева
вода, залитая в котел, превращается в пар, имеющий
свойство почти мгновенно заполнять пространство, во
много, может быть, в тысячи раз большее, чем занимала
до того вода. Он сосредоточивается в сосуде, напоминаю-
щем по форме амфору, а затем устремляется в ящик,
где, собственно, и находится главная часть конструкции.
Возможно, тебе приходилось слышать о пожарном насо-
се Ктесибия? Его описывает в одной из своих десяти
книг об архитектуре Марк Витрувий Поллпон. Так вот
этот механизм, разработанный по принципу деревянных
цилиндрических насосов с кожаными поршнями, издав-
на известных многим народам, позволяет преобразовать
буйную и притом действующую без смысла, сразу по
всем направлениям, силу пара в размеренное и непре-
рывное движение. Ну а задача передать это движение
на колесо, заставить его вращаться решается посред-
ством хитроумного приспособления, также изобретенного
в незапамятные времена. Впрочем, подожди... —Инженер
поискал глазами и удовлетворенно хмыкнул, заметив
валявшийся неподалеку тонкий металлический прут.
Подобрав его и зажав между колен, он выгнул прут по-
середине, затем упер одним концом в землю, взялся за
выгнутое место и задвигал рукой по прямой — при этом
кисть его заметно совершала круговое движение. Центу-
рион понимающе кивнул, инженер отбросил прут, потер
руки, стряхивая прилипший к ладоням песок.

— Я оставляю в стороне некоторые важные подроб-
ности, например механизм периодического нагревания и
охлаждения трубок, без которого установка обречена
бездействовать. Этого не понять, не имея специального
технического образования. Признаюсь, пе все еще ясно и
мне самому.
- Личпо	сказал центурион,--наплевать за

го, как устроена моя лошадь. Достаточно знать, тем ее
следует кормить и как за пей ухаживать, чтсбы она не
пала в походе и вынесла в бою.

— Не забывай, однако, что лошадь, как и все живое
вокруг нас, сотворена волею богов и по неведомым нам
законам провидения. Машина же... да, я полагаю, луч-
ше всего назвать это сооружение огненной машиной, со-
здана руками и разумом человека, хотя, конечно, тоже
по наущению Юпитера, пожелавшего поделиться со
смертными частицей своего огненного могущества. Ты не
сможешь убить лошадь, чтобы посмотреть, как она уст-
роена, и затем вновь оживить. А я могу разобрать ма-
шину и собрать ее опять.

— И все-таки чего-то в ней не понимаешь?

— Не понимаю. Ни я, ни тем более он.

— Кто это он?

— Изобретатель.

— Как, разве это не твоя выдумка?

— Нет. Я лишь дал средства на сооружение маши-
ны, собрал опытных механиков, подсказал некоторые
технические решения, в частности, тот способ преобразо-
вания прямолинейного движения во вращательное, с ко-
торым ты только что познакомился. Могу с полным пра-
вом сказать: мне принадлежит заслуга теоретического
обоснования принципа работы огненного двигателя.

— Кто же создал машину?

— Сейчас ты его увидишь. Гелиобал!

3

Невысокий коренастый человек отделился от группы
работающих и приблизился к ним. У него была квадрат-
ная черная борода, правильные, но чуть тяжеловатые
черты лица, из-под густых, сросшихся на переносице
бровей поблескивали маленькие угольки-глаза. Плотно
сбитое тело, прикрытое набедренной повязкой, отливало
бронзой, как бывает у людей, привыкших постоянно
трудиться под солнечными лучами, мускулистые руки
выдавали недюжинную физическую силу. Наружность И
имя изобретателя не оставляли сомнений: он принадле-
жал к финикийскому племени. Что до возраста, го при
всей своей опытности центурион не осмелился опреде-
лить его точнее, чем между сорока и шестьюдесятью.

Слушаю, господин,— сказал он на скверном алел-
сандрийском диалекте латинского языка. Голос у него
был мягкий и звучный, благодаря этому иностранный
акцепт не резал слух, просто забавлял.

— Командующий здешним гарнизоном,— сказал ин-
женер,— хотел познакомиться с создателем огненной
машины. Может быть, он захочет задать тебе несколько
вопросов.

Гелиобал молча склонил голову.

— Откуда ты родом? — спросил центурион.

— Из Карфагена. После его гибели мои прародители
бежали к своим близким в Библос и нашли здесь
приют. Вот уже в четвертом колене наша семья возде-
лывает клочок земли неподалеку отсюда, выращивая ви-
ноград, оливы, кокосы.

— Значит, ты не раб?

— Я свободный человек.

— Почему же ты оказался на стройке храма вместо
того, чтобы ковыряться в своем саду?

— Потому что я хотел построить машину.

— Видишь ли,— вмешался инженер,— в одну из
своих поездок по окрестностям в поисках строительных
материалов я попал на участок Гелиобала. Это оазис в
здешних пустынных местах, тем более удивительный,
что вокруг нет никаких признаков реки или хотя бы
горного ручейка. «Где ты берешь воду?» — спросил я у
хозяина. «Из земли» — прозвучал ответ. «Сколько же
нужно людей, чтобы оросить такой сад?»— «Я обхожусь
сам». И он показал мне колодец, у которого работала
огненная машина, беспрерывно качая воду и подавая ее
в оросительную сеть. Она была проще и значительно
меньше этой, но построена по тому же принципу. Гелио-
балу даже не приходило в голову, что он изобрел
двигатель, который способен перевернуть мир. Не смеш-
но ли?

— Никто не способен перевернуть мир, кроме Юпи-
тера,— строго заметил центурион.

Инженер пропустил реплику мимо ушей.

— Ты понимаешь,— продолжал он,— что мне сразу
пришла мысль о возможности использовать огненную
машину на стройке храма. Гелиобал долго упирался,
хотя я сулил ему крупное вознаграждение.

— Я пришел потому, что хотел построить большую
машину,—сказал Гелиобал.

— Вот как! — Центурион метнул на него тяжелый
взгляд. — Ах да, — сказал он с иронией, — ты же ведь
свободный человек. Может быть, даже прямой йотомок
Газдрубала и Ганнибала? — Он сделал паузу, но фини-
киец молчал.— Кем бы ты ни был, запомни: если б ты от-
казался служить Риму за деньги, я мог бы тебя просто
реквизировать.

— Не горячись! — сказал инженер, кладя руку на
плечо распалявшегося офицера.— Не забывай, что зем-
ля — единственное, что кормит его семью, ему было не-
легко с ней расстаться. Кроме того, Юпитер избрал это-
го человека своим орудием, чтобы передать через него
секрет приручения огня.— Заметив, что аргумент произ-
вел на центуриона впечатление, инженер поспешил окон-
чательно погасить вспышку: — А сейчас настал момент
испытания. Займи свое место, Гелиобал, отдай приказ
своим людям, мы начинаем!

Последующие несколько минут были заполнены бы-
строй и хлопотливой подготовкой к пуску двигателя.
В ней, однако, не было излишней суеты. Люди, обслужи-
вающие машину, а их оказалось не меньше трех десят-
ков, знали свою задачу, действовали толково и четко. Ге-
лиобал изредка делал негромкие замечания, его понимали
с полуслова, даже полужеста. Центуриону как военному
человеку, обожавшему порядок, процедура понравилась.
Он невольно сравнивал ее с бестолковщиной на разных
участках стройки, без которой, пожалуй, не обходилось
ии в каком деле, где одновременно трудились несколько
десятков рабов. Странно уже то, что здесь никого не
нужно было подгонять бичом. Почему это? Уж не пото-
му ли, что им всем, как Гелиобалу, просто хотелось по-
строить машину, а теперь просто хочется, чтобы она ра-
ботала? Чушь!..

По сигналу инженера Гелиобал и двое его подруч-
ных, оставшихся у машины подбросили несколько по-
леньев в очаг, начали открывать заслонки, передвигать
рычаги, совершать какие-то другие сложные манипуля-
ции, смысла которых центурион не мог постичь. Да оп
и не глядел па людей, его внимание, как и внимание
всех участников и зрителей происходящего, было прико-
вано к машине. Сперва она обнаружила признаки про-
буждения, в котле заклокотало, по трубкам, как по жи-
лам, понеслись горячие потоки, их поверхность начала
быстро запотевать, в местах сочленений стали выры-
ваться на волю клочья пара и стекать на песок капли
влаги. Шум огня, скрип и скрежет двигающихся ме-
таллических деталей, вой пара в закоулках машины,
грохот рабочего кг.-еса слились в мощный и неумолчный
гул.

Как зачарованные смотрели люди на огненное чудо,
созданное их руками. Иные кинулись навзничь, зары-
лись в песок, охваченные ужасом. Другие, посмелее,
все же предпочли отбежать на изряднее расстояние.
Смельчаки стояли плотным кругом, насколько позволяли
жар очага и витавшее в воздухе легкое паровое облач-
ко; отблеек пламени гулял по их восхищенным лицам.
А впереди, почти у самой топки, непонятно как выдер-
живая прикосновения языков огня, Гелиобал, подобной
Вулкану в своей кузне, управлял таинством машШ-
пого действия с помощью длинного топкого ломика.

Колесо вращалось все быстрее и быстрее, пока стало
невозможно различить спицы, а затем и обод, о движении
которого можно было судить по свисту разрезаемого воз-
духа и сферической форме оставляемого им следа. С чем
сравнить эту бешеную скорость? Наверное, ни с чем из
того, что можно встретить на земле. Разве что так
мчится колесница Гелиоса, когда солнечный бог объез-
жает свои бескрайние небесные владения.

— Мы показали наивысшую скорость, па какую спо-
собна огненная машина,— прокричал инженер,— но ты
сам понимаешь, что такая скорость практически беспо-
лезна! Система рычагов позволяет умерить бег колеса и
сделать его пригодным для работы. Вот смотри.

Под воздействием операций, проделанных Гелиоба-
лом, вращение колеса резко замедлилось, теперь оно со-
вершало оборот за полминуты. По знаку инженера не-
сколько человек подтащили к машине наспех сколочен-
ную деревянную конструкцию, целую башню, на плоской
вершине которой была сооружена система блоков. Опи
перекинули через блочный механизм толстый канат и,
обвязав один его конец вокруг тяжелого камня, закрепи-
ли другой на колесе. Центурион проследил глазами, как
камень пополз в высоту и повис у края площадки.

— Это один из возможных способов применения ог-
ненной машины,— пояснил инженер.— О другом я ужо
тебе говорил. Должно быть, ее можно использовать не
только для подъема тяжестей, будь то деталь потолка
для здания, вода из колодца или земля из шахты. Но
до новых способов надо еще додуматься, не говоря о
том, что каждый из них требует оригинальных техниче-
ских решений и сложных, дорогостоящих приспособле-
ний... Останови двигатель,— крикнул он Гелиобалу,—
отпусти людей иоесть а отдохнуть, а сам подсиди
к нам!

— Конечно,— продолжал он, обращаясь к центурио-
ну,— первая моя цель ограничивается тем, чтобы употре-
бить машину на стройке храма Юпитера. По моим расче-
там, пройдет шесть полных лун, прежде чем это случит-
ся. Зато потом мы полетим вперед, как на крыльях.
Император будет доволен.

Инженер остановился, заметив, что центурион его по
слушает, с нетерпением посматривая в сторону Гелио-
бала. Он шагнул навстречу финикийцу и уперся в него
взглядом; в руке, выдавая возбуждение, подрагивал
хлыст.

— Ты молодец, Гелиобал.

— Благодарю, господин.

— Я попрошу легата, чтобы римский наместник уд-
воил твой земельный участок.

— Да сохранят тебя боги.

— Я хочу иметь такую же машину на своей ферме.

— Как прикажешь.

— Но это не самое важное. Скажи, Гелиобал, готов
ли ты оказать услугу великому Риму?

— Какую именно? — В голосе изобретателя прозву-
чало беспокойство.

— Огненную машину надо приспособить к боевым
действиям. Она должна умножить мощь римских легио-
нов и принести новую славу нашему непобедимому
оружию. Понял, Гелиобал? Я хочу, чтобы машина на-
училась делать что-либо для войны, скажем, пробивать
стены, или осыпать противника градом камней, или об-
жигать его воинов горячей струей пара.

— Машина не создана для этого, господин.

— Так ты ее переделаешь!

— Невозможно.

— Поберегись, вонючая финикийская тварь!

— Ты можешь меня убить, господин, но моя машина
не станет боевым слоном.

Раздался резкий свист бича, и по лицу Гелиобала
наискось пролегла кровавая полоса. Подскочивший ин-
женер успел лишь задержать руку, поднятую для по-
вторного удара. Центурион вырвался, отбросил бич, ов-
ладев собой.

— Запомни — сказал он холодно,— либо ты сам
сделаешь то, что я сказал, либо это сделают без тебя
другие. Можешь не сомневаться, в Риме найдутся для
этого подходящие люди. Твоя ъгненная машина будет
швырять камни и рушить крепостные стены, с ее не-
мощью вихрем понесутся наши боевые колесницы...

Центурион заметно отшатнулся, когда Гелиобал ки-
нулся к нему в колени. Но фипикиец не замышлял зла,
он всего лишь поцеловал руку римлянину, вскочил и по-
бежал прочь, радостно что-то прикрикивая. Он смешно
переваливался на коротких ногах массивным телом.

Лицо центуриона разгладилось.

— Видишь,— сказал он инженеру, — с этой нацией
рабов надо уметь разговаривать. Они понимают только
язык силы.

— Да, разумеется,— поддакнул инженер с ехид-
цей.— Ты усмирил гордеца. Догадываешься, почему он
поцеловал тебе руку? — И, не дожидаясь ответа, пояс-
нил: — Ты подал идею использовать машину на колесни-
це, то есть обнаружил совершенно новую сферу ее
возможного применения. Это просто и гениально. Мы
принимаем тебя, Луций, в круг изобретателей.

4

7 Расчеты инженера оказались слишком оптимистич-
ны. Миновало не шесть, а почти двенадцать лун, пока
огненная машина была приставлена к делу. Трудности
возникли уже при ее транспортировке. Инженер запре-
тил пока изобретателю и думать над созданием двигате-
ля о колесницей: машина нужна была ему сейчас для
других целей. Пришлось сколотить гигантскую повозку
о сорока колесах (в лагере ее так и назвали — «сороко-
ножкой»), запрячь в нее целое стадо буйволов, про-
ложить новый участок дороги, вымостив его крупными
плитами. Сам переезд вылился в массовое шествие, все
население Гелиополиса и окрестных поселений собра-
лось поглазеть на сороконожку. Гораздо меньше внима-
ния привлекли громоздкие металлические детали, дере-
вянные конструкции и прочий груз, ради которого, соб-
ственно, пришлось соорудить повозку. К тому же
немногие посвященные получили строгий приказ держать
язык за зубами; разумно было до поры до времени хра-
нить открытие втайне — так порешили инженер с цен-
турионом, а Гелиобала никто не спрашивал.

Немало сложных задач пришлось решить при монти-
ровке машины на новом месте. Поначалу ее установили
с таким расчетом, чтобы можно было поочередно вести
работы разного профиля: рыть котлован под фундамент
храма Бахуса и устанавливать гигантские колонны из
нубийского гранита, предназначенные для фасада храма
Юпитера. Вскоре обнаружилось, однако, что после
проходки каждых двух-трех локтей котлована необходи-
мо перемонтировать машину или надстраивать и без то-
го сложный рабочий механизм. Пришлось довольство-
ваться использованием силы огня на одной операции —
подъеме колонн.

Это было эффектное зрелище.

Много десятилетий назад римские архитекторы по
воле императора приступили к возведению грандиозного
ансамбля, состоящего из храмов Юпитера, Венеры и
Бахуса, помещений для жрецов, крепостных сооружений,
казарм для гарнизона, жилых домов для администрации,
всевозможных подсобных построек, вплоть до просторных
конюшен. В истории строительства, растянувшегося на
несколько поколений, было немало торжественных ми-
нут. Старцы Гелиополиса сохранили память о церемонии
закладки фундамента, на которой присутствовал Сципион
Африканский, полководец, знаменитый внук знаменитого
деда, положивший конец существованию финикийской
державы. В памяти местных жителей осталось освяще-
ние жрецами постамента, призванного стать опорой для
храма Юпитера и сложенного из плит исполинского раз-
мера *. Но все эти события, по словам тех, кто мог
сравнивать, уступали торжеству установки колонн —
этих гранитных громад высотой в 40 локтей ** и диамет-
ром почти в четыре с половиной. 54 такие колонны
должны были составить величие и красоту храма. Доста-
вить каждую из них за сотни километров и водрузить
на отведенное ей место было подвигом.

Колонны собирались из трех частей, и метод их уста-
новки ничуть не отличался от того, какой применяли в
Вавилоне тысячу лет назад и в Египте — две тысячи
лет назад: делали насыпь, втаскивали обвитую каната-
ми колонну, подгоняли к месту, ставили на попа. Если
нужен был следующий ряд, насыпали холм, втаскивали
колонну...

* Храм Юпитера стоял па платформе длиной 87,7 м и шири-
ной 47,7 м, выложенной из каменных плит весом более тысячи
тонн каждая.

** Локоть- древняя мера длины, колебавшаяся от 40 до
60 см. Здесь он принят за 50 см. Точный размер колонн храма
Юпитера: высота 20 м, диаметр- 2,2 м.
И вот теперь па одной площадке почти одновремен-
но вели монтаж люди и огненная машина. Тысяча рабов,
подгоняемых надсмотрщиками, в едином порыве напря-
гали мускулы. Здесь нельзя было использовать ни буй-
волов, ни лошадей, ибо животные могли прийти в воз-
буждение, понести, погубить все дело.

Локоть за локтем ползла красавица колонна к месту,
где ей предстояло стоять тысячелетиями. Потом на-
ступали ответственные часы подъема, которые растяги-
вались на сутки. Люди падали от изнеможения или под
ударами бича, давили друг друга или сгорали под сол-»
печными лучами.

Свою первую колонну огненная машина с помощью
высотной башни и системы блоков поставила на место
за неделю, вторую — за три дня. Третью Гелиобал не
без самодовольства пообещал поставить за день. Он и
его команда начинали приобретать сноровку в управле-
нии двигателем.

Чем больше инженер общался с финикийцем, тем
большим проникался к нему уважением. Выросший в
крестьянской семье и не получивший никакого образо-
вания, Гелиобал тем не менее был весьма интересным
собеседником. Ясный и глубокий природный ум позво-
лял ему быстро схватывать суть вещей, а во всем, что
касается техники, он обладал к тому же интуитивным
даром находить неожиданные решения. Изобретательство
было его стихией, едва ли не каждый день он придумы-
вал какие-то новшества, без устали совершенствовал
различные узлы своего механического создания либо
вдруг поражал воображение инженера какой-нибудь фан-
тастической и заманчивой идеей вроде предложения
приспособить к своему двигателю крылья и повторить
полет легендарного Икара. «Ты слишком тяжел»,— от-
шутился инженер, ио потом не раз возвращался мыслью
к этому дерзкому замыслу.

В молодости Гелиобал, по его словам, отдал дань
национальному призванию финикийцев, проплавав не-
сколько лет матросом на купеческом судне. Ему удалось
побывать в соседних странах, увиденное и услышанное
в годы странствий во многом возместило недостаток си-
стематических знаний. Не чужд он был истории, полити-
ке, искусству. Как-то раз после трудного дня, когда они
отпустили своих помощников и условились о задании на
завтра, изобретатель с горечью спросил, зачем римлянам
понадобилось ставить храмы там, где находился древний
храм Ваала. Разве недостает места вокруг? И не кажет-
ся ли инженеру, что в их интересах было бы создавать
подобные сооружения па своей земле, а не за морями-
горами, где их надо защищать от варваров и от песков
пустыни?

Последнее замечание показалось инженеру дерзким,
он чувствовал, что следует осадить финикийца, но не ре-
шился, сам себя ругая за мягкотелость. И постарался
вложить все свое раздражение в ответ: потому что великий
Рим не знает границ, и там, где он стал своим побе-
доносным сапогом, будет стоять вечно; потому что рим-
ляне не только оказались более отважны и искусны
в бою, чем финикийцы, но и превзошли их своей куль-
турой; потому, что истинные боги утверждают себя,
свергая богов ложных.

— И все же,— упрямо заметил Гелиобал,— разве не-
пременно надо было разрушать храм Ваала, чтобы воз-
вести храм Юпитера?

Инженер смолчал. Позднее он попытался разобрать-
ся во всем этом. Замысел проглядывал ясно: закрепить
военную победу, раздавить финикяи духовно, создать
очаг распространения культа римских богов для всех
расположенных вокруг колонии вечного города. Со вре-
менем эти политические цели могли тускнеть, но приоб-
ретали силу соображения экономические: стройка висела
па балансе казны, и чем больше средств она поглощала,
том труднее было от нее отказаться. Видимо, немало зна-
чило и тщеславие императоров, их желание прославить
себя и Рим, создав чудо из чудес как раз в этом райо-
не, где чуть ли не каждая древняя цивилизация остави-
ла свои величественные памятники.

Впрочем, времени на подобные досужие размышле-
ния у инженера оставалось не так-то много. Помимо
привычных хлопот на стройке, ему приходилось тратить
много физических и душевных сил на огненную машину,
которую он привык считать своим детищем. Чуть ли пе
каждый день с ней или вокруг нее случалось нечто та-
кое, что требовало немедленного внимания. Иногда воз-
никали банальные технические проблемы, для решения
которых опыт и специальные знания инженера были го-
раздо предпочтительней изобретательного и оригиналь-
ного ума Гелиобала. По чаще всего заботы порождались
настроением лагеря, и сладить с пими мог только инже-
нер с его административной властью и политической из-
воротливостью.
Уже слухи о существовании огненной машины произ-
вели сенсацию в многочисленном и пестром населении
Гелиополиса. Первое же ее появление и особенно запуск
двигателя породили смятение, какое могла бы вызвать
разве что весть о нашествии свирепых кочевых племен.
Постепенно первый шок миновал, но многие так и но
смогли оправиться от страха, усмотрев в двигателе воп-
лощение черных разрушительных сил. Другие испыты-
вали по отношению к нему благоговейный ужас или без-
граничное почтение. Однако по мере того как машина
принимала все более деятельное участие в строительных
делах и становилась видна ее очевидная польза, число
ее поклонников росло, восхищение и благодарность вы-
тесняли все прочие чувства С особой любовью относи-
лись к ней огнепоклонники, рассматривая двигатель как
одну из метаморфоз огня, еще одно свидетельство могу-
щества этого благородного божества.

И все же не было оснований для успокоенности. Ог-
ненная машина сразу же вызвала настороженное или от-
кровенно враждебное к себе отношение со стороны жре-
ческого сословия города и стройки. Учитывая огромное
влияние жрецов на настроения толпы, этим нельзя было
пренебрегать. Дело поначалу дошло до того, что свя-
щеннослужители разных религий, забыв вечные распри,
объединились, чтобы изгнать чудище. Инженер никак пе
мог уразуметь причину этой ненависти к машине и до-
вольствовался объяснением, что жрецы просто усмотрели
в ней опасного конкурента, способного отвратить от них
души верующих.

Как бы то ни было, явно по наущению жрецов от-
дельные злоумышленники попытались нанести двигателю
увечье. К счастью, этому помешал Гелиобал, не отхо-
дивший от него ни днем, ни ночью; пришлось установить
специальный караул. Священники продолжали исподволь
нагнетать недовольство, в воздухе запахло возмущением.
Спас положение центурион. Он действовал со свойствен-
ной ему решительностью. Захваченные злоумышленники
были распяты и выставлены на всеобщее обозрение,
а устрашенные жрецы, знавшие крутой нрав офицера и
не сомневавшиеся, что он не задумается занести руку и
на служителей культа, были созваны на совещание. Цен-
турион обратился к ним с речью, которая не отличалась
красотой слога и риторическими ухищрениями, но содер-
жала две принципиальные мысли. Первая состояла в том,
что машина в будущем послужит вящей славе римского
воинства, а вторая сводилась к тому, что в образе маши-
ны на помощь стройке явился сам бог Вулкан, засвиде-
тельствовав тем самым покровительство свыше. Эти
аргументы поставили жрецов в тупик, ибо на основании
их любые враждебные акты против машины приобретали
одновременно характер выступления против отечества и
религии. Им пришлось смириться, по крайней мере вре-
менно.

Инженер не мог удержаться от смеха, вспомнив
рассказ центуриона о том, с какими постными лицами
покидали жрецы импровизированный форум. Полог шат-
ра откинулся, и на пороге появился он сам собственной
персоной. Слава богам! За последнее время они сблизи-
лись, вероятно, на почве общей симпатии к машине и
ответственности за ее судьбу. Инженер старался теперь
не замечать грубости центуриона, его явного невежества
во многих сферах, склонности к бахвальству. Все это от-
ступало на задний план перед тем простым обстоятель-
ством, что в присутствии воина он чувствовал себя как
за каменной стеной.

— Как в Виблосе? — спросил он, предлагая гостю
присесть и разделить с ним ужин.

— Все так же,— ответил центурион, плюхаясь на
мягкие подушки и запуская пятерню в блюдо с дичью.—
Мне эта операция надоела до рвоты. Трястись за десят-
ки стадий ради того, чтобы провести вечер в обществе
потасканной гетеры, которая к тому ж ухитрилась завлечь
меня на театральное представление, с ума можно сойти!
Единственное, что утешает, так это возможность поды-
шать свежим воздухом и ощутить соленые брызги понта.

— Ты стал поэтом,— усмехнулся инженер.

Центурион не ответил, продолжая интенсивно рабо-
тать челюстями.

— Можно мне, господин? — спросил казначей, вхо-
дя для обычного доклада о состоянии финансов. Он до-
стал из своей сумки аккуратно сложенные таблички и
начал быстро просматривать записи, видимо, решая,
с чего начать.

— Сегодня я не расположен долго тебя выслуши-
вать,— сказал инженер.— Скажи только о том, что за-
служивает особого внимания. Если ничего такого нет —
можешь отправляться в свой кабак.

Казначей не моргнул глазом.

— Как раз сегодня,— сказал он,— я сделал кое-какие
расчеты и хотел тебя с ними познакомить. Если ты
позволишь.— С этими словами он подошел к стоящему у
стенки пифосу *, налил черпаком кружку вина и удобно
устроился на четвереньках.

— Говори,— приказал инженер, лениво отмечая про
себя, что казначей, как всегда, не дождался разрешения.

— За последнее время,— начал казначей,— на строй-
ке храма Юпитера были возведены две колонны, шест-
надцатая и семнадцатая. В монтаже шестнадцатой участ-
вовали восемьсот рабов, содержание каждого обходится
по одному оболу в день. Если сюда добавить оплату сво-
бодным мастерам и всякого рода дополнительные расхо-
ды, установка шестнадцатой колонны обошлась нам в
два таланта. Семнадцатая была поставлена огненной ма-
шиной. Стоимость новой конструкции, которая понадоби-
лась в связи с тем, что колонна возводилась на удалении
от машины, подвоз дров, воды и масла, а также содер-
жание рабов, подготовивших колонну к установке, со-
ставляют в сумме два с половиной таланта. Если сюда
добавить ту часть стоимости машины, которая приходит-
ся на данную операцию, то семнадцатая обошлась нам в
три с половиной таланта.

Центурион, давно переставший жевать, перевел взгляд
на инженера. Тот, явно расстроенный, что-то быстро
прикидывал стилом на небольшой карманной табличке.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил наконец
центурион.

— Только то, что сказал. Машина нерентабельна.
С ней можно разориться.

— Погоди,— поднял голову инженер,— как ты рас-
пределял первоначальные затраты?

— Очень просто: разделил стоимость машины на
27 колонн, то есть ровно половину их общего количе-
ства. Другую половину поставят рабы.

— Машина может легко поставить все колонны.

— Справедливо, господин. Но что в таком случае бу-
дут делать рабы? Разогнать их ты не сможешь, так как
машина не способна производить ряд операций. Но если
мы все равно держим их на стройке и тратим на каждого
обол, то полное безумие позволить им бездельничать.
Над нами посмеются не только ученые-экономисты, но и
каждый полуграмотный сельский подрядчик.

Наступило молчание. Казначей опрокинул в себя
кружку.

Глиняная бочка для вина или масла.
— Погоди,— воскликнул инженер,— но ведь машина
сделала работу за два дня, а рабы за десять. Почему ты
пе учитываешь это в своей идиотской статистике?

Казначей отер губы полой гиматия *.

— Потому что,— ответил он,— нам некуда спешить.

— Как некуда? — загремел центурион, вскакивая.—
Ты явно спятил, мошенник!

— Не горячись, господин,— спокойно возразил каз-
начей.— Прими только во внимание, что каждые две ко-
лонны поступают в Гелиополис не чаще, чем через три
лупы, и подвозить их быстрее невозможно.

5

Инженеру не спалось. Лежа на спине и глядя в ноч-
ное небо, он вновь и вновь переживал события послед-
них дней. Воистину правы те, кто верит, что судьбы лю-
дей не зависят от их воли и целиком находятся в распо-
ряжении Рока. Совсем недавно он числил себя среди по-
читаемого сословия строителей, к нему благоволил сам
император, ему было доверено руководить созданием ар-
хитектурного чуда эпохи. И вот теперь все поставлено
па карту: либо его вознесут как лицо, оказавшее госу-
дарству чрезвычайные услуги, либо обвинят в растрате и
превышении власти, в богохульстве, с позором выгонят
со службы, если не хуже.

Как все это случилось? Конечно, он мог оправдаться
перед самим собой тем, что ездил в длительную коман-
дировку в Каппадокию и Киренаику, подыскивал новые
сорта мрамора, заключал договоры с подрядчиками, вер-
бовал опытных мастеров. Но ведь признаки неблагополу-
чия обнаружились давно; он явно пренебрег здравыми
суждениями казначея, которые к тому же опирались на
точные статистические выкладки. Видимо, следовало с са-
мого начала искать иного применения огненной маши-
не — там, где ее не могут заменить люди, сколько бы их
у вас под рукой ни было.

Задним умом крепок, подумал о себе инженер. Пе-
ред ним пронеслись события тревожной ночи бегства.
Была на исходе вторая стража **, и он крепко почивал
в своей постели, когда кто-то стал трясти его самым
бесцеремонным образом. Проснувшись, • инженер долго

* Плащ.

** С 21 часа до полуночи.
ие мог сообразить, чего от него котят, пока в шатер не
ворвался центурион, облаченный в воинские доспехи.

— Поднимайся,— закричал он,— они идут уничто-
жать огненную машину!

Набросив на себя хитон и выскочив на улицу, инже-
нер сразу почувствовал приближение грозы. Сколько мог
охватить глаз, пространство вокруг было заполнено огня-
ми, которые колыхались во мраке. Исходящее от них
красноватое сияние становилось все ярче: тысячи рабов
с факелами в руках шли от своих бараков к центру стро-
ительной площадки. Как это бывает в подобных случаях,
толпа на ходу набиралась раздражения и теряла остатки
здравого смысла, ею неудержимо овладевал дух погрома.
Отдельные злобные выкрики и угрозы переросли в рокот,
воздух наполнился чадом, кое-где появились очаги по-
жаров.

До сих пор не удалось установить главных зачинщи-
ков бунта, хотя было ясно, что искать их следует в среде
жрецов и надсмотрщиков. Во всяком случае, конспирато-
ры действовали исподволь. Центурион признался, что ему
доносили о брожении в бараках. Кто-то распускал слухи,
что в скором времени все работы на стройке будут пере-
даны машине, надобность в людях отпадет, рабов отпра-
вят в школы гладиаторов или на соляные рудники,—
так и так их душам уготована быстрая переправа по ту
сторону Стикса. И все этот проклятый финикиец с его
огненным чудищем! Центурион, к сожалению, пропустил
донос мимо ушей, а следовало поискать агитаторов, му-
тивших народ, распять и выставить на обозрение — мо-
жет быть, удалось бы предотвратить бунт.

Когда инженер, тяжело дыша, добрался до платфор-
мы храма Юпитера, когорта уже заняла круговую оборо-
ну. Центурион ручался, что его легионеры не дрогнут, по
разве могут четыре сотни воинов сдержать натиск много-
тысячной толпы, которая катится как лава? В их распо-
ряжении оставалось не более получаса, но изобретатель-
ный ум инженера не подсказывал никакого решения, на
пего наползло оцепенение. Неожиданно из темноты по-
явился человек в длинном ритуальном плаще служителя
культа. Инженер и центурион узнали Саллюстия, вер-
ховного жреца будущего храма, выполнявшего на стройке
роль главного консультанта и заказчика.

— Ваше безрассудное увлечение огненной машиной
довело до мятежа,— заявил он, пе теряя времени на при-
ветствие,— я берусь спасти положепие.
— Вот как! — воскликнул центурион.— Не твоих ли
рук дело вся эта вакханалия?

— Я не буду отвечать на подобные подозрения,—
с достоинством возразил жрец.— Видел ты когда-нибудь,
чтобы римский священнослужитель побуждал рабов к
беспорядкам?

— Уж очень дружно эта гнусь выползла из своих
бараков,— пробормотал центурион,— здесь явно ощуща-
ется организация.

— Надо быть безмозглым, чтобы не видеть, что за
этим стоят козни христиан, пытающихся любой ценой
сорвать строительство языческих, по их понятиям,
храмов.

— Что ты предлагаешь, Саллюстий? — спросил ин-
женер.

— Вы немедленно уведете легионеров и укроетесь
с ними где-нибудь в роще. Ворвавшись па постамент,
толпа уничтожит огненную машину и начнет приходить
в себя. В этот момент я и мои коллеги обратимся к ней
с увещаниями и угрозами; надеюсь, нам удастся овладеть
положением. Только в этот момент, ибо позднее опьяне-
ние свободой п страх перед наказанием поведут толпу к
новым целям. Самые отчаянные предложат захватить
Гелиополис или даже идти на Библос. Кто знает, не
выльется ли это в очередное восстание по всему побе-
режью Сирии.

— Я не отдам машины.

— Я тоже,— заявил центурион.

— Безумцы, вы рискуете потерять все! К тому же,
разве нельзя построить другую машину?

Аргумент произвел впечатление. Топот многих тысяч
босых ног нарастал, свет факелов прорвал тьму, казалось,
над строительной площадкой восходило утро. Перегля-
нувшись, инженер и центурион одновременно кивнули
жрецу. Теперь, когда решение было принято, следовало
действовать с предельной быстротой. Центурион передал
приказ по цепи; через считанные минуты оборона была
снята, когорта построилась и походным маршем двину-
лась по дороге в Библос, которая пока еще не была за-
блокирована рабами. Инженер кинулся к машине, чтобы
увести Гелиобала и группу механиков, которые, как он
заметил издалека, лихорадочно копошились вокруг дви-
гателя.

— Бегите! — крикнул он, приближаясь.— Легионеры
не будут вас защищать.— Только сейчас инженер увидел,
что машина, правда без рабочих механизмов, была погру-
жена на повозку. Гелиобал и двое эго ближайших по-
мощников о помощью канатов подвязывали отдельные ее
части к высоким бортам; у инженере! мелькнула мысль,
что повозка готовилась заранее и специально предназна-
чалась для транспортировки машины. Самым удивитель-
ным было то, что под котлом в большой медной жаровне
пылал огонь, пар уже бежал по жилам машины, и все
ее тело содрогалось, напоминая норовистого коня, кото-
рый дрожит, фыркает, грызет удила, горя нетерпением
пуститься вскачь.	i

Услышав приказ инженера, люди, которые трудились
вокруг машины, побросали все и мгновенно рассыпались
кто куда. Только Гелиобал и его подручные продолжали
заниматься своим делом. Инженер не верил своим глазам
и со злостью отшвырнул руку, которая легла ему на
плечо. Между тем это был центурион, державший по-
водья лошадей.

— Ты слышишь меня, Гелиобал? — завопил инженер.
— Да, господин,— прозвучал ответ.

- — Чего же ты медлишь? Машину не спасти. Мы по-
строим другую.

— Нет, господин.

' — Он сошел с ума,— сказал центурион.— Оставь его,
едем, через три минуты толпа будет здесь.

Они вскочили на лошадей.

— Гелиобал! — крикнул инженер.— Я зову тебя в
последний раз, еще можно спастись!

— Спасайся, господин мой, я тебя сейчас догоню.

Первые ряды рабов уже взбирались на постамент
храма. Инженер вслед за центурионом пустил коня в
галоп. Только через несколько минут скачки до него
вдруг дошел смысл последней реплики изобретателя.
Сомнений быть не могло, несчастный действительно спя-
тил. Он подтянул поводья и оглянулся.

Всю жизнь будет помнить инженер поразительное
врелище, развернувшееся перед ним на протяжении не-
скольких секунд. С торжествующим гиком неслись масса
тел и полыхающее над ней зарево факелов к огнедыша-
щей машине. Еще мгновение, и все будет кончено, от ве-
личайшего творения техники останется мертвая груда
металла, а его создателя разорвут на куски. Инженер
вакрыл глаза и тут же открыл их, чтобы увидеть чудо.
Неожиданно повозка с машиной тронулась с места и, на-
бирая скорость, понеслась навстречу толпе. Вопль ужаса
пронесся над Гелиополисом, когда рабы завидели мчав-
шийся чм навстречу экипаж, громыхающий по плитам
постамента и рассыпающий искры. Он двигался сам, без
лошадей или буйволов, и было ясно как день, что движе-
ние это порождено некой силой божественного проис-
хождения.

Кольцо рабов мгновенно распалось, задние ряды пу-
стились наутек, а передние в панике бросились на землю,
уткнулись головами в песок, чтобы укрыться от гнева
Юпитера или Ваала — кто мог знать, какой именно , бог
решил явиться в облике машины? Когда повозка пронес-
лась мимо остолбеневшего инженера, он разглядел тяже-
лую фигуру Гелиобала, деловито подбрасывавшего в жа-
ровню уголь. Инженер тронул коня. Лишь в 20 стадиях
от Гелиополиса ему с центурионом удалось нагнать ма-
шину. Она мирно пыхтела у обочины, «на пару», как
выразился Гелиобал, возившийся с треснутой задней осью
повозки.

— Ты хотел удрать, чтобы одному завладеть маши-
ной! — сказал центурион грозно, кладя руку на меч.

Изобретатель даже не обернулся к нему лицом.

— Будь у меня такие намерения,— холодно возразил
он,— я бы просто прибавил огоньку.

И центурион замолчал. Самое странное, что он, види-
мо, пришел в хорошее расположение духа.

Дорогой Гелиобал рассказал, что, несмотря на запрет,
начал разрабатывать идею соединения двигателя с колес-
ницей. Немало бессонных ночей провел он над созданием
механизма, передающего движение с вала на ось повозки.
Ему удалось найти оригинальное решение для управле-
ния ею. Инженер оценил его простоту и изящество,
взявшись за рулевые рычаги, которые с помощью пру-
жинной тяги позволяли разворачивать переднюю ось на
четвертую часть окружности.

У Гелиобала была своя разведка в бараках: друзья-
финикийцы предупреждали его о подпольной работе аги-
таторов и растущей враждебности к машине. Он понял,
что надо торопиться, но не рискнул поделиться опасения-
ми с инженером и решил готовиться втайне.

К счастью... Уместно ли употреблять это слово? Ма-
шину удалось спасти, но какой ценой. К инженеру вер-
нулись повеселые мысли: как-то их встретят в Риме, если
вообще удастся туда добраться? Пытаясь отвлечься, он
приподнялся, взглянул поверх кормы. Море было покой-
но, след лупы бежал за триерой, на востоке в предрас-
светлых сумерках начинала очерчиваться холмистая ли-
няя италийского побережья.

Центурион тоже ворочался на своем неудобном ложе.
В отличие от инженера он пребывал в приподнятом на-
строении. Правда, у него мелькнула мысль, что какой-
нибудь болван из генерального штаба вздумает обвинить
его в дезертирстве и предать военному суду. На всякий
случай он принял свои меры: отрядил гонцов к намест-
нику провинции и своему непосредственному воинскому
начальнику с туманными донесениями об «особых об-
стоятельствах, побудивших его во имя интересов велико-
го Рима временно покинуть вверенный ему пост». С этой
предосторожностью он с головой окунулся в авантюру.

Центурион с удовольствием припоминал их путешест-
вие к берегу моря, особенно минуты, когда он взял на
себя управление огненной колесницей. Они предпочли объ-
ехать Библос миль за тридцать и после недолгих поисков
обнаружили небольшую гавань, где стояли на приколе
несколько купеческих судов. Этот осел-инженер вздумал
нанять одно из них, но хозяин, почувствовавший, что они
спешат и вдобавок избегают встречи с местными властя-
ми, заломил сумасшедшую цену. Тогда центурион вы-
нужден был взять дело в свои руки. Он объявил корабль
реквизированным и велел воинам, которых взял с собой,
связать судовладельца и бросить его в трюм. Когда ин-
женер по доброте душевной вступился за прохвоста, цен-
турион резонно возразил, что только так они смогут вер-
нуть судно хозяину.

Забавно, что из кораблей, стоявших у причала, они
предпочли самый дряхлый — триера была спущена на
воду чуть ли не во время Антония и Клеопатры. Но на
этом настоял Гелиобал, и, когда объяснил почему, все
они прониклись энтузиазмом. Изобретатель не собирался
прибегать к веслам и парусам, он имел наготове проект
соединения огненной машины с кораблем, а триера с ее
низкой посадкой больше подходила для этой цели. Им
понадобились целые две недели, чтобы изготовить и ус-
тановить огромное лопастное колесо, наладить передаточ-
ный механизм. Зато как лихо пронеслись они на всех па-
рах вдоль берега, повергнув ниц всех случайных зрителей
очередного чуда. Центурион с удовольствием хмыкнул,
вспоминая эпизоды их плавания к италийским берегам:
встречу с военным кораблем, капитан которого приказал
им остановиться и был посрамлен сверх меры, когда трие-
ра, издевательски описав вокруг него несколько окружно-
стей, показала корму и молнией исчезла за линией гори-
зонта; или переполох, поднявшийся в прибрежных сёлах
Мелиты *, когда люди завидели огнедышащий корабль,
стремительно мчащийся, почти летящий по волнам.

Честолюбивые мечты одолевали центуриона. Ему ри-
совались картины битвы, в которой участвовали десятки
п сотни огненных колесниц, виды морского боя, где па-
русным и гребным судам вражеской стороны противо-
стояли быстроходные и потому непобедимые машинные
корабли римского флота. Всякий раз он повелевал войска-
ми и переживал триумф, император вручал ему золотую
фалеру ** и возлагал на него лавровый венок. Впрочем,
почему бы ему самому, владельцу огненной машины, пе
взобраться на Палантин?

Бодрствовал и Гелиобал. Забросив очередную порцию
угля в жадную глотку своего детища, он прилег непода-
леку и лениво наблюдал, как одна за другой гаснут звез-
ды, погружаясь в серый свет дня. Мысль его блуждала в
технических сферах, где он чувствовал себя волшебником.
Почему бы не пристроить к делу молнию, думал он, раз-
ве все, что создано богами па этом свете, не предназна-
чено быть использованным на благо человека? Потом пе-
ред ним мелькнула огненная машина, пристроенная на
теле огромной птицы: двигатель заработал, медные
крылья птицы вздрогнули и стали биться о землю, она
медленно начала отрываться от земли и взмыла в небо.

Сквозь полудрему он услышал голоса и увидел двух
солдат, несших стражу. Зачерпнув вина из бочки, стояв-
шей у борта, они вполголоса о чем-то переговаривались.

— Дрянное вино! — услышал Гелиобал.— Должно быть,
в пифос попала морская вода.

— Так не пей,— возразил второй.

Гелиобал увидел, как легионер повернулся, собираясь
выплеснуть вино, как его взгляд пал на машину. Фини-
киец почти физически ощутил шальную мысль, мельк-
нувшую в голове воина: «Поддам-ка я пару, как в тер-
мах». Но крикнуть и остановить безумца од уже не
успел...

Небольшой отряд римских воинов, несших караул на
остроге Капрон ***, наблюдал в то утро вспышку пламе-
ни примерно в десяти стадиях от берега. Затем волны до-
несли приглушенный шум взрыва.

* Мальты.

** Награда за доблесть в римской армии.
й:** Капри.
— Звезда упала е неба,—заметил декурион,—здесь
это случается часто.

Через несколько часов ijope вынесло на берег трупы
и обломки триеры, среди которых были странные медные
трубки, вызывавшие недоумение. А затем выплыл полу-
живой обгоревший человек. Был он плотен, невысок ро-
стом, с черной квадратной бородой и маленькими глазка-
ми, в которых застыло горе.

— Кто ты? — опросил декурион.

— Я почти бог,— ответил незнакомец.— Я создал
огненную машину, которая может двигать колесницу по
земле, корабль по морю, птицу по небу.

Декурион переглянулся со своим помощником.

. — Ты наглый вралъ или сумасшедший,— сказал он.

— Я создал огненную машину,— упрямо повторил
чернобородый.

— Так где же она?

— Взорвалась, утопив корабль. Погибли все: инженер,
центурион, солдаты.	<

— Центурион? На борту был римский офицер?

— Да. И инженер.

— Наплевать на инженера. Ты признался, что твоя
Идиотская машина послужила причиной гибели корабля.

— Не по моей вине.

— Это уже не столь важно,— возразил декурион.
Он велел связать финикийца и бросить его обратно в
море.

...Группа туристов, приехавших в Ливан с разных
концов света, осматривала величественные развалины
Баальбека.

— Непостижимо,—воскликнул один из них,—как это
древние, с их примитивной техникой, ухитрялись устанав-
ливать тысячетонные плиты и тем более поднимать
45-тонные колонны! Я не ошибся, вы называли нам эти
цифры? — обратился он к гиду.

— Да,— подтвердил тот,— все удивляются, как вы.
Я к этому привык.

— Может быть, здесь поработали пришельцы из кос-
моса? — заметил другой турист.— Я встречал где-то по-
добное предположение.

...В результате гибели Гелиобала и его огненной
машины паровой двигатель был изобретен позднее па
1600 лет.

Электроэнергия была приручена на век позже.

Расщепление ядоа. видимо, запоздало лет па десять.
БЕРЕГИСЬ, НАВАРРА!

1

Рассказывайте, Ольсен, не тяните душу,—
сказал Малинин.

Ивар Ольсен, потомок викингов и мушкете-
ров, и не думал, однако, торопиться, заранее
наслаждаясь эффектом, который должно было
произвести его сообщение. Он размеренно от-
пил два глотка холодного кофе, потом стал раз-
глядывать узоры на потолке, постукивая паль-
цем по лежавшему перед ним па столике
странному старинному предмету. Собравшимся
давалось понять, что ему необходимо привести
в порядок разбросанные мысли.

— Ну, это смахивает на фантастику,— на-
чал Ольсен.— Полагаю, никогда еще путешест-
вие во времени пе изобиловало столь необы-
чайными приключениями и не завершалось та-
кими феноменальными результатами.

— Положим, всякое бывало,— заметил Ки-
рога, за которым прочно утвердилась репута-
ция Фомы Неверующего.

— Все вы знаете о цели моего эксперимен-
та,— Ольсеп обвел глазами слушателей, удобно
расположившихся в просторном институтском
холле,— поэтому я опущу предисловие и пе-
рейду к самому сюжету. Итак, 14 мая 1610 го-
да я стоял в толпе горожан, собравшихся па
улице де ла Ферронри в Париже в ожидании
королевской процессии. Если вы полагаете,
Кирога, что пребывать в средневековом городе
столь же приятно, как пасти динозавров в
чистом воздухе мезозойской эры, куда вы любите прогу-
ливаться, то жестоко ошибаетесь. От сваленных у домов
груд мусора, заполненной нечистотами канавы, залежа-
лых овощей в тележках рыскавших вокруг зеленщиков
исходили ароматы, сливавшиеся в застойный смрад. Вдо-
бавок, окружавшие меня жители столицы, в большинстве
своем бедняки из предместий, пришедшие поглазеть яа
своего государя, не отличались пристрастием к личной
гигиене. В те времена, как известно, даже знать не слиш-
ком часто пользовалась ванной.

— Вы утрируете,— оскорбился за своих предков Ле-
фер,— Это ведь Париж, а пе какая-то захудалая дере-
вушка.

— В следующий раз, дорогой друг,— отпарировал
Ольсен,— мы отправимся туда вместе и вы сможете лич-
но удостовериться, что такое большой город в начало
XVII века, большой по тогдашним понятиям, разуме-
ется.

— Не перебивайте его,— шепнул на ухо Леферу Ма-
линин,— не то мы так и не узнаем, что произошло

— Я уж не говорю о всех мытарствах, которые при-
шлось перетерпеть, пока его величество соизволил пред-
стать перед своими подданными. Для начала меня обво-
ровали, ловко обрезав привязанный к поясу кошелек с
увесистыми луидорами. Затем нахальная старуха, проры-
вавшаяся в передние ряды, обозвала меня длинным олу-
хом, поскольку я заслонял ей сцену. Потом какой то
чванливый дворянин чуть не проткнул меня шпагой, ре-
шив, что я недостаточно проворно уступил ому дорогу.
Наконец, я получил по шее от свирепого верзилы за то,
что слишком нагло, по его мнению, разглядывал двух
хорошеньких барышень, коих сей тип сопровождал.

— И поделом вам,— вставил Кирога,— вы ведь знае-
те, что всякий флирт путешественникам во времени ка-
тегорически заказан...

— Я всего лишь позволил себе полюбоваться женской
красотой как эстет.

— Знаем мы вас— проворчал Кирога, но все на
пего зашикали, призывая не мешать рассказчику.

— Вот именно,— сказал довольный Ольсен,— не сби-
вайте меня с толку. Небольшая заставка к моему по-
вествованию была необходима, чтобы вы ощутили об-
становку. Перехожу теперь к описанию основных собы-
тий. Ровно в двенадцать часов дня послышались звуки
труб, возвещавших о приближении королевского корто-
жа. Толпа сгрудилась, задние подналегли на стоящих
впереди, и бравые швейцарцы, установившие охранитель-
ный кордон, стали наводить порядок с помощью своих
алебард. Впрочем, оружие использовалось милосердно;
кому-то отсекли пол-уха, кто-то свалился от удара древ-
ком по голове, укрощенные зрители отпрянули, и Ген-
рих со свитой получил возможность беспрепятственно
проследовать к месту своей гибели.

Вы понимаете, что с того момента, как мне удалось
оказаться среди непосредственных свидетелей происше-
ствия, я пытался угадать будущего убийцу. Однако
эта задача оказалась неразрешимой. Располагая лишь
самыми приблизительными сведениями о его облике —
длинный, рыжий, я лихорадочно вглядывался в лица
окружавших меня людей, рассчитывая обнаружить некие
внешние проявления фанатичной решимости, и пришел
к выводу, что по такому признаку едва ли не каждый
второй из присутствовавших там мужчин годился на
роль Равальяка. Еще более нелепой была попытка ус-
мотреть нож под плащом, изготовленный к удару, по-
скольку это орудие имелось почти у каждого. К тому
же у меня не было никакой уверенности, что покушение
совершится именно здесь, а не в десяти-двадцати метрах
в ту или иную сторону. Если так, пришлось бы распро-
щаться с надеждой запечатлеть это событие на пленку и
поразить сегодня ваше воображение.

Ольсен опять постучал по странному предмету, и
взгляды присутствующих невольно сошлись на таинст-
венном продолговатом ящике из черного дерева. Может
быть, там хранится уникальный киноочерк драмы давно
минувших дней? Все молча ожидали продолжения.

— Наконец в изгибе узкой улочки появилась процес-
сия. Впереди во главе с лейтенантом, словно сошедшим
с иллюстраций к романам Дюма, следовали конныо
гвардейцы, возможно, из числа тех самых сорока пяти,
которые были верными стражами Генриха на протяже-
нии его полного авантюр и риска жизненного пути. За
ними не спеша двигалась карета, украшенная гербом
Бурбонов — белой лилией, в ней находились три чело-
века. Благодаря вставленным в глаза мощным биноку-
лярным линзам я уже издалека легко опознал в одном
из них короля. Короткая, аккуратно подстриженная бо-
родка, живые карие глаза, в меру горбатый гасконский
нос, осанка гордая, но отнюдь не надменная. Сидя у
правого борта возка, он то и дело приподымался, чтобы
помахать рукой парижанам, с энтузиазмохм приветствовав-
шим своего повелителя.

Что касается двух других сидевших в карете людей,
то я, естественно, не мог их опознать. Оставалось удо-
влетвориться тем, что согласно историческим хроникам
тот, что постарше, был герцогом д’Эперногом, а дру-
гой — маршалом де ла Форсом.

Всякий раз, когда король вставал с места, он оказы-
вался в опасной близости от цепочки вытянувшихся
вдоль улицы любопытных, поскольку сопровождавший
карету гвардеец ехал чуть позади, чтобы не мешать
общению монарха с народом. Казалось, достаточно было
сделать всего шаг и протянуть руку, чтобы достать но-
жом до груди Генриха. Вы не поверите, друзья, но я
едва удержался от властного побуждения крикнуть ему:
«Берегись, Наварра!»

-- За что были бы навсегда отстранены от путешест-
вий в прошлое,— назидательно заметил Гринвуд. С тех
пор как его избрали в состав группы научных экспер-
тов при Глобальном общественном совете, он не уставал
напоминать о новом своем качестве и нудно наставлял
коллег по части соблюдения всяких правил.

— Как раз страх нарушить инструкцию и помог мне
вовремя остановиться. Впрочем, Гринвуд, убежден, что
даже такому законнику, как вы, нелегко было бы удер-
жаться от столь понятного в данных обстоятельствах че-
ловеческого импульса.

Гринвуд презрительно фыркнул, давая понять, что
считает себя выше подобных проявлений слабости духа.

— С каждой секундой напряжение во мне нараста-
ло. Я чувствовал, что весь дрожу от нетерпения и у ме-
ня было такое ощущение, словно кинжал должен поя-
виться в мою собственную грудь. Между том экипаж
медленно продвигался, из толпы раздавались выкрики:
«Да здравствует король!», Генрих помахивал рукой,
гвардейцы мерно покачивались в седлах своих поро-
дистых лошадей, поскрипывали портупеи, позвякивали
колокольчики на хомуте у впряженного в карету корен-
ника, изредка уже издалека доносился звук труб, во-
шедшее в силу майское солнце освещало всю картину
ровным спокойным светом, придавая ей золотистый коло-
рит, а из чистого неба откуда ни возьмись скатывались
одинокие крупные капли дождя.

Ольсен остановился, чтобы перевести дух и отхлеб-
нуть глоток кофе.
— Да вы поэт, голубчик,— сказал Малинин.

— Ничего подобного. Просто точное описание обсто-
ятельств входит в профессиональную обязанность каж-
дого уважающего свое дело историка. Из сказанного вы
почувствовали, что во всем происходившем появилась
какая-то усыпляющая монотонность. Меня резанула
мысль, что как раз такой момент подходящ для поку-
шения. Ы в самОхМ деле в тот самый миг, когда карета
поравнялась с вашим покорным слугой, человек в пла-
ще, похожий на монаха, метнулся к королю и схватил
его за руку. «Какая удача!» — пронеслось у меня в
голове, и, честное слово, только потом я ощутил рас-
каяние, тогда же мной целиком владел охотничий азарт.
Автоматическая камера, скрытая в пуговице моего каф-
тана, работала уже давно, теперь же незаметным движе-
нием я запустил и другую, вмонтированную в тулыо за-
тейливой, украшенной перьями шляпы, покрывавшей
мою голову.

— Да говорите же о деле, Ивар! — возмутился
Лефер.

— Потерпите,— ответил Ольсен. Малинин подумал,
что он намеренно отягощает рассказ подробностями,
чтобы взбудоражить слушателей. Забавное тщеславие в
таком интеллигентном человеке. Но странно, что этот
прием срабатывает. Казалось бы, все прекрасно знают,
что случилось, и тем не менее с захватывающим инте-
ресом ждут продолжения. Так бывает, когда повторно
смотришь остросюжетный спектакль.

— Да,— сказал Ольсен,— я забыл упомянуть одну
любопытную деталь. Сопровождавшие Генриха вельмо-
жи время от времени кидали публике пригоршни медя-
ков, сам же он ни разу не полез в карман. Вот вам
наглядное подтверждение вошедшей в молву скупости
рснователя династии Бурбонов.

Тут уж все зашумели и заерзали. Почувствовав, что
он перехватил через край, Ольсен примирительно под-
нял руку.

— Дальше,— сказал он,— все пошло, как говорится,
не по сценарию. Гвардеец, охранявший короля, занес
уже шпагу для удара, однако Генрих остановил его
взглядом и спокойно принял из рук монаха какой-то
сверток. Да, да, можете не сомневаться, это было всего
лишь прошение, которое король небрежно сунул своему
фавориту, и кортеж как ни в чем не бывало продолжил
шествие.

 (

12 Г. X. Шахназаров	353
Я протер глаза и для верности стукнул себя кулаком
по лбу. Ничего не изменилось, карета уже отъехала
довольно далеко, за ней проследовал арьергард охраны,
толпа начала распадаться, оживленно обмениваясь впе-
чатлениями и судача на разный лад: каким еще молод-
цом выглядит его величество, да кто его последняя пас-
сия, как ловко он побил испанцев, да собирается ли
наконец отменить налог на торговлю сукном, да сбудет-
ся ли его торжественное обещание, чтобы каждый фран-
цуз имел курицу к воскресному столу.

Опомнившись, я кинулся догонять процессию. Ведь
в исторические хроники могла вкрасться ошибка и нель-
зя исключать, что убийство совершилось двумя кварта-
лами дальше. Настигнув карету уже на улице Сент-Оно-
ре, я еще долго шел за ней, пока не почувствовал, что
мой растрепанный, может быть, даже безумный вид
начал возбуждать подозрение у лакеев, сидевших на за-
пятках. Один из них что-то буркнул вполголоса солдату,
тот развернул коня, и я счел за лучшее нырнуть в пе-
реулок. Не хватало еще, чтобы путешественник во вре-
мени был схвачен за покушение на убийство государя.
Вы представляете меня в роли узника Бастилии?

— Вполне,— ответил сухо Гринвуд.— Никого другого
из присутствующих, кроме вас, Ивар.

— Благодарю, дружище. К счастью, у нас нет боль-
ше тюрем, не то вы бы меня наверняка засадили за
какое-нибудь нарушение инструкции.

— У нас есть другие формы наказания,— обнадежи-
вающе заметил Гринвуд.

— С полчаса, продолжал Ольсен,— я бродил по
парижским улочкам, не зная, что предпринять. Не
возвращаться же назад ни с чем! Я бы, пожалуй,
предпочел все-таки камеру пыток в той же Бастилии,
чем презрительную мину, которую скорчил бы Кирога,
прослышав о моем фиаско.

Кирога ухмыльнулся.

— Итак, у меня созрело решение явиться к париж-
скому бальи и признаться в заговоре против священной
особы Генриха IV, короля всех французов. Но...

— Не дурите, Ольсен,— вмешался с досадой Мали-
нин,— в конце концов вы уже должны были натешить
свое тщеславие.

— От вас, маэстро психологии, я не ожидал такого
скудоумия,— огрызнулся Ольсен.— Повторяю, решив
идти с повинной..,
— Послушайте, Ивар, если вам охота фиглярничать,
то занимайтесь этим в одиночку! — в сердцах заявил
Лефер. Он встал с места, и все другие собрались после-
довать его примеру.

— Постойте! — закричал Ольсен.— Я ведь пе шучу.

— Вы что, всерьез хотите нас уверить...— начал Ма-
линин, но Ольсен перебил его:

— Вот именно, поймите, у меня не оставалось иного
способа раздобыть какие-то сведения по поводу проис-
шествия, вернее, его непостижимого отсутствия. Разуме-
ется, я не собирался оставлять свою голову па Гревской
площади и был убежден, что мне удастся, перехитрив
тамошнюю публику, добраться до своего хронолета, при-
прятанного в лесочке у монастыря бенедиктинцев. Риск,
безусловно, был, и немалый, у меня в памяти были жи-
вы все ваши предписания, Гринвуд. Но я счел, что не-
измеримое превосходство в технических знаниях, не го-
воря уж о владении самыми современными методами
гипноза, дает мне известное преимущество перед людьми
XVII века.

— Положим, Монтень...— начал было Лефер, но
Ольсен не дал ему договорить:

— При чем тут Монтень, речь ведь идет не о све-
тилах разума, а о напичканных предрассудками невеже-
ственных солдафонах средневековья с их куриными моз-
гами. Впрочем, и Монтень, оставаясь, как всякий гений,
эталоном мудрости на все времена, выглядел бы темным
дикарем по сравнению с нашими детишками, которые по-
лучают в готовом для потребления виде всю сумму ин-
формации, накопленной человечеством. Короче, риск ри-
ском, но в тот момент меня ничто не могло бы остано-
вить.

Все перевели дух, и даже скептик Кирога взглянул на
своего бедового товарища с долей восхищения.

Ольсен улыбнулся.

— Однако мне пришла в голову мысль, что, прежде
чем всходить на Голгофу, стоит расспросить какого-ни-
будь местного жителя. Побродив по городу, я при-
смотрелся к пожилому, толстенькому, прилично одетому
человеку с добродушной, улыбчивой физиономией. Он
степенно прохаживался у небольшой лавчонки, в окнах
которой были выставлены для обозрения банки и склян-
ки всевозможных размеров с этикетками на латыни.
Словом, он смахивал на служителя Эскулапа, ожидаю-
щего клиентов.
«Позвольте спросить вас кое о чем, милейший»,— об-
ратился я к нему.

«К вашим услугам, сударь,— ответил оп с готов-
ностью.—Аптекарь Баланже».

«Весьма польщен. Вопрос у меня довольно деликат-
ный».

«Не стесняйтесь, по роду своих занятий я привык
исполнять поручения тонкого свойства. Сама герцогиня
де Майен доверяла мне свои секреты. И моиу похвас-
тать, что по части лечения травами вы не найдете
лучшего знатока во всей округе».

«А ядами?» — зачем-то вдруг брякнул я.

Его глаза сразу приняли настороженное выражение.

«Оставим это,— поспешил я исправить свою ошиб-
ку,— скажите, какое сегодня число?»

«Как,— воскликнул он недоверчиво,— это и есть ваш
деликатный вопрос?»

«Разумеется нет, я просто хотел узнать, не ожидали
ли парижане сегодня некоего важного события?»

«Важное событие? Как же, как же... вы, должно
быть, имеете в виду коронацию ее величества в качест-
ве регентши при малолетнем дофине. Опа состоялась
вчера, и скажу я вам, это было зрелище! — Баланже
завел глаза, призывая в свидетели небеса.— Король по-
ступил, как всегда, очень мудро, обеспечив преемствен-
ность власти на время своего отсутствия и освятив тем
самым право юного Людовика на престол. Я пола-
гаю...»

«Постойте,— прервал я политические разглагольство-
вания аптекаря,— речь ведь идет о событии не вчераш-
него, сегодняшнего дня».

«Ах, да. Ну что ж, нет ничего проще. Сегодня,
14 мая, состоялся выезд доброго короля Генриха IV. Ран-
ним утром графиня Шартр разрешилась от бремени,
в чем ей помогал аптекарь Баланже. Вечером ожидается
прибытие в Париж турецкого посла, везущего письмо и
подарки султана его величеству. Распространяются так-
же слухи, что из армии, действующей на Маасе, для до-
клада государю отозван главнокомандующий, что гугено-
ты готовятся отомстить Лиге за Варфоломеевскую ночь,
а католики добиваются отмены Нантского эдикта».

Все это мой собеседник выпалил одним духом, явно
довольный возможностью продемонстрировать свою ос-
ведомленность в государственных делах.

«Очень интересно— заметил я.— Не упустили ли выу
однако, нечто такое, что должно было случиться сегодня,
ио не случилось?»

•; Аптекарь наморщил лоб. «Да— сказал он,— ведь
нынче поутру должны были казнить Равальяка. Может
быть, ваша милость имеет в виду это происшествие?»

Я побелел: «Как Равальяка?!»

«А что, он ваш родственник? Я-то полагал, сударь
англичанин». Он достал из обширного кармана флакон
с нюхательной солью и собирался было сунуть мне его
под нос, однако я решительно отказался от этого варвар-
ского заместителя валидола.

«О нет,— сказал я, овладев собой,— просто мне по-
казалось, что я слышал его имя».

«Еще бы, вот уже третий день только и разговоров,
что этот человек замышлял дурное против короля.
Впрочем, казнь отложена на два-три дня, пока париж-
ский палач оправится от простуды. До чего же, однако,
подлы эти католики— поделился своим возмущением
Баланже, впервые обнаружив собственные религиозные
пристрастия,— ведь это уже восемнадцатый убийца, под-
сылаемый ими к государю! А финансирует всех бандитов
пе кто иной, как благочестивый Филипп II...»

Тут вдруг мессир Баланже прикусил губу, глаза его
округлились от страха. Я хотел было оглянуться, чтобы
посмотреть, что привело в ужас словоохотливого апте-
каря, по не успел: чьи-то мощные длани обхватили меня
сзади и оторвали от земли, одновременно кто-то ловко
заткнул мне рот кляпом и резким движением надвинул
шляпу на глаза. Не будучи в состоянии кричать о помо-
щи, я был брошен в какой-то экипаж, лошади тронулись
с места рысью, унося пе в меру настырного путешествен-
ника во времени навстречу его судьбе.

Даже высокопарная концовка не ослабила впечатле-
ния, произведенного этой частью рассказа. Все сидели
молча, ожидая продолжения.

— Предлагаю небольшой перерыв— коварно заявил
Ольсен.— Я вас, должно быть, утомил, да и под-
крепиться не мешает.

Все дружно запротестовали.

— Ваша воля,— сдался он.— Из подробного письмен-
ного отчета можно узнать все детали моего ареста и
первого допроса, состоявшегося, кстати, в тот же день.
Скажу лишь что обращались со мной сносно и костей не
ломали. С самого начала я отказался отвечать на все
вопросы и нахально потребовал личного свидания с ко-
ролем, налегая на то, что имею для него сведения исклю-
чительного значения. Сам я, конечно, не слишком верил в
то, что мои настояния дойдут до царственных ушей,
и поэтому начал исподволь обдумывать план побега. Но,
как известно, чудеса чаще всего случаются, когда их не
ждут. Уже па другой день меня препроводили в Лувр,
и я предстал перед Генрихом.

Он принял меня в небольшой комнате, окна которой
выходили па набережную Сены. Обстановка была до-
вольно скромной: широкий письменный стол, заваленный
бумагами, этажерка с книгами, несколько кресел. Сло-
вом, все как в кабинете современного чиновника, если
не считать небольшой картины в золоченой раме, изобра-
жающей выезд Дианы. Полагаю, она принадлежала
кисти Рубенса, а в роли богини выступала покойная
возлюбленная короля Габриэль д’Эстре, герцогиня де
Бофор. Боюсь, эта очаровательная миниатюра безвоз-
вратно утеряна: мне не удалось разыскать ее в музей-
ных каталогах.

Отпустив стражу, Генрих довольно долго и бесцере-
монно меня разглядывал. Потом, составив, видимо, свое
мнение на мой счет, поинтересовался, кто я такой и по-
чему добивался свидания с королем.

Я, как вы догадываетесь, начал отвечать согласно
заготовленной на такой случай легенде: небогатый флан-
дрский дворянин д’Ивар, ненавижу поработителей своей
родины испанцев, приехал в Париж, чтобы увидеть ве-
ликого Генриха и служить ему, чем могу, готов вступить
в его доблестную армию и так далее. Он выслушал, не
перебивая, и спросил: «Что за важную тайну, сударь,
вы собирались мне открыть?» — «Я хотел предупредить
вас, сир, о покушении Равальяка, но не смог пробиться
к вам раньше. Слава богу, вмешалось само провидение».

Вы понимаете, друзья, теперь, когда убийство все
равно не состоялось, мне ничего не стоило завоевать
таким образом доверие короля. Надеюсь, Гринвуд, даже
вы не примете это за нарушение запрета.

— Посмотрим, посмотрим,— уклончиво ответил экс-
перт.

— «Ну а вы, мсье д’Ивар, откуда вы сами узнали о
готовящемся злодеянии?» — допытывался Генрих, и мне
пришлось наплести с три короба о встреченных в хар-
чевне подозрительных монахах и случайно подслушанном
разговоре. Сочинял я вдохновенно и начал уже верить
[Сам себе, когда вдруг на лице короля появилась откро-
венная усмешка. Я невольно стушевался, но после се-
кундной паузы, вспомнив наставления Малинина, решил
идти напролом.

— Да, я рекомендовал вам этот прием,— подтвердил
психолог.

— Вот, вот. «Вы мне не верите, ваше величество?—
спросил я.— Тогда испытайте меня огнем».

Ответ был совершенно неожиданным. «Полноте, су-
дарь, не морочьте мне голову, иначе я просто велю вас
повесить. А теперь быстро выкладывайте, из какого вы
времени?»

Я не поверил своим ушам. «Вы хотите спросить, от-
куда я родом, сир? Так я уже имел честь сообщить,
что во Фландрии...» — «Перестаньте,— резко перебил
он.— Я хочу знать, из какого века вы сюда заявились».

Малинин пораженный до крайности, поймал себя на
том, что сидит с открытым ртом. Другие реагировали не
менее приметно. Лефер схватился за голову, Гринвуд
вскочил и нервно зашагал по комнате, а Кирога хлад-
нокровно заявил:

— Этого пе может быть.

— Ах, не может быть?! — воскликнул Ольсен.—
Тогда смотрите.

Он подбежал к двери и нажал ряд кнопок на распо-
ложенной возле нее панели. Стена, затянутая узорчатым
обивочным материалом, начала белеть и превратилась в
большой экран, по которому побежали кадры стереолен-
ты. Вот король, словно позирующий перед кинокамерой
(это он разглядывает странного узника Бастилии), вот
картина с изображением Дианы-Габриэль, массивный
стол, этажерка, окно, за которым можно было видеть
волны Сены. Словом, все, как описывал Ольсен. Наблю-
дать эти чудом ожившие образы старины было ощуще-
нием ни с чем не сравнимым. Малинин почувствовал,
что все присутствующие, включая невозмутимого Кирогу
и самого Ольсена, заворожены совершавшимся на их
глазах колдовством. Впервые с того момента, как путе-
шественник во Времени начал свой рассказ, вся эта ис-
тория обрела неотразимую, пугающую достоверность. *

> Монарх и его гость на экране вели свою беседу на
старофранцузском языке, а чуть ниже изображения по-
ползли буквы перевода,
Генрих (настойчиво и с раздражением). Говорите
же, я жду!

Ольсен (после заметных колебаний). Вы правы,
сир, я не ваш современник. Нас отделяют во времени
восемь веков.

Генрих (хладнокровно). Как раз половина срока,
минувшего от рождества Христова. Ну, зачем же вы к
нам пожаловали?

Ольсен (смущен, в данной ему инструкции явно не
предусматривался подобный вопрос). Видите ли, ваше
величество, людьми моей эпохи движет понятная любо-
знательность. Мы стремимся глубже познать прошлое,
находя в нем бесценное поучение для сердца и ума. По-
лагаю, это не чуждо п вашим современникам.

«Витиевато изъясняется, не может найти нужного то-
па»,— подумал Малинин.

Генрих (кивая). В молодости я основательно шту-
дировал записки Цезаря о галльской войне. Вероятно,
почерпнутая там мудрость помогла мне утереть пос ис-
панскому кузену. Хотя и он, должно быть, читал Цезаря.

Ольсен (угодливо). Не каждому дано постигнуть
мысль гения и извлечь урок из его деяний.

Малинин ощутил раздражение и по тому, как задви-
гались остальные, понял, что не он один. В самом деле,
Ольсен изрекал какие-то банальности, да вдобавок тош-
нотворно льстил своему венценосному собеседнику.

Генрих (раздумчиво). Я всегда советую своим мар-
шалам читать Цезаря. Не ради прямого подражания —
упаси бог! Военное дело изрядно продвинулось вперед,
особенно с тех пор, как появилась артиллерия. Но дух
полководца, его воля — здесь всегда есть чему поучиться...
(После секундной паузы, улыбаясь). Впрочем, сам я ни-
чему не научился, пока не набил себе шишек.

Ольсен. Иначе вы бы не стали великим королем.

Генрих. Да, разумеется. (Подавшись вперед и
'уткнув свой палец в грудь Ольсену). Объясните, сударь,
почему вы избрали для путешествия в прошлое день
14 мая 1610 года? Какое поучение вы и ваши ученые
коллеги хотели извлечь из того факта, что фанатик,
подосланный испанцами, собирался заколоть короле
Франции?

Ольсен (в полном замешательстве). История пол-
на неожиданностей, сир. Многие ее детали нам неизвест-
ны, другие нуждаются в проверке. Кроме того, есть эф-
фект присутствия. Одцо дело описывать события с чужих
слов и совсем другое — быть их свидетелем.

'Генрих. Вы называете гее причины, кроме главной*
Ольсен. Что государь имеет в виду?

Генрих. Вас прислали, чтобы предупредить меня о
покушении Равальяка, не так ли?

Все замерли ь ожидании ответа, и каждый напряжен’
но соображал, каким он должен был бы быть. Ольсен на
экране молчал. А сам он, воспользовавшись паузой, про-
бормотал нечто вроде: «Окажись вы на моем месте...»

Генрих (глядя на своего собеседника испытующе^
с иронической усмешкой). Смелее, надо ли стыдитьсй
столь богоугодных побуждений. Хотя вы, должно быть,
не верите в бога...

Это прозвучало полуутверждением-полувопросом.

Ольсен (дипломатично). Мы не испытываем необ-
ходимости объяснять что-либо действием потусторонних
сил.

Генрих (кивая в знак согласия). Я тоже. Поэтому
мне не составило большого труда сходить к обедне, там
у вас (помахал рукой, указывая куда-то в небо) знают
этот эпизод?

Ольсен. Еще бы! Ваша фраза «Париж стоит мессы»
стала крылатой.

Генрих. В каком смысле?

Ольсен. Как вам сказать... Ее употребляют, когда
речь идет о циничном выборе. Ради большого куша сто-
ит покривить душой или отречься от принципов... При-
близительно так.

Генрих (недовольным тоном). Вот уж ерунда! Как
раз в душе я ни от чего це отрекся. Принятие католиче-
ства было взвешенным политическим шагом. Нельзя
ведь в самом деле, придерживаясь иной веры, успешно
управлять страной, где преобладают паписты. Монарх
обязан держать своих подданных в страхе, может попи-
рать их, как взбредет в голову, но он не имеет права не
разделять их предрассудков. И потом, как вы знаете из
хроник, Нантским эдиктом я даровал французам граж-
данский мир и избавил их от религиозных распрей. Раз-
ве ради одного этого не стоило отслужить обедню?

Ольсен (явно стремясь успокоить короля). Вы пра-
вы, сир, здесь был просто тактический расчет. Каждый
па вашем месте поступил бы так же.

Генрих. Вернемся, однако, к нашим барацам. Вы не
ответили на мой вопрос.
Ольсен (говорит четко и уверенно). Увы, ваше
величество, не буду лукавить, передо мной не ставилась
задача подать вам спасительный знак. Отнюдь не пото-
му, что людям моей эпохи недостает человеколюбия. Про-
сто мы не имеем права на милосердие. Подумайте сами,
что случится, если путешественники во Времени начнут
вмешиваться в ход событий, пытаясь исправить историю
или на худой конец придать ей более пристойный вид. Та-
кое вмешательство могло бы привести к катастрофиче-
ским результатам.

Генрих (явно не понимая, но не желая признать-
ся). Вот как?

Ольсен. Представим для наглядности, что кому-то
пришло в голову предупредить столь почитаемого вами
Цезаря о готовящемся против него заговоре...

Генрих (сухо). Не вижу ничего дурного, если б сей
великий полководец прожил еще с десяток лет.

Ольсен (невозмутимо). Я выбрал неудачный при-
мер. Ну а если какой-нибудь сердобольный пришелец из
будущего решил бы остеречь ваших предшественников,
сир, сообщив Карлу IX и Генриху III, что первого соби-
раются отравить, а второго зарезать?

Генрих. Да, я улавливаю, это помешало бы осущест-
виться воле божьей.

Ольсен. У нас принято называть то, о чем вы гово-
рите, естественным течением истории. Добавлю, что у
меня есть и достаточно веская причина воздерживаться
от всякого вмешательства в ваши дела. Согласно семей-
ному преданию одним из моих предков по материнской
линии является не кто иной, как ваш министр фи-
нансов...

Генрих. Вы потомок моего Рони?!

Ольсен. Похоже, что да. Так вот, перемены в вашей
судьбе могли бы самым неожиданным образом повлиять
на судьбу вашего фаворита и его близких. Вообразите,
как это отразилось бы на потомках герцога Сюлли в трид-
цатом или сороковом колене! Вполне вероятно, что я во-
обще не появился бы на свет.

Генрих. Это было бы весьма прискорбно и для ме-
ня, сударь. Поскольку не смогла бы состояться наша
интересная беседа.

Ольсен. Благодарю вас, ваше величество...

Ольсен. Благодарю вас, ваше величество...

Ольсен. Благодарю вас, ваше величество...

i-tr Испорченная пластинка,— сказал Лефер, выражая
вслух то, что пришло в голову каждому. Действительно,
эффект был тот же самый, только странно было видеть
его на экране. Повторяя свою фразу, Ольсен всякий раз
подавался вперед и вежливо наклонял голову, а король
Генрих делал ответный жест рукой, и оба они смахивали
на трясущихся китайских истуканчиков. Ольсен уже под-
нялся с места и направился к панели, когда вдруг дело
сдвинулось и появились очередные кадры необыкновен-
ной хроники.

Генрих. И все же осталась одна неясность. Вы на-
чали с того, что хотели предупредить меня о злодейском
намерении Равальяка. А в противоречии с этим утверж-
даете...

Ольсен (перебивает). Да, сир, здесь есть противо-
речие. Дело в том, что я не имел права вмешиваться,—
это, как я уже вам докладывал, категорически запрещено.

Генрих. Но вы нарушили запрет. (Ольсен кивает).
Не смогли противостоять своей человеческой натуре?
(Ольсен кивает), А чем это вам грозит, вас повесят или
четвертуют?

Ольсен. Хуже: меня отстранят от путешествий по
Времени. (Генрих смотрит на него с явным недоумением).
Однако откройте и вы мне свой секрет, сир. Как вы узна-
ли, что я прибыл к вам из будущего?	t

Генрих. Очень просто. Вы здесь не первый.

Ольсен. Вы хотите сказать...

Генрих. Вот именно. Неделю назад ко мне заявился
некий господин, предупредивший об очередном заговоре
иезуитов. (В сердцах.) До сих пор не могу простить себе,
что дозволил этим паршивцам вернуться во Францию!
Кстати, этот человек не хитрил, как вы, мсье д’Ивар,
а без всяких обиняков сообщил, что он из тридцатого сто-
летия.

Среди зрителей произошло сильнейшее движение.

| Ольсен. Тридцатого?

Генрих. Да, насколько я разбираюсь в арифметике,
он на пять веков моложе вас.

Ольсен. И куда же девался наш с вами потомок?
Генрих. Испарился, как Асмодей.

Ольсен. Он не снабдил вас никакой другой информа-
цией?

Генрих. Не понял?

Ольсен. Я хотел узнать, не рассказал ли ваш спа-
ситель о своем времени?" 1	'
Генрих. Нет, он не пожелал задерживаться. А жаль,
мне бы хотелось кое о чем его порасспросить.

О л ь с е н. Вас, видимо, интересует, как устроено наше
общество?

Г еприх. Отчасти и это. Признаюсь, однако, в первую
очередь меня одолевает любопытство, что у вас думают
о моем царствовании.

Ольсен (подумав). Видите ли, ответить на этот
вопрос непросто. О вас создана обширная лите-
ратура.

Генрих, (удовлетворенно поглаживая бородку). Ска-
жите главное.

Ольсен. Если в двух словах, то вас рассматривают
как решающее звено в утверждении французского абсо-
лютизма.

Генрих (с вытянувшейся физиономией). Какое
звено?

Ольсен. Простите, это словечко из жаргона наших
историков. Иначе говоря, считается, что при вас завер-
шилось становление централизованного государства в
форме абсолютной монархии.

Генрих. Только и всего? А между тем я заботился,
чтобы мои подданные жили сносно, не обременял их не-
посильными налогами, поощрял искусства. Полагаю, мои
победы на поле брани тоже не должны быть преданы
забвению.

Ольсен (поспешно). Да, конечно, поэтому я пре-
дупреждал вас, что ответить на такой вопрос
нелегко.

Генрих. А что говорят о моих... э... похожде-
ниях?

Ольсен. Историки, склонные морализировать, осуж-
дают вас, а литераторы зовут веселым королем. Есть да-
же популярная песенка:

Жил-был Анри Четвертый,
Веселый был король,
Вино любил до черта
И пьян бывал порой.

Боец он был отважный
И дрался, как петух.
А в схватке рукопашной
Один он стоил двух.
Еще любил он женщин,
Имел у них успех,
Победами увенчан,
Он был счастливей всех.

Генрих. Недурно. Давайте еще раз. (Берет с этажер-
ки футляр, достает из него лютню, наигрывает, нащупы-
вая мотив, подает знак Ольсену, и они вдвоем поют песен-
ку о веселом короле; потом смеются, довольные друг дру-
гом.)

Ольсен. Как прекрасно звучит эта лютня!

Генрих. Она ваша. (Встает, подходит к Ольсену,
кладет руку ему на плечо). А жаль, д’Ивар, что вы из
другой эпохи. Мы с вами могли бы подружиться.

Ольсен. Не сомневаюсь, сир.

Король хлопает в ладоши. Дверь кабинета отворяется,
входит слуга с подносом, ставит перед собеседниками
кубки с вином и удаляется. Опи молча чокаются, пьют.

Генрих (со вздохом). У меня так мало по-настоя-
щему преданных друзей. Вокруг все больше льстецы и
предатели... Ладно, расскажите о своем времени. Кто
вами управляет?

Ольсен. Так называемый Глобальный общественный
совет, сир. В его составе пятьсот самых мудрых и ува-
жаемых людей, главным образом из числа ученых.

Генрих. Их назначает король?

Ольсен. О нет, они избираются населением. Коро-
лей у нас давно не существует.

Генрих (в раздумье). Вот как! Значит, все таки
республиканцы своего добились! Что же, этот ваш правя-
щий синклит устроен по типу римского сената или афин-
ской агоры?

Ольсен. Ни то ни другое.

Генрих. Ну, тогда это, очевидно, нечто вроде наших
Генеральных штатов. В нем представлены все со-
словия?

Ольсен. У нас давно уже пет сословий, ваше вели-
чество.

Генрих. То есть как, у вас нет дворян, священнослу-
жителей, простолюдинов? Каким же образом отбирают*
с я достойные ?

Ольсен. По достоинствам: уму, таланту, порядоч-
ности.

Г е н р и х. Родовитость...
Ольсен {входя в раж). При чем тут родовитость!
Разве качества человека определяются его генеалогиче-
ским древом? Вы сами, сир, только что изволили приз-
нать, что среди ваших придворных тьма ничтожных, под-
лых людишек. А ведь многие из них почти наверняка ве-
дут свое происхождение от знатных вельмож, состоявших
еще в свите Меровингов и Капетингов.

— Молодчина! — не удержался Лефер.

Генрих {примирительно). Ну, ну, не стоит из-за
итого пререкаться. У нас здесь свои порядки, у вас свои.
В конце концов, никто не должен совать свой нос в чу-
жие дела. Недавно мне дали почитать любопытную кни-
жонку некоего ученого голландца про войну и мир. Там
есть дельная мысль о суверенитете. Так вот, эпохи,
подобно государствам, имеют право на неприкосновенность.
Котати, а как обстоят у вас дела с европейской полити-
кой, по-прежнему ли Франция воюет с Испанией, а Испа-
ния с Англией?

Ольсен. О пет, сир. Теперь в Европе, как и вообще
на Земле, нет отдельных государств.

Генрих {с грустью покачивая головой). Значит,
Франция лишилась независимости, а заодно основанных
мной заморских колоний.

Ольсен. Франция ничего не лишилась, она приобре-
ла весь мир, так же как мир приобрел Францию.

Генрих. Но если не стало государств, кто же и с кем
у вас воюет?

Ольсен. Никто. С этим навсегда покончено.

Генрих. Стало быть, вечный мир стал явью! А ведь
и я вслед за чешским королем Подебрадом носился одно
время с таким проектом для Европы.

Ольсен. Эти попытки украшают вашу репутацию.
Хотя, признайтесь, вы собирались навязать европейским
странам мир при гегемонии Франции и своей лично.

Генрих. А вы хотели, чтобы гарантом европейского
мира стал мой свирепый сосед Филипп II или этот недо-
носок Яков?.. Следовательно, у вас нет больше ни сол-
дат, ни генералов, ни пушек...

Ольсен {подхватывая). Ни какого-либо другого
оружия. Его собрали однажды в одну кучу и уничто-
жили.

Г е н р и х. А я, честно говоря, считал мечту наших па -
цифистов перековать мечи на орала утопией.

Ольсен. Что же, для такого скептицизма были веские
основания. Прежде чем прийти к миру без оружия, че-
ловечество прошло через чудовищные мировые бойни.
В последней из них чуть ли не ежедневно гибло столь ко
людей, сколько их пало во всех ваших баталиях, сир.
Вы можете представить себе одну бомбу, способную унич-
тожить одновременно двести тысяч человек?

Г е н р и х. Это нечто вроде землетрясения.

Ольсен. Вот именно. Но, к счастью, все уже позади.

Генрих. Для кого позади, а для кого и впереди.

Ольсен (смущенно'). Действительно, я совсем упус-
тил из виду, что пас разделяет несколько столетий.

Генрих. А мог бы я совершить вместе с вами про-
гулку в будущее? Разумеется, не для того, чтобы остать-
ся у вас навсегда. Упаси бог!

Ольсен. Увы, сир. Мои современники могут путе-
шествовать в будущее и даже легче, чем в прошлое.
Но такой возможности лишены те, кто жил до изобрете-
ния машины времени.

Генрих. Жаль. Я бы с удовольствием поглазел па
ваш идеальный мир. Объясните только, чем вы занимае-
тесь? Мы вот здесь по преимуществу тем, что любим и
воюем. Если вы покончили с войнами...

Ольсен. Значит, нам осталась только любовь. (Слее-
ются). Разве этого мало?

Генрих. Ну надо же чем-то заполнять паузы.

Ольсен. Если говорить серьезно, то никогда еще
жизнь людей не была в такой степени полнокровна и
осмысленна. Выкинув на свалку всевозможные перего-
родки, разделявшие его на враждующие части, челове-
чество сумело высвободить таящиеся в нем гигантские
силы созидания. Канули в вечность голод, нищета, мор,
пустыни и болота превращены в сады, изобилие пришло
в каждое жилище.

Генрих (улыбаясь). Та самая воскресная курица?

Ольсен (отвечая ему улыбкой). И еще кое-что.
К слову (указывает на массивный бронзовый канделябр),
вечерами вы читаете при свете свечи, а ваши соотечест-
венники победнее довольствуются масляной плошкой.
В моем же кабинете горит лампа, равная пятистам све-
чам. А питает ее энергия, извлеченная из воды. Вы ска-
чете на лошадях со скоростью пять-семь лье в час. Наши
городские экипажи движутся моторами, мощность кото-
рых достигает сотен и тысяч лошадиных сил. Мы не
только ездим, но и летаем, покрывая за считанные ми-
нуты расстояние от Парижа до Москвы и за каких-ни-
будь полчаса — до Америки. И это еще не все. Мы пере-
секаем космическое пространство и после нескольких
суток комфортабельного путешествия достигаем Лупы,
Марса, Венеры, других планет, освоенных человеком.

Ольсен замолк. Генрих пристально вглядывался в
пего, словно пытаясь найти в глазах путешественника
во Времени образы той неведомой, непостижимой жизни,
какая воцарилась на Земле спустя восемь веков. Потом
отвел взгляд, уставился в окно.

Генрих. Вам приходилось когда-нибудь скакать па
лошадях?

Ольсен. Нет. Л почму вы спрашиваете?

Генрих. Вы не представляете, д’Ивар, какое это на-
слаждение — мчаться во весь опор по лесным тропкам и
проселкам, когда ветки хлещут по лицу, а ветер свистит
в ушах. В такие мгновения чувствуешь себя не просто
воином или охотником, по покорителем пространства.

Ольсен. Вы правы, сир, каждому времени свое.

Генрих. И каждому свое время. (Чокаются, пьют).
Надеюсь, вы еще побудете в Париже? Я распоряжусь
поселить вас в Фонтенбло.

Ольсен. Прошу прощения, государь, по моя миссия
здесь исполнена, и я должен покинуть вас.

Генрих. Ну, па денек-другой задержаться вы мо-
жете?

Ольсен. Нет, сир. Дело в том, что в моем экипаже
кончается зарядка, и, если я не уеду сейчас, я не уеду
никогда.

Генрих. Вот как? Где же этот ваш экипаж?

Ольсен. Неподалеку.

Генрих. Вы мне не доверяете? (Ольсен молчит.)
Что ж, правильно делаете, я и сам на вашем месте по-
ступил бы так же. Ну хорошо, тогда исполните на про-
щанье одну мою просьбу.

Ольсен. Если это в моих возможностях.

Генрих. Это в ваших возможностях. Раскройте мне
мою судьбу.

Ольсен. Я не сомневался, что вы зададите мне этот
вопрос. И очень огорчен, что пе могу на него ответить.

Генрих. Все тот же запрет?

Ольсен. Нет, просто я не знаю.

Генрих. Может быть, вы щадите меня? Тогда не
стесняйтесь, я фаталист. Мать Жанна с детства меня
наставляла: чему быть, того не миновать.

Ольсен. Но я в самом деле ничего не могу вам
сказать.
Г е п р и х. Полноте, мсье.

. Ольсен, Судите сами, ваше величество, я знал, что
вам угрожает гибель от руки Равальяка. Теперь этот ва-
риант отпал.

Генрих. Допустим. По рано или поздно мне все рав-
но предстоит переселиться к праотцам. И вы в своем
двадцать пятом веке не можете не знать, как это слу-
чилось.

Ольсен. Мои современники, безусловно, об этом
знают. Однако вы забываете, что я-то был с вами и, пока
не вернусь назад в свое время, поневоле останусь в не-
ведении о вашей судьбе.

Генрих (смотрит на него недоверчиво). Мне ка-
жется, вы меня морочите. Ведь до того, как вы оказались
здесь, вы должны были знать...

Ольсен. Я и знал, что вам угрожает нож Ра-
вальяка.

Генрих. Заколдованный круг. Это смахивает на ре-
бус: что было раньше, яйцо или курица. Но сдается мне,
что вам известна разгадка. (Хлопает в ладоши. Входит
бравый гвардеец. Король подзывает его поближе и шеп-
чет что-то на ухо.) Что ж, настала пора прощаться,
д’Ивар, хотя я надеюсь, что мы с вами еще увидимся. Мой
офицер вас проводит.

Ольсен (официально). Благодарю за аудиенцию, го-
сударь. Желаю вам удачи.

В последний раз камера показала крупным планом
лицо Генриха. В прищуренных черных глазах, в уголках
губ притаилась хитрая усмешка, смысл которой стал ясен
чуть позднее.

3

Ольсен со своим спутником идут бесконечными гале-
реями Лувра. Навстречу им попадаются франтоватые гвар-
дейцы в мундирах, расшитых золотыми позументами и
отделанных кружевами, фрейлины в пышных юбках и вы-
соких тугих жабо. Раз даже им приходится уступить до-
рогу старику в красной мантии с крестом на груди и в та-
кого же цвета шляпе — кардиналу.

Офицер отворяет дверь и жестом приглашает Ольсена
войти, но тот застывает на пороге. «Куда вы меня приве-
ли, сударь, король поручил вам вывести меня из Лув-
ра». — «Король оказывает вам милость, мсье д’Ивар.
Мне поручено завтра утром доставить вас в Фонтенбло,
А сегодня вы можете удобно устроиться в этой гостиной.
Из кухни его величества сюда будет доставлен отменный
ужин. Чтобы вы не скучали, я готов составить вам ком-
панию».— «Премного обязан государю,— говорит Оль-
сен,— по не смею злоупотреблять его гостеприимст-
вом».—«И не думайте отказываться»,—возражает офи-
цер. «Значит ли это, что я арестован?» — спрашивает
Ольсен. «Упаси бог!» — восклицает офицер с жаром и
слегка подталкивает своего нового друга, как он его на-
зывает, в спину. Тому не остается ничего другого, как
войти в комнату. Дверь за ними закрывается.

Экран погас, стена приняла свое прежнее обличье.

— В чем дело,— спросил Лефер,— у вас кончилась
пленка?

— Нет, конечно. Но все, что случилось дальше, мож-
но было снять только со стороны. Вам придется доволь-
ствоваться моим рассказом.

Когда мы вошли, меня ожидал сюрприз: в стороне от
дверей за круглым столом играли в кости два гвардейца.
Итак, я взят под надежную охрану. Король явно решил
не расставаться со мной. Не мог же он в самом деле так
просто отпустить человека, владевшего тайной его судь-
бы. И природное мягкосердечие не помешает его христи-
аннейшему величеству применить пытки, чтобы выжать
из меня эту тайну.

Словом, надо было действовать немедленно, пока за
мной опять не захлопнулись — и уже навсегда! — тяже-
лые кованые ворота Бастилии. Тогда уже не помогли бы
никакие технические хитрости, которыми столь преду-
смотрительно вооружили меня ваши молодцы, Лефер.
Впрочем, и сейчас не было гарантии, что мне удастся бе-
жать. Их было против меня трое, да вдобавок я не имел
права убивать.

Все эти соображения промелькнули в моей голове в
доли секунды. Решив, что мой главный козырь — внезап-
ность, я подставил офицеру подножку и сильно толкнул
его в грудь. Он упал и покатился по полу, гневно черты-
хаясь. Я кинулся к двери, рассчитывая выскочить нару-
жу и скрыться в наступивших сумерках. О ужас, дверь
была заперта снаружи! Ко мне уже подбегали с обнажен-
ными шпагами гвардейцы, и не оставалось ничего иного,
как принять бой. Я должен был справиться с этой парой
вояк, пока к ним не присоединился их бравый начальник.

Выхватив свою шпагу из ножен, я стал размахивать
ею, как дубинкой. Это на мгновение привело моих про-
тивников в замешательство, они никогда, разумеется,
не видывали подобной манеры фехтования. Перекинув-
шись репликами, смысла которых я не уловил, гвардей-
цы стали теснить меня с двух сторон. Полагаю, у них
был приказ беречь мою жизнь, и убивать меня они не
собирались, разве что чувствительно царапнуть. К нам
уже приближался офицер, держась одиой рукой за голо-
ву: при падении он стукнулся о каминную решетку.

Медлить дальше было нельзя. Сорвав плащ, я швыр-
нул его на голову одного из нападавших и на секунду
обезопасил таким образом свой тыл. Затем я сложился
пополам и метнулся к другому, сильно ударив его головой
в пах. Тот взвыл от боли и, скорчившись, отполз в сто-
рону. Теперь предстояло сразиться с офицером, который
надвигался на меня с обнаженной шпагой и угрюмой от-
вагой на лице. Этот малый явно готов был наплевать на
приказ своего монарха и выпустить из меня кишки, чего
бы потом это ему ни стоило.

Когда паши шпаги скрестились, я нажал кнопку,
спрятанную в эфесе...

— Почему вы не где л ал и этого раньше? - перебил
Гринвуд.

— Мне хотелось проворить, способен ли наш совре-
менник постоять за себя в схватке с людьми той эпохи,
не прибегая к технике.

— Вы вели себя как мальчишка,— отчитал его Ки-
рога.

— Может быть.— Ольсен улыбнулся обезоруживаю-
ще.— Во всяком случае, экспериментировать дальше
стало опасно, я должен был защищать свою жизнь. Вы
бы посмотрели на физиономию офицера — кажется он
был в чине лейтенанта,— когда его шпага выпорхнула из
рук и прилепилась к моей. Он буквально остолбенел,
а придя в себя, заревел как бык и кинулся меня тара-
нить тем же способом, каким я разделался с его подчи-
ненным.

Вы знаете, что в рукопашной я не промах. Увернув-
шись от грозившего мне удара, я приемом карате стук-
нул своего лейтенанта по шее, от чего он уже не смог
оправиться. Пронесшись по инерции еще несколько мет-
ров, бедняга вторично врезался в ту же каминную решет-
ку и остался лежать, охая и стеная. Последний мой про-
тивник, выбравшийся наконец из плаща, с ужасом наб-
людал эту сцену и до того перепугался, что кинулся к
двери и стал барабанить в нее, призывая на помощь.
Подбежав сзади, я одной рукой развернул его к себе ли-
цом, а другой легонько ударил в солнечное сплетение.
Солдат секунду смотрел на меня с открытым ртом, а за-
тем, жадно глотая воздух, сполз на пол.

— Вы рассказываете с таким сладострастием, Ольсен,
будто получали удовольствие, расправляясь с этими не-
счастными,— сказал Малинин.

— Это в нем заговорила кровь его воинственных пред-
ков,— встал на защиту друга Лефер.

— Заверяю вас, что действовал строго в пределах не-
обходимой самообороны,— сказал Ольсен, кинув опасли-
вый взгляд на Гринвуда.— Продолжу, однако. В тот са-
мый момент, когда за мной осталось поле боя, дверь
распахнулась и в комнату ворвалась куча народа. Если
это была не вся французская армия, то по крайней мере
добрая ее половина. Вежливо пропустив отряд, я выско-
чил из-за дверей, выбежал наружу и запер своих пресле-
дователей. До сих пор ума не приложу, как мне удалось
провести их таким примитивным образом.

— Д’Артаньян на вас еще не родился! — сказал
Лефер.

— Конечно, им не стоило большого труда выломать
дверь, и по тому, с каким остервенением они взялись за
это дело, я мог не сомневаться, что имею в запасе не бо-
лее двух-трех минут. Кинувшись бежать вдоль галереи,
едва освещаемой тусклым светом масляных фонарей,
я нечаянно сбил с ног какого-то монаха, а затем ухит-
рился сорвать кринолин с шедшей навстречу дамы. Нако-
нец я достиг круглой башенки, откуда витая мраморная
лестница выводила в наружный двор. Мне почему-то ка-
залось, что в этом месте не должно быть сильного карау-
ла. Но, глянув вниз, я понял, что ошибся: весь двор был
заполнен швейцарцами.

Что делать? Две-три секунды промедления едва не
стоили мне головы. Услышав нараставший позади шум,
я оглянулся и в неясном свете факелов увидел искажен-
ные яростью лица набегавших на меня гвардейцев. В их
глазах горела непреклонная решимость отомстить за по-,
руганную честь! Еще бы, какой-то ничтожный чужеземец
раскидал целую роту отборной королевской рати — то-
пить его, палить огнем, тут ведь речь о престиже!

У меня оставалось несколько мгновений, и этого ока-
залось достаточно, чтобы выхватить шашку с веселящим
газом и швырнуть ее им под ноги. Действие этого ору-
жия мгновенно. Под сводами древнего замка разразился
гррмовой хохот, достойный Гаргантюа и Пантагрюэля.
Славные воины короля Генриха закатывались в истерике
и один за другим в изнеможении опускались на камен-
ный пол.

Я еще раз посмотрел вниз. Там царила полная ку-
терьма. По двору в разных направлениях бегали солда-
ты, не знавшие, что им делать: то ли хватать заговор-
щиков внутри Лувра, то ли оборонять его от внезапного
нападения извне. Раздавались панические выкрики: «Это
опять Гиз!», «Спасайте короля!», «Испанцы в Париже!»
Кто-то пытался навести порядок, хриплым натужным голо-
сом отдавая команды, их перекрывал гул перебранки,
треск горящих факелов. Несмотря на всю опасность свое-
го положения, я не мог оторвать глаз от этой картины,
напоминавшей по колориту полотна Рембрандта, а по
буйному движению — батальные зарисовки Гро.

Внезапно все голоса перекрыл истошный вопль: «Вот
он, дьявол, хватайте его!» Рослый швейцарец, сидевший
на лошади, приподнялся в седле, чтобы наглядней пока-
зать своим товарищам, где противник. Залюбовавшись
этим закованным в латы живописным воякой, я не сразу
сообразил, что он указывает на меня. А ведь и в самом
деле вид у меня был устрашающий. Стоя в клубах весе-
лящего газа, частицы которого, пропитанные лунным све-
том, создавали подобие переливающегося белого шлейфа,
и, главное, с диковинной маской на лице, я должен был
показаться чудовищем из другого мира. И надо отдать
должное мужеству швейцарца: он, не колеблясь, пришпо-
рил коня, намереваясь въехать по лестнице на галерею,
чтобы атаковать дьявола.

Для спасения у меня оставалась одна стихия — воз-
дух. Молниеносно я скинул с себя кафтан, достал из ви-
севшей у пояса сумки аэропакет и начал приводить его
в рабочее состояние. Вы знаете, что в обычных условиях
для этого нужно две минуты. Во время тренировок я на-
учился собираться за полторы. На сей раз я был готов
через сорок секунд — реальная опасность включает та-
кие ресурсы организма, о каких мы знать не знаем.
И все же проклятый швейцарец едва не успел помешать
мне. Сопровождаемый разъяренной орущей толпой своих
коллег, он буквально взлетел на своем коне на галерею
и успел ухватить меня за ноги в момент, когда я,
взобравшись на баллюстраду, готов был воспарить над
Лувром.
Конечно, я попытался освободиться, дернувшись всем
телом, но он вцепился в меня мертвой хваткой, да и че-
ловек это был недюжинной силы. Самое скверное состоя-
ло в том, что я не мог пустить в ход руки, поскольку к
ним уже были пристегнуты прозрачные механические
крылья. А что, если взлететь с этим живым грузом, на
высоте он сам поневоле отвалится? Рассудок тотчас дал
знать, что мысль безумна: мощность аэропакета слишком
ничтожна, чтобы поднять двоих, она рассчитана макси-
мум на сто килограммов, а во мне одном восемьдесят.

К счастью, инстинкт следует впереди рассудка.
Я распахнул руки-крылья еще до того, как поддался па-
нике, и это меня спасло.	г <

— Вы поднялись вдвоем? — удивился Лефер.

— Нет, конечно, но я упустил из виду психологиче-
ский эффект. Вы не представляете, друзья, какой невооб-
разимый ужас появился на лице моего швейцарца, когда
он увидел над собой распахнутые серебристые, словно у
архангела, крылья. Он весь обмяк, хватка его ослабла,
руки бессильно опустились и повисли, как плети, а голо-
ва склонилась к луке седла. То ли обморок, то ли благо-
говейная молитва, подумал я, взмывая в небо.

Со смешанным чувством облегчения и торжества
смотрел я, как мои преследователи рухнули на колени,
воздымая руки и громкими кликами благодаря господа за
явленное им знамение. Впрочем, это было уже мимолет-
ное впечатление, потому что аппарат быстро набрал за-
данную высоту. Лувр уменьшился до размеров игрушеч-
ного домика, а фигурки людей — до едва различимых
букашек. Потом на темном фоне небосклона мелькнула
раздвоенная, словно катамаран, берущий старт к звездам,
громада Нотр-Дама. Сориентировавшись по собору,
я скорректировал курс и через несколько минут с идеаль-
ной точностью приземлился в кустах терновника у мо-
настырской стены, где меня ждал хронолет.

Ольсен с облегчением вздохнул, как человек, отчитав-
шийся за командировку.

— А теперь, друзья,— сказал он,— я удовлетворю
ваше любопытство и потешу слух.

Ольсен раскрыл лежавший на столе таинственный
ящик и извлек из него старинный инструмент.

/ Лютня, подаренная его величеством Генрихом IV,
королем Франции, путешественнику во Времени Ивару
Ольсену, профессору истории Вселенского Университе-
та.— Он ударил по струнам и запел. Все подхватили:

Когда же смерть-старуха
За ним пришла с клюкой,
Ее ударил в ухо
Он рыцарской рукой.

Но смерть, полна коварства,
Его подстерегла

И нанесла удар свой

Ему из-за угла...

— Эффектная концовка,— сказал Гринвуд.— Вы боль-
шой мастер рассказывать. Притом какое совпадение!
Можно подумать, Беранже догадывался, что люди из бу-
дущего своевременно предупредят веселого Анри, чтобы
он дал Равальяку в ухо. Все-таки имеем мы право узнать,
когда и каким образом старуха подстерегла его вели-
чество?

— Не понимаю вашего сарказма,— сказал Ольсен,
бледнея.

— Не обижайтесь, Ивар,— мягко вставил Кирога,—
но в самом деле неясно, чем все это кончилось.

— Вы же слышали мой ответ Генриху. Я действи-
тельно не знаю, потому что только что прибыл из
XVII века и не успел заглянуть в энциклопедию.

— Вы это всерьез? — спросил Лефер.

Малинин дернул его за рукав.

— Конечно, всерьез,— ответил он за Ольсена.—
Ивар прав, это мы должны сообщить ему, чем все дело
кончилось. Можете не тратить время на энциклопедию,
Ивар, Король Генрих IV был убит Равальяком 14 мая
1610 года.

Ольсен кивнул и стал вдруг усиленно растирать паль-
цам'й лоб. Малинин, встревоженный, подошел к нему.

— Что с вами?

— Пустяки, заболела голова.

— Ну-ка, дайте свою руку.— Он достал миниатюрный
карманный анализатор и приложил его к ладони Ольсе-
на.— Видите, пульс вялый, давление намного ниже ва-
шей нормы. Вам надо прилечь.

— Пожалуй,— согласился Ольсе.

— Ступайте, голубчик. После таких подвигов и само-
му Геркулесу понадобился бы отдых.
— Скорее меня утомил рассказ. Когда все пережи-
ваешь заново...— Он не договорил и, сделав прощальный
жест, вышел из холла.

4

— Что-нибудь серьезное, доктор? — спросил Лефер.

— Не думаю. Обычное нервное истощение. Было бы
мудрено, если б обошлось без этого. Помните, Кирога, кан
вы себя чувствовали, вернувшись из такого же путе-
шествия?

— Еще бы. Теперь, когда этот задира ушел, призна-
юсь, что ему досталось куда больше.— Кирога улыбнул-
ся.— Лично я предпочитаю иметь дело с игуанодонами.

Гринвуд щелкнул пальцами, требуя внимания.

— Завтра утром от нас ждут отчета,— сказал он офи-
циально.— Будем прерываться или обменяемся впечат-
лениями по свежим следам?

— Я бы не прочь пообедать,— заявил Лефер.

— Потерпите, ничего с вами не случится,— грубовато
возразил Гринвуд.

— Велите хоть принести бутерброды и пива.

Они молча ждали, пока расторопные роботы подкати-
ли к каждому поднос на колесиках, уставленный едой.

— Если говорить о технике...— начал Гринвуд.

— А тут и говорить нечего,— перебил его Лефер.—
Все сработало безупречно, как и на Земле.

— Можно подумать, что Ольсен побывал на другой
планете.

— Тьфу, к этому нелегко привыкнуть. Конечно, надо
было сказать, «как и здесь, в настоящем».

— Ну, это само собой разумеется,— заметил Ма-
линин.

— Что разумеется? — спросил Лефер.

— Что техника должна работать, и притом безупреч-
но. В конце концов, мы живем в XXV столетии.

— Так чего же вы еще хотите?

— Нам следует подумать, достаточно ли у хрононав-
та средств защиты. По рассказу Ольсена можно судить,
что из некоторых опасных ситуаций он выбрался чудом.

— Он не мцг не выбраться.	'

— Верно. Но если чудо субъективного происхожде-
ния, то это вовсе еще не свидетельствует, что оно лише-
но некоего объективного значения. Возьмите аэропакет.
Мощно привести его в стартовое состояние за сорок се-
"унд?
- Это исключено,— ответил Лефер.— Сам Ольсен,
кстати, несмотря на отличную реакцию, никогда не мог
на тренировках скинуть хоть пару секунд с полутора
минут.

— Вот видите, а понадобилось взлететь вдвое быстрее.

— Ну, знаете, не могу же я доводить конструкцию до
такого совершенства, чтобы она соперничала со скрыты-
ми ресурсами организма. Это говоря словами Ольсена.

— Зря спорите, Лефер,— вмешался Гринвуд.— Мали-
нин прав. Никто не требует, чтобы вы довели взлет точ-
но до сорока секунд, но подумайте, нельзя ли его уско-
рить.

— Ладно,— проворчал Лефер и, не удержавшие^, до-
бавил: — Самообман.

Гринвуд пропустил эту реплику мимо ушей, но тут
рассердился Кирога:

— До чего же вы упрямы, Лефер! Кому помешает,
если ваш замечательный аэропакет можно будет разо-
брать па полминуты быстрее? Ведь экстремальные усло-
вия возникают у кого угодно, хотя бы у тех же космо-
навтов. Вообразите, что работаете на них.

— Давайте не пререкаться,—призвал Малинин.

— Мне кажется, надо иметь в виду следующее,—
назидательно заметил Гринвуд.—Мы обязаны одинаково
позаботиться как о сохранении жизни путешественников
во Времени, так и о неприкосновенности исторической
среды. Это аксиома. И обе задачи имеют одно решение.
Чем лучше обеспечена безопасность хрононавта, тем
меньше у него необходимости пускать в дело всевозмож-
ные защитные средства, если и не разрушающие среду,
то оставляющие на ней чувствительные отметины. По-
следствия подобной беспечности могут сказаться не сра-
зу, но, накапливаясь мало-помалу, они способны в конце
концов вызвать обвал, своего рода историоспазм, по типу
экоспазма, угрожавшего человечеству в конце XX века.
Такая угроза тем более реальна, что искажения, вызван-
ные прямым вторжением в исторический процесс, будут
наслаиваться на искажения, причиненные косвенным
воздействием. Я имею в виду в первую очередь своеко-
рыстное толкование исторических фактов на потребу дня.
Но не только это. Далеко не безобидны и попытки запол-
нить белые пятна на карте прошлого посредством логи-
ческой дедукции. Поневоле основанные на абсолютиза-
ции неких общих принципов, они игнорируют случайное,
непредсказуемое начало, играющее столь важную роль в
развитии любых обществ. Теперь это доказано и мате-
риалами экспедиции на обитаемые планеты Беты Центав-
ра. В результате мы получаем суррогат истины и, что
еще хуже, привыкаем им пользоваться, забывая о его не-
полноценности.

«Эка его занесло»,— подумал Малинин.

— Что из этого следует? — спросил он.

— Да,— поддержал Лефер,— я тоже не соображу,
куда вы клоните.

— Мне казалось, что я говорю достаточно популярно.
Во всяком случае, моим студентам разъяснять это не при-
ходится.— Гринвуд встал и начал расхаживать по холлу,
продолжая ораторствовать: — Из сказанного вытекает,
что надо прежде всего очистить историю от домыслов...

— Боюсь, в ней мало что останется,— пробормотал
Кирога.

— И притом самое скучное,— отозвался Лефер.

— Очистить историю от домыслов, а не добавлять к
ним новые сказочки. Мы с вами обязаны принять все со-
общения Ольсена за рабочую гипотезу п критически оце-
нить каждый бит добытой им информации...

— Так бы сразу и сказали,— вставил Малинин.

— Критически оцепить каждый бит добытой им ин-
формации,— повторил Гринвуд, не позволяя отобрать у
себя трибуну.— При таком подходе мы сталкиваемся с
множеством очевидных несуразностей и просто темных
мест. К первым следует отнести, например, упоминание
Генрихом «книжонки некоего голландца». Нет сомнений,
что имеется в виду знаменитый трактат Гуго Гроция
«О праве войны и мира», увидевший свет в 1625 году,
то есть через пятнадцать лет после убийства Генриха.
Не стану говорить о других, менее бросающихся в глаза
неточностях — лучше оставить их до подробного историо-
графического анализа.

— Прошу вас, Гринвуд, перестаньте ходить, я больше
пе в состоянии ворочать за вами шеей! — взмолился
Лефер.

— Я не умею сидя с такой точностью формулировать
свою мысль,— хладнокровно отпарировал Гринвуд, про-
должая мерно вышагивать перед своей аудиторией.-г
Теперь о темных местах. Их неперечет. Почему Ольсен
вспомнил о камере только тогда, когда появилась коро-
левская процессия, разве средневековый Ларине сам по
себе не заслуживает запечатления на пленке? Еще более
странно другое: почему он показал нам только свою бе-
седу с королем? Кстати, во время короткой паузы, пока
вы занимались чаепитием, я спросил Ивара, куда поде-
валась кинохроника кортежа па улице де ла Ферропри.
Оп ответил невразумительно: пленка-де оказалась нека-
чественной. Где это слыхано!

— Да,— подхватил Кирога,— для меня тоже многое
осталось неясным. Ну, скажите на милость, откуда взя-
лась старинная лютня? Какая-то мистика, право.

— Действительно, непостижимо! — присоединился к
нему Лефер.

Малинин тоже было собрался поддакнуть, но, заметив
хитрую улыбку на губах Грппвуда, решил подождать.
И не ошибся.

— Эх,— сказал Гринвуд,— если б все загадки так
просто отгадывались! Эта прекрасная лютня XV века взя-
та из Луврского музея при поручительстве Глобального
Совета и под личную ответственность известпого профес-
сора Гринвуда.

— Так это ваша проделка?! — воскликнул Лефер.

— Что значит проделка,— обиделся Гринвуд,— разве
неясно, что такая неповторимая деталь может сыграть
решающую роль в воссоздании реальной исторической
атмосферы!

— Так-то так, по ведь ее придется возвращать.

— Ну и что? — спросил Гринвуд, с недоумением гля-
дя на Малинина.

— Это может серьезно травмировать Ольсена.

— Чепуха, он ведь не кисейная барышня, посмеется
вместе с нами и забудет.

— К слову,— сказал Кирога,— когда вы думаете рас-
крыть ему глаза?

— Не раньше, чем через месяц,— ответил Малинин,—
Надо дать время, чтобы впечатления ослабли, потускнели,
тогда с ними легче расставаться. Помните, Кирога, ког-
да мы рассказали вам самому?

— Через неделю.

— Вот именно. И поторопились. Вы никак не хотели
поверить. Легко понять: чуть ли не гладили руками своих
возлюбленных рептилий, и вдруг у вас их отбирают. Об-
ретенное сокровище на глазах превращается в иллюзию,
в дым — есть от чего расстроиться.

— Ну, хорошо,— вернул их к делу Гринвуд,— с лют-
ней все ясно, но как вы объясните самую вопиющую не-
суразность в рассказе Ольсена?

— Хрононавта из XXX века?
Гринвуд кивнул.

— Теоретически,— начал Лефер,— это вполне допу-
стимое предположение...

— Ах, оставьте, вы прекрасно знаете, что сейчас речь
пе об этом. Обратите внимание, довольно правдоподобное
в других отношениях поведение Ольсена становится за-
путанным и противоречивым, как только дело касается
покушения. Сначала он признается Генриху, что хотел
предостеречь его, потом заявляет ему, что всякое вмеша-
тельство в исторический процесс путешественникам во
Времени строго заказано. Каков в этом смысл? Если уж
он солгал раз, чтобы войти в доверие к своему, скажем
так, объекту, то зачем было через несколько минут от-
кровенничать? За всем этим определенно что-то кроется.

— Может быть, вы преувеличиваете? — сказал Ки-
рога.— В конце концов, подобные эксперименты пе обхо-
дятся без темных мест, как вы изволили выразиться.
Вспомните, сколько их было в моем рассказе.

— Нет, Гринвуд прав, в этих странностях есть своя
логика, и мне кажется, я ее угадываю.

— Выкладывайте же! — потребовал нетерпеливый
Лефер.

— Видите ли, друзья, как врач, я лучше вас знаю
Ольсена, его человеческие качества. Этот человек органи-
чески не способен ни на предательство, ни на равноду-
шие. Возьмите во внимание и другую его черту: молние-
носную, я бы сказал, уникальную реакцию, причем но
только физическую. Раз уж об этом зашла речь, не со-
глашусь с вами, Лефер, убежден, что Ольсен в чрезвы-
чайной обстановке действительно способен привести в
действие ваш аэропакет за 40 секунд... Да, так пе только
физическую, но также интеллектуальную реакцию.

— Не понимаю,—начал Гринвуд,—какое это имеет
отношение...

— Самое прямое,— прервал его Малинин.— Помните,
Ольсен сказал, что едва удержался пе крикнуть: «Бере-
гись, Наварра!»?

— Конечно.

— Что вы ему на это сказали?

— Если не дословно, нечто вроде того, что за это ему
грозило бы навсегда распроститься с путешествиями во
Времени.

— А что сказал затем Ольсен?

- — Что страх перед инструкцией помог ему вовремя
остановиться,— подсказал Лефер.
— Так вот, он слукавил.

— То есть?

— Ольсен действительно крикнул: «Берегись, Навар-
ра!» Отсюда и все странности в его дальнейшем повест-
вовании. Он все время пытается как-то примирить две ис-
ключающие друг друга версии. Одна из них продиктова-
на инстинктивным стремлением скрыть факт нарушения
инструкции. Л другая — логикой его беседы с Генрихом,
которую Ольсен воспринимает как вполне реальную.
В этом все дело. Усматривая нелепости в его рассказе, мы
просто забываем, что оп строится на другой исходной
предпосылке.

Гринвуд хлопнул себя по лбу.

— Ай да Ивар, ай да обманщик! — сказал Лефер.—
Теперь я понял, почему вы дернули меня за рукав.

Кирога недоверчиво покачал головой.

— А этот наш потомок?

— Он его выдумал,— объяснил Лефер.

— Но ведь о человеке из XXX столетия сообщил сам
Генрих,— не унимался Кирога.

Трое из остальных выразительно на него посмотрели.

— Ах,— прозрел Кирога. И сам себе пояснил.—
Решив таким способом обеспечить себе алиби, Ольсен
внушил фантому Генриха мысль о другом пришельце,
а король просто вернул ее нашему приятелю. Порази-
тельно!

— Ваша гипотеза,— обратился Гринвуд к Малини-
ну,— объясняет и загадку с исчезнувшей пленкой. Оль-
сен ее припрятал, если уже не уничтожил.

— Не уверен, возможно, она и в самом деле оказа-
лась испорченной.

— Не покрывайте его,— заявил Гринвуд желчно.

Малинин с досадой махнул рукой. На душе у пего
было муторно.

Гринвуд положил руку ему па плечо:

— Не огорчайтесь, док. Кто знает, может быть, даже
такой законник, как я, пе удержался бы крикнуть: «Бе-
регись, Наварра!»

5

Из донесения Глобальному Совету

«В соответствии с поручением экспертная группа про-
вела анализ данных хронологического эксперимента
«Генрих IV» и докладывает о его результатах.
1.	ЦЕЛЬ

Перед участниками эксперимента ставилась цель . от-
ветить на два вопроса.

Первый: возможно ли получение полезной историче-
ской информации посредством гено-гипнотического путе-
шествия во Времени?

Второй: какова вероятность стерильного (то есть ис-
ключающего возникновение новых причинно-следствен-
ных связей) контакта с предками? С ответом на этот
вопрос связывалось принятие окончательного решения по
проекту «Хронолет» *.

Кроме того, имелось в виду довести до оптимальных
стандартов техническую экипировку путешественника во
Времени и отработать использование защитных устройств,
приборов записи и хранения информации.

2,	ХРОНОНАВТ

После длительных и тщательных испытаний выбор
был остановлен на Иваре Ольсене.

Краткие биографические сведения: родился в
2416 году. По материнской линии является прямым по-
томком фаворита Генриха IV, его alter ego Рони, из-
вестного под именем герцога Сюлли. По отцовской ли-
нии — норвежского происхождения. В 2438 году окончил
исторический факультет Сорбонны и параллельно уни-
версальные технические курсы. Трудовую деятельность
начал учителем средней школы в Гренландии. В 2442—
2446 годах — младший научный сотрудник Московского
института средних веков. В 2446—2450 годах участвовал
в комплексной этно-археологической экспедиции на Мар-

* Проект «Хронолет» предполагает создание машины времени
регулярного (челночного) типа, основанной на идее Г. Дж. Уэлл-
са и способной служить средством перемещения как в будущее,
так и в прошлое. Разработан в НИИ хитроумных проблем при
Вселенском Университете. Теоретическая модель учитывает пяти-
вековой опыт хронолетостроения, начиная с первых установок,
появившихся в XX веке. Передача проекта в стадию техническо-
го конструирования задержана. При обсуждении этого вопроса на
заседании Глобального Совета 15 января 2420 года специалисты
пе смогли прийти к единому мнению относительно физической
осуществимости путешествий в прошлое; путешествия в будущее
были единогласно признаны возможными благодаря эффекту Эйн-
штейна и средствам долговременного замораживания (проект
«Когда спящий проснется»). Принимая в расчет стоимость «Хро-
полета», было сочтено целесообразным отложить окончательное
решение до получения достоверных данных. Одновременно Совет
дал указание форсировать экспериментальную проверку других
методов исследования прошлого, рекомендовав обратить особое
внимание на гепо-гипнотическую технологию.
се. В 2050—2053 годах — профессор Вселенского Уни-
верситета. В 2053 году зачислен в отряд хрононавтов.

И. Ольсен — автор монографий «Генрих IV и его эпо-
ха», «Французский абсолютизм», ряда других научных
работ.

В браке состоял дважды. В настоящее время холост.
Бездетен.

Всесторонне развит. Коэффициенты физических и
интеллектуальных способностей приближаются к абсо-
лютным.

Здоров, энергичен, спортивен. Технические навыки
1-го разряда. Управляет всеми транспортными средства-
ми, прошел элементарный курс космонавигации, знаком
с телепатическими системами.

Обладает отличными профессиональными знаниями и
широким культурным кругозором. Увлечения: живопись,
поэзия, футбол.

Добр и отзывчив. Упорен в достижении цели, гибок
до ловкости. Честолюбие, граничащее с тщеславием.
Обходителен, общителен, обаятелен. Щедр до расточи-
тельности. Склонен к юмору. Иногда бывает упрям и за-
дирист. Обидчив и отходчив.

3.	ПРЕДШЕСТВЕННИК

Эксперименту «Генрих IV» предшествовал экспери-
мент «Мезозойская эра», осуществленный тремя годами
ранее с участием известного зоолога Акиро Кироги.

Опыт, приобретенный первопроходцем Хропоса, су-
щественно облегчил подготовку путешествия Ольсена.
Вместе с тем в некоторых отношениях ему также приш-
лось выполнять миссию пионера. Принципиальное разли-
чие двух экспериментов заключается в том, что первый
был просто гипнотическим, а второй — гено-гипнотиче-
ским. В случае с Кирогой расчет строился па искусствен-
ной стимуляции воображения, в фундамент которого по-
ложена сумма накопленных человечеством специальных
знаний. Иначе говоря, здесь была сделана попытка при-
вести в действие мощные резервы мозга, имеющиеся у
каждого человека как представителя вида.

В случае же с Ольсеном надежды возлагались пре-
имущественно на возбуждение родовой памяти, связанной
с происхождением хрононавта.

Кирога был погружен в гипнотическое состояние й
«доставлен» приблизительно на «участок» 68-го миллиона
лет до нашей эры. Он привез оттуда любопытные наблю-
дения, зарисовки флоры и фауны, в том числе некоторых
рептилий из семейства динозавров, находившихся в ту
пору на стадии вымирания.

Следует подчеркнуть, что техническое обеспечение
путешествия Кироги значительно уступало эксперименту
с участием Ольсена. Самым важным новшеством явилась
кинокамера, способная записывать па цветную пленку со
слуховым сопровождением образы, возникающие в созна-
нии хрононавта.

4.	ПОДГОТОВКА

На подготовительной стадии предстояло решить
сложную задачу интенсивного погружения хрононавта в
историческую среду. При этом необходимо было добиться
такого положения, чтобы Ольсен почувствовал себя совре-
менником Генриха, пе теряя духовной связи со своей
эпохой.

К сожалению, принципиальная возможность подобного
раздвоения сознания опытом Кироги не доказывалась.
Последний побывал мысленно в том периоде, когда разу-
ма не было в помине, едва начинал формироваться живот-
ный мир, из которого в результате длительной эволюции
предстояло выделиться первобытному человеку. В этом
смысле Кирогу можно уподобить обычному туристу, во-
лей случая заброшенному в неведомую страну и торопя-
щемуся узнать о ней как можно больше, чтобы потом по-
делиться со своими соотечественниками.

Совсем другое дело Ольсен. Ему предстоял своеобраз-
ный контакт с вполне сложившейся цивилизацией, кото-
рая, несмотря на примитивную техническую базу и от-
сталый социальный строй, располагала уже достаточно
развитой материальной и особенно духовной культурой
и в качестве самостоятельной системы ценностей облада-
ла немалым притягательным воздействием *. Опасность
раствориться в ней была тем более реальна, что Ольсен
сознательно и целеустремленно шел на сближение, стре-
мился в предельно возможной степени воспринять ее как
свою собственную. Без этого нельзя было рассчитывать
па успех эксперимента. И точно так же он был бы обре-

* Отношение человека нового времени с человеком старого
времени вообще можно выразить формулой: неизмеримое превос*
хидство б знаниях и могуществе, никакого преимущества в том,
что принято называть мудростью и красотой. Никакой гений па-
шей просвещенной эпохи пе может быть поставлен выше, скажем,
Платона и Фидия. То, что сотворено ими и им подобными,- это
абсолютные достижения человеческого духа. Их можно допол-
нить, обогатить, развить, но не превзойти.
чен на неудачу, если б Ольсен забыл, откуда он родом,
утратил позицию объективного наблюдателя.

С учетом всех этих соображений отбирались опти-
мальные методы погружения в среду. Было решено отка-
заться от полной многомесячной изоляции, какой в свое
время подвергался Кирога. Ольсена держали в курсе ос-
новных событий общественной и культурной жизни.
В остальном, однако, его время целиком было занято
изучением исторического материала — главным образом
документального и частично художественного. Особое
внимание уделялось накоплению сведений обо всем, что
мог и должен был знать французский дворянин той эпо-
хи — от своего генеалогического древа до вечерней мо-
литвы. При этом ставилась задача в меру возможностей
повторить модель личности предка Ольсена герцога
Сюлли.

За важное условие успеха эксперимента принималась
имитация реальности путешествия во Времени. Ольсену,
как до него Кироге, дали понять, что хрополет проходит
испытания и до их окончания решено сохранять секрет-
ность, чтобы не травмировать широкую общественность.
Он был ознакомлен с ложной конструкцией, достаточно
причудливой, чтобы при сравнительно высоком уровне
его технической компетентности не вызвать подозрений,
обучен пользоваться приборами па специально созданном
для этой цели щитке управления.

Кроме того, Ольсен прошел полный курс тренировок
со средствами зашиты и другими элементами снаряжения
хрононавта (за редкими исключениями — заимствованы
из экипировки космонавтов). Особое место заняли заня-
тия с кинокамерой — единственным аппаратом из всего
снаряжения, который должен был быть использован в
путешествии. Ольсен практиковался с пей, как камерой
обычного типа. Между тем она рассчитана на улавлива-
ние биотоков мозга, находящегося в гипнотическом со-
стоянии, и их преобразование в зрительные образы. Для
вящей убедительности в пуговицу кафтана хрононавта
была вмонтирована другая камера, которая дублировала
работу первой.

5.	ПУТЕШЕСТВИЕ

Решающим этапом эксперимента явилось приведение
Ольсена в гипнотическое состояние и направленное воз-
действие на его мозг с целью активизации воображения
и наследственной памяти. Это быдо достигнуто при помо-
щи аппарата «Морфохрон-2». По сравнению с первой мо-
делью, использованной при «запуске» в прошлое Кироги,
вторая существенно усовершенствована. В нее, в частно-
сти, введен дополнительный блок, позволяющий стиму-
лировать в комплексе все факторы, участвующие в хра-
нении памяти *.

После того как хрононавт впал в состояние гипноза,
в его сознание были введены кадры старта хронолета,
записанные ранее во время тренировок. Вслед за этим
передавалась программа, составленная из видовых сцен
Парижа XVII века в районе намеченного «приземления».
Эти образы, воспринимавшиеся Ольсеном как реаль-
ность, призваны были помочь ему на первых стадиях
эксперимента, так сказать, навести его на след. В даль-
нейшем всякое внешнее воздействие было прекращено,
путешествие продолжалось под влияним стимулирован-
ного воображения и разбуженной «памяти предков».

С физиологической стороны эксперимент проходил
нормально, никаких нарушений функций организма не
наблюдалось. Единственное исключение составляет свое-
образное «заклинивание» на фразе «Благодарю вас, ваше
величество»; его можно объяснить тем, что в этот момент
подсознание Ольсена было парализовано сильным чувст-
вом страха перед непредвиденными последствиями его
действий в ходе путешествия.

Ольсен вполне здоров, но нервные перегрузки приве-
ли к переутомлению, и он нуждается в отдыхе.

6.	РЕЗУЛЬТАТЫ И ВЫВОДЫ

Описание путешествия прилагается. Оно состоит из
двух частей: а) беседы с Генрихом IV, записанной на
кинопленку; б) краткого рассказа хрононавта о событиях,
предшествовавших беседе и последовавших за ней. Со-
гласно его заявлению эти эпизоды не удалось запечатлеть

* Как известно, в прошлом существовала гипотеза, что носи-
телем памяти служит один из химико-биологических элементов
мозга. Теперь доказано, что свою роль в этом важном процессе
играют как кислоты (рибонуклеиновая и дезоксирибонуклеино-
вая), так и белки и липиды. Каждый элемент выполняет при этом
строго определенную функцию (контроль за отбором информа-
ции, подлежащей сохранению, ее сортировка, периодическая
очистка кладовых цамяти, поиск и выдача необходимых сведений
и т. д.). Воздействие «Морфохрона-2» рассчитано па то, чтобы из-
влечь на поверхность наиболее глубинные сведения, как бы уло-
женные на дно архива. Погребенный под многими слоями теку-
щей информации, этот пласт (условно назван «памятью предков»)
уже не в состоянии раскрыться сам, без искусственной стимуляции
извне.
на пленку из-за ее плохого качества. Вопрос нуждается
в дополнительном изучении.

Оценивая итоги эксперимента, можно считать его
удавшимся лишь частично. Ольсен, пользуясь привыч-
ным языком, привез дополнительную информацию к пси-
хологическому портрету одного из видных исторических
персонажей. Дело специалистов определить меру ее по-
лезности.

Вместе с тем, просматривая кинозапись беседы Оль-
сена с Генрихом IV, нетрудно заметить, что хрононавт
не стремился извлечь из ситуации максимум сведений,
которые позволили бы обновить наши представления об
исследуемой эпохе. В манере его действий преобладает
авантюрный элемент, он ведет себя приблизительно так
же, как «янки при дворе короля Артура». Ольсен всту-
пает в полемику с Генрихом, растолковывая ему преиму-
щества нашего общества,— это делает честь его граждан-
ским чувствам, но не продвигает нас в познании пред-
мета. Он с удовольствием ввязывается в драку с гвар-
дейцами, стремясь доказать превосходство современного
человека.

Весьма вероятно, здесь сказались просчеты в подго-
товке хрононавта, недостаточная мера его погружения в
среду. Но нельзя исключать и того, что мы столкнулись
с невидимым порогом объективизации: личность неспо-
собна раздвоиться настолько, чтобы вторая, искусствен-
ная ее ипостась уравнялась с первой, естественной. Так
ли это — могут показать лишь повторные опыты. Следую-
щие этапы поиска должны быть, очевидно, связаны с
групповым анализом прошлого, при котором один из пу-
тешественников во Времени полностью погружался бы в
среду, беря на себя роль исторического персонажа,
а другой вел с ним диалог от имени будущего.

Таким образом, мы не можем пока дать твердого от-
вета на первый вопрос, но итоги эксперимента позволяют
считать гепо-гипнотизм перспективным направлением ис-
следования прошлого.

Теперь о втором вопросе.

Анализ доставленного Ольсеном текста выявляет
серьезную передержку. Мы имеем в виду заявление
Генриха, будто некий посланец XXX столетия предосте-
рег его о покушении Равальяка. Само собой разумеется,
что это плод фантазии хрононавта. И не может быть ни-
каких сомнений, что выдумка понадобилась ему, чтобы
отвести подозрения от самого себя. Иначе говоря, пере-
живая в сознании эпизод убийства, он пытался ему по-
мешать.

Представляется, что этот факт должен быть со всей
серьезностью принят во внимание при решении вопроса о
реализации проекта «Хронолет». (Мы говорим о психо-
логической стороне дела, не затрагивая других аспек-
тов — технической осуществимости, издержек и т. д.)
Он свидетельствует, что современный человек по самой
своей натуре, образу мышления и нравственному укладу
не в состоянии удержаться от вмешательства в историче-
ский процесс, невзирая на опасность вызвать лавинооб-
разные изменения, угрожающие его собственной жизни
и благополучию.

Конечно, на это можно возразить, что нельзя судить
по одному человеку обо всем человечестве. Это справед-
ливо. Вероятно, можно найти людей, и немало, которые
не дрогнут в экстремальных обстоятельствах, сумеют воз-
держаться от вмешательства, когда на их глазах будут
сжигать Орлеанскую Деву или Джордано Бруно, четвер-
товать Сервета, отсекать голову Пугачеву и Робеспьеру.
Но мы сомневаемся, что люди этого сорта достойны пред-
ставлять будущее в прошлом.

Таким образом, экспертиза дает отрицательный ответ
на второй вопрос. Если даже создание машины времени
для исследования прошлого принципиально осуществимо,
это направление следует навсегда закрыть, как закрыты
ныне любые опыты, угрожающие физическому, психиче-
скому и моральному здоровью личности.

Гринвуд

Лефер

Кирога

Малинин
20 июня 2056 года

* * *

Малинин и Ольсен лениво перекидывались словами,
сидя в шезлонгах на пляже. Отдыхающих в этот час
почти не было. Солнце грело милосердно, море едва ше-
велилось.

— Немного пришли в себя, Ивар? — спросил Ма-
линин.

- Угу.

—• Честно говоря, вы перенесли это спокойней, чем я
ожидал.
— Подсознательно я до конца сомневался в реаль-
ности путешествия. Подумайте сами, если б вы действи-
тельно прокатились в гости, скажем, к Петру Первому,
разве такая прогулка не показалась бы потом сном?

— Похоже, так.

— А вообще я считаю, что нельзя строить экспери-
мент на самообмане.

— Это было ясно уже после опыта Кироги. Я гово-
рил тогда Гринвуду. Но вы же его знаете, упрям как
осел.

— Честно говоря, до сих пор не могу ему простить
дурацкую затею с лютней.

Они помолчали.

— Кстати, о лютне,— сказал Малинин.— Во всей
этой истории для меня остался неясным один вопрос:
где вы научились играть на ней? Насколько я знаю,
и слухом-то вы никогда не отличались.

Ольсен задумался, перебирая руками теплый песок.

— Где я научился играть на лютне?— переспросил
он.— Если бы я знал...
ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО

История подделывается»
когда опа делается.

О. Бальзак

У же на подступах к Дому конгрессов Воро-
нихин почувствовал, что предстоящая конфе-
ренция обернется сенсацией. Все свободное
пространство вокруг монументального проз-
рачного здания было забито воздушными эки-
пажами, ожидавшими своей очереди призем-
литься у парадного подъезда. Выстроившись з
нескончаемую извилистую линию, крохотные
одноместные и двухместные аэромобили с их
ярко раскрашенными крылышками напомина-
ли нанизанных на нитку нарядных бабочек.
К широко распахнутым дверям то и дело
подкатывали пролетки, запряженные лошадь-
ми. Среди них изредка мелькали и давно вы-
шедшие из моды коляски с водородным двига-
телем. Достаточно элегантные сами по себе,
они выглядели мастодонтами на привычном
для глаза современном фоне. Воронихин при-
знался, что жалеет эти обреченные на утиль
металлические существа. Ностальгия. С ними
связаны его молодые годы.

Дав указание автопилоту занять место на
стоянке, он прошел в заполненный толпой вес-
тибюль и стал пробираться к эскалатору, оста-
навливаясь, чтобы ответить на приветствие
или самому окликнуть кого-нибудь из своих
коллег. Многие здесь были ему хорошо зна-
комы. Воронихин помнил всех, с кем пришлось
встречаться за четверть века работы в журна-
листике, и у него мелькнула мысль, что пи-
когда еще пе собиралось вместе такого соцветия умов.
Общество историков, от имени которого рассылались
приглашения, явно собиралось апеллировать ко всем
наукам и искусствам. Любопытно, что они там придумали.

У самого входа в ложу прессы Воронихина задержал
юркий репортер из Вселенской телесвязи.

— Вот кто наверняка знает, из-за чего сыр-бор,—
сказал он льстиво.

— Ничуть не бывало,— сухо ответил Воронихин,

— Тогда, по крайней мере, догадываетесь. Небось
наши историки раскопали какую-нибудь очередную древ-
ность. Недавно у них был большой переполох, говорят,
нашлось подлинное письмо Аристотеля Александру Ма-
кедонскому.

Звонок, приглашавший в зал, помог Воронихину из-
бавиться от назойливого разносчика новостей. Удобно
устроившись на воздушной подушке кресла, он стал по
своей привычке разглядывать аудиторию и пропустил
мимо ушей ритуальные приветствия, с которыми обра-
тился к собравшимся президент исторического общества.
Воронихин чрезвычайно гордился своим умением вклю-
чать внимание в нужный момент и уверял друзей, что
рно помогло ему сэкономить добрый десяток лет жизни,
употребить их на более продуктивные дела.

«Многоуважаемые... мы рады... маститые мужи па-
уки... по достоинству оценить... исключительной важно-
сти... мощный талант... предоставить слово...»— предсе-
датель жестом пригласил на трибуну сидевшего рядом о
ним импозантного брюнета, смахивавшего па тренера
хоккейной команды. Эркотти? Воронихин никогда по
слышал этого имени. Что ж, не первый случай, когда
безвестный лаборант вмиг возносится на академический
Олимп. Было бы за что.

— Что такое история? — вопросил оратор и посла
долгой паузы, как бы давая присутствующим возмож-
ность собраться с мыслями, ответил: — Это прежде всего
цепь событий. Можно до бесконечности спорить, заложе-
на в них некая идея или нет, насколько они случайны
либо предопределены законами человеческого бытия,
провидением, сказали бы наши предки, но сколь глубоко
ни сумеем мы постигнуть сущность исторического дейст-
ва, это не поможет восстановить его навсегда утраченные
фрагменты. Приблизительно то же самое, как если б
наши коллеги-физики вынуждены были объяснять строе-
ние атома без изрядного количества невесть куда запро*
павших микрочастиц. Бедные историки, как часто прихо-
дится им гадать и домысливать! Если бы мы знали, су-
ществовала ли Атлантида, был ли построен мост Цезаря
через Рейн, жил ли Иисус Христос, кто и как возвел
храм в Баальбеке, зачем водрузили каменных исполинов
на острове Пасха, куда девались сокровища Монтесумы и
Янтарная комната Екатерининского дворца, что случи-
лось с Кергелленом и Ливингстоном?

Легкий вздох пронесся по залу: если бы мы только
знали!

-- А ведь я назвал здесь лишь миллионную толику
того, чего мы не знаем об известных нам в принципе
фактах. Сколько же сокрыто от нас таких, о которых мы
вообще не ведаем!

Мне могут возразить, что все это в прошлом. Уже
с давних времен технический гений человека позволил
ему не только описывать свои деяния в назидание потом-
кам, но и с предельной точностью запечатлевать их в
образах и звуках с помощью фотографии, кинопленки и
магнитофонной записи. Все это так. Однако и сегодня
мы продолжаем терять драгоценные узелки исторической
ткани. Перелистайте специальные журналы, на их
страницах идут споры отнюдь не об одних ветхозаветных
делах, но также о событиях всего лишь полувековой дав-
ности, а то и вчерашнего дня. Разумеется, я имею з
виду не концептуальную полемику, вызванную неодно-
значным толкованием фактов, а спор относительно самих
фактов, их достоверности. Вот что печально!

В чем же дело, почему, несмотря на колоссальный
прогресс технических средств, историк до сих пор осна-
щен для выполнения своей миссии немногим лучше Ге-
родота и Тацита? Да потому, что за редкими исключения-
ми мы не знаем, что именно заслуживает внимания,
а когда спохватываемся — бывает поздно. Больше того,
даже в тех случаях, когда удается зафиксировать внеш-
нюю канву событий, от нас часто остается укрытым их
глубинное содержание. Так случилось с убийством пре-
зидента США Джона Кеннеди. Миллионы телезрителей
видели па своих экранах эту трагическую сцену, но до
сей поры не названы организаторы заговора, ухитрив-
шиеся устранить одного за другим всех прямых и
косвенных свидетелей. Выдвинутая в многочисленных
исследованиях весьма правдоподобная версия остается,
увы, без документальных доказательств.

Словом, пе существует практически никакой возмож-
пости заранее установить, какие из бесконечного
множества совершающихся событий следует взять ьа
учет. Слишком многопланов и непредсказуем историче-
ский процесс. Браться за решение такой задачи столь
же бессмысленно, как искать некую исключительную по
своим свойствам песчинку в морском песке. Это тем бо-
лее так, что явления эпохального масштаба порой про-
израстают из ничтожных на первый взгляд причин. Кто
бы отважился предположить, что шальная идея забето-
нировать проволочную лестницу, пришедшая в голову
садовнику Монье, приведет к революции в строительном
деле? Что картофель, завезенный испанскими конкиста-
дорами из Америки, чтобы потешить своего короля,
станет в Европе едва ли не основной продовольственной
культурой и спасет от голодной смерти миллионы людей?
Я беру примеры из истории науки и культуры, посколь-
ку они ближе преобладающим здесь представителям на-
учно-технической мысли.

Эркотти многозначительно откашлялся.

— Теперь,— продолжал он,— я перехожу к сути
своего сообщения. Как часто бывает, проблему, кото-
рая кажется головоломной, оказывается возможным
решить самым немудреным способом. Вот он: раз нель-
зя угадать нужные факты, значит, надо фиксировать всю
их совокупность.

В зале зашумели, задвигались, послышался смех,
часть аудитории зааплодировала.

— Вы это всерьез? — раздался выкрик.

— Надеюсь,— возразил с достоинством президент,—
никто пе допускает, что Общество историков могло со-
брать столь почтенный научный синклит ради розыгры-
ша? — Он кивнул оратору.— Продолжайте, Эркотти.

— Я могу понять чувства наших уважаемых кол-
лег,— сказал тот с улыбкой.— Идея действительно ка-
жется поначалу безрассудной. По при нынешнем уровне
развития средств информации и связи она вполне может
быть реализована. Представьте подвешенную в призем-
ном космосе цепь спутников, постоянно впитывающих в
себя информацию обо всем, что происходит в обществе,
и передающих ее в мощный аналитический центр, где
она сортируется, оценивается и укладывается в бездон-
ные блоки памяти. Спутники оборудованы устройствами,
которые обладают абсолютной проникающей способ-
ностью, то есть могут, образно говоря, видеть и слышать
все, что происходит за любым укрытием в любой точке
поверхности планеты и в любой час дня и ночи. G по-
мощью созданных недавно психоулавливателей, о кото-
рых присутствующие хорошо осведомлены, будут извест-
ны и мотивы, побудившие к тем или иным поступкам.
Коротко говоря, в нашем распоряжении окажется сумма
информации, позволяющая с полным знанивхМ дела су-
дить обо всех деталях исторического процесса.

В зале опять поднялся шум, и президент был вынуж-
ден прибегнуть к мелодичному медному колокольчику.
Сделав успокаивающий жест рукой и дождавшись тиши-
ны, он сказал:

— Прошу дорогих коллег не волноваться, все полу-
чат шанс разрешить свое недоумение. Профессор Эркот-
ти ответит теперь на вопросы.— Он нажал кнопку на
пульте, где уже нетерпеливо помигивало несколько лам-
почек.— Включаю микрофон кресла 170. Называйте се-
бя, пожалуйста.

В нервом ряду поднялся высокий худой человек с
ярко-рыжей шевелюрой.

— Миних из центра физико-этических исследова-
ний,— представился он собранию.— Правильно ли я
понял, доктор Эркотти, что вы намерены с помощью
своего аппарата проникать в мысли людей?

— Да,— прозвучал ответ,— Повторяю, речь идет об
использовании изобретенных уже с десяток лет назад
психоулавливателей.

— Разве вам не известно, что подобная практика
категорически запрещена постановлением Глобального
общественного совета.

— Разумеется, мы об этом знаем. Напомню, однако,
профессор Миних, что упомянутое постановление допус-
кает ряд исключений.

— Правильно, но такие исключения связываются в
экстренными ситуациями. Кроме того, в каждом конк-
ретном случае должно быть получено согласие обследуе-
мого лица или его ближайших родственников, если речь
идет о человеке, не способном самостоятельно принимать
решения. Наконец, порядок требует заключения специ-
ально на то назначенной авторитетной комиссии.

— Все это нам прекрасно известно,— сказал нетер-
пеливо Эркотти,— и мы рассчитываем уложиться в рам-
ки официальных предписаний. На худой конец обратим-
ся с просьбой рассмотреть нашу заявку как особый слу-
чай применения психоулавливателя в научных целях.
Кстати, соответствующий пункт в правилах имеется.
— Однако ваши замыслы смахивают на попытку
установить контроль над мыслями, пусть косвенным
путем.

— Ни в коем случае, профессор Миних. Примите во
внимание, что вся собираемая информация составит
предмет строгой секретности. Доступ к ней будет открыт
исследователям спустя годы или даже десятилетия после
того, как действующие лица драмы, именуемой история,
найдут вечное успокоение.

— Этика обязывает заботиться о честном имени лю-
дей и постмортум,— упрямо заявил Миних.

— Согласен, с одной только важной поправкой: если
они сами заботились о своем честном имени при жизни.

— У меня нет больше вопросов,— сказал Миних.—
Но предупреждаю, проблема должна быть всесторонне
изучена с точки зрения возможного морально-психологи-
ческого ущерба. Наш центр оставляет за собой право...

— Естественно,— перебил его президент,— ведь цель
нынешней встречи в том и состоит, чтобы вынести идею
на суд общественности. А теперь я передаю трибуну
креслу 96.

— Меня, как историка, беспокоят больше искажения,
которые угрожают вызвать вмешательство в историче-
ский процесс,— прозвучал визгливый голос. Воронихин
не мог видеть его обладателя, находившегося в самом
дальнем уголке огромного зала. Он пожалел, что недав-
но в общественных зданиях, уступая настояниям застен-
чивых, демонтировали экраны, на которых все могли
лицезреть ораторов.

— Да,— спохватился обладатель кресла 96,— я за-
был назвать себя. Профессор Фернандес из Лиги медие-
вистов. Так вот, я спрашиваю, что случится, если люди
будут знать, что все их мысли и поступки открыты по-
стороннему взору и неизбежно станут достоянием широ-
кой публики, пусть даже после земного существования?
Предположим, Эркотти, ваш аппарат был пущен в ход
где-нибудь в XVIII веке. Зная, что его косвенное уча-
стие в заговоре против своего отца будет неминуемо об-
наружено, русский царевич Александр мог отказаться от
поощрения убийц. Последние, лишившись высочайшего
покровительства и страшась возмездия, не стали бы
рисковать. Император Павел прожил бы в таком слу-
чае еще с десяток-другой лет, союз России с Францией
пе был расторгнут, марш наполеоновской «великой ар-
мии» на Россию не состоялся, Лев Толстой не написал
своего знаменитого романа «Война и мир», русские ка-
заки начали теснить англичан в Индии, освободитель-
ное движение в этой стране началось на век раньше и
так далее. Мы вступаем здесь в сферу фантазии, но не-
трудно вообразить, какими неисчислимыми последствия-
ми могла бы обернуться ваша затея с этим, как его име-
новать, Всевидящим Оком, что ли.

— Мне трудно возразить профессору Фернандесу
по существу,— сказал Эркотти.— Замечу, однако, что
если наш универсальный исторический фиксатор, или
УИФ — так прозаически мы назвали свою систему, ко-
торую мой оппонент образно окрестил Всевидящим
Оком,—и вызовет какие-то изменения в истории, то в
лучшую сторону.

— Не имеет значения, в какую сторону! — сердито
вскричал Фернандес.— Я считаю в принципе недопу-
стимым всякое вмешательство в историю. Слышите, вся-
кое! Кроме того,— добавил он, успокаиваясь,— еще
надо доказать, что гласность будет влиять только в по-
ложительном направлении. Не будет ли она, напротив,
содействовать размножению геростратов, гарантируя им
место в исторической летописи?

— Благодарю вас, профессор Фернандес,— вмешал-
ся президент.— Хочу только обратить ваше внимание,
что речь идет о возможном воздействии не на прошлое,
а на будущее, от чего, кажется, никто не собирается от-
казываться. Вся слава и все грехи былых времен оста-
нутся в неприкосновенности, никто их у вас не отнимет.
Слово креслу 34.

С места встал широкоплечий могучий старик с окла-
дистой седой бородой.

— Унылые рефлексии! — воскликнул он громовым
голосом.— Я представляю здесь Ассоциацию космической
техники, и мне, право, тошно было слушать предыдуще-
го оратора. То, о чем сообщил нам Эркотти, представляет
собой подлинный триумф технической мысли, поспешаю-
щей на выручку нашим товарищам из сферы обществен-
ных наук. И вам бы, Фернандес, ликовать да благода-
рить. Ан нет, начинают хныкать, что мы-де не имеем
нравственного нрава вмешиваться в историю, искажать
ее естественное течение и тому подобное. Далась вам эта
первозданность, черт бы ее побрал! Кому она нужна,
ваша история, в чистом виде, с крестовыми походами,
сожжением Девы, Варфоломеевской ночью, работоргов-
лей, геноцидом, мировыми войнами и прочими прелестя-
ми. Лично я постеснялся бы иметь такую биографию,
какую имеет человечество в целом. Честное слово, это
ведь великое благо, что над нами будет висеть Всевидя-
щее Око, предостерегая от различных гадостей. Все,
я кончил.

Заметив, что Фернандес порывается выразить свое
возмущение, президент поспешил его предупредить.

— Благодарю вас, профессор Винфред,— обратился
он к выступавшему.— Хотя вы не назвали себя, все,
несомненно, узнали вас по голосу и, я бы сказал, темпе-
раменту. Все же прошу воздерживаться от обидных
словечек. Предоставляю слово креслу 12, которое, как
я вижу, занимает наш выдающийся физик Пак Личень,
ректор Объединенного университета Солнечной системы.

— У меня всего лишь вопрос к Винфреду,— ска-
зал, не вставая с места, маленький сухонький человек,
имя которого было известно каждому со школьной
скамьи.— Вы всерьез полагаете, дружище, что если б
над земным шаром висел УИФ, Чингисхан не предал
бы огню Хорезм, а Гитлер воздержался от создания кон-
центрационных лагерей?

— Почем я знаю! — огрызнулся Винфред.— Поло-
жим, монстрам наплевать, что о них подумают потом-
ки. Но ведь не все такие. Берусь утверждать, что
большинство крупных фигур, оставивших след в исто-
рии, очень даже заботились о своей посмертной репута-
ции. Иные шли и на подлог, уничтожали свидетелей
своих неблаговидных поступков, одаривали летописцев*
чтобы те в розовом свете изображали их деяния, сами
брались за мемуары, стремясь оставить о себе добрую
славу. Что говорить, тщеславие человека простирается
далеко за пределы его жизни. Впрочем, Пак, я в исто-
рии дилетант, моя сфера — техника.

— Мы оба здесь дилетанты,— вежливо сказал
Пак. И после секундного раздумья добавил.—Тем но
менее, Винфред, я убежден, что Чингисхан все-таки
сжег бы Хорезм, а Гитлер создал бы концентрационные
лагеря.

Эта реплика, произнесенная тихим, невыразительным
голосом, несколько сбила лакал разгоравшихся страстей.
Воронихин воспользовался наступившей паузой, чтобы
задать несколько вопросов Эркотти.

— Как вы предполагаете поступить с информацией,
которая окажется бесполезной?

— Она будет периодически уничтожаться.
- Нельзя ли пояснить более предметно?

— Охотно. Из мириад фактов, собираемых УИФом,
подавляющее большинство, очевидно, не представит
интереса. Это касается в первую очередь повседневных
жизненных проявлений. Скажем, имярек выпил стакан
воды. Если это не вызвало никаких ощутимых послед-
ствий, соответствующая информация аннигилируется.
Разумеется, дело обстоит иначе, когда речь идет о бока-
ле вина, куда рукой такой дамы, как Екатерина Меди-
чи, подсыпан яд. Машина зафиксирует преступление и
оставит сведения о нем в ячейке своей безграничной
памяти.

Возьмем теперь более содержательную информа-
цию, касающуюся мыслей, высказываний и поступков
людей. Кем бы они ни были, собранные данные сохра-
няются в течение известного срока после их смерти, до-
статочного, чтобы установить меру воздействия данной
личности на исторический процесс. Коль скоро будет
признано, что X или У не оставили по себе особого сле-
да, занятые ими ячейки памяти высвобождаются для
других.

— Кто принимает соответствующее решение?

— Сам УИФ на основе данных ему инструкций.
Уверяю вас,— добавил Эркотти с некоторым нетерпени-
ем, — что при этом будут строжайшим образом соблюде-
ны все мыслимые нравственные императивы.

Воронихин пытался было продолжать свое импрови-
зированное интервью, но президент мягко прервал его,
заметив, что журналисты смогут полностью удовлетво-
рить свое любойытство позднее, а сейчас надо послу-
шать ученых. Затем он передал трибуну очередному ора-
тору, который оказался юристом.

— Не следует ли допустить использование Всевидя-
щего Ока для расследования преступлений? — спросил
он и, не дожидаясь ответа, добавил.— Ведь это помог-
ло бы свести к нулю нераскрытые преступления и тем
самым резко ускорить окончательное искоренение лю-
бых антиобщественных поступков. Ваш УИФ, профес-
сор Эркотти, мог бы стать первоклассным следователем.

— Увы, уважаемый коллега, это исключено,— заявил
Эркотти.— Как ни заманчиво, мы не можем разрешить
применения аппарата в каких-либо прикладных целях
вне сферы его основного назначения. К тому же следует
учесть, что непросто в каждом отдельном случае провести
четкую грань между мотивами действий, которые можно
оценить как законные либо противоправные. История
насыщена примерами, когда ради достижения тех или
иных целей прибегали к преступным средствам. Сущест-
вуй наше Око, предположим, в XV—XVI веках, вы долж-
ны были бы на основе неопровержимых улик засадить за
решетку добрую половину владетельных особ, не гнушав-
шихся ничем ради приумножения своего достояния и мо-
гущества. Вам пришлось бы арестовать и повесить Ри-
чарда III уже после первого совершенного им убийства.
По тогда он не смог бы совершить последующие и вос-
сесть на престол, а значит, история Англии выглядела бы
уже не такой, как она есть.

— Позвольте, Эркотти, всего лишь пять минут назад
вы сами согласились, что ваша система способна содей-
ствовать улучшению нравов. Так за чем же дело стало?

— А за тем, что имелись в виду вероятные косвен-
ные последствия использования УИФа, я повторяю, кос-
венные. Вы же предлагаете, по существу, прямое втор-
жение в историю.

— И правильно предлагает,— закричал с места Вин-
фред,— у нас, слава богу, не средние века!

В зале поднялся шум, часть присутствующих апло-
дировала, другая выражала свое неодобрение. Президент
вновь был вынужден прибегнуть к звонку, чтобы успоко-
ить собрание.

— Я должен признать,— сказал он,— что ответ
Эркотти прозвучал не слишком убедительно. Ведь и те-
перь речь идет о воздействии отнюдь не на прошлое,
а на будущее. Верно, что в первом случае говорилось о
косвенных следствиях создания Всевидящего Ока, а во
втором — о возможности прямого его использования
для решения практических задач. Почему бы, однако,
и не извлечь из нашего аппарата, или точнее системы,
максимума выгод?.. Слово креслу 11.

— Замечание уважаемого президента общества ис-
ториков совпало с ходом моих мыслей,— сказал, тяжело
поднимаясь, тучный смуглый человек, в котором все без
труда узнали известного экономиста Мамеджана.— Но
прежде всего я хочу знать, делались ли хотя бы приб-
лизительные подсчеты, во что обойдется нам УИФг

Эркотти явно смутился. Видимо, он ждал этого во-
проса, но рассчитывал ответить па него не в столь на-
каленной атмосфере. Президент, напротив, остался невоз-
мутимым.

— Ну же, Эркотти,— сказал он,— мы ждем
— Такие расчеты у нас есть. Речь идет о сумме по-
рядка двух-двух с половиной триллионов рудолей.

В зале ахнули.

— Это примерно пятая часть всех ассигнований на
науку в предстоящем пятилетии,— холодно прокоммен-
тировал Мамеджан.— Чтобы воплотить ваш проект,
пришлось бы как минимум отказаться от нескольких
программ, давно ждущих своей очереди, в том числе,
вероятно, от планов комплексного освоения сырьевых ре-
сурсов Венеры. Я сильно сомневаюсь, что вам удастся
убедить общественное мнение и получить согласие Гло-
бального совета на такие расходы. К тому же они не
имеют никаких шансов когда-либо окупиться.

— Ну, знаете,— нервно возразил Эркотти,— нельзя
ко всему подходить с коммерческой меркой. Разве иметь
точную летопись своих деяний для человечества менее
важно, чем забить склады венерианской рудой?

— Я не оспариваю вашей идеи по существу,— спокой-
но ответил экономист,— хотя здесь прозвучали весьма
серьезные возражения, от которых нельзя отмахнуться.
Я просто считаю, что на ближайшие полвека у нас есть
более неотложные нужды.

— Разумеется,— вмешался президент,— экономическая
сторона вопроса имеет первостепенное значение. Но
мне кажется, профессор Мамеджан не прав, связы-
вая с УИФом одни только убытки. Точное знание прош-
лого имеет вполне утилитарное значение уже потому,
что в нем урок для настоящего и будущего. Я уж но
говорю о выгодах, которые сулит побочное использование
Всевидящего Ока... Прошу вас, профессор Миних, займи-
те свое место, вы уже брали слово! — обратился он к
моралисту, который шел к трибуне, сердито жестикули-
руя.

— Я обязан сказать что думаю!. — завопил тот.—Вы
все время твердите о всяких там преимуществах, но на-
меренно умалчиваете о моральном ущербе, который
способно нанести ваше дьявольское Око.

— Ну хорошо,— сдался президент со вздохом,— гово-
рите, только покороче.

Миних вернулся на свое место. Он весь кипел от воз-
мущения.

— Здесь профессор Винфред с восхищением рассуж-
дал об улучшении нравов под воздействием вашего
УИФа. Чепуха это! Подумайте как следует. Разве до сих
пор люди не знали, что их делам и мыслям историки вс-
дут учет? Положим, Око будет фиксировать все без об-
мана. Ну и что? Те, у кого есть совесть, и так действуют
в согласии с нею, а тех, у кого ее нет, никакой УИФ не
образумит. Разве что наоборот!

— Достаточно, Миних,— сердито прервал его прези-
дент,— мы уже знакомы с этой аргументацией.

Вообще,— продолжал он,— мне кажется, что не все
приглашенные уяснили себе цель нашей встречи. Сегодня
предполагалось впервые вынести идею профессора Эр-
котти па рассмотрение ученых. Мы далеки от попыток
проталкивать ее любой ценой. Предстоит перенести об-
суждение в специальные комиссии, скрупулезно взвесить
все «за» и «против», оцепить проект со всех мыслимых
позиций — нравственной, экономической, методологиче-
ской, технической и так далее. Вся эта работа впереди,
и уже то обстоятельство, что Всевидящее Око встретило
не только одно яростное отрицание, но и сочувствие та-
ких видных специалистов, как профессор Винфред, дает
основания не относить его к числу сумасбродных замыс-
лов... Прежде чем разойтись, я предоставляю Эркотти
слово для заключения.

— Мне нечего пока добавить к сказанному. Хочу
лишь заверить, что я и мои сотрудники с предельным
вниманием отнесемся ко всем высказанным здесь сообра-
жениям.— Он замолк на минуту, а затем театрально под-
нял руку, указывая пальцем па купол зала.— Кстати,
считаю своим долгом сообщить высокому собранию, что в
порядке эксперимента мы сочли возможным подвесить
здесь действующую модель Всевидящего Ока.

Эффект этих слов был неописуем. С минуту в помеще-
нии царила ошеломляющая тишина. Затем все повскака-
ли со своих мест и сломя голову ринулись к выходу. На-
чалась давка, ученые мужи прокладывали себе путь,
пуская в ход плечи и локти, казалось, люди спасаются
от пожара. Там и здесь слышались истерические выкли-
ки, возгласы возмущения, стоны боли.

Воронихин несся с толпой. В первые секунды он даже
не пытался осознать, что случилось, какая сила застави-
ла его поддаться общей панике. Безотчетный страх по-
буждал всех поскорее вырваться наружу. К счастью, ми-
новав коридоры и очутившись в просторном вестибюле,
люди начали рассеиваться. Он мысленно отругал себя за
неуравновешенность и стал приводить в порядок помятый
костюм. Окружающие тоже постепенно избавлялись от
наваждения, но, приходя в себя, стеснялись смотреть друг
другу в глаза и торопились покинуть Дом.

У выхода до него донесся чей-то приглушенный голос;
похоже, человек пробормотал сам себе: «Не хотел бы я
быть на месте этого УИФа. Такого он насмотрится и на-
слушается!»

* * *

Воронихин добрался домой поздно вечером. Наскоро
проглотив невкусный ужин, состряпанный кухонным ро-
ботом, он вышел на террасу, где имел обыкновение
спать. Южное небо, щедро усеянное звездами, всегда
успокаивало его, обволакивало, настраивая на безмятеж-
ный лад. Но сегодня что-то изменилось. Звезды глядели
вниз не безучастно, а будто пристально за ним наблюдая.
Целая стая соглядатаев, от которых никуда не укрыться!
Предостерегают и в то же время подстерегают. Укоряют,
грозят и одновременно ждут от него чего-то, даже требу-
ют. Такое ощущение, словно стоишь голым в свете юпи-
теров перед молча и сурово взирающей на тебя Все-
ленной.

Воронихин поежился. Странная вещь — человеческая
психика. Впрочем, через день-два это острое ощущение об-
наженности или, скорее, незащищенности пройдет, забу-
дется, все станет как прежде. Иначе было бы худо!

* * «

Граф Петр Алексеевич Пален, генерал от кавалерии,
санкт-петербургский военный губернатор, оп же перво-
присутствующий в коллегии иностранных дел, он же
главный директор почт, он же генерал-губернатор Кур-
ляндии, простился с женой своей, графиней Юлианой, сел
в карету и приказал везти себя в Зимний к царевичу.
Визит был рискованный, в последнее время император
подозрительно относился к старшим сыновьям, и у него
были свои доносители. Однако другого выхода не видно,
одной перепиской ничего не решить, нужна личная
встреча. И Пален отважился. В конце концов, формальный
предлог у него припасен. Александр значится инспекто-
ром пехоты, губернатор обязан передать ему высочайшее
указание: не допускать никаких отклонений в цвете сук-
на, из коего шьются солдатские мундиры, а паче таковое
случится — карать безжалостно.

Состояние духа было у Палена тревожное. Вот уже
дочти иол года не удается получить согласие наследни-
ка престола на исполнение задуманного плана. А меж-
ду тем тучи сгущаются. Давеча губернатор после оче-
редного доклада императору собрался откланяться, по тот
вдруг задержал его вопросом: был ли Пален в Петербур-
ге в 1762 году, когда злоумышленники лишили трона и
жизни государева отца Петра Федоровича? Он ответил,
что был. «А какое участие имели в том, что происходи-
ло?» — «Да никакого. Как субалтерн-офицер, я на коле,
в рядах полка, был только свидетелем. Но почему, ваше
величество, ставите мне такой вопрос?» —«Да потому,
что хотят возобновить 1762 год». И уставился испытующе.
Глаза, стеклянные, матово-голубые и в обычное время
навыкате, от напряжения вылезли из орбит, шея вздулась
горбом, непомерно маленькая головка вздернулась, от
скошенного носа остались видны одни ноздри.

Ох и натерпелся Пален страху, чуть было не поддал-
ся панике, не бросился в ноги с повинной. Но тогда бы
не избежать ему дыбы. Других выдашь — себя не спа-
сешь. Да и, возможно, ничего толком Павел не знает,
так, смутные подозрения, проверяет на авось. Как бы то
ни было — надо идти до конца. Все эти мысли пронеслись
в голове за долю секунды. Бешеным усилием воли Палеи
взял себя в руки, не обнажился ни малейшим признаком.
И ответ нашел неожиданный: «Да, государь, есть заговор,
я и сам к нему принадлежу. Мог ли я иначе знать, что
замышляется, если б не принимал участия? Будьте спо-
койны, вам нечего опасаться, я держу все нити в своих ру-
ках, и очень скоро вы обо всем узнаете».

Император поверил, успокоился, даже похлопал по
плечу и отпустил с богом. И на сей раз выручили Па-
лена находчивость и нахальство. Только надолго ли?
Кто-то предупреждает Павла, скорей всего Кутайсов что-
то пронюхал. Мудрено ли, если в дело вовлечены десят-
ки людей, чуть ли не вся знать. Теперь медлить дальше
смерти подобно, над головой занесен меч дамоклов. Ни-
ките Панину хорошо, вдруг подумал Пален завистливо, он
в первопрестольной отсидится, а будет удача — приска-
чет лавры пожинать.

Великий князь встретил его по своей всегдашней ма-
нере ласково, обходительно. На вопрос, как почивал, от-
ветил с улыбкой: «Что мне сделается, я молод». Но глаза
у него были покрасневшие, лицо бледное, жесты нервиче-
ские. Но всему видно: и ждал он этого решающего раз-
говора, и страшился его.
Александр выслал слуг, попросил жену присмотреть,
чтобы никто их не потревожил, и провел гостя в ванную
комнату. Здесь они могли говорить, не боясь нескромного
уха. Царевич усадил Палена в кресло перед туалетным
столиком, а сам сел наискосок, так, чтобы собеседник глаз
его не видел. Непрост, весьма непрост, подумал царедво-
рец. Кажется, Лагербиерпе, шведский посол в Париже,
сказал о нем: «Тонок в политике, как кончик булавки,
остер как бритва, и фальшив, как морская пена». Но ведь
и мы не дурни.

Пален начал издалека, с иностранных дел. Рассказал
о вестях из Парижа: там, похоже, смута на исходе, пер-
вый консул прибрал к рукам всю власть, прочие два
у него на положении марионеток, ходят слухи, что вот-
вот Наполеон наденет себе па голову императорскую ко-
рону.

И ввернул:

— Ваш батюшка, когда я ему о сем докладывал, из-
волили сказать, что-де неважно, кто во Франции царем
будет, лишь бы царь был. Весьма опасное заблуждение.
Так ведь только поощрить бунтовщиков можно. У монар-
хического правления два главенствующих принципа:
самодержавие и легитимность. Поставь последнюю под
вопрос, и все покатится. Как в Речи Посполитой, где в
свое время додумались королей избирать на сейме.

Зная, что великий князь весьма любопытствует ново-
стями светской жизни, Пален отвлек его письмом из
французской столицы, где рядом с политикой живописал-
ся политес: о чем говорят в салонах Жозефины и мадам
де Сталь, какие новшества в одежде, кто нынче в моде
из литераторов. Александр заметно оживился.

Потом Пален переключился на Англию. Там Питт
времени зря не теряет, готовит супротив французов но-
вую коалицию. И сколотит. Правда, в Австрии и Пруссии
побаиваются Буонапарте, но британское золото, а его в
казне всегда с избытком, любой страх пересилит. В Рос-
сию же теперь путь ему заказан. С тех пор, как импера-
тор вдруг воспылал симпатией к французам, торговля у
нас пришла в полный упадок, сильный английский флот
не дает купцам носа высунуть из Балтики. Да и как ина-
че, если казацкие полки получили приказ идти в Индию,
а англичане за эту свою жемчужину зубами драться бу-
дут. Торговый люд у нас весьма раздражен, да и дворян-
ство, привыкшее получать свой доход от продажи леса,
пеньки, смолы и прочего добра, явно копит злобу. Быв-
ший английский посол Уитворт через верного человека
дал понять, что Лондон не поскупится, если Россия от-
вернется от Парижа.

В этом месте Пален понизил голос и опасливо огля-
нулся: с тех пор, как Уитворт был выслан из России,
даже упоминание его имени приравнивалось к государ-
ственному преступлению.

— А что в Берлине? — спросил царевич.

— Наш посланник, барон Криднер, пишет, что там
все ждут перемен в Петербурге.

— Как это прикажете понимать, граф?

Пален счел, что хватит в прятки играть. Он чуть раз-
вернул под собой кресло, чтобы поймать взгляд Александ-
ра. Абсолютно невинное выражение, будто доселе между
ними не было никакой конфиденции. Вот плут.

— Ваше высочество позволит мне говорить с полной
откровенностью? — спросил Пален, придав голосу своему
патетическое звучание.— Этого сейчас требуют высшие
интересы нашего отечества, надежды коего с вами одним
связаны.

Александр кивнул.

— Сам я премного возвышен государем, облечен его
безграничным доверием, и мне нелегко быть к нему не-
благодарным. Но оглянитесь вокруг, все чуть ли пе пуб-
лично изъявляют свое неудовольствие, говорят, что импе-
ратор, как Гарун аль-Рашид, начал господствовать все-
общим ужасом, не следуя никаким уставам, кроме своей
прихоти. У всех на устах предостережение графа Ворон-
цова: если это время ужасного бедствия будет продол-
жаться, мы должны ожидать революции, произведенной
чернью. А народная революция у нас была бы страшной,
она выдвинет миллионы Стенек Разиных и Пугачевых,
по жестокости превзойдет все кошмары, содеянные чер-
нью предместий Сен-Марсо и Сен-Антуан в Париже. Пе
только все дворянство, но и императорская семья будут
уничтожены. Жалко России, кончает Воронцов, ее ждет
грустная участь.

Великий князь вскочил, словно ужаленный, быстро
заходил по комнате. Походка, как и жесты, была у него
изящная, спина прямая, голова чуть закинута назад. Хо-
дили слухи, что оп приватно берет уроки у молодого
петербургского трагика Каратыгина, как Наполеон —
у знаменитого Тальма.

Александр остановился у окошка, помолчал с минуту,
потом сказал, не оборачиваясь:
— Поймите, Петр Алексеевич, я сам все вижу и знаю.
Да ведь он мне отец.

— Сыновние чувства делают вам честь, ваше высо-
чество. Однако надо брать в расчет и другие соображе-
ния. Ваша бабушка, великая наша государыня, отнюдь
не из женского каприза намеревалась передать трон
внуку, усмотрев в нем достойного своего преемника.
Речь лишь о том, чтобы исполнить ее волю, чему в свое
время помешала одна только случайность. Вам надо бы
отбросить сомнения и утвердиться мысленно в своей пра-
воте и значении своей миссии. Дело ведь идет о спасе-
нии России, управление коей не под силу вашему ба-
тюшке.

У Палена мелькнуло опасение, что забирает он слиш-
ком круто. А, была не была, отступать некуда.

— Все так, все так,— ответил Александр вяло, по-
прежнему уставившись в окно, словно наблюдая на дво-
ре какую-то любопытную сценку. Никак не хочет встре-
титься глазами, боится выдать свою трусость. Остается
пустить в ход последний козырь.

Пален, стоявший в почтительной позе на своем месте,
подошел к наследнику почти вплотную и стал нашепты-
вать ему на ухо:

— Как военный губернатор столицы, я имею доступ
к некоторым секретам престола, о коих ваше высочество
не осведомлено. Не просите раскрыть источника сих
сведений, но они доподлинны. Император подозревает вас
и матушку вашу, императрицу Марию Федоровну, в за-
мыслах против его особы. Заготовлено именное повеление
заточить вас в Петропавловскую крепость, дабы упредить
грозящую ему опасность.

— Не может быть! — Александр наконец повернулся
к собеседнику, вперился в него тревожным взглядом.

— Я знал, что вы не поверите. Так вот она, копия
сего повеления.— Пален достал из внутреннего кармана
тщательно упрятанный список, передал его великому
князю. Тот пробежал глазами, лицо его потемнело.

— Кто же натолкнул отца на подобные подозрения?

— Тут всякое подумать можно. Не забывайте, ваше
величество, что государь сейчас чуть ли не все время
проводит у Лопухиной, там у него свой круг.

Вот ведь что забавно, подумал Пален, спрашивает
возмущенно, словно и нет за ним никакой вины. А не с
тобой ли, голубчик, Панин и генерал де Рибас, царствие
ему небесное, еще с осени сговаривались взять отца под
арест да освободить место на троне? Вспомнив об этом,
Пален добавил:

— Кстати, граф Никита Иванович из Москвы мне
письмецо прислал, советует спешить, чтобы предупре-
дить опасные последствия всеобщего отчаянья.

Александр опять оторвался от Палена, прошелся ту-
да-сюда, остановился перед туалетным столиком великой
княгини, стал вертеть в руках флакон с французскими ду-
хами. Вся его ладная фигура выражала нервное напря-
жение.

Палеи испытал к нему даже некое сочувствие. Не хо-
чется, конечно, ох как не хочется входить в историю за-
пачканным. Я бы, как верноподданный, снял это бремя
со своего будущего государя, да только риск уж очень
велик. Не повязать тебя сейчас значит подставить свою
голову под топор. Да и кто знает, не отречешься ли от
тех, кто возвел тебя на престол? Нет, мне надежный век-
сель нужен.

Не догадывался Пален, что не пройдет с переворота и
трех месяцев, как ему будет велено, не показываясь на
глаза новому императору, удалиться в свои курляндские
имения и никогда больше ногой не ступать в столицу.

— Хорошо,— прервал наконец Александр затянув-
шееся молчание.— Чему быть, того не миновать.— Он
вернулся на свое место и кивком дал знак Палену сесть.—
А есть ли у вас, граф, уверенность, что замысел ваш не
сорвется? — Он сделал ударение па слове «ваш».

Пален ответил дерзко:

— Наш замысел сбудется, все учтено, ваше высоче-
ство. В деле изъявили готовность участвовать несколько
десятков человек, среди них генерал Бенигсен, братья
Зубовы (чуть было не обмолвился: «имеющие опыт в за-
говорах против самодержцев») и прочие весьма падеж-
ные ваши доброжелатели, патриоты России (очень уж
высокопарно прозвучало — патриоты, можно бы и без
этого). Генерал Талызин соберет свой гвардейский ба-
тальон вблизи от Летнего сада, и генерал Депрерадович
выступит с Невского, от Гостиного двора. Во главе сей
колонны встанем мы с Уваровым, а первую поведут Зу-
бовы. Вот что еще важно: Аргамаков, полковой адъ-
ютант государя, знающий все потайные ходы в Михай-
ловском замке, взялся провести в спальню его величества.

Александр вздрогнул. Должно быть, пришла в голову
мысль, что и к нему в спальню когда-нибудь ворвутся
преторианцы спасать отечество.
- Продолжайте,— приказал эн.

— Остается добавить немного. Я вам уж докладывал
о разговоре, когда император сказал, что хотят повторить
1762 год. Так вот, ваш батюшка еще поинтересовался, не
дам ли я какого совета о его безопасности. На что я
возразил в шутку: «Разве только, государь, прикажете
удалить этих якобинцев и заколотить эту дверь». И в са-
мом деле, император тут же велел убрать караул из
конной гвардии да наглухо закрыть ход в спальню им-
ператрицы. Впрочем, все эти подробности не должны вас
заботить.

Пален, однако, заметил, что собеседник слушает его
очень даже сосредоточенно, все взвешивая в уме. Хоть и
молод, а в мыслях серьезен. Что ж удивительного, с дет-
ства изощрен в дворцовых интригах, бабка была ему муд-
рой наставницей.

— Ну а когда вы собираетесь действовать? — спросил
великий князь. Теперь оп глаз больше не отводил.

— Как можно скорее. Момент очень уж благоприятен.
Нет в Петербурге ни Аракчеева, ни Ростопчина. Да это
скоро кончится. Шансонетка Шевалье, пользующаяся
монаршьей благосклонностью, выведала, что император
велел Аракчееву прибыть немедля в столицу. Я принял
свои меры, чтобы задержать его в дороге. Но он со дня
на день объявится, и тогда всем нам не миновать дыбы.
Надо торопиться, ваше высочество,— настойчиво завер-
шил Пален.

Александр вдруг взял руку Палена в свою и сказал
взволнованно:

— Только беру с вас, Петр Алексеевич, клятву, что о
отцом ничего не случится. Одно отречение, ничего боле.

Пален встал, чтобы показать, как близко к сердцу
принимает он заботу сына о своем родителе, и проник-
новенно произнес заранее заготовленную на сей счет
Фразу:

— Пусть ваше высочество не терзается муками сове-
сти, обещаю вам сделать все от меня зависящее, чтобы
на жизнь императора не было покушения.— А самому
пришла на память французская пословица: «Pour manger
(Tune omelette il faut commencer par casser les oeufs» *«
Впрочем, Александру важно очистить себя от подозрений.
Конечно, он терзается, однако не настолько, чтобы отка-
заться от протягиваемой ему короны.

Чтобы приготовить яичницу, надо сначала разбить яйца.
Разговор был исчерпан. Они поднялись. Уже в дверях
Александр спросил:

— А вам приходило в голову, граф, что над нами бог,
его всевидящее око все зрит, и дела и помыслы людские.
Когда-нибудь всем нам придется предстать перед его
грозным судом.

Пален признался себе, что не ожидал такого мистиче-
ского порыва со стороны наследника, слывшего чуть ли
не вольнодумцем, поклонником завозимых с Запада мод-
ных идей. Он согнулся в полупоклоне, чтобы скрыть
мелькнувшую на губах улыбку. Выпрямившись, разма-
шисто перекрестился.

— Бог,— возразил Пален,— опустит веко, зная, что
нет у нас иной корысти, как видеть Россию избавленной
от грозы, а народ ее в довольствии и послушании монар-
шьей власти пребывающим.
ГИБЕЛЬ ФАЭТОНА

СЛЕПОТА

1\огда Эду Менандру пришло в голову под-
весить над куполом атмосферы Фаэтона атом-
ную луну, он поспешил поделиться этой мыс-
лью с братом Фомой.

Фома выслушал его сбивчивую, насыщен-
ную восклицаниями речь с обычным своим вы-
сокомерным видом и, не утруждая себя пояс-
нениями, длинным костлявым пальцем начер-
тал в воздухе крест.

— Но почему?! — взмолился Эд.

— Химера,— лениво процедил Фома.

— Вот так всегда,— оскорбился Эд,— от-
вергаешь с порога любую идею. Да понимаешь
ли ты, ослиная голова, какие невероятные вы-
годы она сулит фаэтяпам? Я ведь только ус-
ловно называю мой фонарик луной, поскольку
он озарит нам ночь и в отличие от солнца ни-
когда не сможет укрыться за горизонтом. Ис-
точаемое новой Селеной тепло повысит темпе-
ратуру градусов эдак на двадцать, если не
больше. Мы сбросим надоевшие всем тяжелен-
ные шубы и облачимся в изящные воздушные
одежды. Кстати, отпадет нужда истреблять
пушных зверьков, чтобы сдирать с них шкуры.
Да все это чепуха, побочные приобретения.
Там, где сейчас простираются мертвые ледяные
поля, расцветут сады, заколышется пшеница,
поднимутся рощи кокосовых и ананасовых
пальм...

— Ананасы не растут на пальмах,— заме-
тил Фома.
— Какое это ямеет значение! Вечно цепляешься к
пустякам! — закричал Эд, уносимый воображением,—
Холодные водоемы на севере планеты заполнятся пле-
щущей рыбой...

— Которая станет метать черную икру.

— Которая станет метать черную икру,— непроиз-
вольно повторил Эд.— Мы сможем накрыть столы голо-
дающим, обогреть лачуги... Постой, а почему именно
черную?

— Ну, красную, если она тебе больше по душе.

Издевка повергла Эда в уныние. Руки его, метавши-
еся в жестах, сначала застыли изогнутыми и распро-
стертыми, а затем вытянулись и упали как жерди.

— Не будь таким впечатлительным, малыш,— пожа-
лел его Фома.

— Не смей называть меня так! — опять взметнулся
Эд,— Ты старше меня всего на год.

— Понимаешь, малыш,— сказал Фома, не обращая
пи малейшего внимания на этот решительный про-
тест,— по ночам фаэтяпе должны спать.—И нарочито
зевнул.

Вечером Эд, волнуясь, посвятил свою жену Фрину в
озарившую его светлую мысль, а заодно поделился до-
садой на Фому, не сумевшего оценить ее по достоин-
ству.

— Твой братец дурак,— утешила его Фрина,— это
всей округе известно. И вдобавок завистник. Не может
простить тебе, что ты превосходишь его по всем стать-
ям. И что у тебя такая подруга жизни,— добавила она,
вглядываясь в зеркало и поправляя уложенные пирами-
дой, как принято у модных фаэтянок волосы.

— У него было одно солидное возражение,— вступил-
ся за брата Эд. — Но, я уверен, спать можно и при
дневном освещении. Как ты думаешь?

— Какие могут быть сомнения! Тысячи, может быть,
миллионы фаэтян работают в ночную смену. Моя по-
друга Бета... ты же ее знаешь, она оператор на телефон-
ной станции... так привыкла к ночным бдениям, что...

— Знаю, знаю,— перебил свою словоохотливую су-
пругу Эд.— Значит...

— Значит, действуй без оглядки. Тебя назовут Про-
метеем атомной эры. А я буду купаться в лучах твоей
славы. Но попомни мои слова: Фома еще доставит тебе
массу неприятностей. Держись от него подальше.
Воодушевлению Эда не было предела. Благодарный
жене за безоговорочное признание, он не пропустил ми-
мо ушей ее прорицание. Встретившись на другой день с
братом в институтском коридоре, младший Менандр сухо
кивнул и прошествовал в свою лабораторию. В этот миг
он почувствовал себя триумфатором. Наконец ему уда-
лось избавиться от оков, в которых с детства держал его
властный и циничный ум Фомы, нытика и маловера, не-
способного созидать и потому сделавшего своей профес-
сией гасить творческие порывы у других, прежде всего
у собственного брата. Фрина права, я был слепым: Фома
никогда не хотел моего успеха и стремился любым спо-
собом подрубить мне крылья. Теперь я вырвался на во-
лю и добьюсь своего!

Подбодрив себя таким рассуждением, Эд с рвением
взялся за дело.

Фома не придал значения холодности брата, решив,
что тот попросту торопился. Но в следующие дни повто-
рилась та же картина, и он начал подозревать неладное.
Поначалу старший, смирив гордыню, попытался выяс-
нить, чем вызвано отчуждение Эда. Но младший отводил
глаза, уклонялся от объяснений, был неприступен. Тогда
Фома, в свою очередь, ожесточился, и братья почти
перестали общаться.

Спустя год Эд Менандр вынес свою идею на Ученый
Совет, где его разгромили в пух и прах. Причем глав-
ным оппонентом оказался Фома Менандр. В едких вы-
ражениях он высмеял проект атомной луны, назвал его
неосуществимой ребяческой фантазией. И слава богу, что
неосуществимой, заявил Фома, ибо в противном случае
Фаэтону пришел бы конец. Это заявление он подкрепил
расчетами, из которых следовало, что «фонарик» Эда
растопит льды, обречет на гибель во вселенском потопе
треть населения планеты, изжарит, как куропаток, другую
треть, а уцелевшие не выдержат всего этого ужаса и сой-
дут с ума.

Большинство ученых мужей согласилось с этими до-
водами, хотя и пожурили доцента Менандра за чрезмер-
но жесткие оценки и известные преувеличения.

— Вы правы,— бросил реплику Фома,— но кому, как
не мне, сказать со всей прямотой и нелицеприятностью
собственному брату, что он отчаянно заблуждается.

Эта лицемерная попытка выдать злобную мститель-
ность за добродетель не принесла Фоме уважения. И по-
чти все, кто стал свидетелем братоборства, после дискус-
сии подчеркнуто поворачивались к нему спиной, тепло п
дружелюбно прощались с Эдом, советуя ему не вешать
носа, а совершенствовать свой проект.

Через две недели в вечернем выпуске «Фаэтонских
новостей» была напечатана заметка научного обозрева-
теля, который с сочувствием описал дерзкий замысел
молодого изобретателя и выразил сожаление, что обску-
рантизм (в который раз!) заслонил дорогу прогрессу.
Как бы ни бесились ни во что не верящие злопыхатели,
заключил обозреватель оптимистически, атомной луне
быть!

Фому этот выпад привел в бешенство. Он забросил
все другие дела и поставил целью своей жизни поме-
шать Эду осуществить свой замысел. Не спал, не ел, дни
и ночи напролет корпел над книгами, доводил до изне-
можения электронные мозги, ломаным почерком, отра-
жавшим внутреннее возбуждение, исписывал горы бума-
ги, а затем разносил записки по разного рода высоким
учреждениям и авторитетам.

Эд тоже не сидел сложа руки. Он сумел увлечь сво-
ей идеей группу молодых ученых, вместе с ними произ-
водил математические выкладки, ставил опыты, строил
в кинутом за ненадобностью ангаре модель атомной лу-
ны. Настойчиво он шел к заветной цели, находя опро-
вержение каждому доводу Фомы, заражая окружающих
неиссякаемой уверенностью в своей правоте, обращая
самых упорных противников предприятия в восторжен-
ных его сторонников.

Долгие годы длилась схватка двух Менандров, пере-
вес попеременно был на стороне младшего и старшего,
но ни один из них не мог перетянуть канат. Так могло
продолжаться до бесконечности, если б Эду не пришла
на помощь сама природа. Небывалые морозы обрушились
на планету. Плотный покров льда остановил течение
рек, моря и океаны превратились в гигантские катки,
птицы, как сосульки, падали па землю, окончательно
озверевшие звери рыскали по селениям в поисках пищи.
Голод, тиф, холера опустошали целые города. Шайки
расплодившихся разбойников хозяйничали на дорогах.
Паника, охватившая население, мешала попыткам вла-
стей одолеть бедствие. С церковных амвонов проповед-
ники вещали о расплате за грехи и судном дне.

Тогда-то мудрецы, правившие Фаэтоном, и увидели
единственное спасение в атомной луне. В спешном по-
рядке был принят декрет, приказывающий отложить
все прочие проекты, в рекордный срок соорудить «фо-
нарик» Эда Менандра и вывести его на постоянную ор-
биту. Сообщение было воспринято с необыкновенным эн-
тузиазмом. К отчаявшимся людям пришла надежда, ус-
покоение умов позволило вернуть жизнь в нормальную
колею. Тут еще природа, казалось, уступая решимости
фаэтян, ослабила свою мертвую хватку: морозы отступи-
ли, задул ветер с юга. Эд еще до того, как ему удалось
обогреть планету, был признан ее спасителем.

А Фома, соответственно, пал в глазах сограждан
дальше некуда. Перед ним повсюду захлопывались две-
ри, в лавках не хотели продавать ему хлеб. Фанатич-
ные приверженцы проекта слали проклятия на его голо-
ву, били камнями стекла его жилья и даже требовали
посадить его на цепь. Образованные и воспитанные фаэ-
тяне не одобряли, правда, этих крайностей; они ограни-
чились тем что перестали подавать Фоме руку.

Мрачный и подавленный, с лицом, заросшим седой
щетиной, он поднимался по лестнице и неожиданно стол-
кнулся с Эдом. Фома бросил на брата угрюмый взгляд
и хотел было пройти мимо, но младший Менандр ухва-
тил его за локоть.

— Постой, Фома.

— Чего тебе от меня надо?

— Все это ужасно глупо. Я не хотел...

— Я тебя не виню. Сейчас ты взял верх. Что ж,
смеяться лучше последним.

— Не будем спорить. Что ты намерен делать?

— Пойду работать на шахту.

— На шахту?

— Да, чтобы не быть свидетелем всеобщего безумия.

— Могу я что-нибудь для тебя сделать?

— Не утруждайся.

— Мы с Фриной будем рады, если ты заглянешь к
вам вечером. Придешь?

— Нет. Ни к чему.

— Не забывай, мы братья.

— Я помню.

Так они расстались. Фома исчез бесследно, и в суто-
локе приготовлений Эд, да и все другие попросту о нем
забыли.

И вот настал звездный миг Эда Менандра. Мощная
ракета вынесла рукотворную луну в космос и подвеси-
ла ее в рассчитанную точку. Все жители Фаэтона вы-
шли на улицы, чтобы лицезреть чудо. Окруженный выс-
шими чинами Эд готовился нажать кнопку, после чего
луч лазера, прочертив пространство, должен был вос-
пламенить ядерное топливо и зажечь над Фаэтоном
новое светило. Электронные часы выстукивали оставшие-
ся мгновения.

Три, два, один, ноль. Ослепительная вспышка заста-
вила всех закрыть глаза, а когда фаэтяне вновь откры-
ли их, то не увидели ничего, кроме беспросветной чер-
ноты. И это было странно, потому что закинутые к не-
бу лица ощущали струившееся с высоты живительное
тепло.

Крик ужаса пронесся над планетой. Началось вели-
кое столпотворение. Еще не осознав случившегося, люди
метались в разных направлениях, сталкивались п увечи-
ли друг друга. Эд, пытавшийся на ощупь выбраться из
здания, получил сильный удар в живот и потерял созна-
ние. Очнулся он от прикосновения чьих-то рук, бережно
приподнявших его голову и поднесших ко рту стакан с
бодрящим напитком.

Эд короткими глотками выпил все содержимое ста-
кана и почувствовал, что к нему возвращается способ-
ность соображать.

— Это ты, Фома?

- Да.

— Что со мной случилось?

— Ты лишился зрения, брат. Ты и все остальные.

— Все до единого? — ровным голосом спросил Эд.

— Я был в шахте, на глубине двухсот метров,— ска-
зал Фома таким же будничным тоном.— Может быть,
еще кому-то повезло.

— А Фрина, мои дети, что с ними?

Фома промолчал.

— Мы недооценили воздействие излучения па сет-
чатку. Все эта проклятая спешка!.. Ну что ты молчишь,
напомни о своих предостережениях.

— Какой теперь смысл? — возразил Фома.— Я кляну
себя за то, что не был на поверхности вместе со всеми.

Эд наугад протянул руку, она уткнулась в грудь
Фомы, поднялась к его лицу. Пальцы ощутили влагу.

— Не горюй. Я один во всем виноват. Мне нельзя
жить.

— Я присмотрю за тобой.

— А другие? Что можешь ты один?!

— Не теряй надежды. Нельзя исключать, что зре-
ние восстановится. Поднявшись поверхность, я ощу-
тил всего лишь резь в глазах. Значит, губительной бы-
ла только вспышка.

— Если б это оказалось правдой! Проклятая тороп-
ливость,— повторил Эд,— нам недостало каких-нибудь
полгода.

— Да,— согласился Фома. И, помолчав, добавил:—
И еще, брат, нам недостало доброты и доверия друг к
другу.

НЕМОТА

По натуре Фил Клеобис был на редкость скромным и
застенчивым малым. Но попробуйте сохранить подоб-
ные качества, если на каждом шагу вам поют дифирам-
бы! Дело в том, что Фил, уже в детские годы проявив-
ший незаурядный конструкторский талант (в десятилет-
нем возрасте он соорудил крохотный космолет с фотон-
ным двигателем и был перехвачен патрульной службой
лишь у самого выхода из Солнечной системы), достиг-
нув зрелости, осчастливил своих соотечественников ве-
личайшим изобретением всех времен и цивилизаций.

Когда в продажу поступила первая модель «Комму-
никатора», не было отбоя от желающих ее приобрести.
Еще бы! Кто не захочет иметь в своем доме элегантный
лакированный ящик с матовым стеклом, на котором
можно получить любое изображение. Взбрело вам в
голову отправиться на Северный полюс — набрали на
клавиатуре эти слова, ткнули кнопку и пожалуйте к бе-
лым медведям. Вздумалось полюбоваться закатом солнца
па небе Юпитера — смело жмите на клавиши. Словом,
вместе с ящиком Фила в дом вносили всю нашу пре-
красную и необъятную Вселенную.

Постепенно становилось ясно, что изобретение Клео-
биса перевернет весь уклад жизни, сложившийся на
Фаэтоне за многие столетия. Неустанно шлифуя свой
аппарат и расширяя его возможности, Фил выпускал в
свет модель за моделью. Каждая вносила нечто новое в
общение фаэтян с окружающим миром и себе подоб-
ными. В конце концов изобретателю удалось довести
технику коммуникаций до такого совершенства, что в
них отпала всякая нужда. Зачем, спрашивается, изощ-
ряться в поиске выразительных эпитетов, если с помо-
щью «Коммуникатора-5» (с телепатической приставкой)
можно внушить собеседнику мысль во всей ее первоздан-
ной чистоте и свежести? Для чего прокладывать дорого-
стоящие магистрали, если «Коммуникатор-12-бис» обеспе-
чивает нуль-транспортировку любых материальных объ-
ектов через свернутое пространство? Пока фаэтяпе с
ликованием и признательностью к «нашему Филу»
осваивали плоды очередной модели аппарата, сам Клео-
бис в поте лица трудился в лаборатории. Из наиболее
примечательных новинок назовем «Коммуникатор-62»,
позволявший понимать язык птиц и животных, «Комму-
никатор-112», который (правда, при добавлении специ-
ального модуля) устанавливал прямую и обратную связь
с предками и потомками, и, наконец, вершину конструк-
торской мысли Фила Клеобиса — «Коммуникатор-184»,
гарантирующий хорошие отношения в семье владельца.

Впервые Фил почувствовал недомогание как раз тог-
да, когда трудился над 185-м коммуникатором. По его
замыслу, новый прибор предназначался включать и
выключать энергетическое поле любой протяженности и
яа любом удалении. С его помощью можно было, на-
пример, погасить и опять зажечь атомный «фонарик» Эда
Менандра. Фил полагал, что то же удастся проделать с
Землей, Марсом, Венерой и другими планетами — сосед-
ками Фаэтона, а возможно, и с самим его величеством
Солнцем. Вот как высоко вознеслась мысль нашего изоб-
ретателя, вот какой гордый замысел он взлелеял!

Ему оставалось приладить две-три детали. Орудуя от-
верткой, Фил выронил винтик. Искать его в куче меха-
нического хлама, покрывавшего пол лаборатории, было
бы пустой тратой времени, и он крикнул своему помощ-
нику, чтобы тот подал другой винт. Но обычно сме-
калистый и шустрый Лизис на сей раз не отозвался.
Решив, что тот углубился в свое занятие, и мысленно по-
хвалив себя за выбор ассистента, который мог со време-
нем стать продолжателем его дела, Клеобис повторил
свою просьбу более громким голосом. Никакой реакции.
Тогда он не на шутку рассердился и заорал:

— Лизис, черт бы тебя побрал, ты что, оглох?!

Но и это не произвело на помощника никакого впе-
чатления. Склонившись над верстаком и время от вре-
мени поглядывая на пришпиленный к стене чертеж, он
усердно вытачивал шестеренку для очередного коммуни-
катора, который должен был превращать дух в материю
и обратно. Когда Клеобис стукнул его по плечу, Лизис
испуганно вскинул голову, а увидев учителя, воззрился
на него с почтительной готовностью.

— Ты меня слышишь? — рявкнул Фил ему в ухо.
Но никакого ответа пе дождался. На румяном лице юно-
ши появилась смущенная полуулыбка, полпые губы
шевелились, не издавая ни звука, Клеобис с ужасом по-
нял, что его ассистент лишился одновременно слуха и
речи. Какое несчастье! Что тому послужило причиной?

Фил положил руку на плечо своему ассистенту, при-
говаривая деланно веселым голосом:

— Ничего, дружок, не горюй. Сейчас вызовем врача,
скорее всего у тебя небольшое функциональное расстрой-
ство в результате нервного шока. Переутомление.
Я и сам скверно себя чувствую. Возьмем-ка мы с тобой
пару свободных недель и укатим на взморье. Хватит с
нас коммуникаторов...

По широко раскрытым глазам Лизиса было видно,
что до него не доходит смысл этих утешительных слов.
Окончательно уверившись, что с ним стряслась беда,
Клеобис решительно направился к старенькому, вконец
истрепанному от частого употребления «Коммуникато-
ру-5», чтобы установить контакт непосредственно с моз-
гом своего ассистента, минуя органы чувств. Быстро на-
строившись на нужную волну, он послал запрос: «Что с
тобой? Ты потерял дар речи?» И был прямо-таки оше-
ломлен, не получив отклика. Более того. С удивлением
понаблюдав за действиями Клеобиса и приняв их, види-
мо, за чудачества великого человека, Лизис пожал пле-
чами и вновь занялся своей шестеренкой.

Расстроенный и взбешенный Фил кинулся к самому
примитивному и древнему коммуникатору — телефону,
набрал номер неотложной медицинской помощи.

— Але, але,— пропищал девичий голосок.

— Здесь Клеобис.— Фил ожидал, что его имя, как
всегда, произведет магическое впечатление, посыплются
расспросы, тот ли самый Клеобис, и он скажет, что тот
самый, а затем попросит не теряя времени оказать по-
мощь его славному помощнику, и о той стороны отве-
тят: «Да, конечно, сию минуту, мы рады хоть чем-то
услужить гениальному конструктору...» А вместо всего
этого на том конце провода прозвучало: «Але, але...»

— Здесь Клеобис!

— Говорите.

— У нас случилась беда!

— Говорите же!

— Мой ассистент...

— Если вы будете играть в молчанку, я положу
трубку,— обиделась собеседпица. И тут в голове Клео-
биса мелькнуло ужасное подозрение; а не сам ли он
онемел? Медленно положив на рычажки трубку, Фил
дотянулся до шторы и краем грубой ткани вытер со лба
холодный пот. Мысли его метались в лихорадке. Да, это
так, ведь меня не слышат ни Лизис, ни дежурная «неот-
ложка». Но и я не слышу Лизиса, хотя слышал «не-
отложку». Значит, мы с ним онемели вдвоем. Это не мо-
жет быть следствием внутреннего кризиса, а вызвано
неким внешним источником. Каким? Ничто пе взорва-
лось и но вспыхнуло. Почему отказала электронная
телепатия? И только ли мы с Лизисом оказались
в беде?

Последний вопрос заставил его вскочить с места и
опрометью кинуться на улицу. Выскочив из подъезда и
увидев обычных прохожих, спешащих по своим делам,
Фил несколько успокоился. Он пригладил взлохмаченные
рыжие с проседью волосы, поправил сбившийся набок
галстук и зашагал по тротуару, всматриваясь в происхо-
дящее. Собственно говоря, ничего и не происходило.
Фаэтянин, остановившийся у газетного киоска, попросил
журнал, перекинулся парой фраз с продавцом и пошел
своей дорогой. Двое знакомых раскланялись, завидев друг
друга, обменялись репликами и разошлись. У Клеобиса
отлегло от сердца. Кажется, немота обрушилась только
па его лабораторию, и именно там следует искать ее воз-
будителя.

Фил подумал, что слово «возбудитель» не совсем под-
ходит. что в данном случае как нельзя более кстати был
бы «Коммуникатор-5» (с телепатической приставкой),
и надо же было ему как раз сейчас выйти из строя. Су-
ществует ли здесь причинная связь? Какая именно? Теле-
патия отказала, и потому мы онемели? Или наоборот: мы
с Лизисом онемели, и из-за этого отказала телепатия?
Чепуха! А если подойти с другого конца...

Тут цепь его размышлений была прервана.

— Эй, приятель, поберегись! — крикнул ему какой-то
прохожий. Подняв голову, Клеобис увидел стремительно
надвигавшийся на него велосипед. Он не успел отпрыг-
нуть, получил сильный удар колесом по ногам, упал и на
секунду потерял сознание. Когда Фил пришел в себя, во-
круг собралась толпа. Сердобольная старушка держала у
его носа флакончик с нашатырем, остальные укоризненно
увещевали виновника происшествия — мальчишку лет
десяти-двенадцати, сокрушенно склонившегося над об-
ломками своего велосипеда.

— Почему ты ездишь по тротуару, шельмец? —
строго спросил один из свидетелей,— Да еще не соизво*
лишь подавать сигналы!

Мальчик поднял голову и, размахивая руками, начал
что-то объяснять. По ходу дела он несколько раз настав-
лял палец обвинительным жестом на Клеобиса. Фил ле-
ниво подумал: «Вот наглец!» И тут же сообразил, что
паренек только широко раскрывает рот, откуда не выры-
вается ни звука.

— Немой или нас дурачит! — с досадой заключил
прохожий и обернулся в сторону Клеобиса.— Друзья,—
заорал он,— да ведь это наш дорогой Фил!

Тут все кинулись к своему любимцу, каждый стре-
мился хоть чем-то ему услужить. Не имея возможности
ничего сказать своим поклонникам, Фил натянуто им
улыбался, похлопывал по спинам, разводил руками —
и так, пока ему не удалось от них вырваться.

Добираясь до дому, Клеобис столкнулся с еще не-
сколькими случаями внезапной немоты. Первоначальная
версия оказалась ошибочной, и за стенами лаборатории
болезнь распространялась со скоростью чумы. Уже в ве-
черних выпусках новостей сообщалось про странную на-
пасть, постигшую фаэтян, и высказывались догадки о
возможном ее происхождении. Одновременно репортеры
сетовали на то, что коммуникаторы — передатчики мыс-
ли отказали все как один как раз в тот момент, когда в
них объявилась самая неотложная нужда. Строились до-
гадки: нет ли здесь злоумышления со стороны неспокой-
ных соседей — марсиан?

Впрочем, пересуды прекратились по той простой при-
чине, что через неделю все население Фаэтона онемело.
Вероятно, какие-то единицы сохранили дар речи,
но предпочли им не пользоваться — то ли из солидарно-
сти со своими согражданами, то ли из страха перед ними.
Кое-как пережив потрясение, Клеобис вернулся в лабо-
раторию и вынужден был по каждому пустяку писать по-
слания своим подручным. Уже на второй день он сообра-
зил, что вместо тетрадей и блокнотов уместно употребить
черную доску и мел — эта рационализаторская идея на-
шла быстрое распространение.

«Подай отвертку»,— написал Клеобис.

«Какую?» — написал Лизис.

«Самую миниатюрную».

«А куда вы ее положили?»

Здесь Фил получил возможность кивком головы ука-
зать на шкафчик с инструментом, а Лизис, порывшись на
полках, так же жестом дал понять, что отвертку паити
пе удалось.

«Вспомни, куда ты ее девал, неряха!» — рассердился
Фил.

«А я и вовсе ее не брал, сами вы только что держа-
ли ее в руках»,— надерзил в ответ помощник.

Помножив такие разговоры на общее число занятых
во всех сферах жизнедеятельности, можно понять, каких
чудовищных размеров достигла растрата времени и сил.
Фаэтянское общество уподобилось автомобилю, взбирав-
шемуся по горной дороге: внезапно заглох мотор, и ма-
шина покатилась вниз с нарастающей скоростью. Наука,
промышленность, искусство — все начало хромать, спо-
тыкаться, горбиться, тускнеть, покрываться плесенью,
приходить в негодность. И как всегда бывает в эпохи
упадка, беспросветная мгла, затянувшая горизонт пуб-
личной жизни, стала истоком множащихся личных тра-
гедий. Потрясенные потерей речи, фаэтяне, особенно
тонкие, художественные натуры, сходили с ума, кидались
с мостов в реки, предавались мрачной меланхолии или
бессмысленному разгулу. Печальное зрелище, по прав-
да ли?

Немота yaw унесла в небытие треть жителей, когда
эпидемия вдруг пошла на убыль. К выжившим, кому
раньше, кому позже, вернулась способность речи. Вздох
облегчения пронесся над планетой. Столь глубоко было
потрясение пережитым несчастьем, столь велика радость
вновь обретенной способности произносить Слово родным,
друзьям, сослуживцам, да и просто первому встречному,
что никто и не вспомнил о «Коммуникаторе-5». Некогда
популярные приборы пылились теперь в сараях вме-
сте с другой рухлядью или шли на изготовление при-
мусов.

Один Клеобис не оставался равнодушным к судьбе
своего детища. Упорно искал он причину таинственного
выхода из строя одновременно всех приборов с телепа-
тической приставкой. И все чаще с досадой ловил на себе
сочувственные взгляды своего ассистента. Однажды он
вспыхнул.

— Ты, Лизис, словно жалеешь меня! Соизволь объяс-
нить, в чем дело!

Лизис на сей раз не смутился.

— Я знаю причину,— лаконично пояснил он.

— Знаешь, почему не работают мои коммуникаторы,
и молчишь?
— Ждал, пока вы сами додумаетесь.

— Негодяй, какой негодяй! — не мог сдержать возму-
щения Фил.

Лизис же, все еще не отвыкший от немоты, молча под-
вел конструктора к пульту управления, подал ему увели-
чительное стекло и ткнул пальцем в гнездо контактов.
Стоило Клеобису взглянуть, и все стало ясно. Еле види-
мая даже вооруженным глазом проволочка включала
энергетическое поле, в пределах которого передача мыс-
лей на расстоянии становилась невозможной.

Фил почувствовал слабость в ногах и опустился на
стул. Но уже в следующую минуту вскочил и схватил
кусачки. Однако Лизис заслонил от него пульт. Брови
его сошлись в переносице, губы потеряли кривизну и
вытянулись в жесткую прямую линию. Побелевшие от
напряжения руки сжимали металлический брус.

— Не подходите, или я убью вас! — пригрозил оп.

— Ты с ума сошел!

— Неужели вы ничего не поняли, учитель! Ведь имен-
но из-за ваших пятых коммуникаторов Фаэтон онемел.

— Глупости! Я потерял дар речи после того, как ты
вывел их из строя.

— Вы онемели задолго до того, как я отважился на
такой шаг,— возразил Лизис.— Но просто не осознали
этого, поскольку привыкли пользоваться своей электрон-
ной телепатической связью. Как, впрочем, и все другие
фаэтяне. Иного способа отрезвить вас не существовало.
Забей я тревогу — меня приняли бы за низкого завист-
ника и клеветника, только и всего.

Фил пристально посмотрел в глаза Лизису. С кончи-
ка его языка готовы были сорваться слова жгучей нена-
висти к бывшему ученику, прервавшему победный полет
его гения.

— Иди, сынок,— сказал он,— ступай, не бойся, я не
стану делать глупостей.

Лизис положил брусок и молча вышел. Спустя не-
сколько минут сильный взрыв повыбивал стекла в округе,
столб дыма застил небо над городом. Это горела лабора-
тория Фила Клеобиса.

ГЛУХОТА

Стратоник отпрянул от подзорной трубы, зажмурился
на миг. давая наваждению исчезнуть, и снова прильнул
к ней. Ничто в расположении светил не изменилось. Со-
мнений не оставалось: ось Фаэтона начала потихоньку
смещаться.

Он кубарем скатился с чердака, где была оборудована
астрономическая лаборатория, возбужденный, ворвался в
кухню. Вкусно пахло блинами.

— За стол! — скомандовала жена.

— Я сделал открытие! — сообщил Стратопик.

— Поздравляю! Тебе с икрой или со сметаной?

— Не с чем поздравлять. Лучше б мне его не делать.

— Так закрой его обратно. Ты бы занялся сыном.
Второй день носит из школы одни двойки.

— Ось Фаэтона сместилась.

— Смотри-ка! — удивилась жена.— Кто же его так
раскачал?

— Во всяком случае, не мы с тобой. Может быть,
«фонарик» Менандра или коммуникаторы Клеобиса? Это
еще надо установить.

— Он доставит нам много хлопот,— сказала жена.

— Хлопоты не то слово,— возразил Стратоник.

— Растет сорванцом, а все потому, что ты пе уде-
ляешь ему никакого внимания, дни и ночи проводишь на
своем чердаке.

Стратоник поперхнулся.

— Я тебе о серьезных вещах толкую, а ты...

— Собственный сын для тебя не серьезная вещь?

— Да ты хоть отдаленно представляешь, что значит
смещение оси?

— Не знаю и знать не хочу. У меня есть дела по-
важнее, чем витать в облаках.

Стратоник махнул рукой, доел блин и пошел в юри-
дическую контору. Там он поделился своим открытием с
Эсхином. Самый старый из сотрудников, тот приходил на
работу первым, а уходил последним, чтобы пе обнару-
жить физической немощи, которую от него ожидали.

— Ну и что? — спросил Эсхип.

— Это значит, что планета будет постепенно сходить
с места, пока не сорвется с орбиты и не упадет на Солнце.

— И мы все покатимся колесом? — хмыкнул Эсхип.—
Шефу это полезно,— желчно добавил он.

— Ты, кажется, мне не веришь,— обиделся Стра-
тоник.

— Согласись, дружок, астрономия для тебя только
хобби.

— Расчеты неопровержимо доказывают...

— Ладно, ладно, все равно я в этом ни черта но
смыслю. Если ты прав, нам не остается ничего иного,
как примириться со своей участью. Ты вот лучше скажи
мне, имел ли шеф моральное право скинуть с себя дело
о хищении на автобазе...

Наученный этим опытом, Стратоник не стал откро-
венничать с другими своими коллегами, а в обеденный
перерыв побежал к приятелю — работнику планетария,
от кого и перенял увлечение небесной сферой. Тот пре-
бывал в глубокой меланхолии по случаю очередного скан-
дала в семье. Выслушав сбивчивую речь Стратоника, оп
спросил:

— А когда это должно случиться?

— Что именно?

— Ну, то, о чем ты говоришь. Когда мы начнем па-
дать на Солнце?

— Этого я не знаю. Нужны дополнительные иссле-
дования.

— Скорее бы,— вздохнул приятель.— Надоело вот
так.— Он провел ребром ладони по горлу.

— Ты даже не спрашиваешь, как я пришел к своему
заключению? — удивился Стратоник.

— А чего спрашивать? Если ты говоришь, значит, так
и есть. Я тебе верю.

— И все-таки. Дело ведь нешуточное. Я применил
твою методику наблюдений.

- А!

— Угол, образуемый Землей и Меркурием, увеличил-
ся для наблюдателя на одну стомиллионную секунды...

Приятель замахал руками.

— Не надо! Я же сказал, что полностью тебе доверяю.
Чем скорее это случится, тем лучше. Давай выпьем,
у меня здесь бутылочка фаэтоновки десятилетней вы-
держки.

Кое-как дотянув до конца рабочего дня, Стратоник
отправился в редакцию самой популярной газеты «Вечер-
ний Фаэтон». После долгого ожидания его принял редак-
тор отдела науки. Вежливо выслушав посетителя, оп
поинтересовался, каким инструментом выполнены наблю-
дения. Стратоник покраснел.

— Труба у меня собрана из детского конструктора.
Знаете, чтобы измерить угол...

— Знаю,— улыбнулся редактор.— А кто вы по про-
фессии, если не секрет?

— Юрист. Служу в адвокатской конторе.

— Что может быть лучше! — закатил глаза редак-
тор.— Стоять на страже закона и справедливости!
Я вам завидую, молодой человек.

— А я вот увлекся звездами.

— Да, да, у всех у нас хобби. Запишите адресов.
Гермеситская, 17, вход со двора.

— Так это институт астрономии!

— Вот именно. Редакция договорится, вас примет сам
академик Архистар.

Стратоник чуть не упал со стула. Встретиться с вели*
чайшим астрономом планеты — какая честь и какой
шанс на авторитетное признание открытия!

Три дня он готовился к свиданию со знаменитостью.
Проверял расчеты, до рези в глазах наблюдал в трубу
роковые признаки смещения оси, оттачивал текст своего
сообщения. Жена окончательно оскорбилась, назвала его
чокнутым и уехала к родителям, забрав сына. Стратоник
даже не обнаружил этой потери.

Архистар принял его любезно, усадил в кресло, велел
подать кофе с коньяком и предложил, не стесняясь вре-
менем, изложить суть открытия.

Стратоник, задумав поразить метра, начал без преди-
словий:

— Ось Фаэтона грозит сместиться...

— Вы совершенно правы, молодой человек! — закри-
чал академик.— Я дни и ночи твержу этим оболтусам,
моим сотрудникам, что рано или поздно мы грохнемся.

- Да, и...

— Вы спросите, отчего? Ясно как божий день. «Фо-
нарик» Менандра, против которого я решительно высту-
пал с самого начала, нарушил климатический баланс.
Перемещение огромных масс воды привело к тому, что
планета как бы накренилась, осела пабок.

— Я как раз...

— Не следует, однако, возлагать вину на одного Эда
Менандра. Кстати, его братец Фома тоже предостерегал
против атомной луны. О чем я? — Архистар встал и за-
ходил по комнате, заложив руки за спину, очевидно, во-
образив себя на кафедре.— А выбросы в атмосферу
гигантского количества углекислого газа! А ядерные
испытания! А хищническое истребление лесов! А извле-
чение из недр практически всех имевшихся там запасов
нефти, угля и железной руды! А выветривание почв в
результате небрежного, варварского землепользования!
Я предупреждал...

— Вот и мне,,.— попытался вставить Стратонип.
- Правильно, юноша, молодость должна дерзать!

— Мне только не удалось рассчитать, когда Фаэтон
начнет падать на Солнце.

— Он еще спрашивает когда! — возмутился уче-
ный.— Очень и очень скоро. Если мы будем и дальше
так же безответственно, точнее сказать, преступно отно-
ситься к своей планете. Давайте сюда вашу зачетку.

— Но я...

— Ах, да, вы ведь защищаться собрались. Отлично.
Ученый совет у нас по средам. Через неделю вас
устроит?

— Устроит! — брякнул Стратоник. Он решил, что о
трибуны легче будет заставить себя выслушать.

Неделя ушла на продумывание тактики. Неудача явно
объяснялась попыткой ошеломить собеседника, разом
выложить суть открытого явления. Масштабы его столь
безмерны, что мозг, защищаясь от потрясения, с порога
отметает такую возможность. Как преодолеть эту защит-
ную реакцию? Ага! Надо изложить существо дела в ус-
ловном наклонении и уже в самом конце преподнести пи-
люлю.

Так Стратоник и поступил, когда ему предоставили
слово в ученом собрании.

— Предположим,— сказал он,— ось вращения Фаэто-
на начала смещаться. Что должно произойти?

Из зала выкрикнули:

— Все полетит в тартарары!

— Вот именно! — обрадовался оратор.—Сперва воз-
никнут вихревые потоки, по сравнению с которыми ны-
нешние ураганы и цунами покажутся легким бризом.
Приливные волны затопят прибрежные полосы. В резуль-
тате мощных сдвигов фаэтянской коры раскаленная маг-
ма вырвется наружу уже не через узкие жерла вулканов,
а сквозь многомильные трещины и расселины. Лесные
массивы будут охвачены пожарами.

— Птицы и звери подохнут,— дополнил кто-то из
аудитории.

— Естественно,— согласился Стратоник.— Однако все
это является лишь первым актом трагедии. Второй акт
начнется, когда планета сорвется со своей орбиты и с
нарастающей скоростью помчится навстречу Солнцу.
Фаэтон лишится атмосферы, его горы погрузятся в океа-
ны, а океаны во мгновенье ока превратятся в пустыни.
Города будут сорваны с фундаментов и унесены в мрак
космоса
Зал отозвался на эту ужасную картину тревожным
гулом. «Кажется, я их разбередил»,— подумал Стратоник.

— Не стану говорить о причинах надвигающейся ка-
тастрофы. Важнее выяснить: можно ли ее предотвратить?
Полагаю, нет. Наши наука и техника достаточно могу-
щественны, чтобы сдвинуть планету с оси, но не настоль-
ко могущественны, чтобы вернуть ее на место.

Кто-то засмеялся.

— Не вижу ничего смешного,—обиделся Страто-
пик.— Мой сын, например, разбирает часы, а собрать их
обратно пока не в состоянии. Итак, что же нам делать?
Ответ один. Мобилизовать все силы и средства. Как мож-
но скорее создать космический флот и с его помощью
эвакуировать все население на одну из соседних планет.
Как известно, больше всего нам подходит Земля. А пере-
бравшись туда, фаэтянам следует извлечь урок из всей
этой истории и никогда не повторять своих ошибок. А те-
перь слушайте меня внимательно: то, что я здесь выдал
за гипотезу, уже случилось. Ось Фаэтона начала сме-
щаться.

Поднялся невообразимый шум. Ученые топали нога-
ми, свистели, выражали возмущение криками:

— Мистификация!

— Чепуха!

— Провокатор!

— Долой с трибуны!

Академику Архистару едва удалось утихомирить раз-
бушевавшееся собрание, пока ученый секретарь задним
ходом выводил Стратоника из здания. Придя домой, оп
напился до бесчувствия и рухнул на кровать. А утром
его разбудил телефонный звонок.

— Это редактор «Вечернего Фаэтона». Мы решили
включить ваш фантастический рассказ в сборник. Ака-
демик Архистар дал положительный отзыв, отнеся его к
разряду антиутопий или рассказов-предупреждений.

— Идите вы к...— выругался спьяну Стратоник.

Через минуту звонок повторился. Пока редактор по-
вторял свое предложение, Стратоник размышлял: а по-
чему бы хоть таким способом не довести до публики мое
открытие? Все-таки фаэтяне начнут привыкать к этсй
мысли, а там, глядишь, можно будет открыть им глаза:
это, уважаемые сограждане, увы, никакая не фантастика,
а самая что ни есть суровая реальность!

Мысль о том, что заколдованный круг разорван и
кто-то где-то уже взялся за продвижение его открытия в
парод, помогла Стратонику восстановить душевное равно-
весие. Он помирился с женой, охладел к астрономическим
наблюдениям и сосредоточился па адвокатской практике.
В первое время Стратоник интересовался, когда выйдет
в свет обещанный сборник, а потом в жизненных хлопо-
тах о нем забыл.

Минуло семь лет — обычный для Фаэтона издатель-
ский цикл. Стратоник был безмерно удивлен, когда, рас-
крыв присланный из редакции пакет, нашел только что
вышедший в свет сборник научно-фантастических произ-
ведений, а в нем опубликованный под его именем рассказ
«Гибель Фаэтона». Он с удовольствием прочитал его и
внезапно осознал, что прожил все эти годы зря. Его
долг — бить в набат, открыть глаза своим соотечествен-
никам на грозящую им опасность. И первое, что надо
сделать,—это установить, насколько сместилась ось пла-
неты за прошедшее время. Он, правда, не был уверен,
уцелел ли его самодельный телескоп.

Стратоник быстро разделался с делами и поторопился
домой. Он прошел с полдороги, когда почувствовал силь-
ный подземный толчок. Дома вокруг отрывались от фун-
даментов, одни разваливались, другие уносились в выши-
ну. Погас «фонарик» Менандра, но тьма пе наступила,
потому что весь небосклон залило фиолетовым пламенем.
Невероятный грохот рвал барабанные перепонки. Тело
стало невесомым, легко оторвалось от поверхности и
увлеклось вихрем.

Так сбылся прогноз Стратоника, и Фаэтон, проделав
последний страшный путь, упал на Солнце.

Но вполне вероятно, что кое-кто, вняв предостереже-
нию Стратоника или самостоятельно придя к тому же за-
ключению, сумел покинуть планету до катастрофы и ос-
новать фаэтянскую колонию на Земле. Почему предпочли
держать эту экспедицию, или бегство, в секрете? Вероят-
но, потому, что спасти всех было невозможно.

Не переселенцы ли оставили нам миф о легкомыслен-
ном сыне Гелиоса Фаэтоне, который из молодецкой уда-
ли устроил скачки на небесах и, не сумев сдержать раз-
горяченных копей, чуть не спалил нашу Землю?
ОБЪЕКТ МКАНФ

ПАМФЛЕТ

С тояло тихое ясное утро 10 января 2971 года.
Настроение у Ксанфа было превосходное, да
и как иначе, если позади долгие годы уче-
бы, в кармане диплом специалиста, а впереди
увлекательный труд на новых планетах. Настал
его черед предстать перед комиссией во главе
с самим Алирозом.

— Мой юный друг,— сказал маститый уче-
ный, облазивший ('два ли пе все уголки Все-
ленной,— вы показали отличные успехи. Ма-
шинные анализаторы весьма одобрительно
отозвались о ваших волевых и психологических
качествах. В предварительной заявке вы выра-
зили пожелание трудиться на самом ответст-
венном и трудном участке. Комиссия едино-
душно приняла решение удовлетворить эту
просьбу и направить вас на объект МКАНФ.

Ксанф был польщен донельзя. Даже на-
едине с самим собой он не смел надеяться на
такое высокое доверие. Кроме узкого круга
посвященных, мало кто знал толком об объек-
те МКАНФ, он был предметом странных, по-
рой вздорных слухов и небылиц. Но считалось
не подлежащим сомнению, *ito нет задания
более почетного, чем получить назначение на
таинственный объект. Сюда направлялись са-
мые-самые, те, кого почитали избранниками
судьбы.

— Вам,— продолжал Алироз,— известен эф-
фект Сакуры, позволивший вплотную подой-
ти к решению грандиозной задачи — материализации
мысли. Дело это находится в стадии лабораторных иссле-
дований, пройдут годы, пока наука овладеет управляе-
мым процессом материализации. Но вы не знаете, что во
время одного из опытов по необъяснимому стечению об-
стоятельств произошла гигантская вспышка материализа-
ции, превратившая в реальность старинные фантазии па
темы будущего. При этом материализовались не научные
прогнозы, поскольку они уже так или иначе воплощены
в жизнь, а самые дикие, порой чудовищные бредни, какие
способен породить примитивный и извращенный мозг.

— Значит, объект МКАНФ...

— Не что иное, как серия искусственно воспроизве-
денных и тем не менее вполне реальных миров, назван-
ных Материализированными Кошмарами Антинаучной
Фантастики. Теперь вы понимаете, перед какой сложной
проблемой мы были поставлены. Секрет дематериализа-
ции пока не известен, а применение других средств для
ликвидации безумной химеры недопустимо с этической
точки' зрения. Остается, с одной стороны, изолировать
эти миры, исключить возможность их отрицательного
влияния на цивилизованные сообщества, а с другой —
вести систематическое изучение МКАНФ с целью после-
дующего активного воздействия.

— В чем же будет заключаться моя задача?

— Обследовать, изучать, искать способ переделки,
готовить соответствующие проекты. Впрочем, подробно-
сти уточним позднее.

Алироз поднялся, давая понять, что беседа подходит
к концу.

— Я бы хотел добавить два слова, мой друг,— сказал
он.— Мы верим в вас, но соберите все свое мужество,
оно вам понадобится. А главное — не позволяйте себе ни
в чем, ни в одной мелочи поддаться влиянию среды.

— Как вы можете сомневаться! — возмутился Ксанф.

— Не горячитесь. Со временем вы поймете, что мое
предостережение нелишне.

Спустя месяц друзья провожали молодого разведчика-
космонавта в далекий путь.

ПЕРВОЕ ПИСЬМО КСАНФА АЛИРОЗУ

Мой друг и наставник, вы просили писать о моей ра-
боте и впечатлениях. Теперь, когда я вышел живым из
первого испытания, могу рассказать вам о нем.
Для моего дебюта была избрана планетка фантасти-
ческого производства под названием «Бегство Логана»
(БЛ). В соответствии с инструкцией сразу после высад-
ки я настроил электронный преобразователь на местных
обитателей и воспроизвел в себе их физиологические осо-
бенности. Я не ощутил никаких существенных изменений,
за исключением одного: в ладони правой руки под кожей
возник небольшой кристаллический цветок багрово-крас-
ного цвета. Я не стал ломать голову над этой стран-
ностью и, войдя в пределы гигантского густонаселенного
города, приступил к изучению среды.

При первом знакомстве БЛ казался вполне нормаль-
ным миром: люди учились, трудились, развлекались, в их
распоряжении была довольно развитая техническая ци-
вилизация, включая мощный электронный мозг. Но уже
очень скоро я обратил внимание на одно загадочное об-
стоятельство — на улицах мелькали только юные лица,
нельзя было встретить ни одного человека среднего воз-
раста, не говоря уже о пожилых п стариках. Куда мог-
ли деться старшие поколения? Я не успел толком пораз-
мыслить над этим вопросом. Неожиданно из переулка
выбежала женщина, преследуемая мужчиной. Растрепан-
ная, в порванной одежде, задыхаясь от изнеможения,
она кинулась ко мне на грудь. Мужчина, весь в черном,
остановился в трех шагах, в руке его угрожающе побле-
скивало какое-то оружие. Ошеломленный, я попытался
успокоить ее:

— Не бойтесь, я защищу вас, он не посмеет сделать
ничего дурного среди бела дня, вокруг люди...

Она взглянула на меня, как на безумного.

Я понял, что она не ждала помощи, а просто укры-
лась за мной, как можно было укрыться за любым не-
одушевленным предметом. Прохожие, как ни странно,
не спешили к нам на помощь, а, напротив, шарахались
в сторону. Вокруг нас образовалась пустота, а па той
стороне улицы собралась порядочная толпа, наблюдав-
шая за происходящим, как зеваки могут развлекаться
обычным уличным происшествием.

Внезапно женщина оттолкнула меня и побежала вдоль
улицы, мечась из стороны в сторону, как зверек, уходя-
щий от охотника. Еще секунда— и ей удалось бы скрыть-
ся за поворотом. Но человек в черном не дремал. Раз-
дался негромкий выстрел, мелькнула яркая вспышка,
и там, где была женщина, осталась горсть пепла. Чело-
век в черном спокойно спрятал аннигилятор, который,
как я узнал позднее, назывался здесь бластером. Толпа
начала расходиться.

Позднее мне пришлось наблюдать подобные сцены
бессчетное число раз. Не стану, однако, дорогой Алироз,
утомлять вас деталями и попытаюсь коротко рассказать
о порядке, установленном в мире БЛ. Своим происхож-
дением он обязан Уильяму Нолану и Джорджу Джонсо-
ну *. Согласно их прогнозу, к концу второго тысячелетия
рост населения привел к катастрофической нехватке
пищи. Правительство США попыталось насильственными
мерами ограничить рождаемость. Но молодежь расценила
это как покушение на ее права. Началось восстание,
на сторону молодежи перешла армия, состоявшая в ос-
новном из людей не старше 21 года, сенаторы и конгрес-
смены были перевешаны на фонарях, сердитые молодые
люди захватили власть.

Что же было дальше? Некий юный пророк по имени
Мун предложил, чтобы отныне все люди старше 21 года
уничтожались. Его проект получил массовую поддерж-
ку, и уже к 2072 году старшие поколения были истреб-
лены. Сам Мун, дожив до предельного срока, стал жерт-
вой своего проекта. Постепенно усовершенствовалась ме-
тодика ликвидации «избыточного» населения. Каждому
новорожденному в ладонь правой руки вшивается хру-
стальный цветок, принимающий разную окраску: голу-
бую, желтую, потом, с 14 лет (взрослый период, по мест-
ным понятиям)красную. Контроль за этими измене-
ниями осуществляется электронным мозгом. В 21 год
кристалл становится черным, и каждый гражданин обя-
зан явиться на специальный пункт, чтобы добровольно
аннигилироваться. Есть, конечно, отдельные несознатель-
ные люди, которые не хотят выполнять свой долг и об-
ращаются в бегство. Таких преследуют и в конечном
счете успешно уничтожают агенты аннигиляционной
службы, как это случилось с той несчастной.

К тому времени, когда удалось все это выяснить, мне
исполнился 21 год и хрустальный цветок в ладони почер-
нел. Спасаясь от людей с бластерами, я попал в леднико-
вые пещеры, где укрывались немногие уцелевшие стар-
цы в возрасте от 21 до 25—30 лет. Здесь выживали силь-
ные, поскольку единственным средством пропитания было
людоедство. Затем я оказался во власти банды пятнадца-

* W. Nolan, G. Johnson. Logan’s Run. Manhunt Through a uto-
pian nightmare of tomorrow’s world, London, 1967.
тилетпих хиппи, от которых откупился куском собствен-
ного мяса. Пришлось испытать и некоторые другие пре-
лести мира БЛ. До сих пор пе соображу, как мне удалось
унести ноги.

Что касается проекта, то мне пришло в голову сле-
дующее: нельзя ли с помощью машины времени забро-
сить кого-нибудь в XX век и аннигилировать, авторов
мира БЛ до того, как они написали свою книгу?

ВТОРОЕ ПИСЬМО

Привет, Алироз! Я почти па 100 процентов был уве-
рен в неосуществимости своей идеи — потому-то о ней
не упоминается в официальном отчете. Прекрасно знаю,
что наши правила воспрещают вносить поправки в прош-
лое, чтобы не допускать неожиданных последствий для
настоящего. И все-таки где-то в глубине души надеялся,
что для такого случая будет вделано исключение. Ну, нет
так нет.

Теперь об очередном объекте — «Башня у порога
Времени». Приземлившись в этом мире и пустив в ход
свой электронный преобразователь, я с ужасом обнару-
жил исчезновение почти всей своей одежды. Остались
лишь набедренная повязка и ремешок, на котором бол-
тался внушительного размера меч. Поначалу я решил,
что произошла ошибка в исчислении координат и меня
высадили где-то в первобытном прошлом. Но, оглядев-
шись вокруг, успокоился. Все было в полном порядке:
к планетке причаливали гигантские космические кораб-
ли, чудо техники даже по нынешним понятиям, а из них
выгружались молодцы, одетые на мой манер. С одним
из них, неким Тзаном, мне удалось свести знакомство.

Это парень хоть куда! Огненно-рыжий, атлет, по-види-
мому, культурист, отменный боксер, к тому же наделен-
ный способностями телепата и понимающий толк в ок-
культных науках. По сходству имен я сразу догадался,
что он происходит от легендарного Тарвдна. Он хорошо
воспитан, по-своему даже благороден (рыцарское отно-
шение к женщинам), а по профессии космический пират.
Работал в разных бандах, орудующих во Вселенной, как
в свое время в Атлантике знаменитый кацитан Флинт.

Войдя с ним в компанию, я сразу же оказался в цент-
ре событий и получил возможность быстро разобраться,
что к чему. В этом мире, созданном воображением
Лина Картера *, господствует смешанная рабовладельче-
ско-феодальная система. Политический строй сводится к
двум основным формам — деспотии и теократии. Что ка-
сается техники, то, помимо упомянутых космических ко-
раблей, существуют только лазерные бичи — весьма эф-
фективное средство вышибания мозгов. Это все, что со-
хранилось от богов, которые когда-то навестили здешние
места.

Прямо с космодрома мы с Тзаном отправились в ка-
бачок, где потребовали вина. Какой-то мерзавец, как
впоследствии выяснилось, агент местного принца Чана,
затеял было драку, но мой приятель уложил его ударом
кулака.

Потом Чан напустил на нас целую свору своих вои-
нов и вдобавок подослал шпионку — обольстительницу
редкой красоты. Когда все это не сработало, подлый
принц вступил в заговор с известным разбойником Ша-
старом. Они охотились за Тзаном, поскольку рыжему
была известна тайна вечности, а за ее порогом хранится
ценный клад. Обманом заговорщики временно захватили
Тзана, но Шастару стало стыдно выступать против свое-
го же брата-пирата на стороне чванливого и гнусного
аристократишки...

Извини, Алироз, некогда дописывать письмо — надо
помешать Чану, который крадется с ножом в зубах к
моему дружку.

ТРЕТЬЕ ПИСЬМО

Здорово, старик! По твоему письму вижу, что тебе не
терпится узнать, чем это дело кончилось. Ты ведь небось
догадался, что я рассчитывал захватить финансовые сред-
ства вечности и пустить их на переделку объектов
МКАНФ. Увы, затея лопнула, как мыльный пузырь,
клада за порогом Времени не оказалось.

Ты упрекаешь меня за употребление нелитературных
оборотов, но в нашей работе, знаешь, не до стиля.
С кем поведешься, от того и наберешься. Тебя бы на мое
место, еще бы не так заговорил!

Вот уже третий месяц сижу на объекте «Сексмакс».
Помнишь БЛ? Это немного похоже, с той разницей, что
там была тирания юности, а здесь тирания женщин.
По утверждению основателя этого мира Хьюза Купера **,

*	Lin Carter. Tower at the Edge of Time. New York, 1968,

*	* Hughes Cooper. Sexmax. London, 1969.
воспользовавшись своим численным преобладанием сре-
ди избирателей, женщины захватили большинство в кон-
грессе США и установили свою диктатуру. Самое возму-
тительное состоит в том, что мужчина низведен здесь до
положения рабочей скотины, превращен в орудие наслаж-
дения, лишенное каких-либо человеческих прав.

Посуди сам, не успел я приспособиться к местным ус-
ловиям, как был вызван на проверку специальной комис-
сии в составе семи женщин. Там меня подвергли гнусно-
му физиологическому обследованию: щупали бицепсы,
смотрели зубы (на белизну и прочность), велели пры-
гать и т. д. Затем приступили к оценке умственных спо-
собностей, выставив в конце изнурительного экзамена по-
средственный балл. В довершение всего меня передали
женоавтомату, и эта хамская машина пришла к выводу,
что я вовсе лишен какой-либо привлекательности.

В результате я теперь зачислен в самую низшую ка-
сту мужчин, обреченную на пожизненный рабский труд
в рудниках. Здесь отсутствует элементарная охрана здо-
ровья, пища скудная, жизнь подчинена суровому распо-
рядку, за исполнением которого бдительно следят надзи-
рательницы — мегеры в полном смысле этого слова. Что
там говорить, нашей категории не полагается даже пен-
сия по старости! Единственное развлечение — раз в ме-
сяц нас навещают сердобольные сестры милосердия —
нечто вроде маркитанток при войске в доисторические
времена.

Вообще эта лицемерная практика понадобилась толь-
ко для того, чтобы сделать вид, будто выполняется одна
из статей действующей здесь конституции: «Каждый
гражданин США, независимо от возраста и других ка-
честв, имеет естественное право на полноценную сексу-
альную жизнь». На деле какая может идти речь о пол-
ноценности, если подбор мужчин для женщин, пожелав-
ших вступить в брак, осуществляется компьютерами!

В поисках проектов преобразования этого сексоманиа-
кального мира я перебрал немало идей, от распростране-
ния просвещения среди женщин до восстания мужчин.
А может быть, соединить «Сексмакс» с ВЛ? Любопытно,
кто возьмет верх...

ЧЕТВЕРТОЕ ПИСЬМО

Прежде всего хочу сказать, что осточертели твои уп-
реки. Больше я не нуждаюсь ни в чьих наставлениях.
И вообще, это моя последняя информация.
Пишу я с планеты «Эмма Лютер», основанной Бобом
Шоу *. Она находится в весьма напряженных отношени-
ях с метрополией — Землей, и дело идет к космической
войне. Земляне запустили сюда своих шпионов, но здеш-
няя контрразведка, действующая весьма эффективно,
сумела их выследить. Сейчас эти бедняги ослеплены и
заключены в концентрационный лагерь; бежать из него
практически невозможно, поскольку вокруг на сотни ки-
лометров тянутся болота, где обитают страшные электро-
ящеры. Кроме того, для надежности повсюду разбросаны
ракетные установки, посылающие смертоносный снаряд
по излучению человеческого мозга.

Ты, Алироз, давно, должно быть, сообразил, что я,
Ксанф, работник объекта МКАНФ, окованный цепями,
сижу в концлагере. Меня опознали как агента Земли по
запаху еще до того, как я вступил одной ногой на «Эм-
му Лютер». Им, правда, не удалось взять меня сразу —
пребывание на других мирах МКАНФ и дружба с Тза-
ном не прошли даром. Я укокошил несколько десятков
местных контрразведчиков, похитил ультрасекретные све-
дения, связанные с открытием антивещества, соблазнил
красотку, находящуюся в родстве с самим правителем.
Ты скажешь, что я превысил полномочия. А мне плевать!
Настала пора действовать. У меня созрел план. С по-
мощью своей любовницы я убегу из лагеря, захвачу здесь
власть, а также подчиню себе и другие миры. Это тебе
говорю я, Ксанф, будущий повелитель Вселенной!..

— Да, конечно,— сказал Алироз, откладывая пись-
мо,— он помешался. Потеряли еще одного хорошего пар-
ня. Эх, мне бы сюда этих фантастов, я бы им головы
оторвал!

Члены Совета переглянулись. Они никогда не предпо-
лагали, что великий исследователь и гуманист способен
настолько выйти из себя.

Остается заверить читателя, что пересказанные здесь
кошмары антинаучной фантастики не подбирались со
специальной целью. В книжной лавке на Чэрринг-Кросс,
в Лондоне, эта духовная пища лежит навалом, и мы взя-
ли первое, что попалось в руки (по случаю это оказались
издания 1967, 1968, 1969 и 1970 годов). Впрочем, это мог
быть и пе Лондон, а Нью-Йорк, не Нью-Йорк, а Токио,

* Bob Shaw. Night Walk. London, 1970.
не Токио, а Гамбург... Сотни и тысячи подобных книжо-
нок предлагаются публике повсюду.

Как нетрудно заметить, литературная стряпня фабри-
куется по одному канону: немного псевдонаучной терми-
нологии, побольше секса и еще больше ужасов, а ге-
рой — тот же Тарзан или Джеймс Бонд, но в космическом
скафандре. Вдобавок, многие из этих книжонок перено-
сятся на экран, приобретая, таким образом, многомилли-
онную аудиторию. В последние годы Голливуд заполонил
кинорынок помпезными боевиками, в которых па все
лады живописуются кровавые схватки землян с ковар-
ными пришельцами из других галактик или «междоусоб-
ные» бои в космосе. Создатели этой отравы соревнуются
между собой в нагнетании насилия и изуверства, апелли-
руют к самым темным сторонам человеческой натуры, что-
бы привлечь зрителя.

Беззастенчиво спекулируя на интересе людей к буду-
щему, бизнес превратил жанр фантастики в еще одно
средство выколачивания денег. Но не только. Антинауч-
ная фантастика выполняет вполне определенную соци-
альную функцию: отвлекать людей от забот и тревог се-
годняшнего дня (своеобразный заменитель наркотиков)
и внушать им страх перед днем грядущим. Предпринима-
ется, по существу, попытка массового духовного отравле-
ния нынешних ксанфов.
О, МАРСИАНЕ!

ПЕРВОЕ ПОЯВЛЕНИЕ МАРСИАН

У Никодима Лутохина собралась компания —
сослуживцы и приятели из местных интеллек-
туалов, если не считать слесаря из домоуправ-
ления, позванного за услуги по благоустройст-
ву квартиры. Гости отужинали и потягивали
коньяк, пребывая в ленивом и возвышенном
состоянии, когда склоняет порассуждать о за-
гадках мироздания. Благодаря тонкому расчету
хозяйки любители поговорить и добровольцы-
слушатели соотносились между собой, как го-
ворят англичане, фифти-фифти. В обществе ца-
рила гармония.

— Главная проблема контакта, это, если
хотите, совместимость,— авторитетно говорил
Звонский, которого считали поэтом районного
значения.— Мы вот, человеки, на одной матуш-
ке Земле совместиться не можем, а тут ино-
планетные цивилизации, возможно, даже иная
биологическая форма жизни, попробуй найди
общий язык.

— Объясниться можно с помощью матема-
тики,— вставил молодой Будушкин, давно ис-
кавший минуты проявить себя. — Цифры, они
у всех одинаковы, а математические действия,
умножение или там деление, тем более. Я чи-
тал у Айзека Азимова...

— А если у них двоичная система? — от-
резал Звонский.— Да я об языке не в прямом
смысле. Кое-как объясниться, хоть на алгеб-
раических символах, хоть на химических эле-
ментах, хоть, простите, па пальцах, это еще куда ни шло,
это, я думаю, вполне доступно. А вот понять друг друга,
суметь сострадать друг другу, можно ли?

Красноречие Звонского подавляло, и состязаться с
ним явно не имело смысла. Будушкин закивал, давая
понять, что разделяет глубокие сомнения поэта. Заметив,
что беседа угасает, Никодим распахнул было рот, но
осекся под взглядом жены, осознав неуместность того,
что он собирался сказать.

— О чем вы толкуете,— подала голос сама Диана Лу-
кинична,— какой там контакт с пришельцами, когда с до-
моуправом не сговоришься. Если бы пе любезность Гав-
рилы Никитича,— хозяйка ласково улыбнулась слеса-
рю,— так бы и жили без ванной.

— Ну, это не имеет отношения к разговору,— рискнул
возразить ее супруг.

— Ах, не скажите, Никодим Лукьянович,— вступи-
лась жена Дубилова, директора школы.— У нас ведь
тоже просьба к Гавриле Никитичу. Придете, дружок? —
Она заискивающе потрогала слесаря за рукав.

— Отчего же! — бодро отозвался тот.— Как говорит-
ся, контакт есть контакт!

— Путь к контакту лежит через контракт,— сострил
Сарафаненко, гитарист.

— Вы всерьез отрицаете возможность взаимопонима-
ния с инопланетянками? — спросил Дубилов, не позволяя
себе поддаться общему легкому настроению. Строго глядя
поверх очков в глаза Звонскому, он туманно добавил: —
Это ведь, знаете, не совсем отвечает.

— Давайте-ка, друзья, посмотрим телевизор,— вско-
чил Лутохин.—Как раз захватим конец программы «Вре-
мя», узнаем, какая завтра погода.

— А у меня свежий кофе готов. Вам подлить,
Эдуард? — обратилась хозяйка к Дубилову.

Гости дружно уставились в голубой экран.

— Вторгшаяся из Арктики волна холодного возду-
ха,— говорила симпатичная прогнозерша,— столкнулась
с мощным встречным потоком. Образовался киклоп не-
обычной силы, столбик ртути опустился ниже черты
40 градусов. Последний раз такое случилось 120 лет
назад...

— Домой нам теперь не добраться, примем конец
свой в урагане, согревая напоследок друг друга,—вос-
кликнул Сарафаненко, прижимая к себе пухлую Лену,
подругу молодого Будушкина.
— Оставайтесь у нас, места хватит,— радушно при-
гласил Никодим.

— Нет уж, не стану доставлять хлопот, да и до рабо-
ты отсюда далековато.

— Завтра суббота.

— Подумать только, какая холодина! Что с природой
творится?

— Я вот читал...

— Оставьте, природа как природа.

— Смотрите! Смотрите!

Все замолкли. На экране действительно происходили
странные вещи. Чья-то ладонь легла на руку диктору,
сообщавшему, что программа «Время» кончилась и зри-
тели могут посмотреть очередные передачи. Он попытал-
ся высвободиться, но безуспешно. Мелькнуло растерян-
ное лицо второго диктора, изображение на секунду поте-
ряло устойчивость, размылось, заплясало, а потом в кад-
ре появился незнакомый мужчина.

— Прошу не паниковать и спокойно выслушать мою
информацию,— заявил он высоким, почти женским голо-
сом. У него была довольно смазливая наружность, бар-
хатные черные глаза и мушкетерские усики.

— Я — марсианин. Да, да, не удивляйтесь и не ду-
майте, что я вас мистифицирую. Конечно, у меня совсем
ипая природная внешность. Не имеет значения, какая.
Важно, что мы научились принимать облик землян и на-
ходимся среди вас, не опасаясь вызвать подозрений. На-
ших людей здесь, на Земле, не так много, но они есть
там, где это считалось необходимым.

Теперь я скажу о том, что наверняка волнует вас
больше всего. Что нам надо, с чем мы пришли? Будьте
покойны: у нас нет намерения покорить вас, хотя достиг-
нутый нашим обществом уровень техники легко позволил
бы сделать это. Мы хотим лишь изучить вас и вашу пла-
нету. Если окажется возможным, используем энергетиче-
ские ресурсы Земли, чтобы пополнить иссякающие источ-
ники энергии на Марсе. В этом случае мы но станем
грабить вас и найдем способ щедро расплатиться. Вы
спросите, почему мы не пришли к вам в открытую?
А с другой стороны, почему понадобилось сообщать о на-
шем присутствии? Я отвечу...

Но Лутохин и его гости так и не услышали в тот ве-
чер ответов на эти вопросы. Внезапно погас свет, лицо
марсианина, растянувшись в линейку, отчего он, каза-
лось, ухмыльнулся, исчезло.
Несколько секунд все сидели как завороженные. По-
том Никодим кинулся к окну, крикнул:

— У всех погас. Надо же, в такой момент!

Он пошел звонить на станцию, дознаваться, в чем
дело. Хозяйка принесла свечу. Компания начала прихо-
дить в себя.

— Поразительно,— сказал Звонский,— рассуждаем,
рассуждаем, а когда это наконец случается, не хотим по-
верить.

— Вы всерьез? — спросил Сарафаненко дрогнувшим
голосом.

— А вы что, сами не видели? — вступился Дубилов.—
Теперь они нам покажут!

— Но, позвольте, марсианин ведь сказал, что у них
нет дурных намерений,— робко возразил Будушкин.

— Не будьте ослом,— грубо сказал Дубилов,— с доб-
рым делом в чужой дом тайком не пробираются.

— Я боюсь, Гена, я боюсь,— заплакала вдруг Лена,
уткнувшись лицом в плечо жениха. Ее стали успокаи-
вать. Вбежал Лутохин и сообщил, что телефон не рабо-
тает, а света, насколько можно судить по поднявшемуся
вокруг переполоху, нет во всем городе.

— Не понимаю, чего мы сидим? — вскочил вдруг
Дубилов.

— А что?

— Надо принимать меры.

— О чем вы? — спросил Будушкин.

— Среди нас марсиане. Их следует выловить, и без
промедления.

— Как вы собираетесь это делать? — осведомился
Звонский.

— Пока не знаю. Знаю, что надо браться тотчас.

— Тогда беритесь. Прямо здесь советую и начать.
Вам ведь, без сомнения, известно, чем пахнут марсиане?
Помесь аммиака с шанелью.

— Почему вы, собственно, нервничаете? — холодно
заметил Дубилов.— Если вы не марсианин, так вам и бо-
яться нечего.

— Это уж слишком! — взорвался поэт.

— Друзья, друзья, успокойтесь, прошу вас! — Пзывал
Никодим. Звонский и Дубилов стояли друг перед другом
в позе изготовившихся к бою петухов. Слесарь Гаври-
ла Никитич готовился разнять, если все-таки начнут, во
что он, зная эту публику, в глубине души не верил.
Жена Дубилова повисла на своем муже, а Диана — на
Ввонском. Сарафаненко исчез. Будушкин с Леной проби-
рались к выходу.

ДЕРЖИ МАРСИАНИНА!

Гражданин Гудаутов сошел с поезда дальнего сле-
дования и прошествовал в вокзальный ресторан, пребы-
вая в отличном расположении духа. Он с энтузиазмом
насвистывал популярную песенку «Грусть напрасна, по-
тому что жизнь прекрасна, если ты живешь и любишь,
как в последний раз». Слова эти находили живейший
отклик в его душе, поскольку Гудаутов действительно
жил каждый раз, как в последний. Во всяком случае, пе-
ред очередной отсидкой.

Гудаутова впервые назвали гражданином много лет
назад, когда председатель сельсовета вручил ему паспорт,
а родня и местная общественность сердечно поздравили о
приобретением широкого круга гражданских прав. В сле-
дующий раз он был назван так уже в связи с нарушени-
ем своих гражданских обязанностей и попыткой присво-
ить не принадлежащие ему ценности. Потом Гудаутов
неоднократно бывал в подобной ситуации, обращение
«гражданин» ему полюбилось, он привык так представ-
ляться и даже думать о себе в третьем лице.

Вот и сейчас.

— Гражданин Гудаутов,— мурлыкал он сам себе,
шагая мягкой и цепкой поступью барса к свободному
столику в темном углу ресторанного зала,— гражданин
Гудаутов, ты настоящий мужчина! — Давно не было у
него такой удачной операции. Три туго набитых бумаж-
ника, добытые в одну железнодорожную ночь. За выче-
том стоимости билета и саквояжика с грязным бельем,
который пришлось забыть в вагоне, чистая выручка со-
ставила 1 тысячу 895 рублей. А какие сюрпризы таит
элегантный чемоданчик из желтой кожи, который Гудау-
тов подхватил на выходе и с чьим содержимым не успел
пока ознакомиться? Жизнь и в самом деле была пре-
красна!

Гудаутов привычно запечатлел в памяти расположение
столиков, наметил кратчайший путь на волю и взял на
учет ближних посетителей. Карта местности показалась
ему благоприятной. Устроившись поудобней и надежно
примостив чемоданчик у своей правой ноги, он позвал
официанта и позволил себе расслабиться.
Прямо перед ним сидели двое мужчин и девушка.
Одного из мужчин, крупного и румяного, который подно-
сил бокал ко рту осторожными замедленными движения-
ми, Гудаутов сразу окрестил Лопухом. Второй был худ
и истерически подвижен, ерзал на стуле, временами даже
подпрыгивал и поглядывал по сторонам, явно не стесня-
ясь привлекать к себе внимание. Артист — определил
опытный Гудаутов. Как всегда, он с большим удовольст-
вием оглядел девушку. На его вкус опа была «не ахти,
но ничего». Хотя девица сидела к нему боком и Гудаутов
не был уверен, что знаки одобрения до нее дойдут, он на
всякий случай умильно ей улыбнулся.

Следующие полчаса его внимание было занято выбо-
ром блюд. Официанты в провинции не меньше, чем в
столице, проявляли к Гудаутову особое почтение. Чутье,
видимо, им подсказывало, что этот смуглый южный чело-
век с бархатными глазами, барскими манерами и фамиль-
ярным обхождением умеет легко зарабатывать деньги и
привык сорить ими. Словом, сердца людей, занятых в
сфере обслуживания, раскрывались перед Гудаутовым.
Он был приятно удивлен изысканностью и широтой выбо-
ра пищи, предложенной вокзальным ресторанчиком.
И лишний раз похвалил себя за решение сделать оста-
новку в Заборьевске.

Дожевывая котлету по-киевски, Гудаутов с удоволь-
ствием поймал на себе заинтересованный взгляд пухлой
девицы и немедленно ответил встречным взглядом, еще
более умильным. Его не смутило, что девица поспешно
отвела глаза,— все шло как надо. Тем более что Лопух,
с которым Гудаутов, учитывая разницу весовых катего-
рий, предпочел бы не вступать в прямой конфликт,
куда-то исчез, а Артиста можно было не принимать
в расчет.

«Интересно, размышлял он, есть ли у нее своя кры-
ша? Откуда, впрочем. Там, братья мои, и папа, и мама,
и отряд теток. Нет приюта одинокому путнику, придется
выпрашивать койку в местном гранд-отеле, предъявив
запасенное на случай командировочное предписание».

Шевельнув ногой, Гудаутов вспомнил о чемоданчике.
Это несколько его утешило. «Ну, денег, конечно, там
нет, не найдешь теперь дураков возить тугрики в такой
упаковке. С другой стороны, если человек отправился в
дальнюю дорогу с одним только чемоданчиком, значит,
в нем должно быть нечто стоящее. Может быть, электро-
бритва «Харьков»? Только, пожалуйста, последнюю мо-
дель, с вибратором. Кружевная сорочка для свадебного
бала? Тогда, будьте так любезны, воротничок номер 40.
И подберите запонки, не обязательно золотые, но с ка-
ким-нибудь ярким камушком».

Нет занятия более увлекательного, чем угадывать со-
держимое чужого чемодана, который стал твоим. На
секунду выключившись из атмосферы, Гудаутов прово-
ронил возвращение Лопуха и его интенсивное перегляды-
вание с Артистом. Он не смог оценить маневра двух
официантов и нескольких добровольцев из публики, ко-
торые заняли стратегические позиции в зале, отрезав
путь к отступлению. Но самым большим позором для
профессиональной репутации Гудаутова стало то, что он
не заметил, как к нему вплотную приблизился статный
администратор, и не почуял никакого подвоха, когда тот
осведомился, понравилась ли гостю заборьевская при-
вокзальная кухня.

— Недурно, совсем недурно,— благодушно ответил
он.— Можете, уважаемый, поблагодарить повара от име-
ни, э... номенклатурного командировочного.

— Издалека следуете? — дружески поинтересовался
администратор.

— Из столицы, конечно, друг мой,— ответил Гу-
даутов.

— Как там она?

Гудаутов лишь закатил глаза и многозначительно по-
качал головой, давая понять, что с Москвой все в по-
рядке. Но метр этим не удовлетворился, решив, видимо,
выудить как можно больше сведений о положении вещей
в стольном граде.

— Приезжих, небось, много? — спросил оп полуутвер-
дительно.

— Хватает,— Гудаутов начал раздражаться.

— И откуда?

Это уже было нахальством.

— С Луны,— ответил Гудаутов и хотел было доба-
вить что-нибудь покрепче, но тут вдруг до него дошло
все сразу: «И пристает неспроста, и пялится подозри-
тельно, и в окружении взяли... Ах, чемоданчик, чемодан-
чик!»

Гудаутов молниеносно привел себя в состояние само-
обороны. В данный момент главной задачей стало не
сказать ничего такого, что могло бы навести их на
след. «А что им известно? Неужели по тревоге с поез-
да опознали чемоданчик? Я-то, идиот, выставил па обо-
зрение! Однако никто вроде его и не замечает, все уста-
вились на мой портрет. Усы не поправились, что ли?»

Гудаутов машинально провел рукой по своим мушке-
терским усикам.

— А с других планет никого не встречали? — обая-
тельно улыбаясь, спросил статный администратор.

— Только с Марса,— быстро нашелся Гудаутов, то-
же обаятельно улыбаясь. На какой-то миг ему подума-
лось, что местные шутники всего-то решили его разыг-
рать. Но эта утешительная версия была перечеркнута
сразу же, ибо слово «Марс» вызвало в зале необыкно-
венное движение. Артист, вскочив с места завопил:

— Он, он, хватайте!

Лопух, повинуясь призыву, в два прыжка преодолел
расстояние между столиками. В момент оказались здесь
и официанты с добровольцами. Дюжина рук цепко ух-
ватила Гудаутова, он оказался в центре плотного
кружка, который, быстро обрастая любопытствующими
из персонала и посетителей, на глазах превращался в
толпу.

— В чем дело? Уберите лапы!—возмущался Гудау-
тов, не теряя самообладания.

— Он, не пускайте! — кричал Артист, взявший на
себя распорядительские функции.

— Кто «он»? Чего орешь? — повысил голос Гудау-
тов.— Вы, как официальное лицо,— обратился он к
администратору,—будете отвечать за это беспримерное
издевательство над личностью гражданина.

— Он еще хорохорится! — сказал кто-то из ближай-
шего окружения.

— Посмотри-ка, какой кот,— добавил другой.

— Не запугаешь, мы вашу породу знаем! — продол-
жал голосить Артист.

— Вы не беспокойтесь, гражданин,— на всякий
случай заявил статный администратор,— зря вас за-
держивать никто не станет.

— Чего время терять, отправьте его куда надо,— по-
советовала какая-то дама.

— А в чем, собственно, дело? — спросил одпп из
подоспевших.

— Платить не хочет,— разъяснил ему очевидец.

— При чем тут плата? — возмутился Артист.— Ры
что, не видите, это ведь марсианин!
Кругом охнули.

— Что? — удивился Гудаутов.— Да вы все здесь
спятили!

— Я сразу почувствовала, что он оттуда,— сказала
дама, но без всякой враждебности, скорее даже с со-
чувствием.

— Какой там марсианин, чушь! — сердито заметил
очевидец.— Он просто жулик!

— Я вам покажу жулика! — спокойно оскорбился
Гудаутов.

— Не покажешь!

— А действительно, с чего вы взяли, что он марсиа-
нин? — обратился какой-то другой скептик к статному
администратору.

— Я, товарищи, действовал по сигналу этого молодо-
го человека,— администратор кивнул в сторону Ло-
пуха.

— Будушкин,— представился тот.— Я, строго говоря,
тоже сомневаюсь в этой гипотезе.

— Какой гипотезе?

— Ну, что марсиане сумели к нам внедриться. Я чи-
тал у Айзека Азимова...

— Это к делу не относится! — оборвали его.

— Не морочьте нам голову, юноша. Возвели поклеп
на человека, учинили скандал, а теперь сваливаете на
какого-то ветхозаветного Исака.

— Да я, ей-богу, ни при чем,— оправдывался Будуш-
кин.— Это вот он, Сарафаненко, меня уговорил пойти к
метру. Он его и опознал.

— Значит, сам с Марса, раз опознал. Хватайте и
его, братцы! — пошутил скептик.

Вокруг засмеялись. Общественное настроение явно
менялось, и Гудаутов ощутил, что вцепившиеся в него
руки ослабили хватку.

Но тут на его беду появился невысокий полный и, по
всему видно, очень уверенный в себе человечек.

— Позвольте,— говорил он, пробираясь через тол-
пу,— позвольте мне, я знаю, я вам сейчас точно скажу.

Толпа послушно расступилась. Человечек посмотрел
на Гудаутова в фас, потом в профиль и сказал твердо:

— Это он, марсианин, я его узнал!

— Конечно, он, господи, разве можно сомневать-
ия! — истерически вскрикнула дама.

— Что же теперь делать? —растерялся админист-
ратор.
— В милицию его, - сказал очевидец,— там раз-
берутся, ху ис ху.

— Ведите в милицию,— гордо заявил Гудаутов, по-
няв, что унести ноги не удастся, и вынашивая новый
оригинальный план спасения.— За все ответите! —
Он энергично погрозил пальцем администратору, ловко
отпихнул под стол чемоданчик и двинулся к выходу.
Стражи и любопытствующие повалили за ним.

ОГРАБЛЕНИЕ ПО-МАРСИАНСКИ

Небо было как потолок, выкрашенный в черное,
а звезды как прорези в нем. Вселенная чуть пошатыва-
лась.

Звонский вдохновился на стишок, который произвел
на попутчика заметное впечатление. Но главной темой
их задушевной беседы были события прошедшего вечера.

— Я к тебе всей душой,— говорил Звонский,— ве-
ришь?

— Верю, как же!

— Хорошо! Посуди, что за подлец этот Дубилов.
Водь опаснейшая в социальном смысле личность.

— Подлец,— согласился Гаврила.

— Мало. Это, скажу тебе, типичный охотник за
ведьмами.

— Чего, чего?

— За ведьмами. Образное выражение, понимаешь.
Есть такая порода людей, хлебом их не корми, дай вра-
га вынюхать. Уж они его в ком угодно распознают, хотя
бы и в отце родном. И на костер, и в петлю, и на пла-
ху! К примеру...— Звонский задумался.

— Барри Голдуотер,— подсказал Гаврила.

Звонский от восхищения споткнулся.

— Я ведь,— продолжал Гаврила,— давно заметил,
что Дубилов охотник за ведьмами. Сынишка мой у них
учится, говорит, зверь, за корень квадратный или там
косинус альфа удавить готов. Давеча жена ихняя пригла-
шала кой-какую работенку по дому сделать. Сулила. Не
пойду. Тьфу мне на его ведьмины деньги! — Гаврила
твердо прислонился к забору.

— Не ходи, голубчик,— поддержал Звонский.— Ко
мне придешь. У меня тоже есть сломанный кран. А нет,
так сломаем.

И тоже прислонился.

— Как вы считаете товарищ Звонский,— спросил
Гаврила,— выловят марсианца?
— Разумеется. А зачем?

— Как зачем? — Гаврила внимательно посмотрел на
собеседника.— Они же хотят нашу энергию прикарма-
нить. А на Земле и без того энергетический кризис.
Даже экологический.

— Так марсианин обещал ведь щедро расплатиться.

— Я думал об этом,—возразил Гаврила.— Допустим,
они с Землей золотом рассчитаются. А что золото, им
дом не обогреешь и автомобиль на нем не поедет.
Обратно же, что будет с международной валютной
системой? С ею и так худо, чудовищная, говорят, ин-
фляция. И нам невыгодно: золотишко на мировом рынке
в цене упадет, а мы его добытчики.

— Ну, Гаврила, быть тебе министром финансов.

— Я бы мог,— сказал Гаврила и, поразмыслив, до-
бавил: — По уму бы мог. Да вот из-за Насти нельзя
меня подпускать к государственной казне. А что, если
нам по кружке пива выпить, пиво сейчас хорошо пойдет.

— Пойдет,— согласился Звонский.— А где?

— Я тут одну забегаловку знаю неподалеку.— Гав-
рила сделал попытку оторваться от забора. Но это ока-
залось не так просто. Забор обладал притягательной
силой.

— Прислонишься, не отслонишься,— сказал Звон-
ский, также пытавшийся принять вертикальное поло-
жение.

В забегаловке был аншлаг, пришлось занять место
у подоконника. Кругом только и было слышно: «Марс,
Марсу, Марсом...»

— Идет всеобщая марсианизация Заборьевска,— сост-
рил Звонский.

Между ними вышел спор, кому платить, и, посколь-
ку Звонский уж очень домогался этой чести, Гаврила
в конце концов уступил.

На редкость холодное пиво прочищало мозги. Повер-
тев головой, Звонский узрел знакомое лицо.

— Сейчас, Гаврила,— сказал он, беря приятеля под
локоток,— мы узнаем ответ на твой вопрос. Видишь
там, в углу, худощавого?

Гаврила кивнул, причмокивая.

— Это сыщик по особо важным делам. Если уж он
здесь, значит, неспроста.

— За марсианцем, должно быть,— возбудился Гав-
рила.— Может, на след напали? А как его фамилия?
Я никому.
“ Под строжайшим секретом, только тебе: Гвозди-
ка.— Прошептав это на ухо Гавриле, Звонский стал
размышлять, почему фамилия сыщика должна держать-
ся в секрете и как могли бы воспользоваться ею
злоумышленники. Потом его блуждающая мысль верну-
лась к Марсу. «Черт-те что, до чего публика легковер-
на! Впрочем, близкая, рукой подать, и от этого особенно
манящая Красная планета вечно будоражила воображе-
ние. Сколько шума наделали пресловутые каналы, пока
наконец космические лаборатории пе установили с мак-
симальной достоверностью: мираж, нет никаких кана-
лов. И атмосферы нет, и жизни не должно быть, разве
что примитивные зачаточные формы, из которых когда-
нибудь, через миллионы лет, сумасшедшую, невообрази-
мую бездну времени, родится нечто путное, какие-то
марсианские динозавры и птеродактили. Возможно, одна-
ко, и вовсе не родятся, не успеют, потому что человек
вторгнется на территорию соседней планеты, освоит ее,
колонизует, мимоходом прервет тягучую эволюцию мест-
ного разума. Вот и вся сказка о могущественной и аг-
рессивной цивилизации Марса. А мы, право, с ума по-
сходили: держи марсианина!..»

Звонский вздрогнул от звука резко захлопнутой две-
ри. Все обернулись. На пороге стоял человек, лицо ко-
торого было затянуто черным чулком. В протянутой руке
поблескивал какой-то металлический предмет.

— Я марсианин! — сказал он глуховатым голосом.—
Всем оставаться на местах, иначе пущу в ход анниги-
лирующий бластер с фамагустой.

Эта фамагуста и сыграла решающую роль во всем
происшествии.

Старший лейтенант Гвоздика был безгранично му-
жественным человеком. Кавалер всех значков ГТО, он
стрелял только в яблочко, ходил на лыжах по первому
разряду, с одинаковым совершенством владел приемами
самбо, дзюдо и каратэ. Ко всем прочим своим до-
стоинствам Григорий Михайлович был примерный семь-
янин и общественник.

Но у этого образцового детектива была, увы, своя
ахиллесова пята: любовь к научной фантастике. Он знал
едва ли не назубок все произведения завлекательного
жанра: отечественные и зарубежные, собранные в оран-
жевую библиотеку и разбросанные по карманным изда-
ниям с яркими суперобложками, удостоенные признания,
не удостоенные и совсем недостойные. Нечего говорить,
что старший лейтенант знал о Марсе и его обитателях
досконально все, а уж по части бластеров и других мо-
делей космического оружия он, можно сказать, собаку
съел. Не могло его устрашить и аннигилирующее уст-
ройство, ибо действительно, какая разница, хлопнут тебя
из пистолета с последующей кремацией или испепелят на
месте?

Но эта непостижимая фамагуста! А вдруг вся Вселен-
ная взлетит на воздух или провалится в преисподнюю?
Кто будет отвечать? Такую ответственность Гвоздика
взять на себя не мог. Чудовищным усилием воли он за-
ставил себя не очутиться в два прыжка у порога, не
схватить марсианина за кисть руки и не нанести ему
одновременно страшного удара ладонью по затылку.
Вместо всего этого детектив лихорадочно и, увы, без-
успешно, пытался установить этимологию слова «фа-
магуста».

Звонский, ожидавший от Гвоздики решительных
действий, пронзил его презрительным взглядом, но тот,
сосредоточенный на фамагусте, этого не ощутил.

Директриса забегаловки, она же продавец, вырони-
ла кружку пива, которая покатилась по наклонному по-
лу прямо к дверям и разбилась о порожек; пивом
(«Жигулевским») марсианину залило штанину.

Директриса истерично вскрикнула. Марсианин от-
шатнулся, рука его с бластером, аннигилирующим уст-
ройством и фамагустой вскинулась, все зажмурились в
ожидании неведомого.

Положение, однако, спас невысокий, полный и очень
уверенный в себе человек, стоявший у стойки. Он схва-
тил продавщицу за руку, поднял ее, чтобы было явствен-
но видно, что ей не шевельнуться, и крикнул мар-
сианину:

— Не тревожьтесь, товарищ, она вам ничего не сде-
лает!

— Благодарю вас,— вежливо ответил тот и шагнул
вперед.— Теперь всем повернуться к стене и поднять
руки! Живо!

Команда была исполнена. Гвоздика скрипнул зубами,
и перед его взором мелькнула пенистая волна, набегаю-
щая на усыпанный галькой берег. «Галлюцинации»,—
подумал он.

Марсианин подошел к ближайшему от него посети-
телю и запустил руки в карманы, потом к следующему.
Гаврила, наблюдавший за ним уголком глаза, заметил,
что он ограничивается наружными карманами и йе По-
сягает на внутренние, где люди хранят основной капи-
тал. Вполголоса поделился этим наблюдением со Звон-
ским, по тот не успел его осмыслить: как раз в этот мо-
мент очередь дошла до наших собеседников, и они по-
корно подверглись процедуре обыска. Звонскому пред-
ставились отвратительные щупальца, тянувшиеся к гор-
лу, а Гаврила со злорадством подумал, что в его
наружных карманах ни шиша.

Оставался невысокий полный. Марсианин не стал его
обшаривать, только дружески хлопнул по плечу.

— Молодец,— вдруг похвалил он,— быстрая реак-
ция! Не посрамил землян.

— А я, товарищ,— ответил тот невпопад,— вашего
коллегу видел.

— Вот как! — удивился марсианин.— Где же это?

— А на вокзале. В ресторанчике.

— Ага. Так никому об этом ни слова,— сказал мар-
сианин и еще раз похлопал полного по плечу, на этот
раз бластером с аннигилирующим устройством.

— Будьте покойны! — 11олный обмер от страха.

— Внимание,— сказал марсианин.— Я ухожу. Пять
минут всем не двигаться, иначе... сами знаете, что
будет!

Дверь хлопнула.

Все представили, что будет. Все, кроме Гвоздики. Со
скоростью компьютера его тренированный мозг решал
задачу высочайшей сложности: выбор цели. Здесь, ря-
дом с ним, можно сказать, руку протянуть, находился
расхититель госсобственности, которого Гвоздика пре-
следовал по городам и весям в течение целого квартала.
Это была захватывающая дуэль двух интеллектов, нечто
вроде схватки Шерлока Холмса со злокозненным профес-
сором Мориарти. Сколько раз Глобус с украденным
полумиллионом ускользал из-под самого следовательского
носа — на паровозе, пароходе, самолете и даже вертоле-
те! Как часто они ощущали присутствие друг друга в
ресторанах, кафе, чайных и пельменных, на стадионах,
в музеях, кинотеатрах и библиотеках — везде, где Гло-
бус прожигал жизнь в ожидании возмездия, а Гвоздика,
неумолимый, как рок, его настигал. И вот теперь, когда
настала пора брать преступника, появился марсианин.
Покончить с Глобусом было для Гвоздики и делом чес-
ти, и крупным достижением по службе, своего рода
личным рекордом. Он вправе был рассчитывать на повы-
шение в ранге, ибо провел операцию безукоризненно и
мог с документами в руках доказать до копейки, как
Глобус присвоил и как прокутил полмиллиона.

Но упустить марсианина! Да еще е фамагустой!

«Прощай, старик,— Гвоздика мысленно улыбнулся
полному невысокому человеку с очень уверенными дви-
жениями.—Нет, не прощай, а до свидания!» В два
прыжка он покрыл расстояние до двери и пулей вылетел
вслед за марсианином.

КТО ИЗ НАС МАРСИАНИН?

Свет в Заборьевске погас в 21 час 31 минуту. Спус-
тя 12 минут дежуривший по городу младший лейтенант
милиции Стенькин принял некую Лютикову Алевтину
Никаноровну, которая явилась сделать государственной
важности сообщение и исполнить тем самым свой пат-
риотический долг. Занеся в протокол фамилию и домаш-
ний адрес заявительницы, установив, что она одинокая,
по профессии медсестра и третий год как вышла на пен-
сию, Стенькин подкрутил фитилек мощной керосиновой
лампы и приготовился выслушать главное.

— Уж не знаю, с чего начать. Я бы тебя, сынок, не
стала беспокоить, если б не такое дело.

— Пе стесняйтесь, излагайте все как было.

— Сосед у меня марсианин.

— Вот как! — Младший лейтенант пытливо погля-
дел на Лютикову. Она показалась ему нормальной: не-
большая, сухонькая, аккуратно одета, волосы седые,
коротко острижена, на правой щеке родинка, глаза ка-
рие, ясно смотрит из-под очков в золотой оправе.—
Давно обнаружили? — спросил он.

— Сегодня.

— А живете вместе сколько?

— Через неделю два года будет. Прежним соседям
отдельную квартиру дали, у них четверо.

— Как же это вы, Алевтина Никаноровна, два года
с человеком бок о бок прожили можно сказать, пуд со-
ли вместе съели — кухня-то общая — и только сейчас
заметили, что он марсианин?

— Замечать-то я и раньше замечала, а вот додумать-
ся не могла. Нынче, когда по телевизору этот с усиками
выступал, меня и осенило.

Стенькин, естественно, телепрограмм в тот вечер не
смотрел, да и вообще видел в голубом экране одну за-
баву, предпочитая черпать информацию из газет. По-
этому он не стал выяснять, что там было по телевизо-
ру: «Мало ли, может статься, какой-нибудь профессор
читал лекцию про жизнь на Марсе».

— Какие же симптомы? — спросил он.

— Разные.— Лютикова помедлила, должно быть,
припоминая и заново осмысливая факты.— Вот, напри-
мер, интересное обстоятельство. Каждый день в ванне
моется, а по субботам и воскресеньям, бывает, и дважды.
Я по занятию своему гигиену весьма уважаю, но, изви-
ните, голубчик, думаю, вы не обидитесь, если я скажу,
что такой чистоплотности у мужчин не бывает.

Стенькин неопределенно покачал головой, не то со-
глашаясь, не то протестуя.

— Бог с ним, с мытьем, я ведь не против, пусть
моется, если по душе. Возьмем, однако, другое. За
два года не привел к себе ни одной девицы. Вы можете,
конечно, предположить, что сам куда-то хаживает или
водит к себе тайком, без моего ведома. Ничего подобно-
го. Все вечера дома, а уж мимо меня мышь не про-
шмыгнет. Я всегда начеку, будьте покойны.

Дав дежурному время запротоколировать эти сведе-
ния, Лютикова продолжала:

— Разве я не понимаю, что это может показаться
пустяком. Подумаешь, нашла старая, чем укорить:
«С бабами не знается!» Да напротив, по всему видно,
нравственный человек. Но, скажите на милость, почему
он тогда каждое утро на голове стоит? По полчаса,
проверено по хронометру. Почему стены в своей ком-
нате раскрасил в четыре цвета? Почему огурец сахарным
песком, а дыню солью посыпает? Почему на жэковские
собрания его не затащишь? И вот так по всем пунктам,
хотите верьте, хотите нет. Все не как у людей.

Стенькин почесал затылок.

— Как я понимаю, гражданка Лютикова,— возра-
зил он,— сосед ваш не дерется, не сквернословит, по-
рядка в доме не нарушает, вас не беспокоит?

— Да разве обо мне, миленький, речь! — воскликну-
ла Лютикова, оскорбленная и негодующая.— Не о себе
пекусь, по мне лучше соседа не сыщешь. Но я с ним
расстанусь без колебаний, если будет доказано, что он
из отряда марсианских захватчиков!

Сказав это, бывшая медсестра поджала губы, отчего
ее лицо поначалу показавшееся младшему лейтенанту
добродушным, приобрело жесткий и неумолимый вид.
Стенькин поежился.

— Ну хоть какие-то еще симптомы замечали, Алев-
тина Никаноровна? — спросил он, досадуя, что говорит
с посетительницей несвойственным ему извиняющимся
тоном, а поправиться не может.— Постарайтесь при-
помнить.

— Есть еще симптом,— торжествующе сказала Лю-
тикова,— я его на конец держала. Знаете, какое хобби
у моего соседа? Он радиоманьяк. Это я его так окрести-
ла, поскольку дни и ночи крутит-вертит всякие сопро-
тивления, динамики, репродукторы, микрофоны и
прочую технику. Вся его комната, а там ни много пи
мало двадцать квадратных метров, завалена этим хла-
мом. А главное...— Она приподнялась со стула и, при-
близившись к младшему лейтенанту вплотную, отчего
тот даже отшатнулся, со значением произнесла: — Каж-
дый день в эфир выходит.

Стенькин даже зажмурился. Ему почему-то предста-
вился щуплый, отмытый до жуткой белизны человечек,
распахивающий окно и плавно вылетающий над крышей
самого большого в Заборьевске дома, в котором разме-
стился горсовет. В полете человечек чуть помахивал
руками, а вместо кистей у него были обыкновенные
клешни, прикрытые манжетами.

— На чем выходит в эфир? — спросил младший лей-
тенант, стряхивая с себя наваждение.

Лютикова посмотрела на него с недоумением.

— Как на чем? На радиопередатчике, разумеется.

«Черт-те что! — подумал Стенькин,— я и впрямь на-
строился па марсианина».

— С кем же у него связь? — спросил он строго.

— Это уж вам надлежит установить. А вполне ве-
роятно, что и другому ведомству. Лично мне все ясно
как божий день: с базой на Марсе. Докладывает, что
разнюхал, получает задания.

— Ладно,— махнул рукой Стенькин.— Распишитесь
здесь, товарищ Лютикова. У вас все?

— Вот что еще, голубок, — сказала заявительница,
опять превращаясь в милую пожилую дамочку,—если
будете выселять марсианина, намекни начальству, ком-
нату его нехудо бы мне отдать. Я человек вполне заслу-
женный, тридцать лет в больницах проработала, скоро
шестьдесят стукнет, а все по коммунальным квартирам
мыкаюсь.
— А марсианина, значит, на Марс? — спросил оша-
рашенный младший лейтенант»

— Куда же еще?

Стенькин смял в руке протокол.

— Это что же, гражданочка, получается? Выходит,
все ваши марсианские хроники — один лишь голый на-
вет на безвинного человека с умыслом захватить его
жилплощадь? Да вы знаете, что по закону полагается за
ложный донос?

Лютикова, однако, ничуть не испугалась. Напротив,
она грудью двинулась на младшего лейтенанта, так, что
тот поневоле должен был шаг за шагом отступать. А го-
лос ее при этом металлически звенел, гулко отдаваясь
в отделенских коридорах.

— Хочешь, милок, марсианина взять под крылышко?
Может, у тебя с ним сговор? Ты и сам, должно быть,
из их породы? Так мы вас на чистую воду выведем!
Уж я об этом позабочусь, будьте покойны.

Стенькин растерялся и уже не знал, что делать: при-
крикнуть на старую каргу, поднять тревогу или самому
прыгнуть в окно. Но тут, на счастье, зажегся свет и
одновременно послышался за дверями дикий шум. В по-
мещение ввалилась целая орава людей, которых безус-
пешно пытался удержать сопровождавший их постовой
Милиционер:

— Всем сюда нельзя, граждане, имейте совесть!
Марсианин и свидетели останутся, прочие могут разой-
тись по домам!

Услышав, что привели марсианина, Стенькин схва-
тился за голову, а Лютикова даже взвизгнула — не то
от страха, не то от восторга. Кое-как гомон улегся.

— Кто здесь марсианин?— решительно и зло спросил
Стенькин.

— Я! — спокойно ответил Гудаутов, выходя па пе-
редний план. Он уселся на стульчик, который только что
занимала Лютикова, закинул ногу на ногу и изобразил
одну из обаятельнейших своих улыбок.

Свита, сопровождавшая его с вокзала, дружно выда-
вила: «Сознался!» У одних это прозвучало удивленно,
у других торжествующе.

— Я говорил, говорил...— заволновался Сарафаненко.
Будушкин, собиравшийся в очередной раз сослаться на
своего кумира Азимова, лишился дара речи.

— И давно вы, гражданин, стали марсианином? —
ехидно спросил Стенькин, решивший, что больше дура-
чить себя никому не позволит.

— От рождения,— резонно возразил Гудаутов.— Как
сейчас помню родной марсианский поселок у канала,
в котором мы беззаботно резвились о другими мар-
сианятами. Папу-марсианина, маму-марсианку. Обоих,
увы, давно нет в живых. Видели бы они сейчас своего
малыша!

В толпе кто-то сочувственно засопел.

— У нас живут недолго,—сказал Гудаутов, входя во
вкус.— До тридцати лет. Но очень культурно. Работать
никому не надо, все кругом растет, подходи — бери.

— Как же с промтоварами? — поинтересовался кто-то.

— Тоже растут. Получаем путем скрещивания. Очень
сложное дело. Объяснить не могу, все равно не поймете.
Не доросли вы еще.

— А что едят?

— Разное— ответил Гудаутов, вспоминая свой не-
давний ужин в привокзальном ресторанчике.— Напри-
мер, котлеты по-киевски, шашлык по-карски, пельмени
по-сибирски.

— Все как у нас!—одобрительно воскликнул Сара-
фаненко.— Значит, и овец разводите?

— А как же,— оскорбился Гудаутов,— что мы на
Марсе, не люди, что ли!

— Товарищи, опомнитесь! — воззвал скептик.— Это
же прохвост высшей марки, да еще над нами издева-
ется. Он такой же марсианин, как я китайский импе-
ратор.

— В Китае нет императора, там председатель,— по-
правил Будушкин.

— Попрошу официальное лицо,— сказал Гудаутов,
обращаясь к Стенькину,— оградить меня от оскорбле-
ний.— Если бы кто-нибудь из жителей Заборьевска при-
ехал к нам на Марс,— добавил он с горечью,— его бы
так не приняли. Мы гостей уважаем. Хлеб-соль даем,
всякие почести оказываем. Неважно, откуда ты —с Лу-
ны, с Земли, с этой, как ее, Венеры, хоть с Солнца.
Важно, что ты гость.— Заметив, что аудитория внимает
ему, развесив уши, Гудаутов и вовсе уверился в пра-
вильности избранной им тактики. Он ткнул пальцем в
сторону скептика и строго сказал:—Он — скептик, оп ни
во что не верит. Такой человек может не верить даже в
свой родной коллектив. Пусть поедет со мной, пусть лю-
бой из вас поедет, проверим.
И Гудаутов приподнялся, готовый немедленно от-
правиться к себе на Марс.

Все посмотрели на скептика.

— Вот еще,— сказал тот,— нашел дурака! С меня
хватит! — И исчез, лишь напоследок из-за дверей по-
слышалось приглушенное «авантюрист».

Пожевав губами, Будушкин сказал:

— Что ж, извольте, я готов проверить эту версию.
Стенькин решил вернуть себе инициативу.

— Ваши документики, гражданин! — потребовал он.

— Моя фамилия Гудаутов. У марсиан тоже есть фа-
милии. Будьте любезны,— Гудаутов протянул паспорт и
командировочное предписание. Все молча ждали, пока
младший лейтенант изучал бумаги.

— У вас все по норме, как полагается обыкновенно-
му гражданину,— сказал наконец Стенькин.— Чем до-
кажете, что вы марсианин?

Такого поворота дела Гудаутов не ожидал. Вся его
тактика строилась на предположении, что человек, объ-
являющий себя марсианином, должен быть признан без-
умным и немедленно отправлен в желтый дом. А там
можно через пару дней прийти в себя и быть отпущен-
ным официально, либо, на худой конец, исчезнуть не
прощаясь.

Как должен вести себя человек, свихнувшийся на
марсианской почве?

Гудаутов вдруг засмеялся, и чем больше видел во-
круг себя недоумения, тем с большим смаком хохотал,
визжал, почти закатывался. Терпение у Стенькина исто-
щилось, он хлопнул кулаком по столу, требуя объяс-
нений.

— Они мне не верят! — воскликнул Гудаутов, ути-
рая слезы.— Сами сказали, что я марсианин, а теперь я
еще должен доказывать. Нет уж, я свои права знаю.
Либо отпускайте, либо доказывайте.

Стенькин взглянул на Гудаутова с уважением: этот
марсианин знал о презумпции невиновности. Что де-
лать? Его взгляд пробежал по лицам присутствующих,
напряженно следивших за развертывающейся драмой.
И остановился на остренькой физиономии Лютиковой,
которая скромно примостилась во втором ряду, явно не
стремясь привлечь к себе внимания.

— А ну-ка, Алевтина Никаноровна, подойдите по-
ближе, помогите установить личность подозреваемого.
Узнаете своего соседа?
— Ничуть,— ответила Лютикова, делая шаг впе-
ред.— Этого товарища вижу впервые.

— И правильно. Он ведь совсем из других мест. Но
сходство какое-то есть.

— Очень даже похожи,— заметила Лютикова, так
прилежно разглядывавшая Гудаутова, что тот даже за-
смущался.— Как братья.

— Ну вот,— удовлетворенно хмыкнул Стенькин,—
Теперь, гражданин Гудаутов, скажите, как часто вы
принимаете ванну?

Гудаутов наморщил лоб, соображая, какой ответ
должен пойти ему на пользу. Не решив этой задачи, он
на всякий случай сказал, что каждый день, а в иные
дни и по два раза.

Стенькин и Лютикова со значением переглянулись.

— А как вы насчет особ слабого пола? — витиевато
спросила Лютикова. Ей явно пришлось по душе участие
в допросе.

Гудаутов опять пораскинул мозгами и пришел к вы-
воду, что этой ханже, да и постному лейтенантику
должно импонировать полное безразличие к сексу.
О чем и сообщил.

— Есть у вас какое-нибудь хобби? — спросил Стень-
кин.

— Чего?!

— Ну, увлечение. Например, радиоделом.

— Угу,— неопределенно мотнул головой Гудаутов.

Все сошлось, как дважды два. А раз так, значит,
подумал Стенькин, мы имеем в Заборьевске двух мар-
сиан. Не много ли для районного центра?

Зазвонил телефон.

— Дежурный по городу,— сказал Стенькин, беря
трубку. И услышал взволнованный голос Гвоздики.

— Звоню из автомата на Шекспировской. Только что
некто, назвавшийся марсианином, совершил вооружен-
ное ограбление в пивном баре. Угрожал бластером с ан-
нигилирующим устройством и фамагустой...

— Как, как? — переспросил Стенькин, лихорадочно
записывая сообщение детектива.

— Фамагустой. Откровенно, сам не знаю, с чем это
едят. Иду по следу. Вынужден на время оставить Гло-
буса. Все.

— Погодите, товарищ старший лейтенант, не вешай-
те трубку,— сказал Стенькин. Он отвернулся, прикрылся
ладонью, чтобы не услышали в комнате.— У меня самого
здесь марсианин.
Гвоздика присвистнул.

— Улики?

— Сам признался.

— Конец света! — вздохнул Гвоздика,— Он пе грозил
бластером?

— Нет. Держится мирно.

— Потяни до моего возвращения.— Раздались отбой-
ные гудки.

Стенькин был вполоборота к присутствующим, лица
его они не видели, голоса тоже услышать пе могли.
II все же Сарафаненко с интуицией, какая бывает у
истеричных женщин и артистов, догадался.

— О!— сказал он.— Еще марсиане. Вражеский на-
лет.

— С чего вы взяли? — рассердился младший лейте-
нант.— Глупости! Ох уж эти паникеры!

Будучи, однако, человеком честным, Стенькин не
смог скрыть смущения, и все поняли, что Сарафаненко
догадался правильно. Произошло всеобщее тревожное
движение, сопровождаемое приглушенным коллективным
полувздохом.

Сарафаненко с необыкновенной ясностью увидел себя
с гитарой на филармонической сцене, только в зале были
одни марсианские рожи, и все улыбались ехидной гудау-
товской улыбкой: «Пусть, мол, поиграет, а там мы ему
покажем жулика!»

«Это же надо,— подумала Лютикова,— выходит, сосед
и впрямь марсианин. Если эта банда захватит город, так
ему могут мою комнату отдать. Нет, конечно, такого за-
кона, чтобы человека на старости лет оставить без свое-
го угла, но какие законы для марсиан? Не исключено,
однако, сосед переедет в трехкомнатную ближе к центру».
Бывшая медсестра чуть приободрилась.

«Какая странность! — подумалось Будушкину.— С дру-
гой стороны, как говорил Звонский, когда-то это долж-
но было случиться. Трудно поверить? А легко было
современникам поверить в нашествие Тимура, в откры-
тие Америки, в изобретение паровой машины? Обыден-
ный разум не допускает исхода за рамки привычного по-
рядка вещей. Даже пытаясь заглянуть в завтрашний
день, мы строим его из кирпичиков дня вчерашнего. Но
У будущего свой строительный материал, своя конструк-
ция и логика. Отчего же нельзя предположить, что имен-
но нынче настал черед всему этому, что земля вступила
в новую эру, марсианскую?»
И как всегда у него бывало, размышлял Будушкин об
одном вяло и отвлеченно, а параллельно созревала
у него совершенно иная мысь, причем в четкой и ясной
форме.

— Товарищи,— сказал он вдруг,— товарищи! Если
действительно в Заборьевске появились марсиане, так
почему их надо допрашивать в милиции? Ведь это же
скорее всего наши собратья по разуму, с которыми сле-
дует установить дружеские отношения. Так, кстати, по-
лагает и Айзек Азимов. Нам их надо бы передать в
Академию наук, а до той поры в гостиницу, да в лучший
номер.

— Очень правильно, молодой человек,—сказал Гу-
даутов, дотянувшись до Будушкина и поощрительно
хлопая его по плечу,— И обязательно с ванной.

— А платить за него кто будет? — полюбопытство-
вала Лютикова.

— Я сам расплачусь. По-вашему, с Марса на Землю
посылают без командировочных?

— Нет уж, повременим с гостиницами! — вмешался
Стенькин.— Сначала разберемся, с кем имеем дело.
Может, эти субчики к нам с бластерами... — он загля-
нул в блокнот,— и фамагустами, а мы их в Академию
наук.

Говоря это, младший лейтенант пристально вгляды-
вался в Гудаутова и был готов при малейшем движе-
нии на него навалиться. Но тот ничем себя не выдал,
даже не шевельнулся, и взгляд его был по-прежнему
безмятежен и добродушен.

— Фамагуста? — пробормотал Будушкин.— Где я слы-
шал это слово?

«Не вооружен,— подумал Стенькин.— Впрочем воз-
можно, не все марсиане налетчики. Среди них тоже могут
быть разные, нельзя всех стричь под одну гребенку».

Гудаутов между тем не только понятия не имел о кос-
мическом оружии, но и был занят разработкой очередно-
го тактического маневра. «Один марсианин,— размышлял
он,— плюс один — это уже два марсианина. А если еще
марсиане, много марсиан, если налет, как сказал Артист,
что тогда? Тогда паника, суматоха, кто куда и просто
смыться».

— У меня важное заявление,— с достоинством ска-
зал он младшему лейтенанту.— Прошу занести в про-
токол.

— Что еще?
— Довожу до вашего сведения, гражданин началь-
ник, эти двое... — он кивком указал на Будушкина п
Сарафаненко,— из моего отряда.

— Как это понимать?

— Марсиане. Сами не видите?

— Что?! — завопил Сарафаненко.— Я марсианин? Да
меня весь город знает, я гитарист, в филармонии на
концертах выступаю.

— На Марсе каждый второй гитарист,— отпарировал
Гудаутов.

Стенькин посмотрел на Будушкина, свою последнюю
надежду.

— Может быть, он прав и мы все действительно мар-
сиане,— философски заметил Будушкин, пребывавший в
глубоком раздумье. И добавил: — В известном смысле.

Гудаутов развел руками и, обратившись к своим
вновь обретенным соотечественникам, произнес фразу на
чистейшем марсианском языке. Уголком глаз он наблю-
дал за произведенным эффектом. Рука Стенькина не-
вольно потянулась к кобуре. Лютикова тихо охнула и,
уцепившись за стену, поползла к выходу.

Задребезжал телефон. Не спуская глаз с марсиан,
младший лейтенант взял трубку.

— Милиция? — спросил мужской голос. Обладатель
его был явно на грани истерики.

— Слушаю, дежурный по городу.

— Давай на выручку, браток! Марсианец у нас по-
бывал! Украл тело! Поспешайте!

— Адрес! — крикнул Стенькин. Но в трубке уже за-
гудело.

Сомнений не стало: Заборьевск подвергся массирован-
ному нападению марсианского десанта. Возможно, при-»
шельцы успели уже захватить жизненные центры и ки-
нулись мародерствовать. Но его они так просто, за здо-
рово живешь, не возьмут. Сукины сыны, комедию
ломают, потешаются.

Младший лейтенант вскочил на стол и, выхватив пис-
толет, заорал:

— Руки вверх, ложись!.,

ЛЮБОВЬ ПО-МАРСИАНСКИ

Едва Гвоздика выскочил вслед за грабителем, как
пивная наполнилась шумом и сумятицей. Сбросив оце-
пенение и мигом протрезвев, посетители первым делом
принялись обследовать свои карманы. Послышались не-
доуменные возгласы.

— Деньги целы!

— Странное дело, у меня спички взял.

— Немного-то их было, копеек 70, да все тут.

- И у меня спички.

Вскоре выяснилось, что марсианин не взял ни ме-
дяка, зато экспроприировал с десяток спичечных ко-
робков.

— Что бы это значило? На кой ему спички?

— Нет, вы лучше скажите, почему он па деньги не
польстился?

— Может быть, затеял спалить город? — предположи-
ла хозяйка заведения, оправляясь от страха.

— Если так, разве нельзя было накупить спичек в
киоске? — усомнился кто-то.

— Много брать подозрительно.

— Выходит, меньший риск грабить? Это, товарищи,
несерьезно,— вступился Звонский.

— А что за машинка у него была?

— Похоже на парабеллум.

— Ничего подобного, я ближе всех к нему стоял,
успел разглядеть: такая блестящая штучка, вроде не-
большой гранатки.

— Бластер, он говорил, бластер.

— Что это?

— В научно-фантастических романах,— пояснил Звон-
ский,— так называют обычно космическое оружие.

— Л фамагуста?

— Честно: не знаю, никогда не приходилось слышать.

— Надо бы в милицию заявить,— догадалась вдруг
хозяйка.

— Не тревожьтесь,— сказал полный с очень уверен-
ными движениями.— Тут среди нас находился весьма
опытный оперативник, так он уж пошел по следу.

Все поглядели на полного с уважением. И вспомнили
о его поступке.

— Молодчина,— похвалил Гаврила,— быстро скуме-
кал, как его утихомирить. Не то он бы нас всех в тар-
тарары отправил.

— Кто знает, возможно, и не только нас.

Полный не без удовольствия принимал компли-
менты.

— Кто все же это был? Неужто настоящий марсиа-
нин?
— Вполне даже похож на того, что по телеку вы-
ступал.

— По какому телеку?

— Эх ты, самое интересное прошляпил! Ну-ка, мать,
плесни нам по кружке.

— Я, пожалуй, побегу домой, товарищ Звонский,—
сказал Гаврила.— Что-то на душе свербит.

— И мне пора.

Они распрощались и отправились восвояси.

Гаврила поторапливался, пугливо озираясь по сто-
ронам. Пожаров вроде пока не замечалось, но атмосфе-
ра ночи, сгустившаяся перед летней грозой, была на-
сыщена тревогой. Все встречавшиеся на его пути не-
частые прохожие до удивления походили на марсианина.
Время от времени Гаврила вздрагивал от случайных
звуков, необычно гулких в безлюдной поздневечерней
тишине. По мере приближения к дому напряжение в нем
нарастало. Уже почти на месте, когда он пересекал
внутренний двор, ужасная мысль мелькнула в его голо-
ве. Обожженный ею, он рванулся к подъезду, мигом
взлетел па четвертый этаж, распахнул дверь и, упав на
колени у самого порога, начал торопливо шарить под
паркетной плиткой.

«На месте, целехоньки, родимые!» Гаврила сел на
пол и постарался унять охватившую его мерную дрожь.
На какой-то момент ему даже стало стыдно за свой
страх, он мысленно себя укорил: «Вот ведь что делает
жадность с человеком!» И успокаивающе сам себе
улыбнулся: «А ведь есть чего жалеть. Не у каждого в
загашнике такие деньжата. И все собраны собственным
трудолюбием, да хитростью, да бережливостью».

Уже пришедши в себя, Гаврила рывком поднял с по-
ла свое крупное, грузное тело и шагнул в маленькую
уютную кухоньку, обставленную своими руками точь-
в-точь по модному западногерманскому журнальчику.
В укромном местечке за шкафчиком надежно храни-
лась от жены, не проявлявшей особого рвения к хозяй-
ству, бутылка спиртного. Прикладывался Гаврила не
часто, очень гордился своей воздержанностью и смотрел
свысока на приятелей-мастеровых, охочих до зеленого
змия. Но временами принимал. Сейчас это ему было про-
сто необходимо, чтобы окончательно успокоиться. Он
ловко вытолкнул пробку, налил себе с полстакана, сте-
пенно выцедил, как лекарство. Упрятав бутылку, Гаври-
ла открыл продуктовый шкаф, обнаружил там тарелку с
какой-то снедью, поковырял вилкой, пожевал чуть п
отставил.

Внезапно его чуткое ухо уловило звук, какому в
квартире, где жили они вдвоем с женой, никак не долж-
но было быть места. Могла случиться, конечно, и ошиб-
ка, ио Гаврила готов был побожиться, что услышал
мужской храп. Еще не пытаясь осмыслить, что (бы
это могло означать и какие повлечь последствия, Гаври-
ла развязал шнурки, скинул ботинки и отправился в
спальню на разведку.

Гостиную он, шагая на цыпочках, пересек бесшумно.
А вот дальше не повезло. Уже взявшись за никелиро-
ванную ручку и сдержанно нажав на нее, так, что дверь
поползла без скрипа, Гаврила ухитрился задеть локтем
изящную тумбочку, на которой красовался бронзовый
канделябр в стиле рококо. Он лихорадочно попытался
схватить его в свои объятия, но не удалось: подсвечник
грохнул об пол, покатился с металлическим скрежетом да
вдобавок ударился с налету о каминные щипцы, произ-
ведя веселый протяжный звон.

Сообразив, что таиться дольше нет прока, Гаврила
ринулся в спальню. А там уже был полный переполох.
Чья-то тень, отделившись от кровати, метнулась к окну,
но, не рассчитав, зацепила стойку балдахина, отчего
это великолепное сооружение колебнулось, потеряло
равновесие и рухнуло. Истошно завизжала накрытая
тяжелым шелком супруга Гаврилы Настя. Он же, ре-
шив отрезать тени путь к спасению, мощным прыжком,
достойным Игоря Тер-Ованесяна, перепрыгнул через
кровать и едва сам не вылетел в окно. Воспользовавшись
его минутным замешательством, тень изменила направ-
ление, молнией обскакала кровать с другой стороны и
выскочила из спальни. Раздались шлепки босых ног но
толстому туркменскому ковру, хлопнула входная дверь
и... ищи ветра в поле.

Гаврила смачно выругался, подошел к кровати,
сгреб балдахин и отбросил его, освободив Настю, ко-
торая предстала перед ним в чем мать родила. Он ши-
роко развернулся, собираясь отвесить ей полновесное
наказание за блуд, но пока кулак опускался, тяжести
в нем поубавилось, и покорно подставленная под удар
Настина спина и что пониже остались без повреждений.
Мог ли Гаврила своей рукой изуродовать принадлежа-
щую ему плоть!
— Говори, кто был!— вся его злость и обида сосре-
доточились в этом выкрике.

— Видишь, какой ты,— возразила Настя,— сначала
бьешь, а потом спрашиваешь.

— До чего ты нахальная баба,— сказал Гаврила,—
сколько раз давал зарок развестись с тобой, да все тя-
нул, думал, совесть в тебе проснется. Пустые, видно,
надежды. Проучить бы тебя как следует, пересчитать
ребра, тогда, может, престанешь с каждым встречным пу-
таться, мужа срамить.

Ребер Гаврила подсознательно не жалел: они не па
виду и жизненных функций вроде не исполняют — не
печень, не почки, обходятся люди без ребер, да без
многих.

— И чего тебе только не хватает? — продолжал Гав-
рила, не отдавая себе отчета, что с грозного крика пе-
реходит на жалостные причитания, чего Насте только и
нужно.— Все есть в доме. Ни у кого в округе, хотя бы
у тех же интеллигентов Лутохиных, нет такого богатст-
ва. И пе распихано по сундукам, как в деревне, а ласка-
ет глаз. Канделябр в комиссионке за бесценок взял,
восстановил собственноручно, теперь за него, не пове-
ришь, семьсот целковых готовы отвесить...

Настя между тем суетливо думала, как и на сей раз
выкрутиться. Зная своего муженька, она не обольща-
лась: если и не изуродует телесно, так попреками изве-
дет. Был у нее опыт, и не единожды.

— Прикройся,—вдруг перебил сам себя Гаврила.

Настя не шевельнулась: уж ей-то был известен крат-
чайший путь к примирению. Мысль эта, однако, вернула
ее к предшествовавшим переживаниям, и были они на-
столько сладостны, что пухлые губы сдвинулись в
улыбке, а черные продолговатые глаза, за которые ее в
детстве прозвали «татарочкой», заискрились.

На Гаврилу это подействовало, как красная тряпи-
ца на быка.

— Ах ты!..—выругался	он.—Потешаешься?! Ну-

ка, говори, с кем блудила, не то убью па месте!

Настя перепугалась всерьез.

Гаврила добавил торжественно и спокойно:

— И наш народный суд меня оправдает.

Мысль о том, что смерть ее останется безнаказанной,
окончательно ввергла Настю в отчая»ие. начала
всхлипывать, пытаясь выиграть время.

— Скажешь? — Гаврила, возбуждаясь, схватил ее
эа шею, чуть придавил своими толстенными пальцами.

И в эти мгновения, когда Настя уже готовилась при-
нять полную кару за грехи свои, мелькнуло перед ней
смуглое мужское лицо с усиками, выпуклый лоб, гор-
батый нос, аккуратно уложенные напомаженные черные
волосы...

— Марсианин! — выкрикнула она из последних сил.

Гаврила выпустил женину шею.

— Врешь! — сказал он, потрясенный ее признанием.

— Марсианин,— повторила Настя, ликуя.— Клянусь
всеми святыми.

Гаврила присвистнул и чуть отодвинулся от жены.
Появившееся в ней новое качество требовало особого
отношения. Какого — он пока не ведал. И вообще не
представлял Гаврила, как ему следует вести себя даль-
ше: негодовать или радоваться, ревновать или гордиться.

— Как же он с тобой развлекался? — спросил Гаври-
ла после некоторого раздумья.

Настя недоуменно развела руками.

— Как люди или иначе?

—По-марсиански,— мигом сообразила Настя.

Гаврила хотел было полюбопытствовать дальше, но
очередной вопрос был перебит внезапно мелькнувшей
у него догадкой. Схватив жену за плечи и пристально
глядя ей в глаза, он спросил:

— На марсианце твоем чулок был?

— Был,— ответила Настя, пытаясь сообразить, как
марсиане носят чулки и почему Гаврила употребил един-
ственное число.

— Угрожал бластером?

— Угрожал.

— Он,—сказал Гаврила,—тот самый, что бар огра-
бил. Ай-яй-яй, как быстро работает, злодей. Свалилась
беда нам на голову.

— Какой бар? — спросила Настя, и Гаврила начал
рассказывать ей о приключившемся. Делал он это не
без гордости, ибо действительно, шутка ли, стать очевид-
цем и жертвой ограбления по-марсиански. Увлекшись,
он, сам того не замечая, начал поглаживать жену по
крутому бедру. Жест этот был принят как сигнал проще-
ния и вызвал некоторые ответные действия с ее стороны.

Когда же к Гавриле вернулась способность размыш-
лять, он вдруг понял, что злость и досада на жену его
покинули, уступив место состраданию. «Бедняжка, ей
пришлось подвергнуться грубому насилию, и никто не
мог прийти на помощь!» Гавриле стало совестно, что
он опять провел вечер на стороне. Он мысленно дал за-
рок отныне не покидать своего очага, или нет, покидать
его только в крайних случаях, когда зовут на большой
калым.

— Слушай, Настя, я вот что подумал, а вдруг мар-
сианец тебя обрюхатил?

— Ой, нет, нет! — испугалась опа.

— Да ты не бойся,— возразил Гаврила.— Я ведь
тебя не укоряю. Сам видел, какие они насильники. На-
против, хотел, чтобы ты знала — ежели родишь, я усы-
новлю. Я так рассуждаю: раз марсиапец пришел к тебе
в человеческом облике, значит, и дитя от него ничем пе
должно быть хуже человеческого. А у нас с тобой,
сколько лет живем, нет детишек, некому достояние пе-
редать.

Настя даже всхлипнула от такого благородства и но
без сожаления сказала:

— Спугнул ты его, Гаврюша, не будет тебе наслед-
ника.

Это очень огорчило Гаврилу. Почувствовав потреб-
ность глотнуть из припасенной бутыли, он выбрался из
постели и собрался было отправиться на кухню. Но
споткнулся обо что-то и растянулся на полу, изрядно
ушибив локоть. Чертыхаясь, подбадриваемый Настины-
ми сочувственными охами, Гаврила поднялся и включил
свет, чтобы рассмотреть досадивший ему предмет.
Это оказался обыкновенный мужской ботинок. Доста-
точно было одного взгляда, чтобы определить фирму, ко-
торая его произвела. Такой элегантный каблучище, такая
радужная многоцветная окраска, такой солидный вес мог-
ли быть только у модельной продукции Заборьевского
обувного завода.

— Господи, Настя! — воскликнул Гаврила, поражен-
ный.— Ведь твой марсианец либо ограбил кого из на-
ших, либо украл тело.

— Что ты, опомнись!

— Да, да. Давеча у Лутохиных рассказывали, будто
марсианец может вселиться в наше, человечье тело.
И так живет среди нас, а мы и не догадываемся, ушами
хлопаем. Насть, а он тебе никого не напомнил?

Тут Настя наконец сообразила. Перед ее глазами
возник Фантомас, прячущий под чулком обаятельную
улыбку Жана Маре.

— Так ведь он в чулке был,— ответила она.
— Ах да. Но все-таки остальное...

- Что остальное?

— Фигура, походка... Никого не напомнили?

Настины мысли опять заметались.

— Пожалуй, Никодима Лукьяновича,— сказала опа
неожиданно для самой себя. И, сразу же спохватившись,
добавила: — Разве что самую малость. Я и ошибиться
могла...

Но Гаврила ее почти уже не слушал. Лихорадочно
натянув штаны, не позаботившись застегнуть пуговицы
на рубахе и завязать тесемки на ботинках, он рванулся
к выходу.

— Куда ты? — успела вскрикнуть Настя.

— К ихней супруге,— донесся его ответ.

В несколько прыжков Гаврила одолел лестницу, до-
бежал до телефонной будки, расположенной, к счастью,
у самого их дома, рядом с продмагом, снял трубку, бро-
сил десятикопеечную за неимением двух копеек, набрал
03.

— Милиция? — спросил он, услышав мужской голос.
И, получив подтверждение, завопил: — Давай на выруч-
ку, браток! Марсианец у нас побывал! Украл тело...
Поспешайте!

Швырнув трубку на рычажок, Гаврила помчался на
пятый этаж, остановился у солидной, обитой красным
дерматином двери, нажал кнопку. Раздался мелодичный
звон на мотив «Вернись в Сорренто», и вспомнилось, что
за обивку двери и установку звонка он содрал с Луто-
хина пятьдесят целковых. Послышались шаги, его осмот-
рели в глазок, дверь распахнулась.

— Это вы, Гаврила Никитич,— спросила Диана Лу-
кинична, запахиваясь в халатик.— Что-нибудь случи-
лось?

— Да в общем ничего особенного,—сказал Гаври-
ла, переминаясь с ноги на ногу.— Только вот марсианец
вселился в тело вашего Никодима и навестил мою
Настю.

Гаврила ждал, что Диана рухнет в обморок, и го-
товился даже бежать звонить в «Скорую», но он недо-
оценил свой заказчицы. Это была железная женщина.
Она только поджала губы.

— Я подумала, что, если марсианец захватил тело
вашего муженька, так Никодим Лукьянович ни за что
не ответственны. Они же не по своей воле. Так что у
меня к ним никаких, можно сказать, претензий, Вы но
беспокойтесь, я в милицию позвонил, они схватят этого
насильника...

Гаврила остановился, вспомнив, что второпях не со-
общил дежурному по милиции адреса и фамилии не
назвал: «Где же и кого они искать будут? Л если даже
пайдут, как изгнать марсианца из лутохинского тела?
А если изгонят, вернется ли Никодимов дух в свою
обитель?» Будучи атеистом, Гаврила внутренне намор-
щился при необходимости употребить понятие «дух», ио
ничем заменить его не смог. И мелькнула у него мысль,
что изгнанная марсианином душа едва ли вообще
цела, следовательно, нет больше на свете самого Луто-
хина.

Он поднял на вдову сострадательный взгляд и хотел
было осторожненько подготовить ее к трагическому вы-
воду, но осекся, заметив, что Диана с интересом раз-
глядывает его бычью шею и выпирающую из распахну-
того ворота волосатую грудь.

— Вот как я поверила в марсианина! — сказала
она, ловко сформировав из трех пальцев фигу и поводя
ею перед самым Гаврилиным носом.— Сукин сын, Нико-
дим, я давно догадывалась, что он мне изменяет, но не
знала с кем. Что же, ты этого хотел, Жорж Данден! —
И она потянула Гаврилу за рукав.

— Кто это, Жорж? — спросил он, еще не соображая,
куда и зачем его приглашают.

— Один мой знакомый,— ответила Диана, улыбаясь.—
Идемте, Гаврила Никитич, я вам сейчас все растолкую.

МАРСИАНСКАЯ ПРОПОВЕДЬ

Городу Заборьевску не менее трех столетий. В мест-
ном краеведческом музее есть данные, что назван он так
не потому, что в нем много заборов, а потому, что рас-
положен «за бором». С течением времени, однако, бора
не стало: должно быть, мало-помалу его перевели на за-
боры. Чего не случится за триста лет! Вот только мар-
сианское нашествие горожане испытали впервые.

Ближе к полуночи тьма установилась на улицах кро-
мешная. Словно какой-то озорной маляр прошелся
кистью по поднебесью и наглухо зачернил все отверстия,
сквозь которые пробивался на землю звездный свет. Вдо-
бавок вязкий туман от реки окутал электрические фона-
ри, и мерцали они без проку. Прохожему стало совсем
худо — что ни шаг, рискуешь споткнуться о булыжник
или угодить в лужицу. Словом, лучше ночи для захвата
города космическими пришельцами не придумаешь.

— Вот они ее и выбрали,— сказал человек вполголо-
са и самодовольно хмыкнул. Он шел посередине пустын-
ной улицы, ухитряясь обходить препятствия, будто ведо-
мый неким внутренним локатором. И бормотал себе под
нос: — Пусть спящий проснется. Рожденный ползать
пусть взлетит! Это вам, уважаемый Сергей Сергеич,
не дебит-кредит, и не опять ты напортачил, мать твою
перетак, и не когда же ты ума-разума наберешься!
Я-то набрался. Все ваши гнусные делишки, все хитроум-
ные приемчики, посредством коих вы запускаете ручи-
щи в государственную казну, вижу. Всегда видел, а те-
перь скажу кому надо, учтите. Бьет час, экспроприато-
ров экспроприируют! И вас, моя любезная помыкатель-
ница, поставим на место. В ногах будете ползать, просить
прощенья за тюрю, за кашу, за «у всех мужья как
мужья...». Прочь сомнения, настала пора действия! Впе-
ред, и ни шагу назад — вот наш, марсианский, девиз!

Окончание этой странной тирады пришлось как раз
на угол Шекспировской и Кранопрудской, где в новом
белокаменном здании, гордости заборьевскик архитекто-
ров и городских властей, разместилась центральная ап-
тека. Была она непомерно велика и с шиком отделана:
иные критиканствующие горожане утверждали, будто
денег, затраченных на ее сооружение, хватило бы на
Петергоф или, по крайней мере, на три дюжины жилых
домов. Но большинство относилось к аптеке одобритель-
но, резонно полагая, что не крышей единой жив чело-
век, надо заботиться и об эстетике, а главное — оставить
нечто стоящее потомкам.

Безоговорочно и с воодушевлением приняла аптечный
дворец молодежь. Причиной тому был грандиозный холл
со стенами из красного пластика и с навесным ажурным
бревенчатым потолком, опиравшимся на 64 изящные
коринфские колонны. В холле, таким образом, образова-
лось множество укромных уголков, что делало его, осо-
бенно в ненастье, незаменимым прибежищем для всякого
рода интимных и деловых встреч. Так его и окрестили —
«домом свиданий».

— Перст судьбы! — сказал человек, вглядываясь в
освещенную витрину, где на фоне кумачового полотнища
с лозунгом «Лечись заблаговременно!» были выставлены
противогриппозные медикаменты. — Конечно,— продол-
жал он рассуждать вслух,— можно было бы ограничить-
ся и одним разом. Но раз — это вдохновение, это порыв,
а в известном смысле и случай. Нужна привычка. Нуж-
на система. Надо навсегда отбросить слабость и подавить
страх. Вперед, и ни шагу назад!

Он дрожащей рукой достал из кармана чулок, натя-
нул его на лицо и распахнул аптечную дверь.

В зале было десятка два людей: часть стояла у при-
лавков, у касс, прочие, попрятавшись за колоннами,
были заняты выяснением отношений. Несмотря на то
что пришелец изо всех сил хлопнул массивной дверью,
никто и ухом не повел.

— Я марсианин! — крикнул было он, но как-то вяло,
уже соображая, что для просторов, воплотивших эстети-
ческие амбиции заборьевских градостроителей, крик его
подобен муравьиному писку. Нет, ограбить эту аптеку
можно было только с помощью портативного мегафона
с усилителем.

Грабитель в полнейшей растерянности топтался у
входа, его трясло от обиды на мироустройство, а также
на злокозненное стечение обстоятельств, помешавших де-
янию совершиться.

И тут случай пришел ему на выручку. Его узрели и
признали острые глаза невысокого, полного, очень уверен-
ного в себе человека, который торчал у ближней к входу
аптечной секции, с интересом разглядывая лечебные тра-
вы и время от времени бдительно озираясь. Надо же
было Глобусу, уйдя от своего преследователя, искать
передышки именно в аптеке!

— Это он, смотрите, он, марсианин!— завопил Гло-
бус, шарахаясь назад, отчего из стоявших рядом покупа-
телей чуть ли не получилась куча мала. Голос у него
был высокий, визгливый, так что услышан он был во
всех уголках холла, и отовсюду «заколонники» ринулись
к месту происшествия.

Пришелец сумел использовать предоставившийся ему
шанс. В несколько прыжков он добрался до ближайшего
прилавка, вскочил на него и, выставив на обозрение ма-
ленькую блестящую коробочку, заявил:

— Этот человек прав. Я действительно марсианин.
Всем оставаться на местах, иначе пущу в ход аннигили-
рующий бластер с фамагустой. Повернуться ко мне спи-
ной, руки поднять! Эй ты, вихрастый, не слышишь, что
я говорю?!

Тут с услугами выскочил все тот же Глобус. Тыча ку-
лачком под ребро верзиле с рыжим чубом, который явно
пе хотел выполнять приказов инопланетянка, он шумно
возмущался:

— Тебе же по-русски сказали, что надо делать,
дурья голова. Давай, давай, разворачивайся. Товарищ
марсианин может ведь отправить всех нас в пекло. Ты
подумал, что станется с аптекой?

Глобус, как все жулики, был незаурядным психоло-
гом. Он затронул, можно сказать, самое чувствительное
местечко в заборьевских душах. Образ прекрасной колон-
нады, обращенной в руины, был для них настолько не-
стерпим, что все прочие зашикали на чубатого. Уступая
давлению общественности, он подавил в себе волю к со-
противлению и тоже повернулся спиной к грабителю.

Последовала знакомая нам процедура осмотра карма-
нов с отбиранием спичек. Женщины были оставлены в
покое — на этой основе позднее была выдвинута гипоте-
за о господстве на Марсе матриархата. Сделав свое дело
и предупредив, чтобы не двигались, пришелец направился
к выходу. Самообладание его восстановилось полностью,
ликуя, он бормотал по своей привычке:

— Вот и все. Куда как просто. Что вы теперь скаже-
те, уважаемый Сергей Сергеич и моя любезная?..

Эта преждевременная расслабленность чуть его не
погубила. Рыжий верзила, так до конца и не вразумлен-
ный, решил, видимо, рискнуть аннигиляцией и кинулся
вдогонку. К тому же из-за колонны какой-то молодой че-
ловек подставил ему подножку.

Грабитель потерял равновесие, но сбалансировал и
лишь вынужден был оттолкнуться от пола ладонью. По-
терянные секунды могли оказаться для него роковыми,
не вступись опять Глобус. Он ухватил рыжего за плащ
и крикнул:

— Идите спокойно, товарищ марсианин, сознательные
граждане Заборьевска не позволят вас спровоцировать!

Уже в дверях недосягаемый марсианин сделал стран-
ную вещь. Он вновь поднял свой бластер и, угрожающе
им помахивая, сказал:

— Эй ты, толстый сукин сын, попадешься мне в тре-
тий раз — аннигилирую!

— Это вы мне? — с изумлением и обидой вопросил
Глобус.

— А кому еще! — Выскальзывая за дверь, пришелец
услышал позади звуки мощных шлепков и визг: рыжий
и другие били Глобуса за коллаборационизм.

— До чего же гнусная личность! — подумал, как
всегда, вполуслух грабитель, продолжая переживать
происшедшее.— А ведь очень даже знаменательно, что
всего один такой пособничек и нашелся.

— Вы имеете в виду Глобуса? — сказал некто, не-
ожиданно возникая из тьмы. Железная рука сжала пле-
чо пришельца, и, пока он находился в состоянии полней-
шей прострации от страха, боли и неожиданности, дру-
гая рука твердо и мягко изъяла у него заветную метал-
лическую коробочку.

— Успокойтесь и постарайтесь не сопротивляться,
чтобы мне не пришлось сделать вам больно.— Голос был
мягок, даже ласков, и это как-то не вязалось с решитель-
ными действиями незнакомца. Пришелец совсехМ размяк
и вдруг начал всхлипывать.

— Ну зачем вы так, возьмите себя в руки. Я, опер-
уполномоченный Гвоздика, гарантирую вам беспри-
страстное расследование. И напугали вы меня своим бла-
стером. Кстати, эта штука не срабатывает от тряски?

— Нет,— машинально ответил грабитель.

— Вот и хорошо, сейчас пойдем ко мне, побеседуем
как положено, выясним, что к чему.— Успокоительно все
это приговаривая, Гвоздика, однако, не ослаблял хватки
и быстро вел пришельца своим маршрутом.— А как на
Марсе с преступностью? — завел он новую тему.— Ин-
дивидуальная, групповая, профессиональная, любитель-
ская... Что преобладает? Ладно, ладно, вижу, вы еще не
пришли в себя. А зачем вам понадобилось столько спи-
чек? Марсиане случайно не питаются серой?

Гвоздика был в превосходном настроении. Еще бы,
ему удалось взять не какого-то заурядного жулика, тух
пахнет делом государственной важности. И ведь он его,
можно сказать, вычислил, логически установив, что сле-
дующим объектом нападения будет аптека, поскольку в
столь поздний час никакие другие общественные заведе-
ния в городе не работали.

Но, как бывает всегда или часто, жизнь бьет под ребро
как раз в момент триумфа. Внезапно Гвоздика ощутил
непривычную для себя слабость, в ушах явственно за-
звучала мелодия морского прибоя, а перед глазами воз-
никла панорама берега с накатывающимися на песок пе-
нистыми волнами. Сознание его оставалось ясным, он
хорошо понимал, что вторично стал объектом того же
мощного психического воздействия. Полагая, что исходит
оно от его спутника, Гвоздика попытался прервать излу-
чение ударом в солнечное сплетение, но не сумел даже
собрать в кулак вялые пальцы. Все его тело обмякло,
и он уже не держал грабителя, а, напротив, сам к нему
привалился, чтобы сохранить равновесие.

Подавленный и запуганный пришелец почувствовал
наконец, что представителю закона не по себе, но не сра-
зу решился этим воспользоваться.

— Вам плохо, товарищ Гвоздика? — участливо спро-
сил он.— Сердце? Сейчас, сейчас, здесь неподалеку апте-
ка... Что я мелю, господи,— спохватился он,— какая ап-
тека, только туда мне сейчас недоставало сунуться. Но пе
бросать же здесь этого несчастного.

Он остановился в нерешительности, испытывая жела-
ние бежать без оглядки и кляня себя за неизбывную со-
вестливость. И вдруг отчетливо услышал хриплый пове-
лительный голос:

— Не бойтесь за следователя, через минуту с ним бу-
дет о’кэй, идите за мной.— Грабитель готов был по-
клясться, что голос идет откуда-то сверху. *Куда же
мне идти?»—подумал он и услышал в ответ:—Прямо,
прямо, а теперь сворачивайте направо.

Он покорно пошел, позабыв о Гвоздике, подчиняясь
чьей-то явно превосходящей воле.

— Входите в сад, двигайтесь по боковой аллее,—
диктовал голос.— Видите скамью под платаном?

Грабитель плюхнулся на указанную ему скамейку и
вдруг вспомнил, что в оторопи забыл отобрать у Гвоз-
дики бластер.

— Не беспокойтесь о своей коробочке, там ведь кон-
феты, так пусть старший лейтенант их съест.

На этот раз голос прозвучал где-то близко. Грабитель
обернулся и увидел высокого худого человека, попыхи-
вающего сигаретой. При этом слабеньком освещении на
лице незнакомца можно было разглядеть лишь длинные,
до подбородка, баки, мясистый нос да отвислую нижнюю
губу.

— Не пора ли, кстати, снять чулок,— сказал незнако-
мец.— Кто вы такой?

— Я марсианин,— не задумываясь ответил грабитель»

— Не валяйте дурака, это я марсианин.

Грабитель охнул.

— Так кто же вы все-т аки? Впрочем, ладно, можете
пе говорить, имя для меня не так уж важно. Меня ин-
тересуют ваши мотивы.

— Мотивы?

— Да. Зачем вам понадобилось воровать спички? На-
сколько я разбираюсь в местной коммерции, это ведь нэ
столь уж большая ценность.

Грабитель перебрал мысленно причины, толкнувшие
его на рискованное дело, и, хотя они и сейчас показались
ему достаточно вескими, признаться было стыдно.

— Ага,— сказал незнакомец,— значит, вам захотелось
доказать самому себе, что вы не разгильдяй, как полагает
ваш шеф, и не тюря, как думает о вас жена. Извините,
что такое разгильдяй и тюря?

— Разгильдяй — это, как вам сказать, несобранный,
неорганизованный человек, что ли,— последовало неохот-
ное пояснение.

— Допустим. А тюря?

— Невозможно объяснить,— решительно заявил гра-
битель, упуская из виду, что незнакомец легко читал его
мысли.

— Итак, это подобие каши. Насколько я понимаю,
некий синоним разгильдяя. Редкий случай, однако, когда
мнение жены совпало с мнением начальства.

— Нечего острить! — взорвался грабитель.— Побы-
вали бы в моей шкуре.

— У вас было тяжелое детство? — участливо спросил
собеседник.— Били родители? Обманывали друзья? Ка-
кой-нибудь комплекс на сексуальной почве? Мне как-то
попалась на глаза популярная брошюра по фрейдизму...
Постойте! — Незнакомец хлопнул себя по лбу.— Я, ка-
жется, начинаю понимать: у вас типичный случай подав-
ленной агрессивности с маниакальным желанием ее вы-
свободить.

— Чепуха! — сказал грабитель.

— Как чепуха? — обидчиво возразил марсианин.—
Я могу доказать, я следил за всеми вашими налетами.

— Откуда следили, если не секрет?

— Для вас не секрет. Я, видите ли, путешествую, что-
бы собрать побольше информации о жизни на Земле:
природные ископаемые, экономика, культура, быт, нравы,
общественное устройство и тому подобное. Но поскольку
в поезде какой-то прохвост стянул мой чемоданчик, в ко-
тором вещи необычайно для меня ценные, я вынужден
был высадиться в Заборьевске. А тут, скажу вам, пре-
странная обстановочка, какой-то необъяснимый марсиан-
ский психоз.

— Да, влипли вы в историю.

— Кто влип? Это нахальство. Я вас вызволил из цеп-
ких лап закона и вместо благодарности выслушиваю гру-
бости.— Марсианин, разволновавшись, свирепо затянул-
ся, закашлялся.

— Вы бы не курили,— сказал ему грабитель.— На
Марсе, между прочим, тоже табаком балуются?

— Теперь балуются.

— А скажите все-таки, коллега, почему вы именно ко
мне привязались?

— Не мог допустить, чтобы у землян сложилось впе-
чатление о нас, марсианах, как о грабителях и насильни-
ках. Понятно, коллега? Как видите, своих мотивов я не
скрываю. Вернемся к вам. Кто такой Сергей Сергеич?

— Заведующий местной лабораторией треста Морреч-
рыбпром, где я состою научным сотрудником.

— Так это и есть ваш пресловутый шеф?

— Он,— угрюмо ответил грабитель.

— Ну и что же, третирует вас, плохо обращается?

— Ходу не дает. Пятнадцать лет я работаю на Мор-
речрыб, не хвалясь, могу сказать, что вся лаборатория на
мне одном держится. Так, между прочим, и в центре ду-
мают. А до сих пор сижу в младших. Да разве во мне
дело? Поверьте, товарищ марсианин, я не гонюсь за лиш-
ней полсотней, хотя она и не повредит. Мой шеф не толь-
ко хам, он еще и плут. Конечно, так, с ходу, к нему не
подкопаешься, отчетность у нас в ажуре. А копни всерь-
ез — такая картина откроется, ахнешь! Нормы занижают-
ся, ставки завышаются, там приписки, здесь отписки...
Что говорить, если он ухитрился за год сам себе шесть
месячных окладов отвалить в качестве премий за сверх-
ударный труд.

— Значит, он вор?

— Вор, может быть, и слишком сильно сказано,— за-
сомневался грабитель,— но снять его надо бы.

— Однако, если в этом вашем тресте знают, что здесь
творится, почему Сергей Сергеичу все сходит с рук?

— А потому, что у него рука есть.

— И у вас есть. Даже две.

— Эта рука в переносном смысле: дружок, покро-
витель.

— Очень любопытно! — Марсианин извлек из кармана
малюсенький серебряный шарик, подержал его секунду
перед носом грабителя и спрятал.

— Что это за штука? — поинтересовался тот.

— Портативный мыслезаписец. Еще один вопрос.
Почему бы вам не вывести шефа на чистую воду или...
как это у вас говорится...— Марсианин опять достал ша-
рик.— Ага, выступить с принципиальной критикой в его
адрес?

Грабитель молчал.

— Боитесь. Духу не хватает. Вы, товарищ, обыкно-
венный трус. Нечего удивляться, что и жена вас тюрей
зовет.— Марсианин освоил это словечко и выговаривал его
смачно, даже с некоторой лихостью.— И никакие дурацкие
походы за спичками вам не помогут. Разве что попаде-
тесь вторично и окончательно себя погубите.

Вообще, уважаемый грабитель,— прошу прощенья,
что вынужден вас так именовать,— вы представляете
любопытный социальный феномен. Родители вас не били,
друзья не предавали, нужды вы не знали. Вам ведь пе
приходится из последних сил добывать себе хлеб насущ-
ный, живете в достатке, не случайно столь равнодушно
рассуждаете о прибавке в пятьдесят целковых — состоя-
ние для иного, вроде меня, грешного, вынужденного про-
живать на командировочные из расчета два шестьдесят
в сутки. Установлено, кстати, по вашему стандарту, и ни-
как не вдолбишь нашим твердолобым финансистам, что
жизнь на чужой планете всегда дороже. Правда, есть
еще гостиничные и представительские. Словом, вы бало-
вень судьбы. Общество сделало все, чтобы вы жили до-
стойно, как подобает человеку. Но вы не сумели им
стать и пытаетесь превратиться в сверхчеловека —самое
весомое свидетельство слабости духа. И не только у вас
на Земле, но и у нас на Марсе, и на обитаемых планетах
в созвездии Быка, и везде, где еще существует разумная
жизнь. Слабость духа — вот источник всех бедствий, при-
чина всех преступлений, питательная почва для всех не-
справедливостей.

«Каков демагог»,— подумал не без зависти грабитель.

— Глупости,— уловил его мысленную ренлику мар-
сианин.— Слушайте, когда вам говорят правду, и поста-
райтесь наконец взяться за ум. Нет, я далеко не считаю
вас злодеем. Напротив, весьма вероятно, что вы неплохой
специалист, приносите даже какую-то пользу, добросо-
вестно исполняя свои служебные обязанности. Но прене-
брегаете главным — своим гражданским долгом. Отовсюду
вас призывают бороться за правду, думать о народном
благе, быть нетерпимым ко всякому безобразию. Как вы
отвечаете на этот призыв? Никак. Вы маетесь, калькули-
руя каждый свой шаг с учетом того, как это отразится
на вашей сытной, устроенной, хотя и нудноватой, но при-
вычной и покойной жизни. Вы успешно потребляете
свой кусок общественной справедливости, но не участвуе-
те в ее расширенном воспроизводстве. И в этом смысле вы
социальный паразит!

— Вам бы в районный агитпроп лектором,— не удер-
жался уязвленный грабитель.

— Почел бы за честь,— сухо ответил марсианин. Оп
давно уже поднялся со скамьи и произносил свой моно-
лог, стоя перед собеседником, тыча ему под нос палец,
разводя руками и жестикулируя иным образом.

— Разумеется, земная цивилизация не погибнет от
таких, как вы, грабителей. За время моих скитаний по
этой планете я встречал много славных, по-настоящему
сильных духом людей и проникся к ним искренней сим-
патией. Скажу больше: вашему обществу предназначено
большое будущее. Правда, вы пока уступаете нам в тех-
ническом отношении, не втянулись еще полностью в эру
единения, основанного на общем благе. По ресурсы Земли
несравненно богаче ресурсов Марса, причем и материаль-
ные, и духовные. Кто знает, может быть, нам удастся
слить ко взаимной пользе две культуры, рожденные од-
ним солнцем. В этом, в конце концов, назначение и моей
миссии.

«Я действительно истосковался по аудитории»,— по-
думал марсианин. Ему привиделся храм науки в Марсо-
полисе. Просторный актовый зал заполнен до отказа.
Контрольные фонарики, аккумулирующие энергию мыс-
ли, излучают интенсивный поток света — студенты, аспи-
ранты, профессора живо общаются. Но вот по сигналу
ректора он усаживается в кресло, подключенное к мощ-
ному усилителю. С этого момента все настраиваются
только на его разум, никто не в состоянии думать
о чем-либо постороннем и тем более вступать в диа-
лог.

Он в родном марсианском обличье, от которого почти
отвык за год земной жизни. Волнуясь, начинает: <Я из-
брал темой своей кандидатской диссертации психологиче-
скую сущность землян, их этику. Нет нужды говорить об
актуальности этой проблемы сейчас, когда люди выходят
в космос и ставится в повестку дня установление уже не
одностороннего, а обоюдного контакта. Мною скрупулезно
изучены труды крупнейших марсианских ученых, преж-
де всего академиков Ора, Дуя, Вия и Круя, членов-кор-
респондентов Зена, Мона, Ума. Более всего, однако,
я обязан своему научному руководителю профессору Дру-
пу. Хочу также поблагодарить всех моих коллег, которые
благожелательным отношением и дружескими советами
безмерно споспешествовали моей работе.

Я сознаю, что вклад мой в исследование темы скро-
мен, а некоторые выводы диссертации могут показаться
спорными, поскольку не подкрепляются эксперименталь-
ным материалом». И так далее. Он помнил каждое свое
слово, каждый взмах щупальцами. Вопросы, которые ему
задавали, дружелюбные или ехидные реплики с мест и
свои удачные ответы, не раз вызывавшие в аудитории
дружный смех. Аплодисменты, торжественное вручение
диплома, пирушку в окружении друзей и при участии
членов ученого совета.

Особенно вспомнилась ему беседа у ректора Буя, ко-
торый сказал: «Мы рекомендуем тебя в первую исследо-
вательскую группу на Землю. Это большая честь, поста-
райся быть ее достоин. Ты вместе с другими избранника-
ми проложишь путь к слиянию двух культур, рожденных
одним солнцем». Горячо поблагодарив, он спросил, почему
первая экспедиция на Землю должна быть секретной,
ведь, идя с добром, от хозяев не прячутся? Ректор отве-
тил: «Одни видят на Земле родственную цивилизацию,
другие — природные богатства. От тебя теперь тоже за-
висит, какая идея возьмет верх. Будь праведен и силен
духом».

«Вот проблема,—подумал марсианин, отрешаясь от
воспоминаний,— быть одновременно тем и другим. Не все
праведники сильны духом, не все сильные духом —пра-
ведны. Хорошо, что землянин не способен читать мысли».

Он наклонился к грабителю, потрепал его по плечу,
сказал, переходя на «ты»:

— Не поддавайся унынию. Может быть, я был излиш-
не резок. В конце концов, у тебя есть желание одолеть
свою слабость. А это уже кое-что.

— Прикажете благодарить за моральную поддерж-
ку? — задиристо возразил тот.— Я вот все гадаю, кто вы
такой есть, какой у вас интерес ввязываться в мои дела
и читать мне пошлые проповеди. И черта с два я поверил
в эти бредни о марсианстве. Вы чревовещатель и гипно-
тизер, это точно.

Ублаженный собственным красноречием н высокими
мыслями, марсианин не обратил внимания яа грубый
тон.

— Веришь ты или пет,— сказал он благодушно,—
не имеет значения. Сейчас я сотру из твоей памяти все
переживания этого вечера...
— Как сотрете?— встрепенулся грабитель.— Выхо
дит, все насмарку!

— Успокойся. Вычеркиваются только факты, нравст-
венный опыт остается. Если тебе действительно удалось
переломить свою натуру, тогда...— он улыбнулся,—
тогда согласно нашему марсианскому девизу — вперед,
и ни шагу назад!

В тот вечер Никодим Лутохин приплелся домой чуть
ли не во втором часу ночи и, когда Диана Лукинична от-
ворила ему дверь, ни с того ни с сего дал ей пощечину,
Впрочем, она-то знала, за что.-

Потом Никодим слезно просил прощенья, ссылаясь на
излишек принятого спиртного.

Потом он строчил длинное, хорошо аргументированное
заявление куда надо о противоправной деятельности
своего шефа.

Потом порвал его, выбросил в унитаз, аккуратно смыл
и пошел спать.

БОРЬБА С МАРСИАНСТВОМ

По субботам Заборьевск обычно отсыпался за прошед-
шую неделю и за воскресенье вперед. На этот раз он
поднялся до зари. Город был как потревоженный улей,
все бегали за информацией к соседям, обзванивали род-
ственников и сослуживцев, приняв сообщение, заслужи-
вающее внимания, спешили немедленно передать его по
кругу. Молва гуляла по домам и улицам беспрепятствен-
но, поскольку остановить ее было некому: районная газе-
та выходила только по будням, а центральной прессе
только и дела — следить за положением в Заборьевске.

Рассказывали, что в вокзальный ресторан ворвалась
группа марсиан, находившихся в сильном подпитии, вели
себя непотребно, скандалили, били посуду, досталось
и официанту. На увещевание метра отвечали с вызо-
вом —погоди, мол, высадится основной десант, не то еще
будет. Потом, видимо по команде, разом исчезли.
Не исключено, что передвигаются они методом радио-
транспортировки: дезинтегрируются на атомы, передавае-
мые волнами в место назначения, а там реинтегрируют-
ся. По другим данным, дело обстояло проще: марсианские
шлемы, оказывается, обладают свойствами шапки-неви-
димки.

Сообщали, что какой-то озорник-марсианин воплотил-
ся в тело директора местной филармонии, вытеснив хо-
вяина неизвестно куда, и провел ночь с его ничего пе по-
дозревавшей женой. По одной версии, тело утром было
возвращено владельцу, по другой — горемыка так и остал-
ся без телесной оболочки, хотя представить это и не-
просто.

По некоторым данным, за прошедшую ночь в городе
было совершено не менее шести дерзких ограблений.
Не обошлось и без жертв, одного смельчака, вступивше-
го в борьбу с марсианином, тот аннигилировал. Изы-
мались ценности, документы, предметы одежды, продо-
вольствие и даже медикаменты. Отсюда напрашивалось
заключение, что марсиане создают где-то в укромном
месте базу, и реквизиции будут продолжены. Особо от-
мечалась охота марсиан за спичками — либо они наме-
ревались заняться поджигательством, либо, напротив,
хотели не допустить, чтобы заборьевцы, покидая оккупи-
рованный город, предали его огню.

Поступали и более утешительные вести: марсиан не-
много, они вовсе пе агрессивны, а главное — милиция
напала на их след, часть уже отсиживает, остальных
выловят к исходу дня. Особым успехом пользовались све-
дения о подвигах старшего лейтенанта Гвоздики, кото-
рый, в одиночку схватившись с тремя пришельцами, су-
мел накостылять им по-нашенски, отобрал бластеры и
доставил троицу в отделение. Упоминалось также имя
оперуполномоченного Тенькина, ухитрившегося распо-
знать марсианина в совершенно нормальном на вид пас-
сажире скорого поезда.

В кругах местной интеллигенции распространились
вести, что сразу же после телепередачи в городе появил-
ся марсианин, официально предложивший установить
контакт между двумя родственными цивилизациями. Пер-
спектива эта сулила огромные выгоды, ибо в обмен на
минеральное сырье марсиане предложили баснословную
технику, вплоть до лицензий на производство машины
времени, аппаратов, позволяющих за день выучить лю-
бой иностранный язык, а также таблеток, полностью из-
лечивающих от пристрастия к алкоголю и табаку.

Возникали, правда, сомнения, почему руководство
Красной планеты решило направить своего представителя
не в одну из столиц, а именно в Заборьевск. Однако это
мог быть тонкий дипломатический ход, рассчитанный на
то, чтобы не порождать международных раздоров. Как
бы то ни было, марсианское послание было немедленно
передано в центр. Говорили даже, будто правительство
уже обратилось в Организацию Объединенных Наций и
выдвинуло инициативу установить с Марсом отношения
мирного сосуществования, но какой-то делегат наложил
вето, заявив, что речь идет об очередных кознях сверх-
держав, пытающихся монополизировать марсианскую тех-
нологию.

Цены на рынке изрядно подскочили. На вопрос поку-
пателей, чем это вызвано, продавцы отзывались: что ты,
мил человек, с луны свалился, не слыхал про марсиан?
Когда ж иной любопытствующий пытался уразуметь, по-
чему появление инопланетчиков должно повлиять на ме-
ханизм ценообразования, ему отвечали уклончиво.

И вообще горожане разделились на два сектора. Одни
верили в марсиан, другие не верили. Последних было
несравнимо больше, но па стороне первых было преиму-
щество — вера. В спорах они брали верх. Что, в самом
деле, можно возразить, когда оппонент божится, что вот
этими самыми, собственными глазами видел, как марсиа-
нин грозился бластером с фамагустой? Тут и самый опыт-
ный полемист спасует. Да и невольно лезет на ум читан-
ная в обилии научная фантастика, и думаешь: а что?
А почему бы нет? Век-то у нас какой — стыкуемся в кос-
мосе, ходим по Луне, фотографируем Венеру с заездом
на Галлею. Когда-то ведь пришельцы должны объ-
явиться!..

Явившись поутру в неосторожно вверенную ему шко-
лу, Дубилов отложил все занятия, велел распустить ре-
бятню, подкинув добавок к домашнему заданию, и назна-
чил на 10.00 учительское собрание с участием родитель-
ского актива. Пока скликали народ, он, запершись в каби-
нете, спешно дописывал речь, над которой протрудился
всю ночь.

Выйдя на трибуну, он не чувствовал усталости. Во-
все нет, Дубилов ощущал прилив жизненных сил, какого
не помнил со времен борьбы с космополитизмом. Но
тогда он был лишь начинающим, едва с педвузовской
скамьи, и не мог, понятно, претендовать на заглавные
роли. Теперь другое дело, он сам и по своему почину
начинает кампанию, теперь ему есть, где развернуться.

Аудитория была встревожена экстренным характером
собрания. Такое бывает пе часто, и если уж бывает,
то по веским причинам. «Ждут сенсации»,—подумал Ду-
билов. Он широко расставил локти, вперился в зал, тя-
нул минуту, чтобы нарастить напряжение, и начал эф-
фектно:
— Есть ли у нас в коллективе марсиане?

Полуминутная пауза, на протяжении которой слуша-
тели лихорадочно перебирают свое прошлое, пытаются
припомнить, чем, когда не угодили докладчику. Инфаркт-
ная пауза.

— Вопрос ставлю в связи с создавшимся положением.
И отвечаю уверенно: безусловно, нет!

Вздох облегчения.

— Я бы и не стал терпеть подобных лиц во вверен-
ном мне учреждении.

Всеобщее ощущение чистоты и слитности.

— Но... — пауза, на этот раз короче, предынфаркт-
ная,— скажем прямо, есть такие, кто увлекается мар-
сианством, нет-нет да и поглядывает, образно говоря,
в сторону Марса.

Внимание аудитории сконцентрировано предельно.
Раздается чье-то нервическое сопение.

— Взять хотя бы... не буду называть фамилий... ру-
ководительницу 6-го «Б» класса. Ведь это же факт, то-
варищи, что она попустительствует ученикам. Спраши-
вается, разве это метод воспитания полноценной сме-
ны — доверять подросткам самим выставлять друг другу
оценки? Разве это есть у Макаренко, разве этому нас
учил великий педагог? Нет, дорогие коллеги, так дело не
пойдет. С другой стороны, возьмем опять же преподава-
теля физкультуры. За десять лет в школе не выращено
ни одного мастера спорта. Видимо, ему не дорога честь
коллектива. И как же товарищ объясняет свою неради-
вость? Для нас, мол, главное, чтоб молодое поколение
росло здоровым. Это искусственное противопоставление,
ошибочный, я бы даже сказал, вредный подход. Нам
нужны и здоровье, и мастерство.

Слушатели осмысливают молча.

— С подобными настроениями,— продолжает Дуби-
лов,— пора кончать, выкорчевать их, как сорную траву.

— А при чем тут марсианство? — неожиданно разда-
ется из зала звучный родительский голос. Но Дубилова
так, с ходу, не возьмешь.

— Вот вам, товарищи, живой пример,— говорит он,
разводя руками.— нужно ли отвечать на этот вопрос?

Крик из зала:

- Нет!

Дубилов:

— Ну вот, аудитория выразила свое отношение.

Пока в школе таким образом разворачивалась борьба
с марсианством, Гвоздика и Стенькин посвящали друг
друга в события минувшей ночи. Дежурный принес им
по стакану чая. Старший лейтенант взялся было за са-
хар, но, вспомнив, достал из кармана блестящую коробоч-
ку и протянул ее товарищу.

— Угощайся,—сказал он, нажимая кнопку, от чего
крышка коробочки распахнулась.

Стенькин удивился:

— Вот уж не знал, что вы сластена.— И взял кон-
фету.

— А ты знаешь, что сейчас ешь? Марсианский бла-
стер.

Стенькин поперхнулся.

— С аннигилирующим устройством? — машинально
спросил он.

— С аннигилирующим.

— А как же фамагуста?

— Есть такой городишко на Кипре. Пришло мне в
голову, хотя с опозданием, заглянуть в энциклопедиче-
ский словарь.

— Дурачили, значит?

Гвоздика кивнул и, усмехнувшись, добавил:

— Не одного меня.

Стенькин покраснел.

— Я действовал по обстоятельствам. Тут такое твори-
лось, не поверите. Инструкцией не предусмотрено.

— Ладно, не оправдывайся, давай сюда своих задер-
жанных.

Через десять минут Сарафаненко и Будушкин были
отпущены с миром и извинениями. На ковер вызвали
Гудаутова.

Выйдя из милицейского участка, Сарафаненко обру-
шился на Будушкина:

— Это по вашей милости я впервые в жизни провел
ночь в арестантской. Я, артист! Какой срам, что будут
говорить в филармонии!

— Пустяки, подумаешь, одна ночь.

— Для вас, возможно, и пустяки, но для художни-
ка — потрясение. Ну, что вы хотели сказать этой вашей
идиотской фразой: «Может быть, мы все марсиане»? На-
читались своего Азимова и туда же, умничать.

— Позвольте,— защищался Будушкин,— а кто под-
нял шум в ресторане, кто сказал, что Гудаутов марсиа-
нин?

— Гудаутов здесь ни при чем, Еще пе доказано, что
он не марсианин. Проявлять бдительность — наш граж-
данский долг.

— И потом, раз вы художник, так вам должно быть
интересно испытать переживания арестованного. Вы чи-
тали Камю «День приговоренного к смертной казни»?

Сарафаненко махнул рукой: о чем, мол, с ним гово-
рить.

— У вас мозги набекрень от неорганизованного чте-
ния. Советую прекратить это занятие, пока окончательно
не свихнулись... Вот так,— сказал он, обращаясь уже к
самому себе,— вступайся за общественный интерес, тебя
же еще и сажают.— И, рассерженный, удалился.

Будушкин постоял секунду, пожал плечами и тоже
пошел. Но едва он завернул за угол, как чья-то рука
ухватила его за локоть. Оглянувшись, Будушкин увидел
высокого худого человека в потертом твидовом костюме.
В наружности незнакомца не было ничего примечательно-
го, разве что длинные баки, крупный нос и отвисшая
нижняя губа.

— Вы не из милиции? — спросил субъект.

— А что?

— Уделите мне пару минут, товарищ. Я — марсианин.

Вконец расстроенный перепалкой с гитаристом, Бу-
душкин не выдержал и интеллигентно отматерился.

— О,— воскликнул субъект,— этого выражения нет в
моем словаре, видимо, сленг!

— Иди отсюда,— сказал Будушкин, и подумал: «Вот
еще привязался».

— Я действительно к вам привязался,— сказал носа-
тый, делая ударение на последнем слове,— и прошу ни-
жайше меня извинить, но выслушать.

Будушкин готов был поклясться, что не произносил
вслух слово «привязался». Уж не читает ли этот тип
мысли?

— Вы угадали, я читаю мысли. Вот и доказательст-
во, что я вас не обманываю.

— Положим,— возразил Будушкин,— это еще ничего
не доказывает. Современная наука зарегистрировала не-
сколько случаев чтения мыслей, внушения на расстоянии
и тому подобное. Правда, есть сомнения в чистоте экс-
перимента, споры продолжаются, но...

— Не спорю,— перебил его незнакомец,— хотя и
вижу, что сами вы до сих пор в это не верили. В этом
случае на Земле речь идет пока об отдельных индивидах,
4f Jji парапсихологические свойства имеют природное
происхождение и должны рассматриваться как отклонение
от правил, в известном смысле даже болезнь. На Марсе
же телекинез, мысленное общение выработаны наукой,
введены в генетический код и относятся ныне к разряду
нормальных врожденных способностей.

— Любопытно. У меня нет оснований вам не верить,
и я должен принести извинения за грубость.

— Мелочи жизни,— сказал марсианин.— Я даже
остаюсь в выигрыше, поскольку смогу теперь пользовать-
ся вашим сленгом.— Он протянул руку.— Давайте зна-
комиться.

— Охотно. Будушкин. Гена Будушкин, радиотехник,
— Меня зовут Зуй,— представился марсианин.

— А по батюшке?

— Увы, у меня нет определенного батюшки и ма-
тушки. На Марсе потомство давно выращивают искусст-
венным способом.

— Вы считаете это прогрессивным?

— Мы находим такой метод деторождения рациональ-
ным. Что касается прогрессивности или регрессивности,
то я не уверен, что всякое явление может оцениваться
под углом зрения этих критериев.

— Я с вами решительно не согласен, Зуй,— с жаром
возразил Будушкин. Он был на седьмом небе: надо же,
такая удача — познакомиться с настоящим марсианином!
Продолжая дискуссию, они направились в диетическое
кафе и заняли уютный столик. Геннадий заказал яични-
цу с поджаренной колбасой, а Зуй — пшенную кашу,
признавшись не без смущения, что яичница ему не по
карману. Он твердо отклонил настойчивые попытки Бу-
душкина взять на себя расходы, заявив, что на Марсе
это не принято.

— Вы давно на Земле, Зуй? — спросил радиотехник,
когда опи покончили с едой и, закурив, ждали кофе.

— Около года.

— И какие впечатления?

— Я в восторге. Здесь еще столько неустроенности.
Вам предстоит решить уйму проблем: предотвратить ми-
ровую атомную войну, добиться разоружения, покончить
с голодом, искоренить болезни, преодолеть враждебность
и разобщенность, утвердить общий язык, завершить
вступление в эру единения, основанного на общем благе,
которую вы называете коммунизмом. Всего не перечис-
лишь. Я не говорю о технических проблемах, во многих
отношениях не менее сложных,— защите и восстановлен
нии природной среды, овладении энергией ядерного син-
теза и так далее.

— Побойтесь бога, Зуй, чем тут восторгаться?

Марсианин искренне удивился.

— Как чем? Подумайте, какое поле для борьбы и
творчества, сколько возможностей для дерзания духа
и нравственных подвигов! Эх, друг Геннадий, нам бы
ваши заботы.

Будушкин улыбнулся.

— Выходит, на Марсе нет проблем?

— Ну, не то что уж и нет.— Зуй задумался.— Вот,
к примеру — оживился он,— сейчас в Марсополисе об-
суждается вопрос, как быть с Землей?

— То есть?

— Природные ресурсы Марса практически исчерпаны.
У нас нет трудностей с энергией, мы научились в любых
количествах брать ее у Солнца. Хуже с металлами. Ко-
нечно, в девяноста случаях из ста им находят полно-
ценные заменители, но потребность в них сохраняется.
Металл остается каркасом нашей цивилизации, лишив-
шись его, она была бы обречена на гибель...

— Постойте, Зуй, значит, то, что говорил ваш пред-
ставитель по телевидению, было правдой, и марсиане со-
бираются колонизовать Землю? Это безумие! Предупреж-
даю,— Будушкин возбудился, чувствуя себя в этот мо-
мент уполномоченным всей планеты,— предупреждаю,
мы будем защищаться до последнего.

— Что вы, Геннадий, успокойтесь! Какая колониза-
ция? Да захоти мы даже вас завоевать, то чем? На Мар-
се вот уже несколько столетий нет никакого оружия, если
не считать средств защиты от хищных рептилий, вроде
магнитного силового поля. Марс — мирная планета. От-
кровенно говоря, у нас побаиваются, как бы земляне не
вознамерились покорить марсиан. В этом одна из причин
решения законспирировать первую нашу экспедицию.

— Тот, что выступал по телевизору, говорил иначе.

Марсианин встал, явно взволнованный.

— Я официально заявляю вам, товарищ Будушкин,
что ни один марсианин не выступал на Земле публично —
это категорически запрещено инструкцией. Очевидно,
здесь недоразумение.

— Садитесь, Зуй,— сказал Будушкин,— я вам верю.

— Благодарю, мой друг,— с чувством сказал мар-
сианин.

— В чем же, однако, ваша проблема?
— Да все в том же: можно ли торговать и вообще
сотрудничать с Землей или это опасно и следует поис-
кать то, что нам нужно, в другом месте?

— Можно торговать! — чуть ли не закричал Будуш-
кин.— Можно сотрудничать, можно обмениваться идеями,
можно дружить. Можно и нужно!

Какой-то посетитель строго посмотрел в их сторону,
неодобрительно покачал головой и проворчал вполголоса,
но достаточно громко, чтобы все могли услышать: «Безо-
бразие, даже в диеткафе ухитряются проносить водку,
налижутся с утра и хулиганят». Ворчун вдруг схватился
за голову, секунду вращал бессмысленно глазами, потом
вскочил и опрометью кинулся к выходу: ему чудилось,
что вот-вот его накроет набегающая сзади морская волна.

— Знаете, Гена,—сказал марсианин,—и я склоняюсь
к этому. Не скрою, однако, меня смущает, что кое-кто из
ваших проявляет к марсианам... как лучше выразиться...
нетерпимость, что ли. Да, именно нетерпимость. Это тем
более непонятно, что вам о нас ничего не известно. Вы
не установили пока даже факта нашего существования.

— Это верно. И я вам скажу почему. Марс всегда был
излюбленным объектом научной фантастики, и, за редки-
ми исключениями, его обитателей изображали кровожад-
ными монстрами, безжалостными конкистадорами и на-
сильниками, да еще ползающими, да еще со щупаль-
цами...

— Не забывайте,— улыбнулся Зуй,— что я принял
земное обличье.

Разгоряченный Будушкин пропустил эти реплику ми-
мо ушей.

— Да, да,— продолжал оп,— именно со щупальцами.
Словом, Марс стал в обыденном сознании олицетворени-
ем всего враждебного человеку, увеличенным отражени-
ем его страха, пороков чуждого ему общественного уст-
ройства. И выбор этот не случаен: цвет вашей планеты
на земном небосклоне, Зуй,— это цвет крови.

Будушкин явно увлекся собственным красноречием.
Оказывается, воодушевившись, он способен ораторство-
вать не хуже самого Звонского.

— Но ничего, все это поправимо. Мифы рушатся,
сталкиваясь с фактами. Мы будем пропагандировать зем-
но-марсианскую дружбу, мы разъясним, и все поймут... —
Будушкин внезапно осекся, перед его глазами возникла
раскрасневшаяся физиономия Сарафаненко, возбуж-
денного предстоящей охотой па марсианина в привок-
зальном ресторане.— Разъясним, и все поймут,— вяло
повторил он.

Зуй деликатно сделал вид, что не прочитал его
мыслей.

— Будем надеяться на лучшее,— сказал он оптими-
стическим тоном.— Кстати, Геннадий, за нашей увлека-
тельной беседой я забыл, с чем к вам обратился. У меня
похитили чемоданчик с прибором, чрезвычайно ценным
для исследований и небезопасным для людей, окажись он
не в тех руках. В милиции чемоданчик случайно не по^
падался вам на глаза?

— Определенно нет. Там, правда, был один подозри-
тельный тип, которого мы по дурости приняли за мар-
сианина. Он сошел вчера с поезда.

— Ага. Каков он из себя?

— Смазливый брюнет с усиками. Я даже фамилию
запомнил — Гудаутов.

— Возможно, вы оказали мне большую услугу. Те-
перь мне надо поторапливаться. Дайте мне свой телефон,
непременно свяжусь. Обещайте, однако, сохранить нашу
встречу в тайне.

У Будушкина вытянулось лицо.

— Я полагал... — начал было он, но оборвал себя.—
Конечно,— сказал он сухо,— если вы требуете, я буду
молчать.

— Не требую, а прошу. Еще не настала пора для от-
крытого контакта. Да я и не имею права вступать в
него по своему почину. Это вопрос государственной важ-
ности, решать его должны в центре.

Они пожали друг другу руки и расстались.

О СОДЕРЖАНИИ МАРСИАНСТВА

Звонский спал плохо — снились кошмары. Является
он в редакцию, а там за столом шефа восседает марсиа-
нин с чулком на физиономии, бластером поигрывает.
«Нам,—говорит,—надо, чтобы ты сочинил оду о Марсе,
да чтоб не хуже, чем у Державина».— «Увольте, я од
в жизни не писал».— «Ай-яй-яй, нехорошо обманывать,
ничем другим ты и не занимался».— «Как же я напишу,
если о Марсе представления не имею?» — «Это не обяза-
тельно, ты поэт, вообрази, как там все прекрасно».—
«Не стану я, делайте со мной, что хотите!» — «Мы тебя
пе тронем, не бойся, мы гуманисты,— хрипит марсианин
ласково и манит его пальцем.— Видишь домик там, ва-
против?» — прицелился бластером, мелькнула ослепи-
тельная вспышка, и от домика осталась груда пепла.
«Видишь водокачку?» — от нее тоже остался пепел.
«А там, кажется, новая аптека...» — «Напишу,— заорал
Звонский,— напишу оду не хуже державинской!» И раз-
будил себя собственным криком. Однако успел еще уви-
деть, как марсианин, удовлетворительно хмыкнув, стянул
с себя чулок — лицо было чертовски знакомо, но припом-
нить, кому оно принадлежит, Звонский не смог.

Полежав с минуту, отдышавшись, он поднялся, про-
шел в ванную, долго держал голову под струей холодной
воды. Потом направился в кухню. На газовой плитке за-
кипал чайник. Стол был накрыт к завтраку. Жена сидела
за швейной машинкой.

— Доброе утро, Веста,— сказал он. Вестой ее назвал
отец, большой любитель латинской древности.

— Здравствуй,— ответила она сухо.— Хочешь есть?

— Вчера я пришел поздно, не хотел тебя тревожить.

— На окне кастрюля с гречневой кашей. Молоко на
столе.

— Я тебе должен кое-что рассказать.

— Надеюсь.

— Ты смотрела вчера телевизор?

— Это так важно? Допустим, смотрела.

— Как тебе марсианин?

— Разве там был марсианин?

— Как же, в конце программы «Время».

— Ах, этот кретин с усиками.

— Почему кретин?

— Ну, не кретин. Что, он тебе понравился?

— Не об этом речь.

— О чем же?

— Дело в том, что происходят странные вещи.

— Где, у Лутохиных? Его жена по-прежнему корчит
из себя мадам Рекамье?

— Странные вещи происходят в нашем городе. Я под-
вергся ночью ограблению.

— Не надо шляться по ночам, И потом, почему ты не
скажешь: «Меня ограбили»? У тебя варварский язык.
А еще поэт!

— Послушай, сейчас ведь ты не в институте п не на
уроке российской словесности. Не воображай, что владе-
ешь словом лучше меня.

— Тебе, Иван, недостает элементарной культуры,
чтобы стать приличным поэтом.
— По-твоему, я дрянь?

— Я этого не сказала.

— Нет, ты скажи, я графоман?

— Ты профессиональный поэт районного значения.
Так все о тебе здесь говорят, сам ведь знаешь.

— Злая ты баба!

— Какая есть. Не огорчайся, бывают ведь не только
поэты, а еще пенсионеры по значению — республикан-
ские, союзные.

Звонский рассердился и обиделся, как всегда, когда
жена ставила под сомнение его дарование. Хотя и пони-
мал, что выпад этот от настроения. В действительности,
она ставит его не ниже Евтушенко и считает верхом не-
справедливости, что его не зовут в столицу и что он вы-
нужден пописывать стихотворные фельетоны в районной
газете да изредка публиковать тоненькие лирические
сборники в областном издательстве.

— Тебя даже пе трогает, что меня ограбили?

— Что грабить при твоих-то заработках?

Эта реплика окончательно вывела Звонского из себя.
Но он не успел решить, что предпочтительней: выло-
жить ей все, чего она заслуживает, либо удалиться,
хлопнуть дверью и заставить ее терзаться сознанием сво-
ей неправоты. Дверь распахнулась, влетел их двенадца-
тилетний сын Вова, ссора была погашена или отложена
до подходящего случая.

— В чем дело, Вовик, почему ты ушел с уроков? —
забеспокоилась мать.

— Нет уроков! — завопил Вова.— Будет война с мар-
сианами. Я иду добровольцем!

Родители переглянулись, ошеломленные. Веста отбро-
сила шитье, вскочила, положила руку Ивану на плечо,
инстинктивно ища у мужа опоры.

— Я тебе покажу добровольца! — поднял голос
Звонский.

— Не покажешь. Не имеешь права, когда Родина в
опасности.

— Кто тебе сказал о войне?

— Все говорят. Алешка Сарафаненко, Верка Дубили-
ва... Где мой лук со стрелами?

«Дубилов! — вспомнил вдруг Звонский свой кошмар-
ный сон.— Его лицо».

— Ты что же, Вовка, на марсиан с луком собрался?
Опи тебя бластерами аннигилируют в два счета.
— Как ты можешь?! — возмутилась Веста.—Это же
твой сын!

— Я и забочусь, чтобы он был вооружен, как пола-
гается.

— Шутить в такой момент! Весь ты здесь.

— Это не шутки.

— Па, а с чем надо на марсиан? — спросил Вовка.

— С умом надо, милый, с умом. Война с марсианст-
вом — это война с предрассудками. Его можно победить
только силой разума.

— Воображаешь, он тебя понимает? — вмешалась
Веста.

— Понимаю,— заявил Вовка.— Их надо обмануть,
послать к ним Штирлица и узнать все их военные тайны.
Да, ма, совсем забыл: велели тебе сказать, чтоб в десять
была в школе.

— Родительское собрание? Господи, что бы это зна-
чило? Иван, будь наконец серьезным, о какой войне идет
речь?

— Я, кажется, догадываюсь. Но подождем до твоего
возвращения. Поторопись. А мы с Вовкой пока поразмыс-
лим, какую избрать стратегию.

Веста наспех оделась и помчалась в школу. Звон-
ский стал втолковывать сыну, что появление марсиан
проблематично, а марсианство есть абстрактное понятие,
которое означает, с одной стороны, то, с другой — это,
а возможно, что и не то и не это, а нечто совсем иное.
Популяризатор он был никудышный, объяснял сбивчиво,
сам путался в предмете, и сыну вскоре надоело его слу-
шать. Сказав, что с него хватит, Вовка отправился к
себе в комнату, где занялся выбором оружия для пред-
стоящей схватки с марсианским воинством.

Звонский же сел было за письменный стол, но стихи
не шли, никак не мог он отвлечься мыслями от Красной
планеты и связанных с нею странных событий. «Действи-
тельно ли свершилось нашествие марсиан... не нашествие,
а пришествие,— поправил он сам себя,— или заборьев-
ские обитатели стали жертвами удивительного стечения
обстоятельств, не исключено даже — ловкой мистифика-
ции? Если правда, то что сулит нам будущее? Какие вы,
марсиане: дьяволы или ангелы, собратья по разуму
или вражье племя, которое объявит беспощадную борьбу
за сферы влияния во Вселенной, за жирные куски космо-
са, пустынные планеты с кладовыми нефти, металличе-
ских руд, чистой пресной воды? Способны мы мирно со-
существовать или неизбежна война миров, гибельная
для побежденного, а может быть, и для победителя?»

«Не в нас ли,—думал Звонский,—ответы на все эти
вопросы? Не от нас ли самих зависит, быть марсианам
друзьями или недругами? Нет, конечно, не только от нас,
по крайней мере на пятьдесят процентов. Придут они
как захватчики, и мы будем защищать свой дом, свою
планету, свою цивилизацию. Так не правы ли дубиловы,
бьющие в набат, чтобы нас не застигли врасплох?»

Размышления его прервала Веста, взволнованная и
растревоженная, находящаяся на грани истерики. Звон-
ский заставил ее принять пятьдесят капель валокорди-
на, напоил горячим чаем, дал прийти в себя, а потом
уж приступил с расспросами. Вперемежку смеясь и него-
дуя, она рассказала, с чем выступил Дубилов. Иван хло-
пал себя по лбу, воздымал руки, грозился немедля пой-
ти жаловаться, не то сочинить язвительный фельетон;
после которого директора школы выставят на улицу с за-
претом когда-либо переступить порог учебных заведений.

— Погоди, не суетись,— одернула его жена, уже
взявшая себя в руки.— Сначала дослушай до конца.

— Что еще слушать?

— Самое интересное. Едва Дубилов кончил, на три-
буну попросилась географичка. Я ухитрилась записать ее
выступление почти дословно.— Веста полистала свой
блокнотик.— Вот: «Директор трижды прав, призывая нас
не только быть начеку по отношению к марсианам, но и
смело разоблачать любые проявления марсиапства в на-
шей собственной среде. Скажу откровенно, после яркого
и страстного доклада Эдуарда Аркадьевича я поняла,
что и сама допускала иной раз марсианские колебания...»

— Так не бывает! — закричал Звонский, падая на
софу и сгибаясь от хохота.— Она его дурачила.

Веста, не отвлекаясь, продолжала читать:

— «...Я давно заметила, что в 6-м «Б» дела обстоят
неблагополучно. Но не собралась с духом, чтобы прямо
сказать об этом классной руководительнице. А ведь мы
гее должны были бить тревогу, предостерегать молодого
неопытного педагога от экспериментирования в таком
сложном и тонком вопросе, как выставление оценок уча-
щимся. Не снимаю с себя ответственности и за плохую
постановку индивидуальной спортивной работы — каждый
из нас видел это и обязан был привлечь к порядку пре-
подавателя физической культуры. Но мы молчали, мож-
но сказать, выжидали, пока это сделает руководство.
Есть и другие факты. Непонятна позиция завуча, кото-
рый вернул в класс выставленного за дверь ученика Кру-
тихина, подрывая тем самым мой авторитет. А ведь Кру-
тихин задавал провокационные вопросы, вроде: «Правда
ли, что в Каспийском море из-за обмеления и нефтедобы-
чи пропала рыба?» Здесь завуч подал реплику: «На воп-
росы, Мария Никитична, отвечать надо, а не выпрова-
живать в коридор. О проблемах Каспия, кстати, и в га-
зетах пишут». Географичка выслушала — глазом не
моргнула, и закончила: «Газеты здесь ни при чем, а ва-
ша реакция, уважаемый Степан Петрович, лишний раз
подтверждает, насколько своевременно поставлен на рас-
смотрение нашего собрания вопрос о борьбе с марсианст-
вом».

Звонский перестал смеяться.

— При одном только слухе о нашествии,— изрек
он,— вся муть лезет наверх!

— После географички,- продолжала Веста,— слово
дали физику. Помнишь, тощий, сутулый, в роговых оч-
ках? Не помнишь, конечно, тебя ведь в школу силком не
затащишь, все мне приходится отдуваться. Так вот, он
начал с того, что, по данным телеметрических и иных
измерений, произведенных с помощью советских научных
лабораторий, американских «маринеров» и «викингов»,
в атмосфере Марса практически отсутствуют компоненты,
необходимые для развития биоорганизмов. Кто-то выкрик-
нул, что это-де не имеет отношения к повестке дня. «Са-
мое непосредственное,— ответил физик,— поскольку нас
призывают готовиться к отпору марсианам. Разумеется,—
добавил он,— никакие косвенные сведения не дают осно-
ваний для окончательных выводов, вопрос о марсианах
будет закрыт только тогда, когда люди вступят на землю
Красной планеты и досконально ее исследуют». Знаешь,
эдакая научная щепетильность. В зале зашумели, заспо-
рили.

Потом поднялся математик, очаровательный живой
толстячок, и говорит: «Мой уважаемый коллега подал
пример научного подхода к решаемой нами задаче. В са-
мом деле, друзья, чтобы успешно бороться с каким-то...
э... вредным явлением, необходимо прежде всего дать
ему определение, и как можно более точное. Итак, что
такое марсианство, уместно ли подвести под это понятие
все разновидности порока? Допустим, я запил...» Здесь
зал дружно захохотал, поскольку, оказывается, с мате-
матиком это и в самом деле случается, «Можно ли расце-
нивать подобный факт как проявление марсианства? Без-
условно, можно. Но только при условии, если нам до-
подлинно известно, что марсиане алкоголики.

По аналогии, курить в школьной уборной плохо,
драться на переменах плохо, не учить уроки плохо, за-
носить в нашу здоровую молодежную среду чуждую
моду, вроде слишком длинных и чересчур коротких юбок,
излишне широких и явно перезауженных брюк, куда как
плохо. Но у нас нет свидетельств, что указанные грешки
свойственны марсианской детворе. То же рассуждение
применимо, если мы совершим инверсию, в просторечии —
поменяем местами стороны логического уравнения. Мар-
сианин, выступавший по телевизору, носил усики. Надо
ли хватать всех усатых? Надо, но не прежде, чем будет
объявлена война с Марсом и доказано, что усы — не-
пременное украшение марсианских мужчин.

Любезная Мария Никитична, выступая с этой трибу-
ны, созналась, что и ей свойственны... э... марсианские
вывихи. Она показала нам похвальный образец самокри-
тики, а точнее, даже саморазоблачения, взяв на себя долю
ответственности за коллективное попустительство моло-
дой малоопытной новаторше. Мария Никитична не пови-
нилась, однако, в некоторых других своих слабостях,
скажем, в дурном знании географии. Рябятишки в кулуа-
рах только и сплетничают, как опа путает Гвинею с
Гвианой, а Малайю с Малаккой...»

Здесь географичка закричала, что это ложь и демаго-
гия, ударилась в истерику. Ей принесли из президиума
воды. Дубилов, побренчав колокольчиком, чтобы утихоми-
рить разбушевавшийся зал, заявил, что не позволит ос-
корблять членов учительского коллектива. «Так ведь мы,
дорогой Эдуард Аркадьевич,— невинно возразил тол-
стяк,— в соответствии с вашим же указанием разворачи-
ваем борьбу с марсианством. Марсиане, те наверняка не
знают географии».

— Ну а дальше, дальше что было?

— Пошли выступать другие учителя, родители, гово-
рили об итогах четверти, об успеваемости, сохранности
учебников, самодеятельности, словом, о чем попало.
О марсианстве никто и не заикнулся. Дубилов в заклю-
чительном слове сказал, что, мол, собрание прошло орга-
низованно, помогло выявить недостатки, надо чаще встре-
чаться с родительским активом и так далее.

— Сориентировался. Он ведь не дурак.

— Полагаешь? Ты, Иван, я всегда это говорила, пло-
хо разбираешься в людях. Когда мы уже считали; что
дело с концом, Дубилов говорит: «Да, товарищи, тут был
спор о содержании марсиапства, но в общем все соглас-
ны, что с благодушием и беспринципностью нужно реши-
тельно бороться. Это главное. И еще одно. Вчера мы были
свидетелями наглого выступления марсиан по телевизору.
Поступают сведения, что их агенты объявились и в За-
борьевске. Они изловчились принимать человеческий об-
лик и, весьма вероятно, сумеют втереться в нашу среду,
если уже не втерлись. В этих условиях наш долг — при-
нять меры предосторожности. Прошу поэтому всех роди-
телей представить справки из домоуправления, что они не
марсиане. Мы своих родителей хорошо знаем, уверены,
что среди них нет марсиан, но давайте выполним эту
формальность, чтобы и вам, и нам было спокойней».

Тут в зале опять поднялся шум. Кто-то выкрикнул:
«У вас что, инструкция есть?» Дубилов сказал: «Отве-
чаю: инструкции пока нет. Думаю, однако, что за ини-
циативу нас с вами не поругают». На том и разошлись.

— Ты всерьез, Веста? — спросил Звонский.

— А ты воображаешь, что с этим можно шутить?

— Несусветная чушь! Кто удостоверит, что я не мар-
сианин?

— Тебе же сказали: домоуправление,

— И ты пойдешь за справкой?

— Не я одна, мы пойдем вместе.

— Ты с ума сошла! Через неделю Дубилова снимут,
пад ним будет потешаться вся область.

— Когда снимут, тогда и мы потешимся. А пока он
без справки Вовку домой вернет.

— А что? — загорелся вдруг Звонский.— Почему бы в
самом деле не взять справочку: «Дана гражданину Звон-
скому по требованию директора школы Дубилова в под-
тверждение того, что оный гражданин не является мар-
сианином». Блеск. Потом мы ее подошьем к делу.

И он кинулся одеваться.

Наказав Вовке не устраивать в квартире кавардак,
Звонские отправились в домоуправление. По дороге они
стали свидетелями многочисленных вооруженных стычек:
весьма кстати распущенное Дубиловым детское население
микрорайона активно включилось в борьбу с марсиана-
ми. Как ни странно, нашлось много охотников изобразить
воинов с Красной планеты; уж очень заманчиво было на-
тянуть на голову чулок и держать в руках не какой-то
там поднадоевший автомат, а таинственный аннигилирую-
щий бластер. Время от времени раздавались боевые кли-
чи: «Вперед, земляне!», «Эй, марсиане, сдавайтесь!», по
некоторым из них можно было судить, что для участия в
войне миров прибыли также контингенты с Венеры (в
основном, девочки), Юпитера и ряда других планет.

Управдом, отставной артиллерийский подполковник,
жил в небольшом коттедже, окруженном зелеными насаж-
дениями. Здесь же, во флигелечке, разместилась его кон-
тора. Принял он их радушно, так как питал слабость к
работникам печати, поделился своими заботами, посвя-
тил в планы по благоустройству. Потом, подмигнув, спро-
сил:

— Вы небось за справочкой?

— Что, не первые?

— Пятые будете.

— Ну и прекрасно, значит, у вас уже и форма
есть.

— Форма-то формой, только все это не просто. Знае-
те, как я уважаю вас и супругу вашу, однако документ
требует строгости. Чем докажете, что не марсиане?

— А вы?

— Так ведь с меня справки не требуют,— резонно
возразил управляющий.

— Положеньице.— Звонский смущенно посмотрел на
жену, призывая ее на помощь.

— Послушайте, Петр Никанорович,— взялась за дело
Веста,— вы нашу семью знаете уже второй десяток лет.
Было за эти годы хоть какое-то основание заподозрить
пас в чем-то неблаговидном? Квартплату вносим исправ-
но, собрания жильцов посещаем, с соседями живем мирно.
Я с собой прихватила на всякий случай метрики, удосто-
веряющие, что и родились мы в Заборьевске в семьях
добропорядочных совслужащих. При нужде можно про-
следить пашу родословную до пращуров.

— В происхождении вашем, Веста Сергеевна, ниско-
лечки не сомневаюсь,— сказал домоуправ.— Но где дока-
зательство, что эти распроклятые марсиане не вселились,
к примеру, в вашего муженька? Дайте мне справочку на
этот счет из какого-нибудь марсианского ведомства, и я
ни минутки не задержу.

— Вы что, смеетесь над нами? — возмутился Звон-
ский.

— А вам-то как не стыдно, дорогой товарищ, меня за
дурака принимать! Неужто я пе соображаю, что справка
вам нужна для фельетона? Вы, однако, не подумали, что
издеваться будут не только над Дубиловым, но и над
тем, кто такую справку выдал.

— Верно, — сказал Звонский,— не подумали. Вы уж
нас извините.

Домоуправ хитро улыбнулся.

— Я вам совет дам. В РЖЭКе пашем есть один ра-
ботничек, фамилия его Чурупов, так он за рубль любую
справку, не читая, подмахнет. Пишите хоть, что вы рим-
ский папа.

— Отличная мысль! — восхитился Звонский.

— Я всех родителей туда препроводил,— сказал домо-
управ, явно польщенный. И, поразмыслив, добавил: —
Знаете, и я с вами, припасу на всякий случай такую же
справочку.

— Вам-то зачем? Вы же сами сказали, что с вас ни-
кто не спрашивает.

— А вдруг да спросит. Дубилов у нас не один такой.

К концу дня добрая четверть жителей Заборьевска
имела на руках документальное подтверждение своей
непринадлежности к марсианам.

МАРСИАНСКИЕ ЧУДЕСА

Когда привели Гудаутова, Гвоздика минуты три мол-
ча его разглядывал. Гудаутов тоже с достоинством мол-
чал. Он преотлично знал этот коварный прием, рассчи-
танный на то, чтобы заставить подследственного нервни-
чать, выйти из себя и наделать глупостей. Гвоздика
мысленно отметил, что перед ним стреляный воробей.
«Скорее всего железнодорожный воришка, смазлив, воз-
можно, промышляет и многоженством. Нельзя, впрочем,
с порога отбрасывать и версию о марсианстве».

— Итак, вы с Марса? — спросил он вежливо.

— Оттуда,— кивнул Гудаутов.— Очень тоскую по ро-
дине. Если будете меня незаконно задерживать, придет-
ся оплатить обратный проезд.

— Задерживать вас мы не станем,— сказал Гвозди-
ка.— Но прежде чем расстаться, хотелось выяснить неко-
торые детали. Не возражаете?

— Зачем возражать? С культурным следователем и
поговорить приятно.— Гудаутов бросил презрительный
взгляд на скромно сидящего в сторонке Стенькина.

— Вот и хорошо. Давно вы с Марса?

— Порядочно.

— С какой целью прибыли на Землю?,
— Туризм. Люблю путешествовать.

— Где побывали?

— В Москве, Ленинграде, на Кавказе.— Гудаутов
смекнул, что, попытайся он соврать, следователю будет
нетрудно его уличить.

— Удалось посетить наши знаменитые черноморские
курорты — Гудауту, Махинджаури, Зеленый Мыс? Экзо-
тические места, субтропики.

— Отчасти.

— Понравился Киев? — не отставал Гвоздика.

— Киева я не упоминал,— сухо заметил Гудаутов.

— Ах, значит, я ослышался. А на какие средства вы
путешествуете?

— На марсианские.

- При обыске гражданина Гудаутова,— дал справку
Стенькин,— обнаружена одна тысяча восемьсот девяно-
сто пять рублей.

— Не припомните, где обменяли свою национальную
валюту на рубли? — спросил Гвоздика.

Гудаутов на какую-то долю секунды замешкался, ио
в конце концов нашелся:

— На Марсе.

— Прекрасно,— сказал старший лейтенант,— мы по-
ощряем иностранный туризм, а теперь даже инопла-
нетный.

— Это видно,— отозвался не без сарказма Гудау-
тов,— предоставляете даже бесплатный ночлег с обыском.

— Недоразумение, явное недоразумение. Можете быть
уверены, что виновные понесут наказание.— Гвоздика
строго посмотрел на Стенькина, который, хотя и понимал
эту игру, все-таки слегка обиделся.— Кстати, каким пу-
тем вы попали в Заборьевск?

Деваться было некуда.

— По железной дороге,— нехотя ответил Гудаутов.

— Номер поезда не помните? Хотя это легко устано-
вить. Вас впервые увидели в привокзальном ресторане
около десяти вечера, а в 21.45 в Заборьевске останавли-
вается скорый 71-й из Москвы. Билета случайно не со-
хранили?

Гудаутов развел руками.

— Бог с ним. Не так уж важно. А знаете, с вашим
появлением в нашем городе совпали странные события.
Вчерашней ночью были совершены два ограбления,
и в обоих случаях грабитель выдавал себя за марсианина.

— У меня алиби,— сказал Гудаутов, кивая на Стень-
кина. И ругнул себя за глупость: «Стоило объявляться
марсианином, когда тут творятся такие дела. Вот уж дей-
ствительно не повезло!»

— Я вас и не подозревал. Но с вами, возможно, были
попутчики?

— Я индивидуальный турист.

— Тогда, может быть, знаете других путешествую-
щих по Земле марсиан?

— Не знаю и знать не хочу,— отрезал Гудаутов.
И добавил: — Марсианин за марсианина, как сын за от-
ца, не отвечает. А вот вам придется, уважаемые, отве-
тить за насилие над жителем великой планеты. Имейте
в виду,— погрозил он пальцем,— мое правительство так
этого не оставит. Может выйти крупный космический
скандал, даже война! — Тираду эту он произнес без
подъема, ни капельки не веря, что отсюда можно вы-
рваться таким, в общем, примитивным способом. И вдруг...

— Не стану больше вас донимать своим любопытст-
вом,— сказал Гвоздика и обратился официальным тоном
к Стенькину.— Товарищ младший лейтенант, распоряди-
тесь, чтобы гражданину Гудаутову вернули деньги и
документы.

Стенькин даже рот разинул, Гудаутов был удивлен
не меньше. «Или я его действительно напугал, или этот
хитрюга решил установить слежку и раздобыть па меня
улики. Там будет видно, кто кого». К нему начало воз-
вращаться хорошее настроение.

— Мы приносим извинения за доставленные вам не-
удобства и желаем приятного пребывания в Заборьевске.
Могу забронировать место в гостинице.

— Не беспокойтесь, как-нибудь устроюсь сам.—
Гудаутов пе удержался порезвиться.— Приезжай к нам
на Марс, старший лейтенант, не пожалеешь. С такими
марсианочками познакомлю — пальчики оближешь. Захо-
чешь — покажем совсем новый аппарат для твоей работы.
Подключаешь его к подследственному, и он сразу на-
чинает давать показания. Между прочим, я его изобрел.
С преступностью за неделю покончили, последние жули-
ки сбежали на Землю.

— Hain работы прибавилось,—улыбнулся Гвоздика.—
Может быть, когда-нибудь возьму отпуск и махну к вам
па пару недель.

— Да, теперь мы установили простое сообщение.
Ракетный поезд: вечером садишься, утром на Марсе.
Тоже я изобрел.
— Поздравляю.— Протягивая Гудаутову руку, Гвоз-
дика сказал изысканно:— Надеюсь, вы так проинформи-
руете свое правительство, чтобы этот инцидент не повре-
дил развитию дружеских отношений между нашими пла-
нетами?

— Будь спокоен, старший лейтенант. Я всегда был
сторонником мира и дружбы между народами.— С этими
словами Гудаутов удалился.

Стенькин даже побелел от злости.

— Вы что ж,— спросил он,— всерьез испугались?
Не знаю, как там с марсианами, возможно, они и в са-
мом деле к нам вторглись, но его-то насквозь видно —
наш земной жулик.

— Торопишься, Стенькин,— назидательно заметил
Гвоздика.— Вот ты его задержал на ночь как марсиани-
на. А имел право? В каком законе или, как ты говоришь,
инструкции сказано, что марсиан надо сажать под
арест? А если к нам завтра еще откуда из космоса гости
пожалуют, ты их всех, следовательно, пересажаешь?

Стенькин смутился.

— Так-то брат. Врет он насчет марсианства или нет —
все равно мы обязаны его освободить, если не хотим
схлопотать по взысканию за нарушение соцзаконности.
Вот когда у нас на руках будут вещественные доказа-
тельства того, что гражданин Гудаутов промышляет,
скажем, многоженством, тогда мы его и прижучим, тогда
и начальство, и все общество с нас не взыщут, а по-
хвалят.

— Откуда же взяться вещественным доказательствам,
если вы его на все четыре стороны?

— Только на три, Стенькин, только на три. С четвер-
той за ним, как говорится, наблюдают умные глаза майо-
ра Пронина. Шучу, конечно, одного из моих оператив-
ников.

— Прошу извинить за сомнения,— сказал Стенькин.

— За сомнения не извиняются, поскольку сомневать-
ся человеку необходимо. Кажется, так учил святой Ав-
густин. Надо будет дома заглянуть в философский
словарь.

— Широкий у вас кругозор,— с почтением сказал
Стенькин.

Гвоздика был польщен.

— Читай больше, и у тебя будет. Я, знаешь, с дет-
ства...

Так Стенькин и не узнал, чем занимался старший
лейтенант с детства, поскольку тот, вытаращив глаза, за-
стыл при виде некоего чуда. Стенькин, сидевший к нему
лицом и спиной к двери, резко обернулся и тоже застыл:
на пороге стоял Глобус. Выражение лица у него было
постное.

— Да,— сказал он,— да, граждане следователи, вы бу-
дете смеяться, но гора пришла к Магомету. Почему она
пришла, вот вопрос?

— Почему? — одновременно вырвалось у Гвоздики и
Стенькина.

— Потому что гнусный марсианский захватчик гро-
зился при следующей встрече со мной разнести всю Все-
ленную. Чем-то я ему не понравился. Вы не знаете,
чем?

Гвоздика пожал плечами.

— И Глобус подумал, что его нужно немедленно по-
садить. Я, конечно, бизнесмен, по-вашему, махинатор, но
не убийца. А что, если этот псих из ненависти ко мне
действительно взорвет атомную бомбочку? К чему мне
слава Гиппократа, сами подумайте, товарищ Гвоздика.

— Не Гиппократа, а Герострата,— сказал старший
лейтенант.— Гиппократ был основателем медицины и
вполне достойным представителем древнегреческой интел-
лигенции.

— Пожалуйста, пусть будет Герострат.

— Кроме того,— добавил Гвоздика,— вы упускаете
из виду, что мы уже не товарищи.

— И это вы говорите мне,— обиделся Глобус,— чело-
веку, который, можно сказать, ценой собственной отсидки
спас человечество от гибели! Я не требую бюста на месте
рождения, но учесть мой подвиг при вынесении пригово-
ра и определении срока...

— Оставим это суду,— перебил Гвоздика.— Только вы
бы от меня, Глобус, все равно не ушли. Так что терять
вам было нечего, а марсианин и в самом деле нагнал на
вас страху.

— Вы большой психолог, гражданин следователь, но
не сумели понять моей благородной натуры. Кстати, если
удастся наладить с этими бандитами коммерческие свя-
зи, Глобус может быть очень и очень полезен.

— Суд, не сомневаюсь, примет во внимание и это,—
усмехнулся Гвоздика.— А пока прошу проследовать за
товарищем.— Он указал на вызванного Стенькиным ми-
лиционера.

— Финита ля комедия! — изрек на прощание Глобус,
— Видишь, дружок,— сказал Гвоздика Стенькину,—
оказывается, в нашествии марсиан есть свои плюсы.

— Нам бы гудаутовский аппарат! — невпопад ответил
младший лейтенант.

Гудаутов в этот самый момент приближался к вокза-
лу. Он давно обнаружил за собой «хвост» и старался
держаться самым непринужденным образом, как подоба-
ет странствующему марсианину: шел неторопливой, раз-
винченной походкой, глазел на витрины, даже заглянул
с познавательной целью в церковь постройки XVIII века.
К сожалению, другого выхода там не оказалось.

Ничего лучшего, чем вскочить на один из останавли-
вающихся в Заборьевске экспрессов, он не придумал.
Конечно, «хвост» последует за ним, но в поезде у Гудау-
това появятся хоть какие-то шансы. Там была его стихия,
там он чувствовал себя как моряк, вернувшийся после
кратковременной стоянки в порту на родную палубу.
Перебирая известные ему бесчисленные способы смыть-
ся, Гудаутов еще более взбодрился. Войдя в здание вок-
зала, он стал с интересом рассматривать лепные украше-
ния на стенах, потом — роспись на потолке, изображав-
шую стремительный ракетообразный поезд будущего.
Фантазия местного живописца ему поправилась: именно
в таком космическом экспрессе он рад был бы совершить
путешествие на Марс.

За этими невинными и полезными занятиями Гудау-
тов намеревался провести полчаса, оставшиеся, по его
расчетам, до прихода скорого из Москвы. И вдруг, на
беду свою, вспомнил о чемоданчике. По всем правилам
воровской техники, находясь в его положении, надо было
плюнуть на добычу и унести ноги, не обременяя себя
подозрительным грузом. Но авантюрная натура Гудауто-
ва не сумела преодолеть искушения. «Была не была»,—
решил он, скорым шагом направился в ресторан, не огля-
дываясь, миновал зал и вошел в кабинет директора. На
удачу, здесь корпел над меню тот самый статный админи-
стратор, который сыграл роковую роль в его судьбе.

— Жалобная книга в холле,— сказал метр, не отры-
ваясь от меню.

— А чемоданчик? — спросил Гудаутов.

— Какой чемоданчик? — встрепенулся администратор,
поднял глаза и, мгновенно узнав посетителя, сник.

— Будем признаваться или мне позвать милиционе-
ра? — Гудаутов шагнул к двери.

— Постойте, товарищ марсианин, зачем так сразу
милицию? — Администратор выскочил из-за стола, усадил
чуть упиравшегося посетителя в кресло, уселся сам.—
Действительно, после вашего увода под столиком был
найден чемодан из желтой кожи. Мы его припрятали,
чтобы вернуть владельцу, когда он объявится.

— Присвоить хотели. 28 статья Уголовного кодекса,-*
четко квалифицировал Гудаутов.

— Упаси бог! У меня и в мыслях такого не было!

— Честные люди,— сказал Гудаутов с чувством,—
в таких случаях разыскивают хозяина, а не ждут, пока
он придет за своим добром. Давай чемодан!— перешел он
к делу, оставляя морализирование.

— А чем вы подтвердите, что он ваш? Скажите, что
в нем есть?

— Значит, ты имел нахальство еще и вскрыть мой
чемодан?

— Не совсем,— замялся администратор.— Я для по-
рядку.

— Для порядку, там ценностей на сто тысяч марсиан-
ских франков.

Ответ был двусмыслен, и статный администратор под-
растерялся. В чемодане не было ничего похожего на цен-
ности. С другой стороны, кто знает, может, эта штука в
самом деле стоит такую баснословную сумму? В уме ад-
министратора марсианские франки почему-то шли по
курсу фунтов стерлингов.

— Может быть, нам и впрямь лучше оформить воз-
вращение вашей собственности в присутствии представи-
теля власти? — осторожно сказал он.

— Пожалуйста,— безразлично бросил Гудаутов.— От-
сидишь одновременно за попытку присвоить чужую вещь
и за оскорбление марсианина, что могло привести к вой-
не... Я еще не уверен,— добавил он,— как отнесется наше
правительство к нападению на одного из видных марси-
анских граждан, изобретателя ракетного поезда и аппа-
рата против преступных элементов.

Этот-то аппарат и доконал администратора своей не-
умолимой достоверностью. Сообразив, что дальнейшее
препирательство может навлечь на него невиданные дей-
ствия, метр дрожащими руками отворил сейф, извлек из
него чемоданчик и вручил Гудаутову.

— Приезжай на Марс,— сказал тот, удаляясь,— у нас
тоже делают котлеты по-киевски.

Статный администратор перекрестился.

До прибытия скорого оставалось пять минут.
— Грусть напрасна...— замурлыкал Гудаутов, выходя
на кабинета и зорко оглядываясь. «Хвоста» на горизонте
не было, видимо, занял позицию за одним из столиков.
Гудаутов спокойно прошествовал через зал, вышел на
перрон и лениво прислонился к книжному киоску. Оп
ощутил даже потребность почитать газету и полез было
в карман за мелочью, как вдруг почувствовал, что кто-
то вырывает у него чемоданчик. В тот же момент послы-
шалось пыхтенье паровоза, загромыхали колеса, к стан-
ции лихо подкатывал экспресс.

Оглянувшись, Гудаутов увидел худого верзилу, укра-
шенного баками. Поскольку в его распоряжении были се-
кунды, он не стал тратить время на объяснения, а реб-
ром свободной ладони нанес короткий сильный удар по
руке незнакомца. Тот, вскрикнув от боли, выпустил чемо-
дан, но тут же схватился за него другой рукой, одновре-
менно изловчившись больно ударить Гудаутова ботинком
по заднему месту. Соперники застыли, вцепившись в
предмет раздора и обдумывая следующий ход. Между тем
возле них начали скапливаться зеваки, Гудаутов приме-
тил чуть в сторонке и оперативника, ограничившегося
пока ролью наблюдателя. Раздался звучный сигнал к от-
правлению скорого.

Оценив обстановку, Гудаутов решил, что в сложив-
шихся обстоятельствах было бы безумием следовать ранее
разработанному плану. Одним из его достоинств, позво-
лявшим ему выходить сухим из воды чаще других пред-
ставителей воровской профессии, была способность им-
провизировать. Внезапно он расслабился и, хотя по-преж-
нему цепко держал чемоданчик, представился зрителям
уже не доблестным воином, а мирным прохожим. То же
самое сделал и Зуй, полагая, что борьба за его собствен-
ность переходит в стадию переговоров. Окончательно
снимая напряжение, Гудаутов хлопнул марсианина по
плечу и воскликнул:

— Это ты, друг?

— Это я,— машинально ответил Зуй.

Зеваки стали расходиться, уразумев, что оказались
свидетелями всего-навсего шутливой перебранки между
старыми друзьями. Оперативник забеспокоился: с появ-
лением приятеля задача его осложнялась.

— Пойдем, старина, выберем местечко, где нам не по-
мешают,— сказал Гудаутов, беря Зуя под руку.

— Пойдем, старина,— повторил марсианин понравив-
шееся ему обращение. Через несколько минут они сидели
за пивом в привокзальном садике, а чемодан лежал на
стуле, находясь под бдительным наблюдением обоих.
«Хвост» куда-то исчез. «Должно быть, попросил кого-то
из здешних последить за объектом, а сам побежал зво-
нить начальству»,— подумал Гудаутов.

— Ты кто,— спросил он,— дорожник?

— Я марсианин,— ответил Зуй.

— Ты тоже? — удивился Гудаутов.

— А кто еще?

— Много в последнее время развелось марсиан,—
отвлеченно заметил Гудаутов.— Конкуренция. А как ты
доказываешь свое марсианство? — заинтересовался он,
всегда готовый взять на вооружение дельный прием.

— А зачем доказывать?

— Правильно,— оживился Гудаутов, довольный, что
нашел единомышленника.— Пусть они доказывают.

— При необходимости могу и доказать. Например,
я читаю мысли.

— Э, подумаешь,— пренебрежительно отмахнулся Гу-
даутов.— Это я тоже могу. Вот сейчас ты думаешь, как
забрать чемоданчик.

— Верно! — изумился марсианин.— Впервые встре-
чаю землянина с такими способностями. Но это мой че-
модан. Кто-то по ошибке подхватил его, сходя с поезда.

— А ты знаешь, что в нем?

— Еще бы. А вы знаете?

— Нет, сначала ты скажи.

— Нет, сперва вы.

— Слушай, друг, почему я к тебе на «ты», а ты ко
мне на «вы»? Нехорошо.

— Пожалуйста, будем на «ты».

Они чокнулись кружками.

— Хорошо,—рискнул Гудаутов,—я скажу: в чемода-
не аппарат.

— Опять верно! А какой?

— Это уж ты скажи.

— Психоаналитический искатель шестого поколения
системы академика Буя с магнетической приставкой.

— Правильно! — изумился на сей раз Гудаутов. При-
кинув, что из аппарата ничего, кроме забот, не выжмешь,
оп великодушно добавил.— Бери чемодан. Намучился я
с ним, пока искал хозяина.

— Мне очень жаль,— сказал растроганный Зуй,—
но скудные средства не позволяют хоть отчасти вознагра-
дить тебя за хлопоты.
— Забудь об этом. Ты мне пришелся по душе. Вы-
пьем по сто пятьдесят с прицепом. Я плачу.— И подо-
звал официанта звонким щелчком.

Марсианин достал серебристый шарик и забормотал:
«...сто пятьдесят».

— Это моя записная книжка,— пояснил он, поймав
вопросительный взгляд Гудаутова. Тот начал проникать-
ся к собеседнику уважением: «Может быть, и в самом
деле с Марса, чем черт не шутит». Он предложил выпить
на брудершафт, новоиспеченные друзья чмокнулись.

Заказав еще по сто, Гудаутов вспомнил про оператив-
ника, поискал его глазами и нашел выглядывающим из-
за мощного дуба, метрах в тридцати от площадки со сто-
ликами. Схватив марсианина за рукав, он проникновенно
сказал:

— Зуйчик, хочешь отплатить мне за услугу? Покажи,
как твой аппарат работает. Хотя бы вон на том хмыре,
который шпионит за нами.

Захмелевшему марсианину затея показалась заман-
чивой. Приятно было доставить развлечение своему щед-
рому приятелю и показать ему свое могущество. Он рас-
пахнул чемодан, в который был плотно вмонтирован
изящный прибор из белого металла с черной пластиковой
панелью. Многочисленные клавиши и разноцветные ин-
дикаторы настройки делали его похожим на стереомаг-
нитофон. Зуй поколдовал над прибором, нажал на какие-
то рычажки, поиграл на клавишах и направил вытяжную
трубку в сторону дуба.

Случилось чудо. Ошеломленный оперативник внезапно
почувствовал себя птицей. Взмахнув руками, он отделил-
ся от земли и воспарил над садом. Потом его потянуло
дальше ввысь, и, подхваченный ветром, он понесся куда-
то с фантастической скоростью и исчез за горизонтом.
Все это произошло в доли секунды и осталось незаме-
ченным для посетителей кафе и гулявших по садику за-
борьевцев. Только один малыш закричал: «Смотри, мама,
дяденька полетел!», за что получил незаслуженный
шлепок.

Восхищенный Гудаутов заключил марсианина в объ-
ятья. Его осенила гениальная идея.

— Старина,— говорил он, ласково поглаживая драго-
ценный аппарат,— мы будем последние идиоты, если не
создадим фирму. Нет, назовем это НИИ-2. Ты заведуешь
научной частью, я руковожу хозяйством. Показываем чу-
деса, собираем денежки. Я завязываю с железной до-
рогой!

— Зачем нам денежки? — заплетающимся языком
спросил Зуй.— Я должен изучать психологию землян.

— Деньги помогут тебе лучше изучить психологию
землян,— пояснил Гудаутов.— Ты начнешь с меня.

— Спасибо, Жора, ты настоящий друг! Давай еще по
сто пятьдесят с прицепом...

Посередь субботнего дня заборьевцы могли наблюдать
шатающуюся по улицам пьяную пару. Время от времени
друзья останавливались, чтобы поплясать вокруг желто-
га чемоданчика, и шли дальше куда глаза глядят, обняв-
шись и горланя охрипшими голосами: «Грусть напрасна,
потому что жизнь прекрасна, если ты живешь и любишь,
как в последний раз!»

ВЕСЕЛЬЕ ПО-МАРСИАНСКИ

Зуй открыл глаза и долго не мог понять, где находит-
ся. Он лежал на низеньком диванчике в маленькой уют-
ной комнатенке. В зашторенное окно прорывались сол-
нечные зайцы. На отчаянно болевшей голове лежало
влажное полотенце.

Марсианин попробовал привстать, охнул. Начал при-
поминать вчерашние похождения и чем дальше, тем боль-
ше мрачнел. Вели они себя паскудно, пытались даже
бить витрины, приставали к женщинам; дружок схлопо-
тал пощечину. Как только их не забрали в милицию? Но
самое худшее, что он проводил категорически запрещен-
ные эксперименты на людях, кажется, отправил кого-то
в полет. За такие штучки могут в два счета отозвать на
Марс, и не оправдаешься ведь тем, что был во хмелю.

В разгар этих покаянных размышлений в комнату
вошел Будушкин.

— Проснулись наконец,— сказал он,— должно быть,
голова побаливает? Примите-ка аспиринчику.

Зуй покорно проглотил таблетку.

— Спасибо, Геннадий, вы даже не можете себе пред-
ставить, как я рад вас видеть. Где я?

— У меня. Не тревожьтесь, теперь все будет в поряд-
ке. Вчера, правда, заставили вы меня изрядно поволно-
ваться.

— Стыд какой!

— Бросьте, с кем не бывает,— успокоил его Будуш-
кин.— Вы, видимо, по малой опытности хватили лишнего.
— Да, я хватил, еще как хватил! Трижды по сто
пятьдесят с прицепом.

— Этот прохвост вас сознательно спаивал.

— Какой прохвост? Вы имеете в виду моего друга
Жору?

— Кого еще? Поражаюсь, Зуй, как это вы с вашим
умом и умением читать мысли столь опрометчиво выби-
раете себе друзей.

— Я ему весьма обязан. Гудаутов помог найти мой
чемодан.

— После того как он же уворовал его, сходя с поезда.

— Это невозможно! Такой щедрый и интеллигентный
человек...

— Почему бы ему не быть щедрым, имея в кармане
краденых денег почти две тысячи.

— Вы меня убиваете!

— Убивайтесь, это полезно, в другой раз будете осмо-
трительней.

— Где же он сейчас, бедняга ?—осведомился марсиа-
нин.— Могу я навестить его?

— Чем он, черт побери, так вас приворожил? —
спросил Будушкин с ревностью.

— Великодушием.

Геннадий развел руками.

— Вам сейчас надо думать о собственной безопасно-
сти, а не о том, как выручить приятеля. Тем более ему
вы все равно помочь не в силах. Получит свой срок,
не первый, полагаю, и отправится куда надо.

— А куда надо?

— Ну...— неопределенно помахал рукой Будушкин,—
на Марсе, вероятно, тоже существуют исправительные
учреждения? Проще, тюрьмы.

— О нет, мы высылаем преступников на Венеру.

— Неплохо устроились. А знаете, что сами вы спас-
лись чудом? Можно сказать, рука провидения толкнула
меня пройтись по Шекспировской, где я и обнаружил вас
лежащим в канаве и успел подобрать до появления ми-
лиции.

— А чемоданчик?

— Подобрал и его.— Марсианин облегченно вздохнул.

— За вами, правда, особых проступков не числится,—
продолжал Геннадий,— отделались бы пятнадцатью сут-
ками. Если только... Скажите, Зуй, история с оператив-
ником не ваших ли рук дело?

— А что случилось с этим товарищем?
— Он уверяет, будто внезапно ощутил себя птицщц
взлетел над городом и пулей понесся по ветру. Призем-
лился в какой-то деревушке, километрах в двухстах от
Заборьевска, на попутных машинах добрался домой.
Врачи полагают, что он повредился в уме, но оператив-
ник упорно держится своей версии и рассказывает о по-
лете довольно убедительные подробности. К тому же
никто не берется объяснить, как он мог оказаться в та-
ком удаленном месте за час с небольшим, прошедший от
его звонка начальству до посадки на попутный грузови-
чок. Весь город только это и обсуждает.

Марсианин молча опустил глаза.

«Разумеется, это его проделка,— думал Будушкин.—
Формально я обязан сдать Зуя властям и доложить все,
что мне известно по этому происшествию. Но бросать
тень на репутацию марсиан из-за такого, в сущности,
пустяка, поставить тем самым под угрозу так удачно
завязавшийся контакт двух цивилизаций! Нет, мой
долг — покрыть его. История меня оправдает».

Зуй встал и торжественно пожал своему спасителю
руку.

— Я невольно прочитал ваши мысли,— сказал он.—
У вас тоже есть великодушие, пусть даже оно нуждается
в доводах.

Будушкин не уловил смысла реплики. Приняв герои-
ческое решение, он был исполнен жаждой деятельности.
Куда девался инфантильный резонерствующий великан,
метко окрещенный Гудаутовым Лопухом! Сознание от-
ветственности за контакт преобразило его.

— Живо в ванную, Зуй,— скомандовал Геннадий,—
сбрейте свои бакенбарды, а я тем временем подыщу,
во что вам переодеться.— Порывшись в своем небогатом
гардеробе, он достал свежее белье, нарядную цветастую
рубаху, модный галстук и, подавив секундное сожаление,
снял с вешалки свой единственный выходной костюм из
синего кримплена. Поскольку они были одного роста, все
вещи пришлись впору. Марсианин превратился в солид-
ного элегантного мужчину, которого трудно было заподо-
зрить в мелком хулиганстве.

— Вам теперь в самый раз жениться,— пошутил
Будушкин.

— Увы, еще одна запретная для меня статья. Ин-
струкция гласит: никаких связей с землянками.

Слышал бы его Гаврила!
— Положим,— не удержался Геннадий,— один раз
вы уже нарушили свою инструкцию.

— Клянусь, это не повторится!

— В таком случае я приглашаю вас позавтракать.
А затем, если не возражаете, познакомлю с интересным
человеком. Это наш заборьевский поэт, он предупрежден,
что вы просили хранить контакт в секрете, и я за него
ручаюсь.

— Охотно встречусь с вашим приятелем. Из та-
ких встреч, собственно, и складывается моя работа на
земле.

Сразу после завтрака явился Звонский, донельзя взвол-
нованный сообщением Будушкина, что в его доме укры-
вается настоящий марсианин. Он прибежал, уверенный,
что столкнется с очередной мистификацией. Но знакомст-
во с Зуем рассеяло все сомнения.

Вдобавок марсианин, уступая настоятельным прось-
бам, продемонстрировал несколько опытов с психоанали-
тическим искателем. Звонский, пожелавший испытать
переживания оперативника, порхал по квартире, ощущая
себя бабочкой, и чуть даже не вылетел в окно. Будуш-
кину Зуй предложил другой опыт: его объявили италь-
янцем, и под воздействием чудодейственного прибора он
свободно заговорил на языке Данте. Потом он стал Ша-
ляпиным и, не имея от роду ни слуха, ни голоса, испол-
нил арию Демона с таким виртуозным мастерством, что
во дворе собралась толпа, приветствовавшая его бурны-
ми аплодисментами. Каких только ролей они не пере-
пробовали, причем Зуй и сам увлекся этой игрой, откры-
вая для себя новые возможности прибора.

Звонскому пришла в голову блестящая идея. Дрожа-
щим от волнения голосом он спросил, нельзя ли ему
хоть на миг почувствовать себя Пушкиным. Однако
марсианин пояснил, что это невозможно: прибор спосо-
бен внушать человеку, что он обладает теми или иными
физиологическими свойствами, не более. Сфера творче-
ской деятельности остается для него недосягаемой.

Досыта позабавившись, друзья завели увлекательные
беседы, вольно перескакивая от темы к теме, Звонский
и Будушкин засыпали марсианина вопросами о жизни на
Марсе, а Зуй, в свою очередь, стремился углубить свои
познания о Земле и землянах. Нередко между ними воз-
никали споры, и более уравновешенному Геннадию при-
ходилось брать на себя функции арбитра.

Особенно разгорелись страсти, когда речь зашла о
пиоблеме контакта. Звонский выразил решительное не-
одобрение марсианским методам скрытного проникнове-
ния на Землю.

— Пойми, Зуй,— говорил он,— чем бы ни мотивиро-
валась секретность вашей миссии, ничего, кроме худа,
из этого не выйдет. Сохранить пребывание здесь в пол-
ной тайне вам все равно не удастся. Но там, где нет до-
стоверной информации, всегда есть место для слухов,
порой невероятных. Марсианам будут приписывать ко-
варные и гнусные замыслы, вплоть до намерения пора-
ботить население нашей планеты и превратить его в ра-
бочий скот. На вас будут возлагать ответственность за
все стихийные бедствия, природный механизм которых
еще недостаточно познан земной наукой. Самое сквер-
ное, однако, в том, что реакционные силы всех мастей,
а ты знаешь, что их еще немало, воспользуются жупелом
марсианской угрозы для «завинчивания гаек», установле-
ния террористических диктаторских режимов, для форси-
рования гонки вооружений и нагнетания международной
напряженности. Начнется антимарсианская истерия, по-
гоня за агентами и шпионами с Красной планеты, мни-
мая принадлежность к марсианству станет поводом для
преследования демократов и расправы с инакомыслящи-
ми. Нет, Зуй, вам надлежит трижды взвесить пагубные
последствия своей тактики контакта, и твой долг — рас-
толковать это своим лидерам в Марсополисе.

— У нас нет гарантий,— защищался марсианин,—
что открытый контакт не приведет к гибельным резуль-
татам для нас самих. Я уже говорил Геннадию, и повто-
рю это тебе, Иван: несмотря на более развитую по срав-
нению с Землей техническую культуру, Марс безоружен.
Ты сам упоминал о реакционных силах — что, если они
перенесут на нас свои колонизаторские вожделения?
В вашей истории достаточно примеров, когда передовые
для своей эпохи цивилизации рушились под напором по-
луграмотных воинственных орд. Такой, кажется, была
участь Рима, ставшего добычей варваров.

— Глупости! — воскликнул Звонский.— Времена те-
перь не те. Приходите к нам в открытую, и человечество
встретит вас как друзей и даст по рукам тем, кто потя-
нется к оружию.

— Возможно, вы правы, но, поверьте, решение этой
проблемы от меня не зависит.

— Как не зависит? — удивился Будушкин.— Возьми
только на себя смелость вступить в официальный откры-
тый контакт, и твоим боссам деваться будет некуда,
придется выкладывать карты на стол.

— Ты смутьян, Геннадий,— улыбнулся Звонский,—
призываешь нашего друга к гражданскому неповино-
вению.

— А знаете, товарищи,— сказал Зуй, уходя от беспо-
койной темы,— я и сам не заметил, как перестал читать
ваши мысли. В этом нет нужды, поскольку вы говорите
то, что думаете.

— Кстати,— заметил Звонский,— ты сказал, что Марс
безоружен. Чтение мыслей — это ли не оружие?

— У нас оно выполняет самую безобидную роль.
Просто более экономный способ общения.

— А ваш, как его, психоаналитический искатель!
С ним черт-те что можно вытворять.

Видя, что дискуссия опять пошла на обострение, Бу-
душкин решил разрядить обстановку и предложил послу-
шать, что делается в мире. Он включил свой портатив-
ный ВЭФ, и комната заполнилась разноязычным гулом.
К величайшему своему удивлению, они обнаружили,
что эфир едва ли не целиком заполнен темой пришель-
цев.

«По непроверенным сведениям,— вещал диктор «Го-
лоса Америки»,— в небольшом русском городе Заборьев-
ске совершил высадку марсианский десант. Хотя первое
соприкосновение двух миров не обошлось без инциден-
тов, намерения пришельцев пока неясны. Остается загад-
кой, почему марсиане остановили свой выбор на этом
провинциальном городке, обойдя Москву и столицы дру-
гих великих держав.

В кругах государственного департамента Соединенных
Штатов полагают, что русские не должны монополизиро-
вать информацию о пришельцах. Это не отвечало бы и
их интересам, если марсиане вторглись на Землю с враж-
дебными целями. В этом случае были бы необходимы
срочная мобилизация ресурсов и объединение под общим
командованием вооруженных сил всех государств для от-
пора инопланетному нашествию. По мнению известного
американского специалиста по космическим контактам
профессора Суперсайенса, дальнейшее молчание Москвы
будет означать, что марсиане прибыли как торговцы и
Советы ведут с ними переговоры о приобретении передо-
вой технологии, намного опережающей все, что достигну-
то в этом отношении человечеством. Западные прави-
тельства считают, что русским следовало бы поделиться
марсианским рынком. В деловых кругах вынашивается
идея о создании мирового консорциума под эгидой ООН
для установления централизованных коммерческих связей
с Красной планетой. Ряд крупных банков согласны фи-
нансировать это грандиозное предприятие».

«Интригующие сведения о появлении марсиан,—
верещала «Свободная Европа»,—не вызывают никакого
доверия. Кое-кто сознательно распространяет эти злона-
меренные слухи, чтобы внушить широкой публике, буд-
то коммунисты приобрели в лице пришельцев могущест-
венных союзников. Цель операции очевидна: запугать
западный мир и добиться от него уступок в вопросе ра-
зоружения».

Передавали также другие новости. В связи с угрозой
инопланетного нашествия в Парагвае объявлено чрезвы-
чайное положение. Схвачен и казнен как марсианский
агент некий местный житель, публично заявивший:
«Пусть уж марсиане скорее придут, чтобы посадить на
кол нашего Стресснера!» В Чили по подозрению в
шпионаже в пользу марсиан арестовано еще десять ты-
сяч граждан... Генерал Моше Даян заявил, что он, не ко-
леблясь, обратится за помощью к Марсу, если конгресс
Соединенных Штатов урежет субсидии Израилю на при-
обретение оружия...

«Директор Бохумской обсерватории,— сообщал
Бонн,— поздравил своих московских коллег с тем, что
марсиане избрали Советский Союз для первого контакта.
По его словам, это великое историческое событие, равное
по значению первому космическому полету Гагарина и
прилунению Армстронга, обещает стать началом новой
эры в исследованиях Вселенной».

Будушкин чуть сдвинул рукоять настройки. «Иси Па-
ри,— услышали они.— Наш корреспондент обратился к
видному правительственному чиновнику на Кэ д’Орсэ с
вопросами, насколько можно верить слухам о пришель-
цах и как это может отразиться на внешней политике
Франции?

— Лично я,— ответило официальное лицо,— не верю
слухам даже тогда, когда они затрагивают мою жену.
Что касается французской внешней политики, то, не-
взирая ни на каких марсиан, мы будем по-прежнему
проводить независимый курс и отстаивать свой сувере-
нитет.

А теперь послушайте в исполнении наших знамени-
тых шансонье Мирей Матье и Шарля Азнавура песенки
«О, Марс, любовь моя», «О тебе мечтаю, марсианка»,
«Прощай, мой марсианский друг».

У микрофона Би-би-си выступал обозреватель, специа-
лизирующийся на вопросах глобальной стратегии. «По-
явление марсиан,— рассуждал он,— внесет новый эле-
мент в расстановку сил на мировой арене. Их присо-
единение к одному из блоков или к движению непри-
соединения способно нарушить существующий баланс и
склонить чашу весов в чью-то пользу. Разумеется, многое
зависит от того, какой на Марсе строй — социализиро-
ванный или основанный на частной инициативе; пережи-
вает марсианское общество период перехода от одной
общественной системы к другой или оно однородно; уда-
лось обитателям Красной планеты учредить мировое
правительство или она поделена между суверенными го-
сударствами; поддерживают эти государства дружествен-
ные отношения или враждуют между собой, вплоть до
«холодной» и даже горячей войны.

Нам неизвестны также общая численность населения
Марса, величина его материальных ресурсов, уровень
развития науки и техники, мощь вооруженных сил и
другие факторы, которые принимаются во внимание в
подобных случаях. Но, как бы то ни было, если даже
пришельцы предпочтут объявить нейтралитет и не ста-
нут вмешиваться в наши земные дела, само их присут-
ствие внесет существенные коррективы в глобальное со-
отношение сил. Каждая из сторон должна будет отныне
считаться с возможностью рокового удара в спину».

Откликнулся на тему дня и радиоцентр Ватикана. Он
информировал, что римский папа дал свое благословение
контакту. «Независимо от того, какой веры придержива-
ются марсиане, все одухотворенные существа — дети од-
ного бога. Верующие спрашивают нас, можно ли считать,
что Христос принес искупление и за марсиан? Свою точ-
ку зрения на этот счет изложит известный богослов ка-
ноник монастыря «Святой троицы» Холинетти». «Еще
Франциск Ассизский полагал...» — начал каноник, но
Геннадий пошел крутить дальше.

Послышался знакомый металлический голос: «Мар-
сианские бредни — это нехитрая выдумка двух сверх-
держав, предназначенная отвлечь внимание от их зло-
козненных попыток...» Слышно было плохо, волна то и
дело ускользала.

Чего только не наслушались друзья в тот день! Они
мрачнели, возмущались, но больше смеялись. Зуй выска-
зал несколько язвительных замечаний по поводу сущест-
вующей на Земле системы информации, вернее, дезинфор-
мации, на что Будушкин заметил:

— Тем больше оснований внести ясность в это дело.—
Марсианин промолчал.

Стемнело. Решив прогуляться, они вышли из дома и
были поражены необычным для Заборьевска, даже в вос-
кресенье, стечением народа. Казалось, весь город от мала
до велика высыпал на улицу, да еще прибавилось сюда
население целой округи. Толпа была в приподнятом на-
строении и устремлялась в направлении центрального
парка культуры и отдыха.

— Не день ли железнодорожника отмечают? — пред-
положил Геннадий. Нет, это не был официальный празд-
ник. Это был, как они вскоре поняли, стихийный карна-
вал, посвященный Красной планете.

Необузданное веселье царило в городском парке. От-
куда-то появились предметы марсианского туалета —
мотоциклетные шлемы, диковинные маски, ловко склеен-
ные из бумаги скафандры. Каждый как мог наряжался
марсианином. Один даже ухитрился напялить на себя
довоенный противогаз. А уж натянутых на лица чулков
и к ним бластеров было не счесть. Тут и там возникали
хороводы и марсианские пляски — своеобразная помесь
лихой «Цыганочки», удалого русского танца и неприлич-
ного рок-н-ролла.

Работники парка поначалу, округлив глаза, растерян-
но наблюдали за этим нашествием. Но к чести своей, они
быстро поняли причины энтузиазма своих сограждан:
долго ждал Заборьевск чуда, которое занесло бы его имя
на скрижали истории, и вот свершилось: отныне и во
веки веков он стал городом первого межпланетного кон-
такта! Были приняты меры, чтобы внести разумную долю
организованности в народную импровизацию. Спешно
собранных артистов местного театра вооружили мегафо-
нами и поручили им выполнять роль затейников, на эстра-
де готовился концерт, в котором приглашали участвовать
всех желающих.

Друзья протиснулись сквозь плотную толпу зрителей
как раз в момент, когда объявлялся следующий номер.

— Сейчас,— сказал ведущий,— вы услышите попу-
лярного исполнителя старинных марсианских романсов,
который приглашен совершить турне по Марсу.

— Кто его приглашал? — спросил Зуй испуганно,
и Геннадий пояснил, что конферансье шутит.
— Смотри-ка, да это Сарафаненко! — вскричал Звон-
ский. В самом деле, выйдя на сцену, гитарист сносно
спел романс из свежайшего репертуара трио «Ромэн» о
цыганах-марсианах, героиня которого сообщала:

Свой полет закончу я
Поднебесной трассой.
Встретят девушки меня
На далеком Марсе.

Раскланиваясь, Сарафаненко заявил, что не может
больше задерживаться, поскольку боится опоздать на
космический корабль. Шуточка эта была встречена гро-
мом аплодисментов и всеобщим хохотом.

— Только тебя там недоставало! — в сердцах про-
бормотал Будушкин.

Вновь нырнув в людскую сутолоку, наши знакомцы
были вовлечены в забавную затею. Кому-то пришла в
голову мысль провести конкурс на мисс марсианку.
В претендентках недостатка не оказалось, тут же избра-
ли авторитетное жюри. Звонский и Будушкин, перегля-
нувшись, предложили включить в него Зуя и отрекомен-
довали его как большого ценителя женской красоты. Не-
смотря на протесты марсианина, его усадили среди дру-
гих арбитров. Под одобрительные возгласы зрителей смотр
начался. Судили, как и полагается, не только по внеш-
ности, испытывали на интеллект, задавая каверзные во-
просы. Зуй, понятно, спрашивал больше про Марс и
вскоре приобрел репутацию эксперта. По его предложе-
нию первое место было присуждено девушке, которая
толково изложила сведения о ближайшем соседе Земли
в рамках школьной программы и к тому же отличалась
приятной наружностью.

В суматохе после чествования победительницы мар-
сианин куда-то исчез. Звонский и Будушкин кинулись
на розыски. В конце концов Геннадий нашел его в ук-
ромном местечке в паре с мисс Марс. Они целовались.

— Клятвопреступник,— сказал ехидно Будушкин,—
ты нарушил еще один пункт инструкции.

— Пропади она пропадом! — беспечно отозвался мар-
сианин.— Я иду, вот только запишу телефончик.

И достал свой серебристый шарик.
ЧЕМ ДОКАЖЕШЬ, ЧТО ТЫ С МАРСА?

Настала, однако, пора и заборьевскому городскому
начальству включиться в марсианскую эпопею. Выехав
на дачу, первую половину субботнего дня оно безмятеж-
но отдыхало, но уже к вечеру начали поступать первые
противоречивые вести о пришельцах. В воскресенье до-
несения полились потоком, и в то время, как горожане
развлекались в парке культуры, ответственные лица были
собраны на экстренное совещание. На повестке дня стоял
вопрос: действительно ли Заборьевск подвергся марсиан-
скому нашествию или все случившееся есть результат
цепи недоразумений.

Досконально проанализировав происшедшие события,
участники совещания склонились ко второму решению.
Как ни заманчива была для местных патриотов мысль
о том, что Заборьевск стал местом первого контакта или
пусть даже первой схватки с пришельцами, она не вы-
держивала серьезной критики. Большинство фактов на-
ходило простое и логичное объяснение, а за некоторыми
на первый взгляд иррациональными явлениями обнару-
живались в конце концов действия злоумышленников.
Разумеется, кое-что, вроде спичечных ограблений и пере-
мещения оперативника, нуждалось в дополнительном рас-
следовании, но никто не сомневался, что хитроумный
Гвоздика сумеет разгадать и эти загадки.

На стороне трезвого взгляда был еще один весомый
аргумент, четко сформулированный редактором местной
газеты:

— Представляете, что случится, когда миф о марсиа-
нах лопнет, как мыльный пузырь? Заборьевск унасле-
дует славу Нью-Васюков, и над нами будет потешаться
вся страна, а то и весь мир!

Если у кого и оставались сомнения, то они рассея-
лись, когда задержавшийся к началу совещания руково-
дитель ведомства связи изложил содержание телевизион-
ной передачи, которая была прервана из-за незначи-
тельной аварии на электростанции. Все стало на свои
места.

Окончательно решив, что марсианское нашествие —
вымысел, заборьевское руководство разработало план
действий, призванных в короткий срок внести успокоение
в умы горожан, погасить слухи и восстановить полный
порядок.

В понедельник состоялся городской актив. Председа-
тельствующий ознакомил собравшихся с принятыми ре-
шениями, рассказал, что кому делать: редакции — вы
ступить с передовой статьей, в которой должна быть рас-
крыта несостоятельность слухов о появлении марсиан с
точки зрения современной науки и подвергнуты критике
обывательские предрассудки, которые иногда еще имеют
место; горторгу и правлению кооппотребсоюза — обеспе-
чить стабилизацию цен на рынке; следственным орга-
нам — завершить расследование дел по ограблению пив-
ного бара и аптеки; горздравотделу — принять меры к
излечению пострадавшего оперативного работника и вы-
яснению причин случившегося с ним психического рас-
стройства.

С особым интересом было выслушано сообщение, что
решено обратиться на Центральное телевидение с прось-
бой в ближайшее время повторить передачу, показанную
в прошедшую пятницу. Поднялся шум.

Председательствующий улыбнулся и поднял руку,
успокаивая зал:

— Вы, конечно, хотите знать, что именно было в этой
передаче, послужившей поводом для слухов о появлении
пришельцев. Напомню, что сразу после окончания про-
граммы «Время» на экране появился какой-то субъект,
отстранивший диктора и обратившийся к землянам в
качестве марсианского агента. Как раз в этот момент в
Заборьевске погас свет. Если бы этого не случилось, наши
телезрители вновь увидели бы диктора, который сообщил,
что вместо запланированного кинофильма будет показан
новый телеспектакль по мотивам рассказов Рэя Брэдбери
и Айзека Азимова. Иными словами, вторжение марсиа-
нина было задумано как эффектное начало обычной теле-
премьеры. Надеюсь, мы сможем вскоре увидеть ее цели-
ком и, конечно, посмеемся над возникшим в связи с нею
переполохом.

Актив встретил это сообщение смехом и аплодисмен-
тами.

— В заключение, товарищи,— продолжал доклад-
чик,— хотелось бы подвести некоторые итоги. Что заслу-
живает быть отмеченным? Во-первых, нам удалось выло-
вить нескольких мошенников, пытавшихся использовать
к своей выгоде сложившуюся в городе ситуацию. Среди
них — крупный преступник, который настолько испугал-
ся марсиан, что предпочел сесть за решетку.

Веселое оживление в зале.

— Во-вторых, выведены, как говорится, на чистую
воду некоторые недостойные люди, поддавшиеся панике
или, напротив, ухватившиеся за так называемое марси-
анское нашествие как за предлог для расправы с неугод-
ными им людьми. К примеру, заведующая баром попы-
талась покрыть недостачу, списав на марсианский счет
бочонок пива, хотя грабитель, маскировавшийся под
марсианина, брал только спички. Объявились умники и
поопасней. Один деятель, занимающий пост на ниве про-
свещения, объявил крестовый поход против марсиапства
и ухитрился даже потребовать предъявления справок о
непринадлежности к марсианскому племени. Что это, как
не вариант того же, так сказать, марсиапства?

Выклики из зала: «Позор!»

— В таких случаях, как вы понимаете, не обойтись
без оргвыводов. В-третьих, что, пожалуй, самое важное,
город наш в целом выдержал это своеобразное испытание.
Подавляющее большинство граждан держалось достойно,
люди оказывали поддержку представителям закона, как
это было, например, при попытке ограбления аптеки.
Высокой похвалы заслуживают действия городских орга-
нов милиции, особенно старшего лейтенанта Гвоздики,
который своим мужеством и хладнокровием способство-
вал поддержанию порядка и выявлению преступных эле-
ментов. Можно сказать, что здоровый дух нашего города
ярко проявился в массовом народном гулянье, на котором
заборьевцы с присущим им чувством юмора фактически
подвергли осмеянию марсианские бредни.

Нам, конечно, не следует заниматься самолюбовани-
ем. Необходимо извлечь серьезные уроки из случивше-
гося, усилить воспитательную работу, улучшить пропа-
ганду научных знаний. Это тем более важно, что бур-
жуазная пресса и радио уже пытаются распространять
всякие небылицы о событиях в Заббрьевске... Если нет
вопросов, разрешите на этом закончить.

— Прошу слова! — раздался громкий хриплый голос.
Из задних рядов к президиуму быстро шел высокий ху-
дой человек в элегантном кримпленовом костюме.

— Пожалуйста,— сказал председательствующий с не-
которым удивлением.— Вы от какой организации, това-
рищ, назовите себя.

— Я от Марса,— ответил Зуй, занимая место на три-
буне.

Поднялся невообразимый шум; часть присутствующих
повскакала с выкриками: «Убрать его с трибуны!»,
«Хватит нас дурачить!», «Что же это делается?», «Дайте
ему сказать!»... С величайшим трудом успокоив собрание
и посовещавшись с членами президиума, председательст-
вующий обратился к Зую с повторным требованием на-
звать себя и говорить по существу.

— Я и пытаюсь это сделать,— невозмутимо ответил
марсианин.— Зовут меня Зуй, я командирован нашей
академией наук для изучения общественного устройства
землян, их быта и нравов. Миссия моя была засекрече-
на, но пребывание здесь, беседы с земными друзьями
убедили меня, что сохранение в тайне марсианского при-
сутствия на Земле ошибка, чреватая самыми отрицатель-
ными последствиями. Ход вашего уважаемого собрания
окончательно укрепил меня в намерении придать перво-
му межпланетному контакту открытый характер. Я де-
лаю это по своему почину и готов нести ответственность
перед судом своих соотечественников в Марсополисе.

— Боюсь, вам придется прежде предстать перед ме-
стными народным судом по обвинению в мелком хули-
ганстве,— заметил из президиума Гвоздика, воспользо-
вавшись паузой.

Зуй заметно смутился, но не стал отвечать на эту
реплику. Он поднял руку, чтобы остановить вновь на-
зревавший в зале взрыв возмущения.

— Еще два слова. Я решительно протестую против
укоренившейся у вас привычки приклеивать ярлык мар-
сианства ко всякого рода безобразиям и глупостям. Мар-
сиане не несут никакой ответственности за грехи и
грешки землян. Чем скорее будет покончено с этой
оскорбительной для моей планеты манерой, тем лучшие
сложатся условия для контакта и взаимного оплодотворе-
ния двух великих цивилизаций.

Участники актива негромко переговаривались между
собой, президиум сгрудился вокруг председательствующе-
го. Наконец тот обратился к Зую, молча ожидавшему на
трибуне:

— Чем же вы... гм... товарищ, докажете свое марси-
анство, виноват, свое марсианское происхождение?

— Я читаю мысли.

Гул разочарования.

— Ну хорошо, признаюсь: это я с помощью психо-
аналитического искателя системы академика Буя отпра-
вил в полет оперативного работника. Приношу извине-
ния пострадавшему и обещаю впредь подобных опытов
не допускать.

По реакции актива было видно, что и этот аргумент
не произвел впечатления. Тогда Зуй решился на отчаян-
ный шаг.

— Сейчас,— сказал он дрогнувшим голосом,— я на-
рушу еще один пункт своей инструкции и приму частич-
но марсианский облик. Вот моя рука — смотрите! — На
глазах у всех пальцы вытянулись, кисть изменила свои
очертания и приобрела щупальцеобразный вид. Послы-
шался истеричный женский вопль.

Зуй, решив, что ему удалось наконец убедить этих
скептиков, закивал головой, как бы говоря: «Не сомне-
вайтесь, здесь нет никакого обмана», с известной брава-
дой помахал два-три раза своей марсианской конечностью
и, вернув ее в прежнее состояние, собрался сойти с три-
буны.

Но тут вдруг из зала послышался громкий возглас:

— Ерунда, Акоп Акопян и не такие штучки выделы-
вает, все дело в рукаве!

И посыпалось: «Циркач он!», «Иллюзионист!», «Фо-
кусник!»

Всех перекричал чей-то злобный голос:

— Нет, товарищи, не циркач и не фокусник! Не по-
зволяйте себя обманывать! Это стопроцентный жулик,
еще один Гудаутов или из одной с ним банды.

— Гудаутов? — остановился Зуй и, вновь обернув-
шись к залу, с достоинством заявил: — Не отрицаю,
Жора Гудаутов — мой друг.

— Вот, сам признался! — с восторгом завопил обла-
датель злобного голоса. Дело марсианина было явно
проиграно. Колебнувшийся на какое-то время актив уве-
рился, что перед ним очередной мошенник. Зуй оконча-
тельно растерялся. Потоптавшись еще с минуту и не
зная, что сказать, он сошел с трибуны. Внимательно
наблюдавший за его действиями Гвоздика мигнул свое-
му сотруднику в первом ряду. Тот кивнул, встал с ме-
ста и, сунув руку в карман, занял позицию у выхода.

— Что ж,— сказал председательствующий,— кажет-
ся, все ясно...

— Нет, не все ясно, а скорее все неясно! — Выкрик-
нув эти слова, Звонский, бледный от волнения, напра-
вился к трибуне.

— Прошу вас, товарищ Звонский.— Председательст-
вующий был уверен, что поэт собирается порассуждать
на темы морали, а это всегда полезно. Зал затих.

— Поразительно, но мы не хотим верить очевидным
фактам,— неожиданно начал оратор.— У всех у нас одна
задняя мысль: как бы, упаси бог, Заборьевск не стал по-
смешищем, когда выяснится, что все эти разговоры о
марсианах — бред. А если наоборот? Вы не подумали,
как будут потешаться над нами, если мы, грубо
говоря, проморгаем контакт? Пожалуй, не только поте-
шаться.

— Куда вы клоните, Иван Иванович? — мягко спро-
сил кто-то из президиума.

— Я клоню к тому, что перед нами самый настоя-
щий марсианин. Все, что говорил здесь Зуй,— чистая
правда. И я, и присутствующий здесь радиотехник Ген-
надий Будушкин готовы ручаться за это головой.

— Точно! — крикнул с места Будушкин.

— Ну а доказательства, какие у вас доказательства? —
спросил тот же член президиума.— Не играет ли здесь
роль, простите, просто поэтическое воображение?

— Вы не поверили марсианину, поверьте своим со-
гражданам. Дело в том, что нам довелось раньше позна-
комиться с Зуем, и в беседах...

— Я говорил, я говорил!.. — опять вступился злоб-
ный голос. На этот раз Дубилов, рысцой пробежав по
залу, вскочил на трибуну, отпихнул Звонского и стал
ораторствовать в микрофон.— Вот вам, товарищи, на-
глядный пример того, о чем здесь говорилось. Сам себя,
можно сказать, разоблачил! Наш интеллектуал, видите
ли, ведет философские беседы с прохвостом, а весьма
возможно, что и шпионом империалистических держав.
Чего там...

— Позвольте, Дубилов,— сказал Звонский, в свою
очередь, отталкивая соперника и овладевая микрофо-
ном.— Ведь вы провозгласили кампанию против марси-
ан, а теперь с пеной у рта оспариваете их существова-
ние. Как это...

— Не позволю! — отвечал Дубилов, опять беря верх
над щуплым поэтом; со стороны это выглядело как пар-
ный конферанс.

— Не позволим, гражданин Звонский, вводить в заб-
луждение актив. Я считал необходимым и сейчас счи-
таю, вести бескомпромиссную борьбу с марсианством,
а не с марсианами, коих и в помине не было. А вы стак-
нулись с антиобщественными элементами...

— Это оскорбление! — закричал Звонский.— С таки-
ми, как вы, и надо по-настоящему бороться!

— Кишка тонка! — ехидно отрезал Дубилов.—
Найдем на вас управу, марсианцы-вольтерьянцы!
Задыхаясь и выкрикивая бессвязные ругательные
слова, они вели битву за микрофон и в конце концов
оборвали шнур. Колокольчик председательствующего-
надрывался, сам он безуспешно пытался призвать к по-
рядку, Гвоздика кинулся разнимать дерущихся, зал хо-
дил ходуном.

На этом собрание и закончилось.

Грустным было возвращение домой. Звонский пере-
живал жгучий стыд за сцену драки на виду у всего го-
родского руководства. Зуй был подавлен: он рискнул
взять на себя ответственность за раскрытие марсиан-
ского присутствия, полагая, что это отвечает высшему
благу двух миров. И что же? Земляне его отвергли, при-
няв за проходимца, марсиане от него отвернутся, как
от предателя. Он вообразил себя умнее мудрецов из
Марсополиса, а они были правы: время для прямого кон-
такта еще не назрело. С ужасом Зуй подумал, что от-
ныне обречен жить изгоем. Угадывая мысли марсиани-
на, Будушкин испытывал чувство глубокой вины — ведь
в немалой степени под его воздействием было принято
роковое решение.

Они направились к Звонскому, чтобы не оставаться
лицом к лицу. К счастью, Веста по понедельникам была
свободна от институтских занятий. Она приветливо
встретила марсианина и, расспросив об активе, попыта-
лась, как могла, их утешить.

— Трое здоровых мужиков,— сказала Веста,—
а носы повесили. Ничто еще не потеряно. Надо стучать-
ся во все двери, и вы своего добьетесь. Подумаешь, ве-
лика трудность — доказать, что марсианин — марсианин!

Мужчины не разделяли ее оптимизма, но как-то при-
ободрились. После вкусного обеда начали обсуждать
план действий. Звонский просил Зуя подумать, чем еще
можно доказать его принадлежность к марсианам.

— Эх,— вздохнул Геннадий,— не заяви ты о своей
пресловутой дружбе с Гудаутовым, все было бы в по-
рядке.

— Честь не позволяет мне бросать друзей в беде,—
упрямо возразил марсианин. И после паузы добавил: —
Даже если они не лишены недостатков.

К вечеру они разработали эффективную, как им по-
казалось, тактику, распределили роли и преисполнились
радужных надежд. Веста предложила дать намеченной
операции кодовое название «Контакт» и выпить вина за
ее успех. Но едва они подняли бокалы, раздался звонок.
Звонский пошел открывать дверь и вернулся побледнев-
ший в сопровождении Стенькина и двух милиционеров.

— Гражданин Зуй,— заявил младший лейтенант
официальным тоном,— вам надлежит пойти со мной,
взяв все свое имущество.

— Это невозможно! — воскликнул Звонский, засло-
няя марсианина грудью.— Я не позволю его забрать.

— Вас, гражданин Звонский, тоже велено доставить с
личными вещами. И вас, гражданин Будушкин.

Поняв, что спорить бесполезно, они наспех собра-
лись и, провожаемые охами не на шутку перепугавшей-
ся Весты, отправились навстречу своей судьбе.

По дороге, в милицейском «газике», Звонский гро-
зился, что виновные ответят за это издевательство, что
он дойдет до области и так далее. Остальные молчали.

— Куда вы нас везете? — спросил поэт, обрати» вни-
мание, что машина миновала центр города и покатила в
неизвестном направлении.

— Куда приказано,— коротко ответил Стенькин.

Наконец они остановились у красивого двухэтажно-
го особняка. Пожав плечами, Звонский подумал, что их
решили препроводить сюда, поскольку не очень удобно
держать в милиции крупнейшего местного поэта. Им
предложили выйти из машины и провели в большую
светлую комнату, обставленную мягкой мебелью. Трое
незнакомых людей, сидевшие в креслах, поднялись на-
встречу.

— Не знаю, с кем имею честь,— задиристо заявил
Звонский с порога,— но заранее предупреждаю, что вам
придется отвечать за незаконное задержание меня и мо-
их товарищей!

— Успокойтесь, Иван Иванович,— сказал плотный,
невысокого роста человек с обширной плешью и лбом
Сократа.— Никто не собирается вас задерживать. Мне и
моим коллегам поручено Академией наук познакомить-
ся с Зуем и подготовить официальное заключение. Что
касается вас и радиотехника Будушкина, то мы будем
признательны за согласие содействовать нашей работе.
Если нет возражений, мы могли бы провести здесь пер-
вую встречу, а затем отправиться в областной центр, где
нас ожидает спецсамолет.

Троица, несколько ошеломленная столь неожиданным
поворотом событий, дружно закивала.
МАРСИАНСКАЯ ПЕРЕПИСКА

«Дорогой академик Буй!

Прошу простить за долгое молчание, но события раз-
вивались так стремительно, что не приходилось думать
ни о чем другом. Вы, конечно, уже посвящены во все
подробности, не стану поэтому повторяться. В своем до-
несении Совету я подчеркнул, что готов нести полную
ответственность за грубое нарушение инструкции. Я не
боюсь наказания, если даже речь пойдет о высшей
мере — быть публично выпоротым на главной площади
Марсополиса. Гораздо больше меня заботит мнение мое-
го учителя, самого почитаемого мной на всей планете
марсианина — ваше мнение. Верьте, что мной руково-
дили не амбиция, не жалкое тщеславие, а глубокое убеж-
дение в своей правоте.

Получилось, однако, так, что моя скромная персона
невольно оказалась в центре внимания землян. Странные
они существа: еще совсем недавно не было здесь более
ругательного слова, чем марсианин. А теперь все спешат
объясниться в безграничной симпатии к нашей, как здесь
принято говорить, братской планете и излить на меня,
единственного пока ее представителя, свою доброжела-
тельность. Мне уже надарили кучу всякого добра, вклю-
чая драгоценные, по здешним понятиям, камни, произве-
дения искусства, посвященные Марсу поэмы и симфонии.
Всего этого хватит на целый музей, и я, разумеется,
именно так распоряжусь этим имуществом.

Чего там подарки! Путешествуя законспирированным
на Земле, я по крупицам собирал сведения об экономике
и культуре, быте и правах землян. Работенка эта была
отнюдь не безопасна, меня нередко принимали за шпио-
на иностранных держав. Ныне же я получил доступ к
любой информации. Больше того, со мной откровенно об-
суждают земные проблемы, не утаивая слабых мест и
трудностей, которых здесь еще, как, впрочем, и у нас,
предостаточно.

Не служит ли это лучшим доказательством правильно-
сти принятого мной решения!

За откровенность, как вы понимаете, я плачу откро-
венностью: стремлюсь максимально удовлетворить любо-
пытство землян относительно тех или иных сторон уст-
ройства марсианского общества. Не будучи специалистом,
конечно, я не в состоянии ответить на все их вопросы,
касающиеся нашей техники, и описываю достижения
Марса лишь в общих чертах. Единственное исключение
составляет изобретенный вами психоаналитический
искатель. Здешние инженеры сумели освоить этот при-
бор и найти ему много оригинальных применений, осо-
бенно в медицине.

В беседах с друзьями, во время встреч с политиче-
скими деятелями, учеными и журналистами я не скры-
ваю и наших марсианских забот. Обмен такой информа-
цией представляется мне чрезвычайно полезным. Дейст-
вительно, во многом мы опередили своих земных со-
братьев и способны предостеречь их от некоторых издер-
жек прогресса. То же, хотя и в меньшей степени, отно-
сится к нам.

Вообще тема контакта полностью овладела помысла-
ми и соображениями наших соседей, оттеснив все другие
проблемы. Даже сенсационные события вроде очеред-
ного военного переворота и вооруженного конфликта или
чемпионатов по футболу и хоккею (это спортивные игры,,
чрезвычайно занимающие землян, падких до зрелищ)
ненадолго отвлекают внимания публики от Марса. Кни-
ги и брошюры о нашей планете издаются гигантскими,
тиражами и идут нарасхват. С эстрад исполняются шля-
геры на марсианские темы, в стиле одежды воцарилась,
марсианская мода в своеобразной интерпретации земных
модельеров. Особой популярностью пользуются так назы-
ваемые научно-фантастические романы и рассказы о
Марсе, которые наряду с отдельными верными догадками
содержат немыслимые, порой оскорбительные для нас
домыслы. Я намерен в ближайшее время заявить по это-
му поводу официальный протест.

Однако преобладает серьезное отношение к контакту.
Оживленно обсуждается, например, такой немаловажный
вопрос: использовать ли наш метод межпланетного об-
щения, основанный на перевоплощении, либо идти на
контакт, сохраняя свое естественное обличье? Преиму-
щества последнего метода очевидны: он позволяет при-
дать общению массовый характер, вплоть до организации
туризма. И по мнению крупнейших психологов, это
вполне реально. Необходимо разработать лишь систему
тренировок, которые дают возможность преодолеть ин-
стинктивное отвращение к чуждому облику, приобрести
стабильную привычку. В конце концов, рассуждают они,
и у нас, и у марсиан не вызывает шока наружность не-
разумных живых существ, обитающих на наших плане-
тах, а к некоторым из них мы способны испытывать на-
стоящую симпатию. Что же мешает добиться того же в
отношениях между людьми и марсианами? Кстати, мы с
моим другом Геннадием проводим сейчас такой экспери-
мент, и дело идет на лад — он быстро привыкает к моей
натуральной наружности.

Вокруг контакта кипят и политические страсти. Госу-
дарства ревниво следят друг за другом, опасаясь, что
соперники опередят их и получат доступ к марсианской
технике со всеми вытекающими отсюда преимуществами.
Ведется сложная дипломатическая борьба, в ходе кото-
рой, как пишут обозреватели, вырабатывается между-
народная формула контакта. Решению этой задачи будет
посвящена созываемая вскоре специальная конференция
с участием всех членов Организации Объединенных
Наций.

Нет недостатка и в сомнениях, а то и прямых враж-
дебных выпадах. Один теоретик выступил против кон-
такта на том основании, что если бы Земля имела в
лице Марса противника, то это привело бы к прекраще-
нию внутренних распрей, к сплочению перед внешней
опасностью. И наоборот: установление дружественных
отношений с Красной планетой будет-де способствовать
усилению раздоров и в конечном счете сделает Землю
беззащитной добычей коварных марсиан.

К счастью, большинство не разделяет подобных про-
гнозов. Но в подходе к проблеме контакта легко просле-
живаются позиции различных политических течений и
существующих па Земле общественных систем. С пол-
ным основанием можно сказать, что контакт уже стал
предметом идеологической борьбы и отношение к нему
часто определяется не симпатиями или антипатиями к
марсианам, а сугубо земными расчетами.

В следующем письме я постараюсь подробней посвя-
тить вас во все эти сложные вопросы. Теперь же коротко
о себе. Я стал предметом постоянного неослабного ин-
тереса целого отряда биологов, врачей, социологов, фи-
лософов, инженеров и бог весть кого еще. С утра до ве-
чера меня обследуют, изучают и допрашивают. Создан
Институт Зуя, насчитывающий несколько сот научных
сотрудников. Все это, конечно, доставляет мне немало
хлопот, и я с нетерпением ожидаю подкрепления.

Мне нужен ваш совет. На карнавале в славном горо-
де Заборьевске я познакомился с очаровательной зем-
лянкой, которая к тому же покорила меня своим знани-
ем нашей планеты. Мы решили пожениться, что, пожа-
луй, стало бы живым воплощением контакта. Но, откро-
венно говоря, меня волнует, как отнесутся к этому в
Марсополисе.

Кончаю, поскольку время мое расписано до минуты:
после очередного медицинского обследования предстоит
выступить перед работниками прилавка, побывать на
пионерском слете, встретиться с парламентариями из
Люксембурга, записать на пластинку марсианские на-
певы, дать интервью новозеландскому телевидению, по-
беседовать с делегацией аргентинских женщин. И так
день за днем!

До скорого свидания, дорогой Буй, которое, надеюсь,
состоится на Земле.

С почтением, Зуй».

«Дорогой Зуй!

Ты угадал, нам предстоит встретиться на Земле:
я включен в состав делегации, которой поручено офици-
альное установление контакта.

Здесь была буря. Требовали лишить тебя граждан-
ства за нарушение присяги и марсианской этики. Осо-
бенно всех возмутила твоя выпивка с Гудаутовым. Но в
конце концов страсти улеглись, сторонники открытого
контакта, которым ты оказал неоценимую услугу, на-
стояли ограничиться порицанием за неточное исполнение
инструкции. Это, как говорится, можно пережить.

Сейчас здесь обсуждается идея пригласить Гудауто-
ва на Марс для перевоспитания. Если заборьевские вла-
сти дадут согласие, этим будет положено неплохое на-
чало сотрудничеству в гуманных целях.

Что касается твоей землянки, то мой совет: женись,
ни с кем больше не советуясь. На худой конец получишь
еще одно порицание.

До скорой встречи,
неизменно к тебе расположенный Буй».

Марсианская эпопея вызвала разнообразные послед-
ствия в судьбах заборьевцев.

Звонский написал оду о Марсе, которая была напе-
чатана в «Новом мире».

Будушкин стал главным консультантом при Зуе и
во время одной из поездок марсианина в Соединенные
Штаты Америки удостоился чести познакомиться с
Айзеком Азимовым.

1g Г. X. Шахназаров

529
Гвоздика был произведен в майоры, минуя капитан-
ский чин.

Лютикова отхлопотала-таки квартиру, ссылаясь на
свое содействие контакту.

Сарафаненко за исполнение цикла песен о Марсе
стал лауреатом и заслуженным.

Гаврила поступил на бухгалтерские курсы.

Гудаутов получил пятерик. Зуй все-таки навестил
его, и Жора обещал другу завязать со своей профессией
и заняться изобретательством.

Дубилова сняли.

С одним только Лутохиным ничего не произошло: ка-
ким он был, таким остался.
ШАХ И МАТ

ш\\\\\

ШАХ И МАТ

ДРАМАТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ШАХМАТНОЙ ПАРТИИ
В ТРЕХ АКТАХ

Эта пьеса — аллегория. Ее герои — персона-
жи самой мудрой, самой популярной и к то-
му же самой драматической из всех игр, ког-
да-либо придуманных человеком. Шахматы
построены на остром конфликте противоборст-
вующих сил, у них есть строгая сюжетная
канва, они насыщены мыслью и действием, со-
держат неограниченные возможности для хит-
роумной и замысловатой интриги. Словом, это
благодатный материал для сценического пред-
ставления.

Но, конечно, замысел автора состоял не в
том, чтобы разыграть на сцене шахматную
партию и раскрыть таким образом красоту
игры «в сто забот». Хотя герои пьесы строго
соблюдают правила и находятся между собой
в тех отношениях, которые предписаны шах-
матным регламентом, это не деревянные фи-
гурки, выполняющие предначертания игрока,
а живые люди, движимые своими интересами
и страстями. Перевести логику шахматной
мысли и действия с сухого математического
языка на язык человеческих эмоций само по
себе представляется увлекательной задачей.
Когда-то гениальный изобретатель (или изоб-
ретатели) шахмат закодировал социальную
иерархию своей эпохи, зашифровал систему
ценностей, нашел алгоритмы для многообраз-
ных жизненных ситуаций, и это позволило ему
создать своеобразную модель большого мира,
уместив ее на 64 клетках шахматного поля. А что если
сделать обратный ход?

Ход не ради хода. Философия шахмат дает интерес-
ную возможность исследовать одну из наиболее важных
и вечных проблем, стоящих перед человечеством,— соот-
ношение цели и средств. Основная цель игры — дости-
жение победы или, на худой конец, ничейного результа-
та. Цель здесь оправдывает любые средства: если победу
можно вырвать ценой жертвы нескольких фигур, игрок,
не задумываясь, идет на такую жертву. Больше того,
чем эффектнее жертва, тем красивее шахматная партия.
Существует лишь одно, чисто прагматическое ограниче-
ние. Жертва считается некорректной, необоснованной,
когда не обеспечивает желанного исхода, не ведет к
победе.

Иначе говоря, шахматам, как и электронной счетной
машине, чужда этическая оценка средств достижения
цели. Именно в этом заключается принципиальное отли-
чие философии игры от философии жизни. То самое от-
личие, которое издавна зафиксировано в понятии «пир-
рова победа» (то есть ценой самоуничтожения), и при-
обрело зловещий смысл в связи с появлением и
накоплением оружия массового уничтожения.

Аллегория есть аллегория. Она не терпит откровен-
ных параллелей и ценна как раз своей способностью вы-
зывать ассоциации без прямых ссылок. Поэтому автор
не ставил задачу выставить на обозрение какое-либо
конкретное лицо и даже строго определенную систему
взглядов. Его единственное намерение заключалось в том,
чтобы разыгрываемая на сцене шахматная партия не вы-
глядела изящной и забавной безделушкой, чтобы она
будила мысль.

Говорят, что жизнь — это игра. Точнее сказать, что
игра — это жизнь.

Чего нет в шахматах? Все в них есть: любовь и не-
нависть, ум и безумие, жертвенность и коварство, неж-
ность и жестокость, война и мир, расчет и воображение,
открытие и ошибки, надежды и поражения, вера и со-
мнение, правда и обман.
Действующие лица:

Король Белый
Королева

(потом Ферзь)
Ладья Левая
Ладья Правая
Слои

Чернопольпый
Слон

Белопольпый
Конь Левый
Копь Правый

Пешки: А
Б
ц
д
Е
Ф
Ж
Аш

Король Черный
Слон Черный
Пешка Черная *

ПРОЛОГ

На авансцене, в правом и левом углу, два больших
ящика; их края чуть уходят за кулисы, благодаря чему
персонажи могут поочередно занимать в них места и по-
являться оттуда, как из шахматной коробки.

Гонг. Распахиваются крышки обоих ящиков, одна за
другой выскакивают пешки, кони, слоны, ладьи, ферзи и
короли; с одной стороны — белые, с другой — черные.

Пешки — это солдаты, п одеты они могут быть в лю-
бую форму: выряжены как рейтары Фридриха, наполео-
новские кирасиры, русские гусары или турецкие яныча-
ры. Автор предпочел бы их видеть в своего рода интер-
национальном обмундировании образца 1914 года — серые
полевые мундирчики с погонами, башмаки и обмотки
вместо сапог. Кони равнозначны унтер-офицерам, но в
облике обязательно должна быть условность, чтобы зри-
тели сразу видели, что перед ними соответствующие шах-
матные фигуры. Этого можно достигнуть, например,
с помощью шлема, по форме напоминающего конскую го-
лову. Возможны, конечно, и другие решения, но при этом
важно не впасть в вульгаризацию (вроде конского хво-
ста), сохранить меру. Видя шахматную фигуру, публика
одновременно должна видеть самого что ни на есть
нормального человека. Что касается слонов, то их можно
выделить шлемами с пикообразными наконечниками.
Ладьи — женщины, их положение в шахматной иерар-
хии нет нужды подчеркивать, но и не возбраняется. Фер-

♦ В эпизодах появляются другие черные фигуры, которых мо-
гут представлять свободные от игры исполнители основных ро-
лей.
зи — тоже женщины, однако на них генеральские мунди-
ры, па головах маленькие короны. Короли выделяются
строгими, почти солдатскими мундирами, на которых
блестит перевязь или большущий орден; увесистая коро-
на и скипетр в руке не оставляют сомнений, что перед
нами шахматный повелитель.

Цветовая принадлежность персонажей может быть
обозначена каким-нибудь знаком (накидка, повязка на
плече, кокарда) либо всем костюмом.

Некоторые индивидуальные характеристики будут
даны по мере надобности. Сейчас перед нами просто
«масса, толпа. Выбираясь из ящиков, фигуры, как после
долгого сна, разминаются, протирают глаза, отряхивают-
ся, некоторые делают гимнастические упражнения. По-
степенно узнают друг друга, шлепки, объятия — словом,
шумное веселое сборище, где перемешались белые и чер-
ные. Восклицания: «Ба, кого я вижу, дружище слои!»,
«Ешка, Ешка, да неужто ты не узнаешь меня?», «Чегой-
то не припомню... Постой, постой, никак Аш», «Вы пре-
красно выглядите, милая ладья!», «Благодарю вас, вы
также хорошо сохранились», «Какая встреча, какая
встреча, кто бы мог подумать!», «Что же ты наступаешь
на пятки, чертова кобыла!», «Извините, я не кобыла,
а конь. Эх, я бы тебе сейчас!».

Вся эта небольшая сценка занимает от силы полто-
ры-две минуты и должна производить впечатление стре-
мительной неразберихи.

Гонг. Над сценой высвечиваются двойные шахматные
часы. Тяжело и гулко отстукиваются секунды — этот зву-
ковой фон сохраняется до конца пролога.

Фигуры резко обрывают завязавшиеся встречи, не
прощаясь, разбегаются по своим углам. Образуют группы
с королями в центре. Несколько секунд в полном молча-
нии, раскрыв рты от напряженного ожидания, смотрят
вверх. Оттуда падает канат. С истерической поспеш-
ностью группы хватаются за концы. Теперь лица всех
фигур обращены к королям, они ждут сигнала. Белый
король взмахивает скипетром, его группа начинает из
всех сил тянуть канат, тела фигур отгибаются назад.
Черные чуть стронуты с места, резко наклонились впе-
ред. Тут взмахивает черный король, и его группа, как бы
собравшись с силами, тянет канат к себе. Белые подают-
ся вперед. Такая игра продолжается несколько секунд:
мы видим, что силы сторон равны и ни одной не удает-
ся добиться преимущества.
Но вот, когда наступает очередь белого короля взма-
хивать скипетром, он вместо этого раздраженно кричит:
< Шахимат!» — тычет острием в спину пешки, которая
находится в авангарде группы. Та мгновенно срывается
с места и бежит на черных, явно собираясь их атаковать.
Черные начеку: едва только белая пешка сделала два
шага, как по сигналу черного короля его группа легко и
мощно дует. Белая пешка выгибается под напором воз-
никшего ветра, тщетно пытается преодолеть его и, ли-
шившись сил, падает замертво. Белый король опять кри-
чит «шахимат» и колет острием скипетра другую пешку.
Та опять кидается вперед, но проходит лишь чуть даль-
ше предыдущей и погибает от дуновения черных.

Ситуация повторяется до тех пор, пока все белые фи-
гуры, одна за другой, не гибнут в бесплодной атаке. При
этом, однако, происходят постоянные изменения. С каж-
дым разом белому королю все труднее посылать вперед
свои фигуры: если первые кидались, что называется,
сломя голову, то последующие делают это все более не-
охотно, а в конце королю приходится бить по спинам и
даже толкать коленкой ниже спины. Белый король сви-
репеет, все громче и неистовей орет «шахимат». С каж-
дым разом черным трудней держать оборону: сказывает-
ся усталость, дуновения становятся короче и слабее, бла-
годаря этому очередные белые фигуры продвигаются все
дальше, а последняя падает у самых ног черной группы.
С каждым разом черные обмякают и все тяжелее дышат;
заметно, что они не столько держатся за канат, сколько
цепляются за него.

Белый король остался один. Он изображает великую
скорбь и страдание. Черные стоят тихо — не только по-
тому, что устали, но и потому, что уверены в победе;
они, не торопясь, переживают свое торжество. Наконец,
черный король дает сигнал, и вся его группа картинно
набирает воздух в грудь, готовясь к мощному выдоху.
А сам он пальцем манит белого короля: иди, мол, больше
тебе ничего не остается.

Но белый король неожиданно начинает смеяться. Хо-
хочет, взвизгивает от удовольствия, чуть ли не сгибает-
ся надвое от ломающего тело смеха. Потом, овладев со-
бой, выпрямляется, берет скипетр в зубы, выразительно
хлопает себя по лбу, как бы говоря черному королю:
«Эх ты, стратег!» Обеими руками хватает канат и резко
тянет на себя. Обессиленные и ошеломленные внезап-
ностью, черные разом валятся. Одни подминают других,
приглушенные стоны, вздохи. Все замолкло. И часы пе-
рестали отстукивать секунды.

Белый король выпячивает грудь, он беспредельно до-
волен собой. Торжественно идет к центру авансцены.
Чуть споткнулся о первую белую фигуру — не глядя пе-
решагнул. Задел вторую — кинул беглый взгляд. Задел
третью, едва не упал — остановился, довольно долго
смотрел на нее. Четвертую осторожно обошел. Теперь он
уже в центре, но не празднует победу. Какая-то мысль
его занимает. Морщит лоб, потом трет рукой. Еще раз
кидает взгляд на лежащие вокруг фигуры и застывает в
чозе, выражающей мучительное раздумье.

Свет гаснет.

Голос из репродукторов:

Внимание. Начинаем анализ. Дебют.

Эти слова несколько раз повторяются эхом, прибли-
жаясь и затихая. Вот они звучат в последний раз, и од-
новременно зажигается свет.

АКТ I

Сцена покрыта полотнищем, разграфленным на черно-
белые квадраты: загибаясь в глубине, оно образует такой
же фон — перед нами три четверти шахматной доски.
Этот декорум сохраняется на протяжении всего спектак-
ля. Под звуки марша, под водительством Коня Л, стро-
ем по одному выходят восемь пешек. Две последние несут
щит. Устанавливают его на заднем плане и возвращаются
в строй: учение на фоне казармы.

Конь Л. Ать-два, ать-два, ать-два. На месте. Ать-
два, ать-два, ать-два. Стой. Ложись. Встать. Ать-два, ать-
два, ать-два. Стой. Ложись. Встать. Вольно. Теперь вы
готовы. Приступим к занятиям. Пешка Б, в чем заклю-
чается обязанность пешки на поле боя?

Б. Она может только наступать, а отступать не может.
Поднимается в атаку сразу через поле. Рубит наискось.

Конь Л. Отставить. Я не спрашиваю, чего она мо-
жет, а чего не может. Я спрашиваю, в чем ее обязан-
ность, по-простому говоря — патриотический долг. Мол-
чишь. Не знаешь, стало быть. А что тебе за это полагает-
ся, знаешь?

Б. Еще бы. Наряд на конюшню вне очереди.

Конь Л. Вот и получай. Пешка Ц, ответь-ка ты!
Ц (худенький хилый солдатик в очках). Мне кажется..«
Конь Л. Чего, чего?

Ц. Я, господин конь, только начал говорить, что, на
мой взгляд...

Конь Л. Во, во! Мне кажется, на мой взгляд, я по-
лагаю... Сколько раз было мною тебе говорено, чтоб на-
всегда забыл эти свои интеллигентские штучки. Никому
не интересно, что ты там про себя думаешь или что тебе
кажется.

Ц. Я ведь, господин конь, стараюсь перековаться, но
привычки прошлого невероятно живучи.

Конь Л (с притворным сочувствием). Знаю, очка-
рик, знаю. Но ничего, мы тебе поможем, сделаем из тебя
настоящую боевую пешечку. Получай два наряда вне оче-
реди. Пешка Д, отвечай на поставленный мною перед
вами вопрос.

Д (это здоровенный малый, типичный новобранец из
деревни; хорошо зазубренной скороговоркой). Святый
долг каждой пешки — защищать начальство. Пешка обя-
зана грудью заслонить господина коня, ежели ему угро-
жает опасность. Она должна сделать то же самое для его
благородия слона, для их превосходительства ладьи. Ей
надлежит пасть прахом, чтобы выручить из беды их ве-
личества — короля и королеву.

Конь Л. Молодец! Вот это культура! Теперь ты,
Е, говори, какая награда ожидает храбрую пешку?

Е. Смерть за короля.

Конь Л. Правильно! Светлая голова! А хитрую
пешку?

Е. Хитрая пешка, сумевшая дойти до последней ли-
нии обороны противника, может получить чин господина
коня, его благородия слона, ее превосходительства ладьи
и даже... не смею произнесть...

Конь Л (поощрительно). Не боись, глупыш. Раз в
уставе записано, так это уже не дерзость. Я сам напом-
ню. Каждый солдат несет в ранце жезл маршала. Каждая
пешка может быть возведена в ранг ферзя. Перед вами,
пешечки, равные возможности отличиться. Поэтому, как
дело начнется, так вы торопитесь хоть на брюхе достать
последнюю параллель.

Д. Господин конь, позвольте вопросик. Простите,
ежели чего не додумал.

Конь Л (постукивая хлыстом по голенищу). Давай.
Д. Сколько пешек могут в ферзи, значит, выйти то?
Конь Л. Хотя бы восемь.
Д. А па кой столько ферзев?

Конь Л {явно поставлен впросак и решает дать
«уклончивый ответ»). Идиотский вопрос. Недаром гово-
рят: один дурак может задать столько глупых вопросов,
что и сотня умных не расхлебается.

Д. Понятно.

Ф {тоже хилый солдатик, на лице постоянное выра-
жение наивной жизнерадостности. Когда говорит, трудно
понять — всерьез или придуривается). Позвольте и мне
вопросик, господин конь.

Конь Л. Спрашивай.

Ф. Я ведь прекрасно понимаю, что это совсем никчем-
ный, пустой и дурацкий вопрос. Господин конь не взы-
щет с меня за любопытство. Если что не так, он сразу
скажет: «Ваш вопрос, пешка Ф, неуместен. Мы прощаем
вам его только потому, что у вас, пешка Ф, гигантская
любовь к знаниям при недостатке высшего образова-
ния...»

Конь Л. Кончай бодягу.

Ф. Я понимаю, вы хотите сказать, господин конь,
что мне следует перейти к делу и задать свой вопрос.
Хорошо, пусть на него даже нет ответа, я все-таки спро-
шу. Если храброй пешке суждено погибнуть, а хитрой
выйти в господа, тогда, не сердитесь, господин конь,
тогда я спрашиваю, для чего пешке быть храброй?

Конь Л. Постой, постой, вон куда ты клонишь, Да
ведь это уже враждебная пропаганда!

Ф. Господин конь, я от всей души предупреждал вас,
что мой вопрос неуместный. Я всячески намекал, чтобы
вы не разрешали мне задать этот возмутительный, мож-
но даже сказать, хамский вопрос. Давайте будем считать,
что я ничего не спрашивал, а вы мне ничего не поз-
волили.

Конь Л. Никак ты хочешь все на меня свалить!
Вот нахал, вот хитрюга. Эх! Я бы тебе сейчас... {Конь
произносит это выражение очень смачно, и, хотя он его
никогда не заканчивает, всем ясно, что именно он с удо-
вольствием сейчас проделал бы.) Ну ничего, я тебя отучу
задавать провокационные вопросы. Марш на гауптвахту.
Десять суток на воде и хлебе!

Ф. Слушаюсь! {Выходит из строя, следует за казарму.)

Конь Л. Кому еще чего неясно? Вот ты, Ж, разве
у тебя нет вопросов?

Ж. Никак нет.

Конь Л. А у тебя, Аш? Не стесняйся, спрашивай.
А ш. Все юнятно, господин ковь.

Конь Л. Так уж тебе асе я понятно! Пу хоть ка-
кой-нибудь вопросик должен у тебя быть.

Аш (извиняющимся тоном). Виноват, нету вопросов.

Конь Л. Эх! Я бы тебе сейчас!... (Смотрит на
часы.) Пора закругляться. Как всегда, заканчиваем за-
нятия повторением боевых^ заклинаний. Приготовились.
Даю «три эх-поднимем». (Рявкает с расстановкой.) Эх!
Поднимем...

Все. Дело на уровень!

Конь Л. Эх! Поднимем...

Все. Врагов на пики!

Конь Л. Эх! Поднимем...

Все. Трусов на смех!

Конь Л. Эх! Я бы тебе... Виноват, вроде по второму
кругу пошел. Спасибо, ребятушки, дружно отвечали,
с душою и пониманием. Другие заклинания, вроде «пять
опустим» или «семь ох-плохо», повторим в следующий
раз. Сейчас слушай мою команду. Равняйсь! Смирна!
Шагом арш! Ать-два, ать-два, ать-два. Запевай марш
пешек.

Одна из пешек запевает, припев подхватывают все,
с гиком и свистом.

Марш пешек

Мы — доблестные пешки,
Когда нас бросят в бой,
Мы движемся без спешки,
Но жертвуем собой
За коня,
За слона,
За ладью и ферзя
И в любом количестве —•
За его величество.

Мы маленькие винтики,
Не господа, не знать.
Но нас вперед продвиньте-ка,
И каждый может стать
И конем,
И слоном,
И ладьею,
И ферзем,
Но в любом количестве —
Не его величеством.
Уходят с маршем. Появляются Слон Б — блестящий мо-
лодой офицер, и его коллега Слон Ч — усатый пожилой
человек с покатыми плечами, мундир на нем висит, сапо-
ги нечищены. Слоны прогуливаются.

Слон Б. Дорогой Слон, мы с вами можем быть впол-
не откровенны — ведь нам никогда не суждено столк-
нуться.

Слон Ч. Почему?

Слон Б. Потому, что у каждого из нас своя дорога:
вы — чернопольпый, а я — белопольный.

Слон Ч. В самом деле. Ха-ха! Как это не пришло
мне в голову!

Слон Б. Скажу вам честно, мне не по душе наша
медлительность. В современных условиях исход схватки
решает быстрота. Кто первым развернет силы, введет в
дело резервы, сумеет организовать блицкриг — за тем и
победа.

Слон Ч. Лезть на рожон тоже негоже. Все эти мод-
ные доктрины — атакуй первым, не дай противнику
опомниться... Это, знаете ли, голубчик, авантюризм. Пом-
ню, еще старик Ласкер говаривал...

Слон Б (пренебрежительно машет рукой). Безна-
дежно устарело. В наш век оборона смерти подобна.

Слон Ч. Однако же...

Замолкает под пристальным взглядом коллеги. Тот вне-
запно отходит на шаг, рассматривает Слона Ч, как будто
обнаружив в нем нечто подозрительное и опасное, обхо-
дит его вокруг. Слон Ч, не понимающий, чем вызван
этот вольт, одергивается, поправляет шлем, нервно
пожимает плечами.

Слон Б (сухо). Я вас не узнаю, господин Слон.
Может быть, вы не хотите победы? Согласны на ничью?
Или не верите в нашу силу?

Слон Ч. Помилуйте, какие выводы!

С л о ri Б. Может быть, вас не устраивают методы
игры? Или даже — язык не поворачивается — вам не нра-
вится наш обожаемый монарх?

Слон Ч. Опомнитесь, дружище! Вы же сами вызы-
вали на откровенность. Притом я, кажется, не сказал ни-
чего лишнего.

Слон Б. А кто сказал насчет авантюризма — вы
или я?

Слон Ч. Так ведь слово относилось...
Слон В. Мы знаем, к чему оно относилось. К чему
оно может относиться, как не к политике его величест-
ва?... {Хлопает себя по лбу.) Я начинаю понимать, в чем
дело. Ведь вы постоянно общаетесь с Левой Ладьей,
а взгляды этой особы хорошо известны. Опасная лич-
ность, разоруженка.

Слон Ч {простодушно). Она неглупа.

Слон Б. Все провокаторы искусно маскируются под
умников. У нас есть на ее счет сведения.

Слон Ч {окончательно запуганный), Э—э... Колле-
га, я прошу учесть... Многие годы беспорочной службы
дают мне право на снисхождение... У меня в мыслях не
было... Ну поверьте мне, честное слово, я больше не
буду!

Слон Б {качает головой). Не знаю даже, как мне
с вами быть. Было бы досадно, если б вас, заслуженного
боевого слона, заподозрили в связях с нытиками и мало-
верами или иностранными агентами.

Слон Ч. Клянусь вам: никогда, никогда мысль об
измене не приходила мне в голову!

Слон Б. Измена? Вы произнесли слово «измена»?!

Слон Ч. Сам не знаю, что говорю. Все погибло.
Опускает голову. Входит Правая Ладья — очаровательное
кокетливое создание. Завидев ее, Слон Б кидается
навстречу. Целует руку.

Слон Б. Нынче ты восхитительна.

Ладья П. То же самое я слышала сейчас от дру-
гого.

Слон Б. Покажи мне этого наглеца. Я его отучу
приставать к чужим девушкам.

Ладья П. А может, не стоит? Он знаешь какой
страшный! Шевельнет пальчиком — и ты без хобота.
{Бьет веером по пикообразному наконечнику его
шлема.)

Слон Б {хвастливо крутит ус). Будь покойна,
я ему так пошевелю!

Ладья П. Сказать? {Ускользает от него.)

Слон Б. Я требую! {Гонится за ней.)

Ладья П. Не скажу. {Прячется за Слона Б. Бега-
ют вокруг него. Наконец, Слону Ч удается ее поймать.)
Не скажу, нет, нет, нет.

Слон Ч {покашливая). Изволите видеть, я никогда
не имел пи одного выговора, был отличен неоднократно»

Слон Б {досадуя). О чем это вы?
Слон Ч. Как же, я относительно авантюризма и
измены. Ни в коей мере не предполагал, что вы можете
заподозрить...

Слон Б. Ладно. Забудем об этом.

С л о н Ч. Благодарю вас. Я запомню это на всю
жизнь. Вы великодушный Слон, и я готов оказать вам лю-
бую услугу. Только скажите, если понадобится.

Слон Б. Хорошо, хорошо, я тогда скажу.

Слон Ч. Будьте покойны, разобьюсь, а сделаю. Ради
такого друга жизни не жалко.

Ладья П {Слону Ч). Может быть, ты соизволишь
представить мне этого господина.

Слон Б. Ах, да... (представляя) Слон Белопольный,
Ладья Правая.

Ладья П (протягивая руку). Рада видеть вас.

Слон Ч (неуклюже пожимает ей руку). Очень при-
ятно. Слон. Чернопольный Слон. Позвольте сказать, что
в жизни не видывал такой красавицы. И вы очень под-
ходите друг к другу. Прекрасная пара, ну, просто-таки
превосходная пара. Дай бог вам счастья и много-много
слоненков и ладеюшек. (Шажками отходит.) И всего,
чего вы сами себе пожелаете. (Ладья П мило помахала
ему ручкой, Слон Б кивнул; оба отвернулись. У выхода
остановился, вздохнул облегченно.) Вот же влип, старый
болтун. (Высовывает язык и бьет по нему пальцем.) По-
сечь тебя, негодный, посечь, шелудивый! (Уходит).

Слон Б. Старый олух!.. (Хватает ее за руки.) Так
ты мне скажешь?

Ладья П. Ну, раз ты настаиваешь...

Слон Б (выхватывая саблю). Да я его.. Я его.

Ладья Б. Это король.

Слон Б (ошеломлен только на миг. Опускается на
одно колено). Да я за него, я за него...

Ладья П (поджав губы, презрительно и в то же
время понимающе глядит на него, берет за руку, тянет
его за собой). Пойдем, милый, пойдем, мой единствен-
ный. Не ревнуй так остро. Король — это ведь не мужчи-
на, это держава.

Идет к левой кулисе. Справа выходят Королева и Левая
Ладья. Королева — статная красивая женщина средних
лет. Ладья — худенькая, несколько экзальтированная де-
вушка. Строгая и скромная одежда, прическа, походка,
нравоучительная манера говорить — все отличает в ней
особу нравственную, имеющую высокие идеалы и гото~
вую за них бороться, Первая пара уже готова была
скрыться за кулисами, когда раздался звук трубы. Из
глубины сцены появляется Пешка А, в одной руке горн,
в другой — стул. Взбирается на него, разворачивает га-
зетную полосу. Слон Б и Ладья Л повернулись к нему,
заметив Королеву, отвесили ей почтительный поклон.

Королева и Ладья Л кивнули в ответ.

А. Внимание, внимание! Всем, Всем! Слушайте пере-
довую статью «Пусть расцветают все цветы» из сегод-
няшнего выпуска правительственной газеты «Белошах-
ские новости». Слушайте, слушайте (читает): «Белоша-
хия находится сейчас в расцвете своего могущества. Этим
могуществом мы обязаны прежде всего гению нашего обо-
жаемого монарха и его бессмертным идеям. Пусть он жи-
вет пятьсот тысяч лет. Но и остальные не должны хло-
пать ушами и моргать глазами, полагаясь только на него,
то есть па нашего любимого отца и учителя. Все должны
думать. Все должны говорить. А главное — все должны
говорить то, что думают. „Чем больше будет мнений вся-
ких, тем мы сильнее будем в драке!44». Благодарю за
внимание.

Уходит, унося стул. Секунду спустя мы услышим из-за
кулис отдаленный звук его голоса, монотонно читающего
текст где-то на другой площади.

Слон Б. Превосходные стихи, не правда ли?
Ладья П. Чушь какая-то.

Слон Б. Тссс... Давай лучше поиграем во мнения.

Ладья П. Хочешь знать мое мнение? А я его ни-
когда и не скрывала. Я всегда говорила, что наша коро-
лева уродина...

Слон Б. Тссс... Тише ты!

Ладья П. Король греховодник...

С л о н Б. Совсем обезумела!

Ладья П. А сам ты...

Слон Б (зажимает ей рот). Нет, с меня этих мне-
ний хватит. Лучше играть в ловитки. (Увлекает ее со
сцены.)

Королева. Эта парвепюшка что-то визжала. Ты
не расслышала?

Ладья Л. Нет.

Королева идет к центру сцены, ладья за ней. Расставля-
ют принесенные с собой плетеные стульчики, у королевы
повыше, у ладьи пониже, почти скамеечка. Тут же одна
из пешек выносит деревцо, ставит рядом: они беседуют
в саду.

Ладья Л. Как вы думаете, для чего понадобилось
королю много мнений?

Королева. Понятия не имею. Ты же знаешь, он
никогда не посвящает меня в свои козни.

Ладья Л. Козни?

Королева. Так я называю его политику.

Ладья Л. Почему?

Королева. Потому что она состоит не из замыс-
лов, а из умыслов. Он везде видит одних врагов и без
конца повторяет, что ему не на кого опереться. Боевые
слоны, конница, куча пешек... и ему, видите ли, не на
кого опереться! Повсюду мерещатся одни предатели и
шпионы. Не будь это совсем уж смешно, он и меня за-
числил бы во вражескую агентуру.

Ладья Л. Вы его очень не любите?

Королева. Да нет же, нет, совсем не то. Ты моя
лучшая подруга, единственная, с кем я позволяю себе
быть откровенной. И никак не можешь меня понять.
Я просто устала играть роль королевы. Мне надоело быть
одинокой и неприкасаемой. Хочешь верь, хочешь нет, но
все, о чем я мечтаю — это иметь рядом с собой мужчину.
Пусть самого ординарного, самого плохонького, даже
пешку. Лишь бы он не видел во мне «орудие достижения
высших целей», как выражается мой супруг.

Ладья Л. Но так нельзя, королева. Вы не имеете
права рассуждать, как простая женщина. На Вас лежит
бремя ответственности. Король назначит вас ферзем...

Королева. Ис той же минуты я перестану быть
королевой, во мне умрет женщина. Этого я и боюсь боль-
ше всего. Я с ужасом думаю о том, что должна буду пре-
вратиться в грозную воительницу, один вид которой на
всех нагоняет страх и заставляет пускаться наутек. Ты
слышала когда-нибудь балладу о черном короле и белой
королеве?

Д а д ь я Л. Не приходилось.

Королева. Тогда послушай, я тебе спою.

Баллада

о черном короле и белой королеве

Жил-был король,
Черен, как смоль,
Ладно скроен,
Храбрый воин
Грешил король направо и налево,
Меж тем как на другом конце доски
Вся изнывала тихо от тоски
Дебелая красотка королева.

Увиделись, узнали, полюбили,
И обо всем на свете позабыли.

Жил-был король,
Белый, как снег,
Грозный монарх,
Злой человек.

Как только он измену обнаружил,
Он отомстить любовникам решил
И страшное оружие вложил
Своей жене в оборки кружев.
Какой конец герою уготован —
В процессе поцелуя заматован!

Любовь сильна,
Всем силам сила,
Плачем опа
Его воскресила.

Но только лишь воскрес наш рыцарь черный,
От королевы он бежал проворно.

И так с тех пор уж два тысячелетья
Она за ним гоняется по клетям.

Запомните балладу — поется ведь не зря.
Любите королеву, но бойтесь в ней ферзя.

Ну, как? Нравится?

Ладья Л. В этой песенке заложен опасный поли-
тический смысл: белая королева не имеет права любить
черного короля. Это — двойная измена.

Королева. Двойная?

Ладья Л. По супружеской линии и по государст-
венной.

Королева. Ах да, конечно. Я упустила из вида
супружескую линию. Впрочем, эта опасность мне не гро-
зит. Задолго до встречи с черным королем я стану фер-
вем. А ферзю как полководцу чужды сентименты. {Под-
нимается.) Пойдем. Пора готовиться к военному совету.

Ладья Л {тоже поднимается). Мне не нравится
обстановка в нашем лагере. Мы не готовы к борьбе и мо-
жем проиграть партию.

Королева. Уж не собираешься ли ты выступить
о критикой?
Ладья Л. Передовая статья из «Новостей»...

Королева. О, святая наивность, ты все понимаешь
буквально. Советую тебе быть благоразумной. Ты и так
на подозрении. С твоим рвением недолго угодить за
решетку.

Ладья Л. Этим меня не запугаешь. Я была бы
счастлива умереть за идею.

Королева (она уже идет к выходу; оглянувшись).
Смотри-ка, оказывается, и ты, моя милая, способна па
страсти.

Уходят, унося с собой весь реквизит и оставляя сцену
пустой. Тотчас начинает звучать торжественная музыка.
Отовсюду появляются фигуры — две ладьи, два слона и
Левый Конь занимают свои места согласно порядку шах-
матной партии, лицом к залу. Входит пешка А со
штандартом в руке.

А. Их королевские величества! (Уходит.)

Королевская чета торжественно выплывает из-за кулис и
следует вдоль фронта. Небольшая пантомима. Король ос-
танавливается возле Правой Ладьи, что-то говорит ей на
ухо. Оба они хихикают. Королева обменивается милыми
улыбками с Белопольным Слоном. Затем они переходят
на другой конец сцены, милостиво беседуют со Слоном
Чернопольным. Завидев Левую Ладью, Король поворачи-
вается к ней спиной. Идут к своим местам в центре ше-
ренги, куда Конь Л уже притащил пару стульев. Садятся.
Теперь перед нами вся шеренга шахматных фигур, за
исключением Правого Коня.

Король. Начнем большой военный совет. Кто здесь
младший? Ты, жеребец, начинай.

Конь Л (поворачивается лицом к Королю, рапор-
тует). От лица всех лошадей заверяю ваше величество,
что конница выполнит свой долг. Под водительством на-
шего мудрого монарха...

Король. Хватит, голубчик. Здорово говоришь. Гос-
пода Слоны!

Слон В. Если позволите, ваше величество, я бы
предложил одновременно наступать по всему фронту,
чтобы сломить хребет противнику, сокрушить его и по-
ставить на колени.

Король одобрительно кивает.

Королева. Как понимать одновременное наступ-
ление, любезный Слон? У пас ведь только один ход.
Слон Б. Я выразился метафорически, моя короле-
ва. Точнее, надо наступать одновременно niar за тагом.

Король. Чего тут неясного? Сломать противнику
шею, и все тут (Слону Ч.) Давай ты, старикан.

Слон Ч. Позвольте прежде, ваше величество, вопрос.

Король. Угу.

Слон Ч. Есть ли какие сведения насчет дислокации
противника?

Король (жалуясь). Да вот, понимаешь, разведка
оплошала. Пора выступать, а она ни мычит, ни телится.
Черт-те что, какая-то кустарщина.

Слон Ч. В таком разе не худо бы подождать с вы-
ступлением, не играть вслепую.

Король. Что ты сказал?

Слон Ч. Я? Нет, ничего. Другой кто мог бы ска-
зать - подождем, а я — за!

Король. За что ты? Ничего не пойму. Ты явно,
слонище, не в себе — должно быть, не выспался.

Слон Ч (радостно). Вот именно — не выспался.
Как я не выспался. До чего же я не выспался! Глаз не
сомкнул всю ночь.

Король. То-то, по ночам спать надо, а не бегать за
юбками. В твоем возрасте инфаркт недолго схватить.
(Грозит пальцем Слону Ч; все смеются королевской шут-
ке.) Бот послушаем лучше, что скажет госпожа Правая
Ладья.

Ладья П. Мой государь, стоит вам начать, и про-
тивнику капут. Мы этого ничтожного черного царька
быстренько запатуем.

Королева (иронически). Вы хотите сказать «за-
матуем».

Король (недовольно Королеве). Чего ты к ней при-
дираешься! Здесь ведь не урок грамматики, а высший во-
енный совет... Браво, милая Ладья, вы блещете не толь-
ко этим самым (жест, обрисовывающий фигуру), но и
стратегическим умом. Что, все как будто?

Ладья Л (делая шаг вперед). Значит, я лишена
слова?

Король. Можете говорить, мадам. Как указывалось
в недавно опубликованной статье, мы приветствуем оби-
лие мнений.

Ладья Л. Я считаю, что нам выступать не следует.
У нас нет ясного плана кампании, нет даже элементар-
ной новинки для дебюта. Обучение пешек поставлено из
рук вон плохо — их муштруют, как стадо баранов, и сов-
сем не готовят к самостоятельным действиям на поле
игры...

Король (машет рукой). Демагогия!

Королева. Продолжайте, Ладья.

Ладья Л. Перед нами сильный и опытный против-
ник, которого мы не удосужились по-настоящему изу-
чить. А ведь его приемы неоднократно описаны в шах-
матной литературе.

Король (резко поворачиваясь). Хватит, мне надое-
ло слушать эту галиматью. Ты воображаешь, если у нас
свобода слова, так можно все без разбору? Да я тебе,
я тебе...

Конь Л (подскакивая к нему). Прикажете схватить?

Королева. На место, Конь! (Королю на ухо.}
Возьмите себя в руки. Нечего сказать, хорошенькое на-
чало для выступления.

Вбегает запыхавшийся, запыленный Конь П.

Король (обратил свой гнев на Коня). Вот ты на-
конец, бездельник. В стойле прохлаждался?

Конь П (укоризненно). Я жизнью рисковал.

Король. Докладывай.

Конь П. Мне удалось раздобыть точный план рас-
положения черных фигур. В центре — Король и Коро-
лева.

Король. Это я и без тебя знал. Где ж им еще
быть?

Конь П. По бокам два слона, затем кони, на край-
них флангах ладьи. Впереди все пешки образуют защит-
ную линию. Вот чертеж (передает Королю свиток).

Король (разворачивает, изучает). Так... так... Бог
ты мой, ведь это точь-в-точь наш боевой порядок!

Королева. Да, это копия нашей дислокации.

Король (секунду молчит, словно потеряв дар речи,
потом внезапно истошным голосом). Измена! Предатель-
ство! Нас продали! Кто? Признавайся тотчас, не то будет
еще хуже!

Пантомима. Растерянные, напуганные, озлобленные фи-
гуры подозрительно смотрят направо и налево, сперва
на своих ближайших соседей, потом на других. Король
истерично топает ногой, затем неожиданно выкидывает
руку, указывая на Левую Ладью. Вслед за ним осталь-
ные. Королева только чуть подняла руку: на ее лице
написано, что все это она считает глупостью, но вынужде-
на отдавать дань обстановке. Слон Ч колеблется, начал
поднимать руку, опустил ее и, явно стыдясь своего по-
ступка, поднял вновь, как все, глядя при этом в землю.
Король мелкими шажками приближается к Ладье, как
будто готовясь растерзать ее на месте, за ним остальные,
круг смыкается, они теснят ее.

Королева. Остановитесь. С кем мы собираемся
сражаться?

Король. Тьфу! Взять изменницу под стражу, пусть
ее сторожат, не отходя ни па шаг, конь и три пешки.

Слон Ч. Да это весь наш левый фланг!

Король. Помолчи. Хуже пятой колонны не при-
думаешь. Ладно, довольно двух пешек. А теперь —все
по местам.

Кони хлопают в ладоши. Вбегают восемь пешек, зани-
мают вторую линию квадратов. Король выходит вперед,
влезает на стул, услужливо подставленный конями.

Копи (б голос). Слушайте тронную речь Короля!
Слушайте, слушайте!

Король. Дорогие сородичи, шахи и шахини! Мы
стоим на пороге великих событий нашей истории. Сейчас,
по знаку своего главнокомандующего вы пойдете вперед
и завоюете победу.

Почему мы должны победить? Во-первых, потому, что
мы располагаем самой передовой стратегией. Наши муд-
рые военачальники овладели всеми видами теории — от
королевского гамбита до дебюта четырех коней. Во-вто-
рых, потому, что у нашей конницы стальные копыта,
а наши доблестные пешки умеют жертвовать собой и
пробираться в глубокий тыл врага. В-третьих, потому,
что наша половина поля обозначена цифрами от одного
до четырех, в то время как у нашего противника — от
йяти до восьми. В-четвертых, потому, что у нас первый
ход. И, наконец, в-пятых, самое главное: мы — белые,
наши партнеры — черные. {Впадая в истерику.) Мы им
зададим перцу! Ударим по зубам, добавим по мордам!
Устроим им ревизию, расквасим гадам физию! {Успо-
каиваясь.) Сплоченные, как никогда, вперед белошахи,
вперед!

Фигуры и пешки издают грозный боевой клич: «Шахи-
мат!»

Король {командует). Лицом к противнику развер-
нись! {Делается соответствующий маневр.) Изготовьсь!
(Громкий музыкальный момент, потом, в резко наступив-
шей тишине, срывающимся от визга голосом.) Е два—
Е четыре!

Звук выстрела (впредь каждый ход отмечается таким об-
разом). Пешка Е, пригибаясь, перебегает на две клетки
вглубь сцены и застывает, освещенная лучом света,
с ружьем наперевес.

Конь Л. Шахимат! Вперед за короля! (Порывается
вперед, его оттаскивают за полы мундира.)

Король. Уймите дурака. Надо ведь подождать, по-
ка противник сходит. (Слезает со стула, занимает свое
место лицом к залу, все фигуры поворачиваются тоже,
а пешки остаются в прежней позиции. Устало и удов-
летворенно.) Ну, как?

Ладья П. Потрясно! Фейерверично! Какофонно!

Слон Б. Гениальный ход. Я только сейчас понял его
смысл. Открывается дорога Королеве и Слону, а заодно
занимается центр. Нет слов, просто нет слов.

Король. Спасибо, ребята. Но вы не очень. Не вы-
ношу славословий в свой адрес. В конце концов, это моя
работа. (На ухо Королеве.) Этот ход я вычитал из
учебника Кереса.

Королева. Знаю. Я сама отчеркнула вам это место.

Король (ворчит). Все сама, сама. Нет бы хоть раз
признать. Обязательно надо испортить настроение... Как
там черненькие?

Конь П (наблюдая в бинокль). Пока не отвечают.

Король. То-то. Это вам не фунт изюма — ответить
па такой ход. Ладно, ты стой на страже, а мы пока
передохнем. Подать фигурам скамейки, а пешки пусть
садятся на свои собственные.

Все рассаживаются вольным полукругом. Только Конь П
наблюдает в бинокль, а Пешка Е стоит в боевой позе.
Чем бы поразвлечься? Поэты есть? Эти, как их, барды,
что ли.

Конь Л. Есть. (Вскакивает, хватает за шиворот Ж
и Аша, выталкивает их на середину). Вот, извольте.

Король. Знакомые лица. Где-то на приеме видел.
Что будете исполнять?

Аш (посоветовавшись с приятелем). Мы споем Ле-
генду о шахах.

Король дает знак начинать. Аш и Ж поют, аккомпани-
руя себе на гитарах. (Отмеченные строки подхватыва-
ют все).
Легенда о шахах

С времен незапамятных, в поле просторном,

Не ведая славы и страха,

Не зная деленья на белых и черных,
Жило племя тихое шахов.

Имели все шахи

По серой рубахе

И жили они без размаха —
Без всяких квадратов,
Знамен и парадов

И даже без главного шаха.

Но вот к ним явился воитель крылатый.

На шахов надели мундиры,

Раздали им всем по квадрату на брата,
Расставили их по ранжиру.

Потом, чтоб не стало

Заторов и свалок,

Он создал законы движенья.

Себя же монархом
От имени шахов
Назначил за все достиженья.
И все восхищались воителем смелым,
Когда, учреждая два царства,
Он шахов раскрасил на черных и белых
Во имя общенья и братства.

По общему мнению,

Такое решенье

Открыло большие просторы

Для подвигов ратных,
Для маршей парадных,
Для мирных еще договоров.
С тех пор процветают довольные шахи
В борьбе за квадратные клети.
То белые в прахе, то черные в прахе,
А то и не те, и не эти.

И могут резвиться,

Свободны, как птицы,

Их жизнь весела и богата.

Ферзей атакуют,
Монархов шахуют,
Их кроют почтительно матом.

Все смотрят на короля, и когда тот начинает аплодиро-
вать, подхватывают. Вдруг король остановился.
Король. Постой, нет ли здесь нездоровых намеков
па нашу личность?

Аши Ж {хором). Что вы, ваше величество, как
можно!

Король. Помолчите, Ваше дело сочинять, а судить
будет критика.

Ладья П. А мне очень импонирует эта легенда.
Я думаю, опа хороший образец фольклоризма.

Король. Нам не нужно никаких измов. Нам нужен
лоялизм.

Б {робко выступает вперед). Осмелюсь заметить, мне
кажется, в легенде есть отступление от исторической
правды. В ней все изложено так, будто один шах взял
да и создал все наши порядки. А где же объективные
условия?

Король. Ты кто?

Б. Я историк Б.

Король. А и Б сидели на трубе. {Довольный сво-
ей остротой, хохочет, льстецы подхватывают. Милости-
во.) Ладно, не обижайся. Историки нам нужны. Только
не очень умничай. {Ашу) А ты учти замечание, впиши
куплетик. Могу и рифму подкинуть: объективные —
субъективные.

Конь П. Черные ходят, черные ходят! {Выстрел, ссе
вскакивают.)

I? о р о л ь. Ну, что там, говори... A-а... дай сюда би-
нокль {наблюдает). Не то Д, не то Аш.

Королева {нетерпеливо). Что же все-таки?

Король. Бог его знает, у него на лбу не написано.
Поди разберись с этим дурацким иностранным алфави-
том.

Слон Ч {наблюдая, приставив ладонь к глазам).
Противник сходил Е семь — Е пять.

Король. Так я и думал. Он ведь самостоятельно
мыслить пе умеет, просто повторяет наши ходы. G этим
типом справиться нехитрая штука. Здесь и без меня
обойдется. {Командует.) По местам. Объявляю приказ
по войскам. Назначаю верховным главнокомандующим
или первым визирем, в просторечии ферзем, мою
супругу Королеву. {Слону В.) Пусть командует, она это
любит. {Громко.) Подать сюда штандарт. {Берет из рук
Коня Л, вручает Королеве.) На, держи символ власти
{Королева берет штандарт, и что-то в ее облике меняет-
ся, движения становятся резкими, голос отрывистым —
словом, на глазах происходит ее превращение в Ферзя;
ниже она гак % обозначается. Король секунду с любо-
пытством смотрел на нее, потом зевнул.) Сам я рети-
руюсь.

Ферзь. Ты хочешь сказать «рокируюсь».

Король. Я сказал то, что хотел. Очистить мне
дорогу.

Ферзь. Копь Правый, на Ф три, марш!

Конь П. Слушаюсь. (Выполняет маневр.)

Ответный выстрел.

Ферзь. Слон Белопольный, на Ц четыре, марш!

Слон Б. Слушаюсь! (Выполняет маневр.)

Ферзь. Рокировка! (Через плечо, презрительно и
негромко Королю.) Можешь отправляться к своей Дуль-
цинее.

Король. Зачем так грубо! Непременно надо испор-
тить настроение. (Рокируется и сразу же начинает лю-
безничать с Ладьей П.)

Ферзь. Конь Левый, на Ц три, марш!

Конь Л. Слушаюсь! (Выполняет маневр.)

Ладья Л (Слону Ч). А вы все еще не теряете на-
дежды на победу?

Слон Ч. Тссс... Не забывайте, что за вами наблюда-
ют. (Громко.) Королева — умная и храбрая женщина.
А мы ей поможем! (Тихо.) Бог не выдаст, свинья не
съест. Я думаю, вам не след быть в стороне. Обидели
вас, конечно, крепко, а все-таки, знаете, долг есть долг.

Ладья Л. Можете меня не агитировать. Я свой долг
выполню. (С горечью.) Если, конечно, меня, изменницу,
выпустят из клетки.

Ферзь. Пешка А, на А три, марш!

Король (казалось, был, целиком занят беседой с
Ладьей П, поэтому его реплика звучит весьма неожи-
данно). Не выполнять! Есть мое повеление держать Ле-
вую Ладью под стражей.

Ферзь. К чертовой матери!

Король. Браво, мадам. Чтоб стать генералом, вам
недоставало только умения матюкаться.

Реплика тонет з шуме перепалки. Выстрелы и команды
следуют одна за другой, фигуры перебегают с места на
место.

Слон Ч (кричит Ладье Л). Мне пора. Прощайте, мо-
жет, больше не свидимся. Знайте, я вас очень уважаю...
Ладья Л. Спасибо. Вперед, мой друг, вперед!

Занавес.
АКТ IГ

Голос из репродукторов: «Продолжаем. Миттельшпиль».

Как и в начале, эти слова повторяются эхом несколько
раз. Луч прожектора выхватывает из тьмы две клетки.
На одной из них с ружьем наперевес стоит Черная Пешка
(обозначается Д Чер), пристально вглядывается вперед.
Слышится выстрел и команда: «Пешка Д, на Д пять,
марш!» На вторую освещенную клетку вступает Белая
Пешка. Теперь они стоят лицом к лицу, упирая дула
своих ружей друг другу в грудь.

Д Ч е р. Куда прешь?

Д. Мне приказано занять поле, на котором ты стоишь.

Д Чер. Мало ли чего тебе приказано. А мне при-
казано стоять здесь насмерть.

Д. Выходит, нашла коса на камень.

Д Чер. Вот именно. Мой приказ и твой приказ иск-
лючают друг друга. Либо ты свой выполнишь, либо я
свой. Либо ни ты, ни я.

Д. А чего тебе не потесниться малость? Мы бы вдво-
ем поместились на этой клетке.

Д Ч е р. Ты что, неграмотный?

Д. Но-но!

Д Чер. Чему же вас учат, если ты не знаком с
элементарными правилами игры?

Д. Но-но, ты не больно задавайся. Я службу назубок
знаю. (Скороговоркой). Святый долг каждой пешки за-
щищать начальство. Пешка должна грудью заслонить
господина Коня, ежели ему угрожает опасность, она
должна сделать то же самое для его благородия Слона,
для их...

Д Чер. Хватит... Это из феодального устава.

Д. Какой еще феодальный. Ты мой устав ругать не
моги. Я тебя сейчас... (Замахивается ружьем.)

Д Чер. Да не можешь, дурень. Пешка рубит наис-
кось. Слышал такое правило?

Д (опускает ружье). Кажись, слыхал.

Д Чер. То-то. Стой спокойно.

Д. Так и будем стоять?

Д Чер. Так и будем,

Д. Доколе?

Д Ч е р. А возможно, и до самого конца. Дело, мо-
жет, вовсе и без нас решится, где-нибудь на флангах.
Д. Вот глупость какая! Стоят два здоровых парня с
ружьишками и подраться нельзя.

Д Ч е р. А тебе непременно хочется подраться?

Д. Да нет, я что, я — как начальство велит. (Только
теперь, несколько остыв, начинает разглядывать своего
противника). Смотри-ка, а у тебя одежда точь-в-точь,
как у меня.

Д Ч е р. Ну и что?

д. и то правда. Гляжу на тебя, вроде бы и с лица
схож — даром что черномазый. Как будет твое фамилие?

Д Чер. Д.

Д. Брось, не дури.

Д Чер. Честное слово.

Д. Так ведь и я Д. Уж не из одной ли местности?
Вот не думал, не гадал родича встретить.

Д Чер. Нет, мы не родичи. А оба носим одну фа-
милию, потому что по одной дорожке ходим.

Д. Жалко. А то б лясы поточили. Ты случаем Рыжую
из нашего села не знаешь?

Д Чер. Откуда ж мне знать, когда живем в разных
государствах и встречаемся только в бою? Кроме того,
я из города.

Д. Интеллигенция, значит?

Д Чер. Нет, ремесленник.

Д. А вас чего, тоже муштруют? У нас, скажу тебе,
братишка, такой зверь коняга! Житья нету.

Д Чер. Коней надо на место ставить.

Д. А как его поставишь? Место ему в конюшне,
а он, вишь, в фигуру вышел.

Д Ч е р. Не надо его бояться. (Д махнул рукой.) По-
годи махать. Посуди сам, что он может тебе сделать?
С поля убрать не может — некем тебя заменить. Съесть
тоже не может — правила своих есть не позволяют.

Д. Э-э, ты его не знаешь. Чихал он на правила. Сож-
рет и не поперхнется. Теперь он, слава богу, далеко, за
тридевять клеток ускакал. Хорошо бы, как ты сказал,
дело без нас порешили. Может, отстоимся здесь тихо-
хонько, а?

Выстрел. На Д стремительно нападает из темноты Чер-
ный Слон, наотмашь рубит его саблей — тот падает без-
дыханным. Слон ногой отпихивает тело с клетки, выти-
рает саблю о голенище, засовывает ее в ножны.

Слон Чер (удовлетворенно). Вот, солдатик, очис-
тил тебе дорожку. Гони теперь в ферзи, не останавли-
вайся. Постой, что это у тебя па носу? Слезы? Щахи-
мат! Ну и набор — не воины, а институтки. Я тебя оту-
чу хныкать. Винтовку наперевес! (Д Чер выполняет
команду.) На месте, шагом марш! Будешь топать, пока
не получишь очередного приказа.

Поворачивается кругом, исчезает. Д Чер топает на
месте, и его лицо тупеет. Луч прожектора переносится в
другой угол сцены. Король возлежит на оттоманке, ку-
рит кальян. Рядом в кресле полураздетая Правая Ладья
потягивает вино, возле нее маленький столик с бутыл-
ками и фруктами. Уголок отделен ширмой.

Король. Иди ко мне, Ладеюшка. Приголубь своего
милого.

Ладья II (капризно передергивая плечами). Хочу
стать королевой.

Король. Ого!

Ладья П. Чем я хуже ее? Не глупее и, уж во
всяком случае, красивше.

Король. Это не спор. Да ведь тебе хорошо изве-
стно, что за всю историю шахов ни одна ладья не ста-
новилась ферзем. Пешка может, а ладья — не может.

Ладья П. И глупо. Один дурак установил дурац-
кое правило, а другие по-дурацки его выполняют.

Король. Ну-ну, не сердись. Скажу тебе по секрету:
это очень мудрое правило. Суди сама, Если б все фи-
гуры могли становиться ферзями, между ними пошло бы
такое соперничество, такая возня, интриги, подсижива-
ние — подумать страшно. Вот потому-то и было приду-
мано это благословенное правило.

Ладья П. А пешки?

Король. А что пешки, они внизу. Главное — чтоб
при дворе, в высших сферах не было претендентов. По-
пялаг Ну, иди ко мне.

Ладья П. Все равно, если любишь — все сделаешь
для своего предмета.

Король (вздыхая). Что я могу сделать? Я ведь
всего-навсего король, да притом связанный по рукам-но-
гам шахматным уставом.

Ладья П. А тебе известно, папа, для чего сущест-
вуют правила?

Король. Еще бы. Так ведь не тот случай. Можно
обойти что угодно, окромя табели о рангах. Чего нель-
зя, того нельзя. Кстати, ты слыхала песенку о табели»
Нет? Давай послушаем, развлечемся, а то все работа,
работа..
Ладья П. Ты просто хочешь настроить меня па
другую волну. Ох, и хитрющий старец!

Король. Пожалуйста, не называй меня так. Ува-
жай хоть мои седины, что ли. (Хлопает в ладоши.) Аш,
ко мне!.. Ты прикрылась бы, что ли.

Ладья П. Пусть смотрит. Не так уж часто им, бед-
нягам, достается такое удовольствие.

Король (нельзя понять, говорит он это с иронией
или всерьез). За что я тебя люблю, так это за душев-
ную щедрость.

А ш. Звали, ваше величество? Ах, простите.

Король. Не стесняйся. Мы с госпожей Ладьей
здесь обсуждали одну операцию, решили передохнуть.
Спой-ка ей свою последнюю песенку.

Ладья П (протягивая Ашу бокал). Для вдохно-
вения.

А ш. Охотно. (Пьет. Ставит бокал на столик.) А за-
кусить? (Ладья П манит его пальцем, Аш обнимает ев
и целует в губы.) Этого достаточно.

Король. Эге, хватит вам любезничать, хватит, го-
ворю, не то с ходу — в штрафную роту.

Аш. А кто будет развлекать ваше величество? (Поет.}

Песенка о табели о рангах

Кому ползти, кому летать,
Кому кричать, кому молчать,
Кто в центре, кто на фланге —<
Не нам решать,
Не вам решать,
А табели о рангах.

Ретив под шпорой верный конь,
Монаршия защита.

Коня не тронь, коня не тронь,
Ударит он копытом.

Хоть младшая фигура,
Все ж номенклатура.

Постарше чином гордый слон,
Его задень, попробуй!

По табели имеет он
Права на длинный хобот.
Слон — фигура средняя,
Значит, не последняя.

Еще ступень, а там ладья.
Остерегайтесь дамочки:
Плывет я давит походя,
А ей самой до лампочки.
Она фигура старшая,
Ничего не страшно ей.

Но вот добрались до ферзя,
Ни словом, ни мыслишкой
Его задеть никак нельзя,
Поскольку будет крышка.
Фигура высочайшая,
Верховное начальство,

А все ж и над ферзем есть роль,
Ее играет сам король.

А без него фигуры — голь,
А без него все шахи — ноль...

Король (Ладье). Что бы к этой табели вы еще до-
бавили?

Ладья П. А пешки?

Аш.

А пешки — не орешки.
А пешки тоже нам нужны,
А пешки крайне нам важны.

Ладья П (хлопает в ладоши). Браво, браво! Эту пе-
сенку можно считать нашим совместным сочинением.
Идите сюда, милый Аш, я вас расцелую за чудный по-
дарок.

Король. Ну-ка, Аш, на место, марш! (Аш выхо-
дит.) Приди же в мои объятия, душа моя.

Ладья П. Буду я королевой или нет?

Король. Будешь, черт тебя побери. Вот одержу по-
беду, поставим вопрос перед ФИДЕ, чтоб изменили
правила.

Ладья П. Это другой разговор. (Подходит к Коро-
лю обнимаются и тут же отскакивают друг от друга, за-
видев входящего Ферзя.) Какой ужас! Теперь обо мне
бог знает что подумают.

Ферзь (не обращая на нее внимания, Королю).
Я готовлю решающее наступление, и мне необходима
Ладья.

Король. Я был уверен, что ты за этим сюда яви-
лась. Шантажируешь высшими интересами?

Ферзь. Старый дурень. Мне все равно, какую взять
Ладью. Прикажи выпустить левую.

Король. А вот и нет, бери правую.
Ладья П. Государь!

Король. Ничего не поделаешь, душечка, пусть
каждый выполнит свой долг. Когда речь заходит о выс-
ших интересах, мы должны быть готовы на любые
жертвы.

Ладья П. Вот она, монаршья благодарность. (Вы-
ходит.)

Ферзь. Приведи себя в порядок.

Король. Чего ради, мне и так неплохо.

Ферзь. Сейчас заключено временное перемирие.
Сделано сорок ходов, и партия отложена. Я имела кон-
такты с Черным Ферзем, и мы договорились провести
публичный философский диспут.

Король. Недурная мысль. Это поможет поддержать
боевой дух на время передышки.

Ферзь. Рада, что ты еще не совсем отучился со-
ображать. Если б ты знал, как мне тяжело одной.

Король. А ты всерьез вообразила, что действуешь
самостоятельно? Ха-ха-ха, как бы не так. За каждым
твоим шагом следят, и если что не так — я тебя немед-
ля отстраню от командования. (Ферзь, рассвирепев, ки-
дается на него. Король, отбиваясь от ее ногтей.) Ну, че-
го беснуешься, неразумная баба. Знаешь ведь, что со
мной ничего сделать нельзя. Тебя можно сменить, а ме-
ня пет. (Отбросив ее, встает, гордо выпячивает грудь.)
Я — символ партии, без меня нет ни шаха, ни мата.

Ферзь. Ты прав. Но я найду способ тебя наказать.

Король. Ладно, не грозись, я не из пугливых. Ска-
жи лучше, кто будет от нас на диспуте?

Ферзь. Слон Белопольный.

Король. Правильный выбор. Брехун экстракласса.
Надо ему сказать, чтоб смешал противника с грязъ-э.
В таких случаях нечего стесняться в выражениях... (Ог-
лядывая себя.) Вроде бы все в порядке. (Снимает с сеОъ
пушинку.) Отряхни сзади мантию. Так. Теперь даъай
руку. Прекрасно. Чем мы не пара?

Луч, освещавший уголок сцены, гаснет. Освещается сел
сцена. В центре лицом к лицу на стульях сидят два ело-
на — Слон Б и Слон Чер. У каждого возле стула на
полу сложены столбиками толстенные тома — необходи-
мое подспорье в диспуте. С правого и левого края сце-
ны изгороди. За ними никого не видно, но сразу стано-
вится ясно, что обе стороны в полном составе болеют за
своих «спортсменов». Время от времени оттуда доносят-
ся звуки одобрения, аплодисменты, выкрики, подкиды-
ваются вверх головные уборы знакомых нам шахматных
фигур и г. д.

Слон Чер (надевая очки и беря в руки сом), Поз-
вольте начать, коллега?

Слон Б. А я тебе не коллега. Сам ты калека.

Одобрительный шум справа. Возгласы: «Так его!», «Мо-
лодчина!»

Слон Чер (снимая очки). Боюсь, если мы будем
вести диспут на таком уровне...

С л о н Б. А я не могу опуститься до твоего уровня,
если бы даже захотел.

Буря восторгов справа.

Слон Чер. А знаешь что?

Слон Б (попался на удочку}. Что?

Слон Чер. Сам ты дурак.

Левые берут реванш. Справа молчание.

Теперь, видимо, можно начать. Как условились: с каж-
дой стороны по одному вопросу из теории шахмат, по
одному изречению, по одной загадке и по одному прогно-
зу. Вопрос...

Слон Б. А почему ты должен начинать?

Слон Чер. Не возражаю, начинай ты.

Слон Б. Почему в турнирах белые побеждают чаще?

Слон Чер. Потому, что у них первый ход. А пер-
вый ход у них потому, что им, как слабым, дано преи-
мущество.

Восторг слева. Справа одинокий выкрик: «Шайбу!»

Моя очередь. Какая фигура в шахматах главная?
Слон Б. Король.

Аплодисменты с обеих сторон.

Слон Чер (выждав тишину). Неверно. Главная фи-
гура та, которая делает очередной ход. В каждый дан-
ный момент от нее зависит исход партии.

Король (появляясь над изгородью). Чушь!

Король Чер (появляясь с противоположной сто-
роны). Белый Король прав. Как ни досадно, я вынужден
дезавуировать ответ нашего диспутанта.

Король. Браво, твое величество. Ты проявил коро-
левскую мудрость.
Король Чер. Спасибо, коллега. Надеюсь, мы мо-
жем рассчитывать на такую же беспристрастность с
твоей стороны?

Король. Об чем говорить.

Ферзь {появляясь рядом с ним). Пусть на этом
турнире царят истинно рыцарские нравы.

Завидев ее, Король Чер мгновенно исчезает.

Король. Куда же ты? Я хотел познакомить тебя
со своей женой.

Король Чер. Как-нибудь в другой раз.

Король {Ферзю). Видишь, как он тебя боится!
Садись п больше не высовывай носа — сорвешь нам
диспут. (Слонам.) Продолжайте, господа! (Исчезает.)

Слон Б. Теперь я задам тебе загадку: «На снегу,
на белом, черная ворона, а у той вороны на носу ко-
рона».

Слон Чер {водружает очки, лихорадочно листая
книги). Гм... Я думаю, что это восход солнца.

Слон Б. Обоснуй.

Слон Чер. Поутру небо настолько прозрачно, что
кажется белым. На этом фоне солнце, прикрытое дымкой,
выглядит как темное пятно. А вокруг него уже сияет и
переливается солнечная корона.

Аплодисменты слева.

С л о н Б. Поэтично, ничего не скажешь. И совсем не-
далеко от истины. Молодец ты.

Слон Чер. Пустяки.

Слон Б. Нет, ей-богу, молодчина. Умница.

Слон Чер (совсем растаял). Ну, если ты искренне,
так спасибо на добром слове.

Слон Б. Какой талант! Разгадка-то совсем рядом.
Вот она: «Заматованный черный король в окружении бе-
лых фигур».

Взрыв оваций справа. Взлетают шапки. На секунду по-
является Правая Ладья, посылающая своему кавалеру
воздушные поцелуи. Затем Конь Л, чуть было не сва-
лившийся по эту сторону изгороди, истошно вопит: «Вот
это по-нашенски, вот это отбрил стервеца, ай да слони-
ще!» Слон Ч, размахивая руками, повторяет: «Какой по-
лемист, а! Нет, вы посмотрите, какой полемист, а!»

Слон Чер. Поделом мне, должен был бы давно по-
нять, с кем имею дело. Ладно, слушай мою загадку.
Ни решетки...
Король Чер (появляясь). Погоди-ка. Я заявляю
решительный протест.

Король (тут как тут). Принимается.

Король Чер. Я ведь еще не сказал почему.

Король. Сам знаю. Не след даже в загадке назы-
вать королевскую особу вороной. Львом, тигром — под-
ходяще, китом или орлом — куда ни шло, но вороной...

Король Чер. Я удовлетворен. Продолжайте, гос-
пода. (Исчезает.)

Слон Чер. Загадываю: «Ни решетки, ни оков, ни-
каких преград, но ходить не волен он, потому что...»
Слон Б. Потому что пат.

Овация справа

Я сразу догадался, еще ты рта це успел раскрыт)!». (Бой
часов.) Наше время истекает. Говори свой промюз.

Слон Чер, Победит достойнейший!

Слон Б. А теперь мой. Мы вас разгромим, растоп-
чем, распотрошим, а остатки раздадим псам и развеем
по ветру!

С торжествующим воплем ватага белых фигур и пешек
высыпает на поле, подхватывает своего слона на плечи
и обносит вокруг сцены. Слон Чер молча подбирает свои
книги и улепетывает. Свет гаснет, но и в темноте продол-
жается шум и гам, выкрики: «Три — один в нашу поль-
зу». «Наша взяла», «Ай да слонище», «Какой полемист,
а!» Пауза. Затем из темноты звучат голоса пешек А и Б,
время от времени прерываемые стуком игральных костей
и звоном кружек.

А. Четыре!

Б. Извините, уважаемый А, но у меня опять шесть
очков.

А. Везучий ты, черт побери. А не мухлюешь?

Б. Да как вы можете!... Это никуда не годится. Вот
ваши деньги, возьмите их назад, и кончим на этом.

А. Ладно, не обижайся. Странный вы, ученые, народ.
Чуть что — и в бутылку. Капризны, как барышни. Поду-
маешь, высказал предположение, что он мухлюет! Нет
так нет. Давай выпьем. (Пауза.) Давеча ты полез со
своими объективными условиями. Зачем тебе понадоби-
лось? Ученость свою перед начальством хотел показать?

Б. Я сделал это ради истины.

А. Брось, Бешка, не юли. Фортуну ловил. Небось рас-
считывал — король тебя в ефрейторы произведет.
Б. Вы всех своим аршином меряете.

А. Как же иначе? Все мы одним миром мазаны. Каж-
дый ловит момент свою кость со стола утащить. Только
я работаю открыто, по-честному, а ты строишь из себя
эдакую благородную личность и вроде печешься лишь о
высших интересах.

Б. Послушайте, А, исторический опыт учит, что такие,
как вы...

А (перебивая). Ай, оставь. Мне-то что, выслуживайся
па здоровье. Мне не жалко, становись и ты ефрейтором.
Я это к чему говорю? Вы все на меня волками смотрите,
обзываете холуем и пролазой, а сами на поверку не луч-
ше. Так-то, брат.

Б. Знаете, А, есть вещи, которых вам никогда не по-
нять.

А. Где уж нам, неучам. И все же запомни, Бешка,
крепко запомни: во веки вечные тебе меня не обскакать.
Сколько у тебя? Четыре? А у меня все шесть. Гони де-
нежку. Вот так, славно. Пригодится детишкам на конь-
ячишко. Выпьем. Не тужи. Плюнь на свои книги, дер-
жись ко мне поближе, и тебе будет хорошо. (Звон кру-
жек.) Затянулась тишина.

Б. Обычное перемирие после сорокового хода.

А. Скажу тебе по совести, надоело эту смутьянку сто-
рожить. Сейчас самое время в ферзи пробираться, а мы
с тобой в тылу околачиваемся. Чего с ней церемониться?
Хлопнуть, и дело с концом.

Б. Без суда? А как же правила?

А. Опять ты за свое... Постой, идут вроде. Живо уби-
рай кружки... Бутыль... Кости прячь.

Входит Ферзь с карманным фонариком, одета по-походно-
му. Направляет луч на наших собеседников, высвечивает
угол сцены. Мы видим решетку, за ней, спиной к залу,
стоит Ладья Л. Перед решеткой на часах с ружьями А и Б.

А (докладывая). Господин Ферзь. Государственная
преступница Левая Ладья находится за решеткой. Докла-
дывает начальник караула ефрейтор А.

1 Ферзь. Вольно. Отворите дверь в камеру.

А. Осмелюсь напомнить, ваше превосходительство,
есть приказ Короля не допускать к узнице никого, окро-
мя как с его личного дозволения.

Ферзь. Молчать. Я главнокомандующий, приказы-
ваю немедленно пропустить к арестованной.

А. Вашество, мне ведь конь голову оторвет. Велите
казнить, да только я скажу напоследок: что же этог сами
правила устанавливаете, сами же их нарушаете!

Б. Вы не понимаете, А, бывают чрезвычайные обстоя-
тельства.

Ферзь. Вот именно. Чрезвычайные обстоятельства.
Как вас зовут, пешка?

Б. Историк Б.

Ферзь. Спасибо за службу.

Б. Рад стараться. Если понадобится, я бы мог приве-
сти примеры из истории...

Ферзь (кладет руку ему на плечо, мягко прерыва-
ет), Нет, в данном случае не понадобится. (К А.) Я жду.

А. Вашество, вы хоть документик мне оставьте.

Ферзь. Это можно (пишет записку, вручает ему).

А (пряча бумагу за пазуху). Все равно меня повесят.

А и Б берутся с одного конца за решетку и начинают ев
разворачивать. Вместе с ней передвигается Ладья. Закон-
чив разворот на 180 градусов, они оказываются по ту
сторону решетки, а по эту, теперь уже лицом к залу, —
Ладья. Ферзь подходит к ней, протягивает руки, соби-
раясь обнять, но Ладья не делает никаких движений
навстречу — она прикована.

Ладья Л. Вы пришли выразить мне свое участие?
Проявить великодушие? Это ни к чему. Уходите.

Ферзь. Опомнись, мой друг. Не я повинна, что тебя
заключили в клетку.

Л а дья Л (с гневной иронией). Кому ж придет в го-
лову винить вас? Ведь не могли же вы в открытую вы-
ступить против монаршьей воли. И Чернопольный Слои,
и прочие, кто видел мерзость и глупость происходящего,—
у всех у них были свои веские причины молчать. О, про-
клятая игра, когда каждый стремится снять с себя от-
ветственность, у всех есть надежное алиби, чтоб оправ-
дать свою трусость!

Ферзь (поднимая руку). Подумай, что ты мелешь!
Неужели ты всерьез веришь, будто чьи-то протесты по-
мешали бы королю засадить тебя за решетку? Не пони-
маешь, что поддержать тебя в тот момент, значило бы
только усугубить твое положение?

Ладья Л. Знакомая песня. (С издевкой.} Поймите
нас правильно, примите во внимание обстановку, войдите
в наше положение... А за всем этим — маленький шкур-
ный интерес. Король, и тот благородней. По крайней
мере он по-своему руководствуется высшими интересами.
Ферзь (властно). Довольно. Больше я пе буду тебя
щадить. Твое безрассудство дорого нам обошлось. Я тебя
увещевала, ты не послушалась — решила совершить под-
виг, взойти па Голгофу. А каков результат? Мучаешься
сама, и вдобавок из-за тебя парализован весь наш левый
фланг. И это в то время, когда нам дорога каждая пеш-
ка, когда нас теснят по всем линиям, когда наши исте-
кают кровью.

Ладья Л (в ужасе). Нет. Это невозможно. Это чу-
довищная несправедливость. Вы не имеете права свали-
вать на меня всю ответственность. (Плачет.)

Ферзь. Успокойся. Я знаю, ты хотела хорошего.
Но результаты наших поступков не всегда согласуются
с намерениями. Прощай. Меня посылают на штурм кре-
пости Черного Короля. Я желаю тебе уцелеть.

Л а д ь я Л. Простите меня.

Ферзь. Забудем это. Пожелай мне удачи. Если
все пройдет, как задумано,— я пленю его. Не как коро-
лева, конечно. Как ферзь.

Она подходит к Ладье, обнимает ее, затем с решитель-
ным видом отворачивается, берется за эфес легкой шпа-
ги, висящей у пояса, и, гордо вскинув голову, шагает в
бой. Луч света провожает ее до кулис и встречает вновь
у противоположной стороны. На секунду останавливается,
приложив руку ладонью к бровям, всматривается в тем-
ноту. Теперь и мы видим густую группу черных фигур
с королем в центре. Сюда и врывается Ферзь с обнажен-
ной шпагой, сбивает две фигуры и прорывается к Коро-
лю. Он в первый момент отшатывается в страхе, по^ом
овладевает собой.

Ферзь. Шах. Сдавайтесь, ваше дело проиграно.

Король Чер (одному из своих слонов, стоящему
рядом). Пожалуй, действительно стоит сдаться такой пре-
красной воительнице. Как ты думаешь, дружок?

Ферзь. Ценю вашу галантность, но сейчас не время
для шуток. У вас нет выбора.

Король Чер. Почему же, я ведь могу просто взять
вас, мадам.

Ферзь. Я пришла к вам как ферзь... И вы не може-
те меня взять, так как за мной слон и другие белые фи-
гуры. Не прикидывайтесь младенцем.

Король Чер. Мне очень прискорбно, но произошла
какая-то ошибка. Либо вы оторвались от своих, либо они
заблудились. Оглянитесь, королева. Вас никто не защи-
щает. И ничто мне не помешает взять вас.

Ферзь (недоверчиво оглядывается и с ужасом ви-
дит, что ее вплотную окружили черные фигуры). Боже
мой! Меня предали!

Король Чер. Полноте, королева. Вы, женщины,
1-езде ищите высокие страсти. Почему же непременно
(с ударением) предали? Вас могли просто зевнуть.

Ферзь (ошеломленно). Зевнуть? Зевнуть меня? Не-
вероятно.

Король Ч е р. О, вы не знаете нас, мужчин. Увле-
ченные чем-нибудь — работой, картами, телевизором,—
мы можем прозевать что угодно, от очередного чина до
места в раю. Хотя жена и занимает в ряду жизненных
ценностей немаловажное место, согласитесь, ее можно
зевнуть, как и все остальное.

Ферзь. Глупости. При чем тут жена. Как ферзь я
представляю собой самую грозную силу в своем лагере.
Мой муж мог (с ударением) пожертвовать мной ради
быстрой победы, но не зевнуть.

Король Чер. Увы, королева, я должен Вас разо-
чаровать. Мои советники уже рассчитали встречу на де-
сять ходов вперед. Мне ничто не грозит. Значит, вами пе
жертвовали, вас прозевали.

Ферзь (оборачивается назад и исступленно грозит
кулаками — всем ясно, что она посылает проклятье Бе-
лому Королю), О, негодяй, подлый мелкий, ничтожный
негодяй!

Король Чер (вкрадчиво). Вы можете наказать
его на прощание. Вы знаете балладу о черном короле и
белой королеве?

Ферзь. Еще бы, я часто ее пела. (Встряхнув голо-
вой.) Эх, легче уходить с этого света с поцелуями, чем
с проклятиями. Бери меня, черный рыцарь. (Отбрасы-
вает шпагу.) Я больше не Ферзь, я самая простая Бе-
лая Королева. (Король обнимает ее.) Скажи только на-
последок, зачем тебе понадобилось убеждать меня?
Я ведь и так была в твоей власти.

Король Чер. То, что берешь силой, не доставляет
большого удовольствия.

Целует ее в губы. Она падает на руки черных фигур,
и тотчас этот уголок сцены исчезает из виду, освещается
противоположный. Здесь Король, стоя на стуле, наблю-
дает в бинокль. Рядом оба Слона и Правый Конь,
Король. Ха-ха. Он принял жертву! Ну простак,
дальше десятого хода ничего не видит. Теперь мы ему
зададим перцу.

Слон Ч. Жалко Ферзя.

Слон Б. Борьба есть борьба, тут не до жалости.

Король. У черных временное материальное преиму-
щество, нам надо точно рассчитать каждый шаг... Кста-
ти, где этот математипчик, как его буква?

Конь П. Пешка Ц, ваше величество. Считает, как
было приказано. Ни на секунду не оставляет счеты. Го-
ворит, если б ему дали электронную машину, расчет ми-
гом был бы готов.

Король. Вот бездельник, вот прохвост. Жаль, Ко-
ролевы нет, я бы ее этим примером на месте сразил. Она
меня вечно попрекала: ты недооцениваешь роли науки,
не прислушиваешься к советам теоретиков... а какой
прок от науки, если она для себя существует, а практи-
ке — во? (Показывает кукиш.)

Конь П. Не сердитесь, ваше величество. Я беседовал
со специалистами, все в один голос твердят, что расчет
шахматной партии — дело исключительно трудоемкое.

Король. Простак! У них же круговая порука. Ну
погодите, субчики, вот я добьюсь успеха, возьмусь за вас
основательно.

Звук трубы. Вбегает Ж.

Ж. Ваше величество, с передовой сообщают, что к вам
просится черный посол.

Король. Это любопытно. Давай его сюда. (Ж убе-
гает.) Бьюсь об заклад, потребует сдать партию.

Слон Б. Они уже уверены, что победа в кармане.

Король. Вот-вот. Опасная эта штука — ослепление
своими успехами.

Слон Чер (входя). Ваше величество! Господа! Вот
моя верительная грамота чрезвычайного и полномочного
посла короля черношахов (протягивает свиток).

Король (отталкивая руку). Ладно, брось формаль-
ности. Говори, зачем пожаловал. Погоди. Лицо твое мне
знакомо. Уж не ты ли с ихней стороны в диспуте участ-
вовал?

С л о н Ч е р. Я.

Король. Ха-ха. Намяли тебе тогда бока. Вот он,
виновник (показывает на Слона Б).

Слон Чер (Слону Б). Надеюсь, мы еще встретимся.
А теперь позвольте изложить суть моей миссии. Я упол-
помочен монархом и высшим военным советом предло-
жить белым ничью.

Король. Что? Повтори.

Слон Чер. Ничью.

Король {простодушно). Вот озадачил.

Слон Чер. Мое правительство вносит это предло-
жение, руководствуясь гуманными идеалами. Хотя на на-
шей стороне большой материальный перевес, мы учиты-
ваем, что оба лагеря устали. Сделано уже свыше шести-
десяти ходов, а прежде, чем будет достигнут окончатель-
ный результат, потребуются длительная кровопролитная
борьба, новые бесчисленные жертвы — вплоть до полного
взаимного истребления.

Король. Значит, одолжение нам делаете? Снисхо-
дите, так сказать.

Слон Ч е р. Е интересах гуманизма...

Король. Ты мне зубы не заговаривай. Я сам гур-
манист. Вот их спроси, они тебе скажут, как я об них
всех забочусь. Ничего не скроют.

Слон Чер. Охотно верю.

Король. Ты воображаешь, мне неясно, зачем вы
предлагаете ничью? (С ударением.) По-бе-ду хотите вы-
рвать из рук. Коленки затряслись. Почуяли, что вам
хана, и решили сблефовать: авось белый король клюнет
на приманку. Накось, выкуси. Нам нужна чистая победа,
и она будет. Об этом наука говорит. Я тебе раскрою го-
сударственную тайну. У нас произведен точный матема-
тический расчет, который доказывает, что мы не можем
пе победить. Понимаешь, слоняга, не можем, даже если б
захотели.

Слон Б. Таков приговор шахматной истории.

Король. Во-во. Витиевато малость, зато точно.
А теперь мотай к своим.

С л о п Чер. Мне остается только пожалеть, что вы
не вняли голосу рассудка. Воистину говорят... {Белые
фигуры гонят его. Упирается, чтоб договорить)... когда
боги хотят наказать — они лишают разума.

Король. Давай, ребята, гони в шею этого начетчи-
ка... Видели, насколько я был прав — уже ничью выма-
ливают. Сейчас самое время нанести по ним сокруши-
тельный удар. Пораскиньте мозгами, как нам все это
лучше организовать. Я вот тоже между делом небольшую
перестановку придумал. Что если нам поменять пешки
местами — А поставить вместо Аша, Б — вместо Ж, и так
далее.
Слон Ч. Надуть противника — это не худо.

Слон Б. Понимаю. Он будет думать, что берет пеш-
ку Б, а на самом деле это будет вовсе не Б, а Ж.

Довольно хихикают.

Король (перестал смеяться). Постой, что ты не-
сешь? Почему это он будет брать. Наоборот, теперь мы
будем его брать за горло.

С л о н Б. Это я и имел в виду.

Король. Ладно, ступайте. Мне надо решить ещо
один трудный вопрос. (Все откланиваются, уходят в
темноту.) Вот так всегда. Все трудное на мне, все на
мне... (Кричит.) Эй, кто там на часах! Пусть приведут
Левую Ладью. (Уходит.)

Освещается вся сцена. Под звуки марша из-за кулис во
главе с Конем Л выходят пешки А, Ц, Д (теперь он под
именем Е), Ж и Аш. Строй пешек выглядит своеобразно:
четыре в цепочку, а Аш — рядом с Ж.

Конь Л. Ать-два, ать-два. Стой. Нале-ву... Ложись.
(Л ложится. Другие одинокие пешки порываются выпол-
нить команду, но, увидев, что сдвоенные не шелохну-
лись, остаются на месте. Тогда поднимается и А.) Что?
Неподчинение приказу? Бунт? Ложись, говорю! (Пешки
не двигаются.) Да я вас в трибунал, под расстрел под-
веду!

Ж (он сдвоен с Ашем). Ты что, не соображаешь, что
сдвоенные пешки не могут ложиться?

К о н ь Л. Ты чего тыкаешь?

Ж. А чем я тебя хуже? На равных в партии.

Конь Л. Обнаглели, никакой дисциплины. (Ходит
перед строем, пощелкивая хлыстом и раздраженно ворча
в усы.) Проведем перекличку. За отсутствующих отве-
чает правофланговый. А!

А. Есть.

К о н ь Л. Б!

А. Пожертвовал собой, прорывая фронт противника.

К о н ь Л. Скажи-ка, а ведь историком был... Ц!

Ц (с искренним недоумением). Разве не видно, что я
здесь?

К о н ь Л. Отвечай по уставу.

Ж (лениво). Зачем ты к нему пристаешь? Он мате-
матик, ему логика не позволяет делать бессмысленные
вещи. Эх, конь, конь, старый ты индюк,
К о н ь Л {неожиданно с укоризной). И не стыдно?
Какой же я старый, мне еще пятидесяти нет.

Ж (сбитый с толку). Обиделся? Какая теперь разни-
ца — молодой, старый? Все равно, все там будем (пока-
зывает в сторону).

Конь Л. Зачем же оскорблять? Служу верой-прав-
дой, труса не играл, всегда первым в драку лезу.

Ж. Ну, хочешь, я перед тобой извинюсь?

Конь Л (машет рукой). Продолжим перекличку. Д!

А. Пал на поле брани, выполняя задание.

Конь Л. Его тоже жалко, хотя туповат был ма-
лость. Е!

Е. Есть!

Конь Л. Постой, что-то я тебя не узнаю. У Е усы
были. Сбрил, что ли?

Е. Никак нет, господин Конь. Переменил фамилие.
Конь Л. Как переменил? Ты мне мозги не крути.
Е. Извольте видеть, я вовсе не Е, а Д.

А. Братцы, а ведь в самом деле Д, покойник!

Все в ужасе глядят на Е,

Конь Л. Чертовщина какая-то! Выходит, ты цел?

Е. Никак нет, меня Черный Слон саблей порубали.
А уже потом мной заменили Е, которому оторвали голову.

Конь Л. Псих ты, натуральный псих. Ладно, неког-
да сейчас разбираться. Время горячее. Е так Е. Продол-
жим: Ф!

А. Пожертвовал собой, прикрывая его благородие
Слона.

Конь Л. Этот мне пе нравился — уж очень вопроса-
ми надоедал, да и глаза у него бегали. Впрочем, какой-
никакой, тоже шах был. (Достает платок, протирает
глаза.) Ж! (Тут же спохватывается и, чтоб не нарваться
на очередную отповедь обнаглевшей пешки, спешит пре-
дупредить ее,) Чего рот раскрыл? Сам вижу, что ты
здесь... и Аша вижу за тобой. (С ухмылкой,) Интересно,
как вы умудрились сдвоиться?

А ш. Разрешите вопрос, господин Конь?

К о н ь Л. Давай, только без подвохов.

А ш. Значит, сдваивать пешки глупо?

К о п ь Л. Конечно, дурья твоя голова. Сдвоенные пеш-
кп пе могут друг друга защитить, они — легкая добыча
для противника.

А ш. Выходит, кто сдваивает пешки, тот идиот?

Кон ь Л. Еще какой!
А ш. Спасибо. Тогда это Король, нас сдвоили по его
приказу.

Конь Л (едва не задохнувшись от шока). Ах ты, по-
этишко разнесчастный! Я тебя в штрафную упеку. Выхо-
ди из строя.

Ж. Не выйдет. Мы сдвоены, а я не хочу так запросто
в штрафную.

К о н ь Л. Круговая порука?

Ж. Заткнись. Если не хочешь, чтоб было доложено
кому следует,— веди себя прилично.

А (выходит из строя, на ухо Коню). Не связывайтесь
с этой бандой, господин Конь. Они ведь как бумагомара-
тели бывают у Короля, могут капнуть на вас да такого
наговорят!.. Иди потом доказывай, что ты Конь, а не
верблюд. (Возвращается в строй.)

Конь Л. Ладно, братцы, не будем ссориться. При-
ступим к занятиям.

А ш. Хватит.

Конь Л. Как хватит?

А ш. Так, хватит. Сегодня занятий пе будет.

Конь Л. Да вы что, пешечки, могут ведь проверяю-
щие прийти!

Ж. Вот ты со своим любимчиком и постой на стреме,
а мы пока посудачим.

Строй расходится. Ж и Аш садятся, как стояли, друг за
другом. Рядом устраиваются Е и Ц. Конь секунду колеб-
лется, затем, невнятно выругавшись, идет к правой поли-
се, расхаживает, посматривая, не приближается ли кто>
По его знаку такую же позицию слева занимает А.

Ц (к Е). Расскажите толком, что с вами стряслось.

Е. Значит, был я Д. Вы ж меня помните, ребята?

Аш (похлопывая его по Плечу). Конечно, друже, хо-
роший парень ты был.

Е (обрадованный). Значит, не забыли. Спасибо. А у
меня последняя мыслишка была, когда Черный Слон на-
кинулись: забудут ведь меня, никто добрым словом не
помянет. Спасибо, братцы. Значит, помните...

Ж. Да не тяни ты, у нас времени в обрез.

Е. Значит, съели меня ихний Слон. Лежу где-то, не
то сплю, не то нет меня вовсе. Очнулся, чую — в небо
меня подняли. Смотрю вниз — все как на ладони, вся
Шахматия. Фигурки мелкие-мелкие, а различить можно.
В одном углу наш Король со своей Ладьей милуются,
в другом — черная ферзя на плацу перед пешечками вы-
шагивает.

Дщ. Кто же тебя поднял?

Е. Погоди. Слышу голос, как труба, и слова запомнил.
Поставьте, говорит, пешку вместо сломанной. Оглянул-
ся — великан меня в ручище своей держит.

Ж. Большой?

Ё. Раз в сто — не, пожалуй, в тыщу покрупней нас
с тобой.

А ш. Врать ты мастер.

Е. Провалиться мне на этом месте.

Ц. Не отвлекайтесь, пожалуйста. Что было потом?

Е. А ничего. Поставил он меня на поле и враз исчез
с глаз моих. Гляжу, как раньше, я в своей местности,
только на дорожке Е. Значит, отныне суждено мне Еш-
кой быть.

Ц. Любопытный феномен.

Е. Ага. И вот, друзья, что я подумал. Выходит, в одной
игре сыграл я свою роль, а там снова на поле. Был, ска-
жем, Ц, в другой раз будешь Ашем. А возможно, в сле-
дующий раз быть мне конем или даже ладьей.

Ц. Нелепость. Если и существует взаимозаменяемость,
то с теоретической точки зрения она может распростра-
няться лишь на однородные особи.

Е. Мудрено изъясняешься.

Ж. Да, не совсем понятно.

Ц. Я вам популярно растолкую. У нас, и, скажем,
у Слона разные природные данные — он и ростом повы-
ше, и формы у него иные.

Е. Постой, как же господин Конь нам сказывали, что
пешка может стать любой фигурой, даже ферзей.

Ц. Пешка может только завоевать для своего Короля
право получить нового Ферзя. Вот дойдете вы до послед-
ней линии — вас с поля уберут, а взамен опять ферзя
поставят. Понятно? Это явление называется в науке
метаморфозой.

Е. Какая же тут метаморфоза? Чистое надувательство.

Ц (пожимая плечами). Так сама природа устроила.
Мы не властны что-либо изменить.

Конь Л (бежит к ним, крича на ходу). Живо,
стройся. Ать-два, ать-два. (Входят Слоны.) Смирно! Ваши
благородия! Пешки для занятий строевой подготовкой по-
строены. Докладывает Конь Левый.

Слон Ч. Здравствуйте, ребятушки.

Пешки. Здравия желаем, вашродие!
Слон Ч. Вольно (Коню.) Ты их не слишком гоняй.
Пешке перед дракой отдых нужен.

Конь Л. Слушаюсь.

Слон Б. Король поручил мне, пешечки, передать
вам горячий привет. Его величество сказали доподлинно
следующие слова. (Достает записную книжку, читает.)
«Я знаю, им сейчас приходится нелегко. Но пусть подо-
ждут. После победы у них будет все. Я не обещаю по ме-
лочам. Будет райская жизнь. Мы займем все 64 клетки.
У каждой пешки будет не одна клетка, как сейчас, а по
две и даже по три на брата». Вот что велел передать вам
Король. И будьте достойны его отеческой заботы... Мо-
жете продолжать, господин Конь.

Конь Л. Осмелюсь доложить, мы уже закончили
тему.

Слои Ч. Хорошо. Веди их по местам. Желаю вам,
пешечки, долго держаться, а коли придется сложить го-
лову — так не зазря.

Конь Л. Премного благодарим, господа Слоны. Слу-
шай мою команду. На пра-ву! Шагом арш. Выше головы!
Запевай, да веселей.

С маршем пешек, с гиканьем и свистом отряд уходит.

Слон Ч (возобновляя разговор). Если память мне
пе изменяет, маневр с двумя слонами впервые применил
Алехин в партии с Эйве.

Слон Б. Что вы, дружище! Это еще Чигорин при-
думал. Правда, у него результат получился неэффектив-
ным. Тогда оставались недоработанными некоторые дета-
ли операции. В частности, было неясно, как отвечать па
ход «ладья Б два» после выхода ферзя с поля Ж три на
поле Ц семь.

Слон Ч. Не стану спорить. Я пе силен в теории...
Постойте. Это она!

Две пешки с ружьями наперевес ведут Левую Ладью.
Она еле переступает — у нее связаны ноги, а вдобавок
и руки.

Слон Б (удерживает Слона Ч). Я настоятельно со-
ветую вам не подходить к арестантке. Не губите свою
репутацию.

Слон Ч. Пустите. Я себе никогда не прощу, что
сыграл тогда труса. (Отталкивает его, подбегает к ней.),
Ладья, бедная Ладья.
Ладья Л. А, это вы, мой друг? Зачем же меня
жалеть? Пожалейте лучше свою команду.

Слон Б (вопит). Это по твоей милости, изменница,
мы вынуждены сражаться без левого фланга!

Слон Ч. Замолчите, Слон, иначе вы будете иметь
дело со мной!

Ладья Л. Не лезьте из-за меня на рожон. Это бес-
полезно. Пока такие блюдолизы и демагоги будут у нас
в чести — не видать победы.

Слон Б (пешкам). Ведите ее, не позволяйте аги-
тировать!

Выстрел, еще выстрел. На поле вбегают несколько чер-
ных фигур и пешек. Пантомима — сеча. Пешки стреля-
ют, слоны дерутся на саблях, сражающиеся вытесняют
друг друга из клеток, вновь возвращаются, падают.

Черные. Вперед, черношахи! Шахимат!

Белые. Бей их. Шахимат!

Слон Ч. Бегите, Ладья, бегите (разрубает ей
веревки).

Ладья Л (стоя среди сражающихся, размышляет
вслух, монотонно, в конце — почти шепотом, повторяет
одно и то же слово). Опять жертвы... сколько жертв...
там жертвы... здесь жертвы... жертвы... жертвы... жертвы...

АКТ III

Голос из репродуктора: «Заканчиваем. Эндшпиль.»

Знакомый нам угол, отделенный ширмой. Король в ха-
лате сидит в кресле, потягивает вино.

Ладья Л (вбегая). Скорей, ваше величество, по-
шлите па выручку.

Король. В чем дело?

Ладья Л. В центре противник атаковал нас превос-
ходящими силами. Мы несем страшные потери. Скорей,
слышите, скорей. Им необходимо подкрепление, иначе
черные всех порубят и прорвут фронт.

Король. Глупости. Все идет по плану. По моему
плану. Понимаешь?

Ладья Л. Вы хотите сказать, что сдача центра вхо-
дит в ваши расчеты?

Король. Именно. Черные обескровят себя в борьбе
за центр, а тем временем я предприму решающий ма-
невр на... Чего рот раскрыла? Думаешь, так я тебе и вы-
болтал где — на правом или на левом?

Ладья Л. Значит, все они там должны пасть?

Король. А какое это имеет значение? Хотя бы и
все. Мне нужна победа, пусть даже для этого придется
пожертвовать всей Шахиматией. Кроме меня самого,
разумеется. И можешь не говорить мне красивых слов.
Такова суть игры. Не я ее придумал.

Ладья Л. Это правда.

Король. То-то. Скажи лучше, почему ты явилась
без стражи?

Ладья Л. Моим конвоирам пришлось вступить в
бой. Я могла бежать, но сочла своим долгом поспешить
за помощью.

Король. Ерунда, куда ты можешь убежать? На
доске ведь только белые да черные. К черным подашься,
так ведь не перекрасишься. Перебежчиков никто добром
не принимает. Заключат под стражу, будешь изгоем свой
век доживать.

Ла д ь я Л. Вы всерьез верите, будто я изменница?

Король. Конечно, нет. Ты что, меня за дурака при-
нимаешь? Я не дурак. У меня культуры недостает, это
верно. Но я хитрый, знаю, как себя держать. Подумай,
за что oirti меня так обожают? За то, что боятся. А еще
за то, что я им обещаю победу.

Ладья Л. Если вы не считаете меня изменницей,
так зачем вся эта комедия с дислокацией?

Король. Ты глупее, чем я думал. Все это пе коме-
дия, а драма. Нет, не будет больше такой умной бабы,
какой была моя королева. Если хочешь, чтоб пешки
храбро дрались, в них надо разбудить ненависть. Для
этой цели лучше изменника ничего не сыщешь. А коли
таковского не нашлось — не беда, можно его придумать.
Ясно тебе?

Ладья Л. А почему именно меня выбрали для этой
роли?

Король. А потому, что строптивая и болтаешь лиш-
нее. Ну, хватит вопросов — ответов. Я тебя для дела
позвал.

Ладья Л. Не могу поверить. Нет, никак не уклады-
вается в голове. Послушай, Король, и ради этого ты вы-
ключил из игры весь левый фланг?

Король. Опять меня за дурака принимаешь? Лад-
но, раскрою тебе и эту тайну. По моему плану левый
фланг должен был остаться нетронутым до поры до вре-
йени, чтоб потом решить исход дела. Видишь, как я тебе
доверяю. Теперь ты знаешь, что будем наступать именно
здесь, на левом. Подойди. Выпей бокал вина.

Ладья Л (автоматически выполняет приказание).
Значит, все целесообразно. Все со смыслом. Построено на
обмане, но со смыслом. Жаль королеву, она этого не
знала.

Король. Ты не думай, что я погубил королеву, хо-
тел избавиться от нее, чтоб спокойненько любезничать с
Правой Ладьей. Черный Король даже распускает слухи,
будто я зевнул ферзя. Ерунда. Демагогия. Жертва Ферзя
была задумана наперед. Это одно из звеньев моего гени-
ального плана. Чего там, когда для дела понадобилась
Ладья, так я без колебаний выпихнул правую. Королева
просила тебя, а я послал правую. Оторвал от сердца и
послал.

Л а д ь я Л. У вас есть сердце?

Король. Ну, это уже грубо. Не ожидал от тебя.
Обязательно надо испортить настроение.

Выстрел, Опрокинув ширму, в уголок врывается черная
пешка. Становится наискось от Короля, приставляет ему
к груди ружье.

Пешка Чер. Шах!

Король (спокойно). Вижу, чего орешь! (Отходит
на клетку перед пешкой. Ладье.) Как же теперь нам о
тобой поговорить? Не могу же я разбалтывать свои так-
тические замыслы перед этим болваном.

Ладья Л (всматриваясь в темноту). Пешку защи-
щает Черный Конь.

Король. Коня, копя, полцарства за коня!

Из темноты появляется Ж.

Ж. Л где их взять? Правого угробили. Левый в ок-
ружении.

Король. Говори, что там еще случилось?

Ж едва стоит на ногах, ободранный, грязный, на лице
ссадины. Ладья его подхватывает, помогает опуститься
в кресло, наливает бокал, начинает перевязывать ране-
ную руку.

Ж. Ох-хо-хо. Адская боль. Хочешь знать, что случи-
лось? Считай по пальцам, я тебе буду называть. Конь
Правый погиб... Лихо погиб. На всем скаку врезался в
отряд черных пешек, раскидал их, но тут его слон и под-
рубил. Заржал коняга, и, как говорят поэты, то была его
лебединая песня.

Король (деловито загибает палец). Раз.

Ж. Следующим, твое величество, был А...

Король (поправляя). Ваше величество.

Ж. Был А, трусливый блюдолиз, погибший без неожи-
данностей — заколот в спину во время бегства.

Король. Два.

Ж. Потом, твое величество, настала очередь Е...

Король. Ваше величество.

Ж. Настала очередь Е, простой белой пешки, чудного
парня, который уже сыграл две роли в этой партии и по-
детски мечтал сыграть еще одну, чуть более важную.

Король. Три.

Ж. После этого черные, как стая коршунов, наброси-
лись на твою красавицу — Правую Ладью. Они оголили
ее со всех сторон, не оставив пи одного нашего, кто бы
помог бедняжке. И долго еще не брали, измывались, го-
готали. Потом чуть было не подрались между собой за
право овладеть ею. Так продолжалось, пока не появился
Черный Ферзь. Властно отодвинув других, он подошел к
твоей милой и с улыбочкой задушил ее в своих объятиях.

Король. Четыре.

Ж. Ну, и наконец чуть ли не все черные пешки и фи-
гуры сгрудились вокруг Чернопольного Слона. Кони ля-
гали его копытами, слоны рубили саблями, ладьи кололи
ножами, а Ферзь вцепился в глотку. Как скала стоял
старый воин, разя неприятеля, потом подогнулись колени,
и еще на корточках дрался. Завидел меня, крикнул? «Эй,
Ж, передай...» Но это тебя, Король, не касается. (Яа ухо
Ладье.) «Передай Левой Ладье, что я ее очень уважаю».

Ладья плачет.

Король. Зачем расстроил дамочку? Мог бы и про-
молчать. А как себя вел Левый Конь?

Ж. Как герой. Лягался, рвал зубами, бил хвостом. Но,
странное дело, никто из черных не захотел его съесть.
Должно быть, из брезгливости.

Король. Ты ничего не сказал о Белопольном
Слоне.

Ж. Их благородие помахали саблей и удалились, зая-
вив, что имеют спецзадание и не могут рисковать собой.

Король. Правильно (Ладье.) Перестань хныкать, да
еще в присутствии вражеской пешки. (Отворачивается от
них, достает записную книжку, что-то высчитывает, бор-
моча себе под нос. Поворачивается опять. Ладье.) Все
идет по плану. Это надо же было так все предусмотреть!
Не веришь? Посмотри сама. (Протягивает Ладье книжку.)

Ладья Л. Верю.

Король. Ну, как хочешь. Есть, правда, одна неточ-
ность, мелочишка пе совпала.

Ж. Король, а Король! Я ведь еще не все тебе рас-
сказал.

Король. Чего там у тебя?

Ж. Про себя не досказал, твое величество. Пешка Ж...

Король. Ваше величество.

Ж. Пешка Ж, принимавшая участие в бою, получила
ряд серьезных ударов и в конце концов свалилась, защи-
щая свою клетку. Одну из прекраснейших клеток Бело-
шахии, обозначенных цифрами от одной д© четырех.

Король. Не мели ерунды. Как же ты смог бы сюда
добраться? Пешка погибает там, где ее бьют.

Ж. А кто б тебя информировал о ходе сражения?

Король. Это невозможно — полнейшее издеватель-
ство над правилами.

Ж. Извини, твое королевское величество, но я больше
не буду нарушать правил. Я тебе обещаю. (Голова его
запрокидывается, замирает.)

Король (машинально). Ваше величество... Смотри-
ка, теперь никаких отклонений от первоначального за-
мысла. Все сошлось, все до пустяка. Ай да король, ай да
молодчага...

Ладья Л вдруг срывается с места и кидается на черную
пешку. Выстрел. Закалывает пешку, с трудом оттаскивает
тело и становится рядом с Королем.

Ты что, рехнулась? Пешка ведь была защищена.

Ладья Л. Я хочу погибнуть, понимаешь — погиб-
нуть! Мне надоела эта жестокая игра.

Король. Безумная! Ты ведь испортила мне все.
Горе мне, горе. Рушится хитроумный план. Сейчас чер-
ные будут тебя брать, а ты мне необходима, ужас как
необходима. (Обнимает ее, как бы пытаясь укрыть от
удара.)

Ладья Л. Оставь меня, убери свои грязные лапы!
Все равно не спасешь.

Выстрел. Король съеживается, закрывает руками глаза.
Потихонечку начинает выглядывать.

Король. Гляди-ка, тебя не взяли? (Ощупывает ее.)
Ладья Л (с горечью). А я им и не нужна. Они со-
бираются тебя матовать. Черным жаль потратить па меня
хода.

Король. Ура! Теперь все пойдет как по маслу. Нет,
голубушка, не бывает так, чтобы нелепая случайность
разрушила великую стратегию. Есть правда на свете!

Ладья Л. Надо отдать тебе должное. Ты по-своему
очень любопытный тип.

Король. Фи, какой язык. Совсем на тебя не похо-
же, скорее на Правую Ладью. А вообще ты молодец. Здо-
рово пырнула этого черного солдатика. Сейчас мы с тобой
соберем последний военный совет. Последний перед па-
шей победой. (Встает, принимает величественный вид.)
Дай сюда руку. Поскольку ты единственная уцелевшая
белошахиня, будешь заменять государыню. (Она отдерги-
вает руку.) Не бойся, символически. (Вновь берет ее
руку, обводит вокруг себя, разглядывает.) В целом пе так
уж плохо. Пойдем к шахам.

Торжественно шествуют, выходят на авансцену, идут
вдоль, уходят за кулисы и появляются вновь на сцене.
Здесь уже полный свет и все наличные фигуры занимают
свои первоначальные места, а именно: пешки Ц и Аш,
Слон Б, Конь Л.

Привет вам, мои доблестные белошахи! Нас осталось
мало, но мы доведем свое дело до конца. Оставьте на
время свои места, сходитесь поближе. Устроимся малень-
кой дружной семьей. Пусть и пешечки принимают уча-
стие в высшем военном совете.

Потрепанные в боях фигуры сходятся вокруг Короля и
Ладьи. У Ц рука на перевязи. Конь прихрамывает,
у Слона перебинтован лоб.

Слон Б (Ладье). Позвольте вам ручку поцеловать.
Ладья Л. Вы — мне?

Слон Б. Ладеюшка, милая, неужто вы всерьез при-
няли всю эту шутку, так весело разыгранную нашим по-
велителем?

Ладья Л. Удивительная порода! Нате, целуйте,
и вторую тоже.

Слон Б. Какое доброе сердце.

Король. Вот что, друзья, проведем нашу послед-
нюю встречу с шиком. Повеселимся, пображничаем.
У нас для этого есть все резоны. Тащи сюда вина. (Ц и
Аш катят бочку, у всех появляются кружки.) Поднимите
кружки, выпьем за чистую победу. (Чокаются, пьют.)
Аш! Ты бы побаловал нас песенкой. Что-нибудь бодрящее,
зажигательное, вдохновительное.

Все (хлопая в ладоши). Просим, просим.

Л ш. Вот досада. Нет ничего в запасе. Ладно, попро-
бую экспромтом. Только вы подпевайте.

Песенка
о победе и об очках

Мы шахи храбрые, мы шахи истые,
И нас не купите на медячка.

Необходима нам победа чистая,
Победа чистая и два очка.

Хоть сокращаемся в своем количестве,
Зато, чем меньше пас, тем мы дружней.
Согласно плану нас его величество
Уводит в сторону от ничьей.

Мы все удалые и все бессмертные —

От шаха главного до пешечки.

И все поляжем в ряд, собой пожертвуем
За эти самые свои очки.

Король. Ну, брат, удружил ты мне. Иди я тебя
поцелую. Это поэзия! За душу хватает. Самому хочется
в драку кинуться. Подать сюда Черного Короля, я ему
бороду оторву.

Вскакивает, порывается выхватить саблю из ножен у
Слона, теряет корону и плюхается на землю. Все кидают-
ся к нему, суетятся, льют вино на голову. Одна Ладья
остается в стороне, безучастная.

Слон В. Помогите же, госпожа Ладья, вы, кажется,
обучались на курсах медсестер.

Ладья Л (не глядя). У него коронарная недоста-
точность.

Слон Б. Чего-чего?

Ладья Л. Я сказала: коронарная недостаточность.

Все, столпившиеся вокруг Короля, недоуменно пере-
глядываются.

Ц (хлопая себя по лбу). Как я не догадался! (Вста-
ет, подбирает корону.) Коронарная недостаточность, или.
говоря популярно, недостаток короны. (Нахлобучивает
Корону на голову Короля. Тот немедленно встает и как
ни в чем не бывало усаживается в свое кресло.)л
Король (манит всех к себе). Теперь я вам раскрою
свой гениальный план. Пока черные мельтешатся в цент-
ре и гоняются за мной, чтобы объявить мат, мы посыла-
ем Аша прямехонько в ферзи. Жеребец и Ладья расчища-
ют ему путь и в заранее определенный момент жертвуют
собой, прикрывая его от погони черных. Ц отвлекает на
себя правый фланг неприятеля и тоже жертвует собой.
Слон остается для охраны меня и, если понадобится, тоже
пожертвует собой, чтобы спасти своего Короля. А когда
Аш пройдет в ферзи, мы неожиданным ударом прихлоп-
нем Черного Короля. Пу как, нравится?

К о н ь. Шахимат!

Слон Б. Блистательно!

Ц (ехидно). Я в восторге. Такой поток эффектных
жертв — нам присудят приз за красоту.

Король. А твое мнение, Ладья?

Ладья Л. Я молчу. Пе хочу вторично прослыть из-
менницей.

Король. Ну-ну, кто старое помянет — тому глаз
вон.

Ладья Л. Свою задачу я выполню. Будь уверен.

Аш. А мне не нравится. (Все уставились на него. Он
изрядно пьян.) Не нравится, и все.

Король. Ха-ха, наш поэт шутит. Чуток лишнего
хватил.

А ш. И вовсе я не шучу. А очень даже всерьез.

С л о н Б. А что, пешечка, не нравится тебе в королев-
ском плане?

А ш. Все не нравится. Зачем столько жертв?

Слон Б. Затем, что без них победу не завоюешь.

А ш. А кому она нужна, победа, если никого не оста-
нется?

Король. По-твоему, что ж, я — никто? Да и ты в
качестве ферзя уцелеешь.

А ш. Шутишь, Королюха. Ты хитрющий, да я тоже
не дурень. Меня на мякине не проведешь. До последней
линии дойду-то я, а ферзем станет Ферзь.

Конь Л. Позвольте, ваше величество, я ему лягну
по вубам.

Король. Сиди ты, держиморда. Этим его не обра-
зумишь.

А ш. Хоть в зубы бейте, хоть еще куда — не пойду я
в ферзи. Не пойду, и все тут. (Декламирует.) Не пойду
я брать ферзя, потому что мне нельзя. Во, какой я
рифмач!
Слон Б (Королю). Он просто пьян, надо дать ему
протрезвиться.

Король. Некогда. Время не ждет. Все висит на во-
лоске. Ну-ка, Ладеюшка, иди сюда. Иди, не бойся, сове-
та хочу у тебя просить. ( Ладья подходит. Слону.) А ты
погуляй пока, у меня интимный разговор.

Слон отходит и присоединяется к Коню и Ц, которые пы-
таются урезонить Аша. Тот совсем захмелел, строит им
рожи, задирает, убегает от них и т. д.

Почему ты молчишь? Твое слово могло бы на него по-
действовать. Он тебя уважает.

Ладья Л. А мне совершенно безразлично, чем все
это кончится. Мне наплевать, получишь ты свои два очка
или нет.

Король. Ты эгоистка и себялюбка.

Ладья Л. Я никогда не была эгоисткой. Я всегда
радела только о благе всех белошахов. А теперь вижу,
что зря. Надо было заниматься своими делами. Полюбить
кого-нибудь, что ли, да погибнуть, как королева, с блес-
ком.

Король. Вот и сама призналась, что эгоистка.
А королева не была такой. Она сознательно пожертвова-
ла собой ради нашей победы.

Ладья Л. Это неправда.

Король. Можешь мне поверить. Ведь весь план-то
она придумала. Суди сама, ты меня знаешь, способен я
сочинить такой гениальный план, рассчитанный на пол-
сотни ходов вперед?

Ладья Л. Пожалуй.

Король. Вот видишь. Кроме того, план составлен
так, чтоб вернуть ферзя на поле. Так неужто ты сорвешь
замысел своей лучшей подруги?

Ладья Л. О, ты знаешь, куда бить.

Король. А я и не скрываю.

Ладья Л (после короткого раздумья, тряхнув го-
ловой). Ладно, я уговорю его.

Король. Умница. Дай я тебя поцелую.

Ладья Л (делает ему «нос» и отходит. Зовет гром-
ко). Аш, Ашик, иди сюда.

А ш. Кто меня зовет? А, это ты, Ладеюшка. К тебе —
с удовольствием.

Ладья Л (обнимает его, гладит по голове). Ты мне
веришь?

А ш. Тебе? Да как тебе не верить.
Ладья Л. Так слушай: ты должен выполнить за-
дание.

А ш (трезвея). Значит, и ты с ними заодно?
Ладья Л. Я не с ними. Я с тобой. Но так нужно.
А ш. А ты уверена, что это будет правильно?

Ладья Л. Да, милый, это будет правильно.

А ш. Что ж, раз ты говоришь — так тому и быть.
И все-таки, знаешь, не могу избавиться от мысли, что
тебя обкрутили. Мы, поэты, чувствительная публика.
У нас свои критерии. Раз это нужно Королю — значит,
дело грязное.

Ладья Л. Отбрось сомнения.

Аш. Решено. (Громко.) Я иду. Я пройду в Ферзи,
чего бы то ни стоило. Полюби меня на прощание.

Ладья Л. Зачем же нам прощаться, дружок.
Я ведь пойду с тобой, буду расчищать дорогу.

Аш (к Ц). Прощай, друг. (Обнимаются.) Больше не
увидимся. (Подходит к Королю.) С тобой и прощаться бы
не стоило.

Король. Ну почему ты так несправедлив? Обидно
даже. Я ведь к тебе всегда по-отечески относился. Столь-
ко было доносов на твои вольности — никому не позволил
пальцем тебя тронуть.

А ш. О, да, ты войдешь в историю как покровитель
поэзии. Скажи только мне напоследок: за что ты нас всех
так не любишь?

Король. Вот, опять тот же мотив. Чистая ерунда.
Наоборот, очень люблю своих белошахов. Да и с чего бы
мне вас не любить? Суди сам. Вы для меня стараетесь,
приказы выполняете, а кому это неприятно?

А ш. Тогда почему ты нас не жалеешь? Жертвуешь
нами направо и налево?

Король. Эх, брат, все во имя победы. Высшие ин-
тересы. Ради них я пожертвую и родной матеркго. Чего
там. Я тебе скажу прямо. Я бы сам собой пожертвовал,
если б можно было. Увы, нельзя.

А ш. Почему?

Король. Потому, что я и олицетворяю высший ин-
терес. Не станет меня — не станет и цели, не за что бу-
дет бороться, игра потеряет смысл. Так-то. А ты затвер-
дил: любишь — не любишь.

Аш (вздыхая). Не понимаю. Вроде говорим на одном
языке, а не понимаю. (Махнул рукой, подошел к Ладье.)
Ты готова? (Улыбаются друз другу, берутся за руки.)
В путь.
Конь Л. А меня забыли? Я поскачу впереди. Я не
стану вам мешать, только вполголоса буду напевать марш
н командовать: ать-два, ать-два, ать-два. Не могу без
етого.

Ладья Л. Ладно, Коняга. Пой себе и командуй.
У каждого свои радости.

Конь хриплым голосом запевает: «Мы доблестные пешки,
когда нас бросят в бой...» и, прихрамывая, уходит в
глубь сцены, ва ним, взявшись за руки, Ладья и Аш.

Ц машет им вслед.

Ц. Прощай, Король, пора и мне.

Король. Прощай, солдатик, желаю тебе успеха.

Ц. Меня звать Ц.

Король. Очень рад. Так это ты должен был сделать
расчет?

Ц. Да. Видишь, не успел.

Король. Не огорчайся. В конце концов от етого
ничего бы пе изменилось. Ведь я все равно требовал от
тебя только одного ответа. Ступай.

Ц уходит.

Слон, тебе тоскливо? Вот мы и остались одни. Совсем
одни. Кажется, победа близка, но почему-то мне стало
грустно. Старею, должно быть. Чего ты молчишь? Иди
сюда, будем держаться рядом. (Оглядывается и обнару-
живает, что Слона нет.) Бросил. Подлая тварь. Не с кем
поговорить. (Пауза.) Пустынно стало вокруг и тоскливо.
Я принес в жертву все, чем более-менее дорожил. Свою
любовницу — Ладью, своего верного холуя — Коня, свою
жену — королеву. А кто оценит это мужество? Но при-
ходится нести свой крест. Если б этот наглый молодчик,
что ходил у меня в фаворитах, не сбежал — я бы и им
пожертвовал.

Свет гаснет. Луч прожектора освещает уголок сцены.
Перед нами несколько черных фигур и пешек. Внезапно
они настораживаются, хватаются за оружие. Из темноты
выползает Белопольный Слон, держа в руках обломки
сабли.

Слон Б. Прошу вас, не стреляйте. Я пришел сдать-
ся. Вот мои, так сказать, верительные грамоты. (Склады-
вает к их ногам обломки сабли.) Я взвесил все и решил,
что дело Белого Короля проиграно. Это жалкая личность,
бурбон, мандарин, возомнивший себя великим стратегом.
На деле же великим стратегом является ваш, Чериый, Ко-
роль. {Ега явно угнетает молчание черных фигур.) По-
чему вы молчите? Вам некогда со мной говорить, вы за-
няты важным делом? Понимаю. Эндшпиль — тонкая шту-
ка, он требует бдительности. Не буду вам мешать. Только
два слова: обратите внимание на левый фланг. Там наши,
виноват, белые делают последнюю отчаянную попытку
прорваться.

Секундное молчание. Потом черные расступаются. Слон
покорно входит в коридор, его окружают. Луч гаснет.
И сразу появляется вновь у левого края сцены, освещая
выходящих из-за кулис наших героев.

П антомима. Они продвигаются с клетки на клетку, отра-
жая то и дело нападающие со всех сторон черные фигу-
ры. Вот упал Вонь, лежа на локте хрипит: «Ать-два,
ать-два» — и опрокидывается навзничь. Ладья идет впе-
ред, ведя за руку Аша. Еще одна клетка взята, еще
одна. Наконец Ладья плечом выталкивает с очередной,
последней, клетки Черного Слона и втаскивает Аша.
Только вступил Аш на заветную клетку — и упал. Гита-
ра, которую он всегда носил на спине, издала последний
прощальный аккорд. Вместо него сразу же появился Бе-
лый Ферзь. Он хочет шагнуть вперед, на него стреми-
тельно набрасывается Черный Ферзь. Они борются. Бе-
лый Ферзь кричит Ладье Л: «Помоги мне!» Та порыва-
ется кинуться на выручку, но внезапно останавливается
и, демонстративно скрестив руки, наблюдает за схваткой.
В конце концов ферзи, не в силах побороть друг друга,
падают замертво. Тогда Ладья вынимает шпагу и кида-
ется на Черного Короля, который как раз появился на
сцене. Подбегает к нему вплотную, приставляет острие
шпаги к его груди, истерично вопит: «Шах!» Он отхо-
дит в сторону, она опять нападает: «Шах!» Черные фигу-
ры тщетно пытаются оттеснить ее, одна из них кричит
своему Королю: «Берегись, Король, она бешеная!» Ладья
неотступно преследует Короля: «Шах! Шах! Шах!» На-
конец он разводит руками, как бы признавая, что ничего
не может поделать.

КорольЧер. С меня довольно. Ничья.

Король. Вы что, потешаетесь надо мной? Чтобы я
отказался от победы в начисто выигранной партии? {По-
степенно тон голоса повышается, переходя в истерику.)
Чтобы мой гениальный план оказался пшиком? Нет. Не
бывать тому. Я, слава богу, еще в здравом уме. Я еще
вам такое устрою!

Ладья Л. Ты спятил! Это ведь твой последний
шанс, опомнись!

Король {вопит}. Не бывать ничьей. Держись, ду-
реха, я тебе сейчас подмогу подошлю!

Черные фигуры, образуя полукруг и стоя в отдалении,
молча наблюдают за беснующимся королем. На шаг бли-
же к нему застыла Левая Ладья. А он, не замечая их,
отдает распоряжения в пустоту.

Эй ты, Слонище, заходи с тыла! Давай, Коняга, пока-
жи им свои копытца! Не выдайте, пешечки, своего Ко-
роля! Смелее, мадам, атакуй эту черную образину! И ты.
Ладеюшка, ступай, ступай. Давите их, братцы! Нам
нужна победа, и мы ее добудем. Это я вам говорю,
слышите, я — ваш вождь и повелитель!

Выкрикивая это, он суетится, бегает по сцене, хлопает по
плечу невидимых своих подданных, улыбается им обод-
ряюще, подмигивает. Сгущаются сумерки, и последние
слова доносятся уже из полной тьмы.

Вы только послушайте этот лепет! Опасная штука —
ослепление своими успехами. Почуяли, что им хана,
и решили сблефовать. Ничью вымаливают. Вот вам
ничья! Накось, выкуси! Да мы не можем не победить,
даже если б захотели. Таков приговор шахматной исто-
рии. Потому что мы белые. Все было рассчитано па сто
ходов вперед. И женушку свою я пожертвовал с умыслом.
И красотку Ладью оторвал от сердца. Я всем пожертво-
вал. Приходится кому-то нести крест. {Голос слабеет, по-
нижается до шепота. Последнюю же фразу Король вне-
запно выкрикивает, настолько его взбадривает эта
мысль.) Это ж надо так все рассчитать!
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Если читатель доберется до конца этой кни-
ги, у него может возникнуть вопрос: почему
она названа по одному из небольших расска-
зов? Дело в том, что слова «Всевидящее око»
точнее всего отражают функцию научной фан-
тастики, как я ее понимаю.

Образ это сказочный. И в повествованиях
Шехерезады, и у Андерсена, и у Пушкина
персонажи сказок смотрятся в «глаз богини»
либо в замещающее его волшебное зеркальце,
чтобы найти возлюбленную, поймать злодея на
месте преступления, узнать, что готовит им
судьба. Тем же занимаются герои большинст-
ва научно-фантастических рассказов, только
используя для этого машину времени или ка-
кой-нибудь хитроумный способ перемещения
материи в свернутом пространстве. Причем
если глаз ученого, вооруженного микроскопом
или телескопом, поневоле ограничен мощ-
ностью оптики, «око» фантаста, роль которого
выполняет воображение, не знает преград. Вот
свойство, которое делает фантастику особенно
привлекательной для ученых и вообще людей
с пытливым складом ума: она многократно
расширяет для них сферу возможного. Й почти
каждое произведение этого жанра, исключая,
конечно, поделки, представляет собой науч-
ную гипотезу, хотя, может быть, кажущуюся
поначалу безумной.
СОДЕРЖАНИЕ

НЕТ ПОВЕСТИ ПЕЧАЛЬНЕЕ НА СВЕТЕ

7

И ДЕРЕВЬЯ, КАК ВСАДНИКИ

279

ПИТОН

299

ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ УНИЧТОЖИЛИ

321

БЕРЕГИСЬ, НАВАРРА!

349

ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО

390

ГИБЕЛЬ ФАЭТОНА

410

ОБЪЕКТ МКАНФ

429

О, МАРСИАНЕ!

438

ШАХ И МАТ

533

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

589
Шахназаров Г.

Ш31 Всевидящее Око: Сб. науч.-фантаст. произведе-
ний,— М.: Наука, 1989 — 592 с.

ISBN 5-02-006021-6

Под одной обложкой в этой книге собраны разные по
жанру, но одинаково увлекательные произведения советско-
го ученого^ члена-корреспондента АН СССР Г. X. Шахназа-
рова. Сложные нравственные проблемы решают герои научно-
фантастического романа, посвященного вечной теме любви.
Повести и рассказы показывают, как изменяется внутренний
мир человека, его нравственные ценности под влиянием
научно-технического прогресса. Пьеса «Шах п мат» - драма-
тический анализ шахматной партии в трех актах.

Эта книга, рассчитанная на широкую аудиторию молодых
любителей фантастики, не только даст возможность зани-
мательно провести часы досуга, но и разбудит мысль, за-
ставит задуматься над нашим будущим.

III^702010201^85	объявлепия	ББК 84Р7

042(02)-89
Литературно-художественное
издание

Шахназаров
Георгий Хосроевич

ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО

Сборник
научно-фантастических
произведений

Редактор

Н. И. Каверина
Художник
А. М. Драговой
Художественный редактор
Н. Н. Власик

Технические редакторы
И. В. Бочарова, Н. Н. Кокина

Корректоры
Ф. И. Грушковская, Л. В. Щеголев

ИБ № 40252

Сдано в набор 17.03.89

Подписано к печати 14.06.89
Формат 84 X Юв'/зг

Бумага типографская 1
Гарнитура обыкновенная новая
Печать высокая

Усл. печ. л. 31.08. Усл. кр. отт. 31,29. Уч.изд. л. 33,6
Тираж. <00 000 экз. (1-й завод 1-^5 000 экз.)

Тип. зак. 2781.
Цена 4 руб.
Ордена Трудового Красного Знамени
издательство «Наука»
11786':, ГСП-7, Москва, В-485,
Профсоюзная ул., 90

2-я типография издательства «Наука»
121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 6



а Георгий Шахназаров | ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО