/
Автор: Ричардсон С.
Теги: роман художественная литература бестселлер английская литература
ISBN: 978-5-86007-742-3
Год: 2013
Текст
Памела. Шельмела
Бестселлеры XVIII века
В двух частях Часть 1
Санкт- Петербург 2013
УДК 82-311.2 ББК 84(4)
П15
Памела. Шельмела : Бестселлеры XVIII века : в 2 ч. / [пер. П15 с англ, и коммент. Т. В. Ковалевской и др. ; вступ. ст.
Т. В. Ковалевской, Ф. А. Вагизовой, А. О. Карпусенко]. —
СПб. : «ДМИТРИЙ БУЛАНИН», 2013.
ISBN 978-5-86007-741-6
Ч. 1. - 544 с. Содерж.: Письма к издателю «Памелы» ;
С. Ричардсон. Памела, или Вознагражденная добродетель.
ISBN 978-5-86007-742-3 (ч. 1)
Настоящее издание возвращает читателю творчество Сэмюэла Ричардсона, одного из самых известных романистов XVIII в., стоявшего у истоков сентиментализма, одного из создателей психологического романа, основоположника жанра романа эпистолярного. Ричардсон повлиял, в частности, на К. Гольдони, Ш.де Лакло, Ж.-Ж. Руссо, его романы породили огромную волну подражаний, а также немало пародий. В данную книгу входит перевод первого романа писателя «Памела, или Вознагражденная добродетель», два примера реакции современников на его творчество — традиционно приписываемая Г. Филдингу пародия «Шельмела» и первый образец «фанфикшн», альтернативное окончание второго романа Ричардсона «Кларисса», написанное леди Элизабет Эклин, и фрагменты переписки Ричардсона и Эклин. Издание снабжено подробными комментариями.
Для широкого круга читателей.
УДК 82-311.2 ББК 84(4)
Все права защищены. Никакая часть книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая фотокопирование, размещение в Интернете и запись на магнитный носитель, без письменного разрешения владельца. Цитирование без ссылки на источник запрещено. Нарушение прав будет преследоваться в судебном порядке сог/шсно законодательству РФ.
По вопросу разрешения и приобретения неисключительного права обращаться в редакцию издательства по e-mail, redaktor@dbulanin.ru
ISBN 978-5-86007-742-3 (ч. 1) © Ковалевская Т. В., Вагизова Ф. А., Карпу- ISBN 978-5-86007-741-6 сенко А. О., вступ. ст., 2013
© Коллектив переводчиков, пер. с англ, и коммент., 2013
© ООО «ДМИТРИЙ БУЛАНИН», 2013
На обложке: Филипп Мерсье. Девушка с подносом. 1740-е гг. Фотограф С. В. Суетова. © Государственный Эрмитаж, Санкт- Петербург, 2013.
Рукопись Элизабет Эклин и корреспонденции Э. Эклин и С. Ричардсона, а также разрешение на публикацию перевода любезно предоставлены Нью-Йоркской публичной библиотекой.
Коллекции английской и американской литературы имени Генри В. и Альберта А. Бергов.
Нью-Йоркская публичная библиотека.
Коллекции имени Астора, Ленокса и Тильдена.
The Henry W. and Albert A. Berg Collection of English and American Literature.
The New York Public Library.
Astor, Lenox, and Tilden Foundations.
Издательство «Дмитрий Буланин» и переводчики благодарят сотрудников Нью-Йоркской публичной библиотеки, особенно д-ра Исаака Гевиртца, Энн Гарнер и Томаса Лисанти, а также Сью Белл, сотрудницу Бостонского музея изящных искусств, за их любезную помощь в получении материалов и разрешения на публикацию переводов.
The Dmitry Bulanin Press and the translators sincerely thank Dr. Isaac Gewirtz, Anne Gamer, and Thomas Lisanti of the New York Public Library, and Sue Bell of the Boston Museum of Fine Arts for their kind help in obtaining the necessary materials and publication permissions.
Содержание
Сэмюэл Ричардсон, его противники и поклонники
и английская литература XVIII в 5
Письма к издателю «Памелы» (пер. Ковалевской Т. В.) 47
С. Ричардсон. Памела, или Вознагражденная добродетель (пер. Ковалевской Т. В.; коммент. Ковалевской Т. В., Семенюк Е. В.) 59
СЭМЮЭЛ РИЧАРДСОН,
ЕГО ПРОТИВНИКИ и поклонники И АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII В.
Что современный читатель знает о Сэмюэле Ричардсоне? Если только читатель не профессиональный англист, скорее всего, его знания будут почерпнуты либо из антологий, либо из комментариев к каким-то другим романам.
Например:
«Трудность для меня не в том, чтобы к ней проникнуть, хотя бы даже ночью, не в том даже, чтобы усыпить ее и превратить в новую Клариссу. Но прибегать после более чем двух месяцев забот и трудов к способам, мне совершенно чуждым! Рабски влачиться по чужим следам и восторжествовать бесславно!.. Нет, ей не иметь утех порока вместе со славою добродетели!» — размышляет виконт де Вальмон в «Опасных связях» Шодерло де Лакло." Читатель открывает примечания (потому что больше открыть ему нечего, последний раз Ричардсон выходил на русском языке в середине XIX в.) и читает: «“Кларисса” — роман английского писателя Самюэля Ричардсона (1689—1761) “Кларисса Гарлоу” (1747—1748), в котором изображена горестная судьба молодой девушки из буржуазной семьи, соблазненной аристократом Ловеласом и гибнущей по его вине».ь «Знаем, знаем, — говорит он сам себе, возвращаясь к изящному, лаконичному, жестокому французскому роману. — Проходили “Бедную Лизу”: “И крестьянки любить умеют” и так далее. Только по-английски».
а Аббат Прево. Манон Леско. Шодерло де Лакло. Опасные связи. М„ 1967. С. 388.
ь Там же. С. 523-524.
5
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
Читатель ожидает, что со страниц романов Ричардсона должны потоками литься слезы несчастных героинь, вызывая ответное слезопролитие у чувствительных читателей.
Отчасти влияние романов Ричардсона на литературу английскую и европейскую и влияние произведений Карамзина на литературу русскую полвека спустя действительно схоже. Популярность Ричардсона была огромной, а его произведения породили множество подражаний и пародий. Причем подражали Ричардсону не только в Англии, но и за ее пределами. Уже после выхода первого романа «Памела, или Вознагражденная добродетель» на него обрушился шквал сатирических памфлетов и пародий, по большей части принадлежавших перу анонимных авторов: «Поведение Памелы в высшем свете», «Анти-Памела, или Разоблаченная притворная невинность», «Истинная Анти-Памела», «Осужденная Памела», «Памела, или Прелестная обманщица». Наиболее талантливой из этих пародий была «Апология жизни миссис Шельмелы Эндрюс» (1741) предположительно' Генри Филдинга, а также второй его роман на тему «Памелы» — «Джозеф Эндрюс» (1742), в котором рассказывалось о брате Памелы.
За пределами Англии также появились подражатели Ричардсона: немецкие писатели И. К. Музеус, автор «Гранди- сона Второго» (1760—1762) и X. М. Виланд, автор трагедии «Клементина» (1760), венецианский драматург К. Гольдони, автор двух комедий «Памела в девушках» и «Памела замужем» (обе — 1750), французский писатель Н. Л. Франсуа де Неф- шато, автор комедии «Памела, или Вознагражденная добродетель» (1793) и другие. Разрабатывая эпистолярный жанр,
* Ричардсон считал автором пародии Филдинга и держал на него обиду до конца жизни. Вполне возможно, что ее автором является другой писатель, поскольку стиль «Шельмелы» весьма отличается от стиля Филдинга. См.: Путеводитель по английской литературе: Пер. с англ. / Под ред. М. Дрэббл и Дж. Стрингер. М.: Радуга, 2003. С. 623.
6
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
Ричардсон стал предшественником таких знаменитых романов в письмах, как «Юлия, или Новая Элоиза» (1761) Ж.-Ж. Руссо и «Опасные связи» (1782).
В середине XIX в. литературный критик Г. Е. Благо- светлов впервые поставил вопрос о роли Ричардсона в формировании русского романа, в частности о его влиянии на сочинение русского писателя Ф. А. Эмина «Письма Эрнеста и Доравры» (1766), отмечая, что автор использовал не только эпистолярную форму ричардсоновской «Клариссы», но и сюжет и образы главных героев/ О влиянии Ричардсона на становление русской сентиментальной повести писал также В. В. Си- повский в своем труде «Очерки из истории русского романа» (1909—1910).ь К числу авторов, испытавших воздействие романов Ричардсона, он отнес Н. Ф. Эмина («Роза, полуспра- ведливая повесть», 1786), П. Ю. Львова («Российская Памела, или История Марии, добродетельной поселянки», 1789), А Лев- шина («Неонила, или Распутная дщерь», 1794) и H. М. Карамзина («Бедная Лиза», 1792).
Неизменный интерес у литературоведов вызывал вопрос об отношении к Ричардсону А. С. Пушкина. Одни из них (Б. Л. Модзалевский, В. В. Набоков, Ю. М. Лотман, В. Д. Рак) анализировали отзывы Пушкина о творчестве английского писателя и комментировали ироничные строки «Евгения Онегина»/ а также строки из письма Пушкина брату Льву,
* Благосветлов Г. Е. Исторический очерк русского прозаического романа // Сын Отечества. 1856. С. 28—33.
ь Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. T. 1. Вып. 2 (XVIII в.). СПб., 1910. С. 491-512.
с Вариантом строфы 5 главы 3 слов Евгения Онегина было «А приторной Памелы взор // Мне надоел и в Ричардсоне». Модзалевский Б. Л. Примечания // Пушкин. Письма. М.; Л., 1926. T. 1. С. 368; Набоков В. В. Комментарий к роману А С. Пушкина «Евгений Онегин». СПб., 1999. С. 183, 263-264, 300-301, 576; Лотман Ю. М. Роман А С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий. Л., 1983. С. 199, 212, 224, 229—230, 320; РакВ.Д. Ричардсон С. // Пушкин: Исследования и материалы: Пушкин и мировая литература: Материалы к «Пушкинской энциклопедии». СПб., 2004. Т. 18—19. С. 291-293.
7
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
написанные в 1824 г.: «Читаю Кларису, мочи нет какая скучная дура!»а Другие (Ф. Д. Батюшков, М. Г. Соколянский, Л. С. Си- дяков, К. Н. Петрунина, М. Л. Супоницкая) искали в романах Ричардсона источники пушкинского вдохновения и провод или параллели между женскими образами обоих писателей: Татьяной Лариной и Клариссой, Лизой из неоконченного «Романа в письмах» и Памелой.ь
Важность фигуры Ричардсона в истории русской литературы не ставится под сомнение, также трудно переоценить его вклад в формирование английского и европейского романа.' Первое произведение Сэмюэля Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель» (1740) имело колоссальный успех, который еще более упрочил роман «Кларисса».
Вот как писал о Ричардсоне французский философ-энциклопедист Д. Дидро: «Этот писатель не заливает улицы кровью; он не отправляет вас в далекие страны <...> Местом действия
а Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Л.: Наука, 1979. Т. 10. Письма.
ь Батюшков Ф. Д. Ричардсон, Пушкин и Лев Толстой (К эволюции семейного романа: от «Клариссы Харлоу» к «Анне Карениной») // Журнал Министерства народного просвещения. 1917. Ч. 71. Новая серия. №9. Отд. 3. С. 12—13; Петрунина Н.Н. От «Арапа Петра Великого» к «Капитанской дочке» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1983. T. 11. С. 131-148; СидяковЛ. С. Публицистика в художественной прозе Пушкина: Незавершенные произведения рубежа 1830-х годов и опыт «Евгения Онегина» // Ученые записки Ленинградского педагогического института: Пушкинский сборник. Псков, 1973. С. 42—58; Соколянский М. Г. Литература английского просвещения в оценках Пушкина // Вопросы русской литературы. Львов, 1969. С. 55—57; Супоницкая М. Л. «Евгений Онегин» А. С. Пушкина и «Кларисса Гарлоу» С. Ричардсона: К теме «Литературные мотивы пушкинского романа» // Русская словесность. 1999. № 2. С. 34—38.
с Подробнее см.: The Cambridge history of English and American literature: An encyclopedia in eighteen volumes, ed. by A. W. Ward, A. R. Waller, W. P. Trent, J. Erskine, S. P. Sherman, and C. Van Doren. New York: G.P. Putnam’s Sons; Cambridge, England: University Press, 1907—1921. URL: http://www.bartleby.com/220/0109.html.
8
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
является тот мир, в котором мы живем... он рисует те же страсти, что испытываю и я <...> Несчастья и оскорбления, наносимые его героям, постоянно угрожают и мне. О, Ричардсон, Ричардсон, первый из мужей в моих глазах, я навсегда твой любящий читатель!»“
В Англии С. Ричардсона оценили многие крупнейшие писатели и критики, посвятив его творчеству множество филологических и лингвистических исследований. Так, Вальтер Скотт отнес Ричардсона к числу великих английских романистов, отмечая, что «гений Ричардсона воздал честь и славу языку, на котором он писал» .ь
Известны оценки творчества Ричардсона двумя крупнейшими литературными критиками периода романтизма Сэмюэлем Кольриджем, великим поэтом-романтиком, и Уильямом Хэзлиттом. Кольридж называет произведения Ричардсона исполненными проникновениями в тайны сердца, но «затянутыми подобно сновидению», а Хэзлитг пишет, что «Ричардсон — это всегда чувство и размышление, а не импульс или действие».“
Первые переводы романов Ричардсона на русский язык появились еще в конце XVIII в.: «Памела» была переведена в 1787 и 1796 гг.,“ «Кларисса» - в 1791-1792 гг.' В 1793-1794 гг.
“ Цит. по: Krutch J. W. Five Masters: a Study in the Mutations of the Novel. Indiana University Press, 1959. P. 169.
b Scott W. Lives of the Novelists. J. M. Dent&Sons, 1910. P. 256.
‘ McKillopA. D. Samuel Richardson: Printer and Novelist. 1936. P. 283. “Памела, или Награжденная добродетель. Аглинская нравоучительная повесть, сочиненная г. Рихардсоном, в 4-х частях, переведенная с французского языка. СПб., 1787; Памела или Награжденная добродетель. Английское творение г. Ричардсона. Переведено с французскаго новаго и полнаго издания. Иждивением Сытина. Смоленск, 1796. Ч. 1—4.
'Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов, истинная повесть; английское творение г. Рихардсона. С присовокуплением к тому оставшихся по смерти Клариссы писем и духовнаго ея завещания / Пер. Н. Осипова и П. Кильдюшевского. СПб., 1791— 1792. Ч. 1-6.
9
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
был переведен третий роман Ричардсона, «История сэра Чарльза Грандисона».“ С середины XIX в. романы Ричардсона больше не переиздавались.
Настоящее издание ставит перед собой двоякую цель: во-первых, снова познакомить читателей с ричардсоновской «Памелой», а во-вторых, наглядно показать, насколько велико и разнообразно было воздействие романиста на его современников. Во второй том нашего издания включена злая насмешка над «Памелой», традиционно приписываемая Филдингу «Шельмела» (Shamela), а также пример иного отношения к творчеству Ричардсона — написанное леди Элизабет Эклин альтернативное окончание «Клариссы». В отличие от автора «Шельмелы», Эклин, возможно, автор первого в европейской литературе чистосердечного «фанфика», была поклонницей Ричардсона и стремилась создать окончание, более, как ей казалось, соответствующее характерам героев. Это окончание особенно интересно тем, что сохранилась также переписка Эклин с Ричардсоном и реакция самого писателя на творчество его поклонницы.
В литературу Ричардсон пришел поздно и даже несколько случайно: его первый роман «Памела», законченный в 1740 г., вырос из «Письмовника» — набора стандартных писем на все случаи жизни для малообразованных людей, — который Ричардсону предложили написать и издать. Постепенно шаблоны писем переросли в роман в письмах, написанных пятнадцатилетней Памелой своим родителям. Социальным статусом адресатов «Письмовника» объясняется и социальное положение Памелы, она — горничная знатной дамы.
«Памела» — история торжества добродетели над пороком, причем торжество это происходит не в заоблачных высях,
“Английские письма, или История кавалера Грандиссона, творение г. Ричардсона, сочинителя Памелы и Клариссы. Переведено с французского А. Кондратовичем. Иждивением Сытина. Во граде св. Петра. 1793—1794. Ч. 1—8.
10
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
а на грешной земле. Добродетельная Памела Эндрюс, горничная, воспитанная в господском доме и отличающаяся некоторым лоском, но не лишенная простонародных черт, становится объектом настойчивых домогательств со стороны сына своей покойной благодетельницы сквайра Б. Упорная в своей добродетели Памела отчаянно сопротивляется всяческим попыткам сквайра сделать ее своей любовницей. Сквайр подстраивает похищение Памелы, она живет в его загородном доме под строгим надзором суровой и порочной женщины, сквайр постоянно пытается то совратить Памелу, то силой овладеть ею, но она продолжает сопротивляться и, наконец, ее добродетель вселяет уважение к себе в распутного сквайра, и он женится на Памеле вопреки мнению света и своей родни. Впрочем, и свет, и родня быстро проникаются к Памеле теплыми чувствами, познакомившись с ней ближе.
«Памела» быстро завоевала Ричардсону популярность и множество почитателей. Среди них была и леди Брэдшей (Braidshaigh) (о ее сестре, леди Элизабет Эклин, далее речь пойдет отдельно). Ее светлость, в частности, давала Ричардсону советы касательно образа жизни знати, о котором Ричардсон был весьма мало осведомлен, по крайней мере на момент написания «Памелы». Ричардсон весьма серьезно относился к своим читательницам и почитательницам, а также к своим критикам. Он неоднократно перерабатывал свои романы, и они выходили несколькими изданиями, говоря современным языком, исправленными и доработанными. Какие-то замечания и пожелания читателей и критиков он в своих переработках учитывал (Памела вышивает жилет для мистера Б. по настоянию миссис Джервис; в первых изданиях она сама хотела закончить этот жилет, что вызывало недоумение: почему она занимается вышиванием вместо того, чтобы бежать из дома мистера Б., спасая свою честь; это изменение сохранилось и в издании 1801 г., какие-то места
11
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
оставались без изменения. Так, упреки вызвала сцена, в которой сквайр Б. обхватывает талию Памелы двумя руками. Утверждалось, что таких талий не бывает, и теперь девушки, желая походить на прелестную Памелу, будут слишком сильно затягивать корсеты. Ричардсон, однако, оставил этот фрагмент неизменным.
Он также написал продолжение романа, еще более наставительное и дидактическое, чем собственно «Памела». Во второй части романа практически отсутствует сюжет, даже такой, какой можно было бы описать одной фразой, как сюжет первого тома «Памелы». Единственное драматическое событие второй части — едва не случившаяся измена сквайра Б., которая, впрочем, так и не происходит благодаря возвышенной добродетели Памелы. В остальном вторая часть содержит адресованные разным людям размышления Памелы обо всем: от кормления грудью и воспитания детей (ни более ни менее как по принципам Джона Локка, на каковую тему Памела даже сама пишет маленькую книжечку для наставления и исправления своего супруга) до современных театров и оперы.
Не все воспринимали Памелу так, как ее задумал Ричардсон, — как воплощение непреклонной добродетели. Многие видели в ней всего лишь охотницу за деньгами, а в ее добродетели — способ женить на себе сквайра, потерявшего голову от любви. Ричардсон, относившийся к литературе прежде всего как к средству исправить нравы людей, воспринял критику добродетельности Памелы серьезно и в следующем своем романе повысил социальный и имущественный статус героини. Второй роман Ричардсона — его главное произведение — «Кларисса Харлоу, или История юной леди». «Клариссу» он пишет в 1744—1746 гг., в 1747 г. выходит первое издание.
Ричардсон писал открыто дидактические романы, стремясь преобразовать как индивидуальных людей, так и определенные общественные традиции. В предисловии к «Клариссе»
12
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
издатель указывает, что «среди огромного разнообразия предметов, до которых касается это собрание писем, один можно назвать главной целию нашей книги: показать родителям, сколь неблагоразумно злоупотреблять природною своею властию над детьми в важнейшем вопросе брака, и показать детям, сколь пагубно предпочесть распутника человеку добродетельному, основываясь на опасной, но, увы, столь распространенной мысли, что исправившийся повеса становится превосходнейшем мужем».* Главная задача его романов — показать борьбу добродетели и порока и торжество добродетели. К счастью, роман получился гораздо более сложным и неоднозначным, в том числе благодаря избранной им эпистолярной форме.
Разрабатывая форму романа в письмах, Ричардсон, как уже говорилось, стал предшественником таких знаменитых эпистолярных романов, как «Юлия, или Новая Элоиза» Жан- Жака Руссо и «Опасные связи» Шодерло де Лакло (в последнем романе Вальмон, как мы уже видели, прямо сравнивает себя и мадам де Турвель с Лавлессом и Клариссой). Ричардсон также разрабатывает принципы психологического романа, который достигнет своего пика в том, что мы привыкли называть реалистическими романами XIX в.
Ричардсон создает и последовательно выдерживает разные голоса для разных персонажей. Авторский голос самого Ричардсона практически полностью скрыт за голосами персонажей. В «Памеле» этот прием еще не выдержан до конца и не разработан со всей тщательностью. Основной голос повествования принадлежит самой Памеле — сначала в ее письмах, потом в ее дневнике, затем снова в ее письмах, но, подробнейшим образом пересказывая все происходящие с ней события, сама Памела передает созданные Ричардсоном индивидуальные голоса других героев. Читателю приходится предположить, что Памела обладает даром слово
* Richardson S. Clarissa, or The History of a Young Lady. London, 2004. P. 36.
13
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
в слово запоминать довольно длинные диалоги и монологи, но такое suspension of disbelief,“ практически всегда в той или иной степени требующееся от читателей художественного произведения, вдет в высшей степени на пользу как самому роману, который оказывается населенным разными, узнаваемыми по голосам персонажами, так и эволюции романного жанра.
Кроме того что основным голосом повествования является голос Памелы, эпистолярная форма еще не выдержана в первом романе Ричардсона полностью: в середине романа вдет вставка от издателя, объясняющая, что именно произошло с Памелой. В следующем романе, в «Клариссе», будут звучать только голоса персонажей (не считая вступления и послесловия издателя). Таким образом, в «Клариссе» повествование оказывается одновременно максимально субъективным и максимально объективным. Максимально субъективным — потому что все, что мы видим, мы видим глазами участвующих в событиях персонажей, а не всеведущего автора. Максимально объективным — потому что мы можем сложить цельную картину на основе сопоставления фрагментов этой картины в письмах разных героев. Одно и то же событие освещается несколько раз. Так, мы видим события глазами Клариссы, не знающей, что все, что ее окружает, —
1 Suspension of disbelief (англ.) — отказ от недоверия, вера в предлагаемые обстоятельства. Термин, ныне весьма популярный в описании массовой культуры, использовал С. Т. Кольридж, для которого это было одно из основных положений его эстетики: «Эта идея и породила план “Лирических баллад”, в которых, как мы уговорились, я должен был направить мои усилия на лица и характеры сверхъестественные или по крайней мере романтические; при этом следовало наделить эти призраки воображения человекоподобием и убедительностью, чтобы вызвать у читателей ту готовность к временному отказу от недоверия, которая и составляет поэтическую веру». (Кольридж С. T. Biographia Literaria, или Очерки моей литературной судьбы и размышления о литературе // Избранные труды. М.: Искусство, 1987. С. 98.)
14
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
обман, инсценированный Лавлессом, а потом из писем Лав- лесса своему другу узнаем об истинной подоплеке происходящего. Технику множественных описаний одного и того же события необыкновенно полюбил XX в., но если в XX в. она служит утверждению абсолютной субъективности и непознаваемости мира, то Ричардсон прибегает к этому приему затем, чтобы дать как можно более полную картину событий.
«Памелу» можно назвать подготовкой к «Клариссе». По сути дела, в обоих романах проигрывается один и тот же сюжет, вернее, сюжетная завязка: красота и добродетель невинной девушки распаляют похоть и гордость мужчины, который пытается заполучить девушку, добившись от нее добровольного согласия. В обоих романах девушка оказывается в полной власти распутника, в обоих романах присутствует образ порочной женщины, пособницы и даже подстрекательницы порочных устремлений мужчины. В «Памеле» это миссис Джукс, экономка сквайра Б., в «Клариссе» — Синклер, владелица борделя, куда Лавлесс привозит Клариссу, убедив ее, что она живет в весьма почтенном и добродетельном семействе.
И сквайр, и Лавлесс прибегают к различным обманам и уловкам, чтобы добиться своего, однако исход борьбы добродетели и порока оказывается совершенно иным в обоих романах. В «Памеле» все кончается благополучно: несмотря на подстрекательства миссис Джукс, сквайр Б. слишком тронут добродетелью Памелы, чтобы совершить над ней насилие, к чему в конце концов прибегает Лавлесс. Горничная Памела становится супругой своего бывшего господина, а Кларисса, подвергнувшись насилию, вскоре умирает.
Почему же один и тот же сюжет в произведениях одного и того же автора разыгрывается с такими противоположными результатами? Как говорится, дьявол прячется в деталях.
Первое и основное различие в обоих романах заключается в общественном положении главной героини, из которого проистекают и остальные различия. Памела принадлежит
15
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
к социальным низам, Кларисса — из семьи в высшей степени состоятельных буржуа. Вследствие этого они обе оказываются одновременно и свободными, и несвободными. Кларисса всю свою жизнь — до бегства с Лавлессом — провела в лоне семьи, будучи полностью от нее зависимой. Хотя она практически боготворит своего отца, можно предположить, что она выросла под присмотром не столько своих родителей, сколько компаньонки Нортон, которая тоже фигурирует в романе. Кларисса постоянно пребывает в зависимом состоянии — как буквально, так и фигурально. И наоборот, практически зависимая от своих господ Памела оказывается более свободной во всех остальных смыслах: она рано покинула семью, она сама зарабатывает себе на жизнь и даже помогает деньгами своим престарелым родителям; и отношение к ней ее родителей иное, нежели отношение родителей Клариссы к своей дочери. Клариссе приказывают, Памелу наставляют, хотя отец и пишет ей, что если она потеряет свою добродетель, то она им больше не дочь. Отец Клариссы распоряжается своей дочерью, отец и мать Памелы увещевают свою. Более низкое социальное положение оборачивается для героини большей личной свободой.
Семьи обеих героинь занимают значительное место в обоих романах. Но у Памелы есть только ее родители, у Клариссы есть интригующие против нее брат и сестра. Семья Памелы поддерживает ее, семья Клариссы ее губит, пытаясь распорядиться ее судьбой. Семьи сквайра Б. и Лавлесса также занимают по отношению к героиням противоположные позиции: сестра сквайра Б. пребывает в безграничном возмущении, узнав, что ее брат женился на горничной, правда, впоследствии она примиряется с Памелой, познакомившись с ней. Семья Лавлесса, напротив, всецело на стороне Клариссы, однако это оборачивается против нее, когда Лавлесс выдает двух проституток за своих тетю и кузину, чтобы заманить сбежавшую из борделя Клариссу обратно в Лондон.
И Памела, и Кларисса, несмотря ни на что, любят своих обидчиков. И сквайра, и Лавлесса трудно назвать негодяями
16
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
до мозга костей. Наоборот, Ричардсон подчеркивает, что обоим свойственны хорошие качества: и сквайр, и Лавлесс пользуются любовью своих арендаторов (этот мотив присутствует в обоих романах), судя по всему, они люди незлые и способны на хорошее отношение к другим. И сквайр Б., и Лавлесс способны оценить силу добродетели Памелы и Клариссы. Но и сквайр, и Памела оказываются способны на некоторую форму самопожертвования: сквайр находит в себе силы отпустить Памелу к родителям, а она решается вернуться к нему, узнав, что он болен, хотя, памятуя обо всех его уловках, она вполне могла бы предположить, что болезнь — очередная хитрость сквайра, пытающегося снова ее соблазнить (в «Клариссе» Лавлесс притворяется больным, желая узнать истинные чувства девушки). В отличие от них обоих, и Лавлесс, и Кларисса замкнуты в себе, в том, что они считают своими главными свойствами: Лавлесс в своем таланте соблазнителя, Кларисса — в своей неколебимой добродетели, и они оказываются неспособными открыться друг другу: Кларисса думает только о своем отце и проклятии, которое он на нее обрушил, а Лавлесс — о своей репутации среди других распутников и распутниц.
Одновременно в своем собственном восприятии Памела и сквайр, с одной стороны, и Кларисса и Лавлесс, с другой, видят себя также по-разному и противоположно друг другу. «Поединок» Памелы и сквайра — это поединок одной женщины и одного мужчины. Памела, будучи намного ниже своего мучителя по положению, не питает каких-либо надежд в отношении него, она стремится только сохранить собственную добродетель, а сквайра интересует только сама Памела, и он не основывает каких-либо общих теорий касательно всех женщин на своих попытках соблазнить добродетельную горничную.
Напротив, в образах Клариссы и Лавлесса поединок добродетели и порока приобретает надличностные, но не узко социальные, а почти метафизические черты. Кларисса жаждет
17
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
«спасти» Лавлесса, и он играет на этом ее желании, в котором она в конце романа раскаивается, полагая, что в этом стремлении могла проявиться гордыня собственной добродетелью. Именно в гордыне добродетелью и в парадоксальном эгоизме добродетели и заключается самая интересная проблема романа. «Кларисса», пожалуй, один из немногих романов, где задекларированные самим автором цели оказывались опровергнутыми в ходе романа. (Другой пример такого противоречия замысла и воплощения — «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда.) Роман, ориентированный на религиозно-нравственные ценности, балансирует на грани осуждения чрезмерной увлеченности добродетели собственной добродетельностью и забвением ради своего спасения собственно ближних своих. Возражения Клариссы против брака с Соумсом и ее утверждение, что насильственный брак грозит опасностью ее бессмертной душе, при ближайшем рассмотрении оказываются довольно странными. На протяжении романа Соумс не совершает ни одного по-настоящему скверного поступка, и нам ни разу не удается взглянуть на все обстоятельства дела с его точки зрения. Он — один из немногих персонажей, не имеющих в романе собственного голоса. Кларисса утверждает, что признаки его низости — его желание жениться на Клариссе против ее воли, а также составление брачного договора, который отдает Клариссе огромное состояние в ущерб родственникам Соумса. Однако ровно то же самое сделал дедушка самой Клариссы, обойдя в завещании ее сестру Арабеллу и брата Джеймса, но ей ни разу не пришло в голову на этом основании заклеймить дедушку как глубоко порочного человека. Читатель выносит из пламенных утверждений Клариссы некое смутное подозрение, что подлинная причина ее нежелания вступать в этот брак — физическая непривлекательность и недалекий ум ее будущего мужа. Как вполне справедливо указывают ее родственники, Кларисса была примерной дочерью, пока от нее не требовали ничего, противного ее воле. Да, Кларисса
18
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
также не желает становиться женой Лавлесса по причине его нравственного уродства, но в отношениях с ним возникает тот же эгоизм добродетели, что и в ее отношениях с Соумсом. Здесь читатель оказывается в трудном положении из-за сложной системы точек зрения на события, выстроенной в романе. Имея возможность одновременно видеть события глазами Клариссы и глазами Лавлесса и зная о многочисленных обманах Лавлесса, читатель понимает, что Кларисса права в своем упорном к нему недоверии, но читатель также видит и другое, неведомое Клариссе, — сколь долго добродетель Клариссы удерживает Лавлесса от худших поступков. В то же время самой Клариссе неведомы те детали его планов, которые известны читателю, и ее постоянная бдительность входит в противоречие с проповедуемым Клариссой христианским милосердием к грешнику. Читатель навсегда остается с нерешенным вопросом: что было бы, если бы Кларисса не была... нет, не столь добродетельна, но столь эгоистична и столь сурова в своей добродетели. Только после изнасилования Клариссы Ричардсон дает Лавлессу одну фразу, которая навсегда осуждает его в глазах читателя: Лавлесс винит в болезни Клариссы не собственный омерзительный поступок, но чувствительность самой девушки. Но в том, что происходит до этого момента, навсегда остается неразрешенное сомнение: не есть ли суровая добродетель куда большее преступление против христианских заповедей, чем невольный грех?
Одна из трагических коллизий романа — вражда между Клариссой и ее собственной семьей. Хотя у Клариссы достаточно силы воли, чтобы противостоять любым ухищрениям Лавлесса, ее преследует проклятие отца, призвавшего на нее несчастия как в земной, так и в загробной жизни. В принципе, страх Клариссы перед проклятием отца глубоко противоречит ее же пламенной вере в Господа и Его всемогущество, но эта мысль ни разу не приходит ей в голову; воля отца является определяющей в ее жизни, и свои несчастья она
19
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
приписывает тому, что осмелилась ее нарушить, хотя, покорись она этой воле, она была бы столь же несчастна. Кларисса не ощущает себя полностью свободной личностью, но не только в социальном смысле, не только потому, что она, как женщина, не имела тех же прав, что и мужчины, но и психологически — она полагает себя полностью во власти родительской воли, прежде всего воли отца, которая может даже диктовать Богу посмертную судьбу Клариссы. Одно из ее предсмертных желаний — чтобы отец снял с нее проклятие загробных страданий. Здесь человек не свободен в своем самоопределении, будучи не только социально, но и психологически зависимым от своей среды и прежде всего своей семьи.
Отношения Памелы с ее семьей подчеркивают, что основной линией отношений для девушки являются отношения с отцом. Это становится особенно очевидным во втором томе «Памелы», где она, уже супруга сквайра Б., обращается к своим родителям по сугубо женскому вопросу: должно ли женщине кормить грудью, и, как это ни странно, отвечает ей не мать, как того можно было бы ожидать, а отец.
«Кларисса» заканчивается трагически: хотя Кларисса одерживает моральное торжество над Лавлессом, оба они погибают. Поразительное окончание, учитывая, что написанная ранее на практически тот же сюжет «Памела» кончается вполне счастливо. Однако добродетели Памелы было присуще вынужденное смирение ее из-за более низкого социального положения по сравнению со сквайром Б. Низкое общественное положение заставляет ее чувствовать себя недостойной полюбившего ее сквайра и вечно благодарной ему. Памела, даже став его женой, продолжает называть своего мужа — «мой господин». Кларисса — почти ровня Лавлессу по общественному положению. Она не дворянка, но она из видной семьи, и в обычных обстоятельствах за нее было бы кому вступиться. Ее смирение оказывается гордыней добродетели. Пагубность добродетели и спасительность греха —
20
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
та тема, которую еще не раз подхватят в мировой литературе, особенно ярко — Достоевский в своих великих романах.
Если после публикации «Памелы» Ричардсон столкнулся с отрицательным отношением к своей героине, то после публикации «Клариссы» перед ним встала проблема иного рода: читатели и прежде всего читательницы не желали видеть в Лавлессе то бессердечное воплощение порока, каким задумывал его Ричардсон.
Встревоженный симпатией читательниц к Лавлессу Ричардсон и сам предпринял на них двоякую атаку. С одной стороны, в 1749 г. он выпускает второе, переработанное издание «Клариссы», с другой стороны, в 1753—1754 гг. он пишет роман «История сэра Чарльза Грандисона», в котором выводит безупречного кавалера в противовес мерзавцу Лавлессу. Впрочем, удалось ли Ричардсону перевоспитать публику и убедить читательниц в преимуществе добродетельных романных героев перед романными же злодеями — вопрос открытый и, возможно, к большому сожалению Ричардсона, решаемый теми читателями, кто сегодня читает его романы, — таких, увы, не так уж много — не в пользу идеального кавалера из последнего романа писателя. По крайней мере, в русский язык его имя ни в каком нарицательном качестве не вошло.
Один из вопросов, стоящих перед переводчиком Ричардсона, — это выбор конкретного издания для перевода, поскольку Ричардсон воспринимал критику и замечания своей аудитории в высшей степени серьезно и без устали перерабатывал свои романы. «Памела», самое короткое из трех его произведений, вышла тремя изданиями при жизни Ричардсона — в 1740,1742 и 1761 гг.; но и «Кларисса» длиной в полторы тысячи страниц выходила тремя изданиями; во второе и третье Ричардсон вносил существенные изменения. Таким образом, перед переводчиком встает неизбежный вопрос: какое издание выбрать для перевода?
21
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
От русской «Памелы» здесь толку мало: она была переведена не с английского оригинала, а с французского перевода; и хотя самому Ричардсону было не занимать чувствительности и пафоса, французским переводчикам XVIII в. английские романы казались суховатыми, и они без устали расцвечивали их по своему вкусу, добавляя всяческие усилительные прилагательные и наречия, а русские переводчики, естественно, скрупулезно сохраняли все французские добавления.
Кроме того, романы Ричардсона писались для читателей, живших в совершенно ином темпе. Каждая посетительница (или даже посетитель) Исторического музея в Москве может посмотреть на вышитые кошелечки, столики для шитья и прочие образцы рукоделия XVIII в., попытаться примерить на себя то терпение и время, которые требовались для создания невероятно трогательных, вполне ричардсоновских, расшитых рощиц, колоннад и амурчиков, и прийти к выводу, что вряд ли нечто подобное возможно сейчас. В первой половине XIX в. Пушкин предвосхитил типичное современное отношение к сентиментальному роману в словах «а приторной Памелы взор // Мне надоел и в Ричардсоне» (Клариссу он называл дурой).
Чтобы как можно менее утомлять современного читателя дидактичностыо и сентиментальностью, которые во многом покажутся ему чрезмерными, для перевода было выбрано издание 1801 г., выпущенное в свет дочерью Ричардсона Анной. Издание основано на последних исправлениях и дополнениях, которые сам Ричардсон внес в свой роман, но уже не успел выпустить обновленную «Памелу». Это и последний вариант романа, созданный автором, и в целом более задорный и резвый текст по сравнению с предшествующими изданиями. В этом же издании Ричардсон в значительной степени учел замечания критиков, указывавших на те ситуации, где поведение Памелы может вызвать сомнения в ее добродетели, стремясь сделать свой роман как можно более поучительным и наставительным. Однако он также сделал ее
22
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
более смелой и острой на язык в своих высказываниях и размышлениях. «Памела» 1801 г., отвечая металитературной задаче ее автора, возможно, оказывается и более легким для восприятия текстом для современного читателя.
Впрочем, следует отметить, что и самому Ричардсону было не чуждо стремление к динамичности в повествовании, и он в значительной степени стремился сочетать подробную психологическую проработку характеров с максимально возможным динамизмом. В целом XVIII в. — время становления романного жанра в Англии, время разных художественных экспериментов; Ричардсон не просто довел до совершенства жанр эпистолярного романа, создав максимально субъективное и одновременно максимально объективное повествование, разработав для каждого героя собственный, не похожий на все другие голос; он также во многом предвосхитил те открытия, которые для нас чаще связываются с именами других английских романистов. Например, Ричардсон, как впоследствии Стерн, передавал эмоциональный настрой своих героев через подробные описания их состояния. Вот какими предстают перед Клариссой Харлоу ее родители: «Как торжественно все выглядели! — глаза маменьки были устремлены на чашки; и, когда она поднимала их, взгляд их был тяжелый, словно веки ее налились свинцом, и на меня она не смотрела. Папенька сидел в кресле боком, чтобы отвернуться от меня; руки были сложены и словно бы дергались вверх-вниз, пальцы у него, бедняжки, все время двигались, как будто до самых кончиков исполненные гнева». Со стремлением Ричардсона как можно более полно описать психологическое состояние своих героев, их переживания и эмоции связан и необычный прием перебивки реплик вводными «авторскими» фразами, где глаголы речи появляются гораздо позже. Например: «Бедная миледи! она не могла этого вынести и, как безумная, бросилась к своей взволнованной камеристке; и, схватив ее за руку:
— Вниз, уведи меня вниз, Уорден! — воскликнула она. — Немедленно покинем этот дом, отныне ненавистный мне
23
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
дом. Прикажи слугам подавать карету, и больше я никогда не увижу ни этот дом, ни его хозяина, — она бросилась прочь; и ее слугам приказали готовиться к отъезду».
В переводе мы стремились отчасти сохранить этот прием, подчеркивающий динамику разворачивающихся в романе событий.
При том что словарь Ричардсона достаточно прост, он любил сложные синтаксические периоды и длинные, нанизанные друг на друга предложения; эту стилистическую особенность его текстов мы постаралась сохранить в переводе.
«Шельмела»
Как уже говорилось, романы Ричардсона породили множество пародий и подражаний. Не все видели в поведении Памелы только стремление защитить свою добродетель, многим казалось, что она — просто беззастенчивая охотница за деньгами. В 1741 г. анонимно публикуется роман «Шельмела» — злая пародия на «Памелу» (Shamela, от английского слова sham — обман, подделка, притворщик; sham marriage — фиктивный брак). В 1742 г. Филдинг публикует под собственным именем роман «Приключения Джозефа Эндрюса», очередную пародию на «Памелу». Джозеф — брат Памелы Ричардсона, и теперь на его честь всячески покушается жена одного дворянина.
«Шельмела» неизменно упоминается в каждой истории английской литературы как роман Генри Филдинга, но что касается авторства Филдинга, следует отметить, что с литературной точки зрения она резко отличается как от всего творчества Филдинга в целом, так и от его признанной пародии на «Памелу», от «Джозефа Эндрюса».
Век XVIII был временем становления романного жанра, временем напряженных поисков различных романных форм. Ричардсон разрабатывал жанр эпистолярного романа, и в его творчестве этот жанр достиг своей вершины. Личность автора у Ричардсона максимально скрыта за его персонажами. Мета¬
24
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
литературные задачи Ричардсона решаются имплицитно. Фил- динг писал романы прямо противоположного толка, в которых в романе появляется сам автор-рассказчик или же звучит голос, несомненно являющийся авторским. В самом известном романе Фиддинга, в «Истории Тома Джонса, найденыша», наличие в романе прямого авторского голоса возводится в принцип написания романов. Образ автора в романе столь же важен и значителен, как и образы героев. Автор высказывается на темы литературные, философские, религиозные, нравственные, объясняет выбор сюжетных моментов, пропуск значительных периодов времени, поскольку за это время не случилось никаких значительных событий, и так далее.
Именно у Фиддинга, и прежде всего в «Истории Тома Джонса», возникает то, что можно назвать стихией романа в современном его понимании. Предшествующие романы (как в английской, так и в других европейских литературах) были, по сути, последовательностью эпизодов, соединенных не сюжетом, но одной идеей. Таково повествование у Ричардсона. Филдинг создает роман, который в сюжетном отношении исключительно многопланов, и при этом все сюжетные линии необходимы для повествования и в конце соединяются друг с другом, разрешаясь в гармоничной концовке романа.
Главный предмет Фиддинга - человеческая природа, и его задача — не убедить читателя в том, что его герои — реальные люди, а ни на минуту не дать читателю усомниться, что все это могло бы произойти в действительности, и при этом произойти именно так, как это описано в романе. Читатель не должен удивленно качать головой и говорить, что «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Прежде всего Филдинг требует соответствия изображаемых событий, во-первых, природе человека в целом, а во-вторых, характеру каждого изображаемого лица, т. е. психологического правдоподобия и выдержанности каждого характера в соответствии с его психологическим типом.
Но он предъявляет определенные требования не только писателю, но и читателю, и его трактат о том, что писатель
25
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
должен обладать как образованием, так и наблюдательностью, относится и к читателю, потому что у читателя, как и у писателя, должен быть опыт общения с разными людьми, на основании какового опыта читатель и может сделать вывод о том, насколько преуспел писатель в поставленных им перед собой задачах.
В изображении человеческой природы Филдинга явно вдохновляла философия эпохи Просвещения, хотя от многих художественных принципов классицизма он решительно отходит. Так, в постоянном мотиве «Тома Джонса» о развращающем влиянии городов и сохранении в деревенской обстановке лучших человеческих качеств в их первозданной форме слышатся отзвуки идей просветителей о развращающем влиянии цивилизации и о так называемом «благородном дикаре». (Ср., например, повесть Вольтера «Простодушный», где носителем лучших человеческих качеств выступает не тронутый цивилизацией индеец.)
Просвещение — время споров о природе человека и общества. В Англии споры о природе человека кристаллизовались в позициях, с одной стороны, графа Шефгсбери (1671— 1713), утверждавшего, что человек по природе своей добр и основа его поведения — врожденное нравственное чувство, и, с другой стороны, Бернарда Мандевилля (1670—1733), унаследовавшего в более смягченном виде идеи философа Томаса Гоббса (1588—1679), который в своем трактате «Левиафан» (1651) утверждал, что естественное состояние человека - это война всех против всех, т. е. полное отсутствие всякой врожденной морали. Однако для выживания люди могут объединяться в государство, руководимое сильной центральной властью. Таким образом, именно разумное желание выживания может укротить звериную природу человека. Мандевилль полагал, что основой человеческих поступков является корыстолюбие и мораль вполне может быть оторвана от практической пользы. Более того, то, что в жизни индивидуального человека можно назвать безнравственным,
26
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
оказывается весьма полезным для общества, т. е. в конечном итоге нравственным. Однако при всем различии позиций и Шефтсбери, и Мандевилля, и других просветителей объединяло упование на человеческий разум как организующую силу бытия человека. Человек эпохи Просвещения — всегда существо социальное, включенное в общество и живущее прежде всего как часть общества. И счастье человека достижимо только в обществе других людей, через совершенствование не только самого человека, но и социума, в котором он живет. Но совершенствование общества достигается исключительно разумным самосовершенствованием его членов.
Филдинг был далек от того, чтобы отрицать важность материальной стороны жизни, но для него человек прежде всего должен руководствоваться бескорыстием и нравственным чувством. Именно за это он и вознаграждает своего Тома Джонса.
Филдинг не отрицает нравоучительную роль литературы, которая была так дорога Ричардсону, но его путь поучения — другой. Там, где Ричардсон поучает, Филдинг смеется — он стремится «насмешками отучить людей от их излюбленных безрассудств и пороков». Но, решая эту задачу, он прежде всего стремится верно передать человеческую природу, и в этом своем стремлении к правдоподобию и жизненности в литературе он отходит от классицистической традиции представлять читателям и зрителями героев либо сугубо добродетельных, либо сугубо порочных. Филдинг смотрит на людей с грустной, но доброй иронией — он не видит среди них идеальных существ, но на этом основании вовсе не собирается ставить крест на человечестве в целом. Если нет совершенной доброты, то уже просто присутствия доброты в человеке достаточно, чтобы оправдать существование мира и любовь к человеку такому, каков он есть.
«Шельмела», в отличие от того же «Джозефа Эндрюса», резко отходит от всех описанных выше творческих принципов. Это пародия нарочито грубая, ее главный предмет —
27
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
физическая и прежде всего сексуальная жизнь, она полна скабрезных (и труднопереводимых) шуток и каламбуров, в ней нет ни единого хоть сколько-нибудь положительного героя, если не считать «издателя», выводящего Шельмелу-Памелу на чистую воду. Из сентиментального романа история Памелы превращается в грубоватое фаблио о Шельмеле.
«Джозеф Эндрюс» представляет собой чисто литературную насмешку над романом Ричардсона, а кроме того, он вполне самостоятельное произведение, в котором пародийный элемент заключает в себе лишь небольшую часть романных смыслов. «Шельмела» гораздо менее самостоятельна. Ее комичность выявляется прежде всего в сопоставлении с «Памелой», которой она точно следует. В «Шельмеле» точно сохраняются событийная канва «Памелы», все основные персонажи и даже некоторые формальные приемы, естественно, вывернутые наизнанку. Например, там, где Памела перемежает рассказ о событиях своей жизни нравоучительными сентенциями, Шельмела отпускает разные сальности. Кроме того, «Шельмела» содержит нападки не только на роман, но и на самого Ричардсона. Ни разу не называемый по имени, он тем не менее безошибочно угадывается в образе писаки, который из кого угодно сделает ангела, лишь бы ему за это заплатили, и который «сделает из моего мужа, из меня и из пастора Уильямса превосходнейших людей; он может сделать и черное белым. Но имя мое придется изменить; пастор Уильямс говорит, что первый слог в нем слишком смешной, так что меня придется превратить в Памелу; признаюсь, не знаю, что и сказать; разумеется, я не могу признаться в своих секретах, и я шепнула об этом пастору Уильямсу, а он отвечал, что мне не надо беспокоиться; джентльмен, который пишет пивографии, просит только назвать ему имена заказчиков, а остальное он выдумывает из головы.
— И если, дитя мое, ты боишься, что про тебя узнают правду, ты ошибаешься, — уверил меня пастор. — Совершенно наоборот, если бы ты не знала имен, ты бы и не догадалась,
28
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
что это твоя история. Я видел одну его книгу, так если бы человек, о котором он писал, восстал из мертвых, он бы сам себя в этой книге не узнал — разве что по названию, где стояло его имя».
В «Шельмеле» отсутствует литературная теория и мета- литературный элемент, столь существенный для Филдинга в других его романах. Зато в «Шельмеле» очень силен элемент политической сатиры и полемики, совершенно не характерный для Ричардсона, в чьих произведениях политика не играет практически никакой роли, но важный для Филдинга во многих его романах, в частности в «Истории Джонатана Уайльда Великого».
Однако «Шельмела» включает в себя определенную идейную полемику с «Памелой». Здесь подхватывается одна важная для Ричардсона тема — тема отношений детей и родителей. Она пронизывает «Памелу» и «Клариссу» и становится едва ли не центральной в «Памеле замужем». В «Шельмеле», как и в «Памеле», родители и дети пребывают в гармоничных отношениях полного взаимопонимания по всем вопросам жизни. Но если благочестивые родители Памелы наставляют ее в добродетели, то мать Шельмелы наставляет ее в распутной жизни. Таким образом, важный для Ричардсона мотив выстраивания надлежащих семейных отношений (он развивается в «Памеле» не только на примере самой Памелы и ее почтенных родителей, но и на примере других семейств, в частности сквайра Б. и его сестры, которые часто говорят о том, что выросли гордыми и своевольными из-за потакания своих родителей) в «Шельмеле» жестоко пародируется, и семья оказывается рассадником порока. «Коли мать ищет дочь в печи — значит, сама там побывала», — ядовито замечает Шельмела в письме к матери. Порочность родителей Шельмелы подчеркивается не только прямыми наставлениями в разврате, которые героиня получает от матери, но и мелкими деталями их биографии, которые мало что говорят современному читателю без дополнительных комментариев: например,
29
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
служба ее отца в таможне или продажа апельсинов в театре, которой зарабатывала ее мать. Более того, семья в «Шельмеле» в принципе распадается, ее практически не существует. Сквайр выгоняет Шельмелу из дому за измену, остальные герои и героини не женаты, а установить, была ли мать Шель- мелы замужем за ее отцом, так и не удалось.
Трансформации образа семьи в «Шельмеле» подчеркивают и еще один существенный аспект, отличающий «Шельмелу» как от романа Ричардсона, так и от других произведений Филдинга. Ричардсона и Филдинга, несмотря на все стилистические и художественные различия, объединял некий глубинный гуманизм в отношении к своим персонажам. В их романах очень мало неисправимых, полностью и совершенно отвратительных персонажей. В «Шельмеле» же совершенно отсутствуют персонажи хоть сколько-нибудь положительные. Это мир, в котором нет ни одного пристойного или приличного человека. Даже домоправительница миссис Джервис, не только злобная миссис Джукс, оказывается развратной сводней.
И в этом отношении весьма показательны письма, открывающие и завершающие «Шельмелу». Они направлены уже непосредственно против Ричардсона, которого Филдинг считал автором хвалебных писем, предшествующих «Памеле», они прямо пародируют письма, предпосланные «Памеле», иногда скабрезно развивая заданные оригиналом сравнения, иногда просто доводя до абсурда похвалы «Памеле». Одновременно история Шельмелы прямо объявляется фальшивкой, выдумкой бесчестного писаки, и все восторги были потрачены зря — миру вовсе не был явлен пример небывалой добродетели. Читателю остается самому судить, не отступает ли «Шельмела» от гуманистической направленности творчества как Ричардсона, так и Филдинга.
Но не столько полемика с Ричардсоном по вопросам семьи и нравственности (если ее можно считать таковой), сколько политическая подоплека «Шельмелы» составляет ее «изю¬
30
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
минку» и представляет основной интерес. Если «Шельмела» написана Г. Филдингом (а это современные исследователи истории британской литературы XVIII в. приняли уже за неоспоримый факт), то для относительно молодого писателя это было первой успешной пробой пера в прозе, и тем же самым он начал свое соперничество с Ричардсоном, продолженное затем в «Джозефе Эндрюсе». До 1740 г. Филдинг был известен в первую очередь как драматург-сатирик. По своим взглядам Филдинг примыкал к группе влиятельных писателей, к которой также относились Дж. Свифт, А. Поуп, Дж. Гей и Г. Кэри, занимавшие резкую антиправительственную позицию и поддерживавшие оппозиционную партию тори, развенчивая в своих произведениях падение нравов как в современном им обществе, так и в современном кабинете министров и королевском дворе.
Особенно часто мишенью сатиры этих писателей становился Роберт Уолпол (1676—1745), единоличный лидер партии вигов и человек, которого чаще всего называют первым премьер-министром Британии. Р. Уолпол пришел к власти в 1721 г., на волне политического скандала, связанного с «Компанией южных морей», спекулятивной финансовой пирамидой XVIII столетия, разорившей многие сотни вкладчиков — при этом в спекуляциях были замешаны любовницы короля Георга I и многие видные министры, что подливало масла в разгоревшийся пожар общественного возмущения. Уолпол был среди тех, кто вовремя сумел избавиться от акций «Компании южных морей», что позже даст его противникам причины подозревать его в коррупции и в использовании своего положения для личного обогащения: он к тому же воспользовался своим личным политическим весом, чтобы защитить многих влиятельных лиц, вовлеченных в эту некрасивую историю.
Став главенствующим лицом в формирующемся кабинете министров, Уолпол сумел благополучно пережить смену власти после смерти первого короля Ганноверской династии Георга I,
31
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
несмотря на то, что перед ним замаячила опала: Уолпол в свое время, еще в 1710-х гг., нанес оскорбление новому королю Георгу II, тогда еще бывшему принцем Уэльским, покинув его окружение и перебежав во враждебный лагерь его отца- короля. Благодаря тому, что Уолпол сумел добиться доверия жены Георга II, королевы Каролины, он сумел удержать свой пост и в течение последующего десятилетия добился доверия и нового монарха. В целом он проявил себя довольно разумным и рачительным государственным деятелем, он стремился не втягивать Британию в войны и международные конфликты и благодаря этому сумел избежать необходимости взимать большие налоги с граждан — именно из-за этих достижений поколением позже писатель и политический деятель Э. Берк назовет его достойным членом «пантеона партии вигов». Но в 1820-е и 1830-е гг. из-за истории «Пузыря южных морей», обнажившей коррупцию в высших кругах общества, и суда над знаменитым преступником Джонатаном Уайльдом, заставившего многих подозревать связи между преступниками и правительственными кругами, общественное мнение было не на стороне правительства. К тому же пронырливость Уолпола, его умение приспособиться и поймать «за ушко нужную свинью» в кулуарных битвах за влияние на короля и само его политическое долгожительство (а Уолпол по сей день является рекордсменом по длительности беспрерывного пребывания на посту премьер- министра — он оставался на этом посту вплоть до 1742 г.) вызывали у многих только подозрения и негодование. И те, кто обладал писательским даром, выплескивали свое презрение в острой сатире. Не зря первая половина XVIII столетия была порой расцвета политической сатирической пьесы: драматурги очень часто прибегали к театру как к доступному и действенному способу выражать свои политические воззрения и довести их до широкого круга зрителей.
Р. Уолпол был далеко не всегда в восторге от того, что именно он стал излюбленной мишенью для писателей-тори,
32
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
которые не щадили красок, чтобы сатирически представить атмосферу кулуарных интриг и тайных сговоров, составлявших суть договора между королевским двором и правительством того времени. Самой знаменитой и успешной пьесой, бывшей по сути открытой атакой на Р. Уолпола, была поставленная в январе 1728 г. «Опера нищих» (Beggar’s Opera) Дж. Гея, в которой воровское дно общества, списанное со знаменитого преступника Джонатана Уайльда и его окружения, вело себя так, что в нем довольно легко угадывались верхушка общества и правительственные круги, живущие, по мнению автора, по таким же законам, как и преступники. Скрытый смысл пьесы не сразу дошел до премьера — несмотря на всю его враждебность к Гею, сначала он даже выразил свое восхищение постановкой, но уже вскоре попытался снять оперу со сцены. Продолжение «Оперы нищих», пьеса «Полли», под давлением Уолпола уже не была допущена к постановке. Дж. Гей был не единственным драматургом, высмеивавшим уолполовское правление — вскоре к нему присоединились Г. Филдинг и Г. Кэри, автор двух известных политических сатир.
Филдинг был плодовитым драматургом, написавшим до 1737 г. 26 разножанровых пьес. Не все его пьесы доходили до театральных постановок, некоторые были поставлены лишь считанное количество раз, некоторые так и не прошли своеобразную цензуру и были изданы как книги. Среди его драматических произведений есть комедии нравов (первая пьеса Филдинга «Любовь в различных масках» (Love in Several Masques, 1728), «Щеголь из Темпля» (The Temple Beau, 1730)), фарсы («Авторский фарс» (The Author’s Farce, 1730), «Сочинители писем» (The Letter Writers, 1731)), драмы («Современный муж» (The Modem Husband, 1732)), трагикомедии («Ковент- гарденовская трагедия» (The Covent-Garden Tragedy, 1732)). Он также сделал попытку написать балладную оперу в духе Дж. Гея (не дошедшая до премьеры «Опера Граб-стрита»
33
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
{The Grub-Street Opera, 1731)). Но особо видное место в драматургии Филдинга занимала политическая сатира, роднившая его с Дж. Геем. Наиболее знаменитой и успешной пьесой Филдинга долгое время оставался фарс «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть Великого Мальчика-с-пальчик» {The Tragedy of Tragedies; or, the Life and Death of Tom Thumb the Great, 1731), переработка его более ранней пьесы «Мальчик- с-пальчик» (1730); в этом фарсе главный герой, крохотный по росту и мощи Мальчик-с-пальчик, прибывает ко двору короля Артура, хвастаясь своими победами над великанами, втирается в доверие короля и его приближенных и получает в свое распоряжение власть над всем королевством. Зрители без труда видели в фарсе Филдинга параллели с ведущими политическими игроками: в образе безвольного короля Артура и его полного интригами двора угадывались королевский двор Британии, в то время как главный герой, безудержный хвастун и политический манипулятор Мальчик-с-пальчик олицетворял собой всесильного Роберта Уолпола. Раз войдя во вкус, Филдинг и дальше будет развивать сатирическое обличение правительства и правящей партии — он написал целую серию сатирических пьес, в которых проглядывает критика правящей клики: «Дон Кихот в Англии» {Don Quixote in England, 1734), «Пасквин, драматическая сатира на современность» {Pasquin, a Dramatick Satire on the Times Being, 1736), «Исторический календарь за 1736 год» {The Historical Register for the Year 1736, 1736). Все драмы Филдинга были злободневными, посвященными острым социальным вопросам его времени, подчеркнуто бурлескными, антигероическими, комичными, практически в каждой из них, за исключением только самих ранних, так или иначе прочитывается политический подтекст. Возможно, подобная привязанность пьес к конкретному злободневному политически-социальному контексту определила то, что о драмах Г. Филдинга многие сегодняшние биографы говорят только скороговоркой.
34
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
К1737 г. острая политическая сатира драматургов, в первую очередь Филдинга, наконец истощила терпение правительства, поэтому Уолпол проводит через парламент Закон о театральной цензуре 1737 г. Ни один другой закон в британской истории не менял так радикально историю театра и литературы: отныне все пьесы должны были проходить цензурную проверку, прежде чем они попадали на сцену. Закон, по сути, разрешал существование на британской сцене практически исключительно «благонадежных» и «приличных» постановок — ставить можно было безобидные мелодрамы, семейно-бытовые комедии нравов и классику. Закон о театральной цензуре положил конец процветающей политической сатирической драме XVIII в. — только очень немногим драматургам более позднего времени (Р. Б. Шеридану и О. Голдсмиту, например) удавалось ставить пьесы, содержащие элементы критически- сатирического изображения последних политических событий и явлений, но при этом от былой язвительности и остроты, свойственных более ранней театральной сатире, уже нет и следа — сатира в конце XVIII в. могла быть только легкой и доброжелательной. Конечно же, драматурги искали способы обойти этот закон, пробуя другие жанры вроде пантомимы, кукольных представлений, музыкальных спектаклей или постановок древнегреческого мастера сатирической комедии Аристофана, но, по сути, жанр острой политической сатиры смог возродиться только после 1968 г., когда и был отменен уолполовский закон. Драматургам вроде Филдинга оставалось искать себя в других жанрах, в которых цензуры пока не существовало, одним из которых был роман. По мнению многих исследователей, он тут же начал писать «Историю жизни покойного Джонатана Уайльда Великого», еще одну сатиру на Уолпола, где проводились очевидные параллели между жизнью знаменитого преступника, заправлявшего лондонскими бандами, и жизнью премьер-министра, но этот роман Филдинг завершит и издаст только в 1743 г., после завершения политической карьеры Уолпола.
35
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
Даже если допустить, что «Шельмела» была написана кем-то еще, то остается только заметить, что это был человек, удивительно похожий по взглядам, интересам и предубеждениям на Филдинга. Книгу написал человек, принадлежавший оппозиционному лагерю тори и никогда не упускавший возможности направить жало сатиры против Уолпола и его сторонников. Действие романа Ричардсона «Памела» очень камерно и лишено вообще каких-либо политических аллюзий и подтекста: весь конфликт исчерпывается семейными, классовыми и личными нравственными проблемами. В «Шель- меле» упоминания об острых политических и социальных реалиях того времени просачиваются даже в письма, которыми обмениваются между собой героиня и ее матушка: например, упоминаются выборы в парламент и делается намек на существовавшую систему подкупа при выборах; приводится прямая цитата из «Оперы нищих» Гея — самой широко известной сатиры на Уолпола; наконец, делается прямая аллюзия на ошибку в цитате из Горация, которую Уолпол сделал в феврале 1741 г.
Еще более острым, обнажающим все политические шпаги автора является предисловие-посвящение к памфлету. Предисловие к «Шельмеле» не является пародией на роман Ричардсона — пародируется в этом случае посвящение к книге Коньерса Миддлтона «История жизни Марка Туллия Цицерона», вышедшей в том же 1741 г. Но для посвященного читателя важно другое: по сути, оба посвящения адресуются одному и тому же человеку — лорду Джону Харви, занимавшему должность лорда-хранителя печати, одному из наиболее верных и ревностных сторонников Уолпола. Но если Миддлтон обращается «к достопочтенному Джону, лорду Харви, лорду-хранителю малой государственной печати его Величества», то автор памфлета достаточно бесцеремонно адресует свой труд «мистрис Фанни и т. д.», используя широко известное прозвище лорда Харви — (лорд) Фанни. Далее все посвящение к «Шельмеле» методически следует структуре
36
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
посвящения к книге Миддлтона, хотя оно значительно короче, а полные почтения и пиетета комплименты лорду Харви заменены на откровенно нелепые и гротескно-скабрезные похвалы «мистрис Фанни». Миддлтон проводит пространные лестные параллели между своим покровителем и строгими и нравственными древними римлянами, лучшим из которых для него был Цицерон, а автор «Шельмелы» прямо сравнивает «мистрис Фанни» с «бесподобной» Шельмелой, таким образом уподобляя адресата своего посвящения распутной, корыстной, лицемерной и недалекой героине своего памфлета. Автором памфлета объявляется некий Конни Кейбер, в котором современные автору читатели без труда узнавали успешного драматурга и театрального менеджера Колли Сиббера, также поддерживавшего партию вигов и Уолпола: успех Сиббера и его умение приспособиться к новым временам и требованиям явно вызывали особое возмущение Филдинга, отлученного от драматургии. В целом эта политическая подноготная памфлета представляет немалый интерес сама по себе, но требует особой расшифровки и обширных комментариев. Значение этой вводной части к «Шельмеле» было совершенно очевидно современным автору читателям, узнававшим обо всех этих злободневных мелких новостях в кофейнях, но, к сожалению, остается непонятным для читателя нынешнего.
В «Шельмеле» проявляется еще одна черта, свойственная Филдингу: очень настороженное, практически враждебное отношение к методизму, новому течению протестантского религиозного движения, появившемуся в первой половине XVIII в. Зарождение методизма прежде всего связано с именами Джона Уэсли и Джорджа Уайтфилда, двух деятелей, стоявших на противоположных религиозных платформах: если Уэсли был вполне ревностным арминианином (т. е. приверженцем течения протестантства, утверждающего решающую роль свободы воли в деле спасения), то Уайтфилд был кальвинистом и утверждал доктрину о предопределении, установленной Богом предопределенности спасения или осуждения
37
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
человека. Учение и идеи Уайтфилда явно вызывали неприятие Филдинга — наиболее резко и прямо он осудил их устами пастора Адамса в «Джозефе Эндрюсе»:
«— Сэр, — отвечал Адамс, — если бы мистер Уайтфильд не шел в своей доктрине дальше того, что вами упомянуто, я бы оставался, как и был когда-то, его доброжелателем. Я и сам такой же, как и он, ярый враг блеска и пышности духовенства. Равно как и он, под процветанием церкви я отнюдь не разумею дворцы, кареты, облачения, обстановку, дорогие яства и огромные богатства ее служителей. Это, несомненно, предметы слишком земные, и не подобают они слугам того, кто учил, что царствие его не от мира сего; но когда Уайтфильд призывает себе на помощь исступление и бессмыслицу и создает омерзительную доктрину, по которой вера противопоставляется добрым делам, — и тут я ему больше не друг; ибо эта доктрина поистине измышлена в аду, и можно думать, что только диавол посмел бы ее проповедовать. Можно ли грубее оскорбить величие божье, чем вообразить, будто всеведущий господь скажет на том свете доброму и праведному: “Невзирая на чистоту твоей жизни, невзирая на то, что ты шел по земле, неизменно держась правил благости и добродетели, — все же, коль скоро ты не всегда веровал достаточно ортодоксальным образом, недостаточность веры твоей ведет к твоему осуждению!” Или, с другой стороны, может ли какая-нибудь доктрина иметь более гибельное влияние на общество, чем убеждение, что ортодоксальность веры послужит добрым оправданием для злодея в судный день? “Господи, — скажет он, — я никогда не следовал твоим заповедям, но не наказывай меня, потому что я в них верую”.
— Полагаю, сэр, — сказал книгопродавец, — ваши проповеди иного рода?
— Да, сэр, — отвечал Адамс, — почти каждая их страница, скажу с благодарностью господу, заключает в себе обратное, — или я лгал бы против собственного мнения, которое всегда состояло в том, что добрый и праведный турок или язычник
38
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
угоднее взору создателя, чем злой и порочный христианин, хотя бы вера его была столь же безупречно ортодоксальна, как у самого святого Павла».“
В последующих романах Филдинга, что важно, лицемеры и злодеи вроде Блайфила из «Тома Джонса» были методистами. В «Шельмеле» основной доктриной Уайтфилда в своих целях пользуется пастор Уильямс, чтобы оправдать свое далеко не добродетельное поведение.
Таким образом, хотя в литературном отношении «Шель- мела» резко отличается от других прозаических произведений Филдинга, она вполне соответствует его общественно- политическим взглядам. Если соглашаться с тем, что автором «Шельмелы» является Филдинг, то тогда придется признать, что это самое «нефилдинговское» из всех сочинений, просто прямолинейная пародия на роман Ричардсона, не представляющая собой самостоятельного произведения и имеющая смысл только в сопоставлении с романом Ричардсона. Однако «Шельмела» — памфлет, в котором текст Ричардсона служит отправной точкой для сатиры на традиционные филдингов- ские социальные, политические и религиозные мишени, хотя «Шельмела» также весьма злобно проходится как по «Памеле», так и по ее автору.
“ Фильдинг Г. Избранные произведения: В 2 т. / Пер. Н. Вольпин. М., 1954. T. 1. С. 498-499.
39
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
Леди Элизабет Эклин и написанное ею окончание «Клариссы»
Однако творчество Ричардсона вызывало не только нападки менее сентиментальных коллег по писательскому цеху. Главным доказательством признания и уникальности романов Сэмюэля Ричардсона может служить то, что его работы породили совершенно новое явление в литературе — фанфикшн (англ, fan fiction) — создание литературных произведений о персонажах или событиях, созданных ранее другим автором. Можно сказать, что до того, как леди Элизабет Эклин написала альтернативное окончание к роману Ричардсона «Кларисса», такого явления в литературе не существовало. Ранее, в 1614 г., был опубликован второй том «Дон Кихота», написанный неким Авельянедой (настоящая личность писателя так и не была установлена), однако произведение было написано в корыстных целях: автор лишь хотел нажиться и заработать на славе Сервантеса. В случае с леди Эклин альтернативное окончание к роману Ричардсона было написано не ради денег, а просто потому, что читательница не могла остаться равнодушной и решила выразить таким образом несогласие с финалом «Клариссы» у Ричардсона.
Сэмюэль Ричардсон был едва ли не первым писателем, который в своем творчестве обратился к женщине и ее внутреннему миру. Он выступал за необходимость женского образования как условия формирования высокоморальной личности. Кларисса, его идеал, не стремится выйти замуж за первого встречного и если не найдет достойного человека, то готова остаться одна и посвятить свою жизнь благим делам. Ее отказ выйти замуж за Лавлесса после того, как он обесчестил ее, для той эпохи было явлением совершенно неслыханным и беспрецедентным, ведь ее позор означал позор всей семьи, который усугублялся еще и тем, что Кларисса не скрывала того, что именно сделал с ней Лавлесс. Таким образом, с точки зрения современности взгляды Ричардсона на роль женщины в определенной степени можно назвать передовыми.
40
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
Весьма вероятно, что глубокому пониманию женской психологии способствовало ведение Ричардсоном обширной переписки с читательницами самого разного социального положения, в том числе во время создания «Клариссы». Одним из главных рецензентов Ричардсона была леди Дороти Брэдшэй, благодаря которой впоследствии также вступила в переписку с писателем и леди Элизабет Эклин.
Леди Дороти Брэдшэй (Dorothy Bradshaigh; 1705—1785), сестра леди Элизабет Эклин, родилась в Раффорде, графство Ланкашир, в семье обеспеченных землевладельцев Уильяма Беллингема ( William Bellingham) и его жены Элизабет, урожденной Спенсер (Elizabeth Spencer),* В 1731 г. Дороти вышла замуж за Роджера Брэдшэя (Roger Bradshaigh', 1699—1770), 4-го баронета селения Хэй, неподалеку от городка Уиган графства Большой Манчестер.
Объемная переписка леди Брэдшэй с Сэмюэлем Ричардсоном заслуживает отдельного внимания, поскольку сам Ричардсон собирался опубликовать ее, называя «лучшим комментарием к “Истории Клариссы”».ь Их переписка началась с двух анонимных писем, которые леди Брэдшэй отправила Ричардсону в июле 1748 г., во время публикации «Клариссы» в одном из периодических изданий. В своих письмах Дороти умоляла писателя сделать окончание «Клариссы» счастливым.
Ричардсон ответил ей публикацией в газете «Уайтхолл ивнинг пост», и в течение следующих полутора лет Дороти Брэдшэй осаждала Ричардсона письмами, написанными под псевдонимом Белфор, на которые тот отвечал с добродушным несогласием и шутками, ставшими одними из наиболее знаменательных высказываний Ричардсона о литературе.
Леди Брэдшэй раскрыла свое настоящее имя лишь в феврале 1750 г., и в марте того же года они с Ричардсоном наконец
а Здесь и далее биография Д. Брэдшэй дается по изданию: The Correspondence of Samuel Richardson / Ed. A. L. Barbaud: 6 vols. 1804.
b Selected Letters of Samuel Richardson / Ed. J. Carroll. Oxford, 1964. P. 336.
41
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
познакомились лично. Впоследствии Дороти еще больше упрочила свой статус наиболее близкого и влиятельного члена литературного кружка Ричардсона, высказывая свою интуитивно сентиментальную точку зрения с красноречием, на котором никоим образом не отражалась ее неприязнь к женскому образованию. Как отмечает А. Л. Барбоулд, в те времена женщины не могли похвастаться хорошим образованием, тем более жительницы районов, удаленных от крупных городов: там женщина, умеющая читать, была настоящей редкостью. Селение Хэй отнюдь не входило в число первых мест, жители которых начали бороться с невежеством. Судя по письмам леди Брэдшэй, она крайне опасалась, что соседи могут узнать о ее переписке с писателем. Дабы не рисковать репутацией леди Брэдшэй, Ричардсон, отправляя даме свой портрет, подписался Дикенсоном.
Леди Брэдшэй трудно было назвать по-настоящему грамотной женщиной, и Ричардсон пытался бороться с узостью ее взглядов на женское образование. Как бы то ни было, Дороти читала множество английских книг и довольно здраво рассуждала о литературе. Во время споров с Ричардсоном леди Брэдшэй гораздо чаще одерживала верх, если только Ричардсон намеренно не цеплялся за неосторожную фразу Брэдшэй, чтобы по-дружески досадить ей.
Леди Брэдшэй была ярой поклонницей творчества Ричардсона и проявила необычайный интерес к истории Клариссы, что делает честь как таланту писателя, так и искренней натуре его читательницы. По всей видимости, Дороти Брэдшэй относилась к Клариссе и Лавлессу как к живым людям, судьба которых находилась в руках автора. Так, в письмах она обращалась к Ричардсону: «Умоляю Вас, сэр, сделайте ее счастливой, ведь для Вас это так просто! Молю, пусть он раскается! Неужели у Вас совсем нет сердца?»*
Ричардсон не преувеличивал, отмечая, что «сэр Чарльз Гран- дисон» был ей «обязан... больше, чем кому-либо другому».ь
* The Correspondence of Samuel Richardson. P. 207. b Selected Letters of Samuel Richardson. P. 319.
42
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
Влияние леди Брэдшэй и далее оставалось неизменным, побуждая Ричардсона вносить корректировки в текст романа в соответствии с ее заметками, сделанными на полях. Переписка леди Брэдшэй с Ричардсоном продолжалась до самой смерти писателя. В последние месяцы жизни Ричардсон попросил у леди Брэдшэй экземпляры «Памелы» и «Клариссы» с ее комментариями, по всей видимости намереваясь внести в тексты соответствующие правки. Многие из писем Дороти Брэдшэй вошли в собрание «Переписка Сэмюэля Ричардсона» А. Л. Барбоулд (1804); заметки к «Клариссе», вместе с комментариями Ричардсона на полях и наброском Брэдшэй альтернативного окончания романа были опубликованы в 1998 г.а В варианте леди Брэдшэй Лавлесс раскаивается, смертельно заболевает и уже на смертном одре женится на Клариссе, которая таким образом стремится гарантировать спасение его душе.ь
Дороти Брэдшэй описывала себя в 1749 г. как женщину «среднего возраста, среднего роста, пухленькую, с волосами цвета коры дуба и здоровым крестьянским румянцем».' Возможно, она была права, считая себя прототипом жизнерадостной Шарлотта из «Истории сэра Чарльза Грандисона»: точно так же писала о ней ее сестра, леди Эклин, отмечая, что в юности Дороти отличалась непокорным нравом, а в зрелые годы оставалась все той же «неудержимой леди Б.».“ Внучатая племянница леди Брэдшэй писала, что та «сохраняла в себе черты мисс До [детское прозвище Дороти Брэдшэй] до последних дней своего благонравного существования».' Леди Дороти Брэдшэй умерла в 1785 г. и была похоронена в семейном склепе собора Всех Святых в Уигане. * *‘ Barchas J. and Fulton G. D., eds. The Annotations in Lady Brad- shaigh’s Copy of ‘Clarissa’. 1998.
b Flynn, Carol Houlihan. Samuel Richardson: A Man of Letters. Princeton: Princeton University Press, 1982. P. 139—140.
'The correspondence of Samuel Richardson. P. 300-301.
"Ibid. P. 5-31.
* Betha [E. (Palmer) Budworth], GM, Iя ser., 74 (1804). P. 900.
43
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
Леди Элизабет Эклин, сестра леди Дороти Брэдшэй, была женой сэра Роберта Эклина (Robert Echlin; 1699—1757), 2-го баронета селения Клона графства Килдэр. Леди Эклин, судя по стилю письма, была не столь живой и предприимчивой дамой, как ее сестра, однако не менее чувствительной и благочестивой. Логично было бы предположить, что роман как жанр не должен был представлять большого интереса для дамы подобного склада, однако произведения Ричардсона нередко принимались почитателями его таланта за настольное пособие для жизни, и леди Эклин, в частности, считала мораль ричардсоновских романов не только непреложной истиной, но и единственно возможной аксиомой. Переписка леди Элизабет Эклин с Ричардсоном началась в 1753 г. благодаря непосредственному участию леди Брэдшэй и продолжалась практически до самой смерти автора. Как и ее сестра, Элизабет Эклин жаждала изменить окончание «Клариссы» на свой лад, что и осуществила. После некоторых колебаний Эклин направила рукопись Ричардсону. Хотя Ричардсон очень мягко отозвался об изменениях, которые предлагала Эклин, между строк его писем читается ироничное отношение к ее излишней самоуверенности и, как следствие, не очень качественно написанному тексту.
В предисловии Эклин говорит о том, что на написание альтернативного окончания романа ее подвигло несообразное характеру Клариссы поведение после того, как Лавлесс обнаружил ее в Хэмстеде. По мнению писательницы, здравомыслящую девушку невозможно было обмануть столь бесхитростным способом. Леди Эклин не могла примириться с изнасилованием Клариссы и утверждала, что она и без того была угнетена. Из предисловия видно, что читательница романа Ричардсона воспринимала страдания Клариссы как свои собственные и потому просила автора изменить конец, однако Ричардсон отказался и в последующих письмах указывал Эклин на те моменты в ее варианте окончания романа, которые шли вразрез с оригиналом.
44
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
У Эклин Кларисса также умирает, однако Лавлесс не обесчещивает ее, а она не выходит за него замуж. Повествование начинается с бегства Клариссы в пансион миссис Мур. Лавлесс следует за ней в Хэмстед и угрожает ее похитить, о чем Кларисса пишет в письме к своей подруге, в котором проскальзывают фразы наподобие: «Мне даже подумалось, что я могу убить его» и «Такими были слова <...> от которых я едва не лишилась чувств». Очевидно, что у Эклин Кларисса более смела и прямолинейна, но в то же время более чувствительна и ранима, чем у Ричардсона.
От бесчестья Клариссу спасает Белфорд, который мешает Лавлессу остановиться в доме миссис Мур и увозит девушку. Семья Клариссы, однако, верит слухам о том, что Лавлесс совратил Клариссу, и ее сестра Арабелла пишет ей гневное письмо. Лавлесс чудесным образом исправляется благодаря доктору Христиану и делает Клариссу своей душеприказчицей, а Кларисса прощает его с условием, что тот оставит ее в покое. В конце книги Кларисса умирает, а Лавлесс находится при смерти после тяжелой болезни, вызванной раскаянием.
И хотя леди Эклин подражает Ричардсону, ее Кларисса все же во многом отличается от героини оригинального произведения. В альтернативном окончании романа получает дальнейшее развитие тема нового отношения к женщине. Кларисса становится более проницательной, и Лавлессу уже не удается одурачить и обесчестить ее. Интересно, что, хотя финал романа, с точки зрения Эклин, должен был быть совсем иным, ее текст также заканчивается смертью Клариссы и Лав- лесса (хотя о последней прямо не говорится). Современному читателю такой финал вряд ли покажется счастливым, однако и для Ричардсона, и для Эклин первостепенное значение имела тема религии, веры, покаяния и искупления, поэтому все становится на свои места: чистая, благодетельная и невинная Кларисса счастливо уходит от горестей этого мира в лучший мир, возвращается назад к Создателю, а Лавлесс, в прошлом неумолимый грешник, раскаивается, получает
45
Сэмюэл Ричардсон и английская литература XVIII в.
прощение и тоже счастливо уходит в мир иной. Такой финал, с точки зрения человека того времени, мог быть единственно возможным.
У Эклин Кларисса предстает перед нами довольно смелой девушкой, способной защитить себя. Элизабет была в числе многочисленных читательниц Ричардсона, упрекавших его в том, что он поставил свою героиню в неправдоподобно безвыходное положение, хотя для Ричардсона в этом заключалась высшая правда: Кларисса умирает в гордом сознании своей внутренней свободы и чистоты, не запятнанной сообщничеством с грехом. Несмотря на бесконечные мольбы поклонниц, Ричардсон отказался завершать роман счастливым концом.
Таким образом, Эклин в некотором роде развивает тему укрепления положения женщины в обществе, которой коснулся в своем романе Ричардсон. В альтернативном окончании Кларисса предстает перед нами более решительной и прозорливой, ей удается защитить свою честь и достоинство и уберечься от Лавлесса.
В целом стиль Ричардсона легко узнаваем в тексте Эклин. И хотя ее произведение, небольшое по объему, «любительское» и оттого недостаточно проработанное, трудно ставить в один ряд с оригиналом Ричардсона, первая публикация «Альтернативного окончания к “Клариссе”» на русском языке представляет несомненный интерес для литературного сообщества.
Т. Ковалевская, Ф. Вагизова,
А. Карпусенко
Письма к издателю «Памелы»
Письма к издателю «Памелы»
Издателю
Достопочтенный господин,
Я имел неизъяснимое наслаждение прочитать вашу «Памелу». Она полностью соответствует тому, что Вы пишете о ней в Предисловии; равным образом Вы не позволили себе ни единого чрезмерного слова в похвалу сочинению, столь щедро наделенному неповторимыми достоинствами и выдающимися качествами. Оно отличается не только прекрасной простотой стиля, но и достохвальной уместностью и ясностью выражения (поелику письма писались под непосредственным впечатлением от породивших их обстоятельств и обращены были к тем, кто мог притязать на знание сокровеннейших мыслей их прелестного автора); но кроме того, смятение духа, несомненно, наиболее трогательно передается именно в такой непосредственности, и именно тогда можно увидеть Природу в ее истинных проявлениях с большей уместностью и ясностью, нежели это дозволяют подробности давно миновавших событий, никогда не вспоминаемые с теми же волнениями, надеждой и страхами, с которыми эти события в свое время переживались.
В этой книжице неизменно будут видеть столь необходимый образчик подобного рода сочинений, ибо она изобилует живыми образами и картинами, событиями естественными, удивительными и совершенно подходящими к повествованию; положениями, равно захватывающими для простых читателей, а также для людей высокого рода и звания. Повсюду почитаются приличия, равно как и долг человеческий; стиль неизменно соответствует описываемым людям и характерам; удовольствие и наставление всегда идут рука об руку; порок и добродетель постоянно противостоят друг другу, и религия всюду предстает в природной своей красоте и приятности; книжица эта не облачена в печальные или мрачные формы, но и не повергнута ниже своего достоинства и совершенств в угоду модному, но развратному вкусу.
49
Письма к издателю «Памелы»
И я смело скажу, что, если многочисленные красоты этой книжицы добавятся к ее прекраснейшим свойствам, она займет достойное место не только в кругу почтенных семейств (особенно тех, в которых есть юные особы обоего пола), но и в собраниях наиболее изысканных и благовоспитанных читателей. Ибо совершенствами своими она обязана не романтическим полетам воображения, но основанию своему в истине и природе и опыте, а потому она станет постоянной спутницей людей проницательных и благоразумных; а приятное разнообразие происшествий и характеров, которым она изобилует, привлечет внимание более веселых и бойких читателей.
Нравственные размышления и польза, которую можно почерпнуть из некоторых частей этой достойной восхищения истории, в завершение книги столь счастливым образом извлекаются из разноличных событий и героев, что об этом я не буду распространяться далее. Но я думаю, что те намеки, которыми вы поделились со мной, должно перед чтением сей книжицы узнать и вашим читателям, а именно: что из некоторых вещей, помянутых в письмах, станет ясно, что произошла эта история, должно быть, где-то в последние три десятка лет; что вы вынуждены были изменить некоторые имена, названия и т. д., а также скрыть некоторые обстоятельства, дабы не оскорбить неких особ, которые не желали бы быть прямо поименованными, хотя и рады были бы, если бы история их принесла пользу, столь достохвально входящую в намерения автора сей книжицы. Так как вы по секрету показывали мне некоторые варианты, дабы услышать мое мнение, я весьма доволен, что вы никак не погрешили против правды; и что в то же время избегли многословных отступлений, которыми чрезмерно часто пользуются в таких случаях.
Милая книжица, прелестная «Памела»! иди в мир и не сомневайся, что там найдешь ты друзей и поклонников не только в родной стране, но и вдали от дома. Распутство, правящее нашим временем, все же оставило добродетели
50
Письма к издателю «Памелы»
многих почитателей. В их защите будь уверена. И пусть всякий упрямый повеса, в чьи руки ты попадешь, благодаря тебе вернется на путь истинный; и каждая искушаемая девица, прочитав тебя, будет подражать твоей добродетели и получит награду, подобную той, что получила Памела, исполненная высоких достоинств, несмотря на свое низкое происхождение!
Остаюсь вашим покорным и верным слугой,
Дж. Б. Д. Ф.
Письма к издателю «Памелы»
Моему досточтимому другу, издателю «Памелы»
Сэр,
Возвращаю вам с нарочным2 книгу, озаглавленную «Памела», которую я прочитал с великим удовольствием. Она написана в том духе истины и простоты, который, хотя и весьма необходим, редко встречается в сочинениях, призванных развлекать и поучать публику. Каждая часть ее дышит убежденностью; и события ее столь естественны и интересны, что я сочувствовал ее очаровательной героине во всех ее страданиях и весьма волновался об ее безопасности, на каждой странице боясь, что ожидаемые мною скверные последствия вот-вот постигнут ее, столь достохвально противящуюся соблазну. Я не отрываясь следовал за всеми ее замыслами к побегу! я то радовался, то сердился вместе с нею, пребывающей в плену; радовался ее маленьким уловкам и хитростям, к которым она прибегала, чтобы освободиться, и сердился за то, что она позволяла страху разрушить эти замыслы; и всегда с самым разумным беспокойством скорбел над тщетой ее надежд и намерений. Одним словом, книга сия столь трогательна, что ее нельзя читать, не сочувствуя и не разделяя ее тревог и страхов. Вот что касаемо доставляемого ею развлечения.
Что же до наставлений и нравственности, то книга сия изобилует и тем и другим. Она ярко рисует добродетель во всей ее привлекательности. Прелестная узница все время памятует о добродетели, но не выставляет ее напоказ; добродетель пустила в душе ее столь глубокие корни, что во всех своих страданиях она ни разу не задумывается о том, чтобы пожертвовать своей добродетелью ради свободы и тщеславия; но, как если бы для спасения не было иного пути, твердо
а Нарочный — гонец, курьер или просто лицо, посланное куда- либо со спешным поручением (примеч. пер.).
52
Письма к издателю «Памелы»
хранит свою невинность во всех трудностях и искушениях, готовая скорее погибнуть, нежели пасть. Удивительно, что юная особа в таких обстоятельствах может, презрев предлагаемое ей величие и бросив вызов нищете, столь благоразумно вести себя в такой череде тягот и бед и устоять перед всеми соблазнительными посулами и предложениями благородного джентльмена, которым повсеместно восхищались и ценили за благородный облик и прекрасные свойства, расстроить все его ухищрения и вынудить его, наконец, отказаться от своих преследований, пожертвовать своими гордостью и тщеславием во имя добродетели и стать защитником той самой невинности, которую он столь долго и столь неутомимо стремился погубить; и все это она совершила, не имея на то никаких предумышлений; не использовала никаких уловок, чтобы его воспламенить; не заманивала его кокетством; и не позволяла жеманству или притворству играть его страстями; напротив, будучи безыскусной и неискушенной в хитросплетениях мира, все свои усилия и даже все свои помыслы направляла лишь на то, чтобы сделаться как можно более непривлекательной в его глазах; и все же она вовсе не испытывает отвращения к его особе, она даже расположена к нему и восхищается его совершенствами, осуждая его страсть к ней. Превосходный образец самоотречения. И потому, когда она его отталкивает, она тем более притягивает его к себе: чем больше она сопротивлялась, тем более она его очаровывала; и, чем более обороняла она свою добродетель, тем более она подвергала ее опасности, распаляя его страсть; пока, наконец, своим упорством и решительной защитой от его посягательств осажденная добродетель не только одержала славную победу над осаждающим, но и взяла его в плен.
Я очарован прекрасными размышлениями, которым она предается во время своих испытаний; ее монологи и беседы с самой собой необыкновенно занимательны; она изливает в них душу своим родителям без всяких прикрас; а потому каждый может судить, нет, даже словно бы видеть своими
53
Письма к издателю «Памелы»
глазами сокровеннейшие тайники ее души. Чистый источник истины и невинности; клад добродетели и незапятнанных размышлений!
Не могу понять, почему вы колеблетесь относительно печати этого превосходнейшего сочинения. Я хотел бы, чтобы его напечатали во всей его природной простоте, которая тронет душу читателя куда больше, чем всяческие ухищрения красноречия; ибо они только испортят эту повесть; и не дозволяйте, чтобы всяческие хитрости навели на сие сочинение лоск и украсили его чрезмерным убранством, ибо оно, подобно обилию складок на скульптуре и изваянии, станет лишь бременем; оно может скрыть факты, запятнать размышления и сделать неестественными все происшествия, так что они потеряются во множестве пустых слов и фраз и сведут нашу подлинную сущность к пустой тени, вернее, офранцузят нашу английскую основательность, превратив ее в пустую пену и легкомыслие. Нет, пусть «Памела» будет такой, какой Памела ее написала своими собственными словами, без убавлений или добавлений. Пусть она явится нам в том опрятном деревенском платье, в котором покинула поместье сквайра, полагая, что возвращается к родителям; ибо такое платье более всего идет ее невинности и прекрасной простоте. Такое одеяние наилучшим образом послужит к поучению и развлечению. Пышные облачения красноречия, возможно, забавляют и восхищают, но они не приковывают к себе неотрывное внимание.
Иначе говоря, сэр, подобное произведение весьма необходимо миру, в высшей степени и чрезмерно рано развращенному губительными романами.“ Я не знаю ни одного
‘ Не совсем ясно, какие именно романы имеются в виду. Собственно, Ричардсон считается одним из основателей английского романа, оказавшим также огромное влияние на европейский роман вообще. Классические романы Филдинга, Стерна и Свифта были написаны после ричардсоновской «Памелы». Однако еще один основоположник романного жанра, Даниель Дефо, был автором
54
Письма к издателю «Памелы»
увлекательного сочинения подобного рода, которое можно было бы посоветовать юным особам обоего пола; то, что я доселе читал, только растлевает их убеждения, ведет их к ложным суждениям и знакомит их с волокитством и распутными удовольствиями.
А потому ради них напечатайте эту поучительную и наставительную книжицу. Честь прекрасного пола, к которому принадлежит Памела, требует, чтобы Памела предстала миру, который должен увидеть почти несравненную героиню в необычных обстоятельствах, героиню, которую не могут сломить ни искушения, ни страдания. Именно такому прекрасному образцу должны подражать женщины. И мы, мужчины, также требуем, чтобы вы хоть немного освободили нас от обвинений в том, что мы неспособны проникнуться добродетелью и честью.
Иначе говоря, дело добродетели призывает, чтобы «Памела» была напечатана. Так сделайте же, сэр, одолжение, услышьте дружные голоса обоих полов и дайте нам «Памелу» ради блага человечества. Она подготовит нежные души юных особ к юс- приятию и соблюдению добродетели и чести; вернет порочных на праведный путь и исправит наш развратный век; ибо я не сомневаюсь, что «Памела» станет ярким примером для подражания всех светских дам Великобритании; мужской же beau monde будет столь же пылко восхищаться великодушным благодетелем, вознаграждающим образцовую добродетель, и подражать ему ничуть не меньше, чем особы прекрасного пола будут подражать Памеле.
Ваш любящий друг и т. д.
не только поучительного «Робинзона Крузо», но и романов «Молль Флендерс» (1722) и «Роксана» (1724), героинями которых являются женщины более чем свободных нравов, однако их истории тем не менее оканчиваются вполне благополучно. Возможно также, что имеются в виду более старинные и большей частью переводные плутовские романы (известный английский плутовской роман - «Злополучный скиталец (1594) Томаса Нэша), но это уже слишком ранние тексты для эпохи Ричардсона.
55
Письма к издателю «Памелы»
Издателю «Памелы» Достопочтенный господин,
Вы лукавством подарили мне весьма приятный сюрприз, который будет описать так же трудно, как и красоты «Памелы». И пусть даже, открывая эту поразительную книжицу, я ожидал от нее большего, чем от обычных замыслов подобного рода, ибо я получил ее из ваших рук для моих дочерей; но кто бы мог подумать, что под скромным обликом романа я обрету дух религии, воспитания, такта, добродушия, остроумия, воображения, тонкости чувства и нравственности? С тех самых пор, как она попала мне в руки, я только тем и занимался, что читал ее вслух членам своего семейства, и слушал, как члены моего семейства читают ее мне; и я обнаружил, что неведомо когда смогу заняться чем бы то ни было еще, ибо, если я откладываю книгу, она преследует меня. Когда слушаешь ее весь день, она всю ночь не дает покоя воображению. Каждая ее страница наполнена чарами, но это чары страсти и смысла. Кто же не проникнется презрением к фальшивой, пустой напыщенности поэтов, видя в этом маленьком, скромном, кротком торжестве естественности всю силу воображения и гения, создающего новые силы чувства и пересаживающего идеи наслаждения с сухой и острой вершины разума в низины непрополотого сада, в сердце?
Есть ли во всей этой книжице что-нибудь, чем бы я не восхищался! Я восхищаюсь в ней насыщенным, неповторимым разнообразием и красочной, блестящей верностью жизни во всех своих героях. Я знаю, слышу, вижу их, живу рядом с ними; и, если бы я умел рисовать, я написал бы их портреты. Я восхищаюсь в ней благородной простотой, силой, уместностью и правдивостью столь многих домоводственных, нравственных, благоразумных, религиозных, сатирических и предостерегающих уроков; и уроки эти преподаются с такой умелой ловкостью и с такой совершенной и тонкой деликатностью выражений и чувств, что я опасаюсь только за интересы
56
Письма к издателю «Памелы»
добродетели: вдруг какие-то наиболее изящные и трогательные из этих чарующих штрихов хорошего воспитания, великодушия и размышлений потеряются из-за притупленной восприимчивости бесчувственного большинства читателей, хотя эти штрихи призваны были служить к любезному, пользительному и мягкосердечному исправлению их грубости.
Но более всего я очарован прелестным добросердечием автора, который, по моему убеждению, обладает одним из лучших и великодушнейших сердец среди всего человечества; ибо, меряя души других мерой своей собственной, он может в совершенстве изображать все, кроме порока. Я безнадежно влюбился в этот его прелестный недостаток, ибо, как я убедился, он происходит из преизбытка честности. Только заметьте, сэр, с какой добродетельной неохотой он подчиняется требованиям своего повествования, когда ему оказываются потребны герои, достойные порицания. Хотя здравый смысл понуждает его наделять таких героев неприятными чертами, чтобы они поначалу казались мерзкими, он не может удержаться и неожиданным и постепенным уклонением от того, какими они были, смягчает и преображает весь ужас, вызываемый их низостью, пока мы, мало-помалу, не придем к тому, чтобы не склониться к полному прощению.
Я должен также осмелиться добавить, без всяких извинений, что я действительно думаю об этой книжице. Она будет жить в веках, среди потомков, с такими безграничными благими последствиями, что двадцать последующих столетий могут благодаря ее влиянию стать лучше и мудрее. Вначале она незаметно вкрадется в юные и нежные сердца, где будет наставлять и умерять их размышления и решения, когда они станут старше. И так постепенно свет нравственной истины, мягкой и сострадательной добродетели прольется на мир благодаря такой безделице (ибо, смею сказать от имени автора, так он в своей скромности ошибочно называет свою книжицу). Поэтому никакая похвала не может быть слишком великой для таких достоинств. И позвольте мне отвергнуть
57
Писша к издателю «Памелы»
презренную сдержанность мелочных людей, которые, сухо выражая свое одобрение, могут быть такими пылкими и необузданными в своей зависти. В век, где столь мало доброты, каждая добродетель, подобная добродетели этого автора, есть ангел-спаситель в Содоме. И тот, кто опускается до того, чтобы скрывать наслаждение, получаемое от достойных предметов, будет так же способен одобрить похвалу пороку.
В целом, поскольку я никогда еще не встречался с такой прелестной и такой достойной книгой, то, начни я излагать все причины, по которым я восхищаюсь ее автором, я никогда не закончил бы это письмо. Если это не секрет, окажите мне услугу и назовите мне его имя; ибо, поскольку я чувствую в нем друга своей души, было бы неестественно притворяться, что он — чужой мне человек. Я не могу в должной мере отблагодарить вас за этот в высшей степени прелестный подарок. Что же касается моих дочерей, они сами выразят свою признательность,
Остаюсь, дорогой сэр, вашим и т. д.
Сэмюэл Ричардсон
Памела,
или
Вознагражденная добродетель
ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
Если развлекать и услаждать, и в то же время наставлять и совершенствовать юных особ обоего пола;
если взращивать веру и нравственность столь легким и прелестным способом, чтобы они стали в равной мере приятными и полезными;
если представлять в наиблагоприятнейшем свете обязанности родительские, дочерние и общественные;
если изображать порок в истинном свете, рисуя его, как он того и заслуживает, отвратительным; если показывать добродетель так, чтобы она выглядела воистину очаровательной;
если изображать людей беспристрастно и каждому давать свой голос;
если вызывать душевное страдание естественными положениями и возбуждать сострадание горю людей благочестивых;
если учить людей, располагающих богатством, как подобает его использовать; людей страстных — как укрощать свои страсти; людей злокозненных — как с честью и благоприличием исправиться;
если подавать примеры поведения девицы, невесты и супруги, достойные подражания в самых тяжких и трогательных обстоятельствах;
если способствовать столь благим целям образом столь естественным и живым, чтобы увлечь всякого разумного читателя и приковать его внимание к нашей повести, не затронув на протяжении всего рассказа ни единой темы, которая могла бы оскорбить особу величайшей чистоты даже в тех исполненных страсти положениях, где Чистота могла бы наиболее за себя опасаться;
61
Сэмюэл Ричардсон
если эти рекомендации можно счесть похвальными или достойными, то Издатель нижеследующих писем, имеющих основание в Истине и Природе, смеет утверждать, что все эти цели достигнуты в нашем собрании.
Потому, будучи уверенным в благоприятном приеме, который он смеет предсказать для своего Собрания, он полагает, что нет необходимости в какой бы то ни было апологии по двум причинам: во-первых, потому, что по собственному своему опыту (а он при чтении был необыкновенно тронут) он может воззвать ко всем, кто будет со вниманием читать предлагаемые письма; а также потому, что Издатель может высказывать суждения с беспристрастностью, какую редко можно найти у Автора.
СОДЕРЖАНИЕ
1. Своим родителям. Описание смерти ее госпожи. Щедрость к ней ее господина. Посылает им деньги.
2. От ее родителей. Их скорбь по смерти ее госпожи; остерегают ее от того, чтобы быть слишком благодарной своему господину за его щедроты. Дальнейшие предостережения и наставления.
3. Ее отцу. Она твердо решила хранить добродетель паче самой жизни. Пока что не видит никакой опасности в щедрости ее господина.
4. Ее матери. Леди Дэйверс хвалит ее красоту и советует ей держаться подальше от мужчин. Хочет, чтобы она стала ее личной горничной.
5. Ее родителям. Достойное поведение миссис Джервис, домоправительницы, и дружеское к ней отношение. Она совсем не боится опасностей; и вот почему.
6. Им же. Новые щедроты ее господина. Ее радостная благодарность. Он хвалит ее красоту перед миссис Джервис.
7. Ее отцу. Описывает подробно щедроты своего господина. Слегка тревожится; но надеется, что для беспокойства нет оснований.
62
Памела, или Вознагражденная добродетель
8. От ее отца. Повторяет прежние свои предостережения и наставления. Он несколько более спокоен, поскольку знает, что миссис Джервис всегда подаст добрый совет.
9. Ее родителям. Господин отказывается отпустить ее к леди Дэйверс. Причины, якобы подвигнувшие его на это. Леди Дэйверс, кажется, за нее опасается. Она все еще надеется на лучшее и будет сообщать им обо всем, что воспоследует.
10. Ее матери. Сообщает ей, что ее господин, без сомнения, против нее злоумышляет. Она записала все подробности; но кто-то украл ее письмо. При первой же возможности напишет другое и расскажет обо всем; но господин ее за ней следит и всячески упрекает за то, что она столько времени тратит с пером в руке.
11. Ее матери. Не может найти свое письмо, поэтому по памяти пересказывает вольности, которые господин ее позволил себе в летнем домике. Добродетельное ее возмущение. Отказывается от предложенных ей денег. Он велит ей обо всем молчать, притворяясь, что хотел только испытать ее.
12. Ее матери. Хочет, чтобы миссис Джервис дозволила ей ночевать у нее, и рассказывает ей все, что случилось. Добрые советы миссис Джервис. Ярость ее господина. Она жалеет, что ее забрали из бедного дома ее родителей.
13. От ее родителей. Они тревожатся и страшатся за нее. Полагают, что ей лучше всего будет вернуться домой; но их успокаивает то, что она ночует с миссис Джервис.
14. Ее отцу. Пересказывает, как ее господин и миссис Джервис говорили о ней. Он утверждает, что она — хитрая и злокозненная девица. Приказывает миссис Джервис предостеречь ее, чтобы она никому не рассказывала, что происходит в его доме.
15. Ее матери. Господин разбранил ее: она рассказала миссис Джервис то, что он приказал хранить в секрете; он пытается ее запугать. Ее трогательные увещевания. Он снова ведет себя с ней весьма вольно; она спасается в соседней комнате, и там с ней случается припадок. Миссис Джервис заступается за нее. Он велит им обеим прийти к нему на следующий день.
63
Сэмюэл Ричардсон
16. Ее родителям. Его деспотичное поведение пугает миссис Джервис. Храбрость Памелы. Он угрожает вернуть ее к прежней бедности. Ее трогательные речи.
17. От ее родителей. Они будут весьма рады ее возвращению, ведь она приедет к ним добродетельной и невинной.
18. Ее родителям. Миссис Джервис полагает, что он более не посягнет на Памелу и она может остаться, если попросит о такой милости.
19. Им же. Миссис Джервис снова советует ей попросить дозволения остаться. Причины, по которым Памела отказывается. Она весьма тронута тем, как любят ее остальные слуги. Доброта мистера Лонгмана, управителя.
20. Им же. Покупает опрятное домотканое платье, чтобы по возвращении к родителям одеваться подобающим их положению образом.
21. Им же. Миссис Джервис говорит Памеле, как много она значит для своего господина и как благосклонно он о ней отзывался. Памеле не по себе от того, что миссис Джервис советует ей остаться.
22. Им же. Дворецкий случайно услышал, как сурово говорил с Памелой ее господин. Слуги обеспокоены предстоящим ее отъездом. Доброта к ней мистера Джонатана, дворецкого, и как встревожил его услышанный им разговор. Доброта мистера Лонгмана.
23. Им же. Описание нескольких дам, живущих по соседству; они подшучивают из-за Памелы над ее господином. Она надеется уехать через несколько дней.
24. Им же. Надевает свое домотканое платье. Что происходит тогда между ней, ее господином и миссис Джервис. Записка от мистера Джонатана, где тот предупреждает ее об опасности.
25. Им же. Ее господин прячется в гардеробной и слышит, как она, раздеваясь перед отходом ко сну, порицает его в разговоре с миссис Джервис. Увидев, что его обнаружили, убегает. Памела в ужасе. С ней делается припадок.
26. Им же. Миссис Джервис просит расчет. Ее господин дозволяет ей уехать вместе с Памелой.
64
Памела, или Вознагражденная добродетель
27. Им же. Она должна задержаться еще на неделю, чтобы уехать вместе с миссис Джервис. Ее господин спрашивает, что она думает о новом его платье для королевского дня рождения. Он признается миссис Джервис, что положил глаз на Памелу еще при жизни его матери. Она поражена испорченностью своего господина и некоторых других живущих по соседству джентльменов.
28. Им же. Миссис Джервис дозволено остаться. Мистер Лонгман просит за Памелу и хочет, чтобы она выказывала более смирения. Трогательные ее речи, обращенные к мистеру Лонгману.
29. Им же. Миссис Джервис любезно предлагает Памеле денег; она отказывается их принять; ее на то причины. Скорбит о том, что, как оказалось, госпожа ее научила ее совсем не тем вещам, но надеется, что приучит себя к своему положению. Раскладывает свою одежду на три узелка и показывает их миссис Джервис. Ее трогательное поведение и рассуждения по этому поводу. К великому своему удивлению, она обнаруживает, что ее господин слышал каждое ее слово; упрекает за это миссис Джервис и повторяет, что жаждет оказаться у своих родителей, в безопасности.
30. Им же. Господин ее обходится с ней любезно. Выражает надежду, что она ему доверится. Клянется в своей любви к ней. Обещает излить свои щедроты на ее семейство. Говорит, что не имеет против нее бесчестных умыслов и что если только она останется еще на две недели, то она об этом не пожалеет. Памела смущена духом от его речей.
31. Им же. Она объявляет своему господину, что твердо намерена уехать. Он предлагает ей деньги для ее отца и намекает, что найдет ей мужа, который сделает ее знатной особой. Она письмом сообщает ему, что не изменила решения уехать к родителям. Поняв, что она не передумает, он дает ей дорожную коляску с линкольнширским кучером и посылает ей пять гиней. Стихи Памелы по случаю ее ухода.
Здесь Издатель описывает, как Памелу отвезли не к отцу, но в линкольнширское поместье ее господина. О предательской низости Джона касательно ее писем. Копия письма мистера Б. к отцу Памелы, где содержатся ложные причины,
65
Сэмюэл Ричардсон
по которым ей не позволили вернуться к родителям. О горе ее родителей. О том, как ее отец пришел к мистеру Б.; о том, что произошло между ним, ее господином и миссис Джервис. Копия письма Памелы к миссис Джервис, написанного по требованию ее господина.
32. От Памелы к ее родителям. Она оплакивает горестное свое положение и возмущается подлым обманом. Описывает, как по пути в Линкольншир ее привезли в дом фермера, как она беседовала с фермером, его женой и дочерью. Письмо к ней ее господина. Копия его письма к фермеру. Она пытается склонить фермера на свою сторону, но все бесполезно. Решает, если будет такая возможность, обратиться к кому- нибудь за помощью по дороге или на постоялом дворе, когда они сделают следующую остановку; но там ее встречает миссис Джукс. Она упрекает кучера. Пытается убедить миссис Джукс, но все бесполезно.
ДНЕВНИК ПАМЕЛЫ
Начат, чтобы как-то себя развлечь, а также в надежде изыскать возможность послать его родителям. Она надеется умолить мистера Уильямса, капеллана ее господина, помочь ей бежать.
Воскресенье. Миссис Джукс нахально держится с мистером Уильямсом и еще нахальнее с самой Памелой. Описывает внешность этой дурной женщины. Приезжает Джон с письмом от ее господина, где тот требует, чтобы Памела по приложенному образцу написала своим родителям, дабы их успокоить. Ради них она повинуется; и пишет трогательное письмо своему господину.
Понедельник. Джон так взволнован, размышляя о собственной своей низости, что миссис Джукс подозревает, будто он влюблен в Памелу, и бдительно за ним следит; однако он украдкой роняет письмо, которое Памела поднимает, и там он признается в предательстве. Изумление Памелы при этой вести.
66
Памела, или Вознагражденная добродетель
Вторник, среда. Она ухищряется начать переписку с мистером Уильямсом. Первое ее письмо к пастору, где она описывает грозящие ей опасности и просит его помочь ей бежать.
Четверг. Обращение миссис Джукс с Памелой становится все более нахальным. Ответ мистера Уильямса на ее письмо, где он уверяет, что готов прийти ей на помощь и предлагает различные средства. Ее ответ; она просит сделать ключ от садовой калитки. Ей дозволяют половить рыбу; ей на крючок попадается карп, которого она, после трогательных размышлений о собственной доле, снова бросает в воду.
Пятница, суббота. Миссис Джукс обманом выманивает у Памелы все ее деньги. Памела получает письмо от своего господина, где он в обмен на просьбу приехать обещает отдать миссис Джукс ей на милость и прислать к Памеле миссис Джервис. Мистер Уильямс сообщает ей, что все, к кому он обращался, отказали ему в помощи, но вскоре у него будет ключ, который просила Памела, и другие средства к побегу. Она пишет ему, что боится внезапного приезда своего господина и поэтому нельзя терять времени. Трогательное письмо Памелы к ее господину, где она решительно отказывается согласиться на его приезд.
Воскресенье. Тревожится, что у нее все еще нет ключа. Перелагает 137-й псалом согласно своему положению.
Понедельник, вторник, среда. Довольна, что мистер Уильямс получил большой сверток с ее бумагами, который вскоре пошлет ее родителям. По его виду миссис Джукс подозревает, что он влюблен в Памелу, и притворяется, что надеется на их бракосочетание. Его третье письмо, где он пишет, что для Памелы есть только один способ избежать опасности и бесчестья — выйти замуж. Скромно предлагает свою особу. Ее ответ.
Четверг, пятница, суббота. Мистер Уильямс обещает помочь ей по мере сил, хотя она, вопреки его ожиданиям, не согласилась с готовностью на его предложение.
Воскресенье. Она пишет своим родителям, что ее господин написал мистеру Уильямсу, а также миссис Джукс, и в обоих
67
Сэмюэл Ричардсон
письмах говорится одно и то же, а именно, что для мистера Уильямса освободился приход и что Памела предназначена ему в жены. В письме же к миссис Джукс также содержалось указание сообщить ему, любят ли друг друга Памела и пастор Уильямс. Памела подозревает, что в этих письмах кроется какой-то обман. Предостерегает мистера Уильямса, исполненного чистосердечной радости, но все же надеется, что вскоре ей позволят отправиться к батюшке с матушкой. Миссис Джукс всячески настаивает, чтобы Памела поощрила ухаживания мистера Уильямса. Мистер Уильямс намеревается лично написать ее родителям. Она умоляет их не поощрять его сватовство.
Понедельник, утро. На мистера Уильямса, возвращавшегося в деревню, нападают якобы грабители. Его письмо миссис Джукс, где описывается это прискорбное событие. Недоверие Памелы возрастает. Отказывается ехать к пастору вместе с миссис Джукс. В ее отсутствие испытывает огромное искушение бежать, но не в силах решиться.
Понедельник, днем. Миссис Джукс возвращается от мистера Уильямса. Насмехается над Памелой и над ее страхами. Говорит, что узнала от мистера Уильямса все об их заговоре. Советует Памеле написать благодарственное письмо ее господину за все его милости касательно мистера Уильямса; когда Памела отказывается, заявляет, что понять ее невозможно. Памела все больше исполняется опасений.
Вторник, среда. Обращение миссис Джукс с мистером Уильямсом совершенно переменяется. Он весьма удивлен. Памела пишет ему, упрекая в чрезмерной искренности. Хочет знать, что именно он рассказал миссис Джукс, и предлагает вновь вернуться к плану побега.
Четверг. Его ответ. Полагает, что мистер Б. не может и не смеет так низко его обмануть. Сведения, которые он получил о предполагаемых поездках мистера Б. Сообщает Памеле, что он рассказал миссис Джукс, а что нет. Ее ответ; она преисполнена беспокойства и сомнений; и с нетерпением ждет, когда он, как и обещал, найдет для нее лошадь.
68
Памела, или Вознагражденная добродетель
Пятница. Мистер Уильямс полагает, что страхи ее чрезмерны. Не сомневается, что на самом деле все непременно обстоит гораздо лучше. Пересылает Памеле письмо от ее отца, где он дает согласие на предложение мистера Уильямса.
Суббота, воскресенье. Миссис Джукс ссорится с мистером Уильямсом. Памела все более и более убеждается, что против нее плетется какой-то заговор.
Понедельник, вторник. Все открылось! От мистера Б. пришло два письма — одно самой Памеле, в нем упреки и угрозы; второе — миссис Джукс; из-за ошибки на конвертах письма перепутаны. В письме к миссис Джукс он пишет, что весьма разгневан на Памелу за то, что она якобы поощряла ухаживания мистера Уильямса. Он твердо решил добиться ареста мистера Уильямса. Страдания и отчаяние Памелы. Ее страх перед швейцарцем Колбрандом.
Среда. Мистера Уильямса действительно арестовывают. Памела составляет новый план побега. Случайно подслушивает, как пьяная миссис Джукс признается Колбранду, что это она подослала грабителей, напавших на мистера Уильямса, чтобы заполучить письма Памелы.
Четверг, пятница, суббота, воскресенье. Все ее планы потерпели крах. Испытывает искушение утопиться. Ее одинокие размышления на берегу пруда. Полумертвая от ушибов и страха, прячется за поленницей. Миссис Джукс в ужасе обнаруживает, что Памела исчезла; жестокое обхождение миссис Джукс с Памелой, когда последнюю нашли в дровяном сарае, несмотря даже на то, что она была не в силах подняться на ноги.
Воскресенье, день. Памела страшится приезда своего господина. Великодушно волнуется за него, узнав, что он едва не погиб. Удивляется, что так беспокоится за него. До нее доходит слух, что Джон Арнольд получил расчет; что мистеру Лонгману, мистеру Джонатану и миссис Джервис тоже могут отказать от места, потому что они пытались за нее вступиться.
Понедельник, вторник, среда. Миссис Джукс держится с ней все более и более дерзко.
69
Сэмюэл Ричардсон
Четверг. По некоторым приметам все больше боится скорого приезда своего господина. Размышления Памелы о том, что он ее якобы любит.
Пятница. Миссис Джукс боится, что Памела замышляет новый побег, и запирает ее, забрав у нее туфли, но внезапно возвращает их и велит ей одеться получше, потому что должны приехать две дочери леди Дарнфорд. Памела отказывается подчиниться, она не желает, чтобы ее выставляли напоказ.
Пять часов. Ей кажется, что во двор въехала карета юных дам. Твердо решила к ним не выходить. Подходит к окну, к ее удивлению и ужасу, видит, что только что приехал ее господин.
Пробило уже семь часов, а она пока еще с ним не виделась. Уверена, что против нее что-то замышляется. Исполнена смятения и горя.
Суббота, утро. Ее господин сурово с ней обращается. Подлые подстрекательства миссис Джукс. Памела взывает к нему защитить ее от миссис Джукс. Он встает на сторону злодейки и приказывает Памеле удалиться; вскоре обещает прислать ей несколько строк; ответ Памелы решит ее судьбу.
Суббота, день. Присылает ей письменные предложения; хочет, чтобы она стала его любовницей. Ее благородный и решительный ответ. Подлые подстрекательства миссис Джукс.
Суббота, вечер. Присылает за ней миссис Джукс. Памела отказывается войти в его спальню.
Воскресенье. В письме к миссис Джукс ее господин притворяется, что уезжает до следующего вечера, и приказывает, чтобы с Памелой спала не только миссис Джукс, но и одна из горничных. Благодаря притворной рассеянности миссис Джукс Памела читает это письмо и радуется краткой отсрочке.
Вторник, вечер. Она описывает подробности ужаснейшего, посягательства, совершенного ее господином, которому помогала порочная миссис Джукс. О том, как она едва спаслась. С ней делается припадок, и это так трогает ее господина, что он отказывается от порочных своих намерений; когда Памела приходит в себя, он ее утешает.
70
Памела, или Вознагражденная добродетель
Среда, утро. Он посылает за ней и просит прогуляться с ним по саду. Ей не нравятся ни он сам, ни его поведение. Он возмущен словами, которые вызывает у Памелы его вольное обхождение. Она укоряет его за его поведение.
Среда, вечер. Большое великодушие и благосклонность ее господина к Памеле на глазах миссис Джукс. Уважительное обращение с нею миссис Джукс. Он восхищается благоразумием Памелы. Она надеется, что он не будет более пытаться ее обесчестить. Но он внезапно обрывает разговор и оставляет Памелу в сомнениях.
Четверг, утро. Собираясь в Стэмфорд, мистер Б. сообщает Памеле, что она весьма ему угодит, если будет как можно реже покидать свою комнату до его возвращения. Причины, по которым он просит ее об этом. Она обещает никуда не выходить без миссис Джукс.
Пятница, вечер. Цыганка находит способ передать Памеле письмо, в котором ей сообщают о задуманном притворном браке. Ее прочувствованные размышления по этому поводу.
Суббота, день. Возвращается ее господин. Миссис Джукс завладевает частью ее записок и передает ее господину.
Суббота, шесть часов вечера. Она умоляет его возвратить ей бумаги не читая. Он отказывается. Резкие ее слова приводят его в ярость. Она пытается его умиротворить. Прочитав ее дневник, он посылает за ней и обманом узнает от нее, что она продолжила свои записки, и изъявляет настойчивое желание их прочитать. Она отказывает ему, но он угрозами заставляет ее подчиниться.
Воскресенье, утро. Он весьма тронут, прочитав позднейшие ее записки, где описывается искушение, которое она поборола на берегу пруда. Он весьма с ней великодушен; но опасаясь, что его великодушие призвано лишь заманить ее в ловушку притворного брака, она все еще желает уехать к родителям. Тогда он впадает в ярость и велит ей убираться вон.
71
Сэмюэл Ричардсон
Воскресенье, три часа дня. Она размышляет о высокомерии особ высокого положения. Удивлена словами миссис Джукс, которая сообщает Памеле, что она должна немедленно покинуть этот дом. Готовится к отъезду, но не может не горевать. Подают дорожную коляску. Колбранд готовится сопровождать ее верхом. Гадает, чем же все кончится.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ДНЕВНИКА (том 2)
Воскресенье, вечер, около девяти часов. Миссис Джукс оскорбляет уезжающую Памелу. Памела слышит, как скверно она говорит о ней их господину. Он укоряет ее за злобные слова. Памела коленопреклоненно благословляет его за это. Удивляется, почему с таким тяжелым сердцем уезжает из этого дома. Коляска покидает поместье. Памеле кажется, что все это ей снится.
Десять часов. На некотором расстоянии от поместья Памеле передают письмо от ее господина; она списывает его для себя. Он пишет, что имел в отношении нее самые честные намерения, но она по неразумию своему предпочла уехать к родителям. Памела горько сожалеет, что поверила письму цыганки. Обвиняет свое сердце в предательстве.
Понедельник, утро, одиннадцать часов. Кучер Томас догоняет ее со вторым письмом от ее господина, где он пишет, что не может без нее жить. И если она вернется, то весьма его обяжет. Она рассуждает сама с собой, разумно ли будет вернуться или же надо ехать дальше. Наконец решает повиноваться.
Вторник, утро. Ее господин благодарен ей за то, что она вернулась. Описывает натянутые покорность и вежливость, с которыми обращается с нею миссис Джукс. Ее господин говорит, что Памела совершенно свободна и может делать все, что ей заблагорассудится, а коляска всегда должна быть к ее услугам. Сообщает ей, что мистера Уильямса освободили и что он более не требует от него уплаты долга. Дает ей
72
Памела, или Вознагражденная добродетель
прочитать письмо от леди Дэйверс, которая угрожает отречься от своего брата, если он женится на Памеле, и советует ему дать ей денег и найти мужа, равного ей по положению. Памела со всей серьезностью размышляет о гордости людей богатых и родовитых.
Среда, утро. Ее господин отправляется с Памелой на прогулку в коляске. Между ними происходит примечательный разговор. Ее радужное будущее. К ее удовольствию, он разъясняет историю, сообщенную в переданном цыганкой письме. Сообщает ей, что живущие по соседству дамы собираются нанести ей визит только лишь с тем, чтобы увидеть ее и выразить свое восхищение. Она решает в будущем полагаться на Провидение, которое через такие страдания даровало ей столь великое благо.
Четверг. Он объявляет, что намеревается жениться на Памеле. Он особенно великодушен к ней, когда она боялась, что не угодила ему. Она надеется, что ее господин примирится с мистером Уильямсом.
Пятница. Она подробно описывает визит соседских помещиков, у которых она вызвала всяческое восхищение. Мисс Полли Дарнфорд выказывает ей особую симпатию.
Пятница, день. Неожиданно, когда все гости в сборе, появляется ее отец. Ее господин оказывает ему весьма учтивый прием и рассеивает все его страхи за дочь. Общество весьма тронуто первой встречей отца и дочери.
Суббота. Ее господин предлагает отказать миссис Джукс от места. Доволен великодушием Памелы. Отправляется на прогулку с ней и с ее отцом и нарочно встречается с мистером Уильямсом. Щедроты, которые он изливает на пастора. Прощает ему долг и просит его отслужить на следующий день священную литургию в заново отделанной часовне.
Воскресенье. Мистер Уильямс, как и обещал, служит священную литургию. Ее отец исполняет обязанности служки — ко всеобщему восхищению. Любезные замечания мистера Б. касательно того, как Памела переложила 137-й псалом.
73
Сэмюэл Ричардсон
Счастливый мистер Эндрюс отправляется в обратный путь, чтобы сообщить своей супруге радостные вести.
Понедельник. Мистер Б. приносит ей лицензию и настойчиво просит назначить день свадьбы. Бракосочетание должно состояться в ближайший четверг.
Вторник. Памела весьма серьезно размышляет о предстоящей перемене в ее судьбе. Сомневается в том, что заслужила будущее счастье. Молится о смирении, чтобы возвышенное ее положение не стало для нее дьявольскими силками.
Среда, четверг. Приближается заветный день, и ее одолевают то страхи, то восторг. Ее господин обращается с ней с учтивой и великодушной нежностью. Ее смиренная и скромная благодарность.
Четверг, день. Свадьба Памелы состоялась. Она пишет об этом родителям с радостным восторгом. Миссис Джукс ведет себя с Памелой покорно и смиренно. Теперь, когда ее тюрьма стала для Памелы дворцом, все вокруг видится ей совсем иным.
Пятница, вечер. Он все так же учтив и великодушен с нею. Когда она просит за мистера Лонгмана, миссис Джервис, Джонатана и Джона Арнольда, которым было отказано от места, он любезно соглашается их вернуть.
Суббота, утро. Копия письма мистера Б. к мистеру Лонг- ману и копия письма Памелы к миссис Джервис, где они любезнейшим образом просят верных слуг снова приступить к своим обязанностям. Радуется своему счастью и молится, чтобы, чем более она может делать добра, тем сильнее было бы ее к тому ее желание.
Суббота, вечер. Любезные планы мистера Б. касательно ее родителей. Ежегодное содержание, которое он будет выплачивать Памеле на благотворительность.
Воскресенье. Правила, которые мистер Б. устанавливает касательно платья и разных сторон домоуправления и касательно ее собственного поведения по разным поводам. А также иные любопытные подробности.
74
Памела, или Вознагражденная добродетель
Понедельник. Когда мистера Б. случайно не оказалось дома, приезжает леди Дэйверс с племянником. Подробности сурового обращения, которое Памела претерпевает от гневной леди.
Вторник. Возмутительное обращение леди Дэйверс с братом по его возвращении. Наконец, происходит счастливое примирение. Памела подробно описывает беседу, которая произошла между ней и мистером Б., где супруг говорит ей, какого поведения ожидает от нее в будущем. Памела слегка ревнует, потому что леди Дэйверс в пылу гнева проговорилась про роман между мистером Б. и Салли Годфри.
Среда. Она кратко пересказывает леди Дэйверс перенесенные ею страдания и испытания; леди весьма тронута ее повестью и хочет прочитать ее записки.
Среда, вечер. Соседские помещики прощаются с мистером и миссис Б., которые отправляются в Бедфордшир. Миссис Джукс со слезами просит прощения за скверное свое поведение. Мисс Дарнфорд и миссис Б. намереваются переписываться. Она весьма высокого мнения об этой юной леди и дорожит ее дружбой.
Суббота. Леди Дэйверс отправляется в собственное имение, а мистер и миссис Б. - в Бедфордшир. Чувства, с которыми Памела хозяйкой приезжает в дом, откуда ее недавно выгнали. Она любезно приветствует миссис Джервис и дружелюбно держится со всеми слугами. Щедроты, изливаемые на нее мистером Б.
Воскресенье, вечер. С наслаждением думает, что не возгордилась, будучи таковым образом возвышенной.
Понедельник. Щедрость и справедливость, с какими она расплачивается с кредиторами отца, и т. д.
Среда, вечер. С мистером Б. к обеду приезжают четверо соседских помещиков. Что происходит по этому случаю. Она сообщает своим родителям, как доволен мистер Б. тем, что они будут управлять поместьем в Кенте, как он того и желал.
75
Сэмюэл Ричардсон
Четверг. Мистер Б. везет ее позавтракать на опрятную молочную ферму милях в десяти от дома и неожиданно знакомит с мисс Гудвин, своей дочерью от мисс Салли Годфри. Ее великодушное и трогательное поведение. По возвращении он рассказывает ей трогательные подробности этой любовной истории и замечательного раскаяния и благоразумия молодой дамы.
Понедельник, утро. Она описывает, как днем ранее они вместе появились в церкви; и что произошло утром и днем в воскресенье.
Вторник. Трогательный пример доброты к ней мистера Б., он так распоряжается своим состоянием, что ежели он умрет бездетным, ни она, ни ее родители не будут отданы на милость его наследников. Иные милые подробности этой трогательной беседы. Ее стихи о скромности.
Пятница. Почтенные дворяне, их соседи, наносят мистеру Б. визит, поздравляя его и Памелу с бракосочетанием, и все ею восхищаются. Памела твердо вознамерилась сделать предметом своей гордости лишь благодетельствование особам достойным. Сообщает, что леди Дэйверс прислала за ее дневником и обещает вскоре приехать к ним вместе со своим супругом. Надеется, что когда мисс Гудвин подрастет, ее отдадут на попечение Памелы. Только что получила весточку, что ее родители собираются отправляться к ней. Надеется на скорую счастливую встречу и с нетерпением ее ожидает.
ПАМЕЛА, ИЛИ ВОЗНАГРАЖДЕННАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ
Письмо 1
Дорогие мои батюшка и матушка,
Мне надобно рассказать вам про великое горе и некоторое в нем утешение. Горе в том, что добрая моя госпожа умерла от болезни, о которой я вам писала, и оставила нас в большой скорби от этой утраты; ведь она была очень великодушной госпожой и была очень добра ко всем нам, ее слугам. Как я боялась — ведь ее светлость1 взяла меня прислуживать своей особе, — что я снова окажусь в нищете и мне придется вернуться к вам и к бедной моей матушке, а вам самим не на что жить; и раз по доброте моей госпожи я научилась писать и вести счета,2 и довольно ловко управляться с иголкой, и вообще научилась большему, чем подобает девушке моего положения, не в каждой семье найдется место, на какое возьмут бедную вашу Памелу; но Бог, который столь часто был милостив к нам, вложил в сердце моей дорогой госпожи, на смертном одре, за час до кончины, препоручить моему молодому господину всех своих служанок, одну за одной; и, когда подошла моя очередь (я плакала и рыдала у ее изголовья), она только сказала: «Дорогой мой сын!» — и потом ненадолго умолкла; а потом снова собралась с силами: «Не забудь мою бедную Памелу!» И вскоре она скончалась! О, как у меня текут слезы! Не удивляйтесь, что бумага вся в разводах!
Но да будет на все Господня воля! и вот мое утешение: мне не придется вернуться к вам и стать обузой для дорогих моих родителей! Мой молодой господин сказал:
77
Сэмюэл Ричардсон
— Я позабочусь о вас всех, добрые девушки; что до тебя, Памела, — и он взял меня за руку; да, он взял меня за руку у всех на глазах, — ради моей дорогой матери я буду тебе другом, и ты будешь смотреть за моим бельем.
Да благословит его Господь! и молитесь за него вместе со мной, дорогие мои батюшка и матушка: всем служанкам моей госпожи он подарил траурное платье и жалованье за год; а так как мне не назначали жалованья, а госпожа говорила, что наградит меня, как я того заслужу, то он приказал домоправительнице3 дать мне траурное платье, как и всем остальным, и собственной рукой дал мне четыре гинеи4 и немного мелочи серебром: то, что было у моей дорогой госпожи, когда она умерла, и сказал, что, если я буду примерной девочкой, верной и прилежной, он, ради своей матери, будет мне другом. И я посылаю вам эти четыре гинеи на разные ваши нужды. Раньше я посылала вам те деньги, что получала от щедрот моей госпожи, хотя вы и не хотели ничего от меня брать; но Провидение не позволит мне нуждаться; и я сделала, на всякий случай, небольшие сбережения (не считая мелочи серебром, которую мне только что дали), так что мне не придется брать в долг и упасть в глазах других слуг; часть этих денег вы можете употребить на уплату старых долгов, а часть оставить на свои нужды; ежели я получу больше, то исполню свой долг — любить и лелеять вас обоих, потому что вы любили и лелеяли меня, когда я ничего не могла для себя сделать. Я посылаю деньги с Джоном, нашим лакеем, который едет в вашу сторону; но он не знает, что я ему дала, потому что я запечатала их в коробочку для пилюль, которые были у моей госпожи, и плотно завернула в бумагу, чтобы они не звякали; и не открывайте коробочку у него на глазах.
Я знаю, дорогие мои батюшка и матушка, что, должно быть, доставляю вам и огорчение, и радость; и поэтому скажу только: молитесь за вашу Памелу; которая всегда остается
вашей покорной дочерью.
78
Памела, или Вознагражденная добродетель
Я напугалась до полусмерти; потому что только что, когда я складывала письмо5 в гардеробной6 моей покойной госпожи, входит мой господин! Боже мой! как я испугалась! Я стала прятать письмо за пазухой, и он, увидев, что я вся дрожу, сказал с улыбкой:
— Кому ты писала, Памела?
Я в смущении сказала:
— Прошу прощения у вашей милости! Только батюшке с матушкой!
— Что ж, дай-ка мне взглянуть на твой почерк.
Он взял письмо, не сказав больше ни слова, прочитал почти целиком и снова отдал мне; и я сказала:
— Прошу прощения у вашей милости!
Не знаю, за что; он соблюдал сыновний долг по отношению к своим родителям; и почему он должен сердиться, что я блюду дочерний долг по отношению к моим\ И он действительно не рассердился, он взял меня за руку и сказал:
— Ты хорошая девочка, ты добра к своим престарелым родителям. Я не сержусь, что ты пишешь о таких невинных вещах; хотя ты должна с осмотрительностью думать о том, какие истории ты выносишь из дома. Будь верной и прилежной; поступай как должно, и я буду еще больше любить тебя за это.
А потом он сказал:
— Смотри-ка, Памела, у тебя хороший почерк, и ты пишешь все слова правильно. Ты можешь заглядывать в любую книгу моей матери, чтобы совершенствоваться, так что препоручаю их тебе.
Конечно, я сумела только сделать книксен и заплакать, я была вся в смятении от его доброты. Когда-то считали, что он отличается буйным нравом; но теперь, по-моему, он настоящий благородный господин!7
Но у меня выходит еще одно длинное письмо; и поэтому добавлю только, что всегда пребуду
вашей покорной дочерью Памелой Эндрюс.
79
Сэмюэл Ричардсон
Письмо 2
Ответ ее батюшки
Дорогое мое дитя!
Письмо твое действительно принесло великое горе и некоторое утешение мне и твоей бедной матушке. Мы опечалены смертью дорогой твоей госпожи, которая так тебя опекала и учила и три или четыре года всегда давала тебе одежду и белье, да такие, что и благородная дама не постыдилась бы надеть. Но больше всего мы боимся, очень боимся, что ты дойдешь до чего-нибудь бесчестного или порочного, будучи таково возвышена над собой. Все говорят, как ты выросла и какая ты утонченная девушка; некоторые говорят, что ты очень хорошенькая; и действительно, когда я, примерно полгода назад, виделся с тобой, и я сам так подумал бы, не будь ты нашей дочерью. Но какая от всего этого польза, если ты погибнешь! Дорогая Памела, мы пребываем в большом страхе за тебя; ибо что значат все богатства мира при нечистой совести и бесчестии? Что правда то правда, мы очень бедны, и нам тяжко жить; хотя когда-то, как ты знаешь, дела наши шли лучше. Но мы скорее будем питаться одною водою и, было бы таковое возможно, глиной из канав, которые я смиренно копаю, чем жить в довольстве ценой гибели нашей дорогой дочери.
Я надеюсь, что у доброго сквайра8 нет никакого злого умысла, но если он когда-то, как ты говоришь, отличался буйным нравом, и если он дал тебе столько денег, и так ласково с тобой разговаривает, и хвалит твое образование, и о! произносит эти ужасные слова! что он будет добр к тебе, если ты поступишь, как должно, — эти слова заставляют нас очень беспокоиться за твою добродетель.
Я говорил с доброй старой вдовой Мамфорд, которая, как ты знаешь, раньше жила в хороших семьях, и она нас немного утешила; она сказала, что нет ничего странного в том, что,
80
Памела, ши Вознагражденная добродетель
когда умирает знатная дама, мелочь, которую была при ней, дают ее горничной и тем, что сидел с нею во время ее болезни. Но почему тогда он так ласково тебе улыбается? Почему он берет такую бедную девушку, как ты, за руку, что, как ты пишешь, он сделал дважды? Почему он снисходит до того, чтобы прочесть твое письмо к нам и похвалить твой почерк и умение грамоте? Дитя мое, дитя мое, сердца наши обливаются за тебя кровью; и ты так радуешься его доброте, так очарована его ласковым выражением лица (и действительно, это великая милость, если только у него добрые намерения), что мы боимся — да, дорогое мое дитя, мы боимся, — что ты будешь слишком благодарна и наградишь его той драгоценностью, твоей добродетелью, которую никакие богатства, никакие милости, ничто в жизни тебе не возместит.
Я тоже написал слишком длинное письмо, но скажу еще одну вещь: в нищете и в несчастьях мы полагались на милость Божью, и были честны, и не сомневались, что если мы будем добродетельны, то будем счастливы за гробом, хотя бы наша земная жизнь и была нелегкой; но если дорогая наша дочь потеряет свою добродетель, то этого горя мы не перенесем, оно очень скоро сведет нас в могилу.
Поэтому, если ты нас любишь, ежели желаешь получить благословение Господне и быть счастливой в будущей жизни, то мы наказываем тебе быть настороже; и, если хоть самомалейшая вещь покажется тебе умыслом на твою добродетель, оставь все и возвращайся к нам, потому что мы скорее с радостью увидим тебя в обносках и даже последуем за тобою в могилу, чем услышим, как про наше дитя говорят, что она предпочла земные блага своей добродетели.
Мы с благосклонностью принимаем дар твоего дочернего долга, но, пока сердца наши не успокоятся, мы не сможем им воспользоваться из страха, что мы пользуемся ценой позора нашей дочери; поэтому мы пока завернули монеты в тряпочку и спрятали под застрехой над окном, чтобы их не украли.
81
Сэмюэл Ричардсон
С нашими благословениями и с нашими сердечными молитвами за тебя остаемся
твоими обеспокоенными, но любящими отцом и матерью.
Джон и Элиз. Эндрюс.
Письмо 3
Должна сказать, дорогой мой батюшка, что письмо ваше наполнило меня тревогой; в сердце моем, которое было исполнено благодарности за доброту моего господина, поселились подозрение и страх; и все же надеюсь, что он никогда не поступит недостойно доброго своего имени; ибо чего он добьется, погубив такое бедное юное создание, как я? Но более всего меня беспокоит, что вы словно бы не верите в честь своей дочери. Нет, дорогие мои батюшка и матушка, будьте уверены, что, с Божьей милостью, я никогда не сделаю ничего, что со скорбью сведет вас в могилу. Я скорее умру тысячей смертей, чем окажусь в чем бы то ни было бесчестной. В этом будьте уверены, и пусть сердца ваши успокоятся; ибо хотя в последнее время я и жила в достатке, но я могу довольствоваться обносками и нищетой, хлебом и водою и скорее с радостью приму их, нежели откажусь от своего доброго имени, кто бы ни искушал меня. И в этом, прошу вас, будьте уверены и думайте лучше о
вашей покорной дочери.
Мой господин продолжает относиться ко мне с великим дружелюбием. И все же я не вижу причин чего бы то ни было бояться. Миссис Джервис, домоправительница, также очень добра ко мне, и все меня любят. Не могу же я думать, что коли они все ко мне добры, так, значит, все против меня злоумышляют! Я надеюсь, что всегда буду вести себя так, что все меня будут уважать, и никто не обидит меня, так же как и я никого не обижу.
82
Памела, или Вознагражденная добродетель
Наш Джон так часто ездит в вашу сторону, что я всегда смогу попросить его зайти к вам, чтобы вы получили от меня весточку или на бумаге (ведь так я упражняюсь в письме), или на словах.
Письмо 4
Дорогая моя матушка,
В последний раз писала я батюшке в ответ на его письмо, теперь же напишу вам; хотя что я могу написать, не выставив себя тщеславной кокеткой? Однако я все-таки надеюсь, что не загоржусь настолько, чтобы совсем уж забыть свое место. Но все-таки какое тайное наслаждение доставляют похвалы! Посему мне надобно вам сообщить, что леди Дэйверс (нет нужды напоминать вам, что она сестра моего господина) месяц гостила у брата, и всячески меня отличала, и дала мне добрый совет держаться особняком. Она сказала мне, что я очень хорошенькая девица и что все превосходного обо мне мнения и все меня любят; и велела мне держать мужчин на расстоянии; и сказала, что они даже будут еще больше ценить меня за это.
Но особенно приятно мне было то, о чем я вам сейчас расскажу; наш дворецкий Джонатан рассказал об этом миссис Джервис, а она передала мне: за обедом ее светлость говорила обо мне с братом и сказала, что никогда в жизни не видела такой хорошенькой девицы, как я, и что я слишком даже хорошенькая, чтобы жить в доме холостяка; ведь на ком бы он ни женился, никакая дама не захочет оставить меня при себе. Он сказал, что я очень многому научилась и что я очень благоразумна и умна не по летам; жаль будет, если мои достоинства составят мое несчастье.
— Нет, — сказала миледи, — думаю, что Памела должна жить у меня.
Он будет сердечно рад, сказал мой господин, и очень доволен, если для меня все так хорошо устроится.
83
Сэмюэл Ричардсон
— Что ж, — сказала миледи, — я посоветуюсь об этом с милордом.
Она спросила, сколько мне лет, и миссис Джервис сказала, что в феврале мне исполнилось пятнадцать.
— О! — заметила миледи, — если девица (так она называет всех молоденьких служанок) будет следить за собой, то будет все краше и краше и лицом, и умом.
Дорогая моя матушка, пусть и покажется с моей стороны тщеславным снова это повторить, но не радует ли вас так же, как и меня, что мой господин так желает со мной расстаться? Значит, ничего дурного у него на уме нет. Но Джон как раз отправляется в путь, так что мне только остается сказать, что я всегда пребуду
вашей честной и покорной дочерью.
Прошу вас воспользоваться моими деньгами. Теперь вы можете спокойно это сделать.
Письмо 5
Дорогие мои батюшка и матушка,
Джон снова собирается в вашу сторону, и я снова пишу вам, потому что ради меня он готов отвезти вам что угодно. Он говорит, что сердечно радуется всякий раз, как видится и разговаривает с вами: вы оба столь разумны и столь честны, что он всегда узнает от вас что-то полезное. Какая жалость, говорит он, что столь достойным сердцам так не повезло в жизни! и удивляется, что вы, батюшка, будучи столь хорошим учителем и умеючи так хорошо писать, не преуспели со школой, которую вы хотели открыть,9 но вынуждены были заняться столь тяжким трудом. Но и родись я знатной дамой, я не смогла бы более гордиться своими родителями, чем горжусь честными своими батюшкой и матушкой.
Пока никаких новостей об отъезде в дом леди Дэйверс; сейчас жизнь моя очень спокойна: миссис Джервис обходится
84
Памела, или Вознагражденная добродетель
со мной как с родной дочерью, она очень добрая женщина и блюдет интересы моего господина как свои собственные. Она всегда дает мне добрые советы, и я, пожалуй, после вас люблю ее больше всего. Она поддерживает такой хороший порядок в доме, что все ее необыкновенно уважают; она очень любит, когда я ей читаю. Нравится ей слушать только полезные книги, которые мы часто читаем, когда остаемся вдвоем; и коль ко мне так хорошо относятся, мне кажется, что я дома, с вами. Она услышала, как один из слуг, Гарри, человек довольно никчемный, весьма вольно ко мне обратился; назвал меня «хорошенькая моя Памела», схватил меня, словно хотел поцеловать (уж будьте уверены, я очень за это на него рассердилась), и миссис Джервис отругала его и была так же сердита на него, как и я; а мне она сказала, что очень довольна моей скромностью и благоразумием и тем, что я держу мужчин на расстоянии. И действительно, хотя я, думается мне, не гордячка и держусь со всеми вежливо, я терпеть не могу, когда мужчины так смотрят на меня; и раз я обычно завтракаю, обедаю и ужинаю с миссис Джервис (вот как она ко мне добра), мне гораздо легче оттого, что почти не надо с ними говорить. Конечно, по большей части они со мной очень вежливы из-за миссис Джервис: она меня любит, слуги же перед ней трепещут, ведь она не из простых людей, хотя и пережила в жизни немало несчастий.10
Вот снова у меня получилось длинное письмо, ведь мне так нравится писать; боюсь, я утомлю вас. Но когда я принималась за письмо, то всего лишь хотела сообщить вам, что уже ничего не опасаюсь и только удивляюсь (хотя ваши предупреждения рождены были вашей ко мне любовью), что могла по глупости своей так волноваться: я уверена, что господин мой не опустится до того, чтобы умышлять худое против бедной девушки. Ибо это погубило бы не только мое доброе имя, но и его; а ведь ему не откажет и самая завидная невеста в Англии. Так что покамест заканчиваю и остаюсь вашей
навеки покорной дочерью.
85
Сэмюэл Ричардсон
Письмо 6
Господин мой был очень добр ко мне со времени последнего моего письма; он отдал мне одно из платьев покойной моей госпожи, и полдюжины ее рубашек, и шесть шейных платков тончайшей ткани, и три батистовых передника, и четыре передника из голландского полотна." Платье все из тонкого шелка и слишком роскошное для меня; ах, если б можно было, не обидев моего господина, обратить его в деньги и послать их вам! от этого мне было бы больше пользы.
Уверена, что вы уже проливаете слезы, думая, какой злобный замысел он лелеет, но я скажу вам, что он подарил их мне в присутствии миссис Джервис; и ей тоже подарил множество прекрасных вещей и наказал ей носить их в память о ее доброй подруге, его матери. А когда он давал мне все эти превосходные вещи, то сказал:
— Памела, а это тебе. Подгони их на себя и, когда придет пора снимать траур, носи их в память о доброй своей госпоже. Миссис Джервис хвалит твое поведение. И я хочу, чтобы ты и дальше вела себя так же благоразумно, как и ранее, и ты будешь окружена одними друзьями.
Меня так тронула его доброта, что я и не знала, что сказать. Я сделала книксен ему и миссис Джервис в благодарность за ее добрые слова и сказала, что хочу быть достойной его благосклонности и ее доброты и, насколько смогу, избавиться от всех моих недостатков.
О как хорошо делать добрые дела! вот единственное, в чем я завидую великим мира сего!
Я, как и все остальные, всегда считала моего господина истинно благородным человеком; но он был столь любезен, когда дарил нам все эти замечательные вещи, что показался мне похожим скорее на ангела.
Миссис Д жервис говорит, что он осведомился у нее, держу ли я мужчин на расстоянии; ведь он заметил, что я очень хорошенькая; и, если я приму чьи-нибудь ухаживания, это
86
Памела, или Вознагражденная добродетель
меня погубит и доведет до бедности и несчастья. Миссис Джервис всегда готова сказать обо мне доброе слово, и, как она говорит, тут уж она произнесла целую речь мне в похвалу. Надеюсь, впрочем, что, если даже сейчас я не заслуживаю таких похвал, она не сказала ничего, чего я не могла бы попытаться заслужить в будущем. Не сомневаюсь, что всегда буду любить ее крепче всех после вас и дорогой моей матушки. И остаюсь
вашей вечно покорной дочерью.
Письмо 7
Дорогой мой батюшка,
Со времени последнего моего письма господин мой подарил мне еще несколько превосходных вещей. Он позвал меня в будуар моей покойной госпожи, выдвинул ящики и дал мне две накладки12 из тончайших фламандских кружев, три пары прекрасных шелковых туфель: две едва ношеные и как раз мне впору (у моей госпожи была очень маленькая нога), а третья с узорными серебряными пряжками; и несколько лент и роз из лент разных цветов; четыре пары белых льняных чулок и три пары чулок из тонкого шелка; и два роскошных корсета.
— У твоей покойной госпожи, Памела, — сказал он, — была прекрасная фигура, и, хотя она была уже в годах, она сохранила свою прежнюю стройность.
Я была просто поражена и некоторое время ничего не могла выговорить; но в глубине души мне было стыдно брать чулки, потому что миссис Джервис рядом не было; будь она со мной, я бы не колебалась. По-моему, я приняла подарок очень неловко, потому что он улыбнулся, глядя на мою неловкость, и сказал:
— Не красней, Памела. Ты думаешь, я не знаю, что хорошенькие девушки носят туфли и чулки?
87
Сэмюэл Ричардсон
Его слова так меня смутили, что, казалось, дунь на меня — и я упаду. Ведь, как вы понимаете, ответить на это было нечего. А кроме того, снова подумала я, немного странно, что он собственноручно перебирает наряды покойной моей госпожи и собственноручно же дарит их мне, вместо того чтобы препоручить это миссис Джервис. И я, как дурочка, готова была расплакаться и ушла, делая книксены и краснея; я наверняка залилась краской до ушей; и, хотя ничего дурного в его словах не было, я не знала, как их понять. И я пошла и все рассказала миссис Джервис, которая сказала, что сам Бог вложил ему в сердце быть добрым ко мне и я должна удвоить мои старания. Она сказала, что ей кажется, что он собирается одеть меня как подобает личной горничной леди Дэйверс.
Но родительские ваши предостережения звучали у меня в ушах, и все его подарки значили для меня куда меньше, чем могли бы. Но надеюсь, что страхи мои беспричинны. Поэтому я постараюсь успокоиться; да я и не волновалась бы, если бы не ваши слова, сказанные для моего же блага. Но, возможно, не примешивайся к этим подаркам беспокойство, я бы слишком загордилась. И теперь я скажу, что все происходит к лучшему; и да благословит вас Бог, дорогие мои батюшка и матушка; а я знаю, что вы всегда просите у Бога благословления для меня, всегда пребывающей
вашей покорной дочерью.
Письмо 8
Дорогая Памела,
Что я могу сделать, кроме как снова предостеречь тебя против благодеяний твоего господина и его вольных выражений по поводу чулок; быть может, опасаться тут нечего, и надеюсь, что так оно и есть. Но подумав о том, что, возможно, тут есть чего страшиться, и буде это правда, то речь идет, ни много, ни мало, о счастье дочери моей и в этом мире,
88
Памела, или Вознагражденная добродетель
и в мире ином, то как мне за тебя не бояться? Готовься, дитя мое, к худшему, и пусть лучше ты расстанешься с жизнью, нежели со своей добродетелью. Что с того, что сомнения, которыми я наполнил твое сердце, не дают тебе безоблачно наслаждаться добротой твоего господина; что такое удовольствия, даруемые изящной одеждой, по сравнению с чистой совестью?
Воистину он щедро одаривает тебя, но тем подозрительнее это кажется. Как ты сама говоришь, скорее ему подобало бы передавать подарки, которые ему угодно тебе сделать, через миссис Джервис. Не могу сказать, что я доволен тем, как ты получила свои подарки. Надеюсь, что ты всегда будешь настороже; но, когда ты пишешь, что он выглядел таким добрым, словно ангел, я преисполняюсь страхом, что он произвел на тебя слишком большое впечатление! Ибо, хотя ты и наделена умом и благоразумием не по летам, я с трепетом думаю о том, что девушке, которой едва-едва исполнилось пятнадцать, грозят прискорбными опасностями мир, полный искушений, и коварный молодой человек, каковым господин твой может оказаться; а ведь он имеет такие возможности одалживать тебя своей милостью и даже, будучи твоим господином, некую власть над тобой. Думается нам с твоей матушкой, что лучше всего было бы тебе отправиться к доброй леди Дэйверс. Это была бы высокая честь; и, что еще важнее, сердца наши более не трепетали бы за твою добродетель.
Но произойдет это или не произойдет, снова заклинаю тебя, дорогое мое дитя, нашим благословением: будь настороже; в этом нет никакого вреда; и коли миссис Джервис такая славная женщина и так добра к тебе, нам с твоей матушкой от этого гораздо спокойнее; и мы надеемся, что ты ничего не будешь от нее скрывать и во всем последуешь ее советам. Засим благословляем тебя и молимся за тебя усерднее, чем за нас самих, и остаемся
твоими любящими батюшкой и матушкой.
89
Сэмюэл Ричардсон
Не гордись тем, что люди называют тебя хорошенькой: ибо в том не твоя заслуга, и поэтому хвалить тебя за это незачем.
Лишь добродетель и доброта составляют истинную красоту. Не забывай об этом, Памела.
Письмо 9
Мне прискорбно писать вам, дорогие мои батюшка и матушка, что надежды мои стать горничной леди Дэйверс не сбылись. Миледи готова была взять меня к себе, но мой господин, как я случайно узнала, не дал своего согласия. Он сказал, что ее племянник может обратить на меня внимание, а я могу увлечь его или увлечься им; и мой господин полагает, что, коль скоро его матушка любила меня и поручила меня его заботам, он должен оставить меня у себя, а миссис Джервис будет мне матерью.
Как рассказала мне миссис Джервис, миледи покачала головой и сказала: «Ах, братец!», и тем все и кончилось. Ваши же предупреждения преисполнили страхом мое сердце, и теперь я иногда испытываю дурные предчувствия. Но я пока что ничего не говорила миссис Джервис ни о ваших предупреждениях, ни о собственном моем беспокойстве; и не потому, что я ей не доверяю, но потому, что боюсь показаться тщеславной, кичливой и самонадеянной — как я могу волноваться по такому поводу, когда огромное расстояние отделяет моего господина от меня, бедной девушки. И все же мне показалось, будто миссис Джервис заключила нечто из того, что леди Дэйверс покачала головой и только и сказала: «Ах, братец!»
Уповаю, Бог не оставит меня своею милостью, поэтому я, ежели смогу, не буду слишком волноваться, ибо надеюсь, что тому не будет причин. Ноя стану сообщать вам обо всех мелочах, чтобы вы и далее помогали мне добрым советом и молились
за вашу погруженную в размышления Памелу.
90
Памела, или Вознагражденная добродетель
Письмо 10
Дорогая моя матушка,
Вы с дорогим моим батюшкой, возможно, удивляетесь, что уже несколько недель не получали от меня писем; но причиной тому было весьма прискорбное происшествие. Ибо теперь уже нет никаких сомнений, что для ваших предупреждений были более чем веские причины. О дорогая моя матушка, сколь я несчастна! воистину несчастна! Но не пугайтесь, честь моя не потеряна! И я надеюсь, что Господь в своей милости никогда этого не допустит!
О, этот ангел, мой господин! этот превосходный благородный господин! этот щедрый благодетель бедной вашей Памелы! тот, кто должен был заботиться обо мне по предсмертной просьбе доброй своей матушки! тот, кто так боялся, как бы племянник лорда Дэйверса не заманил меня в свои сети, что даже не отпустил меня к леди Дэйверс! Этот самый благородный господин (да, я должна называть его благородным господином, хотя он и не заслуживает этого имени) опустился до вольностей с бедной служанкой; теперь он показал себя в истинном свете, и я в жизни своей не видела зрелища более мрачного и пугающего.
Я не ленилась и записывала, как постепенно хитрые и низкие поступки моего господина раскрыли злодейские его намерения, но кто-то украл мое письмо, и я не знаю, что с ним стало. Это было очень длинное письмо. Я боюсь, что тот, кто оказался достаточно низок, чтобы пойти на один дурной поступок, и перед другим не остановится. Но как бы то ни было, письмо это послужит ему только к стыду за его поступки; мне же стыдиться нечего, он увидит, что я твердо решила хранить свою добродетель и радоваться тому, что я дочь честных родителей.
Я обо всем расскажу вам при первом же удобном случае; ведь теперь за мной пристально следят; и он говорит миссис Джервис:
91
Сэмюэл Ричардсон
— Вечно эта девица что-то пишет. Думаю, ей можно найти занятие получше.
Но я, не покладая рук, сижу с иголкой над его вещами и над другим тонким бельем. Я также собираюсь расшить цветами его жилет.13 Но сердце мое почти разбито! Ибо какую я получу награду, кроме стыда и позора, злых слов и сурового обращения! Я вскорости все вам расскажу и, надеюсь, найду свое длинное письмо.
Ваша несчастнейшая дочь Памела.
Возможно, я слишком вольно пишу о нем «он» да «его»; но в этом виноват только он сам. Зачем он повел себя так, что совершенно уронил себя в моих глазах?
Письмо 11
Что ж, дорогая моя матушка, я не могу найти свое длинное письмо, поэтому попытаюсь все вспомнить.
После того как я написала предпоследнее свое письмо, некоторое время все шло довольно хорошо. Но потом у меня появилась причина для подозрений, ибо всякий раз, как он смотрел на меня, взгляд его не предвещал ничего хорошего. И однажды, когда я шила в летнем домике в саду, а миссис Джервис только что ушла, он подошел ко мне; я тоже хотела уйти, но он сказал:
— Не уходи, Памела, мне надо тебе кое-что сказать; а ты всегда бежишь от меня, словно ты меня боишься.
Как вы можете догадаться, я была в большом смятении; я вся задрожала, а уж когда он взял меня за руку, то задрожала еще сильнее — ведь рядом не было ни души.
— Леди Дэйверс, — сказал он (и мне подумалось, что он, как и я, не может найти слов), — хотела бы, чтобы ты жила у нее\ но она не сделает для тебя того, что решил сделать я, если ты по-прежнему будешь мне верна и будешь мне угождать. Что скажешь, девочка моя? — сказал он довольно
92
Памела, ши Вознагражденная добродетель
пылко. — Чего бы ты больше хотела: остаться со мной или отправиться к леди Дэйверс?
И он так на меня посмотрел, что мне стало страшно; не знаю, как вам описать... словно в одном взгляде сказался буйный его нрав.
Когда я смогла заговорить, то сказала:
— Простите меня, ваша честь; но коли у вас нет супруги, которой я могла бы прислуживать, а добрая моя госпожа уже год как скончалась, я хотела бы, если вам будет угодно, прислуживать леди Дэйверс, потому что...
Я хотела было продолжить, но он сказал с некоторой поспешностью:
— Потому что ты дурочка и не знаешь, что тебе нужно. Говорю тебе, я сделаю тебя благородной дамой, если ты будешь мне угождать и не будешь вредить сама себе, — и с этими словами он обнял меня одной рукой и поцеловал.
Вот теперь, скажете вы, его злодейские намерения очевидны. Я вырывалась и дрожала, а потом онемела от ужаса, и у меня подкосились ноги; не то чтобы со мной случился припадок, но я все же была сама не своя; и я, совершенно без сил, оказалась в его объятиях; и он поцеловал меня два или три раза с пугающим пылом. Наконец я вырвалась от него и хотела выбежать из летнего домика, но он удержал меня и закрыл дверь.
Я не дала бы за свою жизнь и ломаного гроша. А он сказал:
— Я не сделаю тебе ничего плохого, Памела; не бойся меня.
Я сказала:
— Я хочу уйти.
— Хочешь уйти, кокетка! Ты знаешь, с кем говоришь?
Меня покинули последние крупицы страха и уважения:
— Да, и очень хочу, сэр! И мне позволительно забыть, что я служанка, ежели вы забыли, что подобает господину.
Я прегорько плакала и рыдала.
— Ну что ты за глупая девчонка! — сказал он. — Разве я сделал тебе что-нибудь дурное?
93
Сэмюэл Ричардсон
—Да, сэр, - сказала я, — вы сделали худшее, что только могли: из-за вас я научилась забывать свое место, забывать, что мне подобает; вы унизились до вольностей с бедной служанкой и сократили расстояние, которое по милости фортуны лежит между нами. И все же, сэр, я осмелюсь сказать, что я хоть и бедная, но добродетельная девушка; и будь вы даже принцем, мне не нужно было бы ничего, кроме моей добродетели.
Он рассердился и сказал:
— Да кому бы ты иначе была нужна, дурочка? Перестань нести чушь. Да, я снизошел до тебя, но лишь затем, чтобы тебя испытать. Если ты сумеешь держать это в секрете, я буду еще выше ценить твое благоразумие. И вот еще кое-что, — добавил он, кладя мне в руку золотую монету, — чтобы загладить мою вину за то, что так тебя напугал. Иди пройдись по саду и не возвращайся, пока не успокоишься. И наказываю тебе ничего не говорить о том, что произошло, и тогда все будет хорошо, и я тебя прощу.
— Я денег не возьму, сэр, — сказала я. — Не возьму.
И я положила монету на скамейку. Он казался смущенным и раздосадованным собственным поступком, и я, воспользовавшись случаем, распахнула дверь и выбежала из летнего домика.
Он крикнул мне вслед:
— Никому ничего не говори, Памела, слышишь, и не возвращайся пока в дом!
О сколь низки и постыдны такие недостойные поступки, и как унижают они даже и самых достойных господ, возвышая над ними тех, кто ниже их!
Я немного прогулялась по саду, но я боялась худшего, поэтому держалась там, где меня было видно из дома, и подышала на руку, чтобы утереть слезы, потому что хотела повиноваться ему в том, что было возможно.
В следующем письме я расскажу вам больше.
Молитесь за меня, дорогие мои батюшка и матушка, и не сердитесь, что я еще не убежала из этого дома, который еще
94
Памела, или Вознагражденная добродетель
так недавно составлял для меня счастье и утешение, а теперь стал ужасом и мукой.
Я вынуждена спешно прерваться.
Ваша покорная и честная дочь.
Письмо 12
Что ж, дорогая моя матушка, теперь я продолжу свой печальный рассказ.
Утерев слезы, я пошла в дом и начала сама с собой перетолковывать, как мне лучше поступить. То я думала, что немедленно уйду отсюда, отправлюсь в город и буду искать оказии добраться до вас; то я не могла решить, забрать ли с собой его подарки или нет и как их забрать; то я хотела их оставить и уйти в чем была; но идти-то две с половиной мили по проселку, и ежели я буду слишком хорошо одета, кто знает, может, со мной случится то самое, от чего я хочу убежать; а может, думала я, меня объявят воровкой и скажут, что я убежала с украденным; вернуться к моим дорогим родителям с запятнанным именем будет очень горько! Как я жалела, что больше нет у меня моего холщового платья, бедного, но честного платья, в которое вы одели меня, когда я отправлялась в этот дом, когда мне еще и двенадцати не было и когда жива была добрая моя госпожа! Иногда я думала рассказать все миссис Джервис и послушаться ее совета; но потом я вспоминала, что он велел мне держать все в тайне; и кто знает, думала я, может, он стыдится своего поступка и никогда больше так не сделает? А ведь бедная миссис Джервис из-за обрушившихся на нее несчастий зависит от нашего господина, и я подумала, что нехорошо будет навлечь на нее его неудовольствие.
Будучи таково озадачена, я то плакала, то размышляла и просидела в своей комнате до вечера; и, когда я попросила позволения не выходить к ужину, миссис Джервис поднялась ко мне и сказала:
95
Сэмюэл Ричардсон
— Почему это я должна ужинать без тебя, Памела? Ну-ка, я вижу, что тебя что-то мучает; скажи мне, в чем дело.
Я умоляла ее разрешить мне ночевать с ней;14 ведь я боюсь призраков, а они ничего не сделают такой хорошей женщине, как она.
— Что за глупость, - сказала она, — почему же ты раньше призраков не боялась? — (Действительно, об этом я и не подумала.) — Но я с радостью разрешу тебе спать в моей постели, — добавила она, — в чем бы ни было дело; только иди ужинать.
Я умоляла позволить мне остаться в своей комнате:
— Ведь я столько плакала, и другие слуги наверняка это заметят, когда будут ходить взад-вперед; а вам, миссис Джервис, когда мы останемся одни, я все расскажу.
Она была так добра, что не стала настаивать, но стала поспешно собираться ложиться спать и сказала служанкам, что я лягу с ней, потому что она плохо спит, а я буду ей читать, чтобы она заснула; миссис Джервис ведь знает, как я люблю читать.
Когда мы остались одни, я рассказала ей все, что случилось; потому как, обо всем поразмыслив, я решила, что хоть он и велел мне молчать, но даже если он узнает, что я все рассказала, хуже не будет; ведь хранить подобный секрет значило бы, по моему разумению, лишиться доброго совета, который был мне как никогда нужен; а он может подумать, что я вовсе не так возмущена, как следовало бы, и готова хранить и худшие секреты, так что, промолчав, я заставлю его поступить со мной еще хуже. Права ли я была, дорогая моя матушка?
Миссис Джервис не могла удержаться от слез и плакала вместе со мной; а я, рассказывая свою историю, не переставая проливала слезы, и попросила ее совета, и я показала ей два письма дорогого моего батюшки, и она похвалила и добродетельные ваши наставления, и то, как они изложены, и сказала про вас обоих очень приятные вещи.
96
Памела, или Вознагражденная добродетель
Но она настойчиво просила меня остаться.
— Коли ты повела себя так добродетельно, - сказала миссис Джервис, — он непременно устыдится своего поступка и никогда более не обратится к тебе подобным образом. Хотя, дорогая моя Памела, ты такая хорошенькая, что мне страшно делается; самые знатные лорды в Англии могли бы в тебя влюбиться, — так ей было угодно сказать. Ей жаль было, что она вынуждена жить у него; а то она сняла бы небольшой уединенный домик, а я жила бы с ней как дочь.
Итак (раз вы велели мне слушаться ее советов), я решила остаться — разве что он меня выгонит — и посмотреть, как пойдут дела. Поэтому, дорогие мои батюшка и матушка, надеюсь, вы не сочтете меня непокорной из-за того, что я остаюсь; ибо как я могу уповать на благословение или на благие плоды ваших молитв за меня, будучи непокорной дочерью!
Весь следующий день мне было очень грустно, и я начала свое длинное письмо. Он увидел, что я пишу, и сказал (как я уже писала) миссис Джервис:
— Эта девица вечно что-то пишет, пожалуй, ей можно найти другое занятие, — или что-то в этом роде. И когда я закончила письмо, я положила его в ящик туалетного столика в гардеробной моей покойной госпожи, куда заходим только мы с миссис Джервис да мой господин, и никто больше; но когда я снова поднялась наверх, чтобы запечатать письмо, его, к крайнему моему беспокойству, там не было; миссис Джервис его не видела; никто не видел, чтобы мой господин заходил в гардеробную; и я очень об этом беспокоилась; но мы с миссис Джервис обе думаем, что оно каким-то образом попало в руки нашему господину; вид у него суровый и сердитый, он словно бы избегает меня, как, по его словам, избегала его я. Хоть бы так оно и было!
Но он велел миссис Джервис наказать мне, чтобы я меньше времени проводила с пером в руке; не пристало благородному господину обращать внимание на такие мелочи, ведь
97
Сэмюэл Ричардсон
я совсем не лентяйка, а значит, он боится моих писем. Это все очень скверно выглядит.
Но с тех пор, как я ночую с миссис Джервис, мне гораздо спокойнее; хотя я и весьма несчастна, и потому, что живу в страхе, и потому, что он недоволен тем, что я делаю.
О, если бы я никогда не покидала чердак, где ночевала в родительском доме! А теперь, с одной стороны, меня подстерегают искушения, а с другой — недовольство! Как счастлива я была еще совсем недавно! И теперь все совсем по-другому! Пожалейте меня и молитесь обо мне.
Ваша несчастная Памела.
Письмо 13
Мое дражайшее дитя,
Сердца наши обливаются кровью от твоих несчастий и от того, что тебя повсюду окружают искушения! Мы ежечасно молимся за тебя; и мы хотим, чтобы ты покинула и этого человека, и этот великий дом порока, если только он снова позволит себе хоть малейшую вольность. Ты должна была бы сразу это сделать, если бы не попросила совета у миссис Джервис.
Мы весьма утешаемся размышлениями о том, как ты вела себя ранее, и о том, что ты с детства научена более бояться бесчестья, нежели бедности; но коль скоро жизнь твоя стала для тебя мукой из-за постоянных страхов, и коль скоро мы полагаем, что, быть может, слишком самонадеянно чересчур полагаться на собственные силы, и коль скоро ты так молода, и коль скоро дьявол мог вложить ему в сердце всяческие хитрости тебе на погибель, каковых умыслов у подобных ему людей множество, то я думаю, что тебе лучше вернуться домой и в безопасности делить с нами нашу бедность, чем жить столь несчастной во всяческом богатстве, которое само по себе может оказаться опасным.
98
Памела, или Вознагражденная добродетель
Да укрепит и направит тебя Господь! И пока миссис Джервис помогает тебе советом и ночует с тобой (о дорогое мое дитя, в этом ты поступила весьма благоразумно!), нам все же спокойнее. Да защитит тебя Господь, мы же остаемся
твоими истинно любящими и заботливыми отцом и матерью.
Письмо 14
Дорогие мои батюшка и матушка, мы с миссис Джервис весьма спокойно прожили прошлую неделю, потому что господин мой провел все это время в своем поместье в Линкольншире и у леди Дэйверс. Вчера он вернулся домой. Вскоре он имел беседу с миссис Джервис, и говорили они в основном обо мне. Он вроде бы сказал ей:
— Ну, миссис Джервис, я знаю, что вы всегда готовы заступиться за Памелу; но есть ли от нее польза в доме?
Она сказала мне, что вопрос ее удивил, но ответила, что почти не встречала столь же добродетельных и трудолюбивых созданий, как я.
— А почему вы заговорили о добродетели? — спросил он. — Или есть причины в ней усомниться? Или кто-то забрал себе в голову ее испытать?
— Кто же, сэр, — сказала миссис Джервис, — осмелится подступиться к ней в вашем доме, где царит такой порядок, где все так налажено, где у хозяина такая безупречная репутация?
— Всегда к вашим услугам, миссис Джервис; но скажите же, если бы кто-нибудь предложил Памеле нечто дурное, сказала бы она вам об этом?
— Она, — ответила миссис Джервис, — создание невинное и так мне доверяет, что последует моему совету, как совету родной матери.
— Невинное! Опять! И добродетельное, я полагаю! Миссис Джервис, вы не жалеете эпитетов! Но я скажу вам, что я о ней
99
Сэмюэл Ричардсон
думаю: сомневаюсь, что ваша любимица такая уж бесхитростная девица, как вы полагаете.
— Мне не подобает спорить с вашей милостью, — ответила миссис Джервис, — но осмелюсь сказать, что ежели мужчины оставят ее в покое, она не станет о них и думать.
— Как, миссис Джервис, — сказал он, - неужели есть такие мужчины, которые никак не оставят ее в покое?
— Нет, сэр, она держится скромно и ведет себя столь благоразумно, что все они выказывают ей великое уважение, словно она благородная дама.
— Вот, — сказал он, — вот те уловки, о которых я говорил; но я скажу вам, она девица тщеславная и самонадеянная, да в придачу еще и гордячка, или же я совсем не разбираюсь в людях. Быть может, у меня есть чем это доказать.
— Сэр, — сказала она, — я простая бедная женщина, и вам, конечно, виднее; но я всегда видела в ней только невинное существо.
— И еще добродетельное, уж в этом я не сомневаюсь, - сказал он. — Но предположим, что я расскажу вам, как вольно она позволяла себе отзываться о милостях, оказанных ей одной особой, и была столь тщеславна, что приписала несколько добрых слов, рожденных сочувствием к ее юности и положению, некоему умыслу против нее; и даже осмелилась бесцеремонно говорить о тех, чьи имена должна была бы произносить только с почтением и благодарностью; что бы вы на это сказали?
— Что я скажу, сэр! — ответила миссис Джервис. - Не знаю, что и сказать. Но я надеюсь, что Памела не способна на такую неблагодарность.
— Ладно, хватит об этой глупой девице, — сказал он. — Но раз уж вы с ней такие друзья, посоветуйте ей не позволять себе слишком много вольностей из-за тех милостей, которыми ее удостоили. И если она хочет остаться в этом доме, она не должна упражняться в письме, описывая дела семейные, и при этом давать волю своей изобретательности. Говорю
100
Памела, или Вознагражденная добродетель
вам, она хитрая, лицемерная девица, и со временем вы увидите, что она из себя представляет.
Слыхано ли где было нечто подобное, дорогие мои батюшка и матушка? Совершенно ясно, что он не ожидал сопротивления и теперь боится, что я все рассказала миссис Джервис; длинное мое письмо к вам тоже наверняка у него, и он уязвлен до глубины души. Но что я могу поделать! Чем быть хитрой и коварной — особенно в его понимании - пусть уж лучше меня считают таковой! И как бы он ни смеялся, когда меня называют «невинной» и «добродетельной», он бы так не сердился, если бы я менее заслуживала его гнев; ведь, возможно, преступление мое в том, что я была добродетельна с ним, с таким порочным человеком!
Вскоре я снова напишу вам; теперь же должна закончить тем, что пребываю и всегда пребуду
вашей честной дочерью.
Письмо 15
Дорогая моя матушка,
Я в страхе поспешно прервала последнее мое письмо; мне показалось, что я слышу его шаги, и он действительно вошел в комнату. Я спрятала письмо на груди и взялась за шитье, которое лежало рядом, но хитрости, как он выражается, во мне так мало, что вид у меня был в высшей степени смущенный, словно я делала нечто дурное.
— Сиди спокойно, Памела, — сказал он. — Не убегай же, говорю тебе. Мне надо кое-что тебе сказать.
Как у меня затрепетало сердце!
— Когда я выказал тебе некоторую доброту, — сказал он, — там, в летнем домике, и когда ты повела себя так нелепо, словно я хотел причинить тебе ужасное зло, разве я не сказал тебе, чтобы ты никому и словом об этом не обмолвилась? И ты все равно сплетничала со всеми, не подумав ни о моем добром имени, ни о своем.
101
Сэмюэл Ричардсон
— Чтобы я сплетничала со всеми?! — сказала я. — Мне же почти не с кем говорить...
Он прервал меня.
— Почти! Как ловко ты говоришь! Это как это — «почти»? Позволь тебя спросить, разве ты не говорила вот хотя бы с миссис Джервис?
— Прошу прощения, ваша милость, — я была вся в смятении, - позвольте мне уйти; не подобает мне спорить с вашей честью.
— Снова хитришь! — и он взял меня за руку. — Почему ты говоришь о споре? Разве ответить на простой вопрос значит спорить? Отвечай мне.
— Добрый сэр, - сказала я, — с вашего позволения, умоляю вас не принуждать меня к ответу, потому что, боюсь, я снова забуду свое место и буду дерзкой.
— Тогда я приказываю тебе ответить. Разве ты не говорила с миссис Джервис? С твоей стороны будет дерзостью не ответить мне прямо.
— Сэр, - сказала я (как же мне хотелось вырвать свою руку из его пальцев), - быть может, мне придется ответить вопросом на вопрос, а мне это не подобает.
— И что бы ты спросила? — поинтересовался он. — Говори.
— Я спросила бы, сэр, если вы не хотели ничего дурного, то с чего бы вам так сердиться, что я рассказала миссис Джервис или кому-нибудь еще?
— Хорошо сказано, милая девица, невинная и простодушная! ведь так говорит про тебя миссис Джервис, — сказал он, - но так ли это, дерзкая девчонка! ты дразнишь меня и перечишь мне! Но ты все равно дашь мне прямой ответ на мой вопрос.
— Что ж, сэр, — сказала я, — я ни за что в мире не солгу: я действительно говорила с миссис Джервис; сердце мое было почти разбито; но я больше ни с кем и словом не обмолвилась.
— Очень хорошо, дерзкая девица! — сказал он. — Снова хитришь! Ни словом больше ни с кем не обмолвилась! А разве ты никому не писала?
102
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Это правда, если угодно вашей чести, — сказала я (набравшись смелости), — только вы не смогли бы меня об этом спросить, если бы не забрали мое письмо к батюшке и матушке, в котором (признаюсь в этом) я чистосердечно им обо всем рассказала, и попросила их совета, и излила все мои горести!
— Значит, меня собираются разоблачить, так? — сказал он. — Дерзкая девчонка, которая служит в моем собственном доме, собирается меня разоблачить?
— Нет, добрый сэр! — воскликнула я. — Умоляю вашу честь не сердиться на меня! Не я разоблачаю вас — ведь в моих словах нет ни капли лжи.
Он был очень сердит, и назвал меня нахалкой, и велел мне не забывать, с кем я разговариваю.
— Прошу вас, сэр, — сказала я, — у кого же бедной девушке, нуждающейся в совете, и спрашивать его, как не у отца с матерью и не у доброй миссис Джервис?
— Дерзость! - воскликнул он и топнул ногой.
Я упала на колени и воскликнула:
— Ради всего святого, ваша честь, пожалейте бедное создание, у которого только и есть, что ее добродетель и доброе имя; на что мне еще полагаться? Пусть я бедна и беззащитна, но меня всегда учили ценить добродетель превыше даже моей жизни.
— Добродетель! — воскликнул он. - Глупая девчонка! А разве не добродетель — быть покорной и благодарной своему господину?
— Да, сэр, — сказала я, — мне не подобает бьггь неблагодарной или непокорной вашей чести или дерзкой и нахальной, как вам угодно меня называть, если только вы не потребуете от меня того, что противоречит моему главному долгу, который всегда будет основой моей жизни!
Мне показалось, что он тронут, и он встал, вышел из гардеробной и два или три раза прошелся по спальне покойной моей госпожи, а я все стояла на коленях; наконец,
103
Сэмюэл Ричардсон
я закрыла лицо передником, уткнулась лицом в кресло и заплакала так, словно у меня сердце разрывалось, но не в моих силах было уйти оттуда.
Наконец, он снова вошел, но на уме у него было дурное! он поднял меня и сказал:
— Встань, Памела, встань; ты сама себе враг. Твои странные причуды тебя погубят; мне весьма не нравятся вольности, которые ты себе позволяешь: ты сплетничаешь обо мне с моей домоправительницей, а также с твоими родителями, и если уж ты пятнаешь мое имя из-за воображаемых обид, пусть уж у тебя будут настоящие причины для подобной бесцеремонности, — с этими словами он попытался усадить меня к себе на колени.
Как я перепугалась! Я воскликнула, как я прочитала несколько дней назад в одной книге:
— Да охранят меня ангелы и святители, и все воинство небесное!15 И пусть я умру, коли откажусь от своей добродетели!
— Хорошенькая дурочка! — сказал он. — Разве это значит отказаться от своей добродетели, если ты вынуждена уступить силе, которой не можешь противостоять? Успокойся, потому что даже если с тобой случится самое худшее, вся вина будет на мне, тебя же не в чем будет упрекнуть и тебе будет о чем писать отцу и матери и порассказать миссис Джервис.
И потом, хотя я и вырывалась, он поцеловал меня и сказал:
— Разве кто-нибудь упрекал Лукрецию16? Позором покрывают только насильника, и я согласен принять на себя всю вину; ведь мне уже досталось больше, чем я заслужил.
— Могу ли я, - сказала я, — как и Лукреция, оправдаться своей смертью, ежели со мной так бесчеловечно поступят?
— Милая моя девочка, — поддразнил он меня в ответ, — ты, как я погляжу, довольно начитана, и, когда мы с тобой закончим, у нас будет целая история для любовного романа.
Он попытался поцеловать меня в шею. Возмущение придало мне силы, и я одним рывком высвободилась из его рук
104
Памела, или Вознагражденная добродетель
и выбежала в спальню; дверь в соседнюю комнату была открыта, я ворвалась туда и захлопнула дверь; замок защелкнулся у меня за спиной; но он следовал за мной по пятам и схватил меня за платье, так что кусок ткани оторвался и повис за дверью; ключ же был внутри.
Я помню только, как добралась до этой комнаты, более же не помню ничего, потому как я упала без сознания; так я и лежала, пока он, наверное, не заглянул в замочную скважину и не увидел меня на полу, и тогда он позвал миссис Джервис, они вместе выломали дверь; он ушел, увидев, что я прихожу в себя, и велел домоправительнице, если только у нее есть голова на плечах, молчать.
Бедная миссис Джервис испугалась, что случилось самое худшее, и плакала надо мной как мать; я же пришла в себя только через два часа; и, как раз когда я встала, он снова вошел, и я снова упала в обморок; и он удалился, но остался в соседней комнате, чтобы никто не приближался к нам и не узнал о его гнусном поведении.
Миссис Джервис дала мне флакон с нюхательными солями, разрезала на мне шнуровку17 и усадила меня в кресло; он позвал ее к себе:
— Как у нее дела? — спросил он. — В жизни не видел такой дурочки. Я с ней совершенно ничего не сделал.
Миссис Джервис не могла говорить от слез. И он сказал:
— Похоже, она сказала вам, что я проявил некоторую доброту к ней в летнем домике; но я уверяю вас, что и тогда, и сейчас мне не в чем себя упрекнуть, и я хочу, чтобы вы молчали об этом и не трепали мое имя попусту.
— Сэр, — сказала она, — ради вашей чести, ради Христа...
Но он не слушал ее и сказал:
— Ради вашего же блага, говорю вам, миссис Джервис, ни слова больше. Я не сделал ей ничего дурного. И я не допущу, чтобы эта испорченная болтушка оставалась в моем доме! Но если она все время падает в обмороки или по крайней мере притворяется, что падает в обмороки, подготовьте ее
105
Сэмюэл Ричардсон
ко встрече со мной завтра после обеда в гардеробной моей матери, а вы будете свидетелем нашей беседы.
И так он и продолжал в запале, потом приказал подать коляску и отправился куда-то с визитами.
Потом миссис Джервис пришла ко мне. Я рассказала ей все, что случилось, и сказала, что твердо решилась не оставаться в этом доме; и она ответила, что наш господин, похоже, тоже грозится меня отослать.
— Я очень рада, — сказала я, — теперь я буду спокойна.
И она передала мне его слова.
Миссис Джервис очень не хотела, чтобы я уезжала; и все же, бедняжка! она уже начинала бояться и за себя; но она ни за что не допустила бы моей погибели. Она говорит, что умыслы у него, без сомнения, дурные, но может быть, увидев мою решимость, он откажется от посягательств; и что завтра, когда мне предстоит предстать перед порочным моим судьей, мне проще будет решить, что делать.
Как я боюсь завтрашнего дня! Как бы мне хотелось, чтобы я могла уехать до назначенного срока! Но будьте столь же уверены, дорогие мои родители, что дочь ваша — честная девушка, сколь я уверена, чтобы вы молитесь за
ваше покорное дитя.
О этот ужасный завтрашний день! Как я его боюсь!
Письмо 16
Я знаю, дорогие мои родители, как не терпится вам получить от меня весточку, и, едва улучив минутку, я сразу начала письмо к вам.
Вы представляете, как неспокойно было у меня на душе, пока я ожидала назначенного времени. С каждой проходившей минутой, приближавшей назначенный час, ужас мой усиливался; иногда я ощущала великую храбрость, иногда отвага совсем покидала меня, и, когда мой господин отобедал, мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок. Я не могла
106
Памела, или Вознагражденная добродетель
ни есть, ни пить, и, что бы я ни делала, глаза мои опухли от слез.
Наконец он пришел в комнатку, служившую моей доброй госпоже гардеробной; когда-то я так ее любила, а теперь страшно ее боялась.
Разве сердца ваши не обливаются за меня кровью? Мое сердце трепетало, точно только что пойманная птичка в клетке. «Памела! — сказала я самой себе. — Чего же ты так боишься? Ты не содеяла ничего дурного! Коли же ты, будучи невинной, так боишься судьи неправедного, что же было бы с тобой, ежели бы ты, виноватая, стояла перед судьей праведным? Мужайся, Памела, самое худшее тебе уже известно! И сколь счастливее быть бедной, но честной, чем жить в богатстве и в бесчестии!»
Так я подбадривала себя, но сердце у меня упало, и присутствие духа покинуло меня. Мне казалось, будто каждый шорох призывает меня к ответу. Я страшилась этой встречи и все же хотела, чтобы она наступила.
Наконец он позвонил в колокольчик. Вот, подумала я, раздался заупокойный звон по бедной Памеле!
Бедная добрая миссис Джервис поднялась к нему с тяжелым сердцем! Он же сказал:
— Где Памела? Пусть она поднимается сюда, и вы идите с ней.
Миссис Джервис пришла ко мне; ноги мои готовы были нести меня к нему, но сердцем я была с дорогими моими батюшкой и матушкой; как я жаждала разделить с вами вашу бедность и умиротворенность! Однако я поднялась к нему.
О, злодеи с черными сердцами умеют казаться такими спокойными и холодными, а злосчастная невинность стоит перед ними как преступница!
Я собрала все свое мужество, чтобы предстать перед ним, но у него был такой суровый вид, что у меня сердце захолонуло, мне хотелось оказаться где-нибудь за тридевять земель оттуда. О небеса, сказала я себе, дайте мне смелость предстать
107
Сэмюэл Ричардсон
перед порочным моим господином! Смягчите его или укрепите меня!
— Входи, дурочка, — сказал он сердито, едва увидев меня (и схватил меня за руку и дернул к себе), — тебе есть чего стыдиться, раз ты подняла такой шум попусту и оскорбила меня.
Мне должно быть стыдно перед ним\ подумала я. Мило, нечего сказать! Но я ничего не сказала.
— Миссис Джервис, — сказал он, — вот вы обе здесь; вы садитесь; а она пусть стоит, если ей так хочется.
(Да уж, подумала я, если я смогу устоять на ногах, ведь у меня подгибались колени.)
— Когда вы нашли ее, разве вы не подумали, что я нанес ей величайшее оскорбление, какое только можно нанести женщине? Разве вы не решили, что я, как она выражается, погубил ее? Скажите мне, могли ли вы подумать нечто иное?
— И вправду, — отвечала миссис Джервис, — сначала я этого боялась.
— Сказала ли она вам, что я сделал на самом деле, почему она устроила эту сцену, из-за которой моя репутация могла бы пострадать в ваших глазах и в глазах всей семьи? Скажите мне, что она вам наговорила.
Миссис Джервис потом призналась мне, что суровость моего господина совершенно перепугала ее, и она сказала:
— Она сказала мне, что вы всего лишь усадили ее к себе на колено и поцеловали.
Тут я немного собралась с духом.
— Всего лишь\ Миссис Джервис! — воскликнула я. — Разве этого мало? Разве не ясно теперь, чего мне надо бояться? Когда господин вроде вас унижается до таких вольностей с бедной служанкой, как же ей не пугаться? Но ваша честь зашли еще дальше и говорили о Лукреции и ее тяжкой судьбе. Ваша честь знает, что господа не заходят так далеко со служанками или даже со своей ровней, и, — и тут я разрыдалась, — мне этого не вынести.
108
Памела, или Вознагражденная добродетель
Миссис Джервис начала оправдывать меня и умолять его сжалиться над бедной девицей, которая так дорожит своим добрым именем. Он сказал:
— Я скажу ей прямо — она хороша собой; я полагал, что она также скромна; отличая ее, я не думал, что она станет зазнаваться из-за моей благосклонности; но мне противна мысль о каком бы то ни было принуждении. Мне лучше знать, что мне подобает, но она очаровала меня, и я позволил себе более вольностей, нежели следовало; но тем бы моя шутка и кончилась.
Дорогая моя матушка, какие жалкие оправдания от человека его разумения! Поглядите, как от дурных побуждений и дурных поступков мутится самый светлый разум! Это придало мне немного смелости; я полагаю, что в трудном положении не острый ум, но невинность имеет многие преимущества перед провинностью со всеми ее богатствами и мудростью.
— Ваша честь, — сказала я, - можете называть это шуткою, или развлечением, или как вам угодно; но не подобает господину шутить такие шутки со служанками.
— Слышите, миссис Джервис? — сказал он. — Слышите, какие дерзости позволяет себе это создание? Я уже наслушался ее и в летнем домике, и вчера, оттого и обошелся с ней несколько сурово.
— Памела, не дерзи его чести, — сказала миссис Джервис, - ты должна знать свое место. Ты же видишь, что его честь просто пошутил.
— Дорогая миссис Джервис, - сказала я, — не вините хоть вы меня. Служанке очень трудно помнить свое место, когда господин снисходит к ней подобным образом.
— Вот опять! — сказал он. — Вы своими ушами слышите ее дерзости. Могли бы вы поверить, что она на такое способна?
— Боже мой, ваша честь, — сказала эта добрая женщина, — пожалейте бедняжку и простите ее; она еще совсем ребенок и безмерно дорожит своей добродетелью; я жизнью за нее
109
Сэмюэл Ричардсон
поручусь, она больше никогда не будет дерзить вашей чести, если вы будете добры к ней и не станете ее преследовать и пугать. Вы же видели, ваша честь, она упала в обморок от ужаса; она ничего с этим не может поделать; и, хотя ваша честь не хотели ничего дурного, она едва не умерла от страха; и мне с трудом удалось привести ее в чувство.
— Ах, она - маленькая лицемерка! — сказал он. — Она с рождения знает все уловки своего пола. Я уже говорил вам, вы ее не знаете. Но я не за этим позвал вас обеих сюда; репутация моя может пострадать из-за упрямства и причуд этой девицы. Она все рассказала вам, а может, кое-что и прибавила; нет, я в этом уверен; и она писала письма (она только и делает, что пишет!) своему отцу и матери и другим, насколько мне известно, и в письмах этих, выставляя себя ангелом непорочности, она превращает своего доброго господина и благодетеля в дьявола во плоти.
(О, подумала я, иногда люди сами называют себя настоящими именами!)
— Этого, — добавил он, — я не потерплю; решено — она вернется в то состояние, из которого она была взята; и когда она уедет отсюда, пусть она поостережется трепать мое имя.
Я просветлела лицом, услышав эти долгожданные слова; я бросилась на колени к его ногам с искренней радостью в сердце и сказала:
— Да благословит Господь вашу честь за ваше решение! Теперь я буду счастлива. И позвольте мне на коленях благодарить вас за вашу благосклонность и за подарки, которыми вы осыпали меня, и за то, что я столькому научилась щедротами госпожи моей и вашими. Я теперь забуду все, что ваша честь мне предлагали; и я обещаю вам, что буду произносить ваше имя не иначе как с почтением и благодарностью; и да благословит вашу честь Господь Всемогущий!
И я встала и ушла, и на сердце у меня было куда легче, чем когда я поднималась к нему; и я принялась за это письмо.
И вот все закончилось хорошо.
ПО
Памела, или Вознагражденная добродетель
Теперь, дорогие мои батюшка и матушка, ожидайте вскоре, что вам вернут вашу бедную дочь, смиренную и покорную; ничего не бойтесь, потому что я буду с вами счастлива, как и прежде: я буду спать на чердаке, как и раньше; и пусть скромная моя постель ждет меня; у меня есть немного денег, и я куплю себе одежду, которая больше пойдет бедной девушке, нежели те платья, которые я ношу сейчас; я буду зарабатывать на жизнь шитьем и попрошу миссис Мамфорд помочь мне найти работу; и, если только я буду здорова, я не буду для вас обузой. Я знаю, что благословение Божие будет со мной, пусть и не за мои заслуги, но за ваши, ибо вы во всех испытаниях и несчастьях оставались добродетельными и никто не может ни в чем вас упрекнуть. Но я надеюсь, что он позволит миссис Джервис дать мне рекомендацию, а то могут подумать, что меня выгнали за бесчестное поведение.
Дорогие мои родители, да будет благословение Божье на вас за меня и на мне за вас! И я всегда буду молиться за своего господина и за миссис Джервис. Теперь же — доброй ночи; уже поздно, и меня скоро позовут ложиться спать.
Надеюсь, миссис Джервис на меня не сердится. Она не позвала меня к ужину; хотя я все равно не смогла бы съесть ни кусочка. Но я уверена, что буду крепко спать сегодня ночью, и мне будет сниться, что я снова в вашем доме, на моем милом, любимом чердаке.
Еще раз доброй ночи, дорогие мои батюшка и матушка, желает вам
ваша честная, хотя и бедная дочь.
Может быть, я не приеду на этой неделе, потому что мне надо разобрать белье и оставить в полном порядке все, что было поручено моим заботам. Так что, если сможете, дайте мне знать, когда мне можно будет приехать, через Джона, который заедет к вам на обратном пути. Но ничего ему не говорите пока о моем отъезде, потому что иначе скажут, что я слишком много болтаю.
111
Сэмюэл Ричардсон
Письмо 17
Дражайшая моя дочь,
Сколь безгранично рады мы будем видеть тебя, ибо ты вернешься к нам невинной, счастливой, честной, ты будешь нашей опорой и утешением в старости. И хотя мы не можем дать тебе всего, что хотели бы, но мы, без сомнения, будем жить счастливо; я буду усердно трудиться, твоя мать будет прясть, ты будешь шить, и мы будем жить все лучше и лучше. Только вот зрение начинает изменять твоей бедной матери; я же, благодарение Господу, все так же силен, крепок и готов работать, как и прежде; и, дорогое мое дитя, добродетель твоя сделала меня еще сильнее и крепче. Да будут благословенны испытания и искушения, ежели есть у нас силы противостоять им и побеждать их!
Но я в сомнениях по поводу этих четырех гиней. Думаю, что тебе надо отдать их твоему господину; но я разменял одну, увы! теперь осталось только три; но я займу четвертую, если смогу, часть под залог будущего заработка, часть у миссис Мамфорд, и, если ты еще не вернешься к нам к тому времени, как Джон приедет в следующий раз, я пошлю тебе с ним всю сумму, чтобы ты могла ее вернуть.
Напиши мне, как ты приедешь. Полагаю, честный Джон будет рад сопровождать тебя хотя бы часть пути, если только господин твой не рассердится и не запретит ему. И если ты заранее дашь нам знать, когда тебя ждать, твоя матушка встретит тебя за пять миль от дома, а я за десять, а то и дальше, насколько хватит выходного: мне наверняка разрешат не работать по такому поводу; и счастье нашей встречи будет даже больше, чем в тот день, когда ты родилась: не будет в нашей жизни дня радостнее.
И да благословит тебя Бог, до счастливой нашей встречи! — говорим тебе мы с твоей матушкой, и на сем заканчивают
твои истинно любящие родители.
112
Памела, ши Вознагражденная добродетель
Письмо 18
Дорогой мой батюшка,
Тысячу раз благодарю вас с матушкой за добрые ваши слова в последнем письме. Теперь я не могу дождаться, когда закончу все свои дела и снова буду с вами. С тех пор, как мой господин отказал мне от места, я чувствую себя совсем по-другому; какое наслаждение возвращаться к вам честной девушкой! То ли бы я испытывала, если бы мне пришлось предстать перед вами виновною! Что ж, вскоре мне больше не надо будет писать письма, а пока воспользуюсь этой возможностью и расскажу вам все, что случилось после того, как я написала предыдущее письмо.
Я удивлялась, что миссис Джервис не позвала меня к ужину, и боялась, что она на меня рассердилась; и, когда я дописала письмо, я не могла дождаться, когда она поднимется наверх. Наконец она пришла; но она казалась сдержанной и застенчивой, и я сказала:
— Моя дорогая миссис Джервис, как я рада вас видеть! Вы ведь на меня не сердитесь, правда?
Она сказала, что очень сожалеет о том, что все зашло так далеко; и что после того, как я ушла, она долго говорила с моим господином; и ей показалось, что его тронули и мои слова, и то, как я встала перед ним на колени и обещала молиться за него за то, что он позволил мне уехать. Он сказал, что я странная девушка; что он меня не понимает.
— Она ушла? — спросил он. — Я хотел еще кое-что ей сказать, но она так странно себя вела, что я даже не мог ее остановить.
Она спросила, не позвать ли меня снова. Он сказал:
— Да, — а потом, — нет, — а потом, — нет, пусть все так и будет; и для нее, и для меня так будет лучше; пусть уезжает. Не знаю, откуда это в ней; но сколько живу на свете, никогда не встречал таких, как она.
Она сказала, что он велел ей ничего мне не передавать; но она полагает, что он оставит меня в покое, и думает даже,
113
Сэмюэл Ричардсон
что я смогу остаться, если попрошу его об этом как об особой милости; впрочем, она ни в том, ни в другом не была уверена.
— Мне! остаться! Дорогая моя миссис Джервис, — сказала я, — для меня нет лучшей вести, чем позволение уехать. Я страстно желаю вернуться в прежнее свое состояние, чем он мне и угрожал. Мои батюшка и матушка люди бедные и незначительные, что верно, то верно. И часто я упрекала себя за то, что милостью дорогой моей госпожи живу в роскоши, а они живут в такой нищете. Вы знаете, что я умею обращаться с иголкой и никогда не ленюсь; кто знает, смогу ли я найти работу, но, быть может, я не буду им обузой, но буду зарабатывать для них? Это сладкая мысль, миссис Джервис, и позвольте мне тешиться ею.
Миссис Джервис, драгоценная душа, всплакнула и сказала:
— Ну что же, Памела, вот уж не думала, что ты с такой радостью расстанешься со мной. Неужели я выказала тебе столь мало любви? Я своих детей не любила и вполовину так сильно, как тебя.
Я заплакала, услышав эти слова — ведь она действительно всегда меня любила, — и сказала:
— Что же мне сделать, дорогая миссис Джервис? Я люблю вас почти так же сильно, как дорогих моих родителей, и, когда я думаю об отъезде, более всего меня печалит то, что я расстаюсь с вами. Но ежели я останусь, не приведет ли это меня к верной погибели? После таких слов и таких угроз, после того, как он сравнивал себя с порочным насильником, а потом превратил все в шутку, что, мол, из нас получится очаровательный роман... разве могу я остаться и чувствовать себя в безопасности? Разве он не унизился до меня уже два раза? И разве не подобает мне бояться третьего раза, когда он сумеет хитрее расставить свои сети? Быть может, он думает, что бедная служанка не станет сопротивляться своему господину? Я думаю, что, ежели я теперь останусь в его доме, он непременно повторит свои попытки. Ежели он решит, что я простила то, что прощать нельзя, не сочтет ли он это открытым приглашением возобновить свои посягательства?
114
Памела, или Вознагражденная добродетель
Она прижала меня к своей груди и сказала:
— Откуда у тебя, в твои-то годы, такие познания и такие мысли? Я всегда буду тебя любить. Но, Памела, неужели ты твердо решила нас покинуть?
— Да, дорогая моя миссис Джервис, — сказала я, — все так сложилось, что иначе мне поступить нельзя. Но если позволите, я сначала сделаю всю порученную мне работу; и я надеюсь, что вы дадите мне рекомендацию, чтобы никто не думал, что меня прогнали за скверное поведение.
— Рекомендацию! Конечно, дам, — сказала она. — Я дам тебе такую рекомендацию, какой не сможет похвастаться ни одна девица твоего возраста.
— И я знаю, - сказала я, — что бы со мной ни случилось, где бы я ни оказалась, я всегда буду любить и почитать вас как своего лучшего друга.
И мы легли спать, и я спала спокойно до самого утра; и я встала, бодрая, как птичка, и с легким сердцем занялась порученными мне делами.
Но мне кажется, что мой господин очень сердится на меня; потому что он прошел мимо меня два или три раза и не заговорил со мной; и ближе к вечеру он встретился со мной в галерее, ведущей в сад, и сказал мне такое слово, которого я никогда не слышала от него по отношению ни к мужчине, ни к женщине, ни к ребенку; вначале он сказал:
— По-моему, это создание нарочно попадается мне под ноги, — сказал он. А я, стоя так близко к нему, как только могла (а вход был такой широкий, что через него и карета могла бы проехать), сказала:
— Надеюсь, что скоро перестану попадаться вам под ноги.
— Д-л тебя побери, — сказал он (вот оно, это ужасное слово), — маленькая ведьма; зла на тебя не хватает.
Я задрожала, услышав его слова; я видела, что он уязвлен; но ведь я уезжаю, так что я постаралась не обращать внимания на его слова. И не стоит удивляться, дорогие мои родители, что, когда человек совершает дурные поступки, он произносит
115
Сэмюэл Ричардсон
дурные слова. Да оградит Бог от дурных поступков и дурных слов
вашу покорную дочь.
Письмо 19
Поскольку наш Джон пока не ездил в вашу сторону, я пишу еще одно письмо, а потом отошлю оба письма сразу. Пока я еще не знаю, ни когда уеду, ни как я поеду к вам, потому что миссис Джервис показала моему господину жилет, который я для него вышивала, и он сказал:
— Неплохо; пусть она сначала закончит его, а потом уезжает.
Между ними произошел какой-то разговор, о котором
миссис Джервис мне не говорит; но все-таки она очень добра ко мне, и я ей совершенно доверяю. С моей стороны было бы низко вести себя иначе. Но, конечно же, она должна угождать ему и выполнять все приказания, которые не противоречат ее совести; других же, смею сказать, она не исполнит: ведь она хорошая женщина и очень меня любит; но я уеду, а она останется здесь, и поэтому она не может навлекать на себя гнев нашего господина.
Она снова упрашивала меня смириться и попросить позволения остаться.
— Но что же такого я сделала, миссис Джервис? — сказала я. — Он говорит, что я наглая, дерзкая, своевольная, но разве не было у меня причин вести себя подобным образом? Загляните в свое сердце и скажите мне, миссис Джервис, что бы вы подумали и как бы вы повели себя на моем месте?
— Дорогая моя Памела, — сказала она и поцеловала меня, — я не знаю, как бы я себя повела и что бы я подумала. Надеюсь, что повела себя так же, как ты; но я не знаю никого, кто повел бы себя так же. Мой господин — человек утонченный; он умен, остер на язык, им восхищаются полдюжины дам, которые были бы счастливы знакам его внимания. Он настоящий аристократ; но я все же думаю, что он любит славную мою девочку сильнее, чем всех благородных дам в Англии,
116
Памела, или Вознагражденная добродетель
пусть она всего лишь его служанка; он пытался победить свою любовь — ведь ты настолько ниже его по положению; но мне кажется, он понял, что это не в его силах, и это уязвляет его гордое сердце; поэтому он и решил отослать тебя; поэтому он и разговаривает с тобой так резко, когда случайно натыкается на тебя.
— Пусть так, миссис Джервис, — сказала я, - позвольте мне спросить вас вот что. Если он и может снизойти до такой бедной девушки, как я, то с какой целью? Возможно, он полагает, что я вполне гожусь для прелюбодейства и то, что губит бедных женщин, не позорит мужчин. И поэтому он делает мне щедрые предложения и, быть может, хочет роскошно меня разодеть, чтобы тем полнее ублажить свою гордость; но я была бы воистину порочным созданием, если бы ради богатств или его благосклонности отказалась бы от своего доброго имени; я была бы более порочной, чем любое другое юное создание моего пола, ибо я могу с радостью снова вернуться в бедность и считать, что жить на черном хлебе и воде, как я жила раньше, менее позорно, чем быть блудницей при богатейшем мужчине в мире.
Глаза миссис Джервис были полны слез.
— Да благословит тебя Господь, милая моя! — сказала она. — Я восторгаюсь тобой и радуюсь за тебя. И как только я смогу с тобой расстаться?
— Дорогая моя миссис Джервис, — сказала я, — позвольте мне теперь спросить вас: вы говорили с ним, и, быть может, вы не все мне об этом рассказали. Но как вы думаете, если бы я попросилась остаться... сожалеет ли он о своих поступках? Да, и стыдится ли он их? Я ни минуты не сомневаюсь, что он должен стыдиться их, ведь он занимает положение столь высокое, а я столь низкое, и на что мне в этом мире полагаться, как не на свою добродетель? Скажите мне по совести, как вы думаете (умоляю вас, ответьте мне прямо), мог>'ли я чувствовать себя в безопасности или он снова возобновит свои предложения?
117
Сэмюэл Ричардсон
— Не надо, дорогое мое дитя, — сказала она, — задавать мне вопросы с такой очаровательной серьезностью, которая столь тебе идет. Я знаю только то, что он уязвлен тем, что он сделал; он был уязвлен в первый раз и еще более уязвлен во второй.
-Да, — сказала я, — и я думаю, что он будет уязвлен и в третий раз, и в четвертый тоже, пока он окончательно не погубит вашу бедную Памелу; и кто тогда сможет чувствовать себя уязвленным?
Она снова прижала меня к груди, и назвала меня очаровательным, драгоценным созданием, и сказала, что не стоит удивляться, что мой господин любит меня. И ежели я останусь, она будет надеяться на лучшее; ведь многие мужчины, которым отказали, потом стыдились своих дурных попыток, но никогда бы не устыдились, преуспей они в своих намерениях.
— Дорогая моя миссис Джервис, — сказала я, — не стоит полагаться на честь человека, лишенного добродетели, каким показал себя он. Я думаю, — сказала я (и я надеюсь, что с Божьей помощью смогу поступать соответственно), — что мне никоим образом не следует открывать путь его искушениям; с моей стороны было бы дерзостью полагаться на собственные мои силы в противлении человеку его положения, его состояния, моему господину, ведь он к тому же считает, что имеет право называть меня наглой, и за что? только за то, что я не уступила его гнусным притязаниям, когда речь шла о благополучии моих души и тела. Так как же, миссис Джервис, — сказала я, — могу я хотеть остаться и просить на то дозволения?
— Ну что ж, — сказала она, — раз уж ты всерьез намерена уехать, надеюсь, побуждения у тебя добрые, и ты боишься, что он опозорит не только тебя, но и себя.
— И об этом я тоже думала, миссис Джервис, — сказала я, — потому что с радостью думаю о нем так, как велит мне долг; но, ежели он не хотел мне ничего дурного, он бы позволил мне отправиться к леди Дэйверс. И он не сказал бы, что я должна вернуться в свое прежнее низкое состояние, из которого я поднялась по доброте его матушки; но он хотел
118
Памела, или Вознагражденная добродетель
напугать и наказать меня за то, что я не поддалась на его гнусности; и мне слишком ясно, каких милостей ожидать от него в дальнейшем, если только я не заслужу их той дорогой ценой, которой он требует.
Она молчала, и я добавила:
— Пожалуй, больше тут ничего не скажешь. Я непременно должна уехать; более всего меня печалит, что я должна расстаться с вами; да и со всеми; ведь все слуги любят меня, и о вас всех я не раз вздохну и пролью слезу.
И я заплакала и ничего не могла с этим поделать. Ведь так хорошо было жить в доме, где все меня любили.
Нет, я еще раньше должна была сказать вам, как добр и вежлив ко мне мистер Лонгман, наш управляющий. Всегда бесконечно вежлив! И он однажды сказал миссис Джервис, что, глядя на меня, он снова хочет стать молодым; он бы женился на мне и после свадьбы закрепил бы все свое состояние за мной; и ежели уж я об этом заговорила, скажу, что он, как все полагают, человек весьма богатый.
Я вовсе этим не горжусь; но будь благословен Господь и вы, дорогие мои родители, за добрые ваши наставления, благодаря которым я смогла так вести себя, чтобы заслужить всеобщую любовь; хотя наша кухарка, которая иногда бывает резка и сурова, однажды сказала мне:
— Чего это наша Памела ведет себя как леди. Вот что значит иметь смазливое личико! Посмотрим, чем кончит эта девица.
Она вся запыхалась от работы; я тихонько ушла, я ведь редко спускалась в кухню; и я услышала, как дворецкий говорит:
— Джейн, ты ни о ком доброго слова не скажешь; чем тебя обидела миссис18 Памела? Она никому ничего дурного не делает.
— И что же, — сказала глупая девка, — я такого ей сказала, идиотикус? Что у нее смазливое личико?
Говорят, они потом поссорились; мне было жаль, что так получилось, но я не стала из-за этого расстраиваться. Простите эту глупую болтовню
вашей покорной дочери.
119
Сэмюэл Ричардсон
Миссис Джервис очень хочет, чтобы я осталась, пока не закончу жилет. Она полагает, что мой господин сделает мне честный подарок, если можно так сказать, когда жилет будет готов. Добрая женщина! ей не хочется со мной расставаться. Она говорит, что не спустит с меня глаз, пока жилет не будет закончен, хотя она надеется, что у меня не будет причин искать у нее защиты. Никогда еще, должна сказать, не делала я такой красивой вышивки; я рано встаю и поздно ложусь, чтобы скорее закончить; ведь я жду не дождусь, когда снова вернусь к вам.
Письмо 20
Дорогие мои батюшка и матушка, я не смогла отправить вам мои письма так скоро, как надеялась, потому что Джона отправили к леди Дэйверс вместо Айзека, который обычно туда ездит (потому ли, что мой господин не доверяет Джону, или нет, не знаю); я же не могла со столь же легкой душой обратиться к Айзеку и так же ему довериться, хотя он тоже очень вежлив со мной. Поэтому приходится ждать, когда вернется Джон.
Может быть, мне не скоро выпадет возможность снова послать вам письма, но я знаю, что вы храните их и перечитываете снова и снова (так сказал мне Джон), когда закончите свои труды (ибо по доброте вашей вы столь сильно любите все, что исходит от бедной вашей дочери), и, быть может, мне самой доставит некоторое удовольствие перечитать их по моем к вам приезде, чтобы вспомнить, что я пережила и сколь велика была милость Божия ко мне (которая, надеюсь, и далее укрепит мою решимость, чтобы впоследствии дурное мое поведение не подало мне повода собственноручно, так сказать, осудить себя самое): по всем этим причинам я, как будет у меня время, стану записывать все, что происходит, и посылать вам свои письма всякий раз, как представится возможность; и ежели я не буду каждый раз подписывать их подобающим образом, то не думайте, что
120
Памела, или Вознагражденная добродетель
я позволяю себе пренебречь своим дочерним долгом. Поэтому начну с того места, где я остановилась, с разговора с миссис Джервис о том, как она хочет, чтобы я попросилась остаться.
Миссис Джервис не знала, что я начала осуществлять некий, назову его так, замысел. Несколько дней назад я подумала: вот я отправлюсь домой к бедным моим батюшке и матушке; есть ли у меня платье, подобающее моему состоянию? Хороша же будет бедная ваша дочь в нарядах своей покойной госпожи: в шелковых платьях, шелковых юбках, батистовой накладке, сорочках тонкого голландского полотна, туфлях, расшитых кружевом!19 Да и они скоро превратятся в старые обноски, и как будут люди смотреть на ту, которая их носит! Они станут говорить (ведь бедняки столь же завистливы, сколь и богачи): «Посмотрите на дочь мистрис Эндрюс, которую выгнали из богатого дома! Ну и расфуфырилась же она! В самый раз для дочери таких бедных родителей!» И на кого же я буду похожа, размышляла я, даже если и смогу понемногу покупать новую одежду? Мне так же понемногу переодеваться в подобающий мне наряд и носить старое шелковое платье с грубой шерстяной юбкой и так далее? Так что, подумала я, мне лучше сразу раздобыть себе приличествующую моему положению одежду, пусть она и будет бедной по сравнению с тем, как я привыкла одеваться в последнее время; когда я вернусь к вам, подарки моей госпожи послужат мне праздничным и воскресным платьем и, может быть, если Господь благословит мой труд мой, я смогу купить ему подобающую смену.
Теперь, как я уже говорила, втайне ото всех я купила у жены и дочек фермера Николса хороший холст темного цвета (они делают ткань на продажу), и его хватит на платье и на две юбки; и я оторочила и обшила их миленьким узорчатым ситцем (у меня как раз был кусочек).
У меня была еще вполне хорошая юбка, подбитая камлотом, и я решила, что она мне еще послужит; и я купила
121
Сэмюэл Ричардсон
две бумазейные нижние юбки; они похуже моих фланелевых и холстяных юбок,20 но мне в них будет тепло, если кто из наших соседей попросит меня помочь с дойкой, как бывало раньше; я твердо решила помогать всем вашим соседям в чем только смогу; и надеюсь, что там меня будут любить так же, как и здесь.
У меня есть отрез вполне сносного шотландского полотна,21 и, работая утром и по ночам, когда меня никто не видит, я сшила себе две сорочки; и у меня осталось довольно ткани на две сорочки для вас, дорогой батюшка, и две сорочки для вас, дорогая матушка; я сошью их, как приеду к вам, и буду непременно настаивать, чтобы вы их приняли.
Я купила у бродячего торговца два миленьких чепца, соломенную шляпку и пару вязаных митенок, отороченных белым ситцем; и две пары обычных шерстяных синих чулок с белым узором, очень красивых, представляете! и два ярда черных лент на рукава сорочек и на шею;22 и, когда я все это собрала, я два дня подряд то и дело бегала на них посмотреть; надо вам сказать, что хотя я и сплю с миссис Джервис, я все еще храню одежду в особой комнатке; и никто туда, кроме меня, не входит. Вы скажете, что я немало накопила; но дорогая моя госпожа все время давала мне деньги.
Я думала, что тем более должна это сделать, что мой добрый господин выгоняет меня за недостаток покорности; и, поскольку за свои подарки он ожидал иной благодарности, я подумала, что при отъезде правильно будет не брать с собой ничего из его подарков.
Не волнуйтесь из-за четырех гиней и не одалживайте деньги, чтобы вернуть их; ведь их и еще немного серебра мне дали за мою работу из тех денег, что были при моей госпоже, когда она скончалась; и, поскольку мне ничего не платили, я в своем тщеславии полагаю, что заслужила эти деньги за четырнадцать месяцев со смерти моей госпожи; ибо она, добрая душа, была чрезмерно щедра ко мне, учила меня и проявляла ко мне всяческую доброту. Будь она жива,
122
Памела, или Вознагражденная добродетель
ничего бы этого не случилось! Но я должна радоваться, что не случилось худшего. Все обернется к лучшему; вот во что я твердо верю.
Так что, как я уже писала, я обзавелась новым, более подобающим мне платьем, и мне куда больше не терпится его надеть, чем другие новые платья, которые я носила, потому что это будет означать, что я скоро вернусь к вам, и душа моя успокоится. Но надо заканчивать — идет миссис Джервис.
Письмо 21
Теперь я расскажу вам, что произошло между мной и миссис Джервис. Войдя и увидев меня в некотором смятении, она сказала, что надеется, что не помешала. Ей не нравится, что я столько времени провожу в одиночестве.
— Я всегда рада, - сказала я, — видеть дорогую мою миссис Джервис.
— Я только что, — сказала она, — целую вечность говорила о тебе с моим господином.
— Мне очень жаль, - сказала я, - что он удостаивает меня такого внимания и даже говорит обо мне.
— О, — ответила она, — я не должна рассказывать тебе об этом; но ты значишь для него больше, что ты думаешь...
— Или хочу, — сказала я, — ведь если я столько значу для него, чем это может кончиться? Тем, что я ничего не буду значить ни для себя, ни для кого бы то ни было. Но я думаю, — продолжала я, — что я столько значу для него лишь потому, что ему совершенно неожиданно не удалось меня одурачить; мысль о том, что он не справился с такой девчонкой, ранит его гордость, и он не знает, как с этой раной справиться.
— Может, ты в чем-то права, — сказала она, — но еще он и очень сердится на тебя, Памела; он называет тебя испорченной; недоумевает, как ему могло взбрести в голову уделять тебе столько внимания. Он хотел выказать тебе благосклонность, говорит он, и ради своей матушки, которая тебя любила и препоручила ему, и ради тебя самой, если бы ты только
123
Сэмюэл Ричардсон
вела себя подобающим образом. Но он понимает, что слишком много внимания...
— Слишком много внимания, вот уж точно, миссис Джервис, — сказала я. — Неужели вы думаете, что я могла бы забыть долг и место служанки, если бы он не забыл долг и место господина?
— Он говорит, что ты должна уехать, — ответила она, — потому что считает, что, если ты будешь жить в его доме, это повредит его репутации; но ему хотелось бы (ради Бога, Памела, никому об этом не говори), чтобы среди его знакомых была дама благородного происхождения, похожая на тебя, и он тотчас бы на ней женился.
По-моему, я залилась багровым румянцем; но я сказала:
— Но если бы я была благородного происхождения, а он вначале позволил бы себе такие дерзости, какие он дважды позволял себе со мной, не уверена, что я бы вышла за него; я так думаю, что дама, которая согласна выносить такие оскорбления, не достойна быть женой благородного господина, а тот, кто позволяет себе такие дерзости, не достоин называться благородным господином. Но, дорогая моя миссис Джервис, — добавила я, — я скажу только, что я, как никогда, преисполнена страха. Прошу вас, никогда больше не уговаривайте меня попросить дозволения остаться. Речи о том, что я нравлюсь моему господину, мерзостны23 для моего слуха - ведь я знаю, чего он добивается; и я знаю, что буду в безопасности только тогда, когда вернусь в дом бедных моих батюшки и матушки.
Миссис Джервис немного рассердилась на меня, но я заверила ее, что ни на мгновение не сомневаюсь в ее дружбе, но наоборот, я чувствую себя в безопасности только под ее защитой. И больше мы тогда об этом не говорили.
Надеюсь закончить жилет через два дня; а потом мне надо будет разобраться с бельем, и тогда я дам вам знать, как буду до вас добираться; из-за проливных дождей трудно будет идти пешком; но, может быть, за небольшую плату я смогу
124
Памела, или Вознагражденная добродетель
поехать в фаэтоне24 фермера Николса, который два раза
в неделю ездит с женой и дочерью на рынок в ; а это
уже больше десяти миль в вашу сторону; но я напишу вам больше.
П.Э.
Письмо 22
Все слуги в доме знают, что я скоро уеду; но они и понятия не имеют, из-за чего. Миссис Джервис говорит им, что я нужна моим батюшке и матушке, которые уже в преклонном возрасте, и что я уезжаю к ним, чтобы быть им утешением в старости; но слуги, похоже, не очень-то в это верят, потому что дворецкий услышал, как мой господин, встретив меня в коридоре, весьма сурово спросил меня, сколько я еще здесь пробуду, назвал меня лентяйкой и сказал, что я больше времени провожу с пером, нежели с иголкой в руках. С чего бы важному господину говорить такие вещи и задавать такие вопросы, ежели нет на то особых причин.
Когда он вошел в холл и увидел, что там стоит мистер Джонатан, вид у него был такой, словно его застали врасплох.
— А ты что здесь делаешь? — спросил он. Дворецкий был совершенно ошеломлен, как и я; ведь со мной никогда не обращались так грубо, и я не могла удержаться от слез; и я убежала от них обоих и пожаловалась миссис Джервис.
— Скажите только, что делает эта любовь! — воскликнула она. — Что она творит с людьми! И иногда они становятся совсем на себя не похожи.
И теперь то и дело раздаются тихие вопросы:
— Скажите, миссис Джервис, мы что, расстанемся с миссис Памелой? — они меня всегда так называют. — Что же она такого сделала?
И тогда она говорит им, что я уезжаю к вам, как я уже вам писала.
Только что пришел мой господин, чтобы поговорить с миссис Джервис, потому что на следующий день к нему должны
125
Сэмюэл Ричардсон
были приехать гости; я встала и отвернулась, чтобы скрыть, что плакала из-за его грубости.
— Да уж, — сказал он, — кому и отворачиваться, если не тебе, проклятая девчонка. Миссис Джервис, сколько она еще будет возиться с этим жилетом?
Проклятая девчонка\ Как можно было так сказать!
— Сэр, - сказала я, - ежели было бы угодно вашей чести, я могла бы забрать жилет с собой; и хотя все будет готово всего через несколько часов, я все равно так и сделаю, и столь ненавистное вам создание больше не будет обременять вас своим присутствием.
— Миссис Джервис, — сказал он (со мной он не разговаривал), — по-моему, эта маленькая негодяйка — настоящая ведьма; она околдовала весь мой дом. Уж вы-то должны знать, что к чему, но даже вы считаете ее ангелом.
Я думала, что он хочет, чтобы я попросила позволения остаться, несмотря на его гнев и грубые слова, поэтому я собралась уходить, но он сказал:
— Останься! Делай, как я тебе говорю! — и схватил меня за руку. Я задрожала и сказала:
— Да, да, — потому что он схватил меня с такой силой, что мне стало больно.
Он словно хотел что-то мне сказать, но внезапно передумал и приказал мне:
— Вон!
И я убежала; миссис Джервис потом рассказала мне, что они еще долго говорили, и он сказал, что весьма раздосадован тем, что его слышал мистер Джонатан.
Надобно вам сказать, что наш дворецкий мистер Джонатан нрава серьезного и доброго, и человек он достойный и честный. Покинув миссис Джервис и моего господина, я сбежала вниз по лестнице и наткнулась на мистера Джонатана в гостиной. Он взял меня за руку — куда мягче, чем мой господин, - и сказал:
126
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Милая, милая миссис Памела! что я только что слышал! Как это прискорбно, но я ни за что не поверю, чтобы вы могли в чем-то провиниться.
— Спасибо, мистер Джонатан, — сказала я, — но ежели вы дорожите своим местом, то вам лучше не разговаривать со мной, а то вдруг вас увидят в моем обществе.
Я снова заплакала и ради его же блага убежала прочь, чтобы никто не видел, как он жалеет меня.
А теперь я расскажу вам один случай, чтобы показать, как благоволит ко мне мистер Лонгман, наш управляющий.
Как-то раз я куда-то подевала свое перо, и писчая бумага у меня закончилась, и я зашла в контору мистера Лонгмана и попросила дать мне два или три пера и два или три листа бумаги.
— С удовольствием, милая моя девочка! — сказал он. И он дал мне три пера, несколько облаток, палочку воска и двенадцать листов бумаги; он вышел из-за письменного стола и сказал:
— Позвольте перемолвиться с тобой словечком, милая маленькая мистрис, — (эти два добрых старика часто так меня называли, по-моему, они очень меня любят). — До меня дошли дурные вести; мы скоро с тобой расстанемся; надеюсь, что это неправда?
— Это правда, сэр, — сказала я, — но я надеялась, что никто не узнает об этом до моего отъезда.
— Что же такое, — сказал он, — происходит с нашим господином в последнее время! Первый раз в жизни вижу, чтобы человек так изменился. Никто не может ему угодить; а Джонатан только что рассказал мне, что он был весьма на тебя сердит. Что же ты ему такого сделала? Миссис Джервис — добрая женщина, а то я бы решил, что она стала твоим врагом.
— Миссис Джервис, — сказала я, — добрая и справедливая женщина и мой лучший друг в этом мире после моих батюшки и матушки.
127
Сэмюэл Ричардсон
— Ну что же, — сказал он, - значит, дела обстоят еще хуже. Смею ли я предположить? Ты слишком хорошенькая, дорогая моя мистрис, и, возможно, слишком добродетельная. Угадал?
— Нет, мой добрый мистер Лонгман, — сказала я, — не думайте плохого о моем господине; он раздражен и сердится на меня, это правда; но, может быть, я дала ему повод; коли я решила не оставаться здесь, а уехать к батюшке и матушке, он, возможно, считает меня неблагодарной. Но вы же знаете, сэр, что детям, которые знают свой долг, благополучие отца и матери дороже всего.
— Как подобает тебе, дорогое дитя, - сказал он, — такая верность долгу! Я слишком хорошо знаю мир и людей, но я должен молчать и притворяться слепым и глухим! Да будет благословение Господне с тобой, куда бы ни лежал твой путь!
Я сделала ему реверанс, поблагодарила его и ушла.
Дорогие мои батюшка и матушка, как же приятно, когда тебя любят. И куда лучше провиниться перед одним-единст- венным человеком добрым именем и честностью, нежели угадить ему одному и восстановить весь мир против себя, притом что человек этот — еще и настоящий злодей!
Ваша, и т. д.
Письмо 23
Сегодня к обеду приехали многие соседи с женами, и мой господин превосходно их принял. Айзек, мистер Джонатан и Бенджамин прислуживали за столом. Айзек сказал миссис Джервис, что дамы собираются вскоре осмотреть дом и им хочется увидеть меня; якобы за столом все шутили и смеялись, и они сказали моему господину:
— Мистер б***25, мы слышали, что одна из ваших служанок — первая красавица графства; мы непременно должны ее увидеть.
— Слишком много чести для нее, дамы, — сказал он. — Девица не лишена привлекательности; но вовсе не такая
128
Памела, ши Вознагражденная добродетель
красавица, как вы говорите. Она, как вы знаете, была горничной моей матери; родные ее — люди низкого положения, и на смертном одре матушка препоручила ее мне. Она весьма юна, а все юные создания привлекательны, не так ли?
— Да-да, — сказала одна дама, — это действительно так; но даже если бы ваша матушка и не препоручила ее вам, красота имеет столь великие достоинства, что я ни минуты не сомневаюсь, что столь блестящему благородному господину, каким кое-кто слывет, не нужно было бы иных поводов для щедрости.
Они все рассмеялись над моим господином, и он вроде как смеялся за компанию, но затем он сказал:
— Не знаю, не знаю, я смотрю на все другими глазами; я слышал куда больше разговоров о ее красоте, чем она заслуживает; как я уже сказал, она не лишена привлекательности; но самое главное ее достоинство в том, что она смиренна, вежлива и верна своему долгу, и поэтому все остальные слуги ее любят; моя домоправительница особенно носится с ней; а вы знаете, дамы, что миссис Джервис — женщина весьма разборчивая; говорят, что и Джонатан, и мой добрый старый управляющий Лонгман, будь они помоложе, соперничали бы из-за нее. Разве не так, Джонатан?
— Клянусь вам, сэр, — ответил Джонатан, — я не знаю никого, кто бы мог бы с ней сравняться; и все домочадцы вашей чести того же мнения.
— Слышите, дамы? — сказал мой господин.
— Что же, — сказали дамы, — мы вскоре навестим миссис Джервис и увидим этот образец всех добродетелей.
По-моему, они идут; я вскоре расскажу вам, что будет дальше. Хоть бы они поскорее пришли и ушли. Почему я должна быть для них развлечением?
Эти знатные дамы навестили миссис Джервис за работой; это был их предлог. Я очень жалела, что не могу уйти совсем, и потому спряталась в гардеробной, и когда дамы вошли, они меня не увидели.
129
Сэмюэл Ричардсон
Их было четверо: миссис Артур из большой белой усадьбы на холме, миссис Брукс, мисс Тауэре (она не замужем, хотя ей наверняка не меньше тридцати) и еще одна дама, по-моему графиня, я забыла, как ее зовут, уж очень как-то заковыристо.
А теперь, если вы еще не устали, я немного расскажу вам, каковы эти четыре дамы лицом и нравом; ведь вам нравилось, как я описываю людей.
Миссис Артур хороша собой, немного склонна к полноте, но не обращает на это внимания; у нее приятные черты лица, хотя, на мой вкус, и несколько мужеподобные. По ней сразу видно, что она благородного происхождения, и этим она показывает, что ожидает ото всех соответственного с нею обращения; что бы она ни делала и ни говорила, во всем чувствуется свобода и присутствие духа, и поэтому она выше того, чтобы сознавать какие бы то ни было недостатки в своих словах и поступках. Говорят, что дома она легко может вспылить по пустякам и то и дело напоминает мужу, что он не ровня ей по происхождению, хотя предки ее получили дворянство всего лишь при позапрошлом короле.26 Если не считать приступов гнева, нрав у нее не злой; иногда она весьма дружески обращается с теми, кто ниже ее по положению; миссис Джервис говорит, что леди Дэйверс куда более вспыльчива, но и благороднее нравом, и щедрее. Мистер Артур слывет среди соседей достойным человеком; он вроде как крепко выпивает, как, впрочем, и остальные, кроме моего господина, которого нельзя упрекнуть в этом пороке. Как бы мне хотелось — как для моего, так и для его собственного блага, — чтобы у него не было худших пороков! Но не будем сейчас об этом.
Миссис Брукс хорошего рода, хотя и невысокого положения в свете. А гордости у нее, судя по ее презрительному виду, столько, словно она едва ли не королева; она дама высокая и тощая, вид у нее пресуровый, и она смотрит на всех как бы свысока, да еще с таким презрением! Но члены ее семьи о ней хорошего мнения; она немногословна и старается казаться
130
Памела, ши Вознагражденная добродетель
как можно более утонченной. У супруга ее репутация недурная, но он все время бахвалится своими шутками и насмешками над серьезными предметами, и особенно над браком — в отсутствие супруги это его любимая шутка. Некоторые люди называют его из-за этого острословом; но я помню, как добрая моя госпожа говорила, что любой может прослыть острословом, если позволяет себе говорить то, о чем другие постесняются даже подумать.
Графиня — аристократка не только по браку, но и по рождению; но разве вам не странно, что я столько пишу про семью и происхождение? А ведь будь у меня даже причины ими похваляться, я бы, если я только знаю себя, весьма мало бы этим гордилась; напротив, я бы, вслед за поэтом, стихи которого я недавно слышала, сказала, что единственное благородство — это добродетель.27 Но когда мы, люди низкого положения, попадаем в благородное семейство, их тщеславие заражает даже нас, и, хотя мы не можем хвалиться собственным происхождением, мы иногда гордимся происхождением своих господ. Но как мне не улыбаться, видя, сколь нелепы даже самые родовитые люди, которые хвалятся не собственными своими заслугами, но заслугами своих предков. Разве тем самым они не признают, что им самим нечем больше похвалиться?
Но какие странные мысли приходят мне в голову! Я лучше продолжу про графиню; и не подумайте, что я слишком дерзка, что позволяю себе в письмах такие вольности. Ее светлость нехороша собой, но выражение лица у нее весьма приветливое, так что к ней волей-неволей проникаешься уважением. Но несмотря на ее приветливое лицо, вид у нее такой, что сразу ясно, что с ней так просто не поспоришь. Не знаю, как так получается, но одно из главных украшений женского пола ныне не в почете у светских дам: они и сами не умеют краснеть, и смеются над невинными созданиями, которые еще не разучились этого делать, называя их невоспитанными деревенщинами; а сами (я не раз слышала их речи) отпускают шутки и откровенные двусмысленности столь же
131
Сэмюэл Ричардсон
легко, сколь и мужчины. Но пусть своими шутками они снискали себе славу особ остроумных, подобные вольности не делают чести их сердцу — разве не сказано, что сущее от избытка бо сердца уста глаголют?28 Муж графини (отчего ж я забыла его титул?29), похоже, человек дурной и скверный муж, и ее светлость с ним весьма несчастна; и это известно всему свету; потому что он лорд и выше мнения света. Пусть, дорогие мои родители, вы и добываете себе пропитание тяжким трудом, но кто счастливее вас? Провидение дает одному одно, а другому другое, никто не имеет всего. Вам же, дорогие мои батюшка и матушка, дано покойное довольство', а без него что значат все богатства мира?
Мисс Таэурс превосходит всех дам в округе остроумием и колкими ответами; и ее общества жаждут все: и господа, и дамы, потому что рядом с ней никто не скучает. Любому человеку, по любому поводу она сумеет сказать что-нибудь умное и веселое, и все столь высокого о ней мнения, что даже если она собирается ляпнуть она какую-нибудь глупость (смею сказать, это, судя по ее беседам с покойной моей госпожой, с ней случается частенько), все готовы смеяться и аплодировать еще до того, как она раскроет рот. Она, как и остальные дамы, из хорошей семьи; некоторые обращаются к ней «леди», но вы знаете, что мы, простые люди, награждаем этим титулом всех состоятельных и образованных людей. У мисс Тауэре хорошая фигура, она изящна, и все черты лица ее хороши по отдельности; но не знаю, как так получается, что они словно бы дурно сложены вместе, ежели можно так выразиться. Поговаривали, что распутный мистер Мартин из поместья Гроув делал ей предложение; но она отказала ему из-за его беспорядочной жизни; хотя она, будучи остроумной дамой, позволяет себе всяческие вольности на словах и по-другому не может, она добродетельна, по крайней мере нравственна. Но сколько я всего написала! Пора вернуться к тому, как они пришли к миссис Джервис.
Они шумно вошли в комнату, смеясь над какой-то шуткой мисс Тауэре. Миссис Джервис встала при их появлении.
132
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Ну, миссис Джервис, - сказала одна леди, — как вы поживаете? Мы пришли осведомиться о вашем здоровье.
— Мы, — сказала графиня, - пришли не только осведомиться о здоровье миссис Джервис, но и посмотреть на диковину.
— Да, — сказала миссис Артур, — я уже два года не видела Памелу, горничную вашей госпожи; говорят, она стала изумительной красавицей.
Тут-то я и пожалела, что сижу в гардеробной; потому что когда я вышла, они, конечно, поняли, что я все слышала; но я часто обнаруживала, что застенчивые люди досаждают сами себе и нередко еще больше стесняются, пытаясь избежать смущения.
— Ну да, — сказала миссис Джервис, — Памела действительно очень хорошенькая, она здесь, в гардеробной; Памела, пожалуйста, поди сюда.
Я вышла, залившись краской; они с улыбкой переглянулись.
Графиня взяла меня за руку.
— Вот уж действительно, — изволила заметить она, — слухи не преувеличены, уверяю вас. Тебе нечего стыдиться, дитя мое, — и она посмотрела мне прямо в лицо, — хотелось бы мне, чтобы и я могла стыдиться такой внешности.
Миссис Артур сказала:
— Да, милая моя Памела, и я повторю за ее светлостью: не стыдись; хотя краска смущения тебя идет. Твоя добрая покойная госпожа правильно выбрала себе такую очаровательную горничную. Будь она жива, она бы тобой очень гордилась, ведь она всегда тебя хвалила.
— Ах, мадам, — сказала миссис Брукс, — ведь наш сосед так блюдет свой сыновний долг, он всегда так восхищается всем, что любила ею матушка; и что бы он там ни говорил за столом, неужели же он не гордится такой очаровательной служанкой?
У нее такой злобный, насмешливый вид, терпеть ее не могу!
Мисс Тауэре со своим всегдашним вольным видом сказала:
— Что ж, миссис Памела, не могу сказать, чтобы ты понравилась мне так же, как другим дамам; будь я замужем
133
Сэмюэл Ричардсон
и будь ты моей служанкой, я бы не хотела, чтобы ты и твой господин жили под одной крышей.
И они все громко расхохотались.
Они — леди, дорогой мой батюшка, а леди могут говорить все, что им заблагорассудится.
Мисс Тауэре говорит:
— А эта хорошенькая картинка умеет говорить, миссис Джервис? Посмотрите, какие у нее красноречивые глаза! Ах ты, маленькая плутовка, — сказала она и похлопала меня по щеке, — ты рождена погубить или быть погубленной!
— Боже упаси, мадам, - сказала я, — меня и от одного, и от другого\ Прошу вашего позволения удалиться; я существо недостойное и не заслуживаю пребывать в вашем присутствии.
И я ушла, почтительнейше присев перед каждой из них; и, когда я уходила, мисс Тауэре сказала:
— Хорошо сказано, честное слово!
А миссис Брукс сказала:
— Какая фигура! В жизни не видела такого лица и такой фигуры; семья ее наверняка знатнее, чем вы говорите.
Похоже, что они пошли к моему господину и говорили только обо мне, и ему нелегко было это вынести; но поскольку они хвалили не мою добродетель, мне нечего гордиться их словами; боюсь, они мне не помогут. Тем сильнее мне хочется уехать из этого дома.
Сегодня четверг, а в следующий четверг я надеюсь уехать: работу я закончила, а господин все так же сердит! И почему его гнев так меня задевает? Если когда-то он, ради своей матушки, и был ко мне добр, то теперь он, по-моему, ненавидит меня всем сердцем.
Не странно ли, что любовь так близка к ненависти? Но эта порочная любовь, конечно же, — не истинная добродетельная любовь. И насколько укрепилась бы эта ненависть, если бы я отвечала ему низкой покорностью?
Как я счастлива, что меня выгоняют отсюда вместе с моей милой спутницей, моей добродетелью! «Да будет она всегда
134
Памела, или Вознагражденная добродетель
мне сопутницей! Я не полагаюсь во всем на свои силы, я готова бежать искусителя, но я уповаю, что милость Божия мне поможет».
Простите, что повторяю в своем письме часть своей ежечасной молитвы. Я всем обязана прежде всего Божьей милости, а потом вашему благочестию и добрым наставлениям, дорогие мои родители; мои дорогие бедные родители! Я с наслаждением произношу это слово, потому что горжусь вашей бедностью, а честность ваша всегда будет мне примером.
Сразу после обеда я надену свое новое платье. Не дождусь этой минуты. Представлю, как удивится миссис Джервис, когда я предстану перед ней в своем новом наряде. Джон вернулся, и вскоре я пошлю вам часть моих писем. Я только что узнала, что он уезжает завтра утром, поэтому засим заканчиваю, остаюсь вашей
покорнейшей дочерью.
Не тратьте время на то, чтобы меня встретить, потому что я ничего точно не знаю. Скверно будет, если мне придется идти пешком. Но может, господин не откажется позволить Джону отвезти меня. Джон весьма осторожен и весьма честен; и вы знаете Джона не хуже, чем я, ведь он любит вас обоих.
Письмо 24
Пока я не уехала, буду продолжать писать, хотя что мне записывать, кроме всяких глупостей; но я знаю, что вечерами вы читаете мои письма - ведь они от вашей дочери. Джон рассказал мне, с каким нетерпением вы меня ожидаете; а еще он будто бы сказал вам, что надеется, что что-нибудь помешает моему приезду.
Я рада, что вы не рассказали ему, из-за чего я уезжаю; ведь если другие слуги и поймут, в чем дело, пусть уж лучше сами догадаются, чем прослышат обо всем от вас или от меня; а кроме того, я действительно боюсь, как бы господин мой
135
Сэмюэл Ричардсон
лишний раз не обратил на меня, бедную, внимание; мало того, что я утратила его расположение, так и нрав его сильно переменился, и я начинаю думать, что миссис Джервис была права — я нравлюсь ему, и он ничего не может с этим поделать, и это причиняет ему сильную досаду.
Не думайте, что я тщеславна и самонадеянна; ведь я не столько горжусь, сколько боюсь того, что благородный господин вроде него унижается в глазах собственных слуг из-за меня. Но сегодня я расскажу вам о своем новом платье.
После обеда я поднялась наверх и заперлась в своей маленькой комнатке. Там я разоделась как только могла в свое новое платье и надела простой чепец, который я украсила зелеными лентами, и домотканое платье и юбку, и кожаные башмаки; хоть они и самые простые, но все из кожи, которую называют испанской. И я надела косынку простого муслина, и черную шелковую бархатку вместо французской, которую мне подарила моя госпожа, и сняла серьги; и когда я была совсем готова, я взяла соломенную шляпку с двумя зелеными лентами и посмотрела на себя в зеркало, гордая как никогда. По правде сказать, я никогда в жизни так себе не нравилась, как сейчас.
О какое наслаждение было идти к ней со спокойной, невинной, отрешенной душой! С этим ничто не может сравниться! Как бы ни повернулось колесо фортуны, оно не сможет раздавить истинно смиренный дух.
Поэтому я спустилась вниз поискать миссис Джервис и посмотреть, что она скажет.
На лестнице я встретила Рейчел, младшую горничную, и она низко присела, и я поняла, что она меня не узнала. Я улыбнулась и пошла в гостиную домоправительницы, и там сидела добрая моя миссис Джервис за работой. Поверите ли, она тоже сначала меня не узнала; она встала, сняла очки и сказала:
— Вы пришли ко мне?
Я не могла не рассмеяться и сказала:
— Как же так! миссис Д жервис! Неужели вы меня не узнаете?
136
Памела, или Вознагражденная добродетель
Она была в изумлении и осматривала меня с головы до пят.
— Ох, как ты меня удивила, - сказала она, — Памела! как ты преобразилась! Как же так?
И так получилось, что тут вошел мой господин; я стояла к нему спиной, и он решил, что кто-то пришел к миссис Джервис, и он снова ушел, и не услышал, как она спросила, какие распоряжения будут у его чести. Она снова и снова поворачивала меня кругом, и я показала ей свое платье вплоть до нижней юбки; она снова села и сказала:
— Я вся в удивлении; мне надо присесть. Что все это значит?
Что же я буду носить, сказала я, когда вернусь к моему отцу?
Мне надо было еще до отъезда обзавестись подобающим бедной девушке платьем, чтобы все слуги видели, что я одета сообразно тому состоянию, в которое возвращаюсь.
— Видано ли было где такое? — сказала она. - Но как перенести эти печальные приготовления к твоему отъезду, ведь теперь я вижу, что ты действительно намерена уехать. Дорогая моя Памела, как я могу с тобой расстаться!
Мой господин позвонил из малой гостиной, поэтому я удалилась, а миссис Джервис пошла к нему. Он сказал ей:
— Я заходил к вам, чтобы сказать, что отправляюсь в Линкольншир, а потом, возможно, заеду к милорду Дэйверсу, так что меня не будет несколько недель. Но скажите мне, что за очаровательная девица была в вашей гостиной?
Миссис Д жервис с улыбкой спросила, неужели он не узнал эту девицу.
— Нет, — сказал он, — я никогда ее не видел. По-моему, ни у фермера Николса, ни у фермера Брэйди нет такой очаровательной красотки-дочери, разве не так? Хотя ее лица я не видел.
— Ежели ваша честь не рассердится, - сказала она, — я приведу ее к вам; по-моему, она красивей нашей Памелы.
— Быть того не может, — изволил сказать он, — но если вам удастся придумать предлог, ведите девицу сюда.
Узнав об этом, я очень расстроилась; это навлекло на меня большие неприятности и гнев моего господина.
137
Сэмюэл Ричардсон
Она пришла ко мне и сказала, чтобы я шла с ней к моему господину.
— Пусть, — сказала она, — он сам узнает тебя в новом платье.
— Фу, миссис Джервис, — сказала я, — как вы могли так со мной обойтись? Теперь все выглядит так, словно я позволяю себе с ним чрезмерные вольности.
— Говорю тебе, — сказала она, — ты пойдешь к нему; и пожалуйста, не открывай ему, кто ты, пока он сам не догадается.
И я, глупое создание, пошла! впрочем, он все равно увидел бы меня, не в тот раз, так потом. А миссис Джервис еще и заставила меня взять в руки соломенную шляпку.
Я сделала глубокий реверанс, но ничего не сказала. Смею сказать, что он узнал меня, как только увидел мое лицо; но он хитер, как Люцифер. Он подошел ко мне, взял за руку и сказал:
— Кто же ты, очаровательная девица? Пожалуй, ты сестра Памелы, ты так на нее похожа; такая аккуратная, чистенькая, хорошенькая! Дитя, да ты гораздо красивее Памелы!
Я совсем смутилась и хотела было заговорить, но его рука легла мне на шею.
— Ты очаровательное дитя, — сказал он, — и поверь мне, с твоей сестрой я бы не позволил себе таких вольностей, но тебя я просто должен поцеловать.
— О, сэр, — сказала я, будучи столь же удивленной, сколь и раздосадованной, — я Памела. Я действительно Памела, собственной персоной!
— Быть того не может, — сказал он и поцеловал меня, а я ничего не могла поделать. — Ты куда красивее Памелы, — и он снова поцеловал меня.
Он сыграл со мной прискорбную шутку, которой я не ожидала; а миссис Джервис, хоть и держалась так важно, выглядела столь же глупо, сколь и я. Наконец я вырвалась и выбежала из гостиной; можете себе представить, как я была раздосадована.
138
Памела, или Вознагражденная добродетель
Он долго говорил с миссис Джервис и, наконец, приказал мне снова явиться к нему; чтобы меня не упрекнули в непокорности, я повиновалась, но сделала это с большой неохотой. Едва увидев меня, он сказал:
— Подойди сюда, маленькая разбойница (а я думала, что разбойниками бывают только мужчины)! Кого это ты пытаешься обмануть? Я был твердо намерен никогда более не оказывать тебе честь, обращая на тебя внимание, поэтому ты устроила этот маскарад, чтобы привлечь меня, и все же, маленькая лицемерка, ты притворяешься...
— Умоляю вас, сэр, — сказала я, — не приписывайте мне лицемерие, не обвиняйте меня в маскарадах. Ничего подобного у меня и в мыслях не было.
— Так какого же, — именно так он и сказал, — ты вырядилась в это платье?
— Если угодно будет вашей милости, — сказала я, — я хотела поступить самым честным образом. Воистину с того самого времени, как добрая моя госпожа, ваша матушка, забрала меня у бедных моих родителей, я жила как на маскараде. Я приехала к моей госпоже в таком простом платье, что по сравнению с ним тот наряд, что сейчас на мне, можно назвать королевскими одеждами. Она по доброте своей одарила меня богатыми уборами и была щедра ко мне; а раз теперь я возвращаюсь к моим родителям, надо мной будут смеяться, если я их надену; поэтому я и купила платье, которое больше подобает моему положению.
И он тогда обнял меня, а потом оттолкнул от себя.
— Миссис Джервис, — сказал он, — уберите от меня эту маленькую ведьму; как ее стерпеть? как туг утерпеть1*.
(Какие странные слова!)
— Нет, останься; ты не уйдешь! — Нет, вон! — Нет, вернись.
Я-то подумала, что он сошел с ума, потому что он сам
не знал, чего хочет, и решила уйти, но он пошел за мной и взял меня за руку и снова завел меня в гостиную; у меня вся рука до сих пор в синяках.
139
Сэмюэл Ричардсон
— Сэр, сэр, — сказала я, — пожалуйста, пожалейте меня; я же иду, уже иду.
Он сел и посмотрел на меня, и, как мне потом показалось, вид у него был такой же глупый, как и у меня, бедной девушки. Наконец он сказал:
— Что ж, миссис Джервис, как я говорил вам, можете позволить ей ненадолго остаться; пока я узнаю, не примет ли ее леди Дэйверс; если только она смирится и попросит об этом как о милости и если она сожалеет о своей дерзости и о том, как трепала мое имя и в этом доме, и за его пределами.
— Ваша честь действительно так мне и сказали, — подтвердила миссис Джервис.
Я стояла молча и неподвижно.
— Что за неблагодарное создание! — сказал он. — Слышишь, изваяние, ты можешь остаться еще на две недели, пока я не увижусь с леди Дэйверс. Ты что, не умеешь ни говорить, ни быть благодарной?
— Ваша честь так меня напугали, — сказала я, — что я и сло- вечка-то вымолвить не могу; но могу просить только об одной милости — чтобы мне позволили уехать к отцу и матери.
— Дурочка, — сказал он, — разве ты не хочешь стать горничной леди Дэйверс?
— Сэр, — ответила я, — когда-то я хотела такой чести; но вам было угодно сказать, что или мне может грозить опасность от племянника ее светлости, или ему от меня.
— Дерзость! — сказал он. — Слышите, миссис Джервис, слышите, как она мне перечит?
Он покраснел и казался весьма разгневанным.
Тогда я заплакала; а миссис Джервис сказала:
— Фи, Памела, фи!
А я сказала:
— Воистину тяжка моя доля! Я никому не причиняю зла; и я же оказалась виновата в неосторожностях, которые стоили мне места и благосклонности моего господина. А теперь, когда мне пришло время вернуться к бедным моим родителям...
140
Памела, или Вознагражденная добродетель
Силы небесные, ваша честь, что же я сделала, чтобы со мной обращались хуже, чем если бы я вас ограбила?
— Ограбила меня! — сказал он. — Так и есть, ты действительно меня ограбила.
— Кто, сэр, я, - воскликнула я, - я вас ограбила? Так вы ведь мировой судья,30 если захотите, можете отправить меня в тюрьму, судить и приговорить к смерти! Если вы докажете, что я вас ограбила, то я заслуживаю казни!
Тогда я совершенно не понимала, что он имеет в виду; впрочем, когда мне потом это объяснили, это мне совсем не понравилось. Вот, подумала я в тот момент, чем же все закончится, если бедную Памелу будут считать воровкой! И как я покажусь честным моим родителям, даже если меня всего лишь заподозрят в краже?
— Сэр, — сказала я, — позвольте задать вам всего лишь один вопрос, не прогневав вас, потому что я задаю его со всем моим почтением: если я что сделала не так, почему вы не велели вашей домоправительнице рассчитать меня, как это обычно делают со служанками? Почему вы унижаетесь, снисходя до меня? Что я собой представляю, чтобы мой господин обращал на меня внимание и гневался на такое создание, как я?
— Слышите, миссис Джервис, как дерзко меня допрашивают? Ах ты, нахалка, — говорит он, — разве добрая моя матушка не хотела, чтобы я был добр к тебе? И разве я не отличал тебя всегда более, чем может ожидать обычная служанка? И ты в своей неблагодарности меня за это упрекаешь?
Я что-то пробормотала себе под нос, и он потребовал, чтобы я произнесла это вслух. Я умоляла его позволить мне уйти, но он настаивал.
— Что ж, — ответила я, — если вашей чести нужно это знать, я сказала, что добрая моя госпожа вовсе не желала, чтобы ваша доброта простиралась на летний домик и на ее гардеробную.
Вот это уже дерзость, скажете вы! И он так разгневался, что я убежала прочь; а миссис Джервис сказала: мое счастье, что я вовремя убралась с его глаз.
141
Сэмюэл Ричардсон
Ну почему он сам подталкивает меня к дерзостям? Мне даже жаль, что так вышло; но я все равно хотела убежать оттуда, потому что я боюсь его, как никогда.
Только что мистер Джонатан прислал мне вот эту записку. Святители небесные, что мне делать?
«Дорогая миссис Памела, берегитесь; Рейчел слышала, как наш господин сказал миссис Джервис, которая, как думает Рейчел, просила за вас: “Ни слова больше, миссис Джервис; Б-гом клянусь, она будет моей”. Сожгите эту записку немедленно».
О, молитесь за бедную вашу дочь! Миссис Джервис зовет меня ложиться спать, потому что уже двенадцатый час; и я непременно все ей расскажу, ведь это все из-за нее, хоть она и не хотела ничего дурного. Но я уже некоторое время пребываю в странном смятении и думаю, что она тоже скажет, что я позволила себе большую дерзость.
О дорогие мои батюшка и матушка, власть и богатство не нуждаются в защитниках; но миссис Джервис, бедная женщина, не сможет прожить без покровительства нашего господина, а он был к ней очень добр.
Может быть, я отошлю это письмо утром; а может, и нет; так что пока не заканчиваю; но никогда не будет лишним сказать, что я пребываю (весьма испуганной)
покорной вашей дочерью.
Письмо 25
О, дорогие мои родители, позвольте мне продолжить мою жалобу и сказать, что никогда еще ни с одним бедным созданием не обращались так варварски, как обошлись с бедной вашей Памелой! Дорогие мои батюшка и матушка, сердце мое разбито! Не могу ни толком ничего написать, ни хранить молчание; ибо кому, как не вам, излить мне свои горести, чтобы сердце мое не разорвалось! Дурной, дурной человек! не могу даже думать о нем без гнева! Но не пугайтесь, ибо
142
Памела, ши Вознагражденная добродетель
я надеюсь, что я девушка честная! Но если только позволят мне крепость сердца и духа, вы обо всем услышите.
Утром Джон отправился в вашу сторону, но я была слишком расстроена, чтобы отдать ему письмо; я видела только миссис Джервис и Рейчел и того, кого не хочу видеть, как не хочу, чтобы он меня видел; теперь же я не желаю видеть вообще никого. Мне надо поведать вам странные вещи, которые произошли со вчерашнего вечера, после того как письмо мистера Джонатана и суровость моего господина ввергли меня в такое смятение. Но я больше не буду терзать вас неизвестностью.
Я отправилась в комнату миссис Джервис; порочный мой господин спрятался там (низкий человек!), в ее гардеробной; там стоит комод, миссис Джервис хранит кое-какие книги и тому подобное. После летнего домика и до вчерашнего прискорбного вечера (когда я позволила себе такую неосторожность) я всегда заглядывала и в гардеробную, и в стенной шкаф в комнате, и под кровать; но, рассердившись на миссис Джервис за то, что случилось в тот день, я только и думала, как я на нее сердита.
Я уселась на один край кровати, она на другой, и мы начали раздеваться; она сидела с той стороны кровати, что была рядом с гардеробной, чуланчиком, где скрывалось самое порочное сердце в мире.
— Так что же, Памела, - сказала миссис Джервис, - ты даже не заговоришь со мной? Я вижу, ты на меня сердита.
— Да, миссис Джервис, — сказала я, — немного; нет нужды это отрицать. Вы же видите, что я перенесла из-за того, что вы заставили меня пойти к моему господину; а особа ваших лет, с вашим-то опытом, должна была бы знать, что мне не подобало притворяться кем-то еще ни ради собственной забавы, ни перед моим господином.
— Но, — сказала она, — кто бы мог подумать, что все так получится?
— Да, — сказала я, совсем не думая о том, кто может меня услышать, — Люцифер всегда готов сделать черное дело
143
Сэмюэл Ричардсон
и вознаградить своих прислужников. Вы видели, как он этим воспользовался, прикинулся, что не узнает меня, чтобы позволить себе со мной всяческие вольности; а когда он, наконец, признался, что узнаёт меня, то лишь затем, чтобы отругать меня и так скверно со мной обойтись; и вы тоже, — сказала я, — воскликнули: «Фи, фи, Памела!» — и поразили меня в самое сердце, ведь вы поощряли его.
— Неужели ты думаешь, дорогая моя, — сказала она, - что я стала бы его поощрять? Я никогда раньше тебе этого не говорила, но так как ты вынуждаешь меня к этому, я должна сказать тебе, что с тех самых пор, как ты обратилась ко мне за советом, я всячески старалась отвратить его от дурных его намерений; и он мне обещал; но, попросту говоря, он обожает тебя; и я вижу, что он ничего не может с этим поделать.
К счастью, я ничего не сказала о записке от мистера Джонатана, потому что я начала подозревать чуть ли не всех и каждого, но, чтобы испытать миссис Джервис, я сказала:
— Ну тогда что же мне делать, миссис Джервис? Вы же видите, что теперь он хочет, чтобы я пошла в услужение к леди Дэйверс.
— Я скажу тебе со всей откровенностью, Памела, - сказала она, — и я полагаюсь на твою осмотрительность, на то, что ты никому об этом не расскажешь: мой господин не раз выражал пожелание, чтобы я надоумила тебя просить у него позволения остаться.
— Позвольте прервать вас, миссис Джервис, - сказала я, — и сказать, что не гордость моего сердца, но гордость моей добродетели заставляет меня сохранять прежнюю решимость и не просить позволения остаться; ведь что произошло? Мой господин был весьма груб со мной, не раз и не два. Он велел мне покинуть этот дом, он весьма сурово со мной обходится, может быть, он пытается напугать меня, преследуя свои цели, полагая, что я хотела бы остаться (да я и хотела бы, будь я уверена в своей безопасности, потому что я люблю вас и всех
144
Памела, или Вознагражденная добродетель
слуг в этом доме и весьма ценю моего господина, если бы только он поступал, как ему подобает). Но коли я знаю его замыслы и притом попрошу дозволения остаться, что же это будет значить, как не окольное согласие со всеми его поступками и не поощрение будущих его дурных умыслов?
— Вот добрые слова, дитя мое, — говорит она, — и поэтому, да еще и потому, что я услышала сегодня, после того как ты убежала (и, скажу тебе, ты правильно сделала), я не могу убеждать тебя остаться; вот уж никогда не думала, что скажу такое, но я буду рада, если бы ты уже оказалась в доме твоего отца; потому что ежели леди Дэйверс пожелает принять тебя, то она с тем же успехом может забрать тебя оттуда, а не отсюда.
— Вот теперь я слышу слова доброй моей миссис Джервис! — сказала я. — Да благословит вас Бог за добрый ваш совет бедной девушке, которой приходится так трудно. Но расскажите мне, что же произошло, когда я ушла?
— Ну, — говорит она, — он очень разозлился из-за твоих намеков на летний домик и гардеробную.
— Вот и хорошо, что он их услышал, — сказала я, — пусть это была и великая дерзость, но пошла я на нее только ради доброго дела. А кроме того, миссис Джервис, учтите, что это была правда; и если ему не нравится слушать про летний домик и гардеробную, то почему ему не стыдно упорствовать в своих дурных намерениях?
— Но, — сказала она, — ты же все это пробормотала себе под нос, а ему могла бы сказать что угодно.
— Нет, — сказала я, — не могу произнести намеренную ложь, и давайте на том и покончим. По милости Божьей, как бы мне хотелось уехать из этого дома, пусть бы я и оказалась без крова над головой в самой дальней и бедной деревушке во всей Англии; ведь теперь и вы больше не можете ему верить и думаете, что мне опасно оставаться в этом доме.
— Нет смысла, — сказала она, — пересказывать тебе все его слова; но сказанного было достаточно, чтобы вызвать у меня прискорбнейшие опасения, что тебе здесь может грозить
145
Сэмюэл Ричардсон
опасность; честное слово, Памела, меня совсем не удивляет, что он тебя любит; скажу тебе без всякой лести, ты очаровательна! И в новом своем платье ты прелестна как никогда. И как ты всех нас удивила! Я уверена, что отчасти такая опасность угрожает тебе из-за того, как восхитительно ты сегодня выглядела.
— Ш-ш-ш, — сказала я, — миссис Джервис, вы слышали? Какой-то звук в гардеробной?
— Нет, глупышка! — сказала она. — Всегда-то ты боишься.
— Но мне, — сказала я, — точно послышался какой-то шорох.
— Может быть, — сказала она, — туда забралась кошка. Я ничего не слышу.
Я замерла и прислушалась! Но она сказала:
— Девочка моя милая, пожалуйста, ложись скорее. И посмотри, заперта ли дверь.
Я посмотрела, а потом хотела заглянуть в гардеробную; но шума оттуда более не слышалось, и я подумала, что нужды нет, и снова села на кровать и продолжила раздеваться. Миссис Джервис, которая к тому времени уже разделась и легла, велела мне поспешить, потому что у нее глаза закрывались.
Не знаю почему, но сердце мое, увы, в страхе трепетало; для этого хватило бы и записки мистера Джонатана, а тут еще все, что сказала мне миссис Джервис. Я сняла с себя все до нижней юбки; а потом снова услышала шорох в гардеробной и сказала:
— Да сохранят нас небеса! Прежде чем лечь спать, мне обязательно надо туда заглянуть.
И я пошла туда, когда — о ужас! — из гардеробной выскочил мой господин в роскошном шелковом шлафроке.31
Я закричала и бросилась к постели; миссис Джервис тоже закричала, а он сказал:
— Прекратите этот шум, и я не сделаю вам ничего дурного; а не замолчите — пеняйте на себя.
Он тут же подошел к кровати (я забралась туда, поближе к миссис Джервис, прямо в юбке и домашних туфлях), схватил меня и сказал:
146
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Миссис Джервис, встаньте и пойдите наверх, чтобы служанки не сбежались на ваши крики; я ничего не сделаю этой бунтарке.
— Ради всего святого! ради Бога! миссис Джервис! - сказала я. — Если только у меня есть еще заступница, умоляю вас, не покидайте меня, разбудите всех в доме!
— Нет, — сказала миссис Джервис, — я не уйду, милая моя овечка; я не оставлю тебя. Сэр, как вы можете! — и она обхватила меня за талию. — Вы не тронете это невинное создание; я готова пожертвовать жизнью, чтобы защитить ее. Разве, — сказала она, — в мире мало дурных женщин для ваших низких целей? Так что же вы покушаетесь на эту овечку?
Он был в бешенстве и угрожал выбросить ее из окна и выгнать ее из дома на следующее же утро.
— На то нет нужды, сэр, — сказала она, — потому что я здесь не останусь. Да сохранит Господь мою бедную Памелу до следующего утра, и тогда мы уйдем вместе.
— Памела, — сказал он, — выслушай меня, всего лишь одну минуту.
— Дорогая моя, — сказала миссис Джервис, — не слушай ни одного слова до тех пор, пока он не уйдет на другой конец комнаты.
Миссис Джервис была у меня в ногах и держала меня за одежду. Мерзкий злодей все еще обнимал меня; я вздохнула, вскрикнула и потеряла сознание.
— Памела, Памела! — воскликнула миссис Джервис, как она потом мне рассказывала. — Памела!
И она снова закричала:
— Моя бедная Памела скончалась!
Некоторое время я действительно лежала точно мертвая; потому что я больше ничего не помню (припадки следовали один за другим), и очнулась я только часа три спустя; миссис
147
Сэмюэл Ричардсон
Джервис, закутавшись в шаль, сидела рядом со мной, а с другой стороны сидела Рейчел; господина там не было, мерзкий злодей ушел. И я так радовалась, что сама в это не могла поверить, и первыми моими словами были:
— Миссис Джервис, точно ли это вы? Рейчел, ты ли это? Скажите мне, вы ли это! Что со мной было?
- Ш -ш-ш, дорогая моя, — сказала миссис Джервис, — с тобой был припадок за припадком. Страх-то какой был, в жизни со мной такого не случалось.
Я поняла, что Рейчел ничего не знает о том, что случилось; видимо, когда я упала в обморок и миссис Джервис снова закричала, дурной мой господин выскользнул из комнаты, а потом поднялся наверх к служанкам, словно бы из своей собственной спальни, как будто он тоже услышал крики; служанки же, заслышав такой шум, дрожали и боялись высунуть нос в коридор; а он велел им спуститься вниз посмотреть, что там со мной и с миссис Джервис. И он велел миссис Джервис ни слова не говорить о случившемся и на этом условии обещал простить ее за все, что она сказала и сделала. Служанки спустились вниз (слуги-мужчины же спят во флигелях); а когда я немного пришла в себя, они снова поднялись наверх, только Рейчел осталась сидеть со мной вместе с миссис Джервис. Я так думаю, они догадались, что дело было скверное, но сказать ничего не смели.
Когда я думаю о том, в какой опасности была и какие вольности он себе позволил, я просто вне себя, хотя я и полагаю, что миссис Джервис спасла меня от самого худшего, да и сама она так говорит.
Вначале я боялась миссис Джервис; но убедилась, что ее не в чем упрекнуть, и, если бы не она, я бы погибла; и она очень расстраивается из-за случившегося. Если бы она ушла из комнаты, как он ей велел, чтобы успокоить служанок, он бы наверняка запер за ней дверь, и что бы тогда стало с бедной вашей Памелой! Я должна пока прерваться; мои мысли в беспорядке, и перед глазами все плывет.
148
Памела, или Вознагражденная добродетель
Письмо 26
Я встала только в десять часов, и все домочадцы беспокоились обо мне, и желали мне выздоровления, и постоянно обо мне осведомлялись. Порочный мой господин рано утром отправился на охоту, но сказал, что вернется к завтраку, и так и сделал.
Около одиннадцати он поднялся к нам с миссис Джервис. На лице его не заметно было ни смущения, ни печали. Он был выше и того и другого; ведь он наш господин, и вначале он обрушил на нас свой бурный гнев.
Когда он вошел в комнату, чувства мои пришли в полное смятение, и я закрыла лицо передником и зарыдала так, словно у меня сердце разрывалось.
— Миссис Джервис, — сказал он, — поскольку теперь мы с вами так хорошо узнали друг друга, нам будет непросто жить под одной крышей.
— Сэр, — сказала она, — я позволю себе смелость сказать, что, если бы я не возмутилась тем, как вы обращаетесь с бедной девочкой, да еще и в моей спальне, милая овечка сочла бы меня худшей из женщин. Я знаю, чем обязана вам и вашей семье, и всегда пребуду благодарной. Но сейчас мне подобает сказать, что я не желаю оставаться в вашем доме, и будь что будет. Поэтому, если вам будет угодно, позвольте нам с бедной Памелой вместе покинуть ваш дом.
— Мне это более чем угодно, — сказал он, — и чем скорее, тем лучше.
Она заплакала.
— По-моему, — сказал он, — Памела заставила весь дом сочувствовать себе.
— Она в своей невинности заслуживает нашей любви, — сказала миссис Джервис очень ласково, — и простите меня, сэр, но я никогда не могла бы подумать, что сын дорогой моей госпожи может забыть о чести и попытаться погубить добродетель, которую он должен защищать.
149
Сэмюэл Ричардсон
— Хватит, миссис Джервис, — сказал он, — этого я не потерплю. Что до Памелы, у нее есть счастливый дар падать в обморок когда ей угодно. Но ваши вопли, будь они прокляты, вывели меня из себя. Я не хотел сделать ей ничего дурного, как я вам и сказал, если бы не ваши крики; и я не сделал ничего дурного никому, кроме себя самого, потому что я растревожил осиное гнездо, и, насколько я могу судить, эти осы уже могли насмерть зажалить мое доброе имя.
— Если вам будет угодно, — сказала миссис Джервис, — прикажите мистеру Лонгману принять у меня все счета; они будут готовы завтра утром. А что до Памелы, то, надеюсь, никто не возбранит ей уехать вместе со мной.
Я сидела не шевелясь; я не могла ни заговорить, ни поднять глаза, настолько его присутствие выбивало меня из колеи; но мне грустно было слышать, что из-за меня миссис Джервис потеряла место. Надеюсь, ради них обоих, что между ними все еще уладится.
— Что ж, — сказал он, — пусть Лонгман примет у вас счета, как только они будут готовы; миссис Джукс, домоправительница из моего поместья в Линкольншире, займет ваше место; и уж она-то, смею сказать, будет скорее повиноваться моим желаниям, чем вы.
— Сэр, — сказала она, — я всегда повиновалась вам — до сего дня; и позвольте мне сказать, что мое почтение к вашей чести...
— Довольно, довольно, — сказал он, — об этих древних предметах. Я был вам добрым другом и всегда буду ценить вас, хотя вы не столь верно хранили мои тайны, как я рассчитывал, и рассказали про меня этой девице, а она стала бояться меня более, чем у нее было к тому оснований.
— Что же, сэр, — сказала она, — после того, что произошло вчера и сегодня ночью...
— Миссис Джервис, вы до сих пор, до сих пор осуждаете меня, и все за какие-то воображаемые проступки! Что дурного сделал я этой девице? Я не желаю выслушивать ваши дерзости.
150
Памела, или Вознагражденная добродетель
Но все же, в память о моей матери, я хочу расстаться с вами по-хорошему; хотя обе вы должны с раскаянием поразмыслить о том, как вольно вы позволили себе разговаривать со мной сегодня ночью; я же должен был бы сильнее прогневаться на вас; но я сознаю, что повел себя ниже своего достоинства, спрятавшись у вас в гардеробной, и мне следовало ожидать от вас целого моря дерзостей.
— Надеюсь, сэр, — сказала она, — вы не возражаете против того, чтобы Памела уехала в следующий четверг, как она и хотела.
— Как вы заботитесь о Памеле, — ответил он, — нет, я возражать не буду; пусть едет, когда захочет; она глупая девчонка и сама виновата в том, что с ней стало; да и мне она причинила больше неприятностей, чем я ей. Я более не удостою ее вниманием. Сегодня утром я получил предложение, которое я, возможно, приму; поэтому я хочу только одного: чтобы о случившемся молчали; и на том для меня и кончится все, что имеет какое-то отношение к Памеле, уверяю вас.
Услышав эти слова я, охваченная радостью, хотя мне и предстояло скоро уехать, молитвенно сложила руки, по- прежнему не открывая лица; и, хоть он и дурно со мной обошелся, я ради доброй моей покойной госпожи от всего сердца желала ему преуспеяния.
— Что ж, Памела, — сказал он, — тебе больше не надо бояться заговорить со мной; скажи, что это ты так воздела руки?
Я не произнесла ни слова. И он сказал:
— Если ты рада моим словам, протяни руку.
Я протянула ему руку под уголком передника; я все еще не могла заговорить с ним; он стиснул мои пальцы, хотя и не так крепко, как накануне.
— Почему эта маленькая дурочка закрывает лицо? — сказал он. — Отними передник; дай-ка мне взглянуть тебе в лицо после твоих вчерашних вольных речей обо мне. Неудивительно, что тебе стыдно на меня смотреть. Ты сама знаешь, как вольно ты обо мне говорила.
151
Сэмюэл Ричардсон
Его слова показались мне настоящим оскорблением, ведь я слишком хорошо помнила, как он со мной поступил, и такой обиды я стерпеть не могла; поэтому я решилась сказать:
— О, как разнятся духом создания твои, Господи!32 Одни сражены в своей невинности, а другие торжествуют в своей вине!
И с этими словами я поднялась к себе и написала это письмо; хотя он и раздосадовал меня своими насмешками, мне было приятно слышать, что он собирается жениться и что он отказался от своих дурных умыслов против меня.
Надеюсь, что худшее уже миновало; если же нет, то сколь тяжела судьба моя. И все же я только тогда почувствую себя в безопасности, когда окажусь в вашем доме; думается мне, что как-то уж очень внезапно он решил раскаяться и исправиться. Но благодать Божья беспредельна, и, возможно, угрызения совести поразили его в самое сердце; судя по тому, как он со мной обращается, надеюсь, так и произошло!
Посылаю вам это письмо с оказией и знаю, что оно причинит вам большое горе. Ноя надеюсь, что следующее свое письмо я привезу вам сама, и на этом заканчивает, с разбитым сердцем,
ваша вечно покорная дочь.
Письмо 27
Я рада, дорогой мой батюшка, что написала вам, чтобы вы меня не встречали. Джон говорит, что вы не станете меня встречать, ведь он сказал вам, что я наверняка смогу поехать с фермером Николсом; что же до коляски, о которой он говорил, то на такую милость я рассчитывать не могу; а кроме того, мне бы этого и не хотелось, ибо это совершенно не подобало бы моему положению. Но говорят, что у фермера Брэйди и у фермера Николса есть фаэтоны, и мы можем одолжить или нанять какой-нибудь из них, хотя после всех моих расходов денег у меня маловато; но я не хочу говорить
152
Памела, или Вознагражденная добродетель
об этом здесь, хотя уверена, что могла бы получить сколько понадобится от миссис Джервис, или от мистера Джонатана, или от мистера Лонгмана; но как же, скажете вы, я смогу вернуть эти деньги? А кроме того, я не люблю быть в слишком большом долгу.
Но больше всего я рада, что вы не будете меня встречать, потому что ничего еще не ясно; похоже, мне придется остаться здесь еще на неделю, но я надеюсь уехать в следующий четверг. Потому что мы с бедной миссис Джервис уезжаем в один день, а раньше она не успеет собраться.
О, как я хочу наконец оказаться в родном доме! Хотя он теперь весьма вежлив со мной и не сердится на меня, как раньше, но должна вам сказать, он все еще не оставляет меня в покое, хотя и делает это по-другому. Вчера ему принесли богатый наряд, из тех, что называют нарядом на день рождения,33 он намеревается отправиться ко двору на следующий день рождения; и у нас говорят, что ему пожалуют рыцарское звание.34 Хотелось бы, чтобы ему пожаловали чистую совесть, какая подобает честному человеку, которым его всегда считали; но увы мне! со мной он оказался совсем другим.
Итак, как я говорила, ему привезли этот наряд, и он его примерил. И прежде чем снять его, он послал за мной, и никого больше с ним в гостиной не было.
— Памела, — сказал он, — ты всегда так чисто и аккуратно одета, так что вполне можешь судить о том, как одеты другие. Хорошо ли сшит этот наряд? Идет ли он мне?
Какое жалкое тщеславие! Впрочем, я так полагаю, что он не мог найти лучшего предлога послать за мной.
— Я не могу об этом судить, сэр, — сказала я и сделала ему книксен, намереваясь уйти. Но он велел мне остаться.
Его жилет был весь расшит кружевами, и он выглядел весьма величественно и роскошно. Но из-за недавних его поступков я была настороже, а его фамильярный тон пугал меня.
153
Сэмюэл Ричардсон
Он спросил меня, почему я не ношу обычный мой наряд (надобно вам знать, я так и ношу свое новое платье).
— Хотя мне кажется, — сказал он, — ты хороша в любой одежде.
— У меня есть только одно платье, сэр, — сказала я, — которое я с полным правом могу назвать своим — вот это; и какая разница, что носит служанка вроде меня.
— У тебя серьезный вид, — сказал он. — Аты, как я погляжу, злопамятна.
— Иногда, сэр, — ответила я, — ежели обстоятельства так сложатся.
— Глаза у тебя, по-моему, всегда красные. Ну разве не глупость — принимать так близко к сердцу невинную вольность? Говорю тебе, и ты, и другая дура, миссис Джервис, своими жуткими воплями напугали меня не меньше, чем я вас.
— Позвольте мне сказать, сэр, что ежели ваша честь так боится, как бы другие слуги не узнали, что вы покушались на бедное создание, находящееся в этом доме под вашей защитой, то тем более вы должны бояться всемогущего Господа, ведь все мы ходим пред лицом Его, и самые великие, равно как и самые малые Его творения будут держать перед Ним ответ, что бы они себе ни думали.
Он взял меня за руку, вроде как с добродушной насмешкой, и сказал:
— Хорошо сказано, моя очаровательная наставница! Когда священник в моем линкольнширском приходе умрет, я надену на тебя рясу,35 и ты будешь отлично выглядеть на кафедре.
— Вот бы... — сказала я — и остановилась. Но он желал услышать, что я хочу сказать. — Ежели вы настаиваете, сэр, то я хотела сказать вот что: вот бы ваша совесть стала вам проповедовать, и тогда вам не нужно было бы других священников.
— Ну, ну, Памела, — сказал он, — хватит этих старомодных рассуждений.36 Я послал за тобой не столько потому, что хотел услышать твое мнение о моем новом платье, сколько
154
Памела, или Вознагражденная добродетель
затем, чтобы сказать тебе, что ты можешь остаться до отъезда миссис Джервис, как она того хочет.
— Могу остаться! — повторила я. — Сэр, надеюсь, вы меня простите, но я скажу, что счастливым будет для меня тот день, когда я покину этот дом!
— Что ж, — сказал он, — ты неблагодарная девчонка; но жаль будет, если тебе, с такими нежными ручками, с такой шелковистой кожей (он все еще держал мою руку и забавлялся с нею) снова придется вернуться к тяжелой работе, а ведь так и случится, если ты вернешься к родителям; я бы посоветовал миссис Джервис снять дом в Лондоне и сдавать комнаты нам, членам парламента, когда мы приезжаем в город; такая очаровательная дочка — а тебя наверняка сочтут ее дочерью — привлечет к ней много жильцов, и она заработает кучу денег.
Это была варварская шутка, согласитесь, дорогие мои родители. Его гордость и богатство оскорбляли нашу скромность и нужду; тем сквернее была его шутка.
И я так едва удерживалась от слез, а тут они так и хлынули у меня из глаз; я хотела отнять у него руку, но не смогла; и тогда я сказала:
— Ваше обращение со мной стоит ваших слов. Но подобает ли вам, ежели я могу так сказать, становиться на одной ноге с бедной девушкой вроде меня? И позвольте спросить вас, сэр, подходит ли это к вашему прекрасному платью и к вашему высокому положению?
— Очаровательные слова, - сказал он. — Но почему ты так серьезна, прелестная моя Памела? Почему ты такая мрачная?
И он хотел поцеловать меня. Но сердце мое переполнилось, и я сказала:
— Пустите меня! Будь вы даже королем, но если бы вы оскорбили меня подобным образом, я бы все равно сказала вам, что вы вели себя недостойно джентльмена; и зачем мне оставаться? Чтобы подвергаться подобному обращению? Я отправлюсь к нашему соседу-фермеру и там буду ждать миссис Джервис, если уж ей приходится уезжать: а вы, сэр,
155
Сэмюэл Ричардсон
должны знать, что я готова на самую низкую работу, даже на работу посудомойки, только бы мне не надо было терпеть таких неподобающих благородному господину намеков.
— Когда я послал за тобой, — сказал он, — у меня было отменное настроение; но невозможно сохранить хорошее настроение с такой нахалкой. Однако я сдержусь. Но пока ты здесь, будь любезна, не напускай на себя такую серьезность! Вот что, девочка, забудь про нее, хотя бы из гордости; ведь все наши домочадцы решат, что ты расстроена, потому что уезжаешь отсюда.
Какие жалкие слова для такого благородного господина!
— Тогда, сэр, — сказала я, — я попытаюсь убедить их, как и вашу честь, в противном; и по этой же причине до самого своего отъезда я постараюсь быть веселой.
— Это надо запомнить, — заметил он, — потому что ты впервые обратила внимание на мои слова.
— А еще, - добавила я, — потому что за последнее время это первый ваш совет, которому стоит следовать.
Он рассмеялся, а я вырвала у него руку и убежала так быстро, как только могла. Ах! подумала я, женитьба! Вам уже пора жениться, а то ни одной честной девушке нельзя будет жить в вашем доме.
Когда люди поддаются пороку, как легко им идти от дурного к худшему! Как вы думаете, дорогой мой батюшка, выказал ли мой господин хоть сколько-нибудь примечательное остроумие в разговоре со своей бедной служанкой? Но теперь я убеждена, что порочность, без всякого сомнения, глупа. Ведь, насколько я могу судить, он выказал немалую глупость как в чувствах и речах, так и в поступках по отношению ко мне; но в других случаях его не считают глупцом, совсем напротив. Возможно, впрочем, он так презирает меня, что не может вести себя иначе с бедной девушкой.
Будь моя бедная госпожа жива, как бы она горевала, увидев, до чего он унизился! Но будь она жива, возможно, он вел бы
156
Памела, или Вознагражденная добродетель
себя лучше. Правда, он сказал миссис Джервис, что заприметил меня еще при жизни матушки; и в самом скором времени я должна была об этом узнать! Вот бесстыдство! Сомнений нет, настают последние дни; ведь все остальные господа в округе — такие же дурные люди, как и он! И вот плоды таких примеров! В доме сквайра Мартина за три прошедших месяца родилось уже три младенца; один от самого сквайра, другой от его кучера и третий от его егеря; но сквайр оставил обоих у себя на службе. Да и как он мог их выгнать, если они всего лишь следовали его собственному примеру?
Но какими же должны быть женщины, чтобы уступить пороку? Из-за этого всех нас считают одинаковыми. В каком мире мы живем! Когда женщины сопротивляются мужчинам, это удивляет куда больше, чем когда женщины им уступают. Видимо, поэтому я дерзкое, нахальное создание; только потому, что я не желаю быть тем, чем он меня называет.
Но мне жаль этих бедных созданий; ибо на какие только уловки и хитрости не пойдут мужчины, чтобы добиться своих низких целей. Разве я, чудом избегнув опасности, не понимаю, какие трудности переживают бедные девушки, на долю которых выпадает идти служанками в люди; особенно если они попадают в дома, где не боятся Бога и где глава семьи не поддерживает должного порядка.
Но пора заканчивать это письмо, что я и делаю, и подписываюсь, пребывая вечно
вашей покорной дочерью.
Письмо 28
Дорогие мои батюшка и матушка, Джон говорит, что вы плакали, когда читали последнее мое письмо. Мне жаль, что он видел вас в слезах, потому что у слуг уже не осталось никаких сомнений, что же происходит на самом деле; и то, что на меня покушались, вовсе не служит к моей чести, хотя к ней
157
Сэмюэл Ричардсон
служит то, что я сопротивлялась', но мне жаль, если кто-то из нас даст слугам повод дурно думать о моем господине.
Миссис Джервис дала полный отчет мистеру Лонгману, но все-таки она сохранит свое место. Я очень рада, потому что это пойдет на пользу и миссис Джервис, и моему господину: он был добрым хозяином и ей, да и всем, кроме меня, бедной! А она была ему хорошей домоправительницей.
Видимо, мистер Лонгман решился поговорить с моим господином о том, как верно она ему служила, и как берегла его интересы, и как аккуратно вела все счета; и сказал ему, что ее счетные книги и сравнить нельзя с книгами миссис Джукс в линкольнширском поместье.
Видимо, он сказал столько хороших слов о миссис Джервис, что мой господин прямо при мистере Лонгмане послал за ней и сказал, что Памела тоже может прийти вместе с ней; видимо, чтобы окончательно унизить меня тем, что я должна уехать, тогда как миссис Джервис остается; но так как не она уезжала со мной, а я с ней, я не обращала на это особого внимания; разве что для бедной девушки вроде меня была бы большая честь, если бы она могла уехать с домоправительницей.
— Ну что ж, миссис Джервис, — сказал ей мой господин, — мистер Лонгман говорит, что вы показали ему все счетные книги и все счета вели с обычной вашей верностью и точностью. Я готов предложить вам остаться, если вы хоть немного раскаиваетесь в своих необдуманных словах — ведь им далеко было до того уважения, какого я от вас заслуживал.
Она словно не знала, что сказать, потому что там был мистер Лонгман; и она не могла говорить о том, почему произнесла эти слова — то есть обо мне.
— Миссис Джервис, — сказал мистер Лонгман, — я должен сказать вам прямо, что за все годы в семействе моего господина никто никогда не вел дом так хорошо и никогда в нем не было такой любви и согласия. Хотелось бы, чтобы линкольнширскому поместью так же повезло!
158
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Хватит об этом, — сказал мой господин, — миссис Джервис может остаться, если пожелает; миссис Джервис, возьмите эти гинеи; и, если вы по-прежнему будете столь же полезны и почтительны, я буду давать вам столько же сверх вашего жалования каждый раз, как вы подводите счета в конце года, — и он дал ей пять гиней.
Она низко присела, поблагодарила его и посмотрела на меня, словно хотела замолвить словечко и за меня.
По-моему, он понял, в чем дело, потому что сказал:
— Мистер Лонгман, я с удовольствием поощряю достоинства и послушание, но я не могу быть столь же одинаково добрым к тем, кто не заслуживает награды из моих рук, — и он посмотрел прямо на меня. — Мистер Лонгман, — продолжал он, — я сказал, что эта девица может прийти вместе с миссис Джервис, потому что они всюду вместе; миссис Джервис весьма добра к ней и любит ее как родную дочь. Но иначе...
Мистер Лонгман прервал его и сказал:
— Добра к миссис Памеле! Да, сэр, конечно! Но кто может иначе относиться к ней; ведь...
Он хотел было продолжить, но мой господин сказал:
— Довольно, довольно, мистер Лонгман! Вижу, что и старики увлекаются хорошенькими юными девушками; очаровательное личико скрывает много недостатков, особенно если его обладательница умеет ловко притворяться и угождать.
— Ежели будет угодно вашей чести, — сказал мистер Лонгман, — кто... — и, по-моему, хотел сказать что-то еще мне в похвалу; но тот прервал его и сказал:
— Ни слова больше об этой Памеле. Я не могу позволить ей остаться, и не только из-за ее дерзости, но и потому, что в своих письмах она раскрывает все секреты моей семьи.
— Да, — сказал добрый старик, — мне это тоже весьма прискорбно! Но, сэр...
— Говорю вам, хватит, — сказал мой господин, — потому что мое доброе имя всем известно...
(«Куда как славно!» — подумала я.)
159
Сэмюэл Ричардсон
— И мне неважно, кто что пишет и говорит обо мне; но, по правде говоря (хотя даже нет особой нужды продолжать), я полагаю вскоре переменить свою жизнь; а вы знаете, что родовитые и состоятельные юные леди сами выбирают себе служанок, и главным образом поэтому я не могу позволить Памеле остаться. Что до всего остального, — сказал он, — она в целом девушка неплохая; хотя я должен сказать, что после смерти моей матери она отвечает мне с немалой дерзостью, и на каждое мое слово у нее находится два, а я не могу этого потерпеть; да и с чего бы мне это терпеть, мистер Лонгман?
— Конечно же, нет, сэр, но мне кажется весьма странным, что она столь кротка и смиренна со всеми домочадцами, но забывается в присутствии того, кого должна более всего уважать!
— Совершенно верно, мистер Лонгман, но все так и есть, уверяю вас, и именно из-за ее дерзости между мной и миссис Джервис и произошло это недоразумение; я бы не обратил на это особого внимания, если бы эта девица (и я говорю это ей прямо в лицо) не была умна не по годам и не должна была бы поостеречься.
Меня так и подмывало что-нибудь сказать, но меня сдерживало присутствие мистера Лонгмана; миссис Джервис посмотрела на меня и отошла к окну, чтобы не показать, как она за меня волнуется. Наконец я сказала:
— Вы, сэр, можете говорить все, что вам угодно; я же могу только сказать: да благословит Бог вашу честь!
Бедный мистер Лонгман сбился в своей речи и готов был расплакаться. А мой жестокий господин отвечал мне:
— Ну что же ты, Памела, покажись мистеру Лонгману во всей красе. Покажи ему, на какую дерзость ты способна, вроде тех, что ты позволяла себе, когда тебе это менее всего подобало!
Умно ли это было с его стороны, дорогие мои батюшка и матушка? Разве он не заслужил того, чтобы я рассказала всю правду? И я сказала:
160
Памела, ши Вознагражденная добродетель
— Вашей чести угодно играть с бедной девушкой, которая, как вы знаете, может ответить вам, но не смеет.
— Какие хитрые намеки! — ответил он. — Скажи самое худшее, что только можешь, скажи в присутствии мистера Лонгмана и миссис Джервис. И раз уж ты уезжаешь, и все тебя любят, мне будет чем оправдаться перед домочадцами: у тебя не было причин жаловаться на мои притеснения, а вот я могу укорить тебя за нахальные и дерзкие ответы и за то, что ты в своих письмах раскрываешь мои секреты.
— Сэр, — сказала я, — среди домочадцев вашей чести я занимаю слишком незначительное место, чтобы такой важный джентльмен из-за меня перед кем-то оправдывался. Я рада, что миссис Джервис остается в доме вашей чести, и знаю, что сама я этого недостойна; более того, я не хочу оставаться.
— Силы небесные! — воскликнул мистер Лонгман и подбежал ко мне. - Не говорите, не говорите таких вещей, дорогая миссис Памела! Мы все крепко вас любим; встаньте на колени и просите прощения у его чести, и мы все, как один, будем просить за вас, и мы с миссис Джервис первые, и будем умолять его честь о прощении, чтобы он позволил вам остаться, по крайней мере до свадьбы.
— Нет, мистер Лонгман, — сказала я, — я не могу просить позволения остаться, и даже если бы я могла, то все равно бы не осталась. Я хочу только вернуться к бедным своим родителям; и хотя я всех вас люблю, я ни за что не останусь.
— Увы, увы! — сказал добрый старик. — Этого я не ожидал! Я уже столько сделал, и все уладил для миссис Джервис, и я надеялся, что у всех нас будет двойная радость, двойной праздник, если мне удастся добиться прощения и для вас.
— Вот, — сказал мой господин, — небольшой пример того, о чем я рассказывал вам, мистер Лонгман. Теперь вы видите в ней задор, какого и не ожидали.
Миссис Джервис вышла. Потом она сказала мне, что у нее не было сил оставаться там дольше и слушать, как сурово со
161
Сэмюэл Ричардсон
мной обращаются, и она непременно сказала бы что-нибудь такое, за что бы ее уже никогда не простили.
Я посмотрела ей вслед; я тоже хотела уйти; но мой господин сказал:
— Давай, Памела, покажи мистеру Лонгману еще один образчик твоего поведения; тебе достаточно просто заговорить.
Ну не жестоко ли было, дорогой мой батюшка, так забавляться бедной девушкой?
— Что ж, сэр, — сказала я, — коли ваше величие ищет оправдания от человека столь низкого положения, а я не хочу, чтобы вы пострадали в глазах домочадцев, я скажу, преклонив колени (и я опустилась на колени), что я весьма провинилась и была весьма неблагодарна лучшему из господ; я была весьма упряма и дерзка и не заслужила от вас ничего иного, кроме как того, чтобы мне отказали от места с позором и бесчестием. Поэтому мне нечего сказать о себе кроме того, что я недостойна остаться в вашем доме и поэтому не могу желать остаться, и не останусь; и да благословит Господь Всемогущий вас, и вас, мистер Лонгман, и добрую миссис Джервис, и всех домочадцев! И покуда я жива, я буду молиться за вас, — и я встала, и мне пришлось опереться о кресло моего господина, иначе я упала бы.
Добрый старик плакал горше меня и сказал:
— Угодники небесные, слыхано ли было подобное! Это слишком, слишком! Мне этого не вынести. Клянусь своей жизнью, сердце мое просто растаяло! Дорогой сэр, простите ее; бедная девочка молится за вас; она молится за нас всех! Она признается в своих проступках, неужто вы ее не простите! Признаюсь вам, не знаю, как это и понять.
Даже такой закоренелый злодей, как мой господин, казалось, был тронут, и вынул из кармана платок, и подошел к окну:
— Что за день сегодня! — сказал он. А потом сердце его ожесточилось, и он добавил: — Уйди с глаз моих! Какая в тебе
162
Памела, или Вознагражденная добродетель
странная смесь непоследовательности! Но ты не останешься в этом доме более дозволенного срока.
— Нет, прошу вас, прошу вас, сэр, — сказал добрый старик, — смягчитесь хоть немного! Святые угодники! Вы, молодые господа, сделаны из железа и стали, — сказал он, — сердце мое растаяло и течет из моих глаз. Никогда я прежде ничего подобного не испытывал.
Мой жестокий господин сказал повелительным тоном:
— Прочь с глаз моих, девчонка! Видеть тебя не могу.
И я хотела убраться с глаз так же сильно, как и он хотел более меня не видеть; но я так дрожала, что вынуждена была обеими руками хвататься за стену; я думала, что и до двери не доберусь; но, полагая, что это последний мой разговор с ужасным жестокосердным господином, у дверей я достаточно оправилась, чтобы обернуться, низко присесть, сжав руки, и сказать:
— Да благословит вас Господь, сэр! Да благословит вас Господь, мистер Лонгман!
И я вышла в коридор, который вел в большой зал, и рухнула на первый попавшийся стул, потому что у меня не было сил идти дальше.
Более я писать не могу, подумайте обо всем сами, дорогие мои родители. Сердце мое почти разбито! Истинно так! Когда же я, наконец, уеду! Господи, отправь меня в безопасности в мирный дом бедного моего батюшки! — там и самое худшее будет совершенной радостью по сравнению с тем, что терпит ныне
ваша смятенная дочь.
Письмо 29
Хотя я уже скоро уезжаю, я продолжаю писать; потому что сейчас мне больше почти нечем заняться. Я закончила все, что должна была сделать, и жду только, когда наступит назначенное время отъезда. Миссис Джервис сказала:
163
Сэмюэл Ричардсон
— У тебя, Памела, наверно, мало денег, тебе ведь пришлось немало потратиться, — и хотела дать мне две гинеи из пяти; но я не могла взять у нее этих денег, ведь она, бедняжка, платит старые долги своих расточительных детей, и эти деньги нужны ей самой. Но какая доброта с ее стороны!
Жалко, что я привезу вам так мало денег; но я знаю, что вы об этом не жалеете. И я знаю, что если только удастся получить заказы на шитье или какую другую работу, тем усерднее я буду трудиться по возвращении домой. Но у нас по соседству нет богачей, так что боюсь, что работу я не найду; разве что вдова Мамфорд поможет мне, ведь у нее есть знакомые знатные семьи.
Как это прискорбно! Как оказалось, не тому меня учили. Вы же знаете, что добрая моя госпожа, пребывающая ныне на небесах, любила петь и танцевать; и, поскольку она утверждала, что у меня есть голос, меня учили и тому и другому; и как часто, часто я, бывало, пела ей по ее просьбе какую- нибудь невинную песенку или псалом и танцевала для нее; и я научилась тонкому вышиванию, и рисованию, и шитью; все это у меня получается довольно недурно; она часто хвалила меня, а уж она-то в этом разбиралась.
Только зачем это теперь, когда все вот как обернулось?
Я теперь ни больше ни меньше, как кузнечик из басни, которую я прочла в одной из книжек моей госпожи; вот эта басня:
«Однажды муравьи зимой проветривали свои запасы, и голодный кузнечик (представьте, что это бедная Памела) попросил у них подаяния. Они сказали, что, чтобы не нуждаться зимой, он должен был работать летом.
— Что ж, — говорит кузнечик, — я тоже не бездельничал; я пел все лето.
— Ну тогда, — сказали муравьи, — проведи весело и остаток года, и танцуй зимой под ту песенку, которую ты пел летом».37
Хороша же я буду со своими песнями и танцами, когда вернусь домой, к вам! При том, как все обернулось, мне
164
Памела, или Вознагражденная добродетель
лучше было бы научиться стирать, скоблить, печь и варить пиво и тому подобное. Но я надеюсь, что если я не найду заказов на шитье, то найду место, где всему этому можно будет быстро научиться; только бы хозяева были так добры, чтобы дать мне на это время; ведь что бы ни говорил мой господин, дух мой смиренен и открыт наставлениям, или я сильно в себе ошибаюсь; благодать Божья и эта уверенность — вот мое утешение; нет слишком низкой работы, была бы она только честная. Вначале может быть трудновато; но горе моему сердцу, если я испытаю его и найду гордым, ибо я заставлю его смириться или разобью его.
Я читала про одного доброго епископа,38 которого должны были сжечь за веру его; и он хотел посмотреть, как сможет он это вынести, сунув пальцы в огонь свечи; так и я недавно, когда Рейчел отвлеклась, решила посмотреть, не смогу ли я отскоблить оловянную тарелку, которую она начала чистить. Думаю, что постепенно я смогу этому научиться; я натерла только два волдыря.
При том, как все обернулось, мне не нужно будет портить руки, если только удастся получить достаточно заказов на шитье. Но если не удастся, руки мои будут делать все, что подобает моему состоянию, хоть бы от этого они стали красными, как кровяная колбаса, и твердыми, как деревянная тарелка. Надо прерваться, сюда кто-то идет.
Это всего-навсего Ханна, по поручению миссис Джервис. Нет, еще кто-то идет. А, это Рейчел.
Я пугаюсь каждого шороха, как городская и деревенская мыши из той же книги басен.39 Ох, сколько же я их теперь знаю, будет чем развлечь вас зимними вечерами, когда я вернусь домой. Если только мне удастся найти работу, и у меня будет немного времени для чтения, надеюсь, мы будем очень счастливы у торфяного огня в нашем очаге.
Почему же я вдруг пишу вам, что почти ничего не привезу с собой? Вот почему.
165
Сэмюэл Ричардсон
Надо вам сказать, что сегодня днем я сделала то, что уже давно собиралась: я собрала всю свою одежду и белье и разделила их на три узелка, как и говорила раньше миссис Джервис; теперь же я пришла к ней и сказала:
- Сегодня понедельник, миссис Джервис, а я уезжаю рано утром в четверг; и хотя я знаю, что вы не сомневаетесь в моей честности, я прошу вас, посмотрите на мои бедные пожитки, и пусть каждый получит то, что ему подобает; ибо, — сказала я, - вы знаете, что я твердо намерена взять с собой лишь те вещи, которые по праву могу назвать своими.
- Пусть твои вещи, — сказала она, — принесут в зеленую комнату, и я сделаю все, о чем ты меня попросишь.
Тогда я еще не знала, что она задумала; конечно, у нее были наилучшие намерения; но, когда я обо всем узнала, мне не за что было ее благодарить.
Я принесла все вниз, и разложила на три узелка, и пошла позвать миссис Джервис на них посмотреть.
В зеленой комнате есть кладовая, куда ведет дверь с застекленным окошком, завешенная занавеской; миссис Джервис хранит там сладости и тому подобное; и в этот чуланчик забрался тайком от меня мой господин; наверно, это произошло тогда, когда я пошла позвать миссис Джервис; она позже призналась мне, что именно по его пожеланию рассказала ему о моих намерениях, иначе она бы не сделала этого; но как мне забыть, чем кончилось его недавнее пребывание в гардеробной?
И когда она поднялась наверх, я сказала:
- Миссис Джервис, вот первый узелок. Я все разложу перед вами. Это вещи, которые подарила мне добрая моя госпожа. Во-первых... — я стала перечислять одежду и белье, призывая благословения Господни на мою благодетельницу в память о ее доброте ко мне; и когда я разобрала этот узелок, я сказала:
- Вот и весь первый узелок, миссис Джервис, здесь подарки моей госпожи. А теперь подарки моего дорогого
166
Памела, или Вознагражденная добродетель
добродетельного господина: для них, миссис Джервис, нужна целая гардеробная!
Она рассмеялась и сказала:
— В жизни моей не видела такой забавницы! Но продолжай.
— Сейчас, миссис Джервис, — сказала я, — как только развяжу его, — я позволяла себе всякие задорные и резвые речи и не думала, что меня кто-то может услышать.
— А вот, миссис Джервис, — сказала я, — вот подарки моего достойного господина, — и я подробно описала содержимое второго узелка.
А потом я перешла к моему узелку и сказала:
— А вот узелок бедной Памелы, он невелик по сравнению с другими. Во-первых, вот ситцевое ночное платье, которое я носила по утрам. Когда я вернусь домой, оно будет для меня слишком роскошным, но что-то ведь мне нужно. Вот стеганое платье из фламандской шерсти и моя соломенная шляпка с зелеными лентами; и отрез шотландской ткани, из него выйдут две рубашки и две сорочки, как та, что на мне, для бедных моих батюшки и матушки. А вот еще четыре сорочки; вот две пары обуви; я отпорола серебряный галун, который я начищу, прибавить к этому еще пару старых серебряных пряжек, и ежели что, я получу за них кое-какие деньги. Почему вы смеетесь, миссис Джервис? — спросила я. — Вы, как апрельский день, то яснеете лицом, то плачете, и все одним духом. Вот два носовых платка из хлопка и две пары чулок, которые я купила у торговца (я записываю слово в слово то, что я сказала), а вот вязаные митенки, которые я недавно купила; а вот мое бумазейное платье, такое же, как то, что на мне. А вот сложены вместе несколько отрезов набивного ситца, обрезки шелка и тому подобное, если мне посчастливится, и я найду работу, они пойдут на отделку и всякое такое. А вот два кошелька и две пары перчаток. Батюшки-светы! — воскликнула я. - Я и не думала, что у меня
167
Сэмюэл Ричардсон
столько хороших вещей! Вот, миссис Джервис, — сказала я, — вы видели все, что у меня есть, а теперь я сяду и скажу вам все, что я думаю.
— Тогда будь покороче, — сказала она, - добрая моя девочка, - потому что боялась, как она призналась потом, что я могу сболтнуть лишнего.
- Вот как обстоит дело; я буду с вами честна и откровенна, миссис Джервис, и я умоляю вас, если только вы меня любите, позвольте мне поступить по-моему. На те вещи, которые принадлежали моей госпоже, я притязать не могу, не могу взять их с собой, потому что она подарила их мне, чтобы я носила их у нее на службе и делала честь ее щедрому сердцу. Но поскольку теперь меня, как вы знаете, прогоняют, я не могу забрать их с собой и носить в доме моего отца; ведь тогда на меня ополчится вся наша деревенька; так что я твердо решила их не брать.
На подарки моего достойного господина, миссис Джервис, прав у меня еще меньше; ведь я знаю, с какими намерениями он мне их подарил. Они должны были стать ценой моего позора, и, если бы я взяла их, они не принесли бы мне счастья. Поэтому, по совести, по чести, по всему, мне нечего сказать тебе, второй, порочный узел!
- Но, — сказала я, — приди в мои объятия, дорогой мой третий узелок, сопутник моей бедности, свидетель моей честности; и если я откажусь от той добродетели, которая, надеюсь, всегда будет гордостью моей жизни, то пусть у меня не останется даже твоих отрепьев, которых я буду недостойна! Ибо только добродетель моя станет для меня наивысшим утешением на смертном одре, когда все богатства и роскошь мира будут более достойны презрения, чем грязные отрепья попрошаек! — и я прижала к груди мой третий узелок.
— Однако, миссис Джервис, — сказала я (и она заплакала, услышав мои слова), — я вынуждена побеспокоить вас еще одним, и это будет уже самое последнее.
168
Памела, или Вознагражденная добродетель
Вот четыре гинеи, выплаченные мне, как вы знаете, из денег доброй моей госпожи, которые были при ней, когда она скончалась; их, да еще мелочь серебром, мой господин распорядился отдать мне; вот эти самые четыре гинеи я отослала моим бедным отцу и матушке, и они потратили часть, но готовы возместить потраченное по первому моему слову; и ежели вы скажете, что так надобно сделать, так оно и будет. Но прошу вас, скажите мне честно, что вы думаете; как вы полагаете, можно ли считать, что мы теперь в расчете за те три года, которые я служила моей госпоже без жалования? И ежели я говорю «в расчете», я не хочу сказать, что скромные мои услуги равны доброте моей госпожи, ибо это невозможно. Но при том, как все сложилось, от моего образования, от того, чему она меня научила, мне теперь будет мало толку, и для меня было бы лучше, если бы меня воспитывали для тяжелой работы, ведь именно этим мне теперь придется заняться, если я не найду новое место; когда же я говорю — «в расчете», я хочу только сказать, что, коли я вернула все те хорошие вещи, что она мне отдала, нельзя ли счесть, что своими маленькими услугами я заплатила за мое содержание; я уверена, что добрая моя госпожа, будь она жива, так бы и сказала; но что теперь об этом говорить. И поэтому я спрошу, за тот год, что я прожила здесь служанкой моего господина, коли я решила оставить здесь все подарки, не заработала ли я, сверх моего содержания, эти четыре гинеи и ту бедную одежду, которая сейчас на мне и в третьем моем узелке? А теперь прямо скажите мне, что вы думаете, без пристрастия или благоволения.
— Увы, дорогая моя девочка, — сказала она, — от твоих слов я совсем потеряла дар речи; нельзя нанести худшее оскорбление, чем если ты оставишь здесь все эти вещи. И невозможно, чтобы мой господин об этом не узнал.
— Что ж, миссис Джервис, - сказала я, — это мне все равно; я не хочу никого оскорблять; но я уже слишком привыкла к тому, что в последнее время мой господин всем меня
169
Сэмюэл Ричардсон
попрекает и дурно со мной обращается. Я не причинила ему никакого зла, и я всегда буду молиться за него, я желаю ему счастья. Но я не заслуживаю таких подарков, это я знаю. Даже если я их возьму, я не смогу их носить; от них мне не будет никакого проку; я же надеюсь, что смогу заработать немного денег, только чтобы душа не рассталась с телом, а более я ничего не желаю. Миссис Джервис, я с радостью буду жить на хлебе и воде. В воде у меня не будет недостатка, а она подкрепляет; и если я не смогу купить хлеба, я буду жить, как птица зимой, на ягодах шиповника и боярышника, а то на корешках, на картошке или репе, на чем угодно. Так для чего мне эти вещи? Но я спрашиваю только про эти четыре гинеи; как вы полагаете, должна ли я их вернуть?
— Ну конечно же, нет, дорогая моя, — сказала миссис Джервис, — ты заработала их уже одним жилетом.
— Смею надеяться, что не только этим; ведь я следила и за бельем, и за другими вещами; заработала ли я эти гинеи?
— Да, да, — сказала она, — и их, и еще больше.
— Это если учитывать мое содержание, так? — спросила я. — И бедную одежду, что сейчас на мне? Не забудьте об этом, миссис Джервис.
— Да, чудное ты, милое мое создание, без всяких сомнений, ты их заработала.
— Ну что ж, — сказала я, — я счастлива, как принцесса! У меня столько богатства, сколько мне нужно! Дорогой мой третий узелок, я снова прижму тебя к груди. И я прошу вас ничего об этом не говорить, пока я не уеду, чтобы мой господин не рассердился; ведь он настолько позабылся, что обратил внимание на такую бедную девушку, как я; я же только хочу уехать с миром; но сердце мое будет разрываться от мысли о том, что я расстаюсь со всеми вами, — и мне пришлось утереть глаза; а добрая миссис Джервис так плакала, что стала даже задыхаться.
170
Памела, или Вознагражденная добродетель
— А теперь, миссис Джервис, — продолжала я, — еще кое-что. То, как мой господин обошелся со мной на глазах у мистера Лонгмана.
— Прошу тебя, дорогая Памела, - сказала она, - сходи ко мне в гостиную и принеси газету, которую я оставила там на столике. Мне нужно тебе кое-что показать.
— Сейчас, — сказала я и ушла; но это была только уловка, чтобы получить указания от моего господина. Потом миссис Джервис рассказала мне, что он, по его собственным словам, два или три раза готов был выскочить из своего укрытия; но решил, что вряд ли сможет сдержаться с этой трещоткой, как он меня назвал, и велел ей не говорить мне, что он был в кладовой. И он ушел. Но я вернулась так быстро (ведь никакой газеты там не было), что успела заметить, как он вышел из зеленой комнаты и скрылся в соседней комнате, где была открыта дверь. Я ворвалась в комнату, захлопнула дверь и задвинула засов.
— Ах, миссис Джервис, — сказала я, — что вы со мной сделали? Теперь я вижу, что никому не могу доверять. Я окружена со всех сторон! Несчастная Памела! где же тебе обрести друга, если даже миссис Джервис предает тебя?
Она была поражена, но так бурно заявляла о добрых своих намерениях, что я простила ее. Она все мне рассказала, и даже то, что, как он признался, слушая меня, он два или три раза утер глаза. Миссис Джервис надеялась, что теперь все пойдет гораздо лучше, и напомнила мне, что мои слова могли вызвать только сострадание, но не возмущение. Но когда же я буду в безопасности, вдали от этого дома! Никогда еще ни одно несчастное создание не пребывало целыми месяцами в таком ужасе, как я! Меня зовут вниз, пора заканчивать это предлинное писанье. Что же дальше случится
с вашей покорной дочерью?
Миссис Джервис говорит, что мне наверняка дадут коляску, чтобы доехать домой, к вам. Это, конечно, слишком роскошно
171
Сэмюэл Ричардсон
для меня, зато сразу станет ясно, что меня не выгоняют с позором. Из Линкольншира приехала дорожная коляска, и, наверно, я поеду в ней; потому что другая коляска уж совсем пышная.
Письмо 30
Я снова пишу, хотя, наверно, сама привезу вам мое письмо; когда я приеду к вам, мне не надо будет писать, да и времени на письма, надеюсь, у меня не будет. Уже среда, утро, и я уезжаю завтра утром; но я пережила новые испытания и еще новые расстройства, но уже иного характера, хотя все из того же источника.
Вчера, вернувшись с охоты, мой господин послал за мной. Я пошла к нему в большом страхе, потому что думала, что он будет весьма сердит на меня за вольные мои речи в зеленой комнате; и я решила заговорить первой, с покорностью, чтобы утишить его гнев, и, едва войдя, я упала на колени и сказала:
— Дорогой сэр, позвольте мне умолять вас простить мне все мои проступки, ведь вы сами надеетесь на прощение, и ради дорогой моей покойной госпожи, которая препоручила меня вам в предсмертных своих словах; и окажите мне последнюю милость, разрешите покинуть ваш дом с миром и со спокойной душой и подобающим образом проститься с другими слугами, чтобы сердце мое не разбилось.
Он поднял меня, и выглядел он добрее, чем когда-либо ранее, и сказал:
— Закрой дверь, Памела, и иди ко мне в гардеробную. Я хочу серьезно с тобой поговорить.
— Я не могу, сэр, — сказала я, — я не могу, — и заломила руки, — умоляю вас, сэр, позвольте мне уйти, прошу вас.
— Клянусь Б-гом-Творцом, — сказал он, — я не причиню тебе вреда. Закрой дверь в гостиную и иди ко мне в библиотеку.
И он ушел в свою гардеробную, которая и есть его библиотека, и там еще множество всяких роскошных картин;
172
Памела, или Вознагражденная добродетель
настоящие апартаменты, хотя их и называют гардеробной, и выходит она на уединенный садик, куда ведет особая дверь. Я закрыла дверь гостиной, как он мне велел, и в нерешительности замерла подле нее.
— Доверься мне хоть немного, — сказал он, — ведь я дал такую клятву.
И я медленно двинулась к нему на дрожащих ногах, и сердце у меня так и колотилось под косынкой.40
— Входи, — сказал он, — когда я тебе велю.
Я повиновалась.
— Молю вас, сэр, — сказала я, — пожалейте меня, пощадите.
— Я так и сделаю, — сказал он, — клянусь надеждой на спасение души.
Он сел на роскошную кушетку и, взяв меня за руку, сказал:
— Не сомневайся во мне, Памела. С этого момента я больше не считаю тебя моей служанкой; и я не хочу, чтобы ты платила мне неблагодарностью за доброту, которую ты от меня увидишь.
Это и встревожило меня, и придало мне смелости; и он сказал, по-прежнему держа меня за руки:
— Ты слишком умна, ты не могла не понять, что я, вопреки гордости моего сердца, не могу не любить тебя. Да посмотри на меня, прелестная моя девочка! Я должен сказать, что люблю тебя, и обращался так с тобой вопреки моему сердцу, чтобы вынудить тебя сказать или сделать нечто такое, что вывело бы меня из себя.
Я лишилась дара речи; и он, видя, что я в полном смятении, заговорил иначе и сказал:
— Ну, Памела, расскажи мне о своем отце; я знаю, что он человек бедный; но был ли он столь же беден и столь же честен, когда моя мать взяла тебя к себе?
Тут я смогла заговорить; и, опустив глаза долу (я чувствовала, что лицо мое горит огнем), я сказала:
— Да, сэр, столь же беден и столь же честен, и я этим горжусь.
— Я ему помогу, — сказал он, — если только ты не наделаешь глупостей, и вся твоя семья будет счастлива.
173
Сэмюэл Ричардсон
— Ах, сэр! — произнесла я. — Он и сейчас гораздо счастливее, чем будет, если платой за эту милость станет добродетель его дочери. И я прошу вас не говорить со мной о том единственном, что может причинить мне боль.
— У меня нет подобного умысла, — сказал он.
— О, сэр, — отвечала я, — не говорите мне этого, не говорите мне этого!
— Помочь твоему отцу, не причинив вреда тебе, — продолжал он, - не составляет никакого труда.
— Сэр, если это возможно, объясните мне, как, и я положу всю свою жизнь, чтобы исполнить то, что должно, если только совесть моя при этом останется чиста. Но что может сделать такое бедное создание, не изменив при этом своему долгу?
— Я хотел бы, — сказал он, — чтобы ты осталась еще на неделю или на две и вела себя со мной любезно; и доброта моя превзойдет твои ожидания. Я вижу, — продолжал он, — что ты собираешься дать ответ, который я не хочу слышать; и меня начинает раздражать, что я вынужден столь смиренно просить тебя остаться; но я все же скажу тебе, что твое поведение в присутствии Лонгмана, когда я обошелся с тобой несколько сурово, а ты вполне могла бы защищаться, очаровало меня. И хотя я доволен далеко не всем, что ты говорила вчера, пока я был в гардеробной, я стал восхищаться тобою еще более; и я вижу в тебе достоинств более, чем в любой другой особе. Все слуги, от первого до последнего, обожают тебя, а вовсе не завидуют тебе; и их столь лестное о тебе мнение свидетельствует о твоих достоинствах. Ты и не подозреваешь, сколько твоих писем я прочитал (это меня удивило), — и меня просто очаровала твоя манера письма, и мысли твои, разумные не по годам; и поэтому я безумно люблю тебя. А теперь, Памела, когда я снизошел до того, чтобы все это тебе сказать, ты должна исполнить мое желание и остаться здесь еще на неделю или две, что позволит мне закончить кое-какие дела; и ежели ты выкажешь покорность моим желаниям, то все обернется к твоему благу.
174
Памела, или Вознагражденная добродетель
Я так и затрепетала, почувствовав, как захолонуло у меня сердце.
— О добрый сэр, — сказала я, — пощадите бедную девушку, несчастную вашу служанку. Сердце мое переполнено; отчего вы хотите погубить меня?
— Не упорствуй, — отвечал он, — только останься еще на две недели; а Джон передаст весточку твоему отцу, и мы встретимся с ним или здесь, или в «Лебеде» у него в деревне.
— О сэр, — сказала я, — сердце мое вот-вот разорвется, но я на коленях умоляю вас позволить мне уехать завтра, как я и хотела; не искушайте бедное создание, для которого ваша воля — закон во всем, что не противоречит ее добродетели.
— Не противоречит, - сказал он, — потому что я не хочу тебя обижать, Бог тому свидетель!
— Быть того не может! — воскликнула я. — Как я могу вам поверить после всего происшедшего; есть столько способов погубить несчастное создание! Боже, сохрани меня сейчас и отправь меня в безопасности в дом моего отца!
— Проклятье! — говорит он. — Мне не верят, когда я даю такие клятвы!
— Чему же мне верить, сэр, — спросила я, — чему же мне верить? Что вы сказали, кроме как, что я должна остаться еще на две недели? и что тогда со мной станется?
— Гордость человека моего происхождения и моего положения — черт бы их побрал! — сказал он, — ведь с тобой мне от них никакой пользы, они только усугубляют твои подозрения — не позволяет мне сразу, во всем снизойти к тому, чего я желаю; я прошу тебя всего лишь остаться еще на две недели, чтобы, решившись на такие слова, я мог окончательно ее усмирить.
О, как билось мое сердце! И я начала (я сама не знала, что делаю) читать Господню молитву.
— Ты просто какая-то монашка, Памела, — сказал он, — не надо передо мной молиться.
175
Сэмюэл Ричардсон
Но я все произносила вслух, подняв глаза к небу:
— И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого, Всеблагий Господь!
Он стиснул меня в объятиях и сказал:
— Дорогая моя девочка, останься на эти две недели, и ты увидишь, что я для тебя сделаю. Я оставлю тебя на минутку и выйду в соседнюю комнату, чтобы показать тебе, что у меня нет против тебя никакого умысла, и чтобы дать тебе время подумать.
В этом, подумала я, нет ничего скверного.
Он вышел, а меня терзали десятки самых разных сомнений: то я думала, что если я повинуюсь и останусь у него на неделю или две, ничего дурного не случится — ведь со мной будет миссис Джервис. Но, подумала я потом, откуда я знаю, на что окажусь способна я сама? Я вытерпела его гнев; но не оттаю ли я от его доброты? Какое действие произведет на меня его великодушие? Я надеюсь, подумала я, на ту же спасительную милость, на которую буду всегда уповать! Но что же тогда он пообещал? Он облегчит жизнь бедных моих батюшки и матушки. О! сказала я себе самой, какие надежды возбуждают во мне его слова; но не надо об этом думать, ведь я могу увлечься этими надеждами себе на погибель. Что же он сможет сделать для меня, такой бедной девушки! До чего же может снизойти его милость! Он говорит, подумала я, о гордости своего сердца, о гордости своего положения! Гордость эта и в его мыслях, и в его сердце, иначе он не признался бы мне в ней в такую минуту! Что ж, подумала я, значит, это все для того, чтобы меня соблазнить! И я подумала, что после открытого признания в своей, как он выразился, любви, он, возможно, будет говорить со мной еще откровеннее, чем раньше, а я еще менее смогу ему сопротивляться; и еще подумала, что, если бы у него были совершенно честные намерения, он говорил бы со мной в присутствии миссис Джервис; и первый ужасный случай с гардеробной снова пришел мне в голову, и я вспомнила, как едва спаслась; и еще
176
Памела, или Вознагражденная добродетель
подумала, как легко было бы ему отослать прочь миссис Джервис и всех служанок; и что ему нужно будет куда менее двух недель, чтобы осуществить все задуманные им хитрости; и когда я обо всем этом подумала, то твердо решила уехать и во всем доверять Провидению, себе самой — ни в чем. И вы узнаете, сколь благодарна я должна быть вышним силам за то, что мне дано было принять это решение.
Но как раз когда я дописала до этого места, Джон передал мне, что собирается ехать в вашу сторону; так что я пошлю вам все написанное и надеюсь, что завтра вечером вы уже будете благословлять счастливую вашу дочь, припавшую к вашим стопам, и сама я вам все дорасскажу; а до тех пор и вечно пребываю
вашей покорной дочерью.
Письмо 31
Я рассказала вам о своем решении, о решении, как я не без причины полагаю, правильном; и как раз когда я приняла его, он снова пришел, и вид у него был весьма любезный; и сказал:
— Я не сомневаюсь, Памела, что ты останешься еще на две недели, чтобы угодить мне.
Я не знала, как ответить ему так, чтобы не привести его в ярость неповиновением, и я сказала:
— Простате, сэр, бедную вашу смятенную служанку, я знаю, что недостойна ваших милостей, которым может воспротивиться моя добродетель; и я прошу вас отпустить меня к батюшке.
— В жизни не видел такой дурочки, — сказал он. — Говорю тебе, я повидаюсь с твоим отцом; я завтра же пошлю за ним коляску, и я расскажу ему, что я хочу сделать для него и для тебя.
— Что же, сэр, если мне позволено будет спросить, это может быть? Высокое положение вашей милости легко даст
177
Сэмюэл Ричардсон
вам возможность сделать его счастливым и, возможно, небесполезным для вас в том или ином отношении. Но какую цену мне придется за это заплатить?
— Ты будешь так счастлива, как только пожелаешь, — сказал он, — уверяю тебя; я сейчас дам тебе этот кошелек, в нем пятьдесят гиней, которые я буду выплачивать твоему отцу ежегодно, и я найду ему работу по его пожеланиям, и он заслужит и это, и многое другое. Я дал бы тебе еще больше; но тогда ты, возможно, заподозришь у меня какой-то злой умысел.
— О сэр, заберите свои гинеи; я к ним не притронусь; и я уверена, что и отец мой до них не дотронется, пока он не узнает, как именно их надо заслужить и, в особенности, что станется со мной.
— Ну что ж, Памела, — сказал он, — предположим, что я найду тебе в мужья человека честного и благородного, так что ты тоже займешь более высокое положение?
— Мне не нужен муж, сэр, — отвечала я; ибо я уже видела все его черные умыслы; но коли я была вся в его власти, я решила немного слукавить.
— Но ты такая хорошенькая, — продолжал он, — и куда бы ты ни попала, тебе не избежать посягательств; и я так полагаю, что во исполнение предсмертного желания моей матери, поручившей тебя моим заботам, я должен найти тебе мужа, который будет защищать твою добродетель и невинность; и я нашел для тебя достойного человека.
«О, предатель с черной душой! — подумала я, — ты орудие в руках Люцифера, предназначенное погубить невинное сердце!» Но я все же лукавила, потому что я боялась как его, так и дома, в котором я жила.
— Но кого же, сэр, вы нашли?
— Молодого Уильямса, — сказал он, — приходского священника из моего линкольнширского поместья; он составит твое счастье.
178
Памела, или Вознагражденная добродетель
— А знает ли он, сэр, — спросила я, — что-нибудь о намерениях вашей чести?
— Нет, девочка моя, — ответил он и поцеловал меня (вопреки моей воле, потому что самое его дыхание было для меня ядом), — но он зависит от моего расположения; а кроме того, твоя красота и твои достоинства заставят его возрадоваться моим великодушию и заботе.
— Что ж, сэр, — сказала я, — тогда у меня будет достаточно времени, чтобы все обдумать; и тут нет никакого препятствия моему возвращению к отцу; зачем мне оставаться здесь на две недели? Забота и доброта вашей милости могут распространиться на меня не только здесь, но и там; а мистер Уильямс и весь мир узнают, что я не стыжусь бедности моего отца.
Он снова хотел меня поцеловать; но я сказала:
— Ежели я должна думать о мистере Уильямсе или, быть может, еще о ком-то как о будущем моем супруге, сэр, прошу вас, не позволяйте себе таких вольностей.
— Хорошо, — сказал он, — но ты останешься еще на две недели, а за это время я распоряжусь, чтобы сюда приехали твой отец и мистер Уильямс; и, когда они обо всем договорятся, вы с Уильямсом решите все, как захотите. А пока возьми только эти пятьдесят гиней и отошли своему отцу как залог моего благоволения; и я сделаю вас всех счастливыми.
— Сэр, — сказала я, — я прошу дать мне по крайней мере два часа, чтобы это обдумать.
— Через час, — отвечал он, — я уезжаю; и я хочу, чтобы ты написала своему отцу о моем предложении, а Джон отвезет доброму старику твое письмо и кошелек.
— Сэр, — сказала я, — я скажу вам о своем решении через час.
— Хорошо, — сказал он, снова поцеловал меня и отпустил.
Как я возрадовалась, что вырвалась из его когтей! И я пишу
вам об этом, чтобы вы знали, как обстоят дела, потому что я твердо решила уехать отсюда, если только смогу.
179
Сэмюэл Ричардсон
Вот такую ловушку расставили для бедной вашей Памелы. Я дрожу от одной только мысли об этом! Какое черное злодейство открылось мне! Ведь вначале, как вы увидите из моего письма, он хотел убедить меня совсем в другом; а мысль про мистера Уильямса, пожалуй, пришла ему в голову, когда он вышел из гардеробной, чтобы придумать, как бы получше меня провести; но покровы оказались слишком тонкими, и мне все стало ясно.
Я пошла к себе и прежде всего написала ему; я решила по возможности более с ним не видеться, и я списала письмо для себя, а потом подсунула его под дверь гостиной. Вот оно:
«Досточтимый сэр,
Ваше последнее предложение убедило меня, что я должна уехать к отцу, хотя бы затем, чтобы просить его совета по поводу мистера Уильямса. Я твердо это решила, и ничто меня не разубедит. Поэтому, досточтимый сэр, тысяча благодарностей за все ваши милости, и я уеду завтра рано утром; нет нужды оказывать мне честь, о которой говорит миссис Джервис, и давать мне коляску, потому что я смогу нанять фаэтон фермера Брэйди. Прошу вас не понять меня превратно, всегда пребываю
вашей покорной слугой.
Что же до кошелька, сэр, я уверена, что мой бедный отец не простит меня, если я возьму его, пока не будет точно знать, сможет ли он заслужить эти деньги. А это невозможно».
Он только что прислал миссис Джервис передать мне, что если я решила уехать, то могу ехать, и что коляска будет готова к моему отъезду; но он никогда в жизни более не побеспокоится обо мне. Это мне безразлично; мне бы только вырваться из его дома, и тогда я буду радоваться, что сделала вас, дорогие мои родители, счастливыми, не заплатив за ваше счастье своей добродетелью.
180
Памела, или Вознагражденная добродетель
Не могу понять, что тому причиной, но Джон, который, как я думала, уехал с последним моим письмом, только теперь отправляется в путь; и он спрашивает, нет ли у меня еще писем. Поэтому я заканчиваю, чтобы отправить вам это письмо вместе с предыдущим.
Я готовлюсь к отъезду и собираюсь попрощаться с остальными слугами. И если у меня не будет времени написать, я расскажу вам обо всем остальном, когда благополучно окажусь дома.
Еще одно: я приложу листок бумаги со стихами на мой отъезд; печальные строки! но вам они, быть может, понравятся, ведь их написала ваша дочь. Я показала их миссис Джервис, и она сделала список для себя и попросила меня спеть их для нее, да еще в зеленой комнате; но я сначала заглянула в чуланчик. Добавлю только, что остаюсь
вашей покорной дочерью.
Позвольте мне только сказать, что он только что прислал мне через миссис Джервис пять гиней в подарок; так что теперь я буду очень богата; ведь ежели их принесла она, я решила, что могу их взять. Он говорит, что не желает меня видеть, и утром я могу уехать, когда пожелаю; меня отвезет Робин из Линкольншира', но он так сердит, что запретил всем меня провожать даже до коляски. Что ж, ничего с этим не поделаешь! Но гнев этот более обличает его, нежели меня\
Но Джон ждет; я бы привезла оба письма сама, однако он говорит, что уже убрал первое письмо, поэтому уж отвезет оба сразу.
Джон — человек очень добрый и честный; я весьма ему обязана. Я теперь так богата, что дала бы ему гинею, если бы только была уверена, что он ее возьмет. О платьях, которые моя госпожа и мой господин мне подарили, ничего не слышно; я ведь сказала миссис Джервис, что ничего не возьму, но по некоторым словам, которые я случайно услышала, похоже, что мне их пришлют. И если так и будет, какая богатая Памела
181
Сэмюэл Ричардсон
приедет к вам! Но к чему они мне, ведь я все равно не смогу их носить; так что ежели их и пришлют, я обращу их в деньги, как только будет возможность.
Но достаточно — я безумно спешу!
Стихи по случаю моего ухода
I
Внемли, любимейший из слуг!
Признанья песнь ласкает слух;
Чистосердечный сладкий звук
В подарок от Памелы.
II
Я баловницею была Своей судьбы, легко жила,
Но вновь к простым своим делам
Пришла твоя Памела.
III
Небесным промыслам верна,
Храню спокойствие одна.
Всевышней Воле вручена
Счастливая Памела.
IV
В конце концов, в чем счастья суть?
Невинной, тихой, скромной будь.
И мне ниспослан этот путь,
Небесный дар Памеле.
182
Памела, или Вознагражденная добродетель
V
Что будет дальше — знать нельзя.
Но, где бы я ни шла, стезя Ведет к добру меня. Я вся —
Покорная Памела.
VI
И, продолжая эту нить,
Я счастлива под Богом жить,
Творцу молитвы возносить
Готова век Памела.
VII
За все страдания — поклон,
Завистнику отдам свой трон.
Соблазн имеет сто сторон,
Но мы не соблазнимся.
VIII
Богатство, праздность, ложь, обман —
Так просто угодить в капкан!
С покорством рабским к их ногам
Страшись упасть, Памела!
IX
Я вновь в краю моих родных,
Но как же не скорбеть о них!
Покой душе, мир праху их,
Их образ мил Памеле.
183
Сэмюэл Ричардсон
X
У Бога и добро, и свет.
Служи! И тут иссяк сонет.
Вознаградят тебя иль нет
За всю любовь к Памеле...41
Здесь необходимо рассказать читателю, что когда мистер Б*** понял, что добродетель Памелы не покорить и что он напрасно пытался побороть собственную страсть к ней, то, дабы исполнить низкие свои умыслы против бедной девушки, он послал за коляской с кучером из линкольнширского поместья; здешнему же бедфордширскому42 кучеру он не доверял, ибо тот, как и все остальные слуги, любил и чтил прелестную девицу. Поэтому, якобы возмутившись поведением Памелы, он запретил другим слугам провожать ее хотя бы часть пути и приказал кучеру проехать пять миль по дороге к ее отцу, а затем свернуть на другую дорогу и везти ее прямо в линкольнширское поместье.
Следует также отметить, что Джон, письмоносец, отвозивший письма Памелы ее родителям, потому что у него якобы часто бывали дела в той стороне, был орудием в руках своего господина; и он всегда сначала отдавал письма Памелы мистеру Б***, который их вскрывал и прочитывал и лишь потом посылал ее родителям; вот таким образом, как он и намекал Памеле (чему она удивляется в одном из писем, с. 174), он и узнавал, что она пишет. Вот так бедную девицу со всех сторон окружали интриги. Злоумыслитель почел за лучшее оставить у себя три ее последних письма, где Памела пишет, как он спрятался и слушал, как она разделила свою одежду, где она описывает его попытки заставить ее остаться еще на две недели, коварное предложение брака с мистером Уильямсом и надежды ее на скорое свидание с родителями, а также ее стихи; вместо этого он отправил ее родителям письмо следующего содержания:
184
Памела, или Вознагражденная добродетель
«Почтенный43 Эндрюс,
Вы удивитесь, получив от меня это письмо, но две вещи побудили меня написать вам. Первая — желание сообщить вам, что я обнаружил странную переписку, которая уже некоторое время идет между вами и вашей дочерью при посредстве моего слуги Джона Арнольда; я естественным образом возмущен тем, что он способствует бесчестному вашему поведению.
Я называю вашу переписку странной, ибо в ней раскрываются предметы, касающиеся моей семьи, и вы позволяете себе отзываться о моей особе со всяческими неподобающими вольностями.
Вторая — до моего сведения также дошло, что девица завела любовную интрижку с молодым священником, будущее которого я намереваюсь обеспечить и которому сейчас не на что рассчитывать, кроме моей благосклонности.
Что до первого, то я должен сказать вам, что не подобало вам поощрять столь предосудительные вольности вашей дочери. И вы бы, как я полагаю, этого не сделали (ибо говорят, что вы человек благоразумный), знай вы правду, а именно, что с самой смерти доброй ее госпожи дочь ваша увлеклась чтением романов и любовных историй, и теперь, раз уж зеркало говорит ей, что она хорошенькая, она забрала себе в голову, что каждый, кто только посмотрит на нее, в нее влюбляется. И поэтому, глупая девчонка! она совершенно неверно поняла невинные мои и дружеские вольности в некоторых случаях, когда я хотел выразить ей свое благоволение (я еще молод, и гордость не является одним из моих недостатков), из-за которых она вас так разволновала; я же тем менее задумывался о них, что они были столь невинны; ведь девица была любимицей моей матери, я же был весьма высокого мнения, несмотря на ее молодость, о ее осмотрительности, а также о ее скромности. Но в жизни неизменно наступает пора, почтенный Эндрюс, которую у девиц можно
185
Сэмюэл Ричардсон
считать проверкой на благоразумие, и тогда скверное поведение разрушает много блестящих надежд.
Однако я говорю это не затем, чтобы возбудить ваши опасения. Даже и со всеми обнаруженными в ней недостатками я считаю ее девушкой скромной и добродетельной. Не будь это так, я совершенно не заботился бы о ней, пусть даже матушка, будучи уже на смертном одре, поручила мне о ней позаботиться.
Она уже сообщила вам, что ей отказано от места, и вы ожидаете скорого ее возвращения. Но вам не следует удивляться, если вы увидитесь с ней не так быстро, как вы с нею надеетесь. Ибо, памятуя обещание, данное дорогой моей покойной матушке, я решил отправить ее на некоторое время подальше от пастора, в семейство с прекрасной репутацией; там у нее будут великолепные возможности для самоусовершенствования, и с ней будут обращаться с величайшей добротой. Я расскажу вам, почему пошел на этот шаг, и сделаю это тем охотнее, что предпринял его, не дожидаясь вашего согласия.
Во-первых, в том случае, который я упомянул, вы, как вы и сами должны признать, действовали не столь благоразумно, как можно было бы ожидать от человека ваших лет; она, возможно, позволяла себе такие же вольности в посланиях не только к вам, но и к другим особам (тщеславие юных девиц безгранично!), потому что она стала великой мастерицей писать письма.
Затем, она пускалась на такие хитрости, что раз уж я твердо решил послужить им обоим и спасти их, времени посоветоваться с вами уже не было.
Ибо вам надобно знать, что даже когда ей предъявили бесспорные доказательства, она так и не призналась в своей любви к молодому пастору. Разумеется, ни вы, ни ее мать ничего об этом не знали. И сам молодой пастор отказывался признать, что между ними что-то было. Я весьма сердит на
186
Памела, или Вознагражденная добродетель
него: если служитель церкви отказывается признать столь неопровержимые факты, это ясно показывает, что он имел в виду не брак, а нечто худшее.
То, что моя матушка так любила Памелу и препоручила ее мне, в некотором роде дает ей право на мою опеку, тем более что вы, честный ее отец, ничего не сможете за нею дать, если они поженятся. Я не сомневаюсь, что глупец последовал бы за ней, если бы она отправилась к вам; и вам было бы нелегко не допустить встречи двух упрямых молодых людей, которые, сойдись они до того, как у них будут средства на совместную жизнь, погубили бы друг друга, даже если бы у него были совершенно честные намерения.
Когда освободится приход, который я предназначаю для него, и когда молодой пастор сможет, таким образом, содержать жену, то пусть они (если у вас не будет возражений) соединятся перед лицом Господа. И тогда я сочту, что исполнил свой долг, подобающим образом позаботившись о них обоих.
Я написал вам длинное письмо, почтенный Эндрюс; и я уверен, что если у вас благодарное сердце, то вы поймете, что я вправе ожидать от вас признательности. Но мне не надо иного ответа, кроме вашего доброго мнения и доверия моей чести. Остаюсь
сердечным вашим доброжелателем, к вашим услугам».
Легко догадаться, как взволновался старик, прочитав письмо от столь заботливого человека. Он не знал, что делать, он совершенно не сомневался как в добродетельности своей дочери, так и в том, что ей уготована подлая ловушка. Но все же он иногда надеялся на лучшее и готов был поверить в предполагаемую переписку между Памелой и пастором, ведь он не получил ее писем, которые все бы разъяснили.
Но в конце концов, дабы успокоить свое и супруги своей беспокойство, он решил отправиться к мистеру Б*** и, оставив
187
Сэмюэл Ричардсон
свою жену извиниться за него перед фермером, у которого он работал, в тот же вечер пустился в путь; он шел всю ночь и вскоре после рассвета оказался у ворот мистера Б***; все еще спали, и он присел отдохнуть, пока кто-нибудь в доме не проснется.
Первыми он увидел конюхов, которые шли поить лошадей; и он так встревоженно спросил, что стало с Памелой, что они решили, что он не в себе и сказали:
— А тебе какое дело до Памелы, старик? Уйди с дороги.
— Где ваш хозяин? — спросил бедный старик. — Прошу вас, господа, не сердитесь, сердце мое разбито.
— Он не подает попрошайкам, уж будь уверен, — сказал один из конюхов, - так что только напрасно будешь стараться.
— Я пока еще не прошу милостыню, — отвечал несчастный старик. — Мне от него ничего не нужно, кроме моей Памелы! О мое дитя! мое дитя!
— Чтоб мне пусто было, — сказал один из конюхов, — да это же отец мистрис Памелы!
— Да, да, - сказал он, заламывая руки, - я ее отец, — и со слезами:
— Где мое дитя, где моя Памела?
— Просим прощения, папаша, — сказал один из конюхов, но она уехала домой, к вам; как давно вы пустились в путь?
— Только вчера вечером, — отвечал он, — я был в дороге всю ночь; дома ли сквайр?
— Да, но он еще не встал, — сказал конюх.
— Благодарение Богу за это! — сказал он. — Благодарение Богу! Тогда я надеюсь, мне позволено будет с ним поговорить.
Они попросили его войти, и он зашел в конюшню и сел там на лестницу, утирая глаза и столь горько вздыхая, что слугам прискорбно было его слушать.
Вскоре всех в доме подняла на ноги новость, что отец Памелы пришел узнать о своей дочери; горничные вовсю приглашали его в кухню. Но миссис Джервис, узнав о его
188
Памела, или Вознагражденная добродетель
приходе, поднялась и поспешила вниз, к себе в гостиную, и привела его туда, и выслушала всю его печальную историю, и прочитала письмо. Она горько плакала, но все же попыталась скрыть от него свое беспокойство и сказала:
— Почтенный Эндрюс, как мне не плакать, видя, как вы проливаете слезы; ни за что не показывайте никому письмо моего господина. Я не сомневаюсь, что дочь ваша в безопасности.
— Но я вижу, — сказал он, — что вы, мадам, ничего о ней не знаете; если бы все было хорошо, то такую добрую женщину, как вы, наверняка посвятили бы в эту тайну. Вы уж точно думали, что Памела уже дома!
— Мой господин, — отвечала миссис Джервис, — не всегда сообщает своим слугам о том, что он предпринимает; но вам нет нужды сомневаться в его чести; в этом вам порукой его собственные слова; как видите, он ничего против нее не замышляет, потому что никуда не отлучался отсюда и не собирается никуда уезжать.
— В этом все мое упование! — воскликнул почтенный старик. — Воистину это все, что мне осталось! Но...
Он собирался продолжать, когда новость о его приходе достигла мистера Б***, и он, в шлафроке и домашних туфлях, спустился вниз в гостиную, где миссис Джервис беседовала с почтенным Эндрюсом.
— В чем дело, почтенный Эндрюс, в чем дело?
— Мое дитя! — сказал добрый старик. — Отдайте мне мое дитя! Я умоляю вас, сэр.
— Как, а я думал, — сказал мистер Б***, — что совершенно успокоил вас насчет нее. Неужели вы не получили длинное письмо, которое я написал собственноручно?
— Да, да, получил, сэр, поэтому-то я здесь; я шел к вам всю ночь.
— Бедняга! — ответил он, якобы с великим состраданием, — я искренне об этом сожалею! Ваша дочь произвела странное
189
Сэмюэл Ричардсон
смятение в моем доме; и если бы я знал, что это вас так встревожит, я бы отпустил ее домой; но то, что я сделал, должно было послужить и к ее, и к вашей пользе. Уверяю вас, почтенный Эндрюс, она в полной безопасности, моя честь в том порукой; я бы ни за что на свете не причинил ей зла. Миссис Джервис, неужели вы думаете, что я мог бы причинить ей зло?
— Нет, надеюсь, что нет, сэр! — ответила она.
— Надеюсь, что нет\ — повторил бедный старик. — И я тоже на это надеюсь! но прошу вас, сэр, отдайте мне мое дитя; более мне ничего не надо; и я уж позабочусь, чтобы никакой священник к ней и близко не подошел.
— Лондон отсюда очень далеко, — сказал мистер Б***, — и я не могу немедленно послать за ней.
— Как, сэр! — воскликнул старик. — Вы отправили бедную мою Памелу в Лондон?
— Я бы не хотел, чтобы так говорили, — ответил мистер Б***, — но своей честью ручаюсь вам, что она в совершенной безопасности и пребывает в полном довольстве, о чем вскоре самолично вам напишет. Она в почтенном семействе, в семействе епископа, не больше не меньше, и будет прислуживать его супруге, пока я не разберусь с тем делом, о котором вам писал.
— Откуда мне знать, что это так? — отвечал ее отец.
— Как! — сказал мистер Б***, притворяясь разгневанным. - Вы сомневаетесь в моих словах? Вы полагаете, что у меня есть некий умысел против вашей дочери? Да если бы он у меня и был, неужели вы думаете, что я стал бы пользоваться подобными методами, чтобы его исполнить? Да помнишь ли ты, с кем говоришь!
— О сэр, — отвечал старец, — я прошу у вас прощения; но подумайте о моей дорогой дочери; скажите мне, у какого она епископа и где, и я отправлюсь в Лондон пешком, чтобы повидаться с нею, и тогда совершенно успокоюсь.
190
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Да, почтенный Эндрюс, по-моему, не только ваша дочь, но и вы сами начитались любовных романов, и у вас от них в голове помутилось. Чтобы кто-то не поверил моему слову? Вы думаете, что я мог предложить вашей дочери нечто бесчестное? Да вспомните, кто я есть! Но если мне не верят, что толку в разговорах?
— Прошу вас, сэр, простите меня, — сказал бедняга, — но что худого в том, ежели вы мне скажете, что это за епископ и где он живет?
— Чтобы ты беспокоил его светлость своими дерзкими страхами и выдумками! Довольно ли тебе будет, если ты в течение недели получишь от нее письмо (может, и раньше, если она постарается), чтобы уверить тебя, что с ней все в порядке?
— Что ж, — сказал несчастный отец, — это будет хоть каким- то утешением.
— Ежели она не станет вам писать, — сказал мистер Б***, гак только по собственному легкомыслию. Но если она пришлет письмо вам, миссис Джервис (сам я не желаю его видеть; она уже причинила мне достаточно хлопот), проследите, чтобы немедленно, как только получите его, послали конного нарочного к честному ее отцу.
— Непременно, сэр, — ответила она.
— Спасибо, ваша честь, — сказал добрый старик, — но неужели я должен целую неделю ждать вестей от моей дочери? Эта неделя покажется мне годом.
— Говорю вам, — сказал мистер Б***, — если она не напишет, в этом будет только ее вина; я настаиваю на этом ради собственной моей репутации; уверяю вас, я не тронусь отсюда, пока от нее не придет весточка, которая вас совершенно успокоит.
— Да благословит Господь вашу честь, — сказал бедняга, - ежели вы говорите правду.
— Аминь, аминь, почтенный Эндрюс, — сказал мистер Б***, — видите, я не боюсь сказать аминь. Так что, миссис Джервис,
191
Сэмюэл Ричардсон
примите почтенного Эндрюса как можно лучше и не поднимайте шума.
И он шепотом велел миссис Джервис дать отцу Памелы пару гиней, чтобы тот мог добраться домой; а ему сказал, что он может повременить с возвращением, пока не придет письмо от Памелы; и тогда он убедится в чести мистера Б*** и особенно в том, что тот даже не собирается уезжать из дома.
Бедняга остался и пообедал с миссис Джервис и, надеясь через несколько дней получить весточку от своей возлюбленной дочери, принял подарок и отправился обратно домой.
А тем временем миссис Джервис и все домочадцы пребывали в крайнем горе из-за обмана, обрушившегося на бедную Памелу; и миссис Джервис вместе с управляющим сказали об этом своему господину в самых трогательных словах, какие только нашли; но им пришлось удовольствоваться его общими уверениями, что Памеле не грозит никакое бесчестье; миссис Джервис, впрочем, не очень-то в это поверила из-за придуманной им в письме переписки между Памелой и молодым пастором; она-то знала, что все это только выдумка, но сказать об этом не осмеливалась.
Но через неделю они немного успокоились, потому что некий человек принес миссис Джервис следующее письмо. (Как оно было написано, будет рассказано далее.)
«Дорогая миссис Джервис,
должна сообщить вам, что вместо того, чтобы отвезти меня к моему отцу, меня пренизким образом обманули, и Робин отвез меня в другое место, которое я не вольна назвать. Однако со мной обращаются в целом хорошо; и я пишу вам, чтобы просить передать дорогим моим батюшке и матушке, чьи сердца, должно быть, разбиты горем, что у меня все хорошо, что я остаюсь и, Божьей милостью, всегда пребуду их честной и покорной дочерью.
Остаюсь, дорогая миссис Джервис, премного обязанной вам Памелой Эндрюс.
192
Памела, ши Вознагражденная добродетель
Я не могу поставить ни даты, ни места, но меня торжественно заверяют, что обращаться со мной будут со всем уважением. В первый раз скромное мое положение причиняет мне неприятности, ибо из-за него подверглась я пережитым мною ужасам. С любовью к вам и всем моим дорогим сотоварищам- слугам. Адью! Адью! Но молитесь за бедную вашу Памелу».
Хотя это письмо далеко не успокоило волнения миссис Джервис, его показали всем домочадцам и самому мистеру Б***, который притворился, что не знает, откуда оно пришло, и миссис Джервис отправила его доброй старой чете. Они вначале подозревали, что письмо подделано и написано не рукой их дочери; но убедившись, что это не так, слегка успокоились и спросили у всех своих знакомых, что можно было бы сделать; никто же не мог им сказать, как быть по такому поразительному случаю, как действовать против такого богатого и дерзкого человека; они побоялись ухудшить дело (хотя они ясно видели, что Памела вовсе не жила ни у какого епископа, и поэтому не поверили и всему остальному рассказу); потому они стали молиться за бедную свою дочь и за счастливое разрешение этого происшествия, которое едва не довело их до безумия.
Теперь мы покинем честную престарелую чету, которая молится за дорогую свою Памелу; и вернемся к ее собственному рассказу, записанному в дневнике, который она вела, дабы занять и развлечь себя, а также в надежде, что представится возможность отправить этот дневник своей семье и (об этом она постоянно думала) что впоследствии она сможет оглянуться на грозившие ей опасности и похвалить или же осудить свое поведение.
Письмо 32
О, дражайшие мои батюшка и матушка,
позвольте мне писать и оплакивать мою горестную судьбу, хотя у меня нет надежды передать написанное в ваши руки!
193
Сэмюэл Ричардсон
Теперь я могу только писать, и рыдать, и страшиться, и молиться! Но на что же мне надеяться, когда меня, наверное, определили в жертву воле злобного порушителя всех законов Божеских и человеческих! Но всемилостивый Отче, прости мне мое роптание! Тебе Одному ведомо, чего заслуживает раба Твоя! Ты не допускаешь, чтобы бедные создания твои искушаемы были сверх своих сил, и я отдаюсь в Твою волю. И сколь бы отчаянно ни было мое положение, я надеюсь, что ежели только испытания эти не суть следствие моих самонадеянности или тщеславия, то мне даны будут силы преодолеть их и в угодный Тебе срок я буду избавлена от них.
Об этом я молюсь ежечасно! О, присоедините голос свой к моим молитвам, дорогие мои родители! Но увы! откуда вы можете знать о них, как могу я открыть вам ужасное положение бедной вашей дочери! Может быть, несчастная Памела погибнет, прежде чем вы узнаете об ее суровой доле!
О, беспримерная порочность людей, которые называют себя благородными господами! Они извращают благость Господню, проявленную к ним, обрекая себя на вечное проклятие, а угнетенную невинность — на погибель!
Но теперь я расскажу вам, что выпало на мою долю. Но как вы сможете получить мои письма? Здесь нет честного Джона, который отвез бы вам весточку от меня! Да и за каждым моим шагом следят и, без всякого сомнения, будут следить, пока я не погибну по порочному умыслу жестокой моей судьбы! Однако же я каждый день буду описывать печальное мое положение, и, быть может, найдется какой-нибудь способ отправить вам печальные мои послания. Но ведь они только усугубят ваши несчастья, когда вы обо всем узнаете. Ибо что — увы! — могут сделать скромные бедняки против могущественных богачей, коли те твердо вознамерились их погубить?
Начну с последнего письма, которое я вам написала, и куда я вложила свои вирши, и которое то и дело дополняла, когда у меня было время; хотя, как я уже говорила, я и не знаю, как вы сможете его получить.
194
Памела, или Вознагражденная добродетель
Наконец настало долгожданное утро четверга — день моего отъезда. Я заранее попрощалась со всеми слугами, и воистину это было прискорбное расставание для нас всех: и мужчины, и женщины плакали оттого, что расстаются со мной, а я, со своей стороны, обливалась слезами, видя трогательные свидетельства их любви. Все они хотели сделать мне маленькие подарки; но у самых бедных слуг я ничего не взяла. Мистер Лонгман заставил меня принять несколько ярдов44 голландского полотна, и серебряную табакерку,43 и на память о нем золотое кольцо и заплакал, но сказал:
— Я не сомневаюсь, что Господь благословит столь достойную девицу; и хотя ты снова возвращаешься к бедному своему отцу, в бедный его дом, но Провидение не оставит тебя: помни, что я тебе говорю; и однажды, хотя я, быть может, до этого и не доживу, ты будешь вознаграждена.
— О дорогой мистер Лонгман, — сказала я, — вы слишком щедры ко мне; но я должна просить вас о еще большем одолжении; я часто буду писать (думала ли я, что скоро это будет моим единственным занятием!), и я прошу вас, сэр, уделить мне немного бумаги, и, как только я доберусь домой, я напишу вам письмо, чтобы поблагодарить за вашу доброту, и напишу доброй миссис Джервис.
Это была счастливая мысль, потому что иначе у меня не было бы бумаги, кроме как с дозволения угрюмой моей управительницы, если можно так ее назвать; но теперь я могу писать, чтобы излить душу, хотя и не могу посылать вам мои письма, и смогу писать что вздумается, потому что она не знает, какие солидные у меня запасы: ведь добрый мистер Лонгман дал мне более сорока листов бумаги, и дюжину перьев, и небольшой пузырек с чернилами; его я завернула в бумагу и положила в карман вместе с воском и облатками.46
— Дорогой сэр, — сказала я, — теперь, благодаря вам, у меня есть все, что мне надо. Как я смогу отблагодарить вас?
195
Сэмюэл Ричардсон
Он сказал:
— Поцелуем, прелестная моя мистрис Памела, — и я не отказала ему, потому что он добрый старик.
Рейчел и Ханна плакали, когда я прощалась с ними, и Си- сели и Джейн, которая иногда бывала резка со мной, тоже проливали слезы и сказали, что будут молиться за меня; но я уверена, что Джейн позабудет про это, потому что, бедная душа! она редко молится и за себя!
Все были со мной очень учтивы: и садовник Артур, и наш кучер Робин, и линкольнширский Робин, который должен был меня отвезти; и у обоих в глазах стояли слезы; и я подумала, что у линколыпирского Робина, должно быть, очень доброе сердце, ведь он меня едва знал. Но теперь слишком ясно, что у него были причины волноваться; мой господин уже отдал ему свои приказания, и Робин знал, что будет орудием в расставленной мне ловушке.
Были там три наших лакея, Гарри, Айзек и Бенджамин, и конюхи, и их помощники, и все они тоже были весьма взволнованы; а бедный крошка-поваренок Томми был сам не свой от горя.
Они все собрались вечером, потому что знали, что утром у них будут другие дела, и все они хотели пожать мне руку, и я расцеловалась с горничными, и призывала на всех благословение Божье, и поблагодарила всех за то, что они так любили меня и были так добры ко мне; и я вынуждена была расстаться с ними ранее, чем мне хотелось бы, потому что сердце мое едва не разорвалось от горя. Гарри (к крайнему моему удивлению, потому что про него говорили, что он отличается буйным нравом) плакал навзрыд. Джон, бедный честный Джон, еще не вернулся от вас. А дворецкий, мистер Джонатан, не мог на равной ноге держаться со слугами.
По-моему, я уже достаточно рассказала вам про это; теперь моему перу предстоит описать куда худшие вещи.
196
Памела, или Вознагражденная добродетель
Миссис Джервис, добрая миссис Джервис, проплакала всю ночь. Я утешала ее как могла, и она заставила меня пообещать, что, если мой господин отправится в Линкольншир или в Лондон заседать в парламенте, я приеду и проведу у нее недельку. И она хотела дать мне денег, но я отказалась их взять.
Наступило утро, и я удивилась, что не видно честного бедняги Джона; я хотела проститься с ним и поблагодарить за все, что он сделал для меня и для вас; но я подумала, что мой господин послал его с поручением и он не успел вернуться, и я попросила попрощаться с ним от моего имени.
И когда миссис Джервис с тяжелым сердцем сказала мне, что коляска, запряженная четверней, ждет, мне показалось, что ноги у меня налились свинцом, хотя я не могла дождаться, когда же я снова вернусь к вам.
Мой господин был наверху и не пожелал меня видеть. В целом я была этому рада, но, коварное сердце! он знал, что я скоро окажусь у него в руках. Да хранит меня Небо от его власти, от его порочности!
Никому из слуг не было дозволено проводить меня и на полшага, как я писала вам раньше, а господин мой стоял у окна, чтобы посмотреть, как я уеду. Но все слуги собрались в коридоре у дверей (где ему их было не видно), они встали в два ряда, и все говорили только: «Да благословит тебя Бог!», а я только и отвечала: «Да благословит вас Бог!» Гарри отнес мой собственный узелок, мой третий узелок, как я его называла, в коляску и положил туда сливовый пирог, и воздушные хлебцы, которые испекли для меня ночью, и сладости, и шесть бутылок Канарского,47 которые миссис Джервис положила в особую корзинку, чтобы, как она сказала, когда мы с вами, дорогие мои родители, снова будем вместе, у нас было чем время от времени подкрепить наши сердца. И я снова поцеловала всех горничных и пожала руки мужчинам; но мистера Лонгмана и мистера Джонатана там не было; и тогда я спустилась к коляске, а миссис Джервис плакала так, словно у нее разрывалось сердце.
197
Сэмюэл Ричардсон
Подойдя к коляске, я взглянула вверх и увидела, что мой господин в шлафроке стоит у окна; и я три раза низко присела в реверансе и воздела руки в безмолвной молитве, потому что не могла и слова выговорить, совершенно не могла. И он наклонил голову, и в ту минуту я очень обрадовалась, что он так отличил меня; и я села в коляску, и сердце мое готово было разорваться от горя; и пока Робин не тронулся, я только и могла, что махать остальным белым платочком, мокрым от слез. И наконец, Робин выехал со двора стремглав, как говорится, как Ииуй,4* и вскоре я обнаружила, что у него были причины горевать сильнее, чем другие.
Ну вот, сказала я себе, если мы и дальше так поедем, я скоро приеду к батюшке и матушке; и полпути до вашего дома, как я тогда думала, я размышляла о добрых друзьях, с которыми только что рассталась. Остановившись немного покормить лошадей, Робин сказал мне, что мы проехали почти половину пути, и я решила, что пора уже осушить слезы и вспомнить, куда я еду; вот так, увы мне! я тогда думала. Поэтому я начала размышлять о счастливой встрече с вами, о том, как вы обрадуетесь, когда я приеду к вам невредимой и невинной; и я попыталась прогнать из головы все мрачные мысли; но все же я то и дело вздыхала, вспоминая тех, кого столь недавно покинула. Было бы неблагодарностью не отвечать любовью тем, кто выказал мне такую привязанность.
Я выехала около восьми утра, и все удивлялась, что места вокруг незнакомые; особенно я удивилась, когда увидела на церковных часах в деревеньке, которую мы проезжали, что уже два часа пополудни. Надо же, как странно, подумала я, мы едем так быстро и никак не проедем всего-то чуть больше двадцати миль! Но Робин, подумала я, наверняка знает дорогу.
Наконец он остановился и осмотрелся, словно не знал, куда ехать, и я сказала:
— Мистер Роберт, похоже, вы сбились с дороги!
— Боюсь, что так, — ответил он, — но мы не могли далеко заехать; спрошу дорогу у первого же встречного.
198
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Будьте так добры, — сказала я; и он задал лошадям немного сена; а я дала ему пирогов и два стакана Канарского; и мы простояли около получаса. А потом мы снова тронулись и снова поехали очень быстро.
У меня было о чем подумать: и об опасностях, которых, как я была уверена, я теперь избежала, и о добрых друзьях, с которыми рассталась, и о дорогих мне людях, к которым я ехала, и обо всем, что мне надо будет вам рассказать, и я почти совсем не думала о дороге; я очнулась от своих размышлений, заметив, что солнце уже садится, а мы все еще едем, а лошади все в мыле; и тогда я сразу же встревожилась и окликнула Робина; а он сказал, что ему ужасно не повезло, что мы заехали на несколько миль в сторону, но теперь вернулись на нужную дорогу и доедем до места еще до темноты. Сердце мое тревожно забилось; я очень устала; ведь я уже несколько ночей почти совсем не спала; и наконец я окликнула его и сказала:
— Боже, спаси и сохрани меня! Как же так может быть, мистер Роберт! Чтобы всего несколько миль завели нас так далеко!
Он ответил раздраженно, словно злился сам на себя, и сказал, что ему, наверное, отвели глаза.
— Там впереди какой-то городок, — сказала я, — как он называется? Если мы так сильно сбились с пути, нам лучше заночевать там, потому что уже темнеет.
— Мы уже почти приехали, — сказал он, — за этим городком останется всего-то одна миля.
— Нет, — сказала я, — может, и я ошибаюсь, потому что я уже давно не бывала в этих краях, но местность здесь точно совсем незнакомая, я ничего такого не помню.
Он все еще притворялся, что очень сердит на самого себя; наконец, он остановился у фермерского дома мили за две после деревни, которую я заприметила раньше; уже почти совсем стемнело, и он спустился с козел и сказал:
— Придется заночевать здесь. Я знаю здешних хозяев, это люди весьма достойные; а я очень уж устал.
199
Сэмюэл Ричардсон
Господи, подумала я, не оставь бедную Памелу! И я пылко помолилась о том, чтобы Господь меня защитил.
Жена хозяина, и служанка, и дочь вышли к нам, и хозяйка сказала:
— Что привело вас сюда в такое позднее время, мистер Роберт? Да еще с такой почтенной дамой.
Когда я сложила все происходящее вместе, моя душа преисполнилась самых черных опасений, и я заплакала и сказала:
— Боже, дай мне сил! Без сомнения, я погибла! Ради Бога, хозяйка, знаете ли вы сквайра Б*** из Бедфордшира?
Злодей-кучер хотел было помешать хозяйке ответить, но ее дочка сказала:
— Знаем ли мы его милость! Еще бы! ведь мой отец арендует у него землю.
— Тогда, — сказала я, — я погибла, погибла навеки! О, порочный злодей! Что я тебе сделала, - сказала я кучеру, — что ты так со мной поступил? Дурное орудие порочного господина!
— Ей-же-ей, — сказал он, — мне жаль, что именно мне пришлось это сделать, но я ничего не мог поделать. Но теперь зачем понапрасну убиваться. Это очень почтенные, хорошие люди; говорю тебе, здесь ты будешь в безопасности.
— Выпустите меня, — сказала я, — и я пешком вернусь в городок, через который мы проехали, пусть уже и поздно. Я не войду в этот дом.
— Уверяю вас, мадам, что здесь с вами будет самое лучшее обращение, — сказала хозяйка, — и вам будет удобнее, чем в городе.
— Удобства меня не волнуют, — сказала я. — Меня предали, я погибла! У вас тоже есть дочь! Сжальтесь надо мной и скажите мне, здесь ли ваш господин!
— Нет, уверяю вас, его здесь нет, — сказала она.
Пришел и хозяин, с виду хороший человек, приличный
и серьезный, и он обратился ко мне со словами, в которых, как мне показалось, не было лукавства, и я немного успокоилась; и видя, что ничего тут не поделаешь, я вошла в дом;
200
Памела, или Вознагражденная добродетель
хозяйка немедленно провела меня наверх, в лучшие комнаты, и сказала, что эти комнаты в полном моем распоряжении, и никто не войдет ко мне, пока я не позову. Усталая и напуганная почти до смерти, я бросилась на кровать и дала волю своему горю.
Дочка поднялась наверх и сказала, что мистер Роберт передал ей письмо для меня; вот оно. Я встала и увидела почерк и печать порочного моего господина; письмо было адресовано мистрис Памеле Эндрюс. У меня немного отлегло от сердца — значит, его самого действительно там не было; хотя в противном случае он должен был бы прилететь по воздуху; мне казалось, что я сама оказалась в этом доме именно таким образом.
Добрая женщина (теперь все вокруг меня представлялось мне несколько более почтенным; хозяева, казалось, были людьми честными и сочувствовали моему горю) предложила мне стакан подкрепляющего,49 и я приняла, потому что вот- вот готова была упасть в обморок; потом я уселась в кресло, а они разожгли огонь в камине и сказали, что стоит только позвать, и они будут к моим услугам, и оставили меня размышлять о печальном моем положении и читать письмо, за которое я все не могла приняться. Немного придя в себя, я прочитала следующие строки:
«Дорогая Памела,
привязанность, которую я испытываю к тебе, а равно и твое упрямство, вынудили меня совершить по отношению к тебе поступок, который удивит тебя столь же, сколь и напугает. Но клянусь всем, что есть святого, намерения мои никоим образом не бесчестны! Поэтому смотри, чтобы от страха ты своим поведением не нанесла ущерба как своей собственной, так и моей репутации в глазах обитателей дома, где ты получишь это письмо. Они мои арендаторы, люди весьма честные и достопочтенные.
201
Сэмюэл Ричардсон
К этому времени ты будешь совсем рядом с тем местом, где я назначил тебе проживать в ближайшие несколько недель, пока я не улажу некоторые дела; потом я явлюсь перед тобой в совершенно ином свете, нежели тот, в котором ты, из-за своих беспочвенных страхов, меня сейчас видишь.
А пока что, дабы убедить тебя, что я имею в отношении тебя самые честные намерения, заверяю тебя, что дом, куда ты едешь, будет полностью в твоем распоряжении, и даже я сам приеду туда не иначе, как с твоего позволения. Поэтому успокойся, будь осмотрительна и благоразумна, и счастливое событие вознаградит тебя за долготерпение.
Ежели ты получишь это письмо в том месте, где я велел тебе его отдать, то мне жаль, что ты, должно быть, сильно устала.
Я напишу твоему отцу, чтобы уведомить его, что никаких намерений, кроме самых честных, не имеет в отношении тебя
твой истинный друг».
Я слишком хорошо понимала, что письмо это было написано лишь с тем, чтобы покамест меня успокоить; но поскольку мне пока что не грозила опасность, которой у меня были все причины бояться, и поскольку он обещал пока что ко мне не приближаться, а также написать вам, дорогой батюшка, чтобы успокоить вас, и поскольку вы могли бы найти способ мне помочь, мне было немного спокойнее, чем раньше; и я отведала вареного цыпленка, которого мне принесли. Но едва убрали посуду, как явился кучер (мне показалось, что у него был вид палача), и, через каждое слово называя меня «мадам», он попросил меня к пяти утра быть готовой продолжать путешествие, иначе же он опоздает. Меня это весьма огорчило, потому что я начала находить нечто приятное в том обществе, где я оказалась, и я надеялась найти в этом доме союзника, с чьей помощью я могла бы просить защиты какого-нибудь достойного человека из живущих по соседству, и мне не пришлось бы ехать дальше.
202
Памела, или Вознагражденная добродетель
Я весьма холодно ответила злодею Роберту; и, поскольку времени у меня было совсем немного, я решила распорядиться им наилучшим образом; и потому, как только Роберт ушел, я заговорила с фермером и его женой, намереваясь рассказать им, что со мной случилось; но фермер прервал меня и сказал, что им это хорошо известно, и намекнул, что молодые девицы в моем возрасте слишком готовы на поступки, которые опозорят их самих и разобьют сердца их родным.
Я сказала, что со мной дело обстоит совершенно иначе; что меня еще совсем юной взяли в дом мистера Б. прислуживать его матушке, замечательной госпоже; и, после того как она, ко всеобщему прискорбию, скончалась, я обнаружила, что не могу более оставаться в этом доме, не опасаясь за свою репутацию и свою безопасность; и я решила уехать и вернуться к моим родителям, достойнейшим людям, хотя и бедным и незнатным; но, хотя я думала, что меня везут к ним, оказалось, что меня предали и привезли сюда, чтобы потом, без сомнения, увезти в куда более ужасное место. И коли у них есть дочь (а она сидела здесь же, и, казалось, ее тронули и моя история, и серьезность, с какой я ее рассказала, потому что я не могла сдерживаться и слова мои смешивались со слезами), я умоляла их пожалеть беззащитную юную девицу, которой ее честь дороже жизни; и ежели они, покуда это в их силах, не попытаются ее спасти, то станут пособниками в ее погибели. Но я уверена, что столь достойные люди ни за что в мире не захотят взять на себя такой грех.
— Да уж будьте уверены, — сказал фермер, — что так, то так. Но послушай меня, юная девица, и знай, что у нас есть все основания сомневаться в правдивости твоей истории и есть основания думать, что с тобой все будет хорошо, если только ты будешь поступать с осмотрительностью, которой ты вроде бы не лишена, и если будешь слушаться тех, кто желает тебе добра.
— Основания, о которых вы говорите, — возразила я, — должно быть, какая-то гнусная история, которую рассказал вам
203
Сэмюэл Ричардсон
злодей-кучер, и я умоляю вас позвать его; а когда он придет, вы увидите, что он не сможет мне возразить. Милые, добрые, достойные люди, позовите его сюда.
— В этом нет никакой нужды, юная девица, — ответил фермер, — у нас есть более веские основания, чем слово Роберта. Наш достойный помещик самолично, в собственноручном своем письме, сообщил нам, как с тобой обстоят дела; и я говорю, что мир покатится в тартатары, если юные девицы будут руководствоваться только собственным упрямством и начнут распоряжаться собой без ведома и согласия тех, кто родился раньше них, — и тут он стукнул кулаком по столу и со сварливой серьезностью посмотрел на свою дочь, а потом на жену.
Вам легко будет вообразить, какое действие произвела на меня эта новость и как она меня удивила; она обнажила передо мной хитрые уловки моего злодея-господина и твердую его решимость меня погубить — ведь он прилагал столько усилий, чтобы лишить меня всякой надежды освободиться от его власти. Однако я умоляла оказать мне милость и позволить прочитать письмо моего господина. Добрая женщина сказала, что не уверена, что ей подобает показывать мне это письмо.
— Подобает! — воскликнула я. — Может ли письмо, которое убедило таких добрых людей в праведности намерений его автора, содержать нечто, чего не подобает видеть той, кого наиболее интересует его содержание? Прошу вас, дайте мне увидеть это письмо, чтобы я могла или устыдиться самой себя, или защитить свое доброе имя, которое одно мне опора на этом свете.
— Пожалуй, можешь его прочитать, — сказал фермер, — я так думаю, что можешь. Вот оно, — и он вытащил письмо из карманного альманаха.50
Я прочитала это письмо, а затем получила позволение сделать список для себя; вот этот список:
204
Памела, или Вознагражденная добродетель
«Фермер Монктон,
посылаю к вам, на одну только ночь, юную девицу, совершенно против ее воли; девица эта запуталась в любовной истории, которая может погубить как ее, так и человека, с которым она хочет соединить свою судьбу и к которому я привязан столь же сильно, сколь и к ней.
Поскольку я знаю, что шаг, на который я решился, весьма обяжет ее отца (видите, дорогой мой батюшка!), когда он узнает, почему я это сделал, я велел отвезти ее в одно из моих поместий (где с ней будут хорошо обращаться), чтобы посмотреть, не получится ли, разлукой и убеждениями, добиться от обоих влюбленных, чтобы они поняли, что для них лучше всего.
Я уверен, что вы будете хорошо с ней обращаться, потому что, если не считать этой истории, в которой она ни за что не признается (какой же он злодей!), ей не занимать ни здравого смысла, ни благоразумия.
Я написал ей письмо, которое Роберт отдаст ей у вас в доме. Девица весьма бойка и, вероятно, будет весьма в дурном расположении духа оттого, что ее любовные планы нарушены. Поэтому в письме есть только то, что может ее успокоить, и я даже не намекнул ей {о, хитрый злодей!) об истинной причине, по которой я решился на такой шаг. (Сколько же у меня причин бояться такого вероломного хитреца!) Вы, фермер Монктон, знаете, что юные особы неизменно придерживаются скверного мнения обо всем, что препятствует их намерениям. Да и я не стал бы так утруждаться, чтобы воспрепятствовать ей, если бы дорогая моя матушка перед смертью не препоручила девицу моему попечению и ежели бы молодой человек располагал средствами содержать жену. Неблагодарное дело — спасать людей против их воли. (Господь да простит меня, дорогой мой батюшка! Но как же я ненавижу этого гнусного лицемера!)
При первой же возможности я отблагодарю вас за ваши хлопоты, хотя, пока юная девица пребывает в том доме, куда
205
Сэмюэл Ричардсон
я ее пошлю, я не стану приезжать в ваши края, чтобы не давать повода для подозрений. Вы знаете, фермер Монктон, мы живем в такое время, когда люди скоры на осуждение».
А разве поступки и уловки этого злодея не оправдывают всеобщую склонность к осуждению ? Еще как оправдывают!
И он завершает письмо наилучшими пожеланиями супруге фермера, и оба они, и фермер, и его жена, почли это за великое снисхождение; он уж наверное так и задумывал.
Вы легко сможете представить, как я была поражена порочными уловками этого омерзительного благородного господина. Называть ли его благородным господином? Видите, как он говорит - и куда мне до его хитрости, - что я ни за что не признаюсь в этом выдуманном романе; и так он заставил их сомневаться в истинности любых слов, какие я могла бы сказать в свою защиту. И поскольку они его арендаторы, и поскольку все его арендаторы его любят (он не лишен привлекательных черт, впрочем, как ему без них обойтись), оказалось, что надежды мои в некотором роде погублены. И пока я читала его письмо, эта мысль так меня поразила, что я горько заплакала; и не могла удержаться, чтобы не сказать, что мне не тягаться со злодеем-господином в его хитростях, как не тягаться мне с ним в той власти, которую дает ему богатство. Фермер не стал возражать мне напрямую, но тем менее он усомнился в истинности того, о чем говорилось в письме, и начал хвалить заботу и внимание моего господина и остерегать меня от того, чтобы отвечать благосклонностью на чьи-либо ухаживания без совета и согласия моих родных; и сделал из меня урок для своей дочери, сказав, что я выкажу себя в высшей степени недостойным созданием, если и далее позволю себе пусть даже намеками позорить человека, который так утруждается, чтобы облагодетельствовать и меня, и того молодого человека, в которого я якобы влюблена. Он придавал особое значение решению своего господина не приезжать в эти края, пока я пребываю в том доме, куда он намеревался меня отправить; и все для того, чтобы не дать повода для грязных подозрений.
206
Памела, или Вознагражденная добродетель
Тут я оправилась от припадка рыданий. Я сказала им, что все, что содержится в письме, — ложь, омерзительная ложь, что я не была влюблена ни в одного человека на всем белом свете и что гнусные уловки моего господина вынуждают меня рассказать им всю правду.
Так я и сделала, а потом прочитала им письмо господина ко мне и сопроводила его такими замечаниями, какие сочла подобающими.
Пожилая чета вначале словно бы не знала, что думать и что говорить. Они глядели друг на друга; и честная женщина покачала головой и словно бы пожалела меня; а дочь проливала слезы, услышав мой рассказ, и заплакала еще горше, когда я воззвала к ее матушке и батюшке в поисках защиты.
На мгновение у меня появилась надежда, и я продолжала умолять их заступиться за меня, и тут старый фермер, вытащив очки, пожелал самолично прочесть письмо, которое написал мне его честь, как он назвал порочнейшего из людей.
Я дала ему письмо, но вскоре обнаружила, что он хотел прочитать его лишь затем, чтобы оправдать своего господина.
— Дорогая моя, — сказал он жене (глядя сквозь очки то на письмо, то жену, то на меня, а иногда на свою дочь), — не знаю, что об этом и сказать. Действительно, есть в истории, которую рассказывает юная особа, нечто странное; но разве его честь не пишет, что этот шаг обяжет ее отца?
Я хотела было заговорить, но фермер желал, чтобы его выслушали не прерывая.
— Скажи мне, Дороти, разве в письме, которого он нас удостоил, господин наш не сообщает, что девица ни за что не признается в своей любви? И признается ли она? - вопросил глупый старик. — Что ж, пока все верно. И разве он не сообщает, что написал ей, чтобы успокоить ее? Такая милость со стороны столь великого человека; и разве он не сообщил ей причину своего поступка? И разве это тоже неправда? И разве он не пишет, что и БЛИЗЬ51 к ней не подойдет, чтобы не дать
207
Сэмюэл Ричардсон
повода грязным подозрениям? И разве он не пишет нам, какова натура упрямых девиц? А мы, Дороти, это слишком хорошо знаем, — и он, нахмурившись, посмотрел на дочь, а она опустила глаза долу и покраснела. — И разве он не пишет, что эта юная девица будет в дурном расположении духа из-за того, что планы ее нарушены? И разве всякие вольные вещи, которые она говорила о его чести, не показывают, что это тоже правда?
И я снова хотела было заговорить, но он сердито велел выслушать его. Я не сомневаюсь, что он тиранит жену и дочь; он совсем не таков, как вы, дорогой мой батюшка.
- Ну что же, — продолжил он, — и разве его честь не клянется всем, что есть святого (торжественные и великие слова!), что намерения его никоим образом не бесчестны? Святители небесные! Мистрис! чего еще вам надо? И разве когда-нибудь сквайр не держал свое слово? Ну, если не считать мелочей, когда он ничем не клялся? И разве он не пишет, что заботится о девице в память матушки, безупречной госпожи, упокой Господи ее душу! И как он может нарушить слово, которое дал умирающей матери? Он не может; никто не может быть столь испорченным. Более того, разве он не пишет, что если бы молодой человек мог содержать жену, то сам он не стал бы так утруждаться? Воистину неблагодарное дело (верно говорит его честь; его честь — человек мудрый, разве не видите?) — пытаться спасти людей против их воли, — и он свирепо посмотрел на свою бедную кроткую дочь.
— И вот опять, — продолжал занудный старик (и я радовалась, что он уже почти дочитал гнусное письмо), — разве не пишет его честь, что когда он уладит некоторые дела (несомненно, снабдит молодого человека необходимыми средствами), то предстанет в совершенно ином свете, нежели сейчас? И что счастливое событие вознаградит девицу за долготерпение? И что дом, куда она направляется, будет в ее распоряжении? Великая вещь, без всяких сомнений. И разве
208
Памела, или Вознагражденная добродетель
он не обещает написать ее отцу, чтобы успокоить его? Будет, будет, мистрис, по-моему, никакое бесчестие вам не грозит. Поэтому будьте осмотрительны и благоразумны, как и советует его честь. Страшно и подумать, какой вред женские шалости могут причинить доброму имени мужчины. Когда-то и меня пытались опорочить; но раз поимев дело с женским полом, рано или поздно приходится терпеть поношения. Так что будьте терпеливы и всем довольны, и все, без сомнений, будет хорошо.
И он напыжился чуть ли не на полкомнаты, гордясь, видимо, своей прекрасной речью и своей мудростью.
Когда он умолк, тщетно пыталась я убедить и его, и его жену в истинности моего рассказа и в подлинности грозившей мне опасности, особенно подчеркивая, с каким коварством он наводил глянец добродетели на злодейское свое обращение с девушкой столь бедной и незначительной, что она не заслуживала его забот и внимания. И более того, сказала я, богатые господа и мы, бедные люди, можем совершенно различно понимать слово честь. Может быть, он щедрый и добрый помещик, но он человек не добродетельный; и то, как со мной обращались в его доме, и то, чему меня насильно подвергают сейчас, увозя в одно из его поместий, когда я должна была бы уехать к батюшке с матушкой, неоспоримо свидетельствует, что намерения у него бесчестные. Но, как я уже сказала, тщетно пыталась я убедить их в справедливости своих слов. Фермер заявил, что никогда не осмелится усомниться в столь торжественно данном слове чести своего господина, и добавил, что, хотя великие и ученые мужи думают и поступают отлично от других, он все же уверен, что все в конце концов обернется хорошо. И он сделал один весьма гнусный намек (нет сомнений, дорогие мои батюшка и матушка, что он, хоть уже и в годах, наверняка человек скверный), сердито и словно бы с презрением посмотрев на меня, потом на свою дочь, а потом и на жену:
209
Сэмюэл Ричардсон
— Странные штуки выкидывают эти девицы, — сказал он, — и все для чего? Их едва можно удержать от того, чтобы они не сбежали с одним мужчиной, но они поднимают такой шум вокруг своей добродетели и своих страхов из-за другого. Говорю вам, это все капризы и глупость, а вовсе не добродетель, — и снова хлоп рукой по столу. По-моему, в жизни не видела человека, который выглядел бы так безобразно. Дочь его вовсе не производит впечатления девицы нескромной. Но я уже говорила, что он наверняка тиран и в глубине души человек нехороший.
Я могла бы дать ему ответ, который бы ему точно не понравился, но я не хотела споров, хотя и немного упала духом от такого отпора; ведь, думала я, если мне удастся остаться здесь хоть чуть-чуть подольше, может быть, я найду способ бежать? Поэтому я сказала фермеру и его жене, что ужасно устала и прошу позволения побыть у них хотя бы два дня.
— Я не сомневаюсь, — сказала я, — что господин помещик не стал бы возражать, знай он, в каком расстройстве я пребываю от долгого пути и от страха.
Они сказали, что желают угождать мне во всем, в чем только могут, поскольку я сама видела, что сквайр желает, чтобы со мной обращались хорошо. Поэтому если мистер Роберт повременит с исполнением данного ему приказа, они мне не откажут.
Послали за Робертом. Он пришел. Я сказала ему, что так устала, что и подумать не могу о том, чтобы отправиться в путь так рано утром, как он решил. Но он сказал мне, что должен исполнить приказ и что чем раньше мы выедем, тем раньше приедем, теперь-то нам все по прямой и сворачивать никуда не надо. Господи, прости меня! но я уже готова была пожелать им свернуть... — по-моему, лучше не говорить, чего я желала и господину, и слуге.
Тем не менее я прямо в присутствии Роберта заявила фермеру и его жене, что, если только они позволят мне остаться
210
Памела, или Вознагражденная добродетель
еще на один день, этот злодей-кучер, который наверняка знает, что ему велели сделать нехорошее дело и у которого нет никаких прав мной распоряжаться, не сможет заставить меня ехать с ним. Но они отвечали, что коли я служанка сквайра, то они, по своему разумению, не должны встревать между господином и его служанкой. Они многим обязаны своему помещику и ждут от него вознаграждения и других милостей; и поскольку они не сомневаются, что я могу положиться на слово чести, данное столь торжественно собственной рукой сквайра и скрепленное его печатью, то они не будут оказывать ему неповиновения. Поэтому мне пришлось отказаться от всякой надежды на их помощь.
Той ночью я почти не спала, а на следующее утро мне пришлось рано пуститься в путь. Однако фермер с женой были столь любезны, что разрешили своей служанке сопровождать меня целых пять миль, поскольку час был ранний; а потом ее высадили, и она пешком отправилась назад.
Несмотря на это разочарование, я не потеряла надежду найти способ бежать из хитроумно расставленных сетей этого порочного злоумыслителя. И поскольку я ехала в экипаже, то, когда служанку высадили, я придумала одно средство, которое стало мне немалым утешением.
Вот оно. Я решила, что, когда мы остановимся в каком- нибудь городке, чтобы накормить лошадей, что Роберт, думала я, непременно сделает (ведь он ехал очень быстро), я обращусь к хозяйке постоялого двора, расскажу ей мою историю и откажусь ехать дальше.
Поскольку пытаться убедить злодея-кучера было бесполезно, я думала только об этом плане и так на него понадеялась, что даже не стала просить помощи и, если можно так сказать, спасения у разных людей, мимо которых мы проезжали и которые, возможно, выслушали бы мою историю и высвободили бы меня из лап кучера; но двое из них были молодые господа, и откуда мне было знать, не попаду ли
211
Сэмюэл Ричардсон
я в неприятности столь же скверные, как и те, от которых я хотела избавиться.
Ехали мы весьма быстро и добрались до городка, в котором этот чрезмерно верный слуга злодея-господина предполагал остановиться. И он въехал во двор постоялого двора весьма пристойного вида. Но вы можете представить, дорогие мои батюшка и матушка, сколь я взволновалась, когда меня провели в комнату и сообщили, что меня ожидают и что для меня все приготовлено; но когда я вышла из экипажа, тот, кто обо всем позаботился, не встречал меня ни во дворе, ни в самой гостинице.
Тем не менее я была твердо намерена попытаться привести свой план в исполнение; и, страшась худшего, я не стала терять времени. Поэтому я послала за ней и, усадив ее рядом с собой, сказала:
— Мадам, надеюсь, вы простите меня; но я должна рассказать вам свою историю прежде, чем кто-нибудь войдет и помешает мне. Я бедное несчастное юное создание, и я надеюсь, что вы сжалитесь надо мной и облагодетельствуете меня вашим советом и поддержкой. Вы, как мне кажется, женщина добрая, и не откажетесь помочь притесняемой невинности.
— Да, мадам, — сказала она, — думаю, вы правы, и я имею счастье кое-что знать об этом, мне даже не нужно выслушивать вашу историю. Пожалуйста, позовите сестру Джукс.
Джукс! Джукс! подумала я, это имя мне знакомо, но в тот момент я была в таком смятении, что мысли мои путались.
И потом появилось злобное создание, которое я до того видела только однажды, и я испугалась до беспамятства. Вот теперь, подумала я, положение мое куда хуже, чем у фермера.
Эта порочная женщина самоуверенно подошла ко мне и поцеловала меня.
— Видишь, сестра, — сказала она, — какое очаровательное создание! — я в жизни не видела никого, кто был бы похож на миссис Джукс в ту минуту.
212
Памела, или Вознагражденная добродетель
Я молчала и была в полном смятении. Но все же, немного опомнившись, я решилась сбежать от них, если только удастся, и, почувствовав себя немного дурно, я воспользовалась этим, чтобы выйти в сад подышать воздухом; но злодейка не выпускала меня из виду, и меня окружали только те люди, которыми, как я узнала, распоряжалась эта ужасная Джукс, несомненно рассказавшая им про меня всякие небылицы; и, противу моей воли, она уселась в экипаж вместе со мной, потому что в гостиницу она приехала верхом в сопровождении слуги, который всю оставшуюся дорогу ехал рядом с нами, ведя в поводу ее лошадь. И теперь я отказалась от всяких надежд на спасение.
Какие странные усилия, подумала я, предпринимаются, чтобы погубить бедное, невинное, беспомощное создание, столь юное и незначительное. Боюсь, ловушки расставлены слишком хитро, их слишком долго продумывали, чтобы мне удалось их расстроить. И тогда я обратила мои молитвы к Богу; я знала, что Он может спасти меня, даже если людям это не под силу, и на Него я решила уповать.
Здесь вы сразу увидите (о, как терзает меня мысль о том, что вы, быть может, никогда не увидите моих писем!), что за женщина эта миссис Джукс, особенно по сравнению с доброй миссис Джервис.
В экипаже она то и дело смотрела мне в лицо, и стискивала мне руку, и говорила:
— Ты очень хорошенькая, молчаливая моя милочка!
Один раз она даже попыталась меня поцеловать. Но я сказала:
— Мне не нравятся такие манеры, миссис Джукс; это не подобает людям одного пола.
Она весьма самоуверенно рассмеялась и сказала:
— Хорошо сказано, честное слово! Значит, тебе больше нравится, когда тебя целует противоположный пол? Клянусь небом, ты молодчина!
Меня весьма уязвили ее наглость и дерзость, но чему тут удивляться; до того как стать домоправительницей у моего
213
Сэмюэл Ричардсон
господина, она держала постоялый двор. И она ничуть не смущалась, раз двадцать заводя со мной бесцеремонные разговоры по дороге, и два или три раза, увидев, как у меня по щекам текут слезы, сказала, что воистину я в большом горе оттого, что в меня влюбился самый красивый и достойный помещик в пяти графствах!
Вот так я оказалась в лапах грязной сводни, и если мне было чего бояться даже рядом с доброй миссис Джервис, в доме, где меня все любили, то какие ужасы ждали меня в руках такой женщины, как миссис Джукс!
Боже, благослови меня, что мне теперь делать! Что делать!
Часов в восемь вечера мы въехали во двор красивого, большого, старинного одинокого поместья; когда я увидела темные могучие вязы и ели, качающие своими страшными ветвями, мне показалось, что оно было выстроено для того, чтобы в уединении совершать в нем всяческие злодейства. Боюсь, что это поместье, сказала я себе, станет местом моей погибели, если только Господь Всемогущий не защитит меня.
В тот момент я чувствовала себя весьма худо, отчасти от усталости, отчасти от упадка духа; миссис Джукс распорядилась подать подогретого вина с пряностями и вообще старалась выказать мне всяческое гостеприимство. И пока ее не было (она распоряжалась насчет вина), ко мне подошел злодей Робин и сказал:
— Тысячу раз прошу прощения за то, что я сделал, я вижу, как вы горюете и как вы напуганы; уверяю вас, мне очень горько, что именно мне это поручили.
— Вот так славно, господин Роберт! - сказала я. — Я слышала, что палач у виселицы обычно просит у осужденного бедолаги прощения, потом говорит, что таков его долг, и спокойно делает свое дело. Но вы все знаете, что я-то не преступница’, и если бы я полагала, что мой долг — подчиняться приказам порочного господина, я бы избавила вас от чести сослужить ему эту злодейскую службу.
214
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Жаль, — сказал он, — что вы так на это смотрите. Но люди на все смотрят по-разному.
— Что ж, — сказала я, — как бы вы на это ни смотрели, вы со всей верностью сделали свое дело, господин Роберт, чтобы погубить меня; быть может, в конце концов вы пожалеете об этом, когда увидите, какое злодейство здесь совершится. Вы знали, что я думала, будто меня везут к родителям; я могу только еще раз поблагодарить вас за ту роль, что вы сыграли в этом грязном деле. Бог вас простит!
Когда Робин вышел, пришла миссис Джукс.
— Что вы сказали Робину? — спросила она. — Этот дурак готов расплакаться, — и она рассмеялась, словно презирала его за угрызения совести.
— Мне нечего бояться, что вы, миссис Джукс, последуете его примеру, — сказала я. — Я говорила ему, что он способствовал моей погибели, и теперь он ничего с этим поделать не может! Поэтому мне от его раскаяния никакой пользы; пусть оно поможет хотя бы ему.
Она через слово называет меня «госпожа»; как вы узнаете, она обращается со мной с непрошеным уважением, рассчитывая, что когда-нибудь в моих силах будет сослужить ей добрую или дурную службу, если только я паду так низко, что действительно стану «госпожой» при самом порочном из всех господ, каких только носила и носит земля. Воистину несчастны те, кто жертвует своей честью, чтобы заслужить благосклонность злодеев, располагающих чрезмерной властью! Что за несчастное создание миссис Джукс, которая ради этого зовет госпожой простую служанку; миссис Джукс, впрочем, иногда ведет себя весьма нагло, потому что наглость - ее истинная природа.
— Уверяю вас, госпожа, — сказала она, — я, как и Робин, пролью горькие слезы, если окажется, что я тоже причинила вам зло.
215
Сэмюэл Ричардсон
— Теперь он не в силах ничего сделать, — сказала я, — теперь ваша очередь, и вы можете выбирать, станете ли вы способствовать моей погибели или нет.
— Ну-ну-ну, госпожа, — сказала она, - я почитаю своим долгом повиноваться моему господину, поэтому будьте покойны, ежели только я смогу и послужить вам, и выполнить мой долг, то так я и сделаю; но знайте, что, если ваши желания разойдутся с его волей, я выполню его приказания, каковы бы они ни были.
— Миссис Джукс, — сказала я, — не называется меня «госпожа»; я всего лишь простая девушка, которой фортуна пожелала позабавиться; сегодня я кто-то, завтра я никто - это смотря как ей угодно со мной поступить. Поэтому будем вести себя друг с другом как с ровней; это будет мне одолжение; я никогда не подымалась выше служанки, да и теперь я не более чем бедное, отчаявшееся, покинутое создание, всего лишь пленница. Да спасет и утешит меня Господь!
— Да-да, — произнесла она, — я кое-что в этом понимаю. Твоя власть над моим господином столь велика, что скоро ты станешь нашей госпожой; поэтому коли смогу, пойду тебе навстречу. Я должна называть тебя «госпожа» и так и буду делать, потому как мне велено оказывать тебе всяческое уважение.
Видите, дорогой мой батюшка, видите, что она за человек!
— И кто вам это велел? — спросила я.
— Кто? Мой господин, кто же еще, — ответила она.
— Как! — воскликнула я. - Как такое возможно? Разве вы его недавно видели?
— Что нет, то нет, но я уже давно тебя здесь ожидаю («Как долго готовились эти коварные планы!» — подумала я), а кроме того, Робин привез письмо с распоряжениями; пожалуй, не стоило мне все тебе рассказывать.
— Если бы вы показали мне эти распоряжения, — сказала я, — я знала бы, какие услуги вы можете, а какие не можете мне оказать, чтобы не нарушить свой долг.
216
Памела, ши Вознагражденная добродетель
— А вот тут прошу меня извинить, прекрасная госпожа, — ответила она, - будь уверена, мне дали все нужные указания, и я буду выполнять все приказы; и насколько смогу, буду исполнять все твои пожелания; вот и все распоряжения.
— Надеюсь, — сказала я, — что никакой господин не заставит вас совершить противозаконный или порочный поступок.
— Послушай-ка, — сказала она, — он — мой господин; и если он велит мне сделать то, что в моих силах, думаю, мой долг — это сделать; и пусть тот, кто облечен властью отдавать мне приказания, думает, законно это или нет.
— Предположим, — сказала я, — он велит вам перерезать мне горло; вы это сделаете?
— Ну этого бояться нечего, — ответила она, — но этого я бы, конечно, делать не стала: ведь тогда бы меня повесили, ведь это было бы убийство.
— Тогда предположим, — продолжала я, — что он вознамерится расставить ловушку бедному юному созданию и погубить его; будете ли вы помогать ему в этом злодеянии? Не думаете ли вы, что лишить девушку ее добродетели еще хуже, чем перерезать ей горло?
— Ну и странные же речи ты ведешь! — отвечала она. — Разве мужчины и женщины не созданы друг для друга? Разве не естественно, что мужчина любит хорошенькую женщину? Положим, он располагает возможностью удовлетворить свои желания; разве это так же дурно, как и перерезать ей горло? — и злодейка расхохоталась, и повела весьма дерзкие речи, и мне стало ясно, что мне нечего надеяться ни на ее добродетель, ни на ее сочувствие. И я еще более перепугалась; я-то надеялась постепенно склонить ее на свою сторону.
На этом мы закончили наш, так сказать, спор, и я попросила ее показать отведенную мне комнату.
— Располагайся, - сказала она, — где пожелаешь, госпожа; скажу сразу, что пока что я должна ночевать с тобой.
217
Сэмюэл Ричардсон
— Пока что\ — воскликнула я, и сердце мое содрогнулось. — Неужели вам дано распоряжение спать со мной в одной постели?
— Конечно, — ответила она.
— Какая жалость, — сказала я.
— Что такое! — сказала она. — Я женщина здоровая и чистоплотная, уж будь уверена.
— В этом я не сомневаюсь, - сказала я, — но я люблю спать одна.
— Что так вдруг? — спросила она. — Разве в Бедфордшире ты не спала в одной постели с миссис Джервис?
Мне не виделось никакого просвета, а речи ее мне уже до смерти надоели, и я сказала:
— Что ж, делайте как вам велено. Я здесь бессильна; я несчастнейшее в мире существо.
Она же снова понесла свою невыносимую ахинею.
— Да уж, несчастнее не придумаешь, когда тебя любит один из самых блестящих дворян в Англии!
Вот я дошла в своих записях до сегодняшней субботы, и много же я написала
Похоже, у злодейки весьма точные распоряжения; она запирает за нами дверь изнутри и, ложась спать, привязывает оба ключа (в комнату ведут две двери с разными замками) к запястью. Она говорит, что якобы два или три раза в дом пытались вломиться грабители; не знаю, может, она хочет меня напугать, но я действительно боюсь, хотя и не так сильно, как могла бы испугаться, не будь у меня куда более веских причин для страхов.
Я почти не спала сегодня ночью; встала и притворилась, что, сидя у окна, смотрю в огромный сад; но с самого рассвета и пока миссис Джукс не встала, я все писала, и потом, когда она вышла, я продолжала писать.
За завтраком она представила мне двух горничных, кухарку и поломойку; похоже, люди они недалекие, и над
218
Памела, ши Вознагражденная добродетель
ними равно господствуют миссис Джукс и собственное их невежество.
Кроме кучера Робина в доме живут конюх, его подручный и лакей; все они люди мне незнакомые, и надеяться на них нечего; для них всех миссис Джукс тоже полновластная госпожа. Садовник вроде бы добрый и честный человек, но ко мне его не подпускают, да он и держится все время особняком. Но кто знает, может быть, я найду способ бежать до приезда злодея-господина?
Я удивилась, что не видно пастора, мистера Уильямса, но не стала про него спрашивать, полагая, что это может навести миссис Джукс на какие-нибудь подозрения; но, когда я со всеми познакомилась, надежда у меня осталась только на него; я думала, что его сан не позволит ему быть соучастником в моей погибели. Но он появился в поместье днем; он вроде преподает в маленькой латинской школе в соседней деревне милях в трех от поместья, и небольшим доходом от школы он и довольствуется, надеясь, что вскоре ему перепадет кое- что получше по благосклонности моего господина.
Он разумный и вроде бы серьезный молодой человек, и, увидев его, я укрепилась в своих надеждах; он, кажется, заметил, в каком я смятении и горе (которых я не смогла бы скрыть, если бы и захотела), хотя он явно боялся миссис Джукс, которая следила за каждым нашим жестом и словом.
Ему в доме отведена отдельная комната, но он приходит сюда только по субботам и воскресеньям и иногда читает проповеди вместо деревенского священника.
Надеюсь завтра пойти вместе с ним в церковь; не могла же миссис Джукс получить указания не отпускать меня в церковь! Не мог же мой господин подумать обо всем; может быть, там мне повезет.
Я для отвода глаз попросила у нее перья и чернила, хотя в ее отсутствие пользовалась своими; я хотела как можно больше времени проводить в одиночестве. Она говорит, что не откажет мне, но я должна обещать, что буду показывать
219
Сэмюэл Ричардсон
ей все письма перед тем, как их отправить. Я ответила, что просто хочу отвлечься от своей печали, а я люблю писать и читать, но посылать письма мне некому, и ей это хорошо известно.
— Может быть, пока некому, — ответила она, — но мне говорили, что ты больно много пишешь, а мне велено все это читать, так что давай так: я дам тебе перо и чернила и два листа бумаги; это занятие тебя развлечет; но что бы ты там ни написала, я буду все читать.
— Это весьма сурово, — сказала я, - но нельзя ли отдать мне ключ от гардеробной в той комнате, где мы спим, чтобы я могла хранить там мои вещи?
— Пожалуй, это можно, — ответила она. — Я распоряжусь, чтобы гардеробную привели в порядок, а ключ оставлю в двери. Там еще стоит клавесин, — сказала она, — мистер Уильямс говорит, что он настроен, и ты можешь поиграть на нем, чтобы развеяться; я знаю, что покойная госпожа учила тебя музыке; более того, можешь брать любые книги из господской библиотеки. Ты книги любишь, так что ты их не попортишь.
Это еще куда ни шло. Книги да мое перо составят все мои развлечения; никакой работы мне не дают; пусть клавесин и настроен, у меня нет настроения на нем играть. Я пошла прямо в библиотеку, выбрала несколько книг и поставила на полку в гардеробной, которую она отдала в мое распоряжение; в книгах этих я надеялась найти как развлечения, так и наставления. Но едва миссис Джукс отвернулась, как я спрятала там в разных местах мои собственные перья, боясь, что она может отказаться дать мне еще, и немного чернил в надбитой фарфоровой чашке, и немного чернил в пузырьке, который я нашла в гардеробной; и немного воска, и несколько облаток, которые дал мне добрый мистер Лонг- ман; там и сям в белье я спрятала листы бумаги, а то вдруг она решит меня обыскать; надеюсь, что каким-то образом
220
Памела, или Вознагражденная добродетель
разом мне откроется путь к спасению. Как же я буду счастлива, если мне как-нибудь удастся бежать до приезда злодея, моего господина! А если не удастся, то что же станется с бедной вашей Памелой? Будьте уверены, уж у него не будет причин отсылать отсюда эту ужасную женщину, как отослал он однажды миссис Джервис!
Я хотела было попросить, как раньше, чтобы вы молились обо мне; но увы! — как вам узнать о моем горе; но я уверена, что вы ежечасно поминаете меня в молитвах. Я буду и дальше писать обо всем, что происходит, чтобы, если вдруг появится возможность, тут же отослать вам написанное. И ежели я сберегу свою честь, с каким наслаждением я буду перечитывать эти мои письма, как я их называю!
Как не хватает мне такого честного, услужливого человека, как Джон Арнольд!
Воскресенье
Увы! увы! эта жестокая женщина не позволила мне пойти в церковь! И она весьма грубо вела себя с бедным мистером Уильямсом, который заступился за меня. Оказывается, ему могут отказать от дома, если ей будет так угодно. Бедняга! а он во всем зависит от моего господина, который после смерти нынешнего священника намеревается дать мистеру Уильямсу хороший приход; а теперешний пастор уже четыре месяца не встает с постели, будучи весьма преклонных лет и страдая водянкой.
Мистер Уильямс относится ко мне с великим уважением и жалеет меня; и, возможно, он помог бы мне бежать от грозящих мне опасностей, если бы я знала, как рассказать ему мои мысли. Мне было бы весьма прискорбно погубить бедного молодого человека своею просьбой о помощи, но, чтобы спасти свою честь, пойдешь на все, что только можно предпринять с честью; и Провидение, возможно, вознаградит мистера Уильямса!
221
Сэмюэл Ричардсон
Надеюсь, что-нибудь все же подвернется. Только что мистер Уильямс шепнул мне, что ищет возможности поговорить со мной.
Злодейка (пожалуй, я теперь всегда буду называть ее злодейкой) все больше и больше меня оскорбляет. Я всего только заговорила с одной из горничных, ну да, чтобы немного прощупать ее, и миссис Джукс подскочила к нам и сказала:
— Нет, госпожа, и не пытайся соблазнить бедных невинных деревенских девиц, подбить их обмануть оказанное им доверие; ты хочешь, чтобы она с тобой прогулялась. Я наказываю тебе, Нэн, и шагу не делать с ней, и не исполнять ее пожеланий, не рассказав о них сначала мне, пусть даже речь идет о сущих пустяках. Надо же, прогуляться! — презрительно повторила она, — и куда бы ты, позволь спросить, направилась?
— Куда, бессердечная миссис Джукс? - повторила я. — Всего-навсего пройтись немного по вязовой аллее, раз уж вы не позволяете мне пойти в церковь.
— Нэн, — сказала она, чтобы показать мне, что все они в ее власти, а наглости ее нет пределов, — сними с госпожи туфли и принеси мне. Остальная ее обувь уже у меня.
— Она этого не сделает, — сказала я.
— Нет, — возразила Нэн, — как же не сделать, если хозяйка мне прикажет; поэтому прошу вас, госпожа, не мешайте мне.
И она — вы можете в это поверить? — действительно сняла с меня туфли; я была так поражена, что даже не сопротивлялась. Я еще не в силах облегчить свою душу слезами. Я совершенно ошеломлена!
Я теперь опишу вам эту злодейку! Она толстая, низенькая, с одышкой, жирная, и если есть на свете совершенно безобразные люди, то такая она и есть; ей лет сорок. У нее огромные ладони, а руки такие толстые — я в жизни таких не видела. Нос у нее приплюснутый и кривой, а кустистые брови нависают над глазами, мертвыми, злобными, выпученными серыми глазами; лицо у нее плоское и широкое, а цвет
222
Памела, или Вознагражденная добродетель
лица такой, словно ее месяц мариновали в селитре. Она, думается мне, пьет. Голос у нее грубый, как у мужчины; она поперек себя шире; она, кажется, ужасно сильна, и боюсь, что, если только я ей не угожу, она раздавит меня как муху. Сердце у нее еще безобразнее, чем лицо, и иногда (особенно когда она сердится) она меня до полусмерти пугает; и если небу не угодно будет защитить меня, то я погибла, потому что она женщина до крайности порочная.
Сколько в этом портрете жалкой беспомощной злости! Но все-таки он чрезвычайно схож с оригиналом. Миссис Джукс только что прислала сообщить, что мне вернут туфли, если я позволю ей гулять (вернее уж, переваливаться) со мной всаду.
Поскольку я во власти этой ненавистной злодейки, я пройдусь с ней. О, где моя дорогая, достойная миссис Джервис! О, где безопасный кров дома дорогих моих батюшки и матушки!
Вот теперь я могу сообщить вам радостную весть. Мне только что сказали, что Джон, честный Джон прибыл сюда верхом. Да благословит Бог его верное сердце! Какую радость доставила мне эта весть! Но вскоре я напишу вам больше. Я должна скрыть от нее, как я рада видеть достойного Джона! Бедняга Джон! Я смотрю на него из окна, и почему-то у него грустный вид! В чем дело?! Надеюсь, дорогие мои родители, с вами все в порядке, и все в порядке с миссис Джервис, и с мистером Лонгманом, и со всеми, не исключая и моего господина — потому что я не желаю ему смерти, я желаю ему раскаяться в своих грехах.
О, дорогой мой батюшка! В каком мире мы живем!
Как я вам писала, сюда приехал Джон. Он пришел ко мне вместе с миссис Джукс, которая шепнула мне, чтобы я ничего не говорила про туфли д ля моего же блага, как она сказала.
По моим покрасневшим глазам и изможденному виду Джон, полагаю, увидел, в каком я расстройстве; и у него самого заблестели глаза, хотя он тщетно пытался скрыть свои слезы от миссис Джукс.
223
Сэмюэл Ричардсон
— О, мистрис Памела! — сказал он. — О, мистрис Памела!
— Ну-ну, честный слуга, — сказала я, — я пока ничего не могу поделать; однако я весьма обязана вашей честности и доброте.
И он заплакал еще горше.
От вида его горя у меня едва сердце не разорвалось; вид плачущего мужчины - зрелище весьма трогательное.
— Скажите мне самое худшее, — сказала я, — честный, достойный Джон, скажите мне самое худшее. Мой господин собирается приехать?
— Нет-нет, - сказал он и всхлипнул.
— Что ж, — сказала я, — а есть ли новости о моих бедных батюшке и матушке? Как они поживают?
— Я так полагаю, что у них все хорошо, — сказал он, — потому как никаких дурных вестей мы о них не получали.
— Надеюсь, ничего скверного не приключилось ни с миссис Джервис, ни с мистером Лонгманом, ни с кем-нибудь из слуг?
— Нет, — и он так протянул это «не-е-ет», словно у него сердце разрывалось.
— Ну и слава Богу! — воскликнула я.
— Вот глупец, — сказала миссис Джукс, — и чего поднимать такой шум! Ты что, влюбился, Джон Арнольд? Ты что, не видишь, что молодая госпожа в добром здравии? Что с тобой?
— Ничего, — сказал Джон, — но я такой глупец, что плачу от радости при виде доброй мистрис Памелы. Но, — и он повернулся ко мне, — у меня для вас письмо.
Я взяла письмо, увидела, что оно от моего господина, и положила его в карман.
— А вот письмо вам, миссис Джукс, — продолжил он, — но от вас, мистрис Памела, требуют ответа, который я должен повезти обратно завтра рано утром, а то и сегодня вечером, если только вам угодно будет ответить достаточно быстро.
— А нет ли у тебя, Джон, — спросила миссис Джукс, — еще писем или записок для мистрис Памелы?
224
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Нет, — ответил он, — у меня для нее только это письмо, а еще на словах — всяческие добрые пожелания от ваших друзей.
— Конечно, — сказала миссис Джукс, — это относится к нам обеим.
Я ушла к себе, чтобы прочитать письмо, благословляя Джона и говоря, какой он добрый человек.
Вот что было в письме:
«Дорогая Памела,
я специально пишу тебе по делу, которое тебя касается непосредственно, меня же только отчасти, и пишу главным образом для твоего же блага. Я понимаю, что мой поступок может вызвать у тебя оправданную тревогу и обеспокоить тех, кому ты дорога. Мне доставит величайшее удовольствие загладить свою вину перед тобой, что я и сделаю. На следующий же день после твоего отъезда я написал твоему отцу и уверил его, что не имею в отношении тебя бесчестных намерений, и объяснил, почему ты к ним не приехала; объяснения мои должны были его вполне удовлетворить. Но он пришел ко мне на следующее утро и так беспокоился о твоем здоровье и благополучии, что, сжалившись над ним и над твоей матерью (которая, как сказал твой отец, пребывает в еще большем страхе, нежели он сам, поскольку сам он был готов положиться на мои торжественные заверения, что я не имею бесчестных намерений), я обещал, что он прочитает письмо, которое ты напишешь миссис Джервис, чтобы убедиться, что с тобой все благополучно и что ты вполне счастлива.
Поскольку я руководствуюсь лишь состраданием к твоим престарелым родителям, к которым ты испытываешь столь похвальную привязанность, я не сомневаюсь, что ты будешь столь любезна и перепишешь несколько прилагаемых строчек в виде письма, адресовав его миссис Джервис; она вскорости его получит. И я тем более уверен в твоем послушании, что
225
Сэмюэл Ричардсон
в этом письме я описал твое положение как можно ближе к истине и выразил твои чувства с той пылкостью, которая, боюсь, слишком овладела тобой. Я требую, чтобы ты ничего не меняла в этом письме. Если ты ослушаешься, я не смогу его отослать и оно не послужит той человеколюбивой цели, которой я его предназначил.
Я уже обещал тебе, что не приближусь к тебе без твоего согласия. Если ты будешь покойна и довольна местом своего пребывания, я сдержу свое слово. И пленение твое продлится недолго: только до тех пор, пока я не обговорю некоторый предмет с леди Дэйверс; как только это разрешится, я тут же поспешу уверить тебя в честности моих намерений. Пока же остаюсь
твоим истинным другом и т. д.».
Вот какого письма он от меня требовал:
«Дорогая миссис Джервис,
должна сообщить вам, что вместо того, чтобы отвезти меня к моему отцу, Робин отвез меня в другое место, которое я не вольна назвать. Однако со мной обращаются хорошо; и я пишу вам, чтобы просить передать дорогим моим батюшке и матушке, чьи сердца, должно быть, разбиты горем, что у меня все хорошо, что я остаюсь и всегда пребуду их честной и покорной дочерью.
Остаюсь, дорогая миссис Джервис, премного обязанной вам Памелой Эндрюс.
Я не могу поставить ни даты, ни места; но меня торжественно заверяют, что обращаться со мной будут со всем уважением».
Я не знала, что и делать с такой странной просьбой. Но мое сердце обливалось кровью и при мысли о вас, дорогой мой батюшка, о том, что вы не пожалели сил и сами отправились узнать о судьбе вашей бедной дочери, и при мысли о дорогой
226
Памела, или Вознагражденная добродетель
моей матушке; и я решила написать письмо почти так, как того требовали, чтобы его отослали и успокоили вас, пока я не смогу как-нибудь сообщить вам об истинном положении вещей. Я переписываю сюда как мое письмо, так и мой ответ порочному моему господину:
«Сэр, что я такого сделала, чтобы сделать меня единственным предметом жестокого вашего обращения? И как я могу хотя бы в малой мере положиться на ваши торжественные заверения после того, что произошло, после того, как мне не позволили написать моим близким или дать им знать, где я?
Единственный луч надежды в скорбном моем заточении — ваше обещание не видеться со мной, пока я здесь.
Умоляю вас, если вы правите кораблем жизни страдающей вашей служанки, не направляйте его на рифы, которые погубят ее душу и тело! Пусть я слаба сердцем и разумом, но вы не знаете, сэр, на что я осмелюсь, если честь моя подвергнется опасности. Почему, о, почему бедное недостойное создание, которое такому благородному господину, как вы, не подобает даже замечать, превратилось в забаву для столь высокой особы? И есть ли иная причина вашего обращения, кроме того, что я беззащитна и нет у меня заступника?
Сэр, отчасти чтобы выказать повиновение, но прежде всего, признаюсь, чтобы успокоить страдающих моих родителей, я почти слово в слово3 переписала для миссис Джервис присланное вами письмо; и если я кое-что и изменила (удержаться от этого я не могла), то добавления мои хотя и показывают справедливое мое недовольство, но все же отвечают той цели, для которой, как вам было угодно сказать, вы предназначаете это письмо.
Ради Бога, сэр, отпустите на волю бедное создание, которое ничем не заслужило пленения, и дайте, скорее дайте мне причину вместе с остальными вашими слугами благословить
" См. с. 192. Изменения, внесенные Памелой, выделены особо.
227
Сэмюэл Ричардсон
доброту, которую вы простирали на каждого и до недавнего времени выказывали ныне глубоко несчастной
Памеле».
Написав это письмо и то, которое он велел, я подумала, что если я покажу миссис Джукс эти письма, то она решит, что я выказываю ей доверие; и тогда же я показала ей письмо моего господина ко мне, полагая, что свидетельство того, как высоко он меня ценит, придаст мне важности в глазах особы, которая обещала служить ему как в правых, так и в неправых делах; и хотя у меня нет причин гордиться тем, что важной особой меня считает женщина вроде миссис Джукс, я не ошиблась, она теперь весьма услужлива и все время расхваливает меня.
Теперь я дошла до понедельника, пятого дня моего заточения
Я надеялась поговорить с Джоном наедине до его отъезда; но это оказалось невозможно. Бедняга так беспокоился, что миссис Джукс забрала себе в голову, будто он в меня влюбился; и поэтому когда он сегодня утром собрался в обратный путь, а я пожелала с ним повидаться, она пошла со мной ко мне в гардеробную, как я ее называю. Гадкий Джон (вскоре вы поймете, почему я так его называю) был при прощании столь же взволнован, как и тогда, когда он только приехал. Я дала ему два сложенных вместе письма, но миссис Джукс велела мне показать ей письма перед тем, как запечатать (и поставила на обороте какой-то особый знак), чтобы я ничего больше туда не вложила, как я действительно намеревалась сделать.
Уходя, Джон улучил момент, когда миссис Джукс уже пошла к лестнице, и уронил плотно скрученную бумажку так, чтобы я заметила. Я ее украдкой подняла; и была чрезвычайно поражена, когда, вернувшись в свой уголок, я ее развернула и прочитала следующее:
228
Памела, или Вознагражденная добродетель
«Добрая мистрис Памела,
с прискорбием пишу вам, сколь низко вы были обмануты и преданы, и сделал это я, паршивый пес. Я и не думал, что дело дойдет до такого. Но если и есть на свете презренный злодей, то это я. Я все время показывал ваши письма моему господину; он мне это особо поручил; и он читал все ваши письма перед тем, как я отвозил их вашим батюшке и матушке, а потом он снова их запечатывал и отправлял меня в путь. У меня действительно бывали разные дела в той стороне, но совсем не так часто, как я вам говорил; и, когда я узнал, что случилось, я готов был повеситься. Теперь вы понимаете, как тяжко мне было снова вас увидеть! Низкий, низкий негодяй, до чего я вас довел! И если вы погибли, то именно я — тот злодей, который в этом повинен. И мне теперь только и остается, что сказать вам, что вы в руках дурных людей; и я боюсь, что, как бы невинны вы ни были, вы обречены; и коли я узнаю, что это случилось, то и жить дальше не смогу. Ежели вы сможете простить меня, то добрее вас нет никого на свете; но я знаю, что сам себя никогда не прощу. Как бы то ни было, лучше вам молчать о том, что вы все знаете; и может, я еще вам пригожусь. Если только смогу, обязательно сослужу вам добрую службу. Я знаю, что должен это сделать. Господин мой оставил у себя ваши последние два или три письма и никуда их не отправил. Подлейший из подлых злодеев,
Дж. Арнольд.
Теперь вы понимаете, как долго замышлялась ваша погибель. Берегите себя, доброе создание. Миссис Джукс — настоящая дьяволица; но в другом имении нашего господина вы не найдете ни одного предателя, кроме меня. Теперь вы все знаете о моем злодействе!»
Дорогие мои батюшка и матушка, я не сомневаюсь, что когда вы дойдете до этого места, у вас волосы встанут дыбом, как и у меня! О порочность людских сердец! И это Джон,
229
Сэмюэл Ричардсон
которого я считала честнейшим из людей; которого и вы полагали таким же, который всегда хвалил вас мне, а вам - меня, и за что — за честность сердец наших; и этот человек оказался подлым лицемером, низким обманщиком, пособником моей погибели!
Но он столько говорит о себе, что я запишу только вот эту печальную мысль: у могущественных и богатых всегда найдутся орудия для достижения самых подлых своих целей, и труднее всего читать в сердце человека. Мне остается только пожалеть несчастного злодея, ибо он, как мне кажется, искренне раскаивается, и лучше всего будет сохранить его злодейство в тайне.
Здесь надо упомянуть вот о чем: Джон привез всю одежду и все остальное, что дарили мне моя госпожа и господин, и сверх того два бархатных капуцина52 и бархатную пелерину, которые принадлежали моей покойной госпоже; но меня не радуют ни эти вещи, ни что иное.
Миссис Джукс распорядилась, чтобы сундук отнесли ко мне в гардеробную, и показала мне, что в нем было, а потом заперла его и сказала, что по первой моей просьбе достанет для меня оттуда все, что я захочу; но она не отдаст мне ключ, чтобы мне не вздумалось сбежать; и самоуверенная особа положила ключ себе в карман.
Я предалась скорбным размышлениям о странной и неожиданной вести про предательство Джона и поплакала о нем, да и о себе тоже; теперь, как он и сказал, я поняла, сколь долго замышлялась моя погибель, и теперь у меня нет сомнений, чем кончатся все честные уверения моего господина. Какими только суровыми словами не называет себя бедняга! Но коли он заслуживает всех этих слов, то чего заслуживает порочный господин, который поручил ему такое дело? Ведь он не довольствуется собственным распутством и стремится совратить людей, которые, будучи предоставлены сами себе, остались бы невинными! И все затем, чтобы составить подлый заговор против бедного создания, которое не причинило ему
230
Памела, или Вознагражденная добродетель
никакого зла и во всем ему подчинялось и которое все еще молится о том, чтобы он был счастлив и чтобы он раскаялся.
Я все думаю, что же эти благородные господа, как их называют, думают о себе, когда совершают такие подлые поступки? У Джона были хоть какие-то причины: он хотел угодить своему господину, который награждал его и был к нему щедр; то же можно сказать и про мерзкую миссис Джукс, хоть она и дурная женщина. Но какие причины были у моего господина прилагать такие усилия, чтобы сделать за дьявола его грязное дело? Если он меня любит (хотя и неверно называть это любовью), неужели он должен расставлять мне ловушки, чтобы погубить меня и превратить в такое же дурное существо, как и он сам? Никак не могу понять, что хорошего принесет ему погибель бедняжки вроде меня! Я совершенно ничего собой не представляю. Люди говорят, что я красивая; пусть так, но разве благородный человек не предпочтет честную служанку бесчестной развратнице? И неужели он должен тем сильнее стараться соблазнить меня, что я более всего боюсь соблазна и скорее решусь потерять жизнь, нежели честь?
Все это для меня так странно; никак не могу этого взять в толк; но одно несомненно: если этих благородных господ кто и искушает, то только собственные их низкие желания! Когда порочный мой господин понял, что слуги могут увидеть, как он покушается на меня в гардеробной, он убежал; но разве не странно, что он не боится Всевидящего Ока, которому открыты и самые тайные движения его низкого, хитрого сердца?
Вторник и среда
Миссис Джукс взяла меня с собой на небольшую прогулку в коляске, и я несколько раз прогулялась по саду; но она всегда со мной. Вчера у меня не было возможности ничего написать, и теперь я опишу оба дня вместе.
231
Сэмюэл Ричардсон
К нам пришел мистер Уильямс и сопровождал нас на одной из наших прогулок; и когда миссис Джукс отвернулась я (осмелев после сделанного им ранее намека) сказала:
— Сэр, грядка с петрушкой обложена плиточками; видите вон те две? Их можно было бы присыпать землей и при случае спрятать между ними записку.
— Отличная мысль! — воскликнул он. - Но лучше пусть это будет подсолнух у боковой калитки в сад; у меня есть ключ от этой калитки, это самый короткий путь в деревню.
На какие только выдумки не толкает людей нужда! Я поежилась от этой мысли, и, поскольку к нам приближалась миссис Джукс, мистер Уильямс сказал, словно бы продолжая наш разговор:
— Нет, не очень приятная.
— Что? что такое? — спросила миссис Джукс.
— Да деревня, — сказал он, — деревня, говорю, не очень приятная.
— Да, — ответила она, — что верно, то верно.
— Живут ли в окрестности благородные семейства? — спросила я. И мы, чтобы обмануть ее, поболтали про ближайший городок. Но я никому не желала причинить вреда своим обманом.
Потом мы заговорили про сад, какой он большой и приятный, и все такое; и мы уселись на траву возле пруда с рыбками и стали смотреть, как они играют в воде; и миссис Джукс сказала, что если я захочу, то могу половить рыбу.
— Может быть, — сказала я, — вы были бы так добры, что принесли бы мне удочку и наживку.
— Хорошенькая плутовка! — ответила она. — Я не поддамся на твои уловки, особенно сейчас.
— У меня и в мыслях не было ничего дурного, — сказала я.
— Может и нет, — ответила миссис Джукс, — но мы лучше половим рыбу завтра.
Мистер Уильямс, который весьма ее боится, перевел разговор на другую тему. Я пошла в дом и оставила их беседовать
232
Памела, или Вознагражденная добродетель
друг с другом, но мистер Уильямс отправился в деревню, а миссис Джукс вскоре последовала за мной.
Я достала было перо и бумагу, но когда она пришла, я спрятала написанное за корсаж, а у нее попросила еще бумаги. Она спросила, где бумага, которую она давала мне раньше.
— Вы же знаете, — ответила я, — что я написала два письма и отправила их с Джоном.
(Мне больно даже просто называть имя бедного провинившегося Джона!)
— Что-то, - заметила она, — должно было остаться. На оба письма ушел только один лист.
— Да, — сказала я, — но половина листа ушла на конверт; а вторую половину я исписала. Вот, - и я показала ей обрывки стихов, которые я пыталась припомнить и нарочно записывала, чтобы она думала, что я все время занимаюсь таким пустым делом.
— Да уж, - сказала она, — все исписано; ладно, дам тебе еще два листа, но ты покажешь мне, что ты с ними сделала.
Ладно, подумала я, и все-таки, Аргус,53 надеюсь, что окажусь тебе не по зубам. Поэты говорят, что у Аргуса была сотня глаз, и он их не смыкал; вот так и миссис Джукс не спускает с меня своих выпученных глазок.
Она принесла мне бумагу и сказала:
— А теперь, мистрис Памела, посмотрим, как вы что- нибудь напишете.
— И напишу, — сказала я, взяла перо и написала: «Пусть миссис Джукс будет так же добра ко мне, как я была бы добра к ней, будь у меня такая возможность».
— Мило, — сказала она, — думаю, я к тебе достаточно добра; и что дальше?
«Тогда, - написала я, — она была бы настолько добра, что сделала бы мне милость и объяснила мне, что я такого сделала, чтобы стать ее пленницей; и что со мной станет».
— И что дальше? — спросила она.
233
Сэмюэл Ричардсон
«Тогда, — написала я, — она, естественно, показала бы мне данные ей указания, чтобы я знала, в чем мне ее упрекать, а в чем нет, и чего я могу от нее ожидать».
Так я и продолжала валять дурака, чтобы показать ей, как я люблю марать бумагу (ведь ничего хорошего ожидать от миссис Джукс не приходилось), чтобы она решила, что и в другое время я не могу найти для себя лучшего занятия; а не то она подумает, что я плету какой-то заговор, ведь я все время молчу и предпочитаю проводить время в одиночестве.
Она хотела, чтобы я еще что-нибудь написала.
— Нет, — сказала я, - вы мне еще не ответили.
— Как, — откликнулась она, — какие у тебя могут быть сомнения, если мой господин сам заверяет тебя, что намерения у него самые честные?
— Это так, — ответила я, — но положите руку на сердце, миссис Джукс, и скажите мне, что вы сами ему верите.
— Да, — сказала она, — конечно, верю.
— Но, — возразила я, — что вы называете честными намерениями?
— Как! — сказала она. — А что же, по-твоему, он называет честными намерениями?
— Погибель! позор! бесчестье! — сказала я. — Боюсь, что так.
— Фу, фу! — воскликнула она. — Если тебя одолевают такие сомнения, он сам лучше всего объяснит, что он имеет в виду. Я напишу ему, чтобы он приехал и все тебе объяснил, если хочешь.
— Ужасное создание! — в страхе воскликнула я. — Уж лучше убей меня на месте! Чем и дальше говорить мне такое, лучше сразу ударь меня ножом! Одно упование у меня осталось, что он не собирается сюда приезжать.
У нее хватило порочности сказать:
— Нет-нет, насколько я знаю, он сюда приезжать не собирается; но будь я на его месте, я всегда была бы рядом.
— Что это значит? — сказала я.
234
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Что значит! — воскликнула она (и тут она заговорила по-другому). — Я хочу сказать, что, будь я на его месте, я приехала бы и положила конец всем твоим страхам — осчастливила бы тебя, если только ты этого пожелаешь.
— Он не сможет, — ответила я, — сделать меня счастливой, как бы знатен и богат он ни был! Если только он не оставит меня невинной и не отпустит к батюшке и матушке.
Она вскоре ушла, а я закончила письмо в надежде, что сумею оставить его в назначенном месте. Потом я пошла к ней и спросила:
— Пока еще светло, могу я прогуляться по саду?
— Уже слишком поздно, — сказала она, — но если пойдешь в сад, долго не задерживайся; Нэн, иди вместе с мадам, — так она меня называет.
Я направилась к пруду, служанка следовала за мной; я нарочно уронила мешочек с шитьем; и, когда я дошла до плиточек, сказала:
— Мистрис Энн, я уронила мешочек с шитьем; будьте так любезны, поищите его; у пруда он еще был у меня в руках.
Она пошла обратно к пруду, а я сунула записку между плиточек и быстро-быстро присыпала их рыхлой землей; никто ничего не заметил; служанка тем временем нашла мешочек, я взяла его и пошла обратно в дом; там я встретила миссис Джукс, которая шла искать меня. А вот что я написала:
«Преподобный сэр,
надеюсь, что невозможность прямо поговорить с вами извинит подобную смелость бедного создания, которое обманом привезли в этот дом; и у меня есть основания полагать, что сделано это было с наихудшей целью. Несомненно, вам кое-что известно обо мне, о том, как я жила в бедности, которой не стыжусь, о доброте покойной моей госпожи, об умыслах на меня моего господина. Он, правда, говорит, что намерения у него честные; но честь людей порочных — бесчестье и позор для людей добродетельных. Возможно, сам
235
Сэмюэл Ричардсон
он полагает, что держит свое слово, разумея собственные свои представления о чести; но по моему разумению и по разумению всех добрых людей, он намерен погубить меня.
Эта миссис Джукс так скверно со мной обращается, и женщина она столь порочная, что мне вскоре понадобится помощь, на которую я смею надеяться после сегодняшнего благоприятного намека, и потому я без колебаний отдаюсь на милость вашего великодушия, ибо читаю великодушие в вашем лице, полагаю его должным в человеке вашего сана; и в несчастливом своем положении я не сомневаюсь в великодушии вашего сердца. Ибо, сэр, ежели вы поможете мне в тяжком моем пленении, вы разом исполните все заповеди веры, окажете величайшее милосердие и сделаете величайшее благо душе и телу несчастного создания, которое, поверьте мне, сэр, даже в мыслях не уклонялось от пути невинности.
Нет ли возможности устроить мой побег, не подвергнув при этом опасности вас? Нет ли по соседству добродетельного господина или госпожи, где я могла бы укрыться, пока не найду способа добраться до батюшки с матушкой? Нельзя ли сообщить леди Дэйверс печальную мою историю, передав ей мое письмо? Родители мои — люди незначительные, они могут только страдать вместе со мной; боюсь, что именно так и произойдет.
Господин мой обещает, что, если я спокойно, как он выражается, приму теперешнюю мою судьбу, он не приедет сюда без моего согласия. Увы! сэр, это ничего не значит; что значат обещания человека, который полагает, что имеет право поступать с людьми так, как он обошелся со мной? Если он приедет, это будет не к добру; а приедет он несомненно, когда решит, что успокоил возмущение моих родных и заставил меня, как он, вне всякого сомнения, надеется, роковым образом почувствовать себя в безопасности.
Поэтому, сэр, именно сейчас я должна сражаться за свою честь. Если я останусь здесь до его приезда, я погибла. У вас
236
Памела, или Вознагражденная добродетель
есть ключ от боковой калитки; я возлагаю на этот ключ огромные надежды. Постарайтесь, добрый сэр, придумать способ прийти мне на помощь. Я буду преданно хранить вашу тайну.
Я ничего более не скажу, но вверяю это письмо благословенным плиточкам на груди земли, из которой, как я надеюсь, произрастет мое спасение и принесет плоды, которые подадут мне невыразимую радость, а вам награду как в этой, так и в будущей жизни, как будет о том вечно молиться
ваша смиренная преследуемая служанка».
Четверг
Сегодня заканчивается ужасная неделя, которая началась моим отъездом в ожидании вскоре увидеть вас, дорогие мои батюшка и матушка. Сколь отличны были мои тогдашние надежды от тех, что я испытываю сейчас! Но кто знает, какой плод дадут эти благословенные плитки!
Но теперь я должна рассказать вам, как меня побила миссис Джукс! Это истинная правда! Вот как это произошло.
Мне не терпелось прогуляться по саду, посмотреть, не начали ли сбываться мои надежды. Но злодейка миссис Джукс сказала, чтобы я без нее не выходила, а у нее не было времени со мной прогуливаться. Мы долго об этом говорили; я сказала ей, как мне тяжело, что мне не разрешают в одиночестве прогуляться по саду, но все время повсюду следуют и следят за мной, словно я какая-нибудь воровка.
Она сослалась на данные ей указания и сказала, что не должна спускать с меня глаз.
— Говорю тебе, — сказала она, — тебе следует пребывать в спокойствии и довольстве, ибо мне дали наказы куда более строгие, чем ты на себе испытала. А то я не помню, — добавила она, — как ты спрашивала мистера Уильямса, живут ли по соседству благородные семейства? Я так думаю, что ты хочешь сбежать под их защиту и прожужжать им все уши своей печальной историей, как ты это называешь.
237
Сэмюэл Ричардсон
От этих слов у меня сердце оборвалось; я испугалась, что она нашла под плиточками мое письмо. Но, наконец, увидев, как я раздосадована и удивлена, она сказала:
- Раз уж тебе так засело в голову погулять, пройдись по саду, а я приду к тебе через минуту.
Когда ей уже не было видно меня из окна, я побежала к месту, где спрятаны были мои надежды, но вскоре мне пришлось замедлить шаг, потому что раздался ее ненавистный голос:
— Батюшки-светы! куда это ты спешишь с таким проворством? — сказала она. — Никак побилась об заклад?
Я остановилась и подождала, пока она вперевалку не подойдет ко мне; еле переводя дух, она схватила меня за руку, поэтому мне пришлось пройти мимо заветного места, не смея даже взглянуть на него.
Садовник работал чуть поодаль, и я остановилось посмотреть, чем он занят, и заговорила с ним о саде, но она тихо сказала:
— Мне наказали не позволять тебе сближаться со слугами.
- Разве вы боитесь, - сказала я, - что я сговорюсь с ними ограбить моего господина?
- Может, и боюсь, — сказала ненавистная злодейка, — потому что не было бы хуже кражи, чем похитить у него тебя.
— Скажите, будьте любезны, — сказала я (мы уже двинулись дальше), — как это я стала его собственностью? Какое у него есть на меня право, если вообще можно сказать, что у вора есть право на украденное добро?
- Слыхано ли такое! — воскликнула она. — Да это настоящий бунт, честное слово! Ну-ну, мой ягненочек (глупое создание часто меня так называет), будь я на его месте, ты бы недолго сомневалась, какие права он на тебя имеет. Я бы не стала, как он, сомневаться, а быстро покончила бы с вашими несчастьями.
— Иезавель!54 — сказала я (не смогла удержаться) и хотела еще кое-что добавить, но она пребольно ударила меня по плечу.
238
Памела, ши Вознагражденная добродетель
— Вот тебе! — воскликнула она. — Кого это ты называешь Иезавелью?
Я была чрезвычайно поражена; ведь вы, дорогие мои батюшка и матушка, ни разу в жизни меня не ударили; я огляделась, словно искала помощи, но никого не было, и, схватившись рукой за плечо, я сказала:
— И это вам тоже велели сделать? Меня приказали побить? - и я расплакалась и бросилась ничком на тропинку, по которой мы шли.
— Иезавель! — повторила она в величайшем раздражении. — Иезавель! Нет, вы только подумайте! Дерзости тебе не занимать; тебе нельзя давать юли. Я справлюсь с твоим норовом, вот посмотришь! Давай, поднимайся; мы вернемся в дом, и я запру тебя, и отберу у тебя туфли, и тебе больше не видать от меня хорошего обращения, вот помяни мое слово!
Я не знала, что делать. Я винила себя за свои вольные речи; теперь я дала ей повод сурово со мной обходиться; Боже, подумала я, как же неразумно я разрушила единственную задумку, которая у меня оставалась, — и это собственной своей дерзостью!
Садовник видел, что произошло, но она крикнула ему:
— А ты, Джейкоб, куда уставился? Занимайся своим делом.
И он ушел на другой конец сада, где нам его уже не было
видно.
Ну ладно, подумала я, видно, придется мне немного притвориться. Она грубо схватила меня за руку:
— Давай, вставай, — сказала она, — и пойдем в дом. Я тебе покажу Иезавель!
— Ну что вы, дорогая миссис Джукс! — отвечала я.
— Что это вдруг «дорогая» да всякие ласковости! — сказала она. — Давай, еще раз назови меня Иезавелью!
Она вся кипела от возмущения. И я снова упрекнула себя за то, что разожгла ее гнев.
239
Сэмюэл Ричардсон
— Если сама не встанешь и не пойдешь в дом, - сказала она, — я такую фитюльку, как ты, легко донесу до дома. Ты еще не знаешь, какая я сильная.
— Да уж знаю, — ответила я, — слишком хорошо знаю; а вы не будете худо со мной обращаться, если я пойду в дом?
Я поднялась. Она всю дорогу бормотала себе под нос:
— Я так хорошо с тобой обращалась, и я же Иезавель! — и все такое.
Когда мы подошли к дому, я села на скамейку-сундук55 и сказала:
— Я не пойду в дом, пока вы не скажете, что простили меня, миссис Джукс. Если вы простите мне, что я так вас назвала, я прощу вам, что вы меня ударили.
Она села рядом со мной, и произнесла еще несколько сердитых слов, но потом сказала:
— Пожалуй, на этот раз я тебя прощаю, — и поцеловала меня в знак примирения. Я сказала, что хотела бы, чтобы она объяснила, какие ей даны указания и сколько свободы мне дозволено, и тогда она увидит, что я по возможности ограничусь предписанными границами и не буду ждать от нее большего, чем она может мне позволить.
— Тут, — ответила она, — выходит примерно так: хотела бы я дать тебе столько воли, сколько пожелаешь, потому что и мне нет никакого удовольствия пришивать тебя к своей юбке; но когда люди исполняют свой долг, им всегда приходится нелегко, а я служу лучшему из господ.
— Да, — сказала я, - он со всеми хорош, кроме меня!
— Он слишком тебя любит, — возразила она, — отсюда и все твои беды; так что терпи.
— Любит! — повторила я. — Такая любовь в тысячу раз хуже ненависти.
— Ладно, — сказала она, — не надо, чтобы служанка видела, что ты плакала. И ничего ей не рассказывай, потому что правды ты все равно не скажешь; я пришлю ее к тебе, и, если
240
Памела, или Вознагражденная добродетель
захочешь, снова прогуляешься по саду; может, аппетит нагуляешь. Потому что ты так мало ешь, что в чем только душа держится. Ты красотка до мозга костей, — добавила развратная злодейка, - а то как бы ты оставалась такой хорошенькой, когда ты почти ничего не ешь, почти не спишь и все время плачешь и убиваешься попусту.
Говори что хочешь, порочная ты женщина, подумала я, только бы мне избавиться от дурного твоего языка и дурного общества. Она ушла и прислала служанку гулять со мной. Теперь я надеялась улучить момент и подобраться к моему подсолнуху. Но я пошла в другую сторону, чтобы избежать подозрений и подойти к цветку на обратном пути.
Мне с трудом удалось разговорить служанку, да и мы беседовали о самых общих вещах, потому что я выяснила, что ее расспрашивают обо всем, что я говорю и делаю. Подойдя к условленному месту, я сказала:
— Пожалуйста, попросите садовника нарвать мне салату.
Она крикнула:
— Джейкоб!
Я сказала ей, что отсюда садовник ее не услышит. И когда она отошла достаточно далеко, я наклонилась и подобрала между камней письмо в неподписанном конверте и сунула его за корсаж. Нэн вернулась прежде, чем я успела хорошенько его спрятать, и я задрожала как дурочка, боясь, что выдам себя.
— У вас испуганный вид, мадам, — сказала она.
— Я действительно перепугалась, — отвечала я, и тут удачная мысль пришла мне в голову. — Я наклонилась понюхать подсолнух, и меня испугал огромный мерзкий червяк, который уползал в землю. Я терпеть не могу червяков.
— Подсолнухи, — сказала она, — не пахнут.
— Теперь я это знаю, — отвечала я. Потом мы вошли в дом, и миссис Джукс сказала:
— Недолго же ты гуляла, потом прогуляешься еще.
241
Сэмюэл Ричардсон
Я поднялась к себе в гардеробную, заперлась и, развернув письмо, прочитала следующее:
«Меня безмерно волнует ваше несчастье. Я от всего сердца желаю, чтобы в моих силах было послужить вам и спасти столь великие добродетель, красоту и достоинства. Мое благосостояние всецело в руках мистера Б., и я вот-вот ожидаю получить приход, рассчитывая на его ко мне благосклонность. Но я скорее отрину все мои надежды на сквайра (и во всем положусь на Господа), нежели откажусь вам помочь, ежели мне представится такая возможность. Никогда мистер Б. не представал передо мной в таком свете, в каком он видится мне в вашей истории. Разумеется, его нельзя назвать закоренелым развратником. Но я совершенно убежден, что вы должны, если удастся, вырваться из его власти, особенно потому, что вы в весьма дурных руках миссис Джукс.
Здесь по соседству проживает вдова Джонс, женщина добродетельная, располагающая большим состоянием. Еще есть старый сэр Саймон Дарнфорд. Жена его — добрая женщина; у них две дочери, добродетельные молодые особы. Остальные все - люди среднего достатка, в лучшем случае торговцы. Если вы хотите, я расскажу вашу историю миссис Джонс или леди Дарнфорд в надежде, что они защитят вас. Не вижу никакой возможности скрыть мое участие в этом деле, но, как я сказал, я рискну всем, чтобы помочь вам, потому что кто сравнится с вами в кротости и добродетели; и несчастье ваше всецело привлекло меня на вашу сторону, ибо я знаю, что если я послужу вам в этом деле, то, как вы столь справедливо выразились, исполню разом все заповеди веры.
Что же до леди Дэйверс, то я, если вам будет угодно, передам ей письмо, но оно должно прийти к ней не с нашей почтовой станции. И пусть это послужит вам предостережением и во всем остальном, потому что наш почтовый смотритель обязан мистеру Б. хлебом насущным и своим местом;
242
Памела, или Вознагражденная добродетель
и, судя по словам, которые он обронил за кружкой эля, ему тоже даны указания на ваш счет; тем более укрепляюсь я в вашей уверенности, что вам грозит бесчестье, как бы ни пытались вас убедить в противном; и я рад, что вы видите опасность без всяких предостережений.
Позвольте мне сказать, что я слышал многие вам похвалы, но они, думается, далеко не отдают должного ни вашей внешности, ни вашему уму; глаза убеждают меня в первом, а ваше письмо — в последнем. Здесь я остановлюсь, и уверяю вас, что пребываю и впредь пребуду, насколько это будет в моих силах
вашим верным другом и слугой.
Артур Уильямс.
Каждый день, утром и вечером, после занятий в школе, я буду проверять, не оставили ли вы письмо. Ежели горизонт будет чист, то я буду приходить и уходить, не заходя в дом; иначе же, чтобы избежать подозрений, я буду заходить с визитом».
В ответ на это ободряющее письмо я немедленно написала следующее:
«Преподобный сэр,
как соответствует вашему занятию и вашему характеру доброе ваше письмо! Да благословит вас за него Господь! Теперь, пожалуй, я почти могу почувствовать себя счастливой. Мне было бы очень прискорбно, если бы вы из-за меня пострадали; но, ежели это случится, я надеюсь, что вам сторицей воздаст Господь, которому вы так верно служите. Как я была бы счастлива, если бы в моих силах было хотя бы как-то этому способствовать. Но увы! если вы поможете мне, то сделаете это только ради Господа, ибо денег у меня нет; но, надеюсь, у меня достаточно душевной чести, чтобы не совершать низких или недостойных поступков, даже если наградой за них будет целое королевство. Но я теряю время.
243
Сэмюэл Ричардсон
Я соглашусь на все, что вы почтете наилучшим; ведь я незнакома с этими людьми и не знаю, как подобает к ним обратиться. Я рада, что вы сообщили мне про почтового смотрителя. Я думала о том, как бы помочь себе письмом, если представится такая возможность, но теперь я вижу все яснее и яснее, что меня повсюду окружают невероятные опасности и что на уверения моего господина полагаться нельзя.
Полагаю, сэр, что, если одна из этих леди даст свое согласие, я смогу каким-то образом выбраться отсюда при помощи вашего ключа; и так как за мной постоянно следят и поэтому нет никакой возможности сказать, когда это может произойти, полагаю, сэр, вы могли бы снять со своего ключа копию и, как представится возможность, положить ее под подсолнух! Я уверена, что нельзя терять времени; я удивляюсь, что миссис Джукс пока не вспомнила про этот ключ; ведь она не забывает ни одной мелочи. Но, сэр, будь у меня ключ, то, даже если бы обе леди отказались меня приютить, я все равно могла бы бежать отсюда. И как только я выберусь из этого дома, у них не будет предлога вернуть меня обратно; я никому не причинила вреда, и я надеюсь, что любой сострадательный человек поверит моей истории; и, таким образом, нет никакой нужды разглашать ваше во мне участие. Уверяю вас, что даже пытка не вырвет у меня ни одного слова, какое повредило бы вам.
И еще одно, добрый сэр. Не состоите ли вы в переписке с кем-либо из имения моего господина в Бедфордшире? Прилагаю письмо лукавого злодея (ибо я доверяю вам во всем) Джона Арнольда. Прочитав его, вы поймете, почему я посылаю его вам. Возможно, с помощью Джона я могла бы узнавать о том, куда собирается мой господин, и особенно о том, не намеревается ли он приехать сюда; ибо сомнений в том, что он приедет, у меня нет; и я трепещу от ужаса при этой мысли. Вы увидите, сэр, что Джон словно бы стремится искупить свое предательство. Предоставляю вам поразмыслить об этом и остаюсь, преподобный сэр,
вечно вам обязанной и благодарной служанкой.
244
Памела, или Вознагражденная добродетель
Надеюсь, сэр, что с вашей помощью смогу иногда переправлять небольшой пакет моим батюшке с матушкой. У меня есть немного денег, гиней пять или шесть; не передать ли вам половину, чтобы оплачивать нарочного или другие возможные расходы?»
Я едва успела списать для себя это письмо, как меня позвали ужинать, и я спрятала за корсажем письмо для мистера Уильямса и облатку, чтобы улучить момент и отнести письмо всад.
Подсолнух — самый красивый из всех садовых цветов! Для меня он — добрый знак! Как хорошо идет моя задумка! Но я боюсь, что записи мои обнаружат; бумаги становится все больше; поэтому я зашью их в нижнюю юбку. Но вдруг это жестокое создание меня обыщет! Я должна попробовать угождать ей, и тогда она не станет этого делать.
Я только что вернулась с прогулки по саду; я спрятала мое письмо в условленном месте с помощью очень простой уловки. Я раздобыла несколько фасолин; мы пошли в сад половить рыбу. Миссис Джукс насадила наживку на крючок, я держала удочку и скоро поймала отличного карпа.
— Вываживай, вываживай! — сказала она. Я так и сделала и вытащила рыбку на берег. Грустная мысль пришла мне в голову; я сняла карпа с крючка и бросила обратно в пруд; о, какое он, казалось, испытывал наслаждение, снова оказавшись в воде, на свободе!
— Что это еще такое? — спросила она.
— Миссис Джукс! Я подумала, что этот бедный карп — совсем как несчастная Памела. Я сравнивала себя с безнравственным моим господином. Подобно тому, как мы обманули и поймали на крючок бедного карпа, так и меня обманули ложными приманками; и, когда вы сказали: «Вываживай, вываживай», меня в самое сердце укололо, что я развлекаюсь смертью рыбы, которую я обманула; что мне оставалось — только бросить ее обратно; разве вы не видели, с какой радостью она уплыла от нас? О, если бы какой- нибудь добрый и милосердный человек и меня вот так вот
245
Сэмюэл Ричардсон
выпустил на свободу; я ведь тоже нахожусь в смертельной опасности!
— Господи Боже мой! — воскликнула она. — Что у тебя за мысли!
— Не могу я больше ловить рыбу, — сказала я.
— Ладно, тогда я попытаю счастья, — сказала она и взяла удочку.
— Пожалуйста, — ответила я, — а я посажу что-нибудь живое, пока вы его убиваете. У меня есть несколько фасолин, пойду высажу их на какую-нибудь грядку, а потом я буду смотреть, как они растут; и эта клумба будет моим садиком.
Надеюсь, что с помощью этой простой хитрости я смогу, дорогие мои батюшка и матушка, передавать вам мои письма, если я сама не смогу бежать отсюда. Пусть эта порочная женщина смеется, если хочет, над моей простотой; теперь у меня есть предлог приходить сюда; а если земля будет свежеразрытой, то это не вызовет особых подозрений.
Она ни в чем не усомнилась, и я пошла и посадила там и сям мою фасоль примерно на пять эллей56 в обе стороны от подсолнуха, и с легкостью спрятала мое письмо. Я немало горжусь своей хитростью. Что-нибудь теперь обязательно получится!
Пятница, суббота
Я только что рассказала вам о своей уловке, а теперь расскажу об уловке этой порочной женщины. Она пришла ко мне.
— У меня есть банкнота, — сказала она, — которую мне никак не разменять до завтра, а тут одному торговцу надо заплатить немедленно; терпеть не могу отправлять их обратно, не заплатив; нет ли у тебя денег?
— Есть немного, — ответила я, — а сколько надо?
— А, — сказала она, — мне нужно десять фунтов.
— Увы, — сказала я, — у меня только шесть гиней и совсем немного серебра.
— Одолжи мне что есть, — сказала она, — до завтра. Завтра непременно все тебе верну.
246
Памела, или Вознагражденная добродетель
Как я была легкомысленна! Я дала ей шесть гиней, и она пошла вниз, а когда снова вернулась, засмеялась и сказала:
— Ну вот, торговцу я заплатила.
— Надеюсь, - сказала я, — завтра вы вернете мне деньги.
Злодейка рассмеялась еще громче и ответила:
— А зачем тебе деньги? Честно говоря, ягненочек, они мне были не нужны. Я просто боялась, что ты скверно ими распорядишься, а теперь я смогу чаще оставлять тебя с Нэн. Тем более, что ключ от твоего сундука у меня, так что ты не сможешь соблазнить ее ни деньгами, ни красивыми вещами.
Оказывался ли кто в более глупом положении? Как я разозлилась, что меня так легко обманули! Я тем более рассердилась, что предложила мистеру Уильямсу отдать ему часть денег, чтобы оплатить расходы на нарочного. Я расплакалась от досады! И теперь, дорогие мои батюшка и матушка, если мне удастся убежать отсюда, то у меня не осталось и пяти шиллингов на прожитье! Видели ли где такую дурочку! Вот уж кому гордиться своей хитростью, так только мне!
— И эта злая уловка тоже входит в ваши указания, волчо- ночек? — спросила я — ведь она назвала меня ягненочком.
— Ты хочешь сказать, Иезавель, дитя мое! — ответила она. — Прощаю тебя от всего сердца; давай поцелуемся и будем друзьями!
— Уйдите прочь! — воскликнула я. — Видеть вас не могу!
Но я не осмелилась никак обозвать ее, потому что страшилась тяжелой ее лапы, силу которой я уже испытала на себе.
Чем больше я об этом думаю, тем больше расстраиваюсь и тем больше виню во всем себя.
Вечером почтовый смотритель привез миссис Джукс письмо, в которое было вложено и послание для меня; она принесла его мне наверх.
— Добрый мой господин нас не забывает, — сказала она. — Он прислал тебе письмо, а вот что он пишет мне, — и она прочла, что он надеется, что ее подопечная пребывает в добром здравии, что она счастлива и всем довольна. Что он не сомневается, что миссис Джукс добра ко мне и хорошо обо мне
247
Сэмюэл Ричардсон
заботится, и наказывает ей обращаться со мной как можно лучше.
— Вот это господин! — сказала она. — Ты должна любить его и молиться за него.
Я хотела, чтобы она прочла мне остальное.
— Нет-нет, — сказала она, — хватит.
— Есть ли там, — спросила я, — приказания отбирать у меня туфли и бить меня?
— Нет, — сказала она, — и Иезавелью он меня тоже не называет; но я думала, что мы простили друг друга.
Вот копия его письма ко мне:
«Дорогая моя Памела,
я уже начинаю раскаиваться, что связал себя обещанием не видеться с тобой без твоего на то позволения. Не доверишься ли ты мне настолько, чтобы пригласить меня приехать? Поверь, у тебя не будет повода раскаиваться в своей доброте. Подумай, кто призывает тебя выказать ему благосклонность и позволить ему приехать в собственный свой дом. Я тем настойчивее прошу тебя дать согласие, что миссис Джукс сообщает мне, что ты весьма скверно переносишь свое пленение; что ты почти не ешь и не спишь; но я не могу отпустить тебя, не поговорив с тобой, — ведь это может сделать тебя счастливейшей из женщин. Поэтому в твоих же интересах, дорогая моя девочка, освободить меня от моего обещания, чтобы сократить время твоего заключения. Джон по возвращении рассказал мне, в каком треволнении ты пребываешь, не стану скрывать, что слова его меня встревожили. Но ты не должна в негодовании своем совершить опрометчивый поступок, который породит дерзкую надежду. Джон сообщил мне (поскольку он необыкновенно за тебя беспокоится), что миссис Джукс скверно с тобой обращается. Если, приехав
248
Памела, или Вознагражденная добродетель
в поместье, я узнаю, что это так, эта женщина окажется целиком и полностью в твоей власти; если захочешь, ты сможешь навсегда отказать ей от места, а вместо нее тебе будет прислуживать миссис Джервис или кто угодно по твоему выбору.
Пока я не разрешил два или три важных вопроса с леди Дэйверс, я не волен раскрывать тебе свои намерения, которые пойдут тебе во благо. Но в одном можешь быть уверена: намерения мои по отношению к тебе исключительно честные, ибо достоинства твои и твоя добродетель произвели на меня весьма благоприятное впечатление. Но ты должна хоть сколько- нибудь мне довериться. Я не могу терпеть, чтобы мне не доверяли люди, по отношению к которым у меня самые добрые намерения.
Письмо, которое ты написала по моей просьбе для твоих отца и матери (теперь, получив его, они совершенно спокойны), я полагаю примером доверия, которого от тебя желаю. И повторяю, что у тебя не будет причин в нем раскаиваться.
Миссис Джукс передаст мне твой ответ. Пусть он будет тем, какой я хочу получить. Тем самым ты невыразимо обяжешь
твоего верного друга».
Верного друга\ Порочный человек! О, дорогие мои родители! Что за верный друг, который ищет войти в доверие юного создания, своей служанки, чтобы погубить ее! У меня нет никаких сомнений в его намерениях. Может быть, он полагает - нет, он вне всякого сомнения полагает! - что оказывает мне честь, освобождая меня от нужды, чтобы превратить меня в презренную содержанку! Наверное, есть и такие особы, которые не сочли бы за бесчестье подобные предложения от подобного человека; мне их искренне жаль! Но вы, дорогие мои родители, преподали мне слишком хорошие наставления, чтобы и я была в тех же мыслях. Какие вопросы, имеющие отношение к бедной девушке вроде меня, ему нужно уладить
249
Сэмюэл Ричардсон
с леди Дэйверс? А если они и существуют, то ежели бы тайна эта действительно должна пойти мне во благо, разве не мог бы он мне ее доверить? О, искусный обманщик! Моя добродетель, пишет он, произвела на него весьма благоприятное впечатление! Но он все равно ищет уничтожить то, что привлекло его, и превратить меня в распутную девку! Я довольно слышала от вас разговоров об этом, и о том, какие бесчестные сердца у мужчин!
Это самое письмо настолько убедило меня в его низости, что, сравнивая его содержание с тем обманом, который он совершил в отношении меня, и с тем положением, в котором я оказалась, когда за мной надзирает эта скверная женщина, я все нетерпеливее ждала письма от мистера Уильямса, которое могло бы открыть мне путь к бегству от ужасной опасности.
Я отправилась на вечернюю прогулку, как я ее называю, в обществе миссис Джукс; подойдя к условленному месту, я остановилась и сказала:
— Как вы думаете, миссис Джукс, проросла ли моя фасоль со вчерашнего дня?
Она рассмеялась и сказала:
— Садовница из тебя никудышная, но мне нравится, когда тебе есть чем себя занять.
Она пошла дальше, а я обнаружила, что мой добрый друг оставил мне письмо, и я украдкой сунула его за корсаж (миссис Джукс стояла ко мне спиной).
— Вот, — сказала я, дергая ее за рукав и держа в руке фасолину, — вот одна, но она еще не проросла.
— Да уж наверно, — и она ответила мне совсем уж нехорошей шуткой, которую не подобает произносить женщине. Вернувшись в дом, я поспешила к себе в гардеробную и прочитала вот это письмо:
«С прискорбием сообщаю вам, что миссис Джонс мне отказала. Она обеспокоена вашим положением, но не хочет
250
Памела, или Вознагражденная добродетель
наживать себе врагов. Я обратился к леди Дарнфорд, и в самых прочувствованных выражениях изложил печальную вашу историю, и показал ей ваше еще более прочувствованное письмо. Она была настроена благосклонно, но хотела посоветоваться с сэром Саймоном, про которого, кстати, нельзя сказать, что он славится своей добродетелью. Так она и поступила прямо в моем присутствии, а он сказал:
— Дорогая моя, что здесь такого, просто наш сосед положил глаз на горничную своей матери! И если он всем ее обеспечит, думается, никакого великого ущерба ей это не причинит. Никто в семье от этого не пострадает.
Похоже, дорогие мои батюшка и матушка, что добродетель бедных людей совсем ничего не стоит.
— И думается мне, мистер Уильямс, что кому-кому, а вам менее всего подобает принимать участие в этой истории наперекор вашему другу и покровителю.
Он сказал это таким решительным тоном, что леди Дарфорд принуждена была замолчать, а я только почтительнейше попросил не разглашать, что к ним обратился именно я.
Я также, при первой же возможности, рассказал о вас мистеру Питерсу, приходскому священнику; но мне прискорбно сообщать вам (ведь у него безупречная репутация), что он решил, что я действую из корыстных побуждений, надеясь своим рвением добиться вашей благосклонности. И когда я упомянул о долге, который накладывает на нас наш сан, и так далее, и сказал, что не преследую никакой корысти, он весьма холодно заметил, что намерения у меня добрые, но я молод и плохо знаю людей. Это, разумеется, весьма прискорбно, но, если мы с ним решим перевоспитать человечество в этом отношении, нам придется заниматься только этим; ибо такие поступки слишком вошли в моду и слишком часто встречаются, чтобы простые приходские священники могли их побороть. А затем он, в оправдание своего безразличия, высказал несколько мыслей о поведении нынешних отцов церкви в отношении первых лиц королевства.
251
Сэмюэл Ричардсон
Я сказал ему, что вы находитесь в совершенно ином положении, что другие женщины жили во грехе по собственному своему желанию, но прийти на помощь вам — значит спасти добродетель редчайшей чистоты. А потом я показал ему ваше письмо.
Мистер Питерс сказал, что оно весьма изящно написано, и что ему весьма вас жаль, и что хорошие ваши склонности надобно поощрять.
— Но чего, — спросил он, — вы хотите от меня, мистер Уильямс?
— Предположим, сэр, — ответил я, — что ей удастся бежать; вы с вашей супругой и племянницей могли бы приютить ее в вашем доме, пока она не изыщет возможности вернуться к своей семье!
— Как, чтобы я пошел наперекор мистеру Б., человеку столь влиятельному и богатому! Только не я! И я советую вам подумать, на что вы идете; мистер Б. склонен к страстным увлечениям, и ваши слова, и письмо девицы не оставляют сомнений, что он твердо намерен добиться своего. Мне, — добавил мистер Питерс, — жаль эту юную особу, но я не думаю, что, если мы вмешаемся в эту историю наперекор такому человеку, это принесет ей хоть какую-то пользу. Как ни печально, но история эта вполне обычная. И если она такая хорошенькая, как вы говорите, она могла бы попасть в куда более скверные руки; мистер Б. — человек щедрый и добропорядочный, кроме как в этом случае; и на его месте так поступил бы любой знатный человек.
Так угодно было выразиться мистеру Питерсу, и для меня это весьма прискорбно, уверяю вас. Однако неудачи не обескуражили меня, и я готов прийти вам на помощь, что бы ни случилось потом со мной.
Я нижайше просил мистера Питерса не разглашать, что я к нему обращался. Он это обещал; думаю, что могу положиться на его слово. Смею сказать, он был бы рад, если бы вам удалось спастись, но он, бедняга, слишком похож на нас
252
Памела, или Вознагражденная добродетель
всех. Когда речь идет о сильных мира сего, ему не хватает храбрости.
Пока что я не слышал, чтобы мистер Б. собирался сюда приехать. Я рад был прочитать то, что вы написали про беднягу Джона Арнольда. Возможно, из этого выйдет нечто полезное.
Что же до ваших писем, то если вы их запечатаете и положите на то же место (если никто ничего не заподозрил), я буду искать возможности передать их вашим родителям; но, если их много, вам надо быть весьма осторожной. Эта злая женщина, по-моему, мне не доверяет.
Я только что узнал, что священник, приход которого мистер Б. обещал мне, умирает. Мне почти что стыдно принимать этот приход, поскольку я действую вопреки желаниям мистера Б., но я надеюсь, что однажды он поблагодарит меня за это.
О деньгах пока не беспокойтесь. Без всяких колебаний располагайте мной во всем, что я могу для вас сделать.
Мне думается, что, как только мы узнаем, что он собирается приехать, лучше всего будет воспользоваться ключом, который я вскоре для вас раздобуду; я могу позаимствовать для вас лошадь, которая будет ждать в полумиле от калитки, которая выходит на выгон; я устрою так, что или я сам, или кто-то еще сопроводит вас туда, где вы будете в безопасности. Умоляю вас, не отчаивайтесь. Пребываю, превосходнейшая мистрис Памела,
вашим верным другом и т. д.».
Тысяча печальных мыслей пришли мне в голову, покуда я читала первую часть замечательного письма этого честного человека; и, ежели бы он в конце не подал мне надежду, я бы совершенно отчаялась в своем спасении. Я написала ему с великой благодарностью за его любезные старания. В письме своем я с печалью отозвалась о том, сколь мало беспокойства
253
Сэмюэл Ричардсон
те знатные люди, к которым он обратился, выказали о происшедшем, о порочности света, который сначала закрывает глаза на такие беззаконные обычаи, а потом ссылается на их распространенность, чтобы избавиться от необходимости попытаться их изменить, и о том, как мало трогают людей чужие несчастья. Я отказалась от прежней мысли написать леди Дэйверс; я боялась, что этот шаг только ожесточит ее брата и заставит его скорее приехать сюда и решительнее искать моей погибели; а кроме того, это может навлечь на мистера Уильямса подозрения в том, что именно он передал это письмо. Мне говорили, что миледи и любит своего брата, и боится его; и, если бы даже ее светлость заступилась за меня, весьма сомнительно, чтобы это хоть сколько-нибудь на него повлияло; и поэтому я всецело положусь на помощь мистера Уильямса, уповая, что ему удастся раздобыть для меня ключ и лошадь. Я сообщила ему, что мой господин желает получить, как он выражается, дозволение приехать; о, это будет чрезмерным одолжением — ведь он непременно увидит в испрашиваемом разрешении (если я его дам) некое косвенное согласие с грязными его намерениями. Я написала мистеру Уильямсу, что опасаюсь внезапного приезда моего господина и поэтому думаю, что нельзя терять времени, и сообщила о подлой уловке низкой женщины, которая взяла в долг мои скромные сбережения и отказалась их вернуть, и даже гордится тем, какой злобной хитростью ей удалось выманить у меня мои деньги.
За мной все время следили, так что мне не удалось снять копию с моего письма. Но когда написанное письмо лежало у меня за корсажем, я успокоилась.
И я, в свою очередь, повинна в хитрости; я сказала миссис Джукс, что хочу спросить ее совета по поводу письма ко мне моего господина. Она была весьма довольна.
— Ну, — сказала она, — это уже на что-то похоже, и теперь мы прогуляемся по саду или где ты захочешь.
254
Памела, или Вознагражденная добродетель
Я притворилась, что мне все равно, но сама пошла в сад и заговорила с ней о письме моего господина; я не рассказала ей обо всем, что там написано, и упомянула только, что он просит меня согласиться на его приезд, надеется, что она со мной хорошо обращается, и тому подобное. А потом я сказала:
— Миссис Джукс, не дадите ли вы мне совета?
— Что ж, — сказала она, — с удовольствием: пошли за ним, пусть он приедет; этим ты его весьма обяжешь, и, смею сказать, тебе от этого будет только лучше.
— Как это лучше! — спросила я. - Смею сказать, вы и сами думаете, что он задумал меня погубить.
— Терпеть не могу, — сказала она, — это глупое словцо погубить. Если только захочешь, ты будешь счастливее всех знатных дам в Англии и будешь в таком почете, что ни одна из них с тобой не сравнится.
— Что ж, миссис Джукс, — ответила я, — не буду сейчас спорить с вами насчет слов погубить и почет. Мыс вами понимаем их совершенно по-разному. Но я скажу прямо, как никогда раньше не говорила. Как вы думаете, он собирается предложить мне стать его содержанкой или, скорее, рабыней, так?
— Аты, ягненочек, — сказала она, - ты-то сама как думаешь?
— Боюсь, — отвечала я, — что именно это он и задумал.
— Что ж, — сказала она, — коли и так (я-то ничего об этом не знаю, уверяю тебя), ты можешь поставить ему свои условия. Я-то вижу, что ты можешь из него веревки вить.
Хоть именно этого я все время и боялась, услышать ее слова мне было невмоготу, и я разразилась страстными восклицаниями.
— Нет, — сказала она, — мне кажется, что он может даже жениться на тебе.
— Нет-нет, — отвечала я, — это невозможно. Я этого не хочу и не жду. Его высокое положение в свете не позволяет мне думать об этом. И все его поведение в отношении меня слишком ясно показывает, что намерения у него самые низкие; и вы все равно хотите, чтобы я пригласила его сюда,
255
Сэмюэл Ричардсон
так? Как, миссис Джукс, позвать его и навлечь на себя погибель?
— Погибель! — воскликнула она и выпятила губы (а рот у нее как у лошади). - Я бы на твоем месте ровно так и поступила; и, если бы дело было так, как ты думаешь, я бы скорее со всем покончила, чем жить, как ты, в постоянном страхе.
— Один час добродетельной жизни, — отвечала я, — стоит ста лет жизни во грехе; и, ежели я обречена страдать во грехе, я бы никогда не простила себе, если бы не старалась продлить время моей невинности хотя бы на мгновение. Кто знает, что может сделать для меня Провидение?
— Кто знает, — сказала она, — ведь он так тебя любит; может, ты сможешь умилостивить его молениями и слезами? Что-что, а молиться и плакать ты умеешь, ягненочек.
(Вот омерзительная злодейка! И это женщина! нет, не могу поверить, чтобы природа дала женщине такое сердце!)
— А поэтому, — продолжала она, — я думаю, что лучше всего тебе будет позволить ему приехать.
— Умею молиться и плакать\ Миссис Джукс! Вы злая женщина («Иезавель», — сказала она), как вы можете вот так смеяться над бедствиями несчастного юного создания, обреченного на заклание!
Она только рассмеялась. — Отвратительное создание! Она только рассмеялась — вы и вообразить не можете, какая она уродливая, когда смеется. Как же она выглядит, когда плачет?
— Я напишу ему, — продолжала я, — потому что он ждет ответа; а то он, быть может, сочтет мое молчание предлогом приехать. Как можно отправить письмо?
— Я все сделаю, — сказала она, — мне на то даны указания.
Да уж наверно, подумала я, вспомнив, что мне говорил
мистер Уильямс про почтовую станцию.
Мимо проходил садовник, и я сказала:
— Мистер Джейкоб, я посадила немного фасоли, и эти грядки я зову моим садиком. Это у самой калитки, в конце сада, я вам покажу; пожалуйста, не вскапывайте их.
256
Памела, или Вознагражденная добродетель
И я пошла с ним, и когда мы оказались за поворотом, где она нас не видела, совсем рядом с условленным местом, я сказала:
— Пожалуйста, принесите мне еще немного фасоли или несколько горошин.
Он улыбнулся, наверно, моей глупости, но согласно кивнул и ушел, а я спрятала письмо мистеру Уильямсу на грядке и отошла, словно ожидая его возвращения. Миссис Джукс была недалеко. Он вскоре вернулся с фасолью. Она шла за ним и шепнула мне:
— Нет ли тут какой уловки! Ты никогда раньше никого не посылала по таким пустякам.
Я перепугалась.
— Мой господин пишет мне, — продолжала она, — чтобы я смотрела за тобой во все глаза; пусть ты и невинна, как голубка, ты все-таки хитра, как змий!57 Но если уж тебе удастся обмануть меня, я тебя прощу.
Я вспомнила про мои деньги и хотела по-всякому обозвать ее, но не посмела и только сказала:
— Прошу вас, миссис Джукс, коли вы заговорили о том, что простите меня, если я вас обману, будьте так любезны вернуть мне мои деньги; пусть они мне сейчас и не нужны, а все-таки я знаю, что вы просто пошутили и намереваетесь мне их вернуть.
— Ты их получишь в свое время, — ответила она, — но я действительно хотела забрать их у тебя, а то ты потратишь их как не надо.
Мы препирались попусту, пока не вошли обратно в дом, и я поднялась наверх написать письмо моему господину; и поскольку я собиралась показать это письмо миссис Джукс, то ничего не сказала про то, чтобы прислать ко мне миссис Джервис вместо этой порочной женщины (как бы приятно мне это ни было); я вообще не упомянула о его предложениях. Ведь если бы у него были честные намерения в настоящем
257
Сэмюэл Ричардсон
смысле этого слова, ему не пришлось бы увозить меня и держать пленницей. Вот копия моего письма.
«Почтенный сэр,
я думаю о том, как легко вы могли бы сделать меня счастливой (ведь я желаю только дозволения отправиться к батюшке с матушкой); я размышляю о том, что вы ранее мне предлагали относительно некоей особы, о которой вы более ни словом не упоминаете, и о том, как меня столь странным образом увезли и все еще держат здесь несчастной пленницей; и неужели вы полагаете, сэр (простите вашей бедной служанке подобные вольные слова: страх придает мне смелости), что после всего происшедшего ваши уверения в честности ваших намерений могут возыметь на меня то действие, которое должны были бы иметь любые слова, исходящие из ваших уст? О сэр! я слишком боюсь, что мы с вами по-разному понимаем честные намерения. И мне не на что надеяться, кроме как на то, что вы и далее не приедете сюда. Если вы хотите предложить мне нечто, что не противоречит вашим заверениям в честности ваших намерений в моем скромном понимании чести, вы можете сообщить мне ваше предложение всего в нескольких строках, а я отвечу вам так, как мне подобает.
Сэр, зачем за мной все время следят, зачем я несчастная пленница! Мне запрещают покидать дом, не велят ни с кем разговаривать, запрещают даже ходить в церковь молиться за вас, за того, кто еще столь недавно был моим щедрым благодетелем; зачем все это, сэр, смиренно спрашиваю я, если намерения у вас честные? Простите меня, сэр, и я искренне надеюсь на ваше прощение, но, как можно увидеться с вами, если меня одолевают ужасные предчувствия? Что вы ни хотели предложить, каковы бы ни были ваши намерения, позвольте мне, пусть я и низкого происхождения, дать согласие свободного человека, а не рабыни, которую запугивают
258
Памела, или Вознагражденная добродетель
и угрозами добиваются повиновения тому, что непременно вызовет у меня естественное отвращение, в чем и вы сами, сэр, судя по вашему поведению, не сомневаетесь. Мне действительно нелегко переносить заключение, оно причиняет мне немалые страдания. Умоляю вас, сократите его, ежели вы не хотите, чтобы я решилась на поступок куда более опрометчивый, чем тот, которого вы, как мне кажется, опасаетесь. Ибо позвольте мне сказать, вы не знаете, на что скорее осмелится несчастная, доведенная до отчаяния Памела, нежели покорится бесчестью. Остаюсь, сэр,
вашей угнетенной и весьма несчастной служанкой».
Я сняла с письма копию, а потом сложила его; и только я закончила, как пришла миссис Джукс, и села рядом со мной и, увидев, как я надписываю письмо, сказала:
— Ну что, последовала ты моему совету, согласилась ли на то, чтобы мой господин приехал?
- Если вам будет угодно, - сказала я, — я прочту вам все письмо целиком.
- Хорошо, - сказала она, - мне это будет весьма приятно.
Я все ей прочитала, и она весьма хвалила выбранные мной
выражения, но сказала, что, как ей кажется, я слишком много себе позволяю и что об этом лучше говорить, чем писать. Она потребовала объяснений про предложения насчет некоей особы, но я сказала, что написала то, что написала.
— Ну-ну, — заметила она, - не сомневаюсь, что вы понимаете друг друга и будете понимать все лучше и лучше.
Я запечатала письмо, и она пообещала его отправить.
Воскресенье
Поскольку я уже знала, что в церковь меня все равно не отпустят, я не стала просить на то дозволения; да это было и к лучшему, потому что даже если бы я получила позволение пойти, вид местной знати, которая отвергла просьбы мистера
259
Сэмюэл Ричардсон
Уильямса помочь мне, только опечалил и расстроил бы меня; проповеди же мистера Питерса вряд ли послужили бы моему усовершенствованию, а потому я предалась уединенной молитве.
Мистер Уильямс приходил вчера и сегодня, как обычно, и забрал мое письмо; но поскольку удачной возможности нам не подвернулось, мы избегали разговоров; но я волновалась, что он не оставил мне ключ; будь я на его месте, а он на моем, я бы раздобыла ключ, не тратя ни минуты. Миссис Джукс поднялась ко мне и всячески настаивала, чтобы я спела ей псалом; по будним дням она часто просила меня сыграть на клавесине и спеть, и я всегда отказывалась из-за печального моего положения; я отказалась и сейчас, потому что так пала духом, что едва могла говорить и не желала никого слышать; но, когда она ушла, я вспомнила трогательный 137-й псалом,58 обратилась к нему и позволила себе немного его изменить, чтобы он больше соответствовал моей истории, и вот что вышло:
I
Сижу в темнице в Брендон-холл,
И стражник мой жесток,
Скорблю я по друзьям вдали,
И слез бежит поток.
II
Надежда, радость - все ушло,
Струна разорвалась В груди, мой слух к музыке глух,
И шутки мне не всласть.
III
Сижу в тюрьме по воле той,
Что молвила, смеясь:
Очисти сердце, песню спой,
На радость мысль настрой!
260
Памела, или Вознагражденная добродетель
IV
«Увы! — отвечу, — как же петь, Коль лопнула струна?
И как настроиться? Ведь я В тоску погружена!»
V
Но все же, даже если я В душе начну играть,
Пусть пальцы позабудут, как По клавишам гулять!
VI
И пусть язык в пучине рта Затопит тишина,
Коль я возрадуюсь, пока Не освобождена.
VII
И Ты, Всевышний, утаи Грехи мои от тех, кто честь мою решит пятнать для собственных утех.
VIII
Припомни, Боже, миссис Джукс, Словам ее внемли,
Она кричит: «Пади, пади,
Пади же до земли!»
IX
Ты вся погрязла во грехе!
В тебе одно лишь зло!
И будь благословенно то,
Что волю мне дало.
261
Сэмюэл Ричардсон
X
И будь благословен тот муж,
Порок твой пристыдивший;
Тебя — от дьявола, меня —
От бед огородивший.
Понедельник, вторник и среда
Теперь я пишу с большей охотой, потому что большой сверток моих писем теперь в руках мистера Уильямса, который перешлет их вам, как только представится оказия; поэтому я занимаюсь не таким уж бесполезным делом; а кроме того, я больше не боюсь, что меня обыщут и обнаружат мои письма. Миссис Джукс позволила мне предпринять с ней прогулку миль на пять, а то и шесть; но, хотя я не знаю причины, она следит за мной пристальнее, чем раньше; поэтому мы с мистером Уильямсом решили на три дня прервать переписку через подсолнух.
С бедной судомойкой произошло несчастье: на пастбище рядом с садом, недалеко от боковой калитки, на нее набросился злобный бык. Мне придется пересечь это пастбище; шириной оно примерно пол мил и, потом там общинный выгон, а рядом частная проезжая дорога,59 этим-то путем я и надеюсь бежать, как только мистер Уильямс сможет раздобыть мне лошадь и все для меня приготовит; ему удалось мне сообщить, что он уже сделал для меня ключ и спрятал его на грядке рядом с калиткой.
Мистер Уильямс только что сообщил, что священник, чей приход он должен был получить, скончался, и он пришел якобы за тем, чтобы рассказать об этом миссис Джукс, и он сообщил ей об этом в моем присутствии.
Она пожелала ему счастья. Видите, каков наш мир? Смерть одного человека — счастье для другого; ют так мы выживаем друг друга! Тяжкое мое положение наводит меня на мрачные мысли.
262
Памела, ши Вознагражденная добродетель
Он нашел способ сунуть мне в руки письмо; он уже ушел; при расставании он смотрел на меня с таким уважением и значением, что миссис Джукс заметила:
— Ну, мадам, полагаю, наш юный священник в тебя почти влюбился.
— Влюбился в меня! Миссис Джукс! — воскликнула я. — Мистер Уильямс знает, что из этого ничего хорошего не выйдет.
— А по-моему, — возразила она (по-моему, чтобы меня испытать), — для вас обоих ничего лучше и быть не может. Последнее время меня так трогает твой страх, что мой господин может обесчестить тебя; иногда мне даже думается, что из вас вышла бы хорошая пара.
Я поняла, что это наверняка ее очередная хитрость; она притворялась, что беспокоится за меня, но на самом деле еще пристальней следила за мной, да и за мистером Уильямсом тоже; поэтому я сказала:
— На земле нет такого человека, за которого я хотела бы выйти замуж. Я только хочу соблюсти свою честь и быть утешением и опорой моим бедным родителям.
— Но я и вправду думаю, — сказала она, — что мистер Уильямс был бы тебе хорошим мужем; а так как он всем будет обязан моему господину, он наверняка будет рад, если также будет обязан ему женой, особенно такой хорошенькой женой, да еще такой умной и образованной, словно знатная дама.
Тут я засомневалась, не слыхала ли она от моего господина намеков на нечто подобное, и я спросила, есть ли у нее причины полагать, что именно таковы его намерения.
— Нет, — ответила она; это были только ее собственные мысли; но было весьма вероятно, что мой господин имел для меня в виду это или даже нечто лучшее. Но если мне это по душе, она прямо предложит это нашему господину.
И тут она сделала омерзительный намек, что если только я твердо вознамерюсь, то вполне могу этого добиться. Я сказала
263
Сэмюэл Ричардсон
ей, что мне противны ее омерзительные нашептывания; что же до мистера Уильямса, то он человек добрый и порядочный, но, с одной стороны, он выше меня по положению, а с другой стороны, менее всего мне хотелось бы в мужья священника. Это ее удивило, ведь у меня, сказала она, такая склонность к религии.
— Миссис Джукс, - сказала я, — я не хочу в мужья священника вовсе не потому, что не испытываю уважения к этому занятию, отнюдь.
— Да уж, золотые слова, - ответила она (которых я не говорила), — влюбленные вытворяют много глупостей, которые не пристали крахмальному воротничку и сутане. Бог мой, а ты все хорошо обдумала!
И она, если можно так сказать, заржала, если только ржание — это лошадиный смех. По-моему, я ее ненавижу. Эта женщина, дорогие мои родители, должно быть, порочна до мозга костей. Она все обращает в порок. Она увидела, что я весьма разозлилась, наверно, потому что я все покраснела; но я ничего не сказала; и увидев, что она ничего от меня не добьется, она перевела разговор на другое.
Я вскрою письмо мистера Уильямса, как только смогу, и сообщу вам, что он пишет; она все время ходит взад-вперед, и я боюсь, как бы она не застала меня врасплох.
Что ж, теперь мне ясно, что, если я обращу внимание на мистера Уильямса (чего, без сомнения, не случится), мне не будет нужды с ним заигрывать. Вот что он пишет:
«Я не знаю, как мне это сказать, чтобы вам не показалось, что у меня есть корыстный интерес в том, чтобы помогать вам. Но мне представляется только один надежный и честный путь спасти вас из опасного положения, в котором вы оказались. Это — брак с человеком, которого вы осчастливите своим согласием. Что до меня, то, учитывая теперешнее положение вещей, этот брак имел бы видимость крушения моего земного благополучия. Но я столь преклоняюсь перед
264
Памела, или Вознагражденная добродетель
вами, столь полагаюсь на Провидение в этом справедливом деле, что был бы только счастлив, если бы вы дали мне согласие. В этом случае я откажусь от всех моих надежд и буду сопровождать вас в безопасное место. Но почему в этом случае? Решите ли вы воздать мне столь великой наградой или нет, я все равно буду вашим провожатым. Как только я узнаю, что мистер Б. выехал сюда (думаю, что нашел весьма хороший способ получать сведения о его передвижениях), я тут же возьму лошадь и буду готов сопровождать вас. Всецело отдаюсь на милость вашей доброты и ваших пожеланий и остаюсь, с превеликим уважением,
вашим вернейшим смиренным слугой.
Не думайте, что я принял это решение внезапно. Я всегда восхищался вами; и, как только я увидел вас, пожелал служить столь непревзойденной особе».
Что же ответить, дорогие мои батюшка и матушка, на столь неожиданное объяснение? Теперь мне как никогда нужен ваш совет. Но, в конце концов, у меня нет желания выходить замуж; я больше хочу жить с вами. Но я скорее выйду замуж за человека, который просит милостыню под окнами, чем подвергну опасности свою честь. И я еще столь молода, что, думается мне, не могу и подумать о том, чтобы стать чьей бы то ни было женой. Передумав тысячу разных мыслей, я написала следующее:
«Преподобный сэр,
меня весьма смутило последнее ваше письмо. Вы слишком великодушны, и я не могу и подумать о том, чтобы вы рисковали своим будущим ради меня. И все же я думаю о вашем предложении равно с беспокойством и с благодарностью; и я еще столь молода, что только стремление избежать погибели, которой невозможно избежать иначе, заставило бы
265
Сэмюэл Ричардсон
меня подумать о том, чтобы переменить свое положение; и поэтому, сэр, вам не следует принимать данное против воли, по крайней необходимости согласие (а мое согласие было бы именно таким) на ваше весьма великодушное предложение. Я всецело положусь на вашу доброту в помощи моему побегу, но не буду, и прежде всего ради вас самих, думать о той чести, которую вы мне предлагаете, ни сейчас, ни когда-либо, кроме как с дозволения моих родителей, которым, пусть они и люди низкого положения, я обязана в столь серьезном деле выказывать такую же покорность, как если бы они имели огромное состояние. Поэтому умоляю вас, сэр, не ожидать от меня ничего, кроме вечной благодарности, которая всегда будет обязывать
вашу весьма одолженную служанку».
Четверг, пятница, суббота, четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый дни моего заточения
Миссис Джукс получила письмо и обращается гораздо вежливее, чем прежде, и со мной, и с мистером Уильямсом. Странно, что я не получила от моего господина ответа. Наверное, он сердится. Я не очень-то радуюсь ее вежливости, потому что она женщина прехитрая и по-прежнему не спускает с меня глаз. Я расставила ей ловушку, чтобы заполучить данные ей указания, которые она носит за корсажем, но ничего у меня не вышло.
Мистер Уильямс получил мое последнее письмо в целости и сохранности, прежним нашим способом, так что его ни в чем не заподозрили. Он дал мне знать, что, хотя я не согласилась на его предложение, как он на то рассчитывал, он не ослабит своих усилий и предоставит Провидению и мне распоряжаться им так, как он того заслуживает. Он дал мне понять, что вскоре направит к вам нарочного с моими письмами, и я добавила к ним то, что написала за последние дни.
266
Памела, или Вознагражденная добродетель
Воскресенье
Я совершенно поражена! Надеюсь, что все благополучно! Но мне надо сообщить вам о том, как престранно обернулись события.
Мистер Уильямс и миссис Джукс вместе пришли ко мне; он был в восторге, у нее был какой-то странный возбужденный вид.
— Ну, — сказала она, — миссис Памела, у меня для тебя радостные вести, радостные вести! Я тебе сейчас все расскажу!
И она села, словно переводя дух, пыхтя и отдуваясь.
— Все, - продолжала она, — вышло ровно так, как я сказала! Ты выходишь замуж за мистера Уильямса! Я так и думала. Есть ли на свете другой такой добрый господин! Вот так, вот так, дурная, недоверчивая мистрис Памела! — нет, миссис Уильямс, — продолжало развязное создание, - тебя уже можно назвать и так; ты должна на коленях тысячу раз просить прощения у моего господина за то, что не доверяла ему.
Она продолжала что-то говорить, и я видела, что мистер Уильямс, бедняга, хочет вставить радостное словечко; но я сказала:
— Умоляю вас, миссис Джукс, не мучайте меня так. Скажите мне все! Ах! Мистер Уильямс, - сказала я, — берегитесь, берегитесь!
— Снова не верит! — воскликнула миссис Джукс. — Мистер Уильямс, покажите ей ваше письмо, а я покажу ей свое; их привез один и тот же посыльный.
Я задрожала при мысли о том, что это может значить, и сказала:
— Вы так поразили меня, у меня подгибаются ноги, я не могу ни слушать, ни читать! Зачем вы пришли сюда, чтобы вот так наброситься на упавшее духом создание?
— Миссис Джукс, — сказал мистер Уильямс, — не оставить ли нам наши письма мистрис Памеле, чтобы дать ей время прийти в себя от изумления?
267
Сэмюэл Ричардсон
— Да, — сказала она, — с превеликим удовольствием; в них она увидит лишь высочайшее благородство и благоволение!
И с этими словами они оставили мне свои письма и удалились.
Сердце у меня захолонуло от изумления; я даже не могла читать, хотя мне и не терпелось; но немного опомнившись, я прочитала следующие неожиданные строки:
«Мистер Уильямс,
смерть мистера Фаунса дает мне долгожданную возможность составить ваше счастье в двух отношениях: вскоре вы получите его приход и (если вы умеете завоевывать расположение людей) одну из самых очаровательных жен во всей Англии. С ней обращались (как у нее есть основания полагать) не так, как она того заслуживает; но я убежден, что, когда она окажется под защитой человека добродетельного и порядочного, который сможет достойно содержать ее, как она в последние годы к тому привыкла, она простит эти якобы постигшие ее несчастья, ведь они сулят ей, как я надеюсь, счастливый для вас обоих жребий. Я должен только объяснить свои поступки и добрые намерения в отношении нее, что я и сделаю при нашей встрече; но так как я скоро отправляюсь в Лондон, думаю, это произойдет не раньше чем через месяц. А пока, если вы сможете убедить Памелу, вам не надо ждать нашей встречи, чтобы наслаждаться вашим взаимным счастьем; только сообщите мне сначала, отвечает ли она вам благосклонностью, поскольку в таком важном деле она должна быть сама себе госпожа; я же, со своей стороны, уверяю вас, что вы будете сам себе хозяин, чтобы ничто не мешало вашему взаимному счастью. Остаюсь,
мой старый школьный товарищ, твоим другом».
Слыханное ли дело! Успокойся, сердце, что ты так бьешься! А вот письмо, которое оставила мне миссис Джукс:
268
Памела, или Вознагражденная добродетель
«Миссис Джукс,
вы весьма усердно и старательно исполняли обязанность, которую я возложил на вас по причинам, которые я объясню позже. Теперь ваши хлопоты почти завершились; я весьма подробно сообщил о своих намерениях мистеру Уильямсу, так что здесь мне почти ничего писать не надо; ведь он, полагаю, не станет возражать против того, чтобы показать вам мое письмо. Хочу сказать одно: если мое предложение будет хотя бы в малейшей степени неприятно одной из сторон, заверьте обоих, что они совершенно свободно могут следовать собственным склонностям. Надеюсь, что вы будете по- прежнему вежливы с недоверчивой, встревоженной Памелой, которая теперь будет пребывать в справедливых мыслях о том, что я с честью сдержал данное моей матери обещание позаботиться о ней.
Когда она напишет мне и признает, что оскорбила меня отказом положиться на мою честь, и выразит мне свою благодарность, я не сочту ниже себя написать ей письмо и уверить и ее, и мистера Уильямса в том, что и далее намерен помогать им обоим.
Ваш друг ит. д.».
Я едва успела снять копии с обоих писем (хотя теперь я пишу довольно быстро, ведь я только и делаю, что пишу), как они снова поднялись ко мне в хорошем расположении духа, и мистер Уильямс сказал:
— Дорогая миссис Памела, я от всего сердца радуюсь, что уже ранее изъяснил вам мои чувства; великодушное это письмо сделало меня счастливейшим из людей; можете быть уверены, миссис Джукс, что, если я смогу получить согласие прелестной миссис Памелы, я сочту себя...
Я прервала доброго мистера Уильямса (памятуя, как обращался со мной мой господин в другом своем имении, как меня увезли против моей воли и держали здесь пленницей,
269
Сэмюэл Ричардсон
я все равно была настороже; и миссис Джукс ведь женщина прехитрая и весьма порочная) и сказала:
— Ах, мистер Уильямс, берегитесь, берегитесь! Не надо... — и я осеклась, а миссис Джукс сказала:
— Все еще не верит! В жизни своей такого не видывала! Но я вижу, — продолжала она, - что когда я действовала по старым моим указаниям, то правильно следила за вами обоими. Оказывается, я так и не сумела вам помешать, как говорится, где двое сойдутся, третьему делать нечего.60
Я не удивилась, что она с такой радостью ухватилась за то, что мистер Уильямс от радости проговорился. Я взяла ее письмо и сказала:
— Вот, миссис Джукс, ваше письмо. Спасибо, что позволили его прочитать; но я так долго блуждала в лабиринте, что ничего сейчас не могу сказать. Время на все прольет свет. Вот, сэр, ваше письмо; пусть все обернется к вашему счастью! Поздравляю вас с тем, что мой господин в доброте своей дал вам приход, теперь вы располагаете средствами на жизнь.
— Без вас, — ответил он, — это будет не жизнь.
— Погодите, сэр, — сказала я, — покуда у меня есть отец и мать, я не госпожа; и я не смогу сделать выбор, пока не окажусь на свободе.
Миссис Джукс воздела руки, подняла глаза к небу и сказала:
— Такие уловки, такая хитрость, и в такие юные годы! Ну-ну!
— Что ж, — сказала я (чтобы мистер Уильямс был осмотрительнее), — надеюсь, тут нет обмана, но я уже привыкла, что фортуна мною играет, так что мне трудно распоряжаться собой, и я уже почти разочаровалась в людях. Но я надеюсь, что я ошибаюсь; теперь, миссис Джукс, я буду советоваться с вами во всем (что сочту подобающим, добавила я про себя, потому что хоть я и могу простить ее, я никогда не смогу ее полюбить).
Она на несколько минут оставила нас с мистером Уильямсом наедине, и я сказала:
270
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Подумайте, сэр, подумайте, что вы наделали.
— Быть того не может, — сказал он, — чтобы тут был какой-то обман.
— Надеюсь, что так, — отвечала я, — но какая была необходимость говорить, что вы изъяснились ранее? Как бы то ни было, из этого ничего хорошего не выйдет, особенно с этой женщиной. Простите меня, сэр, говорят, что женщины любят болтать, но я вижу, что, когда честное сердце оказывается в обществе дурных людей, ему должно остерегаться самого себя.
Он хотел было ответить, но, хотя ее обязанности были ПОЧТИ (я отметила это слово) окончены, она снова поднялась к нам и сказала:
— А я как раз подумывала завтра позволить тебе пойти в церковь.
Я весьма обрадовалась, потому что, хотя в теперешнем моем неопределенном положении я бы никуда не пошла, я поощрила бы ее намерения, чтобы посмотреть по тому, отпустит она меня или нет, можно ли доверять всему остальному. Но мистер Уильямс снова по неосмотрительности помог ей найти отговорку, сказав, что лучше всего подождать до следующего воскресенья, пока все уж окончательно сладится, и она с готовностью за это ухватилась и согласилась с его мнением.
Я надеюсь на лучшее, однако, если это окажется очередной заговор, боюсь, спасти меня может только чудо. Но разве может сердце человека быть способным на такой черный обман? Кроме того, мистер Уильямс получил личное письмо от моего господина, разве может это быть неправдой; его воспитание, пример его родителей не могли научить его таким черным уловкам.61 Поэтому буду надеяться на лучшее!
Мы с мистером Уильямсом и миссис Джукс вместе гуляли по саду, и она достала ключ от боковой калитки, отперла ее, и мы вышли на пастбище. Когда мы проходили мимо подсолнуха, мистер Уильямс указал на него, и мне пришлось
271
Сэмюэл Ричардсон
выказать большую сдержанность, потому что добрый мистер Уильямс совершенно лишен всякой бдительности и осторожности. На пастбище мы издали посмотрели на быка, который ранил служанку с кухни (она уже почти совсем поправилась). Уродливое, угрюмое, мрачное создание. Миссис Джукс сказала, что он уже не первый раз бросается на людей. Вы знаете, дорогая моя матушка, что я с детства боялась быков, а вы часто говорили мне, что кроткие и полезные коровки — как добрые женщины, а быки, особенно свирепые и неукротимые — как порочные мужчины; и вы давали мне всяческие советы и наставления избегать подобных распутников,62 и они с тех пор врезались мне в память.
Мы с мистером Уильямсом и миссис Джукс только что все вместе поужинали; пока что мне думается, что все хорошо. Но я твердо решила не выходить замуж, и не поощрять мистера Уильямса, и только исполнять долг вежливости по отношению к такому хорошему человеку; до тех пор, по крайней мере, пока не вернусь к вам и не получу вашего одобрения. Я еще столь молода! Полагаю, с моей стороны было бы крайне дерзко выказать склонность к скорому замужеству. Мое почтение к его сану слишком велико, чтобы я смела надеяться подобающим образом исполнять обязанности жены доброго священника, но если бы я заслужила такое отличие, то, милостью Божией, надеюсь не опорочить его сан.
Мистер Уильямс сказал, в присутствии миссис Джукс, что пошлет нарочного к моим батюшке и матушке. Какая неосторожность! Но я прошу вас не отвечать мне, пока я не буду иметь счастья увидеть вас, что, как я надеюсь, скоро произойдет.
Мистер Уильямс отправит вам весьма многословные мои излияния, мои несчастья, мои печали, мои страхи. Я также пошлю это письмо (миссис Джукс дала мне дозволение написать батюшке; это хороший знак), и я рада, что могу закончить письмо, после всех моих страданий, надеждой
272
Памела, ши Вознагражденная добродетель
вскоре вернуться к вам, что будет вам утешением. Прошу вас, не переставая, молиться и благословлять меня и остаюсь
вашей покорной дочерью».
У меня столько свободного времени, что я пишу, чтобы чем-то себя занять. Вечером в воскресенье, после того как я закончила письмо, миссис Джукс спросила меня, не хочу ли я спать одна. Я сказала: да, с превеликим удовольствием, если ей будет угодно. И она сказала:
— Хорошо, с завтрашнего дня так и будет.
Я попросила у нее еще бумаги — и она дала мне пузыречек чернил, восемь листов бумаги, — и сказала, что больше у нее нет (теперь я буду писать для нее письма к нашему господину, когда будет нужда), — и шесть перьев, и воск. И это тоже весьма добрый знак!
Когда мы легли, она все добивалась, чтобы я поощрила мистера Уильямса, и всячески его хвалила, и упрекала меня за то, что я с ним столь сдержанна. Я сказала, что твердо решила не поощрять его, пока не поговорю с батюшкой и матушкой. Она сказала, что я наверняка влюблена в кого-то еще, иначе я не была бы такой бесчувственной. Я с чистой совестью уверила ее, что в целом свете нет такого мужчины, за кого я хотела бы выйти замуж; а что до мистера Уильямса, он может найти себе жену куда лучше; и что я полагаю таким счастьем жить вместе с бедными моими батюшкой и матушкой, что пока я этого не испробую, я не могу полагать для себя наслаждения ни в какой иной жизни.
Я только что попросила ее вернуть мне деньги; она сказала, что они наверху, у нее в кованом сундуке, но завтра она мне их отдаст. И это пока что тоже добрый знак.
Сегодня вечером мистер Уильямс отправится домой, хотя уже поздно, потому что он хочет послать нарочного с письмом от себя и с моим свертком. Но я снова повторю: пожалуйста, не поощряйте его, потому что он, на мой взгляд, слишком
273
Сэмюэл Ричардсон
опрометчив и неосмотрителен; хотя он, конечно же, очень хороший человек, и я весьма ему обязана.
Понедельник, утро
Увы! увы! плохие новости от бедного мистера Уильямса. Его постигло прискорбное несчастье: вчера вечером по дороге домой на него напали грабители, но, к счастью, он уберег мои бумаги. Вот что он об этом пишет:
«Добрая миссис Джукс,
по дороге домой меня постигло великое несчастье. Когда я добрался до дамбы недалеко от города и собирался пересечь деревянный мост, на меня набросились двое и с проклятьями кричали, что убьют меня, если я не отдам всего, что у меня есть. Они обшарили мои карманы и забрали мою табакерку, кольцо с печаткой, штопор, полгинеи, немного мелочи серебром и полпенса, а также платок и два или три письма, которые были у меня в кармане. По счастью письмо, которое дала мне мистрис Памела, было спрятано у меня на груди, и оно уцелело; но они били меня по голове и по лицу и бранили меня за то, что у меня так мало денег, и бросили меня в воду, и крикнули:
— Лежи там, пастор, до завтра!
Падая, я разбил лодыжки и колени и едва не задохнулся в воде и в грязи. День или два мне придется провести дома; я представляю собой ужасное зрелище! Я потерял шляпу и парик и принужден был идти полторы мили домой без парика и с непокрытой головой; на следующее утро их нашли и принесли мне вместе с табакеркой, которую, наверно, обронили грабители. Моя ряса и воротник, увы, порваны. Не стоит и говорить, что я премного испугался; ведь уже много лет в наших краях и слыхом не слыхивали о грабителях. Злодеев усердно ищут. Мое искреннее почтение доброй
274
Памела, или Вознагражденная добродетель
мистрис Памеле. Если она пожалеет меня в моих несчастьях, я скорее поправлюсь и снова смогу предстать перед вами обеими. Происшествие это не помешало мне написать обещанное письмо, хотя и с великим трудом, так же, как я пишу это (вот уж точно, он хороший человек, но совсем не умеет хранить секреты!), и сегодня же отправляю его с нарочным.
Ваш покорный и смиренный слуга.
Става Богу, что не случилось чего похуже. Оказалось, я даже не простудился, хотя совершенно вымок с ног до головы. Полагаю, я не простудился потому, что страшно перепугался; несколько часов я был сам не свой и даже не знаю, как я добрался домой. Сегодня вечером, если только смогу, напишу благодарственное письмо доброму моему покровителю за его бесценную доброту ко мне. Как бы мне хотелось выразить все, что переполняет мое сердце, особенно в отношении лучшей части его благодеяний, несравненной мистрис Памелы».
Когда бесчеловечная миссис Джукс прочитала его письмо, она расхохоталась так, что ее жирные бока затряслись.
— Представляю, — сказала она, — на что был похож бедный пастор, который расстался со своей очаровательной возлюбленной в таком отличном расположении духа, а потом оказался в воде! Какой у него, должно быть, был видок — в порванной сутане и воротничке, без шляпы и без парика! Да уж, — добавила она, — небось попал как кур во щи, когда добрался до дому!
Я сказала, что весьма жестоко смеяться над таким несчастьем. Но она ответила, что смеется потому, что с мистером Уильямсом все хорошо, иначе она бы весьма огорчилась, и ей приятно видеть, что я так за него волнуюсь. Это весьма многообещающе, сказала она.
Я не обращала внимания на ее слова; но, так как я привыкла во всем видеть повод для опасений, должна сказать, что мне это совсем не нравится; особенно меня тревожит то,
275
Сэмюэл Ричардсон
что у него забрали письма. Какое счастье, что они не нашли мой сверток! Не знаю, что и думать. Но почему любое происшествие так меня пугает? Но пока я здесь, иначе и быть не может.
Миссис Джукс настаивает, чтобы я отправилась вместе с ней в коляске проведать мистера Уильямса. Она так старается свести нас, что я не знаю, как это понимать — ведь она такая хитрая и злобная женщина. Я решительно отказалась, утверждая, что мне не надо этого делать, если только я не собираюсь поощрить его сватовство. Так что она уехала без меня.
Меня одолевает странное искушение бежать, пока ее нет, несмотря на то, что все будто бы идет наилучшим образом. Как печально, когда не у кого спросить совета! Не знаю, что мне делать. Но увы мне! если даже я убегу, у меня нет денег, мне нечем будет отплатить за помощь, уплатить за самые необходимые вещи, за кров над головой. Но я пойду в сад и там все решу.
Я выходила в сад; я подошла к боковой калитке, постояла там, и сердце у меня ушло в пятки. За мной вроде бы не следили, и это добрый знак. Но если что-нибудь пойдет не так, если вдруг приедет мой господин и станет скверно со мной обращаться, я никогда не прощу себе, что упустила такую возможность. Ладно, я снова спущусь в сад, посмотрю, все ли спокойно и как обстоят дела у калитки на пастбище.
Я снова спускалась в сад, и отважилась открыть калитку, и вышла на пастбище, и прошла полсотни ярдов; но там стоял этот ужасный бык и смотрел прямо на меня сверкающими глазами размером с тарелку — так мне показалось от отвращения к этому созданию, и особенно как я вспомнила про несчастье с бедной судомойкой. И вот я снова сижу и пишу. Никто меня, впрочем, не видел.
Как вы думаете, существуют ли действительно ведьмы и духи? Если да, то я твердо верю, что миссис Джукс поставила
276
Памела, или Вознагражденная добродетель
этого быка себе на службу. Но все-таки что мне было бы делать без денег и без заступников? О порочная женщина, как она меня обманула! А потом я совершенно не знала дороги, не знала, где ближайший дом или коттедж;63 смогу ли я найти защиту, если и доберусь до какого-нибудь жилья; а если вокруг бродят грабители, меня могут поджидать опасности столь же страшные, как и те, от которых я хочу убежать; нет, более страшные, ежели то, что происходит сейчас — действительно правда; не может же мой господин быть таким дурным человеком, чтобы все это оказалось обманом! Что мне делать? Мне хочется попробовать еще раз, но за мной могут погнаться и схватить, и для меня это будет еще хуже; возможно, эта злодейка снова побьет меня, отберет у меня туфли и посадит меня под замок.
Но если мой господин действительно желает мне добра, если я убегу, он не станет сердиться на меня за мои страхи; никто не станет меня упрекать; а когда я вернусь к вам и все мои страхи окончатся, то будет куда легче, чем здесь, в Линкольншире, убедить меня подумать о мистере Уильямсе, как того желает мой господин; вы прочли его письмо, где он говорит, что якобы оставит выбор за мной; тогда зачем мне бояться? Пожалуй, я снова пойду в сад! Направь меня, о, Хранитель невинных! направь и наставь меня!
Я спустилась в сад с твердым намерением бежать, ежели будет возможно, но садовник работал недалеко от калитки. Я походила вокруг, надеясь, что он скоро уйдет, но он продолжал что-то копать. Так что я снова поднялась наверх. Какая дурочка! Не могла придумать какое-нибудь поручение, чтобы услать его оттуда? И вот я снова сижу с пером в руках, когда надо бы действовать; вы видите, в какой странной нерешительности я пребываю, как мечусь между надеждами и страхами! Но я снова спущусь в сад и попытаюсь исхитриться отослать усердного садовника с весточкой, которая заставит миссис Джукс подольше пробыть у мистера Уильямса в надежде, что я приеду за ней в сопровождении горничной Нэн.
277
Сэмюэл Ричардсон
Какой хитрой стала ваша Памела! Правду говорят, что голь на выдумку xumpal
И вот я снова здесь, с пером в руке! Страх не дал мне, дурочке, осуществить свой замысел! Садовник ушел в другой конец сада, довольно далеко от калитки; я отперла ее и уже прошла довольно большой кусок пастбища и тут гляжу и вижу, что этот ужасный бык оказался, как мне почудилось, между мною и калиткой, а еще один бык приближается с другой стороны. Вот, подумала я, дух моего господина в одном быке, а дух миссис Джукс в другом, и теперь я точно пропала! «Помогите!» - крикнула я, как дурочка, ведь рядом никого не было! и бросилась обратно к калитке так быстро, как на крыльях летела. И когда я уже схватилась за калитку, я оглянулась посмотреть, где эти воображаемые быки, и увидела всего лишь двух коров, которые паслись в отдалении, а мои страхи превратили их в таких чудовищ.
Но коли уж меня все так пугает и коли положение мое кажется не таким уж мрачным, как раньше, я пока не стану думать о побеге; если я и попытаюсь сбежать и если даже убегу далеко отсюда, я точно так же до смерти испугаюсь первого же чужого мужчины, который попадется мне навстречу. Говорят, что страх — отец благоразумия. Но я убеждена, что если осторожность, которая сродни страху, избавляет от угроз, то страх только навлекает куда больше опасностей.
Так что я заперла калитку и положила ключ в карман; и только отошла от калитки, как появилась горничная Нэн, и убежать я уже не могла, даже если бы и попыталась.
Не кажется ли вам, дорогие мои родители, что я беспомощнее ребенка — так бояться быка и грабителей? Но если бы мои деньги все еше были у меня, я была бы храбрее, так как они, пожалуй, помогли бы мне найти заступника и добраться до вас. Но вот что я думаю: будь мое положение столь отчаянным, каким оно еще недавно мне казалось, я уговорила бы себя набраться смелости и не побояться не только быка, но и грабителей.
278
Памела, или Вознагражденная добродетель
Понедельник, ближе к вечеру
Миссис Джукс вернулась от мистера Уильямса.
— Можешь больше не волноваться, — сказала она мне, — мистер Уильямс вскоре совсем поправится. Ему вовсе не так скверно, как он воображает. Ох эти ученые! они трусливее мыши! У него всего-то несколько царапин на лице; наверно, оттого, что он барахтался на камешках возле дамбы, чтобы найти какую-нибудь яму и спрятаться от грабителей. С лодыжкой и с коленом тоже все, кажется, вполне благополучно. Он пишет, что представлял собой ужасное зрелище; может, так и было, когда он вернулся домой; но теперь с ним все хорошо, если не считать того, что он стонет всякий раз, как думает о грозившей ему опасности или рассказывает эту историю. Поэтому, мистрис Памела, я тебе так скажу: не о чем тебе волноваться.
— Я рада это слышать, — сказала я, — как бы вы ни смеялись, миссис Джукс.
— Ну, — продолжала она, — он говорит только о тебе; и когда я сказала ему, что от всего сердца пыталась уговорить тебя приехать со мной, он едва с ума не сошел от благодарности ко мне, и раскрыл мне свое сердце, и рассказал мне все, что между вами было, и все, что вы оба придумали.
Тут я безмерно встревожилась; тем более что, как я имела несколько случаев убедиться, его честное сердце не умеет хранить тайн, потому что он полагает всех такими же чистосердечными, как и он сам.
— Ах, миссис Джукс, миссис Джукс, — сказала я, — может, так оно и было бы, если бы ему было что вам рассказать. Но вы знаете, что, если бы нам захотелось завести даже самый невинный разговор, у нас не было никакой возможности это сделать.
— Нет, — сказала она, — что верно то верно, мистрис Памела, если не считать того изъяснения, которое, как он сам признался, он нашел способ сделать. Хватит, хватит, не надо
279
Сэмюэл Ричардсон
больше передо мной притворяться! Может, я такая же хитрая, как и ты. Впрочем, — добавила она, — теперь все хорошо, потому что надзирания мои окончены по приказу моего господина. Чем ты занималась в мое отсутствие?
Я не смогла скрыть, как тревожит меня беседа мистера Уильямса с миссис Джукс, и она сказала:
— Ладно, мистрис Памела, поскольку все так скоро и так счастливо окончится, позволь мне дать тебе один совет: не беспокойся так о том, что он мне открыл; доверься мне, как он доверился, и я стану думать, что ты благосклонно ко мне относишься и полагаешься на меня, и, быть может, ты в этом не раскаешься.
Она так искренне говорила, что я даже усомнилась в том, что она была так добра к мистеру Уильямсу лишь затем, чтобы узнать от него как можно больше.
— Миссис Джукс, — сказала я, — почему вы все пытаетесь выудить что-нибудь, когда выуживать нечего, если надзирания ваши, как вы их называете, окончены?
— Да просто так, — отвечала она, — из женского любопытства, уверяю тебя; там, где сплошные тайны, так и хочется все разузнать.
— Расскажите мне, миссис Джукс, что он вам сказал, а потом я удовлетворю ваше любопытство.
— Да мне все равно, — сказала она, — удовлетворишь ты его или нет; я узнала от него все, что хотела; а что до тебя, дорогуша, то мне уже ясно — коли ты забрала себе в голову сохранить что-то в тайне, мне от тебя ничего не добиться.
— Что ж, — сказала я, — мне все равно, что там он вам рассказал; я уверена, что он не мог сказать ничего, что пошло бы мне во вред; так что давайте поговорим о чем-нибудь другом.
Я немного успокоилась, потому что она ничем не показала, что знает про ключ и калитку, что она точно знала бы, если он все ей рассказал. И мы обе сдались, отчаявшись выведать друг у друга наши намерения.
280
Памела, или Вознагражденная добродетель
Я не сомневаюсь, что он рассказал ей много лишнего. И мне тем страшнее, что она уже два часа как что-то пишет; а ведь она говорила, что якобы отдала мне всю свою бумагу и что я буду писать за нее.
Мне уже жаль, что я не рискнула и не убежала, когда была возможность. На какие опасности обрекает трусливое сердце! Когда же кончится эта пытка сомнением и страхом!
Она только что заходила ко мне и сказала, что посылает нарочного в Бедфордшир и что, если я захочу, он отвезет от меня благодарственное письмо моему господину за его благодеяния.
— Пока я не окажусь в доме батюшки и матушки, — ответила я, — мне не за что благодарить; а потом, вы же знаете, что я послала ему письмо, но ответа пока не получила.
Она сказала, что, по ее мнению, письма моего господина к мистеру Уильямсу вполне достаточно и что самое меньшее, что я могу сделать, — это поблагодарить его, пусть даже в двух строчках.
— В этом нет нужды, — ответила я, — потому что я не собираюсь выходить за мистера Уильямса; что же мне тогда в этом письме?
— Что ж, — сказала она, — вижу, понять тебя совершенно невозможно.
Мне это все не нравится. О мой глупый страх перед быками и грабителями! теперь мне вдвойне тревожно. Что мог сказать этот неосторожный человек! Нет никаких сомнений, что предмет ее длинного письма — то, что она от него разузнала.
Она теперь весьма сдержанна и молчалива, по сравнению с тем, что было раньше, и на мои вопросы отвечает только «нет» или «да». Что-то точно замышляется, нет никаких сомнений! Это тем вернее, что она не сдержала своего слова, не отдала мне деньги и не позволила мне спать одной; на оба вопроса она дала весьма подозрительные ответы; на один сказала: «Что ты так беспокоишься за свои деньги! Я их не украду», а на второй: «Боже ты мой! не торопись уходить
281
Сэмюэл Ричардсон
из моей постели, пока не найдешь того, чья постель тебе понравится больше». Этим ответом она нанесла мне удар в самое сердце и заткнула мне рот.
Вторник, среда
Мистер Уильямс приезжал сюда, но у нас не было возможности поговорить; он вроде очень озадачен переменой настроения миссис Джукс и ее холодностью, особенно после того, как она столь любезно его навещала; и еще более он озадачен тем, о чем я сейчас расскажу.
Он спросил, не прогуляюсь ли я по саду с миссис Джукс и с ним.
— Нет, — сказала она, — мне сейчас недосуг.
— Нельзя ли мистрис Памеле, — спросил он, — прогуляться?
— Нет, — ответила она, — я этого не желаю.
— Почему же, миссис Джукс? — спросил он. — Боюсь, что чем-то прогневал вас.
— Вовсе нет, — сказала она, — но полагаю, что скоро вы сможете гулять вместе сколько вам будет угодно; а я послала нарочного за последними указаниями по этому и более важным вопросам; и когда я их получу, то позволю вам делать все, что вы пожелаете; а пока что вам придется повременить с прогулками.
Тут мы оба встревожились. Вид у него стал, как мне показалось, виноватый. Я зашла за спину миссис Джукс и подняла руки, сложив ладони вместе, зажав между ними клочок бумаги, и посмотрела на него. Он, кажется, понял, что я хочу возобновить нашу переписку через подсолнух.
Я оставила их вдвоем и удалилась к себе в гардеробную, чтобы написать письмо для подсолнуха; но, так как у меня не было времени снять с него копию, я изложу его вам в общих чертах.
Я побранила его за излишнюю доверчивость и за ту легкость, с какой он попался в силки миссис Джукс, рассказала ему о своих опасениях и вкратце объяснила причину моих страхов;
282
Памела, или Вознагражденная добродетель
я спрашивала, что он ей рассказал, и написала, что есть все причины вернуться к нашему плану побега через боковую калитку.
Вечером я положила письмо на обычное место и теперь с нетерпением жду ответа.
Четверг
Вот какой ответ я получила:
«Дорогая мистрис Памела,
Я совершенно озадачен и должен признать справедливость ваших упреков. Как бы мне хотелось быть хоть вполовину столь осмотрительным, как вы. Но все же надеюсь, что это просто знак дурного нрава этой женщины, которая хочет показать свою значимость и власть; полагаю, что мистер Б. не захочет и не осмелится пойти со мной на такой черный обман. Если бы он так поступил, я разоблачил бы его перед всем светом. Но он не такой, он на это просто не способен. Я получил письмо от Джона Арнольда, где он пишет, что его господин готовится ехать в Лондон; он полагает, что только потом он отправится в наши края; но он пишет, что леди Дэйверс сейчас у них и будет сопровождать брата в Лондон или встретится с ним там, Джон точно не знает. Он выражает пылкое желание служить вам, упоминает письмо, которое он посылал мне ранее, но которого я не получал. Не думаю, что тут кроется предательство, потому что я велел ему писать одному моему дорогому другу в Гейнсборо,64 и это письмо благополучно до меня дошло; Бретту же, здешнему почтовому смотрителю, я не доверяю совершенно. Признаюсь, что испытываю некоторые угрызения совести, потому что чрезмерно доверился миссис Джукс; она добилась этого своим притворством и пылкими пожеланиями нам с вами совместного счастья. Я сказал, что готов добиваться вашего освобождения любыми способами и что в качестве единственного
283
Сэмюэл Ричардсон
честного способа я предложил вам стать моей женой. Но я уверил ее, хотя она мне, кажется, не поверила, что вы не поощрили мое предложение. А ведь это чистая правда! Но я ни слова не сказал ни о боковой калитке, ни о ключе.
Но не предавайтесь излишнему волнению. Я надеюсь, что все окончится благополучно. Мы скоро увидим, придется ли нам вернуться к нашему плану. Если так, то я, не теряя времени, раздобуду лошадей для вас и для себя, потому что это лучший способ послужить Господу и самому себе, пусть даже мне придется отказаться от всех надежд служить Господу в этом мире.
Остаюсь вашим верным и смиренным слугой».
Миссис Джукс все еще ходит мрачная и сердитая, и я почти боюсь заговаривать с ней. Она, как и прежде, не спускает с меня глаз и притворяется удивленной, что я избегаю ее общества.
Я только что оставила между камнями вот это полное беспокойства письмо:
«Преподобный сэр,
все происходящее дает мне новый повод для тревоги. Пропавшее письмо Джона Арнольда заставляет меня подозревать обман. Но мне не хочется воображать себя важной особой и бояться, что все вокруг состоят в заговоре против меня. Но уверены ли вы, что поездка в Лондон не окажется поездкой в Линкольншир? Способен ли Джон, который однажды уже предал, на новое предательство? Почему я должна пребывать в таких сомнениях? Если бы мне удалось заполучить лошадь, я бы, чем жить в таком страхе, отпустила бы поводья и отдалась под защиту Провидения. Мне не хочется впутывать вас; теперь вы вот-вот должны получить приход. Но все же, сэр, боюсь, что ваша роковая доверчивость заставит всех подозревать вас в пособничестве моему побегу, даже если бы он мне удался без вас.
284
Памела, или Вознагражденная добродетель
Если бы под угрозой был моя жизнь, а не добродетель, я бы не стала причинять никому подобных хлопот из-за бедного ничтожного создания. Но сэр! моя душа значит столь же, сколь и душа принцессы, хотя в мире я ничем не лучше последней рабыни.
Спаси мою добродетель, милосердное Небо! и как я была бы счастлива, если бы даже моим уделом стала ранняя смерть: ведь она положила бы конец всем моим бедам.
Простите мою нетерпеливость, но я предчувствую ужасные беды! Все вокруг кажется мрачным; непроницаемая угрюмость и молчание этой женщины (без всяких видимых причин), особенно после того, как она вела себя совершенно противоположным образом, заставляют меня опасаться худшего. Вините меня, сэр, если считаете, что я неправа, и дайте мне совет, что может сделать
ваша несчастная служанка».
Пятница
Я получила этот довольно сердитый ответ от мистера Уильямса; но дороже всех писем в мире для меня ваше письмо, дорогой батюшка, приложенное к посланию пастора.3
а Вот копия письма ее батюшки:
«Дражайшая моя дочь,
наконец наши молитвы услышаны, и радость переполняет наши сердца. О, через какие страдания, через какие испытания ты прошла! Да будет благословенна Божественная Доброта, которая помогла тебе выстоять в стольких искушениях! У нас пока не было времени прочитать по порядку длинные описания твоих несчастий. Я говорю длинные, ибо удивляюсь, как ты могла улучить возможность и найти время все записать; но в наши свободные часы мы с наслаждением их читаем; и всю свою жизнь мы будем снова и снова их перечитывать, вознося благодарности Всевышнему, который дал нам столь добродетельную и столь осмотрительную дочь. Счастлив наш жребий даже в бедности нашей! Пусть никто никогда не думает, что дети - это наше бремя; даже крайняя
285
Сэмюэл Ричардсон
бедность может принести такое богатство, какое мы обрели в Па- меле\ Не сходи, дорогая моя дочь, со своего верного пути; нам не нужно будет никаких богатств, и пусть мир попробует произвести такую дочь, как наша!
Как я уже написал, мы еще не прочитали все твои записи по порядку. Нас снедало нетерпение, и мы сразу заглянули в конец; и мы увидели, что твоя добродетель вот-вот будет вознаграждена, а твой господин в сердце своем увидел свои заблуждения и вред, который он намеревался причинить нашей дорогой дочери. Ибо, дорогая моя, нет сомнений, что он погубил бы тебя, если бы смог. Но твоя добродетель тронула его сердце, несомненно, пробужденное Божественной Добротой, которая вознаграждает твое благоразумие.
Мы полагаем, что самым лучшим для тебя будет согласиться с его предложением и составить счастье мистера Уильямса, достойного мистера Уильямса! (да благословит его Господь). И хотя мы бедны и не можем дать за нашей дочерью ни денег, ни титула и скорее даже составим в глазах всего света ее позор, я, надеюсь, не впаду в грех гордыни, если скажу, что любой простой человек может быть только счастлив получить такую жену (особенно потому, что по доброте покойной твоей госпожи ты столь усовершенствовалась). Но коли ты пишешь, что не хочешь пока выходить замуж, мы не хотим принуждать тебя поступать вопреки твоим склонностям! В своем поведении ты выказала только благоразумия, что с нашей стороны было бы неверно не доверять тебе в этом вопросе или направлять твой выбор. Но увы! дитя мое, что мы можем для тебя сделать; разделить с тобой наши тяготы и нашу бедность, после того как ты жила в таком достатке, - это значило бы усугубить наши несчастья. Но у нас будет довольно времени поговорить об этом, когда произойдет радостное событие, на которое ты подаешь нам надежду, и ты снова будешь с нами; дай того Бог.
Аминь, аминь, говорят
твои любящие родители, аминь.
Мы пребываем смиренными слугами достойного мистера Уильямса и благодарим его. И снова говорим, да благословит его Господь вовеки!
О, сколько нам надо тебе сказать! Дай нам Бог радостную встречу! Как мы поняли, сквайр уезжает в Лондон. Он человек знатный, хотелось бы, чтобы он был человеком нравственным. Но надеюсь, что он исправится».
286
Памела, или Вознагражденная добродетель
«Мадам,
Полагаю, вы чрезмерно беспокоитесь. Мне прискорбно видеть вашу тревогу. Положитесь на меня и на мою помощь. Но я не сомневаюсь, что мистер Б. действительно отправляется в Лондон, я также верю в раскаяние и верность Джона. Я только что получил от моего друга из Гейнсборо вот это письмо, полагаю, оно от вашего батюшки; адресовано мне, как я и просил. Надеюсь, в нем нет ничего, что усугубило бы вашу тревогу. Прошу вас, дражайшая мистрис Памела, оставьте ваши страхи и подождите несколько дней, чтобы посмотреть, чем обернется письмо миссис Джукс и мое письмо с благодарностью мистеру Б. Все несомненно окажется куда лучше, чем вы ожидаете. Провидение не оставит такую набожность и добродетель; пусть в этом будут ваши надежды и утешение; вот лучший совет, который может дать сейчас
ваш верный смиренный слуга».
Вот какие резкие строки написал мне мистер Уильямс. Но дорогой мой батюшка, какое невыразимое утешение подало мне ваше письмо! Вы спрашиваете, что вы можете для меня сделать? Есть ли что-нибудь, что вы не можете для меня сделать? Вы можете дать Памеле совет, в котором она столь нуждалась, и по сию пору нуждается, и всегда будет нуждаться; вы можете утвердить ее на стезях добродетели, на кои вы ее направили; и вы можете молиться за нее, ибо сердца ваши чище, чем те, что обитают во дворцах! О, как я жажду броситься к вашим ногам и услышать из ваших уст благословения столь добрых родителей! Но увы! будущее мое куда мрачнее, чем оно казалось, когда я запечатывала мой последний сверток! Боюсь, что бедной вашей Памеле грозят новые испытания, новые опасности; но уповаю на то, что Благость Божия и ваши молитвы выведут меня из всех моих трудностей, тем более что корень их не в моем тщеславии и самонадеянности.
287
Сэмюэл Ричардсон
Но продолжу безнадежное мое повествование.
Я поняла, что мистера Уильямса немного задело мое нетерпение, и я написала ему письмо, где уверяла его, что постараюсь ни о чем не беспокоиться и во всем положусь на него; особенно коли мой батюшка, чьи уверения в почтении я передала мистеру Уильямсу, заверил меня, что господин мой собирается в Лондон, о чем батюшка, вероятно, узнал от кого- то из домочадцев из Бедфордширского имения, а иначе он не стал бы об этом писать.
Суббота, воскресенье
Мистер Уильямс побывал у нас и в субботу, и в воскресенье, как обычно, но миссис Джукс все еще обращается с ним с полным безразличием. Чтобы избежать подозрений, я оставила их вдвоем, и поднялась к себе в гардеробную, и провела там почти все время до ухода мистера Уильямса. От миссис Джукс я узнала, что между ними произошла ссора. Уходя, он сказал ей, что не будет более нас беспокоить, пока не получит от мистера Б. ответа на свое письмо. «Чем дольше, тем лучше», — ответила она. Когда она мне это рассказала, я решила, что лучше всего будет промолчать.
Я уверена, что замышляется что-то нехорошее, и начну прятать свои записи и соблюдать еще большую осторожность.
Понедельник, вторник, 25-й и 26-й дни моего тяжкого заточения
Мне надобно поведать вам про еще более странные вещи. Нарочный вернулся, и теперь (несчастная, несчастная Памела! что же со мной будет!) все открылось! Нарочный привез два письма, одно миссис Джукс, другое мне; но даже величайшие умы иногда ошибаются, и поскольку оба письма были одинаково сложены и запечатаны, письмо для меня было адресовано миссис Джукс, а письмо для нее было адресовано мне. Но в обоих говорятся равно ужасные и отвратительные вещи.
288
Памела, или Вознагражденная добродетель
Она принесла в гардеробную адресованное мне письмо и сказала:
— Вот тебе письмо. Я задам посыльному несколько вопросов, а потом прочитаю то письмо, которое получила я.
Она спустилась вниз, а я сломала печать на принесенном ею письме; на нем было написано: «Мистрис Памеле Эндрюс». Но когда я его развернула, начиналось оно с «Миссис Джукс». Я была озадачена, но подумала, что ошибка эта пришлась очень кстати, а вдруг я что-нибудь узнаю. И я прочла вот эти страшные слова:
«Миссис Джукс,
ваши вести немало меня встревожили. Мне невыносимо думать, что девица, которую я столь отличил, выказывает такую готовность бежать с мужчиной, да еще после столь краткого знакомства, лишь бы скрыться от меня; да еще тогда, когда я всячески заверял ее в честности моих намерений. Неблагодарное создание! Но на эту погремушку дурака65 еще обрушится моя месть; велю вам удвоить бдительность, чтобы она не избежала моего гнева.
Посылаю это письмо с честным швейцарцем, который сопровождал меня в путешествиях,66 ему я доверяю; пусть он будет вашим помощником, ибо хитрое создание, используя свой вид невинной простушки, возможно, уже сговорилось с кем-то из слуг у вас, как это произошло здесь. Даже Джон Арнольд, которому я доверился и которого отличал среди всех моих слуг, оказался презренным негодяем и за это получил заслуженную награду.
Что же до новоиспеченного пастора, мне не надо наказывать вам, чтобы он не виделся с этим дерзким созданием-, я приказал мистеру Шортеру, моему поверенному, потребовать немедленного ареста за неуплату долга,67 который я ранее и не думал с него требовать.
Лицемерный святоша! Откуда ему знать, что я задумал обесчестить эту размалеванную пустышку? Если бы он руководствовался состраданием к юному невинному созданию,
289
Сэмюэл Ричардсон
оказавшемуся, как он полагает, в опасности, то первым делом должен был бы, как подобает его положению, как следует из долга благодарности за мою к нему благосклонность, обратиться ко мне с увещанием. Но ему мало было того, что он вступил в заговор с этой дерзкой хитроумицей, чтобы занять место своего покровителя и лучшего друга; он выставил меня в неприглядном свете, обратившись от ее имени ко всей семье сэра Саймона Дарнфорда, чтобы они приняли эту хитрую маленькую злодейку и защитили от меня, когда он увезет ее из моего дома. Об этом мне сообщил сэр Саймон. Позорное прошение! Напыщенный, низкий проныра! Легко догадаться, каковы его низкие побуждения: они еще порочнее, еще похотливее, чем мотивы человека, у которого он хотел украсть эту прелестную дурочку. Неблагодарный злодей! и при этом он еще надеется получить от меня приход! Он заслуживает кары, суровой кары, которая ожидает его за такое черное, такое гнусное предательство!
Если вы уже не можете доверять другим слугам, Колбранд, мой надежный швейцарец, будет целиком и полностью повиноваться вам во всем.
Если же девица отрицает, будто поощряла его объяснения, я этому не верю. Нет никаких сомнений, что эта говорящая картинка,68 со всей своей притворной невинностью и застенчивостью, сбежала бы с ним. Теперь я ее положительно ненавижу; и хотя сам с ней ничего не сделаю, ради моего возмездия, и оскорбленной чести, и отвергнутых предложений, я хотел бы видеть, как с ней сделают что угодно, даже то, чего она более всего страшится, и как потом она будет предоставлена своей злой судьбе, и как леса и рощи будут повторять ее жалобы об утрате своей фантастической невинности, из-за которой эта романтическая идиотка столь высоко себя ценит.
Я отправляюсь в Лондон с сестрой Дэйверс, и, как только я смогу освободиться, то есть недели через три, я приеду к вам и решу ее участь. А пока будьте вдвойне осторожны;
290
Памела, или Вознагражденная добродетель
я уже предупреждал вас, что у этого невинного создания масса уловок.
Остаюсь, и т. д.».
Я как раз дочитала это ужасное письмо, когда миссис Джукс поднялась ко мне в великом страхе, поняв, что произошла ошибка и что ее письмо у меня; и она увидела, что вскрытое письмо у меня в руках, а я вот-вот упаду в обморок.
— И какое право, — спросила она, — ты имела читать мое письмо? — и выхватила его у меня из рук. — Видишь, — продолжала она, — начинается с «миссис Джукс», и далее тебе читать не следовало.
— Не надо, — ответила я, — усугублять мои несчастья! Скоро я более не буду вам мешать! Я этого не перенесу! Не перенесу! — и я бросилась на диванчик в гардеробной и горько разрыдалась.
Она ушла и, прочитав письмо, снова вернулась.
— Да уж, — сказала она, — действительно, грустное письмо. Жаль, что так вышло; но я боялась, что ты слишком далеко зайдешь со своей щепетильностью.
— Оставьте меня, миссис Джукс, оставьте меня, — сказала я, — хотя бы ненадолго. Я не могу говорить!
— Бедняжка! — сказала она. — Ладно, я скоро опять приду к тебе, надеюсь, ты немного оправишься. Вот твое письмо; я желаю тебе добра, но это скверная ошибка!
И она положила на столик предназначенное мне письмо. Но у меня не было душевных сил его читать. О люди, люди! Жестокосердные безжалостные люди! на какое только зло вы не способны!
Немного придя в себя, я стала размышлять о содержании этого злодейского письма, и у меня не было никакого желания читать строки, предназначенные мне. Погремушка дурака, хитрое и дерзкое создание, размалеванная пустышка, маленькая злодейка, говорящая картинка, романтическая идиотка — как
291
Сэмюэл Ричардсон
трудно вашей бедной Памеле вспоминать эти суровые слова! И я стала думать: а вдруг я действительно скверный человек и делала дурные вещи; но, когда я вспомнила, что он разоблачил бедного Джона, и про напыщенную подлость сэра Саймона, который рассказал моему господину про мистера Уильямса, а также что он решил в отместку сделать с мистером Уильямсом, я совсем упала духом; а когда вспомнила про ужасного Колбранда и про то, что он мог бы со мной сделать, я едва не начала задыхаться, и сердце мое готово было разорваться. Какие ужасные слова — он решит мою участь через три недели! Пусть лучше небеса, воскликнула я, поразят меня молнией, прежде чем это произойдет, или же даруют мне способ избежать уготованных мне несчастий!
Наконец, я взялась за письмо, адресованное миссис Джукс, но написанное для меня, и обнаружила, что оно немногим лучше письма для миссис Джукс. Вот какие суровые слова в нем были:
«Упрямая, дерзкая, хитрая, но глупая Памела! Хорошо, что я вовремя убедился в том, какую слабость проявил, поверив, что ты образец застенчивой скромности и незапятнанной невинности. Завзятая лицемерка! Обманщица! Ты боялась не мужчину, ты боялась его положения\ Ты не могла ни в малейшей степени довериться тому, кого знала уже много лет, тому, кто, из-за незаслуженной тобой благосклонности доброй своей матери, можно сказать, вырос вместе с тобой; но ты могла вступить в сговор с человеком, с которым познакомилась всего несколько дней назад. Лживая, неблагодарная, дерзкая простолюдинка! Вот что я о тебе думаю и вот как должен тебя называть!
Ну и что, что я напугал тебя, отправив в одну сторону, когда ты хотела ехать в другую! Но разве я не обещал убедить тебя в честности моих намерений и не приближаться к тебе без твоего согласия? И чем ты мне отплатила? Ты ухватилась
292
Памела, или Вознагражденная добродетель
за первого же встречного, развратила его, своими вкрадчивыми уловками и чарующим личиком заставила его разорвать все узы чести и благодарности ко мне, навязала ему собственную дерзкую особу; и это при том, что будущее его благополучие зависело от моей благосклонности.
И поелику ты не желаешь мне доверять, честь моя ни к чему меня не обязывает, и вскоре ты поймешь, как заблуждалась, обращаясь подобным образом с человеком, который был когда-то
твоим верным и добрым другом».
Какие жестокие упреки! Лживая, дерзкая, низкая девчонка', если я и простолюдинка, то уж никак не дерзкая. Как жаль, что я могу справедливо сказать: пусть он и благородный человек, каким он сам себя считает, но он лжец. Он говорит, что положение, а не сам человек, внушает мне страх. Что он хочет сказать? Он думал, что я образец застенчивой скромности и незапятнанной невинности! Что ему вообще за дело до меня, зачем он обо мне думает? И раз он думал, что я скромна и добродетельна, то он решил сделать меня дерзкой грешницей.
Его дорогая матушка, добрая моя госпожа, не думала и, смею сказать, никогда бы не подумала, что одаривала своими благодеяниями недостойное существо', но я знаю, что она подумала бы о том, кто так скверно обошелся с бедной ее служанкой.
Можно сказать, вырос вместе со мной\ На какие только унижения не идет гордость, понуждаемая порочностью! Меня растили вместе с ним\ Как он только может такое говорить! Разве не был он какое-то время за границей? А когда потом вернулся домой, с каким презрением он иногда на меня смотрел! Как трепетала простолюдинка под его надменным взором! Каких только предлогов не выискивала я, чтобы уйти, когда он приходил в комнаты к моей госпоже, хотя бы она и приказывала мне остаться! Меня растили вместе с ним\ Подумать только — меня растили вместе с ним\ Он с тем же
293
Сэмюэл Ричардсон
успехом мог бы сказать, что бедную испуганную голубку растили вместе с ястребом! Взгляд у него точно как у ястреба! и столь же жестокое сердце! Лживая! говорит он, и говорит неправду, называя меня лживой. Дерзости он от меня не дождется. Неблагодарная! Я возненавидела бы себя, будь я способна на неблагодарность. Простолюдинка\ — какой жалкий упрек от человека благородного! Но хоть я и простолюдинка, я девушка честная', и этим я лучше тех, кто благороден и бесчестен. Ну и что, что он напугал меня\ А зачем ему было меня пугать? Зачем ему было отправлять меня в одну сторону, в этот дом порока, к этой дурной женщине, когда я надеялась поехать в другую, к вам, дорогие мои, достойные родители! Первый встречный! Я презираю его обвинения! Он ошибся в вашей Памеле. Вы знаете, что я писала о мистере Уильямсе; и если вы, матушка, и сердце ваше оправдывают меня, то что мне за дело до остального? — вот что мне хочется сказать. Но это все из-за его обвинений. Прочитав его письмо, я была убита горем.
Увы мне! сказала я себе, горькая моя судьба! меня считают хитрой, дерзкой и неблагодарной! а я всего-то хотела сберечь свою невинность; и его проницательные ум и хитрость разоблачили все мои жалкие уловки, а теперь он обратил их против меня же, и я же вынуждена оправдываться и защищаться!
Когда миссис Джукс снова поднялась ко мне, я была вся в слезах. Мне показалось, что она даже немного мне сочувствует, и, поскольку теперь я полностью в ее власти и не годится мне ее раздражать, я сказала:
— Теперь я вижу, что напрасно бороться со своей злой судьбой и неодолимыми ловушками моего варвара-господина. Я отдамся на волю Провидения и надеюсь, что оно все-таки меня защитит. Но посмотрите, как в эти сети попал мистер Уильямс — и погиб; мне жаль, что я стала причиной его гибели: бедный, бедный мистер Уильямс! он оказался замешанным в эту историю — и все из-за меня! Но поверьте
294
Памела, или Вознагражденная добродетель
мне, — сказала я, — я не поощряла его предложение брака; да он и предложил мне стать его женой только потому, что не видел другого честного способа спасти меня; и он руководствовался только добродетелью и состраданием к попавшей в беду. Какие еще могли у него быть побуждения? Вы знаете, что у меня нет ни денег, ни связей. Я только прошу вас, чтобы вы дали этому достойному человеку знать о гневе моего господина; пусть он уедет, чтобы его не бросили в тюрьму; таким образом цель моего господина все равно будет достигнута; ведь если он уедет, то все равно не сможет мне помогать, как если бы он был в тюрьме.
— Ты можешь попросить меня, — ответила миссис Джукс,
о чем угодно, если только это в моих силах и не противоречит моим обязанностям и долгу и не заставит меня обмануть доверие моего господина, и я все сделаю, потому что мне жаль вас обоих. Но я не буду писать ему и тебе не позволю.
Я хотела поговорить с ней о высшем долге, заповедавшем помогать невинности в беде и не дозволяющем во всем повиноваться беззаконной тирании, но она решительно запретила мне такие разговоры; тщетно было пытаться убедить ее обмануть оказанное ей доверие.
— У меня для тебя только один совет, — сказала она, — успокоиться. Забудь про свои уловки и хитрости и не пытайся бежать, сделай меня своей наперсницей, не давай мне больше повода подозревать тебя, потому что я горжусь верностью своему господину, а вы оба наверняка шли на всяческие хитрости, коли дело у вас зашло так далеко, как в том признался мистер Уильямс; ведь я думала, что вы виделись совсем редко; и я должна быть осмотрительнее.
Я еще больше встревожилась, потому что поняла, что теперь за мной будут следить еще пристальнее, чем раньше.
— Что ж, — сказала я, — коли я, по странному случаю, уж совершила такое открытие, позвольте мне еще раз прочесть это ваше ужасное письмо, чтобы выучить его наизусть, и не
295
Сэмюэл Ричардсон
давать моему горю утихнуть, и получше узнать про мои бедствия.
- Тогда, — сказала она, — дай мне еще разок перечитать твое.
Мы обменялись письмами, и я, с позволения миссис Джукс, сняла копию с ее письма, потому что, сказала я, я хочу приготовиться к худшему. А потом я приколола его булавкой к изголовью козетки.
- Вот, - сказала я, — что я сделаю с этим ужасным списком с вашего письма; и здесь оно и останется, залитое моими слезами.
Она сказала, что спустится вниз и распорядится об ужине, и, когда ужин был готов, настояла, чтобы я составила ей компанию; я хотела отказаться, но она приняла суровый вид, и я вынуждена была подчиниться. Как только я спустилась вниз, она взяла меня за руку и представила такому чудищу, страшнее которого я в жизни не видала.
- Вот, месье Колбранд, — сказала она, - наша с вами хорошенькая подопечная, давайте постараемся, чтобы ей было с нами хорошо.
Он поклонился, и принялся гримасничать по-иностран- ному, и как будто благословлял себя! и на ломаном английском сказал мне, как мне пофесло, что меня любит самый достойный тшентльмен ф мире. Я была в ужасе. Я опишу вам его, дорогие мои батюшка и матушка, а вдруг когда- нибудь вы прочитаете это письмо; так что судите сами, были ли у меня причины ужасаться, ведь я к тому же не знала, что он тоже будет за ужином.
Он настоящий великан ростом, гораздо выше нашего соседа Гарри Молиджа, крупный в кости и тощий; руки у него — в жизни таких не видела. У него огромные глазищи, как у быка, который так меня напугал; брови нависают над глазами; два больших шрама на лбу и один на щеке; чудовищно широкий рот и громадные усищи; толстые губы, длинные желтые зубы, такие длинные, что губы их не прикрывают, даже когда он молчит, поэтому у него на губах
296
Памела, или Вознагражденная добродетель
всегда ужасающая усмешка. Волосы у него свои, очень длинные, и он носит огромный черный кошелек,69 черный креповый галстук на длинной уродливой шее; у него на горле что-то торчит, какой-то нарост. В остальном он был одет довольно хорошо, носил шпагу с грязным красным темляком,70 кожаные подвязки, застегнутые ниже колен;71 а ступни у него, честное слово, длиной с мою руку.
— Молодая дама меня ишпугалась, — сказал он и собрался удалиться, но она ему запретила.
Я немного посидела с ними, а потом поднялась к себе в гардеробную. Пока я сидела за столом, сердце у меня все изнылось, я не могла взглянуть на него без страха; а эта жестокая женщина знала, сколь несчастна я была до этого, без сомнения, сделала это нарочно, чтобы вселить в меня еще больший страх. И это ей удалось, потому что, ложась спать, я думала только об ужасной внешности Колбранда и о еще более ужасных поступках моего господина. Эти мысли так на меня повлияли, что мне приснилось, будто они оба пришли к моей постели с самыми худшими намерениями; и, в ужасе проснувшись, я вскочила с постели. Миссис Джукс проснулась. Я рассказала ей свой кошмар; она же, порочное создание, только расхохоталась и сказала, что меня напугал обыкновенный сон; и теперь, когда все кончилось, а я проснулась, мне тоже надо над ним посмеяться. Есть ли еще на свете такая отвратительная злодейка?
Теперь я добралась до среды, 27-го дня моего заточения
Бедного мистера Уильямса действительно арестовали и отвезли в тюрьму в Стэмфорде.72 Бедняга! Его чрезмерная уверенность и открытость сердца погубили нас обоих! Я-то была совершенно уверена, что нам нельзя терять ни минуты. Но он почти рассердился и думал, что я слишком нетерпелива; а потом было его роковое признание, и эта ужасная уловка моего господина! Что же будет с нами обоими!
297
Сэмюэл Ричардсон
Но я только что придумала один план, хотя есть то прискорбное обстоятельство, что у меня нет ни друзей, ни денег, и если бы я и выбралась из дому, я бы не знала, куда податься. Но пусть быки, медведи, львы, тигры и, хуже того, лжец, обманщик и предатель преграждают мне путь; все равно большая опасность, чем сейчас, мне грозить не будет; я не верю в его три недели; и, коли он сейчас в таком бешенстве и уже начал мстить бедному мистеру Уильямсу, слишком вероятно, что, прежде чем отправиться в Лондон, он приедет в Линкольншир.
Вот мой план: я попытаюсь сделать так, чтобы миссис Джукс легла раньше меня; она часто это делает, пока я сижу, запершись, в своей гардеробной. Обычно, как только она засыпает, то какое-то время спит очень крепко, и каждую ночь ее храп неизменно извещает меня, что она заснула. И если, когда она заснет, я смогу пролезть между двумя прутьями решетки (вы же знаете, какая я худенькая, и я уже пробовала, голова пролезает), тогда я смогу спрыгнуть на свинцовую крышу — это чуть больше моего роста; это крыша маленькой летней гостиной, выходящей в сад; и я такая легкая, что смогу оттуда спрыгнуть на землю, потому что там невысоко; и я окажусь в саду; и тогда уже точно воспользуюсь ключом от калитки. Но я придумала кое-что еще; да поможет мне Небо в моих благих уловках!
Я читала про славного капитана,73 который, оказавшись в опасности, прыгнул за борт; и, когда враги начали осыпать его стрелами, он скинул верхнее платье, а сам поплыл в другую сторону, пока они стреляли по его одежде; и он уцелел, и в конце концов восторжествовал над ними всеми. Поэтому я сниму верхнюю юбку и брошу в пруд вместе с косынкой; скорее всего, когда они меня хватятся и нигде не найдут, то придут к пруду, подумав, что я могла утопиться; и, когда они увидят, что в воде плавает моя одежда, они все станут искать в пруду мое тело, а пруд очень большой. Возможно, меня не хватятся
298
Памела, ши Вознагражденная добродетель
до утра, и я смогу убежать далеко; а уж как только я выберусь, то уж наверняка во весь дух побегу прочь. И надеюсь, что Провидение направит мои стопы в безопасное место.
О, дорогие мои родители! не пугайтесь, когда будете читать это письмо! Все кончится еще до того, как оно попадет вам в руки, и, надеюсь, Господь меня не оставит. На тот случай, если убежать не получится, письма мои я закопаю в саду, потому что ежели план мой не удастся, то меня наверняка обыщут и обойдутся со мной ужасно. На этом заканчиваю, чтобы приготовиться к осуществлению моего плана. Благослови, Благодатный Заступник угнетенной невинности, эти усилия бедной твоей служанки, дай мне избежать ловушек и силков, которыми уже начали меня опутывать, и из которых, кроме как этим способом, мне не выбраться! И что бы ни стало со мной, благослови дорогих моих родителей и спаси бедного мистера Уильяма от погибели! ибо он был счастлив до встречи со мной.
Только что, только что! Я услышала, как подвыпившая миссис Джукс призналась этому ужасному Колбранду, что это она подстроила ограбление бедного мистера Уильямса, а ограбили его конюх со слугой, чтобы отобрать у него мои письма, которых они не нашли. Теперь они оба смеются над этой печальной историей и даже не догадываются, что я все слышала. Как тяжко у меня на сердце! На что только не способны такие злодеи?
После одиннадцати часов
Миссис Джукс поднялась наверх и легла; она велит мне не засиживаться долго. Хотя бы эта коварная злодейка заснула мертвым сном! Я впервые увидела ее настолько пьяной, и это дает мне надежду. Я снова попробовала и убедилась, что могу просунуть голову между железными прутьями. Теперь я готова. Надеюсь, что уже скоро услышу, как она храпит, а теперь я запечатаю эти и другие мои бумаги, последние мои
299
Сэмюэл Ричардсон
страницы, и отдамся на волю Провидения! Да благословит вас Господь! и да ниспошлет нам счастливую встречу! если не в этом мире, то в своем царствии небесном! Аминь.
Четверг, пятница, суббота, воскресенье, 28-й, 29-й, 30-й и 31-й дни моих несчастий
Воистину меня постигло несчастье! Я все еще здесь! И дела мои идут все хуже и хуже! И несчастная Памела! Не осталось никакой надежды, и погибли все мои уловки! Но возрадуйтесь, дорогие мои родители, возрадуйтесь вместе со мной даже в пучине моих несчастий, ибо ваше бедное дитя избежало худшего врага из всех, что встречались на ее пути, врага, о котором она раньше и не подозревала, которому едва могла противостоять: это слабость и самонадеянность собственного ее духа! И не вмешайся Божественная милость, они обрекли бы ее на вечную погибель!
Поскольку сейчас у меня есть возможность, продолжу печальное свое повествование: ибо теперь (в моей теперь вдвойне надежно запертой гардеробной) я могу занять себя только пером и чернилами; а до вчерашнего вечера я была так слаба, что не могла даже держать перо.
Я взяла с собой только одну сорочку (еще одна была на мне), два платка и два чепца, которые поместились ко мне в карман (я не хотела, чтобы мне что-то мешало), и все мои деньги, всего-то пять или шесть шиллингов, чтобы отправиться куда глаза глядят; я выбралась из окна, хотя и не без труда; плечи и бедра протиснулись через решетку с трудом, но я была твердо намерена выбраться. Расстояние от окна до свинцовой крыши было больше, чем я думала, и я испугалась, что растянула лодыжку; а с крыши до земли было еще выше; но со мной не приключилось ничего серьезного, так что я могла дальше следовать своему плану. Поэтому, оказавшись в саду, я спрятала свои бумаги под розовым кустом и присыпала их землей, надеюсь, что они все еще там лежат. Потом
300
Памела, ши Вознагражденная добродетель
я поспешила к пруду; как раз когда я выбралась в сад, часы пробили двенадцать; ночь была темная, туманная и очень холодная, но я тогда этого не ощущала.
Подойдя к пруду, я бросила туда свою юбку, как и задумывала, и косынку, и чепец с розеткой из лент и бросилась к калитке, достала ключ из кармана; бедное мое сердце колотилось так, словно вот-вот сломает корсет. Но как ужасно я была разочарована, когда обнаружила, что ключ не подходит к замку! Как выяснилось, злодейка поменяла замок! Я пыталась снова и снова, пока не убедилась, что ничего не поделаешь; пошарив вокруг, я нашла висячий замок на другой стороне калитки; сердце у меня так и оборвалось! Я рухнула наземь, сраженная горем и смятением, и некоторое время была не в силах шевельнуться. Но вскоре страх пробудил во мне решимость; ведь я знала, что, если мне не удастся бежать, моя попытка даст этой женщине повод оскорблять меня самыми ужасными способами, а господин мой обойдется со мной прежестоко; и это заставит его приехать сюда как можно скорее, чтобы поскорее привести в исполнение свои отвратительные планы; и поэтому я твердо вознамерилась перебраться через стену, но стена была высокая, и у меня не было другого пути, как карабкаться по брусьям на калитке, а они очень крепкие и толстые. Поэтому я стала взбираться по ним, и оперлась на засов — большой деревянный засов; и дотянулась до верха калитки; я и подумать не могла, что смогу так проворно карабкаться; потом я попыталась обеими руками ухватиться за верх забора; но увы мне! злосчастная судьба! нет спасения для бедной Памелы! Стена была старая, и кирпичи, за которые я ухватилась, взбираясь на стену, зашатались, и я упала наземь и кирпичом меня так сильно ударило по голове, что совсем оглушило; да еще в придачу я ободрала икры и лодыжку и сломала каблук на одной туфле.
Вот так, распластавшись на земле, я лежала минут наверное пять или шесть; и когда попыталась встать, то раза
301
Сэмюэл Ричардсон
два или три снова падала на землю. Я сильно ушибла левое бедро и плечо, и мне было очень больно, по шее у меня текла кровь, и ужасно болела голова от удара. Но я не обращала внимания на боль и все ползала на четвереньках в поисках лестницы, которую, как я вдруг вспомнила, я видела у стены два дня назад; садовник забирался на нее, чтобы подвязать ветку нектарины, отошедшую от стены; но я не нашла никакой лестницы. Что же, подумала я, теперь станется с бедной Памелой! Тогда мне захотелось снова оказаться в моей гардеробной, и я стала раскаиваться в своей затее, которую теперь порицала за необдуманность; но это все было потому, что план мой не удался.
Господи, прости меня! но в этот момент прискорбная мысль пришла мне в голову! Я содрогаюсь, даже подумав о ней! Меня охватил ужас при мысли о том, как теперь со мной поступят, и я почувствовала себя ужасно несчастной. Дорогие, дорогие мои родители, простите бедное свое дитя! Но тогда я была в отчаянии, и я продолжала ползти, потом смогла встать на подгибающиеся ноги и захромала прочь от забора! Что делать? Только броситься в пруд и положить конец всем ужасам этого мира! Но увидеть, как они бесконечно умножатся в полной страданий вечности\ Но Божественная милость удержала меня.
Коли я избежала этого искушения, я расскажу вам обо всех моих сомнениях в это жуткое мгновение, чтобы Божественная милость моего спасения воссияла еще ярче; ведь я все еще по сю сторону ужасной пропасти, откуда не может быть возврата.
Потом я поняла, что так ушиблась на свое же счастье; ведь именно поэтому я долго добиралась до пруда, и у меня было время поразмыслить, и у света Божьей милости было время осветить мой помраченный рассудок; и когда я добралась до пруда, я уселась на пологий берег и начала обдумывать злосчастное мое положение; и вот как я рассуждала сама с собой:
302
Памела, или Вознагражденная добродетель
остановись на минуту, Памела, поразмышляй о том, что ты задумала, прежде чем совершишь этот ужасный шаг, и подумай, неужели не осталось больше способов, неужели нет больше надежды бежать из этого порочного дома, от опасности, которая угрожает тебе здесь!
Я начала размышлять, и подумала как следует обо всем, что могло бы подать мне надежду; и ничего не придумала; порочная женщина, лишенная всякого сострадания! только что прибыл ее страшный сообщник, этот Колбранд! разгневанный, возмущенный господин, который теперь ненавидит меня и угрожает мне чудовищными бедами! и вскоре я, по всей вероятности, лишусь возможности, которая у меня есть сейчас, избавиться от их преследований! Что же тебе делать, несчастное создание, сказала я самой себе, кроме как положиться на милостивого Господа (который знает, что ты страдаешь невинно), чтобы избежать безжалостной порочности тех, кто твердо решил погубить тебя?
И тогда, подумала я (о, эту мысль, несомненно, подсказал мне дьявол, ибо она принесла мне утешение и возымела на меня большое действие), эти порочные злодеи, которые теперь не испытывают угрызений совести, не жалеют меня, тогда они будут скорбеть о своих проступках; и, когда они увидят мертвое тело несчастной Памелы, которое вытащат на этот росистый берег, и оно, бездыханное, будет лежать у их ног, тогда они почувствуют, как их жестокие сердца смягчаются от угрызений совести, которых они сейчас не знают! И мой господин, мой разгневанный господин, забудет свое негодование и скажет «увы!» и, может быть, заломит руки. «Вот несчастная Памела, которую я беспричинно преследовал и погубил! Теперь я вижу, что честь ей была дороже жизни. Бедная девушка, она вовсе не была лицемеркой, не была лгуньей; она действительно была невинным созданием».
Может быть тогда, подумала я, он прольет несколько слезинок над телом своей гонимой служанки; хотя, быть может,
303
Сэмюэл Ричардсон
он и притворится (чтобы скрыть собственную вину), что это случилось от разочарования и любви к бедному мистеру Уильямсу; но в душе он все же будет горевать и распорядится пристойно похоронить меня и спасет меня, вернее, земную часть моего существа, от ужасного кола и могилы у большой дороги,74 и юноши и девицы, которые живут в одной деревушке с отцом, пожалеют бедную Памелу! Но я все-таки надеюсь, что обо мне не будут складывать баллады и элегии, а память обо мне, ради дорогих моих батюшки и матушки, быстро канет в забвение!
Я так увлеклась этими печальными мыслями, что один раз даже поднялась, чтобы броситься в пруд, но из-за ушибов я двигалась медленно; и я подумала: что же делаешь, злосчастная Памела? Пусть твоим близоруким глазам впереди открывается только мрак, но чего не сможет сделать для тебя Бог, когда люди истощат свои средства? Господь Всемогущий не подверг бы меня этим прискорбным напастям, если бы Он не дал мне силы справиться с ними, если только я напрягу все свои силы, как и должно; и, кто знает, может быть, приезд моего разгневанного и злоумышляющего господина, которого я так боюсь (ведь я была в его власти и раньше и спаслась), может принести мне больше добра, чем общество его жестоких пособников, которые из-за его денег верны оказанному им порочному доверию и из-за этого доверия и из-за долгой привычки к пороку ожесточились сердцем и не слышат голоса совести? Господь может в одно мгновение коснуться его сердца; и если этого не случится, то я смогу положить конец моей жизни другими способами, если уж твердо на это решусь.
Но с другой стороны, подумала я, откуда мне знать, что вот эти самые ушибы и увечья, которые я получила, стремясь только к задуманному мною похвальному бегству, не подадут мне возможности в чистоте и невинности предать дух мой милосердному Господу, который и дал мне мою жизнь!
304
Памела, или Вознагражденная добродетель
Но потом, собравшись и придя в себя, кто дал тебе, спросила я себя, дерзкой девчонке, власть над твоей жизнью? Кто позволил тебе кончать с нею? Не слабость ли твоего духа говорит тебе, что у тебя нет способа сберечь и честь, и жизнь? Откуда ты знаешь, с каковыми целями Господь подвергает тебя испытаниям, которые ты ныне переносишь? Тебе ли полагать границы Божественной воле и говорить: вот столько я вынесу, а больше — нет? И осмелишься ли ты сказать, что если испытания продолжатся и станут тяжелее, то ты скорее умрешь, нежели станешь их выносить? Не стало ли возвышение Иосифа следствием несправедливого заточения?75
Если, отчаявшись в спасении, я убью себя, не усомнюсь ли я тем самым во власти Всевышнего спасти меня? И в таком случае не буду ли я виновна в грехе, в котором, поскольку в нем невозможно раскаяться, невозможно надеяться получить прощение? И станешь ли ты, чтобы сократить свои мимолетные горести, какими бы тяжкими они ни были, ввергать тело и душу в вечные страдания? Пока что, Памела, подумала я, ты - невинная, страдающая Памела, и станешь ли ты, чтобы избежать страданий, грешной преступницей? Откуда мне знать, может, Всевышний попустил мои страдания только во испытание моей стойкости, чтобы заставить меня, возможно, чрезмерно возгордившуюся тщеславной надеждой на собственные уловки, целиком положиться на Его милость и помощь?
И кроме того, подумала я, возможно ли, чтобы в одно мгновение все добрые наставления твоих родителей, их пример (ведь они среди крайних разочарований, бедности и несчастий и преследований безжалостных кредиторов упорно исполняют свой долг, во всем положившись на Божью волю) оказались зря потраченными на тебя, и твоя опрометчивость приведет к тому, что ты скорбью сведешь их седины в могилу, когда они поймут, что их возлюбленная дочь, оскорбляя дары милости Божией, отчаявшись в милосердии Бога-заступника, запятнает, в своем последнем поступке, целую жизнь, которую твои родители до того одобряли и которой радовались?
305
Сэмюэл Ричардсон
Что же, дерзкая Памела, подумала я тогда, ты делаешь здесь? Покинь быстрее этот опасный берег, беги от этих опасных вод, которые сегодняшней тихой ночью словно упрекают тебя за твою опрометчивость своим тихим журчанием! Не искушай благость Божию на этих мшистых берегах, которые стали свидетелями твоего преступного замысла; и, пока у тебя остались силы, беги искушений, а не то твой вечный враг, теперь отраженный Божественной милостью, снова нападет на тебя, и в слабости своей ты не сможешь сопротивляться его мощи! Беги, а не то в одно опрометчивое мгновение разрушишь все уверения, которые сейчас заставили твой мятежный дух снова осознать свой долг и покорность Божественной воле!
С этими словами я встала, но все тело мое так затекло от ушибов, так заледенело от ночной росы и от мокрой травы, на которой я сидела, а также от испарений, поднимавшихся от столь обширной водной глади, что с болью во всем теле я ушла от пруда, о котором я теперь думаю с ужасом, и, направив свои хромающие шаги к дому, укрылась в уголке сарая, где хранят дрова и уголь; туда я и заползла и легла за поленницей дров, сломленная горем, как вы можете представить; я ожидала, что меня вот-вот найдут жестокие тюремщики, которые станут обходиться со мной хуже, чем раньше.
Вот, дорогие мои батюшка и матушка, итог бесплодного предприятия бедной вашей Памелы; и кто знает, выберись я через калитку, оказалась бы я в лучшем положении или нет — без денег, без друзей, в незнакомом месте! Но не вините слишком бедную вашу дочь: нет, если вы увидите эти жалкие каракули, залитые и запятнанные моими слезами, пусть ваша жалость окажется сильнее вашего порицания! Но я знаю, что так и будет.
Пока что я должна прерваться, потому что силы мои сейчас далеко не равны моим желаниям. Но все же добавлю, что хотя я и благословляла бы Бога за мое спасение, освободись
306
Памела, или Вознагражденная добродетель
я от моих порочных тюремщиков и от своего злоумышляющего господина, у меня куда больше причин благословлять Его за то, что он спас меня от куда более опасного врага — от меня самой\
Я продолжу печальный свой рассказ.
Миссис Джукс, похоже, не проснулась до самого рассвета; увидев, что меня нет в постели, она стала звать меня; не получив ответа, она встала и бросилась ко мне в гардеробную. Не найдя меня там, она поискала под кроватью и в другой темной комнате; но сначала она осмотрела дверь спальни и обнаружила, что та прочно заперта — как и оставила ее накануне ночью сама миссис Джукс; и ключ, как обычно, висел у нее на запястье; если бы я и смогла украсть у нее ключ — ведь она спала как убитая — и сбежать через дверь, то, чтобы выбраться в большой сад, надо пройти еще два или три коридора, и во всех крепко запертые на двойной поворот ключа и на засов двери, поэтому кроме как через окно бежать было невозможно; и из этого-то окна я и выпрыгнула, ведь под ним была летняя гостиная, а все остальные окна были слишком высоко.
Она говорит, что была чрезвычайно встревожена. Она немедленно разбудила двух горничных, которые спали в комнате неподалеку, а потом и швейцарца; и обнаружив, что все двери крепко заперты, она, как она сама говорит, подумала, что меня, как святого Петра, вывел из темницы некий ангел.76 Удивительно, что ей в голову не пришло ничего похуже.
Она говорит, что плакала, заламывала руки и бегала по дому как безумная; ей никогда раньше и в голову не приходило, что я смогу пролезть в окно между прутьями решетки, да я и сама не знаю, смогла ли бы я проделать это снова. Но наконец, заметив, что оконный переплет открыт, они решили, что наверняка так все и произошло, и побежали в сад и нашли мои следы на клумбе, куда я спрыгнула с крыши; и все они,
307
Сэмюэл Ричардсон
то есть миссис Джукс, Колбранд, Нэн и садовник, который к тому времени к ним присоединился, поспешили к калитке посмотреть, заперта ли она, а кухарку отправили в дворовые службы будить слуг, чтобы они седлали лошадей и отправлялись в разные стороны искать меня.
Но обнаружив, что дверь заперта на два оборота да еще и на висячий замок, и найдя мой каблук и разбитые кирпичи, они подумали, что я каким-то образом перебралась через стену; они говорят, что тогда миссис Джукс словно сошла с ума; наконец, Нэн догадалась пойти к пруду и, увидев там мою накидку, и юбку, и косынку, которые почти прибило к берегу волнами, решила, что это я, и, завопив, бросилась к миссис Джукс и восликнула:
— Госпожа, госпожа! жалость-то какая! Мисс Памела утопла в пруду!
Все они побежали туда и, найдя мою одежду, не усомнились, что я сама — на дне, и тогда все они, включая швейцарца, стали бить себя в грудь и жалостнейшим образом причитать; миссис Джукс послала Нэн за слугами, чтобы они расседлали лошадей, готовили драгу и попытались найти невинную бедняжку, как она тогда меня назвала, бия себя в грудь и оплакивая и мою горькую участь, но прежде всего то, что станется с ними со всеми и что они скажут моему господину.
Покуда все занимались каждый своим делом, кто-то плакал и причитал, кто-то бегал туда-сюда, Нэн зашла в дровяной сарай; и там лежала я, несчастная, совсем ослабевшая, измученная, в отчаянии и, кроме того, так занемевшая от ушибов, что не могла ни пошевелиться, ни подняться на ноги. И я шепотом (потому что едва могла говорить) сказала:
— Мистрис Энн, мистрис Энн!
Она страшно перепугалась и уже, как она рассказывала, схватила полено, чтобы стукнуть меня по голове, потому что приняла меня за вора, но я воскликнула:
— Мистрис Энн! Мистрис Энн! Ради всего святого, помогите мне добраться до миссис Джукс! Я не могу встать.
308
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Боже ты мой! - сказала она. — Как! Вы, мадам! У нас едва сердце не разорвалось, мы собирались обшаривать пруд, мы-то думали, что вы утопились. Вот теперь, — добавила она, — мы все снова придем в себя!
Не тратя времени на то, чтобы мне помочь, она помчалась к пруду и привела всех к дровяному сараю. Едва порочная женщина вошла, она сказала:
— Где она? Чума на ее уловки и на ее чары! Я не я буду, если она не раскается в своей штуке! — и, подойдя ко мне, она так грубо схватила меня за руку и так дернула, что я расцарапала себе лицо; я закричала (я и плечо ушибла как раз с той стороны).
— Жестокое создание! — воскликнула я. — Если бы вы знали, что я выстрадала, вы бы пожалели меня!
Даже Колбранд словно бы встревожился и сказал:
— Фу, мадам, фу! Вы же видите, она полумертвая! Не надо обращаться с ней так грубо.
Кучер Робин словно бы тоже меня пожалел и сказал, всхлипывая:
— Что здесь творится! Разве вы не видите, что у нее вся голова в крови и что она не может пошевелиться?
— Будь прокляты ее хитрости! — сказало омерзительное создание, - я от страха едва умом не тронулась, право слово. Как ты, ч-т возьми, сюда попала?
— О, — сказала я, — не задавайте мне сейчас никаких вопросов, позвольте горничным отнести меня обратно в мою тюрьму, а там позвольте мне умереть подобающей смертью, умереть с миром!
Я и вправду думала, что и двух часов не проживу.
— Полагаю, — сказала тигрица, — ты хочешь, чтобы за тебя молился мистер Уильямс, а? Я сейчас же пошлю за моим господином! Пусть он приезжает и сам за тобой следит, потому что женщине тебя не удержать, право слово.
Обе горничные подняли меня и отнесли в спальню; и, когда злодейка увидела, как мне худо, она немного смягчилась.
309
Сэмюэл Ричардсон
Я была так слаба, что потеряла сознание, как только меня подняли по лестнице; они раздели меня и уложили в постель, и миссис Джукс приказала Нэн натереть мне плечо, руку и лодыжку подогретым ромом; и они срезали несколько прядей волос у меня с затылка, потому что они все спутались от крови, и заклеили рану домашним пластырем; порез был довольно длинный, но не глубокий. Если у этой женщины и есть хорошие качества, так это готовность и умение справляться с несчастными случаями.
Потом я заснула довольно крепким и освежающим сном, и спала почти до двенадцати, и чувствовала себя неплохо, хотя у меня была небольшая лихорадка, и пребывала в смятенном состоянии духа. Злодейка очень обо мне заботилась, но зачем? Чтобы я смогла вынести новые страдания; вот мое прискорбное положение.
Она хотела, чтобы около двенадцати я встала, но я была так слаба, что могла только пересесть в кресло, пока перестилали постель, а потом мне снова помогли лечь; и, как мне потом сказали, я была в лихорадке и бредила. Однако вечером в четверг я чувствовала себя довольно неплохо, в пятницу мне было гораздо лучше, а в субботу лихорадка вроде бы совсем прошла, и я встала с постели. К вечеру я настолько пришла в себя, что попросила миссис Джукс позволить мне в одиночестве посидеть в своей гардеробной. Я уверила ее, что я исчерпала все средства к бегству. Она еще накануне распорядилась установить на окно двойную решетку и поэтому дала свое дозволение, но вначале заставила меня рассказать ей все о моей затее, что я сделала во всех подробностях. Она удивилась моей решимости, но сказала мне откровенно, что мне нелегко было бы вырваться из-под власти моего господина, куда бы я ни убежала, потому что у нее был ордер (выданный моим господином; он ведь мировой судья в обоих графствах) на мой арест за преступление против моего господина.
310
Памела, или Вознагражденная добродетель
О, дорогие мои родители, сколь коварны планы, которые должны обрушиться на мою несчастную голову! Теперь мне ясно, что крылось в тех намеках, которые делали мне в Бедфордшире, что господин мой поклялся обладать мною! Сохрани меня, о небо, от того, чтобы принадлежать ему так, как он, порочный, понимает это слово!
Должна также добавить, что теперь, когда эта женщина видит, как быстро я выздоравливаю, она хуже со мной обращается и бумаги оставила мне всего один листок, который, чистый или исписанный, я должна показать ей по первому требованию. Она также оставила мне только одно перо. Но я пока пользуюсь своими тайными запасами. Но она становится все более и более злобной и раздражительной, с издевкой называет меня миссис Уильямс и говорит все, что, как она думает, может меня уязвить.
Воскресенье, после полудня
Миссис Джукс сочла возможным позволить мне сегодня после полудня погулять часа три-четыре. Мне уже гораздо лучше, но здоровье — это счастье, которого вряд ли стоит желать в моем положении, ибо оно ввергнет меня в опасность, которой постоянно страшусь, а слабое, болезненное состояние, возможно, вызвало бы сострадание ко мне. О, как я боюсь приезда моего рассерженного и разъяренного господина! Но почему он рассержен? Почему разъярен? Право слово, я не сделала ему ничего дурного!
Только что нам сообщили, что несколько дней назад, на охоте, он едва не утонул, переправляясь через ручей. В чем же дело, почему, как бы он со мной ни обращался, я не нахожу в себе ненависти к нему? Право, я не такая, как другие! Он сделал довольно, чтобы я его возненавидела, но все же, когда я узнала, что он был в великой опасности, я не могла не возрадоваться в сердце своем, что теперь опасность эта миновала; а ведь его смерть освободила бы меня. Невеликодушный господин! если бы ты знал об этом, ты не стал бы так
311
Сэмюэл Ричардсон
меня преследовать! Но ради доброй моей покойной госпожи я должна желать ему добра; о, каким бы ангелом я сочла его, если ли бы он оставил свои посягательства и исправился!
Я узнала от миссис Джукс, что Джон Арнольд получил расчет, потому что его застали за письмом мистеру Уильямсу, и что мистер Лонгман и мистер Джонатан, дворецкий, навлекли на себя неудовольствие попыткой заступиться за меня. Миссис Джервис тоже грозит опасность, потому что все трое решили вступиться за меня; теперь все знают, где я.
Миссис Джукс получила письмо, но новости, по ее словам, такие скверные, что мне незачем их знать. Они, должно быть, совсем страшные, если даже хуже, чем то, что я уже знаю.
Только что ужасное создание сообщило мне, будто по секрету, что у нее есть причины полагать, что мой господин нашел способ удовлетворить мою щепетильность: он выдаст меня за Колбранда, а в день свадьбы купит меня у него за некую сумму! Слыхано ли этакое! Она говорит, что моим долгом будет подчиняться моему мужу, и что мистера Уильямса, в наказание, заставят обвенчать меня с этим ужасным чудовищем, и что, когда мой господин за меня уплатит и меня ему передадут, швейцарец с деньгами снова отправится домой к первой жене и детям, потому что, говорит она, у этих людей принято иметь жену в каждой стране.77
Но это все наверняка ужасные выдумки из какого-нибудь романа! И все же, как бы невероятно это ни было, возможно, здесь есть намек на некий заговор, который сейчас плетется против меня. В каком странном смятении пребывает мой дух! Возможно, специально, чтобы погубить меня, задумывается притворный брак; но может ли муж продать жену против ее согласия? Будет ли такая сделка законной? Но какое дело беззаконникам до закона, какое им дело до чего бы то ни было? И если меня продадут и купят, и если меня заберет низкий, подлый покупатель, какую пользу кара закона за совершенное зло принесет той, кому нанесли непоправимую обиду?
312
Памела, или Вознагражденная добродетель
Понедельник, вторник, среда, 32-й, 33-й и 34-й дни моего заточения
За эти дни ничего не произошло, если не считать моих с миссис Джукс препирательств. Она обходится со мной все хуже и хуже. Я оскорбила ее вчера, потому что она говорила грязные вещи, и я сказала ей, что она говорит как последняя лондонская потаскуха (как говорили о них в бедфордшир- ском поместье), а не как домоправительница джентльмена; и она теперь думает, что нет такой кары, какой бы я не заслужила за такие слова. Боже мой! Она кричит и ругается на меня, как матрос, и едва удерживается, чтобы не ударить меня. Можете поверить, что она говорит всяческие гадости, чтобы заставить меня сказать такие слова; то, что она говорит, и повторить нельзя; она — позор женского пола. А потом она смеется надо мной и издевается над моими представлениями о добродетели, и говорит мне, наглое создание! какой прекрасной парой мы с моим господином будем в постели, при моих-то причудливых идеях! Как мне это вытерпеть! Но она говорит и еще худшие вещи... если только такое возможно! Совершенно ужасно! В какие мерзкие руки меня отдали!
Четверг
У меня есть теперь все причины опасаться, что господин мой скоро будет здесь; слуги убирают весь дом, конюшни и каретный сарай, которыми какое-то время не пользовались, тоже чистят. Я спрашивала миссис Джукс, но она ничего мне не говорит и едва отвечает на мои вопросы. Иногда я думаю, что она нарочно напускает на себя такой вид, чтобы приезд моего господина, которого я боюсь больше всего на свете, стал для меня желанным событием. Но если он действительно приезжает, как же его обещание не видеться со мной без моего согласия? Но, похоже, честь его ни к чему его не обязывает! Так он пишет мне в своем письме. А почему? Потому что я хочу сберечь свою. Он пишет, что положительно ненавидит
313
Сэмюэл Ричардсон
меня, и это воистину так, иначе он не оставил бы меня на милость этой женщины.
Пятница, 36-й день моего заточения
Вчера днем, воспользовавшись тем, что ворота были открыты, я позволила себе вольность выйти и, прежде чем опомнилась, оказалась в конце длинной вязовой аллеи; там я села на ступеньки широкого перелаза,78 который выходит на дорогу, ведущую в город. Увидев, как далеко я ушла, я подумала, почему же я не могу совсем уйти? Но я испугалась, увидев, как до самого горизонта простираются открытые поля. Да и ордер, о котором рассказала мне миссис Джукс, тоже устрашил меня. Но я так и не успела собраться с духом, впрочем, если бы и успела, то не смогла бы скрыться от преследователей, потому что я увидела целую толпу людей, которые, словно бы в крайнем ужасе, бежали от дома ко мне. Пока они не подбежали ближе, я гадала, в чем дело, а потом обнаружила, что они все испугались, что я снова пытаюсь убежать. Первым был ужасный Колбранд, который на длинных своих ногах за один шаг покрывал почти что два ярда, потом бежал один из конюхов, ограбивший бедного мистера Уильямса, жалкий человек! Потом я увидела запыхавшуюся Нэн, а за ней - посудомойку, и, наконец, последней, переваливаясь так быстро, как она только могла, спешила миссис Джукс, издавая, как я узнала, горькие возгласы и всячески меня попрекая. Колбранд сказал:
— Как же фы нас напугали! — и встал позади меня, наверняка чтобы я не могла сбежать.
Я сидела спокойно, чтобы они поняли, что я вовсе не собираюсь сбегать. Когда миссис Джукс подошла ближе, я поняла, что она в ярости и обвиняет меня в новых хитростях; и, подойдя ко мне, мерзкое создание замахнулось на меня кулаком и повалило бы меня одним ударом, если бы Колбранд не вмешался и не сказал, что видел, как я сижу спокойно, гляжу по сторонам и, похоже, совершенно не собираюсь бежать. Но это не помогло: она приказала
314
Памела, или Вознагражденная добродетель
двум служанкам взять меня за руки и отвести обратно в дом и наверх; и там я с тех пор и сижу, взаперти и без туфель; а вчера ночью мне пришлось лечь спать между ней и Нэн. Я уверена, что миссис Джукс вознамерилась обратить это против меня, но зато самой себе на пользу. При том, как она со мной обращается (а я боюсь, что может быть еще хуже), я начинаю всерьез опасаться за свою жизнь.
Только что она зашла ко мне, вернула мне туфли и отдала возмутительное распоряжение: часам к трем-четырем одеться в одно их тех платьев, которые я уже давно не видела, потому что, как она говорит, ей должны нанести визит две дочери леди Дарнфорд; они приедут только затем, чтобы повидаться со мной. И она дала мне ключ от сундука. Но я не стану ей повиноваться, и я сказала, что не дам выставлять себя напоказ и не стану выходить к дамам. Она отвечала, что мне же будет хуже, если я не подчинюсь, и ушла. Но разве такое возможно?
Пробило пять
И никаких юных леди! Так что думается... но чу! слышу, как подъехала карета. Подойду к окну. Я не спущусь к ним, я твердо решила.
Боже, смилуйся надо мной! Что со мной будет! Приехал мой господин в своей роскошной карете! Что мне делать? Где спрятаться? Что мне делать? Молитесь за меня! Но увы! вы не увидите этих строк!
Семь часов
Хотя я и страшусь встречи с ним, я удивляюсь, что меня еще к нему не позвали. Право, что-то снова затевается против меня, и он выслушивает все ее истории. Перо валится у меня из рук, но я больше ничего не могу сделать, я не могу положить перо. Какие кривые и дрожащие строки остаются на бумаге! Почему невинные трепещут, а виновные пребывают в спокойствии духа?
315
Сэмюэл Ричардсон
Суббота, утро
Теперь я расскажу вам, что произошло вчера вечером; до сего момента у меня не было ни сил, ни возможности взяться за перо.
Порочная женщина говорила с моим господином до половины восьмого, а он приехал сюда около пяти вечера. А потом я услышала на лестнице его голос: он поднимался ко мне. Он распоряжался насчет ужина. Он заказал вареную курицу с маслом и петрушкой. И он вошел ко мне!
Он напустил на себя суровый и надменный вид.
— Ну, упрямая Памела, неблагодарное создание! — сказал он (так он меня приветствовал). - Хорошо же ты поступаешь, доставляя мне столько неудобств и волнений!
Я не могла слова сказать, но бросилась на пол и закрыла лицо и готова была умереть от горя и ужаса.
— Тебе есть с чего закрывать лицо! — продолжал он. — Тебе есть чего стыдиться при виде меня, отвратительное, дерзкое создание!
Я плакала и рыдала, но не могла и слова вымолвить. Он оставил меня на полу, пошел к двери и позвал миссис Джукс.
— Вот, — сказал он, — поднимите этого падшего ангела! Когда-то я думал, что она невинна, как ангел небесный; но теперь мне это надоело. Маленькая лицемерка простирается на полу, надеясь вызвать во мне сострадание, и, быть может, ожидает, что я сам подниму ее с пола. Но я не дотронусь до нее; нет, — продолжал этот жестокий человек, - пусть люди вроде Уильямса попадаются на ее хитрые уловки! Теперь я знаю, что она собой представляет, и ясно вижу, что она выскочит за любого дурака, которого только поймает в свои сети.
Я испустила такой вздох, словно сердце мое готово было вот-вот разорваться! А миссис Джукс подняла меня на колени (я так трепетала, что не могла встать).
— Хватит, - сказала она, - мистрис Памела, ты должна знать, кто твой истинный друг! Признайся в своих дурных делах и проси его милость простить все твои проступки.
316
Памела, или Вознагражденная добродетель
Я думала, что вот-вот упаду в обморок, а он сказал:
— Она мастерица на всякие уловки, говорю вам; десять к одному, уже через минуту она изобразит нам припадок.
Он нанес мне удар в самое сердце, но я все еще не могла произнести ни слова. Я только подняла глаза к небу! И наконец с усилием вымолвила:
— Да простит вас Бог, сэр!
Он, казалось, пришел в сильную ярость и заходил взад- вперед по комнате, иногда поглядывая на меня, и хотел что-то сказать, но сдержался. Наконец, он произнес:
— Когда она отыграет первую часть своего представления, я, может быть, снова повидаюсь с ней, и тогда она скоро узнает, на что ей надо уповать.
И он вышел из комнаты; мое же сердце преисполнилось горя!
— Право, — сказала я, — можно подумать, что нет в целом свете создания порочнее меня!
— Ну, — ответила мне нахалка, — бывали и порочнее; но я рада, что у тебя открываются глаза на собственные недостатки. Нет ничего лучше смирения! Я буду твоим другом и заступлюсь за тебя, если ты пообещаешь в будущем лучше исполнять свой долг. Ну, ну, — добавила злодейка, — только будь поумнее, и к завтрашнему утру все уже будет забыто.
— Удались, мерзкая женщина! - воскликнула я, — чтобы твоя неумолимая жестокость и неженская порочность не усугубляли моих бедствий.
Она толкнула меня, и ушла в крайнем бешенстве, и, как я потом узнала, устроила из этого целую историю, и сказала моему господину, что у меня такой норов, что со мной нет никакого сладу.
Я снова опустилась на пол, у меня не было сил пошевелиться; часы пробили девять, и тогда порочная женщина снова поднялась ко мне.
317
Сэмюэл Ричардсон
— Ты должна спуститься вниз, — сказала она, — к моему господину, если ты, конечно, соблаговолишь, ты ведь девица норовистая.
— Мне кажется, — отвечала я, — что меня ноги не держат.
— Тогда, — сказала она, — я пришлю сюда месье Колбранда, чтобы он отнес тебя вниз.
Я назвала ее жестоким созданием. Она подняла меня за руку и потребовала, чтобы я шла вниз. Я не могла сопротивляться, и она вытащила меня на лестничную площадку. Я вся дрожала, пока мы спускались по ступенькам; и, когда мы оказались у подножия лестницы, она первой вошла в гостиную; и новый слуга, который прислуживал моему господину вместо Джона, ушел, как только я вошла. Кстати, кучер у него тоже новый: похоже, что он рассчитал и бедфордшир- ского Робина.
— Я думал, — сказал он, когда я спустилась, — что покуда я здесь один, ты должна ужинать вместе со мной, но так как ты недостойна такой чести и предпочитаешь мне моих же слуг, я позвал тебя, чтобы ты прислуживала мне за столом: так я и поговорю с тобой, и не потрачу на тебя много времени.
— Сэр, — сказала я, — прислуживать вам — честь для меня.
Но мне пришлось стоять за спинкой его кресла, чтобы
я могла за нее держаться.
— Налей мне, — сказал он, — стакан вон того бургундского.
Я пошла за вином, но руки у меня так тряслись, что я не
могла удержать поднос с бокалом и пролила немного вина. Поэтому миссис Джукс налила его вместо меня и поставила на поднос, чтобы я отнесла его. Я старалась как могла и подала бокал с низким поклоном. Он взял бокал и сказал:
— Встань у меня за спиной, чтобы я тебя не видел.
— Вы говорите, миссис Джукс, — продолжил он, — что она все еще угрюма и ничего не ест.
— Слишком мало, — ответила она, — чтобы душа с телом не рассталась.
318
Памела, или Вознагражденная добродетель
— И всегда плачет, вы говорите?
— Да, сэр, — подтвердила она. — То из-за одного, то из-за другого.
— Да уж, — заметил он, — юные девицы питаются собственными слезами, а упрямство заменяет им пищу и питье. По-моему, она выглядит хорошо как никогда! Но полагаю, она питается любовью. Этот милый мистер Уильямс, да еще ее собственные гнусные затеи, — вот почему она жива-здорова; проказы, любовь и дух противоречия — естественная пища женщин.
В душе у меня все кипело, но я не могла ни слова вымолвить.
— И вы говорите, что вчера у нее был еще один план побега?
— Она это отрицает, — сказала миссис Джукс, — но наверняка так оно и было. Право слово, я страсть как переволновалась из-за этого. Как же я рада, ваша честь, что вы приехали; надеюсь, что, каковы бы ни были планы вашей чести касательно этой девицы, вы быстро скажете, какая судьба ее ожидает; потому что она скользкая как угорь, вы уж мне поверьте.
— Сэр, — сказала я, падая на колени к его ногам и, сама не зная, что делаю, обнимая его колени, — смилуйтесь надо мной, выслушайте меня, узнайте, как эта порочная женщина со мной обращается...
Он жестоко прервал меня и сказал:
— Я удовлетворен тем, что она исполнила свой долг; мне все равно, что ты будешь говорить против миссис Джукс. Если ты, маленькая лицемерка, сейчас умоляешь тебя выслушать, то только потому, что она не спускала с тебя глаз, а не то ты бы уже была у священника. Порочная девчонка, - добавил он, — ты искушала человека погубить себя как раз тогда, когда я собирался дать ему приход!
Я встала, но сказала с глубоким вздохом:
— Мне больше нечего сказать! Мне больше нечего сказать! Перед какими странными судьями излагаю я свое дело! Бедная
319
Сэмюэл Ричардсон
овечка из басни стояла перед такими же: ее судил стервятник по обвинению волка!79
— Итак, миссис Джукс, — заметил он, — вы волк, я стервятник, а этот бедный невинный ягненок предстоит перед нашим судом. Вы не знаете, как ловко этот ягненок умеет обвинять. Память всегда придет ей на помощь, когда она соберется щеголять своей романтической добродетелью за счет репутации других людей.
— Что ж, — отвечало противное создание, — это еще пустяки по сравнению с теми словами, какими она обзывала меня. Я была Иезавелью, лондонской потаскушкой и кем еще только не была. Но теперь меня не трогают эти оскорбления; я вижу, что такая у нее привычка, раз уж она называет вашу честь стервятником.
— Я вовсе не хотела, — сказала я, — сравнивать моего господина... - я намеревалась продолжать, но он сказал:
— Прекрати свою трескотню!
— Да, — сказала миссис Джукс, — сейчас тебе подобает молчать!
— Что ж, — отвечала я, — коли мне нельзя говорить, я замолчу. Но есть Судья Праведный, которому ведомы тайны всех сердец, и я воззову к Нему!
— Вот видите! — сказал он. — Как это кроткое, доброе создание молится, чтобы небеса послали на нас огонь пожирающий! Она умеет проклинать от всего сердца, в духе христианской кротости. Давай, дерзкая девчонка, налей мне еще бокал.
Я налила вина и подала ему, стараясь изо всех сил; но я так плакала, что он сказал:
— Видимо, вместе с вином мне придется пить и твои слезы!
Отужинав, он поднялся и сказал, глядя на меня:
— Какая удача для тебя, что твои красноречивые глаза по твоему желанию наполняются слезами, не теряя своего блеска! Полагаю, тебе уже говорили, что в слезах ты хороша как никогда? Видели ли вы когда-нибудь, — обратился он
320
Памела, ши Вознагражденная добродетель
к ней (миссис Джукс все это время стояла в углу гостиной), — столь очаровательное создание? Стоит ли удивляться, что я снисхожу до нее? Посмотрите, — он одной рукой взял бокал, а другой повернул меня кругом, — какая фигурка! какая шейка! какая ручка! какой румянец на прелестном личике! Но кто сумеет описать все уловки и увертки, которые кроются в ее коварном, хитроумном сердечке! Стоит ли удивляться, что бедный пастор потерял голову! Я виню его меньше, чем ее! Кто мог бы ожидать таких уловок от столь юной чародейки?
Я ушла в дальний конец комнаты и уткнулась лицом в стену; и, как я ни старалась удержаться, я разрыдалась так, словно у меня сердце разрывалось.
— Я удивлен, миссис Джукс, - сказал он с совершенно беззаботным видом, — что с письмами вышла такая промашка! Но что мне бояться, что кто-то прочтет написанное мной. Я не веду частной переписки, в которой раскрываю все секреты, какие только узнаю, и не совращаю с пути истинного людей, чтобы они доставляли мои послания в нарушение собственного долга и вопреки собственной совести.
— Иди сюда, совратительница, — добавил он, — нам с тобой надо свести солидные счеты. Почему ты не подчиняешься, когда я тебя зову?
— Фу, мистрис Памела, — сказала миссис Джукс, — как! и с места не двигаешься, когда его честь приказывает тебе подойти к нему! А вдруг его милость тебя простит?
Он подошел ко мне (у меня не было сил пошевелиться), обнял меня за шею и поцеловал бы, но я вырывалась.
— Не глупи, Памела, — сказал он. А потом разжал руки.
— Что ж, миссис Джукс, если бы не этот проклятый пастор, я, пожалуй, даже сейчас простил бы эту маленькую интриганку и, по слабости моей, вернул ей мое расположение.
— О, сэр, — сказала эта подхалимка, — как вы добры! И милосердны! Но, — добавила распутная злодейка, — надеюсь, что
321
Сэмюэл Ричардсон
ваша честь даже сейчас сможет простить ее и вернуть ей свое расположение. Ежели вы это сделаете, то наверняка уже к завтрашнему утру заставите ее осознать свой долг.
Как может женщина быть такой порочной? У меня не было сил это терпеть, но горе и возмущение душили меня, не давая выговорить ни слова, и я только пылко воззвала к небесам, умоляя защитить мою невинность; но слово невинность вызвало их насмешки.
— Простить ее, — сказал он и помолчал, словно обдумывая, прощать меня или нет. — Нет, пока я не могу простить ее. Она причинила мне немалое беспокойство; она пыталась всячески меня скомпрометировать и в моем собственном доме, и в свете; она развратила всех моих слуг в Линкольншире; она презирает меня за мою снисходительность и пыталась бежать с этим неблагодарным пастором. Разумеется, мне не следует ее прощать.
И все же, несмотря на все эти злые насмешки, он обнял меня одной рукой за шею и так грубо поцеловал, что я, отбиваясь, сказала:
— Я скорее умру, чем подчинюсь такому обращению!
— Подумай, Памела! — сказал он с угрозой. — Подумай о том, где ты! И не валяй дурака, а если будешь продолжать в том же духе, то увидишь, что тебя ожидает куда более ужасная судьба, чем ты можешь вообразить. Уведите ее наверх, миссис Джукс, а я напишу ей несколько строк, чтобы ей было над чем подумать; Памела, ты дашь мне ответ к утру. Тебе надо будет принять окончательное решение, а если ты и потом продолжишь рубить сук, на котором сидишь, твой рок настигнет тебя.
Когда мне вот таким образом позволили уйти, я поспешила наверх и, ожидая обещанного письма, предалась своему горю; но все же я рада, что мне дали передышку на эту ночь!
Однако он ничего мне не прислал. Около полуночи, как и накануне, наверх поднялись миссис Джукс с Нэн, чтобы
322
Памела, или Вознагражденная добродетель
лечь спать вместе со мной; и я собиралась ложиться, почти не раздеваясь, и они, особенно миссис Джукс, стали что-то огорченно говорить. Если бы только она мне позволила, я бы не ложилась всю ночь; впрочем, я могла и не ложиться, потому что я почти не спала, опасаясь, что эта женщина впустит в комнату моего господина. Она только и делала, что расхваливала его и упрекала меня, но я почти ничего ей не отвечала.
Сегодня с ним обедает этот надутый сэр Саймон Дарн- форд; семейство сэра Дарнфорда отправило его приветствовать моего господина в Беркшире; похоже, старый баронет хочет на меня посмотреть. Думаю, за мной, как за Самсоном,80 пошлют, чтобы развлечь сэра Саймона. И я должна все это сносить!
Двенадцать часов, субботний полдень
Только что он прислал мне с миссис Джукс свои предложения. Цель их, дорогие мои родители, превратить меня в презренную содержанку. Вот они, его честные намерения, все открыты передо мной! Но вы увидите, что в них есть все, чего я должна бы желать касательно вашего благосостояния, если бы только я могла добиться этого честным путем. Я ответила ему, и я не сомневаюсь, что вы одобрили бы мои ответы. Боюсь, что он не упустит ни одного способа погубить меня, и, хотя слабых моих сил может не хватить, чтобы защититься, в глазах Господа я буду неповинна; и Ему я оставлю отмщение за все причиненное мне зло.
Я напишу вам мои ответы напротив его предложений; и я надеюсь на лучшее, хотя и опасаюсь худшего. Но если я вернусь к вам погибшей и обесчещенной, позвольте мне уповать на то, что вы пожалеете бедную свою Памелу и до конца ее короткой жизни не отвратите от нее ваших достойных взоров. Я уверена, что ненадолго переживу свой позор. Но я не попрошу ни вашей жалости, ни вашего прощения,
323
Сэмюэл Ричардсон
если моя погибель произойдет не столько по моему несчастью, сколько по моей вине.
Его
предложения
Мои ответы
Следующие ПУНКТЫ тебе предлагается самым серьезным образом обдумать. Дай мне письменный ответ. Но помни, что со мной шутки плохи; и твой ответ решит твою судьбу, и дальнейшие мольбы будут бесполезны
Простите, сэр, ту смелость, которую бедная ваша служанка выкажет, отвечая на ваши ПУНКТЫ. Быть равнодушной и несерьезной в таком деле значило бы предстать перед вами виновной, от чего в ужасе отшатывается душа моя. Я не собираюсь шутить с вами, сэр, и не буду вести себя так, словно не уверена в собственной решимости в таком деле, где не надо ни минуты думать. Поэтому вот мои ОТВЕТЫ, и будь что будет:
I. Если тебе удастся убедить меня, что ты не поощряла ухаживания ненавистного Уильямса и что ты не оказываешь ему предпочтения передо мной, тогда я предложу тебе следующее и скрупулезно все исполню:
I. Что до первого пункта, сэр, то мне подобает (чтобы я не заслуживала в вашем мнении оскорбительных слов дерзкая и хитрая и им подобных) торжественно заявить, что я никогда ни в малейшей степени не поощряла мистера Уильямса, и я считаю, что прежде всего он руководствовался тем, что полагал долгом человека его положения: помочь, даже вопреки своим личным интересам, невинному созданию в беде. Вы можете, сэр, тем скорее поверить мне, что я говорю, что на всей земле нет такого мужчины, за которого я вышла бы замуж.
324
Памела, или Вознагражденная добродетель
II. Я немедленно подарю тебе пятьсот гиней, которыми ты можешь распоряжаться по своему усмотрению; их я передам в руки любого человека, которого ты назовешь; и не буду ожидать от тебя никакой благосклонности, пока ты не убедишься, что деньги получены.
II. Что до второго вашего предложения, то я отвергаю его всей душой. Деньги, сэр, не есть для меня главное благо: пусть оставит меня Господь Всемогущий, если они станут для меня таковым и если ради них я откажусь от притязаний на благословенную надежду, которая укрепляет меня; ведь и миллионы золотых монет не смогут купить ни одной счастливой мысли о прошедшей и скверно растраченной жизни!
III. Я также немедленно перепишу на тебя купленное мною недавно в Кенте имение, которое приносит 250 фунтов в год чистыми после всех выплат. Оно будет принадлежать тебе и всем твоим потомкам. Оно немедленно будет передано под опеку твоего отца81 для тебя и твоих детей. И буде окажется недостача до этой суммы после всех выплат, я буду выплачивать тебе эту разницу, а кроме того, назначу твоему отцу пятьдесят фунтов в год; их будут выплачивать на управление твоим поместьем, пока жив он или твоя матушка.
III. Третье ваше предложение, сэр, я отвергаю по той же причине; мне прискорбно, что вы могли подумать, будто бедные мои честные родители согласятся на это и станут управлять имением, купленным развратом их дочери. Простите, сэр, тот пыл, с каким я отвечаю вам по этому пункту, но вы совсем не знаете этого бедного человека и бедную его жену, дорогих моих батюшку и матушку, если не думаете, что они скорее умрут от голода в канаве или в вонючей тюремной камере, чем примут королевское состояние на таких растленных условиях. Я не смею сказать все, что моя возмущенная душа подсказывает мне по этому поводу. Но вы, сэр, действительно совсем их не знаете; даже страх самой ужасной смерти никогда не заставит меня поступить недостойно моих бедных, но честных родителей!
325
Сэмюэл Ричардсон
IV. Более того, я распространю мою благосклонность на любых твоих родственников, которых ты сочтешь достойными этого.
IV. На четвертое ваше предложение, сэр, я осмелюсь ответить так же, как на второе и на третье. Если у меня есть родственники, жаждущие благосклонности сильных мира сего, пусть они вечно будут ее жаждать, если только они способы желать ее на столь недостойных условиях.
V. Я прикажу прислать тебе образцы тканей, чтобы ты заказала четыре полных богатых наряда, чтобы появляться в достойном виде, как будто ты моя жена. И я подарю тебе два брильянтовых кольца, и серьги, солитер и брильянтовую подвеску, и пряжки, которые стали бы подарком для мисс Томлине, если бы не распалась договоренность о браке; и осыплю тебя другими благодеяниями, на которые ты подвигнешь меня своей привязанностью и примерным поведением.
V. Уверяю вас, сэр, что я гораздо более горжусь честной бедностью и нищетой, чем могла бы гордиться платьем и роскошью, купленными ценой моего падения. Поверьте мне, сэр, я думаю, что такие вещи менее подобают низкорожденной Памеле, чем отрепья, из которых возвысила меня добрая ваша матушка. Ваши кольца, сэр, ваш солитер, ваша подвеска, ваши серьги и ваши пряжки больше подойдут благородной даме, которую вы можете сделать законной вашей супругой, нежели мне. Потерю главной драгоценности, моей добродетели, плохо возместили бы драгоценности, которыми вы предлагаете меня одарить. Что же я буду думать, глядя на свои пальцы или видя в зеркале эти брильянты у себя на шее и в ушах? Только что они куплены ценой моей честности; и что я ношу эти внешние драгоценности, потому что в душе ничего драгоценного не осталось? Когда я стану гордиться и тщеславиться пышными нарядами и внешней роскошью, тогда
326
Памела, или Вознагражденная добродетель
(а я надеюсь, что этого никогда не случится) пусть все мое благо будет состоять в этих пустяках и пусть я буду презирать нетленные украшения доброго имени и неоскверненного целомудрия.
VI. Теперь, Памела, ты видишь, как я ценю свободную волю особы, которая уже в моей власти; особы, которая, не приняв эти предложения, узнает, что я не затем тратил столько усилий и не затем рисковал своей репутацией, чтобы не вознамериться самым твердым образом удовлетворить мою страсть к тебе любой ценой. И тебе подобает поразмыслить, не лучше ли тебе принять эти условия, столь благоприятные для тебя, твоего отца и матушки и других родных, чем стать моей без всяких условий и награды.
VI. По своему печальному опыту, сэр, я знаю, что я в вашей власти: я знаю, что я могу оказать лишь слабое и жалкое сопротивление, которое, возможно, принесет мне мало пользы; я страшусь того, что ваша решимость погубить меня столь же велика, сколь и ваша власть; и все же, сэр, я не отдам вам свою добродетель по доброй воле. Все, что я могу сделать, чтобы спасти свою честь (какими жалкими ни были бы эти попытки), я сделаю; и тогда, если мне не спастись от насилия людского, я воззову к Господу, моему единственному прибежищу, и утешусь тем, что не по доброй воле отдалась вам на поругание.
VII. Ты будешь как полновластная хозяйка распоряжаться мною и моим состоянием, словно глупая эта церемония действительно свершилась. Все мои слуги будут твоими слугами; и ты выберешь любого из них в свои личные слуги; и если твое поведение меня удовлетворит, возможно (хотя и не поручусь за это), после
VII. Позвольте мне сказать, сэр, что вы сами обязаны своим существованием церемонии, которую вы называете глупой, и вашей матушке, моей дорогой и вечночтимой госпоже, родившей вас. Как вы думаете, сэр, опустилась ли бы она до того, чтобы стать любовницей монарха и полновластной хозяйкой королевского состояния на таких условиях? Ради нее, а также ради Господа, по-
327
Сэмюэл Ричардсон
двенадцатимесячного сожительства, я женюсь на тебе; ибо, если моя любовь усилится, как уже происходит на протяжении многих месяцев, я не смогу ни в чем тебе отказать.
звольте мне умолять вас, ибо больше ни о чем я вас не молю, позволить мне неоскверненной вернуться в естественное свое нищее состояние. Я слышала, как вы однажды говорили, что некий великий полководец, довольствовавшийся чечевичной похлебкой, с легкостью отказался от подкупа величайшего из королей;82 и раз я могу счастливо жить в крайней бедности, то я, надеюсь, выше того, чтобы променять свою честь на все богатства Индий.
А теперь, Памела, хорошенько обдумай эти предложения. Подумай о том, что в твоей власти осчастливить и себя, и всех твоих родных; но все будет кончено сегодня же, раз и навсегда; и, если ты будешь упрямиться, с тобой случится то, чего ты так страшишься, и притом без всякой пользы для тебя. Но если ты дашь мне свое согласие, а для этого тебе надо только захотеть увидеться со мной, я немедленно начну исполнять свои обещания. Еще одно: если, дорогая моя девочка, ты дорожишь собой, своими родными или моей благосклонностью, дай мне благодарный ответ на это письмо; и я прощу тебе все, что было.
Вы пишете, что, быть может, если только мое примерное поведение вас удовлетворит, вы через двенадцать месяцев женитесь на мне; позвольте мне ответить, что это предложение значит для меня, если только такое возможно, еще меньше, чем все остальные ваши слова. Потому что, как только я соглашусь на ваши предложения, для меня не останется никакого достоинства, никакого примерного поведения (если о них и можно говорить сейчас). И я столь далека от того, чтобы надеяться на подобную честь, что заявляю, что совершенно ее недостойна. Сэр, что скажет свет, если вы женитесь на вашей блуднице? Что человек вашей знатности не только снизойдет до женитьбы на бедной Памеле, но и женится на низкорожденной потаскушке?
328
Памела, или Вознагражденная добродетель
И все же как ужасна мысль о том, что я, бедное, слабое, беззащитное, несчастное создание полностью в вашей власти! Но позвольте мне, сэр, коленопреклоненно умолять вас (я пишу, стоя на коленях): перед тем, как вы твердо решитесь погубить меня, взвесьте все как следует. Покамест, сэр, хотя вы и быстро шли к этому ужасному греху, вы все же не совершили его. Как только он будет совершен, уже ничего нельзя будет исправить! Каким же будет ваше торжество? Какую славу принесут вам плоды победы над столь слабым противником? Позвольте мне пребывать в честной бедности — вот все, о чем я умоляю вас; и я благословлю вас, сэр, и всю мою жизнь во всякий час буду молиться за вас! Подумайте, сэр, подумайте, пока еще не слишком поздно, какие угрызения совести испытаете вы в смертный час, вспомнив о том, что погубили, быть может, и тело, и душу несчастного создания, у которого только и было, что ее добродетель! Напротив, сколь вы будете довольны, если в этот страшный миг сможете оправдаться в столь мерзком преступлении и сказать, что позволили мольбам несчастного создания склонить вас к тому, чтобы оставить ее невинною и самому остаться таковым!
Пусть Господь Всемогущий, чья милость недавно спасла вас от погибели в бурных водах (надеюсь, вы не дадите мне поводов сожалеть о вашем спасении), смягчит ваше сердце и спасет вас от этого греха, а меня — от погибели! Ему вверяюсь, Его восславляю и буду денно и нощно молить Его за вас, ежели позволено мне будет спастись от столь великого зла!
Сжальтесь, сэр, умоляю вас, сжальтесь над
вашей несчастной, угнетенной и сломленной духом служанкой.
Я сняла копию к этого письма, чтобы вы, дорогие мои родители, могли его прочитать, ежели я буду иметь счастье снова
329
Сэмюэл Ричардсон
свидеться с вами; вечером же, когда сэр Саймон уехал, мой господин послал миссис Джукс напомнить мне, как она выразилась, что я не дала ему знать, желаю ли я его видеть; в ответ я сказала, что написала ему, как он и велел, и отдала письмо миссис Джукс.
Она отнесла его вниз; но тут же вернулась, сказав, что я должна отнести его сама.
Я спустилась вниз, вся дрожа; но все же я собралась с духом, чтобы, ежели только смогу, не показать, как мне страшно.
— Ну, — сказал он, едва я вошла, — ты обдумала мои предложения?
— Да, сэр, — ответила я, — и вот мой ответ. Прошу вас, позвольте мне удалиться, пока вы будете его читать.
— Почему же, — спросил он, — ты не хочешь, чтобы я читал его при тебе - из скромности или из упрямства?
Я попыталась уйти; он же сказал:
— Не надо от меня убегать; я не стану его читать, пока ты здесь, — и взял меня за руку — я пыталась вырваться. — Скажи мне, Памела, согласилась ты на мои предложения или нет?
— Сэр, — отвечала я, — вы сами все вскоре увидите. Прошу вас, отпустите меня.
— Хорошо ли ты все обдумала, — продолжал он, — прежде чем взяться за перо?
— Да, сэр, — сказала я.
— Ежели ты полагаешь, что твой ответ меня разгневает, — сказал он в ответ, — забери свое письмо, милая моя девочка, и напиши другое. Потому что если это твой окончательный ответ и если он мне не понравится, то для тебя все кончено. Я не собираюсь униженно умолять, если могу приказывать. Боюсь, — добавил он, сурово глядя на меня, — что, судя по твоему поведению, письмо твое мне не понравится. Я не потерплю отказа. Если я мало тебе предложил, я дам тебе две трети моего состояния. Я жить без тебя не могу, - и он подкрепил свои слова ужасной божбой, — и коли все так далеко
330
Памела, или Вознагражденная добродетель
зашло, то я уже не откажусь от тебя\ — он сжал меня в объятиях, так что я перепугалась, и поцеловал меня два или три раза.
Я вырвалась из его рук, и убежала наверх, и заперлась в гардеробной, смятенная и насмерть перепуганная.
Через час он позвал к себе миссис Джукс; я услышала, что он был в бешенстве; а она сказала, что он сам виноват; моему упрямству был бы положен конец, если бы только он решился; и всячески подстрекала его, бесстыжая злодейка.
Я твердо решилась не ложиться сегодня спать, если только смогу. Не бейся, не бейся так неистово, бедное мое испуганное сердце! Что со мной будет!
Почти двенадцать часов, субботний вечер
Примерно в десять часов он прислал за мной миссис Джукс, и она велела мне идти к нему.
— Куда? — спросила я. Она сказала, что отведет меня.
Я прошла за ней три или четыре шага, поняла, что она идет к его спальне, дверь которой была открыта.
— Я туда не пойду! — воскликнула я и остановилась.
— Не будь дурочкой, — сказала она, — идем. Ничего с тобой не случится!
— Нет, — сказала я, — я скорее умру, чем пойду туда.
Я услышала его голос:
— Пусть войдет, а не то ей же будет хуже.
— Я не пойду туда, — сказала я, — ни за что не пойду, - и я снова ушла к себе в гардеробную, но я боялась, что меня уведут оттуда силой.
Вскоре ко мне пришла миссис Джукс.
— Вот что я тебе скажу, — начала она, — все-то ты испортила. Он теперь ненавидит тебя так же сильно, как когда-то любил. Давай, давай, быстро ложись. Мой господин уже лег.
— Я сегодня не лягу, уж будьте уверены! — отвечала я.
— Тогда, — сказала она, — тебя заставят лечь, и мы с Нэн тебя разденем.
331
Сэмюэл Ричардсон
Я знала, что ни слезы, ни мольбы не тронут эту порочную женщину, но я сказала:
— Если я лягу, то вы наверняка впустите в спальню моего господина, и тогда я погибла!
— Тоже мне гибель! — сказала злодейка. - Но он слишком сердит на тебя, чтобы якшаться с тобой, уж можешь мне поверить! Нет-нет, - продолжала она, — могу тебя утешить, от тебя избавятся каким-то другим способом. Надеюсь, что ты будешь слушаться своего мужа, если уж никого больше не слушаешься.
— Никакой муж не заставит меня совершить несправедливый или низкий поступок, — сказала я.
— Ну это мы скоро проверим, — ответила она; тут вошла Нэн.
— Как, — спросила я, — мне снова придется лечь с вами обеими, в такие-то теплые ночи?
— Да, увертливая моя, — отвечала она, - вот именно; и так будет до тех пор, пока ты не ляжешь спать с одним добрым человеком вместо нас двоих.
— Как это похоже на вас, миссис Джукс, — сказала я. — От избытка сердца.83 Но вам не будет никакого вреда оттого, что я всю ночь просижу в кресле.
— Нэн, — сказала она, — раздень мою юную даму. Если она будет сопротивляться, я тебе помогу; а если нам не удастся сделать это без ее криков и воплей, мы позовем нашего господина, чтобы он сам ее раздел; хотя мне кажется, что с этим делом лучше справится мсье Колбранд.
— Вы весьма порочная женщина, — сказала я.
— Знаю, — ответила она. — Я ведь Иезавель и лондонская потаскуха, так?
— Вы сделали великое дело, — отвечала я, — рассказали моему господину все эти глупости! Но вы ему не рассказали, как побили меня.
— Нет, ягненочек (давненько я не слышала этого слова), этот рассказ я оставила на твою долю, и ты бы это сделала,
332
Памела, или Вознагражденная добродетель
если бы стервятник не встал на сторону волка и не приказал бедному ягненку замолчать!
— Как бы вы ни издевались, миссис Джукс, — сказала я, — пусть сейчас никто не слышит моих слов, придет время, когда меня услышат, а ваша вина поразит вас немотой!
— Да уж, дерзкая девица! — сказала она. — И стервятника тоже! Неужели мы оба онемеем! Да уж, ягненочек, это будет славно! Когда придет время, — продолжала злодейка, — ты сможешь говорить сколько вздумается! И как бедный ягненочек тогда будет блеять про невинность, и добродетель, и честность, пока суд не кончится!
— Вы порочная женщина, миссис Джукс, - сказала я, - и если бы вы хоть в грош ставили будущую жизнь, вы бы так не говорили. Но чему тут удивляться! Сразу видно, в каких руках я оказалась!
— Конечно, видно, - подхватила она, — но советую тебе раздеться и лечь в постель, а не то твоя невинность тебя не спасет, и ты попадешь в худшие руки.
— Я лягу, — сказала она, — если вы дадите мне ключи от комнаты, а если нет, то я не лягу, чего бы мне это ни стоило.
Она подошла ко мне, и сгребла своими огромными ручищами, как перышко, и сказала:
— Теперь ты видишь, что не сможешь мне сопротивляться; так что, ягненочек, — и она поставила меня на пол, — не говори волку, что не ляжешь! Но раздевайся, раздевайся, говорю тебе. Нэн, будь добра, сними с юной леди туфли.
— Нет, пожалуйста, не надо, — взмолилась я, — я лягу, раз уж ничего не могу поделать.
Поэтому я пошла в гардеробную и снова ненадолго взялась за перо. И поскольку миссис Джукс была весьма настойчива, я была вынуждена лечь; Нэн пару раз пыталась заговорить, но миссис Джукс ткнула ее локтем и сказала:
— Заткнись, девчонка, не смей при мне трепаться! А если мистрис Памела что-нибудь у тебя спросит, ни слова ей при мне не говори!
333
Сэмюэл Ричардсон
Миссис Джукс всегда помыкала служанками, такой уж у нее характер. О, как она отличается от доброй миссис Джервис, во всем, во всем!
Воскресенье, утро
Зная, что мой господин одевается, чтобы пойти в церковь, и увидев в окно, что ему подают коляску, я подумала: «Как бы я была счастлива, если бы могла отправиться в это святое место, где я уже так давно не была! Как смеет появляться в церкви злодей вроде моего господина, лелеющий в сердце своем такие черные помыслы! Я помолилась бы и за него, и за себя, - подумала я, — если бы только мне позволили туда пойти; я бы призвала всех молиться вместе со мной». Будучи в таких мыслях, я снова взялась за перо. «Как бы, - спросила я себя, — я могла обратиться к такому собранию? Может быть, так» — и вот что я написала:
Пусть собравшиеся помолятся за злосчастное создание, дабы сохранила она невинность и добродетель.
И за моего господина и за меня.
Пусть собравшиеся помолятся за человека великого достоинства и чести, борющегося с искушением погубить своим величием злосчастную недостойную девицу.
Наверх поднялась миссис Джукс.
— Опять пишет, — заметила она. И потребовала, чтобы я показала ей написанное. И тут же, хотя я и умоляла ее этого не делать, понесла бумагу вниз показать ее моему господину. Он взглянул на листок и сказал:
— Скажи ей, что вскоре она получит ответ на свои молитвы. Она весьма смела, но, так как она отвергла мою благосклонность, расплата не заставит себя ждать.
Я смотрела на него из окна; он был великолепно одет; без сомнения, он красавец и настоящий джентльмен; как жаль, что сердце его не так прекрасно, как его внешность! Почему я не могу возненавидеть его? Но не смущайтесь,
334
Памела, или Вознагражденная добродетель
прочитав эти слова; я не могу его полюбить, ибо его пороки безобразят его с ног до головы, если можно так выразиться.
Мой господин велел сказать, что не вернется к обеду; наверное, он обедает с сэром Саймоном Дарнфордом.
Я очень беспокоюсь за бедного мистера Уильямса. Миссис Джукс говорит, что он все еще в тюрьме и убит горем. И все эти беды произошли с ним из-за меня; похоже, что мой господин твердо решил получить свои деньги обратно. Для мистера Уильямса это весьма тяжкий долг, потому что господин мой дал ему сто пятьдесят фунтов — жалованье за те три года, что мистер Уильямс был в здешнем приходе. Но у них не было договоренности, и мистер Уильямс целиком зависел от благосклонности моего господина. Как великодушно со стороны мистера Уильямса было пойти на такой риск ради преследуемой добродетели! Надеюсь, что когда- нибудь он получит достойную награду.
Воскресенье, вечер
Миссис Джукс получила письмо от моего господина. Интересно, что он пишет; он отослал коляску домой, а сам не вернулся. Но мне она ничего не говорит; все расспросы тщетны. Я так боюсь заговоров и ловушек, не знаю, что делать. Ибо, если он поклялся обесчестить меня, что мне думать? Нет никаких сомнений, что он попытается сделать самое худшее! Но если мне суждено пострадать, о, Небеса, пусть мои жизнь и скорбь продлятся недолго! Только не дайте мне греховно укоротить отпущенный мне срок!
Эта женщина оставила на столике в спальне вот такое письмо к ней от моего господина; увидев его, я заперлась и переписала его целиком; мои кривые строчки скажут вам, с каким трепетом я писала. В любом случае я хочу, чтобы бедного мистера Уильямса выпустили, но от этого письма у меня болит душа. Но слава Богу, у меня есть еще один день отсрочки!
335
Сэмюэл Ричардсон
«Миссис Джукс,
Меня так донимают с делом Уильямса, что сегодня днем вместе с мистером Питерсом, заступником мистера Уильямса, я отправляюсь в карете сэра Саймона в Стэмфорд; я вернусь только завтра вечером, если не позже. Что до вашей подопечной, то она весьма меня прогневала. Она уже достаточно мне сопротивлялась, а теперь, даже если она подпишет мои пункты, будет уже слишком поздно. Возможно, я что-нибудь узнаю от мистера Уильямса; по моем возвращении она убедится, что лукавое лицемерие не отвратит уготованной ей судьбы. Но пусть она ничего об этом не знает, чтобы она снова не пустилась на ухищрения и уловки. Пусть ночью с ней, кроме вас, будет кто-то еще, чтобы она не вылезла в окно по глупой своей опрометчивости; когда я вернусь, она должна ждать меня.
Ваш, и т. д.».
Только я закончила списывать это письмо, положила его на место и отодвинула засов, как в большом страхе пришла миссис Джукс, боясь, что я его прочитала; но так как я была в своей гардеробной, а письмо лежало как будто нетронутое, она ничего не заподозрила.
— А, — сказала она, — я-то боялась, что ты прочитала письмо от моего господина, которое я так неосторожно оставила на столе. Я же, — продолжила она, — желаю бедному мистеру Уильямсу всего наилучшего, я так поняла, что мой господин отправился все с ним уладить; это так благородно с его стороны. Он — такой великодушный джентльмен.
— Неужели? — спросила я, как будто ничего об этом и не знала, — как он может что-то с ним уладить? Разве мистер Уильямс не в Стэмфорде?
— Да, — отвечала она, — по-моему, так, но пастор Питерс так за него просил, что мой господин отправился с ним в Стэмфорд и сегодня уже не вернется. Поэтому нам остается только поужинать и лечь спать.
336
Памела, или Вознагражденная добродетель
Так что впереди меня ждет еще одна добродетельная ночь; а кто может сказать, что будет дальше? Но я знаю одно — что ваши молитвы всегда возносятся к Богу вместе с моими.
Вторник, ночь
В будущем я всегда буду тем осторожнее, чем безмятежнее кажется все вокруг. Бедная ваша дочь, чего только она не перестрадала с воскресного вечера, часа ее ужаснейшего испытания и страшнейшей опасности!
Я содрогаюсь даже теперь, описывая вам это ужасное время! Ибо, дражайшие мои родители, не перепугаетесь ли и вы за меня и не испытаете ли моего ужаса, когда я скажу вам, что его поездка в Стэмфорд была всего лишь гнусной ложью? Потому что он вернулся домой тайно и едва не исполнил свой злодейский умысел погубить бедную вашу дочь, да с помощью такой уловки, о которой я и помыслить не могла, и вы узнаете, какую мерзкую роль, не подобающую женщине, сыграла в ней эта злодейка миссис Джукс.
Выслушайте же мою ужасную историю, которую я попытаюсь по мере своих сил вам рассказать.
Горничная Нэн любит выпить, если только ей попадется спиртное, а миссис Джукс то ли случайно, то ли — что более вероятно — намеренно оставила у нее под носом бутылку вишневого брэнди, и Нэн выпила больше, чем следовало бы; и, когда она пришла накрывать на стол, миссис Джукс сразу поняла, что произошло, и самым прискорбным образом на нее набросилась. У этой злодейки слишком много собственных пороков, так что в других, особенно в тех, над которыми она имеет полную власть, она никаких пороков не терпит; и когда мы поужинали, она велела Нэн убраться с глаз долой и проспаться, прежде чем нам пора будет ложиться. И бедная горничная, бормоча что-то себе под нос, отправилась наверх.
Примерно через два часа, то есть около одиннадцати, мы с миссис Джукс пошли наверх, и я думала, какая замечательная ночь мне предстоит. Мы заперли обе двери и увидели,
337
Сэмюэл Ричардсон
что бедная Нэн — это я так думала — крепко спит, сидя в кресле в темном углу комнаты, закрыв лицо передником. Но нет! это был мой отвратительный господин, как вы вскоре узнаете. И миссис Джукс сказала:
— Вот эта мерзкая девка, спит без задних ног! Я так и знала, что она здорово выпила.
— Я ее разбужу, — сказала я.
— Пусть спит, — отвечала она, — нам без нее будет удобнее.
— Нам-то будет, — сказала я, — а она не замерзнет?
— Надеюсь, — сказала эта порочная женщина, — что ты не будешь сегодня ничего писать.
— Нет, — отвечала я, — я лягу вместе с вами, миссис Джукс.
— Вот и хорошо, - отвечала она, — а то я никак в толк не возьму, о чем можно столько писать. Наверняка у тебя больше чернил и бумаги, чем ты мне показываешь. Я как раз собиралась тебя обыскать, да приехал мой господин. А то я заметила разбитую чайную чашку с чернилами и кое-что заподозрила, но раз уж он приехал, то пусть он за тобой и следит, ежели ему угодно. Если ты его обманешь, он сам будет виноват.
Все это время мы раздевались; а я тяжело вздохнула.
— Чего это ты вздыхаешь? — спросила она.
— Думаю, миссис Джукс, — отвечала я, — сколь прискорбна моя жизнь, сколь тяжка моя доля. По-моему, вору, пойманному на краже, и то легче — если, конечно, не считать его вины; по мне, так легче быть повешенной и освободиться, чем жить в таком жестоком страхе.
И так как спать мне не хотелось, а хотелось, наоборот, поговорить, я стала кое-что рассказывать о себе.
— До двенадцати лет, — сказала я, — мои бедные честные родители старались воспитать меня во всяческих добродетелях; и ежели добродетель нельзя отделить от бедности, то, учили они меня, лучше предпочесть их самому высокому положению; и они подкрепляли наставления собственным
338
Памела, или Вознагражденная добродетель
примером; в последние годы они жили в необыкновенной бедности, но были столь же необыкновенно честны, хоть делай из них пословицу; честен, как старик Эндрюс, — так говорили наши соседи.
А потом дорогая моя госпожа заметила меня, и отличила, и сказала, что, если только я буду хорошей девочкой, она позаботится о моем будущем; и научила меня петь, танцевать, играть на клавесине, чтобы развлекать ее в минуты грусти, а также научила меня всякому тонкому рукоделию; но главное, она не уставала наставлять меня: «Добрая моя Памела, будь добродетельна и держи всех мужчин на расстоянии». Так я и поступала, и все же все мужчины меня уважали и готовы были сделать для меня что угодно, словно я была благородная дама.
И что же потом? Богу угодно было прибрать мою добрую госпожу; и что же сказал потом мой господин? По сути дела: «Памела, не будь добродетельной».
И вот я прожила шестнадцать лет добродетельно и пользовалась доброй славой; и вдруг, зная, что такое добро и что такое зло, я должна позабыть про шестнадцать лет добра и невинности, которыми я обязана, кроме благодати Божией, прежде всего наставлениям и примеру моих родителей и моей госпожи? Должна избрать зло и в одно мгновение стать порочнейшим созданием?! И ради чего? Ради пары бриллиантовых сережек, солитера, ожерелья и бриллиантового кольца на палец, которые совсем не для меня, ради нескольких жалких дорогих платьев, которые, едва я их надену, сделают меня посмешищем для всех, кто знал прошлую мою бедность; особенно когда они узнают, какой ценой достались мне эти платья. Хотя нет, я еще должна получить много гиней; я уже и забыла, сколько; потому что, пусть там было бы в десять раз больше, они значат для меня куда меньше, чем мои честные шесть гиней, которые вы выманили у меня обманом, миссис Джукс.
339
Сэмюэл Ричардсон
Хотя нет, я еще всю жизнь должна была получать уж не знаю сколько фунтов в год; и бедный мой отец (вот уж воистину прекрасное будущее!) должен был стать управляющим для брошенной проститутки, собственной дочери; и тогда (вот где шутка!) мой добрый, великодушный, добродетельный господин простит мне все мои проступки.
И каковы же эти вопиющие проступки? Действительно вопиющие, ведь я посмела следовать преподанным мне добрым наставлениям; когда меня похитили, я не смирилась и не стала ждать своей погибели, наоборот, я попыталась, в меру слабых своих сил, убежать опасности и сохранить свою чистоту.
Потом он приревновал к бедному Джону, хотя он знал, что Джон — его человек, который помог меня обмануть.
Потом он обрушился на бедного мистера Уильямса, и его по приказанию доброго, милостивого господина бросили в тюрьму, и за что? Как! За то, что, будучи духовной особой и хорошим человеком, он готов был забыть про собственные интересы и помочь бедному созданию, в чью честность он поверил!
Но, разумеется, я — существо дерзкое, нахальное, своевольное и еще много чего, раз посмела попытаться убежать от неотвратимой погибели и несправедливого заточения. Бедный мистер Уильямс! Его обманом заманили в ловушку, и он сделал мне предложение! Ах, миссис Джукс! Как это было низко! Честный джентльмен сделал бы скверную партию, ежели бы я согласилась стать его женой, но он, да и вы тоже, знали, что я не хочу ни за кого выходить замуж. Я только хотела отправиться к бедным моим родителям и освободиться из незаконного заточения; никто бы не отважился удерживать меня, не будь я бедным нищим юным созданием, лишенным всякой защиты.
— Вот, миссис Джукс, — сказала я, — вот вам вкратце моя история. Я очень несчастна; а почему я несчастна? Потому что мой господин отчего-то увлекся мной; а еще потому что
340
Памела, или Вознагражденная добродетель
я не соглашаюсь погибнуть; и поэтому я должна погибнуть, и непременно погибну! Вот и вся причина!
Она все выслушала, пока я раздевалась, не прерывая меня, и я сказала:
— Я должна проверить обе гардеробные, из-за этой истории с гардеробной в другом доме, пусть даже он и далеко. И я хочу разбудить бедную горничную.
— Нет, не надо, — сказала она, — я тебе запрещаю. Я очень на нее сердита, а там с ней ничего не случится; а ежели она проснется, то и сама доберется до постели, ведь в камине горит свеча.
Так что я заглянула в гардеробные и опустилась на колени, как всегда, чтобы помолиться, и мое исподнее было у меня в руках; и, идя к кровати, я прошла мимо этой вроде как спящей девицы. Как я могла подумать, что это мой порочный, порочный господин в платье и юбке Нэн и в ее переднике, накинутом на голову и плечи. До какой низости Люцифер заставляет опускаться своих почитателей, чтобы они могли добиваться своих гнусных целей!
Миссис Джукс уже легла, у стенки, как она обычно ложилась, а я легла поближе к ней, оставив место для горничной, если та проснется.
— А где ключи? — спросила я. — Хотя сегодня я почти не боюсь.
— Вот они, — сказала злодейка, — просунь руку под мою, они у меня на запястье, как всегда.
Я так и сделала, и гнусная интриганка схватила меня правой рукой, а мою правую руку прижала своей левой.
Менее чем через четверть часа я услышала, что эта вроде бы горничная заворочалась в кресле, и сказала:
— Бедная Нэн проснулась, я слышу, как она шевелится.
— Давай-ка спать, — отозвалась миссис Джукс, — не обращай на нее внимания; она ляжет в постель, как совсем проснется.
— Бедняжка, - сказала я, — наверняка у нее будет завтра будет голова болеть.
341
Сэмюэл Ричардсон
— Помолчи, — отвечала она, — и спи; ты мне заснуть не даешь. В жизни ты не была такой болтушкой, как сегодня.
— Не ругайте меня, — сказала я, — я только еще одну вещь скажу: как вы думаете, Нэн слышала, как я рассказывала, что предлагал мне мой господин?
— Нет-нет, — отвечала миссис Джукс, — она спала как убитая.
— Очень хорошо, — сказала я, — потому что я бы не хотела выставлять моего господина перед простыми слугами в дурном свете; я-то знаю, что вы не первый раз слышали про эти замечательные пункты.
— По мне, так они и были замечательные, — сказала миссис Джукс, — а ты сумасшедшая, что отказалась от них, но давай уже спать.
И я замолчала; а якобы Нэн (о порочный, низкий, гнусный интриган! Какой заговор, какой непредвиденный заговор!) словно бы проснулась; а миссис Джукс, омерзительное создание, сказала:
— Ну же, Нэн! Проснулась, наконец? Ложись скорее, потому что у миссис Памелы припадок болтливости, и она никак не заснет.
Тут эта якобы девица подошла к кровати и, сев в кресло, скрытое пологом, начала раздеваться.
— Бедная миссис Энн, — сказала я, — наверняка у вас очень болит голова! Как вы себя чувствуете?
Ответа не было.
— Я, знаешь ли, приказала ей тебе не отвечать, - сказала эта омерзительно порочная женщина; нет никакого сомнения, что они составили этот заговор накануне вечером, когда миссис Джукс отдала ей приказания.
Якобы Нэн (как ужасно даже просто рассказывать об этом!) потом легла в постель, дрожа, как осиновый лист, а я (дурочка!) очень ее жалела. Но подлому обманщику подобает дрожать перед собственной гнусной ложью и низкими замыслами.
342
Памела, или Вознагражденная добродетель
Какими словами, дорогая моя матушка (батюшке моему незачем читать эти ужасные строки), описать мне все остальное, и мое смятение, когда преступный злодей взял мою левую руку и подложил себе под шею, а низкая сводня держала мою правую руку; а потом он схватил меня за талию!
— Да эта девица с ума сошла! — воскликнула я. — Что за вольности! — я-то все еще думала, что это Нэн. Но он поцеловал меня с пугающим пылом, а потом его голос обрушился на меня как удар грома:
— Ну вот, Памела, — сказал он, - пришло время расплаты, как я и обещал тебе!
Я закричала, зовя на помощь, но помочь мне было некому; как я уже говорила, меня крепко держали за обе руки. Никогда еще ни одна злосчастная душа не испытывала такой муки!
— Злодей! — воскликнула я. — Порочная, злая, гнусная женщина! О, небеса, один раз, один раз спасите меня или поразите меня смертью на месте! — и я снова закричала.
— Только одно слово, Памела! — сказал он. — Выслушай меня, я скажу тебе одно только слою! Пока что я ничего тебе не сделал.
— Это называется ничего? — спросила я. — Вы лежите в этой постели! Вы с ней держите меня за руки!
— Выслушай меня, Памела.
— Я выслушаю вас, если вы сию же секунду покинете постель и уберете от меня эту гнусную женщину.
А она (позор всему женскому роду!):
— Не тратьте слов попусту, сэр. Все, что могла, она уже откричала; а как узнает худшее, так и успокоится.
— Тихо! — сказал он ей. — Я должен сказать тебе одно слово, Памела. Вот оно. Ты видишь, что ты в моей власти! Ты не можешь вырваться от меня, ты ничего не можешь поделать; и все же я пока не сделал тебе ничего дурного. Но если ты решишь отказаться от моих предложений, я не упущу
343
Сэмюэл Ричардсон
такую возможность. Если ты согласишься, я оставлю тебя — пока. Насилие мне омерзительно. Твое повиновение, дорогая моя девочка, даст тебе все, что я написал в своих предложениях.
— О, сэр, — воскликнула я, — оставьте меня, только оставьте меня, и я сделаю все, что должно.
— Тогда поклянись мне, — сказал он, — что примешь мои предложения!
И тут (ибо все это было отвратительным притворством) он положил руку мне на грудь.
От борьбы, страха и ужаса я потеряла сознание и не скоро пришла в себя; и оба они, увидев, что я покрылась холодным потом, решили, что я умираю. Я же больше ничего не помню, кроме того, что, когда они с большими усилиями привели меня в чувство, миссис Джукс сидела с одной стороны постели, а он с другой, в собственном своем шлафроке и домашних туфлях.
Увидев их, я села в постели, без косынки, не обращая внимания на то, какое зрелище я наверняка собой представляла; он утешал меня с видом озабоченным и полным жалости, а я прижала палец к его губам и сказала:
— Скажите мне, и все же нет, не говорите мне, что я выстрадала в этой бедственной муке!
Я говорила словно в бреду, сама не зная что, потому что я была на грани безумия.
Он весьма торжественно, подкрепив свои слова божбой, поклялся, что не совершил в отношении меня ничего недостойного, что он испугался, когда со мной произошел этот ужасный припадок, что он оставит свои посягательства, и просил только, чтобы я успокоилась, а он туг же меня оставит и уйдет к себе.
— Тогда, — сказала я, — заберите с собой эту порочнейшую из женщин, эту мерзкую миссис Джукс, чтобы я вам поверила!
— Неужели же вы, сэр, — сказала злодейка, — из-за одного- другого припадка откажетесь от такой возможности? Я думала,
344
Памела, или Вознагражденная добродетель
вы лучше знаете женский пол. Вот видите, она уже вполне оправилась!
Это я еще услышала; может, она сказала и больше, но я снова упала в обморок, когда она произнесла эти слова, а он снова обнял меня. И когда я немного пришла в себя, рядом была горничная Нэн с бутылочкой нюхательной соли, а миссис Джукс не было.
Взяв меня за руку, он сказал:
— Теперь я поклянусь тебе, дорогая моя Памела, что оставлю тебя, как только увижу, что тебе лучше, что ты успокоилась. Нэн знает и скажет тебе, как я о тебе беспокоюсь. Клянусь Небом, что не сделал с тобой ничего дурного. А поскольку я понял, как неприятна тебе миссис Джукс, я отправил ее спать с горничными. Нэн останется с тобой только сегодня ночью, но пообещай мне, что ты возьмешь себя в руки, и я оставлю тебя.
— Но, — сказала я, — разве Нэн не схватит меня за руку? Разве она не впустит вас снова?
Он поклялся, что той ночью больше не вернется.
— Нэн, — сказал он, — ложись спать с драгоценным созданием и успокой ее, как только можешь; теперь, Памела, дай мне руку и скажи, что прощаешь меня, и я оставлю тебя отдыхать.
Я протянула дрожащую руку, и он снизошел до того, что поцеловал ее, и снова потребовал у меня прощения.
— Да простит вас Бог, сэр, — сказала я, — ежели вы сделаете то, что обещаете!
И он удалился, с выражением раскаяния на лице — так я надеюсь. Нэн закрыла дверь и по моей просьбе легла спать с ключами в руках.
Это, дорогие мои родители, было ужаснейшим испытанием. Я все еще дрожу при одной мысли о нем. Надеюсь, что, как он меня заверяет, он не совершил ничего дурного; я так думаю, мне надо возблагодарить Бога за то, что рассудок мой мне изменил. Ведь более чем вероятно, что, даже если бы я сопротивлялась изо всей силы, ничто бы мне не помогло.
345
Сэмюэл Ричардсон
Я была так слаба весь понедельник, что не могла встать с постели. Мой господин выказывал мне величайшую нежность; надеюсь, что он воистину полон сожалений и что это было его последнее посягательство, но сам ничего такого не говорит.
Он пришел ко мне утром, как только услышал, как открывается дверь, и я исполнилась страха. Он остановился чуть поодаль от кровати и сказал:
- Чем пугать тебя, я лучше не буду подходить ближе.
- Ваша честь, сэр, — сказала я, — и ваша милость - вот все, на что я уповаю.
Он сел на край кровати и ласково спросил, как я себя чувствую. Он велел мне держать себя в руках и сказал, что вид у меня все еще немного возбужденный.
— Прошу вас, сэр, — сказала я, — позвольте мне больше не видеть эту пресловутую миссис Джукс; я не могу смотреть на нее.
- Сегодня она к тебе не подойдет, если ты обещаешь держать себя в руках.
— Тогда, сэр, я постараюсь.
Он очень нежно пожал мне руку и вышел.
Какая перемена! Надеюсь, все так и останется! Но увы! похоже, он только сменил способ, и цели его остались столь же порочными!
Во вторник, около десяти часов, когда он услыхал, что я встала, он послал за мной и велел мне спуститься в гостиную. Едва увидев меня, он сказал:
— Подойди ко мне, Памела.
Я повиновалась, и он взял меня за руку и сказал:
— У тебя снова здоровый вид; я рад этому. Ах ты, маленькая плутовка, — вот как вольно он выразился, — как ты напугала меня в воскресенье ночью!
- Сэр, — сказала я, — прошу вас, не говорите о той ночи, - и мои глаза наполнились слезами при этом воспоминании, и я отвернулась.
346
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Доверься мне хоть чуть-чуть, — сказал он. — Я знаю, о чем говорят эти чарующие глаза, тебе не надо ничего говорить. Уверяю тебя, что, как только ты потеряла сознание, я встал с кровати, и миссис Джукс тоже. Я надел свой шлафрок, она принесла бутылочку с нюхательными солями, и мы сделали все, что в наших силах, чтобы вернуть тебя к жизни, и тревога за тебя оказалась сильнее моей страсти; мне казалось, что я в жизни не видел такого сильного и бурного припадка, и боялся, что ты уже не очнешься. Возможно, что мой страх за тебя — глупость и происходит от того, что плохо я представляю, на что способны женщины, если уж заберут что- нибудь себе в голову. Но я снова повторяю, ты можешь быть совершенно спокойна, — после того как ты потеряла сознание, я к тебе не прикасался. Ты и сама понимаешь, что это скорее может вызвать волнение, нежели заслужить порицание. Поэтому тебе не о чем тревожиться и не за что упрекать меня в этой истории, которую ты приняла так близко к сердцу.
— То, о чем вы говорите, сэр, — отвечала я, — было весьма дурно, а кроме того, было совершенно ясно, что у вас самые скверные намерения.
— Когда я говорю тебе правду об одном, — сказал он, — ты можешь верить мне и в другом. Уверяю тебя, что, если не считать твоей очаровательной груди, я не познал более никаких твоих женских прелестей, но намерения у меня действительно были прескверные', и, хотя я не хотел бы чрезмерно волновать тебя сейчас, я готов проклясть свою слабость и свою глупость, которые заставляют меня признаться, что я жить без тебя не могу. Но если только я хозяин самому себе и своим решениям, я не стану ни к чему тебя принуждать.
— Сэр, — откликнулась я, — вам легко будет исполнить свое решение, если вы отошлете меня отсюда к моим родителям; более я ни о чем не прошу.
— Глупо говорить об этом, — сказал он. — Ты должна остаться, и ты останешься. И если бы только я уверился, что
347
Сэмюэл Ричардсон
ты не попытаешься бежать, твое пребывание здесь было бы для тебя весьма приятным.
— Но зачем, сэр, мне оставаться? — спросила я. — Вы сами, похоже, не уверены, что сможете исполнить благое свое решение; и что вы подумаете обо мне, если я останусь в опасности, когда могла бы бежать и быть в безопасности? И что люди...
— Люди! Очаровательная простушка! - прервал он меня. — Какое отношение имеют люди к тебе и ко мне? Но я послал за тобой по двум причинам: во-первых, чтобы ты пообещала мне, что не попытаешься уйти без моего согласия; и ради твоего же блага я надеюсь, что ты дашь мне такое обещание, потому что тогда я предоставлю тебе большую свободу. Во-вторых, я хочу, чтобы ты повидалась с миссис Джукс и простила ее. Она очень встревожена и думает, что если она провинилась только в том, что исполняла мои приказания, то весьма жестоко приносить ее, как она выражается, в жертву твоему отвращению и ненависти.
— Что до первого, сэр, — сказала я, — то это тяжкое требование, а что до второго, то при гнусной порочности миссис Джукс, столь неподобающей женщине, да еще при том, как она подстрекала вас погубить меня, когда вы, вспомнив природное ваше великодушие, сжалились надо мной, то это еще более тяжко. Но чтобы выказать мою покорность во всем, в чем я могу вам покориться (ибо, дорогие мои родители, вы же понимаете, что, если упорство ничего мне не дает, я с тем же успехом могу проявить добродетель покорности), я соглашусь на оба условия.
— Вот молодец! — сказал он и поцеловал меня. — Это в высшей степени благоразумно и показывает, что ты не пользуешься дерзко теми преимуществами, которые дает моя к тебе страсть; и, быть может, это даст тебе больше, чем ты думаешь.
Потом он позвонил и сказал:
— Позовите сюда миссис Джукс.
348
Памела, или Вознагражденная добродетель
Она спустилась, и он взял меня за руку и вложил мою руку в ее и сказал:
— Миссис Джукс, я весьма обязан вам за ваше усердие и верность; но Памеле позволительно думать, что к ней это не относится, потому что услуги, которые вы мне оказываете, не столь приятны ей, как я бы мог надеяться; вы же должны были не потакать ей, но повиноваться мне. Но все же уверяю вас, что едва я заговорил об этом, как она тут же повиновалась мне, согласившись примириться с вами; и, если она не подаст мне повода, возможно, вам более не придется заниматься столь неприятным делом. Поэтому делите стол и постель еще несколько дней и следите, чтобы Памела не посылала ни писем, ни весточек и не вела втайне от меня никакой переписки, особенно с этим Уильямсом; что до всего остального, выказывайте дражайшей девице все уважение, которое подобает тем, кого я не могу не любить и кто, я надеюсь, заслужит мою любовь, и не стесняйте ее без необходимости. Однако бдите по-прежнему и помните, что вы не должны угождать ей неугождением мне и что я не могу расстаться с ней, и не расстанусь.
Миссис Джукс была мрачна как туча, словно была бы рада как следует мне подсуропить, если бы только могла.
Тогда я набралась смелости заступиться за бедного мистера Уильямса, но он рассердился и сказал, что не желает слышать его имя из моих уст.
Я умоляла о дозволении отправить письмо вам, дорогой мой батюшка. Пусть, сказал он, если только он сначала его прочитает. Меня это не устраивало, но все же я послала бы вам письмо и на таком условии, если бы только была уверена, что мне более ничто не угрожает. Но такой уверенности у меня нет, ибо теперь он, похоже, избрал другой способ, который внушает мне еще большие опасения, чем его открытое и высокомерное поведение, потому что теперь, вероятно, он будет дожидаться возможности и воспользуется ею, когда
349
Сэмюэл Ричардсон
я буду менее всего помышлять об опасности — ведь теперь он представляется воплощенной добротой. Он свободно говорит о любви и позволяет себе целовать меня, говоря, что это совершенно невинно, но мне это не нравится; как я могу не тревожиться, ежели господин позволяет себе такие вольности со служанкой — ведь это говорит о многом.
Только что я убедилась, что перемена в его отношении ко мне — это новая уловка, потому как я случайно услышала, как он говорит этой злодейке, которая, скорее всего (ее слов я не слышала) снова подстрекает его:
— Я начал неправильно. Страх только делает ее холоднее. Но она очаровательная девушка, может быть, от доброты она растает. Надо было пытаться растопить ее любовью.
Какой омерзительный человек! Но матушка его была такая добрая женщина! Он говорит, что я должна пробыть здесь еще две недели. Какие это будут опасные недели для бедной вашей дочери! Но я полагаюсь на Господа, который укрепит меня (о чем я неустанно молюсь) против его порочности.
Среда, утро
О, этот злодей — он не заслуживает, чтобы его называли благородным человеком. Как я еще не потеряла всякое к нему почтение! Он, кажется, пытается привести в исполнение свои злодейские замыслы. Он прислал за мной. Я спустилась вниз. Вы же понимаете, что тут я ничего не могла поделать.
- Мы прогуляемся по саду, — сказал он, взял меня за руку и повел в сад. Какой смысл отказываться? Если у него низкие намерения, подумала я, в доме, где эта порочная женщина, мне грозит не меньшая опасность, чем в саду. Но вы можете себе представить, что у меня из головы не шли эти нечаянно услышанные слова, и я была преисполнена опасений, хотя я не смела признаться, что случайно услышала его, чтобы он не решил, что я подслушиваю; но если бы я и подслушивала, то в моем положении это было бы простительно.
350
Памела, или Вознагражденная добродетель
Он немедленно начал с того, что сжал мою руку, а потом, честное слово, пока мы гуляли, он обнимал меня за талию; но он назвал меня дурочкой! и велел мне довериться его чести. Разве он мне не говорил, добавил он, что я могу на нее положиться? И тогда мне же будет лучше.
Потом он наговорил мне множество приятных и хвалебных слов, довольно, чтобы я загордилась, если бы только его намерения не были столь очевидны.
Погуляв по саду, он завел меня в небольшой грот84 в дальней части сада, поскольку у грота было два выхода, я не стала сопротивляться, тем более что однажды мы уже прошли его, не задерживаясь; но теперь он остановился, и обращение его стало весьма вольным. Он силком усадил меня себе на колени, и, когда я стала сопротивляться, он велел мне довериться его чести, торжественно уверяя меня, что я могу на нее положиться. Но он стал беспрерывно меня целовать, хотя я всякий раз отбивалась, пыталась вырваться от нею и наконец сказала ему, что более в гроте не останусь. Я не потерплю такого вольного обращения. И я удивилась, что он мог до такого опуститься. Более того, я даже сказала ему, что, коли он так снисходит до меня, я потеряю всякое к нему почтение, а ведь он сын моей досточтимой госпожи.
Он все равно крепко меня держал, на словах все время ссылаясь на свою честь, а делая совсем иное. Я просила и умоляла отпустить меня, и, если бы он не понял, что я не слушаю его слов и при первой же возможности убегу из грота, не знаю, как бы далеко он зашел, потому что в конце концов мне пришлось упасть на колени.
Потом он вместе со мной вышел из грота, все еще похваляясь своей честью и своей любовью.
— Да-да, сэр, — сказала я, — я ясно вижу, что для вас будет честью растоптать мою честь, а ваша любовь должна погубить меня. Но более, сэр, я не буду гулять с вами по саду.
— Знаешь ли ты, — спросил он, — с кем ты разговариваешь и где ты находишься?
351
Сэмюэл Ричардсон
Уж вы-то знаете, что у меня были причины считать его вовсе не столь добропорядочным, каким он должен бы быть; и я сказала:
— Что до того, где я нахожусь, сэр, то это мне известно слишком хорошо, как и то, что у меня здесь нет ни одного друга; что до того, с кем я разговариваю, сэр, то позвольте вас спросить, какой ответ вы хотели бы услышать?
Он обнял меня одной рукой за талию, а другой за шею; и я еще больше рассердилась и осмелела; и он сказал:
— Так кто же я?
— Вы, — сказала я (отчаянно вырываясь от него), — вы — сам Люцифер в образе моего господина, потому что иначе вы бы так со мной не обращались.
— Это уже слишком большие вольности, — сердито сказал он, - и я не желаю, чтобы ты их повторяла — ради твоего же блага, ибо, если ты не будешь прилично вести себя со мной, не стоит ожидать от меня приличного обращения с тобой.
Я бросилась прочь от него и отбежала на некоторое расстояние, когда он надменно окликнул меня:
— Вернись! Вернись, Памела, когда я тебе приказываю!
Как я уже вам говорила, я слишком хорошо знала, что
повсюду меня подстерегала опасность, мне не у кого было искать убежища, и я остановилась при его словах, потому что он тоже остановился, словно чтобы посмотреть, стану ли я ему повиноваться, а может, не хотел унижаться и бежать за девушкой моего положения.
— Как же я могу, сэр, — отозвалась я, воздевая руки в мольбе, — как я могу вернуться к господину, который так унизился перед собственной служанкой?
— Вернись, — произнес он еще более надменно, угрожающе подняв одну руку; он казался еще выше, чем обычно, а он человек высокий и величественный. — Вернись, когда я приказываю, — и он по-прежнему не двигался с места.
352
Памела, ши Вознагражденная добродетель
Что мне было делать? Медленно и неохотно я пошла обратно, и, видя, какое у него сердитое лицо, я сложила руки, заплакала и сказала:
— Прошу вас, сэр, простите меня.
— Нет, — ответил он, - скажи: Люцифер, прости меня. Ты показала, кем меня считаешь, и не обессудь, если я и буду поступать, как Люцифер.
— Сэр, — сказала я, — позвольте мне умолять вас о прощении. Я раскаиваюсь в своей дерзости, но ведь вы не обращаетесь со мной как подобает благородному человеку; и, как я могу выразить свои чувства, если буду говорить обиняками, пока вы, сэр, столь дурно со мной поступаете?
— Щепетильная дурочка! — воскликнул он. - И в чем я дурно с тобой поступил? Я, наверно, был околдован, что не довел до конца то, что начал в воскресенье; тогда-то твой распущенный язык не стал бы истолковывать в худшую сторону крохотные вольности, выказывающие одновременно мою любовь и мою глупость. Но прочь с глаз моих, — сказал он, взяв меня за руку и отбросив ее, — и поучись остроумию. Я откажусь от моей глупой заботы о тебе и покажу, кто здесь хозяин. Прочь, — снова сказал он с надменным видом.
— Ежели, сэр, — сказала я, - вы не отсылаете меня насовсем, я не могу уйти, пока вы не простите меня. На коленях прошу у вас прощения, — и я встала перед ним на колени. — Я искренне раскаиваюсь в своей дерзости. Но вы так со мной обращаетесь — то успокаиваете меня, то угрожаете мне. И разве вы не поклялись погубить меня? Что мне осталось, кроме слов? И слова мои должны со всей силой выразить то отвращение, которое я всем сердцем испытываю ко всякому покушению на мою добродетель. Судите меня, сэр; надеюсь, что вы не самый жестокосердный из людей! судите меня и простите меня.
— Простить тебя! — воскликнул он. — Как! когда у тебя хватает дерзости оправдываться в своем проступке? Почему же ты не скажешь, что никогда более не оскорбишь меня?
353
Сэмюэл Ричардсон
— Я постараюсь, сэр, — отвечала я, — всегда вести себя по отношению к вам с той добропорядочностью, с тем поклонением, какие подобают сыну моей досточтимой госпожи, которая научила меня хранить добродетель паче жизни. Прикажите мне, сэр, расстаться с моей жизнью, и я с радостью сложу ее к вашим ногам, чтобы выказать вам свою покорность. Но я не могу терпеть, не могу бездействовать, когда моя добродетель в опасности. Ради всего святого, сэр, не ищите уничтожить то, что ваша матушка с таким наслаждением созидала.
Казалось, мои слова тронули его, но он сердито сказал, что в жизни своей не видал такой дурочки! И, пройдя рядом со мной несколько ярдов и не говоря ни слова, он наконец вошел в дом, велев мне выйти к нему в сад после обеда.
Среда, вечер
Теперь же, дорогие мои родители, мне предстоит описать вам сцену, которая пробудит в вас, как пробудила во мне, и новые надежды, и новые опасения. Вот что случилось.
Отобедав, мой господин зашел в конюшни, чтобы посмотреть на лошадей, а потом, вернувшись в дом, открыл дверь в комнату домоправительницы, где мы с миссис Джукс обедали. Когда он вошел, мы обе встали; но он сказал:
— Сидите, сидите; продолжайте обедать. Миссис Джукс сказала мне, что у тебя совсем нет аппетита.
— Совсем нет, — подтвердила миссис Джукс.
— Для пленницы, сэр, — сказала я, — у меня хороший аппетит.
— Никаких пленниц, — сказал он, — милашка! — и похлопал меня по щеке. Я покраснела, но была рада, что он в таком хорошем настроении, хотя я не знала, как сидеть в его присутствии и как себя вести.
— Я знаю, Памела, — сказал он, — что ты умеешь резать мясо, моя матушка всегда мне это говорила.
354
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Моя госпожа, сэр, — сказала я, — была во всем ко мне очень добра и всегда поручала мне исполнять обязанности хозяйки, когда обедала с самыми близкими и любимым друзьями.
Он велел мне нарезать стоявшую на столе курицу. Я повиновалась.
— А теперь, - сказал он, взяв вилку и положив мне на тарелку крылышко, — я посмотрю, как ты его съешь.
Я повиновалась, но я совсем смутилась из-за его вольности и снисхождения. Вы и представить себе не можете, какой вид был у миссис Джукс, как она словно бы зауважала меня и назвала меня «добрая госпожа», честное слово, и уговаривала меня взять кусочек пирога.
Мой господин два или три раза прошелся по комнате, словно размышляя; я никогда не видела его в такой задумчивости; наконец, он вышел со словами:
— Я иду в сад; ты помнишь, Памела, что я сказал тебе перед обедом.
Я встала, сделала книксен и сказала, что повинуюсь его милости.
— Молодец, — сказал он.
— Что ж, — сказала миссис Джукс, — понятно, как пойдут дела. Ах, госпожа, — и она снова так меня назвала, — быть вам нашей хозяйкой; а тогда ясно, что будет со мной.
— Ах, миссис Джукс, — ответила я, — у меня есть только одно устремление - сохранить свою добродетель, и я надеюсь, что никакое искушение не помешает мне.
Хотя у меня были причины быть недовольной его обращением со мной перед обедом, я поспешно отправилась в сад.
Он гулял по берегу того самого пруда, который, по грешному моему отчаянию, едва не стал для меня роковым. И у этого самого пруда, недалеко от того места, где я пережила это ужасное борение, снова зародились мои надежды — если
355
Сэмюэл Ричардсон
только они опять меня не обманут. Иногда я смею надеяться получить счастливое предзнаменование именно на этом месте, словно Всевышний показывает бедной вашей дочери, как верно она поступила, возложив свои упования на Его милость, а не погубив себя лишь потому, что ее гибель, от близоруких ее страхов, казалась ей в то время неизбежной.
— Ну, Памела, — так он изволил сказать, — я рад, что ты пришла ко мне без новых уговоров или приказаний. Я люблю повиновение. Дай мне руку.
Я повиновалась, и он посмотрел мне прямо в глаза, и, сжимая мою руку, наконец, сказал:
— Теперь я буду говорить с тобой серьезно. Ты наделена немалым благоразумием, проницательностью не по годам и, как я думаю, не по положению. Нрав у тебя, кажется, открытый, искренний и щедрый; а обликом ты столь прелестна, что превосходишь в моих глазах всех остальных женщин. Твои совершенства так завладели мною, что, как я часто говорил, я не могу жить без тебя; и я от всей души желал бы разделить с тобой мое имение, чтобы ты стала моей на тех условиях, которые я предложил, — тут он умолк.
— Ах, сэр, — сказала я, пытаясь мягко отнять у него руку, но он только крепче сжал ее.
— Выслушай меня, — сказал он. — Ты безоговорочно отвергла эти условия, но сделала это так, что я еще более тобой восхищаюсь. Твоя прелестная болтовня с миссис Джукс в воскресенье ночью, столь прекрасная в своей простоте, наполовину ослабила мою решимость еще до того, как я приблизился к постели. И я вижу, что ты всегда зорко стоишь на страже своей добродетели, и, хотя я хотел бы надеяться на иное, не могу не признаться, что от этого страсть моя к тебе только возрастает. Но что мне сказать дальше, Памела? Будь моей советчицей; но не судьей.
— Надеюсь, ты не считаешь меня, — продолжал он, — совсем пропащим человеком. Пока еще я не сделал ничего
356
Памела, или Вознагражденная добродетель
очень скверного. Я приказал привезти тебя сюда и заключить в этом доме — возможно, это были самые бурные события в твоей жизни. Если бы я был полным рабом своих страстей, я бы уже удовлетворил их, и ты не вызывала бы у меня сострадания и угрызений совести, которые спасли тебя, когда ты уже много раз была в моей власти.
Но что я могу сделать? Подумай о гордости человека моего положения. Мне нестерпима самая мысль о браке даже с особой равной мне по положению или превосходящей меня, я уже отклонил несколько подобных предложений, поэтому как при том расстоянии, что нас разделяет в глазах света, я могу сделать тебя своей женой? Но ты должна быть моей, для меня невыносима мысль о том, что любой другой мужчина может занять мое место в твоем сердце. И этот страх заставил меня возненавидеть самое имя Уильямса и обойтись с ним столь недостойным меня образом.
Теперь, Памела, суди сама; я в высшей степени откровенно изложил тебе мои мысли и вижу, что тебе есть что сказать, - вижу по твоим глазам, по тому, как ты краснеешь, и по прелестному смятению, которое выдает твоя вздымающаяся грудь, — скажи мне со всей прямотой и искренностью, что я, по твоему разумению, должен делать и чего бы ты от меня желала.
Не могу выразить смятение, охватившее мою душу от услышанного, при том, что он выразился столь великодушно и снисходительно; увы! мне понадобилось призвать на помощь всю мою осмотрительность, чтобы отвести удар, который такое обращение нанесло по моим сокровеннейшим мыслям. Я бросилась к его ногам, ибо я дрожала, и колени у меня подгибались.
— О, сэр, — произнесла я, — пощадите вашу бедную служанку в ее смятении! О, пощадите бедную Памелу!
— Говори, — повторил он, — скажи мне, что мне следует делать.
357
Сэмюэл Ричардсон
— Я не могу сказать, что вам следует делать, — отвечала я, — но я только прошу, не ищите более погубить меня; и ежели вы почитаете меня добродетельной, ежели вы думаете, что я воистину честная девушка, то отпустите меня к моим бедным родителям. Я поклянусь вам, что никогда даже не заключу помолвку85 без вашего одобрения.
Но он продолжал настаивать, чтобы я дала более ясный ответ на его вопрос: что же ему, по моему разумению, следует делать. И я сказала:
— Что до того, что, по моему скромному разумению, вы должны сделать, то вам надо прислушиваться к мнению света и избегать поступков, позорящих ваше происхождение и положение, а потому, ежели вы действительно почтили бедную Памелу своей благосклонностью, то краткое время, мое отсутствие и беседы с более достойными особами женского пола помогут вам преодолеть интерес, столь недостойный вашего положения; вот, сэр, наилучший совет, какой я могу предложить.
— Прелестное создание! очаровательная Памела! — воскликнул он (с пылом, который никогда ранее не был мне столь приятен). — Это великодушие так свойственно всему твоему поведению. Но скажи мне еще яснее, что ты мне советуешь.
— О сэр, — отвечала я, — не злоупотребляйте моей доверчивостью, моим вольным и открытым сердцем; будь я самой блестящей дамой в королевстве, а не бедной нищей Памелой Эндрюс, я бы могла дать вам совет — и дала бы его. Но я ничего более не могу сказать, — и я, вся охваченная смятением, опустила глаза.
О, дорогие мои батюшка и матушка! Я знаю, что вот теперь вы действительно будете волноваться за меня, потому что я сама за себя волнуюсь; боюсь, теперь мне слишком понятна причина, по которой все жестокие испытания, которые он для меня уготовил, все мои самые мрачные страхи так и не заставили меня его возненавидеть.
358
Памела, или Вознагражденная добродетель
Но будьте уверены, что, с Божьей помощью, я не совершу ничего, недостойного вашей Памелы; и если окажется, что личина истинной любви надета лишь для того, чтобы обмануть меня, то что в этом мире будет гнуснее и ненавистнее для меня? И если только он окажется худшим из мужчин (он же говорит, что он не таков, и я тоже на это надеюсь), что в этом мире лживее его сердца?
Он великодушно сказал:
— Я пощажу твое смятение, Памела, но надеюсь и льщу себя обещанием, что ты предпочтешь меня всем остальным и что никто в мире не притязает на твою привязанность, ибо я весьма ревнив в любви, и, если б я решил, что в твоей душе тайный голос внушает тебе пусть даже не любовь, но лишь начатки любви к другому мужчине, я не простил бы себя за то, что упорствовал в моей к тебе страсти, и не простил бы тебя, если бы ты честно мне об этом не рассказала. .
Я все еще стояла на коленях на травяной кромке у берега пруда, он уселся на траву рядом со мной и обнял меня одной рукой:
— Почему моя Памела колеблется? — спросил он. — Разве ты не можешь сказать мне правду, как я того хочу? Если не можешь, говори, и я прощу тебя.
— О, сэр, — произнесла я, — я могла бы с готовностью ответить на ваш вопрос; дело лишь в том, что мне вспоминаются ваши слова, которые вы однажды сказали миссис Джукс, когда думали, что я не слышу; я трепещу от ужаса при мысли, что сейчас мне, как никогда, грозит опасность.
— Я не знаю, слишком пугливая и глупая Памела, — сказал он, — сколь долго я могу продержаться в нынешней моей решимости, потому что моя гордость тщится завладеть моим сердцем; и, если ты сомневаешься во мне, я не стану искать ни твоего доверия, ни твоего мнения. Но сейчас я говорю совершенно искренне и жду такой же искренности от тебя; отвечай прямо на мой вопрос.
359
Сэмюэл Ричардсон
— Я нахожу, сэр, — отвечала я, — что я сама себя не знаю; а вопрос ваш такового характера, что я хотела бы только сказать вам, что я слышала, и получить ваш великодушный ответ; иначе же мой искренний ответ на ваш вопрос может вымостить мне путь к погибели.
— Ну, — сказал он, — тогда ты можешь сказать мне, что услышала, потому что, когда ты не даешь мне прямого ответа, душу мою словно вздергивают на дыбу; и половина тех усилий, которые я на тебя потратил, привели бы в мои объятия лучших красавиц Англии.
— О, сэр, — сказала я, — моя добродетель столь же дорога мне, как если бы я была благороднейшего происхождения; и вы знаете, что у меня было довольно поводов для опасений. Но я скажу вам, что услышала.
Вы говорили с миссис Джукс о том, что начали со мной неправильно, пытаясь подчинить меня страхом, и говорили о холодности, и все такое, и сказали, что в будущем измените свое поведение и попытаетесь растопить меня — именно так вы и сказали — добрым обращением. Я полагаюсь на Божью благодать, которая не даст мне забыть, что я должна блюсти свою добродетель, несмотря даже на самое доброе обращение; но, сэр, доброта ваша может сделать меня даже более несчастной, чем страх, ибо я по натуре искренна и не могу быть неблагодарной, и, ежели мне будет преподан урок, которого я еще не получала, я сойду в могилу, сожалея, что не смогла возненавидеть своего величайшего врага! И что в страшный день я должна стать обвинительницей несчастной души, которую я хотела бы спасти!
— Возвышенная девица! — откликнулся он. — Что за мысли! Памела, ты превзошла самое себя. Твои слова надолго останутся со мной. Но, милое создание, скажи мне, что это за урок, который тебе еще не преподали и который ты так боишься получить?
— Ежели, сэр, вы опять пощадите бедную смятенную девушку, мне не будет нужды говорить, но вот что я скажу
360
Памела, ши Вознагражденная добродетель
в ответ на вопрос, который волнует вас более всего: я еще не встретила ни одного мужчины, за которого захотела бы выйти замуж. Я надеялась только вернуться к бедным моим родителям и послужить Богу и их утешению; вы и представить себе не можете, какой удар вы нанесли по моим надеждам на столь честное наслаждение, когда отправили меня сюда.
— Ну что ж, — отвечал он, — могу я быть уверен, что ты столь упорно отвечаешь отказом на мои предложения вовсе не из склонности к пастору или какому другому мужчине?
— Вы можете, сэр; и коли вам было угодно спросить, то я отвечаю, что даже и тень мысли о каком-нибудь мужчине не посещала меня.
— Но, — продолжал он, — (ибо я до безумия ревнив, и все же ревность моя — признак моей к тебе страсти) разве ты не поощряла Уильямса думать, что станешь его женой?
— Нет, сэр, даже и совсем наоборот.
— Разве бы ты не вышла за него, — продолжал он, — если бы он сумел тебя увезти?
— Сэр, — отвечала я, — в душе я приняла иное решение, и он знал о нем, бедняжка...
— Ни слова в его защиту, — прервал он меня, — я приказываю тебе! Если ты будешь с такой добротой произносить его имя, то поднимешь ужасную бурю в моей душе, и тогда эта буря унесет и тебя.
— Я все сказала, сэр.
— О нет, ты не все сказала, расскажи мне все до конца. Если он хоть немного дорог тебе, говори, ибо если только я узнаю, что ты скрыла от меня хотя бы один секрет твоей души, все кончится ужасно для тебя, для меня и для него.
— Ежели, сэр, вы верите, что я говорю правду...
— Тогда, — сказал он, прерывая меня с великой пылкостью и сжав мою руку в своих ладонях, — скажи, как если бы ты была перед лицом Бога, что ты не испытываешь и тени симпатии ни к Уильямсу, ни к какому другому мужчине.
361
Сэмюэл Ричардсон
- Сэр, я уповаю на благословение Божие, надеюсь, что Он сохранит мою невинность, и клянусь, что нет.
- Я поверю тебе, Памела, - сказал он. — Со временем, я, возможно, смогу с большим спокойствием слышать имя этого человека. И если я убежден, что ты не испытываешь ни к кому никакой склонности, то тщеславие мое уверяет меня, что мне нечего опасаться соперников. Но мою гордость уязвляет мысль о том, что ты так легко и после такого краткого знакомства готова была убежать с этим мальчишкой!
- Могу ли я, сэр, сказать одно слово? Если только я не навлеку на себя ваше негодование, то я скажу вам всю правду, пусть даже непрошеную и дерзкую.
Честность моя (я бедна, низкого происхождения и не имею права называть ее честью) была в опасности. Я не видела никаких способов спастись от ваших посягательств. Вы дали мне понять, что ни перед чем не остановитесь; и что бы, сэр, люди подумали о моей искренности, скажи я, что моя добродетель для меня дороже всего на свете, а сама не попыталась бы бежать от этой опасности, когда мне открылся путь к побегу? Я не буду заступаться за мистера Уильямса, но я сама уговорила его помочь мне бежать. Я попросила его узнать, есть ли по соседству благородные семейства, которые заступились бы за меня, и убедила его — не хмурьтесь, добрый сэр, потому что я должна рассказать вам всю правду! — обратиться к госпоже Джонс и к леди Дарнфорд; а он был так добр, что обратился к пастору Питерсу; но все они отказали мне; а потом именно он сообщил мне, что нет другого способа избежать грозящих мне опасностей, кроме как в браке. Я отклонила его предложение, и он согласился мне помочь ради Господа.
- А теперь, — сказал он, — ты...
Прерывая его:
- Прошу вас, сэр, - сказала я, — не сердитесь, я почти все сказала. Я хотела только сказать, что, чем оставаться здесь
362
Памела, или Вознагражденная добродетель
и ждать своей погибели, я готова была стать женой последнего нищего, будь я только уверена, что он человек честный. И я надеюсь, что когда вы должным образом все взвесите, то простите меня и не будете считать меня дерзким и нахальным созданием, как вам было угодно меня назвать.
— Что ж, — сказал он, — позволь тебе сказать, что эта твоя последняя речь выказывает более праведности сердца, нежели благоразумия, и она мне не очень-то по душе. Но я не могу не любить тебя, и это причиняет мне немалую досаду. Но скажи мне, Памела, ответь мне на прежний вопрос: если ты так дорожишь своей добродетелью, если все посягательства на нее столь тебе омерзительны и если я уже несколько раз на нее посягнул, могла бы ты полюбить меня в предпочтение всем остальным?
— Ах, сэр, — сказала я, — вот снова возвращаются мои сомнения: вдруг вы столь милостиво обращаетесь со мной, чтобы злоупотребить моей доверчивостью?!
— Все еще упорствует и сомневается! Разве ты не можешь принять меня таким, как я есть сейчас? Я же сказал тебе, что сейчас я искренен, у меня нет никаких умыслов, пусть даже такое настроение мое продлится недолго.
— Ах, сэр, что я могу сказать? Я уже сказала слишком много, если... но прошу вас, не приказывайте мне говорить, как сильно... — лицо мое горело как в огне, и я, в полном смущении, спрятала лицо у него на груди, чтобы скрыть мое смятение.
Он пылко прижал меня к себе и сказал:
— Прячь свое дорогое лицо у меня на груди, возлюбленная моя Памела; твоя невинная вольность обворожительна! Но скажи, как — что?
— Ежели вы будете столь добры к бедной вашей служанке, - сказала я, — пощадите ее, она не может сказать больше! Но ежели нет, то она вдвойне погибла! Погибла без сомнений!
— Надеюсь, что теперешнее мое настроение пройдет не скоро, — отвечал он, — ибо уверяю тебя совершенно
363
Сэмюэл Ричардсон
откровенно, что в этот приятный час я испытал более искреннего наслаждения, чем когда-либо испытывал в порочном буйстве, куда завела меня моя жаждущая душа в надежде обладать тобой на собственных моих условиях. Памела, молись, чтобы мое настроение не изменилось, и надеюсь, что твои молитвы победят мои искушения.
Его великодушие превозмогло мои опасения. Я бросилась к его ногам и обняла его колени.
— Вашей служанке не по силам выразить, сэр, какое наслаждение вы доставляете мне вашими милосердными словами! Я буду вознаграждена за все мои страдания, если вы всегда будете пребывать в столь великодушном настроении! Дай-то Бог, ради вашей души, а также для моей! О, как я была бы счастлива, если бы...
Он остановил меня и сказал:
— Но, дорогая моя девочка, что нам делать со светом и с порицанием света? Я не могу жениться!
Я снова была совершенно сбита с панталыку. Однако, быстро собравшись с мыслями:
— Сэр, — сказала я, - я не дерзаю надеяться на такую честь. Если мне только будет позволено с миром и в безопасности вернуться к бедным моим родителям, чтобы там молиться за вас, то большего я и не желаю. Сэр, после всех пережитых мною опасностей и испытанных мною страхов это будет для меня великим наслаждением. И если только я знаю собственное сердце, я буду желать вам счастья с леди подобающего положения и буду искренне радоваться всему, что составит счастье возлюбленного сына моей дорогой покойной госпожи.
— Памела, — сказал он, — этот разговор зашел дальше, чем я думал. Сейчас ты можешь смело довериться мне', это я, будучи в твоем обществе, должен сомневаться в себе. Но прежде чем я скажу еще слово, я призову к ответу свое гордое сердце, а до той поры пусть все будет так, как будто этого разговора не было. Только позволь мне сказать, что, чем
364
Памела, или Вознагражденная добродетель
больше ты будешь мне доверять, тем более ты меня обяжешь, а твои сомнения только породят во мне причины для сомнений.
И с этими двусмысленными словами он поцеловал меня более церемонно, если можно так сказать, чем ранее, и подал мне руку, и мы пошли к дому, бок о бок; он казался весьма задумчивым и погруженным в размышления, как будто он уже раскаивался в своей доброте.
Что мне делать, какие шаги предпринять, ежели все это — только уловки! Конечно, если он, с позволения сказать, окажется вероломным, то я зашла слишком далеко, слишком, слишком далеко! Страшась этого, я теперь, вспоминая свои слова, готова откусить свой дерзкий язык или, скорее, сурово наказать свое еще более дерзкое сердце, вложившее такие слова в мои дерзкие уста. Но, по крайней мере, тогда он наверняка был искренен! Не может же он быть таким искусным лжецом. А если он именно таков, то сколь порочно его сердце! И откуда он мог научиться таким варварским хитростям? Ежели он таков, то, значит, все мужчины таковы от рождения! Но смолкните, мои безрассудные порицания! Утихните, бурные волнения потревоженной души! Разве нет у меня отца? Вот мужчина, которому неведомо притворство, который не совершает зла, который не станет обманывать и притеснять даже за все богатства мира; так как я могу думать, что все мужчины — злодеи от рождения? И я также должна надеяться, что сын доброй моей госпожи — не худший из мужчин! Ежели он таков, то как же тяжка была доля женщины, родившей его! Но сколь тяжелее жребий бедной вашей Памелы, попавшей в руки такого человека. Но я положусь на Господа и буду надеяться на лучшее; и отложу пока усталое перо.
Четверг, утро
Как только рассвело, кто-то постучал в дверь нашей спальни; миссис Джукс спросила, кто это. Мой господин сказал:
— Откройте дверь, миссис Джукс!
365
Сэмюэл Ричардсон
— О миссис Джукс! - воскликнула я. — Ради всего святого, не открывайте!
— Ну-ну, — сказала она, — я должна открыть.
— Тогда, - сказала я, цепляясь за нее, — позвольте мне сначала одеться!
Но он снова постучал, и она оторвала меня от себя, и я в ужасе завернулась в одеяло. Он был одет в роскошное платье, и он сказал мне:
— Боязливая Памела, и это после всего, что было между нами вчера!
— О, сэр, сэр! — воскликнула я. — Я боюсь, что мои молитвы не возымели желанного действия. Я умоляю вас, сэр...
Он прервал меня.
— Хватит твоих глупых страхов. Я скажу несколько слов и уйду.
— Когда ты ушла наверх, — сказал он (садясь рядом с нашей кроватью), — я получил приглашение на бал, который состоится сегодня вечером в Стэмфорде по случаю бракосочетания родственницы сэра Саймона; так что я отправляюсь к сэру Дарнфорду и не вернусь до субботы. Поэтому я пришел предупредить вас, миссис Джукс, в присутствии Памелы (чтобы она не удивлялась, что ее держат в более суровом заточении, чем в прошлые три или четыре дня), чтобы в это время она ни с кем не встречалась, чтобы никто не доставлял ей писем; слуги видели, что вокруг шныряет какой-то человек и осведомляется о ней; а мне надежные люди сообщили, что миссис Джервис или мистер Лонгман написали Памеле письмо, которое ей вскоре должны передать; и, — добавил он, — ты, Памела, знай, что я приказал мистеру Лонгману представить мне все хозяйственные книги, а по приезде сюда дал расчет Джонатану и миссис Джервис, потому что они вели себя совершенно невыносимым образом и вбили такой клин между мной и сестрой Дэйверс, что мы, возможно, уже никогда не помиримся. Теперь, Памела, я буду весьма доволен, если ты
366
Памела, или Вознагражденная добродетель
на время моего отсутствия будешь как можно реже покидать свою комнату и не дашь миссис Джукс повода для беспокойств и хлопот; тем более что ты знаешь, что она исполняет мои приказания.
— Увы, сэр, — отвечала я, — боюсь, все эти добрые люди пострадали из-за меня!
— Они пострадали, — сказал он, — за то, что дерзко заступались за тебя. Как они за тебя беспокоились! На свете не было еще девицы твоего положения, которая устроила бы такой хаос в целой семье. Но это все дела прошлые. Вы обе знаете, что мне угодно, и отчасти знаете, почему. Скажу только, что я получил весьма неожиданное письмо от сестры; и Памела, — сказал он, — возможно, по возвращении ты узнаешь, что нам не за что ее благодарить. Пусть запрут все ворота, и пусть без вас, миссис Джукс, никто к ним не подходит.
— Можете быть уверены, — сказала она, — что я во всем повинуюсь вашей чести.
— Я не доставлю миссис Джукс никаких хлопот, сэр, — сказала я, — и постараюсь вообще не выходить из своей комнаты, и даже в сад не буду выходить без миссис Джукс, чтобы показать, что повинуюсь вам во всем, в чем можно. Но я начинаю опасаться...
— Ах да, — сказал он, — новых хитростей и ловушек, так? Уверяю тебя, ныне у тебя нет к тому никаких причин; я говорю тебе правду, на этот раз я действительно еду в Стэмфорд, и именно на праздник по случаю бракосочетания. Так что, Памела, дай мне руку и подари один поцелуй, и я уеду.
Я не осмелилась ему отказать.
Они с миссис Джукс немного поговорили за дверью, и я услышала, как она говорит:
— Сэр, вы можете положиться на мою бдительность и усердие.
Он вышел к карете, весьма богато разодетый, как я уже
говорила, и похоже, что он действительно сказал мне правду; но меня уже столько раз обманывали, и подстраивали мне
367
Сэмюэл Ричардсон
ловушки, и расставляли мне силки, что я уж и не знаю, что думать. Но я очень огорчена из-за бедной миссис Джервис.
Мистер Уильямс, бедный порочный Джон, добрая миссис Джервис, и мистер Лонгман, и мистер Джонатан — всех прогнали из-за меня! Мистер Лонгман, впрочем, человек состоятельный, поэтому на нем расчет особо не скажется, но я знаю, как горько ему будет; а бедный мистер Джонатан! Уверена, что для доброго старого слуги это все равно что ножом по сердцу! Увы мне! какие несчастья происходят из-за меня! А скорее же, из-за моего господина, который так со мной обошелся, что добрые мои друзья вынуждены были отказаться от его милостей!
Меня очень печалят эти события: если бы он действительно меня любил, думается, он бы не сердился так, что его слуги тоже меня любят. Уж и не знаю, что думать.
Пятница, вечер
Я забрала свои записки из-под розового куста; я заметила, что садовник начинает копать поблизости, и боялась, что он их найдет.
Мыс миссис Джукс сегодня утром стояли у ворот в конце вязовой аллеи, и женщина, похожая на цыганку, подошла к нам и сказала:
— Мадам, если вы дадите мне еды, ну хотя бы объедков, я вам обеим погадаю.
Я сказала:
— Пусть она нам погадает, миссис Джукс.
- Не нравятся мне такие люди, — сказала она, — но послушаем, что она нам скажет. За едой для тебя я ходить не стану, но дам тебе несколько пенсов.
Но тут из дома вышла Нэн, и она сказала:
- Принеси хлеба и холодного мяса, и тебе, Нэн, тоже погадают.
368
Памела, или Вознагражденная добродетель
Вы решите, что я снова рассказываю о сущих пустяках. Но вскоре вы узнаете, как я обнаружила здесь ужасную ловушку. Что мне думать об этом порочном, порочном человеке! Я ненавижу его всем сердцем! Вот что случилось.
Миссис Джукс ни в чем эту женщину не заподозрила, ворота были заперты, она была снаружи, а мы были внутри; миссис Джукс протянула руку через решетку, чтобы цыганка ей погадала. Женщина, пробормотав какие-то неразборчивые слова, сказала:
— Мадам, вы скоро выйдете замуж, помяните мое слово.
Вид у миссис Джукс был довольный, и она сказала:
— Рада это слышать, — и от смеха ее жирное тело затряслось. Женщина же все это время очень пристально смотрела на меня, словно хотела что-то сказать. И, вспомнив предостережения моего господина, я подумала, что, возможно, эту женщину наняли, чтобы передать мне письмо, и я решила внимательно за ней наблюдать.
— И каков же будет мой муж? — спросила миссис Джукс.
— Он будет моложе вас, — отвечала цыганка, - и будет вам добрым мужем.
— Вот и хорошо, — сказала она и снова засмеялась. — Ну, миссис Памела, пусть теперь погадают тебе.
Женщина подошла ко мне и взяла меня за руку.
— О! - сказала она. — Вам я гадать не могу; у вас рука такая белая и мягкая, что мне не разглядеть на ней линий, но, — сказала она, наклонилась, вырвала пучок травы, — против этого есть средство, — и потерла мне руку корнями с землей. — Вот теперь, — сказала она, — мне видны все линии.
Миссис Джукс очень внимательно следила за каждым движением цыганки, взяла этот пучок травы и тщательно его осмотрела, чтобы проверить, что в нем ничего не спрятано. А потом цыганка сказала:
— Вот линия Юпитера пересекает линию жизни; а линия Марса... как странно, моя прелестная госпожа, — сказала
369
Сэмюэл Ричардсон
она, — вам лучше поостеречься, потому что вас со всех сторон окружают великие опасности; вы никогда не выйдете замуж, вот что я вижу, и вы умрете первыми родами.
— Замолчи, женщина! — воскликнула я. — Лучше бы ты никогда сюда не приближалась!
— Мне это не нравится, — шепотом сказала миссис Джукс. — Похоже на обман; мистрис Памела, пойдем немедленно домой.
— Разумеется, — сказала я, — с меня достаточно гаданий.
Цыганка весьма желала сказать мне что-то еще, от этого
подозрения миссис Джукс только укрепились. Она стала ей угрожать, и цыганка ушла, погадав и Нэн — сказала ей, что она утонет.
Все это крепко засело у нас в головах, и через час мы пошли посмотреть, не бродит ли еще вокруг эта женщина, и взяли с собой для охраны мсье Колбранда. Выглянув за решетку, он заметил мужчину, прогуливавшегося посреди дорожки; и миссис Джукс преисполнилась еще худших подозрений и сказала:
— Мистер Колбранд, мы с вами подойдем к этому человеку и спросим, зачем он там прогуливается, а ты, Нэн, и ты, мистрис Памела, оставайтесь за воротами.
Они открыли ворота и подошли к этому человеку; а я, догадавшись, что ежели эту цыганку кто-то нанял, то она что-то хотела мне сказать этим пучком травы, посмотрела туда, откуда она эту траву вырвала, и увидела, что кто-то вырвал еще травы, и она лежала кучкой; и у меня не осталось сомнений, что там для меня что-то спрятано; и я подошла туда, и встала между травой и Нэн.
— Видите полевой цветок, — сказала я, — который растет вон там, у вяза, пятого от нас справа, такой красивый? Пожалуйста, сорвите его для меня.
— Да это простой сорняк, — отвечала Нэн.
— Ну и что, — продолжала я, - пожалуйста, сорвите его для меня; есть сорняки, которые очень красиво цветут.
370
Памела, или Вознагражденная добродетель
Она отошла от меня, чтобы сорвать цветок, и, как только она отвернулась, я наклонилась и схватила пучок травы, а в ней был кусочек бумаги, который я, бросив траву, немедленно спрятала на груди, и сердце мое трепетало от странного этого приключения! Потом я хотела пойти в дом, но горничная потребовала, чтобы я осталась до возвращения миссис Джукс.
Мне не терпелось прочитать бумажку. И когда Колбранд с миссис Джукс вернулись:
— Несомненно, — сказала она, — у моего господина есть все причины быть настороже; от этого человека я ничего не добилась, но с цыганкой точно что-то было нечисто.
— Что ж, — сказала я, — если и так, цели своей она не добилась, сами видите.
— Что есть, то есть, — отозвалась миссис Джукс, — но только из-за моей бдительности; а ты молодец, что ушла, когда я тебе велела.
Когда мы вошли в дом, я поспешно поднялась к себе в гардеробную и обнаружила, что в записке, написанной измененным почерком и с ошибками, стояло следующее:
«Двадцать способов придумали, чтобы дать вам знать о грозящей вам опасности, и все напрасно. Ваши друзья надеются, что еще не поздно предупредить вас, если только бумага эта попадет к вам в руки. Г-н Б. твердо решил вас погубить, а так как он уже отчаялся добиться этого каким-то иным способом, он изобразит великую любовь к вам и доброту и скажет, что женится на вас. Через несколько дней к вам для этого должен прибыть священник, а точнее, человек, одетый священником, но он на самом деле лукавый хитрец, разорившийся юрист, которого наняли сыграть роль священника. У этого человека широкое лицо в оспинах. Поэтому берегитесь. Не сомневайтесь в этом письме. Быть может, у вас уже было достаточно причин убедиться в его истинности. От вашего рьяного доброжелателя,
НЕКТО».
371
Сэмюэл Ричардсон
Итак, дорогие мои батюшка и матушка, что сказать теперь об этом воистину дьявольском господине! Как найти слова, чтобы выразить мое горе! А я-то все равно что призналась, что люблю его! Но я сломлю свое дерзкое сердце, и пусть оно учится ненавидеть его! Какая ловушка подстроена, чтобы погубить меня, да еще с моего же согласия! Неудивительно, что он не воспользовался своими гнусными возможностями, когда у него в запасе был такой план\ Как же ужасно было бы мое положение, когда я узнала бы, что я — преступная блудница, а не законная жена! Ах, это слишком, слишком тяжко для бедной вашей Памелы! А я надеялась, что худшее уже позади, что я имею счастие видеть перед собой исправившегося человека, а не пропащего распутника. Что же теперь делать бедной вашей дочери! О, несчастная, несчастная Памела!
Суббота, час дня
Мой господин вернулся, и, разумеется, он был там, где и говорил. Так что хотя бы раз он сказал правду, и тут не крылось никакой очередной хитрости; нет сомнений, что он рассчитывает на притворный брак! С ним обедал какой-то джентльмен, поэтому я пока еще не видела моего господина.
Два часа
Я преисполнена печали, и у меня есть к тому все причины, ибо только что, когда я была в своей гардеробной, разбирая бумаги, которые прятала под розовым кустом, чтобы посмотреть, не повредило ли им долгое пребывание в земле, меня застала врасплох миссис Джукс! Она немедленно наложила на них лапы; похоже, она подсматривала в замочную скважину.
Не знаю, что и делать! Ведь теперь он прочитает самые мои сокровенные мысли о нем, все тайны моего сердца. Что я за легкомысленное создание!
372
Памела, или Вознагражденная добродетель
Вы знаете, что мне посчастливилось, через мистера Уильямса, передать вам все мои записки вплоть до воскресного вечера, 17-го дня моего заточения. Но в этих бумагах содержатся все мои мысли с воскресенья и до среды, 27-го дня моих несчастий; поскольку вы, возможно, теперь уже никогда их не увидите, вкратце перечислю, что в них.
В этих бумагах — рассказ об хитростях, которыми миссис Джукс пыталась вынудить меня согласиться на предложение мистера Уильямса, и мой отказ это сделать, и мои пожелания, чтобы вы не поощряли ухаживания пастора. О том, как мистера Уильямса злодейски ограбили, и как эта дурная женщина его навещала, и как она во время этого визита раскрыла все его секреты. И о том, как я пыталась убежать, пока ее не было, и как мне помешали глупые мои страхи. Признание, что у меня есть ключ от задней калитки. Рассказ о том, как миссис Джукс написала моему господину обо всех секретах, которые она выведала у мистера Уильямса, и том, как она держалась после этого со мной и с ним. О том, как я продолжала переписываться с мистером Уильямсом через тайник между плитками; начало этой истории в тех бумагах, что у вас. О том, как я упрекала мистера Уильямса за то, что он раскрыл миссис Джукс свои сердечные тайны. Его ответное письмо ко мне с угрозой ославить повсюду моего господина, если только он его обманет; и там же он пишет о переписке с Джоном Арнольдом, и о письме, которое послал Джон и которое, похоже, было перехвачено. Рассказ о том, как друг мистера Уильямса в Гейнсборо передавал ему письма; и о его плане раздобыть нам обоим лошадей для бегства; и о том, в чем мистер Уильямс признался миссис Джукс; и о том, как я отказывалась поощрять его предложение руки и сердца. Потом там было настойчивое письмо от меня к мистеру Уильямсу с просьбой доставить мне средства к побегу до приезда моего господина и его полусердитый ответ. А еще там было ваше ласковое ко мне письмо, дорогой мой батюшка, посланное через мистера Уильямса; там вы пишете
373
Сэмюэл Ричардсон
мне, что хотели бы, чтобы я поощрила мистера Уильямса, но предоставляете мне следовать собственным склонностям; там, по счастью, вы замечаете, что я не склонна к браку. А также суть моего ответа на укорительное письмо мистера Уильямса, где я обещаю быть терпеливой и т. д. А также ужасное письмо моего господина к миссис Джукс, которое по ошибке было адресовано мне, и письмо мне, адресованное ей, и мои весьма вольные размышления об обоих. Я также весьма беспокоилась о том, что мистера Уильямса обманули и погубили, и описала, как миссис Джукс гордится своей злодейской верностью; а также там - прискорбное описание мсье Колбранда, человека, которого он послал помогать миссис Джукс следить за мной. Там я снова сокрушаюсь о том, что бедного мистера Уильямса арестовали и бросили в тюрьму; и тут я не щажу своего господина. Потом там содержится множество подробностей моего плана бежать через заднюю калитку, для начала отвлекши моих сторожей брошенной в пруд юбкой и косынкой, - эта попытка едва не кончилась для меня столь печально! А потом я снова скорблю из-за мистера Уильямса, пострадавшего за то, что пытался мне помочь. И наконец, там я рассказываю, как случайно подслушала, как миссис Джукс хвалится, как придумала ограбить мистера Уильямса, чтобы заполучить мои бумаги, которые он, однако, сохранил и отправил вам.
Вот, насколько я помню, вплоть до моего неудачного плана побега, содержание бумаг, которыми завладела эта безжалостная женщина; остальное, про то, как скверно закончилась моя попытка бежать и что было дальше, я надежно (надеюсь) зашила в нижнюю юбку.
Напрасны были мольбы и слезы, которыми я пыталась убедить низкую женщину не показывать эти бумаги моему господину. Теперь, сказала миссис Джукс, она знает, почему я столько времени проводила одна и почему я всегда писала. Не один раз, сообщила она мне, она в поисках бумаг обыскивала каждый уголок, который только могла вообразить, и все
374
Памела, или Вознагражденная добродетель
бесполезно — до сегодняшнего дня. И она надеется, что в них только то, что может прочитать кто угодно.
— Ведь, — сказала миссис Джукс, — ты же знаешь, что ты - невинность во плоти\
— Дерзкое создание! — сказала я. - Я уверена, что вы — грех во плоти\ Так что делайте что хотите; теперь я никак не могу себя защитить и вижу, что бесполезно рассчитывать на ваше милосердие.
Только что, когда мой господин поднимался по лестнице (я думаю, повидаться со мной), она встретила его и подала ему мои бумаги.
— Вот, сэр, — сказала она, — я всегда говорила, что мистрис Памела — великая писательница, но не могла заполучить ничего из ее писаний.
Он взял их и снова спустился в гостиную. Сначала цыганка, теперь эта история — я и подумать не могла о том, чтобы спуститься к обеду; она и об этом ему сказала, так что, полагаю, он поднимется наверх, как только гости уедут.
Суббота, шесть часов
Мой господин поднялся наверх, он пребывал в более приятном расположении духа, чем я ожидала, и сказал:
— Итак, Памела, мы, похоже, захватили твои изменнические бумаги?
— Изменнические! Ах, сэр! — весьма угрюмо отвечала я.
— Да, — повторил он, — думаю, именно так, ты — великая мастерица на всякие уловки; но я их пока не читал.
— Тогда, сэр, — сказала я, — с вашей стороны было бы подлинно великодушно не читать их, но отдать их мне непрочитанными; я писала их только для батюшки с матушкой.
— И что же, — спросил он, — такого ты могла написать, что мне нельзя прочесть? Я должен прочитать их перед тем, как вернуть.
375
Сэмюэл Ричардсон
— Позвольте мне сказать, сэр, — отвечала я, — что вы скверно обошлись с теми письмами, которые я писала раньше. Разве достойно такого благородного господина, как вы, пытаться заполучить через вероломного Джона Арнольда то, что бедная ваша служанка писала своим отцу и матери?
— Да, — сказал он, — разумеется, если речь идет о письмах такой служанки, как моя Памела, кому бы она ни писала.
«Твоя Памела!» — подумала я. После истории с цыганкой из головы у меня не шла притворная свадьба.
— Но, — сказал он, — разве есть в этих бумагах что- нибудь, что ты хотела бы от меня скрыть?
— Конечно, есть, сэр, — отвечала я. — Ведь то, что люди пишут своим родителям, для чужих глаз не предназначено.
— Но я, — сказал он, — тебе не чужой.
— Оттого, что я прочитал, — добавил он, — те письма, на которые ты намекаешь, для тебя ничего плохого не вышло, потому что после них у меня сложилось весьма лестное о тебе мнение; и, если бы я не любил тебя, стал бы я беспокоиться из-за твоих писем?
— Мне, сэр, этим нечего гордиться! Ведь после них у вас сложилось такое обо мне мнение, что вы твердо вознамерились меня погубить. И какую пользу они мне принесли, если я стала пленницей и со мной обращались так...
— Памела, — прервал он меня уже немного серьезнее, — ведь я был так добр к тебе в саду; почему же ты так себя ведешь? В саду со мной была совсем другая, кроткая Памела. И ты не должна давать мне повода заподозрить тебя в том, что ты можешь злоупотребить моим добрым к тебе отношением.
— Ах, сэр, — сказала я, — вы лучше знаете собственное сердце и свои помыслы! Но я боюсь, что была с вами слишком откровенна и что вы все еще намерены погубить меня и изменили только способ этого добиться.
376
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Снова говорю тебе, — ответил он с легкой суровостью, — что лучший способ мне угодить — это положиться хоть немного на мою честь. Но, возможно, в этих бумагах я найду причину твоих глупых и упорных сомнений. Хотя теперь уже я начинаю подозревать тебя, я не сомневаюсь, что уж с отцом и матерью ты была откровенна. Быть не может, чтобы ты была так нелюбезна после того, что произошло в саду, если только сердце твое не склоняется к кому-то другому. И позволь сказать тебе, что если я узнаю об этом, то это повлечет за собой такие последствия, что твое сердце обольется кровью.
Он в гневе уже собрался уходить.
— Одно слово, сэр, только одно слово, — сказала я, - прежде чем вы прочитаете мои бумаги, потому что вы непременно прочитаете их; в них вы увидите гневные слова о вашем со мной обращении; пожалуйста, будьте снисходительны; помните только, что строки эти писались не для ваших глаз; их написала бедная девушка, с которой жестоко обошлись и которая непрестанно боялась, что вы сделаете с ней самое худшее.
— Если это все, — сказал он, - и если там нет ничего иного, не беспокойся; ведь разве не прочел я в твоих прошлых письмах столько дерзостей в свой адрес, сколько там было строк? И разве я когда-либо журил тебя за это? Хотя, быть может, мне и хотелось бы, чтобы ты не позволяла себе столько подобных вольностей.
— Я не боюсь, сэр, — отвечала я, — что в моих словах вы обнаружите хотя бы крупицу неправды. Я помню все, что я там написала, и я знаю, что строки мои шли из самого сердца, и в них нет обмана. И соблаговолите, сэр, помнить, что я всегда утверждала, что имею право бежать из противозаконного заточения; и я надеюсь, что вы не рассердитесь, что я сделала бы это, если бы смогла.
— Я сам буду тебя судить, - сказал он, — столь благосклонно, сколь ты того заслуживаешь; потому что у тебя
377
Сэмюэл Ричардсон
есть могущественный заступник вот здесь, — и он положил руку себе на грудь; и с этими словами он спустился вниз.
Около девяти часов он прислал за мной, приказывая спуститься в гостиную. Я спустилась в легком страхе; он держал в руке мои бумаги и сказал:
— Вот, Памела, ты и предстала перед судом.
— Надеюсь, сэр, — сказала я, — что у меня будет справедливый судья.
— Да, - парировал он, — и надейся также, что он милосерден, а иначе не знаю, что с тобой станется.
— Я ожидаю от тебя, — продолжал он, — прямых и ясных ответов на каждый вопрос, который я тебе задам. Во-первых, вы с Уильямсом обменялись несколькими любовными письмами, и они здесь.
— Любовными письмами, сэр! — воскликнула я.
— Называй их как угодно, мне же, как бы снисходителен я ни был к тебе, они не нравятся.
— Неужели вы сочли, сэр, что я хотя бы в малейшей степени поощряла его предложения?
— Ты поощряла его достаточно, Памела! для девушки в твоих обстоятельствах! и в ответ на первое же объяснение в любви! А холодность — так именно ею весь лукавый женский пол заставляет нас, мужчин, упорствовать в своей любви.
— Сэр, — отвечала я, — я ничего не знаю о лукавстве других женщин! Во мне лукавства нет. Я только хотела соблюсти свою невинность, не совершив ничего неправого, и избежать тех силков, которые были расставлены, чтобы опозорить меня.
— Ну что ж, хватит об этом, — был его ответ. — Но где (коли ты так подробно записываешь все, что происходит) бумаги, предшествующие тем, что я держу в руках?
— Они у моего отца, сэр, — сказала я.
— Как они к нему попали?
— Через мистера Уильямса, сэр.
— Хороший ответ, — сказал он. — Но не могла бы ты исхитриться и показать мне их?
378
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Исхитриться показать их вам, сэр! — воскликнула я. — Хотела бы я исхитриться и не показывать вам те, что вы держите в руках!
— Я должен прочесть их, Памела, — сказал он, — или мне не будет покоя. Я должен знать, как началась эта твоя переписка с Уильямсом; и тебе же будет лучше, если по их прочтении все сомнения мои разрешатся, а именно на это я и надеюсь, прочитав вот эти бумаги.
— Я расскажу вам, сэр, в точности, — отвечала я, — как все началось; потому что у меня хватило дерзости начать.
— Так не пойдет, — сказал он, - потому что, если тебе это кажется мелким вопросом этикета, для меня это — вопрос первостепенной важности.
— Ежели, сэр, — сказала я, — вы позволите мне отправиться к моему отцу, я передам вам эти бумаги с любым слугой, которого вам будет угодно за ними послать.
— Неужели? Но если ты напишешь, чтобы их тебе прислали, твои родители непременно так и сделают; вот и напиши им; я так хочу.
— Раз уж, сэр, из-за низости Джона вы прочитали все мои прежние письма, а теперь, из-за злобы верной домоправительницы, еще и эти, думаю, вы можете прочитать и все остальное. Но я надеюсь, что вы этого не потребуете, пока я не узнаю, насколько моя вам покорность пойдет мне на пользу.
— В этом ты должна положиться на мою честь. Но скажи мне, Памела, — продолжал коварный джентльмен, — если уж я прочитал эти бумаги, показала бы ты мне те по своей воле, будь они были у тебя?
Я не поняла, куда он клонит, и сказала:
— Да, сэр, показала бы, если бы вы мне приказали.
— Ну тогда, Памела, — отвечал он, — поскольку у меня нет никаких сомнений, что ты нашла способ продолжать свои записки, то пока я не получил предыдущую часть, я требую, чтобы ты показала мне следующую.
379
Сэмюэл Ричардсон
— О, сэр, сэр! - воскликнула я. — Как вы меня подловили! Но умоляю вас, не требуйте этого от меня!
— Как! — сказал он. — Тогда скажи мне откровенно, продолжаешь ли ты свои записки и до сего дня?
Я умоляла его не спрашивать меня об этом.
— Но я настаиваю, чтобы ты сказала мне правду, — сказал он.
— Что ж, сэр, я не буду говорить неправду. Да.
— Вот молодец девочка, — сказал он. — Я люблю искренность. И ты весьма меня обяжешь, если по доброй воле покажешь мне все, что написала. Я страстно желаю узнать подробности твоего плана и почему он расстроился — именно на этом прерываются твои записи. Так как я дал тебе тему, полагаю, я имею право увидеть, как ты с ней обошлась. Кроме того, в твоем изложении эта история так похожа на приключенческий роман — твои уловки, мои уловки, — что я тем лучше буду знать, какая развязка должна быть у этого прелестного романа.
— Будь я вам ровней, сэр, — парировала я, — я сказала бы, что жестоко превращать в шутку несчастья, которые беспрестанно обрушиваются на меня по вашей воле.
— Ровней мне, Памела! Если судить по тому, как вольно ты отзывалась о моей персоне в своих письмах, ты уже наверняка давно считаешь себя моей ровней.
— Я не стала бы, сэр, — задиристо ответила я, — позволять себе такие вольности, если бы вы не дали мне причины; а причина, сэр, как вы знаете, предшествует следствию.
— Тебе отлично удается риторика, Памела, — заметил он. — За каким чертом мужчины получают образование? Если бы наш ум от природы был равен женскому уму, сколько времени можно было бы сберечь и сколько мучений избежать. Ведь сама природа учит женский пол тому, что наш едва познает после многих усилий и занятий. Но, — продолжал он, — часть заслуг в развитии твоего ума, Памела, принадлежит мне,
380
Памела, или Вознагражденная добродетель
потому что невинные упражнения, которыми он был занят благодаря мне, сильно обострили твою изобретательность.
— Если бы, сэр, — отвечала я, — я могла бы избежать этих, как вы их назвали, невинных упражнений, я рада была бы быть тупой как дерево.
— Но тогда, Памела, я бы тебя так не любил.
— Но тогда, сэр, я была бы в безопасности, спокойна и счастлива.
— Может, так, а может, и нет; и была бы женой пахаря- деревенщины.
— Сэр, я была бы счастлива и невинна, а это лучше, чем быть несчастной и грешной принцессой.
— А может и не была бы, — заметил он, — потому что у тебя прелестное личико и кто-нибудь из нас, страстных охотников на лис, непременно бы тебя приметил; и, быть может, несмотря на все твои романтические идеи (которые, возможно, тогда бы не сидели так прочно у тебя в голове), им бы больше повезло с женой пахаря, чем мне с Памелой, служанкой моей матушки.
— Надеюсь, сэр, что вы бы очень сильно ошиблись, — ответила я. — Мои батюшка с матушкой с колыбели старались взрастить в моей душе побеги добродетели. Моя дорогая добрая госпожа, ваша матушка, обнаружила ростки, а иначе она не почтила бы меня своей поддержкой. О, если бы дорогая моя госпожа была жива! — и я утерла глаза.
— Но что до твоих записок, — быстро подхватил он, словно хотел сменить предмет разговора, - я должен все прочитать про твои великолепные хитрости.
— Вы не должны, сэр, — сказала я, - и я приложу все усилия, чтобы вы их не прочитали.
— Более всего, — сказал он, — мне приятно, что, несмотря на все твои хитрости, ты не потеряла уважения к истине; и хотя ты прибегала к обману, но почти не говорила намеренной лжи. И я впредь ожидаю от тебя такого же почтения
381
Сэмюэл Ричардсон
к истине в твоих ответах на мои вопросы. Поэтому скажи, откуда ты раздобыла перья, чернила и бумагу, хотя миссис Джукс так за тобой следила и давала тебе только по два листа сразу? Скажи мне правду.
— Скажу, сэр. Я и не думала, что мне придется так их использовать, но, когда я покидала ваш дом, добрый мистер Лонгман по моей просьбе снабдил меня небольшими запасами.
— Да, да, — сказал он, — конечно, это добрый мистер Лонгман! Все твои сообщники, все до одного, — добрые, но те из моих слуг, которые исполняют свой долг и повинуются моим приказаниям, да и я сам, в твоих записках предстают чернее дьяволов.
— Сэр, — сказала я, — я надеюсь, что вы не рассердитесь, но неужели вы полагаете, что я незаслуженно очернила ваших подручных?
— Я не оставлю свой вопрос, — сказал он. — Скажи мне, где ты прятала бумагу, перья и чернила?
— Все по разным местам, чтобы у меня всегда были запасы, если один из тайников найдут.
— Вот умница! Как я люблю в тебе эту очаровательную искренность. А теперь скажи мне, где ты прячешь остальные свои бумаги, свои дерзкие записки?
— Прошу прощения, сэр.
— Ну нет, - сказал он, — ты его не получишь; я добьюсь ответа и прочту их!
— Это тяжко, сэр, — но я принуждена сказать вам, что я сделаю все, чтобы вы их не увидели.
Тогда он сел, и взял меня за обе руки, и сказал:
— Хорошо сказано, прелестная моя Памела, ты сделаешь все\ Но вот я не позволю тебе ничего сделать. Скажи мне, они у тебя в кармане?86
— Нет, сэр, — отвечала я, а сердце у меня ушло в пятки.
382
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Я знаю, ты ни за что на свете не соврешь мне в лицо, - сказал он, — но что до казуистики! Куда иезуитам до тебя! Тогда отвечай мне, они в одном из твоих карманов?
— Нет, сэр, — отвечала я.
— И в корсете не спрятаны?
— Нет, сэр, — отвечала я, — но пожалуйста, не надо больше вопросов, потому простите меня, сэр, но спрашивайте меня сколько угодно, но я вам не скажу.
— О, — сказал он, — у меня есть управа на твои не скажу. Я поступлю так, как поступают с преступниками за границей, когда они запираются — их пытают, пока они не признаются.
— Сэр, прошу вас, — сказала я, — разве это честно, справедливо или по чести? Я не преступница.
— Девочка моя, — отвечал он, — многих невинных людей подвергали пыткам. Но скажи мне, где эти бумаги, и ты избежишь допроса, как это называют за границей.
— Сэр, — сказала я, — пыток в Англии нет, и надеюсь, вы не собираетесь их вводить.
— Прекрасно сказано! — воскликнул высокомерный господин. - Но я могу рассказать тебе о столь же суровом наказании: если у нас, в Англии, преступники не признают свою вину, их давят87 до тех пор, пока они не признаются свою вину, а если они молчат, так и до смерти. Поэтому, Памела, говори, а не то на себе испытаешь это наказание.
Слезы стояли у меня в глазах, и я отвечала:
— Сэр, это очень жестоко! это варварство!
— Неважно, — парировал он, — для Люцифера сгодится. А после того, как я сделал с тобой столько вещей, которые ты считаешь чудовищными, почему ты удивляешься, узнав, на что я готов пойти?
— Но, сэр, — сказала я (будучи в ужасном страхе - а вдруг он знает, что бумаги при мне), — если вы требуете беспрекословного повиновения, позвольте мне подняться наверх; они спрятаны там, и я сначала их перечитаю, чтобы посмотреть, что следует за теми письмами, которые у вас в руках.
383
Сэмюэл Ричардсон
— Я прочитаю все, — сказал он, — вплоть до сегодняшнего дня, если ты до него дошла! Или, по крайней мере, до этой недели. Но признайся мне, Памела, скажи правду — они наверху?
Я еще больше испугалась. Он заметил мое смятение.
— Скажи мне правду, — потребовал он.
— Сэр, — отвечала я, — иногда я прятала их в разных местах в саду, в сухой земле; те, что у вас в руках, некоторое время провели под розовым кустом.
— Лукавая девица! — сказал он. — Разве это ответ на мой вопрос? Разве бумаги твои не при тебе?
— Если, — сказала я, — я буду вытаскивать их из-за гобелена, разве вы не увидите, в какой они комнате?
— Все лукавее и лукавее! — воскликнул он. — Опять не отвечаешь мой вопрос! Я обыскал наверху все, обшарил каждый уголок в твоей гардеробной и не смог их найти, и поэтому я добьюсь от тебя, где они. Я так думаю, — сказал он, — что они при тебе; я в жизни своей не раздевал девиц, но теперь я начну раздевать мою прелестную Памелу и надеюсь, что слишком далеко мне заходить не придется, — и он начал расстегивать мою косынку.
Я заплакала, и стала сопротивляться, и сказала:
— Как вы можете так со мной обращаться, пожалуйста, сэр, одумайтесь, сэр, одумайтесь!
— Ну так и ты одумайся, — сказал он. — Потому что я обязательно прочитаю эти записки. Но, возможно, — продолжал порочный злодей (есть ли на свете другое такое гнусное существо!), — они спрятаны у тебя за подвязками, — и он наклонился.
Я упала на колени, до крайности испуганная, и на несколько мгновений потеряла дар речи. Он словно бы испугался, что я вот-вот упаду в обморок.
— Поклянись мне своей честью, — сказал он, — что, если я тебя отпущу, ты принесешь их мне целиком и полностью и не попытаешься убрать ни одного листа?
384
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Да, сэр, - сказала я.
— Честью клянешься?
— Да, сэр.
И он поднял меня, и позволил мне пойти наверх; и, припомнив все происшедшее, я не могла даже подумать о том, чтобы отдать ему мои бумаги, и о том, чтобы раздеться, что надо было сделать, чтобы достать их, и поэтому я написала вот что:
«СЭР,
увещевать столь своевольного господина, боюсь, будет бесполезно. И вы самым жестоким образом пользуетесь властью, которую незаконно захватили надо мной. Мне весьма тяжко сносить и ваше обращение, и страх перед тем, что мне, быть может, еще предстоит перенести. Позвольте мне умолять вас, сэр, не настаивать на исполнении обещания, которое вы у меня вырвали. И все же, если вы будете настаивать, дайте мне срок до завтрашнего утра, чтобы я могла просто просмотреть свои записки и увидеть, какое оружие против себя я даю вам; и, если это должно случиться, я отдам их вам завтра, без дополнений и убавлений».
Менее чем через полчаса он прислал миссис Джукс за обещанным, и я отдала ей эту записку. Он прочитал ее и велел сказать мне, чтобы я строго придерживалась своего обещания, а он даст мне срок до завтрашнего утра, но я должна принести ему обещанное без напоминания.
Поэтому я сняла нижнюю юбку и с нелегкой душой достала свои бумаги. Я весьма много написала. Я только вкратце упомяну предметы этих записок, потому что, возможно, больше их не увижу, и вы их не прочитаете.
Они начинаются с рассказа о том, как я выбралась из окна и бросила юбку и косынку в пруд. О том, как я обнаружила, что замок на задней калитке поменяли. О том, как я попыталась
385
Сэмюэл Ричардсон
перелезть через калитку, и как кирпичи посыпались, и я упала, и как часть кирпичей рухнула на меня, и я осталась вся в синяках; вот так, дорогие мои батюшка и матушка, все и случилось. И как миссис Джукс обошлась со мной, когда нашла меня. И как мой господин едва не утонул на охоте; и как я встревожилась из-за грозившей ему опасности, несмотря на его со мной обращение. Потом я упоминаю безжалостные рассказы миссис Джукс, которыми она хотела меня напугать, что, мол, меня собираются выдать замуж за урода-швейцарца, который в день свадьбы должен продать меня моему господину. О том, как гнусно она разговаривала со мной — как будто лондонская проститутка. О том, как я испугалась, видя приготовления к приезду моего господина. О том, как скверно она со мной обошлась, заподозрив, что я опять собираюсь бежать. Ужасный приезд моего господина, и его суровое, невыносимо суровое со мной обращение, и оскорбления миссис Джукс. Его ревность к мистеру Уильямсу; и как миссис Джукс подстегивала его погубить меня. И тут я составила одну связку, надеясь, что она его удовлетворит. Но боясь, что одной связкой он не удовольствуется, я составила вторую, где рассказывается вот о чем.
Копия его предложений — много денег, дорогие наряды и кольца, и имение с каким-то небывалым годовым доходом, и пятьдесят фунтов в год для вас обоих, дорогие мои родители, в течение всей вашей жизни, при том условии, что я буду его любовницей-содержанкой; и обещание, что он, может быть, женится на мне по истечении года. Все это столь прискорбно и гнусно; и угрозы погубить меня, если я не соглашусь на его предложения, без всяких наград. Копия моего ответа, где я отказываюсь от всего со справедливым отвращением, но в заключение прошу его о милосердии в самых трогательных словах, какие только могла найти. Описание его гневного поведения и злодейского совета, который тогда дала ему миссис Джукс. Как он пытался залучить меня к себе в спальню, и как
386
Памела, или Вознагражденная добродетель
я отказывалась идти. Много болтовни между мной и гадкой миссис Джукс, и ее гадкие слова и оскорбления. Две записки, которые я написала, как будто для церкви, с молитвами за его возвращение на путь истинный и за мое спасение, которые миссис Джукс схватила и торжественно ему показала. Мое признание, что, несмотря на его обращение, я не могу его возненавидеть. Мое беспокойство за мистера Уильямса. Ужасная уловка моего господина с целью меня погубить; как он оказался в комнате, переодетый горничной, которая спала вместе со мной и миссис Джукс. Как я едва спаслась, потому что у меня начались припадки. Какую омерзительную роль сыграла в этой истории миссис Джукс. Как его тронуло мое состояние и он отказался от своих чудовищных замыслов. Как я была больна потом день или два, и каким добрым он казался. О том, как он заставил меня простить миссис Джукс. И как потом, с великой притворной добротой, он делал мне грубые предложения в саду, и как я спаслась. И как я с отвращением их отвергла.
Потом я написала, с какой добротой он ко мне относился, и как хвалил меня, и подал мне надежду, что он наконец-то исправится. О том, какое слишком умилительное впечатление это на меня произвело; и как я начала бояться собственного моего уважения к нему, несмотря на то, как дурно он со мной обходился. И как прискорбно он ревновал к мистеру Уильямсу, и как я, по мере возможности, опровергала его сомнения на этот счет. Как, воспламенив мою душу надеждой на его исправление, он закончил нашу беседу ледяной холодностью. Мои вольные размышления об этом тяжком происшествии.
Так мои записки дошли от четверга, 20-го дня моего заточения, до среды, дня 41-го. И здесь я решила закончить, потому что осталось написать только о том, что произошло в четверг, пятницу и субботу: в четверг он отправился на бал в Стэмфорд, в пятницу произошла странная история с цыганкой, а сегодня суббота, день его возвращения из
387
Сэмюэл Ричардсон
Стэмфорда. Но у меня вряд ли хватит духу в будущем браться за перо, если он так твердо вознамерился читать все, что я пишу.
Эти две связки бумаг готовы для него к завтрашнему утру. Я всегда весьма вольно отзывалась о нем в моих записках, но за это он должен благодарить только себя самого, потому что я писала одну лишь правду; мне хотелось бы, чтобы я могла написать о нем лучше — как ради него, так и ради себя самой.
Воскресенье, утро
Вспомнив, что он велел мне принести ему бумаги без дальнейших напоминаний, я подумала, что если уж я вынуждена сделать нечто против своей воли, так лучше показать, что я не желаю выказывать ему неповиновения, и поэтому, когда он прислал миссис Джукс сказать мне, что сегодня он не пойдет в церковь и что он гуляет в саду, я пошла туда с моими двумя связками, хотя делать мне это было несладко. И войдя в сад, где он гулял по одной дорожке, я пошла по другой, чтобы не казалось, что я слишком к нему тороплюсь.
Вскоре он заметил меня и сказал:
— Памела, или ты полагаешь, что, когда я вчера согласился на твою просьбу, я намеревался заклинать тебя исполнить обещанное? И если ты помнишь свое обещание и мое великодушное с тобой обращение, почему ты пошла по той дорожке?
«Тоже мне великодушие!» — подумала я.
— Я боялась, сэр, — парировала я (идя к нему навстречу), — прервать ваши размышления в такой чудный день.
— Так ли это? — спросил он. — Правда? Идущая из самого твоего сердца?
— Я уверена, сэр, — отвечала я, — что иногда к вам приходят замечательные мысли; правда, не обо мне!
— Хотел бы я, — сказал он, — думать о тебе хуже, чем сейчас. Но где твои бумаги? Я уверен, что вчера они были при тебе, потому что в тех, которые у меня, ты пишешь, что зароешь
388
Памела, или Вознагражденная добродетель
свои бумаги в саду, потому что боишься, что тебя обыщут, если тебе не удастся бежать. Так, — добавил он, — у меня появился прекрасный предлог тебя обыскать, и я всю ночь досадовал, что не стал снимать с тебя одежку за одежкой, чтобы их найти. И я очень надеюсь, что сейчас ты намереваешься еще попререкаться со мной, а не покорно отдать мне свои записки, потому что я бы с большим удовольствием нашел их сам.
Мне очень не понравились его речи, и, полагая, что лучше всего будет его прервать, я вынула из кармана первую связку.
— Вот, сэр, — сказала я, — так как милости мне ждать не стоит, вот связка, где рассказывается про мои бесплодные попытки убежать и про ужасные последствия, которые едва со мной не приключились. Все, вплоть до гадких предложений, которые вы мне прислали. Вы знаете все, что произошло с тех пор.
Он хотел было заговорить, но, чтобы он думал только об этой связке:
— И я вынуждена умолять вас, сэр, читать их с благосклонностью там, где я, возможно, обошлась с вами вольно; войдите в мое положение; но, если вам будет угодно вернуть их, не ломая печати, это будет весьма великодушно, и я сочту это за великую честь и доброе предзнаменование.
Он взял связку и немедленно сломал печать.
— Вот и все твое предзнаменование! — сказал он.
— Жаль, — очень серьезно отвечала я и собралась уходить.
— Ты куда? - спросил он.
— Я хотела вернуться в дом, чтобы вы могли их прочесть (ведь вы их непременно прочтете) без помех.
Он положил их в карман и сказал:
— У тебя остались еще. Я уверен. Скажи мне правду.
— Да, сэр, признаюсь. Но вы знаете, что в них содержится, так же хорошо, как и я.
389
Сэмюэл Ричардсон
— Но я не знаю, — парировал он, — в каком свете ты представляешь события. Поэтому отдай их мне, если не хочешь, чтобы я сам их нашел.
— Что ж, жестокий сэр, если этого не миновать, то вот они.
И поэтому я достала из кармана и отдала ему вторую связку,
запечатанную, как и первая, с надписью: «От злодейских предложений до гнусного посягновения, а потом до четверга, 24-го дня моего заключения».
— До этого четверга?
- Да, сэр. Но так как вы, кажется, твердо решили читать все, что я пишу, я найду другой способ занять свободное время.
- Я бы хотел, — сказал он, — чтобы ты непременно продолжала писать; и уверяю тебя, что я сейчас в таком расположении духа, что больше не попрошу у тебя никаких записей, разве только произойдет нечто из ряда вон выходящее. А если ты пошлешь за теми записками, что у твоего отца, и дашь мне их прочесть, очень вероятно, что я отдам тебе все обратно. Поэтому я хочу, чтобы ты так и сделала.
Эта надежда немного поддерживает меня, и я продолжаю писать, но, опасаясь худшего, я попытаюсь, когда листов снова станет много, спрятать их так, чтобы, когда меня спросят, не при мне ли они, я могла бы сказать, что не при мне, чего я раньше, не желая лгать, сказать не могла.
Потом он увел меня к берегу пруда, сел на склон и заставил меня сесть рядом с ним.
- Ну что ты, — сказал он, — ведь здесь разворачивалась часть твоего замысла, и сюда ты так хитроумно бросила свою одежду, так что я прочитаю этот кусок твоих записок здесь.
— Сэр, — сказала я, — позвольте мне погулять поодаль, потому что сама мысль об этом мне нестерпима.
- Не уходи далеко, — сказал он.
Когда он дошел, как я думаю, до того места, где я пишу, как на меня упали кирпичи, он встал, и подошел к двери,
390
Памела, или Вознагражденная добродетель
и посмотрел на разрушенную часть стены, ведь ее так и не починили; и, читая дальше о себе, подошел ко мне и мягко заставил меня взять его под руку.
— Девочка моя, — сказал он, — это весьма трогательная история. Это была отчаянная попытка, и, если бы тебе удалось выбраться, ты могла бы оказаться в большой опасности, тебе предстоял бы длинный путь в одиночестве, а я принял такие меры, что где бы ты ни оказалась, я везде нашел бы тебя.
— Моя попытка и неудача — ничто, сэр, по сравнению с тем, чего я боялась. Если бы вы были так любезны, что впредь судили бы...
— Романтическая девица! — прервал он меня, — я знаю, что ты скажешь, — и продолжал читать.
Он очень серьезно прочел мои размышления об опасности, которой Господь сподобил меня избежать. А когда он дошел до моих рассуждений о том, чтобы утопиться, он сказал:
— Иди вперед, только медленно, — и он, казалось, был так тронут, что даже отвернулся от меня; и я благословила этот добрый знак и перестала сожалеть, что он прочитал эту скорбную часть моей истории.
Прочитав мои размышления и благодарность за то, что я избежала опасности, грозившей мне от себя самой же, он положил бумаги себе в карман и сказал, обняв меня за талию:
— Дорогая моя девочка! Ты так тронула меня своей скорбной повестью и своими размышлениями. Как бы я горевал, если то, что могло произойти, действительно случилось бы. Я вижу, что с тобой очень грубо обращались; какое счастье, что в этот опасный миг ты устояла.
Потом он самым ласковым образом заключил меня в объятия.
— Так давай, моя Памела, уйдем от этого проклятого пруда, потому что я никогда больше не смогу спокойно на него смотреть. Если уж я не мог покорить тебя любовью, я думал запугать тебя и так подчинить своей воле, — добавил
391
Сэмюэл Ричардсон
он, — но если последствия могли стать роковыми для дорогой моей девочки, то, значит, миссис Джукс слишком старательно исполняла мои приказания.
— О, сэр, — сказала я, — мне есть за что благодарить дорогих моих родителей и добрую мою госпожу, ведь они воспитали меня в страхе Божием; если бы не это, то я уже не раз попыталась бы совершить какой-нибудь отчаянный поступок; но я все равно удивляюсь, как бедные создания, не имеющие страха Господня, предаются отчаянию и входят во врата погибели.
— Поцелуй меня, дорогая моя девочка, - сказал он, — и скажи, что ты меня прощаешь за то, что я подверг тебя такой опасности и таким страданиям. Если я останусь в прежнем расположении духа и если первые твои записки и те, что у меня в кармане, не дадут мне повода изменить мое мнение, я брошу вызов свету и его порицанию и посвящу всю жизнь тому, чтобы загладить перед моей Памелой вину за те горести, которые она перенесла из-за меня.
Я едва могла сдержать радостные чувства. Но когда перед человеком открывается прекрасная и неожиданная, но неясная надежда, ее всегда омрачает страх. А потом я вспомнила про притворный брак.
— О, сэр, — сказала я, — мне не подобает заноситься так высоко! Ваша бедная служанка никогда не посмеет опозорить вас и стать предметом зависти других! Поэтому, сэр, позвольте мне вернуться к родителям — более я ни о чем не прошу.
Он пришел в неистовое бешенство.
— Так вот как, — воскликнул он, — мне отвечают в мгновение нежной снисходительности? Щепетильная, упрямая, неразумная Памела! Прочь с глаз моих, научись, как надо вести себя не только в горе, но и в будущей радости, и тогда, и только тогда, я обращу на тебя тень внимания.
Я была ошеломлена и хотела заговорить, но он топнул ногой и сказал:
392
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Вон. Я не могу выносить этой нелепой романтической глупости.
— Одно слово, — сказала я, - только одно слово, умоляю вас, сэр.
Он в страшном гневе отвернулся от меня и пошел по другой тропинке, а я с тяжелым сердцем вошла в дом. Боюсь, что я действительно была глупа и неразумна; но вдруг это была всего лишь хитрость, которой он пытался подвести меня к разговору о притворном браке? Тогда мне не в чем себя особо упрекнуть.
Я поднялась к себе в гардеробную и дописала до этого места. Он прогуливался по саду, пока не подали обед, теперь он обедает. Миссис Джукс говорит мне, что он очень задумчив и не в настроении, и она спросила: что я ему сделала?
И вот снова я страшусь увидеть его! Когда же мои страхи закончатся?
Три часа
Он все еще пребывает в сильном гневе. Он приказал немедленно подавать экипаж. Что-то будет!
Не может же быть, чтобы я сказала слишком много\ Но вот высокомерие знатности! Человек простой не может даже слова сказать, когда сильным мира сего угодно гневаться! Хорошо же придется юной девушке в неравном браке с таким человеком! Добрая моя госпожа, его дорогая матушка, испортила его. Я слыхала, что никто не мог прекословить ему, ни слова сказать поперек, когда он был ребенком, поэтому он не привык, чтобы его сдерживали, и не переносит противоречия даже в мелочах; все должно быть так, как угодно его неистовой воле. Вот один из счастливых даров высокого положения! И какую пользу приносят им происхождение и состояние? Ничего, кроме тревог и беспокойства для них и всех их друзей и домочадцев!
393
Сэмюэл Ричардсон
Так-так! когда же это кончится! Только что от него пришла миссис Джукс и сказала, что я должна покинуть этот дом сию же минуту!
— Хорошо, — сказала я, — но куда же меня увезут теперь?
— Ну как же, — сказала она, — домой, к отцу и матери.
— Может ли такое быть? — воскликнула я. — Нет, нет, я уверена, что такого счастья мне не суждено. Наверняка против меня готовится новая хитрость! Иначе и быть не может! Нет, нет, миссис Джукс, — повторила я, — неужели он нашел домоправительницу еще хуже вас!
Вы можете представить, как она разозлилась и ушла от меня, что-то бормоча себе под нос.
Потом она снова поднялась ко мне.
— Готова? — спросила она.
— Святые угодники! — воскликнула я, — как вы торопитесь! Еще и четверти часа не прошло. Но я скоро буду готова; мне почти нечего с собой брать, а в этом доме у меня нет добрых друзей, так что долгих прощаний тоже не будет, — и все же, как дурочка, я не могла удержаться от слез.
— Пожалуйста, спуститесь вниз и спросите: могу ли я забрать свои записки?
Не знаю, что думать, как это понимать, но я поверю, что меня отправляют к вам, дорогие мои родители, только тогда, когда упаду перед вами на колени, прося вашего благословения. И все же мне жаль, что он так сердит на меня! Я и не думала, что сказала так много.
Вот, я вижу, как подают карету, а еще выводят лошадей; мрачный Калбранд садится на коня. Как-то все это закончится?
Я уже совсем готова и жду только, что мне ответят про бумаги. Так что спрячу на груди те немногие, которые у меня остались. Но неужели я действительно сказала так много!
Конец первого тома
Том второй
ПРОДОЛЖЕНИЕ ДНЕВНИКА ПАМЕЛЫ
Воскресенье, вечер, около девяти часов
Дорогие мои родители, и вот я (можете ли вы в это поверить?) в гостинице в бедной деревеньке, почти такой же, как ваша; вскоре узнаю, как она называется. И Робин уверяет меня, что ему приказали везти меня к вам. О, только бы он говорил правду, а не обманывал меня снова! Но мне больше нечем заняться (и я точно не смогу сегодня глаз сомкнуть, даже если лягу), так что я буду писать, чтобы скоротать время и продолжу там, где остановилась, в три часа дня.
Миссис Джукс поднялась ко мне с ответом про мои бумаги.
— Мой господин говорит, что пока не будет их читать, чтобы ничто в них его не тронуло и не поколебало его решимости. Но если он сочтет, что ему надо будет их прочитать, он потом отошлет их твоему отцу. Но, — сказала она, — вот деньги, которые я у тебя брала, потому что с тобой все кончено.
Она увидела, что я плачу, и сказала:
— Ты раскаиваешься?
— В чем? — спросила я.
— Мне-то откуда знать, — отвечала она, — наверняка он на себе испытал твои сатирические насмешки, а иначе он не был бы так зол. О! - продолжила она, вскинув руки, — ты девица с норовом! Но надеюсь, что вскоре твой норов укротят.
— Я тоже на это надеюсь, — отвечала я. — Я готова, миссис Джукс.
395
Сэмюэл Ричардсон
Она открыла окно и сказала:
— Я позову Робина, чтобы он снес вниз твои вещи; скатертью дорожка! Как же я рада, что ты уезжаешь.
— Мне нечего вам сказать, миссис Джукс, — сказала я. — Но, — и я сделала глубокий книксен, — я искренне благодарю вас за все ваши добродетельные любезности. Так что адью! Потому что я не возьму никаких вещей, ничего, кроме того, что сейчас на мне, да еще нескольких мелочей, которые привезла в платке.
Ведь все это время я носила одежду, которую купила сама, хотя мой господин несколько раз требовал, чтобы я надевала другие платья. Однако я взяла с собой бумагу, чернила и перья.
И я спустилась вниз, и, когда я проходила мимо гостиной, миссис Джукс зашла туда и сказала:
— Сэр, не желаете ли что-нибудь сказать этой девице перед ее отъездом?
Я услышала его ответ, хотя его самого не видела:
— Кто позволил вам, миссис Джукс, подобным тоном называть ее девицей? Она оскорбила только меня!
— Прошу прощения вашей чести, — отвечала злодейка, — но будь я на месте вашей чести, то при том, сколько хлопот она вам причинила, она бы так легко не отделалась.
— Хватит! я уже все сказал вам, — сказал он. — Как! теперь, когда у меня есть неопровержимые доказательства ее искренности, могу ли я лишить ее добродетели, единственной ее гордости? Нет, — добавил он, — пусть едет, глупая упрямица; но она заслуживает уехать отсюда добродетельной, и так это и будет.
Я так обрадовалась этой неожиданной доброте, что, не успев сообразить, что делаю, открыла дверь, упала на колени, воздев сложенные руки, и сказала:
— Да благословит Господь вашу честь! Да благословит Господь вашу честь за вашу доброту! Я буду молиться за вас всю жизнь, и мои отец с матерью тоже!
396
Памела, или Вознагражденная добродетель
Он отвернулся от меня, ушел в гардеробную и захлопнул дверь. Ему не было нужды это делать, ближе к нему я бы не подошла!
Неужели я действительно сказала так много, что он так сильно рассердился?
Мне кажется, что я неохотой покидала этот дом. Можете ли вы в это поверить? Что со мной такое? Я чувствовала себя так странно, и на сердце у меня был так тяжело! Но это проявление великодушия было так неожиданно! Думаю, все дело в этом! И все-таки на сердце у меня неспокойно. Нет, нет, не могу же я быть похожей на древних израильтян, которые жаждали лука и чеснока, которые были у них в Египте, где они пребывали в таком тяжком рабстве?88 О, непокорное, противоречивое сердце, я разбраню тебя за эти странные чувства, когда окажусь в доме батюшки; и, если я обнаружу в тебе чувства, которых там быть не должно, будь уверено, тебе придется смириться — строгое воздержание, молитва и умерщвление плоти этого добьются!
И все же такое проявление великодушия тронуло меня до глубины души; я уже почти жалею, что услыхала его слова; и все же я рада, что так получилось, потому что ради него самого мне будет приятно думать о нем хорошо.
Так что я спустилась к карете, к той же самой, которая привезла меня сюда.
— Итак, мистер Роберт, — сказала я, — вот снова я! игрушка для великих, теннисный мячик89 фортуны! Вы, наверное, уже получили все указания.
— Да, мадам, — сказал он.
— Не называйте меня мадам, — сказала я, — и не стойте с непокрытой головой перед бедной девушкой.
— Даже если бы мой господин, — отвечал он, — не приказал мне выказывать вам всяческое уважение, я бы все равно относился к вам с величайшим почтением.
— Вы очень добры, мистер Роберт, — сказала я; на сердце у меня было тяжело.
397
Сэмюэл Ричардсон
Едва я села в карету, ко мне приблизился мистер Колбранд (верхом и вооруженный пистолетами), тоже сняв шляпу.
— Как, мсье! - воскликнула я. — И вы тоже поедете со мной?
— Часть пути, — отвечал он, — чтобы фас охранять.
— Надеюсь, что и вы тоже очень добры, мистер Колбранд, — сказала я.
Теперь мне некому было махать платком, не с кем прощаться, и поэтому я отдалась размышлениям о своем странном, капризном сердце, которое никогда раньше не вело себя так нелепо. И вот карета тронулась! И когда я проехала вязовую аллею и выехала на большую дорогу, мне казалось, что мне все это снится. Еще несколько часов назад, говорила я себе, мой господин выказывал мне такую благосклонность, наговорил мне дюжину чудесных вещей и так растревожился из-за несчастий, которые он мне причинил; а всего час назад из-за одного неосторожного словечка меня выставили из дома, и его доброта превратилась в ненависть! И теперь, с трех до пяти часов, я уже проехала несколько миль! Но если я еду к дорогим моим родителям, думала я, все непременно снова будет хорошо.
Какие странные создания мужчины! Благородные господа, скорее должна сказать я. Потому что вам, дорогая моя матушка, пусть даже вашим уделом была бедность, повезло больше: вы с батюшкой составили счастье друг друга! Но вот еще что радует меня: он был так добр, что не позволил миссис Джукс скверно обо мне отзываться и не принял ее совет, столь неподобающий женщине. О какое черное сердце у этой злодейки! Так что мне не стоит так сердиться на мужчин, потому что мой господин, как бы дурно я о нем ни думала, и наполовину не так скверен, как эта женщина! Она наверняка атеистка! Как вы думаете?
Мы успели доехать лишь до этой бедной деревушки, где только и есть, что унылая таверна — даже не постоялый двор;90 стало быстро темнеть, а Робин ехал не так быстро, как хотел бы. Ему и так приходилось изо всех сил погонять лошадей.
398
Памела, или Вознагражденная добродетель
Мистер Колбранд и Роберт очень вежливы. Я заметила, что мой багаж привязан к карете сзади. Я этого не просила, но я приеду к вам не совсем нищенкой.
Избавились от меня, вот как! Скатертью дорожка! — как сказала миссис Джукс. Из моей истории получился бы захватывающий роман, если только рассказать ее как следует.
Десять часов
Мистер Роберт только что поднялся ко мне и умолял меня съесть хоть что-нибудь. Я поблагодарила его, но сказала, что не могу есть. Я сказала ему попросить мистера Колбранда подняться, и он пришел, но они оба отказывались сесть и надеть шляпы. Какая насмешка над простой девушкой! Я спросила их, могут ли они сказать мне правду: что они должны со мной сделать? Они оба сказали, что Робину велели отвезти меня к отцу, а мистер Колбранд должен был оставить нас в десяти милях от дома моих родителей, а потом отправиться в другое имение и ждать там приезда моего господина. Они говорили так искренне, что я поневоле им поверила.
Но когда Робин спустился вниз, Колбранд сказал, что у него есть письмо, которое он должен отдать мне на следующий день в полдень, когда мы остановимся у родственницы миссис Джукс.
— Нельзя ли сделать мне такое одолжение, — спросила я, — и показать мне его сегодня?
Казалось, ему очень не хочется мне отказывать, так что надеюсь вскоре добиться, чтобы он показал мне это письмо.
Что ж, дорогие мои батюшка и матушка, я получила письмо, пообещав хранить это в полной тайне и никак не использовать его содержание. Я открыла его, не сломав печать. Вот его копия:
«Когда ты получишь это письмо, ты уже будешь ехать к своим отцу и матери, к которым ты так давно хотела отправиться;
399
Сэмюэл Ричардсон
я же, надеюсь, смогу думать о тебе даже без тени той нежности, которое глупое мое сердце испытывало к тебе. Однако я не держу на тебя зла, но заточение твое кончилось, и после того, как невеликодушно ты обошлась со мной в то мгновение, когда я склонялся к тому, чтобы отбросить все другие соображения и сделать тебе предложение, я не хочу, чтобы ты пробыла со мной даже лишний час.
Я скажу еще одно: что, если бы я не расстался с тобой так решительно, а позволил бы тебе остаться, пока я не дочитаю твой дневник (как бы вольно ты в нем со мной ни обращалась — уж в этом-то я уверен), если бы позволил тебе обратиться ко мне с твоими завораживающими мольбами, боюсь, моя решимость продержалась бы недолго. И я откровенно признаюсь, что именно по этой причине я решил не видеться с тобой, не слышать твоего голоса, ибо я слишком хорошо знаю, какую слабость испытываю к тебе.
Но так как моя любвеобильная глупость явно обойдется мне недешево, я твердо решил побороть ее. И все же не могу удержаться, чтобы не сказать, что не хотел бы, чтобы ты поспешно выходила замуж, и особенно чтобы ты выходила замуж за проклятого Уильямса. Но что мне теперь до всего этого? Но я все же слаб, и мне хотелось бы, поскольку я уже считал тебя своей, а ты так быстро избавилась от своего первого мужа, ты не пренебрежешь, ради моей памяти, теми приличиями, которые соблюдает каждая порядочная женщина, потерявшая супруга; ты почтишь двенадцатью месяцами траура — пусть даже это всего лишь почтение - мой прах.
Все твои записки вернутся к тебе в целости. Я так дорого заплатил за свое любопытство, что, знай ты заплаченную мною цену, ты сочла бы себя полностью отомщенной.
Я думал написать тебе всего несколько строк, но письмо получилось длинным. Теперь я попытаюсь собрать разбегающиеся мысли и снова стать разумным человеком; ты внесла такой раздор в мою семью, что мне нелегко будет скрепить
400
Памела, ши Вознагражденная добродетель
разорванные тобой родственные узы; позволь сказать тебе, что, хотя я могу простить тебя, я никогда не смогу простить ни мою сестру, ни моих домочадцев; моя месть должна найти себе жертву.
Я не сомневаюсь, что по своему благоразумию ты не станешь порочить меня более, чем необходимо для твоего оправдания; ради этого я перенесу твои обвинения и обвиню себя сам, если понадобится. Ибо я был и вечно буду
любящим тебя доброжелателем».
Я ожидала какой-нибудь новой хитрости, и это письмо весьма меня тронуло. Потому что здесь он прямо признается, сколь я ему дорога, и объясняет свое суровое со мной обращение. Похоже, вся эта гадкая история с цыганкой - вьщумка, и она меня погубила! Ибо — о, дорогие мои родители, простите меня! — к своему прискорбию, я уже и раньше обнаружила, что сердце мое слишком к нему благосклонно; теперь же, увидев, что он способен быть столь откровенным, столь любящим и столь честным, я совершенно подавлена. Однако у меня не было никаких причин надеяться на такое счастье. Но я должна вам признаться, что никогда, ни за что в мире не смогу его забыть! Какая самонадеянность! — скажете вы; да, это так; но, думается мне, над любовью мы не властны — неужели я написала: любовь\ Нет, надеюсь, что это не так; надеюсь, по крайней мере, она не пустила такие глубокие корни, чтобы сделать меня несчастной; я не знаю, как она меня охватила, когда она началась, но она, как тать в нощи, подкралась ко мне; и, прежде чем я поняла, что случилось, чувства мои уже слишком походили на любовь.
И коли уже слишком поздно, и судьба моя уже бесповоротно определена, как бы мне хотелось, чтобы я не читала этого письма, чтобы не слышала, как он защищает меня перед этой гнусной женщиной, потому что тогда я благословляла
401
Сэмюэл Ричардсон
бы свое счастливое избавление от его хитроумных уловок; но теперь все в бедной моей голове вверх тормашками, если только можно так выразиться, и я бежала из плена лишь затем, чтобы попасть в еще худший плен.
Но надеюсь, что раз уж все так получилось, все делается к лучшему, и я, следуя благоразумным вашим советам и напутствуемая благочестивыми вашими молитвами, смогу одолеть свою слабость. Но, дорогой мой сэр, я, как истинная вдова, почту ваш прах более чем двенадцатью месяцами траура — и это будет более чем почтение! О драгоценная просьба! полная такого великодушия, такой любви! Если бы я была знатнейшей дамой в Англии! Тогда я могла бы выказать свою благодарность, а не страдать, как теперь, под грузом долга, который раздавит меня насмерть; и, даже будучи знатной дамой, я смогла бы вернуть этот долг, только посвятив ему целую жизнь, полную верной любви, преданного долга и повиновения!
Дорогой мой батюшка, простите, прошу вас, простите вашу бедную дочь! Как я скорблю под гнетом столь сурового испытания! О, моя беспечная молодость и юные годы, разве не могли бы вы послужить мне хотя бы слабым извинением? Я никогда ничего подобного не испытывала, я даже не знала, что можно так волноваться! Но молитва и упование на Волю Божью и ваш добрый пример и наставления, надеюсь, помогут мне перенести это тяжкое испытание.
И все же, мое коварное, коварное сердце! Как ты могло так со мной поступить! И даже не предупредить о тех несчастьях, которые ты собираешься на меня обрушить! Как ты могло так неосмотрительно отдаться гордому посягателю, даже не посоветовавшись с бедной своей хозяйкой! Но на тебя обрушится первая и величайшая кара; ты, вероломный предатель, заслуживаешь страданий за то, что так легко и так полно отдалось даже раньше, чем тебя позвали; и кому — тому, кто так жестоко со мной обходился; и когда — когда ты столь
402
Памела, или Вознагражденная добродетель
стойко защищалось от самых неистовых и открытых нападений, которые я считала самыми опасными!
Я или не должна показывать вам это признание в собственной слабости, или вырвать его из своих записок. [Памятка, подумать об этом дома.]
Понедельник, утро, одиннадцать часов
Мы только что приехали на постоялый двор, который содержит родственница миссис Джукс. Приветствовала она меня весьма дерзко — понравился ли мне сквайр? Я не удержалась и сказала:
— Дерзкая, развязная женщина! Подобает ли вам, содержательнице постоялого двора, обращаться с проезжими так вольно?
Она просто пошутила, сказала она, и попросила прощения, и потом снова извинилась, весьма смиренно, после того как с ней переговорили Робин и мистер Колбранд.
Мистер Колбранд в присутствии Робина со всяческими церемониями отдал мне письмо, которое я специально для этого ему вернула. И я ушла к себе, словно чтобы прочесть его, и действительно прочитала, потому что я не могу им начитаться, хотя, ради спокойствия духа, мне бы лучше попытаться его забыть. Мне жаль, что я не могу приехать к вам со спокойным сердцем, но я приеду к вам с чистым сердцем, сохранившим верность всем, кроме меня самой, потому что, гадкое создание, оно обмануло только меня.
Все новые и новые сюрпризы!
Только я присела к столу, чтобы попробовать хоть немного поесть перед тем, как снова отправиться в путь, в великой спешке вбежал мистер Колбранд.
— О мадам, мадам! — воскликнул он. — Прискакал конюх из поместья, от моего господина, конь весь в мыле, конюх тоже!
Сердце у меня так и затрепетало! «Что теперь! — подумала я, — что-то будет!» Колбранд вышел и вскоре вернулся с письмом
403
Сэмюэл Ричардсон
для меня и с другим, для него самого. Я закрыла дверь и обнаружила (видано ли такое!), что письмо ко мне таково:
«Памела, напрасна моя борьба со страстью к тебе. Когда ты уехала, я заглянул в твой дневник. То, как дурно обращалась с тобой миссис Джукс после постигших тебя испытаний, после того, как ты так сильно ушиблась, глубоко меня задело; а затем я неожиданно прочитал, как великодушно ты беспокоилась обо мне, услыхав, что я едва не утонул (хотя моя смерть вернула бы тебе свободу, а то, как я с тобой обходился, могло заставить тебя пожелать моей смерти); и прочитал я приятнейшее твое признание, что, несмотря на жестокое мое с тобой обхождение, ты не можешь возненавидеть меня; и все это было высказано такими милыми, такими невинными словами, что я льщу себя мыслью, что ты можешь полюбить меня, и я начал сожалеть, что расстался с тобой; но Гни свидетель! — не из нечистых побуждений, но совсем даже напротив; и более того, когда я размышляю о твоем отъезде, твой нежный голос, обещающий молиться за меня и благодарящий меня за то, что я упрекнул миссис Джукс, все еще звучит у меня в ушах и услаждает мою память. И хотя я лег в постель, я не мог уснуть; около двух я встал и приказал Томасу одеваться, седлать самую быструю лошадь, чтобы догнать тебя и доставить тебе вот это письмо, которое я немедленно сел писать.
Теперь, дорогая моя Памела, позволь мне умолять тебя по получении этого письма велеть Робину привезти тебя обратно в мой дом. Я бы и сам отправился за тобой, чтобы насладиться твоим обществом по пути сюда, но я весьма скверно себя чувствую; полагаю, от томления духа из-за того, что расстался с радостью моей души — ведь теперь я понимаю, что ты для меня и чем должна быть, несмотря на гордость моего сердца.
Ты и представить себе не можешь, в каком долгу я буду после твоего возвращения перед твоим великодушием, но, если
404
Памела, ши Вознагражденная добродетель
ты не подаришь меня такой милостью, тебя никто не будет принуждать, как ты узнаешь из моего письма к Колбранду. Но избавь меня, дорогая моя девочка, от смущения, в которое повергнет меня необходимость последовать за тобой к твоему отцу; а я должен буду это сделать, если ты продолжишь свой путь, потому что я не могу жить без тебя.
Если ты действительно та великодушная Памела, какой ты мне представляешься (ибо доселе ты проявляла ко мне не заслуженную мною доброту), позволь мне увидеть в твоем согласии все совершенство твоего нрава. Позволь мне убедиться, что ты прощаешь постоянные посягательства человека, который любит тебя более себя самого. Позволь мне убедиться, что ты не испытываешь склонности ни к кому другому; и еще одного знака твоей благосклонности ко мне я попрошу у тебя и буду воплощенной благодарностью, а именно: чтобы ты отправила Колбранда с письмом к твоему отцу, чтобы он через него прислал к тебе в мое имение те письма, которые ты с помощью Уильямса ему переправила. Ты можешь уверить этого доброго человека от моего имени, что все должно счастливо завершиться и что так непременно и будет. И когда все мои гордые и, возможно, щепетильные сомнения будут рассеяны, мне останется сделать только одно, а именно исполнить свое обещание и сделать нас обоих равно счастливыми, ибо я должен быть
твоим и только твоим».
Понедельник, утро, около трех часов
Что, дорогие мои родители, вы скажете на это письмо? Как забилось мое восторженное сердце и даже укорило меня за недавние мои упреки ему, покорившемуся любви такого прекрасного человека! Но будь осторожна, не становись слишком доверчивой, сказала я самой себе; часто нам чрезмерно легко поверить в то, чего мы страстно жаждем. Не все еще ясно с этим притворным браком; миссис Джукс, гнусная
405
Сэмюэл Ричардсон
миссис Джукс, возможно, снова будет подстрекать моего господина и влиять на его расположение духа; гордость его сердца, гордость его рода могут снова завладеть им; и нельзя чрезмерно полагаться на мужчину, у которого за такое короткое время любовь, в которой он клялся с таким пылом, превратилась в открытую ненависть, из-за которой он с позором выгнал меня из своего дома; и, хотя теперь он пишет ко мне письмо, полное страсти, он может снова вернуться к прежним мыслям, и, ежели сейчас у него честные намерения, потом он сможет тем легче обмануть и погубить меня. Поэтому я еще не оправдываю тебя, о доверчивое, трепещущее, лихорадочно бьющееся несчастье мое, с такой готовностью верящее в то, чего ты жаждешь; я приказываю тебе быть настороже, и нести дозор лучше, чем раньше, и не пытаться подвигнуть меня немедленно повиноваться твоим льстивым желаниям.
Так нелепо беседовала я со своим сердцем; и все же мое сердце — это ведь я сама, Памела.
Письмо к месье Колбранду таково:
«Я уверен, что честный мой Колбранд извинит мне все причиняемые ему хлопоты. По веским причинам я попросил мистрис Эндрюс, чтобы, где бы Том ее ни догнал, она прервала бы свое путешествие к отцу и немедленно отправилась в обратный путь в Брэндон-холл. Надеюсь, что по доброте своей она окажет мне такую любезность, но, если она пожелает продолжить путь, Робин должен следовать своим первоначальным указаниям и довезти ее до самого дома ее отца. Если же она любезно согласится вернуться, возможно, она даст тебе письмо к своему отцу, чтобы некие бумаги были переданы тебе для нее; и, если она это сделает, ты отвезешь это письмо мистеру Эндрюсу; и, если он даст тебе эти бумаги, ты передашь их ей лично в руки здесь; но, если она не даст тебе такого письма, ты будешь сопровождать ее
406
Памела, или Вознагражденная добродетель
на обратном пути в Холл, если ей угодно будет оказать мне такую милость; поезжайте так быстро, как только возможно; остаюсь, и т. д.
По размышлении, если миссис Эндрюс будет угодно дать тебе письмо, пусть с ним едет Том, а ты сопровождай ее обратно».
Вот это действительно великодушное со мной обращение. Конечно, и я сама не лишена великодушия, и мне очень нравится, когда со мной тоже обращаются великодушно! Как мне тогда хотелось получить ваш совет, что же мне делать. Пожалуй, я понадеюсь на его великодушие, но надежда не слишком-то прочная, особенно если вспомнить, как со мной обходились. Потом я снова вспомнила предостережение цыганки. Кто пожалеет тебя, Памела, если ты вернешься, подумала я, а он воспользуется твоей доверчивостью? Мир судит о наших поступках по тому, к чему они привели, а не по причинам, по которым мы их совершали. И все же, если у него сейчас нечистые намерения, он мог бы приказать Колбранду и Робину везти меня обратно, хочу я того или нет. И не будет ли казаться, что я действительно испытываю склонность, как он это называет, к кому-то другому, если я решу ехать дальше к родителям? Если он намеревается оказать мне честь, то самое меньшее, что я могу сделать, так это показать, что я ему благодарна и что мое сердце свободно. Как тяжко будет человеку с его положением и состоянием, решившему снизойти до бедной служанки, отдав ей предпочтение перед знатными и богатыми дамами, сомневаться в ее любви. Как я уже писала выше, он великодушно предоставляет мне полную свободу, хотя мог бы меня принудить. И просит меня избавить его от смущения, вызванного необходимостью следовать за мной в дом моего отца, что он должен будет сделать, пишет он, если я поеду дальше. Разве это великодушие и открытое признание в любви не заслуживают ответного доверия?
407
Сэмюэл Ричардсон
Теперь он в моих глазах не ужасный, но снисходительный господин. И каким любезным он мне кажется! Он скверно себя чувствует, и его болезнь происходит из томления духа от расставания со мной. А вдруг он умрет! (От чего Боже упаси.) Смогу ли я думать о том, что была причиной... не могу описать вам, как повлияла на меня эта мрачная мысль.
Снова собравшись с мыслями, я решила забыть про свои страхи и опасения! Я вернусь. Я повинуюсь ему. Смиренная Памела не упустит такой возможности сделать своего господина своим должником. Кто знает, может быть, он будет обязан жизнью моему возвращению? И тогда мне легче будет переносить отрезвляющие размышления, которыми меня исполнит ощущение собственной недостойности, если он будет ко мне добр. Я непременно вернусь. И если он потом будет дурно со мной обращаться, он будет вдвойне виноват — мне же тогда останется только умереть!
Приняв такое решение, я подумала, что правильно будет заслужить благодарность моего господина возможно более полной покорностью, и написала вам, как он меня и просил, чтобы вы с подателем моего письма вернули мне те бумаги, которые я передала вам через мистера Уильямса; они очень много значили для меня, затрагивая некий пункт в моем поведении, который мой господин весьма хотел прояснить, дабы излить на меня счастие, на которое я и надеяться не смела. Но вы получите это письмо раньше, чем мои записки, потому что я не отдам вам моего дневника без предшествующих частей, а они у моего господина.
Написав это письмо и отдав его Томасу, чтобы он сразу отправился к вам, я послала за мсье Колбрандом и Робином, и отдала Колбранду его письмо, и, когда он прочитал его, сказала:
— Теперь вы видите, как обстоят дела. Я решила вернуться к нашему господину, и нам надо тем более спешить, что он пребывает не в столь добром здравии, как хотелось бы; не
408
Памела, или Вознагражденная добродетель
обращайте внимания на мою усталость; думайте только о себе и о лошадях.
Робин, который догадался, в чем дело, по разговору с Томасом (я так полагаю), сказал:
— Да благословит вас Бог, мадам, и да вознаградит вас за вашу доброту к моему доброму господину; и дай нам Бог увидеть, как вы восторжествуете над миссис Джукс!
Эти слова меня удивили: ведь я прилагала все усилия, чтобы не ославить перед простыми слугами не только моего господина, но даже и эту злодейку. Но все-таки, памятуя о том, что Робин показал себя не с лучшей стороны, когда увез меня в Брэндон-холл, я далеко не уверена, что он сказал бы то же самое, если бы не догадался по сообщению Томаса и по моему решению вернуться, что мой господин весьма ко мне благоволит. Как корыстны сердца простых смертных, как готовы во всем следовать за господской милостью!
Весьма скоро они уже были готовы к отъезду. До последнего момента я не выпускала пера из рук и, встав на колени, помолилась Господу, чтобы мне не пришлось раскаиваться в собственной уступчивости.
Робин ехал очень быстро, и, когда мы въехали в городок, где останавливались в воскресенье вечером, он дал лошадям передышку и сказал, что хочет добраться до Брэндон-холла уже сегодня вечером, потому что луна будет яркая — если только я не слишком утомилась, потому что теперь остановиться на ночь можно будет только в деревеньке возле Брэндон- холла. Я сказала, что не хочу ночевать на дороге, и, если возможно доехать до Брэндон-холла, я вполне перенесу путешествие.
Но когда мы доехали до ворот поместья, было уже около часа. Все уже легли. Но один из работников взял у миссис Джукс ключи и открыл ворота. Лошади так устали, что едва дошли до конюшни. А я, выбираясь из кареты, от чрезмерной усталости упала и подумала, что у меня отнялись ноги.
409
Сэмюэл Ричардсон
Миссис Джукс поспешно оделась и спустилась вниз. Она воздела руки и закатила глаза к небу, словно удивляясь моему возвращению; и, по-моему, больше волновалась о лошадях, чем обо мне. Вскоре пришли две горничные, и я с их помощью стала подниматься по лестнице.
Похоже, мой господин действительно очень болен и большую часть дня провел в постели. Эйбрахам (который занял место Джона) сидел с ним. И, выйдя к нам, сказал, что мой господин крепко уснул и не слышал, как подъехала карета. Я была этому рада; хотя окна его спальни выходят в сад, на другую сторону дома, мне показалось, что кучер и другие слуги, проснувшись сами, говорили так громко, что разбудили бы любого, как бы крепко он ни спал, даже и в самой отдаленной части дома; а Робин без всякой нужды подъехал почти к самому дому, поднимая излишний шум стуком копыт и грохотом колес по булыжникам.
Миссис Джукс сказала, что моего господина лихорадило, и ему пустили кровь. Она благоразумно запретила Эйбрахаму говорить ему сразу по пробуждении, что я вернулась, из боязни чрезмерно взволновать его и усилить лихорадку; и вообще не велела ему ничего обо мне говорить, пока она сама не сообщит ему эту новость утром, посмотрев, как он себя чувствует.
Миссис Джукс заставила меня выпить почти полпинты91 подогретого вина с пряностями, густого и изрядно подкрепляющего, и позволила мне лечь вместе с ней; и я крепко заснула, хотя полагала, что не смогу уснуть.
Вторник, утро
Миссис Джукс, едва встав с постели, отправилась проведать моего господина; он хорошо провел ночь; и после того, как он выпил много белого вина с молочной сывороткой,92 жар у него спал. Она сказала ему, чтобы он не волновался, и тогда она сообщит ему одну новость. Он спросил:
— В чем дело?
410
Памела, или Вознагражденная добродетель
Она ответила, что Памела вернулась. Он приподнялся.
— Неужели? Как, уже?
Она сказала ему, что я приехала вчера ночью. Колбранд подошел к двери, чтобы осведомиться о здоровье моего господина, и тот велел ему войти и был весьма доволен, когда слуга рассказал ему, с какой готовностью я вернулась и как хотела добраться до поместья уже вчера ночью. И он сказал:
— Эти нежные девицы, думается, переносят усталость лучше нас, мужчин. Но как хорошо, что она показала пример такой готовности мне угодить. Пожалуйста, миссис Джукс, окружите ее всяческой заботой. Пусть она останется сегодня в постели.
Она сказала ему, что я уже два часа, как встала.
— Спросите ее, будет ли она так добра посетить меня. Если нет, то я сам встану и пойду к ней.
— Сэр, сэр, - сказала она, - вы должны лежать в постели. Она сочтет своим долгом услужить вашей чести.
— Но не принуждайте ее, — сказал он, — если она не захочет прийти.
Миссис Джукс пришла ко мне и передала мне его слова, и я ответила, что с великой готовностью услужу моему господину. Мне действительно очень хотелось увидеть его, и меня очень огорчало, что он так болен. И я пошла с ней.
— Она придет? — спросил он, когда я вошла в комнату.
— Да, сэр, — сказала миссис Джукс, — едва услышав ваше пожелание, она ответила: «с великой готовностью».
— Чудное создание! — изволил сказать мой господин.
Едва увидев меня, он сказал:
— О, моя Памела! с твоим приездом я вполне выздоровел. Мне неприятно благодарить тебя в столь неподходящем месте и столь неподходящим образом; но не дашь ли ты мне руку?
Я дала ему руку, и он пылко ее поцеловал. Я выразила сожаление, что он так болен.
— Как я могу оставаться больным, — отвечал он, — когда ты с мной. Я уже выздоровел, — и он снова поцеловал мне
411
Сэмюэл Ричардсон
руку. — Тебе, — сказал он, — не придется раскаиваться в своей доброте. Жаль, что ты так утомилась. Мне без тебя и жизнь не жизнь! Если бы ты отказалась вернуться (а я едва ли смел надеяться, что ты так меня обяжешь), мне стало бы гораздо хуже, потому что болезнь приключилась со мной неожиданно, и я не знал, чему ее приписать; но теперь я немедленно поправлюсь. Миссис Джукс, вам не надо, — добавил он, — посылать за доктором Харпером в Стэмфорд, ибо это очаровательное создание — мой врач, а ее отсутствие — моя болезнь.
У миссис Джукс был такой странный вид, что я и описать ее не могу. Такое выражение могло появиться только на ее неповторимом лице. Наполовину удивление, наполовину неудовольствие, и такой прищур в глазах! И все же просто мгновенно ее неудовольствие исчезло, словно бы она приказала ему спрятаться, а потом какая-то досадливая, принужденная, широкая улыбка появилась на его месте, как будто (как я потом подумала), она хотела сказать, что во всем происшедшем есть и ее заслуга, раз уж она присутствовала при том, как мне выказали такую благосклонность; хотя смею сказать, по первому ее выражению лица, ей хотелось бы, чтобы я оказалась за сто миль отсюда и никогда бы не возвращалась.
Мой господин приказал мне сесть рядом с его постелью; я осмотрелась, глядя, куда бы сесть, и эта назойливая женщина сразу подставила мне стул; повинуясь его настойчивому приказанию, я села. Потом он спросил меня, одолжила ли его согласием исполнить вторую его просьбу и послать к отцу за моим дневником. Я сказала ему, что сделала это и надеюсь, что его скоро привезут. Он изволил сказать, что это вдвойне любезно с моей стороны.
Поскольку ему нужен был отдых, я попросила у него позволения удалиться и добавила, что буду молиться за быстрое выздоровление его чести.
— Дорогая добрая моя девочка, — сказал он и кивнул; и я удалилась и думаю, что по моему виду и моему поведению
412
Памела, или Вознагражденная добродетель
он легко мог прочесть, что у меня на сердце. Простите меня, дорогие мои родители. Но если это так и было, то я ничего не могла тут поделать.
После полудня он встал с постели и послал за мной, чтобы я пришла к нему в спальню. Казалось, в его здоровье и, да будет Господь благословен за такую милость, в его сердце произошла значительная перемена к лучшему. Иногда болезнь оказывается благословением Божьим! Он был весьма спокоен и весьма мною доволен. Миссис Джукс тоже была там, и он сказал ей:
— После того как Памела показала такой пример угождения, столь радостно вернувшись сюда, мы, миссис Джукс, должны, без сомнения, предоставить ей полную свободу; и, если она решит прогуляться в коляске, сделайте ей такое одолжение и не задавайте ей никаких вопросов.
Он взял меня за руку и сказал:
— Я скажу тебе одну вещь, Памела, потому что знаю, что ты будешь рада ее услышать, но не станешь о ней спрашивать; до твоего отъезда я потребовал от Уильямса по закону уплаты денег, которые он мне должен. Что бедняга делал, я не знаю, но освобождения под залог он не добился; если у меня не появится новых тому причин, я не стану требовать уплаты долга. Он уже некоторое время на свободе. Но мне не хотелось бы, чтобы ты пока с ним виделась.
— Сэр, — сказала я, - я не сделаю ничего такого, что намеренно доставило бы вам неудовольствие; я рада, что мистер Уильямс на свободе, тем более что я была причиной его несчастий.
Я не смела сказать больше, хотя и хотела заступиться за бедного джентльмена.
— Мне очень жаль, сэр, — добавила я, — что леди Дэйверс, которая так вас любит, навлекла на себя ваше неудовольствие. Надеюсь, что это произошло не из-за меня.
Он достал из кармана футляр для писем93 и сказал:
413
Сэмюэл Ричардсон
— Вот, Памела, когда вернешься к себе в комнату, прочти это. Это письмо от леди Дэйверс; и скажи мне, что ты о нем думаешь.
Он пожаловался на сонливость и сказал, что хочет лечь и отдохнуть и, если утром ему станет лучше, он отправится на прогулку в коляске. Поэтому я удалилась, и пошла к себе в гардеробную, и прочитала письмо, которое он изволил мне дать; и вот что я прочитала:
«Позволь мне сказать тебе, братец, что у меня побывали люди, которые из наилучших побуждений сообщили мне о некоторых твоих поступках, которые весьма меня беспокоят. Я без всяких обиняков скажу тебе все, что об этом думаю. Могла ли я вообразить, что мой брат унизится до того, что сбежит с горничной моей матери и будет держать ее пленницей, вдали от друзей и родных? И все же, когда после смерти матери ты не отпустил ее ко мне, я могла бы догадаться, что намерения у тебя недобрые. Либо ты намереваешься на ней жениться, либо сделаешь из нее содержанку; разве мало на свете других погибших созданий, разве надо губить эту девицу, которую так любила моя мать? Она ведь действительно очень хорошая девушка. Что же до брака, у меня нет никаких сомнений, что ни о чем таком ты не думаешь. Твоя гордость, разумеется, не даст тебе этого сделать. Если же нет, у тебя не будет никаких извинений. Тем не менее кое-кто намекнул мне, что даже в своей гордости ты готов унизиться до мыслей о подобном браке, настолько ты очарован этой девицей. И хотя я не вижу никаких оснований этого ожидать, одно такое подозрение крайне меня тревожит. Подумай, брат, что наша семья — не какие-нибудь нувориши. По древности рода мы не уступаем лучшим семьям в королевстве; и уже несколько столетий не было такого, чтобы наследник опозорил себя мезальянсом; и ты знаешь, что лучшие семьи в Англии готовы выдать за тебя своих дочерей. Конечно, если бы ты происходил из семьи новых дворян, которых только одно
414
Памела, или Вознагражденная добродетель
или два поколения отделяют от той грязи, которая тебе так любезна, все обстояло бы иначе. Позволь мне сказать тебе, что если ты унизишься до такого, то и я, и вся моя семья откажемся от тебя навеки. Такой красивый мужчина, как ты, одаренный столь острым разумом, обладающий таким прекрасным, необремененным долгами имением, располагающий, кроме того, столь значительным состоянием, доставшимся тебе от родителей; ты, в жилах которого течет такая древняя, благородная и чистая кровь! Для меня нестерпима мысль о том, что ты можешь подобным образом унизиться, но с твоей стороны было бы весьма гадко погубить эту девицу. Поэтому позволь мне умолять тебя вернуть ее родителям. Дай ей сотню фунтов, и пусть она будет счастлива с каким- нибудь честным человеком, своей ровней; и это будет равно подобающим твоей чести и величию твоего духа.
Ты должен понимать, что в столь вольных упреках мною руководят истинная сестринская любовь и забота о твоей чести, и больше никаких извинений не потребуется твоей
любящей сестре Б. Дэйверс».
Что за письмо, дорогие мои батюшка и матушка! Из него видно, как презирают бедняков люди богатые и знатные! А ведь вначале все мы были равны. Да уж, эти гордые люди не задумываются о том, как коротка жизнь и что, несмотря на все их тщеславие, придет время, когда они будут нам ровней. Философ не увидел никакой разницы между черепом короля и черепом бедняка.94 И потом, разве не знают они, что богатейшие из государей и беднейшие из попрошаек в последний день предстанут перед одним и тем же великим и справедливым Судией и Он станет судить их не по тому, каким состоянием располагали они в земной жизни, но, напротив, по тем возможностям, которыми пренебрегли и те и другие! И насколько суровей будут судить одного, нежели другого?
415
Сэмюэл Ричардсон
Бедные создания! как мне жаль их в их гордыне! О, небеса, сохраните меня от их высокого положения, если тогда душа моя будет осквернена их пороками или запятнана таким жестоким и безрассудным презрением к скромным людям, на которых они смотрят столь пренебрежительно!
И кроме того, если даже эти знатные особы могут проследить свой род на одну, две, три или даже пять сотен лет, откуда им знать, что у скромных семей, пусть и не сохранивших подробных записей о своих презренных предках, корни не уходят так же глубоко (как это часто и оказывается), как и их собственные? И как они могут быть так уверены, что через сто или двести лет некоторые из этих презираемых нуворишей не будут гордиться их поместьями, а их собственные потомки не будут жить на чужих навозных кучах? Может быть, именно таковы тщета и переменчивость человеческой жизни, которым, в свою очередь, помогает геральдическая палата,95 созданная для гордыни одних семей и в презрение всем остальным!
По этому поводу мне вспоминаются следующие строки, когда-то мною прочитанные; поэт высказывает те же мысли куда более изящно:
Мудрое Провидение:
Нюансы есть средь самых разных мнений; Рабы ничтожные, кто пашет и копает, Усердно трудятся, богатых ублажают.
В ответ богатые пороются в запасах,
Дабы заботу проявить о бедных классах. Или богач презрит нижайшего раба —
Звено в цепи — вот вся его судьба!
Итог один: трудившийся погибнет.
Всех без разбору Провидение настигнет. Король и раб уравнены в правах:
Лежит в земле их безымянный прах.
416
Памела, или Вознагражденная добродетель
Среда, утро
Мой господин только что прислал сообщить мне, что он чувствует себя гораздо лучше и что после завтрака он собирается прокатиться в коляске и хотел бы, чтобы я составила ему компанию. Надеюсь, я сумею сохранить мое смирение под дождем таких милостей.
Миссис Джукс стала услужливейшей женщиной в мире, и, по ее примеру, все выказывают мне величайшее уважение. Но вдруг все это кончится притворным браком! Что станет с вашей бедной дочерью, если теперь, когда к нему вернулось здоровье, он опять утвердится в своих гнусных намерениях! Но посмотрим, чем обернется эта новая честь! Так что я буду собираться. Переодеваться, пожалуй, не стану, а то будет похоже, что я хочу казаться ему ровней, поэтому поеду в чем есть, если только он не велит мне переодеться. Миссис Джукс говорит, что я должна одеться как можно лучше. Так как мой господин встал и завтракает, я спущусь вниз и спрошу, как он велит мне одеться.
Он все более и более добр ко мне и, слава Богу, совсем поправился! Как он прекрасно выглядит, а ведь вчера вечером вид у него был совсем больной!
Он встал, когда я вошла в комнату, и, взяв меня за руку, усадил рядом с собой.
— Прелестная моя девочка! - сказал он, - похоже, собирается заговорить; и что она скажет?
— Сэр, — сказала я (слегка смущенная такой необыкновенной милостью), — не будет ли для меня слишком большой честью сопровождать вас на прогулке в коляске?
— Нет, дорогая моя Памела, — сказал он, — удовольствие, которое доставит мне твое общество, будет куда больше, чем честь, которую окажет тебе мое, поэтому ничего об этом не говори.
— Но, сэр, — сказала я, — памятуя, как я выгляжу... — и я посмотрела на свое платье.
417
Сэмюэл Ричардсон
— В том, как ты выглядишь, я не вижу никаких недостатков; ты выглядишь так прелестно, что, если только ты не простудишься в своем чепчике, оставайся как есть.
- Тогда, сэр, окажите милость, поедем по безлюдным дорогам, чтобы никто не видел, как вы оказываете мне такую честь.
— Добрая моя девочка, — прервал он меня, — ты, наверное, больше волнуешься за свою репутацию, нежели за мою! Но я намереваюсь постепенно отучить свет удивляться и приучить его к тому, что должно воспоследовать, потому что только этого достойна моя Памела.
О, дорогие мои батюшка и матушка! Разве неверно я поступила, вернувшись обратно! И теперь, если только я перестану опасаться притворного брака (потому что все его милости вполне могут идти рука об руку с таким ужасным замыслом), я буду безмерно счастлива.
Я удалилась (краснеющая, довольная, сама не своя от счастья), чтобы взять перчатки, а теперь я ожидаю его великодушных распоряжений.
Дорогой, дорогой, добрый сэр! Ради Бога, пусть у меня больше не будет опасений, пусть больше не будет испытаний! Потому что более я не смогу их вынести!
Дорогой мой батюшка, боюсь, вы будете опасаться за рассудок или, по крайней мере, за смирение вашей дочери, когда прочтете, что произошло на этой чудесной прогулке.
Он помог мне сесть в коляску на глазах у всех слуг, словно я благородная дама! И я имела удовольствие услышать, как одна из служанок говорит другой:
- Такая красивая пара! Какая жалость, что им суждено расстаться!
Он приказал, чтобы обед подавали в два, и Эйбрахам, который занял место Джона, встал на запятки. Мой господин приказал Робину ехать не торопясь и сказал мне, что хочет поговорить со мной о своей сестре Дэйверс и о других вещах.
418
Памела, или Вознагражденная добродетель
И когда мы тронулись, он вначале целовал меня чуть-чуть слишком часто, что было, то было, и я боялась, что Робин оглянется через стекло и что люди увидят нас, проходя мимо, но он был необыкновенно добр ко мне и говорил мне весьма ласковые слова. Наконец, он сказал:
— Я полагаю, что ты не один раз прочитала письмо моей сестры. Там она пишет, что к ней обращались некие люди; и это не кто иные, как миссис Джервис, и мистер Лонгман, и Джонатан! Когда я узнал о том, что они вмешались в мои дела, я вынужден был дать им расчет. Я вижу, — сказал он, — что ты собираешься за них заступиться; но, даже если я вообще когда-нибудь это позволю, пока что время еще не пришло.
Что же до леди Дэйверс, которая угрожает отречься от меня, я ее опередил — я отрекся от нее. Я был ей добрым братом. Когда я вступил во владение имением, я отказался от притязаний на значительные суммы, на которые надеялись они с мужем — это был мой ей подарок. Несомненно, она была вне себя, когда написала такое письмо, потому что она хорошо знает, что я подобного не потерплю. Но ты, Памела, должна знать, что она в таком бешенстве оттого, что я и слышать не желаю о дочери некоего благородного лорда, на которой она хотела меня женить; этой девице, действительно, не занимать достоинств, и, быть может, она привлекла бы меня, если бы я не испытывал отвращения к браку и не имел уже на примете девушки, с которой я надеялся жить на собственных моих условиях. По тому, как ты покраснела, Памела, я вижу, что ты знаешь, кто эта девушка. Удовлетворись моими заверениями (я как раз хотела заговорить), что сейчас намерения мои весьма отличны от прежних, которых эта девушка имела все основания страшиться. И все же, желая быть искренним, я хочу признаться, что мысль о том, что, исполнив нынешние свои намерения, я, несомненно, навлеку на себя порицание света, иногда все еще вселяет в меня сомнения, не совсем благоприятные для теперешних моих планов. Ибо все будут говорить, что мистер
419
Сэмюэл Ричардсон
Б., которому гордости не занимать, из хорошей семьи, обладатель значительного состояния, увлекся очаровательным личиком и собирается жениться на горничной своей матери. Разве кто из них знает, что этой победой она обязана не только своей красоте, но и своему уму и своей добродетели; и что ни одна знатная особа во всей Англии не будет столь достойна того положения, до которого будет возвышена моя Памела, если я женюсь на ней. В этом я твердо убежден. И, — великодушно добавил он, обнимая меня одной рукой, — я жалею и дорогую мою девочку за те укоры, которые выпадут на ее долю, потому что ей придется сражаться с гордостью и оскорблениями всех соседних помещиков. Видишь ли, леди Дэйверс никогда не примирится с тобой. Другие дамы не станут наносить тебе визиты и к тебе, наидостойнейшей из всех, будут относиться как к существу, не заслуживающему их внимания. Если я женюсь на моей Памеле, как моей девочке все это понравится? Не ранят ли тебя эти вещи? Ведь возвысившись до положения моей супруги, ты обретешь и некоторую меру гордости. И я бы хотел, чтобы у тебя появилась некоторая мера гордости; ведь ты, моя Памела, от природы наделена чувством собственного достоинства. Что же до меня, то пусть даже я понимаю заранее, что скажет свет, то, когда все совершится, мне останется только выдержать остроты приятелей моих — ведь когда-то мы все вместе насмехались над браком; мне придется раз или два стерпеть их грубые шутки; мое состояние, впрочем, всегда обеспечит мне достаточно уважения. Но что будет делать моя бедная девочка? Дамы будут избегать твоего общества. Что скажет на это моя девочка?
Вы можете себе представить, дорогие мои батюшка и матушка, что эти снисходительные и великодушные слова исполняли меня восторгом!
— О, сэр, — воскликнула я, — как вы невыразимо добры! Вашей бедной служанке придется преодолевать куда более тяжкие трудности!
420
Памела, ши Вознагражденная добродетель
— Это какие еще? — с легким нетерпением спросил он. — Больше я не прощу тебе никаких сомнений.
— Нет, сэр, - сказала я, - я более не могу сомневаться; трудность, сэр, в другом — как я могу отблагодарить вас, как я смогу заслужить ВАШУ доброту!
— Дорогая девочка! — воскликнул он и прижал меня к своей груди. — Я боялся, что ты снова заставишь меня полагать, что сомневаешься в моей чести. И это в то время, когда я изливал тебе всю душу с истинным любовным пылом! Этого я не смог бы простить так легко; и все же мне так угодило твое охотное возвращение в дом, который у тебя были все причины ненавидеть, что мне было бы весьма прискорбно, если бы своими словами ты снова подала мне повод гневаться на тебя.
— Но, добрый сэр, — сказала я, — более всего меня будут волновать грубые шутки, с которыми придется столкнуться вам, если вы снизойдете до меня. Что же до меня, то, учитывая низкое происхождение вашей недостойной Памелы, даже оскорбления и укоры знатных дам будут для меня честью, и я с гордостью припишу большую часть их злобы тому, что они завидуют моему счастью. А если я смогу покорностью долгу и благодарностью стать достойной того, чтобы вы и далее меня любили, я буду почитать себя необыкновенно счастливой, и пусть свет говорит, что ему вздумается.
— Ты очень добра, милая моя девочка, — сказал он. — Но как ты распорядишься своим временем, если тебе не надо будет наносить визиты и принимать гостей? Ездить на балы и другие развлечения? Если не будет карточных игр зимними вечерами, а то и, как это сейчас модно, на полдня зимой и летом?
Я знаю, что моя мать для развлечения научила тебя всем этим забавам, а также и многим другим; и я заверяю мою девочку, что не хотел бы, чтобы ты была лишена тех развлечений, на которые могла бы рассчитывать моя жена, будь она знатной дамой.
421
Сэмюэл Ричардсон
— О, сэр, как мне устоять под бременем вашего великодушия?! Но неужели вы думаете, что в таком доме, как ваш, особа, которую вы почтите честью стать его хозяйкой, не найдет для себя полезных занятий, так что ей не будет нужды искать развлечения за пределами дома?
Прежде всего, сэр, если будет на то ваше дозволение, я займусь теми сторонами управления домом, какие подобают мне как его хозяйке; и все это я надеюсь сделать так, чтобы не навлечь на себя недоброжелательства честных ваших слуг.
Тогда, сэр, я по мере своих сил и возможности освобожу вас от ведения разных счетов; вы знаете, сэр, что по воле доброй моей покойной госпожи я была ее казначеем, ведала благотворительностью, а также всем прочим; и я с радостью стану учиться тому, чего еще не умею, чтобы быть хотя бы немного полезной вам в этом отношении.
И тогда, сэр, если мне непременно надо будет принимать визиты или наносить их, а дамы не будут оказывать мне такой чести или же будут приезжать, но только изредка, я буду навещать, с позволения вашей милости, несчастных бедняков по соседству и облегчать их нужду в тех мелочах, которые не нанесут вреда вашему состоянию, но станут им поддержкой, и они станут благословлять вас и молиться за ваше здоровье и благополучие.
И я буду помогать вашей домоправительнице, как я делала раньше, готовить желе, варенье, сладости, мармелады, ликеры, и солить, и варить в сахаре, и заготовлять впрок все, что нужно для дома, и следить за тонким бельем.
А когда, сэр, вы доставите мне радость своим обществом, я буду иногда отправляться на прогулку в коляске; а когда вы вернетесь после ваших развлечений, я буду иметь удовольствие должным образом вас встретить, ведь я буду считать минуты до вашего возвращения. И я буду всячески стараться, чтобы вы часто занимали мое время (и это будут сладчайшие часы моей жизни) вашими поучительными беседами.
422
Памела, или Вознагражденная добродетель
- Продолжай, девочка моя, - сказал он, — мне очень нравится тебя слушать.
- Затем завтрак, сэр, приготовление обеда, иногда, возможно, мне все же придется принимать ваших избранных друзей, кого вы пригласите к себе, джентльменов, если и не дам, и приготовление ужина займут большую часть дня всякими необходимыми делами.
Возможно, сэр, какая-нибудь снисходительная дама иногда нанесет мне визит; и если так, то я надеюсь, что поведением своим я не навлеку на вас более бесчестья, кроме того, какое вы навлечете на себя нашим союзом; я буду крайне осмотрительна и постараюсь быть как можно более обходительной и смиренной, чтобы не уронить вашей чести.
Ему доставляла удовольствие моя болтовня, и он велел мне продолжать.
- В карты я действительно умею играть, во все игры, которыми развлекается женский пол, но я не особенно люблю такие развлечения, и ежели я и буду играть, так затем, чтобы дамы, которых вам угодно будет приглашать, не чурались вашего дома из-за отсутствия привычных развлечений.
Музыка, которой обучала меня добрая моя госпожа, тоже станет заполнять мой досуг, ежели только он у меня будет.
А потом, сэр, вы же знаете, как я люблю читать и марать бумагу; и, хотя в основном перо мое будет трудиться над счетами, чтение подобающих книг в подобающее время составит для меня наслаждение, от которого я не захочу отказываться ради самого блестящего общества в мире, если только это будет не ваше общество. А кроме того, сэр, разве книги не помогут мне усовершенствовать свой ум и стать более достойной вас и бесед с вами? А когда я не пойму чего-то в этих книгах, какой у меня будет прекрасный учитель, если только вы позволите мне к вам обратиться?! А до той поры, когда у вас появятся желание или время наставлять меня, я могу выписывать в тетрадку слова и веши, значения которых не знаю.
423
Сэмюэл Ричардсон
Но одного, сэр, я не должна забывать, потому что это главное, - моего долга перед Богом, и я не стану жалеть времени на молитвы за вас и за меня; и особенно я буду молиться за то, чтобы подобающим образом исполнить свой долг перед вами, чтобы вы не сочли меня неблагодарной за все те щедроты, которыми меня одарит Провидение через ваши великодушие и снисхождение.
И когда у меня будет столько дел, неужели, сэр, вы полагаете, что я не найду, чем занять свое время? Но так как я знаю, что ежели вы меня осчастливите, то любое оскорбление в мой адрес будет также в каком-то смысле и оскорблением вам, я буду умолять вас, сэр, не разрешать мне слишком богато одеваться, но носить только такие наряды, какие не составят вам бесчестья, когда вы так возвысите меня, дав мне право носить ваше достойное имя; ибо я, сэр, в смирении моем понимаю, что ничто так не вызывает зависти особ моего пола, как вид женщины, превосходящей их роскошью. И ежели станет известно, что простота моей одежды согласна с моими собственными пожеланиями и выбором, это сделает честь вашему, сэр, снисхождению и спасет меня от многих унижений. И пусть я и не стану дорого одеваться, сэр, но зато я всегда буду одета опрятно и готова предстать перед вами; а если перед вами, то и перед кем угодно, кого вы изволите пригласить к себе. А я слышала, как моя госпожа говорила, что господ с хорошим вкусом более привлекает внутренняя опрятность, нежели внешние украшения.
Тут я остановилась, потому что я болтала без передышки, и он сказал, прижимая меня к себе:
— Почему моя Памела замолчала? Почему она не продолжает? Я мог бы слушать тебя целый день. Ты будешь сама выбирать себе развлечения и сама распоряжаться своим временем, ведь ты так прелестно собираешься его занять; и тогда некоторые мои дурные поступки будут искуплены твоей образцовой добродетелью, и Господь благословит меня ради тебя.
424
Памела, или Вознагражденная добродетель
Я не могла ни слова сказать от радости, а он изволил продолжать:
— Как ты радуешь меня, возлюбленная моя Памела, этим сладким предвкушением моего счастья! Теперь я брошу вызов дерзким сплетням и порицаниям света, и, прежде чем они посмеют своими грязными устами судить мои поступки и твои достоинства, пусть они узнают о твоем совершенстве и моем счастье! И позволь сказать тебе, дорогая моя девочка, что я могу добавить к твоему славному перечислению моих надежд одно еще более приятное развлечение для тебя, хотя ты по твоей скромности на него и не намекнула; и я тоже его пока что более не коснусь (чтобы тебе, по твоей щепетильности, не показалось, что это пятнает чистоту моих нынешних намерений), скажу только, что надеюсь, что к ним добавится такое занятие, которое даст мне возможность надеяться на то, что счастье мое и моя семья пребудут вовеки; ведь ныне я — последний в роду по прямой линии.
Если я и покраснела, не в моих силах было даже казаться недовольной, потому что он так прелестно намекнул на эту дальнюю надежду.
Вообразите, дорогие мои родители, как тронули мое сердце все эти вещи!
Он изволил добавить еще одно прелестное замечание, которое показало мне благородную искренность его уверений.
— Признаюсь тебе, моя Памела, — сказал он, — что никогда еще в жизни сердце мое не пылало столь чистым огнем любви, как пламя моей страсти к тебе! Пламя это, которому ранее я был совершенно чужд, вспыхнуло во мне в саду, хотя ты своими неразумными сомнениями едва не растоптала распускающийся бутон, столь нежный, что не мог вынести холодных порывов пренебрежения или оскорбления. И я заверяю тебя, что в этот сладкий час нашей беседы, если бы я и преуспел в своих замыслах против тебя, то я не познал бы такой высокой и чистой радости.
425
Сэмюэл Ричардсон
— О, сэр! — воскликнула я, — не ожидайте от бедной своей служанки слов, равных вашим великодушным заверениям! Вы располагаете и средствами, и желанием сделать меня вечной вашей должницей. Как я буду счастлива, если, пусть даже я недостойна вашей доброты и снисхождения, смогу показать себя хотя бы немного достойной их! Но я могу отвечать только за благодарное мое сердце; и, если я когда-либо намеренно подам вам повод (а вы простите мне невольные несовершенства) к недовольству мною, пусть меня выгонят из вашего дома, пусть я лишусь вашей милости, как если бы я по закону перестала быть вашей супругой!96
— Благодарность, возлюбленная моя девочка, — сказал великодушный джентльмен, — должно быть, присуща тебе от природы, иначе ты не смогла бы сейчас выражаться столь возвышенным слогом. Но ты хотела сказать что-то еще. Говори, моя Памела! говори все, что у тебя на сердце. Говори, моя Памела.
— Я так жажду, сэр, заслужить ваше доброе мнение, что хотела попробовать оправдаться за свое поведение в саду, которое вы изволили счесть столь неуместным. Я льщу себя мыслью, что, если бы тогда вы изволили выслушать меня, вы простили бы меня и признали, что у меня была некая причина бояться и желать вернуться к отцу и матери; и я хотела бы рассказать вам об этом сейчас, чтобы вы не думали, что я способна отплатить дерзостью за доброту или казаться неблагодарной, когда вы были так добры ко мне.
— Памела, Памела, — сказал он, — твои слова немало меня встревожили; я слишком люблю тебя, чтобы не возревновать, когда мне чудится даже тень безразличия или предпочтения, которое ты оказываешь кому бы то ни было еще, не исключая даже твоих родителей. Поэтому я твердо решил не слушать тебя; я еще не преодолел окончательно своего нежелания жениться; а ты знаешь, как легко поколебать чаши весов, когда они в хрупком равновесии. Но все же ты поняла, что
426
Памела, или Вознагражденная добродетель
хотя я, будучи в сильном гневе, и смог с тобой расстаться, уважение к твоей добродетели, в котором я тогда только что тебе признался, заставило меня принять решение не губить тебя; и ты также поняла, что мучительная борьба, которую я испытывал, размышляя над трогательным твоим дневником, борьба между желанием вернуть тебя и сомнениями, вернешься ли ты (хотя я также твердо решил ни к чему тебя не принуждать), также обернулись для меня тяжкой болезнью; но твое охотное возвращение рассеяло все мои страхи и дало мне надежду (ведь богатство ничем не могло бы мне здесь помочь), что ты не совсем ко мне безразлична; и ты видишь, как твое присутствие излечило мою болезнь.
— Я благословляю Господа за ваше выздоровление, сэр, - сказала я, — но, так как вы столь добры, что поощряете меня и не презираете мои слабости, я признаюсь, что, когда вы в таком гневе лишили меня вашего общества, я выстрадала более, чем могла бы вообразить; и тем сильнее меня тронуло, что вы так великодушно заступились за меня перед гадкой миссис Джукс, когда я покидала ваш дом; и это, сэр, пробудило во мне почтение к вам; и вы видели, что я, сама не зная, что делаю, не смогла удержаться от того, чтобы не ворваться к вам и на коленях не поблагодарить вас за вашу доброту.
— Дорогая моя Памела, — сказал он, — это правда, что мы достаточно терзали друг друга, но вскоре, я надеюсь, мы сможем сесть рядом, уверенные в добром мнении друг друга, и насладиться размышлениями о наших прошлых трудностях. А пока что я хотел бы услышать, что сказала бы моя дорогая девочка в свое оправдание (если бы я в ее присутствии не боялся сам себя) про свои страхи и почему она так хотела покинуть меня именно тогда, когда я начал выказывать к ней чувства, которые не оскорбили бы ни ее, ни добродетель.
Я вынула из кармана письмо цыганки, но, прежде чем отдать это письмо ему, сказала:
427
Сэмюэл Ричардсон
— Я хочу показать вам вот это письмо; именно оно так меня взволновало, и я надеюсь, вы поймете, почему; но вначале скажу, что не знаю, кто его написал; мне кажется, что написано оно измененным почерком; я прошу, чтобы вы оказали мне милость, и если догадаетесь, от кого оно (я об этом догадаться не могу), то не прогневаетесь на этого человека.
Он взял письмо и прочитал его. Оно было подписано Некто, и он сказал:
— Да, действительно его написал Некто, и, хотя почерк изменен, я знаю автора; разве ты не видишь по тому, как написаны некоторые из этих букв, и по крючкотворским завитушкам тут и там, особенно в буквах К и Р, что оно написано рукой человека, понаторевшего в судебных делах? Памела, это почерк старого Лонгмана; вот ведь пронырливый... — и тут он осекся. — Но я с ним уже разобрался, — сердито сказал он.
— О, сэр, — сказала я, — вы были столь ко мне великодушны, что с моей стороны было бы слишком самонадеянно пытаться защитить любого, на кого вы гневаетесь, но, если кто-то навлек на себя ваше неудовольствие из-за меня, а не из-за пренебрежения своим долгом и не из-за неуважения, я хотела бы... но я не смею продолжать.
— Но, — сказал он, — что до письма и до сведений, которые в нем содержатся; скажи мне, Памела, когда ты его получила.
— В пятницу, сэр, когда вы отправились на свадьбу в Стэмфорд.
— Как его могли передать тебе так, что этого не заметила миссис Джукс? Ведь я строго-настрого велел ей следить за тобой, а ты обещала мне, что будешь избегать подобных сообщений? Потому что когда я отправлялся в Стэмфорд, я знал (мне сообщили об этом приватным образом), что кто-то попытается либо повидаться с тобой, либо передать тебе письмо, а то и похитить тебя; но я не знал, кто стоит за этим — леди Дэйверс, миссис Джервис, мистер Лонгман, Джон Арнольд
428
Памела, или Вознагражденная добродетель
или твой отец; а так как я еще боролся с собой, решая, то ли уступить собственным благородным порывам, то ли освободить тебя и отпустить к твоему отцу, чтобы самому избегнуть опасности (потому что я принял бесповоротное решение никогда более не ранить твой слух иными предложениями), то я и попросил тебя позволить миссис Джукс сторожить тебя до моего возвращения, а к тому времени, думал я, я уже сделаю выбор между моей гордостью и моими желаниями.
— Сэр, — сказала я, — теперь мне понятно ваше поведение, а также ваши слова, обращенные ко мне и к миссис Джукс; и мне все более и более ясно, что я могу положиться на вашу честь и великодушие. Но я скажу вам всю правду.
И тогда я рассказала ему историю с цыганкой, и как письмо положили в траву, и т. д. А он сказал:
— Человек, который поставит тысячу драконов следить за женщиной, чьи склонности противоречат его желаниям, вскоре обнаружит, что и драконы не справятся; и, если другого способа у нее не останется, она сделает так, что даже камни на мостовой и трава в полях придут ей на помощь и скроют тайную ее переписку.
— Надеюсь, сэр, вы не сердитесь, — сказала я.
— Нет, — отвечал он. — Но как тут не сказать, что любые узы бесполезны, если душа им противится. Ты рассказала мне, Памела, очаровательную историю; и, так как ты никогда, даже среди самых тяжких испытаний, не дала мне повода усомниться в твоей правдивости, я уверен, что ты рассказала мне все, как было; а я, в свою очередь, дам тебе окончательное доказательство своей искренности.
Ты должна знать, Памела, что я действительно вынашивал план, упоминаемый в этом письме; этот пронырливый Некто хорошо осведомлен; был назначен срок, когда человек, описанный в этом письме, должен был сюда приехать. Я хотел, чтобы он прочел часть службы (как можно меньше,
429
Сэмюэл Ричардсон
чтобы обмануть тебя) в моей спальне, и я надеялся заполучить тебя на условиях, которые тогда были бы для меня куда приятнее брака. И я вовсе не собирался вскоре раскрывать тебе правду; возможно, мы весьма мирно прожили бы вместе много лет, и я мог бы подтвердить этот брак или отказаться от него — как мне заблагорассудилось бы.
— О, сэр! - воскликнула я. — У меня перехватывает дух, когда я думаю, в какой опасности я была. Но какой добрый ангел помешал вам осуществить этот коварный план?
— Твой добрый ангел, Памела; я начал думать, что это сделает несчастной тебя и не сделает счастливым меня; если у тебя родится ребенок, я не смогу признать его и сделать своим наследником; и тогда, будучи последним в роду, я вынужден буду завещать почти все свое имущество другой ветви, людям неприятным и недостойным; и когда я подумал о твоей незапятнанной добродетели и стал размышлять об испытаниях, которые ты перенесла, и о несчастьях, которые я на тебя навлек, то, хотя и не сомневался, что последняя задуманная мной хитрость увенчается успехом, я твердо решил победить себя и расстаться с тобой, а не соблазнять тебя таким гнусным образом. Кроме того, я вспомнил, как я возмущался и порицал подобный поступок, который приписывали одному из высших судейских чинов, впоследствии ставшему одним из первых лиц королевства. А когда я подумал, что если я воплощу этот план, то просто пройду по пути, который уже проложил другой человек, по пути, который, как меня уверяли, не принес ему особого удовольствия, гордость моя была слегка уязвлена, потому что, если я и сбивался с пути истинного, мне доставляло удовольствие быть первопроходцем. Все эти соображения, вместе взятые, заставили меня отвергнуть этот замысел, и я сообщил человеку, который должен был сыграть роль пастора, что передумал и что ему не надо приезжать, пока я снова не пришлю ему весточку; а пока что, я так думаю, кто-то из твоих сообщников, Памела (потому что мы оба плели
430
Памела, или Вознагражденная добродетель
свои интриги, хотя твои добродетель и достоинства завоевали тебе больше верных друзей, чем мои посулы и деньги принесли мне), каким-то образом узнал об этом замысле и передал тебе эту записку. Но, возможно, если бы твой светлый ангел не одолел моего темного, она пришла бы слишком поздно. В целом я должен признаться, что, учитывая все обстоятельства, твои страхи были слишком даже справедливы; я могу упрекнуть тебя только в одном — в том, что ты, так великолепно владея пером, не разрешила это недоразумение несколькими строками ко мне, тем более что у тебя уже были причины составить обо мне более лестное мнение, нежели ранее, и тем более что, как я вижу, ты так легко могла это сделать. Это избавило бы нас обоих от многих тягот: тебя от телесных, а меня от душевных; ведь знай я, какие у тебя есть на первый взгляд веские причины заливать ледяной водой огонек, который только-только разгорался в пламя честной любви, я не стал бы приписывать твои сомнения и желание меня покинуть упрямой щепетильности, как я имел основания полагать, либо — и это более всего меня тревожило — склонности к другому.
— Как мне жаль, сэр, — сказала я, — что я не позволила себе такой вольности. Я думаю, что избавила бы себя — если бы мое письмо привело к такому счастливому исходу — от многих тягот душевных, а не только телесных; и я могла доказать искренность своих слов, только лишь немедленно повиновавшись вам, когда вы позвали меня обратно.
— Ах, дорогая моя Памела, — сказал он, — твое доброе, невыразимо доброе послушание скрепило узы моей любви к тебе и заставило свободно и откровенно открыть тебе мое сердце.
— Ах, сэр, — отвечала я, — мое возвращение — далеко не такая великая заслуга (вы слишком великодушны, чтобы скверно подумать обо мне, если я признаюсь вам в этом), потому что меня заставил вернуться необоримый порыв, и я ничего не могла с ним поделать, если бы даже и захотела.
431
Сэмюэл Ричардсон
— Это, — сказал он (и снизошел до того, что поцеловал мне руку), — действительно чудесно. И могу ли я надеяться, что нежная склонность моей Памелы к ее преследователю была самым сильным мотивом для ее возвращения?
Я молчала. Я чувствовала, что краснею. Я опустила глаза долу. Я боялась, что сказала слишком много, не потому, что сердце мое было холодным, но потому, что я не хотела охлаждения его сердца. Я слыхала, что мужчины жалуются на сдержанность женщин, но они же порицают женщин несдержанных. Но этот теперь во всем добродетельный джентльмен не поступил так со мной. Напротив, он поощрял мою откровенность.
— Почему моя девочка краснеет? — спросил он. — Почему опускает глаза долу? Не бойся доверить мне нежнейшие секреты твоего сердца, если только секреты эти несут мне добрую весть. Уверяю тебя, что я столь ценю пылкую и бесспорную любовь той особы, которую пожелаю сделать своей женой, что даже во время ухаживания я не хотел бы, чтобы и тень сдержанности осеняла ее уста, когда она собирается почтить меня признанием во взаимной любви. И сможешь ли ты отплатить мне столь же искренним признанием, как то, которое я сейчас сделаю тебе? В сделанном мною выборе я никоим образом не руководился корыстью. Любовь, истинная любовь — вот мой единственный мотив. И если бы я не был столь богат, полюбила бы ты меня, несмотря на то, что между нами произошло?
— Почему же, — сказала я, — облагодетельствованная вами Памела должна отказаться отвечать на этот любезный вопрос? Хотя я считала вас жестоким, а ваши посягательства были для меня воистину отвратительными и гнусными, вы, сэр, - единственный мужчина (не считая моего батюшки), который когда-либо был мне небезразличен. И еще позвольте мне добавить, что, не смея поднять на вас глаза, я и сама не знала глубин своего сердца, пока ваша доброта не растопила, если
432
Памела, ши Вознагражденная добродетель
я могу так выразиться, морозный иней, которым благоразумие и любовь к добродетели покрыли ростки... Могу ли произнести? Простите, сэр...
— Дражайшая моя Памела, — он прижал меня к своей груди, — ты прощена, и тебе нет нужды более испытывать столь прелестное смущение. Я совершенно удовлетворен. И теперь меня уже не волнуют так, как прежде, те бумаги, за которыми ты так любезно послала к своему отцу; но я все же хочу их прочитать — ведь ты так очаровательно описываешь происшедшее; я хочу знать все, что ты выстрадала, чтобы вознаградить тебя за твои муки.
Вот так, дорогие мои батюшка и матушка, великодушный господин вознаградил счастливую вашу дочь! Уже один этот замечательный разговор она сочла достаточной наградой за все ее страдания. Он сказал мне еще тысячу нежностей, и, хотя они навеки запечатлены в моей памяти, будет слишком утомительным все их записывать. Какая счастливая перемена! И кто знает, может быть, мой добрый господин даст мне возможность, ежели сочтет меня хотя бы немного этого достойной, быть источником, который, не причиняя ущерба ему, прольет на многих часть того счастливого изобилия, до которого я буду возвышена любезной его благосклонностью? Я сочту себя вдвойне благословенной, ежели смогу вернуть хотя бы сотую долю своего долга честным и добрым родителям, чьим благочестивым наставлениям и примеру я обязана настоящим своим и будущим счастием.
Я должна в одиночестве поразмышлять об этом и благословить доброту Провидения, которое вело меня путем невинности по такому запутанному лабиринту и столь щедро вознаградило меня за то, что я сделала с Его помощью!
Теперь я продолжу свой столь приятный рассказ.
Когда коляска возвращалась домой с очаровательной нашей прогулки, он сказал:
433
Сэмюэл Ричардсон
— Из того, что между нами произошло в этой более чем приятной поездке, моя Памела совершенно убедится, что более добродетель ее не будет подвергаться испытаниям, но возможно, испытаниям подвергнутся ее смирение и терпение. Потому что, по настойчивым просьбам леди Дарнфорд и ее дочерей, я обещал показать им свою девочку, и поэтому все семейство, а также семейство миссис Джонс и миссис Питерс через несколько дней приедут сюда обедать. И хотя я полагаю, что ты вряд ли согласилась бы украсить собой наше общество, пока не сможешь сделать этого по праву, я был бы рад, если бы ты спустилась к нам, когда я тебя попрошу, потому что перед нашим бракосочетанием, — сказал драгоценный господин (какое сладкое слово!), — я хотел бы услышать, что они скажут о твоих достоинствах (а для этого им будет довольно только увидеть тебя); и так, постепенно, я подготовлю своих соседей к тому, что непременно воспоследует. Я уже описал им твой нрав, и они готовы восхищаться тобой.
— Боюсь, сэр, — сказала я, — что под бременем вашей доброты и сознания того, насколько я ее недостойна, я буду вести себя весьма неловко; но ваша воля — моя воля во всем, в чем я могу вам повиноваться, сэр.
— Я благодарен тебе, Памела, — сказал он, — и пожалуйста, оденься тогда так же, как сейчас, потому что они знают, кто ты, и я рассказал им историю твоего наряда, и как он у тебя оказался; и одна из юных леди хотела бы, в виде одолжения, увидеть тебя именно в нем; тем более что я похвалился, что твоя красота ничем не обязана нарядам, но что ты в естественном своем очаровании прекраснее знатнейших дам в роскошнейших нарядах и драгоценностях.
— По доброте вашей, сэр, — отвечала я, — ваша бедная служанка представляется вам в таком свете, который далеко превосходит ее достоинства! Но не стоит думать, что другие люди, и в особенности дамы, посмотрят на меня вашими благосклонными глазами; что же до платья, то мне будет
434
Памела, или Вознагражденная добродетель
приятно, и сейчас, и когда угодно, показать кому угодно, что во всем, что касается моего счастья в земной жизни, я обязана только вашим щедротам.
— Восхитительная Памела! Великолепная девица! — воскликнул он. — Я мог бы искать руки сотни знатных дам; кем из них я мог бы восхищаться так, как тобой?
Надеюсь, дорогой мой батюшка, что вы решите, что я повторяю эти великодушные слова с тем, чтобы показать, как добр ко мне мой господин, а не из тщеславной мысли, будто я достойна хотя бы одного из них. Уверяю вас, что всякий раз, как мне делают комплимент или одолжение, я стану стремиться лишь к большему и большему смирению, ибо, даже если бы я была достойна комплиментов, которые мне могут сделать за какие бы то ни было приписываемые мне таланты, кому я обязана этими талантами, кроме как Господу? Поэтому ему подобает всякая слава. И кому, кроме как вам, батюшка, и вам, матушка, и дорогой моей покойной госпоже, обязана я взращиванием этих талантов? И какими же жалкими достоинствами могу похвалиться я сама! И буду ли этим тщеславиться? И я с великим удовольствием ожидаю щедрот, которые господин мой, кажется, твердо вознамерился излить на бедную свою служанку, потому что думаю, что не возгоржусь высоким своим положением; вот как рассуждаю я сама с собой: быть в долгу, который не можешь отдать, всегда есть признак зависимого положения; а признак возвышенного духа есть расточение щедрот, за которые не ожидают отплаты и не нуждаются в ней. Это есть положение человека в сравнении с положением Великого Творца; и поэтому со всем почтением скажу, что щедрость моего господина богоподобна.
Мы вернулись домой с прогулки около двух; и, так как мой господин пребывает в добром здравии и хорошем расположении духа, я надеюсь, что он не раскаивается в своем великодушии ко мне. Он помог мне выйти из коляски и повел
435
Сэмюэл Ричардсон
в гостиную с той же любезностью, которую выказывал, когда помогал мне сесть в коляску на глазах у нескольких слуг. Миссис Джукс пришла осведомиться, как он себя чувствует.
— Очень хорошо, миссис Джукс, — отвечал он, — очень хорошо, благодарение Богу и этой любезной девице!
— Я рада, — сказала она, — но надеюсь, что от моих забот и от моего лечения вам не стало хуже!
Он уверил ее, что нет, и поблагодарил ее за ее заботу и умение.
Потом он сказал:
— Миссис Джукс, мы с вами весьма дурно обращались с этой милой девочкой.
— Так я и боялась, сэр, — сказала она, — что она станет на меня жаловаться.
— Уверяю вас, — сказал он, - что она и словечка про вас не сказала. Мы говорили о совершенно других предметах. Я надеюсь, что она простит нас обоих; вас же она должна простить, потому что вы всего лишь исполняли мои приказания. Ноя только хочу сказать, что неизбежные последствия этих приказаний были весьма прискорбными для моей Памелы, и теперь наша очередь загладить свою вину, если мы только сможем.
— Сэр, — сказала она, — я всегда говорила мадам, что вы очень добры и снисходительны.
— Нет, — отвечал он, — я вел себя прегнусно и надеюсь, что это Памела будет снисходительной. Но все это вступление, миссис Джукс, к тому, что теперь я хочу, чтобы вы всячески угождали ей, точно так же, как ранее вы были вынуждены, повинуясь мне, ни в чем ей не угождать. И вы должны помнить, что теперь она во всем сама себе госпожа.
— Да, сэр, — сказала она, — и моя госпожа, я полагаю, тоже?
— Да, — отвечал великодушный джентльмен, - полагаю, что весьма скоро она ею станет.
436
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Тогда, — сказала она, — я знаю, что со мной будет! — и прижала к глазам платок.
— Памела, — сказал мой господин, — успокой миссис Джукс.
Это было весьма великодушно, ибо господин мой словно бы уже отдал миссис Джукс в мою власть, и я взяла ее за руку и сказала:
— Миссис Джукс, я никогда не злоупотреблю теми возможностями, которые, надеюсь, будут мне дарованы великодушным моим господином, и я никогда не захочу навредить вам, потому что во всем, что вы сделали, вы повиновались воле, которой и мне в будущем надо будет подчиняться.
— Вот видите, миссис Джукс, — сказал мой господин, — мы оба в великодушных руках, и, если бы Памела вас не простила, думаю, она и меня простила бы только наполовину, ведь вы действовали по моим указаниям.
— Что ж, — сказала она, — да благословит Господь вас обоих, раз уж так тому и быть; а я удвою свое усердие, чтобы угодить мадам, которая скоро станет моей госпожой.
Дорогие мои батюшка и матушка, если только в час, когда я достигну тех высот, на которые смею надеяться, новое мое положение развратит мою душу и сделает меня гордой и тщеславной и я перестану благодарить с признательным смирением благословенное Провидение, которое поддерживало меня на опасном пути, приведшем к счастливому мгновению, молитесь вместе со мной, чтобы Господь тогда лишил меня всех радужных надежд на будущее!
Мой господин изволил сказать, что я могу отобедать с ним, поскольку гостей нет. Но я умоляла его позволить меня обедать одной, потому что я боюсь, сказала я, что чрезмерная доброта и снисхождение ударят мне в голову, и что лучше пусть он постепенно подводит меня к счастью, а то я не буду знать, как справиться с такой радостью.
437
Сэмюэл Ричардсон
- Люди, сомневающиеся в себе, — сказал он, — редко сбиваются с пути. И хотя ты и говоришь о своих опасениях, думать о них тебе не стоит: только люди самонадеянные, чванные и бездумные впадают в серьезные заблуждения. Но тем не менее, — добавил он, — я столь высокого мнения о твоем благоразумии, что все твои поступки и мысли буду полагать правильными.
- Сэр, - отвечала я, - выслушав любезные ваши слова, я должна особенно стараться заслужить доброе ваше мнение, - и я как раз собиралась подняться наверх, а так как рядом никого не было: — Позвольте мне, сэр, — сказала я в некотором смущении, — на коленях благодарить вас, как мне столько раз хотелось сделать это в коляске, за вашу ко мне доброту, - и я осмелилась прикоснуться губами к его руке.
Я до сих пор удивляюсь, как могла так осмелеть. Но что я могла поделать? Сердце мое было как полноводная река, выплескивающаяся из берегов. В тот момент благодарность моя пересилила мой страх, и бурный поток унес с собой мою застенчивость, подобно тому как речные воды уносят все, что препятствует их течению.
Он сжал меня в объятиях и, поцеловав меня, сказал:
- Ты — славная, послушная девочка, и здесь, стоя перед тобой на коленях, как и ты встаешь на колени передо мной, я клянусь тебе в вечной верности; и пусть Господь благословит нас обоих хотя бы половиной тех радостей, на которые я уповаю, и у нас не будет причин завидовать счастью величайших государей!
- О, сэр! — воскликнула я. — Как мне перенести такую доброту! — и более я ничего не могла сказать, за меня говорили мои слезы, потому что я разрыдалась от радости; но сердце мое было преисполнено благодарности и хотело излиться в словах.
Он поднял меня, и подвел к лестнице, и, снова поцеловав меня, позволил мне подняться к себе в гардеробную, где
438
Памела, или Вознагражденная добродетель
я упала на колени и благословила милосердного Бога, который преобразил мое горе в радость и столь щедро вознаградил меня за перенесенные страдания. И, ах, какими легкими, какими необыкновенно легкими кажутся теперь те страдания, которые тогда печальный мой дух представлял мне столь тяжкими! Отныне, что бы ни принесла мне жизнь, какие перемены и случайности ни происходили со мной, я буду полагаться на Провидение, которому ведомо, в чем благо для Его созданий, и которое часто превращает зло, которого мы так боимся, в источник нашего счастья и избавления от еще большего зла. И пусть я молода, пусть мне еще надо поучиться уму-разуму, опыт мой твердо научил меня уповать на Небеса; но вы простите меня за эти рассуждения, ведь это мысли вашей дочери; и ежели они верны, то этим обязаны примеру, который подавали мне вы оба, а также наставлениям покойной моей госпожи.
За короткое время я написала весьма много; и завершу эту замечательную среду тем, что скажу, что после обеда мой господин чувствовал себя так хорошо, что отправился на верховую прогулку и вернулся домой около девяти вечера; и, увидев меня в гардеробной с пером и чернилами, изволил сказать:
— Я только пришел сказать, моя Памела, что я добром здравии; и, так как мне надо написать пару писем, я предоставлю тебя твоему дневнику, которым, как я полагаю, ты занята, — перед его приходом я отложила бумагу. Он поцеловал меня, пожелал мне спокойной ночи и спустился вниз; и я дописала до этого места и собралась ложиться спать. Миссис Джукс сказала, что, если я захочу, она ляжет в другой комнате; но я сказала:
— Нет, миссис Джукс, пожалуйста, давайте ляжем вместе.
И она низко присела и поблагодарила меня. Как времена
меняются!
439
Сэмюэл Ричардсон
Четверг
Сегодня утром мой господин поднялся ко мне и довольно долго самым любезным образом беседовал со мной о разных предметах. В числе прочего он спросил меня, хочу ли я заказать новые наряды к свадьбе. (О, как у меня трепещет сердце, когда он так свободно об этом говорит!) Я сказала, что оставляю все на его усмотрение, и только повторила свою просьбу, по причинам, которые уже назвала накануне, не требовать от меня одеваться слишком роскошно.
Он сказал:
— Я думаю, дорогая моя, что церемония пройдет в очень узком кругу; надеюсь, ты больше не боишься притворного брака; и пожалуйста, выучи брачный обряд наизусть, чтобы ты знала, что ничего не пропущено.
Я сияла от застенчивости и удовольствия. Я чувствовала, что щеки у меня так и горят!
Я отвечала, что ничего не боюсь и ничего не опасаюсь, кроме того, что я недостойна такой чести.
— Я полагаю, — сказал он, — что церемония состоится в ближайшие две недели, прямо здесь.
Как я затрепетала! но не от горя, вы уж можете мне поверить!
— Что скажет моя девочка? Может быть, ты хочешь, чтобы церемония состоялась в какой-нибудь определенный день из двух будущих недель? Дела призывают меня в другое поместье, но я не хочу уезжать отсюда, пока ты не составишь мое счастье.
— Сэр, для меня во всем ваша воля, — сказала я (я так и чувствовала, что сияю как медный грош), — но вы сказали - здесь?
— Да, — сказал он, — мне все равно, насколько частным образом все будет сделано; а если мы отправимся в церковь, все будет слишком публично.
— Это священный обряд, сэр, — сказала я, — и, думается, будет лучше, если он совершится в священном месте.
440
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Я вижу, - сказал он (самым любезным образом), — что прелестная моя девица в смущении, и твой нежный трепет говорит мне, что лучше мне угодить тебе во всем. И если твоя или моя комната тебя не устраивает, я прикажу приготовить для церемонии маленькую часовню, куда уже два поколения складывают всякий хлам; наша семья так редко жила здесь подолгу, что в часовне не было нужды.
— Сэр, — сказала я, — это будет лучше комнаты; и я надеюсь, что больше в этой часовне никогда не будут хранить ненужные вещи, но станут использовать ее с той целью, для которой, как я полагаю, ее освящали.
— О да, — сказал он, — ее освящали более ста лет назад, при моем прапрадедушке, который построил ее вместе с домом.
Но все же, дорогая моя девочка, если только я не слишком усугублю твое смущение, тебе больше нравится первая неделя или вторая неделя?
Я опустила глаза долу, сама не своя.
— Ну же, говори, — сказал он.
— Вторая неделя, если вам угодно, — сказала я.
— Если вам угодно, — повторил он весьма любезно, — но я был бы очень признателен тебе, Памела, если бы ты выбрала первую.
— Мне бы больше хотелось, сэр, — отвечала я, — чтобы это произошло во вторую неделю.
— Что ж, — сказал он, — пусть будет так, но не откладывай до последнего дня недели.
— Прошу вас, сэр, — сказала я, - поскольку вы дозволяете мне говорить об этом важном предмете, не могу ли я сообщить моим батюшке и матушке о моем счастье?
— Можешь, — сказал он, — но вели им держать это в тайне, пока ты или я не распорядимся иначе. Я говорил тебе, — добавил он, — что не хочу более читать твои бумаги; я имел в виду, что не буду их читать без твоего согласия, но, если ты покажешь мне, что ты написала после того, что я уже
441
Сэмюэл Ричардсон
читал (а теперь мое любопытство подстегивает лишь удовольствие, которое я получаю от чтения твоих строк), я сочту это одолжением.
— Если, сэр, — отвечала я, — вы позволите мне дописать одну страницу, я покажу вам; и все же, полагаясь на ваше слово, я писала без всяких опасений.
— Именно по этой причине, — сказал он, — я тем более хочу прочитать, что ты написала; но каков предмет, которому ты хочешь посвятить последнюю страницу? И все же сразу скажу, что не позволю тебе эту страницу от меня скрыть.
— Сэр, — сказала я, — я не хочу, чтобы вы видели очень суровые размышления о письме, которое я получила от цыганки, когда я испугалась задуманного вами притворного брака; там есть и другое, но это самое худшее.
— Дорогая моя нахалка, — ответил он, — хуже того, что я уже видел, написать невозможно, и я не буду сердиться за то, что ты вольно обо мне отзываешься, потому что, судя по содержанию письма, я в то время должен был предстать перед тобой в самом черном свете.
— Что ж, сэр, — сказала я, — я исполню вашу волю и пошлю вам эти бумаги сегодня же вечером.
— Но ни слова в них не меняй, — сказал он.
— Нет, сэр, — отвечала я, — раз вы приказываете мне этого не делать.
Пока мы беседовали, наверх поднялась миссис Джукс и сказала моему господину, что вернулся Томас.
— Пусть он, — сказал мой господин, - принесет бумаги наверх.
Он, как и я, надеялся, что вы прислали их мне с Томасом. Но мой господин был весьма разочарован, когда Томас поднялся наверх и сказал:
— Сэр, мистер Эндрюс не отдал их мне; он уверен, что его дочь написала это письмо под принуждением; он весьма опасался за мистрис Памелу, которая повернула обратно,
442
Памела, или Вознагражденная добродетель
уже будучи на пути к родителям (я сообщил ему об этом, сказал Томас), и был в великой печали.
Я стала бояться, что для меня все снова обернется скверно.
— Что ж, Том, — сказал он, — не ходи вокруг да около, повтори мне, что сказали мистер и миссис Эндрюс.
— Сэр, они сначала ушли, чтобы вместе обсудить письмо дочери, а потом снова вышли, обливаясь такими горькими слезами, что даже я расстроился; и они сказали, что теперь для их бедной дочери все кончено: либо она написала это письмо по принуждению, или... — тут Томас остановился.
— Или что? — спросил мой господин. — Говори.
— Или поддалась вашей чести, так они сказали, и скоро погибнет или уже погибла!
Мой господин казался раздосадованным, как я и боялась. И я сказала:
— Пожалуйста, сэр, будьте столь добры, простите страхи честных моих родителей! Откуда им было знать про вашу ко мне доброту!
— Итак, — сказал мой господин (не отвечая на мои слова), они отказались отдать бумаги?
— Да, с дозволения вашей милости, — сказал Томас, — хотя я и сказал им, что письмо, которое я им передал, их дочь написала по собственной своей воле и весьма охотно. Но мистер Эндрюс сказал: «Жена, в этих бумагах десятки вещей, которые никто, кроме нас, видеть не должен, и особенно не должен видеть сквайр. О, бедная девочка! Ей приходится бороться против многих, многих уловок! И теперь, наконец, столкнулась с хитростью, совладать с которой ей оказалось не по силам!» И потом, с дозволения вашей милости, добрая пожилая чета уселась рука об руку, приклонившись друг другу на плечо, и оба горько запричитали. Мною овладела сильная жалость; но, что бы я ни говорил, они не могли утешиться; и они отказывались отдать мне бумаги, хотя я и сказал им, что
443
Сэмюэл Ричардсон
передам их прямо в руки их дочери. Так что, с дозволения вашей милости, мне пришлось уехать с пустыми руками.
Мой добрый господин увидел, что я обливаюсь слезами, слушая, как вы беспокоитесь и боитесь за меня, и сказал:
— Я не сержусь на твоего отца. Он добрый человек, и я хочу, чтобы ты немедленно написала письмо; я тоже напишу письмо от своего имени и приложу к нему твое; и оба письма пошлют почтой мистеру Аткинсу, который живет в двух милях от твоего отца; я же в своем письме отдам мистеру Аткинсу распоряжение немедленно передать наши послания твоему отцу. Но в своем письме не проси прислать тебе бумаги, раз они столь щепетильно к ним относятся. Я хочу прочитать их только лишь из любопытства, а его я смогу удовлетворить и впоследствии, — и затем он изволил вытереть мне слезы собственным своим платком, прямо на глазах у Томаса, и, обратившись к нему, сказал:
— Достойная чета не знает о честных моих намерениях в отношении их дорогой дочери, которая, Том, вскорости станет твоей госпожой; хотя это некоторое время будет храниться в тайне, и поэтому мои слуги не должны разносить эту новости за пределы моего дома.
Томас сказал:
— Да благословит Господь вашу честь! Вам обо всем лучше знать.
А я сказала:
— Дорогой сэр, вы воплощенная доброта! Как любезно с вашей стороны не разгневаться, как я того боялась, а простить моему батюшке ваше разочарование!
Тогда Томас удалился. А мой господин сказал:
— Думаю, Памела, мне не стоит напоминать тебе, что письмо следует написать немедленно, дабы добрая чета успокоилась. Я предоставлю тебя этому занятию; только пошли вниз ко мне те бумаги, которые, по твоему разумению, я могу увидеть и которыми я и займу себя на час-другой. Но вот
444
Памела, или Вознагражденная добродетель
что, — добавил он, — я забыл тебе сказать: соседи, о которых я тебе говорил, будут обедать со мной завтра.
— И должна ли я, сэр, — спросила я, — предстать перед ними?
— О да, — отвечал он, — они и приезжают прежде всего затем, чтобы тебя увидеть. И не беспокойся — среди них не будет никого, кто мог бы с тобой сравниться.
Едва мой господин удалился, я стала разбирать свои бумаги и отложила те, в которых рассказывается следующее:
Про утро четверга, когда он отправился в Стэмфорд, и про утренний визит, который он нанес мне еще до того, как я встала; и как он дал строгие и одновременно корректные указания миссис Джукс следить за мной, так как ему частным образом сообщили, что кто-то попытается со мной связаться; о письме, которое прехитрым образом передала мне цыганка, где меня предупреждали о задуманном против меня притворном браке; о тяжких моих раздумьях по этому поводу, где я называю его истинно дьявольским человеком, и в остальном отзываюсь о нем весьма сурово; о его возвращении в субботу, и о том ужасе, который обуял меня, когда он сказал, что обыщет меня, чтобы найти бумаги, продолжающие историю мою с того места, где заканчиваются те страницы, которые он получил через миссис Джукс; и чтобы это предотвратить, я вынуждена была отдать ему написанное; о том, как он вел себя со мной, когда прочитал их, и о великой его любезности после опасностей, которых я избежала, и несчастий, которые перенесла; и как я, столь неуместно, в то время, когда он был так добр ко мне (ведь из головы у меня не шла весть о притворном браке, полученная через цыганку), выразила пожелание получить дозволение уехать домой к вам; о том, как от этого он пришел в ярость и в то же воскресенье прогнал меня из своего дома и отправил меня к вам; о том, в каком горе я с ним расставалась, и о том, как я откровенно призналась вам, что я слишком сильно его люблю и ничего не могу с этим поделать; и как он послал за мной, прося меня
445
Сэмюэл Ричардсон
возвратиться, но великодушно предоставил меня собственной воле, хотя мог бы силой вернуть меня обратно; о том, как я твердо решила угодить ему; о том, как я встревожилась, увидев, как он болен; о том, как любезно он меня принял; копия гневного письма леди Дэйверс к нему, где она порицает его за то, как он со мной обращается, и хочет, чтобы он освободил меня и дал мне некоторую сумму денег, чтобы я могла выйти замуж за человека моего положения; и как леди Дэйверс угрожает отречься от него, если только он унизится до женитьбы на мне; а затем следуют мои серьезные размышления об этом письме и т. д. (и я надеюсь, что вы вскоре увидите их вместе с остальными бумагами). И записки заканчиваются прошлым вторником.
И тут я почла за лучшее остановиться; потому что остальные записки рассказывают о прелестной нашей беседе в коляске в среду утром и о великой доброте его ко мне с того дня; и мне было немного стыдно показывать ему все, что я написала об этих нежных и приятнейших предметах, хотя великодушные его щедроты заслуживают всяческой благодарности, какую только я могу ему воздать.
Когда же я их просмотрела, я отнесла их вниз, к нему в гостиную, и сказала, отдавая их ему в руки:
- Вот, добрый сэр, следующая часть; и ежели я была слишком вольна в своих размышлениях или признаниях, то пусть мои страхи, с одной стороны, и моя искренность, с другой, будут мне извинением.
— Ты очень любезна, добрая моя девочка, — сказал он, — теперь тебе нечего бояться ни в моих мыслях, ни в моих поступках.
Тогда я снова поднялась наверх и написала вам письмо, вкратце рассказав о счастливых моих упованиях на будущее, и выражая подобающую благодарность великодушнейшему из людей, и попросив (несмотря на любезное его согласие пока не читать их) прислать бумаги, которые находятся у вас,
446
Памела, или Вознагражденная добродетель
и уверив вас, что вскоре буду иметь удовольствие послать вам не только их, но и все, следующие за ними вплоть до настоящего момента, - ведь я знаю, что вы с радостью позабавите себя в часы досуга моими писаниями.
Я отнесла вниз и это письмо незапечатанным.
— Не изволите ли вы, сэр, — сказала я, — утрудить себя чтением того, что я написала батюшке и матушке?
Он изволил меня поблагодарить, пока он его читал, он обнимал меня одной рукой и казался весьма довольным его содержанием; и, вернув его мне, сказал:
— Дорогая моя девочка, ты весьма счастливо выбираешь выражения, и те нежные вещи, которые ты обо мне говоришь, невыразимо приятны; и этим поцелуем я подтверждаю истину всего, что ты в этом письме сообщаешь о моих намерениях.
О, дорогие мои батюшка и матушка! Как счастлива ваша дочь! Да сбудутся, с Божьей помощью, нынешние мои надежды! Если что-нибудь изменится, я этого не переживу!
Днем он отправился на прогулку в коляске, а вернувшись вечером, послал за мной, изъявив желание прогуляться со мной по саду, и я тут же спустилась вниз.
Он вышел ко мне навстречу.
— Ну, — спросил он,— как поживает моя девочка? Как ты думаешь, с кем я встретился во время моей прогулки?
— Я не знаю, сэр, — отвечала я.
— Милях в пяти отсюда, — сказал он, — дорога делает поворот вокруг луга, по которому проходит прелестная дорожка; она идет по берегу ручейка и по обе стороны окаймлена двойным рядом лаймовых деревьев; там местные помещики иногда гуляют и беседуют, иногда рыбачат. (Я покажу ее тебе на следующей прогулке.) Я вышел из коляски пройтись по лугу и велел Робину ждать меня на другом конце. И как ты думаешь, кого я вижу? Кто идет по лугу с книгой в руке? Не кто иной, как твой смиренный слуга Уильямс! Не красней, Памела.
447
Сэмюэл Ричардсон
Я шел за ним следом. Я решил заговорить с ним, и, прежде чем он увидел меня, я сказал: «Как дела, старый приятель?»
Ты, наверно, слышала, что мы год были в одном колледже.97 Он так и вздрогнул, услышав мой голос, и, увидев, что я совсем рядом, едва не прыгнул в ручей.
- Бедняжка! - воскликнула я.
— Да уж, — сказал он, — но не переборщи с «бедняжками», да еще таким нежным голосом. «Что читаете, мистер Уильямс?» — спросил я. «Сэр, — отвечал он, — это... это... — он запинался от волнения, — это “Телемах”98 по-французски. Я собираюсь усовершенствоваться во французском языке». (Куда лучше, подумал я, чем если бы он совершенствовал в нем мою Памелу.) «Не думаете ли вы, что эта тучка обещает нам короткий ливень?» (Действительно, начинало немного накрапывать.) Он, впрочем, полагал, что нет. «Если, — сказал я, — вы направляетесь в деревню, я вас подвезу, потому что собираюсь по дороге домой заехать к сэру Саймону Дарн- форду». — «Для меня это будет слишком большой честью», — сказал он с излишней скромностью. «Давайте пройдемся до следующей поляны, — ответил я, — там меня ждет коляска». Итак, Памела, — продолжал мой господин, — мы разговорились и пошли дальше. Он сказал, что весьма сожалеет, что навлек на себя мое неудовольствие; и это тем более прискорбно, что, как он узнал от миссис Джонс, которая, в свою очередь, узнала об этом от семейства сэра Саймона, что намерения у меня теперь вполне честные. «Мистер Уильямс, — сказал я, — мы, люди состоятельные, позволяем себе несколько более вольностей, чем следовало бы, и вы, люди созерцательные, сказали бы, что мы распутничаем в солнечных лучах опасного богатства и даже подумать не можем о том, чтобы ограничиться обычными путями, пусть даже идти по ним безопасно и легко. Вам легко будет представить, как мне не хотелось отказываться от замысла, столь дорогого моему сердцу,
448
Памела, или Вознагражденная добродетель
и особенно из-за давнего знакомца, для которого я столь много сделал».
«Я только скажу, сэр, — отвечал он, — что основное мое побуждение было таково, какое только и подобает моему сану; и я совершенно уверен, что, даже если поступки мои не находят оправдания в развитии этой истории, вам было бы прискорбно слышать, что вы отличили человека, неприятного всем, кроме вас».
«Я вижу, мистер Уильямс, — сказал я, — что вы человек не только религиозный, но и отважный, но более всего меня разгневало то, что, пусть даже вы и думали, будто я совершаю дурной поступок, вы не попытались меня переубедить, как подобало бы человеку вашего сана, но немедленно решили действовать через мою голову и забрать к себе из моего дома юное создание, необычайно, как вы имели все основания полагать, дорогое моему сердцу; и как вы могли быть уверены, что в конце концов я не поступлю с ней как подобает честному человеку? Что я и намереваюсь ныне сделать. Но, к счастью, все это в прошлом, — как и мое негодование».
«Я весьма сожалею, сэр, — сказал он, — что я предпринял какие бы то ни было шаги, которые вам не угодили, но я радуюсь вашим честным намерениям; и позвольте мне сказать, что, если юная мистрис Эндрюс станет вашей супругой, она сделает честь вашему выбору, — так скажет вам всякий, кто увидит ее и познакомится с нею».
— Вот так, — продолжал мой господин, — мы с мистером Уильямсом и разговаривали, и я высадил его возле его дома в деревне. Но он сохранил твою тайну, Памела, и не признался, что ты поощряла его предложение.
— Сэр, — отвечала я, — ему и не в чем было признаваться; надеюсь, вы мне верите.
— Верю, — сказал он, — но все еще считаю, что, если бы я не узнал об этом, ваша переписка кончилась бы именно так, как я предполагал.
449
Сэмюэл Ричардсон
— Ежели вы примете во внимание, сэр, — отвечала я, — что даже в самых дерзких мечтах я не могла вообразить ту честь, которую вы, по необыкновенной доброте своей, мне оказываете, что со мной обходились весьма сурово, что в будущем, как мне казалось, меня ждало только бесчестье, то вы сами признаете, что, не попытайся я бежать, трудно было бы принять всерьез все мои уверения в том, что я девушка честная; но все же я твердо решила не думать о браке, потому что до тех пор, пока ваша доброта не придала мне смелости надеяться на вашу благосклонность, я не встречала человека, которого могла бы полюбить.
— Дорогая моя Памела, — отвечал он, — плохой бы я сделал комплимент своему тщеславию, если бы не поверил тебе.
Я была рада услышать его рассказ о беседе с мистером Уильямсом; я надеюсь, что этот добрый человек со временем снова войдет в милость к моему господину.
Ему было угодно сообщить мне, что он отдал приказ привести в порядок часовню. С какой душевной радостью и одновременно с каким страхом и трепетом я гляжу в будущее!
Пятница
Около двенадцати часов приехали сэр Саймон, леди Дарнфорд, две их дочери, миссис Джонс со своей золовкой и мистер Питерс с супругой и племянницей. Миссис Джукс, которая все более и более стремится мне угодить, была весьма взволнована тем, что я не переоделась в свой лучший наряд, и осыпала меня комплиментами.
Мой господин, проведя гостей в сад, увел их в самую большую беседку, а сам зашел ко мне.
— Пойдем, моя Памела, — сказал он, — дамам не терпится тебя увидеть.
Я пребывала в некотором смущении.
— Юные леди, — сказал он, — разодеты в лучшие свои наряды, но им далеко до моей прелестной девочки в ее скромной одежде. Они все в большой беседке.
450
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Я последую за вами, сэр, — сказала я, — я не могу и думать о том, чтобы вы оказали мне честь сопровождать меня.
— Я пойду вперед, — сказал он, — а ты вели миссис Джукс принести бутылку-другую мадеры99 и сласти, — и он ушел к гостям.
Эта беседка выходит на самую длинную, усыпанную гравием дорожку в саду, так что, пока я шла, все они не сводили с меня глаз; там не было никакой боковой тропинки — как я об этом жалела, я бы непременно пошла по ней, если бы только могла это сделать без того, чтобы показаться жеманницей. Потом мой господин с удовольствием рассказал мне, что они обо мне говорили.
Простите ли вы вашу тщеславную дочь, если она напишет вам, что он изволил ей рассказать? Тщеславной вы сочтете меня непременно, и я могу сказать только, что горжусь тем, что он так меня отличил. И приятные эти обстоятельства для меня столь внове\ Когда я более привыкну к этой чести, надеюсь, гордость моя исчезнет в благодарности Господу и моему господину. Более того, я знаю, что моя счастливая повесть радует ваши сердца и что вы не сочтете, что я слишком подробно обо всем рассказываю. Поэтому, дорогие мои батюшка и матушка, вашей дочери придется признаться и в некоторой гордости.
Мой господин заметил меня первым и сказал:
— Вот, дамы, идет моя очаровательная крестьянка!
И я увидела, что они все (и это меня совершенно смутило) встали около открытых окон беседки и в дверях, вовсю глядя на меня. Разве это было хорошо с их стороны?
Мой господин рассказал мне, что миссис Джонс сказала: «Очаровательное создание! Я это вижу даже отсюда». Сэр же Саймон, который в юности был записным повесой, побожился, что в жизни не видел такой естественности, такой прекрасной фигуры, такого изящества движений. Леди Дарнфорд сказала, что я милая девочка. И миссис Питерс сказала очень лестные
451
Сэмюэл Ричардсон
вещи. Даже мистер Питерс сказал, что я буду гордостью графства. Юные леди, изволил добавить мой господин, покраснели и позавидовали мне! Но этого не может быть! Этим комплиментом я обязана его пристрастной ко мне благосклонности.
Когда я подошла ближе, он увидел, что я пребываю в некотором смущении, и был настолько любезен, что вышел мне навстречу.
— Дай мне руку, — сказал он, — добрая моя девочка; ты шла слишком быстро (потому что я хотела скрыться от их взглядов).
Я подала ему руку и сделала книксен, и он повел меня по ступенькам наверх в беседку и изящнейшим образом представил меня дамам. Они все приветствовали меня поцелуями и сказали, что надеются узнать меня получше; а леди Дарнфорд изволила сказать, что я буду украшением округи. Сэр Саймон сказал:
— Добрый сосед, с вашего позволения, — и, поцеловав меня, добавил: — Вот теперь я скажу, что поцеловал прелестнейшую девицу в Англии.
Но все ж таки у меня есть все причины испытывать к нему неприязнь — ведь именно он выдал меня, хотя все и обернулось так счастливо.
Мистер Питерс с весьма серьезным видом последовал его примеру и произнес, словно епископ:
— Да благословит вас Господь, прелестное совершенство!
— Прошу вас, мадам, присядьте рядом со мной, — сказала миссис Джонс. И все они сели.
Я колебалась, словно хотела сесть у выхода.
— Садись, добрая моя девочка, — сказал мой господин, — эти дамы, мои соседки, пока что будут баловать тебя ради меня, а когда они познакомятся с тобой поближе, то ради тебя самой.
— Сэр, — сказала я несколько неуверенно, — я буду гордиться, если смогу угодить им.
452
Памела, или Вознагражденная добродетель
Они все так и уставились на меня, я даже не могла поднять глаз; мне кажется, что одно из отличий особ знатных - умение смутить людей застенчивых.
— Что ж, сэр Саймон, — сказал мой господин, — что вы скажете прелестной моей поселянке?
Он побожился, что, будь он молод, как мой господин, он знал бы, что мне сказать. Леди Дарнфорд заметила:
— Сэр Саймон, вы никогда не угомонитесь.
— Ты шла слишком быстро, моя Памела, — сказал мой господин. — Приди в себя. Тем более, что я уже рассказал моим любезным соседям многое и о том, что с тобой случилось, и о твоих совершенствах.
— Да, — сказала леди Дарнфорд, — дорогая соседка (впредь я именно так буду вас называть), все мы, здесь собравшиеся, слышали необыкновенную вашу историю.
— Тогда, мадам, — отвечала я, — вы поймете, почему я так нуждаюсь в вашей снисходительности.
— Нет, — сказала миссис Питерс, — мы всегда будем ценить вас как особу, делающую честь нашему полу, и как образец для всех юных леди в графстве.
Ответить на такую похвалу я могла только книксеном.
Пришла миссис Джукс, а за ней Нэн несла мадеру и сласти на подносе; и я сказала:
— Миссис Джукс, позвольте мне помочь вам; я подам дамам сласти, — и я взяла поднос и обошла с ним присутствующих, а последним подошла к моему господину. Миссис Джонс сказала, что никогда еще ей не прислуживали с таким изяществом; и они все хвалили меня. Когда же я подошла к сэру Саймону, он сказал, что мне подобает более высокое положение, и поскольку он ожидал от меня ответа, я сказала:
— Надеюсь, что благосклонность моего господина никогда не заставит меня забыть, что мой долг — прислуживать его друзьям.
453
Сэмюэл Ричардсон
— Господин! Милая, — сказал сэр Саймон, — надеюсь, ты не всегда будешь называть мистера Б. господином, а то, боюсь, наши дамы введут это словечко в моду среди мужей по всему графству.
Старшая мисс Дарнфорд встала, когда я подошла к ней, и обратилась ко мне с такими словами:
— Прошу прощения, любезная мадам, но я слышала, как идет вам этот наряд, и мне рассказали его историю; и я просила, чтобы вы оказали нам милость и сегодня предстали перед нами именно в этом платье.
— Я весьма обязана вам, мадам, - сказала я, — тем более что ваше любезное указание совпало с моим собственным решением.
— Вы так решили? — сказала она. — Я рада; и все же едва я вас увидела, я поняла, что мне не за что извиняться, потому что я увидела, что не наряд украшает вас, но ваша особа сама украсит любой наряд.
Я покраснела и сделала книксен, но не смогла ответить.
Леди Дарнфорд сказала моему господину, что надеется на мое общество за обедом. Он весьма любезно сказал:
— Теперь настало ее время, пусть решает она сама.
— Тогда, сэр, если любезные дамы меня простят, я бы просила их не настаивать.
Они все сказали, что это невозможно. Я умоляла извинить меня.
— И по какой же причине, Памела? — спросил мой господин, — раз дамы этого просят, я желаю, чтобы ты обедала с нами.
— Сэр, — отвечала я, — благодаря вашей доброте я с каждым днем буду все более и более достойна той чести, которую оказывают мне дамы; но ныне я слишком ощущаю, что недостойна с легким сердцем принимать такое отличие.
Мой господин великодушно сказал:
454
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Ну что ж, дамы, тогда не будем более на этом настаивать; мы не должны заставлять добрую мою девочку смущаться самое себя.
— Неужели мы должны уже расстаться с вами, милая моя подруга? — ласково сказала мисс Дарнфорд. — Считайте меня вашей подругой, — сказала она, - позвольте мне любить вас как сестру.
Как ободрила вашу дочь, дорогие мои родители, снисходительность такой знатной дамы! Моему господину было весьма приятно слышать, какую честь оказывают мне собравшиеся.
Леди Дарнфорд изволила сказать:
— Мы не будем вас мучить, милая соседка, но, если мы извиним вас за обедом, мы непременно настоим на том, чтобы вы составили нам компанию за чаем и за карточным столом, потому что, — и она обернулась к моему господину, — как мы вам и говорили, сэр, мы намереваемся провести у вас весь день.
— Что ты скажешь, моя Памела? — спросил мой господин. — Неужели ты обманешь надежды любезной леди Дарнфорд?
— Сэр, — отвечала я, — я сочту своим долгом подчиниться тому, что будет угодно вам и дамам.
Они сказали, что я весьма любезна. Но сэр Саймон, подкрепив свои слова божбой, сказал, что они могут обедать вместе, если им угодно, а он будет обедать со мной и ни с кем более.
Обе юные дамы изъявили желание пройтись со мной по саду. И мы втроем, а также золовка миссис Джонс и племянница мистера Питерса отправились в сад.
Они были весьма любезны, добры и снисходительны, и вскоре мы весьма близко познакомились, и с каждой минутой я становилась все лучшего мнения о мисс Дарнфорд. Сестра ее была несколько более сдержанна, и потом я узнала, что примерно год назад она надеялась, что мой господин
455
Сэмюэл Ричардсон
сделает ей предложение, но, хотя сэра Саймона считают человеком состоятельным, его дочь оказалась недостаточно богата д ля моего господина. И как унизительно теперь, должно быть, бедной юной леди думать, что мой господин обратил свои взоры столь низко, что они пали на меня! Мне было ее жаль. Действительно жаль! Мне хотелось, чтобы всех юных особ женского пола ожидало такое же счастье, как и меня.
Впоследствии мой господин сказал мне, что остальные дамы, и сэр Саймон, и мистер Питерс восхищались — именно так он сказал — и моей внешностью, и моим поведением и только об этом и говорили. Дорогой джентльмен — да благослови его Бог! — с удовольствием мне об этом рассказывал, отчего мне было вдвойне приятно.
Мы вошли в дом, и, поскольку обед еще не подали, юные леди пожелали, чтобы я сыграла им на клавесине. Они знают, изволила сказать мисс Дарнфорд, что я могу оказать им такую любезность и показать свои таланты как в музицировании, так и в пении.
Они не желали слушать отказа, и я исполнила их пожелание.
Дамы были столь любезны, что с похвалой отозвались о моем исполнении, а мисс Дарнфорд весьма высоко оценила мою игру и сказала, что ей очень хотелось бы уговорить мистера Б. дать бал в честь ожидаемого счастливого события. Я же не могу сказать, чтобы мне этого хотелось, хотя я этого не сказала; по моему мнению, свадьба есть событие слишком торжественное для брачующейся девицы, особенно если она в тех же мыслях об этом таинстве, что и я; и, хотя я надеюсь на счастье, которому могут позавидовать и женщины знатные, чем ближе это событие, тем больший трепет теснит мою душу.
Около четырех часов
Мой господин только что поднялся ко мне и сказал:
— Как ты думаешь, Памела, если ты увидишь в гостиной мистера Уильямса, это застанет тебя врасплох?
456
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Нет, сэр, — отвечала я, — думаю, нет. С чего бы?
— Тогда, — сказал он, — ожидай увидеть в гостиной незнакомца; дамы собираются играть в карты и настаивают, чтобы ты составила им компанию.
— О сэр, — сказала я, — похоже, вы собираетесь в полной мере испытать мою смелость.
— Как, Памела! Неужели тебе требуется смелость, чтобы встретиться с мистером Уильямсом?
— Нет, сэр, ежели бы там не было стольких ваших соседей, кое-кто из которых отказал мне в покровительстве, когда я полагала, что нахожусь в опасности. Возможно, сэр, они взволнуются так же, как и я, вспоминая о тех событиях, возможно, сэр Саймон Дарнфорд припомнит, как мистер Уильямс обращался к его супруге, а мистер Питерс...
— Ну, — прервал он меня, — я хотел бы, чтобы тебя не застали врасплох, особенно если ты увидишь человека, которого и не думала увидеть и которого, быть может, очень любишь.
Эта речь в равной мере удивляет и настораживает меня. Что станет со мной, если он будет ревновать? Он сказал это с необыкновенно серьезным видом. А вдруг что-нибудь переменится! У меня болит сердце. Но я спущусь в гостиную, постаравшись принять как можно более веселый вид, чтобы никто ничего не подумал. И все же мне очень не хочется, чтобы мистер Уильямс появлялся сейчас, когда в доме столько гостей; в другое же время я была бы рада видеть бедного джентльмена; я думаю, что он хороший человек и пострадал из-за меня.
За мной только что прислали, чтобы я спускалась вниз. Я пойду; но как бы мне хотелось остаться в добром мнении дам и господ; я буду чувствовать себя весьма неловко. Серьезность моего господина и его повеление быть готовой к сюрпризам сильно меня напугали. Я надеюсь, что он любит меня! Но любит он меня или нет, я без ума от него, влюблена по уши и ничего не могу с этим поделать; глупо это отрицать.
457
Сэмюэл Ричардсон
А теперь, дорогая моя матушка, я должна обратиться к вам. Мой господин имел основания столь таинственно говорить о том, чтобы я была готова к сюрпризам. В жизни своей не испытывала я такого изумления, ибо я увидела человека, которого безмерно люблю! Ах, матушка, внизу был дорогой мой, дорогой батюшка (а вовсе не мистер Уильямс), готовый обнять и благословить вашу дочь; и мой господин, и мой батюшка вместе велели мне описать все происшедшее и мысли мои по этому радостному поводу.
Само Провидение направило батюшкины стопы к этому дому; и я напишу вам все с самого начала, и о том, что рассказали мне миссис Джукс, мой господин, сам батюшка, дамы, и, насколько смогу, о том, как держалась я сама, и о том, что было у меня на сердце.
Оказывается, вы с батюшкой столь взволновались, так хотели узнать, правду ли рассказал вам Томас, и так боялись, что меня соблазнили и окончательно погубили, что на следующий же день после отъезда Томаса батюшка отправился в путь и в пятницу утром добрался до соседнего с Брэндон- холлом городка; и там узнал, что местные помещики сейчас у моего господина на большом празднике. В местной таверне он переоделся в чистую сорочку (которую принес с собой в кармане) и побрился и с тяжелым сердцем отправился в дом моего господина, страшась за меня и весьма опасаясь, что и его подвергнут унижению. Он расспрашивал в таверне, кто из домочадцев сейчас живет в доме моего господина, надеясь что-нибудь обо мне услышать, и ему сказали: «Домоправительница, две горничных, а сейчас еще и два кучера, два конюха, лакей и работник». — «А больше никого нет?» — спросил он. И ему сказали, чтобы он никому не говорил, что узнал об этом от них, но там сейчас живет юная девица, которая была горничной его матери, а теперь стала, как все полагают, его любовницей. И батюшка восскорбел сердцем, потому что его страхи подтверждались.
458
Памела, или Вознагражденная добродетель
Около трех часов дня он добрался до ворот; он позвонил, и к нему подошел кучер сэра Саймона, оказавшийся неподалеку. И мой батюшка спросил домоправительницу, хотя после того, что я написала, она была ему омерзительна. Миссис Джукс велела привести его в дом, даже не подозревая, кто он такой, и спросила у него в маленьком холле, какое у него к ней дело. «Мадам, я хотел бы, — отвечал он, — увидеть сквайра». — «Нет, приятель, - сказала она, — сквайр принимает гостей». — «У меня, — сказал батюшка, — к его чести дело величайшей важности; для меня это вопрос жизни и смерти». И на глазах у него показались слезы.
Тогда она пошла в большую гостиную, где мой господин вел приятную беседу с дамами, и сказала: «Сэр, там к вам пришел старик, весьма опрятно одетый, и хочет увидеть вас по делу жизни и смерти, как он говорит, и он весьма серьезен». — «А, — сказал мой господин, — и кто бы это мог быть? Пусть ждет меня в маленьком холле. Я скоро к нему выйду». Когда мой господин уходил, сэр Саймон, в своей вольной манере, сказал: «Уверен, друг мой, туг наверняка незаконный ребенок. Если так, принесите его сюда». — «Обязательно», — сказал мой господин.
Миссис Джукс рассказала мне, что мой господин был весьма изумлен, увидев моего батюшку, а она и еще более того, когда батюшка сказал: «Боже! Дай мне терпения! Но сэр, пусть вы человек презнатный, я все равно должен просить вас вернуть мне мое дитя!» — и он разрыдался. [Ах, матушка! Какое горе причинила я вам обоим!] Мой господин взял его за руку и сказал: «Не беспокойтесь, Эндрюс, ваша дочь скоро будет счастлива».
Это весьма встревожило батюшку, и он сказал: «Как! неужели она умирает?» И так задрожал, что едва удержался на ногах. Мой господин усадил его и сказал: «Нет, благодарение Богу! она совершенно здорова; прошу вас, успокойтесь; она написала вам письмо, чтобы уверить вас, что у нее есть все причины быть довольной и счастливой».
459
Сэмюэл Ричардсон
«Ах, сэр, - отвечал батюшка, — однажды вы уже сказали мне, что она в Лондоне, горничной при супруге епископа, а на самом деле она все это время была пленницей здесь».
«С этим покончено, Эндрюс, — сказал мой господин, — времена изменились; теперь милая девица взяла меня в плен, и через несколько дней я приму приятнейшие из уз, носимых мужчинами».
«О, сэр, - сказал он, — когда у меня такое горе, могу ли я поверить в такое счастье? Сердце мое почти разбито. Но почему я не могу увидеть бедное свое дитя?» — «Вы вскоре ее увидите, — отвечал мой господин, — потому что она спустится к нам; и надеюсь, вы поверите ей, если не верите мне».
«Дотоле же, - сказал мой батюшка, — я задам вам, сэр, только один вопрос, чтобы я знал, как мне встретить ее, когда мы увидимся. Честная ли она девушка? Добродетельная ли она девушка?» - «Как новорожденный младенец, мистер Эндрюс, — отвечал мой господин, - и надеюсь, что через двенадцать дней она станет моей женой».
«О, не льстите мне, ваша честь, — сказал мой батюшка, заламывая руки, — этого не может быть! Боюсь, вы обманули ее несбыточными надеждами и хотите, чтобы я поверил в невозможное!» — «Миссис Джукс, — сказал мой господин, — расскажите отцу Памелы все, что вам известно обо мне и о будущей вашей хозяйке. А пока что предложите ему угощаться и налейте ему, чего пожелает. А если он захочет вина, — добавил он, - налейте и мне полный бокал».
Так она и сделала, и он взял моего отца за руку и сказал: «Верьте мне, добрый человек, и не тревожьтесь; я не могу видеть, как вы страдаете от мучительной неизвестности; ваша дочь — зеница очей моих. Я рад, что вы здесь; вы увидите, что мы все говорим одно и то же. Здоровье вашей супруги, и да благословит Господь вас обоих, ибо только благодаря вам я удостоился такого благословения!» И он выпил этот любезнейший тост.
460
Памела, или Вознагражденная добродетель
«Что я слышу! Нет, такого быть не может! — воскликнул мой батюшка. — Зачем ваша честь смеется над бедным стариком! Эта ужасная история про епископа, сэр, не идет у меня из головы! Но вы говорите, что я увижу мое дитя! И она — честная девушка! Если нет, то пусть я и нищ, я отрекусь от нее!»
Мой господин велел пока не говорить мне, что пришел батюшка, а сам пошел к гостям и сказал: «Меня ожидал приятный сюрприз. Пришел честный мистер Эндрюс, сам не свой от горя; он жаждет видеть свою дочь, и боится, что ее соблазнили, и говорит мне, достойный человек: как бы беден он ни был, он отречется от нее, если она лишилась своей добродетели».
«Ах! — воскликнули они почти в один голос. — Дорогой сэр! Неужели мы не увидим доброго старика, которого вы так хвалили за его здравый смысл и честное сердце и за его любовь к дочери, а его дитя — за соблюдение дочернего долга?» — «Я намереваюсь, — сказал мой господин, — устроить ей сюрприз. Она спустится вниз, не зная, что пришел ее отец». — «Дорогой, дорогой мистер Б., — сказала мисс Дарнфорд (и они все присоединились к ее просьбе), — позвольте нам присутствовать при их первой встрече!» Но разве это не жестоко, дорогая моя матушка? Они легко могли бы догадаться, что я могу упасть в обморок от столь приятного сюрприза.
Он любезно сказал: «Я боюсь только одного — что это окажется слишком сильным потрясением для моей дорогой девочки». — «Ах, — сказала леди Дарнфорд, — мы все ее поддержим». — «Я поднимусь к ней, — сказал он, — и немного ее подготовлю».
И он поднялся ко мне и поддразнил меня, как я вам о том рассказала, насчет мистера Уильямса.
От меня мой господин спустился к моему батюшке и спросил, не голоден ли он.
461
Сэмюэл Ричардсон
«Нет, — сказала миссис Джукс, — он так взволнован, что ему кусок не лезет в горло, и он не успокоится, пока не увидит свою дочь». — «Это произойдет уже весьма скоро, — сказал мой господин. — Пойдемте со мной; она будет играть с гостями в кадриль;100 я попрошу ее спускаться поскорее». — «О, сэр, — сказал мой батюшка, — нет, нет, прошу вас. Я не могу предстать перед вашими гостями; позвольте мне увидеть дочь наедине, умоляю вас». — «Всем моим гостям известно, что вы, Эндрюс, — человек честный, — сказал мой господин, — и они хотят увидеть вас из-за Памелы».
Он взял батюшку за руку и повел его, против его воли, к своим гостям. «Добрые мои соседи, — сказал мой господин, - вот один из честнейших людей в Англии, отец моей Памелы». Мистер Питерс подошел к нему, взял его за руку и сказал: «Мы все рады видеть вас, сэр; вы счастливейший отец на свете, ибо имеете такую дочь, каковой доселе не было видано; и у нас недостаточно слов, чтобы выразить, как мы ею восхищаемся».
«Мистер Эндрюс, — сказал мой господин, — этот джентльмен — священник в здешнем приходе, но он в слишком зрелых летах, чтобы быть мистером Уильямсом». Эти легкомысленные слова, говорил потом батюшка, заставили его на миг испугаться, что все это было пустой шуткой. Сэр Саймон тоже взял его за руку и сказал: «Да, у вас премилая дочь, честное слово; мы все в нее влюбились». И дамы тоже подошли, и все говорили любезнейшие вещи, особенно леди Дарнфорд, которая сказала, что, имея такую дочь, он может считать себя счастливейшим человеком в Англии. «Если только, с дозволения вашей милости, - сказал он, — она добродетельна; это наиглавнейшее; все остальное — случай. Но мне кажется, что его милость шутит со мною». — «Нет, — сказала миссис Питерс, — мы все свидетели, что он имеет в отношении нее самые честные намерения». - «Меня утешает, — сказал батюшка и утер глаза, — что мне говорят об этом такие добрые дамы! Но я хотел бы ее увидеть».
462
Памела, или Вознагражденная добродетель
Они хотели, чтобы он сел с ними рядом, но он предпочел сесть в уголке, у двери, так что его нельзя было видеть, входя в комнату, потому что дверь его закрывала. Все дамы сели, и мой господин послал за мной. И я спустилась.
Мисс Дарнфорд, чтобы отвлечь меня и чтобы я не увидела батюшку, когда закрою дверь, приветствовала меня. И поэтому я не сразу увидела батюшку, а его сердце так переполнилось, что он не мог со мной заговорить, но три или четыре раза вставал и снова садился, не говоря ни слова, и не мог даже подойти ко мне. Все дамы смотрели на него, но я туда не глядела, думая, что там мистер Уильямс; и они усадили меня между леди Дарнфорд и миссис Джонс и спросили, во что мне хотелось бы сыграть. Я сказала, что предоставляю выбор им, и удивлялась, что они улыбаются и смотрят то на меня, то в сторону двери; но так как мистера Уильямса мне так и не представили, я туда не смотрела, хотя сидела лицом к двери, а ломберный столик был передо мной.
— Послала ли ты на почту, добрая моя девочка, — спросил мой господин, — письмо своему отцу?
— Конечно, сэр, — отвечала я, — я об этом не забыла. Его отнес мистер Томас.
— И что же, интересно, — продолжал он, — добрая старая чета об этом скажет?
— Ах, сэр, — отвечала я, — весть о великой вашей доброте укрепит их достойные сердца!
При этом дорогой мой батюшка, не в силах более ни сдерживаться, ни двинуться с места, разразился потоком слез и воскликнул:
— О, дитя мое!
Я узнала его голос и, подняв глаза и увидев батюшку, подскочила и перевернула ломберный столик и, не обращая внимания на гостей, бросилась к его ногам.
— Батюшка! батюшка! — воскликнула я, — неужели! Неужели это вы! Да, да! это вы! Ах, благословите счастливую вашу... — дочь, хотела сказать я и опустилась на пол.
463
Сэмюэл Ричардсон
Мой господин встревожился.
- Я боялся, — сказал он, — что такое неожиданное событие окажется непосильным для нее.
И все дамы подбежали ко мне и заставили меня выпить стакан воды; и, придя в себя, я оказалась в объятиях моего дражайшего батюшки.
- Ах, расскажите мне все, — сказала я. — Как давно вы здесь? Когда вы пришли? Как матушка? — и я задала еще десяток вопросов, прежде чем он сумел ответить хотя бы на один.
Мне дозволили удалиться и остаться наедине с батюшкой, и я возблагодарила и благословила Господа, даровавшего мне это счастье, и подтвердила, что мой господин действительно был невыразимо добр ко мне, к радостному изумлению батюшки. И когда я разрешила все его сомнения и ответила на все вопросы, мы оба опустились на колени и несколько восторженных минут благословляли Господа, и друг друга, и вас, дорогая моя матушка; и вскоре пришел мой господин, и батюшка сказал:
- Ах, сэр, какая перемена! Да вознаградит и благословит вас Господь и в этой жизни и в будущей!
- Как чувствует себя милая моя девочка? — спросил добрый мой господин. — Я волновался за тебя! Прости, что не предупредил тебя ранее...
- Ах, сэр! — воскликнула я. — Так решили вы\ А все, что вы делаете — верно и правильно! Но это была такая неожиданная радость!
- Что ж, — сказал он, — ты доставила щемящую радость всем гостям. Они будут рады тебя видеть, когда ты сможешь вернуться. Мистер Эндрюс, располагайтесь здесь как у себя дома, и, чем долее вы здесь пробудете, тем более мы будем вам рады. Когда ты немного успокоишься, дорогая моя девочка, снова приходи к нам. Я рад видеть, что ты уже в добром здравии, — и он удалился.
464
Памела, ши Вознагражденная добродетель
— Вот видите, милый батюшка, — сказала я, - как добр ко мне этот ранее безнравственный господин! О, молитесь за него и молитесь, чтобы я оказалась достойна такой чести.
— Как давно произошла эта счастливая перемена, дитя мое?
— Ах, — отвечала я, — уже несколько счастливых дней! Я записала все, и вы увидите, из каких глубин отчаяния вывел Господь вашу дочь и как возвысил ее!
— Да святится имя Его! — сказал батюшка. — Но как такое может быть, чтобы столь высокородный господин сделал знатную даму из дочери бедняка вроде меня? О, Божественная доброта! Как же твоя матушка перенесет такие добрые вести? Я отправлюсь в путь завтра же, чтобы сообщить ей об этом, потому что, пока добрая моя супруга не радуется вместе со мной, я только наполовину счастлив! Конечно, дитя мое, нам подобает перебраться в какую-нибудь сельскую глушь, чтобы не опозорить тебя своей бедностью!
— Вот теперь, милый мой батюшка, — сказала я, — вы впервые совершаете скверный поступок. Я торжествовала в вашей бедности, ваша честность и добродетель были моим богатством. Разве не обязана я всем, что я есть и чем надеюсь стать, вашему и дорогой моей матушки доброму примеру и наставлениям? И должна ли я стыдиться своих родителей? Разве вы не видите, что этот высокородный и знатный джентльмен уже уважает вас за вашу добродетель? И что есть величие в сравнении с добродетелью?
Таким образом, дорогая моя матушка, провели мы счастливые минуты до прихода мисс Дарнфорд, которая, любезно осведомившись о моем здоровье, взяла батюшку и меня за руку и увела в большую гостиную; и все гости поднялись, чтобы поздравить нас. Мой господин взял батюшку за руку и любезнейшим образом усадил его рядом с собой и предложил ему бокал вина. Сэр Саймон, в легкомысленной своей манере, положил руки мне на плечи:
465
Сэмюэл Ричардсон
— Посмотрим, посмотрим, - сказал он, — где там у тебя растут крылышки? Я никогда не видел подобной девицы. Ты ударила, — продолжал он, — миссис Джонс ломберным столиком по лодыжкам. Покажите, миссис Джонс, где она вас ушибла.
Они любезно позволили мне не садиться за карты, и мой господин усадил меня между двумя самыми дорогими для меня во всем свете мужчинами, и оба держали меня за руку! Батюшка то и дело возводил глаза к небу и со слезами говорил:
— Мог ли я надеяться на такое!
Я спросила его, не был ли он столь любезен и не принес ли с собой мои записки. Он сказал, что принес, и посмотрел на меня, словно спрашивая, отдать ли мне их сразу же. Я сказала:
— Прошу вас, отдайте их мне.
Он отдал их мне; я встала, и сделала книксен, и отдала их моему господину.
— Благодарю тебя, Памела, - сказал он. — Твой батюшка сможет забрать с собой все твои записки, и он увидит, сколь порочен я был, а также узнает, как произошла эта счастливая перемена. Но потом они все должны непременно ко мне вернуться. Я сохраню их ради их автора.
Мой господин настаивал на том, чтобы все остались к ужину, и, наконец, они согласились на том условии, что я, как они изволили выразиться, украшу собой общество. Я просила позволить мне ужинать в одиночестве. Мой господин сказал:
— Памела, не противоречь дамам, если им так хочется. А кроме того, мы не расстанемся с твоим батюшкой, так что лучше тебе будет отужинать с нами.
Я надеялась, что мы с батюшкой сможем поужинать вдвоем или только в обществе миссис Джукс.
Когда подали ужин, леди Дарнфорд взяла меня за руку и сказала моему господину:
— Сэр, с вашего позволения, — и хотела посадить меня на верхнем конце стола.101
466
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Прошу вас, прошу вас, мадам, - сказала я, — не надо; я не могу сидеть на этом месте, право же, не могу.
— Памела, — сказал мой господин — к великому удовольствию моего батюшки, как я увидела по его лицу, — сделай одолжение леди Дарнфорд, если ей так угодно. А кроме того, вскоре ты по праву будешь занимать это место.
— Дорогой, добрый сэр, — сказала я, — пожалуйста, не требуйте этого! Позвольте мне сесть рядом с батюшкой.
— Сколько шуму, сколько шуму! — сказал сэр Саймон. — Садись на верхнем конце, теперь это твое место. А твой батюшка пусть сядет рядом с тобой.
Теперь стал возражать батюшка. И мой господин сказал:
— Сейчас я всех усажу, — и посадил леди Дарнфорд на верхнем конце стола, справа от нее — миссис Джонс, слева от нее — миссис Питерс, а меня усадил между двумя юными леди; но весьма элегантно усадил мисс Дарнфорд ниже ее младшей сестры, сказав:
— А вас, мадам, я посажу здесь, вы будете удерживать эту прелестную кукушечку.
Обе сестры казались вполне довольными; если бы там посадили младшую, она была бы раздосадована, что ее посадили ниже меня — ведь когда-то она сама надеялась на брак с моим господином; а так как свое место ей уступила ее же старшая сестра, это было не так обидно, как если бы она была принуждена сесть ниже меня.
Мой господин любезно сказал:
— Мы с вами, мистер Эндрюс, сядем рядом, - и он занял свое место в нижнем конце стола и посадил батюшку по правую руку от себя, а сэр Саймон сел слева от него.
— Я так полагаю, пастор, — сказал сэр Саймон мистеру Питерсу, — что юбки должны сидеть все вместе,102 поэтому садитесь рядом с этой дамой (его сестрой).
Они слыхали, что, по доброте моей госпожи, я разрезала мясо у нее за столом, когда она обедала с избранными
467
Сэмюэл Ричардсон
друзьями, и они попросили меня заняться этим; и были довольны тем, как я все сделала; и благодаря их любезности бедная ваша дочь не пришла в полное смущение. А мисс Дарнфорд воспользовалась случаем и похвалила мою игру на клавесине и мой голос.
- Глупая Полли, — сказал сэр Саймон, — кто, услышав, как она говорит, усомнится, что у нее есть голос? И кто, увидев ее пальчики, не решит, что они были созданы для игры на любых клавишах и струнах? — он громко рассмеялся и сказал:
- Эх, пастор, хорошо, что вы рядом, а то дамы покраснели бы.
- Надеюсь, нет, сэр Саймон, — сказала миссис Джонс, — надеюсь, что человек с хорошими манерами, вроде вас, не скажет ничего такого, отчего дамы могли бы покраснеть.
- Нет, ни за что на свете, - отозвался он, — но если бы я и сказал, так ведь, как сказал поэт: «Краснеет оттого, что понимает».103
Когда гости разъезжались, леди Дарнфорд, миссис Джонс и миссис Питерс, каждая в отдельности и весьма настойчиво, приглашали моего господина отдать им визит и обязательно взять меня с собой. А мне они сказали:
- Мы надеемся, что, когда счастливое событие совершится, вы заставите мистера Б. проводить более времени в нашем графстве.
- Мы всегда радовались приезду мистера Б., — сказала леди Дарнфорд, — а теперь мы будем радоваться вдвойне.
Как приятно было доброму моему отцу это слышать!
Когда гости уехали, мой господин усадил нас обоих рядом с собой и сказал:
- Я говорил этой милой девочке, что она должна выбрать один из четырнадцати дней (два уже прошли), в который она составит мое счастье, и предоставил ей выбрать любой из семи последних.
468
Памела, или Вознагражденная добродетель
Батюшка воздел руки и обратил глаза к небу:
— Благослови Господь вашу честь, — произнес он, — вот все, что я могу сказать!
— Памела, — сказал мой господин, — не давай воли неуместной застенчивости; я хотел бы как можно скорее вернуться в свое бедфордширское поместье, но я непременно вернусь туда с новой хозяйкой, и она поможет мне залечить раны, которые нанесла моей семье.
Я не могла поднять глаз в радостном смущении. Батюшка сказал:
— Дорогое мое дитя, я уверен, что мне не понадобится наставлять тебя в послушании всякой воле столь великодушного джентльмена.
— Что же скажет моя Памела? - спросил мой господин, — раньше ей всегда было что сказать.
— Сэр, — сказала я, — если я слишком поспешу, это будет выглядеть так, словно я сомневаюсь в твердости ваших намерений и не хочу дать вам время на размышления. В остальном же я могу только сказать, что во всем повинуюсь вашей воле.
— Мне не нужно время для размышлений, — отвечал он. — Когда-то я был бы рад назвать тебя своей на других условиях, но теперь ты нужна мне только на своих собственных условиях, и, чем скорее будет совершен обряд, тем лучше. Что скажете, мистер Эндрюс?
— Сэр, — сказал батюшка, — вы так добры, и благословенно будет имя Господне! Дочь моя столь благоразумна, что я почту за лучшее хранить молчание. Но когда это произойдет, мы с женой будем молиться за вас обоих и с удивлением и радостью взирать на пути Господни.
— Сегодня, — сказал мой господин, — пятница; итак, девочка моя, в следующий понедельник — вторник — среду — четверг утром? Говори, моя Памела.
469
Сэмюэл Ричардсон
— Не позволите ли вы мне, сэр, — сказала я, - дать ответ завтра утром?
— Хорошо, — сказал он и позвонил, чтобы пришла миссис Джукс. Когда она появилась, он спросил:
— Какую комнату вы отведете мистеру Эндрюсу? Позаботьтесь о нем. Когда он входит в дом, с ним нисходит Господнее благословение.
Батюшка заплакал от счастья, и я не могла удержаться от слез. Мой господин поцеловал меня, пожелал нам спокойной ночи и удалился, а я проводила батюшку в его комнату и без умолку говорила о великодушии моего господина и моих надеждах на будущее.
Суббота
Я встала рано утром, но батюшка поднялся еще раньше и вышел прогуляться в сад. Я пошла вслед за ним и спросила, как он спал.
— Дорогое мое дитя, — отвечал он, — я провел счастливую ночь. Я размышлял обо всех чудесных вещах, приключившихся с тобой, пока не заснул; и мне снилась только лестница Иакова, и ангелы сходили по ней, чтобы благословить меня и возлюбленную мою дочь!104
Мы оба благословили Господа и друг друга, и, гуляя по саду, мы с великим удовольствием и благодарностью прошли по тем местам, которые ранее были исполнены для меня такого ужаса! Пруд, калитка и все остальные места.
Около семи часов к нам присоединился мой господин в шлафроке и домашних туфлях, и вид у него был немного осовелый, и я сказала:
— Сэр, боюсь, вы провели скверную ночь.
— Эго все ты виновата, Памела, — сказал он, — поднявшись к себе, я не мог утерпеть и начал читать твой дневник и просидел за ним до четвертого часу.
470
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Как бы мне хотелось, сэр, — отвечала я, — чтобы у вас было другое развлечение.
— Самое худшее в нем было то, — отозвался он, — что я сам на себя навлек, и ты меня не пощадила. Но я прощаю тебя. У тебя было слишком довольно причин. Но мне совершенно ясно, что, если бы тебе удалось бежать, ты вскоре стала бы женой Уильямса. Иначе бы и быть не могло.
— Уверяю вас, сэр, - сказала я, - что не имела никаких намерений становиться ни его женой, ни женой кого бы то ни было еще.
— Я тебе верю, — сказал он, — но это произошло бы по необходимости; и я вижу, что твой отец одобрял этот брак.
— Сэр, — сказал батюшка, — я и подумать не мог о том, что нас может ожидать такое счастье. Я думал, что добродетель моей дочери будет надежно защищена браком с честным человеком, а мистер Уильямс, будучи хорошим священником, составит для нее лучшую партию, чем мы когда-либо смели надеяться, но, когда моя дочь не выразила к этому склонности, я твердо решил не принуждать ее, но предоставить все ее благоразумию.
— Я вижу, — сказал мой господин, — что все было искренне, честно и открыто, и я вполне удовлетворен. Но, Памела, я с прискорбием обнаружил в некоторых местах твоего дневника, что миссис Джукс слишком далеко зашла, исполняя мои приказания. Я тем более это отметил, что ты, вопреки ее опасениям, ни разу не пожаловалась мне на ее поведение; у нее хватило дерзости ударить мою девочку!
— Сэр, — сказала я, — отчасти, думается, я сама ее к тому подтолкнула; но, так как мы простили друг друга, я полагала, что мне тем менее подобает жаловаться.
— Что ж, — сказал он, — ты очень добра, но, если ты не сможешь простить ее дерзость, я удовлетворю твое возмущение и прикажу, чтобы ноги ее не было рядом с тобой.
471
Сэмюэл Ричардсон
— Сэр, — сказала я, — ваша доброта ни во что вменяет все мои прежние тяготы, и когда я размышляю о том, что обязана своим счастьем моим горестям, то мне кажется, что ввиду предстоящего события было бы неправильно таить зло против орудия, коим причинили мне прошедшие горести.
— Вот, - сказал он, целуя меня, — славная мысль! И я приложу все усилия, чтобы вознаградить тебя за твои страдания.
Сердце батюшки моего переполнилось, и, воздев сложенные руки, он сказал:
— Прошу вас, сэр, позвольте мне, позвольте отправиться к моей жене и рассказать ей обо всех этих благословенных событиях, пока сердце мое не разорвалось! потому что оно вот-вот разорвется от радости!
— Добрый человек! — сказал мой господин, — как приятно слышать, как ваше доброе сердце говорит вашими устами. Я прошу тебя, Памела, продолжай свое повествование всякий раз, как тебе представится возможность; и, пусть даже отец твой здесь, пиши своей матушке, чтобы твоя история была полной и чтобы мы, твои родные и друзья, могли прочитать ее и тем более тобой восторгаться.
— Да, прошу тебя, дочь моя, — сказал батюшка.
И вот по этой причине, дорогая моя матушка, я и продолжаю писать, когда мне думалось, что нет уже нужды это делать, потому что батюшка сможет рассказать вам обо всем, что здесь произошло.
Мой господин настоял, чтобы мы с ним позавтракали, и он сказал (когда Эйбрахам по его приказу удалился):
— Я хотел бы, чтобы ты, Памела, снова стала одеваться как раньше, потому что по крайней мере сейчас ты снова можешь называть два других узелка своими собственными; и, если тебе что-то понадобится для церемонии (хотя она и пройдет в семейном кругу, чего я хочу по личным причинам, из-за леди Дэйверс), я пошлю нарочного в Линкольн.
472
Памела, или Вознагражденная добродетель
Щедрость доброй моей госпожи и его собственная, отвечала я, возвысили меня над скромным моим положением, и у меня есть все потребное, и более мне ничего не нужно, потому что я не хотела бы заслужить порицание дам. Он изволил сказать, что если я всем довольна, то и он пока тоже; и он не будет обращать внимания на наряды и уборы, покуда о нашем браке не узнают все.
— Надеюсь, мистер Эндрюс, — сказал он батюшке, - вы пробудете у нас до совершения торжественного обряда, и тогда вы уверитесь, что намерения у меня самые честные; а кроме того, Памела тогда вынуждена будет назначить день пораньше.
— О, сэр, — сказал он, — я благословляю Бога за то, что мне нет причины сомневаться в честности ваших намерений; и я надеюсь, что вы извините меня, если я отправлюсь к моей жене в понедельник рано утром, потому что мне не терпится сделать ее столь же счастливой, сколь счастлив и я сам.
— Ну что ж, Памела, — сказал он, — может быть, назначим церемонию на вторник, и тогда, быть может, твой отец останется? Я рад был бы, если бы она состоялась завтра, — добавил он, — но я послал Колбранда за лицензией,105 чтобы у вас не оставалось и тени сомнения, а он вернется только завтра вечером или даже в понедельник утром.
Это была приятнейшая новость. Батюшка же просил меня поддержать его в его желании вернуться к вам, матушка, и я сказала:
— Сэр, я знаю, что батюшке не терпится вернуться домой; и, поскольку вы изволили дать мне две недели с прошлого четверга, я была бы рада, если бы вы подтвердили свое позволение назначить день на второй неделе.
— Хорошо, — сказал он, — я не буду слишком настаивать, но, чем более ранний день ты назначишь, тем более ты мне угодишь. Мистер Эндрюс, в таких случаях мы должны давать время этим дочерям Иеффая106. Думаю, что только застенчивая глупость, которая даже в счастливейших обстоятельствах
473
Сэмюэл Ричардсон
заставляет склонную к задумчивости душу пожалеть о расставании с девичеством, — вот единственная причина застенчивости Памелы; пусть сама назначит свой день.
Когда мы сели завтракать, мой господин изволил приказать подать коляску и сказал, что отправится со мной и с батюшкой на прогулку.
- А теперь, Памела, — сказал он, — иди наверх и оденься, как раньше.
Мой милый батюшка, осмотрев себя с разных сторон, из-за убогой своей одежды просил, чтобы ему позволили остаться дома. Но мой господин решительно ему отказал.
Вскоре я поднялась наверх и, повинуясь приказу моего господина, взяла — в счастливый, как я надеюсь, момент — два моих узелка, как изволил назвать их добрый господин (вспоминая, как ранее поделила я то, что добрая моя госпожа и он сам мне подарили), и надела тонкое белье, шелковые туфли и тонкие шелковые чулки, красивую стеганую нижнюю юбку, темно-зеленое платье итальянского шелка и накидку, французскую кружевную косынку, и взяла батистовый носовой платок, отороченный кружевом, и веер, и, точно гордая кокетка, посмотрелась в зеркало и едва не вообразила себя знатной дамой; но не забыла вознести благодарность за то, что смогла надеть этот наряд с таким легким сердцем.
Миссис Джукс помогла мне одеться, и всячески меня расхваливала, и сказала, кроме прочего, что теперь я была точь-в-точь как ее госпожа! И она сказала, что часовенка уже готова, и завтра в ней отслужат Божественную литургию; ей хотелось бы, чтобы тогда же состоялся и священный обряд.
- А вы, мадам, видели эту часовню, - спросила она, — после того как ее привели в порядок?
- Нет, — отвечала я, — но вы сказали, что завтра в ней состоится служба? Я очень этому рада; последнее время я, к прискорбию моему, была настоящей язычницей, супротив моей воли! Но кто будет служить?
474
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Мистер Питерс, — сказала она, — пришлет кого-нибудь.
— Миссис Джукс, — сказала я, — вы сообщили мне добрую весть. Надеюсь, больше там никогда не будут держать всякий хлам.
— Да, — отозвалась она, — и я сообщу вам еще одну добрую весть: обе мисс Дарнфорд и миссис Джонс будут присутствовать на этой службе и останутся отобедать с вами.
— Мой господин, — сказала я, — ничего мне об этом не говорил.
— Вы должны теперь говорить иначе, — заметила она. — Теперь-то он вам больше не господин!
— Ах, — отвечала я, — я не перестану так о нем говорить. Он всегда останется моим господином, а я тем более буду почитать себя его служанкой.
Батюшка не знал, что я пошла наверх одеваться, и, когда он в первый раз увидел меня, он застыл в восхищении и сказал:
— О, дорогое мое дитя, ты не уронишь своего счастливого положения! Ты уже выглядишь как знатная дама!
— Надеюсь, батюшка, — сказала я и смело его поцеловала, — что я всегда останусь вашей покорной дочерью, какого бы положения я ни достигла.
Мой господин прислал сказать, что он готов; и, увидев меня, он сказал:
— Одевайся, как тебе угодно, Памела, ты прелестная девочка! — и усадил меня в коляску, и велел нам с батюшкой сесть рядом на сиденье спереди, а сам сел на заднее сиденье напротив меня и велел кучеру ехать на луг, туда, где он встретил мистера Уильямса.
Разговор шел весьма приятный и для меня, и для батюшки, и мой господин проявлял все большие великодушие и любезность. И что вы думаете? Пока я одевалась наверху, он подарил моему батюшке двадцать гиней; он хотел, чтобы они с матушкой купили себе любую одежду, какую им захочется, и потратили все, не стесняясь. Но я узнала об этом, только
475
Сэмюэл Ричардсон
когда мы вернулись домой, потому что ранее у батюшки не было случая мне об этом рассказать.
Мой господин изволил мне сообщить, что часовню привели в порядок, и сказал, что там все весьма благолепно и к тому времени, как он приедет сюда в следующий раз, ее побелят, и распишут, и отделают панелями, и там будет новый покров для кафедры, новые подушки, и новый аналой, и все остальное, и впредь ее всегда будут держать в порядке. И он сказал мне, что обе мисс Дарнфорд и миссис Джонс будут обедать с ним в воскресенье.
— Да еще их слуги и мои, — добавил он, — и вместе будет достаточно паствы. И, — также сказал он, — разве не хорошо я придумал показать тебе, прежде чем там состоится наша свадьба, что эта часовня — действительно освященный дом Божий?
— Ах, сэр, — отвечала я, — щедроты ваши ко мне неисчислимы!
— Мистер Питерс, - продолжал он, — вызвался приехать и отслужить литургию, но он не смог бы остаться к обеду, потому что сам ждет гостей, поэтому я хочу, чтобы Божественную литургию служил человек, которому я положу ежегодное жалование и сделаю своим капелланом! У тебя такой серьезный вид, Памела, — добавил он, — я знаю, что ты думаешь о своем друге Уильямсе.
— Да, сэр, — сказала я, — если только вас это не прогневает, я о нем думала. Бедняжка! Мне очень жаль, что я стала причиной того, что он вам не угодил.
Мы приехали на луг, где иногда прогуливаются местные помещики, и коляска остановилась, и мой господин вышел и повел меня к берегу ручейка; и прогулка была очень приятная. Он спросил батюшку, хочет ли тот прогуляться с нами или проехать в коляске на другой конец луга? Он, бедняжка, предпочел поехать в коляске, боясь, сказал он, что там будут
476
Памела, или Вознагражденная добродетель
прогуливаться знатные господа, и сказал мне, что каждый миг в коляске благодарил Господа за его милости ко мне и призывал Его благословение на меня и на моего господина.
Когда мы вступили на тенистую тропинку, я была весьма поражена, увидев там мистера Уильямса.
— Вот видишь, — сказал мой господин, — вот бедный мистер Уильямс, снова прогуливается в одиночестве со своей книгой.
И мне показалось, что все это подстроено, потому что, как я потом узнала, мистер Питерс велел мистеру Уильямсу, чтобы тот утром отправился на прогулку.
— Итак, старый приятель, — мы снова здесь встречаемся? Какую книгу ты сейчас читаешь?
Он сказал, что это «Аналой» Буало.107
— Видишь, — сказал мой господин, — я привел с собой свою бегляночку — ведь она едва ею не стала; и, пока ты совершенствуешься во французском, я пытаюсь научиться честному английскому языку и надеюсь скоро овладеть им.
— Сэр, — отвечал мистер Уильямс, — мой французский весьма красив, но ваш английский, а особенно ваша наставница — кто может сравниться с ними?
— Вы весьма любезны, мистер Уильямс, — сказал мой господин. - Но Памела, почему ты держишься такой дикаркой, ведь когда-то вы были добрыми друзьями. Заверяю вас обоих, что вовсе не хочу этой беседой смутить мистера Уильямса или упрекнуть тебя.
Тогда я сказала:
— Мистер Уильямс, я очень рада вас видеть и (хотя любезное великодушие моего господина послужило к счастливой перемене обстоятельств со времени последней нашей с вами встречи) очень рада возможности поблагодарить вас за добрые ваши намерения послужить человеку, имевшему все основания полагать, что она в большой опасности.
— Памела, — сказал мой господин, — можешь как угодно благодарить мистера Уильямса за добрые его намерения,
477
Сэмюэл Ричардсон
я хотел бы, чтобы ты говорила свободно, но я не думаю, что я сам должен быть благодарен ему за эти намерения.
- Сэр, - сказал мистер Уильямс, - я прошу дозволения сказать, что, зная ваш здравый смысл и прекрасное воспитание, я питал надежды, что, по размышлении, вы не будете чрезмерно мной недовольны за то, что я попытался услужить и спасти невинное существо, с которым мало кто сравнится.
— Мистер Уильямс, — отвечал мой господин, — ответные обвинения не входят в мои намерения. Памела не знала, что встретит здесь вас; и, поскольку вы оба здесь, я хочу спросить вас, сэр: теперь, когда вы знаете мои честные намерения относительно этой доброй девушки, можете ли вы почти, не скажу совершенно, так же радоваться дружбе моей жены, как радовались бы благосклонности мистрис Эндрюс?
— Сэр, — отвечал мистер Уильямс, — я отвечу вам истинную правду. Я думаю, что, если бы речь шла только обо мне, я был бы счастлив быть с нею в какой угодно бедности. Но, сэр, она ни в малейшей степени меня не поощряла; и я имел все основания полагать, что, если бы она могла надеяться на ваше великодушие, в сердце ее не нашлось бы места ни для кого более. И если мне будет дозволено сказать больше, сэр, то я искренне говорю вам все, что думал о собственном моем счастье; но когда я размышляю о ее благе, то, если бы все зависело от моего решения, с моей стороны было бы весьма невеликодушно не желать ей достичь положения столь высокого и полностью сообразного с ее достоинствами.
- Памела, — сказал мой господин, — ты весьма обязана мистеру Уильямсу и должна его поблагодарить; он произнес отличную речь. Что же до меня, то, хотя я едва не потерял тебя из-за него, я рад, что решение принимал не он. Мистер Уильямс, — сказал он, — вот вам рука Памелы в знак ее дружбы и уважения; и вот вам моя рука и мои заверения в том, что я вам не враг.
Мистер Уильямс поцеловал мне руку, а мой господин сказал:
478
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Сэр, вы отобедаете с нами, и покажу вам мою маленькую часовню; Памела, я хотел бы, чтобы ты включила мистера Уильямса в число своих избранных друзей.
У мистера Уильямса в глазах стояли слезы радости. Я молчала, но мистер Уильямс сказал:
— Сэр, по великодушию вашему я вскоре стану думать, что я непростительно заблуждался во всех своих поступках, которыми мог бы вас оскорбить, и в будущем я непременно выкажу вам мою почтительную благодарность.
Мы дошли до коляски, где был батюшка.
— Памела, — сказал мой господин, — скажи мистеру Уильямсу, кто этот добрый человек.
— О, мистер Уильямс, — сказала я, — это мой батюшка, — а мой господин изволил сказать:
— Один из честнейших людей в Англии. Всем, что Памела есть, а также самым своим существованием она обязана ему; я полагаю, что Памела не смогла бы подвигнуть меня к нынешним моим намерениям, если бы не добрые наставления и религиозное воспитание, которое батюшка Памелы ей преподал.
Прежде чем сесть в коляску, мистер Уильямс взял батюшку за руку и сказал:
— Добрый мистер Эндрюс, вы, без сомнения, с невыразимым наслаждением созерцаете плоды вашей богобоязненной заботы, и вскоре вы и ваша возлюбленная дочь пожнете ее счастливые плоды.
— Я так подавлен, — сказал батюшка, — великодушием его чести и могу только сказать: да благословен будет Господь, и да благословит Он вашу честь.
Мы с мистером Уильямсом стояли ближе к карете, чем мой господин, и он, отодвигаясь назад, чтобы дать место мистеру Уильямсу, любезно сказал:
— Пожалуйста, мистер Уильямс, подайте Памеле руку, а потом садитесь сами.
479
Сэмюэл Ричардсон
Мистер Уильямс поклонился, и подал мне руку, и сел в коляску, и мой господин велел ему сесть спереди рядом со мной.
— Мистер Эндрюс, - сказал мой господин, сев в коляску, вчера я сказал вам, что священник, с которым вы познакомились, не мистер Уильямс, а теперь я скажу вам, что вот этот джентльмен и есть мистер Уильямс; хотя я говорил ему, что мне не за что его благодарить, я все же признаюсь, что вам с Памелой есть за что быть ему признательными; мне хотелось бы, чтобы вы полюбили его.
— Сэр, — сказал мистер Уильямс, — у вас есть такой дар побеждать свои страсти, что во всех своих книгах я никогда не встречал подобного; и ваш поступок тем благороднее, что еще не был совершен священный обряд, который, пусть даже вы обладаете немалым состоянием, сделает вас должником толикой красоты и добродетели, что, когда эта юная леди станет вашей, вы будете обладать сокровищем, которому позавидуют и государи.
— Мистер Уильямс, — отвечал мой великодушный господин (да благословит его Господь!), - невозможно, чтобы мы с вами пребывали в раздоре, когда чувства наши столь согласны по столь важным предметам, — тут он взял меня за руку, — соберись с духом и подними глаза, добрая моя девочка, — сказал он, — и не оскорбляй нас с мистером Уильямсом подозрениями, будто мы играем в комплименты, как в колледже играли в стихи.108 Смею сказать и за себя, и за него, что здесь нет ни одного фальшивого слога.
— О, сэр, — отвечала я, — сколь невозможно для меня сравняться с таким великодушием! Вы возлагаете на меня бремя признательности, которое с каждым мгновением становится все тяжелее.
— Не думай слишком много об этом, — сказал великодушный мой господин. — Комплименты мистера Уильямса гораздо
480
Памела, или Вознагражденная добродетель
лучше моих; пусть я и говорю от чистого сердца, но мне надо еще столько сказать и сделать, чтобы вознаградить тебя за твои страдания; и все равно, что бы я ни делал, всего будет мало, ибо никакие мои усилия не возместят твоих терзаний.
Он увидел, что батюшка не в силах перенести эти трогательные примеры его великодушия, и он отпустил меня, и взял его за руку, и сказал, увидев его слезы:
— Я не удивляюсь, отец дорогой моей Памелы, что в слезах ваших выказываются сердечные ваши чувства, ибо вы видите, что испытания вашей дочери окончены. Не буду говорить, что ранее имел намерение или желание поступить подобным образом. Но мне доставляет такое наслаждение нынешний мой образ мыслей, что моя же собственная корысть удержит меня на этом пути. Скажу вам откровенно, что раньше и не знал, что значит быть счастливым.
— Какое счастье, — со слезами радости на глазах сказал мистер Уильямс, — что на вас снизошла Божественная благодать и вы не совершили грехов, которые, быть может, не искупило бы и глубочайшее раскаяние! Господь сподобил вас не содеять зла, и вам остается только возрадоваться ожидающему вас благу, и возрадоваться вдвойне, ибо вы сможете воспринять его без малейших душевных укоров.
— Хорошо сказано, — отвечал мой господин, — и я надеюсь, что благодаря доброму примеру дорогой моей девочки и вашей дружбе, мистер Уильямс, я со временем стану хотя бы вполовину так добродетелен, как моя наставница. Я так полагаю, — добавил он, — что тогда вы сможете признать, не умаляя ничьих достоинств, что я — лучший охотник в Англии.
Мистер Уильямс хотел что-то сказать, но мой господин продолжил:
— У вас такой серьезный вид, мистер Уильямс, наверное, мои слова не угодили вам, добрым людям дела; вы становитесь все мрачнее; но нам не стоит предаваться такой серьезности.
481
Сэмюэл Ричардсон
Ах, матушка, как счастлива ваша Памела! Я никогда не смогу должным образом отблагодарить моего господина за то, что он так ценит меня, недостойную, и особенно за то, как он предвосхищает мои желания, и без всяких просьб нашел случай примириться с добрым человеком, навлекшим на себя его неудовольствие лишь потому, что он пытался помочь мне; ведь всего несколько дней тому назад мой господин запретил мне даже произносить имя мистера Уильямса; но вот чудесные пути Провидения! Прочитав мои записки - а ведь я с ужасом думала, что господин мой увидит, что в них написано! — он, я надеюсь, успокоил свою щепетильность, и тем самым записки мои окончательно скрепили мое счастье. Позвольте мне отложить перо и предаться размышлениям.
Столь приятным образом мы провели вторую нашу прогулку. Но мне показалось, что миссис Джукс вот-вот упадет в обморок, когда она увидела, что мистер Уильямс приехал с нами и что с ним так хорошо обращаются.
Мы вместе пообедали, и все было весьма приятно, спокойно и открыто; и я обнаружила, что, по великодушию моего господина, мне нет нужды сдерживаться в обращении с достойным пастором, потому что часто, когда господину моему казалось, что я как-то особенно сдержанна, он просил меня выказать мистеру Уильямсу особую вежливость и заботу.
После обеда мы пошли посмотреть часовню, очень красивую и благолепную.
Дорогая моя матушка, когда я впервые переступила ее порог, сердце у меня так и забилось от благоговейной радости при мысли о священном таинстве, которое, надеюсь, состоится там через несколько дней. И когда я подошла к прелестному алтарю, пока все остальные смотрели на картину с изображением святого причастия и говорили, что она прелестно написана, я тихонько отошла в уголок, где меня не было видно, и излила душу в благодарности Господу за то, что,
482
Памела, или Вознагражденная добродетель
будучи столь долгое время лишенной Божественной литургии, я впервые вошла в Его дом, имея перед собой столь счастливые надежды, и просила Господа укрепить меня в смирении и сделать меня достойной Его милостей; и чтобы Ему угодно было благословить земного подателя моего счастья, доброго моего господина.
Когда я снова присоединилась к моему господину, он как раз говорил мистеру Уильямсу:
— Надеюсь, вы не откажетесь отслужить здесь завтра. Мистер Питерс любезно вызвался это сделать, но я знаю, что ему это будет неудобно; а кроме того, я прошу об этом вас в знак полного примирения.
— Сэр, — отвечал мистер Уильямс, — я повинуюсь вам охотно и с превеликой благодарностью; хотя, если вы ожидаете проповеди, я совершенно к такому случаю не готов.
— Я не хотел бы, — сказал мой господин, — чтобы это была проповедь на особый случай; но если у вас есть проповедь на текст «На небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии»109 и если она не заставит моих же слуг и присутствующих дам смотреть на меня во все глаза, то я буду доволен. Я упоминаю этот текст, потому что его весьма любят священники, но сгодится любая проповедь, какая только у вас есть.
— У меня есть одна проповедь на этот самый текст, — отвечал мистер Уильямс, — но я думаю, что благодарственное слово, составленное на оказанную мне великую милость, если только мне дозволено будет сделать мою вам признательность предметом проповеди, особенно подойдет испытываемым мною благодарственным чувствам. Это проповедь на текст «ныне отпускаешь раба твоего, Владыко, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое»."0
— Этот текст, — сказала я, — весьма подойдет для меня.
483
Сэмюэл Ричардсон
— Нет, Памела, — сказал мой господин, - потому что я не отпускаю тебя.
— Но, сэр, — сказала я, — я видела спасение Господне! Если кто и может возгласить с Приснодевой «величит душа моя Господа, что призрел Он на смирение Рабы Своей и вознес смиренных»,1" так это я.
— Если бы было время, - сказал батюшка, — то Книга Руфи дала бы прекрасную тему для чести, оказанной моей дочери.112
— Я знаю эту историю, мистер Эндрюс, — сказал мой господин, — но мистер Уильямс подтвердит мои слова — добрая моя девочка в той же мере почтит меня, в какой будет почтена мною.
— Сэр, — отозвалась я, - вы невыразимо великодушны, но я никогда не буду в таких мыслях.
— А вот это, моя Памела, — отвечал мой господин, - уже совсем другое дело; мне будет лучше думать, что это так, а с твоей стороны будет любезно думать, что это не так. И тогда во взаимном нашем обхождении мы оба будем в выигрыше.
Когда мы вышли из часовни, мистер Уильямс сказал, что отправится домой и выберет подходящую проповедь.
— Перед вашим уходом скажу вам только одно, - заметил мой господин, — вот что: ревность к доброй этой девочке заставила меня обрушить на вас свою месть; я потребовал уплаты долга, из-за чего вас и постигли все несчастья; мне стыдно своего поступка. И в то время, когда я давал вам эти деньги и даже когда я требовал их выплаты, я вовсе не намеревался получить их обратно. Вот ваша расписка, — он вынул ее из кармана и подал мистеру Уильямсу. — Какое жалкое искупление жестокости, с какой я с вами поступил! Но чего только ревность не заставит сделать даже и доброго человека! Все расходы, — продолжал он, — связанные с постигшими вас несчастьями, возместит мой поверенный. Я отдал ему такое распоряжение.
484
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Это уже сделано, — сказал мистер Уильямс, — и я безгранично вам благодарен за вашу доброту!
Батюшка немного беспокоился о своей одежде, поскольку на следующий день ему надо было появиться в часовне перед обеими мисс Дарнфорд и перед слугами; он сказал, что волнуется не за себя, но за моего господина и меня; и тогда он рассказал мне, что мой господин подарил вам с батюшкой двадцать гиней на одежду; и сердце мое исполнилось радости. Но, дорогая моя матушка, это почти тягота - оказаться под бременем такой признательности и одновременно осознания собственной недостойности! Творить добро — что за богоподобная возможность! Только в этом я завидую богатым и знатным!
Мой господин вошел к нам как раз, когда мы говорили о двадцати гинеях, и я воскликнула:
— Ах, сэр! неужели ваша щедрость будет безгранична! Батюшка сказал мне, сколько вы ему дали.
— Пустяк, Памела, — сказал, — небольшой знак моей доброты. Не надо более об этом. Но мне послышалось, или твой отец действительно о чем-то беспокоился? Ничего не скрывай от меня, Памела.
— Только о том, сэр, — отвечала я, — что он не может пропустить Божественную литургию, но бедная его одежда...
— Фу, мистер Эндрюс! — прервал он. — Я думал, что вы выше внешних украшений. Но, Памела, твой отец почти такого же сложения, как и я, и только немного ниже; мы с ним вместе пройдем ко мне в гардеробную, хотя здесь у меня одежды меньше, чем в Бедфордшире.
И он тут же увел его, хотя батюшка и сопротивлялся, наверх, и перебрал несколько костюмов, и, наконец, остановился на отличном коричневом шерстяном костюме, который, по его мнению, был самым скромным, и помог батюшке примерить камзол"3 и жилет. Они замечательно сидели; и поскольку они были весьма скромные, и с подкладкой того же
485
Сэмюэл Ричардсон
цвета (это был дорожный наряд), у батюшки было тем менее возражений.
Мой господин отдал ему весь костюм и приказал, любезнейшим и великодушнейшим образом, чтобы батюшке дали рубашку, и шляпу, и башмаки, и чулки — все его собственные, и даже дал батюшке вместо шнурков, которые тот обычно носил, пару серебряных пряжек со своих собственных туфель. Поэтому, дорогая моя матушка, не удивляйтесь, когда батюшка предстанет перед вами настоящим щеголем.
— Парик, — сказал мой господин, — вам, мистер Эндрюс, не нужен; ваши собственные почтенные седины идут вам больше, чем самый дорогой парик идет величайшему франту Англии.114
Бедный мой батюшка, вернувшись ко мне, не мог удержаться от слез, рассказывая мне об этом.
— Я не знаю, — твердил он, — как мне устоять под бременем таких милостей. О, дитя мое, мы обязаны этим Божественной милости и твоей добродетели!
Воскресенье
В этот благословенный день все с удовольствием готовились к Божественной литургии в часовне; миссис Джонс с мистером Уильямсом приехали в ее коляске, обе мисс Дарнфорд прибыли в своей карете; на запятках обоих экипажей стояли лакеи. Мы позавтракали вместе самым приятным образом. Батюшка имел вид нарядный и опрятный, и три дамы всячески за ним ухаживали.
Пока мы завтракали, мой господин заметил мистеру Уильямсу, что поскольку псаломщика у нас нет, то лучше будет обойтись без псалмов; мистер Уильямс же отвечал, что он все устроит. Батюшка сказал, что, с их дозволения, он, в меру своих сил, послужит псаломщиком, ибо это всегда доставляло ему удовольствие. А так как я знала, что в юности он научился петь псалмы и впоследствии уединенно упражнялся
486
Памела, или Вознагражденная добродетель
в этом дома по вечерам (и когда в самом начале своих бед, еще до того, как вынужден был тяжким трудом зарабатывать себе на прожитье, он открыл маленькую школу, затем потерпевшую крах, то там он учил детей и пению священных гимнов), я совсем не волновалась о том, получится ли из него псаломщик для малочисленной нашей паствы. Все были весьма рады его предложению. На службе были миссис Джукс и все слуги, кроме кухарки; я впервые видела, чтобы Божественную литургию служили столь торжественно и чтобы прислуживали на ней с таким рвением и набожностью; и мой господин, и миссис Джонс, и обе юные дамы подавали прекрасный пример.
Батюшка исполнил свою обязанность с великим успехом, и все говорили, что он был словно настоящий приходской псаломщик. Он спел 22-й псалом,ai 15 и, поскольку в нем только
а Господь, единственный оплот, Опора, хлеб мой днесь,
И в чем еще нуждаться мне, Чего желать мне здесь?
На сочных пастбищах, лугах - Накормит от души,
А после отведет к ручью, Бегущему в тиши.
Случится заблудиться мне — Укажет путь домой,
Из чащи выведет меня Тропинкою прямой.
И если я у смертных врат, Болезнью поражен,
Твой бич и посох пастуха —
И я уже спасен!
Ты щедро накрываешь стол Назло моим врагам,
Вином наполнен кубок мой И в волосах бальзам.
Когда настанет смертный час,
487
Сэмюэл Ричардсон
три строфы, мы пели с ним; батюшка прочел строку, потом начал псалом, и в пение он вложил всю свою душу и потому пропел все четко, спокойно и одновременно прочувствованно. Миссис Джонс прошептала мне, что добрым людям найдется место в любом обществе и по всякому похвальному поводу, а мисс Дарнфорд сказала:
— Да благословит Господь доброго старика!
Вы можете представить, как я возрадовалась в сердце своем!
Мистер Уильямс прочел превосходную проповедь о великодушии и щедрости и о благословении, сопутствующем тем, кто правильно распоряжается своим богатством, на текст из 11-го Псалма, стихи 24 и 25. «Иной сыплет щедро, и ему еще прибавляется, а другой сверх меры бережлив и, однако же, беднеет. Благотворительная душа будет насыщена, и кто на- пояет других, тот и сам напоен будет».116 И он так прекрасно проповедовал на этот предмет (придерживаясь общих тем), что никоим образом не задел деликатности моего господина, который вначале опасался личной благодарности; и господин мой сказал, что это была изящная и разумная проповедь.
Мой батюшка находился на месте псаломщика, как раз возле аналоя; и миссис Джонс через своего лакея выразила пожелание, чтобы после окончания проповеди он порадовал нас еще одним псалмом. Потом он сказал нам, что первый псалом был скорее из более длинных, и выбрал теперь самый короткий в служебнике, 67-й.а|17
Пошли мне Благодать,
В твоей обители, Господь,
Останусь навсегда.
Пер. А. Беляева
а О, люди, люди всей земли, Восславьте Божью милость!
Куда бы вы ни забрели,
Господь придаст вам силы!
488
Памела, или Вознагражденная добродетель
Мой господин поблагодарил мистера Уильямса за проповедь, и дамы тоже, и я, от всего сердца; и мой господин изволил взять батюшку за руку, и то же сделал мистер Уильямс, и они поблагодарили его за участие в литургии. И дамы тоже выразили ему свою благодарность; и все слуги смотрели на него с уважением и удовольствием.
За обедом, несмотря на все мои возражения, мне пришлось сесть на верхнем конце стола, и мой господин сказал:
— Памела, ты умелая хозяйка, думаю, ты поухаживаешь за дамами, а я — за двумя добрыми моими друзьями (а почему бы и нет?), — он имел в виду батюшку и мистера Уильямса.
Я забыла сказать вам, что надела платье с цветочным узором, которое когда-то носила моя госпожа, и оно было совсем как новое; вскоре после ее кончины это платье отдал мне мой господин; и дамы, которые впервые видели меня в нарядном платье, сделали мне множество комплиментов.
А что до псалмов, то после обеда мой господин крайне меня смутил, потому что сказал батюшке:
— Мистер Эндрюс, я так полагаю, что, если после обеда у нас будут только молитвы, мы послушаем еще один длинный псалом. Что вы скажете о 137-м?
— О, добрый сэр! — воскликнула я. — Прошу вас, ни слова, ни слова больше!
— Говори что хочешь, Памела, — отвечал он, — тебе придется спеть нам этот псалом на собственные свои слова, чтобы дамы его послушали.
Батюшка улыбнулся, но немного встревожился за меня и сказал:
Он весь - любовь и доброта,
Кто верит — не боится.
Наказываю вам: всегда,
Всегда Ему молиться.
Пер. А. Беляева
489
Сэмюэл Ричардсон
— С позволения вашей чести, будет ли это уместно?
— О да, — отвечал мой господин, — не волнуйтесь, если только миссис Джукс не услышит.
Это возбудило любопытство всех дам, а миссис Джонс сказала, что ей не хотелось бы, чтобы я делала что-то, что меня смущает, но она была бы рада, если бы я согласилась.
— О мадам, — сказала я, — умоляю вас, не настаивайте; я не могу, просто не могу повиноваться.
— О нет, дамы, вы его непременно услышите, — сказал мой господин, — и пожалуйста, Памела, не требуй, чтобы все было так, как тебе угодно.
— Тогда, сэр, — взмолилась я, — пожалуйста, позвольте мне удалиться, чтобы я этого не слышала.
— Как, Памела! — возразил он. - Неужели ты могла написать такое, что нельзя произнести вслух!
— Но, сэр, — сказала я, — бывают такие случаи и обстоятельства, когда нечто вполне приемлемо в одной ситуации и неприемлемо в другой.
— А, — сказал он, — вот уж позволь мне самому судить об этом — и о тебе, Памела. Эти дамы знают многое из того, что с тобой произошло; и то, что им известно, служит более к твоей чести, нежели к моей; поэтому, если мне не доставляет неудовольствия об этом вспоминать, ты вполне можешь исполнить мое пожелание. Но я избавлю тебя от страданий, Памела; вот этот псалом, — и он достал его из кармана.
Я встала и сказала:
— Надеюсь, сэр, вы позволите мне удалиться на минуту, если вы непременно будете его читать.
— Разумеется, не позволю, — отвечал он.
Миссис Джонс сказала:
— Пожалуйста, мистер Б., давайте не будем его читать, если мистрис Эндрюс так этого не хочется.
— Ну что ж, Памела, — сказал мой господин, — предоставляю выбор тебе — или я прочитаю его сейчас, или ты сама споешь его чуть позже.
490
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Это очень тяжко, сэр, — отвечала я.
— Либо одно, либо другое, — настаивал он.
— Тогда, сэр, — сказала я, — поступайте как вам угодно, потому что петь я не могу.
— Значит, — сказал он, — придется мне его прочитать, хотя, как вы вскоре услышите, он не делает чести моей репутации. Но вначале позвольте рассказать вам про сопутствовавшие обстоятельства.
Вот как все было. Во время ее заточения, как Памела это называла, миссис Джукс, которую она считала своей тюремщицей и которая, как думала милая моя девочка, участвовала в умышлениях против ее добродетели, попросила однажды в воскресенье спеть псалом. Будучи не в том расположении духа, Памела отказалась. Однако, когда миссис Джукс ушла, она вспомнила, что 137-й псалом подходит, как ей показалось, к ее положению, и, поскольку миссис Джукс часто просила ее спеть, она переложила этот псалом на свой лад, и эту запись я и держу в руке. Мистер Уильямс, вы читайте обычный псалом, а я буду читать стихи Памелы.
Мистер Уильямс, достав свой маленький требник, прочитал первые две строфы.
I
Сидим и плачем вавилонских рек на берегах.
А только вспомним про Сион - в груди печаль и страх.
II
Сложили арфы мы свои под ивовым кустом, а нас пленившие враги велят нам петь при том.
491
Сэмюэл Ричардсон
Мой господин прочитал:
I
Сижу в темнице в Брендон-холл,
И стражник мой жесток,
Скорблю я по друзьям вдали,
И слез бежит поток.
II
Надежда, радость — все ушло,
Струна разорвалась В груди, мой слух к музыке глух,
И шутки мне не всласть.
Дамам это понравилось, и мистер Уильямс продолжал:
III
Привратники у стен тюрьмы нам говорят: Ха-ха!
Еврейских песен ваших мы желаем услыхать!
Господин мой прочел:
III
Сижу в тюрьме по воле той, Что молвила, смеясь: Очисти сердце, песню спой, На радость мысль настрой!
Мистер Уильямс продолжил:
IV
Увы! — в ответ мы говорим, не покривив душой, — как мы молитву сотворим, здесь, на земле чужой?
492
Памела, или Вознагражденная добродетель
— А вот, — сказал мой господин, — как переложила это Памела.
IV
Увы! — отвечу, — как же петь,
Коль лопнула струна?
И как настроиться? Ведь я В тоску погружена!
Все были столь добры, что похвалили простоту этой строфы. Батюшка сказал, что из-за такого одобрения его дочь может возгордиться.
— Нет, — великодушно сказал мой господин, — Памела не может возгордиться. Гордятся похвалами лишь те, кто к ним не привык. Но продолжайте, мистер Уильямс.
И он прочитал :
V
Но если град Иерусалим забыть мне суждено, пусть я забуду, как играть на арфе заодно.
— А вот, — сказал мой господин, — строфа Памелы:
V
Но все же, даже если я В душе начну играть,
Пусть пальцы позабудут, как По клавишам гулять!
Мистер Уильямс продолжал:
493
Сэмюэл Ричардсон
VI
Пусть мой язык в пучине рта Немотствует, пленен.
Я не возрадуюсь, пока Ты не освобожден.
Мой господин прочитал:
VI
И пусть язык в пучине рта Затопит тишина,
Коль я возрадуюсь, пока Не освобождена.
— Теперь, великодушный сэр, — сказала я, — сделайте мне одолжение, не читайте далее, прошу вас, не надо!
— Прошу вас, мадам, — сказал мистер Уильямс, — умоляю позволить мне прочитать остальное; мне очень хочется узнать, кем у вас стали сыны Едомовы1'8 и как вы переложили проклятия, которые псалмопевец обрушивает на вавилонян.
— Мистер Уильямс, - сказала я, — уж вам-то не следовало бы такого говорить.
— О, — сказал мой господин, — это лучшее место во всем стихе. Бедная Джукс — это Едомовы сыны; и мы обязательно должны это услышать, потому что здесь одно из великих достоинств моей Памелы — даже в угнетении она молится о том, чтобы никакое зло не постигло ее угнетателей. Читайте же, мистер Уильямс, следующую строфу.
И он прочитал:
VII
Припомни, Господи, сынам Едомовым те дни, когда наш город до конца разрушили они.
494
Памела, или Вознагражденная добродетель
VIII
Припомни, Боже, их слова — о, гадкие уста
<*Круши, ломай, от этих стен ни камня не оставь!»
— Похоже, — сказал мой господин, — в тех стихах, которые я сейчас прочитаю, совсем без проклятий не обошлось, но по сравнению с псалмопевцем все не так скверно.
VII
Воздай мне, Боже, за все зло,
Терпеть его нет сил От тех, кто бедную меня Унизить норовил.
— А вот, — сказал мой господин, — и Едомовы сыны! Обвинение, правда, немного слишком сурово.
VIII
Припомни, Боже, миссис Джукс,
Словам ее внемли,
Она кричит: «Пади, пади,
Пади же до земли!»
— А теперь, — сказал мой господин, — прочитайте гневные проклятия псалмопевца, - и мистер Уильямс прочитал:
IX
И даже если, Вавилон, разрушен ты уже, народ наш будет отомщен славнейшим из мужей!
495
Сэмюэл Ричардсон
X
Да будет муж прославлен тот, блажен пусть будет тот,
Кто всех младенцев, весь твой род О камни разобьет.
— А вот как, — сказал мой господин весьма любезно, — переложила эти строки моя Памела:
IX
Ты вся погрязла во грехе!
В тебе одно лишь зло!
И будь благословенно то,
Что волю мне дало.
X
И будь благословен тот муж,
Порок твой пристыдивший;
Тебя — отд ла,119 меня —
От бед огородивший.
— Вы видите, любезные мои друзья, — сказал мой господин, — что мою Памелу нельзя назвать неумолимой. Но мне кажется, — и он улыбнулся, — что, по правде сказать, в то время, когда писались эти строки, еще была надежда, что «благословенным мужем» окажетесь вы, мистер Уильямс.
— Кто бы ни имелся в виду тогда, — отвечал мистер Уильямс, — теперь это можете быть только вы, сэр.
Я едва могла поднять глаза, выслушивая похвалы, которыми любезные дамы изволили меня почтить. Теперь я уверена, что они весьма ко мне благосклонны, а все потому, что мой господин так добр ко мне и ему так нравится, когда меня хвалят.
После обеда мы все, и кухарка тоже, отправились в часовню на службу, и в конце батюшка спел вот эти строфы из
496
Памела, или Вознагражденная добродетель
145-го псалма, возблагодарив Господа за все Его милости, но не строго следовал порядку стихов; начиная псалом, он решил, что в этом нет особой необходимости:
Господь во всем благочестив,
Он выше похвальбы,
И кто по совести живет,
Тот призван может быть.
Боязнь погрязших во страстях Навеки прекратит,
И всех взывающих к нему Услышит и простит.
Их взоры молят: помоги,
Дай пищи всем в достатке.
А если вдруг неурожай —
Хотя бы что в остатке.
Раздай же щедрою рукой Все, что хранишь в горсти,
Всех тварей одели своей Дарами милости!
И возгласят мои уста Хвалу Тебе, Господь!
И арфа будет петь тебе,
Ибо презренна плоть.120
Мы гуляли по саду, пока не подали чай. И когда мы проходили мимо задней калитки, мой господин сказал мне:
— Подсолнух — самый красивый из всех садовых цветов!
— Сэр! — воскликнула я. — Давайте теперь забудем об этом!
Мистер Уильямс услыхал его слова и, казалось, был несколько смущен; и тогда мой господин сказал:
— Я не хочу огорчать вас, мистер Уильямс. Передо мной открываются и другие сцены из того времени, когда моей
497
Сэмюэл Ричардсон
Памеле грозила опасность, и они смущают меня более, чем ваши поступки должны смущать вас.
— Сэр, — сказал мистер Уильямс, — вы весьма великодушны.
Мой господин с мистером Уильямсом с четверть часа прогуливались вместе и говорили о разных предметах, о каких-то ученых материях и снова вернулись к нам, весьма довольные беседой друг с другом.
Миссис Джонс, идя по одну сторону от меня — а мой господин шел по другую, - спросила:
— Сэр, когда же состоится счастливое событие? Мы хотим, чтобы оно поскорее совершилось и чтобы вы пробыли здесь елико возможно дольше.
— Я бы, — отвечал мой господин, — хотел, чтобы оно произошло уже завтра или, по крайней мере, послезавтра, если на то будет согласие Памелы; я уже послал за лицензией, и я надеюсь, что посыльный вернется или сегодня вечером, или завтра рано утром. Но, добрая моя девочка, я хотел бы, чтобы ты не откладывала далее четверга.
— Неужели, мадам, — обратилась ко мне миссис Джонс, — вы будете откладывать церемонию?
— Вы, миссис Джонс, — сказал мой господин, — на моей стороне, и я оставлю вас с Памелой, чтобы вы ее уговорили; надеюсь, она не позволит застенчивой деликатности мешать нам.
И он отошел, чтобы присоединиться к двум мисс Дарн- форд.
Миссис Джонс сказала мне, что позволит себе сказать прямо, что если я стану медлить долее необходимого, то сама буду виновата, потому что, насколько она понимает, леди Дэйверс весьма опасается возможного брака, и, если что-нибудь случится, это будет весьма прискорбно!
— Мадам, — отвечала я, — когда мой господин изволил в первый раз об этом со мной заговорить, он сказал, что церемония должна состояться в течение четырнадцати дней,
498
Памела, или Вознагражденная добродетель
а потом спросил меня, первая или вторая неделю нравится мне больше. Я отвечала (и как я могла поступить иначе?), что вторая; он объявил, что это не должен быть последний день второй недели. Мадам, если он изволил высказать свои пожелания, я ни за что на свете не хотела бы показаться слишком настойчивой.
— Да, конечно, — сказала она, — но так как сейчас он таким не допускающим возражений образом хочет, чтобы вы назначили более раннюю дату, я бы на вашем месте согласилась.
Я отвечала, что если он действительно этого хочет, то мой долг — ему повиноваться.
Мы присоединились к обеим мисс Дарнфорд, и они обе весьма желали присутствовать на бракосочетании, и хотели, чтобы был дан бал; и просили меня присоединиться к их просьбам.
— Сударыни, — отвечала я, — я не могу этого обещать.
— Почему? — спросили они.
— Можно с удовольствием справлять годовщину брака, — сказала я, — что же до самой церемонии... сударыни, я полагаю брак делом слишком торжественным, чтобы особы нашего пола отмечали его с чрезмерной веселостью! И я уверена, что накануне вашего замужества вы будете в таких же мыслях.
— Если это дело такое торжественное, — сказала мисс Дарнфорд, - тем более надо быть как можно более радостной и веселой.
— Я же говорил вам, — сказал мой господин, — какой ответ вы получите от Памелы.
Младшая мисс Дарнфорд сказала, что в жизни не слыхивала, чтобы кто-то сохранял такую серьезность, и в такой-то день!
— Ах, сэр, — сказала она, — полагаю, вы будете петь псалмы, а ваша невеста будет весь день поститься и молиться. Вретище и пепел121 в день свадьбы, слыхано ли такое!
499
Сэмюэл Ричардсон
Мне показалось, что она говорила с некоторой злобой, и ничего ей не ответила. Ежели я стану отвечать всем, кто мне завидует, так в скором времени у меня ни на что более не будет времени!
Мы пошли пить чай, и все дамы настаивали, чтобы мой господин дал бал перед отъездом из графства; но мисс Дарн- форд сказала, что бал должен состояться у них; ведь если она не сможет присутствовать на свадьбе, она будет оскорблена и более здесь не появится, если только мы не приедем к ним на бал.
Когда они уехали, мой господин выразил пожелание, чтобы батюшка остался в поместье до совершения бракосочетания, но батюшка просил позволения отправиться в путь на следующее же утро, как только рассветет, потому что, сказал он, моя матушка будет вдвойне беспокоиться из-за его отсутствия, а он сгорает от нетерпения скорее поведать ей о счастье, выпавшем на долю ее дочери. И когда мой господин увидел, как батюшка хочет скорее отправиться в путь, он позвал мистера Томаса и приказал ему рано утром подать лошадей, и приготовить все вещи, и сопровождать моего отца на день пути от поместья. Как это великодушно!
За ужином он сказал множество любезных вещей и отдал батюшке все мои бумаги, какие у него были, но изъявил желание, чтобы когда они с матушкой их прочтут, они снова их ему вернули.
- Столь любящие отец и дочь, — добавил он, — возможно, будут рады провести час-другой наедине. Кланяйтесь от меня доброй вашей супруге, мистер Эндрюс, и скажите ей, что я надеюсь вскорости увидеть вас обоих, когда вы приедете навестить дочь. Желаю вам спокойной ночи и доброго пути, если более до вашего отъезда мы не увидимся, — и, пожав батюшке руку, он удалился, а дорогой мой батюшка едва не потерял дар речи от таковых великодушия и милости.
500
Памела, или Вознагражденная добродетель
Вы можете представить, дорогая моя матушка, как не хотелось мне расставаться с батюшкой, и ему тоже не хотелось расставаться со мной, но ему так не терпелось увидеть вас и рассказать вам радостные вести, переполнявшие его сердце, что я едва ли могла его задерживать.
Миссис Джукс принесла две бутылки мадеры, и две бутылки коричной воды,122 и сласти, и их уложили в сак вместе с подаренным батюшке костюмом, потому что он сказал, что ни за что на свете не появится в таком виде у себя в деревне, пока все не узнают о моем замужестве; и, боясь дурной молвы, не потратит ни пенса из двадцати гиней.
— Поступайте как вам угодно, дорогой батюшка, — сказала я, — надеюсь, мы теперь будем часто обмениваться письмами и нам не будет нужды прибегать к хитростям и уловкам.
Он сказал, что пойдет спать, чтобы встать с первыми лучами солнца, и попрощался со мной, и сказал, что рассердится на меня, если я встану рано утром, чтобы с ним попрощаться, потому что тогда нам опять не захочется расставаться и мы будем весь день горевать.
Мистер Томас принес ему пару сапог и сказал, что придет с рассветом; все уже готовились ко сну; и батюшка благословил меня, и сказал, что будет за меня молиться, и обещал, что то же будете делать и вы, дорогая моя матушка, и я поднялась к себе в гардеробную с тяжелым сердцем, и все же отчасти довольная, если можно так сказать, ведь если батюшка и покидал меня, то направлялся он к лучшей из жен и с лучшими из вестей. Но я умоляла его не работать так много, как прежде, потому что я была уверена, что мой господин не дал бы ему двадцать гиней на одежду, если бы не собирался и далее о нем заботиться; и я полагала, что батюшка тем менее должен тревожиться из-за благодеяний моего господина, что, располагая столькими слугами в изрядном своем имении, он может найти употребление и для
501
Сэмюэл Ричардсон
моего батюшки в соответствии с даруемыми ему благодеяниями и никому при этом не причинить вреда.
Батюшка обещал послушаться моей просьбы; и прошу вас, дорогая моя матушка, последите за этим. Надеюсь, что мой господин не прочитает эти строки, потому что я не пошлю их вам до той поры, пока не смогу отправить вместе с ними счастливейшее известие; тем более что батюшка сможет рассказать вам почти все из того, что я написала после того, как заканчиваются записки, которые он взял с собой. Так что доброй ночи, дорогая моя матушка; и дай Бог батюшке доброго пути и вам счастливого свидания!
Понедельник
Когда мистер Колбранд вернулся, мой господин поднялся ко мне в гардеробную и принес мне лицензию. Когда я ее увидела, сердце у меня так и затрепетало!
— Ну вот, Памела, — сказал он, — скажи мне, можешь ли ты теперь оказать мне такую милость и назначить день? Нужно только твое слово!
Я осмелилась поцеловать руку, державшую лицензию, и, не в силах поднять глаза, сказала:
— Я не знаю, как выразить мою благодарность, сэр, за то, что вы столь добры ко мне! Я ни за что на свете не хотела бы, чтобы вы решили, будто я способна с небрежением принять честь, которую я не смогу заслужить, даже исполняя мой смиренный долг в течение долгой жизни, ежели Господу угодно будет мне ее даровать. Я должна во всем повиноваться вашей воле. Но...
— Но что? — сказал он с любезным нетерпением!
— Как же, сэр, — сказала я, — когда в прошлый четверг вы упомянули четырнадцать дней, я имела причины полагать, что вы выбрали именно этот срок; и сердце мое столь нераздельно принадлежит вам, что я больше всего на свете боюсь
502
Памела, или Вознагражденная добродетель
показаться настолько дерзкой, чтобы вызвать ваше неудовольствие.
— Невозможно, дорогое мое создание! — сказал он и заключил меня в объятия, — невозможно! Если все дело в этом, то ты сегодня же станешь моей; я немедленно пошлю за священником, — сказал мой дорогой господин и уже собрался уходить.
Я сказала:
— Нет, сэр, прошу вас, прошу вас, выслушайте меня! Сегодня никак нельзя!
— Нельзя!
— Нет, сэр, никак! — и я вся затрепетала, видя, в каком великодушном нетерпении он пребывает.
— Тогда зачем ты польстила моему любящему сердцу, — отвечал он, — надеждой, что это возможно!
— Сэр, — сказала я, — я скажу вам, о чем я думала, если вы удостоите меня вашим вниманием.
— Я слушаю, — сказал он.
— Сэр, — сказала я, — мне бы очень, очень хотелось, чтобы это событие произошло обязательно в четверг:123 в четверг поженились мои батюшка и матушка, а они — очень счастливы вместе; в четверг родилась бедная ваша Памела; в четверг добрая моя, дорогая госпожа забрала меня от родителей под свое покровительство; в четверг, сэр, вы приказали увезти меня сюда, и этому я, благодаря Господней милости и вашей благосклонности, обязана своим будущим счастьем; и именно в четверг вы назвали мне срок в четырнадцать дней, в течение которых вы намереваетесь утвердить меня в моем счастье. И если теперь, сэр, вы изволите потакать моей суеверной глупости, вы проявите ко мне великую милость; по этой причине, сэр, мне было жаль, когда вы велели мне не ждать конца четырнадцати дней, ведь четверг на будущей неделе и будет последним днем.
503
Сэмюэл Ричардсон
— Да уж, Памела, это действительно суеверие; думаю, теперь тебе надо будет выбрать другой счастливый день; например, ты можешь сказать, что в понедельник твои батюшка и матушка решили, что поженятся в следующий четверг. В понедельник, много лет назад, моя матушка готовилась к разрешению от бремени в следующий четверг. В понедельник несколько недель назад оставалось всего два дня до того, как тебя увезли сюда в четверг. И я очень хорошо помню, что именно в понедельник написал тебе то письмо, после которого ты столь любезно ко мне вернулась; и в тот же день ты снова приехала в этот самый дом; и надеюсь, что предзнаменование это столь же благоприятно, как и то, которое назвала ты; и, наконец, самое важное — в понедельник я вышла замуж. Ну, ну, дорогая моя, — добавил он, — четверг достаточно долго правил бал, пускай его сменит понедельник, или, по крайней мере, пусть понедельник займет такое же место, ведь ты видишь, что он имеет на это все права, и, поскольку неделя только начинается, у него есть право первенства; а потом, надеюсь, вторник, среда, пятница, суббота и воскресенье будут такими же счастливыми днями, как и понедельник и четверг; и, с благословения Господа, наши счастливые дни будут сменять друг друга чудесной вереницей, так что даже мы сами не сможем решить, какой из этих дней предпочесть всем остальным.
Как очаровательно он это сказал! И как любезно!
— Да, сэр, — сказала я, — вы весьма изящно подшутили над глупым моим суеверием, но пусть мелочи не препятствуют нам, когда вы столь великодушно шли мне навстречу в важных делах! Если мне позволено выбирать, то четверг нравится мне куда больше.
— Ну что ж, — сказал он, — если ты можешь привести более вескую причину, я пойду тебе навстречу; если же нет, то я немедленно пошлю за священником!
И уверяю вас, именно так он и хотел поступить!
504
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Погодите, погодите, сэр! — воскликнула я. - Нам надо еще о многом поговорить; мне еще надо просить вас великодушно выслушать много всяких глупостей!
— Тогда прямо сейчас говори самое важное, потому что об остальном можно поговорить, пока мы ждем священника!
— О нет, нет, — сказала я, — сегодня никак нельзя!
— Ну тогда завтра?
— Ах, сэр, если четверг не годится, а вы сказали столько прекрасных вещей про понедельник, пусть это будет следующий понедельник!
— Как! еще через неделю! — воскликнул он.
— Сэр, — отвечала я, — с вашего дозволения; ведь это и будет на второй неделе.
— Дорогая моя девочка, — сказал он, — до следующего понедельника пройдет семь месяцев. Ну если не завтра, — сказал он, — тогда в среду. Говорю тебе, дольше я ждать не намерен.
— Тогда, сэр, — откликнулась я, — если вы изволите отложить еще на один день, то это и будет мой любимый четверг.
— И если я соглашусь подождать до тех пор, могу ли я надеяться, моя Памела, — сказал он, — что счастливое событие непременно состоится в этот четверг?
— Да, сэр, — отвечала я. И, по-моему, выглядела я очень глупо.
И все же почему я так говорю, при таком благородном господине! Которого я так нежно люблю! к великой моей чести! Но дух мой пребывает в великом трепете при мысли о столь торжественном событии, о необратимой перемене моего состояния, хотя надежды мои на будущее самые радужные! И я могу только удивляться тому, с какой безрассудной опрометчивостью столько молодых людей решаются на столь важную перемену в своей жизни.
505
Сэмюэл Ричардсон
Вот так, дорогие мои родители, мне пришлось назначить это торжественное событие на такую раннюю дату — уже в этот четверг; а сегодня понедельник. О, Боже! у меня дух перехватывает, как подумаю об этом. Но срок сильно сократился, на неделю из десяти дней. Надеюсь, что я не слишком тороплюсь, я полагаю, что меня оправдывает то, что я хочу угодить дорогому моему господину.
После этого он уехал верхом и возвратился только вечером. Как незаметно подкрадываются к человеку события! Даже за такое короткое время я соскучилась по нему — тем более короткое, что он должен был вернуться к обеду. Мне не хотелось бы, чтобы из-за моей чрезмерной привязанности он стал ко мне равнодушен; но все же, дорогие мои батюшка и матушка, что бы ни говорили люди, вы всегда любили друг друга.
Когда он вернулся, он сказал, что прогулка была очень приятная и он заехал дальше, чем предполагал. За ужином он сказал мне, что ему хотелось бы, чтобы нас обвенчал мистер Уильямс, потому что тогда будет ясно, что он с ним полностью примирился.
— Но, — весьма великодушно сказал он, — я боюсь, что после того, что произошло между вами, бедняга примет это за оскорбление, на которое я не способен. Что скажет моя девочка? Думаешь, он оскорбится?
— Не могу сказать, — отвечала я, — что он может подумать; но могу сказать нечто о том, будут ли у него причины так думать. Сэр, вы выказали к нему столько великодушия во всем, что он никак не может заблуждаться относительно ваших побуждений.
Потом он с некоторым негодованием заговорил о поведении леди Дэйверс, и я спросила: не случилось ли чего?
— Да, — отвечал он, — я получил письмо от ее дерзкого супруга, написанное явно по ее наущению; по сути, там нет ничего, кроме нахальных замечаний по поводу нашей предполагаемой свадьбы. Я был в такой ярости, — добавил он, —
506
Памела, или Вознагражденная добродетель
что, прочитав письмо, разорвал ею на сотню клочков, и пустил их по ветру, и приказал посыльному, который его доставил, передать своему господину, что я сделал с его посланием, и не позволил ничего мне сказать, хотя тот явно хотел это сделать. По-моему, он говорил что-то о том, что его госпожа намеревается сюда приехать, но она не переступит порога моего дома; думаю, мой поступок ее удержит.
Я крайне взволновалась; а он сказал:
— Будь у меня даже сотня сестер, Памела, их возражения не повлияли бы на меня; и я не хотел, чтобы ты об этом знала, но ты столько выстрадала из-за гордости брата, так что должна ожидать и некоторых трудностей из-за гордости сестры. Одним словом, мы родня не только по крови, но и по духу. Но это не ее дело. А если она и захотела сунуть сюда свой нос, могла бы сделать это с большим тактом. Особе, не имеющей благородных манер, не следует хвастаться своим происхождением.
— Мне очень жаль, сэр, — сказала я, - что именно из-за меня возникли раздоры между таким добрым братом и такой достойной сестрой.
— Не говори так, Памела, ибо это неизбежное следствие предстоящего счастливого события. Только ты сама сноси это терпеливо, ведь она моя сестра, и предоставь мне позаботиться о том, чтобы она осознала собственное безрассудство.
— Если, сэр, — отвечала я, — смиренное мое поведение в присутствии леди Дэйверс как-то повлияет на ее светлость, будьте уверены, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее умилостивить.
— Памела, — сказал он, — ты должна знать, что, когда ты станешь моей женой, я не потерплю, чтобы ты делала что бы то ни было, несовместимое с этим положением. Я знаю долг супруга и буду защищать твое достоинство так, словно ты королевского рода.
— Вы невыразимо великодушны, сэр, — сказала я, — но я вовсе не думаю, что ежели достоинство проявляется в кротости, то это свидетельствует о скудости духа. Мне следует
507
Сэмюэл Ричардсон
ожидать подобных испытаний, и я тем легче смогу их перенести, что они будут смягчены великим счастьем.
— Что ж, - сказал он, — дела будут обстоять так: мы будем говорить о нашей свадьбе так, будто она должна состояться на следующей неделе. Оказывается, за мной следят; и, чтобы леди Дэйверс, если она вдруг узнает о дне бракосочетания, не нанесла мне нежеланный визит до совершения бракосочетания и не причинила нам никаких хлопот, я уже приказал моим слугам в течение десяти или двенадцати дней не общаться с посторонними. По словам миссис Джукс, все считают, что наша свадьба состоится в четверг на будущей неделе. И я попрошу мистера Питерса, который намеревается посмотреть на мою часовню, привезти сюда мистера Уильямса под тем предлогом, что в четверг (раз уж ты не хочешь, чтобы наша свадьба состоялась ранее) они оба приглашены к завтраку, и более никого нам не понадобится; и я попрошу мистера Питерса несколько дней хранить все в тайне даже от членов его собственной семьи. Будет ли моя девочка возражать?
— О сэр, — отвечала я, — вы так во всем великодушны, что я не могу возразить; но я надеюсь, что вы с леди Дэйверс примиритесь; и, когда ее светлость приедет к вам, чтобы провести с вами две или три недели, я буду в своей комнате и не стану показываться ей на глаза.
— Об этом, Памела, мы поговорим позднее. Ты будешь делать то, что я сочту нужным, а я решу, что нам с тобой следует делать. Но хуже всего то, что, потерпев поражение, она будет науськивать эту титулованную обезьяну, своего мужа, писать мне письма. Жаль, что я разорвал это письмо, а то я показал бы тебе, как мужчина, который обычно ведет себя как идиот, пытается писать как лорд. Но думаю, что написала это письмо сестра, а он, бедняга, его просто переписал.
508
Памела, или Вознагражденная добродетель
Вторник
Мой господин только что просил меня поиграть ему на клавесине и спеть и изволил похвалить и мою игру, и мое пение. Но он хвалит все, что я делаю, столь великодушным делает его привязанность ко мне.
Час дня
Мы только что вернулись с прогулки в коляске, и он беседовал со мной об английских писателях и особенно о поэтах. Он развлекал меня описаниями тех диковин, которые он видел в Италии и Франции, когда совершал, как называет это свет, Большое Турне. Он сказал, что хочет уехать в другое свое поместье, потому что не знает, чем занять себя здесь: он-то думал, что пребывание его не будет и вполовину столь длительным.
— Когда я приеду туда, Памела, - сказал он, - и когда мы там вполне устроимся, тебе не придется так часто терпеть мое общество, как здесь, потому что мне надо будет много чего устроить; и мне надо будет отправиться в Лондон, там в банке у меня есть счета, которыми я уже давно не занимался. Я пока не знаю точно, — добавил он, — но, может быть, следующей зимой я дам тебе попробовать лондонских развлечений на месяц или на два.
Я сказала, что буду искать только тех развлечений, которые он сам для меня выберет.
— Я уверен, — сказал он, — что буду очень счастлив; надеюсь, что и ты тоже. У меня нет ужасных пороков, которым мне надо было бы потакать, хотя я и не хочу утверждать, девочка моя, что я — образец чистоты.
Мне было жаль слышать эти слова, потому что он сказал это с видом более легкомысленным, чем подобало бы таковым предметам; словно бы он готовил меня к тому, что он не вел бы достойную жизнь ради собственного своего будущего
509
Сэмюэл Ричардсон
счастья. Мне было больно думать об этом ради его же блага, и мной овладел порыв, заставивший меня сказать:
— Если, сэр, вы можете отчитаться в своих поступках перед собственной совестью, я всегда буду считать, что вы поступаете правильно. Но наше счастье здесь скоротечно; простите мне мою серьезность, ведь даже самая долгая жизнь жалка и мимолетна; и я надеюсь, что мы будем настолько счастливы, что сможем с чистой совестью ожидать жизни будущей, где наслаждения наши будут вечными.
— Хорошо сказано, Памела, и постепенно, все чаще и чаще беседуя с тобой, я привыкну к такому образу мыслей. И хотя тебе не следует сразу принимать со мной слишком серьезный тон, я хотел бы, чтобы ты прибавляла к нашим беседам (всякий раз, как это будет à propos124) разговоры о божественном, но вела их с веселием и радостью, чтобы не помешать невинным нашим развлечениям.
От его слов я смутилась и умолкла, боясь, что оскорбила его. Мои слова были действительно весьма смелыми, ведь он лишь недавно утвердился в честных своих намерениях, но он любезно сказал:
— Слушай меня внимательно, Памела, и ты поймешь, что я вовсе не хочу воспрепятствовать тому, чтобы ты по каждому подходящему случаю раскрывала мне набожные порывы своей любезной души. Ты, моя Памела, добродетельна не по воле случая, но по убеждению.
— Сэр, — сказала я, - я не сомневаюсь, что ежели только побуждения мои будут благими, то вы всегда будете ко мне снисходительны.
Он попросил меня отобедать с ним и ел только то, что я сама клала ему на тарелку. С каждым часом сердце мое все более и более исполняется благодарности от его любезности и снисхождения. Но что же мне так не по себе, вот чудно-то! Какое-то странное бремя тяготит мою душу и часто заставляет меня невольно вздыхать и иногда уменьшает наслаждение от мысли о будущем моем счастье. Надеюсь, в этом нет
510
Памела, ши Вознагражденная добродетель
недоброго знака, а происходит это лишь по слабости духа, вообще склонного к чрезмерным размышлениям; теперь же перед ним открывается таинство, которое в важности и торжественности своей уступает только последнему событию, заканчивающему собой нашу жизнь.
Я могу быть весьма серьезной! Но я всецело предамся в руки Провидения, которое столь чудесным образом провело меня через все страдания к теперешнему моему счастью.
Я боюсь только одного, и у меня есть к тому все причины: я буду недостойна привязанности столь утонченного человека. Но я буду постоянно молиться о смирении, которое, по благости Божией, будет вернейшим моим защитником в том положении, до которого я буду возвышена. И вы, дорогие мои родители, не переставайте молиться за меня; ведь может быть и так, что новое мое положение подвергнет меня еще большим опасностям, нежели те, которых я избежала; и так непременно и было бы, если бы только заносчивость, тщеславие и гордость овладели моим сердцем! и если, за грехи мои, я была бы предоставлена самой себе, утлая лодчонка в бурном океане, без балласта, на воле единственного лоцмана — моей собственной неосмотрительной воли. Но мой господин как-то сказал, что те, кто более всего сомневаются, менее всего заблуждаются; и я надеюсь, что всегда буду сомневаться в том, достойна ли я своего счастья!
Я не буду надоедать вам дюжиной милых вещей, которые были сказаны в разговоре с моим драгоценным благодетелем, равно как и описанием почтительности мистера Колбранда, миссис Джукс и всех слуг, которые словно бы весьма довольны мною и тем, как я веду себя с ними; и, так как господин мой пока что не упрекнул меня в том, что я опускаюсь слишком низко, а они в том, что заношусь слишком высоко, надеюсь, что и далее все будут относиться ко мне столь же хорошо. Но я не буду стремиться завоевать ничьей привязанности ценой собственного унижения, буду стараться вести себя со
511
Сэмюэл Ричардсон
всеми ровно и не буду разоблачать невольных провинностей — ведь и я хотела бы, чтобы мне прощали мои ошибки; не буду слишком усердствовать в обнаружении настоящих провинностей, ежели знаю, что они вряд ли повторятся, а дурных последствий за собой не повлекут; но не стану покрывать такие провинности, в которых сказываются дурное сердце или нечистые руки, особливо ежели они причиняют ущерб моему господину или показывают, что провинившийся постоянно и намеренно ведет себя безнравственно. Одним словом, я буду по мере сил стараться поощрять слуг добрых, слуг безразличных подвигать на подражание достойному похвалы, а слуг дурных, если только они не совсем безнадежны, исправлять великодушием и увещеваниями, а если они не возымеют действия, то и угрозами, но прежде всего добрым примером.
С Божьей помощью, разумеется.
Среда
Теперь, дорогие родители, всего один день отделяет меня от торжественнейшего обряда. Сердце мое не может освободиться от тяжкого бремени. Как, скажете вы, какая неблагодарность Божественной милости и благосклонности лучшего из благодетелей! Но надеюсь, что это не так. Потому что иногда меня охватывает огромная радость при мысли о том, что, с позволения моего великодушного господина, завтрашнее торжественное событие даст мне возможность совершать столько добра.
Среда, вечер
Мой господин — воплощенная нежность. Моя слабость не укрылась от него, и он великодушно жалеет и утешает меня. Я просила дозволения не спускаться к ужину, но он сам пришел ко мне в гардеробную, и отвел меня вниз, и усадил рядом с собой, велев Эйбрахаму уйти. Мне кусок не лез в горло,
512
Памела, ши Вознагражденная добродетель
но я пыталась есть, боясь его прогневать. Он любезно воздержался от намеков на завтрашний день, столь чудесный и все же вселяющий в меня такой трепет! И то и дело он клал мне на тарелку маленькие кусочки, а потом подносил их к моим губам. Я трепетала от того, что столь неучтиво принимаю его великодушие, и сказала ему, что мне очень стыдно.
— Дорогая моя девочка, — отвечал он, — ты действительно слишком задумчива; надеюсь, однако, что ты не видишь во мне какого-нибудь ужасного врага.
— Все оттого и только оттого, сэр, — сказала я, — что я ощущаю, сколь я недостойна ваших милостей.
Он позвонил, чтобы убирали со стола, а потом сел рядом со мной, и ласково обнял меня, и говорил самые прекрасные любезности, какие только срывались с медоточивых уст любви; я не могу повторить их все, но некоторые повторю; ах, не сердитесь на глупую вашу дочь, которая надоедает вам своими глупостями; ведь все, о чем она рассказывает, так глубоко ее трогает; и ведь если бы она легла спать, то все равно не смогла бы заснуть.
— Моя Памела исполнена такого прелестного волнения, — сказал он, — от близости торжественного обряда, который навеки соединит нас, хотя ей нечего бояться бесчестья. Каким же злодейством с моей стороны было покушаться на такую невинность с куда более худшими намерениями! Неудивительно, что существо столь добродетельное сочло бы, что вместе с невинностью лишилось и своей жизни, и стало бы искать убежища в долине смертных теней. Но теперь, дражайшая моя Памела, когда ты убедилась в моей чистоте, почти сравнявшейся с твоей, зачем же это трогательное, это прелестное смущение? Дорогая моя девочка, во мне ты обрела великодушного друга, защитника твоей невинности, а не злоумышленника против нее; откуда же это странное недоумение, это прелестное смущение?
— О сэр, — сказала я и прижалась лицом к его руке, — не стоит ожидать разумности от глупой Памелы. Вам надо
513
Сэмюэл Ричардсон
было бы великодушно позволить мне остаться в своей гардеробной. Я готова поколотить себя за то, что такой неблагодарностью отвечаю на вашу доброту. Но все новые и новые проявления вашего великодушия и ощущение того, что я их недостойна, совершенно подавляют мой дух!
— Теперь, — сказал мой господин, — я кое-что предложу дорогой моей девочке, хотя и делаю это с неохотой. Если я слишком настаивал, чтобы ты назначила день, если другой день устроит тебя больше, если ты испытываешь страх, которого иначе бы не испытывала, то если ты действительно этого хочешь, я, пусть даже за последние три дня каждый утомительный час казался мне целым днем, отложу церемонию. Говори, дорогая моя девочка, говори свободно, но прими мое предложение, только если у тебя есть на то необоримая причина; я, впрочем, не попрошу тебя ее называть.
— Сэр, — отвечала я, — это великодушнейший пример вашей обо мне заботы. Но я боюсь — да, я боюсь, что все будет так же и несколько дней спустя, когда счастливое и все же — о глупая, глупая Памела! — заставляющее меня трепетать событие снова приблизится.
— Милая, славная девочка, — сказал он, — видя, как великодушно ты распоряжаешься дарованной тебе властью, я полагаю, что тебе можно ее смело доверять! Ни одно мое легкомысленное слово, ни один мой вольный взгляд не заденут твоей щепетильности, но попытайся, однако, справиться с неуместной робостью. Я уверен, что ты непременно сделаешь все, что в твоих силах.
— О да, сэр! потому что мне стыдно за себя, когда меня ожидает такое счастье! Вы оказываете мне такую честь! вы так добры ко мне! я просто ошеломлена; и вы возбуждаете во мне такое ощущение собственной недостойности — вот в чем дело, сэр; уверяю вас, что в сердце моем нет никаких сомнений в вашем великодушии; будь оно способно на малейшее притворство, я бы возненавидела его.
514
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Прелестная, добрая моя девочка, — и он прижал меня к груди, — скажи мне теперь, что мне сделать, чтобы успокоить этот прелестный трепет?
— Позвольте мне, дорогой сэр, немного побыть в одиночестве, и я упрекну свое сердце куда суровее, чем вы в доброте своей, и очищу его от своенравных глупостей, и преподнесу вам, и это будет более достойный дар, чем ныне. Но дело еще и в том, что у меня нет доброй подруги, которой я поведала бы свои глупые мысли, которая укрепила бы меня своим советом; я предоставлена самой себе. Какое я слабое, глупое создание!
Он любезно удалился, чтобы дать мне время собраться с мыслями, и вернулся примерно через полчаса. И тогда, чтобы не заговаривать сразу об этом предмете, но сказать мне что- нибудь приятное, он начал:
— Твои родители, Памела, наверно уже немало о тебе поговорили.
— Ваша доброта, сэр, — отвечала я, — подарила им счастье. Но я все еще тревожусь из-за леди Дэйверс.
— Мне весьма досадно, — сказал он, — что я не выслушал ее слугу; у меня из головы не идет, что он что-то говорил, будто она собирается сюда приехать. И если только она не решила, что ее поведение должно быть учтивее писем, я приму ее в лучшем случае прохладно.
— Пожалуйста, сэр, — сказала я, — соблаговолите с терпением отнестись к миледи по двум причинам: во-первых, потому что она ваша сестра и вполне может подумать то же, что и весь свет, а именно, что, одарив меня таким счастьем, вы сделали недостойный выбор. А затем потому, что, если ее сиятельство обнаружит, что вы на нее разгневаны, она тем более ополчится против меня.
— Здесь по соседству, — сказал он, — живут дамы еще более гордые, чем леди Дэйверс, хотя, быть может, у них менее причин гордиться своим происхождением, но они будут руководствоваться ее примером и говорить: «Как, его собственная сестра отказывается его видеть!» Поэтому если я смогу
515
Сэмюэл Ричардсон
смирить ее дух (а это никогда не удавалось ни ее мужу, ни кому бы то ни было еще), это будет большая победа; и, если только она даст мне возможность, я попробую это сделать.
— Но, дорогая моя девочка, — продолжал он, — могу ли я сказать словечко про завтрашний день?
— Надеюсь, что больше не буду такой дурочкой, сэр, - отвечала я, — я поговорила со своим сердцем так же строго, как леди Дэйверс, и непослушное мое сердце обещает вести себя лучше.
Он поцеловал меня.
— Я запомнил, Памела, твои слова, — сказал он, — что рядом с тобой нет ни одной женщины; думаю, тебе от этого нелегко. Я хотел бы, чтобы с тобой была мисс Дарнфорд, но тогда пришлось бы приглашать и ее сестру; а в таком случае я с тем же успехом мог бы устроить публичное венчание; а для этого потребовались бы наряды и разные приготовления. А кроме того, — добавил он, — когда-то шла речь о том, чтобы я женился на этой второй сестре, у которой приданое на пять или шесть тысяч фунтов больше, чем у старшей, ей их оставила крестная; и конечно, она чувствует себя немного уязвленной от такого разочарования; хотя, — продолжал он, — с самого начала ясно было, что ничего не получится: и обликом, и характером она непривлекательна, а ее состояния — единственной приманки — было совершенно недостаточно.
— Я думаю, сэр, — сказала я, — что, если бы вы женились на женщине, равной вам по происхождению и состоянию, весь день накануне свадьбы ушел бы на чтение, подписание и приложение печатей к дарственным, выплату приданого и все такое. Но бедная Памела вообще не приносит вам ничего! И она настолько бедна, что даже одежда на ней — все дар ваших щедрот и щедрот доброй моей госпожи, вашей матушки! Я так подавлена вашими милостями, что стоит ли удивляться, что глаза мои опущены долу от смущения, которого при других обстоятельствах я бы при этом вселяющем трепет событии не испытывала.
516
Памела, ши Вознагражденная добродетель
— Если нет возможности, — сказал он, — то драгоценно уже само желание, пусть оно и неисполнимо. Все, кто знает твою историю и твои достоинства, сочтут, что это я не могу достойно вознаградить тебя за перенесенные из-за меня страдания. Твоя добродетель подверглась многим испытаниям и достойно их выдержала; и кто захочет отнять у тебя награду, заслуженную в столь тяжкой битве? Все происходит только по моему желанию. Вознаградить такое совершенство — это честь для меня; и состояние мое тем ценнее для меня, что оно позволяет мне, в глазах света, отдать должное твоей добродетели и сделать тебя счастливой.
— Великодушный сэр, что я могу сказать! Какая бедность — не иметь ничего, кроме слов, чтобы отплатить за столь великодушные поступки! И сказать, что мне хотелось бы — что такое «хотелось бы», как не признание в невозможности что-то сделать, и доказательство бедности во всем, кроме желания.
— А это, дорогая моя девочка, — главное! Более мне ничего не нужно! Небесам ничего более не нужно от нас! Но не будем больше об этом; и все же все твои слова исходят из естественных порывов великодушного и благородного сердца. Но я не хочу заниматься дарственными. Моего состояния хватит для нас обоих, и ты достойна разделить его со мной; и так и будет, все будет так же, как если бы ты принесла мне равноценное в глазах света приданое, ибо я полагаю, что ты принесешь мне нечто куда более ценное: испытанную верность, несомненную добродетель, разум и утонченное поведение, которое не уронит будущее твое положение, не говоря уже о прелестной внешности, которая пленила бы и короля, не говоря о твоей природной кротости и мягкости нрава, в которых с тобой никто не сравнится.
Вот такие нежные и любящие утешения расточал любезный господин своей недостойной, смятенной, но обнадеженной Памеле, и так терпеливо потакал моей слабости, и великодушно простил ее.
517
Сэмюэл Ричардсон
Он предложил лично отправиться утром к миссис Джонс, рассказать ей о своих намерениях, просить ее сохранить тайну и присутствовать на церемонии, но я сказала, что это невежливо по отношениям к обеим мисс Дарнфорд.
— Нет, сэр, — сказала я, — я целиком и полностью вверяюсь вашей великодушной доброте; зачем вам думать, будто я боюсь доброго моего заступника, наставника, направляющего будущие мои шаги?
— А могла бы ты, — сказал он, — простить миссис Джукс (уж она-то должна будет обо всем узнать) и терпеть ее рядом с собой?
— Да, сэр, могла бы; она очень почтительна со мной; а прошлые ее злодейства я прощу, потому что вы, сэр, желаете от меня именно этого.
— Что ж, — сказал он, — если тебе угодно, я ее позову.
Я смиренно поклонилась в знак моего согласия. И он позвонил, чтобы пришла миссис Джукс; и, когда она вошла, он сказал:
— Миссис Джукс, я хочу доверить вам один секрет.
— Сэр, — отвечала она, — я сохраню его в тайне.
— Завтра, - продолжал он, — мы намереваемся сочетаться узами брака. У меня есть особые причины, связанные с моими отношениями с миссис Дэйверс, заставляющие меня пока что хранить наше венчание в секрете от всех остальных слуг.
— Хорошо, сэр, — сказала миссис Джукс, низко присев перед моим господином и еще ниже - бедняжка! — передо мной. (Будь это даже в моей власти, как могу я причинить ей вред? пусть она и злодейка...) — Будьте уверены, ни одна живая душа, кроме меня, об этом знать не будет, — и выглядела весьма довольной тем, что ей выказали такое доверие.
— Мистер Питерс и мистер Уильямс, — продолжал мой господин, — будут завтракать со мной, как будто только затем, чтобы посмотреть мою маленькую часовню. Как только церемония завершится, мы прогуляемся в коляске, как уже
518
Памела, или Вознагражденная добродетель
бывало ранее, и поэтому никто не удивится, что мы так разодеты. Мистер Питерс и мистер Уильямс обещали хранить тайну; они отправятся домой. Однако теперь я думаю, что придется посвятить в эту тайну хотя бы одну горничную, но это я оставлю на ваше усмотрение.
— Сэр, — отвечала она, — мы все решили, что венчание состоится через несколько дней; думаю, что долго сохранить тайну не удастся.
— Этого и не надо, — отвечал он, — но вы знаете, что мы не можем устроить публичную свадьбу, я объявлю о нашей свадьбе, когда мы приедем в Бедфордшир, что будет достаточно скоро. Но, кроме вас и горничной, никто не должен об этом знать, потому что моя сестра Дэйверс как-то узнает обо всем, что здесь происходит.
— Знаете ли вы, сэр, — сказала она, — что ее светлость намеревается приехать сюда через несколько дней? Так мне сказал ее слуга, который привез письмо, так вас рассердившее.
— Надеюсь, — сказал он, — что к тому времени мы уже отправимся в Бедфордшир, так что она зря потратит силы.
— Сэр, — продолжала миссис Джукс, — ее светлость предполагает прибыть сюда как можно быстрее, чтобы успеть помешать вашей свадьбе, которая, как думает она, да и все мы, состоится в конце будущей недели.
— Пусть приезжает, - сказал он, — но я не хочу ее видеть.
Миссис Джукс тогда немного осмелела.
— Прошу прощения вашей чести, - сказала она, сделав книксен, — что я обращаюсь к моей будущей госпоже, — и, повернувшись ко мне, — позвольте мне, мадам, — сказала она, — пожелать вам всяческого счастья; но я боюсь, что слишком усердно исполняла приказы моего господина, чтобы надеяться на ваше прощение.
— Миссис Джукс, — отвечала я, — вы более суровы к себе, чем я буду к вам. Я стану смотреть в будущее и не пытаться настроить доброго моего господина против тех, кто ему угоден.
519
Сэмюэл Ричардсон
А что до его старых слуг, я всегда буду их ценить и никогда не осмелюсь указывать моему господину или влиять на него собственными своими причудами.
— Миссис Джукс, — сказал мой господин, — вам нечего опасаться. Моя Памела весьма незлопамятна; а так как мы с вами грешили вместе, на нас должен распространяться один и тот же акт милосердия.
— Такой пример снисхождения, миссис Джукс, — сказала я, — как тот, что я имею перед глазами, должен вас успокоить, потому что если по приказанию такого замечательного и доброго господина я не откажусь от всякой неприязни, то выкажу себя в высшей степени недостойной особой.
— Вы очень добры ко мне, мадам, — сказала она, — и можете быть уверены, я попытаюсь искупить прошлое свое поведение будущим своим уважением и почтением к вам, а также к моему господину.
— Хорошо сказано, Памела, хорошо сказано, миссис Джукс, — сказал он. — Но миссис Джукс, добрая моя девочка хочет уверить вас, что не таит в сердце никакого зла, и потому просит вас сопровождать ее утром и поддерживать в ней бодрость духа.
— Сэр, — отвечала она, — я буду гордиться этой честью, — и она удалилась, делая книксены и снова и снова обещая во всем повиноваться и хранить тайну.
Мой возлюбленный господин простился со мной с великой нежностью, а я поднялась наверх и села писать вам, дорогие мои родители, обо всех этих приятнейших вещах. Уже за- полночь, и, так как миссис Джукс поднялась наверх, я буду ложиться спать, но боюсь, что всю ночь и глаз не сомкну. Я готова поколотить себя за собственную глупость. Надеюсь, что это странное, неподобающее чувство не предвещает ничего дурного! Но разве не обычно для всех разумных юных особ подобным образом волноваться накануне такой великой перемены в их положении, пусть даже они лучше скрывают свое волнение, чем я?
520
Памела, ши Вознагражденная добродетель
Четверг, шесть утра
Я так мало спала, что вчера могла бы вообще не ложиться. Миссис Джукс часто со мной заговаривала и сказала несколько вещей, которые подошли бы всякой особе женского пола, но бедная женщина в столь малой степени обладает чистотой сердца, что это все только слова, и дальше уха они не идут.
Думается мне, что мой господин спал немногим больше; я слышала, как он с самого рассвета ходит по комнате. Разумеется, ему, как и мне, есть о чем волноваться, ведь он собирается жениться на бедной глупенькой недостойной девушке, воспитанной щедротами его достойной семьи! И эта глупенькая девочка после полудня действительно станет его женой, как если бы он женился на герцогине. И ему придется выносить всеобщее осуждение. «Нечего сказать, хорошо удумал этот благородный мистер Б.! женился на нищей служанке\» — вот что скажут некоторые. Ему придется терпеть насмешки и грубые шутки других дворян, даже и своих приятелей, и презрение его родных, и возмущение леди Дэйверс, высокомерной его сестры! О, как я смогу возместить ему поругания, которые он навлечет на себя ради меня! Я только могу пытаться исполнить все, что в моих силах, и молить Бога вознаградить его, и твердо следовать своему решению любить его чистым сердцем, и служить ему с искренней покорностью. Надеюсь, что он и дальше будет любить меня за это; ведь, увы! более у меня ничего нет. Но как я не могу ожидать подобного благословения, я буду вполне счастлива, если он не станет презирать меня; и я буду сносить его безразличие, если богатые его друзья к тому его подвигнут, и буду радостно исполнять свой долг.
Половина девятого
Мой дорогой господин, мой добрый друг, мой щедрый благодетель, мой достойный заступник и, о! одно слово,
521
Сэмюэл Ричардсон
объединяющее в себе все хвалебные слова, — мой будущий любящий супруг (смирись, гордое сердце, познай себя и осознай свою недостойность!) только что оставил меня, сказав мне самые добрые, самые нежные слова, какие только говорили счастливым девушкам! Он пришел ко мне словно бы в некоем сдерживаемом восторге.
— Моя Памела! — воскликнул он. — Могу ли я спросить, что ты делаешь? Почему такая тревога на твоем прелестном лице? — и он похлопал меня по щеке. — Не позволяй мне бранить дорогую мою девочку сегодня. Оба священника будут завтракать с нами в девять, и ты еще и не начинала одеваться! Почему такая рассеянность? Почему такая милая нерешительность?
— О, сэр, — отвечала я, — я сию же минуту исправлюсь!
Он увидел, что на подоконнике лежит молитвенник.
— Надеюсь, что прелестная моя девочка заучивала урок, который ей вскоре придется повторить. Так, Памела? — и он обнял меня и поцеловал.
— Да, сэр, — сказала я, — я читала торжественный обряд!
— И что же думает о нем моя прелестница (так он меня назвал)?
— Ах, сэр, — отвечала я, — это очень торжественная служба, внушающая сердечный трепет, да и сама великая, хотя и радостная, церемония должна вот-вот произойти, и я трепещу, думая об этом!
— Неудивительно, что милая моя Памела так взволнована, — сказал он, — я и сам читал обряд сегодня утром и, как и ты, думаю, что это весьма торжественная служба. Но вот что я скажу своей любимой, — продолжал он и снова сжал меня в объятиях, — в ней нет ни одной строчки, под которой я бы с радостью не подписался.
Я поцеловала ему руку.
— О мой великодушный заступник, — сказала я, — как милостиво вы укрепляете дух вашей Памелы, более всего страшащийся собственной недостойности!
522
Памела, или Вознагражденная добродетель
— Любимая моя, — сказал он, — в какой-то мере ты должна смотреть на себя моими глазами. Если я считаю тебя достойной, то тебе надо лишь сберечь те качества, которые сделали тебя достойной в моих глазах и прогнать всяческие в себе сомнения, и все мое будущее поведение покажет, что я не дам тебе никаких причин к подобным сомнениям.
— Не запрещайте мне, сэр, сомневаться в себе. Для собственного моего спокойствия подобает мне пребывать почтительной. Но усомниться в вашей доброте, подкрепленной таковыми примерами, я не могу. Любите одну лишь вашу Памелу, если только она будет стараться заслужить вашу благосклонность, я едва смею сказать любовь, и тогда какого наказания мне страшиться, кроме как потерять уважение и благодарность, наделяющие меня в ваших глазах достоинствами, которых я сама не вижу!
— Называй это благосклонностью, называй это любовью, как тебе угодно, дорогая моя девочка, но я буду говорить с тобой только тем языком, который влагает нам в уста истинная и пылкая любовь. Потому теперь я скажу моей Памеле, что, после того как меня долго носило по волнам преступной страсти, я восхищаюсь не столько твоей красотой, как бы очаровательна ты ни была, сколько твоей добродетелью. Поэтому, если даже исчезнет преходящая красота, любовь моя будет только возрастать, ведь то положение, которое ты вскоре займешь, даст тебе гораздо больше возможностей проявить твою добродетель!
Превосходный человек! о, как это все благородно, как великодушно!
— Но почему моя дорогая девочка теряет время? Я хотел сказать тебе несколько слов, чтобы подбодрить твой сомневающийся дух. При том, как я поступал ранее, я мог сказать только то, что сказал. Адью, моя прекрасная девочка, и приободрись!
523
Сэмюэл Ричардсон
Он снова меня поцеловал, а потом удалился с таким почтением, словно ваша счастливая дочь ему ровня или даже обладательница такого состояния, что оказывает ему честь, отдавая ему свою руку. А я немедленно начала одеваться в белое атласное вечернее платье, которое принадлежало когда-то моей госпоже; а так как я всегда одеваюсь быстро, уже через несколько минут я была готова; а раз меня еще не позвали вниз, взялась за перо и дописала вот досюда.
Я так люблю писать, что, оставшись в одиночестве, я сама не своя без пера в руке. Но меня зовут к завтраку. Полагаю, господа уже приехали. Мужайся, Памела! фи! сердце мое снова начинает трепетать! Глупое сердце, успокойся! Ах, была ли еще на свете девица, которая вот так же никак не могла совладать со своим сердцем!
Примечания
1 Her ladyship. Памела именует свою хозяйку так, как будто она принадлежит к потомственной аристократии, чей титул (а точнее, титул ее супруга) наследуется (подробнее о британских титулах см. примеч. 29 ниже). На такой титул указывают обращения «лорд» (иногда «сэр») и «леди» перед именем. «Сэром» также может именоваться человек, которому титул присвоен монархом за особые заслуги перед короной и страной; если титул присваивается женщине, она имеет право именоваться «(кава- лерственной) дамой». Такой титул не наследуется. Памела, как мы узнаем далее, служит в семье дворянина, но не титулованного аристократа.
2 Для девушки возраста и положения Памелы не так уж неслыханно уметь читать, писать и считать. Данные разнятся: одни исследователи считают, что грамотность в Англии XVIII в. была на уровне 30 %, другие приводят цифру в 60 % для мужчин и 40- 50 % для женщин. Часто небогатые люди не умели писать, но умели читать.
3 Дом сквайра Б. имеет вполне типичное для своего времени устройство. В доме (или, как тогда говорили, «в семье») есть хозяева и целый отряд слуг. Среди этих слуг старшие - домоправительница и дворецкий. Традиционно в сферу обязанностей дворецкого входило следить за столовой, винным погребом и кладовыми; ему также подчинялись все слуги мужского пола. Домоправительница же управляла всем остальным домом, и ей подчинялись служанки. Как дворецкий, так и домоправительница были уважаемыми людьми, такая должность была довольно престижной. В некоторых домах был еще и управляющий — в его обязанности входило управление угодьями поместья.
4 Гинея — золотая монета в 21 шиллинг; в наше время она вышла из употребления; в последний раз чеканилась в 1813 г. Гинея — чуть больше фунта: один шиллинг равнялся 12 пенсам, а 20 шиллингов составляли один фунт. Чтобы представить себе,
525
Сэмюэл Ричардсон
насколько значительной суммой для слуг являлось такое вознаграждение, достаточно знать, что в то время жалование служанки могло составлять 7-9 фунтов в год. Фунт хорошего чая стоил 12 шиллингов, а годовой расход фермера на мыло и свечи составлял около 15 шиллингов. В пересчете на современные деньги одна гинея составляла примерно 117 фунтов по своей покупательной способности.
5 Конвертов во времена Ричардсона не существовало; письмо складывали, запечатывали и надписывали адрес на внешней, чистой стороне почтового листа.
6 Гардеробные появились в тюдоровской Англии. Эти маленькие комнаты не обязательно служили для хранения одежд или переодевания; там мог располагаться кабинет или даже столовая на двоих.
7 Благородный господин - иначе говоря, джентльмен. Понятие «джентльмен» подразумевает, что человек происходит из хорошего рода, однако это вовсе не всегда означает богатство. Исследователи подсчитали, что на 1688 г. в Англии было около 160 пэров, 800 баронетов, 600 рыцарей, 3000 сквайров и 12 000 джентльменов, чей доход составлял около 280 фунтов в год.
8 Сквайр - джентльмен, принадлежащий к некрупным землевладельцам, так называемым джентри. Жизнь типичной английской деревни определялась тем, что рядом с ней — в поместье, «большом доме» - жила, часто веками, семья мелких аристократов, джентри, которой и принадлежала большая часть земли и у которой большинство жителей деревни и фермеров эту землю арендовало. Глава этого семейства и назывался сквайром. Часто, помимо земли, ему принадлежало и место священника приходской церкви, так что он мог назначить на ту должность того, кого хотел (нередко это оказывался младший сын этого сквайра). Кроме того, сквайр в большинстве случаев исполнял обязанности мирового судьи, а также представлял свой округ в парламенте. В результате совмещения этих функций сквайры были мощной политической силой; современные историки даже придумали для обозначения общественной ситуации в Англии XVIII в. термин «сквайерархия».
526
Примечания
9 Школы в Англии XVIII в. могли появиться очень легко, если находился готовый заниматься этой школой учитель, и так же легко закрыться, если он переезжал в другую местность или если у него заканчивались деньги. Никакой стандартной программы для школ не существовало, и директор каждой сам решал, чему предпочтительнее учить детей. Детей бедняков чаще всего учили читать (хотя не всегда писать и считать), чтобы они могли читать Библию и душеспасительные книги, а также давали им начатки религиозного образования (катехизис) и практических навыков, которые пригодились бы им в работе (например, девочек учили шитью).
10 Оставшимся вдовыми или незамужними дамам из хороших семей было открыто не так уж много дорог, и престижное место домоправительницы было одной из возможностей заработать себе на хлеб.
11 Женский костюм XVIII в. состоял из нескольких слоев. На тело надевалась длинная рубашка простого покроя, которая часто доходила до колен. Поверх этой рубашки надевалась так называемая нижняя юбка - она уже не была частью нижнего белья, а называлась «нижней» потому, что поверх нее надевалась еще одна юбка или платье. Поверх же верхней юбки часто надевался передник - либо как рабочая одежда, тогда он делался из более грубой ткани, как, например, полотна, либо как декоративный элемент, тогда он шился из тонких тканей, например батиста - полупрозрачной ткани, которая сочетала высокую плотность с легкостью и прозрачностью. Еще одной важной частью костюма был корсет, который в том или ином виде носили все женщины, независимо от класса и достатка. Он формировал женский силуэт при помощи жестких ребер, сделанных чаще всего из китового уса, и зашнуровывался - в Англии шнуровка обычно находилась сзади.
12 На голове в то время женщины из зажиточных слоев часто носили накладку — нечто вроде шапочки или чепца, чаще всего из кружев (таких, как дорогое фламандское кружево), причем шапочка была маленькая и носилась на затылке. Женские туфли - в отличие от мужских - делались из ткани и часто составляли
527
Сэмюэл Ричардсон
ансамбль с платьем. У них был довольно неудобный каблук - он располагался ближе к середине ступни и был довольно неустойчив, так что у дам в такой обуви была очень своеобразная походка.
13 Waistcoat. Часть мужского костюма. Жилет не имел рукавов, шился в талию, с расширенными полами. Жилет носили поверх рубашки под камзолом.
14 В то время среди людей невысокого происхождения было довольно распространенным явлением, когда в одной кровати спали сразу несколько человек (в особенности это касалось детей) — для тепла или экономии места.
15 Памела прибегает для выражения чувств к неточной цитате из «Гамлета» Шекспира: «Да охранят меня все ангелы господни!» (перевод М. Лозинского).
16 Лукреция - знатная римлянка, славившаяся своей красотой, жена патриция Тарквиния Коллатина. Соблазненный красотой Лукреции, Секст Тарквиний, сын Тарквиния Гордого, изнасиловал ее. Лукреция рассказала обо всем мужу и закололась у него на глазах. Сюжет самоубийства Лукреции был очень распространен в западноевропейской живописи (Лукас Кранах Старший и т. д.).
17 Быстрый и простой способ дать воздуха - разрезать шнуровку на корсете.
18 В данном случае «миссис» употребляется не привычным нам образом — как обращение к замужней женщине — а просто как уважительное обращение к женщине независимо от того, замужем она или нет. «Миссис» - изначально «мистресс» — значит «госпожа», ж. р. от «мистер».
19 Для слуг как раз было вполне обычно одеваться ненамного хуже своих хозяев, потому что отдавать слугам поношенную или вышедшую из моды одежду было вполне принято. Однако в деревне Памела действительно смотрелась бы в такой одежде странно, потому что там дороговизна хорошей материи заставляла бедных людей шить себе одежду из более простых тканей.
20 Камлот — шерстяная ткань, темная, с добавлением шелка, производилась из нитей, сделанных из верблюжьей или козьей шерсти. Бумазея - хлопчатобумажная ткань с начесом на одной
528
Примечания
(обычно изнаночной) стороне. Фланель - мягкая хлопчатобумажная или шерстяная ворсистая ткань полотняного или саржевого переплетения.
21 Шотландским полотном называлась дешевая грубая ткань с добавлением волокна крапивы.
22 Черную ленточку на шее носили как украшение. Иногда к ней прикрепляли какую-то подвеску, иногда просто завязывали бантом.
23 Памела использует возвышенную библейскую образность, слово «abomination»: «мерзость пред Господом развратный, а с праведными у Него общение» (Притч 3:32), «Кумиры богов их сожгите огнем; не пожелай взять себе серебра или золота, которое на них, дабы это не было для тебя сетью, ибо это мерзость для Господа, Бога твоего» (Втор 7:25).
24 Экипаж с откидывающимся верхом.
25 Точно фамилия сквайра Б. нам неизвестна, но, судя по названию его дома в Линкольншире, она, скорее всего, Брэндон. Этот инициал обыгрывается в «Шельмеле» и в «Джозефе Эндрюсе», где сквайр именуется Booby, «балбес».
26 По датировке самого Ричардсона, действие романа может относиться к 1717-1730 гг. - правление Георга I (1714-1727) и Георга II (1727-1760). Таким образом, «при позапрошлом короле» может относиться к правлению либо Иакова II (1685-1688), либо Вильгельма III (1689-1702).
27 Ювенал, сатира VIII, строка 20: «Nobilitas sole est atque unica virtus». В русском переводе: «Знатности нету нигде, как только в доблести духа» (пер. Д. Недовича).
28 Евангельская аллюзия. Ср.: «Порождения ехиднины! как вы можете говорить доброе, будучи злы? Ибо от избытка сердца говорят уста» (Мф 12:34), «Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое; ибо от избытка сердца говорят уста его» (Лк 6:45).
29 Памела имеет в виду, что не может вспомнить, какой имущественный титул носит этот джентльмен. В Британии то, что мы
529
Сэмюэл Ричардсон
называем титулом, состоит из двух частей: ранга и титула (rank and title). Ранг - это собственно титул в привычном нам понимании: герцог, эрл, маркиз, барон, виконт. Следующий за рангом титул - именование по какому-либо земельному владению. Например, герцог Глостер или Глостерский (Duke of Gloucester), герцог Кембриджский (Duke of Cambridge) и т. д. Изначально титул подразумевал и передачу титулуемому соответствующего владения, но постепенно стал почетным именованием. Этот титул принадлежал только главе семьи. Сыновья могли получать другие титулы, ниже ранга своего отца. Так, сыновья герцога Ричарда Йоркского именовались граф Ретленд и граф Марч. Титулы могли передаваться по наследству, некоторые только по мужской линии, некоторые могли наследовать мужья дочерей при отсутствии других наследников. Выморочные титулы могли передаваться другим семьям. Например, титулы «герцог Бекингем» и «граф Ретленд» в разные эпохи принадлежали разным семьям. Подобный имущественный титул употребляется практически вместо фамилии. Непонимание этого иногда приводило к фактическим ошибкам в русских переводах. Так, в сделанном А. Радловой переводе «Ричарда III» У. Шекспира будущий Ричард III (герцог Глостер, хотя династия именуется династией Йорков, а собственно фамилия, т. e. nomen familias - Плантагенет) собирается жениться на Анне Уорик (в оригинале - «Warwick’s youngest daughter», младшая дочь Уорика), хотя на самом деле она была Анна Невилл, Уорик - титул ее отца по графству Уорикшир, и именоваться этим титулом вместо фамилии его дочь не могла.
30 Мировые судьи появились в 1195 г., при Ричарде Львиное Сердце, но тогда они так не назывались, это были просто рыцари, которое поддерживали мир короля в неспокойных районах. В 1361 г. их стали называть мировыми судьями. Мировые судьи могли превентивно задержать кого-то, кто мог нарушить мир. Теперь их выдвигает лорд-канцлер и назначает монарх. Свои обязанности мировые судьи отправляют на общественной основе. Чаще всего должности мировых судей занимали представители джентри.
530
Примечания
Мировые судьи проводили первоначальные слушания по уголовным делам и судили за нарушения местных законов. Через посредство судей центр мог проводить свою политику, потому что судьи принадлежали к одному классу с членами парламента и были заинтересованы в применении законов на местах.
31 Шлафрок - домашний халат, надевавшийся поверх сорочки и кюлотов, часто изготавливавшийся из дорогих роскошных тканей.
32 Возможно, Памела снова перефразирует Шекспира: «Как не похож мужчина на мужчину!» («Король Лир», акт 4, сцена вторая, пер. Т. Щепкиной-Куперник).
33 Наряд на день рождения надевался вовсе не на свои именины, а ко двору по случаю дня рождения монарха.
34 Дословно «сделают лордом», т. е. он приобретет более высокий аристократический статус.
35 Сквайр назначал на пост приходского священника на своей земле того, кого хотел (например, в романе Дж. Остен «Разум и чувства» полковник Брэндон приходит на помощь лишенному наследства Эдварду Феррарзу, назначив приходским священником его). Часто священником становился младший сын землевладельца - например, у той же Джейн Остен в «Гордости и предубеждении» приход был обещан воспитаннику старого мистера Дарси, в то время как его родной сын должен был унаследовать поместье.
36 Ричардсон был убежден, что христианская вера теряет свои позиции в современном ему обществе, и писал с целью исправить и наставить свою аудиторию.
37 В ноябре 1739 г. — тогда же, когда он начал «Памелу» — Ричардсон опубликовал свою версию басен Эзопа в переводе сэра Роджера Лестрейнджа. В это собрание вошли и басни из других собраний. В числе прочих там есть и басня про кузнечика. Русскому читателю она более известна в крыловском варианте про стрекозу и муравья.
38 Вероятно, Памела спутала два случая. Жег себе руку в преддверии костра священник Томас Билни (ок. 1495-1531), осужденный как еретик во времена Реформации в Англии, об этом пишет
531
Сэмюэл Ричардсон
Джон Фокс в своей «Книге мучеников». В эти же времена жил епископ Лондона Эдмунд Боннер (1500—1569) по прозвищу «Кровавый Боннер», который известен в том числе тем, что, пытаясь отвратить от протестантских взглядов некоего Томаса Томкинса из Лондона, жег ему руку свечой. Томас Томкинс от своих взглядов не отрекся и был сожжен.
39 Басня о городской и сельской мышах принадлежит Эзопу и имеется в том же издании, о котором уже шла речь. Мышь из деревни приехала в гости в город к сестре, но их обед прервался нашествием слуг, что сельская мышь комментирует так: «Я с гораздо большей охотою грызла бы крошки в своей норе, без страха и опасности, чем была бы хозяйкою всех яств мира и подвергалась таким ужасным тревогам и опасностям». Этот же сюжет мог быть известен англоязычному читателю в вариации шотландского поэта XV в. Генрисона (или Гендерсона), мораль которой в том, что бедность - источник добродетели, а счастье приходит к тому, кто не страдает чрезмерно завышенными ожиданиями.
40 Косынка носилась поверх корсажа так, чтобы закрывать декольте. Иногда завязывалась спереди, иногда концы перекрещивались спереди и завязывались сзади, иногда скалывались булавками или брошками.
41 Здесь и далее стихотворные переводы выполнены А. Беляевым.
42 Бедфордшир и Линкольншир - два графства в Англии. Бедфордшир расположен в центральной части Англии, Линкольншир — на северо-востоке.
43 В оригинале Goodman. Обращение «мистер» (господин) адресовалось только людям дворянского звания; к неблагородным особам обращались goodman или goodwife (goody). Далее сквайр Б. обращается к отцу Памелы «мистер», что свидетельствует об особом уважении.
44 Ярд примерно равен 91 см.
45 Нам может показаться странным, что юной девушке подарили табакерку, но здесь нужно учитывать, что в табакерку, несмотря на ее название, не всегда насыпали табак — это могла быть просто
532
Примечания
смесь высушенных ароматических трав, которую использовали, чтобы освежить обоняние, что в условиях гигиенических привычек XVIII в. бывало нелишне. Посему табакерки (иногда и не по одной) носили с собой и мужчины, и дамы. Также интересно заметить, что курить табак было в то время не принято - это делали только моряки и рабочие. Чистая же публика табак нюхала. Табакерки вошли в моду около 1700 г.
46 Маленький кружок из бумаги с клеем или из клейкой массы для запечатывания писем, склейки бумаг.
47 Особые хлебцы из муки тонкого помола, которые обычно слугам не давались; Канарское - белое сладкое вино.
48 По-английски эта библейская цитата выглядит несколько иначе, чем по-русски. В Синодальном переводе: «И донес сторож, сказав: доехал до них, и не возвращается, а походка, как будто Ииуя, сына Намессиева, потому что он идет стремительно» (4 Цар 9:20). В английском тексте используется слово «driving», т. е. речь идет не о походке, а об управлении колесницей.
49 Cordial. Широко распространенные спиртовые настойки, которые, как предполагалось, оказывают благотворное влияние на здоровье и прежде всего на работу сердца.
50 Печатные альманахи появились в XV-XVI вв. Сначала они представляли собой записи астрономических событий, рыночных дней, праздников и т. д. Потом в них стали печататься медицинские советы и т. п. Продавались альманахи громадными для того времени тиражами - в 1768 г. было продано 107 тыс. экземпляров «Воке стелларум», альманаха авторства некоего Старого Мура.
51 В оригинале используется графически выделенное диалектное слово «nerst».
52 Hood. Капюшон, который, как здесь, мог представлять собой отдельный головной убор.
53 Аргус - в древнегреческой мифологии стоглазый великан, приставленный Герой, женой Зевса, к его возлюбленной нимфе Ио, чтобы не допустить к ней Зевса. Далее, как повествует миф, Аргус был усыплен и убит Гермесом, а его глаза перенесены на хвост павлина.
533
Сэмюэл Ричардсон
54 Иезавель, согласно Ветхому Завету (3-я книга Царств), - жестокая жена царя Ахава, преследовавшая пророков Господних. В английском языке это имя стало нарицательным для грубой, вульгарной или распущенной женщины.
55 Скамейка, в которой под сиденьем находится ящик для хранения различных вещей.
56 Элль равен 45 дюймам, т. е. 112,5 см.
57 Евангельская аллюзия: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф 10:16).
58 В русской традиции этот псалом имеет номер 136: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе; на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы. Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши — веселья: “пропойте нам из песней Сионских”. Как нам петь песнь Господню на земле чужой? Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя; прильпни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего. Припомни, Господи, сынам Едомовым день Иерусалима, когда они говорили: “разрушайте, разрушайте до основания его”. Дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!»
59 Общинный выгон в английской сельской местности — это луг, на котором могли пасти свой скот все жители деревни. Частная дорога, в отличие от общественной, строилась и/или поддерживалась на частные средства того, по чьему участку проходила, и владелец мог запретить ходить по ней без его разрешения (такой мотив есть в «Холодном доме» Ч. Диккенса).
60 Nought can restrain consent of twain. Вошедшее в поговорку переложение строки Овидия: «Осуществится всегда то, что желанно двоим» («Любовные элегии», книга 2, элегия 3, строка 16, пер. С. В. Шервинского).
61 Ричардсон приписывал большую важность воспитанию и примеру родителей в становлении нравственного облика человека.
534
Примечания
Постоянно подчеркивается, что родители Памелы воспитывали ее не только наставлениями, но и своим примером.
Уловка (contrivance) - одно из любимых слов Ричардсона в описании его хитроумных злодеев. Это слово объединяет мистера Б. и Лавлесса, который постоянно прибегает к различным «уловкам», чтобы соблазнить Клариссу.
62 Libertine. В XVII—XVIII вв. фактически сложилась целая субкультура либертинизма. Некоторые исследователи связывают этих либертинов с сектой либертенов, противостоявших Жану Кальвину. Либертины XVII—XVIII вв., в частности поэт Джон Уилмот, граф Рочестер (1647-1680), отрицали традиционную мораль, социальные и религиозные нормы.
63 Коттедж - сельский дом, часто довольно простой и маленький.
64 Гейнсборо - город в Линкольншире.
65 В английском языке есть пословица: какой же дурак без погремушки. Здесь Памела - погремушка, а Уильямс - дурак.
66 Завершающей частью образования состоятельного молодого джентльмена традиционно было путешествие по Европе, обычно в сопровождении наставника. Путешественники отправлялись в Кале, потом в Париж, затем из Франции, часто через Швейцарию, — в Италию, где посещали Венецию, Флоренцию, Рим, Неаполь, Помпеи. Целью путешествия было не только расширить кругозор, но и отшлифовать социальные, спортивные и эстетические навыки. Далее в «Памеле» упоминается так называемое Большое Турне, как часто называли подобные путешествия.
67 Кредиторы по закону имели право сажать должников в тюрьму до уплаты долга.
68 Эти слова использует Филип Сидни в своей «Защите поэзии»: «Поэзия - это искусство подражания <...> метафорически выражаясь, говорящая картинка».
69 Мешочек, в который прятали длинные волосы, либо свои, либо парик. Кошелек затягивался шнурком, который прятали под жестким черным бантом.
70 Петля из ремня или ленты на рукоятке шпаги и т. д., при пользовании оружием надеваемая на руку.
535
Сэмюэл Ричардсон
71 Подвязки, удерживавшие чулки, носили как женщины, так и мужчины.
72 Стэмфорд - город в Линкольншире.
73 Комментаторы не установили, кого имеет в виду Памела.
74 Самоубийц (как и разбойников) хоронили за пределами кладбища, у большой дороги, часто у перекрестка, проткнув сердце деревянным колом, дабы неотпетая и потому неупокоенная душа не подняла тело из могилы, превратив его в опасную нежить вроде вампира. Впрочем, уже в 1788 г. писатель Гораций Уолпол упоминает это как устаревшую практику.
75 Библейская аллюзия. В книге Бытия рассказывается, что Иосиф был продан в рабство в Египет. Там он стал управляющим в доме одного египтянина, а его жена несправедливо обвинила Иосифа в домогательстве. Иосиф был брошен в тюрьму, где истолковал сны опальных царедворцев фараона. Узнав об этом, и сам фараон пригласил его, чтобы Иосиф истолковал его вещий сон, после чего сделал мудрого юношу своим доверенным советником и отдал ему в управление весь Египет.
76 История о чудесном освобождении апостола Петра рассказана в «Деяниях апостолов», 12:1-11: «В то время царь Ирод <...> взял и Петра <...> и приказал четырем четверицам воинов стеречь его, намереваясь после Пасхи вывести его к народу. Итак Петра стерегли в темнице, между тем церковь прилежно молилась о нем Богу. Когда же Ирод хотел вывести его, в ту ночь Петр спал между двумя воинами, скованный двумя цепями, и стражи у дверей стерегли темницу. И вот, Ангел Господень предстал, и свет осиял темницу. Ангел, толкнув Петра в бок, пробудил его и сказал: встань скорее. И цепи упали с рук его. И сказал ему Ангел: опояшься и обуйся. Он сделал так. Потом говорит ему: надень одежду твою и иди за мною. Петр вышел и следовал за ним».
77 Двоеженство было серьезным вопросом в Англии времен Ричардсона. Невозможность развода для большей части населения, высокая степень мобильности и анонимности, трудность в подтверждении факта предыдущего брака приводили к тому,
536
Примечания
что, по оценкам некоторых исследователей, тысячи, если не десятки тысяч браков в Англии XVIII в. были двубрачными.
78 В Англии вокруг лугов, на которых пасется скот, ставят изгороди, а чтобы их могли преодолеть люди, делаются не калитки, а перелазы, которые имеют вид деревянных ступеней.
79 В публикации Ричардсона басня имеет несколько другой вид: собака приводит овцу к судье льву, обвиняя ее в том, что овца не возвращает ей несколько мер пшеницы. В качестве свидетелей собака приводит волка, коршуна и стервятника. Овцу приговаривают вернуть долг, и она вынуждена продать всю свою шерсть. «Невинность не может чувствовать себя в безопасности, если Злоба и Власть объединяются против нее», - гласит сопровождающее басню размышление. Ричардсон придает дополнительную жизненность и реалистичность образу Памелы: она постоянно приводит неточные цитаты, что типично для естественного цитирования по памяти.
80 Пленив Самсона с помощью Далилы и ослепив его, филистимляне приводили его на свои пиры, чтобы насмехаться над ним (Суд 16:25): «И когда развеселилось сердце их, сказали: позовите Самсона, пусть он позабавит нас. И призвали Самсона из дома узников, и он забавлял их, и поставили его между столбами».
81 В эпоху Ричардсона женщины практически не имели имущественных прав, в частности не могли владеть землей и недвижимой собственностью. Именно поэтому мистер Б. далее будет назначать попечителей, чтобы обеспечить безбедную жизнь Памеле, если она его переживет.
82 Памела пересказывает сведения, которые сообщает римский историк IV в. Аврелий Виктор о консуле и полководце Мании Курии Дентате (III в. до н. э.), славившемся простым и аскетичным нравом: «Когда послы самнитов [одного из италийских народов] предлагали ему золото, в то время как он на очаге пек себе репу, он им ответил: “Я предпочитаю есть из глиняной посуды и повелевать теми, кто обладает золотом”» («О знаменитых людях», XXXIII, пер. В. С. Соколова).
537
Сэмюэл Ричардсон
83 Памела проецирует слова миссис Джукс на евангельскую цитату (Лк 6:45): «Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое; ибо от избытка сердца говорят уста его».
84 Грот — популярный тип паркового павильона.
85 В течение долгого времени помолвка фактически приравнивалась к церковному браку. Сходный мотив отказа выходить замуж или заключать помолвку без согласия преследующего девушку поклонника присутствует и в «Клариссе».
86 Карманами назывались мешочки, носившиеся под верхним слоем одежды на шнурке, завязанном вокруг талии.
87 Peine forte et dure. По английскому законодательству преступник мог быть передан в суд только после того, как он заявлял о своей невиновности либо виновности. Чтобы принудить к такому заявлению, применялся особый вид пытки: подозреваемому в совершении преступления клали на грудь доску, на которую накладывали камни. Иногда подозреваемые умирали, так и не сделав никакого заявления. В таком случае они могли надеяться на то, что их имущество не будет конфисковано государством и останется в распоряжении их семей. В Англии эта пытка была отменена в 1772 г.
88 Библейская аллюзия на Книгу Чисел: когда во время скитаний выведенному из Египта еврейскому народу приелась манна небесная, «сыны Израилевы сидели и плакали и говорили: кто накормит нас мясом? Мы помним рыбу, которую в Египте мы ели даром, огурцы и дыни, и лук, и репчатый лук и чеснок; а ныне душа наша изнывает; ничего нет, только манна в глазах наших» (11:4-6).
89 Прототип тенниса (по-видимому, от фр. «tenez» - «вот вам, берите») появился в Европе, в том числе в Англии, в XIII—XIV вв. и быстро приобрел огромную популярность, которая снизилась ненадолго только на рубеже XVIII—XIX вв. Вначале мяч перебрасывался через сетку ладонями, с конца XVI в. - ракетками.
90 В таверне, или пабе, часто имелись комнаты, которые можно было снять на ночь, однако чаще всего они были тесны и немногочисленны.
538
Примечания
91 Пинта примерно равна 570 мл.
92 Такую смесь рекомендовали для больных и в особенности детей. Например, ее советует давать заболевшему ребенку д-р Уильям Бьюкен в своей книге «Домашняя медицина, или Трактат о предотвращении и лечении недугов» (1859).
93 Различные футляры для писем, где также могли храниться деньги, письменные принадлежности и тому подобные мелкие предметы, были широко распространены.
94 Речь о Диогене, который, согласно легенде, сказал Александру Македонскому, что не видит разницы между костями его отца-царя и его рабов.
95 Heralds office, или College of Arms. Основана в 1484 г. Ричардом III, существует и по сей день. Создает новые гербы, проводит генеалогические исследования, составляет родословные. Члены палаты назначаются монархом.
96 Развод в Англии существовал, но проводился специальным актом парламента, а потому был очень дорогой процедурой, доступной только людям с большими средствами.
97 То есть учились в одном университете. Английские университеты подразделяются на отдельные колледжи, к которым прикрепляются студенты.
98 «Приключения Телемаха» - роман Франсуа де Салиньяка, маркиза де ля Мот-Фенелона (1651-1715). Фенелон был популярным французским писателем и философом. Его трактат «О воспитании девиц», где проводилась идея о необходимости способствовать естественному развитию ребенка, нашел пылкого сторонника в лице Ж.-Ж. Руссо. Фенелон был широко известен в России. В частности, в «Недоросле» Д. И. Фонвизина Стародум одобряет Фенелона в качестве чтения для Софьи, утверждая, что «кто написал Телемака, тот пером своим нравов развращать не станет».
99 Мадера - крепкое (ок. 20 %) вино, изначально изготавливавшееся на португальском архипелаге Мадейра в Атлантическом океане.
100 Кадриль - карточная игра для четверых игроков, вариант ломбера. Она распространилась в Европе в XVIII в., однако к концу
539
Сэмюэл Ричардсон
XIX в. уступила в популярности висту. Играется колодой без восьмерок, девяток и десяток.
101 Верхнее место считалось особенно почетным. Памела не чувствует себя вправе принять подобную честь.
102 Сэр Саймон относит к «юбкам» и пастора Питерса из-за его рясы.
103 Дж. Свифт. «Каденус и Ванесса». В русском переводе В. Ми- кушевича: «Все понимает с полуслова // И покраснеть всегда готова».
104 Библейский образ из Книги Исход (28:12), сон праотца Иакова: «И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней».
105 В обычном случае пара, желавшая вступить в брак, должна была оглашать свою помолвку в приходской церкви три раза подряд - в воскресенья, предшествующие свадьбе. Однако они могли получить у епископа или настоятеля кафедрального собора лицензию, т. е. разрешение на брак (обычно в пределах этой епархии), при наличии которой оглашение не было обязательным. Для того чтобы ее получить, нужно было принести клятву, что для брака нет канонических препятствий, и внести плату.
106 Военачальник Иеффай обещал вознести на всесожжение Господу первое, что выйдет ему навстречу, если Господь предаст аммонитян ему в руки; первой навстречу Иеффаю вышла его дочь; она согласилась исполнить обет Иеффая, если он даст время ей и дочерям Израилевым оплакать ее девство; Иеффай дал ей два месяца, после чего принес ее в жертву (книга Судей Израилевых, гл. 11, стихи 30-40).
107 Николя Буало-Депрео (1636-1711) - поэт, теоретик классического искусства («Поэтическое искусство»). В комической поэме «Аналой» стремился дать образчик классицистического комизма.
108 Игра, в которой один играющий читает отрывок из стихотворения, а второй читает другой фрагмент, начинающийся с последней или первой буквы прочитанного стиха, или рифмуется с ним, или еще каким-то образом с ним связан.
540
Примечания
109 Цитата из Евангелия от Луки (15:7).
110 «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое» (Лк 2:29-30).
111 Библейская аллюзия на Евангелие от Луки (1:46-55): «И сказала Мария: величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем, что призрел Он на смирение Рабы Своей, ибо отныне будут ублажать Меня все роды; что сотворил Мне величие Сильный, и свято имя Его; и милость Его в роды родов к боящимся Его; явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов, и вознес смиренных; алчущих исполнил благ, и бога- тящихся отпустил ни с чем; воспринял Израиля, отрока Своего, воспомянув милость, как говорил отцам нашим, к Аврааму и семени его до века».
1,2 Книга Руфи повествует об истории моавитянки по имени Руфь, которая была замужем за евреем, а когда он умер, вместе с его матерью пришла в племя, откуда он был родом, и работала там на поле, как служанка, подбирая колосья, уроненные жнецами. Ее трудолюбие, прилежание и благонравие приметил хозяин этого поля, Вооз, и в конце концов женился на ней; ее внук Давид стал царем Израиля.
113 Камзол - предмет верхней мужской одежды. Длинная приталенная верхняя одежда с рукавами, надевавшася поверх рубашки и жилета.
114 Парик не сответствует и социальному положению отца Памелы. Хорошие парики стоили очень дорого и были предметом роскоши.
114 Псалом 22: «Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох - они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».
541
Сэмюэл Ричардсон
116 На самом деле эта цитата не из Псалтири, а из Книги Притчей.
1.7 В русской традиции этот псалом имеет номер 66: «Боже! будь милостив к нам и благослови нас; освети нас лицем Твоим. Дабы познали на земле путь Твой, во всех народах спасение Твое. Да восхвалят Тебя народы, Боже, да восхвалят тебя народы все! Да веселятся и радуются племена! Ибо Ты судишь праведно, и управляешь на земле племенами. Да восхвалят Тебя народы, Боже, да восхвалят Тебя народы Все! Земля дала нам плод свой: да благословит нас Бог, Бог наш! Да благословит нас Бог, и да убоятся Его все пределы земли!» (Пс 66:2-8)
1.8 Потомки Исава, которые воевали с Израилем и помогли вавилонянам разграбить Иерусалим.
119 Будучи набожной девушкой, Памела не пишет полностью слово «дьявол», а также различные ругательства, например «Goddamned» — буквально «проклятый Богом».
120 В русской традиции это 144-й псалом: «Буду превозносить Тебя, Боже мой, Царь мой, и благословлять имя Твое во веки и веки. Всякий день буду благословлять Тебя и восхвалять имя Твое во веки и веки. Велик Господь и достохвален, и величие Его неисследимо. Род роду будет восхвалять дела Твои и возвещать о могуществе Твоем. А я буду размышлять о высокой славе величия Твоего и о дивных делах Твоих. Будут говорить о могуществе страшных дел Твоих, и я буду возвещать о величии Твоем. Будут провозглашать память великой благости Твоей и воспевать правду Твою. Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив. Благ Господь ко всем, и щедроты Его на всех делах Его. Да славят Тебя, Господи, все дела Твои, и да благословляют Тебя святые Твои; да проповедуют славу царства Твоего, и да повествуют о могуществе Твоем, чтобы дать знать сынам человеческим о могуществе Твоем и о славном величии царства Твоего. Царство Твое - царство всех веков, и владычество Твое во все роды. Господь поддерживает всех падающих и восставляет всех низверженных. Очи всех уповают на Тебя, и Ты даешь им пищу их в свое время; открываешь руку Твою и насыщаешь все живущее по благоволению. Праведен Господь
542
Примечания
во всех путях Своих и благ во всех делах Своих. Близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем призывающим Его в истине. Желание боящихся Его Он исполняет, вопль их слышит и спасает их. Хранит Господь всех любящих Его, а всех нечестивых истребит. Уста мои изрекут хвалу Господню, и да благословляет всякая плоть святое имя Его во веки и веки».
121 Аллюзия на Книгу пророка Неемии, 9:1: «В двадцать четвертый день этого месяца собрались все сыны Израилевы - постящиеся и во вретищах, и с пеплом на головах своих». То есть Памела собирается встретить день свадьбы в трауре.
122 Пряный напиток, настоянный на корице. Также использовался как лекарственное средство.
123 Четверг считала одним из двух своих счастливых дней вторая миссис Ричардсон. Ричардсон был женат дважды, его первая жена умерла рано, также умерли все шесть детей от этого брака. От второй жены у него также было шестеро детей, двое из которых умерли.
124 Уместно (фр.).
Продолжение следует
Литературно-художественное издание
Памела. Шельмела
Бестселлеры XVIII века
В двух частях Часть 1
Издательство «Дмитрий Буланин»
Согласно Федеральному закону от 29.12.2010 №436-Ф3 «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» книга предназначена «для детей старше 16 лет».
Редактор В. Н. Медведев Корректоры С. И. Зубкова, М. Е. Устинов Компьютерная верстка Е. М. Криворучко
Налоговая льгота — общероссийский классификатор продукции ОК-005-93;
95 3001 — книги, 95 3900 — литература художественная, включая детскую литературу
Подписано в печать 30.07.2013 Формат 60 ж 90/16. Гарнитура NewtonC Бумага офсетная.
Уч.-изд. л. 23,94. Печ. л. 34.
Тираж 500 экз. Заказ 3371.
Отпечатано способом ролевой струйной печати в ОАО «Первая Образцовая типография»
Филиал «Чеховский Печатный Двор»
142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1 Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, 8(495)988-63-76, т/ф. 8(496)726-54-10
Заказы присылать по адресу:
«ДМИТРИЙ БУЛАНИН»
197198, С.-Петербург, ул. Петрозаводская, 9, лит. А, пом. 1Н Телефон/факс: (812) 230-97-87 sales@dbulanin.ru (отдел реализации) postbook@dbulanin.ru (книга-почтой) redaktor@dbulanin.ru (издательский отдел) http: // www.dbulanin.ru